После того как «Архелай», поставленный на сцене пиерийского Диона с невиданным до сих пор усердием и пышностью, завершился и всё ― рукоплескания, одобрительные крики и сужденья в публике ― свидетельствовало о благосклонности, с какою был принят спектакль, а избранные от царя мужи, чье высокое положение и образованность пользовались общей известностью, наградили хорега и актеров первой наградой в состязании, совершив напоследок благодарное возлияние гению Еврипида, хорег и Сократ отправились в одну городскую корчму, расположенную на отшибе, где докучные беседы посторонних, любящих толковать с людьми известными, не могли бы им помешать. Сократ ожидал нескольких фессалийских знакомых, обещавших быть к самому празднеству, и, думая провести вечер за приятной беседой, они покамест не пили много и говорили о прошедшем спектакле; однако хорег, в радостном возбуждении переживая все обстоятельства своей победы, был точно во хмелю и словоохотлив не в меру. Вспоминая, как был почтен Еврипид, он воскликнул, что лучшего вина не следует жалеть, чтобы выразить благодарность человеку, которому при его жизни все они были обязаны отрадой мудрого общения и еще после его смерти ― а тому почти десять лет, как он умер, ― счастливо пользуются уроками его вдохновения. Сократ заметил на это, что его всегда удивляло, что ту силу и охоту, какие Еврипид обращал на трагические произведения, которыми в Македонии справедливо гордятся, он не уделял комедии, видимо не любя и чуждаясь ее, так что ему кажется, нет ли здесь той односторонности души, которая обращает на себя неприязнь богов. Это возмутило хорега, и он возразил с горячностью, что свою любовь к Еврипиду, словно провидя подобные сомнения, боги свидетельствовали зримым для всех образом, о чем и Сократу довольно известно, и что заслуженно траге-дия любима молодежью, всему предпочитающей доблесть и славу и всегда внимающей тому, что научает возвышенному. Видя, что хорег задет не на шутку, Сократ отвечал ему с серьезностию, что, несомненно, «Архелай» вещь безукоризненная и он почти уже знает ее наизусть, так что еще немного и, приведись ему попасть в плен или потерпеть кораблекрушение в чужих краях, ― он сумеет добыть себе пропитание и почет, исполняя на память лучшие места и благодаря Еврипида как своего избавителя. Да и сам хорег, обязанный ему ежегодными победами, конечно, присоединился бы к этой благодарности. Речь Сократа имела тон примирительный: еще с недоверчивостию, ожидая от знаменитого собеседника той иронии, которую он так искусно умел затаить, потешаясь над друзьями, хорег все же согласился с ним, неохотно промолвив, что, конечно, куда отраднее было бы победить, будь в соревновании вторые и третьи участники, ― но все-таки, по его мнению, лучше чувствовать себя обязанным справедливости царя, чем народной благосклонности, прихотливей которой, как Сократу известно, трудно что-либо сыскать. Хозяин корчмы из своего угла слушал их с почтительным вниманием. Сократ было заметил на это, что у него на родине был один знакомый меняла, который утверждал, что справедливость не всегда одно и то же, но разнится от случая к случаю; но хорег, с его непокладистым нравом, гнул одно, что ростовщиков у них не поощряют, гнушаясь их низменным занятием, обсуждать же распоряжения, происходящие от царя, он почел бы неприличием и неблагодарностью, которая, как Сократу известно, худший среди пороков. Впрочем, самому Сократу, не связанному обязательствами, подобает думать, как ему заблагорассудится.

Тут Сократ, улыбнувшись, заметил хорегу, что их беседа, которую, казалось бы, само место обязывает быть упрямой и неуступчивой, как осел на горной тропе, превратилась в одни обоюдные любезности, так что они с изумительным благодушием уступают друг другу во всех спорных вопросах, ― не объяснит ли он, отчего это происходит? Хорег, как знаток в подобного рода вещах, недолго думая высказался, что это от музыки, нечувствительно влияющей на душу, и они обратились к нанятой ими флейтистке, которая на своей двойной флейте, действительно, играла мелодию на лидийский лад. Вид у девушки был спокойный и кроткий, и Сократ заметил, что, пожалуй, такая игра ей наиболее пристала; однако ж хорег, по роду занятий знавший в округе большинство людей, способных искусно играть, рассказал ему, что обыкновенно эта девушка в самом деле кротка, но в вакхических хороводах, когда они скачут, как лани, по дебрям и когда Дионис, как говорится, поднимает в них пламя яркой сосны, она разительно переменяется, так что в ее упоении есть что-то поражающее и ужасное, и в то время, памятуя печальные рассказы о бедствиях, связанных с этими играми, лучше ее и ее подруг обходить стороной. Видя, однако ж, что Сократ собирается, остановив девушку, получше расспросить ее об этом, хорег сказал ему, что мало кто из них помнит потом бывшее, так захватывает их беспамятство, которое в самом деле выше человеческой природы и как бы причастно божественному. Тут содержатель корчмы, следивший за их беседою, счел возможным вмешаться и подробно рассказал, что ее отдали учиться флейте, потому что в детстве она была дурнушкой, а теперь учиться лире, упуская твердое ремесло, вроде бы поздновато: да и не прогневишь ли этим богов, которые, однажды поставив человека на место и как бы привыкнув к его служению, не радуются, когда человек бросает его и ищет другого. Но чтившего их боги и по смерти отмечают особым знаком, как отметили они великого Еврипида, ко-гда в могилу его ударила молния. Сократ заметил, что видел его могилу, и ему кажется, что она расположена в очень красивом месте, на большой прогалине у дороги, под старым дубом. Хозяин прибавил к тому, что множество людей, приходящих из разных городов, желают приблизиться к ней, ― но, как священное место, могила обнесена теперь оградою и соблюдается с величайшим тщанием.

Но тут, прервав их разговор, с шумом вторглась в корчму веселая компания фессалийских друзей Сократа, которые, видимо, вовсе не позаботились сохранить себе трезвости на длительную беседу. Завидев их кроткое времяпрепровождение за одним кувшином вина, пришедшие со смехом воскликнули, что верно говорят поэты, Пиерия блаженная страна, и чтит ее Эвий, учреждающий здесь свои таинства. Видя их легкомысленное настроение, Сократ, впрочем, и сам с усмешкою на лице предупредил их, чтобы в этой стране они судачили о богах поосторожнее ― ведь это все равно что пересказывать сплетни о царе рядом с его троном ― и когда будут на рынке сбывать свое прокисшее вино, пусть не клянутся бессмертными именами, а приберут что-нибудь безопасное. Как бы привлеченная его словами, над склонами Олимпа из густых лесов вышла луна, озарив божественную гору и ее непроходимые дебри своим таинственным сиянием. Кто-то из фессалийцев предложил, если Сократ не против и если все попросят у него разрешения, в особо торжественных случаях и при наиболее удачных сделках клясться его демоном, ведь это он выручал его во всех трудностях и так счастливо привел его сюда. Сократ начал было говорить, что демон всегда выручал его, когда он находился в областях, чуждых рассудительности, ― но, заметив, что хорег смотрит на него с недоумением, спросил, не обидел ли его чем, и тот ответил, что высокомерием и предубеждением кажется ему теперь говорить в таком духе о Македонии, давно вспоминающей времена варварской простоты как седую древность; Сократ же, смеясь, возразил ему, что под областью, чуждой рассудительности, он понимал отнюдь не Македонию, а, скажем, поэтическое творчество, о котором известно, что в нем важнее всего некое чудесное наитие, или попытки угадать будущее, которое выйдет из того или другого решения, ― а мирная торговля, пусть даже это будет торговля фессалийцев, достаточно управляется обычным благоразумием, чтобы ей искать еще покровительства демона. К тому же, добавил Сократ, с улыбкою глядя на фессалийцев, его демон, видимо, хоть и божество, но низшего рода, и в близком соседстве с высшими богами он никнет и как бы смущается, а потому поэтическое творчество для него закрыто, если, конечно, не считать им ту причастность восторгу, которую переживаем мы, слушая произведения трагических поэтов и дифирамбы Пиндара. Услышав это, старший среди фессалийских купцов и самый рассудительный меж них вымолвил, что чудно ему, как можно сторониться поэзии в стране, наиболее предназначенной для творчества на поприще Муз, ― ведь, как говорят, здесь они родились и это место выбрали для своего пребывания, и совсем в недавнее время все они, бывающие в этих краях, видели живущими здесь и трагика Агафона, и Меланипида, и Зевксиса италийца. Но его степенная речь была пре-рвана хозяином корчмы, который, сам будучи под хмельком, услышав знакомые имена, тут же ввернул, как они бывали у него и оставались довольны и что он не находит слов славить свое время, когда его страна знаменита гостеприимством, любовью к мудрости и строгим надзором за справедливостью, так что люди, знающие толк в образованности и празднествах, стекаются в Дион, более чем эпироты в Эфиру Феспротийскую, где, как говорят, при входе в Аид стоит прорицалище мертвых, если позволительно такое сравнение. Это неожиданное замечание показалось всем слишком метким для корчмы, точно подаренным корчемнику, по его благочестию, кем-то из близких богов, и вызвало спор, в каком смысле можно сравнить поэзию с царством мертвых: ведь вдохновение, заметили фессалийцы, что в оракулах, что в поэтах ― одно и то же. Хорег, подумавши, важно присовокупил, что сами законы Аида, где душа пребывает в чистоте, питаясь божественным в меру своего разумения, суть то же, что законы поэзии и всякого восторга; но хозяин, опять ввязавшись в беседу, добавил, что не только состязаться, но и жить поэты, прославленные среди современников, остаются здесь навеки, а на родине у них, как бы в порицание государству, которому ревность не дала достойно почтить человека, любезного богам, остается пустая гробница. Не считаешь же ты, спросил Сократ, что любезен богам всякий, кто умел угодить публике? Нет, отвечал за хозяина вдохновленный спором хорег, ― но кто умел жить в подлинной добродетели, тому уделом любовь богов и бессмертие; а первое умение, необходимое человеку добродетельному, ― достойно управлять государством и домом, и таковое благоразумие самому Сократу, без сомнения, не покажется мнимым.

Старший из фессалийцев заметил, что, кажется, хорег говорит им о царской добродетели, на которую намекал еще и их радушный хозяин, подлинно живущий в славное время, если в своей корчме он может видеть знаменитых людей из всех государств просвещенного мира. Фессалийцы подтвердили, что и у них на родине все говорят, как выгодно и безопасно иметь дела с Македонией, воистину чтущей эллинские добродетели ради них самих и более, нежели сами эллины. Тогда польщенный хозяин, а за ним и хорег предложили, пустив большую чашу по кругу, почтить божественный гений царя, как днем был справедливо почтен гений Еврипида, и фессалийцы живо с ними согласились, благо хозяин, расщедрясь, обещал отыскать такое вино, какого никому не давал. Общее веселье, оставя разговор о понятиях, закипело с оживленною силой; а поскольку вина в этих краях не принято разбавлять, да и хозяин счел бы это себе обидой, еще прежде полуночи Сократ оказался один между полусонных друзей, из которых ни один не мог связать с ним приличную беседу. Он еще хотел поговорить с девушкой, заинтересованный рассказами о ней, но поскольку она оказалась неразговорчива, как это обыкновенно бывает с флейтистами, то, оставя ее, решил было прогуляться до могилы Еврипида, но по темноте, в которой скрылась заходящая луна, по тому, как умолкли цикады и издали поднялся тяжелый шум Фракийского моря, понял, что того гляди соберется гроза и находиться рядом с могилой было бы небезопасно.

Когда я заговорил о том, как Вергилий в царстве теней припоминает людям их проступки, на мои пылкие рассуждения Петроний улыбнулся и спросил:

― Ты помнишь о человеке, что купил, да еще за полную цену, землю под стенами Рима, в ту пору как стоял на ней Ганнибалов лагерь? Так же точно мы относимся к смерти. В областях, ей подвластных, мы распоряжаемся своевольно. Мы наполняем их всеми вымыслами своего беспокойства, не имея ни терпения подождать, когда увидим эти края своими глазами, ни мужества принять смерть в ее простодушном явлении.

― Любознательность, ― отвечал я, ― нам дана порукою нашей божественности; не хочу смеяться над нею, ибо нахожу в ней и утешение, и причину для гордости.

Тогда Петроний спросил, помню ли я историю о Сулле и сатире; я сознался, что не помню, и он рассказал ее.

Отправив сенату письмо, где исчислял свои победы над внешними врагами и обиды от римских неприятелей, Корнелий Сулла, оставивший Афины, где принял посвящение в таинства, через Фессалию и Македонию спустился к морю и, намеренный переправиться, подошел к Аполлонии, чтобы разбить лагерь подле мыса Нимфей. В лесах его, славных неистощимыми потоками огня из утесов, и был, как говорят, схвачен спящий сатир, точно такой, каких изображают живописцы, и приведен к Сулле, который хотя и пребывал в беспокойных гаданьях, что ждет его в Италии, однако же не утратил любопытства к вещам, попадающимся не каждому. А так как сатир дичился людей, как пойманный зверь, Сулла велел привести флейтистку, из тех, которых всюду возил за собою, и наказал ей, севши перед сатиром, играть мелодии нежные и спокойные, чтобы понемногу приучить его к человеческому обществу. Но стоило ей начать, как сатир, оставленный с флейтисткою наедине, бросился и, если бы на ее крик не вбежали воины, сторожившие у входа, совершил бы над ней насилие без всякого стыда. Суллу это лишь позабавило, но философ Калликрат, бывший в его свите, принялся просить у него как особой милости позволения провести некоторое время с сатиром: на вопрос же Суллы, зачем ему это, отвечал, что если флейта, способная лишь разнеживать или вводить в исступление, поднимает в этом существе вожделение, сродное всем животным, то человеческая речь, возможно, прояснит в нем разум, как в человеке, встающем от сна или беспамятства; что упустить такой случай было бы величайшею небрежностью и что все усилия надо приложить, чтобы, так сказать, разговорить самое природу, попавшуюся им в руки, и выпытать некоторые из ее тайн. Сулла, благоволивший Калликрату, разрешил ему, однако с тем условием, что с ним в шатер войдут и будут при нем неотлучно два солдата, на случай если в сатире проснется его необузданная ярость. Калликрат с неохотою согласился. В шатер он вошел, одетый в простой темный плащ, воинам велел вести себя смирно и не греметь оружием, а сам, севши перед сатиром, сказал ему по-гречески, чтобы тот ничего не опасался, ибо ему не желают зла, а просто хотят спросить кое о чем: кто он таков, рожден ли в этих краях или пришел откуда-то и чем здесь живет. Сатир, некоторое время внимательно следивший за речью философа, внезапно закрыл лицо руками, отвернулся к кожаной покрышке шатра и оставался недвижен, покамест Калликрат, втуне расточив все ласки и увещеванья, не принужден был выйти, раздосадованный неудачей. Из-за этого среди людей, окружавших Суллу, поднялся спор, насмехался ли сатир над усилиями Калликрата, давая ему понять, сколь самонадеянно взялся тот пытать природу, или же испугался блеска оружия и человека, твердо и неотрывно глядевшего ему в глаза.

Тогда и сам Сулла решил поговорить с сатиром, уповая на свою удачливость более, чем на философское красноречие. Всечасно занятый мыслью, сколь опасны окажутся для него Карбон и младший Марий (ибо к прочим врагам не имел ни уважения, ни страха), он надеялся, что сия добыча послана ему судьбою и что гений, присущий этой породе сельских божеств, уверит его в победе или остережет от больших опасностей, а кроме того, поднимет дух в войсках, растревоженных будущей войной. Ввечеру полководец с немногими друзьями вошел в шатер, где держали сатира, и, обращаясь к нему через переводчиков, назвал свое имя и сказал, что, освободив эти края от обид и тягот, возвращается теперь на родину, чтобы там заняться тем же, и хотел бы знать, что ему предстоит и увенчаются ли его предприятия успехом.

Но покамест Сулла с ним беседовал, воинов его охватил внезапный ужас, прокатившийся от одного конца лагеря до другого. Люди выбегали из палаток безоружными, сшибая в темноте друг друга, и кричали, что враг подходит, что он уже одолел ров и что надобно бежать квесторскими воротами. Заслышав смятение, Сулла бросился вон, выхватил факел у стражника и пустился вслед растревоженному солдатскому рою, хватая за руки, называя по именам, одних пытаясь образумить, к другим обращая гневные речи, а на иных подымая меч. Лишь к утру улеглось волнение, не столько благодаря усилиям Суллы, сколько потому, что люди отрезвились и заметили, что все кругом спокойно, кроме них самих, и угрозы для лагеря нет. Видя, что это дело не связано ни с каким умыслом и что сами его участники от смущения не знают, куда смотреть, Сулла ограничился тем, что, собрав войско на сходку, отпустил несколько шуток о прошлой ночи, велел всем крепиться, ибо скоро они получат воздаяние своим трудам, и усилил охрану лагеря. С досадой узнал он, что сатир воспользовался общей сумятицей, чтобы выскользнуть из шатра и пропасть бесследно; однако новые заботы его отвлекли: неожиданно появившийся подле берега большой флот встревожил всех и вновь обратил помыслы к италийским делам. Эти суда шли к апулийскому побережью на подмогу Гаю Норбану, двигавшемуся с легионами из Кампании, и, если бы не благовременное попечение Суллы о дисциплине и охране лагеря, сулили ему большую опасность.

Здесь Петроний замолчал, расхаживая по библиотеке.

― Говорят, ― прибавил он, ― что сатиры не хуже самого Пана умеют заставить «ум трепетать от страха», по выражению нашего Горация. Не знаю, искал ли хитрый божок лишь случая ускользнуть из тяжелой руки полководца или хотел напоследок внушить ему, чтоб не дерзал знать больше своей меры и лучше занимался тем, что ему пристало.

― Зевесовы кости всегда хорошо ложатся, ― отвечал я пословицею.

Тут пришли объявить нам, что ужин готов.

В городе Фано жил некогда дворянин по имени Феликс, старинного рода и всеми уважаемый. Он имел одного сына, не достигшего еще шестнадцати лет, именем Антоний, о котором пекся с неусыпным прилежанием. Однажды за церковной службой Антоний заметил красивую девушку и влюбился без памяти, так что ни о чем другом не думал; узнав, какой она семьи и где живет, он нашел случай ей открыться и по немногом времени торжествовал, видя страсть свою небезответной. В отрадах первой любви они однако же были принуждены вседневно изощрять остроумие, изобретая способы видеться без чужих глаз. На одном из таких свиданий, явившись своему встревоженному любовнику бледная и заплаканная, Амата (так ее звали) поведала, что беда сошлась над их беспечной головою: что родители думают выдать ее за Дезидерия, прельщенные славою сего знатнейшего горожанина и гордые при виде настойчивости, с какою он добивался руки их дочери. Свой рассказ Амата ежеминутно перебивала слезами и увереньями, что ввек не отстанет сердцем от Антония, но лучше уйдет с ним в гроб, чем быть выданной за другого. Кровь закипела в Антонии; он решил отбить подругу у сластолюбивого старика. В пособники своему замыслу он взял друга своего, молодого Гвидона, который при объяснении, состоявшемся меж ними, посылал надменному Дезидерию самые крепкие проклятия, ценя возможность досадить знаменитому согражданину более всех удовольствий, ему знакомых. В монастыре, прилежащем к городским стенам, Антоний нашел одного престарелого монаха, именем Лаврентий, который, тронувшись его пылкой, заносчивой исповедью, обещался венчать их с Аматою втайне от родителей и вступиться святостию своего сана в те неприятности, кои неизбежно произойдут для Антония, когда дело раскроется. Ободренный благосклонностью, с какой глядели на него обстоятельства, Антоний назначил уже вечер, когда надлежало Амате тихо покинуть дом и с ним соединиться; однако же слуги Антониевы, посланные вперед, при дверях ее дома столкнулись с двумя слугами Дезидерия, отряженными к родителям Аматы с каким-то подношением; вспыхнула ссора, схватились за оружие; один из слуг Дезидерия пал на ступени, обливаясь кровью; дом всполошился, кликнули городскую стражу; буянам закрутили руки и повели. Антоний, по случайности замешкавшийся в дороге, издали видел драку и плачевные ее следствия, ― в замешательстве бежал и незамеченный вернулся домой; однако Гвидон был схвачен в гуще сражения и отведен в городское узилище, где, оставленный за крепкою стражею, должен был ожидать решения своей участи. Поутру город наполнился пересудами; указывали на Антония как несомненного виновника пролитой крови, обсуждали и умножали злодейство его несбывшихся замыслов. Следовало ждать, что градские законы, согласившись с общим мнением, поднимутся и схватят юношу в несговорчивые когти. В сей крайности Феликс решился прибегнуть к средству, его самого ужасавшему. Между его доверенными людьми был один, сведущий в лекарственных и иных травах; к нему обратился встревоженный отец, прося втайне составить снадобье, способное погрузить человека в сон, неотличимый от смерти, и травник исполнил его желание. Антоний, принявший из рук отца чашу с вином, должным его успокоить, упал на пол, не вымолвив ни слова, и посланные в дом Феликса приставы застали скорбящего отца над бездыханным телом. Распоряжения о похоронах были сделаны; негодование и пугливая мстительность расступились, давая дорогу смерти, и приутихший город впоследок пожалел своего гражданина, не умевшего пережить бурь молодости. Выказав безутешное отчаяние над пустою гробницею, Феликс объявил о намерении удалиться на время из города, где все напоминало о поразившем его бедствии, в отдаленную деревню; взяв с собой нескольких слуг, на коих мог положиться, оставил за спиной городские стены и ввечеру добрался до морского берега, никем не посещаемого, с большою пещерою, чье жерло было скрыто густым тростником. Явившись на место, заранее избранное, Феликс велел устроить ложе в глубине пещеры и упокоить на нем бесчувственного Антония, затем отпустил слуг, пригрозив страшными карами за болтливость, и в черном платье сел подле сына, наблюдая его забвение. Когда же Антоний, очувствовавшись, протер глаза и увидел наместо родного дома каменистый сумрак вертепа и какого-то человека, в котором не узнал отца, Феликс, нахмурив брови, обратился к юноше с грозною речью: он-де умер противу небесных определений, не снеся, что в безрассудстве своем не преуспел, и по справедливости препровожден в преисподнюю; однако же, во внимание к молодости его и из уважения к его отцу, такового бесчестья не заслужившему, пожаловано ему было не в тяжелейшие круги ада, где безысходные муки, но на самом краю, в вечной памяти о том, как он напрокудил, и бесплодном сокрушении; а что до того, кто ему, Антонию, говорит об этом, то я-де твой ангел, к тебе приставленный при жизни и после смерти обязанный вседневно тебе напоминать, как ты искушал Бога и по какой Его милости сколь еще мало за то терпишь. Антоний выслушал его с тем изумлением, какое каждого наполняет при услышании своего посмертного приговора, и покорился безусловно, чему весьма обрадовался Феликс, рассчитывавший, что простодушие сына весьма поможет его хитрости; что его взгляд на вещи, отделенные от него мнимою гранью гроба, станет яснее и спокойнее; что однообразие занятий и ежедневные увещевания, производимые небесным посланником, уймут буйство крови и охладят прежние привязанности ― а между тем грозы, вызванные его беспутством, рассеются, и образумившийся молодой человек, узнав истину, воротится домой безопасно.

Между тем как Антоний жил мирной жизнью на уединенном берегу, а Феликс опекал его, повременно отлучаясь в свое поместье, откуда подвозили ему на берег съестные припасы, соперник Антониев, Дезидерий, явился в дом Аматы свидетельствовать почтение невесте и нашел в ней враждебность, отчаяние безутешное, жаркие слезы по покойнику, однако не смутился и приступил к правильной осаде. Он участил посещения и добился до того, что Амата преклонила к нему слух. Наконец она увидела, что Дезидерий не так уж стар и отвратителен; мало-помалу прислушалась к его речам и полюбила их; нашла в нем мужа брани, умеющего поведать о своих приключениях, не вызывая скуки; мужа совета, с тонкою проницательностию и обширным знанием людей; светского человека, с любезностью веселой и свободной; вздохнула напоследок о тени бедного Антония, вспоминая о нем с признательностию как о былом удовольствии, и примирилась со своим браком. Родители, видя ее перемену, себя не помнили от счастья и Дезидерия почитали волшебником. Он же между посещениями невесты, ждавшей его с каждым разом нетерпеливей, не упустил наведаться в монастырь: сыскал Лаврентия, в тревоге смотревшего, с какими упреками приступит к нему муж сильный и гордый, ― рассыпался в похвалах его житию кроткому и благоразумному, просил, как высшего дара, чтобы его, Лаврентия, десница совершила предстоящий Дезидериев брак, и без труда добился согласия у монаха, тем уж в глубине души довольного, что не вышло на свет божий опрометчивое согласие, которое дал он Антонию и за которое не уставал себя ругать бессонными ночами. Властям же города Дезидерий представил, что вины Гвидона в этом прискорбном происшествии еще сомнительны; что слуга, раненный в толкотне, с Божиею помощью поправляется; что городским уложеньям нечего взыскивать на юношеской горячности и что сам он, Дезидерий, менее всего хотел бы омрачать торжество своей свадьбы зрелищем утоленной мстительности: коротко сказать, ходатайствовал, увещевал и добился наконец до того, что Гвидон отпущен был на свободу как человек, ничем не запятнанный. Вскоре после этого Дезидерий явился к нему в дом, дабы свидетельствовать искренность своего расположения, и на каждое неприязненное движение Гвидона, в котором дышала не усмиренная тюрьмою запальчивость, отвечал с такой непринужденной любезностью, что нако-нец тот, побежденный и очарованный обхождением Дезидерия, с которым впервые познакомился накоротке, счел бессмысленным длить ненависть к Дезидерию из одной привязанности к его сопернику, конечно позабывшему свои страсти во гробе, и прекратил жертвы умершей дружбе, чтобы предаться душой человеку, которому считал себя обязанным и с которым что ни день сходился все более.

Между тем Антоний, обитавший в пещере, начинал скучать своею загробною жизнию, изо дня в день видя одного ангела, иногда отлучавшегося по делам, и слушая лишь шум пустынной зыби и птичий крик над нею; а приводя себе на ум, что такое состояние терпеть ему вечно, совсем унывал. Однажды, когда Феликс, как часто случалось, отлучился в деревню, Антоний помыслил, что доселе не видал и самых ближайших мест и что не худо бы ему прогуляться из любопытства. Он вышел на берег и пустился наудачу; перебрался через речку, прошел какою-то деревнею, где напоили его молоком; места казались ему знакомы, но, поразмыслив, он рассудил, что в мире мертвых всё подражает былой жизни, так должна там быть и тень самого Фано, стены коего уже перед ним поднимались. Всеми почитаемый за умершего, Антоний шел неузнанный по городским улицам, дивясь тому, как здесь пекутся, чтобы изобразить все подробности земного бытия. Случай привел его сюда в тот самый день, как совершалась свадьба Дезидерия и Аматы. Сначала шум народной толпы поразил его слух; он пошел вслед течению толпы, и наконец открылось ему зрелище торжества, при котором дух в нем едва не пресекся: он увидел Лаврентия, маститого старца, средь стройных хоров поднимающего персты, дабы осенить сей союз благословением неба, Гвидона, приемлющего кубок из рук Дезидерия, чтобы пить здоровье жениха и невесты, увидел и Амату в пышном уборе, при плесках толпы, стыдливо отвечающую на поцелуй Дезидерия.

Увидев все это, Антоний повернулся и опрометью пустился обратно, не останавливаясь, пока к вечеру не достиг до своего убежища. Завидя Феликса, в тревоге обыскивавшего окрестности, он упал ему в ноги и, обнимая его колена и называя милым ангелом, заклинал не отсылать его отсюда, поскольку теперь ему доподлинно ведомо, что все его ангельские речи были чистой правдой и что это самое спокойное место в преисподней, ибо видел он края, где людей немилостиво мучают, принуждая делать то, что им горше смерти. Так он говорил, а Феликс глядел на него в великом смущении, не зная, как теперь выбраться из своей затеи, устроенной с такою дальновидностью.

Один человек из Аквилеи, живший торговыми делами, отправлялся по разным надобностям в Рим, где рассчитывал найти издавна живших там родственников жены. Вместе с несколькими земляка-ми, уговорившись о раскладке дорожных проторей и встретясь утром за городскими воротами, он беспрепятственно добрался до Равенны, где им нашлось покровительство в посланном по распоряжению экзарха в Рим воинском отряде, начальник которого согласился принять купцов под охрану своих солдат. Остановясь на постоялом дворе, встроенном в стену у Фламиниевых ворот, и потратив вечер на то, чтобы отдохнуть и разместиться в отведенном месте, аквилеец поутру, простившись со спутниками, отправился в город и много позже полудня, затруднившись по давней памяти поисками дороги, добрался до дома свойственников, где его нежданный приход встретили тесть и старший его сын. Отвечая на вопросы, вызванные несколькими годами разлуки без вестей, в особенности о жене, которую взять с собой по нынешним обстоятельствам было никак нельзя, рассказывая также о своем патриархе и о большом торжестве архиерейским служением, виденном недавно в соборе Святой великомученицы Евфимии, аквилеец, радушно принятый и готовый повествовать о многом, засиделся в их доме до темноты, когда уходить было опасно, и остался на ночь, которую почти всю провели они за столом в разговорах. Поутру, помня о своих делах, он, хотя тесть горячо его отговаривал, решился уходить; но покамест, договаривая и запрягая лошадь, он собирался, его шурин, человек заносчивого нрава, весь вечер боровшийся с неприязнью, какую внушала ему самодовольная словоохотливость гостя, к тому же воспаленный выпитым вином, ища сорвать свое раздражение, вдруг выбежал с обвинением аквилейца в краже его вещей. Смутясь его неистовством, тот отвечал, что готов открыть ему свое добро на осмотр, в сознании своей невиновности и чтобы не вносить меж ними вражды; но молодой человек, пренебрегая увещаниями отца и в каждом движении аквилейца видя несомненные знаки своей правоты, в ярости накинулся и поразил его несколькими тяжелыми ударами, от которых тот упал на землю, и обоим оттуда, где они стояли, видно было, что он умер. Гневные укоризны отца прервали молчание. Сын взвалил тело на подводу, запряженную аквилейцем, а сам, чтобы их препирательств не было слышно с улицы, пошел с отцом в дом. Покамест оттуда доносились их голоса, лошадь, нанятая аквилейцем у содержателя постоялого двора, переступила с ноги на ногу и тихо вышла из ворот. Никто того не заметил. Из небольшой улицы она выбралась на пустырь, по которому брела, подгоняемая духом мертвеца, пока наконец, при небольшой перемене ветра, не остановилась, успокоенная, у высокой травы подле паперти; но игравшие дети, прятавшиеся с криками в терновнике у церковных ворот, а также какой-то давний дух, тянувшийся из глубины церкви, снова ее встревожили, она вздрогнула и повлекла телегу дальше. Она прошла Константиновой аркой; череда императорских площадей перед нею открылась. В проломленных стенах прежнего рынка за ней было увязались обитавшие в камнях собаки, но поостановились, смущенные видом бывшего на телеге человека, пока она прошла между прореженным рядом идолов и, избежав опасностей, выбрела к берегу Тибра выше Гемоний. От новых дровяных складов дорога привела бы ее к мосту Святого Ангела, но в окрестностях Марсова поля, где еще виднелись следы чрезвычайного наводнения, задние колеса глубоко завязли, и она с трудом выбилась в другую колею. Знакомые ей места были близко, и, выйдя оттуда на Фламиниеву дорогу, она вскоре была близ постоялого двора, откуда ушла накануне, и когда подошла к воротам, то из-за собравшихся нескольких подвод, въезжавших на постоялый двор, замедлилась и стала за ними, чтобы дождаться войти. Общий ужас встретил ее, когда из сеней, чтобы заняться ею, был выпровожен задремавший в прохладе слуга. Хозяин и работники в смертной суете натыкались на безмолвных аквилейцев, которые, выгнанные из комнат шумом и замешательством, как раз выбежали и остановились на дворе. Пока по приказу хозяина, взявшегося распрячь лошадь, тело относили на погреб, аквилейцы меж собой решили, что земляка убили его родственники. Согласившись в необходимости отомстить, приезжие затруднялись тем, что не знали места, куда он направлялся, сказав только, что родня его жены живет за церковью Святого Стефана. Не однажды сбившись в болотистых огородах, не зная, о ком спрашивать, и при сомнениях часто не находя никого, кто мог бы их направить, они несколько часов потратили в поисках. Как уже смеркалось, они прошли мимо нескольких домов и, поскольку на вопрос, не здесь ли вчера потчевали приезжего из Аквилеи, услышали из-за одного забора неразборчивый и угрюмый ответ, враждебность которого показалась им обличением вины, то, благословляя свою удачу, тотчас зажгли и сильно метнули в дом и туда, где по их расчетам должна была быть за забором поленница, три смоляных факела. Услышав, что пламя занялось, и думая теперь о своей безопасности, они свернули в сторону и пошли, издали провожаемые воплями к соседям о помощи и ударами топора, которым пытались подрубить горящие стены.

К утру пожар, слабо препятствуемый сбежавшимися на общую опасность соседями, истребил то, что ему оставалось, и остановился, дойдя до пустыря. По счастью, даже в доме, где начался огонь, никто не погиб. Одно выражение, с каким они переходили от головни к головне, и одно общее побуждение было на лицах, и горестный женский вопль, донесшийся оттуда, где устояли обгорелые сени, заставил всех переглянуться. Толпа пошла; на ее пути молва выгоняла из домов людей, зараженных желанием мести; мужчины хватали топоры, женщины детей; кое-где вычищенная песком мелькала медь панциря. Среди римлян был один человек, которому состояние и известность рода давали первенствовать в важных делах и который дерзостью своих предприятий умел склонить к себе народное мнение. Его звали Литигий; заслышав о начале возмущения и его причинах, он поспешил и застал толпу, втекшую на форум, где она разлилась между разросшихся яблонь при Марсовом храме; он собрал людей вокруг себя и сильной надменной речью укрепил во взятом намерении. Аквилейцы, задержанные делами, ради которых сюда прибыли, оставались к утру, с упрямством несчастливого человека, в той же гостинице, ничем не предупредив отмщения и будучи слишком легко разысканы. Римляне шли к Фламиниевым воротам широкой дорогой, испытывая странную ревность к людям, жившим под тяжелой властью лангобардов, но для которых уже совершились те опасности и скорби, что тяготели над самими римлянами непереносимым ожиданием. Положение аквилейцев вблизи расчетливого короля, под защитой от самовластной герцогской расправы вчуже было завидно, а занятие торговлей казалось личиной ненавистного соглядатайства. Восставшие влились во двор и перекрыли ворота. Слуги попятились и стали у дверей. Литигий потребовал выдать аквилейцев. Хозяин вышел к ним. Осторожность, привитая ремеслом, при виде опасности его достоянию превратилась почти в мужество. Нечестивая расправа с чужеземцами, о коих пекутся небеса, и неуловимая враждебная молва, которая, отвадив от него паломников, впредь не доставит ему случая поступаться их жизнью и имуществом, равно представлялись его воображению. Он вышел на ступени крыльца перед теснотою сограждан, из которых многие были ему знакомы, и с вынужденной твердостью выговорил, что они могут жертвовать здесь своему гневу чем угодно, но пусть гостей его оставят в покое, а лучше Христа ради опомнятся и разойдутся по домам. Яростный крик его прервал. Окна забраны были ставнями; накинулись их выламывать. Хозяин, за наглухо заложенной дверью и поставив вдоль окон вооруженную челядь, на коленях препоручал свой дом скорому попечению небес, меж тем как трещали всаженные между досок багры и гневные голоса наперебой ревели ему в ставни. Слуга, замешкавшийся при конюшнях, не имел хладнокровия переждать там надвинувшуюся грозу; его увидели бегущим к задним дверям. Толпа втянула его; он еще вырвался, но брошенный камень угодил ему в висок, и бедный слуга упал в открытые перед ним двери. Передние из наступавших, видя убийство, стали в замешательстве.

Незадолго до того, при начале большой чумы, которой уведен был на тот свет прежний римский предстоятель, согласное мнение римлян возвело на епископскую кафедру, одолев его сильнейшее нежелание расставаться с жизнью созерцательной, Григория из рода Анициев, славного между римлян памятью предков, делами милосердия и той твердостью, с какой он в должности папского посланника отстаивал римские нужды при императорском дворе. Извещенный о мятеже, он с небольшой свитой добрался до Фламиниевых ворот. Смутив своим появлением толпу, любившую в нем человека, в чумное время, как говорит Писание, ставшего между живыми и мертвыми, и поднявшись на распряженной телеге, меж тем как в наступившей тихости, позади них, выглянув из дому, хозяин с унынием обходил разрушенный двор, ведя счет выломленному и потоптанному, ― Григорий, называя по именам то одного, то другого из мятежников, напоминал им с горькой укоризной те труды и затраты, которые приложил, чтобы выкупить их из плена, и имена церквей, которых драгоценные сосуды были перелиты ради этого. Его речь о милосердии к чужеземцу, которое должны бы иметь знавшие, что такое плен, оказала действие: из задних рядов многие искали украдкой выйти в выбитые ворота. Столбы в конюшне были подрублены, и кони, иные с сенными торбами на мордах, разбрелись по двору и дороге; в доме на полу дымились в лужах воды головни, пущенные в окна; и покамест одни из домашних занимались хозяйским сыном, легко раненным в руку, полумертвого слугу положили на кровати и без надежды над ним хлопотали. Наложив на всех соразмерное покаяние, Григорий выгнал толпу со двора и, вернувшись к себе, послал разыскивать скрывшегося Литигия как ведомого виновника всему учиненному. Между тем аквилейцы, привести которых послан был нотарий с ручательством в их безопасности, явились в епископский дом. Обеспокоенный той неприязнью, с какой они должны были покинуть город, Григорий склонен был заботиться о ней тем более, что сношения его с аквилейской церковью оставались затруднительными. Вследствие того, что ее патриарх противился императорским постановлениям о трех отцах, находя их осуждение неприемлемым на том основании, что нечестиво выносить таковые распоряжения о лицах, умерших в мире с Церковью и более не подлежащих ее суду, и из-за этого несогласия решительно отчуждаясь от римского престола, целое поколение воспиталось в этой суровости к мнениям римской церкви, так что искать согласия еще стало тяжелее, и Григорий с тревогой ждал увидеть дух вражды в представших ему аквилейцах. Он обратился к ним радушно, сетуя на безрассудство римского нрава и суля свое неизменное покровительство, а заговорив об обстоятельствах, при каких погиб их товарищ, обещал прилежный розыск и просил передать некоторую денежную сумму его вдове. Аквилейцы приняли деньги с сомнением. Угрюмость их прорывалась сдержанными угрозами, которые произносил младший из них и по которым было понятно, что их старшина, будучи среди избранных людей Аквилеи, в свойстве с семьею королевского референдария, много раз исполнял поручения павийского двора, обличавшие высокую доверенность. Старшина, впрочем, только осаживал товарища, недовольный его рассерженной откровенностью в вещах, которые скорее могли повредить их положению, чем придать ему силы; но Григорий, прямо обратясь к нему, спросил, как они думают быть с телом. Тот замялся, не желая оставлять погибшего в этой земле, но и не видя возможности доставить его в Аквилею; тогда Григорий взял на себя как заботу похоронить его по чести, что не мешает его товарищам озаботиться по возвращении церковным поминанием, так и попечение об их безопасности в Риме.

Тут его известили, что начальник воинского отряда, прибывшего из Равенны третьего дня, просит у него свидания. Григорий, которому надо было условиться с купцами об еще одной встрече, ибо он думал переслать через них некоторые письма патриарху и его совету, рассчитывая снискать доверенность аквилейцев искренним и твердым поведением, вывел их покамест в другую комнату и попросил обождать. Офицер, вошедший с изъявлениями учтивости, сказал, что потратил утро у Фламиниевых ворот, по слухам рассчитывая застать там первосвященника, и рад был видеть быстрые следствия распоряжений энергических; и что первое, с чем послал его экзарх, есть рассказ об обстоятельствах сделанного его отрядом перехода. Офицер представлял, что бывшее спокойствие в Италии ныне очень ненадежно; что Равеннская дорога в ее середине никак, видимо, не может быть пройдена миром и что в стенах Сполето, даже в отсутствие хозяина, к ним необычайно враждебны, так что со своим малочисленным отрядом он вынужден был сделать движение через Перуджу, благодаря сговорчивости ее герцога и под его покровительством. Однако военные обстоятельства позволяют надеяться, что сии опасности суть преддверие надежного и выгодного мира, так как силы лангобардов разобщены недавними ударами экзарха в Истрии и Эмилии. Чтобы не терять своих преимуществ, экзарх думает осадить Парму, пока войска его одушевлены, а лангобарды связаны сильными действиями франков около Вероны, и, чтобы обеспечить свои тылы, а вместе с тем дать кое-какие выгоды подначальным ему местам, рассудил за нужное препятствовать сполетскому герцогу в намерении взыскать на римских окрестностях за поражения, понесенные вдали от них. Ввиду того, что все эти действия прямо относятся до благополучия христианской республики города Рима, экзарх считает приемлемым для нее пожертвованием передать ему входящие в городской гарнизон отряды ветеранов, оставя городу Феодосиев полк, достаточный к отражению случайных опасностей. Видя изумление, с каким Григорий слушал этот приговор Риму, начальник отряда достал грамоту экзарха, из которой епископ мог убедиться в истине всего сказанного, и присовокупил, что тот, кому сослужат ангелы при великой жертве и покоряются возмущенные горожане, имеет способы защитить город, не снисходя до попечений политических. С городским префектом, добавил он, и военным начальником все уже обсуждено; но он оставил визит к первосвященнику напоследок не из пренебрежения, но зная, что его согласием скрепляется всякое решение в этом городе. Понимая, однако, трудность вывести гарнизон, офицер оставлял городу две недели на заботы, с этим связанные. Он собирался уходить, как в комнату впустили аквилейцев; при виде их офицер с улыбкою заметил, что едва ли решился бы распространить на них покровительство своего отряда, если бы предвидел, сколько хлопот Святому престолу доставит их появление. Из аквилейцев никто ему не отвечал. По уходе офицера Григорий спросил, много ли он взял с них; купцы отвечали, что ему жаловаться не на что. Поутру бедный аквилеец был отпет и погребен на римском кладбище в присутствии своих товарищей. Поручив их пребывание куратору монастырей и посольств, Григорий того же дня написал послание императору, жалуясь на самонадеянность равеннской власти, оставляющей город беззащитным в виду начавшихся враждебных приготовлений лангобардов, которым, вследствие нескольких военных дерзостей экзарха, никакие мирные условия не покажутся уже удовлетворительными. Затем он составил письмо военному магистру, стоявшему лагерем близ Сполето, с увещанием наблюдать распоряжения герцога и при возможности тревожить его тылы. Вызвав референдария, он хотел обсудить выплаты солдатского жалованья, ибо Феодосиев полк, по причине задержанных сборов из церковных поместий, не получил по расчету в последний квартальный день, согласясь ждать прихода тягловых денег из отдаленных мест, сицилийских и иных, но оттого было ясно, что на усердие его в нынешних обстоятельствах рассчитывать не приходится. Григорий хотел знать, можно ли чем пожертвовать на отплату полку, остающемуся в стенах города единственной его надеждой. Тут донесли ему, что Литигий, благодаря тому, что объявление о его розыске было доведено до старост всех римских концов, был опознан в доме одного кузнеца, где укрылся по старой дружбе, думая отплатиться помощью на кузне и рассчитывая, что в темноте и копоти его трудно будет признать. Так как раненый слуга поутру умер, дело Литигия требовало внимания, и под стражей привели его к обычному месту суда пред Латеранскою церковью Спасителя. Площадь наполнялась народом, и Литигий, полунагой и в кожаном обгорелом фартуке, как его взяли от кузнеца, вздернутый к копытам конного истукана, выдавался над толпой, озирая своих сотоварищей. Сначала вызывали хозяина гостиницы; но он сказался больным, из дома же его, где все были заняты его сыном, чья рука сильно воспалилась, прислали для требуемых показаний одного какого-то заику, родственника хозяйки, который наконец сказал, что никто из домашних, как они заперлись и предали себя на волю Божию, не видел убийства; из тех же, кто прежде не сомневался в виновности Литигия, никто не выступил, и глашатай прекратил их вызывать. И так как вина Литигия не была удостоверена, то среди собравшихся одни говорили, что он приведен ошибкою и нельзя на нем взыскивать, а другие ― что дело еще темно и надобно спросить с аквилейцев. Пока епископ колебался с решением, а всякий судил по-своему, ропот привязанных к недавнему вожаку и устыженных его пленением все возрастал, и наконец, разорвав окружение стражи и отстранив священников, народ, среди кликов угрюмого ликования, отбил Литигия, с судорогой на лице от боли в связанных руках, и, неся его над головами, ринулся в ближайшую улицу, а немногочисленные стражники не отваживались преследовать, пока, при безмолвии оставшихся, несколько человек, возвратясь из тех улиц, куда ушла толпа, не возвестили, что Литигий укрылся в церкви Святой Агаты в Субуре. Настоятель предложил ему оправдаться причащением Святых Таин, Литигий же смотрел на него, как бык, и только просил милости, какая ему следует по церковному обычаю. Остававшиеся на площади с удивлением наблюдали, как епископ, чье лицо при этих вестях прояснилось, поворотился и ушел в дом, велев огласить, что судебное заседание нынче не продолжится. Он затворился для молитвы, вскоре прерванной появлением настоятеля Святой Агаты. Старик, встревоженный нарушением храмового обихода и боясь навлечь на себя неприязнь епископа, пришел за распоряжениями по обстоятельствам, которые сам уладить не имел духа. Между тем как он допущен был к Григорию, пришедший следом начальник посланных за Литигием не решался беспокоить епископа и обратился к первому нотарию, что делать страже, оставленной при церкви. Нотарий отвечал, что дерзнет разрешить это не утруждая святителя, и советовал начальнику стражи показаться с его людьми в доме напротив, так чтобы видели их из церкви, где угнездился Литигий, а потом можно распустить людей по одному и впредь о том не беспокоиться. Григорий же встретил настоятеля словами: «Исторгай ведомых на смерть». Опасаясь какого-нибудь подвоха, настоятель, чтобы склонить к себе епископа, начал жаловаться, как трудно служить Богу в этих местах, Григорий же успокаивал его, говоря, что они в одном положении и соблазны их одинаковы; что он радуется тому, что Бог решил оставить человека, которого они судили, наедине с его сердцем; что настоятелю должно, ничего не боясь, но зная, что церковь не обрушится и от большего удара, соблюсти право убежища и по возможности выправлять обстоятельства милосердием и снисходительностью. Начальник охраны, задержанный нотарием, чтобы проводить настоятеля, довел его в наступивших сумерках до храма, где тот, сильно сбитый с толку, пожимая плечами и возвращаясь сам с собою ко всем обстоятельствам разговора, нашел утешение в долгой молитве, во время которой человек, рекомендованный теперь епископом его покровительству, показывался то здесь, то там и не находил себе спокойного места в опустелой церкви.

