Весной 1895 года Клим Ардашев отправляется в Италию, чтобы спасти известного русского коллекционера, обвиняемого в убийстве графа Монтесано и краже реликвии эпохи Медичи. В поисках истины дипломату приходится бросить вызов не только полиции, но и всесильной неаполитанской каморре. В этой жестокой игре на кон поставлена его собственная жизнь.
Роман «Миссия в Неаполе» — 9-я книга серии «Клим Ардашев. Начало».
1.0 — создание
Под высокими сводами вокзала Ниццы эхом разносились гудки поездов, крики газетчиков и свистки кондукторов. Профессор Ленц, Вероника и Клим стояли на перроне, вглядываясь вдаль, откуда с минуты на минуту должен был вынырнуть состав. Рядом почтительно переминался с ноги на ногу усатый носильщик, опираясь на деревянную тележку с тяжёлыми кожаными чемоданами.
Наконец показался чёрный силуэт локомотива. Выпуская густые клубы белого пара и оглушительно шипя тормозами, поезд медленно подкатил к платформе. Клим принялся внимательно выискивать глазами вагон первого класса. Заметив нужную табличку, он собирался кивнуть служителю и уже обернулся к Веронике, чтобы предложить ей руку, как вдруг сквозь снующую толпу пассажиров к ним стремительно пробился запыхавшийся молодой человек в знакомом ведомственном сюртуке. Ардашев мгновенно узнал в нём второго секретаря российского консульства, с которым ещё вчера имел беседу.
Остановившись и едва переводя дух, коллега протянул запечатанный конверт.
— Клим Пантелеевич! — воскликнул он. — Слава богу, успел! Вам срочная телеграмма из столицы…[1]
Ардашев принял конверт, разорвал его и прочёл ленту, наклеенную на телеграфный бланк. Строчки, набранные казённым шрифтом, резали глаз сухостью начальственного тона: «Немедленно выезжайте в Неаполь. Все детали узнаете у консула на месте. Клосен-Смит».
Он прочёл второй раз и убрал депешу во внутренний карман.
— Что-то случилось? — дрожащим голосом спросила Вероника.
— Меня посылают в Неаполь.
Профессор сердито выговорил:
— В Неаполь? Сейчас? Но ведь… — он глянул на стоящий у платформы состав, — мы выезжаем в Петербург.
— Вы — да, я, получается, — нет. Ничего не поделаешь — служба, — сокрушённо пожал плечами Ардашев.
На секунду все трое застыли в молчании, глядя на стоящий под парами поезд.
— Я посажу вас в купе, — вымолвил Клим и, сняв свой чемодан с тележки, пояснил носильщику, что остаётся. Тот лишь кивнул в ответ.
Кондуктор проверил билеты. Багаж Ленцев исчез в недрах вагона первого класса. Альберт Карлович поднялся по ступенькам.
Вероника задержалась.
— Значит… Неаполь, — тихо сказала она.
— Да, — выдохнул он.
— Береги себя, милый.
Он кивнул.
— Пиши мне.
— Куда? Я не знаю адреса.
— Королевство Италия, Неаполь, консульство Российской империи, Ардашеву.
— Хорошо. Ты надолго?
— Не знаю. Но как вернусь в Петербург, сразу же найду тебя.
— Ты не забыл наш адрес?
— Почтамтская, двенадцать. В десяти минутах ходьбы от меня.
— Второй этаж.
— Конечно, второй, — улыбнулся Клим, — семикомнатные квартиры обычно на втором.
Ардашев взял Веронику за руку, поднёс ладонь к губам и поцеловал.
— Я люблю тебя, — тихо вымолвил он.
— Я тоже, — шёпотом проговорила она, и в её глазах заблестели хрусталики слёз.
— Обязательно пиши мне. Слышишь?
— Буду отсылать письма на каждой станции.
— Вот и хорошо.
— Ой, — спохватилась она, — я не купила ни конверты, ни открытые письма.
— Они есть у кондуктора.
— Да, точно. Я забыла.