Принимая во внимание как множество народа, пред которым предстояло изъясняться, так и характер обстоятельств, в которые надобно было входить, Григорий рассудил за лучшее собрать людей на форуме Траяна. Описав счастливые предприятия экзарха на севере, он заключил тем, что завершение побед еще зависит от помощи, какую экзарх от них требует, впрочем оставляя городу Феодосиев полк; что, отдавая в распоряжение экзарха свой гарнизон, христианская республика нуждается в наборе ополчения и выборе войсковых чинов; что этим надлежит заняться безотлагательно, пользуясь дарованной им отсрочкой. Наступившая тишина его ободрила: он хотел в ней видеть мужество, но, обозревшись, увидел, какое поражение нанесли его слова. Неутомимая враждебность сполетского герцога, его грозные мучительства всем были ведомы. Плач послышался. Не заботясь утешать напуганных общею тревогою детей, люди видели, как их будут вязать как собак и продавать франкам, и того только и добьется экзарх ради своих коней и колесниц, что сбудет народ опять в рабство. Траянов столп высился над толпою. Кто-то, оглянувшись, в сердцах вымолвил: чего ты сто́ишь, медный? пропади! Эти слова проникли в толпу, от своих бедствий чувствительную к знаменьям. Траян был человек, память которого любили, забывая о его язычестве, и не упускали случая колоть глаза нелюбимым властям притчами о добром императоре; знали, что он сжег жалобы по фискальным делам, поддерживал дороги, не обременяя людей, судил царей, приходивших к нему за справедливостью, и по воле Божией получил новую область за Дунаем. Они, однако, быстро бы умолкли, чтоб не спорить попусту с силой времени, когда бы в конце толпы, где стоял подошедший позднее прочих приход Святых Маркиана и Мартирия, не раздалось: если бы его воскресить! Казалось, никто того не заметил; но вскоре в задних рядах поднялся ропот, побежал на все стороны и вмиг превратился в страшные вопли. Толпа зашевелилась, глядя на Григория, качая головою и ужасно крича: воскреси его! Иные обнимались, приговаривая, что Божьей милостью нашли средство против своих несчастий. Но покамест епископ, безмолвно глядя над восхищенною толпою, казался в недоумении, они глядели на него с нетерпением и злобой испуга, как бы из соображений своего приличия он не отказал им под какой-нибудь отговоркой. Избранные от разных городских концов, кланяясь, подходили к нему; прося воскресить Траяна на лангобардов и ради его славы не оставить его на поношение бесам и варварам, они присовокупляли, что просили бы Бога об этом и сами, если бы их грехи позволяли им полагаться на собственные силы. Пораженный влиянием этого удивительного безумия, подобного которому не бывало с римским народом, Григорий молчал, а когда обращения к нему поутихли, постарался умирить общую ярость, для чего бывшие при нем глашатаи поочередно призывали к тишине. Он предписал трехдневное покаяние и молитвенные бдения в церквах, по окончании которых обещал учинить крестные ходы, а потом заняться набором полков, и поспешил покинуть площадь, чтобы не видеть больше этого простодушия.

Определив надзирателей за сими делами, Григорий счел уместным теперь, когда внимание народное отвлечено от мелочной мести, послать за аквилейскими купцами, а между тем вызвал наконец референдария для разговора насчет Феодосиева полка. Тот донес о настоящем опустении церковной казны, частью ушедшей на контрибуции, частью на обычные нужды, и предложил на время сократить некоторые непременные статьи расхода, например ущемить в обычном пожаловании нищих собора Святого Петра, которые, впрочем, имели свои льготы еще в готские времена и любят о том вспоминать, хотя сами того не застали; потому референдарий угадывал, что согласия ему не будет. Действительно, епископ всячески отрицался и отказывался обсуждать это, отвечая на все представления, что ни на какую удачу не могут они рассчитывать, если начнут выгадывать на нищих и обижать тех, на ком выказывается благочестие. Референдарий сказал, что еще вчера поговорил с офицерами полка, которые, хотя сами находясь не в лучшем положении, имеют достаточную доверенность к Григорию, чтобы своею властью поддерживать его распоряжения и увещания, но просят о его личном прибытии и разговоре с солдатами, должном иметь важные следствия, в случае если необеспеченное существование или военные выборы ― благоразумное применение обычая, дающего выход честолюбию народа, ― произведут ропот в полку. Тут принесено было известие от куратора посольств, который, винясь в своем недогляде, доносил, что аквилейские купцы, со всей быстротой решив и заключив свои дела и дождавшись некоторых нужных писем, ушли с подворья, нарушив обещание епископу дать еще одну встре-чу, и едва ли не воспользовались, при выходе мимо кордегардии у Фламиниевых ворот, дружескими связями своего хозяина, видевшего в этой услуге средство уберечь свой постоялый двор и репутацию. С огорчением предоставив аквилейские отношения естественному ходу, Григорий занялся делами по военному набору и ободрению римлян; между тем волнение их, хотя развлекаемое воинскими приготовлениями, не прекращалось, ибо они находили в поведении Григория повод думать, что он не отказал им, и в ожидании, когда истекут сроки назначенного покаяния, питались среди прочих несуразностей слухом, исходившим от одного из доверенных клириков Григория. Один человек, впущенный ночью в Остийские ворота, для того, чтобы показать страже письма от епископа, требовал от людей в епископском доме допустить его к святителю, хоть и явился неурочный час. Узнав, что это посланный трех сицилийских обителей, умевший невредимым добраться с монастырской рентой до города, помянутый клирик пошел проводить его, радуясь случаю избавить епископа от этой печали, и, подошед к покою владыки, в полуоткрытую дверь увидел его бодрствующим при свете лампады, на коленах и в слезах, с молитвою, которую клирик расслышал и в которой тот просил небо помиловать Траяна. Это известие обошло город и укрепило народ в его предположениях. Между тем Григорий действительно молился за Траяна, не для того, чтобы уступить толпе, но поскольку находил справедливым ходатайствовать за душу, которая заслуживала бы познать свет Христов и войти в нетленную славу; но люди, от несчастья легкомысленные, считали дело решенным, а потому перемигивались, стоя вечерню на коленах, и встречали друг друга важными улыбками, как заговорщики, и их нетерпение возрастало от обоюдных ободрений.

Был один человек, живший с семьей в приходе Святого Климента, и он рубил однажды молодые деревья на пустыре, а когда устал, то прилег и заснул там; это был полдень, и он спал на самом солнце, а когда встал и пришел домой, то сначала забыл, зачем был на пустыре, и ничего не принес оттуда, а потом начали в нем выказываться явственные признаки безумия. Семья пыталась удержать его дома, но он вместе со своим безумием получил сильную тягу к проповеданию и обходил Рим, провозглашая то одно, то другое, пока к нему не привыкли и не начали его жалеть. Прошло несколько дней, как Григорий объявил всенародное покаяние, когда бесноватый пришел в сильнейшее волнение, и хотя домашние успели запереть его в сарае, он ухитрился выбраться. Пробежав по городу, он увлек за собою много людей, которые в другое время только распорядились бы его покормить. На форуме, став на подножии изваяния, у медных копыт, он затянул песню, перебирая пальцы и оглядываясь с лукавым видом; отчасти наскучив его сумасбродствами, отчасти боясь услышать вплетенными в его пение свои имена, люди сурово вопрошали, чего ради он их выволок; но тот, весь будучи во власти своего беса, не отвечал. Когда уже поднимались на него с кулаками, он остановился и с выражением радости на потупленном лице вымолвил им, что Бог, Который очень к ним милостив, согласился на просьбу их епископа; что Траян воскрешен и должно выйти ему во сретенье со всею пышностью, чтобы приветствовать, и другое в таком роде. Проникновенность, с какою выражается безумие, повернула сердца римлян. Им показалось спасительно, устремясь к церквам, выносить оттуда всех клириков, какие попадутся, дабы предводительствовать шествием, в начале которого колебались над головами исторженные из храмов большие распятия и старые хоругви неизвестно каких полков. Так как прошлой ночью были необычные явления ― прошел сильный дождь с тяжелым ветром, завалившим несколько деревьев, и при этом около сходней загорелись дровяные склады и дотла выгорели, ― возмущение совершилось очень быстро. В иных приходах клирики собирали сами народ, вместе с ним уверен-ные, что первосвященник поминал имя императора и за приношением великой жертвы. Те, кого в самом начале навел на эту мысль бесноватый, двинулись к Марсову полю и Элиеву мосту; другая толпа, шедшая со свечами от квартала Ослиных ворот, по всей дороге приказывая вывешивать в окнах цветные ткани, думала добраться до императорских форумов, полагая застать императора под аркою или подле столпа. Чем ближе было первое шествие к Тибру, тем более сомнения его замедливали; у моста с торговыми рядами, заколоченными вследствие бывшей чумы, они увидели, что никакого движения нет у стен замка и только на деревьях, разросшихся в вышине у зубчатого венца, порхавшие птицы качали далеко простертые ветви. Это смутило их особенно вследствие припомненного предания, что император завещал погрести себя у моста на Дунае, и пока кости его не были тревожимы, граница оставалась нерушимою, а также поскольку распространилась в это мгновение весть, что кого-то в заднем ряду ударило падучей; удрученная дурным знаком, толпа тихо остановилась; мост и замок были перед нею; словно судорога охватила ее, и она, не увлекаясь новыми желаниями и не упорствуя в прежних, распалась, оставив немногих несших кресты и знамена пред чередой изваяний на каменном помосте. Второе шествие не оказалось счастливее, ибо худший дух выгнал в этот день из дому какую-то глухую безумную, чтобы заставить ее, когда они натиснулись вокруг долгожданной колонны на форуме и посматривали уже с отвращением друг на друга, пробиться в самой гуще народа и начать во всеуслышанье спрашивать, когда будет император и где стоят его прекрасные кони; иные хотели ее унять, она же все просила, чтобы ей дали его приветствовать ради той учтивости, какую она знает, и все быв-шие при этом деле почувствовали стыд, тем более что их было здесь много, и в сердцах начали расходиться, кляня свою доверчивость, в ту пору как у Элиева моста лишь мелькали редкие оставшиеся, жалея уходить ни с чем и ища в незапертых лавках что-нибудь забытое устрашенными чумой торговцами. К тому же снова пошел дождь.

Тем временем Литигий, который не раз говорил, что слаще бы ему было спать на гравии, чем коротать время в церкви, понуждал клириков погадать для него на Святом Писании. Наконец они обещали и положили на престол Пророчества, Апостол и Евангелие, а Литигий стоял рядом и держался за престольный покров. Попросив Бога открыть им то, что касается Литигия, они уговорились развернуть во время службы каждый свою книгу и прочесть, что откроется, но по настоянию Литигия принялись за это, ничего не дожидаясь, и когда открыли книгу Пророков, то прочли: «Вот, уложу по порядку камни твои, и в основание твое положу сапфиры»; и он весьма обрадовался этому. Когда открыли Апостол, в нем нашли: «Если же он чем обидел тебя или должен, считай это на мне». А когда хотели разогнуть Евангелие, оно упало с престола, и клирики всячески просили Литигия не продолжать гадания; однако, вынужденные его упорством, развернули книгу и нашли следующие слова Господа: «Не говорите ли вы: „Еще четыре месяца, и будет жатва?“ Вот говорю вам: возведите очи ваши и видите пределы, кои белы на жатву». В это время от людей, расположенных к Литигию, послан был вестник сказать ему, что при общем замешательстве выход его из церкви никем не будет преследуем; что военная опытность будет для него лучшей порукой; что люди, которых отчаяние толкает воскрешать мертвых, благословят его доблести и что сам апостольский престол сочтет благодетельной ту случайность, которая не дала совершить над ним суд. Литигий решился немедля покинуть церковь, зная о смуте, поднятой торжественными процессиями, и рассчитывая в ней затеряться. Он простился с клириками, обещая не забыть их; они благословляли его с облегчением. На паперти, где слетались птицы, ему, быстро выходившему, ударил в лицо неловко взлетевший воробей; клирики были этим весьма устрашены, припомнив слова пророка: «Ибо голубь обретает себе дом, и воробей блюдет время входов своих», так как воробей обыкновенно обозначает внешние чувства. Литигий же, только тряхнув головою, сошел с крыльца, забрал коня у гонца и, в волнении честолюбия, застоявшегося в церкви, пустился прямо к Марсову полю, а на дороге столкнулся с одним из шествий, протянувшихся с пением и стягами; он еще проехал на коне за крестом, привлекая внимание могучим сложением и горделивым видом, однако вскоре в глазах у него потемнело, так что он не замечал, что делает, между тем конь свернул и завез его в проулок, где он, опомнясь, остановился и спешился. Хозяева дома окликнули его, как знакомого, он же стоял, привалясь к забору. Пока бегали за помощью и стучались по ставням, он, жалуясь на дурноту, лег на землю, чтобы найти облегчение, и испустил дух. Тут-то сбежались на помощь, когда вокруг него осела пыль, и обступили его.

Во все это время Григорий в епископском доме не отдал ни одного распоряжения, хотя о городских происшествиях доносили незамедлительно, и находился в какой-то задумчивости, удивительной первому нотарию, между тем как неподалеку на пороге церкви люди пререкались с кардиналом Остийским, увещевавшим их оставить безумное намерение и противившимся их стремлению увлечь его самого для руководства шествием. Нотарий склонялся приписывать бездеятельность епископа нежеланию доставлять раздражение бесноватым, которые составляли большую силу в городе; видя же, что епископ затворил двери своих покоев, нотарий принял это как приказ никого к нему не допускать и отстаивал двери от некоторых людей из римского клира, явившихся на пороге с требованием видеть владыку, пока двери не растворились перед спорящими и Григорий сам не вышел. Пришедшие теснились вкруг него с рассказами о том, как люди, в прочем выказывая уважение, всюду захватывают церковную утварь и уводят священников, обещаясь все вернуть к вечеру, а при счастливых обстоятельствах еще и прибавить, и как это удивительное упорство встречает сочувствие настоятелей и участие старост. Григорий выслушал со склоненной головою и отвечал, что не нужно никому мешать, когда же снова закрылась за ним дверь, клирики стояли, не зная, возвращаться ли им в разоряемые храмы или остаться беречь епископа, за которого они опасались. Ввечеру они принимали в ризницах возвращаемые вещи от людей, утомленных досадой от потраченного без работы дня, хотя это было не воскресенье. Площадь перед Латеранским дворцом полнилась вернувшимися. Григорий вышел и оглядел их; потом пошел в храм и стал на молитву, а они стояли на коленах, положа детей рядом с собою, и ждали, когда он их простит. Бесноватый Св. Климента стоял скромно и как бы в раздумье; но, когда епископ со слезами выходил из базилики, вдруг начал говорить с великой злобой: «Малодушный, ты отлично знаешь, что твой дар чудотворства оскудел с тех пор, как ты принял сан, о чем свидетельствует и твое смущение; зачем же ты указываешь этим людям, о чем им жалеть, если не из привычки распоряжаться?» И как он говорил это с большой настойчивостью, иногда бросаясь на землю, одни недоумевали и переговаривались друг с другом, а другие обличали эти речи, исходящие от самого изобретателя лукавства, и указывали, что он не сказал ничего нового, ибо о том, что силы его уменьшились, сам Григорий говорил неоднократно в проповедях. При виде сомнения, с каким его слушали, бесноватый впал в неистовство и помчался прочь, скача из улицы в улицу, где плескало в окнах отсырелое полотно, и пришлось искать его в огромных каменных рядах старого театра, поросших тесным остролистом, где он перебегал и прятался с удивительной хитростью, и искавшие его от утомления решили остановиться и отужинать на камнях, так как прихватили с собой съестного. Наконец приметили его меж каменных пещер, которые назначались для зверей, когда был еще театр, а как он не успел переменить места и пытался только затаиться, подавляя в себе дух, то заперли ему бегство, поставив двоих при выходах, и, поймав, отдали его Григорию. Епископ же, не видя способа поправить его положение ― ибо после того, как прочли над ним заклятие и помазали лоб, угнездившийся в нем дух вскрикнул и тем открыл себя епископу, но изгнать его не удалось, ― распорядился взять несчастного под внимательный надзор, чтобы не вносить возмущений в среду народа. Потом, однако, в епископский дом пришли жена этого человека и родственники, прося отдать его домой и заверяя, что, когда обходятся с ним ласково, он стихает и не рвется искушать людей; потому его выдали на совесть семьи, и он вернулся домой.

Видя, что это бесстыдство, не излеченное общей неудачей, ползет, как рак, по городу и нет человека, который, вместо того чтобы протопить баню или подать на стол, не норовил бы рассказать каждому о воскресении мертвых и как он сам в этом участвовал, говоря: «Я был с Гаем и Зиноном» или «Мы прошли туда-то и там торжественно стояли», Григорий хотел взять меры, чтобы римская Церковь на торжестве праведных не оставлена была одна стыдиться о своем осквернении. Приказав собраться городскому клиру, он открыл перед ними книгу и прочел из пророка: «Если страж попустит народу, они в беззаконии своем взяты, а гибель их на нем взыщется». Он сказал, что, призванные блюсти таинство веры в чистой совести, они с самого утра бросили все дела, дабы приветствовать языческого императора, который всю жизнь провел в воле дьявола, да еще и принял по его внушению жреческий сан, меж тем как по пришествии Господа нашего Иисуса Христа навеки разделены священство и царство; более того, столь любезный им, римским клирикам, император, ради которого они снялись с места, как птицы осенью, в свое время объявлен был от народа богом, а как требище его еще уцелевает, ничто не препятствует им пойти туда, благо у них есть навыки служить при божестве и заискивать у народа; но не для того Господь в их городе обратил в ничто всех богов, так что немногие из спасшихся не имеют родства в тачке с известью, чтобы римский клир, славный святостью в пору гонений, обращался, как пес, на заблеванные места. Напоследок он запретил в служении тех, кто вышел во главе шествий; впрочем, задержав их, после того как отпущены были другие, говорил с ними милостиво, надеясь оправдать суровость приказа целительным его действием.

Тем временем подошел срок выводить гарнизон из города. Григорий принужденным нашелся принять равеннского офицера, дабы внушить ему снисходительный взгляд на произошедшие в его присутствии беспорядки; затем передал офицера своему нотарию, мастеру уговаривать, а сам, в ожидании, когда кончится уединенный их разговор, приметив заглянувшего в двери нищего, остановил его, чтобы подать, что при нем было, хотя тот из благочестия отказывался брать у епископа. Вышедший офицер, когда Григорий благословлял его в путь и прощался, между прочим заметил, что ни испытанная любезность римского владыки, ни всем известная суетность народных влечений не позволили бы ему дать всему виденному в городе дурное истолкование пред лицом экзарха. Потом нотарий подал в канцелярию отчет о беседе, из которого следовало, что они легко вышли из этого положения, а кажется, офицеру жаловаться не на что и все между ними улажено, за что благодарит он Божью снисходительность к ним обоим. От Остийского конца войска миновали Большой цирк; прошед аркой Севера, спустились с холма и вывернули к Субуре, где начальник конницы принял благословение от настоятеля Святой Агаты Готской. Наконец близ древнего поля Агриппы, где меж затемно вырубленного хвоща стоял выстроенный для торжественного приветствия Феодосиев полк, войска вышли к Фламиниевой дороге, имея двигаться к Нарни и Фолиньо. Люди, по приказу городского префекта отгонявшие с пути пасшуюся скотину, провожали полки с отчаянием, а когда колонны вышли из городских стен, некоторые увязались за войсками, хотя из задних рядов пытались их прогнать, бранясь и говоря, что это дурная примета, выводить город за собою; и хотя Григорий не думал заботиться об этом особо, но, вернувшись ввечеру, человек, дошедший с войсками до четвертой мили, рассказал, что из придорожного села несколько человек вкупились под охрану шедшего отряда и с ним двинулись на Красные Камни. Предположить можно было, что осторожные аквилейские купцы, зная о скором войсковом проходе, невдалеке несколько дней дождутся его, чтобы обезопасить себе дорогу; теперь оставалось досадовать, что этого не проверили благовременно и что случай поддержать связи с аквилейской кафедрой, доставленный скорбными обстоятельствами, упущен вторично. Об экзархе же, как он принялся в своих краях, больше стало известно, когда потянулись в город беглецы с севера; еще несколько дней смельчаки промышляли тем, что отходили на несколько миль по дороге Святого Ангела, подбирая то, что эти люди бросили из пожитков, предпочитая быстрее оказаться в безопасности: на такой промысел отправлялись по нескольку человек, чтобы некоторых, уделяя им потом из добычи равную долю, ставить следить за сполетскими разъездами. Григорий распоряжал расселением беженцев, узнавая от них, что к Перудже стянуты королевские войска, дабы выбить, как предателя, наглухо затворившегося герцога; что армия экзарха действует там, не имея удачи в своих хитростях, и что один римский офицер, раненный в руку, с отрядом в двадцать человек из числа выведенных их Рима, встретился им на дороге и прошел с ними полтора дня до Тразименского озера. Чтобы дать людям надежду и утешение, не зависящие от военного счастья, Григорий решил совершить давно обещанный крестный ход, не напоминая им о покаянии за бывшую выходку; не желая раздражать их уныния, себя самого он, однако же, ограничил в пище и сне, ибо во весь тот злосчастный день был смущен из-за неких знамений, говоривших, что мольба его о воскрешении императора исполнена, а потому не препятствовал идущим; однако ему подобало отнестись к этим знаменьям, как если бы он не верил в их происхождение, иначе это означало бы, что он о своих силах непомерного мнения. Он решил совместить общее шествие с торжественным крещением, которому подошел срок. Баптистерий был приведен в порядок, возжены благовонные свечи; из Латеранского храма вынесли крест из древа Креста Христова, украшенный золотой работой; колокола зазвонили; при пении гимнов могущему Богу римский клир под началом святителя, ведущий за собою народную толпу и провождаемый копьями и стягами Феодосиева полка, вышел из города Остийскими воротами, на которых поставлен был маяк с дозором за вражеским приближением, и, почтив честную смерть апостола Павла, двинулся далее, имея целью некоторые святыни и чтимые гробницы вдоль дороги. На пятой миле утомленное общество остановилось близ одного селения, иные нашли себе место под крышей у знакомых, а Григорий поутру служил в здешней церкви с ее клиром. По окончании службы настоятель просил у епископа беседы наедине и в ризнице рассказал ему следующее:

«Я хотел поведать тебе, ничего не скрывая, одно происшествие, которое всех здесь удивило; уповаю, что все мы вели себя достаточно благоразумно. Недели три назад, как отпели вечерню, увидели мы на паперти одного человека, который словно опасался войти в храм и стоял на солнце. Он был лет шестидесяти, высокий, седой, с большими глазами и приветливый. Никто не знал его, и мы спросили, чего ему надобно. Он нас не сразу понял, а когда отвечал, то не поняли мы, произношение его было не местное, но склад не варварский и учтивость не такая, как бывает от бедности. Не разумея, откуда он и для чего пришел ― а иным казалось, что он и сам того не знает, ― мы не ведали, как с ним обращаться; он, однако, вывел нас из затруднения, прося самым настоятельным образом научить его нашей вере. Мы смутились, он упорствовал, и дело тем кончилось, что мы его оставили при церкви. Наш дьякон учил этого человека, когда мы сделали его христианином, а он помогал при церкви и на той земле, что у нас есть. Некоторые дети, соблазненные его тайною, ходили к нему, когда он отдыхал после работы; он с ними беседовал охотно, но рассказывал им сказки, услышав о которых от своих детей наш дьякон ужаснулся их языческим нелепостям, так что мы просили этого человека сказок впредь не рассказывать, и он с готовностью, какую всегда обнаруживал, подчинился нашей просьбе. В наших беседах он удивлялся прежней враждебности к христианам и в действиях властей винил постыдное доносительство; мы сказали, что все это было к славе Божией; то, что он узнал о людях, исповедавших веру даже до смерти, его успокоило, и он просил кое-что пересказать и вдаться в подробности; он дивился их невозмутимости и заметил, что теперь власть переменилась к ним, и это говорит о ее благоразумии. Он спросил, благополучно ли государство в этом выборе, который оно сделало, и считается ли Дунай и наведенные на нем мосты безопасными. Когда же мы отвечали, что о германских землях нам ничего не известно, а город много терпит от врага, чье право действует отсюда в восьмидесяти милях, он переменился в лице самым жалостным образом и до вечера ничего не мог делать, так что его оставили в покое и ничего не требовали, но к концу дня пришел к дьякону с извинением, что не дает ему отдохнуть после вечерни, и просьбою продолжить обучение христианству, и особенно рассказать ему о славе Божией, и тот ради исповедания веры с кротостью, как это полагается, рассказал все, что было можно, и отчасти его утешил. Так этот человек жил у нас спокойно, и я для краткости упоминаю только самое примечательное, а теперь подхожу к концу. Пользуясь крепким здоровьем и лишь иногда жалуясь на боли в суставах, он однажды заболел и не хотел в том признаваться, выйдя служить как обычно, но через день слег; из-за этого мы с ним не выдержали обычного срока просвещения и записали его в книгу, вместе с двумя сыновьями нашего дьякона, ибо больше никого у нас не было, еще прежде середины поста, и в этом мы погрешили. Он совершил перед нами отдание символа, мы сообщили ему молитву Господню, которую выслушал он с радостью, и крестили его, примечая близость смерти и скорбя от вынужденной спешности, ибо по разуму его и навыку к службе думали по некотором времени видеть его в нашем причте. Но, будучи крещен и причащен Святых Таин, он чудесным образом поправился, и мы поражались той скромности и вниманию, как он ходил пред нами и исполнял все положенное, и мы говорили об этом с обоими нашими дьяконами. Он обыкновенно ночевал не в нашем доме, где мы отвели ему место, но на селе у людей, с которыми свел знакомство. Он ушел на вечер в гости к одному из ремесленников и оттуда послал за священником. Я застал его на сене в сарае, куда хозяин пускал его спать; он исповедался и умер с чрезвычайной нежностью, смущенный тем, что не может выказать мне благодарность за все, что я для него сделал. (Я рассказываю об этом не из тщеславия, а чтобы ничего не упустить.) Мы оставили его там до утра. Ночью сосед этого ремесленника застал у себя во дворе кого-то, казавшегося ему вором; и поскольку нас, по милосердию Божию, обошел новый жестокий обычай, что с обличенным вором до света можно обращаться по своему усмотрению, но нельзя убивать его при солнце, он только угрозами загнал этого человека и запер в сарае, который у них на двоих общий, дабы утром предать на суд Божий. Поутру ремесленник пришел отпереть сарай, но сосед, выбежав из дому, просил того не делать, затем-де, что заперт у него там с самой ночи ведомый вор; однако ремесленник, которому следовало забрать покойника, открыл сарай, не слушая предупреждений, и в увиденном пленнике узнал одного человека, ему знакомого, чью честность он довольно знал, а потому обратился к соседу с просьбой выслу-шать обвиняемого в воровстве. Тот, получив слово, умел внятно объяснить, для чего оказался ночью на чужом дворе, а ремесленник готов был за него заступиться, так что сосед согласился с его ручательством, тем более что дело действительно можно было объяснить по-разному. Взяв покойника, мы отпели его с большим сожалением и погребли на кладбище, куда сейчас после дождей через балку не перейти. В сомнении, верно ли мы поступали, я решил подвергнуть эту историю твоему суду и всем распоряжениям, какие ты сочтешь справедливыми».

Когда пресвитер кончил свою речь, прибавив кое-какие подробности, о которых, чтобы утвердиться в своих догадках, допытывался епископ, то Григорий, взволнованный, обнял и поцеловал его, а затем взял с него клятву не распространяться об этом случае, присовокупив все уверения, какие могли его успокоить. За всем тем он остерегся открыть пресвитеру, несмотря на удивление последнего, занимавшие его мысли, из боязни, что соблазнит его нарушить молчание и, разгласив дело, лишить пользы урок, явственно преподанный от Бога, Который ради утешения, обещанного верным, поставил смирение выше всякого дарования и добродетели.

Если в моем саду умрет римский папа, мой сад станет местом паломничеств. Мой покой будут ежеминутно нарушать люди, которые не умеют уважать своего одиночества ― раз уж они пустились в это путешествие ― и, конечно, не станут церемониться с чужим. Бесконечные посетители станут расспрашивать меня, что сказал папа перед смертью, кого из кардиналов благословил последним и какие сделал пророчества. Нельзя будет выйти за дверь, чтобы не натолкнуться на кого-нибудь. Они будут обламывать ветки с моих яблонь, чтобы унести их и по возвращении всунуть за рамку какой-нибудь фотографии. Вещи, которые касаются меня одного, станут предметом их неприязненного любопытства. Они будут передавать ветку из рук в руки и говорить друг другу: «Посмотри, какой у этого человека лишайник на ветвях. Разве можно так запускать хозяйство? Я уверен, если мы вернемся туда в апреле, у него будет еще и парша на листьях».

Положим, это чужие; но мои земляки тоже не остановятся. Один мой сосед славится искусством отпаривать и срезать мозоли. Однажды по долгом раздумье, начинавшем уже тревожить его домочадцев, он объявил, что намерен предложить услуги роте папских зуавов: они были общительны и завязали у нас много знакомств. Он представил доводом, что в здоровье солдата нет мелочей, если вообще считать мелочью такую вещь, как мозоли; что отношения, в каких папские зуавы стоят к ватиканской статистической службе, апостольскому архиву и дикастерии по канонизации, требуют от них не только постоянной физической исправности, но и известного духовного внимания, которого трудно ждать от работников, вынужденных отвлекаться на свои мозоли; что если вообще верно суждение, что присутствие умаляет славу, то папская курия, находясь в путешествии, рискует много потерять в глазах людей, сталкивающихся с ее служащими не в ватиканских галереях, а на съемных квартирах и в зеленной лавке, а солдат, хромающий или перематывающий ступню тряпицей, пошатнет влияние апостольского престола; что начальство, которое требует от человека неукоснительной службы, не умея позаботиться о его состоянии, не пробудит в нем ничего, кроме досады, а если начальство это духовное, то враждебность подчиненных, незамечаемая и неисцеляемая вовремя, может распространиться на священные предметы в целом; что, с другой стороны, он может не только расширить свою клиентуру, но и, если искусность его понравится, составить в папских служащих выгодное мнение о нашей деревне и ее способности исполнять серьезные задачи; что если бы дело касалось его одного, он не стал бы столько усердствовать, но так как дело идет о репутации деревни, он считает себя в известной мере обязанным об этом позаботиться. На другой день он отправился со своим предложением в ту улицу, где расквартированы папские зуавы. Он шел, что-то напевая, и остановился, когда увидел одного молодого зуава, который, куря трубку, глядел из растворенного окна, как два щегла качаются на красных цветах. Мой сосед посмотрел на это минуту, а потом развернулся и пошел домой. Там он объяснил, что по дороге имел время разобраться в своих мыслях и «отсечь», по его выражению, «все случайное»; и когда он отсек все случайное и заглянул в себя, насколько возможно, то понял, что главным его побуждением, когда он решил навязаться папским зуавам, было тщеславие: и когда он это понял, то немедленно повернул назад, потому что это не та среда, в которой стоит искать известности. У домашних он пользуется непререкаемым авторитетом, так что ни первое его решение, ни второе не вызвали недоумений. Если же его спросить, что он думает о моем поведении во всей этой истории с папой, он уж наверное меня осудит; что у него найдутся доводы, нельзя и сомневаться; он считает, что его разум способен восполнить и нехватку наблюдений. Между тем я всегда был с ним вежлив и немало заботился, чтобы у него не было причин жалеть о нашем соседстве. Что ему до меня? Зачем ему иметь обо мне какое-то мнение? Я не могу не выходить из дома вечно, а значит, мне придется с ним встретиться; если до меня дойдет, как он обо мне отзывается, ― а этого избежать трудно, ― должен ли я делать вид, что не знаю об этом? Это хоть и унизительно, но проще всего другого.

Мало от кого можно ждать сочувствия; лучше не наводить людей на разговор об этом. Один мой знакомый особую важность придает своим мнениям о вещах и главным образом той строгой дисциплине, с какой выводит свои суждения и позволяет себе согласиться с ними. Однажды он пришел в кафе «Валентин» в тот момент, когда там завтракали советники библейской комиссии. Сперва мой знакомый читал свежие газеты, по-видимому не намереваясь никого занимать собой, но потом, резко сложив их и обратившись к советнику, сидевшему за соседним столиком, сказал, что это с их стороны уже слишком. Советник озабоченно спросил, что такое случилось. Мой знакомый отвечал, что ничего нового и что он имеет в виду не их содержание, но не покидающее его ощущение, что они вообще говорят не то, что подразумевают. Советник спросил, не хочет ли он сказать, что газеты полны глубокой иронии. Мой знакомый сказал, что ирония, как ему кажется, обыкновенно отличает людей, чью жизнь не во всех отношениях можно назвать безукоризненной. Советник не согласился. Он сказал, что мог бы перечислить многих, лично ему знакомых, кто, прожив долгую и разнообразную жизнь, пользуется общим уважением и за всем тем прибегает к иронии весьма часто, в том числе по должности; что, кроме того, есть множество всемирно известных писателей, чьи книги, безусловно рекомендуемые для чтения в школах и семинариях, отмечены самым высоким христианским духом и одновременно проникнуты той ясной и несколько удивленной иронией, которую в них особенно ценят знатоки; что если бы не ждала его служба, он полнее бы высказался в защиту иронии, терпящей в последнее время незаслуженные нападки, но он надеется, что собеседник понял его мысль и в этой краткой и недостаточной форме. Мой знакомый отвечал, что знал о таких писателях, но никак не думал, чтобы их было множество; во всяком случае, он имел в виду не иронию, свойственную газетам в большей или меньшей мере, а тот очевидный для него факт, что в них выработан условный язык и приемы, которыми они пользуются, словно не желая или не имея возможности говорить прямо. Советник спросил, из чего ему это очевидно. Мой знакомый вдался в объяснения. ― Он не хочет сказать, что газеты от первой до последней страницы изъясняются аллегориями. Например, в отношении уголовной хроники он почти не сомневается, что она сочинена в буквальном смысле и что ее надо понимать именно так, как она написана. Более того, не исключено, что в ней вообще нет никакого смысла и что единственную причину ее существования нужно усматривать в том трудно удерживаемом мускульном томлении, с каким подростки смотрят кино о погонях. То же самое он склонен думать и о юмористических разделах: именно, что в них есть только тот смысл, который представляется взгляду: и пусть даже скудость их умственной обстановки, напоминающая о дешевых меблированных комнатах, понуждает желать, чтобы в них находилось что-то еще, однако такое желание ― еще не повод отнимать у невинности этих разделов привилегию единственного их достоинства. Объявления и некрологи должны бы, кажется, вызывать подозрения по одному тому, что в них удобно объясняться намеками, однако все, что может твориться в этих разделах, в худшем случае поставляет материал для уголовной хроники, будучи слишком незначительно, чтобы останавливать на себе взгляд. Главное ― политические статьи. Чем больше он о них думает, тем серьезнее выглядит дело. Он не может думать, что площадной тон, в каком их авторы отзываются о том, что, по-видимому, считают знаменьями близкой катастрофы, и, напротив, темнота и выспренность выражений, относящихся к явному вздору; внезапность выводов, не вытекающих из предлагаемых наблюдений и соображений; сравнения, выдаваемые за аргументы; младенческое неумение выбрать из обширного числа представляющихся риторических средств те, которые сколько-нибудь подходят к делу, и заносчивое упорство в каком-нибудь случайном приеме, очевидно пагубном для намерений журналиста, ― все это он никак не может счесть признаком коллективного скудоумия, ибо такой вывод, хотя и привлекательный своей легкостью, был бы оскорблением для людей, несомненно образованных, умных и располагающих в своей сфере самым разнообразным и прихотливым опытом. Следственно, нельзя видеть в этом ошибку, а надо видеть намерение. Теперь он задается вопросом, в чем заключается это намерение. Ему представляется, что все эти несообразности, допускаемые в газетах намеренно и в таком количестве, что только слепой и безумный способен их не заметить, имеют некий педагогический смысл ― да, именно педагогический. Они призваны растревожить воображение человека, изо дня в день смущаемого этим неопрятным хаосом, отвлечь его мысль от гула войн, тревоги бирж, паденья кабинетов и приучить к условному языку, избегающему прямо называть свой предмет. Многие ли этого достигнут? Нет, конечно. Все понимают по-разному; трудность этого языка станет преградой для одних, как ее преодоление ― наградой для других. Газета никому не навязывает себя, но говорит с понимающим, а мнение тех, кто считает ее ярмарочным плясуном, ее не оскорбляет. Тех же, кто войдет в ее смысл, она начнет учить самым интересным и, можно сказать, удивительным вещам. Советник, слушавший очень внимательно, спросил, каким именно. Мой знакомец пошевелился и отвечал, что пока не вполне понимает. Последовало некоторое молчание. Советник отложил салфетку и сказал, что никогда не смотрел на вещи с этой стороны; это напомнило ему одну сцену, виденную им много лет назад; он надеется, что его собеседник не сочтет его рассказ не идущим к делу. В тот день он сидел в кофейне у окна, вот как сейчас, и смотрел на противоположную сторону узкой улицы, где какой-то неизвестный ему человек вывозил свои пожитки. Среди прочего там было большое зеркало в старом вкусе; бронзовая рама его была составлена из обнаженных женщин, ухватывавшихся одна за другую и свивавшихся во что-то вроде гирлянды. Женщины были крепкие («сельского сложения», как сказал советник), и художник обнаружил много изобретательности в переходе от одной кривизны к другой. Возможно, сказал советник, владелец этого зеркала давал деньги под залог вещей и не все бывали выкупаемы; возможно, он так привык к этому зеркалу, что не обращал на него долгого внимания; возможно, он дорожил этим зеркалом, потому что с ним связаны были какие-нибудь воспоминания; на одном бедре виднелась длинная царапина, которая сама по себе могла быть воспоминанием; возможно, он в самом деле считал его красивым и не хотел его покидать, потому что оно сообщало блеск и оригинальность его квартире, ― повторю, что не имею никакого сведения о владельце этой обстановки; как бы там ни было, он решил забрать с собою это зеркало в новое жилье и вынес его на люди. Пока перевозчики занимались другими вещами, зеркало стояло, прислоненное к какому-то комоду, и встречало каждого, кто проходил мимо. Советник сказал, что провел некоторое время, следя за лицами прохожих, наталкивавшихся на это зеркало; в ту пору он не состоял на папской службе и мог позволить себе наблюдения, каких теперь, наверное, избегал бы. На этом он просит его простить; он уже пятнадцать минут как должен быть в комиссии, а там сегодня рассматриваются вопросы, в которых его участие необходимо. ― Мой знакомый ушел из кафе чрезвычайно довольным. Не успел он, однако, добраться до дому, как с размаху ударил себя по коленке, и лицо его омрачилось. Анекдот, рассказанный советником и показавшийся поначалу одобрением его мнений о периодической печати, вдруг представился ему совершенно в ином свете. Там, где он видел историю о прохожих, разнообразно отзывавшихся на одно и то же зрелище ― тех, кто отворачивался от зеркала, тех, кто разглядывал раму, тех, кто смотрел на себя, ― теперь предстала пред ним череда лиц, вне зависимости от своей щекотливости, бесстыдства или деловитости усматривавших в зеркале одно и то же, именно комическое простодушие его владельца, не затруднившегося вынести свои домашние вкусы и пристрастия в уличную толчею. От стыда он не знал, чем себя отвлечь, а придя домой, дал волю досаде, понося самого себя в крайних выражениях. К советнику он, однако же, не питал неприязни, находя его поведение естественным для воспитанного человека, который избегает без особенной нужды оскорблять случайного собеседника; но одна мысль о кафе «Валентин» поднимала в нем такое раздражение, что много месяцев, когда уже давно не было никакого риска вновь столкнуться с этим человеком, он избегал туда заходить, хотя там отличный кофе с корицей.

Я спрашиваю себя, как могут уживаться добросовестность разума с самодовольством, не препятствуя одно другому. Моралисты любят изображать людей, подверженных одновременно противоположным порокам, каковы, например, алчность и расточительство; пусть это занимательная картина, но не исследование того, как мирятся неприязненные силы. Если этого человека спросят в обществе, где соберутся двое-трое приличных людей, как он смотрит на мое поведение во всей этой истории с папой, что он скажет? Возможно, даже станет на мою сторону, но и в лице его, и в самом голосе заметно будет, что ему многое приходится делать ради дружбы, среди прочего и высказываться слишком определенно о вопросах, еще сомнительных. А ведь всю эту историю я рассказал ему сам, причем не ища выгоды для себя, но указав и на обстоятельства, способные меня компрометировать; но для него мое свидетельство ― одно из многих, а он еще не выслушал все. Я хотел бы спросить его, не тяготится ли он нашим знакомством, но не хочу затруднять, потому что наш язык еще не имеет выработанных форм для учтивости в неблагодарных ситуациях.

С соображениями приличия, конечно, труднее всего. Мой кузен служит счетоводом; у него есть сын, только что кончивший школу, которого он хотел бы устроить ассистентом учителя химии, но не знает, кого об этом просить, хотя уверен, что без важного покровительства таких вещей не добиваются. Ему пришло на мысль искать содействия ватиканских апостольских библиотекарей, квартировавших в соседнем доме. Они знали его и приняли любезно. Мой кузен принес с собой альбом с фотокарточками и стал показывать свою семью в трогательных обстоятельствах, чтобы вызвать симпатию. Апостольские библиотекари смотрели на фотографии и делали приличные вопросы, но когда кузен, собравшись с духом, изложил им цель прихода, сказали, что, к сожалению, у них нет способа влиять на замещение вакансий в школах и что они столь чужды всему, происходящему вне стен библиотеки, что затрудняются сказать, куда ему стоило бы обратиться за помощью. Кузен, убежденный, что показываемые с пояснениями фотокарточки окажут немедленное действие, никак не мог поверить, что ему отказали, и понять, что ему надо встать и уйти. Он еще листал альбом, уйдя далеко за середину и рассеянно глядя на самого себя в обстоятельствах, никому не интересных. Его жизнь представала ему в бессвязных картинках, словно город, куда случайный путешественник угодит ночью и потом может вспомнить только, что там был какой-то светящийся фиолетовый слон. Библиотекари, сперва стыдясь быть невежливыми, начали раздражаться от собственного стыда, понуждаемые глядеть на засвеченную фотографию, на которой кузен в соломенной шляпе скупо выделялся из смертной белизны фона. От досады им пришло в голову теперь же сесть за карты. У апостольских библиотекарей для таких случаев есть особенная карточная игра. Она отчасти напоминает вист, с той разницей, что посреди партии раскладываются карты на ее будущее; есть и другие отличия. Называется она Зоровавель. Правила ее, утвержденные Службой литургических церемоний, очень сложны; старые библиотекари, состоящие в штате двадцать пять и более лет, могут исчислить две или три партии Зоровавеля, которые на их памяти были доведены до конца. Важное удобство этой игры состоит в том, что в нее могут играть двое. Библиотекари, раздосадованные нежеланием моего кузена держаться правил приличия, сели играть в Зоровавеля, не обращая уже внимания на гостя, еще глядевшего в альбом, словно оттуда могла прийти ему помощь. Существенная особенность игры в Зоровавеля состоит в той важности, какая придается поведению игроков, в особенности жестикуляции. Многие из игроков в Зоровавеля берут уроки у актеров старой патетической школы, которая поэтому очень ценится у апостольских библиотекарей, и с таким прилежанием, что человек, не посвященный в условия этой игры, примет ее скорее за драматическую сцену, которую актеры из профессионального щегольства разыгрывают сидя. Библиотекари из этого дома были игроки весьма искусные; если бы мой кузен умел опомниться, представившееся ему зрелище ― ибо, начав игру из одного раздражения, библиотекари, как всегда бывает, увлеклись и позабыли о посторонних ― многое рассказало бы ему о человеческих страстях; однако он в этот миг не был способен на незаинтересованное наслаждение и словно не замечал откровенной неучтивости. Вдруг, спохватившись, он хлопнул рукой по альбому с восклицанием, пробудившим библиотекарей, которые, вовлекшись в редкую и сложную комбинацию, именуемую «персидским судом», не тотчас вспомнили, где они и чем занимаются; их глаза вновь блеснули неприязнью; кузен, улыбаясь принужденной улыбкой, объявил, что принес с собой флейту-пикколо, на которой учился в юности, и что если апостольские библиотекари не против, он им сыграет. Он поднес ее к губам и еще издал несколько звуков, какие слышатся иногда в мокром ночном лесу, прежде чем библиотекари, разом поднявшись от карт, сказали ему, что время позднее, что его ждут дома, что им пора читать молитву об умягчении сердец и ложиться спать. Они подхватили его под мышки и понесли к двери, когда из его альбома просыпались фотокарточки и веером разлетелись по комнате. Кузен был совершенно раздавлен. Апостольские библиотекари сидели недвижно и молча, пока из-под стола, стульев и дивана доносились его задыхающиеся извинения. Наконец он соскреб все и ушел с паутиной на ухе. Еще некоторое время они молчали, а потом один из библиотекарей, кивая на карты, спросил, будут они доигрывать или нет. Второй поглядел на него так, что первый, не зная, выражение ли это из игры или из быта, был в некоторой тревоге; однако второй успокоился и сказал, отчего же не доиграть. Только они уселись и вновь вошли в «персидский суд», как осторожный стук в дверь возвестил, что они еще не так располагают своим временем, как им хотелось. Вернувшийся кузен, запинаясь и извиняясь, сказал, что забыл у них флейту, она, верно, куда-то закатилась. Библиотекари молча его впустили и минут десять ждали, пока он искал флейты, не упуская и таких мест, о которых люди, лишенные воображения, не могли бы подумать. Когда он в очередной раз пробормотал: «Это просто удивительно, все-таки двенадцать с половиной дюймов», они его выгнали, с остервенением погасили свет и легли спать. Кроткий сон, одолевший птиц на ветвях и зверей в норе, спустился на их веки, но тут посреди ночной тиши возник и возвысился длинный, печальный свист. Последнее из скудных средств, которыми мой кузен надеялся завоевать их благосклонность, флейта-пикколо где-то в темноте начала насвистывать сама собою. Библиотекари лежали молча. «Я тебе говорил, что тут сквозняки, ― сказал наконец один. ― В дудку задувает». Они поднялись, зажгли свет и пошли искать дудку. Она молчала. Всюду были следы искавшего ее кузена, но не она сама. Библиотекари выныривали в разных концах комнаты, глядя друг на друга с отвращением. Все было тщетно. Они вновь улеглись. «Это удивительно, ― сказал один. ― Все-таки двенадцать…» Другой наудачу ударил в темноту. Только они задремывали, одинокая дудка будила их своей нищей, безжалостной песнью. Это тянулось до утра, а утром они встали с больной головой и пошли на службу.

Мой кузен ― человек сдержанный и осторожный, только любовь к сыну заставила его решиться на эту затею с незнакомыми людьми. Если бы мне и понадобилось прибегнуть к его защите, я бы постарался этого избегнуть, зная, сколько мучений осмотрительности способна вызвать в нем моя просьба. В конце концов, для чего мне вовлекать невинного человека в дело, которое касается не моей родни, а одного меня.

Мысль, что эти тяготы не будут длиться вечно, меня утешает. Паломники изберут себе другую цель, соседям наскучат разговоры; все уляжется. А молодой кардинал, с которым папа беседовал напоследок и которому отдал свою печать, с тем чтобы тот сломал ее после его смерти, из этого вздорного и обременительного путешествия вернется наконец домой. Печать он сломает, но сперва запечатав ею одну-две любовные записки, а потом придет в гости к своей кормилице, белокурой старухе. Обняв ее и расцеловав, он усядется подле нее на малиновой кушетке и начнет со смешливыми жалобами рассказывать, чего навидался в странствии. Он изобразит перед нею всех нас и наши положения довольно верно, обнаруживая талант и к комическим ролям, и к вызывающим жалость; самые патетические тирады он будет запечатывать простонародным римским словцом, то с жаром взывать к комоду, то указывать в высокое окно, откуда светит солнце и слышна флейта; а старуха будет глядеть на него сияющими от смеха глазами, спрашивать, хорошо ли его кормили, и подносить тяжелую вазу, расписанную птицами и рыцарями, чтобы поглядел, какие тут выросли розы, пока его не было.

Но я не могу не думать о папе. Я представляю, как старик просыпается среди ночи в чужой комнате, не помня, кто он и какие страшные понятия с ним сопряжены. Он озирается, видит белеющее полотенце на спинке стула, кувшин с водой, катушку белых ниток, не понимая, что это и почему оно оказалось в такой угрожающей близи, и почему что-то огромное и глухое недвижно стоит за всеми этими вещами; задыхаясь от ужаса, он кричит им: «Выходите, покажитесь!» ― не в силах терпеть ожидание. Я думаю об этом, и мне больно от жалости. Нет, я не могу это допустить.

С самого утра я не выходила, а ввечеру пришел приказчик и на вопросы мои сказывал, что все слава Богу, только козы сильно похудели и видно, что вымя болит, молока почти не стало. О том, давно ли так, отвечал, что несколько дней, как дичатся, и намеревался вчера донести, но как у меня голова была больна от сильного ветру, почему я к всенощной не была, то и намерение свое отложил. Я пошла смотреть. Две бабы, которым было за козами глядеть, говорили, от чего было сему выйти и что они, едва это приметив, чабреца заткнули за притолоку, а я обвиняла их нерадение, как увидели идущего по полю от реки к нам человека, в военном платье, которое на нем изрядно запылилось, пуговицы только блестели. Он издалека начал кланяться, а мы кричали ему, пусть скажет, кто таков. Он отвечал, чтобы мы не беспокоились, он-де человек благородный и вреда нам не сделает, и не доведем ли мы ему, кто в этом месте живет. Я ему отвечала, что живут благородные люди, поместье Басаргиных, Ильи Алексеевича, а проживает его свояченица, Анна Николаевна. Он, близко подошед и подняв ко мне смуглое свое лицо с блестящими глазами, начал говорить, что он-де поручик Андрей Иванович Еворлаков, служивший доселе на линии, а с нынешнего лета кампании ему увольнено за болезнию, и нет ли у нас в доме кого служащего теперь в армии. Обращение его меня успокоило, и я сказала, что Басаргиных сын, а мой племянник, Петр Ильич, ныне в войсках. Он спросил, не в таком-то ли полку, я отвечала, что точно в таком; тогда он с улыбкою говорит, что «мое посещение, конечно, здесь приятно будет», для того что с молодым Петром Басаргиным он в близком знакомстве и о нем рассказать может. Не могу сказать, как мое сердце обрадовалось, слыша это. Я повела сего нечаянного встречного в дом, с нетерпением по дороге делая ему бесчисленные вопросы, хорошо ли там с Петрушею, и давно ль они расстались, и что господин поручик делает в сих местах. Он отвечал, что, как из армии его выпустили, добирается своим коштом до дому и вся та дорога ему не рассказать какого труда стоит: ибо до города Познани, которая от Бранденбургской границы не более восьми верст расстояния, почтовых лошадей не учреждено, то принужден был брать обывательских, кои мелки и худы, да и приготовлены не бывают, а надобно на каждой перемене ждать; в Познани ж, отколе начинаются почты, он по не знаю каким причинам ехал опять обывательскими, но тут уж остановки не было, везде для перемены назначены станции. Справедлива пословица: «На стороне обтолкут бока», сию истину он не однажды познал, пока выбирался из тех мест. Теперь идет он от Карновского яма, в нашем соседстве, с намерением, сыскав ночлега, передохнуть, ибо он на езде от больной руки покоя не знает. Я ввела его в дом, где, услышав, что к нам с вестями о молодом хозяине, все поднялись бегать, погонять не надо было. Собрали ужин с извинениями, что для постного времени не обильное угощение; но он всему благодарил. В Польше, сказывал он, сего лета урожай всеми похваляется, то он надеялся дешевизны. В прошлом году брали из магазинов муку по девять рублев за четверть, а крупу по шестнадцати, так вспоминая московское время, кого досада брала, а кто смеялся: «Это-де тебе не к Маменторфу за шампанским бегать»; и в сем году не скажешь, чтоб для нас подешевело. К тому еще все в суетах, ожидая армию по осени, а подле дорог собирают пушки, прошлого году брошенные на ретираде; и благословлял он удачу, когда оттуда насилу выскребся. Весьма хвалил нового главнокомандующего, принявшегося с разумом и усердием, чрезвычайно удовольствовавшими армию, которая его распоряжениями ожидала великих выгод: ибо при нем солдатские насильства и шалости, от которых в Шлезских землях обыватели несравненную к нам возымели ненависть, всеми силами пресечены, и в краткое время дисциплина приняла некоторый вид; и ежели он так продолжит, как начал, то уповать должно, что не только Франкфурт будет наш, но и винтер-квартиры будут по Одеру, Кольберг и Глогау взяты и неприятелю движения крайне стеснены: ибо в Прусской земле, покинутой на ландмилицкую защиту, немного бы против нас успели. Но трудно за предместником его, графом Апраксиным, исправлять, от которого, затем что прилежал к благочестию и прохладной жизни, выше меры упущений: а много ли набожность ему помогла, когда он не имел смысла, чтобы неприятеля по разбитии преследовать. Ежедневно все слышали, как бьют зорю, и с недоумением спрашивали, когда же генеральный марш. Тут приметив, что мне такие речи неприятны, он их оставил, но только сквозь зубы примолвил, что вольготно кампании делать самому в золотых шатрах, а офицеров раскладывая по овинам: отчего-де тут ему христианская совесть ничего не внушала. Впрочем, жаловался Андрей Иванович, как противу желания не наблюдал обрядов, вынуждаемый воинскими обстоятельствами, и еще третьего дня, на пути в чистом поле, сожалел, глядя, как солнце за реку заходило, что он теперь не у всенощной. Когда я сказала, что суббота давеча только была, осьмое число, он верить мне не хотел, дивясь, как сбился в дороге. Я же ему стала жаловаться, как тяжело с крестьянской строптивостью. Как шли мы с ним деревнею, сколько чесночного бота вывалено на улицу, а мало ли о том было говорено. Он равнодушно отвечал, что увещаниями мало поможешь, а впрочем, наружность деревни обличает доброе мое смотрение. Тут он тарелки отодвинул, живейшим образом благодаря за ужин, и начал спрашивать, не писал ли нам Петруша об их с ним знакомстве. Услышав же, что нет, он, пожав плечами, сказал, что ему это удивительно: «Надобно вам, Анна Николаевна, сказать, что поистине нас за братьев принимали, ибо везде мы являлися вместе и были как один человек, в таком нерасторжимом дружестве. Петр Ильич моих советов всегда слушался, коими я остерегал его неопытность; а когда из сержантов досталось ему в офицеры, он ко мне первому прибежал со своею радостию, показывая золотой темляк, и я его от души поздравлял». Глянув в окно, где у меня на огороде посажены гвоздички турецкие, кои уже опустившеюся ночью едва были видны, он промолвил, что «у хозяина их были такие же точно, когда они стояли в Бранденбургских землях и где над ними было приключение, которое, он надеется, я не поскучаю выслушать», и принялся рассказывать.

― Мы стояли на кантонир-квартирах в двух деревнях под Ландсбергом. Полковник наш ожидал распоряжений. Наш хозяин, у которого заняли мы горницу и чулан, вытеснив его в приделок, служивший вместо клети для хранения всякой рухляди, был человек презабавный, важный угрюмец, щекотливый и осторожный; наш товарищ, с коим мы квартировали втроем, его дразнил, явно ухаживая за его дочерью, белесой девкой, которую тот наконец, в отчаянии от такого офицерского учтивства, отправил со случаем в Мезериц, где была у ней тетка. Впрочем, он довольно отплачивался за неудобства, выпрашивая у нас солдат на сенокос или беря чрез нас у маркитентеров ниток и холстины. Однажды ввечеру, стоя у забора, глядел я, как два солдата несли шест с медным котлом, спускаясь к Варте за водою. В скором времени с шумом шли они обратно, таща за собою упиравшегося мужика, волосы мокрые и всклочены, в руке державшего кукан с полдюжиною окуней. Дошед до полковничьей избы, подле которой стража ходила рунтом, они добились у караульных ввести пленника в горницу, на что полковник, морщась, им говорил, куда-де вы его с рыбою, рыбу-то могли в сенях оставить. Ему рапортовали, что нашли на сего человека, когда он по крутым берегам перебирался, ища, откуда будет ладнее удить, ибо река от жары снищала, и, остановя, вопрошали, кто таков; а он о себе не сказывал, токмо просил прилежно его оставить, отдавая им рыбу всю, из кармана яблоки и вина в бутылочке было на пять копеек. По обыске на нем паспорта печатного, ниже письменного, как и иных бумаг, не оказалось. Он признался лишь, что Костромского уезда, господский человек, а для чего здесь, в том не открывался, потому его полковник, подозревая, что попался проведчик прусский, велел запереть покуда в погребе, а солдатам выговорил, что они за такой пустошью не к своему ротному начальству, но его потревожили, и, возясь с этим мужиком, ротный котел бросили в рогозе, за которым их обратно отрядил. Тем все кончилось. Назавтра, около обеденного времени, мнимый соглядатай, сидя в холодном погребе один, при котором караульный стоял с переменою при дверях с лица, зачал сильно шуметь и кричать, пусть ведут к полковнику, чтобы ему донести об интересном деле государеве. О том слыша, полковник велел дать ему есть. На то пленник, не успокоясь, просил караульного представить полковнику, сидевшему в ту пору за обедом, что «там-де у тебя стоит хрустальный штоф, которому цена восемьдесят копеек, а там то и то»; и так ему явно показал, какая посуда у него при какой руке стоит и который прибор хозяйский, а который он, полковник, с собою привез. Полковник удивился и велел его привести, а когда мужик, связанный назад руки, просил его освободить и оставить его с полковником тайно, все то полковник, уповая на свою силу и Божию помощь, ему дозволил. Оставшись одни, мужик, падши пред ним на колени, сказывал, что он здесь не для воровства, ниже какого-либо урона войску, но чтобы оказать помощь войне, для того что он, именем Яков Евстратов, обладает такой властию, чтоб на прусского короля наслать крепкую армию бесов, для чего найдет на него, короля, невидимая тоска, а войско его отовсюду гибнуть станет, яко древле на царя Сеннахирима от ангел учинено было. А что его о таковой возможности слова не пустые, он, полковник имел свидетельство, и ежели надобно будет, он ему и еще представит. Слыша такие речи, полковник, позадумался. Первая его мысль была препроводить пленника в Ландсберг, отдав коменданту, чью должность исправлял генерал-поручик Муромцов, коротко ему знакомый, и с сим отделаться от странного гостя. Сказав себе, что с этим успеется, полковник подумал о другом. Склоняясь по летам к покою, он все более любил его среди тревог военных. Запоздавший переучиваться, он, в турецкой войне под начальством Миниха привыкнув к построению батальон каре, с печалью примечал, как в Пруссии, с ее лесами, дифилеями и болотными водами, сей порядок приводил всечасную опасность от вражеского нападения, а начавшееся Фермором распоряжение полков по новому образцу отягощало его должность непривычными попечениями. Соблазняясь предложением пленника, он, предпочитавший славиться скорее благоразумием, нежели отважностию, и неодобрительно отзывавшийся о великих полководцах, кончивших жизнь в сражениях, думал, что в случае неуспеха сможет так сделать, чтобы слух ни о чем из полку не вышел. Собрав ввечеру доверенных офицеров, он предложил им обстоятельства и спросил их мнения. С замешательством они слушали его рассказ; наконец один отвечал, что прежде рассуждений, можно ли соглашаться на предприятие, предлагаемое сим колдуном, Яковом Евстратовым, должно дознаться, каким манером он сюда попал, чрез столько стран и подле самого фронта оказавшись, а буде станет в том запираться, то в ребрах у него пощупать, ибо дело это подозрительное. Другой заметил, что если верить мужику, что он удобен короля в таковые невиданные беды ввергнуть, то любопытствовать, как он из Костромы сюда оказался, бездельно кажется. Заметили еще, что если ему и верить, то должно ли такою затеею Бога гневить: как бы не пришлось благодарить потом, если пустыми только заботами кончится. Полковник говорил, чтоб решали не медля, ибо слышно было, что цесарский фельдмаршал Даун короля Фридриха при Ольмюце в отчаянное о самой его жизни положение привел, то самое было б время, чтобы кампанию окончить, тем более что король, весьма хитрый и во всех предприятиях скорый и расторопный, подлинно надобны паче естества силы, чтобы войну победою довершить, которая второй год точится. А из Ландсберга мало вероятия, что пойдут на Кистрин, откуда королевскую казну три недели как вывезли, крепость сильная и магазин хотя велик, но беднее берлинского, еще и вся Донауская армия между Кистрином и Франкфуртом, подкрепленная деташированным от принца Генриха корпусом, чего ради прямое марширование на Кистрин ни к чему другому, как к генеральной баталии, привесть не может; а всего верней, что определено будет идти на Глогау, где есть знатный арсенал и великие магазины, почему о ее взятии много думают, но в оной крепости гарнизону более тысячи человек, к сему изобильная артиллерия и провиант, и нельзя думать, что ее осада к скорой нашего оружия славе склонится, но скорее, что претерпеть нам немалый урон. Потому не лучше ли допустить того азарду, нежели далее во всякие непредвиденные случаи ввергаться. У себя в полку мы, слава Богу, за всем уследить можем, а если не успеем, то по крайности от нас наружу не выйдет. Иные с полковником соглашались. Тот офицер, что советовал с колдуном поступить по всей строгости законов, упорствовал в своем мнении и, разгорячась, принялся за табакерку. Она у него была большой цены, золотая с его финифтяным портретом, писан в Петербурге, у лучшего тамошнего табакерошника, так он щеголял ею и так дорожил, что на минуту расстаться не хотел, но тут хлопает по себе и ничего не находит. В сию минуту является в горницу часовой и с крайним замешательством сказывает, что от пленника настоятельное прошение передать два слова господам офицерам, пока они ни на что не решились. Первое, Ивану Алексеевичу (обращаясь к тому офицеру): что-де вы ищете, давеча за карточной игрою ее вынув, на столе оставили, где по сию пору стоит; а второе, ко всем господам, не иметь сомнений, но «поистине клянусь вам небом и землею, победа в руках наших; требуется одно начатие, а о благополучном окончании сомневаться нечего». Тут уже все, слыша это, согласились. Полковник послал к нему спросить, что для его предположений надобно; тот отвечал, что только б на одну ночь дали ему вольность, дабы он дело то как следует совершил, а в ту ночь никому из дому не показываться, затем что никакому человеку, кроме него, тогда на улице обретаться безвредно не будет.

К полудню созвали жителей на площадь. От имени полковника им объявлено было, что нынче ночью полк на тайных экзерцициях, коих не должно никому постороннему видеть, для чего всем должно с вечера, как будет знак, запереться и до зари ни под каким видом не выходить и следить за другими, чтоб не выходили. К сему прибавлено, что прежде они могли страшиться, что мы, взирая на чинимые их государем особливо в Саксонских землях ужасные разорения, учиним достойное за то возмездие в Пруссии, но, достаточно с нами соседствуя, могли убедиться, что мы другим примерам следуем и что обыватели надежны быть могут никаких беспорядков и вынуждений не увидеть, однако же за всякое упорство поступлено будет со всею строгостию военного права без малейшего упущения, так пусть они, то слыша, разумеют. Все эти увещания выслушаны были в безмолвии, и жители начали расходиться, головы повеся. Все невесть чего ждали; я между прочими слышал разговор, что нам круто приходится и что король отсюда в двух переходах. Слух о затеянном волшебстве, хотя удерживаемый, растекся, однако ж, по полку и сильно всех разгорячил. Солнце клонилось. В седьмом часу полковник велел приказать о свободе колдуна из погреба из-под караула, и тот, вышед, говорил полковнику, видя его печаль, чтоб не изволил сомневаться, никакого зла от него не будет, а пусть возложится на небо и на его усердие. Высыпав все из домов, мы смотрели, как двое солдат провождали мужика к реке, откуда намеревался он начать. Скоро показались их головы, поднимающиеся от реки, крича, что колдун велел не мешкать, запираться всем. Вечерний туман, еще прозрачный, начинался от Варты, делаясь все плотнее. Суета поднялась; дети заплакали, матери принялись их унимать; хлопали ставни, скот мычал, наскоро загоняемый в стойла. Через улицу от нас держали пчел, и я любопытен был видеть, как с ними будут управляться, то задержался долее других, покамест два товарища мои с горячими попреками загнали меня с опустелой улицы в дом. Все приготовлено было. Благословясь, заложили дверь и очутились в потемках; на дворе еще сумерки не сошли, а мы, ругаясь друг с другом, искали, где у нас сохранялся купленный у маркитентеров фунт восковых свечей. Печь стояла нетоплена, заслонки нельзя было отворить. Хозяин, которого из предусмотрительности усадили мы на ночь с собою, бормотал сквозь зубы; третий наш товарищ, говоривший по-немецки, потому что воспитан был в кадетском корпусе, спрашивал его, чего он тревожится, тот отвечал, что ежели хотя за одну заборню тронутся или по огородам пойдут, он тогда и не знает, что сделает; насилу его успокоили. Закрылись в горнице. Свечи я нашел и запалил одну. Бутылку вина вынули и поставили на стол. Товарищ наш, оглянувшись, исподтишка перекрестил устье печное. Сели все подле стола. Что было делать? давай ждать. Друг перед другом мы неловко держались и посмеивались, будто в игру играем. Каждый звук слушали, так что и чего не было слышали, а по чести сказать, кроме ветру, кажется ничего не слышалось. Наконец показалось нам скучно. Решились играть в карты. Как-то игра у нас не ладилась. Нашему товарищу послышалось, что с улицы зовут его по имени; показался ему поручика Конашевича голос, он привстал было отвечать ему, но опамятовался и сел обратно к картам, выговорив, что смерть дорогу найдет, а других не к месту звать, на троих карты розданы, и вернулся с великим равнодушием к игре. По времени судя, была уже самая черная ночь. Петр Ильич вдруг поднялся выйти в сени, опомнившись, что у него лимончик там целый остался на блюдце, он очень их любит, везде покупал, где находились; мы, шутки в сторону, повскакивав, ухватились за него, уговаривая, чтоб с этим-то потерпел до утра; он, по-жав плечами, сказал, что, если так, то спать будет, и улегся в своем темном углу на постеле, а когда задремал, видно, мечталось ему, что коней выводят, так он сквозь сон приказывал, чтоб запрягали. Мы вдвоем остались за вином и картами. Хозяин дрожал за печкою. Скоро мы этим соскучили, а как ничего не приключалось, то разошлись по постелям и легли, не оставляя оружия, и переговаривались тихо, чтоб Петра не пробудить, о всяких делах, из некоего суеверия усердно избегая касаться до нынешних обстоятельств.

Очнулись мы от громкого стука. Свеча давно истекла. Ясный день сквозь окон пробивался. Стук в двери, нас пробудивший, не переставал. Насилу мы, с тяжелою головою, опомнились. Наш товарищ, кинувшийся в сени отпереть, вдруг отступил спиною внутрь перед неким важным человеком, который, наклоня голову у притолоки, входил в сумерки затворенной нашей горницы, озираясь с приметным негодованием. В смущенье мы стали перед ним, не зная, что начать. По грозном молчании он наконец вопросил, для чего мы запершись сидим и никакие распоряжения дивизионного командира не выполнены. Петруша было вымолвил, что у нас никаких приказов не получалось, но приезжий с криком напустился на беспечность, в коей зажились мы на покое, и прибавлял: «Я-де вижу, что у вас тут дерзость за добродетель почитают», сверкая глазами на Петра Ильича, имевшего несчастие его рассердить. Тут вбежал и с маху остановился полковник наш, известясь о важном посещении. Приезжий обратился теперь на него, для чего не выполнено повеление с поспешностию выступать, которое должны были у нас получить вчера к вечеру; он же, командующий обсервационным корпусом генерал-аншеф Броун, проходил сими местами, думая застать всех при сборе, а здесь мало что не бьют генерального марша, так и вовсе ни о чем не пекутся, и он о таковых неисправностях вынужден будет донести фельдмаршалу Фермору; что было ему, полковнику, приказано выступать со всею армиею на Грос-Камин, откуда чаятельно последует марш на Кистрин, по отряжении графа Румянцева к Кольбергу и в над-зор над Штеттином, а его, Броуна, корпус занимает Дризен, Шверин, Фридеберг, и все к тому приготовляется, чтобы Кистрин осадить, и только у нас ни о чем горя нет. Полковник, слыша над собою такую грозу, стоял, комкая в пальцах занавеску, и не знал, что ему отвечать. Мы, перемигнувшись, тихонько вышли от них в сени. Войсковой шум долетал с улицы. Лимончик лежал на синем блюдце весь высосанный. На улице солнце светило. Лица солдат и офицеров нашего полку, растревоженные и сонные, показывались из дверей. Первые дымы поднимались по деревне от печей. Всюду было роенье новопришедших частей; фурьерские знамена веяли одаль за домами. От соседней избы окликнул знакомый офицер Третьего Мушкатерского полку, спрашивая, каково тут живется. Гвоздики в огороде были иные потоптаны, иные поломлены. Жестяные понтоны, крашенные суриком, громоздились на телегах среди улицы. На стайню вели генеральских лошадей, блиставших вензловыми именами. Артиллерийский парк чернел на приречных лугах между стогами. «Вот догадала нелегкая», ― сказал наш товарищ, отдуваясь, точно после жаркой бани. Двух часов не прошло, как полк наш, поднявшись, выступал наспех, догоняя обсервационный корпус.

После сего на третий день Андрея Ивановича и выпустили из армии, в уважение жестоких его ранений, от которых рука была с болью и нимало владеть не могла, ибо он в такой огонь себя отваживал, где около него не быть убиту казалось чудом. Терпел, пока мог, и под конец так разнемогся, что предлагал ему штаб-лекарь в генеральный госпиталь в Москве, а он от сего отпрашивался, прося, чтобы отпустили домой до излечения, и ему дозволено было. В Тильзите он замедлил, ища майора Егерсдорфа, которого два брата служили в Вологодском полку; Андрей Иванович от них имел письмо брату, где просили оказать послугу, чтоб ему, Андрею Ивановичу, оттуда скорейше выехать на Мемель и Либау. Явясь к Егерсдорфу на дом, он самого его не нашел, а служня его отвечала, что он-де в полях прошлогодней картечи ищет. Думая, что над ним этак шутят, он закипел и был намерен этого малого, как кошку, оттаскать, но удержался и поступил с ним нельзя глаже, надеясь от его хозяина помощи. На счастие, прохожие офицеры сказали, чтоб из городу вышел и искал на лугах при реке, так он побрел туда Егерсдорфа смотреть, где он и вскоре увидел толпу, ходящую по лугам, а подошед, расслышал, как одни спорили, где было зарыто, а один человек ходил от куста к кусту с лозою, и несколько офицеров за ним внимательно наблюдали. Он спрашивал, нет ли здесь майора Егерсдорфа, ему указали на одного господина, который, наклонясь над глубокою ямою, в которой три мужика стояли с лопатами, командовал, чтоб подымали осторожней; а оттуда тянули лошадью черную пушку, в глине и слизняках, так он ее, охлопывая по бокам, кричал: «Какую, с Божией помощью, дебелую выпростали». То видя, Андрей Иванович сразу сказал себе, что от этого человека я немного добьюсь, и так и вышло, что хотя письмо он ему передал и долго беседовали, но ничего ему Егерсдорф не помог, самому пришлось оттуда выбираться.

Когда он кончил рассказывать, я, примечая его усталость, предложила ему спать, извиняясь, что в горнице для гостей половицы позавалились, то придется ночевать ему в летней кухне. Он с улыбкой отвечал, что всякому ночлегу будет рад, что не в сарае и не в чистом поле. Ему постелили, и я на ночь подле него двоим слугам велела остаться, на случай, если что понадобится. Поутру, только я проснулась, ключница моя явилась с известием, что господин поручик пробудились еще до свету и, позавтракав, чем было предложено, собрались и ушли, чтоб пройти до самой жары. На мой выговор, для чего не разбудили, она отвечала, что Андрей Иванович заказал меня не тревожить, а только, как пробужусь, нижайше мне благодарить за хлеб за соль, прибавивши, что таковое радушие ему редко выпадало. Я весьма сожалела, что не проводила его до ворот; ему, по крайности, успели собрать в дорогу, что оставалось от ужина, и то хорошо. Я вышла поглядеть на дорогу, но, конечно, давно уже никого не было. Тут-то мне припомнилось, что генерала Броуна, Юрья Юрьевича, о коем он сказывал, я знавала: ибо он раньше бывал к Илье Алексеевичу, соседствуя ему по тихменевским землям, то мне и случилось с ним видаться. Он был маленький, сухонький старичок, отменно учтивый и медленный; или, скорее, мне тогда казалось, что старик, я молода была, а ему не более пятидесяти. Петруше десятый год шел, и он носился на лошади, не разбирая дороги, сыздетства любил лошадей; сестра и все домашние без памяти были, что расшибется, ничьих увещаний не слушал, а Юрий Юрьевич, напротив, его похвалял, говоря, что из детского удальства бывает прямое мужество, когда прибавится благоразумия: видя его из окна, говаривал: «Вот доброй гусар» ― и шутил с Ильей Алексеевичем, отчего сына записал в пехотный полк.

Однажды я его застала одного в комнате, задумчива; видя, что я не знаю, что делать, он стал рассказывать с удивительною горячностию, сколько бедствий он в жизни терпит, выключая неизбежные неприятности военной службы; прежде я от него никогда таких откровенностей не слыхала, только от домашних мельком, которые при мне о том прекращали. У него была сводная сестра девица, на его опеке, наклонная к уединению и скрытности, и, никем не препятствуема, в продолжение лет пользовалась невозбранно всеми случаями, чтоб быть одной, покамест при людях не начала делать вещи, обличавшие ее в повреждении ума. Казалось ей, что она влюблена в одного человека; сей несчастный, когда-то на минуту перед ней появлявшийся, был женат и с детьми и о том нимало не ведал, какое преимущественное место занимал в ее помышлении; он был копиист межевой канцелярии, то мимо их дома хаживал, так она, приметив, в котором часу он проходит, наденет кирпичного шелку платье с зеленым снуром и станет у окна, или с куском розовой фланели в руках; или спохватится, что возлюбленный ее не ровен час к ним будет в дом, а его подарить нечем, завернет котенка скатертью и сидит в ожиданье, когда тот явится. Котенок выскребется и убежит, а она, того не заметя, все сидит со скатертью. От ее безумия Юрий Юрьевич иной раз грешил роптаньем, почему он Бога прогневил, что отягчен от него таким позором, а сверх того, ведь не угадать, чем она может себе и домашним повредить. Тут зачал он меня спрашивать, как, по моему опыту, поступается с помешанными. Я сказывала, как в наших местах пользуют копорскою травою или корнем кровавницы, а успешно ли, не знаю; а ежели кто его в таком отчаянии будет увещевать, чтоб прибегнуть к ворожбе, то надобно оному злу всячески предупредить, то дорога старая и брошенная, а наша вера одна нескверную помощь дает. По мне, всего бы лучше жить ей в деревне, ибо непрестанному в сельских работах занятию всякая печаль уступает; и что приятней, как жить на воле. Если же все способы испытать, то пусть не оставят съездить в наш монастырь, куда женщины от супружеской суровости прибегают за помощью, и юноши часто с сердечною печалью бывают; а на монастырской земле если б ей пожить, могла бы опамятоваться. И пусть не оставляют ее одну; тем, которые влюблены, уединенные места кажутся всего лучше, но на людях им безопасней. Видя мое непритворное участие, лицо его прояснилось, хотя поначалу он, видно, сожалел, что мне так открылся. Более мы о том не имели случая говорить, а вскоре он государынею отправлен цесарскому войску на помощь против французов, а с ним Иван Салтыков, коему тогда досталось в генерал-майоры; и как он с войском был в немецких землях, то мы более не видались. Припомнив это, я позвала ключницу сказать, чтоб начинали в доме прибираться, ради того, что уже Успенье в субботу, так чтобы в чистом доме праздновать.

Мой дядя звал меня к себе. На его первое письмо я ответил молчанием, частью развлеченный делами, частью настороженный той пылкостью новизны, с какою в нем выражались родственные чувства. Надеясь, что личные увещания будут сильней письменных представлений, он отправил новое письмо с соседом по уезду, который выгодно то ли продавал, то ли покупал поташ в Архангельске и на которого мой дядя возложил поручение меня убедить. Он отыскал мою квартиру в Шестилавочной. Это был человек в синем фраке и гороховых панталонах, с печальной задумчивостью в глазах и с осторожными движениями пухлого тела, будто нащупывал стул в темноте. Я видал его в детстве, когда мать возила меня к дяде, где наше знакомство ограничилось тем, что он сажал меня к себе на колени и показывал черта очень похоже. Должность посланника его стесняла; увидав на ковре у меня два висящих накрест ятагана, с затертым жемчугом на рукояти и азиатскими клеймами, купленные в Апраксином дворе из побуждений, которые я готов был назвать суетными еще в ту минуту, как торговался, он спросил: «Верно, отняты у турок?» ― радуясь удачному предлогу для разговора. Уверенный, что в Петербурге даже младшие помощники сенатских секретарей имеют безнаказанный случай отнимать что-нибудь у турок, он, однако же, не был глуп; его ум, ясный, ловкий в своем обиходе, был столько свободен от самодовольства, чтобы уступать пред вещами, ему чуждыми; среди этих вещей на земле и небе первою был Петербург, и если счастливое отдаление, в какое русские уезды поставлены ко множеству мировых загадок, избавляло его от бесплодного раздумья, то Петербург требовал от него исповедовать смирение по одному тому, что здесь он бывал проездом. Не утверждая ничего положительно, одним-двумя намеками я почти утвердил его в такой догадке ― не из тщеславия, а лишь для того, чтобы, вернувшись в уезд, он успокоил дядю донесением, что и я занят чем-то полезным: ибо я не собирался приносить в жертву родственным связям ничего более существенного, чем репутация благонамеренного молодого человека. Разговор не вязался; я твердо намеревался отделаться от дядиных настояний одною вежливостью и, возможно, успел бы в этом, если бы, перемежая сельские новости жалобами, как плохо теперь идет поташ, торговец не заставил меня неосторожно заметить, сколь моему сочувствию мешает незнание, каков поташ из себя, и незнакомство с причинами, кои мешают ему хорошо ходить. Лицо гостя моего загорелось, он всплеснул мягкими руками; речь его полилась ― и получаса не прошло, как я, искренне проклинающий себя до седьмого колена и недоумевающий, как можно было человеку, хвалящемуся любовью к семейству Шанди, так глупо оступиться, ― я знал о перекалке шадрика все, что мне не было нужно о ней знать, из неиссякаемых уст человека, заклинавшего поверить, что поташ именно таков, каким он его изображает. Письмо лежало на столе, измятое и промасленное с одного краю, видимо, от неосторожного соседства со съестным снарядом, который составляют у нас дорожный пирог и жареные куры в рогожном куле; сквозь масленую бумагу просвечивало справа налево несколько слов, из коих я, глядя на них от скуки, разобрал только почитая, коим дядя думал описать мои фамильные обязанности. Нечаянно разгоряченный взгляд оратора упал на письмо, и в его лице, когда он вспомнил, для чего послан, выразилось почти отчаяние. Эта минута все решила; я вдруг живо представил моего дядю, его холодное, обидчивое обхождение и сардонические замечания, когда бедный ходатай, возвратившись, примется рассказывать о своей неудаче; я почувствовал жалость к человеку, попавшему не в свое дело, и поспешил успокоить его, говоря, что непременно поеду к дяде, как только выхлопочу себе отпуск, и он уходил от меня совершенно утешенный ― благодеяние, о котором я тотчас усомнился, стоит ли оно моей поездки.

Вот причина, для которой я, в последних числах июня, оказался посреди пыльной дороги в N-ской губернии, в тесном обществе сломавшегося экипажа, заимствованного мною у одного приятеля, и кучера, извергавшего неистощимую желчь на перегоревшую ось и равнодушных лошадей; прибавьте к этому, что мы стояли под солнцем, поднимавшимся к полудню, среди струящихся нив с пестрыми васильками, над коими, повиснув в воздухе, безмятежно распевал жаворонок, и вы поймете, что нельзя желать положения более идиллического; укоризны, обращаемые кучером к пристяжной, которые перемежал он приглашением «ешь ее зубом», делаемым на общее лицо, придавали картине фламандский колорит. Не знаю, долго ли бы мы стояли, но вдруг по дороге среди колосьев потянулось какое-то громыханье, все приближавшееся (мы навострили уши) и наконец оказавшееся телегой с мужиком. Я спросил его, далеко ли деревня. Он ощупал нашу ось, осмотрел лошадей, хладнокровно отнесся к возобновленному предложению есть их зубом (я поздравил себя с тем, что мои лошади не возбуждают таких желаний) и, сочтя наше дело достаточно бедственным, сказал, что в двух верстах имение Ивана Никитича К., отставного полковника; что он едет сейчас к барину и, коли угодно, покажет мне дорогу в имение, где, верно, не откажут в помощи. Я согласился. Кучер обещал шагом довести поврежденный экипаж до усадьбы: мужик сказал ему дорогу, состоявшую в том, чтоб никуда не сворачивать, и мы двинулись, оставя кучера за поправкой шлеи. Мужик звал меня в телегу, но, как Ланселот, я не решился и пошел подле нее, намеренный нагулять аппетит, который Иван Никитич К., конечно, не откажет удовлетворить. Дорогою я думал о моем дяде, перебирая в памяти предания нашего родства.

Он служил по молодости в гусарском полку; принятое в собрании героев соревнование, коему не мог он не подчиниться, истощая его скудные средства, со всем тем не поднимало его в общем мнении до тех счастливцев, чья неограниченная расточительность позволяла рассчитывать на уважение товарищей. Глядя на них, он ожесточался, и в самых его пороках, казалось общепринятых, не было простодушия, которое дает им цену в глазах опытного наблюдателя. Он не видел к себе любви и не имел силы ни внушить ее, ни пренебречь ее поисками. Случай, не дающий никому отчета в своей благосклонности, помог ему: он выгодно женился. Его жена была купеческая дочь, которую из стен ее кряжистого терема водили ко всенощной; в храме она увидела молодого гусара, чья бледность выразительно говорила девическому сердцу, и улыбнулась ему. Это решило ее участь. Он узнал о ее жительстве, ее семье и состоянии. Родители польщены были блестящим сватовством. У него были совместники: он умел победить их; говорили о клевете, пущенной им не без успеха, и о соблазне, последовавшем по ее открытии. Эта молва не стоила бы упоминания, если бы ей не поверили слишком охотно, и между тем как родные счастливого гусара возмущались его неразборчивостью, коря его древнею родословной, которую обесславить он соглашался с удивительным хладнокровием, его товарищи негодовали, рассказывая, что родня невесты отнеслась к его ловкости едва ли не с одобрением, ― обстоятельство, чрезвычайно его компрометировавшее. Он вышел из службы поспешно и как-то неудачно, торопясь укрыться в деревне. Наследственное его имение лежало расстроенное. С хорошим приданым, взятым за красивою женою, он принялся хозяйствовать, выказав настойчивость и понимание, удивительные для вчерашнего гусара. Его крестьяне скоро почуяли на себе руку жесткую и внимательную. Он везде поспевал и, всем обремененный, никому не давал себя обманывать. Распорядительность его была самая неумолимая. За всем тем, чуждый мучительства, он берег своих подданных, не ища во власти иных целей, кроме экономических. Когда его дела выправились, он начал строиться ― меблировал дом отлично, увешал его люстрами, уставил фарфоровой посудой ― и тут же завесил люстры и кресла чехлами, а поставцы запер на ключ. Тщеславие его молодости, получив средства для своего удовлетворения, из состязательного сделалось прижимистым; он никуда не выезжал; его обычный форейтор умер исполненный долготою дней, не передав никому своего ремесла. Соблазненные славою его успеха, соседи искали в нем участвовать. Его гостеприимство, однако, было таково, что люди самые покладистые раздумывали, претерпеть ли его другой раз, а невинное намерение занять денег встречало у него отказ, причем дядя научился настолько не уважать людей, что не затруднял себя мнимыми объяснениями. Соседи обижались, звали его скаредом и с бескорыстным благоговением следили, как его имение процветает. Он мог испытывать стеснение перед женою, ставшею ему средством к независимости; но простота побуждений, движущих людьми, сопровождается совершенною неспособностию ее заметить, и человек, могущий служить хрестоматией страстей, благословен от неба неумением в ней читать. Это можно назвать счастьем своего рода; во всяком случае, если бы таковая проницательность на свой счет давалась внезапно и насильственно, мало кто бы снес ее; скажу, что если бы небо продлевало дни моего дяди в надежде его образумить, он ласкался бы жить вечно. Бедная женщина, обольщению молодости заплатившая унынием долгого супружества, испытала все, что можно испытать при муже придирчивом, неблагодарном, которому самодовольство не принесло благодушия; не знаю, в чем она находила утешение, но думаю, источники его были скудны. В довершение ее бедствий, их брак оказался бездетен; супруг выходил из себя всякий раз, как думал об этом, раздраженный сознанием своей невиновности ― ибо в девичьей что ни год обнаруживались беременные, которых отдавали замуж в деревню, ― и у него хватало простодушия прибегать к этому доводу в попреках, коими он осыпал жену. Мать моя, сильно нуждавшаяся, однажды решилась к нему съездить, взяв меня с собою. Я эту поездку помню смутно. Он не вовсе отказал ей, но держал себя так, что больше она не искала его помощи. Между тем время шло, жена его болела ― и хотя все кругом при его нахмуренном взоре принимало боязливый вид; хотя по-прежнему ходил он властелином в обширном и молчаливом доме, между зеркал, частию затянутых холстиной, частию исхоженных мухами; хотя общее почтение к нему было настолько прочно, что он мог пренебрегать оным безбоязненно, его самодовольство чем дальше, тем более было отравляемо мыслию, что дни его клонятся к старости и что случай, подаривший ему богатство, не выключит его из обыкновений естества, велящих бросать нажитое при двери гроба. Утешение, доставляемое религией, было ему недоступно; сарказм делал его суеверным, и это свойство, давшее при нем ход самым диким поверьям, доставляемым дворней, привело к тому, что он начал видеть сны из «Русского песенника» и лишился возможности отдохнуть от себя хотя бы ночью. Тогда самолюбие его распространилось на родню. Он вспомнил обо мне и послал денег при письме, в котором неумело злоупотреблял доводами родства. Я не думал ему отвечать. Неприязнь к нему я воспринял как семейное предание и держался ее тем строже, что в моем наследстве она составляла важнейшую часть. Я достаточно знал об его обыкновениях, чтобы не уважать их; из семейных историй я почерпал нравственные заключения, коими рассчитывался с ним по-родственному; его принужденная щедрость не заставила меня быть благодарным, и дядя потратил бы и деньги, и увещания бесплодно, если бы тот же самый случай, что поставил его в круге почтеннейших лиц N-ской губернии, не вынудил меня совершить туда путешествие, утешительное одним удовольствием его описывать.

Мой вожатай оказался словоохотлив; предвозвещаемый тихой окрестности тележным громом, подобно деятельным полководцам древности, он повествовал о своем барине чрезвычайно почтительно и с какою-то гордостью, делая даже пренебрежительные сравнения насчет близлежащих хозяев, пока мы не оказались у въездной аллеи, в конце которой виднелся господский дом. Здесь мы распрощались: мужик свернул в сторону, пустившись греметь по разбитой дороге, а я пошел вдоль чреды высоких лип. Сквозь их благоуханные верхи дымными столпами падало солнце, в котором вились прилежные пчелы, принадлежащие Ивану Никитичу К. За древесными стволами блестела вдалеке колокольня между пышных ив. Я подошел к дому, украшенному выбеленными известью колоннами с классическим треугольником; вышедший на ступени человек, в сюртуке, застегнутом доверху, с табачной желтизной в седых усах и холерическим румянцем сухих щек, был здешний хозяин. Я назвался и вручил себя его гостеприимству, а он обещал, что не даст мне в этом раскаяться. Парень в зеленом нанковом кафтане, отправлявший у него должность кофешенка, тотчас отправлен был с приказанием поставить прибор для гостя; с удовольствием я узнал, что прибыл к обеду. Полковник пригласил меня войти в дом. Его обращение было простое и приветливое. В доме я ощутил приятную прохладу. В гостиной часы с бронзовыми стрелками громко совершали свой ход над длинным диваном, подле которого стоял старинный столик с бронзовой решеткой; на нем из разноцветного дерева был набран идиллический вид, с гуляющими стадами и могилой пастушки. Итальянское окно смотрело в обширный сад, непроницаемый план которого манил мое воображение.

Хозяин был лицом примечательным. Я узнал, что он служил не без славы и проделал кампанию 1799 года: сражался под начальством Багратиона при Лекко, праздновал Пасху в Милане, слышал обещание Суворова научить Жуберта и видел смерть сего последнего. По кончине князя Италийского счел он свое поприще совершившимся и вышел в отставку, провожаемый тщетными уговорами товарищей. С той поры он жил в деревне безвыездно. В итальянских воспоминаниях заключилось для него все, что могло быть ему драгоценно: молодость, опасности военных приключений, честолюбие еще поэтическое, гений престарелого полководца и предприимчивой нации; я заметил, что, несколько раз возвращаясь к причинам, для коих он удалился из армии, он всякий раз приводил новую: это обличало чувства, доселе свежие. Жена его уже пять лет покоилась в ограде той церкви, которую видел я, подходя к его дому; взрослые дети от него разъехались. Соседи, уважая в нем опыт и рачительность строгого хозяина, бывали к нему, привлекаемые его славой хлебосола и пользуясь его советами; кажется, его втихомолку считали гордецом, осуждая в нем то, что было лишь следствием одиночества. Я, однако, застал его в спокойном обществе. Его сестра, жившая с мужем в соседнем уезде, посылала детей гостить к Ивану Никитичу; его племянница, лет пятнадцати, была первое лицо, круглое и живое, которое встретил я в столовой и которому представился со всеми церемониями сельского света. Кроме нее, к обеденному столу был приглашаем учитель, бывший француз, древле осевший в этих краях, где выучил сыновей полковника, а после них ― всякого возраставшего в уезде дворянина; стойко выдержавший энергические нападки «Сына отечества», в чем ему помогло счастливое незнание русских журналов, он пользовался неизменной приветливостью своего хозяина и совершенно приноровился к своему бытию: пил наливки, ходил на охоту, удил рыбу с деревенскими мальчишками и вел жизнь столько сообразную природе, сколь это возможно в нашем климате. За столом он молчал, но слушал необыкновенно внимательно, повременно произнося звуки, которые не были схожи с французскими вследствие долгого изгнания из отчизны, но и не вполне добрались до России, задержавшись на полдороге, где-нибудь в любекской гостинице, во втором этаже. Скворец, брызгавший водою в клетке, довершал собравшееся общество. Обед, на который я угодил, составлял домашний припас, в обилии подаваемый расторопными слугами и украшенный бутылкою бордо, которому учитель отдал честь из патриотизма, а мы с полковником ― из национального соревнования.

Мы разговорились. Беседа полковника была самая интересная; миланскую область, пройденную тридцать лет назад, он, по старческому свойству, помнил яснее событий прошлого года; его впечатления, поверяемые Ливием, соединяли верность очевидца с основательностию образованного человека. Зашел наконец неизбежный разговор о нынешней войне. Мой брат служил в Нижегородском полку, откуда слал то эпиграммы на сослуживцев, то реляции об их славной кончине; давно не получая ни того ни другого, я начинал сильно об нем беспокоиться. Мои суеверные похвалы графу Паскевичу оспориваемы были полковником. Отчаянное нападение Ахмет-Бека на покоренный Ахалцык, хотя отраженное неусыпным мужеством кн. Бебутова, казалось моему хозяину непростительною виною командования; с теми мерами осмотрительности, какие были взяты при начале кампании, чтобы склонить мнение мусульман на нашу сторону, общее волнение наших единоверцев грузин на Кавказе обличало неумение выбирать сообразные положению средства, а знаменитый ответ Ширванского полка о его потерях: еще достанет на два штурма был, по его словам, лучшею и нечаянною критикою на действия командующего. Не чувствуя уверенности в военном деле, я ссылался на общее мнение; полковник спрашивал, сколько невежд надобно, чтобы его составить (учитель произнес любекский звук), и уверял меня, что и людей, и издержки можно было сберечь. Тут в наши споры вмешался скворец, который, скача боком по жердочке, завел было Ты возвратился благодатный, но перервал бодрые звуки щелканьем бича, изображаемым очень искусно, и, наскучив сим пасквилем во вкусе Руссо, вернулся к природному посвисту. Полковник следил за его сатирическими выходками с улыбкой благосклонности.

После обеда, немного отдохнув в отведенной мне комнате, с портретами архиереев и перинами до потолка, я вышел из дому. Розы благоухали в опрятных цветниках. Я миновал их и углубился в обширный сад. Высокие вязы бросали качающуюся тень на сырой песок. Скоро я свернул на тропку, вольно вьющуюся в зарослях орешника. Не заботясь о том, как выбираться из этого лабиринта, я следовал за ветвившеюся дорожкою, пока она не вышла на большую прогалину. Я остановился. Птицы гулко пересвистывались. Предо мною высились слоистые руины кирпичной кладки. Повилика вилась в каменной пыли, украшая ее приятными белыми цветочками. Я оказался у стрельчатого окна, из которого глядел на меня батюшка ракитов куст; под окном еще виднелась каменная надпись: «o divum domus Ilium et incluta bello moenia Dardanidum»[47]. ― Это были развалины Трои. Давно не видал я подобного. Я запрыгнул вверх по кирпичам и замер, покачиваясь, на самой вершине: тяжелая сорока, неудобно мостившаяся на обгорелой печной трубе Укалегона, при моем возникновении сухо кивнула хвостом и шумно поднялась с исторического насеста. Я осторожно пошел по узкому краю. Кирпичный хрящ осыпался из-под ноги в качающиеся листья лопуха. Быстро я дошел до лестницы в итальянском вкусе, которая, преградив мою однообразную дорогу, поднималась подковою к исчезнувшей террасе, где, верно, некогда троянские старцы проницательно спрашивали Елену о греческих вождях. С вершины лестницы, у основания которой в печальной симметрии из темного кустарника поднимались две порфировые вазы, я заглянул вглубь, ухватившись за стенной зубец. Руины вились по берегу сухого оврага; в его зеленом сумраке подымался со дна широкий папоротник; остатки дозорной башни вырисовывались далее, осененные старою яблоней, на чьих умерших, тронутых зеленым лишаем ветвях покачивалось покинутое и разрытое ветром гнездо горлиц. Я знал, что от меня требуется, и старался сохранять выражение, приличное мыслям о гибели царств. Протянув руку в сторону яблони, сонно лелеявшей на себе печальную эмблему разрушенной семьи, я громко сказал:

Моя роль была выполнена со всем прилежанием, а больше ждать от меня было нечего; с потоком кирпичного крошева я осыпался вниз, в поджидавшую меня поросль крепкой крапивы, чья негостеприимная сень взросла на обильной крови поборников и противников Илиона, и двинулся дальше, очень довольный увиденным и полагая, что дремучий лабиринт моего хозяина готовит мне еще не одно поучительное зрелище.