— Посадка заканчивается. Я провожу тебя в купе.
— Нет-нет, ты уже не успеешь вернуться. Поезд тронется. Я пойду.
— Счастливой дороги, милая!
— Я буду ждать тебя.
Вероника поднялась в вагон. За окном купе мелькнула её шляпка, затем лицо — уже отстранённое, уже «в дороге». Профессор что-то говорил ей, и она отвечала, не отрывая взгляда от платформы.
Раздался гудок. Затем второй, третий. Колёса дрогнули, поезд потянулся. Клим шёл за ним — нелепое движение человека, понимающего бессмысленность этой маленькой погони, но всё равно продолжающего её, потому что иначе не может. Потом он остановился. Состав ушёл, увозя на север первую настоящую любовь.
Второй секретарь, всё ещё стоявший рядом, деликатно кашлянул.
— Вам… помочь с билетами? Могу устроить без промедления. До Генуи, а там — на Неаполь. Или прямо, если успеем на итальянский…
— Благодарю, — перебил Клим. — Я сам.
— Тогда до свидания!
— Честь имею!
Он повернулся и пошёл к выходу с перрона — не оглядываясь. Носильщик с чемоданом семенил рядом.
Кассы вокзала Ниццы мало чем отличались от подобных в Европе. Богатые вояжёры в котелках, цилиндрах и дамских шляпках появлялись и исчезали за высокими хлопающими дверьми. На стене висели аккуратные расписания поездов, где названия городов выстроились в один большой столбик.
Клим подошёл к окошку. Кассир — сухой человек с проплешиной и обвислыми усами — поднял голову.
— Один билет до Неаполя на ближайший поезд. Первый класс, — проговорил Ардашев.
— Спальный вагон?
— Да.
— Через Геную?
— Да.
— Одно место или всё купе?
— Одно.
— Сто тридцать восемь франков, месье.
Клим вынул бумажник и положил на мрамор у окошка купюру в сто франков и два золотых наполеондора.
— Благодарю. Сдача — два франка.
Кассир дал сдачу и, повернувшись к стеллажу за спиной, вынул из кассеты две плотные прямоугольные картонки. Вставил их в печатающий прибор, щёлкнул рычагом, затем приложил штемпель и что-то дополнил карандашом. После этого достал тонкий бланк, вписал несколько строк и поставил печать.
— Билет Ницца — Неаполь. Первый класс, через Геную, — проговорил он, подавая картонку. — И квитанция на спальное место. Одно в купе.
— Какой поезд ближайший?
— Отправление без четверти десять. Третья платформа. Спальный вагон — в хвосте состава. Место номер семь.
— Пересадки?
— В Генуе — по указателям на Неаполь. Вам подскажут, месье.
Клим забрал билет, квитанцию и сдачу.
— Благодарю.
— Счастливого пути, месье.
На платформу Ардашев вышел уже не прогулочным шагом, а уверенной поступью командировочного чиновника.
Состав на Италию стоял под другим навесом. Здесь было меньше света и больше угольной гари; итальянская речь звучала иначе — громче, с надрывом, как будто каждый хотел перекричать собственную судьбу. Клим нашёл последний вагон, и носильщик определил чемодан в багаж. Ардашев занял место в купе. Кондуктор — темноволосый, с усами — сказал что-то приветственное и исчез.
Паровоз свистнул паром и тронулся. Ницца поплыла назад: белые фасады, пальмы, вылизанная чистота бульваров — всё это отступало, уходило, как декорация в театре, где сменили акт. Ардашев смотрел в окно до тех пор, пока море не превратилось в полосу света, а затем и вовсе исчезло.
Менее чем через полтора часа мерный стук колёс замедлился. За окном проплыла станция с двойным названием: французским
В коридоре появился кондуктор, громко объявляя:
— Господа пассажиры! Таможенный досмотр! Просьба покинуть вагоны со всем багажом! Стоянка один час!
Климу пришлось нанять вастазо — перронного носильщика — юркого итальянца, легко подхватившего чемодан. Просторный зал таможни гудел, смешав французскую и итальянскую речь. Процедура оказалась строгой: гвардейцы из финансовой стражи придирчиво искали контрабанду.
Когда подошла очередь Ардашева, усатый офицер в тёмно-синей форме с интересом оглядел его сюртук из английской ткани, а затем перевёл взгляд на чемодан. Отменная воловья кожа и сверкающие латунные замки
— Табак, духи, шёлк? — спросил офицер на смеси итальянского и ломаного французского.
— Ничего из перечисленного. Только личные вещи, — спокойно ответил Клим.
Повинуясь жесту чиновника, Ардашев открыл замки. Тот заглянул внутрь, но, увидев безупречно сложенные рубашки, бритвенные принадлежности и разобранную трость из акации с латунной ручкой в виде головы орла, не стал рыться в вещах. Он удовлетворённо кивнул, сделал мелом отметку на крышке и властно щёлкнул компостером, пробивая плотную картонку билета.
Пока вояжёры проходили досмотр, снаружи на путях громко лязгали буфера: французский локомотив отцепляли, чтобы заменить его на итальянский, пускающий в небо густые клубы пара.
Вскоре Клим вернулся в комнату на колёсах. Паровоз дал пронзительный гудок, и состав снова дёрнулся с места, увозя путешественников вглубь Италии.
Дорога на юг не обещала развлечений. Она была похожа на длинный коридор, где за спиной хлопают то одной дверью, то другой. Такое впечатление складывалось из-за большого количества тоннелей, которые пронизывал состав, точно цыганская игла — ткань.
Сначала шли знакомые имена Лазурного Берега, потом они уступили место станциям, звучавшим уже по-итальянски, — и от этого менялось всё: не только вывески, но и восприятие мира.
На одной из станций подсел пожилой коммерсант с портфелем, пахнущий сигарами и дорогим парфюмом; он быстро заговорил, но, наткнувшись на сухую вежливость Клима, замолчал и принялся читать газету, шурша страницами с такой сосредоточенностью, будто от этого зависело спокойствие не только Европы, но и Азии.
Ардашев съел бутерброд и пирожное, выпил кофе в буфете на одной из остановок — густой, горький, сваренный по-итальянски, — и отметил, что к приготовлению напитков здесь относятся внимательнее, чем к людям.
Ночью поезд сбавил ход и, точно уставший путник, двигался не торопясь. Сквозь приоткрытое окно тянуло то морской влажностью, то сухим весенним теплом. В коридоре слышались чьи-то шаги. Кто-то кашлял, а кто-то горячо и с надрывом спорил на певучем итальянском языке, срываясь на крик.
Клим не спал. Он лежал, обдумывая полученную телеграмму, как следователь прокручивает в голове показания подозреваемого: что скрыто за словами «детали узнаете… на месте»? И почему Неаполь? Отчего так срочно? Раз дело находится в ведении консула, значит, тут пахнет либо дипломатическими играми, либо уголовщиной, в которой, возможно, замешана весьма важная российская персона. Самый плохой вариант — это когда на заурядное преступление, совершённое высокопоставленным лицом, натягивают политическое одеяло.
Под утро он всё-таки задремал, но сон был беспокойным: пригрезились обрывки вокзальных воспоминаний, лицо Вероники в окне и белый паровозный пар, превращающийся в известковое небо.
Когда он проснулся, воздух в вагоне показался уже другим, разогретым. Поезд замедлил ход, часто подёргиваясь на стрелках. За окном мелькали низкие дома, бельё на верёвках и пальмы. Небо приняло цвет застиранной каламянковой простыни, сквозь которую солнце просвечивало мутным желтоватым пятном.
В коридоре послышалось:
Неаполь — райский цветок. Последнее приключение моей жизни.
Вокзал Неаполя встретил Ардашева шумом, паровозным паром и толпой, состоящей из пассажиров и местных жителей, отличавшихся от приезжих весьма своеобразными шляпами с широкими и давно не чищенными полями. Внешне неаполитанцы выглядели одинаково: загорелые лица, чёрные усы и плохо выбритые подбородки. Словом, с аккуратностью они не особенно дружили.