Рябиновая аллея привела меня к невысокому гроту. Я заглянул в него. Обычная философическая шутка таких заведений, зеркало, здесь отсутствовало. Наклоня голову, я вошел под искусственный свод и обвел сумрак рукою. Зубчатые раковины выступали из влажных стен. Осторожно двинулся я вглубь. Где-то вода неслась со сладким лепетом. Пробился свет, мерцая на стене; я споткнулся и стал. Подле меня смутно обрисовывался сидевший на земле речной бог. Бронзовый камыш увязывал его большую голову; борода струистыми завитками лилась по груди. Его ритон, небрежно наклоненный десницею, ронял масляно блестящую воду в выбегающий из грота ручеек. Опершись на отставленную левую руку, которая преградила мне дорогу, бог недвижно глядел в светлую зелень аллеи, и в темноте я не решился угадать, какое чувство запечатлелось на его бронзовых чертах. Поглядев вслед за ним из сумерек вертепа, где он властвовал неисходно, я заметил белую женскую фигуру в конце аллеи. Мы видели склоненную голову и кудри, развившиеся по плечам; по ней бежала вспыхивающая тень от ветра, гулявшего на вершинах; кажется, улыбка лежала на ее губах. Заросли смородины не давали видеть ее всю. Я вышел из грота, отряхнулся и вдоль тонкого ручейка пошел в ее сторону. На полдороге ручеек сбивался и уходил в придорожные поросли. Я подошел к ней один. Это была, на невысоком основании, статуя Прокриды. Она полулежала на боку. Левая рука ее обхватывала стрелу, глубоко засевшую под грудью. Речному божеству суждено было вечно заблуждаться на ее счет. Полуулыбка ее приподнявшихся уст была выражением не кокетства, но последней судороги. Ноги вытянулись; ель, растущая у нее за спиною, казалась угрюмым вестником развязки, Тераменом этой драмы среди легкомысленного хора рябин. Что-то, вспугнутое мною, побежало прочь от статуи сквозь высокие колосья перекрестно качающейся травы. Я стоял подле изваяния, осыпанного порыжелой хвоей, думая о том, какое значение хотел придать художник сему расположению двух мифологических фигур в пустынной чаще. От изваяния Прокриды в перспективе недлинной аллеи открывался правильный сад из больших лип, высаженных по шнуру. Мне не хотелось навещать этот памятник старинной заносчивости, сгонявшей деревья на вахтпарад; я отыскал боковую тропинку, назначенную для задумчивых прогулок, и отдал ей должное, иногда присаживаясь на скамейке подле смородинного куста и глядя на пруд, мерцавший между дерев, и на зимородка, качавшегося на ветке подле почетной гробницы à la Ermenonville. Наконец голод дал мне понять, что я гуляю очень давно, а чтобы не смущать моей разборчивости, он притворился чувством приличия, сказавшим мне, что не следует так явно искать уединения в гостях. Отыскав солнце средь переплетшихся ветвей, я сделал попытку повернуть к дому, обошел некоторые места дважды, отмечая в них новые красоты, и наконец выбрался на широкую аллею, по которой доносился уже аромат резеды из партера. Поперек нее шла другая; на их перекрестке под ветвями стояла недвижная фигура. Я шагнул к ней с изумлением. Это была высокая, с двумя лицами герма, выделявшаяся из всего встреченного мною в парке очевидной древностью. Жирный мох тянулся вверх по ее глубоким трещинам. Лицо, ко мне обращенное, было лицо Сократа; скульптор прекрасно передал его известные черты. Великий мудрец глядел в ту сторону, куда шла парадная аллея и откуда ветерок доносил смех племянницы и голос полковника, занятого хозяйственными распоряжениями. Я хотел обойти герму кругом, но к каменному столпу подступала дикая заросль ежевики, из белых кистей которой я выгнал вереницу раздосадованных пчел. Я не знаю в русских садах ничего более колючего, чем ежевика; если мне скажут, что это свидетельствует о бедности моего опыта, я во всяком случае предпочту эту бедность познанию иных, более колючих вещей. Разводя цветущие стебли руками, как боязливый купальщик, я обогнул герму и обернулся ко второму ее лицу. Оно было ссечено. Время ли, небрежение, суеверная запальчивость или равнодушное могущество случая снесли верхнюю его часть так, что вместо лба, глаз и носа на купы ежевики, взволнованные моим вторжением, смотрел слепой камень с острыми краями; но можно было понять, что тот же резец исполнил здесь ту же работу и что в эту сторону также некогда взирали иронические черты, давшие Алкивиаду повод к сравнению с маской Силена, за которой прячутся божественные лики. Не помню, чтобы я встречал что-то похожее. С волнением думал я о странном человеке, запечатленном на колонне, о глубоком замысле ваятеля, никого не нашедшего ему в пару, как благочестивый Данте, когда он решался рифмовать имя Христово, ― наконец, о темном происшествии, из которого герма вышла навек изуродованной. Я надеялся, что это огорчительное событие произошло еще на какой-нибудь мантуанской вилле времен Цезарей или Сфорца, но не после того, как герма досталась полковнику, ― иначе его гнев противу того, по чьему недосмотру старинная драгоценность впала в такое печальное состояние, был бы слишком тяжел. Я подумал о досаде, с какою хозяин, рассчитывавший украсить сад этой жемчужиной к восхищению знатоков, вынужден был притулить ее, как нищего, в непосещаемом углу и обернуть обезображенным лицом в глухие заросли; подумал о том, как одинокая жизнь в обществе своего характера, всегда неутешительном, омрачается горделивыми воспоминаниями молодости и славы, как приближающаяся немощь старости вынуждает его к печальным сравнениям, ― и наконец устыдился своих догадок: упражнять проницательность на счет моего радушного хозяина показалось мне неблагодарностью. Я вздохнул и начал выбираться сквозь кусты.

Племянница, ловившая в цветнике бабочек из желания убедиться, что она красивее, довела мне, что я прогулял чай (я просил прощения) и что до ужина мне нечего ждать. Мы разговорились; она оказалась очень милою, без всякого жеманства. Она немного скучала; в первый день по приезде с восторгом обежала знакомые места ― назавтра они казались ей глупыми; попечение полковника было ей слишком мелочным, хотя вызываемое глубокой привязанностью; но она ожидала приезда матери и своего младшего брата, думая с ними найти развлечение. Я занял ее рассказами из столичной жизни, беззаботно привирая на каждом шагу. Мы расстались совершенными друзьями; она обещала писать мне письма, а я обещал их читать; мы скрепили это взаимное обязательство клятвой. Появился полковник, где-то неподалеку выговаривавший старосте. Я рассыпался перед ним в искренних похвалах его саду. Самый умный человек находит что-нибудь в лести о себе; чтобы довершить впечатление, он провел меня в библиотеку. Ее тихое окно смотрело в качающийся сад. Смею сказать, его книжное собрание нашло во мне благодарного посетителя. С изумлением следил я на длинных полках деятельность упорного и неутомимого вкуса, в глубине России собирающего лучшие плоды европейской учености и гения. На столе лежал развернутый номер «Московского телеграфа». Журналист называл лорда Байрона солнцем всемирной поэзии, протекающим по великой идее человечества, и судил о гении нынешних поэтов по их тяготению к поэзии байронической. На полях при этой фразе твердый карандаш полковника оставил саркастическое примечание. Я улыбнулся его выходке. До ужина оставался я в библиотеке, перелистывая то одну, то другую книгу и везде находя пометы, оставленные полковником, к которому все более проникался уважением.

За ужином я навел разговор на состояние нашей литературы. Полковник сказал, что старая ее чопорность нравилась ему больше нынешних sans-façon и что милее следить за тем, что кажется смешно, нежели за тем, что кажется гнусно, ― мнение (оговорился он), конечно порожденное стариковскими пристрастиями. О журналах наших отзывался он с большою резкостью, говоря о бесстыдстве триумфов, какие устраиваются для лиц, лишенных чести и имения, с тех пор как тем посчастливилось сделаться лицами поэтическими ― суди Бог Байрону за это одолжение нашей словесности, ― и об упоении производить всемирную славу, не имеющую надежды пережить усилия пера, коим она обязана своим бытием. ― Мне это напомнило одну мысль Ларошфуко о простых побуждениях, на которых, может быть, основываются исторические дела, ― именно о ревности, вызвавшей войну Августа с Антонием. Я сказал об этом полковнику; слыша его резкие апофегмы, я думал, что он должен любить меланхолического автора «Réflexions» и что сие напоминание не будет ему неприятно. Полковник пожал плечами. «Мы так приучены нашими преданиями, нашим воспитанием к его словарю, что он составляет одежду нашей мысли, без которой ее в обществе не признают, ― сказал он. ― Грешно быть неблагодарным: я люблю Ларошфуко; а все же думаю, что он был бы лучше, если бы меньше занимался другими и имел мужество и терпение подметить в себе что-нибудь, кроме среднего росту и волос вьющихся».

Это показалось мне несправедливым; я принялся защищать бедного герцога, говоря о его долгом одиночестве, лучшем судье человеческой души, о взыскательности его ума, не любящего ни упиваться своей горечью, ни делать из нее ремесло. Полковник отвечал, что тот спешит делать заключения из обстоятельств слишком частных; что мысль моралиста сохраняет в нем всю пристрастность человека партии и так же, как она, подвержена упрекам в мелочной горячности. Лица эпохи Фронды и кардинала Мазарини принуждены им заново разыгрывать свою историю, небрежно переодетые в аллегорическое платье, и мы с разочарованием узнаем за прозрачною тканью избранных наблюдений то усы герцога Бофора, то румяна г-жи де Шеврез. Его вынужденная праздность, делающая невыносимым воспоминание о допущенных ошибках, и тайное ожесточение, питаемое противу неверных союзников и малодушных повелителей, не позволяют ему довериться, когда он принимает вид человека, ставшего над страстями, хотя лишь иногда поворачивается к ним боком. ― Разгорячение почти заставляло моего хозяина нарушать должность уступчивого собеседника. «Его распоряжения и описания, ― сказал он, ― обличают военного человека, но склонность заниматься пустяками, подобными битве за хлебный обоз, портит его записки. Впрочем, в судьбе его, как и его сотоварищей, видно, что увлечение интригами не оставляло им времени на брезгливость. Несчастная война за Бордо, начатая ради утраченных дворянами вольностей, перенесла в провинцию все те бедствия, коим с горькою усмешкою посвящали они в праздности страницы важных размышлений: прихотливая ярость растревоженного народа, боязливое вольнодумство Парламента, неблаговидные переговоры с Испанией, коих сами виновники тяготились мыслию о государственной измене, ― стоило ли для этого покидать Париж? Затея связать равнодушных горожан казнью несчастного Каноля обличает изощренность макиавеллическую; самая мысль явиться перед публикой и в плаще философа, и в тоге политика доказывает неразборчивость в желании нравиться, а неумение помешать им компрометировать друг друга свидетельствует о чрезмерной надежде либо на свою удачливость, либо на читательское простодушие».

Тут уже я взмолился не приписывать совести Ларошфуко то, что принадлежало в его поступках более его веку, нежели его склонностям, или хотя бы не обвинять его разом в вещах, противоречащих друг другу. Полковник заметил, что порыв задавить Коадъютора обличает в герцоге бешеную гневливость, после которой поди верь его бесстрастию моралиста: «И я, ― прибавил он, ― больше доверяю жалобам жертвы, уверяющей, что этот позорный замысел не был поддержан устыдившимися врагами, нежели запальчивым оправданиям убийцы, не имеющего себе других защитников. Человеку, столько заботливому о своей репутации в потомстве, стоило чаще напоминать себе истину, им самим выведенную: Il est plus facile de paraître digne des emplois qu’on n’a pas que de ceux que l’on exerce»[48]. «Это напоминает известное замечание Тацита о Гальбе: capax imperii nisi imperasset[49], ― подхватил я, ― и думаю, вы обращали внимание…» Но тут племянница разразилась бурными попреками, из которых следовало, что ей не доводилось есть более скучно с тех пор, как ее за обедом заставляли говорить по-немецки, и что если перебирать все то, на что в этом доме обращали внимание, не хватит жизни, о которой ее все время учат, что она слишком коротка. С комическим усердием унимал полковник избалованного ребенка. Учитель глядел на все с терпеливостию своего ремесла; я наслаждался.

После ужина мы вышли из дому. Вечер был замечательный. В дремлющем воздухе издалека долетали кличи пастухов, привычно ругавших привычное стадо. Задумчивый месяц плыл сквозь меркнущие клубы облаков. От реки тянуло туманом. Роскошный аромат цветников мешался с запахами кухни, откуда слышался оживленный голос моего кучера, быстро сдружившегося со здешнею дворней: он повествовал о петербургской жизни, приписывая себе много заслуг в ее течении. Какие-то птицы пели в саду: я представлял, как они перепархивают во тьме над белеющей Прокридой. Первая летучая мышь начертала свой готический полет над тихою листвою. Мне было грустно. Полковник не препятствовал мне удалиться в библиотеку. Снова посетил я собрание друзей, бывшее единственной отрадою для умного хозяина в его сельском одиночестве. Огонь свечи падал то на томы римских историков, то на сочинения итальянских поэтов. Среди этого избранного богатства не сразу заметил я старинный том Ларошфуко, переплетенный вместе с мемуарами Лашатра. Наш разговор за ужином пришел мне на память; я бережно снял книгу с полки. Знакомые мысли пробегали перед глазами, не столь волнуя мою душу, как бывало; я слишком свыкся с ним, чтобы испытывать что-либо более сильное, нежели память прежних увлечений. Вдруг рассеянный бег мой прервался. На широких полях я увидел сделанное пером примечание: рука, чьи шутки над «Телеграфом» читал я давеча, приписала имя одной дамы, известное среди здешнего дворянства. Подле этого имени Ларошфуко говорил об удовольствии говорить о себе (l’extrême plaisir), по силе которого должно подозревать, что оно не разделяется нашими собеседниками. Г-жа ***, упомянутая при этом случае полковником, прославилась страстью давать фейерверки, на которые изводила она большую долю семейных доходов и о которых препиралась с супругом, решавшимся возвысить голос осторожности, если очередное празднование русской славы приходилось на особенную засуху. Но и угроза доживать век на пожарище мало препятствовала ее усердию: пышно загорались картуши, затейливые фигуры колесили в ночных облаках, Россия, по печалях паки обрадованная, поднималась на Олимп рассказать о новом торжестве своего оружия, наполняя куртины и аллеи острыми пороховыми куреньями, и между тем как растревоженные поселяне, задрав головы к горящему небу, молили его обратить сии знаменья на добро, разборчивые знатоки, загодя приглашаемые со всей губернии в дом ***, делали замечания на аллегорическое зрелище. Кавелин, знакомый ее по уезду, рассказал о ней государю. На каком-то бале тот сказал ей: «On dit, Madame, que vous donnez de grandes fêtes». ― «Oh, pas de grandes choses, Sire, ― отвечала она, ― j’ai entendu parler que c’est chez vous qu’on invente tant d’amusements à Noël»[50]. Это сказано было года два назад. Муж рассудил за благо увезти ее обратно в деревню. ― Неожиданное применение, сделанное полковником, показалось мне метким и смешным, хотя не без желчи. Я начал смотреть внимательней ― и не ошибся: имена, чуждые французскому уху, являлись на полях то здесь, то там, выведенные рукою полковника, всегда ровной, всегда неумолимою. Среди сего подневольного хоровода губернских лиц, обвиняемых кто в жеманстве, кто в глупости, кто в целомудрии от неумения его лишиться, нашел я и моего старинного знакомого, изобразителя чертей, чей поташный промысел заставил меня покинуть Петербург и привел в эту библиотеку: полковник приписал его имя при изречении, гласящем, что наше благоразумие и наше имущество равно обязаны случаю; это показалось мне слишком сурово, и я вступился бы за своего гостя в Шестилавочной, если бы спорить на полях казалось мне уместным. С каждою страницею сего язвительного помянника, куда, в одинокой тишине библиотеки, полковник вписывал примечания на ум и нравственность своей долговременной обители, находил я новые имена, из которых иные были мне знакомы; я не уставал дивиться: при том радушии, с каким хозяин мой предлагал любому охотнику в распоряжение свою библиотеку, лишь небольшая любовь его сограждан к чтению могла быть причиною, что он доселе сохранял добрые отношения со всей губернией.

Тут мелькнула новая пометка: я ждал встретить нового уездного честолюбца или скрягу ― и с удивлением увидел, что ошибся. Ларошфуко говорил о том, что, предпочитая наших друзей нам самим, мы только следуем своему вкусу и желанию ― но сие предпочтение делает дружбу подлинною и совершенною (мысль, над которою я много тревожился, когда еще имел вкус испытывать свои побуждения). Полковник спрашивал, в сем самолюбии дружества должно ли ему видеть свой портрет. Тут, увлекаемый новым любопытством, я взялся смотреть все сызнова: но нигде более не обнаружил помет, касающихся до личности их автора. Немного задумался я над странным занятием моего хозяина, а потом зевнул и пошел спать.

Поутру я проснулся поздно, разнежась на сельских перинах. Солнце было высоко, и птицы, заливаемые ярким светом, пели свои беспечные гимны. Меня звали к завтраку. После него я простился с радушным хозяином, извиняясь неотложностию своих дел; полковник меня не удерживал. Назавтра надеялся я быть у дяди. С сожалением я покидал дом столь гостеприимный. Нам собрали еды в дорогу; кучер, придерживая что-то под полою, угнездился на починенном экипаже, пригласительно щелкнул бичом, и мы покатились между липами, стройная чреда которых напомнила мне, что среди забот сегодняшнего утра я все же успел с бокалом уйти в садовые аллеи и, вытерпев ожидаемые неудобства, совершить почтительное возлиянье пред безликим столпом, глядящим в дремучую зыбь ежевичной поросли.

В ту пору я не был известен и жил в той части города, куда теперь не захожу, чтобы не возмущать ни воспоминаний своих, ни тщеславия. Загнанный бедностью на чердак, где среди скудной обстановки я пытался уместить мольберт, и обреченный бояться квартирной хозяйки, которая являлась с попреками и угрозами или насылала квартального, приходившего, бывало, четырежды на дню, я не видел оснований надеяться на будущее ― даже если под надеждою понимать самое смелое пренебрежение насущными условиями ― и давно задумался бы о добровольной смерти, если бы влияньем моей матери во времена благословенного детства мне не был привит неискоренимый страх к этому роду преступлений как слишком бесповоротному. Некогда увлекавшийся речами почтенного моего учителя о самоотвержении, необходимом художнику, я ныне должен был признаться, что ни одного из соблазнов столичной жизни не выдержал, хотя они и не были мне по карману. Идя по блестящим улицам мимо правительственных зданий, я глядел вокруг себя с таким озлобленьем, что сам себе дивился; не уважая людей, которых толпы кипели на мостах и обтекали памятники, я никогда не мог довольно забыться, чтоб не представлять в своем сердце их обеспеченного существования. Успокоившись, я делал себе внушения, которые оставались бесплодными. Чувство мое огрубело, вращаясь в скудном кругу двух-трех переживаний самых безотрадных, возбуждаемых худшим из надмений, мелочным надмением образованного нищего. Истошный дух жареной рыбы, поднимавшийся из хозяйской квартиры, казался быть единственным приношеньем небу от нашего дома; внезапное чудо оставалось единственным, на что мне можно было надеяться, но я его не заслуживал.

Однажды хозяйка явилась ко мне решительней обычного. Я просил ее обождать с деньгами до понедельника. Она отвечала, что довольно я морочил ей голову и что впредь она заречется и других честных людей остережет иметь дело с такими, как я, а что до денег, то если их завтра к полудню не будет у нее в руках, вот в этих (она их, поднявши к самому потолку, показала, будто у нее в запасе оставлены были еще другие, в которые я мог бы ошибкою вложить деньги), этих руках, то она, слава богу, найдет кого просить, чтоб меня с вещами выкинули на улицу и предали окончательному правосудию. Позади нее в дверях показывалось потертое платье ее мужа; распорядительностью супруги лишенный средств посещать публичные увеселения, он удовлетворял своей страсти к аналогическим балетам, присутствуя при подобных сценах. Мне казаться начинало, что ее апелляции к окончательному правосудию на этот раз меня погубят, а меж тем я не имел средств, кроме унизительных заискиваний, уже не ласкавших ее привычного слуха. Тут новое лицо явилось между нами. С лестницы послышалось осторожное движенье человека, выбирающего, как шагнуть, и позади вдруг умолкшей хозяйки, пригнувшись у притолоки, встала фигура ливрейного лакея, совершенно оттеснившая в тень верного супруга. Он спросил, может ли видеть живописца такого-то. В том театральном тоне, из которого, разгорячась, никак не мог выйти, я отвечал ему, что, полагаю, никто более из присутствующих не станет притязать на это имя, с коим ничего, кроме неудобств, не связано. С невозмутимостию он продолжал, что граф *** желал бы меня видеть немедленно, если у меня нет неотложных дел; экипаж, им присланный, стоит у ворот. Признаюсь, в эту минуту я готов был написать его портрет в рост, с хозяйкою в облике раздраженной Мельпомены обок. Я отвечал, что у меня нет спешных дел, и мы всем ворохом скатились вниз по лестнице в расплесканном супе, вдоль которой высовывались из дверей растревоженные любопытством головы, иные в лысинах, иные в папильотках.

Графский экипаж в самом деле ждал у ворот. По дороге вспоминал я немногое, что было мне известно о графе ***. Наследник богатого состояния и имени предков, счастливо воевавших в истекшем столетии под началом Ласси, Миниха и Румянцева, несколько лет назад, путешествуя с молодою женой, он совершил за границею одну-две поразительные выходки, которые, разгласившись, могли дать повод к политическим применениям. В обстоятельствах, когда наши польские дела и несчастные следствия распространившейся холеры обращали на нас неблагосклонное внимание европейских газет и кабинетов, вызвать досаду занятого правительства значило чрезмерно пренебрегать своей судьбой. Испуганные родственники, которые стояли к правительству слишком близко, чтобы не уважать легчайших перемен на его лице, письменно умоляли графа вернуться, и он проявил достаточно благоразумия, последовав их советам; однако в Венеции, откуда он собирался в обратный путь, неожиданно скончалась его жена ― дело, которое, кажется, осталось неразъясненным, после того как он без дальнейших следствий вернулся на родину. Это было в те поры, когда мне был досуг следить за сплетнями, получавшимися из Европы, где на вранье пошлины легче; потом я ничего не слышал о графе ― отчасти потому, что вообще немного стал слышать, отчасти потому, что его жизнь и служба не давали поводов к особливому вниманию. Видеть его никогда мне не доводилось, и оказавшиеся у него причины меня искать сильно меня занимали; но от слуги, меня сопровождавшего, ничего нельзя было добиться ― он хранил тайну графских намерений, как добросовестный рассказчик, ни словом не выдающий будущей развязки.

Граф ожидал в своем кабинете. Не стану описывать ни подъезда, ни внутренних видов его дома, думая, что при наилучших побуждениях не смогу удовлетворить охотников до таких описаний; однако способность жить в покоях, обитых фиолетовым, была для меня удивительной. Граф был мужчиной лет тридцати пяти, очень красивым; наследственное высокомерие смягчалось в нем странным простодушием рассеянности, а беспокойство в движениях обличало человека, глубоко озабоченного. Я ему назвался. Он запер кабинет и отдернул бархатное покрывало с картины, стоявшей в углу, спросив, знакома ли мне она. Я глянул на нее с удивлением. Это была известная Kammermädchen Клотара. Граф, так же пристально глядя на меня, как я на молодую камеристку, стоящую в профиль ко мне, с серебряною посудиною в обнаженных до середины локтя руках, спросил, знакома ли мне эта работа. «Да, ― отвечал я ему с сомнением, ― знакома; это, сколько могу понять, копия, мною сделанная лет семь тому; нескоро привелось свидеться». Тут только я заметил, что ни единой картины не попалось мне на глаза ни в самом кабинете, ни по пути к нему. В иных обстоятельствах это соображение мне бы польстило. «Отчего вы сомневаетесь?» ― спросил он, глаз с меня не сводя. «Свою работу узнать нетрудно, ― сказал я, обращаясь наконец лицом к нему, ― но, кажется, кто-то после меня приложил к ней руку; есть перемены против оригинала». ― «Что именно изменено?» ― подхватил он. «Боюсь, не упущу ли чего… картины Клотаровой я с той поры не видал, как вернулся из-за границы… но художник изобразил ее в чепце: тут, однако, чепец записан… Клотар славен был умением писать белокурые женские головки, коим открытое окно, помещаемое на заднем плане, придавало нечто вроде тонкого, воздушного сияния; Грез добивался узнать его секреты, и сам он смеясь говорил, что нашел бы себя в изображении святых, если бы они вошли в парижскую моду; но в сем случае он не мог не ограничить своей способности наблюдениями приличия ― должно быть, какой-то живописец романтический решил сделать ему одолжение, сняв у ней чепец, и, надо сказать, не зря ― кудри ее выписаны отменно, точно сам старый мастер воскрес ради этой проказы… Да, еще, я вижу, полотенце ― через левую руку висело у нее перекинутое полотенце, без которого она, уж конечно, не принесла бы лохани с водою… Характер ее видимо переменился ― она пренебрегает должностию», ― заключил я смеясь.

Но граф ничем не отвечал моей шутке, так что я пожалел, не поторопился ли, решив, что проникнул в его нрав. «Я долго вас искал, ― вымолвил он наконец, глядя на меня с выражением, описать которое я не могу, и едва не трогая меня за руку, ― да: мне это много стоило… Когда выяснилось, что вы русский, что мы который уж год как живем в одном городе… Не странно ли? по одной этой работе видно, что у вас должны быть способности, ― отчего же вас не знают?» Я развел руками.

«Вот что, ― сказал он новым тоном, тряхнув головою, ― я намерен заказать вам работу ― для начала неблагодарную, но не терпящую отлагательства. Готовы ли вы восстановить те утраты, что вами замечены? можете ли вы сделать это по памяти, не видя Клотарова оригинала? У меня есть с него недурная гравюра, она несколько вам поможет».

Я отвечал, что готов попробовать с большими надеждами на успех.

«Сколько времени на это уйдет?»

Я вымолвил, что если его сиятельству надобна срочность, я предложил бы взять картину к себе, однако мои условия ― темнота моей комнаты ― опасение за картину… «Работать вы будете здесь, ― сказал он, ― нынче уж поздно, завтра около двенадцати я пришлю за вами; вот вам задаток; теперь я ваш постоянный заказчик». С кружащейся головою и горящим лицом вышел я на ночной воздух. Лакей, с тонкою насмешливостию поглядывавший на мое смущение, отнесенное им на счет княжеского великолепия, проводил меня до нанятого извозчика.

Возвращение мое на квартиру было самое торжественное. Слава человека, за которым посылают высокие боги, мгновенно заполнила самые дальние уголки наемных комнат. Хозяйка не смела предо мною показываться; я сам явился к ней и отдал деньги в те трагические руки, что давеча воздымались в моей комнате. Съезжать от нее, впрочем, я пока не думал, недоверчивый к переменам своего счастия. Два-три раза забегала от нее испуганная прислуга узнать, не надобно ли чего; я давал мелкие поручения для удовольствия распоряжаться. Оставшись один, я пытался, ходя взад и вперед по своей тесноте, рассудить, что со мной приключилось, и наконец вынужден был честно признать, что с того мгновенья, как графский лакей явился на моем пороге, все было для меня кромешной загадкою. Деньги одни остались залогом, что я не во сне это видел. Следовало ими воспользоваться. На задаток, полученный за Клотаровы чепец и полотенце, я купил свежих кистей и красок, обновил свой износившийся гардероб и расплатился по прежним счетам с трактирщиком, восстановив у него свой кредит купно с беседами, коих содержание почерпалось из «Северной пчелы». Я шел от него, обремененный судками с горячим супом и доверительными сведениями, кто ныне помогает египтянам противу турок, как у ворот моего дома встретил меня графский экипаж: время подошло.

Через длинную анфиладу меня проводили в комнату, хорошо освещенную и почти пустую, украшенную лишь бюстом Каракаллы, посреди которой поставлена была моя картина; я взялся за работу, которая подвигалась, на мое удивление, очень хорошо: рука точно все помнила, выписывая белоснежные кружева, которые я с сожалением надел на милую головку. Странным мне показалось, что никаких следов, противу ожидания, не находил я чужих лассировок: написанного мною чепца словно отродясь не бывало. Граф вошел, не замечаемый мною, когда я, отложив кисть, насвистывал какую-то арию, с удовлетворением глядя на старую знакомую, которую насильно возвратил к опрятности.

«Да у вас уж все готово», ― сказал он; я обернулся: он прошел вдоль холста, глядя на него с веселостью. «Отлично! вы достойны всяческих похвал. Разочтемся. На мой взгляд, за мною остается…» Он назвал сумму, за которую Клотар в лучшую пору своей славы не торгуясь отдал бы оригинал. У меня не стало духу сказать графу, что таких денег не заслуживает самое жаркое усердие копииста; мое лицо, впрочем, обличало для него все. «Это отча-сти аванс, ― сказал он. ― Я хотел бы, чтобы вы без промедления переменили жилье. Если помните, я обещал быть вашим заказчиком; есть и другие люди, для которых мой вкус кое-что значит; но для них рекомендацией служит также и ваша лестница. Надеюсь, вы тотчас сообщите мне свой но-вый адрес».

Я только мог вымолвить, что сообщу непременно. Граф довольно понимал мои чувства, чтоб ждать красноречивых благодарностей. Он позвонил и распорядился меня проводить; я выходил уже из комнаты, как он с неожиданной силою выражения, напомнившей мне о вчерашнем, сказал:

«Хотел бы я, чтоб вы ни на миг не отлучались из города. Но вы, к несчастию, человек свободный».

Я отвечал с улыбкою, что, грешен, иной раз малодушно мечтал об обеспеченной неволе, сидя у себя на чердаке, продуваемом всеми дуновениями, с горькими мыслями и пустым желудком. На этом мы расстались.

Назавтра я приискал себе квартиру на Галерной и простился с присмиревшею хозяйкою без сожаления; возможно, мне следовало бы испытывать странную привязанность к своей длительной тюрьме, когда я перешагивал через ее порог, но нужда и безнадежность избавили меня от изысканности чувствований. Ничего, кроме радости, я не испытывал, когда мой скудный скарб вольно размещался на новом месте; я выпил кофе и последними каплями совершил признательное возлияние Фортуне, одновременно спрашивая себя, не с ума ли я схожу. Я купил несколько гипсовых бюстов и нанял слугу, который начал с того, что хватил одним из них об пол; так как это был, кажется, Периандр, я утешил малого тем, что он того заслужил, но с остальными наказал обходиться внимательней. По моему поручению он сбегал к графу сообщить мой адрес и доставил от него записку с пожеланием удачи. День-два прошли в обустройстве ― лишь к ночи удавалось мне добраться до задуманного в чердачную романтическую пору большого холста, и, усталый от суеты, я имел мало успеха ― а потом к нам пожаловал первый заказчик. Он вошел, отдуваясь, с лестницы ко мне в мастерскую и сказал, что он действительный статский советник такой-то, директор департамента в том-то министерстве; что граф ***, чей разборчивый вкус известен, весьма похваляет мои способности и что он вследствие этого etc., etc. Я принял его со всем возможным угождением. Он хотел большой работы, для которой мне следовало посетить его дом. Явившись к нему, я застал жену его и дочь; супруг извинялся внезапными обязанностями в австрийском посольстве и препоручал жене изложить их пожелания. Оказалось, что муж хотел заказать портрет их обеих, в идиллическом окружении, среди дачных угодий; сколько можно было уловить из ее полунамеков, это намерение было призвано скрепить семейный мир после какой-то бывшей тяжелой ссоры; ей он доверил обсудить со мною детали, а также сообщить, что, если я возьмусь за эту работу, мне предложат провести с ними время на даче, чтобы дать портрету воздух, свет и трепет листьев. Услышав мое согласие, супруга пригласила меня, «в знак единодушия», по ее выражению, выпить с ними чаю. Она, лет на двадцать моложе мужа, была удивительно хороша, с выражением безмятежной насмешливости; дочь ее, лет четырнадцати, с блестящими черными кудрями и замечательными итальянскими глазами, улучала мгновенье со мной кокетничать. Когда пришла пора откланяться, я возвращался домой в приятной уверенности, что первый выход в свет не покрыл меня бесславием.

На третий день я был доставлен в их загородный дом. Август был в исходе; мне отвели комнату окнами в сад, хранившую остатки чьей-то библиотеки; муж был в каких-то хлопотах; супруга занимала меня разговорами, оставляя меня свободным, когда мне того хотелось. Вечером горничная под рукою передала мне записку от дочки; писанная по-французски, она содержала признания в страшной любви; в ожидании ответа к записке прилагались разрозненные томы татищевского лексикона. Я хотел было взбеситься, но рассмеялся, сел и духом написал ей на итальянском суровую отповедь, говорящую о разности наших положений, о том, что честь и спокойствие ее семейства вынуждают меня отказаться от видов на наше счастие; к ответу я присовокупил растрепанный том Петрарки, сыскавшийся в моей комнате, и переправил с тою же горничною, надеясь, что опыт обучил ее невозмутимости. Я решил написать хозяйку верхом на ее англизированной кобыле и дочь, глядящую на нее с высокого крыльца, а по всей сцене и темным деревьям, склонявшимся над ними еще обильною листвою, разлить умиротворенье, как того желал заказчик. Время текло легко, при ясной погоде и на приволье. За разговором del piú e del meno[51] супруг начал жаловаться на демократическое презрение к живописным аллегориям: искусство, уверял он, много потеряло, отказавшись от их многозначительного великолепия; под веселым взором его жены я соглашался с ним, хваля аллегории за возможность видеть в них каждый раз новизну замысла, в чем, впрочем, хозяин возражал, находя здесь что-то предосудительное. «Lei ha tradito la fede romantica»[52], ― сказала хозяйка, смеясь, когда муж ее удалился. «Per la tranquilliità del Suo marito sono disposto a sacrificare molto di più»[53], ― отвечал я. Я проводил время в таком тоне, который казался мне приятнейшим на земле, не переставая, однако же, заниматься работой; когда она продвинулась настолько, что могла быть довершена в мастерской, я объявил о намерении уехать, дабы посвятить себя тщательной отделке. Меня удерживали не слишком, и вскоре я был дома, занятый мыслями о косвенном свете и выражении лиц.

Мой малый известил меня, что присылали от графа ***, еще третьего дня, а давеча снова, с особливою просьбою тотчас сообщить, как я появлюсь. Удивленный, я отправил его с извозчиком; он воротился на запятках графской кареты. Меня просили ехать, захватив все потребное для моей работы.

Граф встречал меня, выйдя к широкой своей лестнице. Он был бледен и едва отвечал моим приветствиям. Быстрым шагом ввел он меня в комнату с бронзовым Каракаллою и велел слугам внести света. Я стоял ошеломленный.

В раме передо мною, освещенная двумя шандалами, была моя камеристка: двух недель не прошло, что я поправлял ее, думая, что виделся с нею впоследнее: что сделалось с нею! Сардоническая кисть прошлась по ней, насмеявшись и над моим ученическим прилежанием, и над благочестием старого мастера. Темный бархатный лиф, вместе с косынкой, укрывавшей ее грудь, был кем-то снят с нее; она осталась в рубашке, отороченной кружевами, которая волнистой линией сползала с ее левого плеча; нижняя юбка освещалась утренним солнцем из окна; роговой гребень из головы ее выпал и валялся у ног на полу, отпустив ее чудные локоны, кои рассыпались и «вияся бежали струей золотой», как говорит Жуковский, по белой шее и обнаженным ее плечам. Прежняя поза, все еще ею хранимая, добросовестной служанки, ожидающей с водою в руках, как понадобятся хозяйке ее услуги, с потупленными прекрасными ресницами и свежим, простодушным румянцем во всю щеку, ― это выглядело теперь какой-то мефистофельской насмешкой. Вдруг и странная переделка, и мое детское смущение показались мне комичными; счастье мое, что я не успел этого выразить, оглянувшись на графа: он ничего забавного в том не находил. Его выражение было судорожное. Наконец он резко вымолвил: «Начинайте, прошу вас, немедля» ― и вышел. Я взялся за работу.

Минут десять я с осторожностию осматривал преображение горничной, а потом принялся смешивать краски. Тут чьи-то шаги отвлекли меня; я обернулся: два медленных лакея внесли железную кровать, на которой кто-то из предков графа проводил чуткие ночи в походах.

«Что это?» ― спросил я. «Его сиятельство велели вас тут положить», ― отвечал один из них, с седыми бакенбардами. Я не стал возмущаться распоряженьями графа на счет моей свободы, махнув рукою на щепетильность: из всех странностей, которые мне встречались в этом доме, сия была еще безобиднейшею, а я слишком был обязан графу, чтобы осуждать его действия. В самом деле, уже смеркалось, и работать было нельзя, да я и устал; мне подали ужин в комнату, по окончании которого я выслал всех слуг, нехотя предлагавших помочь мне раздеться, и завалился в кровать, благословляя судьбу, избавившую меня от военной славы, если с нею связано спанье на железе. Спал я, впрочем, дурно, несмотря на усталость, и думаю, что присутствие картины меня смущало: не раз приподымался я, глядя, как смутно белеется круглое ее плечо, и помню, что в полусне хотелось мне измерить, не является ли оно срединной точкой Клотарова холста, что так притягивает к себе взоры. Поднялся я рано и, посмотрев на серенькое утро, от которого медный сын Септимиев, со своей подставки глядевший во двор, где брела бурая лошадь, а из-под копыт у ней отпрыгивала галка, казался еще неприветливее, принялся поскорее за работу. Странное чувство испытывал я, будто мне довелось одевать живую женщину; это было совсем не то, что списывать с Клотарова оригинала. Дело шло медленно, прерываемое сначала завтраком, а потом беспрестанными заглядываньями слуг, спрашивавших по графскому наказу, не надобно ли мне чего, покамест, потеряв от них терпение, я велел не соваться до вызова, рассудив, что имею все основания не церемониться с графской дворней, если ночую в его фамильной постеле и надзираю за его камеристками. Темную юбку, из-под которой чуть выставлялся башмак, я надел на нее, поминутно останавливаясь и сверяясь с гравюрой, а потом решил собрать ей волосы под гребень. Нужно ли говорить, что, как и в прежнем случае, не находил я, как ни вглядывался, никакого следа чужой кисти поверх моей, словно это была новая картина, хотя в неповрежденных местах явственно узнавался мой пошиб? Я устал думать об этом и лишь водил кистию. Если граф пожелает объясниться, его воля. Роскошные кудри ее, славу Клотаровой кисти, я с величайшим тщанием уложил, как прежде, и скрепил их гребнем, от всей души надеясь, что наперед они не высвободятся, а потом решил написать дощатый пол поверх того гребня, что остался валяться у нее под ножкой. Как изобразить мое изумление? Гребня там не было. Я стоял остолбенелый, не веря своим глазам, помня лишь, что, когда я взялся поправлять ей волосы, гребень был на полу, выписанный со старомодною тщательностию и положенным на него светом совершенно во вкусе Клотара, ― но мог ли я доверять памяти, художническим призванием обязанный слушаться своих глаз? Когда я поймал себя на желании глянуть себе под ноги, то плюнул в сердцах и принялся за ее лиф.

Весь день не тревоживший меня, граф появился к вечеру. Настроение его, видимо, было иное. У него словно отлегло на душе; он шутил и рассказывал мне светские происшествия, не заботясь, что лица, в них участвовавшие, все были мне неизвестны. Я держался с осторожностию, внушенной мне диковинами его дома. «К Клотару у нас семейственное влечение, ― сказал он между прочим, ― он писал дядю моего в его детстве, а потом отдал портрет его родителям, отказавшись брать деньги. (Я вспомнил эту работу, одно из лучших произведений Клотара и самое трогательное.) Дядя относился к нему без церемоний, звал просто Домиником, а старик рад был с ним дурачиться и кормил его конфетами. Услышав в каком-то разговоре, по случайности, что Доминик изобрел инквизицию, дядя прибежал к нему в слезах и с укоризнами, для чего тот изобрел инквизицию, и бедный Клотар, отложа все занятия, принужден был битый час успокаивать расстроенного ребенка убежденьями, что это не он ее изобрел, ― истощил все доводы, привел наконец соседей, и те клятвенно заверили дядю, что это не он; насилу успокоили. А отчего вы взялись за него?»

Я отвечал, что мой учитель, которым я слишком был захвачен, чтоб не воспринять его вкусов, питал к Клотару давнее пристрастие, казавшееся, конечно, устарелым для нас, бурных школьников, с ума сходивших от Корреджия и Сальватора Розы; когда мы с ним оказались за границей, он настоял, чтоб я занялся этим полотном, сулящим мне постижение таинств славной кисти, и в награду за мое согласие ― должен признаться, неохотное ― рассказывал, как они были знакомы с Клотаром, лет пятьдесят тому, в те последние времена его старости, когда, устав от столичной жизни, печальной и для его кроткой серьезности, и для его увядшей славы, он перебрался доживать в Лион. Мой учитель, еще молодой человек, состоял тогда наставником в одном русском семействе, отправившем сына своего в Grand Tour. В Лионе они задержались, и учитель мой, узнав, что великий Клотар живет в соседней улице, явился к нему с визитом. Великий Клотар принял его запросто. Он жил в идиллической компании рыжего кота, с которым совещался по всем важным вопросам домостроения; кухарка, валявшая ему сполагоря еду, к коей он был равнодушен, питала к нему благоговение, не мешавшее ее плутовству. Дома у него висела одна небольшая картина, Книга, забытая в беседке, которую он любил более всего из своих; не последней причиной его отъезда из столицы, как уверяли, была обида, что за сие полотно не предлагали ему довольно, чтобы отказ продать его славился как героический. Несколько лет минуло, как он не брался за кисть; в Лионе отстроили присутствие, и городской совет решил просить знаменитого согражданина украсить здание приличными росписями. В этом заседании, непривычно кипучем, прославилась фраза городского казначея, искусного расточителя и горячего поклонника Саллюстия: «Самая его неудача, ― сказал он сомневавшимся, ― станет нашей славою». Все согласились призвать старика к работе. Славолюбие было удивительною его слабостию; неукоснительно являлся он на столичные приемы, когда был везде принят, и выстаивал их, как торжественную мессу, с религиозным одушевлением; кроткий ум его бывал способен к неожиданной остроте, и его беседа не оказывалась незанимательною. Он принял предложение; кот ему то же советовал. Учитель мой видался с художником в те минуты, когда, устав от скучной работы во Дворце правосудия, он выходил греться на солнышке. С удивленьем спрашивал он Клотара, как отважился тот расписывать казенные стены правосудием Людовика Святого и пышными иносказаньями; как еще прежде, в столичные времена, брался он за медальоны и плафоны, грозившие ему не так ревностию собратьев, как пренебрежением знатоков? Вздохнув, старый художник отвечал ему стихом из Расина: «Je croyais sans péril pouvoir être sincère»[54].

Граф расхохотался. «Не удивительно, что за стенами Лиона не слыхали об этой работе, ― заметил он. ― Искренность хороша на исповеди, а les secrets du confessionnal на холсте неуместны ― странно, что заблужденье это столь влиятельно».

Заметив, что вечер уже склонился, он предложил мне завершить работу завтра, прося смириться еще на одну ночь с его принудительным гостеприимством.

На сей раз я выспался на славу и поднялся со спокойной душой. Дела оставалось немного, и я ленился ― рассматривал эстампы, валявшиеся на столе, гляделся в зеркало, думая, не взяться ли за свой портрет, и на правах отеческого попечения беседовал с безответной камеристкой, делая ей внушения самые решительные. Граф застал меня, когда я корпел над косынкою на ее шее, и приветствовал мое похвальное занятие фразой «Couvrez ce sein que je ne saurais voir»[55], продекламированной с комическим негодованьем. «Впрочем, не должно винить бедную девушку в распущенности, ― сказал он, ― оставим эту забаву ее хозяевам: не находите ли вы, что ее характер читается по ней, как по книге? Клотар много дал аббату Пернетти, почерпавшему свои выводы о познании нравственного человека из наблюдений над его меланхолическими картинами вроде Девушки перед мраморным фавном. Говорят, они были в дружбе; кажется мне, они невольно обманывали друг друга: один ― извлекая из произведений художника свою благонамеренную систему, другой ― думая в ней найти философскую опору своим вкусам. Давно ли это было? Разбойник, зарезавший Лафатера, уничтожил не физиогномику, без него упавшую до салонных пошлостей, но самое искусство портрета: невозможно более ему доверяться».

Я спросил, вызвано ли это мнение собственным опытом. «Нет, ― отвечал он, ― я никогда не думал заказывать свой портрет и закажу разве лишь вам; но если бы я собрался, я подумал бы не о портрете в обычном духе, но скорее о полотне в пару этой камеристке. Представьте себе нечто в роде Гогартова Тщеславия: молодой человек, не успевший переодеться по возвращении с бала или званого вечера, сидит вытянув ноги; кругом него разнообразные безделушки, пестрящие стену или валяющиеся на полу; левая его рука лежит на рукояти кресла, правая подпирает подбородок, а приподнятое лицо глядит с насмешливой внимательностью на кого-то за пределами изображенья…»

Тут он остановился. По недолгом молчании я обратился к нему ― замечая, что расположение его переменилось, ― с вопросом, когда довелось ему купить мою бедную копию, с которой, давно ее продав, думал я, что распрощался. «В Венеции, ― отвечал он, ― у одного известного торговца древностями (граф назвал имя: я знавал этого человека), когда копался в его подвалах, с их застоявшейся сыростью от канала Orfano. Это было на другой день, как умерла моя жена». Я смутился и не знал, как отвечать. «Говорят, что я виноват в ее смерти, ― вдруг прибавил он с нечаянной прямотой, ― вы слышали, должно быть». Я пожал плечами, говоря, что невнимателен к молве. После этого было уж не воскресить разговора; граф сказал что-то незначительное и скоро вышел. Я перевел дух. Работа шла к концу. Явился графский управитель, сухощавый старик с неприязненным лицом, и торжественно сказал мне, что граф прислал его с расчетом, ― сумма, не показавшаяся мне в другой раз слишком огромною. Меня с почтеньем проводили до порога, а дома ждал меня бедный слуга, насмерть перепуганный трехдневным моим отсутствием и встретивший меня как восставшего из мертвых. Я увещевал его привыкать к подобным вещам, ибо с живописцами они случаются сплошь да рядом.

Подозревая, что за выходкой откровенности должно последовать охлаждение, я рад был это проверить, когда на другой день заметил, что позабыл в графском доме все кисти. У его ворот мне отвечали, что их сиятельство нынче больны и не принимают; швейцар вынес мне ворох кистей завернутым в газетную хронику. Я вышел на набережную. «Ты его сиятельству не свой брат, ― сказал я себе. ― Ваша близость, порожденная его причудой, не могла не казаться ему вынужденной; подобие власти, приобретенное тобою над ним, делало вашу фамильярность для него нестерпимою. Не думай, что ради тебя он примется воевать с сословным предрассуждением: довольствуйся его благодеяньями и не жди новых».

Я отнесся к этому тем спокойней, что самолюбие мое было чувствительно затронуто необходимостию в начале карьеры раз за разом доделывать ученическую работу, ― эта проделка случая начинала мне приедаться. Совсем утешило меня появление действительного статского советника со всей семьей и болонкой. Я с гордостью выставил перед ними завершенную работу. Мать с дочерью были в восторге, омрачаемом лишь, сколько я мог уловить, небольшою ревностью каждой из них к той красоте, с какою изображена была другая. Болонка одна облаяла мой труд, но на нее нечего было оглядываться. Действительный статский советник, важно вглядываясь, с просветлевшим челом разделил наконец удовольствие семьи и лишь сделал мне небольшую просьбу, нельзя ли довершить эту работу помещенною где-либо не на самом виду, но явственною эмблемою посрамленного недоброжелательства. На это желание я отвечал, что таковою эмблемою служит обыкновенно сова, приколоченная гвоздями к воротам, и вызвался тотчас прибавить ворота и прибить к ним сову, чтобы ни у кого не оставалось сомнения, что в семье г-на NN справляют нешуточный триумф над недоброжелательством; он торопливо отказался, а я награжден был смеющимся взглядом прекрасных глаз его супруги.

Разговоры обо мне скоро распространились; мне сделано было несколько почетных посещений и выгодных заказов; я чувствовал, что вхожу в силу, ― юношеская беспечность меня захватила. Я постигал науку спать до полудня, объедаться на дипломатических обедах и острить на счет Рафаэля. Недели проходили в рассеянье. К неотложной работе я возвращался с неохотою, восхищенный новой жизнью. Случай заставил меня отрезвиться. Одним моим посетителем был статский советник (мне пошла череда на статских советников), желавший заказать свой портрет, в таком виде, как вам будет угодно, отвечал он на вопрос о его пожеланиях: я совершенно доверяюсь вашему вкусу. Тут впервые стало мне стыдно моей ветрености ― я принялся прилежно обсуждать с посетителем подробности будущего портрета, глядя на его сухощавое лицо и с наслаждением слушая его осторожные, внимательные суждения. Осуждая ревнивую заботу о своем портрете, он с усмешкою сравнил свой взгляд на вещи с высокомерием испанских грандов, немало благоприятствовавшим развитию у художников ужасного беспристрастия ― искусства нелицеприятного, как он выразился. Сославшись на какую-то книгу, с которой я не был знаком, он предложил мне пользоваться его библиотекой.

Назавтра я был у него дома ― зарылся в его богатой библиотеке и от усталости незаметно задремал там, среди рассыпанных книг, вовсе не думав тем украсить карьеру модного портретиста; хозяин, впрочем, отнесся к этому равнодушно, дав распоряжения слугам о моем ночлеге. Оставив его поутру, я, чтобы освежиться, прохаживался на Щукином дворе и собирался было зайти в книжную лавку, как вдруг воздух огласили заунывные трели и зазвучали призывы поглядеть и послушать. Я оглянулся и увидел картину, всем известную, ― шарманщика, притоптывавшего разбитым сапогом и ведшего остроумный диалог с танцующею собакой, покамест его машина гудела и свистала на все лады, а гарусный шарф, намотанный на тощую его шею, плескался по ветру. Давно я не испытывал удовольствий такого рода. Подошед ближе, я попался ему на глаза ― так как любителей на него нашлось мало ― и часть остроумия, доселе падавшего безраздельно на долю его собаки, досталась мне. Я не удержался и стал ему отвечать. Чрез несколько минут мы почувствовали себя товарищами, и я пригласил его выпить. Какое-то самодовольство ремесла обличалось в его ухватках и ко всему прибавляемом замечании, что прошли те времена, как на базарах показывал он тюленя из ящика: теперь его дела не чета прежним! Он сказывал мне чудовищные сплетни высшего света, сообщавшиеся в лакейских всего города; среди прочего я узнал самого себя в чародее с Васильевского острова, который загоняет на место адову пасть, вылезающую на графа *** из картины Страшного суда. Во хмелю он хвастался и тиранил собаку, заставляя ее вальсировать без остановки, пока она не падала в изнеможении на загаженный пол.

Я пристал к нему ― и бродил с ним по городу несколько дней, делая с него наброски, оживившие мою старую мечту написать Саула, который запрещает воинам есть до вечера. Я представлял себе на самом краю полотна, в безопасном удалении от гневного царя, повернутое на зрителя с каким-то сказочным плутовством лицо старого воина, который все проклятия и обеты, для чего-то запрещающие ему есть, уж конечно, сочтет ребяческой игруш-кой. С первой нашей остановки я послал трактирного слугу к себе на квартиру с наказом моему слуге быть почтительну, принимать от посетителей карточки и говорить им, что барин нынче для важных дел в отсутствии, но по возвращении немедля их известит.

Странствие наше было бурное. Не стану исчислять проказ наших, ни живописать нашего промысла. Через несколько дней, провождаемый целою стаей разительных друзей моего шарманщика, довольных к изображению всех подвигов Св. Антония, я, опомнившись, потихоньку бросил их, уснувших вповалку на очередном постое в каком-то переулке близ Сенной, с видом на известное здание холерной больницы, и в вечерних сумерках под начинающимся дождем добрался до дома. Слуга дал отменный отчет во всех визитах; оставленный впервые на дипломатической должности, он, как оказалось, нахватавшись слов у гостинодворских приказчиков, отвечал всем, что барин-де нынче в экзальтации, но как воротится, тотчас даст о себе знать. Тронутый сим скромным приношеньем моей славе, я подарил ему рубль и спросил оставленные карточки. Разбирая их, среди прочих заметил я графа ***. Слуга сказал, что от него присылали два дня кряду с вопросом, когда воротится хозяин, а вчера граф приезжал справиться сам, нет ли способа меня сыскать. Это меня изумило. На карточке его была приписана просьба быть к нему непременно, тотчас как возвращусь. Я, делать нечего, переменил платье и собрался ехать. Дорогою я бесплодно гадал о причинах таковой настоятельности. Сгибаясь под припустившим дождем, я выскочил из экипажа и тут же натолкнулся на графа, ждавшего у подъезда. Лицо его, освещенное зеленым огнем фонаря, имело выражение фантастическое. Он схватил меня за рукав и повлек за собою; промелькнул тяжело приподнявшийся со стула швейцар; мы миновали чреду пышных комнат и оказались в той, где доводилось мне ночевать. Тут граф бросил мою руку и опустился в кресло.

В той же раме, что и прежде, камеристка снова была передо мной ― и что же? ― я видел ее совершенно обнаженною, оставшеюся без единого, самого легкого покрова на теле, без той условной дымки, что призвана не укрывать, но увлекать беспокойное воображение. С тяжелым изумленьем следил я соблазнительные изгибы ее нагих очертаний, замечая, как грудь ее, живот и колена, тронутые солнцем, светятся перламутровым сияньем во вкусе нескромного Буше. Самое лицо ее точно переменилось: ее скромность теперь дышала затаенным коварством. Не самая нагота производила ужасное впечатленье ― изучение живописи европейской давно отучило меня от грубого жеманства, ― но эта женщина, остановившаяся в бесстыдной прямоте с водою в протянутых руках, еще оставалась прежнею ― еще узнавалась в неразрушенных местах прелестная простота, свежесть краски и верность рисовки старого Клотара.

Совладав с собою, я пробормотал, что могу взяться за нее немедленно, однако мне надобно послать за всем нужным, так как я не предполагал…

«Нет, ― отвечал граф, закрывший рукою лицо; во всей позе его и голосе слышалось совершенное изнеможение, ― нет, теперь не нужно; ей удалось… теперь ее воля… Оставьте; не надобно».

Я начал извиняться за промедленье…

«Нужды нет, ― сказал он, ― для чего мне пенять на вас; вам я обязан двумя месяцами жизни; но вы, конечно, вправе располагать собою, как почитаете должным… Мне кажется, я нездоров, ― прибавил он с некоторым уже спокойствием. ― Уж без четверти одиннадцать: я виноват, что зря нынче обеспокоил вас; но ежели бы вы нашли время заехать ко мне завтра поутру ― это не займет вас надолго, ― я был бы вам признателен».

Вышед из комнаты, я слышал, как он запирается за мною. Грешен ― я покидал его с неизъяснимым облегченьем на душе, не понимая причины его страдания, в котором сомневаться невозможно было, но лишь радуясь уйти из этого нестерпимого дома. Не замечая дождя, я шел вдоль набережной, с волненьем в мыслях и чувствах, покамест какой-то извозчик не напомнил мне, что погода не майская; тут я опомнился и запрыгнул в его кибитку.

Утром я был у графа. Бог надоумил меня не подъезжать прямо к дому; от угла я шел пешком, издалека завидев непривычную толпу у графской ограды, за коей виделись растрепанные лица графской челяди и запахнутые шинели начал и властей. Ветер поднимался. Протиснувшись в толпе, я начал спрашивать налево и направо, отчего собрались; словоохотливый, но бестолковый парень отвечал мне, что у графа *** нынче дело. С нетерпеньем добивался я, что это значит. «С вечера, сказывают, заперся, ― отвечали мне, ― утром не достучались и давай дверь ломать». По разбитии дверей оказалось, что графа нет в запертой комнате. «Вот ты, к примеру, умеешь ходить затворенными дверьми?» Я отвечал, что не умею. ― Поднялся шум; явился квартальный, за ним два жандармских офицера; графа искали тщетно; пало подозрение на кое-кого из дворни, но противу их доводов не было. Таинственное несчастие придавило дом. Толки в толпе стояли самые разные; затесавшийся гаер начал немилосердно высвистывать на флейте ланнеровский вальс; с трудом выдрался я наружу, оглядываясь, уехал ли извозчик, привезший меня.

О графе все не получалось известий. Общество было сильно занято его исчезновением; разговоры о нем ослабели лишь пред обручением герцога Лейхтенбергского. Я работал и жил спокойно. Недели через три графский управитель, некогда расплачивавшийся со мною, неожиданно явился ко мне на Галерную. Внешность его заметно изменилась; он одряхлел. Он известил меня, что графом ― по всему судя, накануне того, как он исчез, ― написано было распоряженье передать в собственность живописцу NN одну картину, находящуюся в его доме. В скорбных суетах последнего времени старик промедлил с этою волей, видимо малозначащей, и наконец, взявши указанную картину, привез ее мне на извозчике. Это полотно, сколько можно судить, было славного живописца прошлого столетия Клотара или кого-либо из его учеников. На нем изображалась покинутая комната с окном, через которое взошедшее солнце освещало внутренность богатого дома; на низкой скамье у стены поставлена полная лохань с водою и подле нее небрежно брошено полотенце. Его край попал в лохань и намокает.

К похоронам отца я не успел. Известие о его кончине запоздало, и дела задержали меня в Москве. Я вздохнул легче, когда понял, что приеду в город, когда все будет кончено. Мне стыдно было лицемерить среди обрядов последнего прощанья. Я не испытывал уважения к человеку, чьей душе испрашивал сейчас небесного снисхождения приходской священник в клубах ладана, и скорбь, возникавшая во мне помимо воспоминаний о временах нашего общежития, не столько меня занимала, чтобы я рисковал быть искренним там, где этого не ждали: ни славиться его бесчестием, ни горевать над его добродетелями мне не было охоты.

Когда-то он был не без образования и человеком, испытавшим всю притягательность беспокойного идеализма, так щедро разлитого и так жадно впитывавшегося молодыми людьми в атмосфере сороковых годов. Беспечность не позволила ему заметить, как исподвольное омертвение тех заповедей и чувств, утрату которых оплакивает Гоголь, взирая на старческое ожесточение, превратило его в connexion четырех-пяти односложных отзывов на однообразные раздражения, совершавшихся в нем каждодневно с исправностью неповрежденного поместного организма. Возможно, мои знакомства небогаты, но я не видал человека, в меньшей степени располагающего тактом действительности, ― а меж тем на нем лежали обязанности отца семейства и поместного владыки, о которых он был уверен, что блюдет их безупречно. В детстве он приучил меня к тому болезненному энтузиазму, который для него самого сделался обрядом нервов; мои рыданья, мой восторг возвращали его к возвышенному, к струне в тумане, к благородству юношеской дружбы, к шиллеровским цитатам (никогда не длиннее полутора стихов), ко всем тем мистериям сентиментальности, с которыми он давно разлучился; я имел для него ценность воспоминания. Смерть моей матери была сильным для него потрясением; растерянность скоро сменилась забытьем: он принялся пить, и девичья начала испытывать на себе пароксизмы его любезности. Он не дошел до учреждения гарема (отчасти потому, что от души считал себя порядочным человеком и смутно чувствовал, что, допустив у себя это заведение, не сможет более быть совершенно уверен в этом смысле), но его фаворитки были на виду и, кроме материальных выгод, познавали все удовольствие быть в глазах дворни предметом соревнования. С удивлением и унынием я сознавал, что не люблю его. Отлучки из имения бывали для меня отпуском на волю; и с каким подавленным чувством возвращался я домой, где меня ожидали старческая сварливость, сладострастие и отвратительный цинизм человека, растерявшего все, что можно, и не имевшего ни мгновенья трезвости, чтобы ужаснуться при самых значительных потерях, но созерцавшего их с отупелым самодовольством. Смотреть спокойно на его одичание было невозможно; отчаяние охватывало меня; а между тем любое прекословие побуждало его, как всякого слабовольного человека, с удвоенным ожесточением практиковать привычные утехи, осуждение которых он считал мятежом и кощунством, или же, когда хотел насладиться вполне, обустроивать их тайно и с уловками самыми постыдными. Мои наследственные черты не способствовали нашему сближению: где можно было взять необоримой, ежедневной кротостью, обезоруживающею (как говорят) самую закоснелую черствость, я разражался укоризнами; усвоив силу рассчитанного сарказма, я заставлял отца задыхаться от злобы и находил в этом удовлетворение: не считая его достойным снисхождения, я не был приучен и к справедливости. При первой возможности я уехал из имения. Слухи, доходившие до меня, показывали, что при видимой бесцельности моего присутствия мой отъезд позволил ему ничем более не стесняться.

Не знаю, как он встретил рескрипт генерал-губернатору Западного края (после обеда он обыкновенно дремал под благонамеренной сенью «Московских ведомостей»). В деятелях эмансипации, графе Ланском, Ростовцеве, Милютине и прочих, он нашел озорников, от лица государства поставивших под сомнение его способность быть неподотчетным благодетелем и не только вступившихся в его привилегию сиять на злыя и благия, но именно выказавших намерение сиять за него. Когда манифест 19 февраля пригласил его осенить себя крестным знамением, он уклонился; навлеченные реформой нарушения его власти завершились тем, что, уладив раздел с мужиками, при котором он всюду вредил себе в сладостном ожесточении обиды, он отдал имение арендатору и переехал в уездный город, верстах в сорока от поместья, где его жизнь пустилась в прежнем русле, умеряемая лишь подорожанием привычных сластей в отсутствие крепостного ресурса и высокими упованиями, возлагаемыми на дворянское сословие. За несколько недель до смерти он заболел и слег в постель, из которой его переложили уже на стол и в гроб; какие чувства, какие воспоминания и соображения сопровождали его длительное стоянье на той грани, подле которой любой самообман должен спадать, как ветхое платье, я не знаю; самое известие о его кончине я получил почти случайно.

Я приехал в город под вечер и долго искал жилье, где обитал отец, пока не обнаружил его на задах кладбищенской Никольской церкви: это был старый мещанский дом, третий или четвертый от обозначавшего городскую межу оврага, в который съезжали кривые огороды с капустой и репой. Под окнами располагался палисадник, где меж двух скудных акаций, распоряженных в казенной симметрии, качались баканные головки татарского мыла. Полный штат составляли наемная кухарка, служившая также в ближайшем трактире, откуда она принесла профессиональный фатализм и неумение готовить мясо, и дворовый, осталый с крепостных времен, Аким (я помнил его по усадьбе), вышедший мне во сретенье в серых нанковых штанах и сюртуке с прожженным рукавом, дабы сдать мне, с поклоном, снизку ключей, хранившихся у отца.

Я вошел в дом. Его комнаты, выказывавшие безразличие не только к понятиям удобства, но к простой чистоте, сочетали длительное бесстыдство с внезапным запустением. Отсырелые, заслякощенные обои отставали от стен, а понизу истлели в белесые лохмотья. Шаги мои гулко стучали по доскам пола, вытершимся до вицмундирного лоска. Посреди кабинета, служившего также спальной, стояли, носками в противоположные стороны, два сапога и пахли ворванью. Я велел вынести их и растворить окна; но дух более крепкий, въевшийся во все складки комнаты, ― застоявшейся скверны, смешанной с запахом нечистого и больного тела, ― встречал меня при каждом повороте. В окно глядел разросшийся куст желтой малины, за которым виднелась конюшня с темными оконцами над стойлами. Из аккуратного расположения мертвых мух в подоконной паутине явствовало, что их ловля и водворение на места поселения согласно решению суда были pars magna[56] неистощимого досуга, каким пользовался хозяин кабинета. Я отпер ящик стола; в нем лежала пачка разномастных ассигнаций вперемешку с выкупными свидетельствами, перехваченная розовой завязкой с бахромой. Рядом лежала россыпью значительная коллекция французских фотографических карточек, из сорта «необыкновенных по жизненности и движению»; к некоторым пристал засохлый изюм, прибавлявший к жизненным позам и движениям еще и положительную достоверность в смысле объемов. В отхожем месте на угрюмом гвозде были пришпилены несколько разодранных страниц немецкого лексикона; своей очереди покорно дожидалось слово Menschenleere и ему соседственные, из чего можно было заключить, что такие насущные формулы общественной мысли, как Staatshaushalt, Volksbewußtsein[57] и другие, доднесь избегали общей участи, с тем чтобы в дальнейшем, отдав свой долг природе, лечь в основу необычайного плодородия местных суглинков, когда пшеница будет приносить сам-девять и сам-десять, а образцовый поселянин будет дивиться отрытым в земле гигантским костям наших современников, пристойно укрытым «Московскими ведомостями». От всего этого мне захотелось знать, остался ли после отца живой инвентарь, чьи ноги способны носить что-то, кроме себя самих.

― Как же, есть лошадь, ― отвечал Аким, ― куда без них жить; вона, в стойле проклажается.

― Как она? ― спросил я.

― Десятый только годок, еще тянет. Только, барин, прикусывает она, вот что.

Я заглянул в двери конюшни. Когда глаза привыкли, я увидел лошадь: она стояла, мерно раскачиваясь из стороны в сторону; доски стойла перед ней, сильно изгрызенные, белели щепой. В паху у ней я разглядел глубокую впадину. В довершение всего она была чубарой масти, словно забрызганная жидкой грязью, особенно щедро испятнавшей ее голову; эта масть совершенно сходствовала со стенами конюшни, измызганными в такую же крапину, так что если природа в этом случае преследовала цель создать существо, способное прятаться в конюшне, она могла праздновать успех.

― Скучает, должно, ― пояснил Аким, видимо испытывавший к лошади сочувствие. ― Оттого и дерево ест.

Я пожал плечами и обернулся к дверям, положив в сердце своем продать эту скучающую лошадь в самое ближайшее время. Что значило это особое намерение, притом что продавать я собирался все и непромедлительно, ― Бог весть; но жалость пополам с отвращением, которые она умела мне внушить, не были для нее счастливыми рекомендациями.

― Он что же, верхом ездил?

― Как же, ― сказал Аким, с обидой на такое предположение, ― не такого звания-то небось: коляска вон в каретном сарае.

Коляску я не пошел смотреть. Та ее часть, что видна была в открытых воротах сарая, который Акиму, по воспоминаниям поместного роскошества, нравилось звать каретным, давала гораздо больше поводов острить, чем соблазнов путешествовать. Лошади было мне довольно, а в коляске нужды не предвиделось.

По внезапности моего приезда мой голод был не столько удовлетворен, сколько напуган слоеными пирожками на прогорклом масле, спроворенными нашей стряпухой к первым сумеркам. Посылать в трактир я не стал, узнав, что наша баба действовала и на его кухне, следственно, искать там лучшей доли значило бы сравнивать, у какого борта вода слаще. На новом месте я спал отвратительно. Часы издавали такой звук, словно ползли по стене, цепляясь за нее когтями; где-то мышь с остервенением скоблила сухую корку, и в ночной тишине эта изнурительная трапеза отдавалась на весь дом. За отставшими обоями неутомимо шуршали какие-то насекомые, сваливаясь до полу и снова взбираясь под влиянием того, что наша печать называет «вековечным инстинктом неразумных наций». Клопы тоже не тянули вручить верительные грамоты, хотя некоторая чопорность с их стороны не вызвала бы моих нареканий; я ворочался, стонал и, потеряв наконец терпение, приподнялся и крикнул Акиму, ночевавшему, по рабской привычке, у дверей, чтоб утром же вынес диван на двор и обварил кипятком, на что Аким отвечал сонным кряхтеньем. Ночи были холодные, а печь с вечера не топили; под утро мне стало зябко под бедным одеялом ― я нашарил старую шинель отца и укрылся; что-то высыпалось из нее и дробно раскатилось по полу, но я, разумеется, не стал интересоваться. В довершение всего тот кислый дух умирания, что стоял во всей комнате, имел источником диван, на котором я улегся спать и на котором протягивал последние недели отец. Когда он ел лежа, держа тарелку на коленах неопрятной, слабеющей рукой, что-то все время проливалось и заваливалось в щели дивана, спеклось в бугристые потеки и при каждом движении дышало на меня таким тоскливым смрадом, что сердце заходилось.

Поднялся я раздраженный и с больной головой в десятом часу. Переступая по холодному полу, я обнаружил, что из кармана ночью рассыпались каштаны. Бог весть, для чего они попали туда и с каких пор там лежали; я вспомнил старую каштановую аллею при въезде в наше имение и подумал: что, цела ли она? и не завалялись ли эти бурые, сморщенные желуди в отцовском кармане с тех времен, когда мы гуляли под широкими кронами и он нес за мною в руках каштаны, которые я бегал собирать, чтоб любоваться их глянцевой чернотою? Я сложил их обратно в карман. После обедни, от которой доносилось дрожащее гуденье колокола, к нам пришел кладбищенский священник, о. Николай, соборовавший и отпевавший отца, человек печального и кроткого вида. Прослышав о моем появлении, он счел себя обязанным повестью о христианской кончине покойного. От чаю и бутербродов с мещерским сыром он не отказался. В окно виден был Аким, который выволок диван на двор и, водворив его в крапиве под старой сливой, охаживал кипятком, весь в крутых клубах пара. Между прочим в своем повествовании о. Николай дважды употребил оборот, который, как мне помнилось по университетским годам, называется «дательный независимый» и на который в грамматике Буслаева приводился пример «ходящу мне в пустыне, показался зверь ужасный» с соболезнованием, что это больше не в обычае. За это грамматическое возобновление я дал ему красненькую ассигнацию, поняв по выражению его лица и упоминанию многообразных загробных воздаяний, среди коих были даже неожиданные, что это показалось ему много.

Моим намереньем было как можно быстрее вступить в наследование, чтобы продать все движимое и недвижимое и покинуть этот город, где я доселе не был и надеялся более не оказаться. Но для этой цели надобно было, кроме прочего, ехать в губернский город, о чем я думал с привычным фатализмом русского человека, приступающего к той черте, за которой совершаются интимные отправления закона. Аким решил мои колебания, сказавши: «Надобно бы, барин, в Селитвино съездить». Выяснилось, что в Селитвине, большом селе, лежащем от города верстах в пятнадцати, у отца были торговые дела, которые обычно вел он через некоего Трешилова, состоявшего его приятелем и доверенным лицом, и что по смерти отца какие-то дела остались неулаженными и он, Трешилов, встретивши на той неделе Акима в Селитвине в базарный день, всячески просил, чтобы молодой барин не преминул, заехал к нему, когда окажется, потому, дескать, что от покойника остались обязательства и чуть ли не долги. Я решил наперед разделаться с мелочами и назначил назавтра, если не будет дождя, ехать в Селитвино.

Утром не было ни облачка. Я вышел из дому и велел подать лошадь. Аким мялся возле меня, словно не решаясь на что-то, пока я не спросил, чего ему.

― Только вот что, барин, ― вымолвил он наконец, ― она, это… встает она.

Я его не понял.

― Покойный барин-то когда на ней ездили, ― начал он, ― то все больше в одни и те ж места… по обыкновению, значит. Ну и ждала она их там. И теперь, коли ее мимо водишь, так она что ни раз, то и потрафит. Привычка чего с человеком не делает, ― пояснил он. ― По привычке живется, а отвыкнешь ― помрешь, вот оно как говорится! ― прибавил он, чрезвычайно довольный тем, что под то дурацкое положение, о котором меня осведомлял, прибрал прецедент того же разбору.

Поздно было искать другую лошадь; я надеялся, что обойдется. Велев ждать меня к вечеру, я выехал со двора. Пустив ее шагом, я миновал небогатую вереницу городских улиц и уже проезжал мимо последнего на выезде кабака, украшенного рыжими елками, как вдруг лошадь подо мной споткнулась и стала, понурившись и не отвечая на мои понукания. Из дверей заведения, сопровождаемый затейливыми звуками брани, выкатился малый в красной рубахе, с медного цвета физиономией, на которой застыло выражение, заслуживающее называться заборным. Строго глядя в невидимую точку, он тронулся в пространство, кружащееся перед ним, и по недолгом скитанье уперся носом в мою лошадь, фыркнувшую от знакомого духа. Малый поотпрянул, и шутовская важность показалась в его осоловелых глазах.

― Николай Егорычу наше-с, ― сказал он, отвешивая осторожный, впрочем, поклон лошади. ― С визитацией пожаловали, милости вашей неотменно просим. Что ни раз, так не мимо нас. Завсегда приятно.

― Митрий! ― орала ему баба, высунясь с крыльца, ― ты чего там, черт, колыхаешься?

― С Николай Егорычем приятную беседу завел, ― наставительно отвечал он, поворачиваясь к ней всем корпусом. ― Когда еще барского-то разговору сподобишься.

― Ну, поклон ему зефирный! ― отзывалась баба.

И т. д.

Мало-помалу на его юродства стеклась толпа; я высился над нею, сгорая от стыда и бешенства; кто-то драл гармонику над ухом у моей лошади, которая крупно вздрагивала, не двигаясь, однако же, с места; какой-то мещанин, с барвинком, заложенным за ухо, сновал в толчее между бабами, гласно назначая им свидания «у энтого знаменитого монумента, назавтрее, в сей же час»; веселье было общее. Четверть часа я терпел это, пока наконец лошадь, неуверенно переступив с ноги на ногу, не тронулась помаленьку сквозь расступающуюся перед ней сутолоку. Вслед нам неслись пожеланья доброго пути; кто-то пустил в нее обкусанным пряником. Не буду говорить, что я чувствовал и к этим рожам, и к тому, чьим привычкам я был обязан этим позором. Продать лошадь я решил завтра же и за любые деньги.

Понемногу я успокоился. За заставой я пустил рысью лошадь, шедшую неплохо. По обеим сторонам тянулись поля, в низине темные ивы указывали на речку. Солнце было уже высоко. По левую руку начиналась разрозненная деревушка и вот уж подступала к дороге. Лошадь запнулась пред воротами, поставленными на серых, расщелившихся сверху донизу столбах. По ржавому гвоздю, торчащему из одного столба, ползала пчела. Теперь я не стал ждать, понуждаемый и свежим опытом, и любопытством: я спрыгнул с лошади и заглянул в ворота, громко спрашивая, не дадут ли напиться. На траве валялось тележное колесо, в котором прыгал цыпленок. Маленькая собака гремела цепью, скача возле дома. Старческий кашель перебил ее лай. Из амбара, осененного яблонью, выходил сутулый старик с плетеной корзиной в дрожащих руках.

― Трезорка! угомону на тя нет! ― укорил он собаку, просунув руку сквозь заплесневелое дно корзины и с сомнением глядя на свои узловатые пальцы, которыми он для чего-то шевелил. ― Улита! ― позвал он, обратясь в дом, ― Молока утрешнего поди достань с погреба! А вы, барин, ― добрался он теперь до меня, ― никак, у нас впервой?

Я назвался.

― Батюшки! это не Николая ли Егорыча сынок?

― Он самый, ― отвечал я.

― Вот Бог навел! а ведь ваш-то батюшка…Улита! скоро ли ты?.. Николай-то Егорыч у меня часто бывал, медком разжиться… мед у меня… поговорить любил, обстоятельный был человек… Улита! ― снова прокричал он.

Дверь отворилась, и из сеней на свет вышла молодая женщина, в холщовой рубахе и юбке, щуря большие черные глаза. Она была очень хороша собой. Стройная, с высокой грудью, четко обозначенными ключицами, с правильными чертами смуглого лица, она несла на себе отчетливую печать какого-то спокойного бесстыдства, с которым, не переменяя позы, окинула меня взглядом. Мне стало скучно.

― Дочь моя, ― сообщил шевелящий пальцами старец, ― помогает; вдовая она; ну да перемогаемся, с Божьей помощью! и люди не оставляют! Вишь, Улита, ― Николай Егорыча покойного сынок! помнишь Николай Егорыча-то ― он, бывало, любил с тобой разговаривать! какие, глядишь, случаи-то бывают!

― Милости просим дорогих гостей, ― лениво вымолвила Улита грудным голосом.

Ветхий отец ее пригласил меня в избу и, пока Улита ходила за молоком, повествовал о своей жизни, жаловался на пчел, которые жалили, как до реформы, а меду давали не в пример меньше, на начальство, которое он плохо различал, на плохой в этом годе липовый цвет, на то, что Бог не дал дочери и ее покойнику Ваньке детей, и звал меня заезжать еще. За окном в перспективе виднелся разнообразно покосившийся забор, за которым открывались длинные гряды ульев, того цвета плотвичной чешуи, какой дает любая краска через пять лет дождя и снега.

В сенях я столкнулся с Улитой, все еще стоявшей с подойником. Она не сделала движения пропустить меня, так что мы расходились вплотную.

― А вы не в Николай Егорыча выдались, ― тихо, с расстановкой вымолвила она, ― он-то, не в обиду сказать, неважного сложения был, а вы как есть кирасир.

В полутьме я видел влажное движенье ее глаз, капли пота на высокой шее, слышал ее острый запах. Я сделал над собой усилие и вышел. Солнце ударило в лицо. Краткий срок, проведенный мною в доме, моей лошади, надо полагать, казался достаточным для того, чтобы выказать деятельное отношение к женской привлекательности, поэтому она тронулась в путь без принуждения.

Селитвино было уже недалеко, и я мог надеяться, что прекрасная дочь пасечника была последним из старческих пристрастий, в которые я был насильственно посвящен, как вдруг моя лошадь снова начала замедляться и остановилась. Кругом лежало чистое поле. Я озирался с недоумением, не видя потребных орудий для сколько-нибудь примечательной неблагопристойности.

По левую руку от дороги была обширная промоина, грозившая разъесться в овраг; ржавый щавель и борщевик венчали ее осыпающиеся края; одно старое дерево, половиной мертвое, росло здесь, видно, не столько мешая полевым работам, чтобы его добрались срубить; остановившись на нем, я вдруг заметил, что широкое дупло, в обрамлении трещин и оплывов старой коры, имеет несомненное сходство с человеческим лицом, чудовищно и карикатурно искаженным: зажмуря глаза, поставленные горкой, как на трагической маске, оно разевало трухлявый рот, резко очерченный шелушащимися морщинами. Обломленный сук, воздетый, точно жест не то мольбы, не то угрозы навеки проклясть и лишить средств к существованию, довершал угрюмую картину. Глядя на эту мертвую и отчего-то постыдную жалобу, залитую солнцем, в тиши сельского полдня, я старался не думать о том, каким склонностям должно было удовлетворять это созерцание, отправляемое с таким постоянством, что лошадь успела с ним свыкнуться. Я сильно ударил ее, и она пошла.

Без дальнейших препятствий мы достигли Селитвина, где я нашел трешиловский дом невдалеке от базарной площади. Хозяина я застиг во дворе, под сенью акации, примостившего на коленах тарелку размокших вишен из наливки, в которой он инспектировал двумя пальцами со служебным вдохновением (в прошлом он был канцелярский чиновник уездного суда). Заметив меня, он подскочил, вытирая руки о халат, несший на себе, как записки Дюма, обстоятельную роспись местных заедок, и выказал такую суетливость, что в иные моменты, казалось, бегал уже вокруг самого себя. Не успели рассыпанные им вишни скатиться в пыль и упокоиться среди куриного помета, как он горячо пожал мне руку, передав ощутительную часть своей липкости, и довел до меня, что я вылитый отец, что годы летят и еще несколько неожиданностей того же рода, которые оправдывали мое путешествие в Селитвино по крайней мере тем этнографическим выводом, что неоспоримые истины имеют чрезвычайное распространение и того гляди, что восторжествуют над всяким заблуждением. Я спросил его о делах, оставшихся от отца, но он с возмущеньем сказал, что до обеда ни слова, ни полслова со мной о делах не перемолвит и что «тут у них не по новым заведениям, а чтят обычаи-то».

― У меня-то ведь, Андрей Николаич, наперед обеда еще… угощенье у меня! ― восклицал он, увлекая меня в приземистую внутренность своего жилья; мы прошли мимо широкой печи, из которой в полной силе ударило отечественной капустой; тяня за рукав, он ввел меня в горницу, где с торжествующей улыбкой остановился. Думая удивить приезжего, он вполне мог торжествовать: угадать его сюрприза никто бы не умел. Окна выходили на улицу, где стояла пыль столбом, должная стать приправой к нашему обеду; у окна на столе располагался поместительный аквариум с выпуклыми боками, за которыми проплывали по улице противоестественной формы кони и мужики, отливающие несколько бутылочным стеклом. В пространном объеме сновала одна, впрочем довольно увесистая (из тех, что «любят, чтобы их жарили в сметане», как утверждают поваренные книги, склонные приписывать своим героям разные прихоти), золотая рыба, за которой далеко тянулся кисейный хвост, вроде занавеси от комаров, при каждом повороте взметающий со дна клубы тяжелой мути. Несмотря на свое байроническое одиночество, рыба имела такой вид, будто сейчас оботрет усы и скажет: «Хорош чай-то ваш! куда копорскому! Эк, отцы мои, ажно пот прошиб!» Тут заметил я, что на стекле, у самого верха, выдавлен был государственный герб, то ли предостерегающий рыбу от беспочвенных поползновений, то ли указывающий на то, что эти воды в юридической силе суть исконные российские.

Трешилов наслаждался произведенным впечатлением, посылая в аквариум умильные взоры со слезой, какие адресуют просвещенные купцы канарейкам, словно говоря: мамочка! херувимскую! Рыба, однако, на его взглядыванья отвечала чрезвычайной сухостью, никаким ангажементом себя связывать не желая.

― Как же вы ее тут держите? ― невольно спросил я, ― у вас, верно, есть какие-то пособия?

― По всем указаниям господина Россмесслера-с! ― самодовольно отвечал Трешилов, ― Первейший ученый; не изволили читать?

Я вынужден был сознаться, что не читал, но полюбопытствовал, откуда такая литература доступна селитвинскому любителю; оказалось, что Трешилов, промысливши где-то немецкие рекомендации, оказал в их осаде несравненную предприимчивость: именно, узнал у протопопа о. Сергия, что его сын в семинарии обучался тому именно языку, на котором природа обрекла писать г-на Россмесслера, и до того простер свое пристрастие, что заплатил семинаристу, глаголющему языки, синенькую и куль муки за перевод в точном разуме подлинника.

Я спросил, отчего рыба всего одна. Взгляд хозяина затуманился, и он кратко отвечал, что прочие вымерли. Я удержался от вопроса, не было ли беглых, но подумал, не была ли прискорбная леность протопопова наследника в грамматических занятиях причиною, отчего все общество золотой рыбы составляет ее хозяин, пагубно заблуждающийся в том, как именно г-н Россмесслер велел редижировать пресноводными, да чудовищные отражения проходящих баб со связками бурых баранок. Тут Трешилов хлопнул в ладоши, приговорив: «А что, пора и обеду!»

Стряпуха подала на стол; мы уселись; я давно был голоден, а г-н Трешилов избавил меня от необходимости идти в трактир. По окончании обеда я вновь приступил с вопросом о делах, ради которых приехал. Он начал ужимками и обиняками; наконец всплыло, что некогда мой отец, будучи по делам, а более для забавы в Селитвине и проигравши ему в карты некоторую сумму, не отдал ее тотчас, оставив, однако, в залог (жест вроде классического «Qu’il mourût»[58], на котором, как я догадывался, отец настоял сам, по притязанию быть порядочным) некоторую фамильную художественную ценность (Трешилов именно сказал: фамильную художественную ценность). Это было что-то за полгода до его смерти, и во все это время отец за недосугом не рассчитался с Трешиловым, так что ценность доныне пребывала у сего последнего, который присовокуплял, что она соблюдается как зеница ока и что ежели мне изволится видеть, он ее сей же час представит. Я просил его о том, и он, для чего-то пригибаясь, выбежал в соседний покой, откуда дал о себе знать глухим гременьем переставляемой тяжести. Я оборотился к дверям, чтобы встретиться с фамильной тайной по возможности скорее.

Это была, в одутловатой раме с тёсаными розанами по углам, картина, изображающая какую-то «Красавицу с бокалом», того пошиба, какой хорошо известен ценителю русского лубка. Красавица, с нещадно вывернутым локтем и злокачественной лимфой в бокале, расположение которой смеялось над самыми скромными притязаниями физики, изображалась облеченной в какую-то багряницу, с которой краска отставала чешуйками. Фигура ее была выписана сообразно тому ложному представлению о роскоши женских форм, что ограничивает живописца лишь наличным запасом сурика и «Уставом о благочинии», а человека, долго вращавшегося в круге таких галлюцинаций, заставляет с презрением взирать на действительность, не способную предъявить ничего среди своих произрастений, чтобы удовлетворить его придирчивости. В довершение эффекта Трешилов задвинул картину отчасти за аквариум, так что вода в нем обагрилась, как при гонителе фараоне, а благоприобретенное имение красавицы выказало уже такие объемы и поползновенья, что рыба заметалась в чрезвычайном волнении, видимо вспомнив вольное житье в океанских таинственных глубинах, где, по словам опытных мореплавателей, водится еще много чудес, доселе избегающих отлова, засолки и классификации. Покамест я глядел на эту фантасмагорию, из Трешилова неостановимо извергались приказные околичности, откуда я уловил, что, хотя об их условии не было никаких бумаг, как оно водится между друзьями, я, безусловно, не подвергну сомнению и т. п. (я не подверг); что, как наследник, я, без сомнения, приму на себя обязательства и т. п.; что, однако же, он оставляет на мое благоусмотрение ― забрать ли картину, заплативши сумму, ради которой она здесь оказалась, или оставить ее Трешилову взамен требуемых денег. Тут только, с изумленьем переведя на него глаза, я понял, что он дорожит этой ярославской сатурналией и, чего доброго, считает ее чрезвычайно выгодным приобретеньем, стоящим неизмеримо больше того пустяшного карточного долга, благодаря которому оно ему досталось.

Не беря даже в расчет мелькнувшей передо мною чрезвычайно выразительной картины, как я на своей лошади с произвольными станциями везу этот срам в розанах за пятнадцать верст, внимая сужденью знатоков на каждом перекрестке, куда им заблагорассудится выбрести, ― я не хотел никаким образом вступать в тесное сообщество любителей художества, коих это полотно связало связью столь крепкой, что и гробовая дверь ее не перерезала. Чтобы убедиться в догадке, я начал, что ежели речь идет о долге чести, я, несомненно, принимаю на себя все наследственные обязательства и готов теперь же… Почти ужас, выразившийся на его лице при этих словах, заставил меня свернуть на то, что ежели память дружбы (тут он утвердительно закивал головою) внушает ему etc., то я, конечно, поступлюсь etc., etc.; в завершение речи, которой внимал он с умиленьем, заставлявшим ревновать золотую рыбу, я с живейшим выраженьем признательности втер ему в подставленную ладонь красненькую ассигнацию (ей положительно суждено было быть ценой моих родственных связей), и сия последняя в нее впиталась, растворенная канцелярской секрецией.

Оставались еще некоторые незначительные дела; одни мы с ним решили, другие требовали участия лиц, отсутствовавших в этот день в селе; во всяком случае, это было не к спеху; лошадь отдохнула и была накормлена, и я тоже, насытившись этою гостьбою, готов был ехать. Хозяин звал меня остаться на ужин, однако ж свидетельства радушия, им при этом оказываемые, подтолкнули меня убираться скорее: именно, он ухватил из граненой сахарницы порядочный кусок и, подлетев к аквариуму, булькнул его туда; привычная, как мне показалось, к этой методе дрессировки, рыба брюзгливо следила, как сахар растворяется в ее мутных пажитях, придавая им сладость неизъяснимую, меж тем как Трешилов помешивал в аквариуме мизинцем, чтобы ощущение во все углы разошлось. На мое недоумение (я не удержался) он отвечал с печальною улыбкою и несколько нараспев:

― Жизнь-то ведь у нас, Андрей Николаич, какая была! ведь все своим трудом, своим хребтом, своим рачением! Уж коли не нам, так хоть им (он обращался к рыбе во множественном числе, присчитывая, видимо, и тех, что украсили своими латинскими названиями его ихтиологический синодик), хоть им пусть будет утешение!

Спрашивать его, заключается ли это в немецких рекомендациях или диктуется отечественным опытом поощрения пресноводных, я не стал, но постарался уехать от Трешилова прежде, нежели он начнет сбывать в аквариум оставшиеся щи. Я устал и был раздражен; в моей поездке было больше усилий, нежели смысла, а от сознания, что не все, пусть мелкие, дела завершены и придется при случае ехать сюда снова, у меня совсем испортилось настроение. Я простился с Трешиловым и содержимым его остроумного жилища и выехал со двора. Базарная площадь опустела; две бабы лениво ругались там, но так издалека, что им приходилось все время переспрашивать друг друга. Утомленный этим бестолковым днем, я рассчитывал попасть домой без промедления. Все те места, куда могла по обычаю заезжать моя лошадь, закрылись на ночь и насчет греха никаких попущений не предоставляли.

Я ехал в безлюдных полях. Солнце садилось. Вдруг с удивлением я почувствовал, что лошадь снова замедляет рысь против того дерева, которое заставила меня созерцать по дороге в Селитвино. Я приударил ее, но она мотнула пестрой гривой и стала. Я смотрел на тлеющую при дороге руину, в сумерках ничего не потерявшую из своего безобразия. В нетерпении я понукал лошадь, но она словно чего-то ждала, досадливо отмахиваясь от меня ушами. Несколько минут кануло в безмолвии, нарушаемом лишь ее фырканьем, и вот в недрах дерева что-то завозилось, подпрыгнуло, и из кривящегося рта, которым обращался к нам омертвелый ствол, выскочил какой-то пернатый ком, доселе скрывавшийся в гнилых глубинах, растворил крылья и тяжело поднялся на воздух, устремившись в пустынные поля, откуда его присутствие возвестилось уснувшему пространству высоким, унылым клектом.

Я соскочил с лошади и, задыхаясь от злости и волнения, быстро пошел, спотыкаясь в темноте, в ту сторону, где был наш дом и где на горизонте замерцала уже показавшаяся Венера. Вскоре услышал я позади тяжелый топот. Лошадь меня нагоняла.

Тимофей, сын Конона, афинский полководец, отцовскую славу умноживший своими доблестями, так плохо сносил нападки противников, приписывавших его победы одному счастью, что однажды, вернувшись из успешного похода, обратился к народу со словами: «А в этот поход, о мужи афинские, счастье не вмешивалось». Божество, говорят, отомстило ему за это: не совершив более ничего славного, Тимофей в старости был обвинен в измене, и народ приговорил его к штрафу и вынудил удалиться в изгнание на Халкиду, где тот и скончался.

Часто думают, что тщеславие ― лишь другое название для скудоумия: в самом деле, не оно ли заставляет человека презреть насущные дела и гоняться за пустяками, обрекая его на посмеяние и подвергая прямым опасностям? Но будь это так, от человека с таким изъяном в важных занятиях нельзя было бы ждать большего, чем от последнего глупца, а между тем мы знаем, что люди тщеславные не лишены ни проницательности, ни умения жить в свете и что Тимофей заслужил свою славу не только неутомимой предприимчивостью, но и искушенностью в военных и гражданских делах: fuit enim disertus, impiger, laboriosus, rei militaris peritus neque minus civitatis regendae[59]. Можно ли думать, что этот порок есть некая запинка ума, вообще быстрого и точного, что-то вроде заколдованного места на дороге, где ломаются телеги и валятся лошади? Ведь мы видим, что тщеславие, жалкое и смехотворное, стоит в окружении многих вещей, ценимых общим мнением, ― слава, почет, уважение к себе, неизменно хранимое достоинство ― а вместе с тем обладает для нас обаянием не меньшим, чем каждая из этих важных вещей, меж которыми оно затесалось. В наших краях рассказывают на этот счет одну притчу, которая скажет всё, что я думаю, куда складней, чем сказал бы я сам.

Один крестьянский сын, прозывавшийся Длинным Жаном, за некие провинности попал в тюрьму по распоряжению епископа Орлеанского, где и пребывал на хлебе и воде; сперва он крепился из заносчивости, а потом, чувствуя, сколь эта епитимья ему несносна, принялся оглашать тюремные своды жалобами на свою участь. Тут является перед ним некий человек, вошедший запертой дверью, и в темноте глаза его пылают, как угли; роста он выше человеческого, и вид его внушает трепет:

хотя ужасные свои черты он как мог смягчил и прикрыл, ибо пришел сюда не пугать, а действовать вкрадчивостью. Дьявол (а это был он) спрашивает Жана, что он делает здесь и чего дожидается, на что малый отвечает, что, поскольку его поймали за воровством, то, скорее всего, вздернут, когда пройдут праздники. Тогда дьявол, от всего сердца возмущенный, принимается укорять Жана, что он предается постыдным сетованиям, которые не облегчают его страданий, вместо того чтобы возложить свою печаль на того, кто сумеет с нею сладить, ― а тот, навострив уши, спрашивает, к чему это клонит прекрасный господин.

― Отдай мне свою душу, ― говорит дьявол, ― и я тотчас выведу тебя на белый свет и впредь не оставлю своим попечением, когда бы оно тебе ни понадобилось.

Жан мигом согласился, считая, что схватил счастье за хвост, удалившись от большего зла и придя к меньшему, и дьявол тотчас раскрыл перед ним все затворы и прямо из тюрьмы повел в амбар к одному богатому мужику, откуда Жан вынес все, что можно, без всяких препон. С этого дня его жизнь пошла лучше некуда, ибо всякий раз, когда ему приходило на мысль украсть что-нибудь, дьявол был к его услугам, стоило лишь обратить к нему мольбу о помощи:

Своим благоденствием Жан мог бы наслаждаться долгое время, если бы прилагал усилия быть осторожным; но поскольку в проделках своих он не знал удержу, а непрестанные удачи довели его до безрассудства —

то наконец его и накрыли, как увязшую птичку, в одной конюшне, где он выбирал себе хомут, в то время как дьявол, видимо, загляделся на кого-то другого из подопечных; а поскольку Жан и прежде был славен ревностью о добре своего ближнего, то судья ему

то есть отправил его в петлю, наказав палачу совершить всё немедля. И вот Жан, стоя под виселицей, обращает жалостную мольбу к дьяволу, до которого пришла ему крайняя нужда, и наконец замечает своего приятеля замешавшимся среди толпы, что собралась поглядеть на казнь: тот велит Жану быть храбрецом и дать себя вздернуть, а там он, дьявол, подставит ему плечи. Тут Жан ободрился и постарался, чтобы все было честь по чести: когда палач вывесил его, как рубаху на ветер, он поклонился публике и показал ей язык, как это заведено, и утих не сразу, но поболтал ногами, чтобы люди не думали, что зря приходили. Земляки его постояли немного и разошлись, и Жан с дьяволом остались вдвоем. И вот стоят они; с утра ударил мороз, а им даже переминаться с ноги на ногу нельзя. Дьявол, которому эта шутка давно прискучила и который считал, что сейчас самое время забрать Жана согласно договору и вернуться к себе домой, в тепло, спрашивает его, косясь через плечо:

― Скажи, куманек, что ты там видишь? Поведай мне в подробностях, ничего не упуская, ― ведь вид у тебя там отменный, я полагаю.

В самом деле, с высоты Жан видел всю свою деревню, так ясно, как никогда прежде, и много всякого в ее окрестностях. Смотрит он, а из его дома выносят добро, а тот мужик, в чьей конюшне Жан был пойман, суетится и вопит больше всех, указывая на вещи, что ему принадлежали; и тут видит Жан, что выносят седло, купленное им на честные деньги, и мужик, схватив его в охапку, клянется всеми святыми, что и это его. Стало Жану так досадно ― ведь седло было совсем новое и хорошей кожи, ― что он хотел, набрав побольше воздуха, обличить своего противника, да вовремя удержался: как ни жалко потерянного, а когда шея в петле, новой тяжбы не заводят.

― Ничего, ― отвечает он дьяволу.

Постояли они так еще немного; морозец прижимает, у обоих ноги мерзнут. Дьявол снова спрашивает:

― Ну а теперь что видишь? Расскажи мне, чтобы время шло веселее.

Жан смотрит и видит девицу, за которой он, пока счастье ему улыбалось, ухаживал; теперь эта девица стоит за сараем, где отишие от ветра, и соседский парень шепчет ей что-то на ухо и лезет рукой за пазуху, а она и не противится. Жан дернулся было, да так что ноги едва не соскользнули. Отдышался и:

― Ничего, ― говорит опять.

Постояли еще таким манером. Дьявол в третий раз принимается:

― А теперь что?

Жан смотрит, а по деревне идут две старухи, только что глядевшие, как его вешали, и судачат о нем, каков он был при жизни и сколько всякого беспутства учинил: и вот слышит Жан, что-де куда ему до Жака-пономаря: тот и в плутнях был не в пример находчивее, и лицом пригож, и в петле выплясывал уж так затейливо. Тут сердце в нем загорелось, и он как закричит:

― Полно врать, мне ваш пономарь и в подметки не годится! Он, даром что грамотный, и за околицу ни разу в жизни не вышел, а меня сам епископ Орлеанский посадил на цепь, а Орлеан ― он вон в какой дали!

Тут-то, когда принялся он указывать, где, по его разумению, был Орлеан, и весь потянулся в ту сторону, ноги его съехали с дьяволова плеча, и он повис в петле, как было предписано.

Не успела его грешная плоть утихнуть на веревке, как душа угодила в преисподнюю, где он первым делом встретил старого знакомца, который теперь, отбросив притворства, предстал ему в истинном виде:

Без долгих слов дьявол отверз свою пасть, подхватил Жана и бросил себе в утробу, чтобы навеки там похоронить. Жан, однако же, завидев гнилой зуб:

ухватился за край дыры и повис там. Дьявол задрал голову и мотал ею, чтобы Жан быстрее проскользнул вглубь, тот же завяз в зубах, подобно воскресной говядине, и, глянув вниз, дьяволу в гортань, увидел, что там, на дне брюха, находится обширная область, не меньше хорошего графства, где собраны грешники отовсюду, а столицею у них ― Содом, перенесенный сюда в целости, так что и солонка на столе не дрогнула, и что вся эта область забрана отменной стеной с семью воротами, по числу грехов, чтобы каждый входил туда своей дорогой; Жан увидел также, что тамошние люди, хоть и сделались все без исключения

однако предаются тем же делам, что и при жизни, как камень, что катится с горы: видел он, как одни занимаются рыбною ловлею в хмельных болотах —

а другие ставят мельницы и сукновальни на потоках того, что дьяволу довелось выпить, и дивно было смотреть, как мельничную плицу гонят струи аржантейского вина или лилльского пива; были там и такие, кто занимался ремеслом, кто к какому привык, а ежели из-за своего ремесла они и угодили сюда, то там были и судьи, которые судили их и отправляли правильным порядком на виселицу; были там и площади, где собирались богословы, чтобы спорить о простом и двойном предопределении, и монахи всех орденов, сходившиеся, чтобы устраивать процессии. И хотя там была непроглядная темнота, непрестанно шли зловонные дожди и разливались озера черной желчи и горящей серы, люди к этому притерпелись, а врачи, нотариусы и адвокаты так и вовсе процветали. Жан висел над этой страной, болтая ногами, а пятки его задевали крылатые бесы, что летают над этими славными городами, набрасываясь то на одного греховодника, то на другого, как коршун на клушу; и вот он почувствовал, что руки его слабеют и он того гляди рухнет туда, в область проклятых, куда ему вовсе не хотелось. И хотя его душа и была

он не растерял своей сметки. Жан напрягает все силы и кричит дьяволу:

― Знаешь, кум, я тебе скажу, а уж ты не обессудь, ― вижу я, что те, которых схоронил ты в своей утробе, приноровились жить за твой счет. Потроха твои этот бесстыжий народ роет лопатами, сваливает на телеги, продает на рынке каждый день, даже по пятницам, и подает на стол, кто вареными, кто печеными; твои ребра выламывают топорами, чтоб гати мостить и палисады ставить, а твое сало перетапливают на свечи. Не думал я, что увижу такое!

Дьявол, слыша таковые речи у себя во рту, не разомкнул челюстей, но лишь затряс головой сильнее. Жана мотает из стороны в сторону, как соколье вабило, но он ухватился покрепче и опять начинает:

― Вот что еще я тут вижу: издают законы, не спрашиваясь твоего согласия, и судят, не дожидаясь твоих решений, и мнят, что достаточно разбираются в справедливости, чтобы жить своим умом. Не думаю, что это хорошо.

Не по сердцу это дьяволу, но он рта не открывает. Жан уж почти падает, но решает напоследок пытать счастья:

― Вот какую еще дивную вещь вижу я, куманек: один мужик ― верно, бывший при жизни живописцем, из тех, что расписывают церкви у фламандцев, ― взгромоздившись на помост, расписывает твои бока самыми прекрасными картинами, сколько Бог ему дал способностей и прилежания: и вот сейчас, сдается мне, он изображает, как архангел Михаил, в прекрасных сияющих доспехах, свергает тебя копьем с неба, и вид у тебя самый жалкий ― так уж он сумел это показать.

Тут дьявол разинул пасть и как завопит:

― Этот щеголь с шелковым знаменем! Да если бы он бился в честном бою, а не ударил мне в тыл из засады, еще неизвестно, кто бы сейчас был здесь, а кто прохлаждался бы на небе!

И с первым же звуком этой речи Жан выпрыгнул из дьяволовых уст и давай Бог ноги.

Так и я предаюсь этому пороку, хотя знаю, что его плоды обманчивей всех других, и в самом упоении славолюбием нет ни мгновения, когда я не был бы готов посмеяться над самим собой; в моей душе нет уголка, куда бы не проникало это пристрастие, и нет чувства, что не окрашивалось бы в его цвета. Я прилежно собираю слухи о себе, хотя они не доставляют мне ничего, кроме огорчения; я хочу быть на устах у всех, не брезгую словами самого ничтожного человека, к чьему мнению не прислушался бы ни в каком ином случае, и совершаю великое множество вещей лишь потому, что при этом кто-то присутствует. Как Дюгеклен назначал за себя непомерный выкуп, заставляя пленивших его англичан сомневаться в серьезности его намерений, так и я торгуюсь за самого себя с общественным мнением, уходя и возвращаясь, чтобы набить цену, и провожу век в хлопотах ради людей, которые, случись мне завтра бесследно пропасть, не заметят этого.

Когда блаженной памяти император Карл Пятый, выведенный из себя дерзостью турка Барбароссы, промышлявшего разбоем на море, решил наконец проучить его так, чтоб другим неповадно было, и с этою целью двинулся на Тунис, то первым делом осадил крепость Голетту, затем что ее пушки господствовали над гаванью, куда входили его корабли, и без ее взятия ему ничего бы не удалось сделать. Он простоял под ней месяц, окружив рвами и разбивая стены стрельбой из больших орудий, а потом выкатил по бочке вина на каждую хоругвь и приказал назавтра штурм. Наши ринулись на Голетту, как голодные волки, потому что она порядком им надоела, и взяли ее с двумя сотнями пушек и более чем тысячей пленных христиан, которых турки томили по башенным подвалам. Гарнизон, однако, не хотел уступать просто так, и турки успели кое-где заложить мины, и хотя не все они сослужили, но один бастион, когда императорские солдаты ворвались в него, взлетел на воздух, утянув с собой добрую роту ландскнехтов, со знаменосцем и барабанщиком, так что они напоследок могли обозреть свысока эту богатую страну, с полями пшеницы и ячменя и прекрасными руинами Карфагена, на которых некогда сидел великий Марий, что было, без сомнения, поучительным зрелищем. Так и настал тот день, о котором они мечтали, говоря: «Когда же наконец мы избавимся от этих червивых бобов, которыми нас кормят от самой Специи»: ибо эти бобы, высвободясь из их утробы, летели вверх еще сноровистее, чем все остальное, словно знали, что им за долготерпение суждено попасть в рай. Поскольку, однако, ландскнехты в рай не попадают (ибо император Максимилиан забыл оговорить это, когда составлял для них артикулы), то, меж тем как их члены летели в ясное небо, хватаясь друг за друга, их души уже опоминались в аду и сослепу ткались друг в друга лбами: в Тунисе-то был полдень, когда они его покинули, а в преисподней всегда темно, потому там так любят разводить огни.

Очувствовавшись от своей кончины, они оглядели себя и нашли, что, хотя и лишенные плоти, сохраняют прежнее обличие, точно замерзшее вино, когда кувшин расколется (nudaque consistunt, formam servantia testae, vina[69]. ― Ovid. Trist. lib. III); мало-помалу они догадались и о том, куда попали. Горевать подолгу они не привыкли, так что рассудили, что хоть дело тяжелое, а жить-то надо; посему, поднявшись, отряхнувшись, развернув знамя и отрядив вперед разведчика, они замаршировали в ту сторону, где, по их понятиям, была ближайшая деревня. Однако вскоре их остановили крики из придорожных кустов, а свернув туда, ландскнехты, на свою радость, обнаружили полкового квартирмейстера, в которого попало турецкое ядро, когда он тащил какую-то гарнизонную жену в свое распоряжение: солдаты сказали ему, что им его сам Бог послал, ибо они хотят стать на винтер-квартиры, а он просил солдат найти его ноги, которые отнесло куда-то в сторону, а без них он как без рук. Хоть в темноте и трудно искать то, что не отзывается, но все-таки сорок человек могут найти две ноги, если расстараться: одна торчала из кротовины, как пугало на огороде, даром что птиц там не было, а другая была под самим квартирмейстером, который все жаловался, что упал на какое-то полено. Таким образом, они приставили ему ноги на то место, откуда ядро их выкорчевало, и он, отменно довольный, кланялся ландскнехтам, называл братцами ратниками и клялся так их расселить, как никто их никогда не селил. За таким приятным разговором они явились в большое село, где никто их не ждал к обеду, а все пребывали в обыкновенных делах: кто чинил покосившийся забор, кто ковал лошадей, кто торговал порченой солониной, занимаясь кто чему учен (antiquae imitamina vitae[70], как говорит Овидий, Metam., lib. IV), ибо в аду новым ремеслам не учат. Квартирмейстер прибрал им жилища, везде наобещав, что скоро сюда пожалует сам император и со всеми расплатится (при этом он потихоньку плевал на сторону, чтобы отвратить дурное пожелание), и солдаты разошлись по новым обителям, где наконец вытянулись в прохладе, с сочувствием вспоминая тех, кто остался наверху и кому отдохнуть доведется еще бог весть когда. И так они, отужинав за счет местных мертвецов, расположились на ночлег, а ни свет ни заря вскочили от страшных воплей и хватились своего оружия, в мыслях, что это турок нагрянул в темноте и перерезал караулы; когда же они опомнились и взяли в рассуждение, что турок от них далеко, то разобрали доносившиеся ругательства квартирмейстера, который, сидя на кровати, всячески поносил своих братцев ратников, что прибрали ему чужие ноги, затем-де что его ноги пахли, а эти не пахнут. Они было смутились, поскольку и правда отбирали для него какие получше, однако самый сметливый ему сказал, что так и положено, ибо при смерти от человека все запахи отходят, отчего и говорят: «Дух из него вон»; потому и выходит, что на том свете ноги не пахнут. Слыша эту острую сентенцию, квартирмейстер успокоился и защеголял по деревне, примечая по привычке, где что положено и кто за этим присматривает.

Поначалу ландскнехты, решив, что пора им жить мирно, сами за собой следили почище провоста, уговаривая друг друга никого не обижать и не впутываться в мирские затеи всякого рода, и преуспели бы в этом похвальном намерении, не попадись им один богатый мужик, отменно глупый и спесивый, похвалявшийся, как фортуна ему благоволила при жизни и простирала бы свои ласки и доныне, не сваляй он такую глупость и не умри. Ландскнехты, видя, что это колесо само к ним катится, с двух сторон пристали к мужику и по-дружески умучили его до того, что он не стерпел и признался, что в свое время, когда еще был жив, закопал двести гульденов у себя в саду под яблоней и может отвести их на это место; а какими способами он скопил столько золота, о том лучше и не знать, затем-де, что он, может, из-за этого-то сюда и угодил. Надобно сказать, что небо в преисподней земляное, и есть места, где оно так низко опускается, что корни деревьев задевают за волосы. Мужик привел их к своему сокровищу, сказавши, что закопал его для надежности так глубоко, что им надо всего раз-другой копнуть, и ландскнехты не замедлили взяться, хоть приходилось это делать задрав голову и земля сыпалась им в глаза и в рот. Мужик все причитал, что теперь жена его останется на том свете без пособления в черный день, и так надоел всем своими рассказами, как они жили душа в душу, что ландскнехты заткнули ему рот попавшимся тряпьем. Тут как раз упал на них горшок с его гульденами, и не успели они порадоваться, как вслед за горшком осыпалась целая гора растревоженной земли и забрезжил дневной свет сквозь корни яблони. Тут мужик, освободясь от тряпок, стал вопить, что видит свою жену, которая-де ищет, не снеслись ли их куры где-нибудь в тайном месте, и закричал: «Катарина! Катарина, сокровище мое, проверь в канаве около забора!» И, словом, так он вопил, что жена расслышала наконец, что из-под яблони ее зовет кто-то, голосом вроде как мужним, и подошла посмотреть; тут-то она и увидела в яме (superque immane barathrum cernatur[71], как говорит Марон, Aen., lib. VIII) своего супруга, каким он был при жизни, только попрозрачнее, и пошли у них восклицания и вопросы: он ее спрашивал, каковы орехи в летошнем году, продала ли она поросенка и как живется их дочке, которую они выдали в Ландсберг, а она все вертелась вокруг ямы, ударяя себя по ляжкам в знак крайнего удивления, и спрашивала, как он там перемогается и что это за люди с ним пришли. Коротко сказать, так они изъявляли друг другу любовь и ласкательство, покамест мужику не пришло в голову поцеловать свою любимую супругу, для чего уговаривал он ее лечь на землю и сунуть голову поглубже в яму, а он-де подтянется к ней по яблоне, которая корнями досязает до ада, как говорит царь Соломон, и облобызает сладкие ее губки; и так умильно он это представлял, что она согласилась. Так вот, она уже свесилась в этот провал, а муж, подсаженный ландскнехтами, которых все это весьма забавляло, полз к ней по корням, вытягивая губы вперед себя, как вдруг из его избы какой-то мужской голос начал громко звать Катарину, спрашивая, когда она подаст на стол, ибо время обедать; и то слыша, она выпрыгнула из ямы, как коза, и сказала мужу, что-де надобно им сейчас проститься, для того что у нее спешные дела; а на его вопросы, кто это там ее зовет, отвечала, что потом ему объяснит, и мигом убежала. От такого пово-рота мужик свалился с яблонных корней обратно в преисподнюю, а ландскнехты, видя таковую его кручину, не нашли лучше его утешить, как тем, что жена его, по всему видать, надежно обеспечена, так что на ее счет он может быть спокоен. С этим они воротились в деревню, прихватив кубышку с гульденами, а мужик шел повеся голову. Это дело так его подкосило, что с неделю он ходил как в воду опущенный, а в один прекрасный день собрался и пошел в волостную канцелярию, где сидел какой-то завалящий бес, и кланялся ему кринкою свежего масла; и бес ту кринку принял и спросил благосклонно, чего ему, мертвечине, надобно. Тут мужик принялся ему жаловаться, что-де пришли в деревню ландскнехты и ведут себя не сказать как бесчинно, во всем оказуя насилие и поругание, а решено у них стать там на винтер-квартиры, так нельзя ли отрядить кого с довольной силою, чтобы тех ландскнехтов из деревни повыбить и чтобы наперед им заказано было. Слыша о таковом непредвиденном деле, бес отрядил канцелярского секретаря с двумя дюжинами стражников. Ландскнехты, узнав об этом, весьма были возмущены мужицким предательством: это им было донельзя обидно ― они-то с ним обошлись как с родным, сочувствуя его горю, и ничем от него таковой подлости не заслужили. Они уж хотели было в отместку поджечь его дом, но сначала решились поглядеть на стражников, кои как раз явились, с ослопами и алебардами на плечах, предводимые секретарем, которому спесь так ударила в голову, что он, невзирая на тот сброд, которым ему было дано распоряжаться, велел ландскнехтам немедленно отсюда убираться, пока не вышло худа. Ландскнехты держали себя смиренно, прося позволения остаться здесь на положении союзников, ибо статься может, что и их помощь понадобится на что-нибудь адскому владыке (ибо нет такого государя, который всем был равно любезен, ― всегда кто-нибудь да завидует), а ведь даже римский император Феодосий, на что был добрый христианин и отважный полководец, и то пускал варваров селиться на своих землях, предпочитая иметь их друзьями и подданными. Однако на это разумное и умеренное представление секретарь лишь ярился, пуская угрозы, так что, видя его упорство, они наконец сочли себя вынужденными, отняв у его отряда оружие, препроводить их на погреб, со всяческой любезностью и лишь немного подталкивая в хребтину для скорости. Прикрывши их творилом, ландскнехты вернулись к своему житью.

Когда канцелярский бес об этом узнал, он послал донесение к начальству той области (это было одно из десяти самых могучих княжеств, на которые делится ад, славное под именем Terrae oblivionis, сиречь Земли забвения), сообщая, что его волость прежалостнейше терпит от ландскнехтов, что его секретарь неисходно сидит в погребе, где мыши железо гложут, накрытый творилом, из-за чего делопроизводство остановилось, и что надобно послать сильный отряд, покамест сия зараза не растеклась. Там ему вняли и отрядили против роты ландскнехтов, своевольничающих в аду, две сотни аркебузиров с капитаном-гасконцем, поклявшимся вбить их в землю по плечи.

Ландскнехты закручинились, поняв, что покоя им не видать, а придется поневоле вернуться к прежнему ремеслу. Кроме того, против такой силы им было не сладить ― ведь их приходилось один против пятерых ― а стало быть, надо прибегнуть к уловке, ибо, как говорится, где львиная шкура коротка, там подшить лисью. Долго они думали, а потом один сказал: «Как хотите, а нам надобно найти содомита, и не какого-нибудь, а самого подлинного». А поскольку среди них, как назло, ни одного не оказалось, они отрядили фуражиров в ближайшую деревню мучений, откуда те, мигом обернувшись, приволокли любителя зады повторять, который отбывал тут за свои школярские привычки; и когда они в нем убедились, то поставили его на пригорок, велев выглядеть как-нибудь поомерзительнее, а сами стали кругом и, задрав лица кверху, где было местное небо, принялись что было силы кричать: «Вот содомит! глядите, содомит! как он отвратителен! Неужели мы и в аду должны терпеть это бесстыдство!» И так они горланили, пока не увидели, что над ними стягиваются тучи и в них вспыхивают молнии; а отряд, посланный против них, уже был поблизости и огибал опушку леса, пробираясь в тумане с проводником. В это время тучи наконец грянули огненным ливнем, какого там и старожилы не помнили; ландскнехты, которые того и ждали, попрятались под мокрым тряпьем, а у марширующих аркебузиров вспыхнул порох на полках и аркебузы выстрелили, иная в белый свет, а иная в своих же товарищей; а пока они, опамятовавшись, разбирали раненых и готовились к новому выстрелу, насыпая порох, ландскнехты навалились на них с пиками и кого повалили на месте, а кого скинули в глубокий овраг, затянутый туманом, до дна которого они не докатились невредимыми. Тут был бой без пощады, потому что ландскнехтам пленные были без надобности и они рассчитывали скорее на то, что своей решительностью вызовут страх и получат возможность жить спокойно. Засим, вытерев копья и мечи, они оглядели опушку, где совершилось сражение, а потом вспомнили о несчастном содомите и пошли на него полюбоваться: он стоял там же, весь дрожа и покрытый дымящейся серой, будто его пекли на Мартинов день и забыли снять с противня; ландскнехты сказали ему, что он изрядно потрудился и пусть идет себе до другого раза, а он сошел с холма и давай бог ноги в деревню, и при этом все поглядывал на небо, не идет ли за ним туча, а ландскнехты, довольные, отправились восвояси.

Вышло, однако же, не так, как они хотели, ибо Бог не часто дает сбыться нашим замыслам: но когда стало известно, как ландскнехты разочлись с двумя сотнями, воздав им все, что причиталось, и еще немного сверху, дело дошло до самого владыки преисподней, сидящего на железном престоле с огромным заржавым скипетром; и он, всегда отличавшийся решительностью, слыша такие неутешительные вести, сказал, что не для того он падал с неба, чтобы всякое отребье, получающее четыре гульдена в месяц, и то с задержкой на три недели, докучало ему и здесь своим наянством; что ежели дать им повадки, то к ним стечется еще множество таких же и что в рассуждении подобных дел Овидий (Lib. de remed. amor.) верно сказал: «Opprime, dum nova sunt, subiti mala semina morbi», сиречь: «Выпалывай дурные семена, пока не укоренились». С сими словами он повелел немедля собирать армию, чтобы покончить с этим. А командовал адской армией Пирр, царь Эпирский, доблестный рыцарь, хоть и язычник, и службу нес честно. Получив распоряжение, он велел комплектовать полки.

Когда ландскнехты узнали, что в соседнем городе был объявлен сбор конницы в десятидневный срок, не исключая и тех, кто числился в бессрочном отпуску, то приуныли, видя, что дело плохо; людей у них собралось порядочное число, поскольку слух об их делах разлетелся далеко, однако некому было ими руководить, ибо из начальства не было никого выше одного геширрмейстера, да и тот не знал, куда себя пристроить без своих картаунов и мортир, которые попадают в рай, потому что их переливают из церковных колоколов. Собрав совет и долго друг друга оспоривая, они наконец решили, что нет ничего лучше, чем разыскать Фрундсберга и просить его возглавить их армию. Он же, с тех пор как оказался в этих краях, впал в задумчивость, забыл о славе, целыми днями сидел на берегу Коцита, который напоминал ему родной Миндель, и смотрел, как течет вода средь камышей. Ландскнехты, однако, были бы не они, если б не нашли средства к нему подступиться: среди них сыскался один малый из Вестернаха, который умилил старика швабским выговором, да еще открыл ему, что два года назад служил в Италии под началом кого-то из Рехбергов, кои тому были родней по матери, и наврал с три короба о его сыне Каспаре, что он-де у императора в великой чести и на днях выиграл большую битву. Под конец они, обнявшись, запели какую-то швабскую колыбельную, так что рыба начала всплывать брюхом. От всего этого старый полководец так расчувствовался, что стоило перед ним заикнуться, что солдаты, верно служившие ему самому, его сыну и императору, бродят здесь в потемках, без вины ошельмованные и не видя для себя в будущем ничего утешительного, как он тотчас дал согласие принять их под свою высокую руку и совершить с ними столько славных дел, на сколько им хватит врагов. Тут у всех отлегло от сердца, и такой солдатской радости старый Фрундсберг точно никогда не видел. Он принялся за дело, выбрал себе заместителей, полкового провоста, казначея и драбантов, а потом велел капитанам заняться вербовкой и скорей пропустить всех через ворота, тем более что в людях недостатка не было. К ним, как мухи, отовсюду неслись густыми роями все те, кто погиб в старые времена, еще при Гинегате (эти одеты были чудней некуда, и с ними туго было объясняться из-за их старинного языка), при Дорнахе, где райслойферы выказали свою хитрость, во время осады Ландсхута, в сражении с богемцами при Регенсбурге, с испанцами при Равенне и во многих других знаменитых местах. Множество народу претендовало на должность полкового капеллана, указывая, что при жизни честно и непорочно отправляли эти обязанности и знают в них толк, так что полковнику пришлось помучиться с выбором. Словом, двух недель не прошло, как Фрундсберг, занимавшийся этими делами на заливных лугах подле Флегетона, потому что там при непрестанном огне можно разглядеть, есть у новобранца зубы или нет, скомандовал бить в барабаны и сниматься, держа путь в ту сторону, откуда должен прийти противник.

А Пирр тем временем тоже завершил с набором и выступил в их направлении; на пути его известили, что Фрундсберг принял командование, чему Пирр отчасти опечалился, ибо теперь не мог рассчитывать справиться быстро, а отчасти и обрадовался, ибо ему предстояло сойтись с лучшим противником, какого он мог себе желать.

Так шли они и наконец услышали друг друга, когда были разделены часом пути: у ландскнехтов били барабаны и играли длинные трубы, а у Пирра ― свирели и волынки. Тогда они остановились и начали строиться к бою. Фрундсберг, как обычно, выстроил в шеренги пикинеров и мечников, по четырем углам расставив аркебузиров, а Пирр все надежды возложил на свою фессалийскую конницу, ибо пехота у него была слабая и годная только грабить обозы. Кроме того, у него был один слон, на котором возили полковую казну и персидские барабаны. Пирр атаковал конницей, уставившей копья, а со стороны ландскнехтов ее встретили залпом, а потом опустили пики; Фрундсберг настрого велел своим одеться на манер канониров, то есть в зеленое с коричневым, так что в сумраке их почти было не разглядеть, а люди Пирра вырядились в лучшее, что у них было, и блестели золотом и пестрыми тканями. Битва шла весь день, и конница Пирра терпела горькие потери как от стрельбы, так и от копий и мечей, а попытки прорвать строй не приносили успеха, да и обоз Фрундсберг укрепил, хотя ему советовали заманить туда врага, чтобы ударить по нему, разбредшемуся ради грабежа, ибо-де чего мы при этом лишимся, кроме разве нескольких шлюх, которых набрать заново в этих краях ничего не стоит, для того что тут в нашем распоряжении прославленные красавицы, и Фрина, и Флора, и Алкивиада, о которой Боэций говорит, что у нее было самое прекрасное тело (Illud Alcibiadis pulcherrimum corpus. ― De cons. phil., lib. III), и много еще; но Фрундсберг сказал, что обоз сдавать не будет, ибо довольно тому примеров, как прославленные полководцы, пожертвовав обозом, лишались последней надежды на то, чтоб укрепиться и спастись, среди прочих и великий Помпей; коротко сказать, обоза он под сию стратагему не отдал, к великому неудовольствию тех из его армии, кто рассчитывал там поживиться, свалив потом все на фессалийцев. Так они бились, как мы сказали, целый день, а к ночи расступились и стали на ночлег. Видя у себя большой урон, Фрундсберг не решился продолжать битву наутро, а командовал отступление к ближайшему городку, не зная, что у противника потери еще больше и что Пирр почти лишился своей прославленной конницы и сейчас скорбит о ней, как никогда ни о чем не печалился. Как бы то ни было, люди под началом Фрундсберга отошли от поля битвы, хотя между ними начался ропот, что это значит признать поражение, между тем как они весь день имели перевес, однако Фрундсберг, слыша это, гаркнул на них и пригрозил, что уйдет обратно сидеть на реку, если они не прекратят, ибо только тронувшись их жалобами он пошел на это: что до славы, то она его не соблазняет, да и позорно быть славным в таких краях, как эти, а денег здесь не дают. Сказавши это, он мигом утихомирил своих, и они пошли за ним в город, как овечки, только бурча под нос обещания отыграться на фессалийцах. А Пирр поутру огляделся и увидел, что противник его оставил; тогда он, хоть и видел яснее ясного, какой плачевный урон постиг его войско за вчерашний день, велел трубить марш и выступил по следам. Так победительно он со своими эскадронами, гудящими в волынки, добрался до стен, за которыми укрылись ландскнехты, и остановился перед ними, «дымом и пылью застлав глаза городу», как говорится, и велел всем умолкнуть. А надобно сказать, что даже бесы не знают, как выглядит ад во всей его ширине, ибо многие его места полны кромешной тьмой, туманом, серой и зловониями, так что даже в самых достоверных описаниях преисподней о многих местах говорится только, что, судя по жалостным воплям, которые оттуда доносятся, там кто-то мучится, а кто и из-за чего ― неизвестно. Потому-то Св. Писание говорит: «Ubi umbra mortis et nullus ordo» (Iob, cap. X in fine), что значит: «Где сень смертная и нет порядка» и может происходить все что угодно. Он видел городские ворота, которые были отворены, а поперек них стояла телега с двумя кулями муки, у которой была сломана ось, а дальше все было покрыто и заволочено темнотой и так было тихо, что не понять, где именно был неприятель и что делал, собирался ли он обороняться до последнего или выгадывал, как ловчее сдаться. Советники Пирра, все как один с горячим нравом, отчего и простились с жизнью кто тридцати лет от роду, а кто и того раньше, вставали от нетерпения в стременах и как могли понуждали Пирра командовать атаку, говоря, что полдня отделяет его от окончательной победы, которая увенчает его стигийскими лаврами, он же, ничего не говоря, вглядывался в темную и тихую окрестность, то склоняясь к конской холке, то снова разгибаясь; а поскольку советники, не отставая, теребили его дерзкими понуканьями, то он, наконец потеряв невозмутимость, оглянулся на них со сверкающими глазами и гневно сказал, что последний глупец и хуже всех полководцев тот, кто решится так вот входить в город, где в узких улицах лишится преимущества в численности и где с крыш враги будут закидывать его камнями и бревнами, сами находясь вне досягаемости, и что он уже один раз погиб от этого, когда приступом брал Аргос, и больше не хочет. Так он простоял еще час, а потом приказал отступать.

Явившись в столицу, он представил всеподданнейший доклад, в котором сообщал, что ландскнехты сражаются с ожесточением людей, совершенно отчаявшихся, между тем как всем известно, что неприятеля, когда он заперт на твоей земле, всегда надо соблазнять надеждой на избавление; item, что обстоятельства места им благоприятствуют, ибо они, отступая, забрались в области, затканные совершенным мраком, где сами находят путь благодаря тому, что у них чувства обострены, как у зверей, живущих ночным временем; item, что, явившись с земли в самое последнее время, ландскнехты имели случай пользоваться новейшими достижениями военного искусства, меж тем как он, царь Эпира, судит о сих последних лишь по ударам, какие наносят ему в бою; item, что ландскнехты, как христиане, не думают себя связывать теми кондициями, каковые почитаются обязательными среди приверженцев ложных божеств: что сказать, к примеру, об их серпентинных аркебузах, в недавнее время вытеснивших коловоротные самострелы, в то время как Гомер и простого лучника называет трусом, годным только на подлости; denique, что он, царь Эпира, считает, что в этих обстоятельствах продолжать войну ― значит без выгоды изнурять свою землю и подданных, а не лучше ли того предоставить императорским ландскнехтам землю, которую они сумели захватить, как в свое время вышло с герцогством Нормандским, Сицилийской короной и другими державствами, созданными вооруженной рукою и продолженными разумной политикой. Придворные Сатаны (среди них были языческие боги, например Юпитер, Аполлон, Венера, Дагон и прочие), слыша такую речь, страшно зашумели, думая угодить властителю, и принялись укорять Пирра тем, что ему следовало испытать крепость врага еще раз, прежде чем объяснять страхи свои благоразумием и пятнать столь блистательную эпоху, каково царствование нынешнего монарха, неудачными походами и смехотворными победами. Пирр на это отвечал, что он вырос и умер под шлемом, что пока он был жив, то воевал в чужих странах, а теперь его земля принадлежит туркам, что он не ищет себе ничего, служа в этом сане, меж тем как в прежние времена он никому не был обязан отчетом, и что если его подозревают в недобросовестности, то пусть немедленно отрешат от обязанностей, которые он с радостью сдаст любому из них. Видя такую строптивость, Сатана почел за нужное вмешаться и, поднявшись с престола, сказал всем, что дозволил делать вопросы, а не околесную нести и что следует блюсти распорядок курии, а затем успокоил Пирра ласковою речью, говоря, что все, кто здесь присутствует, почитают его первейшим из полководцев на земле, которому недостает лишь побед на море, чтобы прославить себя во всех трех частях вселенной. К сему Сатана прибавил, что с мнением, которое высказано Пирром, он, по внимательном рассмотрении, намерен согласиться, понеже надобно им теперь пещись и о безопасности столичного города Дита, чьи ворота, как известно из Вергилия, всегда стоят отпертыми, а ландскнехтам при их упорстве и проворности трех дней достанет, чтобы водрузить свои знамена в виду городских стен, на той горке, с которой у них скатывают подагриков; посему потребно действовать мягкостию, ради чего он повелевает секретарям сейчас записывать следующий указ:

Что он, полновластный и нераздельный Сатана, древний дракон, отец и изобретатель лжи, человекоубийца и проч. и проч., сим предоставляет в общее владение nuncupativis Landsknechtis, seu terrae ministris, недавно пришедшим в его неисходные пенаты, все залежные и заковылевшие земли, а равно перелоги, балки, топи и все, что до них принадлежит, искони бывшие владением удельного княжества Barathrum, от того места, где оным ландскнехтам благоугодно будет поставить свои вехи, до границы Астарота на западе, с тем чтобы пограничные дела решались усмотрением помянутого князя Астарота, а равно и его иждивением; что свои обычаи и отеческую веру ландскнехты вольны хранить, а короне в них отнюдь не вступаться; что служат они, буде придется, на обычных условиях и впредь клянутся противу Сатаны в поле не выходить; что сему постановлению должно стоять в указанных пунктах до того времени, пока то будет благоугодно Сатане, яко источнику всякого закона, или же пока власть над преисподней не перейдет от него законным образом к его преемнику, в зависимости от того, что произойдет раньше; что за всем тем помянутым ландскнехтам небезосновательно надеяться, что законный преемник утвердит преждебывшие указы per aversionem, так что их состояние и впредь неврежденно останется; и что указ действителен с сего самого мгновения, как дописан до этих слов. На этом Сатана приложил гербовый коготь к расплавленному сургучу и велел указ огласить на площади, чтобы с этим делом скорейше покончить.

Ландскнехты, услыхав о том, что им увольнено жить как пожелают, весьма сей новости обрадовались и принесли все те клятвы и ручательства, которых от них требовали. Они просили Фрундсберга быть их князем, поскольку лучше его никто с ними управляться не сможет; но он от того открестился, говоря, что одиночество вдали от сует ему милее, так что теперь, когда он их отстоял, самое время ему вернуться к прежней меланхолии, а вместо себя советовал им пригласить на княжение Пирра, чьи достоинства им ведомы, ибо как он их, так и они его довольно потчевали. На этот счет, однако, между ними вышли несогласия, так как одних смущало, что Пирр не был просвещен истинной верой, а других ― что он слишком полагается на конницу, и таким образом они из-за этого заспорили; а если не перестали, так спорят и до сих пор.

Маркантонио Галладеи, в 1531 году в Ферраре получивший предложение читать лекции о «Божественной комедии», принял его не без сомнения. Это было не то занятие, для которого он считал себя рожденным и от которого ждал славы; но волнение редко удовлетворяемого честолюбия, обычно принимаемое за творческий энтузиазм, побудило его согласиться. Он скоро охладел к важной затее, жаловался на нее в письмах друзьям и защищался ею перед любовницами, когда они укоряли его за невнимание. В его комментарии мало оригинального; он преимущественно следует за Ландино, оживляясь лишь там, где представляется повод поговорить о достоинстве и силах поэзии.

Одно из немногих мест, способных вызвать интерес не только в ученом исследователе ренессансных комментаторов, но и в читателе, который никому не обязан своим вниманием, ― замечания Галладеи на загадочную обмолвку Вергилия в девятой песни «Ада». На осторожный вопрос Данте, сходил ли доселе кто-нибудь из академии безнадежных на дно преисподней, Вергилий отвечает, что этот путь совершили редкие, однако сам он однажды шел этой тропой, «заклятый той свирепой Эрихто, что призывала души обратно к их телам». Это принято понимать так, что Эрихто сыграла с Вергилием штуку, памятную всякому читавшему Лукана. Между тем как мы помним, чтобы вернуть душу в тело, Эрихто требовался доступ к свежему трупу и возможность беспрепятственно творить над ним все, что противно земле и небу. Однако Вергилий погребен далеко от краев, оскверненных ее славой, и едва ли фессалийская ведьма ездила за его прахом туда, где ему способны докучать лишь партенопейские поэты с их козлоногими буколиками. Кроме того, такому пониманию противоречит и следующая фраза Вергилия: «Вскоре после того, как плоть меня лишилась, она заставила меня войти в эти стены»: стоит ли говорить, что ты разделся, если тотчас же заново одеваешься?.. Ни словом не возражая тем, кто под «этими стенами» понимает не нижний Ад, а стены плоти, Галладеи либо не знает о таком толковании, либо слишком уважает своих слушателей, чтобы занимать их подобным вздором. (То же относится к людям, которые пытаются разрешить все затруднения во времени и расстоянии простым удвоением главного лица: это, говорят они, не та Эрихто, о которой пишет Лукан, ибо после той славной колдуньи ее имя стало чем-то вроде ученой степени, коей наделяются все оказавшие на этом поприще славные успехи. Галладеи понимает, что в ученом путешествии по Аду у него будет возможность много кого третировать, и пользуется ею экономно.) Наконец, замечает он, зачем человеку спускаться в преисподнюю во плоти, если удобней и безопасней делать это без нее? Таким образом, слова «та, что призывала души обратно к их телам» не имеют отношения к тому, что Эрихто сделала с Вергилием, но лишь напоминают читателю, кто она такая, и показывают пределы ее возможностей (тут Галладеи цитирует Стация: cui gentile nefas hominem renovare canendo[72]).

Галладеи не видит трудностей в том, чтобы загробную участь Вергилия отяготила рука, действовавшая еще в пору Гражданской войны. Лукан не говорит о возрасте Эрихто; любой разговор о том, сколько времени нужно, чтобы добиться такой опытности в таком деле, лишен твердых оснований; а поскольку со дня, когда Секст, малодушная отрасль великого Помпея, прибегнул к ее услугам, до смерти Вергилия прошло не больше двадцати семи лет (он немного сбивается в счете), позволительно думать, что колдунья, чьи дни едва ли сократило сознание позора, обременяющего ее ремесло, благополучно пережила час, когда Рим потерял величайшего поэта.

Вслед за Имолезцем Галладеи понимает под «Иудиным кругом», к обитателю которого был послан Вергилий, весь девятый круг Ада, а не одну его срединную часть. От споров, почему Вергилий называет это место именем того, кто тогда еще даже не родился, Галладеи отделывается остротой. Мы имеем дело с поэтом, говорит он, у которого в сенях Ада Палинур просит Энея отыскать Велийскую гавань, чего Эней никак не может сделать, ибо она так назовется лет через шестьсот, ― стоило ли ждать, что Вергилий начнет церемониться с названиями лишь оттого, что в Аду теперь он сам, а не его герои? Галладеи вообще небрежен со своими предшественниками; он упоминает Боккаччо с его библейскими ссылками, но относится к нему как к святому, чья память сегодня празднуется, но на чью помощь не рассчитываешь. С удивительной резкостью, одна-ко, отзывается он на попытки указать имя того, за кем спускался Вергилий, будь то Брут, Помпей или кто-то еще. Он набрасывается и на самонадеянность тех, кто полагает, что ответ на любой вопрос, касающийся древности, находится в круге наших скудных сведений о ней, и низость тех, для кого любое событие, чтобы вызывать интерес, должно быть украшено знакомым толпе именем.

Наконец Галладеи прямо заявляет, что история, упоминаемая Вергилием, ему известна во всех подробностях и он намерен ее изложить. Тщетно искать у него указаний на источник такой осведомленности. Из некоторых намеков можно заключить, что Галладеи располагал текстом Флорентийского Анонима, более пространным, нежели нам известный; это, однако, еще не дает оснований, как делают иные, вводить в научный оборот эту предполагаемую редакцию под названием Anonymus auctus и надеяться с ее помощью решить хотя бы одно затруднение, касающееся «Комедии».

Когда Кассий Лонгин, имея в своем распоряжении легион новобранцев, двигался по Фессалии, всюду встречая торопливую приязнь или прилагая небольшие усилия, чтобы ее вынудить, среди фессалийских городов нашелся один, ответивший послам полководца с оскорбительной небрежностью. Гордый высокою дружбой Помпея, крепкий упованием на силу сената, город не хотел ронять свое имя заискиванием перед людьми, которые ни во что не ставят собственное, и не считал себя связанным обещаниями, с какими фессалийские представители явились к Цезарю в Орик. Всюду закипела необыкновенная деятельность; граждане вынимали из чуланной пыли дедовскую броню, велели ее почистить и шли осматривать городские стены; набредая на знакомых, они сообщали им важные замечания. Кассий приближался, на каждом шагу отвлекаемый настоятельными делами. Городской совет собирался не первый уж раз, сперва втайне, затем гласно, для обсуждения, как поступать, когда римские войска окажутся под его стенами. Люди решительные требовали запастись продовольствием, изгнать всех подозрительных, запереть город и готовиться к осаде. Иные говорили, что такое оказание неприязни не отпугнет Кассия, но лишь побудит его к быстроте и нераздельной с нею суровости. Многие колебались, ожидая, не вступят ли в дело еще какие-то силы, неизвестные, но благосклонные к их положению. Меж теми, кто советовал умеренность, выделялся один, еще молодой человек, хорошего рода. Он говорил о славе родного города, о нравах предков и приязни богов; о том, сколькими опасностями окружен Цезарь и как скудна его надежда не только на славу, но даже на жизнь; что Сципион, сильный, предприимчивый, по слухам, движется от македонских границ навстречу неопытным воинам Кассия, и едва ли можно сомневаться, кому принесет лавры их столкновение; что согражданам не следует спешно стягивать свои средства, обличая врагу их недостаточность и печаля друзей своим малодушием, но подождать недолго, пока тайные машины, придавшие политической сцене ее нынешний вид, не переменят ее совершенно. Он польстил гордости одних, в других усыпил тревогу, третьих заставил колебаться; совет разошелся, ничего не устроив. Через несколько дней жители подняты были из постелей гулом труб, звоном железа и шумом распоряжений. В город входил легион Кассия. Красноречивый молодой человек втайне сносился с ним, увещевал поторопиться и открыл ему городские ворота. Все оглядывались в смущении, гадая, не сон ли это. Кассий допустил к себе лучших людей города, говорил с ними благосклонно и вскоре двинулся дальше, оставив город за крепкой охраной. Ближайшие события, решившие общую судьбу, оправдали благоразумие молодого человека; его сограждане, наблюдая, как тяжело обошлась тем, кто оставался верен падению Помпея, их несчастная строптивость, поневоле благословляли его проделку. Обласканный победителем, он вознесся среди сограждан на высоту, которой нельзя было и завидовать, а войдя в лета, сделался образцом для молодежи. Он выгодно женился и счастливо прожил с женою, а оставшись вдовцом, выбрал себе девицу выдающейся красоты из небогатого, но старинного рода. Благоденство, давшее ему склонность к поучениям, снабжало его и людьми, готовыми их почтительно слушать. Всем обильный, больше всего любил он пышные свои сады, где проводил всякую свободную минуту. Жизнь его ничем не омрачалась.

В консульство М. Аппулея и П. Силия Нервы в город издалека приехал юноша, которого отправил туда отец, исчерпавший иные способы унять его беспутство. Юноше полагалось входить в семейные дела; наставлять его должен был поверенный отца, назначенный также блюсти его принужденную невинность. Юноша скучал; он исцарапал все деревья в публичном саду именами далеких любовниц и наполнял письма к друзьям жалобами ссыльного и эпиграммами на фессалийский свет. На празднике в честь местных богов он приметил в толпе взгляд и улыбку молодой жены почтенного садовода. Местные боги сделали в юноше впечатление. Наставник его теперь писал в донесениях отцу, что расположение юноши удивительно переменилось, он думать не хочет об отъезде и требует все новых подробностей о том, как и с кем в этих краях дела делаются. Хотя и стесненный проницательным надзором в наличных деньгах, юноша все же не был лишен средств и не замедлил ими воспользоваться. Куда бы женщина ни пошла, всюду перед нею показывался и пропадал незнакомый человек, и со всех сторон ей шептали о чудесном приезжем. Ей было и боязно, и любопытно; стыд и тщеславие переменно колебали ее сердце. Муж смотрел с равнодушною ласкою, развлеченный делами. Вечером, когда она бродила по саду, а служанки ее отстали, из затрещавших кустов перед нею вышел на дорожку тот самый человек и, отряхиваясь, просил ее не бояться. Она хотела бежать, но тихий, смиренный звук речей ее остановил. Он говорил о вещах, над которыми люди не властны; о богах, кои поселяются в людском сердце, чтобы править там нераздельно; о тщетных своих попытках забыть ее черты, предавшись праздным делам и скучным развлечениям; о муках, которые выносит он всякий день и которые ночь возвращает ему в сновидениях; о том, что он ничего не просит у нее, кроме одного милосердия, подаваемого и преступнику, ― вернуться сюда назавтра и выслушать его еще раз. Она ничем ему не ответила и ушла быстрой походкой в ту сторону, откуда слышался встревоженный голос слуг, спрашивающих друг у друга, куда она пропала.

Весь день она боялась поднять глаза на мужа, а ввечеру пришла на прежнее место, плохо понимая, что делает. Юноша был еще красноречивее, цветы благоухали, птицы пели в ветвях липы над ее бедною головою. Благосклонные боги, вкрадчивые речи, смелеющие руки наконец победили в ней все, что она пыталась себе напоминать. Гордый своим счастьем, он клялся ей в вечной любви и спешил уйти. Шаги его стихли в кустах. Из складок его плаща выпало письмо; он того не заметил. Она рассеянно подняла его и развернула. В письме содержалась вся любовная речь, только что ею слышанная, от начала до конца, с многочисленными поправками и дополнениями, обличающими тонкое понимание женского сердца и его прихотей. Она узнала печать: это был перстень с Прозерпиной, принадлежащий ее мужу. Она свернула письмо и пошла в дом. К ночи сделалось ей дурно, так что подозревали лихорадку и посланные слуги привели сонного медика. Назавтра, однако, жар отступил, глаза прояснились, и она, окруженная хлопотами, сидя в постели, благодарила мужа за заботу. Когда позволили ей подняться, она принялась за то, чего неотступно требовало ее сердце и чему горячечное воображение придало художественные черты. Она хотела мстить, уязвленная не столько сребролюбием мужа, сколько его уверенностью, что приезжему человеку, чтобы ее добиться, не надобно будет прибегать к насилию. Вечером юноше принесли письмо со знакомой печатью; в нем дружески сообщалось, что явился ему соперник, богатый, настойчивый, удачливый, и что в сей час, как он читает эти строки, дама встречается с поклонником в известном ему месте. Кровь в нем закипела. Он кинулся по городу, пряча кинжал под платьем. Тем временем в доме садовода старуха-нянька, древняя, как Сивилла, таинственно отвела хозяина в угол и набормотала ему, что прежний владелец сего поместья некогда зарыл в саду большие деньги; что, вынужденный внезапно покинуть эти края, не имел времени их выкопать, однако ж сын его через многие лета, как достоверно ей ведомо, вернулся сюда и ныне бродит по саду, отыскивая сообщенные отцом приметы. Фессалиец выслушал, нахмурился и заторопился в сад, не взяв никого с собою. Там уж бродил ревнивый прелюбодей, в каждом кусте видя соперника. Они столкнулись во тьме и не узнали друг друга. Фессалиец повалился, пораженный кинжалом; убийца кинулся бежать и споткнулся о корни; удача отступила от него, он рухнул и сломал себе шею.

Какую бы казнь ни замышляла раздраженная женщина, случившееся превосходило полнотою все ее надежды. Подозрение не коснулось ее; однако наследство отошло сыновьям от первого брака, она же принуждена была вернуться в скромный родительский дом, удержав за собою немногие мужнины подарки, язвившие ее напоминанием прежней пышности. В однообразии новой жизни, ничем не развлекавшем ее уныния, странные мысли ее посещали, с которыми не умела она справиться. Обманувшая мужа пустой приманкой, она сама заразилась ею, как неопытная отравительница, коснувшаяся до своего зелья. Мало-помалу она уверилась, что муж ее так был богат и так недоверчив, что спрятал добрую долю своего богатства в саду и что эти деньги по справедливости должны быть ее. Украдкой входила она в сад и скиталась между дерев и изваяний, стараясь угадать, какое из них придирчивая скупость ее супруга избрала хранителем своим тайнам. Наконец она пробудилась от мечтаний, чтобы разделить их с помощником. Она принялась искать Эрихто. Стесненная народною боязнью, старая ведьма жила уединенно за городской стеной, не имея охоты видаться с незнакомыми. Но настойчивость молодой женщины, умильность ходатаев, красноречие кошелька добились для нее свиданья. Женщина вошла в ее берлогу, наклоня голову, и спросила, она ли та самая Эрихто, которая исцеляет безумие и наводит его, пробуждает гроба́, преклоняет бесов и входит нежданной на пир к стигийским богам. Ведьма коротко отвечала, что та самая. Женщина начала говорить, кто она такова, кто таков был ее муж и что с ним приключилось, но хозяйка молвила, что в этом нет нужды: хоть она и на покое, однако ж следит за местными новостями. Тогда женщина сказала, что она пришла за милостью; что ее муж, она в этом уверена, зарыл деньги в своем саду и они должны достаться ей ― не по праву почвы, а по праву семени: пусть же колдунья, сыскав ее мужа там, где селят почтенных людей, вынудит у него, что оставил он в земле. Эрихто отвечала, что милость не по ее части, что достать деньги ― дело нехитрое и что в Фессалии достаточно способных ведьм, чтобы не тревожить бедную старуху. Женщина сказала, что другие не могли ей помочь и что она щедро наградит ту, которая исполнит ее желание. Эрихто отвечала, что ей довольно тех денег, кои у нее еще остаются от прежнего житья, и что если б она доселе не научилась умерять свои похоти, возраст и немощи наставили бы ее в этом. Женщина сказала: было время, что ее гремучая слава наполняла вселенную; теперь при ее пороге не шепчутся испуганные просители, умирающие тревожатся не о ней, а о божественном правосудии, няньки пугают озорных младенцев не ею, а ее счастливыми товарками: неужели ей не хочется вновь объять песнью землю, море и звезды и воскресить старинный ужас, сопутствовавший ей на всех стезях? Эрихто отвечала, что ей довольно сознавать свою мощь и что ей теперь куда отраднее, нежели сотрясать вселенною, доживать свои дни во вселенной, которая не сотрясается. Тогда женщина откинула плащ и открыла взорам колдуньи набухший живот. Все те годы, сказала она, что они жили с мужем, боги не хотели благословить их брака, оставив ее без памяти в потомстве и в завещании, ― но теперь, когда муж ее лежит в могиле, провожденный туда общею скорбью, ее утроба носит ребенка от человека, который с согласия ее мужа пришел сеять на чужом поле. Эрихто поглядела на нее с задумчивостью и по кратком молчании сказала, что поможет ей. Женщина рассыпалась в благодарностях, но ведьма ее прервала: «Да, ― повторила она, ― я переверну ради тебя бездну и дознаюсь у твоего мужа, что он оставил в земле; а ты вынь подушку, так ведь ходить неудобно». «Не думаешь же ты, ― продолжала она, с усмешкой глядя на смущенную просительницу, ― что я, видевшая сервировку на стигийских банкетах, не различу, что скрывается в женской утробе, позор или лукавство». Впрочем, она выговорила в награду своим трудам половину всего, что благодаря им отыщется. Женщина спешила согласиться; колдунья осталась погруженной в раздумьях. Дело, ею принятое, было непростым. Садовод ушел слишком давно и далеко, чтоб до него дотянуться; следственно, нужен ей был на том свете недавний пришлец, обладавший силою делать с мертвецами все, что ему заблагорассудится. Придя к этому решению, она тряхнула головой и сквозь зубы забормотала напев, почти забытый ею, и звезды отозвались ему стоном. Она осквернила терпеливый мир, она заставила ветры остановиться, она погрузила свой таинственный невод в ночные воды, и где-то далеко, во тьме скорбной богадельни, Вергилий поднял голову и разомкнул глаза. Пора было в путь. Он покинул свое место и двинулся незнакомой дорогой.

Многие места были еще совсем пусты. Ад лежал перед его глазами, словно набросок надгробной речи, в которой предстояло описать деяния покойного и разместить убедительные приметы скорби. Ведомый тем вдохновением, какое ведьмы внушают поэтам, Вергилий быстро шел вниз между камнями. Время от времени какие-то люди, подобные туману в минцийских камышах, выползая из-под камней и поминутно оглядываясь, спрашивали у него, не он ли тот, о ком ходит слух, что он пройдет сквозь Хаос, сломает затворы, сосуды расхитит и проведет в триумфе пленные тени. Вергилий отвечал, что это не о нем. Люди заползали обратно не без некоторого разочарования. Немногие знакомые, встречавшиеся на пути, избегали встреч, утратив привязанность ко всему, что наверху, и понимая, что хвалиться им нечем. Мост в восьмом круге еще был цел, однако хранители проходов глядели на Вергилия угрюмо и дерзко; немного недоставало, чтобы они отбросили колебания и заградили ему дорогу. Вергилий сдержанно намекнул, что он тот самый, кому суждено опрокинуть столпы и расхитить сосуды. Притихнув, они сопутствовали ему почтительной вереницей, торопясь выпроводить за пределы своей власти. Не нуждаясь во сне, не присаживаясь съесть краюху хлеба на камне с видом на чужой голод, Вергилий еще не устал спрашивать себя, почему взялся за это дело, когда в черной стуже последнего круга завиделась голова вмерзшего в лед садовода.

Галладеи признается, что не знает, какими способами Вергилий уломал фессалийца, и говорит, что слушатели были бы вправе не питать к нему ни малейшего доверия, заяви он, что знает, о чем между ними была речь. Вообще, говорит он, мало кто всерьез относится к такой вещи, как поэт, и питает к этому званию должную боязнь. Люди простые и невежественные, продолжает он, всегда готовы наделить поэта тем, чего им самим лучше бы не иметь; они заставляют мантуанцев украсть его белую корову, неаполитанцев ― разрываться между обычаями своего благочестия и выгодами его волшебства, а его самого ― терпеть от остроумия продажных женщин и надзирать за ароматами мясных рядов. Они не признают поэта, если не населят его жизнь идолами своего воображения; словно дурной художник, они боятся пустот и норовят каждую щель закрасить хоть нянькой, хоть кошкой, хоть крынкой молока. Есть и другие, те, что слывут знатоками и ценят эту славу. Они высказывают о поэте обдуманное, медленное суждение. Они хвалят его образованность, потому что ходили в ту же школу, и восхищаются его проницательностью, потому что чувствуют себя способными ее разделить. Они говорят: «По силе он схож с таким-то, но тоньше в описаниях» или «Он стал бы совсем вровень с Рабирием, сделай он то и то»; они считают, что он выдумал всю историю о том, как спускался в преисподнюю, затем что такова обязанность приличного поэта ― выдумывать истории ради ободрения и поучения. Конечно, они лучше селянина, который в великом поэте ценит лишь шарлатана, удачно прыгнувшего с колокольни, в себе же уважает человека, которому хватит благоразумия туда не залезать, ― однако и сами склоняются над поэтом, как над неглубоким колодцем, чтобы найти лишь самих себя. По совести, куда лучше те, кто сторонится поэта, видя в нем родню бешеной собаке, или одержимому, что дразнит деревья и считает пальцы, или просто тьме по обочинам, когда едешь один: такое уподобление, по крайней мере, не дает успокоиться на нем самом. Бог с ними со всеми; вернемся в нашу тьму.

Так или иначе, садовод согласился показать жене, что оставил в саду, оговорив, однако, что не явится перед нею в собственном облике, ибо это слишком унизительно. Вергилий пустился в обратный путь, не осмотрев последнего круга, как тот, кто пришел в город по торговым делам, а не ради мест, где на прошлой неделе простило горбатого. Наученные ценить в писателе не только то, что он сделал, но еще более ― то, от чего он умел удержаться, мы похвалим в Галладеи человека, который, трижды прочитав «Торжествующий Рим», за всем тем уклонился от соблазна населить преисподнюю его персонажами. Вергилий не встретил ничего, достойного примечания, и не нашелся бы, что рассказать о своем путешествии, спроси его кто-нибудь о приключениях оного.

А женщина продолжала что ни день ходить в сад, в бедствии своем не находя иной отрады, как растравлять себе сердце. Однажды под вечер стояла она в качающейся тени, погруженная в свои печали, как вдруг перед нею пара Венериных птиц, в тихом воздухе слетевшая на ветви, целуется сладострастно с тихим воркованьем. Ей стало досадно: она запустила в голубок камнем, однако те, едва вспорхнув, вернулись на прежнее место. Снова попыталась она прогнать голубей, рассерженная их упрямством, однако в них, казалось, никакого страха не было, так полюбилась им эта ветка. Наконец женщина задумалась: не это ли знак, ею выпрошенный? Не муж ли ее, покинув свое мертвое обиталище, пришел показать, чего она хочет? Она склонилась к земле, и меж корнями блеснуло ей стертое золото. Мигом загорелось в ней сердце; она кинулась домой и вернулась в сад затемно, с одним старым рабом, которому могла довериться. Полночи провела она там, вздрагивая, когда фонарный свет шевелился в кустах, покамест раб бил заступом при корнях липы, но, кроме перстня с Прозерпиной, слетевшего, должно, с пальца ее мужа, когда он повалился здесь замертво, больше ничего для нее не нашлось.

Проведав об этом, Эрихто не упустила случая напомнить, что ей обещана половина добытого. Галладеи говорит, что не знает, как вдова с ведьмой делили кольцо: возможно, носили его по очереди, каждая полгода, ― а впрочем, пусть этим занимаются те, кому это важно.

Напоследок он задается вопросом, для чего Вергилий поведал все это Данте. Не мог же он не понимать, замечает Галладеи, что эта история мало служит к его чести, как это понимал Данте, если не передал нам этого рассказа. Видимо, говорит он, дело в том, что хоть поэты тщеславны не менее прочих смертных и мало кто удержится от того, чтобы понимать фразу «редко кто из наших совершал тот путь, коим я иду» как намек на новизну предпринятой затеи, ― так вот, несмотря на это, в поэтах есть некое простодушие, которое позволяет им со смехом рассказывать, как они попадали впросак, и вообще относиться к своей репутации как к одной из множества случайных вещей, что встречаются на дороге: таков, мы полагаем, был божественный Вергилий, таковы были многие; таким, видимо, хотел быть и Маркантонио Галладеи, рассказывавший обо всем этом избранным мужам Феррары.

Жил некогда во Флоренции дворянин по имени Филиппо Скалья, женатый на женщине, прозывавшейся Изабеллой, которая была хороша собой и мягкого нрава. По разного рода делам, которые он вел, ему привелось поехать во Фландрию, где он рассчитывал задержаться надолго и оттого покидал жену с величайшим сожалением, заклиная ее хранить верность и помнить о нем ежечасно, что она ему охотно обещала. Вышло, однако, так, что, добравшись до славного и богатого города Гента, где он снял внаймы дом, Филиппо быстро завел приятнейшие знакомства, которым и предался с такой готовностью, что память о жене выветривалась из его сердца чем дальше, тем больше. Так прошел год, в течение которого муж не подавал о себе вестей, и Изабелла, не знавшая, жив он или умер, горевала так, как не горевала ни одна женщина. Будучи богобоязненной и ревностной в вере, она ежедневно ходила в церковь Благовещения, где со скорбными воздыханиями молила Бога о скором мужнем возвращении или, если это невозможно, о надежных известиях, где он и что с ним. Поскольку, однако, ни горячие мольбы и длительные посты, ни щедрая милостыня, которую она раздавала, нимало не помогали, несчастная женщина отчаялась добиться своего богоугодными средствами и смотрела вокруг в ожидании, не явится ли кто пособить ее беде.

В ту пору пребывал в городе мессер Габриеле Бончо, человек дурных нравов, но большой дерзости и предприимчивости. Прекрасное лицо монны Изабеллы, виденное им в церкви, распалило в нем похоть, которую он твердо надеялся вскорости удовлетворить, видя, что женщина долгие дни коро-тает без мужа, и полагая, что лучше его любовника не сыщешь; но, столкнувшись с холодной строгостью, какой Изабелла неизменно придерживалась, мессер Габриеле понял, что быстрой победы не стяжает, и принужден был пойти путем всякой плоти, то есть подкупить служанку. С этих пор престарелая Феличета, которая могла бы употребить доверие госпожи лучшим образом, исправно доносила мессеру Габриеле обо всем, что творится в доме; а услышав от нее, что его возлюбленная впала в такое отчаяние, что готова ради возвращения супруга, то ли живого, то ли мертвого, обратиться за помощью к колдовству, мессер Габриеле воспрянул духом, чуя, что близок час увенчать его долготерпение. Он велел Феличете сказать госпоже, что есть-де во Флоренции такой чернокнижник, который в силах уладить ее дела, стоит лишь к нему обратиться; а сам наскоро снял жилье на отшибе и приготовился, уверенный, что мадонна Изабелла к нему не замедлит. Так и случилось, ибо недели не прошло, как Феличета принесла ему новость, что госпожа хотела бы его навестить, на что он велел передать, что, как показывает его наука, время сейчас неблагоприятное для любых начинаний, так пусть обождут несколько дней, если хотят добиться своего. По прошествии недели, обставив и увешав свое жилье пентаклями, тигелями, чертежами, мертвыми головами и тому подобным, пристроив в нужном месте большие воронки, чтобы изменять голос, и кузнечные мехи, чтобы изображать липарские мастерские, мессер Габриеле решил наконец, что внушил уважение к своему ремеслу, и послал соседского мальчика, сына кузнеца, сказать монне Изабелле, что завтра вечером готов ее принять и чтобы она не пропустила назначенного дня, поскольку другой такой будет нескоро. Когда Изабелла пришла, с трепетом озирая его комнату, являвшую поистине прекрасный образец такого рода комнат, чернокнижник встретил ее такой речью:

«Вам должно быть известно, что способность обращаться к духам, обитающим в воздухе, и распоряжаться ими ни в коем случае не должна считаться чем-то богопротивным и пагубным для души, как полагают люди невежественные и самонадеянные, а почему дело обстоит так, я вам сейчас объясню. Когда человек приступает к этому славному и древнему занятию, то необходимым условием успеха является очищение души, которое достигается постом, молитвой и всем тем, что освобождает человека от уз плоти, чтобы приступиться к созданиям, высшим нас по природе. Нет человека во Флоренции, который не знал бы о вашем благочестии и приверженности к матери нашей Церкви, и я менее всего намереваюсь лишить вас этой славы, ввергнув в демонскую скверну. Знайте, что истинная магия основана на том, что силы, наполняющие мир, испытывают взаимное тяготение, стремясь друг к другу по признаку сходства, в то время как силы несходные друг другу противостоят; и есть среди людей немногие, которым по снисхождению Божьему дано, пользуясь божественными знаками, о которых я не могу говорить, добиваться господства над некоторыми из этих сил и требовать от них службы, ничего не предлагая взамен; а поскольку ради этого нам приказано быть бескорыстными и не стремиться к наживе, помогая людскому горю, то я не возьму с вас за свое участие в этом деле более десяти флоринов, да и то потому, что мне надо пополнять запас магических снадобий». Сими и подобными словами он немного успокоил бедную Изабеллу, опасавшуюся, не явилась ли она сюда продать душу дьяволу, и просил изложить ее просьбу, словно не знал о ней.

Когда Изабелла поведала ему о горестях, вызванных отсутствием любимого мужа, и о надежде обрести его вновь, мессер Габриеле, взяв какую-то книгу, принялся чертить на полу круг с примыкавшими к нему отовсюду различными знаками, ведя себя при этом торжественно и затейливо и не забывая повсюду курить цафетикой; затем он сделал в кругу ворота и, взяв монну Изабеллу за руку, поставил ее в круг рядом с собой и дал ей пентакль, велев держать его крепко. Совершив всё это, он сказал: «Вам ведомо, что мы уединились здесь по вашему желанию, чтобы разузнать о вашем муже; поэтому прошу вас, ничего не бойтесь, что бы вам ни пришлось услышать или увидеть, и ни в коем случае не прибегайте к крестному знаменью, ибо от этого все сорвется». Мадонна Изабелла заверила его в своей стойкости, равно как и в том, что выполнит все его наставления. Тогда мессер Габриеле, подбросив в огонь еще курений, так что комнату совершенно заволокло, раскрыл книгу и начал, возвысив голос, читать на латыни заклинания, которыми ему в сем случае послужил какой-то из монологов Медеи; это чтение тянулось не меньше получаса, когда наконец, устав от этого и бросив латынь, он воскликнул на родном наречии: «Силой, которую я имею над вами, заклинаю вас, князи областей воздушных, немедленно предстать передо мною».

Тотчас же поднялись заунывные вопли, что-то сверкнуло в тумане, клубившемся в его покоях, и рухнуло на пол, но мессер Габриеле, выказывая редкостную для смертного настойчивость, угрожал силам преисподней, пока наконец трубный голос не отозвался: «Мы здесь, Астарот, Фарфарелло и другие; распоряжайся нами, как тебе угодно». Чародей молвил, указывая на еле живую от страха Изабеллу: «Заклинаю вас и приказываю немедленно и без обмана открыть, где ныне находится Филиппо Скалья, супруг Изабеллы, и жив ли он или умер». ― «Знай, господин, ― отвечал Астарот, ― что Филиппо жив и пребывает во Фландрии, где в его распоряжении столько забав и увеселений, что о доме ему и вспомнить некогда». Услышав это, мессер Габриеле скорбно покачал головой, а потом вновь обратился к Астароту, который, судя по всему, почтительно ожидал его приказаний: «Вы можете за один час перенести его из Фландрии сюда?» Астарот сообщил, что для них в этом нет ничего невозможного. «В таком случае, ― сказал чернокнижник, повелительно простирая руки, ― я вам велю немедленно отправиться во Фландрию и, разыскав там мессера Филиппо, перенести его по воздуху прямо к родному дому, чтобы там, принятый своею супругою со всей той лаской и радушием, на какие она способна, он устыдился и раскаялся в своем легкомыслии, а едва забрезжит заря, вы точно так же доставите его назад. Ступайте же, ибо это дело не терпит отлагательства». Тут словно вихрь завозился в углу его комнаты, и вопли возобновились с прежнею силой, а монна Изабелла, от страха, который она самоуверенно обещала вынести, почти лишилась чувств, так что мессер Габриеле едва успел подхватить ее на руки. Видя, что его плутовство имело должное действие, он заставил Изабеллу прийти в себя и, выведя ее из ужасного круга, сказал: «Вы всё слышали и видели, а теперь отправляйтесь домой и будьте уверены, что ваш муж нынче же ночью явится к вам, принесенный по небу из Фландрии: ради этого не запирайте дверь, чтобы он мог войти». Пуще всего он велел ей озаботиться тем, чтобы в доме был погашен весь огонь и не горело ни свечи, ни лучины, ибо это непременное условие, на котором демоны выполняют такую работу, а в противном случае Изабелле не только не дождаться мужа, но и опасаться всякого вреда от раздраженных духов, с которыми тогда и он сам, с его волшебной силой, не сладит. Засим он взял деньги от Изабеллы, не знавшей, как его и благодарить, и с видом спокойного достоинства проводил ее до дверей; когда же она вышла, в несказанной радости торопясь на обещанную встречу с мужем, он окликнул соседского мальчика, прятавшегося в углу за сундуками и холстиной, и велел ему выходить. Когда тот выбрался, мессер Габриеле, заговорив с ним ласково, похвалил его старание и заплатил ему за разыгранную комедию сверх уговора. Отпустив его домой с приказанием хранить об этом деле крепкое молчание, не то-де ему первому всыплют, мессер Габриеле наскоро переоделся из чернокнижнического одеяния в обыкновенное человеческое и отправился вслед за монной Изабеллой, намеренный впотьмах войти к ней в дом, чтобы насладиться всей той нежностью, какую она приберегала к мужнину возвращению. Не с чем, однако же, сравнить удивление и досаду, которые он испытал, когда, явившись к дому Скалья, нашел двери надежно запертыми и весь дом погруженным в темноту и безмолвие. Он побродил кругом дома, думая, нет ли где другого хода, все еще не веря, что его хитрость сорвалась, но принужден был наконец уйти ни с чем, проклиная всех женщин с их лукавством и предприимчивостью, благодаря которым они кого хочешь обведут вокруг пальца.

Поутру, подстегиваемый любопытством, он снова кинулся к дому Изабеллы, чтобы выяснить, что же разрушило его замысел. Тут повстречал он старую Феличету, которая радостно его приветствовала и сказала, что госпожа велела благодарить его за счастливое его искусство и денег выдать вдвое против условленного; и с сими словами старуха высыпала в его горсть золотые, сопровождая это приятными ухмылками, подмигиваньями и пожеланьями, чтобы он и впредь получал и нежные утехи, и плату за них. Вне себя от гнева, чародей завопил на нее ужасным криком, чтобы она перестала потешаться над ним и тотчас ответила, отчего закрыли дверь, хотя она, посвященная в его планы, должна была за этим неотступно следить. Но Феличета, ничего не отвечая, глядела на него выпученными глазами, будто на его месте был Астарот или кто-то из его компании, покамест мессер Габриеле, тряся ее за плечи, не дал ей уразуметь, что прошедшая ночь была для него не такой приятной, как ей кажется, и что ей следует рассказать, что случилось, да побыстрее.

Тут старуха со многими вздохами сказала ему, что не прошло и получаса с возвращения хозяйки, разволнованной посулами чародея, как с улицы в отворившуюся дверь вошел какой-то человек, с такою уверенностью, как к себе домой, и Изабелла, бросившись впотьмах на его голос, взяла его за руку, называла многими ласковыми именами и ввела в свои покои, а она, Феличета, уверенная, что мессеру Габриеле удалось сладить все, как его доброта заслуживает, заперла двери и, благодаря Бога, отправилась спать. Что до гостя, то он ушел от них перед самым рассветом, и монна Изабелла сама заперла за ним двери; а когда она, Феличета, сгорая от любопытства, заглянула в покои к Изабелле, то застала ее лежащую в супружеской постели и спросила, что же совершилось нынче ночью и пособил ли чернокнижник утолить ее горести. На это Изабелла с несказанным веселием в лице отвечала, что человека, обладающего такою чудесною силою, верно нет больше на свете, ибо он в точности выполнил обещание, перенеся к ней из Фландрии мессера Филиппо, с которым она провела ночь, а он в знак любви подарил ей замечательную вещь; при сих словах Изабелла показала искусной работы золотое ожерелье, в которое вправлен был прекрасный рубин, стоивший немалых денег. Окончив эту историю, старуха с сокрушением примолвила, что, должно быть, вся затея с демонами была выдумана Изабеллой, чтобы пустить в дом любовника, как будто мало греха в том, чтобы любиться против закона, и нужно прибавлять к этому богохульство: такое-то бесстыдство, видать, теперь в моде.

Озлобленный тем, как женщина, отвергшая его домогательства, благоденствует со своим показным целомудрием, мессер Габриеле поклялся отомстить ей, когда представится случай. Чрезмерно долго, по его мнению, он снедал себе душу, ежедневно припоминая свои обиды, когда по истечении четырех месяцев у Изабеллы начал пухнуть живот и признаки беременности стали для всех очевидными. Ее родичи были несказанно удивлены, зная ее за женщину богобоязненную и безукоризненного образа жизни. Многократно спрашивая, подлинно ли она беременна и от кого, они неизменно слышали в ответ, что она зачала от Филиппо. Видя, с каким беззаботным и счастливым лицом она настаивает на этом, и превосходно зная, что ее муж давным-давно уехал и ныне находится далеко от Флоренции, родичи то подозревали, что от чрезмерной скорби она впала в сумасшествие, то оплакивали ее бесстыдство, и чем дальше, тем более опасались позора, который на них может пасть, и искали способа его избыть. От мысли тайно умертвить Изабеллу, пока она не разродилась, их удерживали страх гнева Господня и то, что погибнет также ни в чем не повинный младенец, что начнут шептаться в городе и что доброе имя мужа будет так или иначе запятнано, и потому они решили сложить с себя это бремя на плечи Филиппо, поскольку его это затрагивало более, нежели кого бы то ни было. Рассудив таким образом, они сочинили ему такое письмо: «Не для того чтобы повергнуть вас в беспокойство, любезный зять, но чтобы сообщить вам чистую и беспримесную правду, извещаем вас, что ваша супруга и наша сестра не без величайшего срама и бесчестья для нас зачала во чреве и по всем признакам находится ныне в преполовении срока, причем чей это ребенок, нам неведомо, и мы охотно сочли бы его вашим, не будь вы столь давно вдалеке отсюда. Мы бы не стали ждать и лишили бы жизни бесстыжую мать собственными руками, когда бы нас от этого не удержал благоговейный трепет, какой мы испытываем перед Господом. А Господу не угодно, чтобы мы обагряли руки собственной кровью. Итак, позаботьтесь о спасении своей чести теми средствами, какие рассудите за благо применить».

Получив письмо и узнав столь печальные вещи, Филиппо, глубоко оскорбленный, спешно уладил свои дела в Генте и покинул Фландрию. Представ радостной жене с ликом суровым и грозным и тотчас увидев, что письмо сообщило ему чистую правду, он потребовал от нее отчета о том, как она здесь жила, соблюдая свою и его честь. Боясь упоминать о чернокнижнике, Изабелла поведала, что Бог, которого она неотступно молила вернуть ей мужа, преклонился на ее мольбы и дал ей Филиппо, чудесно принеся его из Фландрии по воздуху, на одну ночь, после которой она понесла, и что в эту ночь, которую они провели не зажигая светильников, Филиппо подарил ей золотое ожерелье с рубином, в знак любви и верности. Сказав это, она достала из укладки и показала ожерелье мужу. Филиппо слушал ее речи со смущением, ибо в ту пору, о которой повествовала Изабелла, у него в самом деле было такое приключение в Генте, что он посещал одну влюбленную в него даму в полной темноте, а на исходе ночи подарил ей ожерелье наподобие этого, но точно ли оно было таким или нет, он не помнил, будучи благородным человеком, а не ювелиром; того ради, не зная, что думать о словах жены, слишком казавшихся диковинными, он решил подойти к делу с другого конца, а именно ― войдя в комнату Феличеты, схватил за горло, приговаривая, что не для того он оставил ее наделенною его доверием, чтобы она в его доме промышляла сводничеством, и что если она тотчас не раскроет, с кем помогла сойтись его жене, то ее позор будет гораздо длиннее ее жизни. Феличета же, видя над собой такую грозу и хватая его за руки, умоляла пощадить ее старость, говоря, что она тут не причинна, что ежели женщина захочет удовлетворить свое любострастие запретными путями, за ней не углядишь, как ни старайся, но коли Филиппо намерен узнать всю истину, то есть во Флоренции один чернокнижник, чья слава распространяется далеко за пределы города, и она могла бы просить о его услугах, если Филиппо это угодно. Филиппо был в таком распалении, что не остановился перед мыслью о чародействе, лишь бы удовлетворить своему любопытству, и Феличета была послана к мессеру Габриеле с известием, что если он обманулся в ожиданиях, когда служил жене, то может теперь с лихвой вернуть свое, услужив мужу. Слыша от служанки все, что совершалось в доме, мессер Габриеле воспрянул духом, намереваясь выместить на Изабелле все, что потерпел от ее лицемерия. Без промедленья он привел свои покои в прежний вид, приличествующий магическим занятиям, а когда Филиппо ввечеру явился к нему, встретил его такой речью:

«Не без причины наше мастерство окружено и таким страхом, и таким злословием, ибо то и другое суть признаки благоговения и зависти, какие люди испытывают к нашему могуществу. Ведь мы общаемся с демонами, название коих означает по-гречески „знающие“. Ведомо им многое в будущем, на каковом основании они обычно отвечают вопрошающим; а поскольку по природе они превосходят людей так же, как мы превосходим лошадей, то и познания у них куда обширнее ― частью от остроты чувств, частью от опыта долгой жизни, частью от тех откровений, которые они имели в своем ангельском состоянии. Что же касается прошедших и настоящих дел, то тут с ними никто не сравнится ни по полноте, ни по достоверности сведений, которые, однако, они выдают далеко не всякому». Такой важностью, хвастовством и туманными речами доведя Филиппо до того, что тот готов был видеть демонов повсюду, мессер Габриеле, как в прошлый раз, ввел своего гостя в магический круг и, снова огласив стены колхидскими воплями, вызвал Астарота с его присными, причем дом от такого сонмища нечистой силы курился, вспыхивал пламенем и ходил ходуном. Мессер Габриеле велел Филиппо спросить, что ему нужно, и тот, запинаясь, сказал, что хотел бы знать, от кого беременна его жена Изабелла и откуда у ней золотое ожерелье. Немного помолчав, точно ему нужно было время для справок, Астарот отвечал, что один падуанский школяр, по имени Бенедетто ди Кавалли, полгода назад проходил через Флоренцию. В церкви он встретил Изабеллу, к которой тут же загорелся любовью из-за ее красоты, а узнав о ее неприступности ― еще больше. Со своей стороны, и Изабелла, так давно пребывая без супружеской ласки, при виде гладкого и смазливого лица не осталась равнодушной. Их желания встретились и облобызались, и немного было надо, чтобы они нашли способ обменяться записками и удостовериться в том, что хотят одного и того же. Выбрав одну ночь, наиболее, по ее мнению, удобную для того, чтобы погубить честь супруга, Изабелла втайне от всех впустила Бенедетто в свой дом и в свою постель, где он не замедлил показать, что учился в Падуе не только декреталиям; с тех пор они встречались не один раз, всегда оставаясь довольны друг другом, когда же Бенедетто узнал, что его подруга забеременела, он тотчас вспомнил о своих делах, терпеливо ждавших, когда он ими займется, и покинул Флоренцию в одночасье, оставив Изабеллу скорбеть о его вероломстве и любоваться подарком, который он сделал ей в первую ночь ― не купив на свои средства, которые были скудны, но отдав ей наследственную драгоценность, золотое ожерелье, в которое был вделан прекрасный рубин; и Астарот подробно описал это ожерелье.

Тут Филиппо, давно уже ощущавший вкус желчи на губах, сказал, что ему довольно и что он рад, что в его родной Флоренции, славящейся на всю Италию строгостью старинных нравов, хоть от кого-то можно узнать правду. Мессер Габриеле, видя, в какое исступление тот пришел, принялся притворно соболезновать, взывая к его милосердию и благоразумию, однако же Филиппо спешил донести свой гнев до дому, не расплескав ни капли, а того ради побыстрее расплатился с чернокнижником, воздав хвалы его искусству, хоть оно и заставляет людей страдать, и покинул его обиталище. По его уходе мессер Габриеле вытащил своего мальчишку и расхвалил его, говоря, что он превзошел сам себя и что если он и не родился демоном, то благодаря упражнению, несомненно, сумеет им стать. Тот отвечал, что готов играть для него дьявола, когда ему заблагорассудится, и, получив положенную плату, пошел домой, ибо час был поздний. Что до мессера Филиппо, то на полдороге ему пришло в голову, что надо было просить демона убить этого Бенедетто ди Кавалли, и он уж хотел было вернуться за этим, но рассудил, что время упущено; тем сильнее возгорелось в нем желание выместить на Изабелле за грехи обоих.

Когда же он пришел домой и увидел там Изабеллу, в самом жалостном обличье, с рассыпанными по плечам волосами и совершенно забывшую о себе, желая угодить мужу своим унынием, то обратился к ней с такими речами: «Теперь, когда все обстоятельства этого дела мне открыты и я доподлинно известился о строгости, с какою ты блюла нетронутым наш супружеский союз, равно как и о плодовитости, какою тебя наградило небо ради процветания нашего дома, я хочу, чтобы ты не осталась без награды и не жаловалась, что я был несправедлив. Призываю всевышнего Бога во свидетели, что я возвращаю тебе свое благоволение; а в знак того, что я как бы беру тебя в жены снова, выпей со мною вина, и да не будешь ты никогда отдана никакому иному супругу. Прежде, однако, чтобы это дело не совершилось без должной пышности, оденься приличествующим образом: покажи-ка мне ожерелье, которое так славно блещет на твоей шее, ― сейчас самое время для такого убранства. Правда, я жалею, что в этот поздний час не могу позвать никого из твоих родных, но если есть на свете божество, надзирающее за людской непорочностью, то пусть оно окажет свой благосклонный нрав». Так говоря, он заставил Изабеллу вынуть из ларца и надеть золотое ожерелье, а потом выпить с ним вина, которое она приняла из его рук, а потом велел ей идти спать; и это была ее последняя ночь, поскольку Филиппо подмешал в ее бокал яда.

По наступлении утра, когда смерть Изабеллы была обнаружена и дом наполнился воплями скорби, Филиппо, выказывая глубочайшую печаль, послал к родичам жены с письмом, в котором сообщал, что Изабелла приняла отраву, не перенеся своего позора, и что лучше теперь, наблюдая благопристойность, скрыть в ее могиле причины, кои туда ее привели. Были отданы все необходимые распоряжения для похорон, и покойница, убранная подобающим образом, водворилась на погребальных носилках, где ее могли на прощанье созерцать родные. Мессер же Габриеле, когда дошли до него известия о решительности, с какою действовал мессер Филиппо, сказал в своем сердце, что дьявол силен, если наставить его на верную дорогу, и счел, что об этом деле можно забыть. Что в этом он заблуждался, ему пришлось убедиться, когда поутру прибежала к нему Феличета, в несказанном испуге, со словами, что хозяин требует от него явиться, иначе-де объявит о нем городским властям. На такое радушное приглашение мессер Габриеле поспешил отозваться; входя среди бела дня в дом Скалья, куда не сумел проникнуть ночью, он застал все в смятении и суете, мало приличествующих дому, где лежит покойник, и расслышал один громкий голос, перебивающий все прочие, который, как можно было понять, читал молитвы на латыни. Мессер Филиппо, однако, не дал чернокнижнику раздумывать и поволок в тот покой, где было тело Изабеллы, приговаривая, что человек, умеющий призвать беса, сумеет и выпроводить его. С такими словами он ввел его в двери, где мессер Габриеле без промедления познакомился с чудом, ввергнувшим весь дом в ужас, а именно, что необычайно громкий голос, им слышанный от самого порога, принадлежал отнюдь не монаху, читающему псалтирь, затем что исходил прямо из чрева покойницы; к своему ужасу, мессер Габриеле узнал тут и еще об одной вещи, касающейся только его, ибо младенец во чреве Изабеллы читал нараспев тот самый трагический монолог, коим мессер Габриеле пользовался в ночных проделках. От всего этого чародей стоял, не смея ни дохнуть, ни шевельнуть пальцем, с трепетом и в ожидании, какая из властей, бесовская или городская, первой примется карать его за все прегрешения. Поскольку, однако же, на него возложили дело, в котором он ни аза не смыслил, да еще и весьма опасное, мессер Габриеле рассудил за благо послать к священнику за заклинательной молитвой, а в ожидании того, как ее доставят, вспомнил, что нечистому духу, когда он овладевает человеком, принято делать разные вопросы, поскольку, если он не умеет ответить, то смущается, теряет силу, и его легче выдворить из незаконного обиталища. С этим намерением, несколько ободрившись, чернокнижник подошел поближе и, обращаясь к чреву Изабеллы, провозгласил: «Заклинаю тебя всемогущим Богом, пришедшим в мир на наше исцеление и спасение, ― знаешь ли ты, кто я и как меня зовут?» Тот, кто был там, все еще упражнявшийся в декламации латинских стихов, при вопросе заклинателя охотно прервал свое занятие и громким голосом ответил: «Да, я знаю тебя, ты мессер Габриеле Бончо, мастер чернокнижных и разных других дел, чья слава наполняет Флоренцию и уже переливается за ее стены, хоть они и высокие. Если же ты захочешь знать и об остальных, то вот, здесь стоит мессер Филиппо Скалья, хозяин этого дома и супруг этой Изабеллы, умершей потому, что он ее отравил». С трепетом слыша таковые речи, мессер Габриеле спросил: «А кто ты сам, знающий так много?» ― «Ты должен был бы меня помнить, великий некромант, ― был ему ответ, ― я тот самый Астарот, за чьей помощью ты в былые времена усердно обращался, а теперь, достигнув благополучия, забыл тех, кто оказывал тебе услуги». Тут Габриеле, боясь, что для него это выйдет плохо, если кто-нибудь донесет об услышанном, закричал: «Какие услуги, что ты говоришь, проклятый дьявол! Разве я мог променять свою христианскую душу на твои плутни?» ― «Конечно нет, ― отвечал тот. ― Но ты так усердно устраивал все со своим мальчишкой, заставляя его корчиться в углу, под холстиной, что меня жалость взяла глядеть на это и я немного ему пособил с чадом, пламенем и трубными воплями, так что в деньгах, которые ты ему дал, есть и моя доля. Не думай, однако, что это ты меня вызвал своими заклинаниями: я лишь подтолкнул телегу твоего греха, ибо без меня она бы вконец завязла».

Но тут мессер Филиппо, доселе безмолвный, закричал: «Если, как я слышу, этот человек обманывал меня, расписывая свое могущество над демонами, ― заклинаю тебя, скажи мне, как на самом деле изменила мне моя жена, ибо если не ты, то кто-нибудь из вашей братии уж наверно при этом присутствовал». ― «Если ты об этом спрашиваешь, ― отвечал ему Астарот, ― то знай, что в ту ночь, когда она понесла, ты был с ней, и никто другой: ибо я выполнил ее мольбу и перенес тебя, идущего в потемках по улице, сюда во Флоренцию, к двери твоего дома, так, что ты ничего не заметил; а на исходе ночи ты подарил Изабелле это самое золотое ожерелье, которое она приняла в радостной уверенности, что этим оправдается перед тобою в свое время». Обвиняемый дьяволом в том, что убил свою жену понапрасну, мессер Филиппо стоял как громом пораженный, а потом рассмеялся, пуще прежнего напугав мессера Габриеле, решившего, что тот тронулся в уме, и промолвил:

«Недаром, нечистый дух, ты ославлен во всем мире как отец лжи: теперь я вижу, что ты стоишь своей славы, как вижу и то, каким ребячеством было добиваться твоих ответов, точно ты можешь быть правдивым хоть в чем-нибудь».

«Я лгу не больше, чем любой другой, ― возразил на это Астарот, ― и с великой охотою служу вестником истины всякий раз, как мне кажется, что ее вам будет трудней всего снести».

С этими словами, качнув похоронные носилки и наполнив комнату отвратительным серным смрадом, дьявол покинул младенца в утробе Изабеллы, оставив Габриеле и Филиппо убитыми стыдом и страхом.

После всех этих удивительных дел, когда дьявол удалился от них, а Изабелла была погребена, как того требует христианский обряд, мессер Габриеле спешно покинул Флоренцию, и куда подевался он, ведомо разве что нечистой силе, которая, однако, этим знанием ни с кем не делится. Что до мессера Филиппо, то он доживал свои дни во Флоренции, предоставленный сам себе и тщетно размышляя о тех вещах, которые он совершил и которые произошли с ним.

В ту пору, когда король Альфонс, оставивший осаду Бонифачо, плыл со своим войском к Неаполю, где его признали наследником престола, монах-минорит, называемый братом Джироламо Беневентским, прибыл в один калабрийский город для дел важных и прибыльных. Этот человек, видный собой и с сильным голосом, разъезжая по стране, всюду проповедовал и был в большой славе как благодаря своему красноречию, так и потому, что имел при себе множество реликвий, среди прочего завернутую в несколько слоев тафты подлинную руку Тита Ливия, которой тот написал свою «Историю» и совершил другие чудеса, а той рукой, что хранится у падуанцев, он ничего замечательного не сделал, ибо пользовался ею только по воскресеньям. Оказавшись в городе, где ему предстояло наставлять и исцелять людей по его обычаю, фра Джироламо узнал, что за несколько дней до его прихода здесь скончался один человек, знаменитый непорочной жизнью, в ком сограждане уповали обрести заступника перед небесным престолом; сведав об этом, фра Джироламо решил похитить его останки с кладбища, полагая, что они окажутся нетленными и будут весьма полезны, если ему удастся, все уладив по своему желанию, покинуть город поздорову. Ради этого он сошелся с человеком, сторожившим кладбище, и склонил к своему намерению, дав ему денег и обещав вдвое, если справят это дело в ближайшую ночь. Сторож показал ему, где упокоился святой, и они с миноритом простились до наступления ночи, которая, однако, не оправдала их надежд, поскольку фра Джироламо, из осторожности не взяв с собой огня, положился на свои рысьи глаза, издалека видевшие, где поживиться, однако в темноте миновал сторожа, задремавшего на каком-то камне, и прибрел к могиле, где несколько дней назад был погребен тамошний нотарий, по имени Никколо Гвидотти, человек смирного нрава и всеми уважаемый за благоразумие. Фра Джироламо, хотя и лишенный помощи сторожа, поскольку поднимать шум он боялся, был, однако, человек выносливый, так что не было еще и полуночи, как он дал серу Никколо увидеть небо раньше положенного. Взвалив покойника на закорки, монах выбрался с ним за кладбищенскую ограду, усадил подле нее мертвое тело и ушел за сторожем, чтобы вдвоем взяться за ношу, оставив сера Никколо на попечение случая.

На ту пору возвращался к себе домой один рыцарь. Этому человеку фортуна послала в молодости богатую невесту и тем умерила его беспутство ― ибо он стал жалеть деньги, когда они у него завелись, ― но не уняла его заносчивости и безрассудства. Заметив противу своего дома недвижно сидящего человека, рыцарь окликнул его и спросил, что он тут делает, а не услышав ответа, заподозрил в нем кого-то из местных повес, ищущего обольстить его единственную дочь. Тогда рыцарь спросил, кто он таков и для чего бродит вокруг его дома; а как сер Никколо ему опять не отвечал, то рыцарь, укрепляясь в своем опасении, велел ему убираться, затем что здесь и женщин, и засовы блюдут крепко и ночных гостей ничем вкусным не потчуют. Поскольку, однако, тот не двинулся с места, словно смеясь над угрозами, рыцарь вспыхнул от гнева и, подобрав камень, швырнул изо всей силы, да так удачно, что, угодив серу Никколо в висок, заставил его повалиться набок. Рыцарь хлопнул в ладоши и подбежал посмотреть, какого наглеца он наказал; он склонился над нотарием, и хотя не имел при себе фонаря, однако умел разглядеть, что у его ног мертвец. Это открытие заставило его протрезветь от гнева и взять попечение о своей судьбе, ибо, мыслил он, городские власти не пощадят его чести и головы, когда сделается известно, что он убил человека без причины. Рыцарь побежал к себе на конюшню, вывел оттуда вороную кобылу, которую думал продать, потому что она припадала на одну ногу, и с Божьей помощью постарался взвалить на нее покойника, остерегаясь звать слуг, из которых каждый мог стать против него доносчиком. Порядком поваляв сера Никколо с конского хребта то на одну, то на другую сторону, его убийца напоследок усадил его подобающим образом, дав ему в руки поводья, а затем хлопнул лошадь по крупу и пустил по улице. Нотарий тронулся, а рыцарь глядел ему вслед сколько хватало глаз, уповая этою выдумкою избежать тяжелых следствий своей горячности.

Между тем фра Джироламо, запыхавшийся в бесплодных поисках спящего сторожа, наконец почувствовал тревогу за брошенное им тело и побрел к калитке, из коей вышел как раз вовремя, чтобы застать хромой топот и удаляющуюся спину рыцаря, которую тот надсадил, обучая покойника верховой езде; и поскольку фра Джироламо не знал, что здесь творится, то рассудил за благо притаиться и переждать время, пока рыцарь скрылся, а сер Никколо отъехал достаточно далеко; тогда минорит пустился за ним, напрягая слух и стараясь пыхтеть тише.

А лошадь под сером Никколо, никем не понукаемая, прошла из одной улицы в другую и замедлилась подле дома, из дверей которого к ней тотчас выбежало несколько человек. Они обступили понурившегося сера Никколо, хватая его за колени и призывая сойти с коня поскорее, ибо здесь давно его ждут. В этом доме жил старый ростовщик, долго мучимый болезнью, который, наконец почуяв, что лучше поступиться частью своих денег, чем уйти туда, куда их с собой не утянешь, велел слугам призвать врача, твердо оговорив цену, выше которой он никак не мог поставить свое спасение, и велев им сперва предлагать половину и за каждую надбавку торговаться. Слуги ростовщика, благословляя в сере Никколо подоспевшее исцеление своего господина, возвестили ему, что больной готов заплатить ему столько-то, хотя болезнь его, по совести, пустячная и не стоит таких денег; однако сер Никколо не спешил с ними согласиться, и они, поколебавшись, прибавили одну восьмую от начальной суммы. Так, с горькими увещеваниями и жалобами, воздевая руки, они возвышали и возвышали цену, пока в частых спотыканиях не дошли до заповедной черты; видя, однако, что Бог послал их хозяину на исходе лет скареда, подобного ему, и ожесточаясь от смущения, они напустились на сера Никколо с попреками, что в нем-де, верно, совсем нет христианской крови, если он может обирать бедняка, пользуясь его тягостями, каковые речи нотарий сносил с редким равнодушием. Эти пререкания тянулись бы долго, если бы один из слуг, отряженный совещаться с хозяином, не вернулся из дому с вестью, что ростовщик только что отдал свой долг общей природе и его здоровью теперь ничто не угрожает. Рассерженные слуги подняли палки на сера Никколо, виноватого во всем, и одного-двух ударов оказалось достаточно, чтобы он повалился с коня, а в слугах гнев уступил место страху, затем что, обступив упавшего, они увидели, что спровадили его той же дорогой, по какой он пустил их хозяина. Недолго думая они подняли сера Никколо и бережно усадили в седло, а поскольку он кренился набок, то вынесли из дому копье, кем-то заложенное их хозяину, и связали копье, сера Никколо и его сбрую между собою, да так добротно, что мало кто на земле мог бы их развязать. Закончив с этим, они без долгих напутствий простились с новым знакомцем, и сер Никколо, испытавший на себе неусыпное рвение, с каким его земляки берегут добрую честь своих дочерей и невинность своих сундуков, потрусил прежним порядком дальше, воздев в левой руке копье, а слуги вернулись к своему покойнику.

Вышло так, что лошадь под сером Никколо, бредущая, как ей вздумается, оказалась наконец против его дома, где вдова, снедаемая унынием, оплакивала как мужа, в расцвете лет сошедшего в могилу, так и свое счастье, которое он увлек с собою; и вот, уверившись, что жизнь ей более не мила, она с глубоким стенаньем промолвила: «О Никколо, Никколо, где же твои обещанья, что ты всегда будешь моим утешением и радостью? Посмотри, нет у меня теперь горя больше, чем ты, не вижу я любезного твоего лица, не слышу сладостной беседы, а всего горше ― что ты не придешь исцелить рану, которую сам же нанес. Но недолго нам быть в разлуке, скоро я приду и лягу с тобой под смертной сенью, как лежали мы прежней ночью под одним одеялом».

С этой кроткою укоризной глянув в окно, которое у нее, невзирая на поздний час, оставалось открытым, она увидела на улице своего мужа, в том самом одеянии, как его схоронили, с подвязанной челюстью, на черном коне, на котором восседал он недвижно, с копьем в руке, при жизни не касавшейся никакого оружия. От этого чудесного зрелища она прикрыла рот руками и отступила назад, трепеща, как плотица на крючке, и еле сохраняя силы, чтобы не упасть без памяти. На ее счастье, в эту минуту подоспел фра Джироламо, обегавший полгорода за сером Никколо, и женщина, завидев, что на улице есть кто-то еще, и по платью различив в нем монаха, воззвала жалобным голосом:

«Святой человек, благослови вас Господь! Вы, верно, не откажете в помощи бедной вдове. Вон там перед вами мой муж, Никколо Гвидотти, ― тот, что восседает на коне так горделиво; он умер в прошлую пятницу, как подобает христианину, а теперь, видно, пришел за мною, как только раздобыл коня и копье, хотя могу поклясться чем угодно, что я всегда была честна и ему не в чем меня укорить; сделайте милость, уговорите и убедите его уйти обратно, не держа зла и не трогая меня пальцем, а я закажу поминанье в монастыре, как собиралась; и не медлите с этим, прошу вас, покуда страх не отправил меня за ним следом».

Фра Джироламо, видя, куда клонится дело, отдышался от беготни и важным голосом возвестил вдове, что он, недостойный, наделен от неба особым даром возвращать строптивых мертвецов туда, откуда они выходят, обманывая сторожей, и что, видя достойную женщину в такой тесноте, он приложит всю свою силу, хотя много потратил ее на прошлой неделе в Козенце и других местах. Вдова не знала меры в благодарностях и спустила ему из окна половину тех денег, что были у нее отложены на монастырь, а фра Джироламо отнекивался, говоря, что для него лучшая награда ― исполнить заповедь Христову: «Коли сделали вы одному из братьев Моих меньших, Мне сделали». Спрятав деньги за пазуху и провожаемый благословеньями вдовы, фра Джироламо взялся за поводья и повел коня за собою, тихонько понося сера Никколо в следующих выражениях:

«Несчастный, какой срам и поношение ты наводишь на себя, прикрываясь личиной святости, чтобы смущать людей! Посмотри же, посмотри ― тот краткий час, на который тебя выпустила земля, ты истратил, чтобы удовлетворить своей низменной мстительности и до смерти испугать бедную женщину, за которой, может, и есть кой-какие грешки, но ведь если б не я, ты напрокудил бы втрое больше! Вспомни, что наряд, в который тебя облекли помимо твоего желания, советует тебе плакаться о прежних грехах, если в этом еще есть польза, а не гоняться за новыми, и не пытайся взять с собой больше, чем можешь унести!»

Когда же навстречу им попадался прохожий, фра Джироламо тотчас менял тон и, обращаясь к своему всаднику с крайней угодливостью, говорил: «Не беспокойтесь, сударь, мы будем там в самом скором времени». С такими и подобными речами он торопился доставить сера Никколо к месту его упокоения, пока солнце не взошло и сторож не сделал какой-нибудь оплошности.

Жил в Сиене некий Ортодосьо Чентурьоне, человек большой учености, но без меры вздорный и докучливый, который попреками, наставлениями, а паче всего ревностью до того довел жену, монну Софронию, что она день напролет проводила в унынии и беспокойстве, даром что была женщина здравомыслящая и жизнерадостная. Наконец она решила искать помощи, хоть ей и не хотелось вывешивать белье на площади, и явилась к священнику, фра Тимотео, с жалобами, что под супружеским венцом дни ее сокращаются быстрее, чем у других людей, и что если он не порадеет ей, явившись ангелом мира, то ей не на кого больше надеяться. Сими и подобными словами она разжалобила фра Тимотео так, что он в тот же день явился в дом к серу Ортодосьо, коего застал за поучениями домочадцам, и в уединенном покое сказал ему следующее:

«Ортодосьо, в нашем приходе нет никого другого, кто подобно тебе был бы украшен всяческими познаниями, так что мы справедливо можем хвалиться тобой перед всем городом; но ты знаешь, что когда человек достигает высоты в добродетелях, тут-то ему и следует остерегаться разнообразных коварств от дьявольских сил, коим его успехи несносны. Преимущественное же орудие, коим мы превозмогаем и посрамляем Сатану, есть смирение и уязвление себя созерцанием своих грехов. Ты, я думаю, достиг уже таких степеней, идя от доблести к доблести, что должен смотреть вокруг себя с вящей осторожностью, дабы не упасть с неизмеримой высоты; мне пришло это опасение, и я поспешил с предупреждением, зная тебя как человека благоразумного и внемлющего советам».

Сер Ортодосьо выслушал эти слова с большим удовольствием, ибо ему льстило, что он обратил на себя внимание Сатаны; когда же священник закончил проповедь, составленную с таким искусством и кропотливостью, уверенный, что сер Ортодосьо воспримет его намеки наилучшим образом, тот начал с благодарности за великую бодрость, поданную ему сим наставлением, и просил у фра Тимотео несколько дней отсрочки, в течение которых он обмыслит свое христианское дело со всем остроумием, имущим служить его исполнению. Приуныв от такого посула, фра Тимотео поспешил известить о разговоре монну Софронию, чувствуя, что мало он ей помог своим священным посредничеством, и уповая, что она сумеет выправить это дело к общему благу.

Меж тем сер Ортодосьо обдумал свои намерения достаточно, чтобы не держать их долее под спудом, и ради этого пригласил к себе фра Тимотео, а когда тот явился, то, не дав ему перевести дух, начал такую речь:

«Со всевозможным тщанием разобрав, как мне ныне послужить Господу нашему и вернуть ему два таланта против одного, я не вижу ничего лучшего, чем немедля отправиться в паломничество, целью коего будет город Иерусалим. Подлинно, если я приму на себя такой обет и приложу попечение его исполнить, то прославлю и город наш, обладающий самой глубокой и плодоносной ученостью, донеся весть о том, как процветают у нас искусства, до конца вселенной; если же выпадет случай, то и послужу Церкви в тех краях, кои ныне преданы во власть неверных, сидящих во тьме неведения, которую я дерзну рассеять».

Тут монна Софрония, надеявшаяся, что ее супруг решит угодить своей душе, прислуживая бедным в течение года или каждое воскресенье обходя церкви города босым, не вытерпела и закричала:

«Значит, пропасть с твоей головою и всему нашему дому: ведь ведомо тебе, как люди завистливы к чужой славе, а если она к тому же принадлежит чужаку и человеку другой веры, они сочтут заслугой отправить тебя на тот свет и будут ссориться из-за того, кому первому наложить на тебя руку, ― а я, горькая, останусь век доживать, вместо обычной твоей ласки и доброты видя лишь твою статую в церкви, когда тебя причтут к мученикам наравне со святым Стефаном; да если ты и уцелеешь, что вне всякого вероятия, то ведь паломничество это займет не один год: на кого же ты думаешь оставить учеников своих, у коих нет другого света в окошке, и весь этот город?»

Слыша это, сер Ортодосьо смутился, ибо доводы жены показались ему разумными и совпадали с тем, что говорят о зависти Аристотель и Св. Василий Великий, равно как и с тем, что он привык думать о себе; он молчал, и жена уже торжествовала, думая склонить его к умеренности и уговорить не простирать своего сияния дальше Модены, как вдруг лицо его просветлело, и он, воздев палец, сказал:

«Это верно, что препятствия настоят неодолимые, и любого другого они заставили бы отступиться; я, однако же, найду способ совершить свое намерение, вместе с тем не оставляя дома и людей без своего попечения; выслушайте же, что я придумал. Ежедневно я стану ходить по дому, высчитывая, сколько шагов я сделал, и так совершая дневное поприще паломника; а поскольку расстояния от нас до святых мест давно измерены, я уповаю без затруднений достигнуть до тех краев, соблюдая воздержность и во всем полагаясь на Бога, Который, без сомнения, облобызает мои намерения и приимет их яко подлинное паломничество».

К этому он прибавил много слов в том же роде, покамест жена со священником глядели на него, дивясь, сколько изобретательности может быть вложено в человеческое сердце; и поскольку они не нашлись чем возразить, то жена, простившись со своими надеждами, отправилась смотреть, нет ли где в доме разбросанных вещей, которые мешали бы паломничеству, а фра Тимотео благословил сера Ортодосьо и пожелал, чтобы Господь воздал ему по сердцу и утвердил его решение, потому что никто другой с этим бы не сладил. Сер же Ортодосьо, уверившись в том, что сам Бог вдохновил его на это дело и некая пешая Муза будет его сопровождать, отдал самонужнейшие распоряжения по хозяйству и привел в порядок свои научные занятия, рассчитывая вернуться к ним нескоро; намеренный во всем соблюдать основательность, он собрал совет из своих товарищей, кои установили подходящую для него скорость и снабдили наказами касательно поведения в пути. Наутро после сего совещания, поднявшись с постели одновременно с Авророй, ради этого зрелища оставившей Тифона на четверть часа раньше, сер Ортодосьо торжественно покинул дом, никуда из него не выходя, и принялся бродить, оставляя самого себя все дальше; и, взявшись за дело столь ретиво, он, по его расчетам, миновал Болонью и добрался до Падуи, откуда, как сообщил жене, шесть дневных переходов до врат Венгрии. Поскольку дальше открывались края, совершенно ему незнакомые, он сделал в Падуе остановку на два дня, в течение которых осматривал город, а на третий день спозаранку тронулся в путь, а монна Софрония ежедневно его спрашивала, где он нынче намерен ночевать. Так он сновал по дому, подобно ткацкому челноку, и недели не прошло, как он сказал, что благополучно прошел Новый город и еще надобен день-другой, чтобы быть при вратах Венгрии. Первую ночь он провел в каком-то придорожном селении, коего названия не знал, а поутру двинулся в дорогу, жена же допытывалась у него, как могут быть ворота у це-лой страны. Он отвечал, что врата есть даже у ада, как говорит пророк: «В преполовении дней моих пойду к вратам преисподней», каковыми вратами являются похоти, ведущие нас к вечной гибели. Монна Софрония сказала, что об этих вратах она слышала от фра Тимотео, что их сокрушил Господь наш Иисус Христос, когда спускался за Адамом, и что она беспокоится, не вышло ли с вратами Венгрии чего-нибудь подобного, чтобы ему, не ровен час, не заблудиться в этих местах: что-то уж долго он их не видит, а день почитай на исходе. Ортодосьо сказал, чтобы она не беспокоилась, потому что, хоть он и идет лесными краями, но уж видит самые верхушки этих ворот и если прибавит ходу, то успеет пройти на ту сторону до того, как их закроют на ночь. Монна Софрония, весьма обрадовавшись, начала его спрашивать, высоки ли эти ворота, из чего сложены и чем украшены, и есть ли среди венгров приличные мастера, кому можно доверить такую работу, или они нанимали для этого дела итальянцев. На это муж отвечал ей, что, как он полагает, словом «врата» здесь называются горные тесноты, обыкновенно обороняемые крепостями, кои называются клисурами, и что в этом смысле именуются знаменитые Киликийские врата, о которых Корнелий Непот говорит, что Датам пытался захватить их прежде персов, но потерпел в этом неудачу из-за малочисленности своего войска. Тут монна Софрония испугалась, пропустят ли его, но все обошлось, и не успели они заложить своих собственных дверей с заходом солнца, как сер Ортодосьо был пущен в венгерские врата без приключений. Он прошел Венгрию, столь богатую пастбищами, что Цезарь выпасал там коней, и достиг Беллагравы, которую именуют Болгарской, дабы отличать от Беллагравы Венгерской; и так, не уставая призывать имя Божье и предаваться благочестивым раздумьям, он миновал города Нит, Эстернит и Филиппополь, основанный Филиппом Македонским, отстоящие друг от друга на четыре дневных перехода, и там были края всё гористые, покрытые виноградниками, богатые нивами и обильные ручьями и источниками, так что сер Ортодосьо не мог нахвалиться, а монна Софрония заметила, что по его рассказам это прямо рай земной. Он отвечал, что, подлинно, это была бы одна отрада, если бы взор не омрачался зрелищем множества мертвых немцев, раскиданных там и сям на произвол неба и диких зверей. Монна Софрония, всплеснув руками, спросила, откуда там столько мертвых немцев и что им неймется, что они не умирают у себя дома, где их по крайности похоронят как честных людей, а идут за этим в Болгарию, на что ученый супруг ей отвечал, что это те немцы, которых вел с собой император Конрад, направляясь туда же, куда сейчас идет и он сам, а умерщвлены они были не явными врагами, но союзными им греками, вероломней которых не сыскать людей на свете. Тут жена посоветовала ему поскорей убираться из этих мест, для того что те греки, наверно, все еще бродят по окрестностям, а еще хлеще их ― души этих убитых немцев, которые скитаются в горах, лишенные погребения и, должно, еще более злые, чем были при жизни; он же отвечал, что христианская философия учит его умирать, а нет зрелища, более пригодного для этого, чем зрелище падшей славы. Таким образом сер Ортодосьо через четыре дня дошел до Адрианополя, где имел повод размыслить о падении гордых и по сему случаю сказал жене много поучительных вещей, которые без сомнения принесли бы ей пользу, если б она их запомнила, а оттуда пустился к самому Константинополю, вблизи коего остановился в какой-то таверне, думая найти проводника; вышло, однако, совсем иначе. Монна Софрония много слышала о Константинополе и потому хотела знать, что он представляет в подробностях, и того ради супруг, видящий из таверны подобно орлу, рассказал ей, что Константинополь выстроен наподобие корабельного паруса и что он куда богаче, чем разносит о нем молва; там есть императорский дворец несравненной красы, в коем искусство соревнуется с драгоценностью материала, внутри позолоченный, расписанный всеми красками и выстланный мрамором; а кроме Св. Софии, прославленной на весь свет, там множество других церквей, замечательного искусства и полных святыми мощами. Впрочем, благолепие и порядок этого города в настоящее время нарушены, затем что уже несколько недель здесь кипят прения о гомеровской Химере, так что все, вплоть до пекаря и цирюльника, оставили свои дела и слушают ораторов на площадях; а дело идет о том, в каких видах Амисодар ее выкормил, если знал, что от нее ничего доброго не будет, и надо ли понимать ее буквально или аллегорически или как-то иначе; кроме того, почему она не упомянута в Моисеевом законе ни среди животных, дозволенных в пищу, ни среди недозволенных. Монна Софрония, слушая все это, нашла только сказать, неужели им другого дела нет, супруг же заметил, что справедливости ради нельзя не похвалить греков за всегдашнюю приверженность научным занятиям; однако не успел он договорить, как его позвали в окно таверны, и он высунулся туда, а жена терзалась от любопытства, кто к нему пришел, ― когда же он повернул от окна свое лицо, сияющее довольством, то сообщил ей, что из Константинополя, узнав, что он здесь, и справедливо полагая, что он разрешит все недоумения, заставившие город прекратить обычную жизнь, выслали за ним посольство и просят прибыть ко двору, каковую просьбу, составленную в крайне учтивых и лестных выражениях, он намерен удовлетворить.

Коротко сказать, следующие три дня он занимался тем, что читал константинопольскому народу, слушавшему его с непокрытой головой, лекции о Химере, прерываясь в час, когда особенно припекало солнце, и имея полное содержание от императорской казны. Когда же любознательность греков насытилась, а сер Ортодосьо победил во всех диспутах, он сообщил жене, что его готовы отпустить, но прежде в знак благодарности предлагают просить у них, чего он пожелает. Она выказала надежду, что он не промахнется с просьбой, ведь, судя по тому, как эти греки разделались с немцами, о которых он говорил, они долго благодушными не бывают, и он заверил ее, что не сплошал: а именно, подумал и решил, что для человека, который, подобно Соломону, считал мудрость главным достоянием и долгие лета наслаждался ее дарами, единственное жела-ние, какое остается, ― заглянуть в будущее, дабы узнать, как далеко простираются пределы его славы; с тем он просил греков, чтобы дали ему достаточное сопровождение, с которым он может достигнуть до города Тельмесса, где, как известно, живут самые знаменитые прорицатели, затмевающие славу Тиресия и Мелампа. Сер Ортодосьо прибавил, что греки, слыша таковое его пожелание, были весьма поражены, а монна Софрония, вполне соглашаясь в том с греками, сказала, что греки теперь надолго его запомнят, ибо любой другой на его месте не упустил бы случая выклянчить полную телегу серебра или мешок алмазов. В тот же день, провожаемый всеми горожанами, которые до последнего ребенка высыпали на улицу поглядеть на него еще раз, сер Ортодосьо отправился в дорогу, причем монна Софрония сто раз ему напомнила попросить опытных проводников, ибо-де, говорила она, давно ли ее дядя заплутал в окрестностях Ашано, где ему, кажется, всякая тропка известна, и наконец, проблуждав там полдня, делать нечего, сторговался с каким-то крестьянином, чтоб довел его до нужного места, причем тот взял с него втридорога, поскольку пора было сено убирать, а по всему натягивало на дождь; это она к тому, что, как говорится, и «Отче наш» читай по книге, а то ведь нечистый и то, что знаешь, заставит забыть, а что уж говорить, если идешь в какое-то безвестное захолустье. Потом она спросила, а как жители этого города, коего название она запамятовала, предсказывают будущее ― льют воск, слушают случайные слова или как-то еще; а если они занимаются черной магией, то лучше бы ему сразу повернуть обратно, не то из его паломничества выйдет один срам и пагуба. Муж отвечал ей, чтобы она отринула все беспокойства, ибо Плиний в тридцатой книге называет Тельмесс religiosissimam urbem, сиречь городом весьма набожным, чего он не сказал бы, если б городские стены были набиты всякими Канидиями, сводящими луну с неба и спрашивающими совета у растревоженных покойников; в отношении же того, какими способами тельмесцам открывается будущее, он сомневается, ибо авторитеты высказываются кто так, а кто иначе. Именно, великий Туллий в первой книге «De divinatione» говорит, что тельмесцы превосходят всех в науке гаруспиков, а стало быть, гадают по внутренностям; если же они в этом деле выше этрусков, то им подлинно нет равных, однако на этот счет Туллий ничего не говорит. Что до Тертуллиана, то он в трактате «De anima» замечает о тельмесцах, что они предаются прорицанию по снам, считая, что никакой сон не бывает праздным, а если мы и ошибаемся в их отношении, то лишь по слабости наших догадок. Есть же и такие, кто приписывает тельмесцам мастерство в толковании знамений, и не кто иной, как Геродот, рассказывает в своей книге историй, что когда Крез, лидийский царь, воевал с персами и стоял со своим войском при Сардах, а это была его столица, то все контадо закипело змеями, столько их там вдруг обнаружилось, а его кони снялись со своей пастьбы и принялись есть змей, будто всю жизнь ничем другим не питались; и Крез, видя таковое чудо, отрядил послов к тельмесцам за объяснением. Монна Софрония слушала эту историю с великим вниманием и, видя, что муж ее замолчал, приступила к нему с расспросами, что же сказали царю эти замечательные прорицатели, супруг же отвечал, что те советовали ему остерегаться чужеземного нападения на свою страну, ибо змея ― это порождение земли, а конь означает воинственного пришельца; однако послы не успели доставить Крезу это истолкование, потому что к тому времени персы вступили в его страну и он был взят в плен. Жена, слыша это, заметила с неудовольствием, почему, мол, его собственные кони означали его врагов, а муж отвечал, что значения часто придаются от противного, она же заметила, что если так и впредь пойдет, то никому нельзя будет довериться. Между тем муж ее вышагивал, как журавль, по дому, грезя о том, как тельмесцы всем городом выйдут навстречу, протягивая ему яблоко, на котором начертано «мудрейшему», и как он достигает до самых логовищ древней Химеры, а покамест раздавая домашним распоряжения то из Смирны, то из Милета, откуда он по временам высовывал голову, как вдруг это многознаменательное странствие прервалось плачевным и неожиданным образом. В одно прекрасное утро, когда монна Софрония по всем признакам ожидала прибытия своего супруга в Тельмесс, откуда он должен был прислать ей весточку каким-либо чудесным способом ― например, с птичьей стаей или показавшись ей в тазу с водой, ― сер Ортодосьо, пробудившись от сна, огляделся по сторонам и вдруг разразился такими горькими воплями, что все в доме подскочило. Жена кинулась к нему по старой никейской дороге, не подумав сгоряча, что если ему грозит опасность, то все равно не успеть с помощью, меж тем как сер Ортодосьо продолжал причитать, выказывая в этом большую изобретательность, как хорошая плакальщица на похоронах, если подпоить ее заранее. Жена допытывалась, что такое с ним стряслось, ведь вроде все шло хорошо, и он наконец, открывши глаза, сказал, что он на каком-то корабле, где валяется связанный на палубе и от него несет несвежей селедкой, и что, верно, это киликийские пираты, наглость которых известна всему свету, захватили его спящего ради выкупа, а судя по звездам (которые он видел сквозь солнце, глядевшее ему в окно), плывут они на Кипр, чтобы оставить добычу в надежных укрытиях; к этому он прибавил, что видит тритонов и гиппокампов, прыгающих в волнах, и что они сопровождают пиратов, надеясь на поживу, в случае если кто-нибудь умрет от скверной пищи и дурного обращения и его выкинут за борт.

Все это поразило монну Софронию как гро-мом, ибо она уже свыклась с мыслью, что дело кончится без огорчений, и не собиралась жертвовать плоть своего возлюбленного супруга на стол нехристям-гиппокампам, на которых не напасешься; потому она кинулась к фра Тимотео. На ее вопрос, что это за место Кипр и чем он угрожает честному человеку, тот отвечал, будучи и сам сведущ в словесности, что Кипр ― это остров, где пребывает Венера, а на вопрос, как это может быть, что других дней там нет, сказал, что говорит не о пятнице, а о богине Венере, которая, по понятиям древних, нашла себе обиталище на этом острове, вследствие чего там всегда весна и не бывает морозов. Если же подойти к острову с восточной стороны, то там будет гора Венеры, которая смотрит на Египет, огражденная золотым забором; в тамошних рощах поют невиданные птицы, а между платанами текут два ручья, один горький, другой медовый: в них-то Купидон, погружая свои стрелы, делает любовь то отрадной, то мучительной. На самом верху стоит дворец богини, созданный из ясписа, сардиса и топаза, а вокруг него обитает вся свита Венеры. Закончив это, он присовокупил, что таково-де баснословие древних, кои любят обожествлять страсти, чтобы своею виною запятнать богов. Для монны Софронии его слова были все равно что последование Св. Евангелия, и потому, уразумев, куда движется ее муж по воле ветров и пиратов, она прокляла день, когда было сказано «Ну, в добрый час», и молвила в сердце своем, что не допустит, чтобы Ортодосьо вместо святых мест, где родился наш Господь, собирал цветы на каком-то срамном холме Венеры ― ибо он, с его-то удачливостью, непременно подойдет к этому проклятому острову с восточной стороны, чтобы испытать все, что там предлагается. Помыслив так, она принялась за дело не откладывая. У них в услужении был малый, родом из Ашано, именем Микелоццо, здоровый и охотно берущийся за любую работу; к нему-то и приступилась монна Софрония, решив поставить его препятствием между мужем и Кипром, и быстро разъяснила, что ей надобно, а именно: едва сошла ночь и сер Ортодосьо упокоил голову, обремененную приключениями его учености, Микелоццо, руководимый монной Софронией, вошел в спальню хозяина, загреб его в охапку и вынес на руках, завернутого в одеяло и не покидающего сладостных снов, из дому в сарай, где сложил его в угол в ожидании утра. Когда же тот пробудился на каких-то кулях вместо своей постели, в темноте, и, растревоженный не на шутку, принялся кричать, полагая, что его путешествие завершилось наихудшим образом и он, убитый пиратами, дожидается приема в передней у Плутона, вместе с Раздором и горгонами, ― Микелоццо, дожидавшийся этого мгновения, начал спрашивать его из угла, чего он так орет; сер Ортодосьо, слыша человеческую речь и немного успокоенный мужицким выговором (ибо он думал, что на том свете все изъясняются чистой латынью и пуще огня избегают сказать dimidium librum), спросил, где он и какой тут ближайший город, слуга же известил, что он на тарантском берегу, где уж полдня валяется без памяти, а ближе всего тут до Лепорано, если ему угодно знать. Несчастный сер Ортодосьо, узнав, что тут «Тарент зеленеет», вывалился из сарая с разнообразными жалобами. Жена, заслышав крики, вышла из дому посмотреть, удалась ли ее затея, а он шел ей навстречу, простирая руки и пеняя, что завистливая Фортуна, не могущая спокойно переносить чужую доблесть, наняла пиратов выбросить его в Таранто, лишив случая узнать свою судьбу и поклониться месту рождения и страстей нашего Господа. «Однако, ― прибавил к этому он, ― человека, привыкшего считать добродетель для самой себя наградою, никакая враждебность случая не принудит голосить и оплакивать себя, как в обычае у простонародья; и если уж мне привелось оказаться в Таранто, я употреблю эти обстоятельства на то, чтоб выяснить, не осталось ли здесь в окрестности слонов, потомков тех, коих Пирр, царь Эпира, в свое время напустил на римлян». Тут монна Софрония, слыша это несравненное намерение, вышла из себя и велела ему тотчас собираться, с тем чтобы через две недели быть дома: ибо-де ей хорошо ведомо, что слоны там давно выродились, совокупляясь с местными кобылами, а в прошлом году их побило градом, и неаполитанскому королю придется изнова закупать их за морем. После этого, нечего делать, сер Ортодосьо понес свои бедные ноги домой, куда и приплелся через три недели с бесславием, ничего никому не привезши из путешествия и не повидав святых мест.

Всё это наделало много шума, так что сер Ортодосьо и его домашние стали предметом толков для каждого, у кого было на это время, поэтому ничего удивительного, что несчастная монна Софрония стала относиться к супругу хуже прежнего, претерпев от его паломничества больше, чем если бы он был дома, и намерилась выместить ему все дурачества, каких бы трудов ей это ни стоило; и вот однажды ночью, когда они лежали в супружеской кровати, монна Софрония обратилась к нему с такими речами:

«Удивляюсь я, как ты решился на это путешествие, если даже не выходя из дому, бывает, натерпишься всякого страху: то пойдут слухи о войне и думаешь, куда бы спрятать добро и себя, то ночью кажется, что вор забрался в окошко, ― ты же бесстрашно вышел и был уже на подступах к этому городу, меж тем как для какой-нибудь бедной женщины вроде меня покинуть нашу округу и то значило бы добраться до края земли».

Сер Ортодосьо, довольный ее лукавыми словами, отвечал: «Хотя и мнится это предприятие превыше возможностей человеческих, так что людей, находящихся в путешествии, почитают чем-то средним между живыми и покойниками, однако нет такого дела, которое нельзя одолеть настойчивостью и разумом, да и наши земли отнюдь не так велики, как кажется, если всю жизнь не казать носа со своего двора, и сейчас я тебе это легко докажу. Представь же себе, что твоя нога ― это Италия, ― сказал он, касаясь ее правой ноги, которую нащупал под одеялом на том месте, где она обычно располагалась. ― Если мы начнем с самого низа, откуда дует Австр, то твою ступню омывает Тарантский залив, куда завезли меня эти беспутные пираты, на пятке у тебя находится Бриндизи, а твой большой палец ― это Реджо, и он смотрит прямо на Мессину, которой я тебе не покажу, потому что Сицилии у тебя нет. Затем, если мы, благословясь и отслушав молебен в Бари (а это место вот здесь, и сюда был поражен Ахилл), двинемся на север, то твоей щиколоткой и половиной голени владеют короли Неаполитанские, до самой Чивителлы, которая у тебя почти что под коленкой; а вот тут у тебя находится знаменитая Капуя, где Ганнибал простоял так долго, что совершенно развратил свое войско негой и роскошью. И я думаю, мы не ошибемся, если поместим на твое колено город Рим, ведь это око вселенной, седалище апостольской власти и город великих императоров, так что ему пристало быть там. Вокруг колена во все стороны простирается область святого Петра, расширенная мечом и ключами его наместников, и если мы пройдем через Витербо и мимо Больсенского озера (каковые занимали середину ее ляжки и никак не могли жаловаться на тесноту), то вскоре увидим любезные пределы родного города и благословим Пресвятую Богородицу, допустившую нам совершить путешествие безвредно и не без удовольствия».

Тут монна Софрония осенила себя крестным знамением, ибо была женщиной благочестивой и думала, что если бы небеса хотели, они бы не дали ее супругу и по ее ноге прогуляться без затруднений; однако сер Ортодосьо, хоть и пришел, по его словам, домой, отнюдь не думал останавливаться, но продолжал: «Если же, однако, побуждаемые вложенным в нас благородным семенем стремиться ко все большим познаниям и доблести, мы не останемся сидеть дома, питаясь пустыми сплетнями, как старухи, но выйдем в новый путь, то в скором времени увидим Флоренцию и Болонью». И так, продвигаясь по ее ноге все выше, он нашел на ней Феррарское герцогство, о котором отозвался с великою похвалою, и наконец, коснувшись срамных мест, сказал: «Таким-то образом мы достигаем Венеции, которую справедливо сравнивают с жемчужиной, порожденной адриатическими волнами, и краше которой нет города на земле, настолько рачение ее жителей, издавна приверженных учености и разнообразным промыслам, возвысило ее славу» ― тут он поведал о ее дворцах и храмах, собираясь задержаться в этих краях, но монна Софрония, которой он не платил за постой, не собиралась давать ему загоститься, поскольку ее уже клонило в сон, так что она пожелала мужу бестревожной ночи, поутру же обратилась к нему с такими речами:

«Послушай, данный мне Богом супруг, какой я видела сон. Ты помнишь старую грушу, что растет у нас в саду и по поводу которой ты всегда говоришь, что она сравнима с крустумийскими и сирийскими; так вот, мне привиделось, что в молодости ее корень благословил некий отшельник, обитавший здесь, благодаря чему человек, забравшийся на нее в полночь, прочитав перед этим подобающие молитвы, может созерцать чудесным образом вещи, недоступные всем другим людям. Я думаю, этот сон был послан мне в утешение, что я не видела все те диковины, которые привелось повидать тебе в путешествии, так что теперь мне не терпится дождаться ночи и проверить, правду ли говорит мой сон и смогу ли я увидать что-то редкостное».

Супруг ее вспомнил, что читал о чем-то подобном, и любопытство пробудило в нем стремление испытать, правду ли она говорит, в тот самый раз, когда обычное недоверие к жене послужило бы ему куда лучше; но древние много говорят о том, как боги насылают на людей безрассудство, заставляя их оступаться среди бела дня, между тем как хитроумие монны Софронии выбрало для ее проделки глухую полночь, когда она вышла в сад, без светильни (ибо ее премудрый сон позаботился и об этом, запретив пользоваться огнем), сопровождаемая супругом, помогшим ей вскарабкаться на грушу, где ее битый час поджидал в развилке ветвей среди густой листвы добрый Микелоццо, коему она велела там спрятаться. И между тем как она, взлезши на ствол, угодила прямо в объятия слуги, давно желавшего угодить хозяйке чем-нибудь, кроме тасканья кулей, сер Ортодосьо, стоя внизу под грушей, в нетерпении спрашивал жену, что она там видит и не обмануло ли ее сновидение. Наконец, насилу переведя дыхание, она ответила, что такого во сне не увидишь, ибо вот сейчас она созерцает с груши всю Венецию, которая именно такова, как он описывал, вместе с колокольней Св. Марка; и сдается ей, что эта колокольня так близко, что она может ухватить ее рукой ― так прямо и тянет попробовать. Супруг же, держась обеими руками за ствол и чуя, как груша ходит ходуном, начал кричать монне Софронии, чтоб не тянулась, ибо это только видение, так что не ровен час упасть, она же, хоть и испытывала такое вдохновение, что могла предсказать своему мужу судьбу лет на десять вперед, как могла успокаивала его, заверяя, что будет осторожна; что до колокольни, то она, правду сказать, удивительной высоты, и не верится, что такие вещи бывают. В таком роде они переговаривались долго, покамест наконец монна Софрония, освоившись в Венеции так, будто всю жизнь там провела, не начала спускаться, а муж ее придерживал снизу; как только ее ноги коснулись земли, он пожелал и сам залезть на дерево. Однако монна Софрония, не наделенная большою силой, не могла ему помочь, так что он вынужден был вернуться к дому и прикатить оттуда бочку, выставленную для осмотра бочару, а тем временем Микелоццо соскользнул с груши и тихо улизнул туда, где гнев обманутого мужа не мог его отыскать, сорвав у монны Софронии поцелуй на прощанье. Тут явился сер Ортодосьо с бочкой, громыхая ею подобно кузнице Вулкана, так что, доведись ему и в самом деле увидеть сейчас Венецию, он заметил бы, как там в домах зажигают свечи и спрашивают друг друга, что это грохочет; однако это ему не удалось, ибо, забравшись на грушу, он увидел лишь то, что следовало, ― колючие сучья, которые чуть не высадили ему глаз; и так он вынужден был, в досаде и с расцарапанным лбом, спуститься с чудотворного дерева, в то время как супруга, вместо утешенья, разъясняла ему, что не всем дается узреть заветные места, ибо для этого-де надо жить безукоризненно и в согласии с совестью, он же променял Иерусалим на каких-то гадателей с моста; и серу Ортодосьо пришлось с этим согласиться. Таким образом они вернулись, поддерживая друг друга по дороге, в супружескую постель; так закончилось это приключение, к чему можно прибавить, что в дальнейшем монна Софрония умела найти себе Венецию, если ей припадала охота, ― ибо, что ни говори, а с женщины всегда станется.

Если бы те, кто распространяет пристрастие к благородным и похвальным сторонам своего дарования, даже, так сказать, на его рубцы и родимые пятна, прилагали усердие, с каким они заставляют других любить свои недостатки, к тому, чтобы изгладить из своего нрава и обычая все постыдное, мы видели бы вокруг себя лишь дивные успехи человеческого гения и ничего иного. Однако покуда все на свете идет обычными путями, нам придется привыкнуть, что истинное понимание искусства достигается медленно, всюду затемняемое леностью и самомнением, оттого что множество людей, как говорит Сенека, знают свои пороки, но любят их.

Паоло Беллаччо из Ареццо, щедро одаренный природой, от своих ранних успехов, а больше того от присущего ему легкомыслия, впал в такое самохвальство и своеволие, что загубил бы и то, что было ему отпущено, если бы судьба не озаботилась своевременно наставить и отрезвить его долгими невзгодами и тщетными ожиданиями.

Еще в молодости для одного миланского купца, заказавшего картину о всемогуществе любви, Паоло написал миртовую рощу и в ней распятого Купидона. С удивительным искусством изобразил он те воздушные поля, о которых говорит Вергилий, заросли камыша и молчаливый ручей; его неподвижность Паоло передал таким образом, что все предметы, кои над ним свешиваются, отразились совершенно без искажения, как в стоячей воде, не возмущаемой ни малейшим ветром. Еще он разбросал там и сям маки, нарциссы и другие цветы, выписанные с большой тщательностью и призванные представить царство сна, где бродят души героев. Справа изобразил он Купидона, совсем мальчиком, привязанного к дереву, так что видно, как скрученные веревки впиваются в его кожу, с боязливым взглядом искоса и полуоткрытым ртом, словно он хочет заплакать, а вокруг него женщины, коих его власть довела до безумия и гибели, несущие в руках орудия своей смерти. Тут Федра поднимает над головою петлю, а Дидона отстраняет ее одной рукой, держа в другой короткий меч. Там Семела, отлично написанная в великолепном и смелом сокращении, рвется вперед, простирая перед собою факел, и его дымным пламенем озаряется нежное тело бога, а рядом с нею Сапфо, указывающая на обрывистую скалу, которую видно в отдалении. Не желая выводить слишком много фигур ― ибо он старался о крепком и простом замысле, который потом можно обогатить изяществом в рисунке и разнообразием групп и движений, ― Паоло с великим остроумием собрал несколько героинь на заднем плане, где они, загораживая от зрителя туманное сияние со стороны ручья, выглядят на его фоне темными тенями, какими и положено им быть на том свете. Счастье, сопутствовавшее его таланту, помогло сделать колорит столь мягким, объединив цвета дымчатыми переходами, что мало кто в ту пору, по общему мнению, был лучше способен передавать свежесть и подвижность живого тела. Купец, однако, отказался платить обещанное, поскольку картина показалась ему лишенной должного величия и не вызывающей жалости, и Паоло, сказав, что коли так, жалость придется вызывать самому живописцу, приступил к купцу с горячими увещеваниями, которые нимало не подействовали; тогда Паоло, раздраженный тем, как отнеслись к его лучшему созданию, и приговаривая, что ломбардцы не смыслят в хорошей живописи, так их испортила немецкая манера, которой они предались, принялся после каждых переговоров с миланцем портить вещь, созданную с таким тщанием и ученостью, именно: в первый раз он начисто записал Федру, изобразив на ее месте ветвистый мирт, украшенный гирляндами, какие вешают девушки. Потом таким же образом он расчелся с Миррой, превратив янтарь, ею бросаемый, в стаю светляков, и поочередно поступил так с остальными женщинами, а под конец исчез и Купидон. К тому времени купец, видя, что все вокруг в один голос порицают его невежество и ослиное упрямство, переменил свои мнения и готов был заплатить Паоло, сколько он хочет, но тот все же закрасил Купидона, рассудив, что мальчик, привязанный среди пустынного леса, лишь заставит всех смеяться над его работой, а потом уж продал миланцу оставшуюся рощицу, с прекрасным колоритом, но навлекающую упреки по части освещения, ибо факел с картины исчез, а у Паоло недостало терпения пройтись заново по древесной коре и отовсюду убрать его отсветы. Эту историю он любил вспоминать, хвалясь, что Аполлон заставил покрыться корой одну только женщину, а он, Паоло, ― целых пять; поэтому его стали звать не Паоло Беллаччо, а Паоло делле Радиканти, каковое прозвище он слышал не без удовольствия. Впоследствии эта картина принадлежала феррарцу Доссо, который показал, что и в Ломбардии умеют ценить богатство выдумки и прелесть колорита, ибо, непрестанно глядя на эту картину и как бы советуясь с ней, он многое от нее воспринял в тех историях Геркулеса, кои во множестве написал вместе со своим братом для герцогского дворца, особенно там, где ему потребовалось выписать лунный свет на коре щелистого дуба.

Одно время Паоло пребывал в Королевстве, где работал в Аверсе, в монастыре Св. Доминика, и в других местах, но когда скончался Джованни, архиепископ Тарентский, который покровительствовал ему и обещал заказать много значительных вещей, ему вздумалось уехать в Палермо, куда его звали некоторые знатные знакомцы; и вот, будучи в Бриндизи, он взошел на корабль, отправлявшийся на Сицилию, но задул противный ветер, и они не смогли покинуть гавани. Через день-другой погода вернулась, и Паоло дали знать, что судно готово, но только он поднялся туда, как снова собралось ненастье, и такое же дело случилось и в третий раз, после чего Паоло вернулся на постоялый двор в прескверном расположении духа и с тяжелыми думами и опасениями, ибо скудные деньги, коими он располагал, подходили к концу, а до Палермо, где он рассчитывал подправить свое состояние, оставалось столько же пути, как было с самого начала. По этой причине, равно как потому, что волнение отбивало у него аппетит, он лег спать на пустой желудок, и той же ночью ему приснился сон, который можно назвать воистину чудесным и вне всякого сравнения, именно: явился ему седовласый старец божественного вида и сказал, многократно называя Паоло по имени, что он-де святой такой-то, некогда подвизавшийся в этих краях, где и поныне чтут его память в храме, мимо которого Паоло, верно, случалось проходить; однако меж тем как другие храмы в изобилии украшены росписями, что привлекает к ним не только верующих, но и знатоков искусства, посвященный ему храм не отмечен приличной кистью. Потому, видя, что Паоло здесь и готов покинуть Бриндизи, он-де, не жалея упускать счастливую возможность, и задержал его, насылая бурю на море, в намерении просить, не возьмется ли Паоло за эту работу. Я знаю, о каком святом идет речь, но не стану его называть.

Но в Паоло, едва он услышал таковые увещевания, возгорелась вся его несговорчивость, ибо он был таким упрямцем, что не позволил бы принуждать себя никому, даже и святому, и чем больше его нудили, тем изобретательней он был в доводах и средствах, чтобы уклониться от дела. И вот поутру, едва восстав от сна, он явился в указанный храм к настоятелю и выказал намерение завтра же взяться за работу, выговорив лишь, чтобы его кормили досыта, пока он тут будет, и плату запросив самую ничтожную, а сам рано поутру перенес свои вещи на корабль, уже готовый отплыть, и считал, что сыграл славную шутку со святым; однако стоило кораблю выйти в море, неся на себе Паоло, весьма довольного собой, как небо померкло, ударил ветер и понес их прочь. В мгновение ока они потеряли из виду берег, и хотя пытались держать управление, вскоре были унесены во среду пучины и потеряли всякую надежду поправить дело своей ловкостью и упорством. Тогда среди моряков поднялось жалобное стенание, ибо они бросили весла и снасти, думая, что все умрут и выплеснутся в море подобно воде, а в ожидании этого глядели на небо и рассказывали друг другу, кто чем согрешил, и между тем Паоло обмолвился кому-то о вчерашней проказе, ведь таково было тщеславие этого человека, что даже тут он не мог удержать язык, и слова его растеклись по палубе, как благовонное масло, передаваемые от одного к другому. Услышав, какого именно святого он обошел, моряки завопили еще сильнее, заглушая всех демонов бури, и начали спрашивать Паоло, где был его разум, когда он решил вздорить с человеком, стяжавшим такое благоволение в очах Божиих, что ему ничего не стоит потопить любой корабль со всем, что на нем, в мгновение ока, будто его и не было; и что впредь, если ему захочется сгребать угли себе на голову, пусть докучает какому-нибудь святому, который имеет власть над зубной болью или чем-то подобным, потому что всё лучше, чем кормить тунцов на морском дне.

Паоло, застигнутый, где не думал, видя и ярость ветров, налетевших со всех сторон, и напор волн, и поминутные зарницы, и весь корабль, гнущийся и стонущий от свирепого ненастья, а также и то, что иные из моряков приступают к нему с намерением выкинуть в воду, чтобы избавиться от этого проклятия, пригрозил им словами Иова, что Бог не дает уйти без отмщения: подлинно, сказал он, славно вы поладите со святым таким-то, если вместо того, чтобы вернуть ему живописца, ради которого он поднял против вас воду и воздух, утопите его, как котенка в бочке; тогда вы точно узнаете, сколь дивен Бог во святых Своих, и кое-что сверх того. От этой проповеди в моряках унялась кровожадность, и Паоло благословил свое красноречие, всегда приходившее на помощь его безрассудству, однако тут моряки начали требовать от него, чтобы он принес расторопное покаяние и умилостивил святого, покамест их не унесло в Турцию или в Берберию, где мавры закуют их в цепи и обратят в рабство; и сам Паоло, тоже имея мало желания попасть к туркам, ибо у них он лишился бы того единственного занятия, в котором, как ему казалось, он преуспел, крепко задумался, как ему выйти из нынешней тесноты, и наконец надумал. Он спустился вниз и, выбрав уголок борта между ребрами, немногим больше одной канны в высоту и двух канн в ширину, который показался ему пригодным для его затеи, велел растащить оттуда бочки и выстругать борт поглаже, а пока моряки этим занимались, промыслил в их запасах немного сыру, муки, соли, оливкового масла, и с их помощью худо-бедно сделал грунтовку и начал готовить краски; а чтобы моряки не роптали на то, как он разделался с их запасами, Паоло, вспомнив, что у него на пальце гемма из ляпис-лазури, без сожаления перетер ее у всех на виду, чтобы получить синий цвет. Так приступил он к делу, приговаривая, зачем живописцу жженая слоновая кость, когда есть корабельная сажа и истинное благочестие, и, кое-как вспомнив, какие подвиги прославили его покровителя, решил изобразить видение об участи некоего епископа: именно, когда этот епископ скончался, помянутому святому представился спор ангелов и бесов из-за его души, так что первые тянули покойника на небо, приводя свидетельства щедрости, с какою он украшал храмы, поновляя ветхие и возводя новые, и многочисленных дел милосердия, а бесы, повиснув на его ногах, кричали, что он был заносчив и превыше всего любил мирскую пышность, так что день напролет мог забавляться со своими собаками, племянниками, перстнями и конями, в суетах забывая самое имя Христово. Вспомнив эту историю, Паоло взялся за нее с легким сердцем, даром что промышлял там вроде апулийского ныряльщика, а когда ему говорили, что не пристало такими вещами расписывать корабль, он отвечал, что прежние живописцы не считали зазорным расписывать конюшни и подобные помещения, ничем не чище корабельного нутра.

Первым делом он изобразил святого, который, со скорбью взирая на происходящее, обращал очи к Богу, моля смилостивиться над душой епископа. Чтобы изобразить бесов, он зазывал к себе то одного, то другого моряка и писал с натуры, придавая каждому лицу печать того или иного порока, а иной раз совмещал черты нескольких моряков в одном демоне, как Леонардо, который, когда ему понадобилось изобразить чудовище, напустил в комнату ящериц, сверчков и тому подобных тварей, чтобы, взяв от каждого понемногу, составить из них нечто невиданное и воистину отвратительное. И хотя морякам не больно нравилось, как он их честит, Паоло при каждом случае угрожал им небесным гневом и, можно сказать, совсем заградил им уста, ходя между ними, как в львином рву. Среди прочих был на корабле мальчик редкой красоты, любимец капитана, всюду возившего его с собою, и вот этого мальчика Паоло выбрал, чтобы дать всем ангелам на своей картине тонкие нежные лица, и сделал их не только живыми по колориту, но и объемными благодаря ракурсам и тому тщанию, какое он вложил в изображение свивающихся и ложащихся складок на их одеяниях, придавая им разные выражения и позы, так что кажется, будто блаженные духи и ангелы на небе именно таковы, как он их изобразил, и испытывая при этом разные досады от капитана, который, не находя себе места от ревности, то и дело спускался посмотреть на них, под предлогом, чтобы не наделали пожара. В лице же епископа Паоло изобразил самого себя, окруженного хором ангелов, восторгающих его в небесную обитель, в ракурсе столь удачном, что кажется, будто его фигура проникает сквозь выгнутые доски борта; таковы же и ангелы, вьющиеся подле него в разных положениях, и все это распространяло чудесный дух тимьяна и базилика, из которых он делал зеленую краску. В чертах епископа читается ужас, смешанный с надеждою, и Паоло изобразил еще, как, исторгаемый из лап демонов, он, однако же, напоследок обращает на них пристальный взор, будто не в силах оторваться от соблазнов, в которых укоренился привычкой: тут Паоло превзошел сам себя, выразив нечто достойное скорее философа, нежели живописца. Завершив все это и видя, что у него остается краска, он в нижнем углу картины изобразил бочонок, из тех, в которых перевозят солонину, и так хорошо, что те, кто смотрел на картину, хотели отодвинуть этот бочонок, чтобы увидеть, что он загораживает. И покамест Паоло продолжал работу, буря над ними не уставала, гоняя их так, что они перестали гадать, где находятся, однако стоило ему счесть свою работу законченной, как тучи рассеялись и моряки увидели, что, незаметно миновав пролив Харибды, находятся теперь близ Липарских островов, откуда они, ободрившись, быстро и без огорчений добрались до Палермо.

Паоло почитал эту работу выше всего, что он сделал, и хвалился своим счастьем, ведь то, что могло его погубить, послужило его славе, дав ему сделать картину, которая не ждет, когда к ней придут, но сама путешествует из края в край. Вышло, однако, не так, как он думал, ибо корабль этот, придя в Палермо, больше не выходил в плаванья, люди с него разошлись, так что нам не доводилось видеть человека, который точно знал, где этот корабль и цел ли он, не говоря уж о тех, кто своими глазами видел это создание Паоло и мог о нем правдиво рассказать. А Паоло, хотя и понимал, что трюмная влага, из-за которой грунтовка и краски не могут просохнуть как следует, сделает так, что его картина не заживется на этом свете, если о ней не позаботиться, однако пальцем о палец не ударил, чтобы ее вызволить, а ведь это было нетрудно, поскольку с помощью деревянных брусьев и железных связей можно смастерить арматуру, благодаря которой даже стены с фресками переносят нетронутыми с места на место, ― но Паоло и сам не выказал такого желания, и другим не давал этого сделать. Я думаю, что теснота этого выгнутого места, коим он был ограничен, недостаток света и непрестанная качка, а также краски бог весть из чего и неимоверная быстрота, с какою он начал и совершил свои труды, привели к тому, что Паоло написал свою историю самым скверным пошибом с мелкими и пестрыми фигурами, вроде того, как в былые времена расписывали большие сундуки гербами и кентаврами, и вот, видя, что эта мазня не прибавит ему славы, он оставил ее в жертву плесени, а себя утешал баснями о том, как она хороша сверх всякого описания.

После всего этого, поработав на Сицилии и в иных местах и видя, что любовь к нему охладела, а прежней сноровки у него уже нет, он вернулся в Ареццо, рассчитывая, что его слава там обновится, подобно фениксу. То ли потому, что от пережитых бедствий самомнение в нем поубавилось, то ли потому, что он замечал вкусы аретинцев и хотел им польстить, только он проявил редкую склонность подражать манерам старых живописцев, в чем достиг большого искусства, будто бы наслаждаясь своей способностью равно усваивать и чужие успехи, и промахи. Действуя таким образом, в старом соборе Паоло написал фреской в больших тондо фигуры Смирения, Воздержности и Согласия, выполнил также кой-какие работы для монахов Свв. Флоры и Луциллы, в том числе над дверями в арке трапезной изобразил Св. Кассиана, которого истязают ученики, а в Сан-Доменико, во второй капелле слева от входа, ― Поклонение волхвов, большую и тщательную сцену со множеством народа, одетого по-восточному. Впрочем, некоторые считают, что это работа не его, а Лорентино д’Анджело, указывая на ее сходство с теми росписями, что Лорентино оставил в монастыре Санта-Мария делле Грацие, где есть четыре его сцены из жития Св. Доната. На одной из них Св. Донат и Юлиан, будущий император, вместе учатся в школе, а за их спиною в окне замечательный пейзаж, где Лорентино среди прочего изобразил двоих пахарей на поле. На второй картине показано, как святой возвращает вдове зрение, причем чудную подвижность обретают ее члены, доселе как бы скованные слепотой, так что кажется, что это живое тело. Позади них изображенный в перспективе языческий храм, с пилястрами и фасадом, украшенным мраморами; одна статуя изображена падающей со своего постамента, как бы от сильного сотрясения, а другая уже рухнула и лежит среди площади, раздробившись на куски, так что часть их в тени, отбрасываемой храмом, а часть на солнце, и далее еще показаны разные постройки, правильно удаляющиеся от глаза. На другой картине изображается, как святой избавляет Ареццо от дракона, поселившегося в колодезе, и очищает отравленную воду, и с удивительной верностью написана сухая почва под стопами епископа, иносказательно намекающая на название города и бесплодие языческой веры. На четвертой Лорентино написал чудо о чаше, где представлен Св. Донат, соединяющий осколки, стоя близ порфировой колонны, и толпа язычников, причем одни приступают к епископу с угрожающими лицами, а другие, пораженные увиденным, обращаются к христианской вере и сожалеют о том, что ими сделано; и все это прекрасно представлено с величайшей набожностью и важностью, как бывает, когда за священные предметы берутся люди истинно верующие и не ищущие своим искусством разжигать в зрителях дурные намерения; а чтобы показать торжественность всей истории, он изобразил сошедшимися на это богослужение многих знат-ных аретинцев, в числе прочих Бенедетто Аккольти с его братьями, Донато Росселли, который показан коленопреклоненным, Фабио Аламанни и некоторых других.