Не успел Ардашев осмотреться, как носильщик в синей рабочей блузе выхватил у Клима чемодан и, что-то лопоча, повёл за собой.
На привокзальной площади к ним подскочил извозчик в цилиндре и сюртуке и, указывая на видавший виды открытый экипаж, осведомился:
— Отель «Бристоль», — коротко бросил Клим, и кучер, услышав название престижной гостиницы, склонил голову в почтительном поклоне. Артельщик получил монету, и коляска влилась в пёстрый поток улицы, состоящей из корриколо, кабриолетов, лакированных карет и возов, гружённых тюками с соломой.
Экипаж с трудом пробирался сквозь хаос площади Гарибальди, где волновалось и кипело людское море из торговцев, нищих, солдат и лаццарони — праздношатающихся, не обременявших себя работой зевак. Грохот железных ободьев по брусчатке тонул в многоголосом гвалте обывателей.
Но вот возница хлестнул лошадей, и экипаж вырвался из людской сутолоки, вывернув на широкий, прямой как «петербургская першпектива», проспект. Новая картина открылась внезапно, оставив пёструю толпу позади. Здесь, на Корсо Умберто I, как гордо пояснил кучер, указав кнутом вперёд и бросив короткое «Реттифило!»[5], текла совсем иная жизнь.
Высокие, строгие четырёхэтажные здания в едином стиле выстроились в безупречные ряды, как солдаты на параде. Их первые этажи занимали витрины дорогих магазинов, банковских контор и респектабельных кафе, за столиками которых сидели господа в котелках, читая газеты. По широким тротуарам неспешно прогуливались дамы с кружевными парасолями. Ардашев, привыкший видеть в архитектуре волю и замысел власти, безошибочно понял: этот проспект прорубили сквозь живое тело старого города. Он являлся демонстрацией силы новой, объединённой Италии, пытавшейся навести порядок в своём самом буйном и непокорном крае.
Вдруг прямо перед глазами мелькнула солидная вывеска:
— Аррэтэ иси![7] — бросил Клим извозчику по-французски, и тот, натянув вожжи, послушно остановился.
Тяжёлая дверь со стеклом пропустила иностранца в банковскую залу. Гулявшее под высоким потолком эхо шагов по мрамору стихло, когда он подошёл к свободному окошку.
Клим выложил на полированный барьер несколько золотых наполеондоров. Они легли на тёмное дерево с мягким, но узнаваемым стуком, заставившим господина с тонкими усиками оторваться от бумаг.
—
Клерк наклонился, и его глаза за стёклами очков заблестели.
—
Ардашев лишь сдержанно кивнул, ожидая выплаты. Тот, сухо щёлкнув деревянными костяшками, уже шелестел пачкой новеньких хрустящих банкнот.
— Ваша сумма, месье. Свежие билеты Банка Италии, — произнёс он и с приятным звоном выложил на стойку несколько монет. — И сдача: пять лир — у нас такую монету зовут «скудо» — и мелочь на размен. — Он поднял глаза. — Что-нибудь ещё, месье?
— Пожалуй, нет, — покачал головой Клим, убирая деньги в портмоне от
Экипаж вновь продолжил путь. Показная роскошь Реттифило длилась недолго. Миновав площадь с помпезным зданием Биржи, коляска свернула и начала подъём. Город снова менял лицо. Прямые линии исчезли. Улицы сузились и поползли вверх, извиваясь по склону холма. Лошадь тяжело задышала, замедлив шаг. Здесь уже не было блеска центрального проспекта.
Фасады домов, высокие и обшарпанные, хранили память об испанском владычестве: тёмный камень, кованые решётки на нижних этажах и обязательные балконы. Из распахнутых настежь дверей цирюлен доносились обрывки разговоров, а из тёмных прохладных лавок пахло овечьим сыром и пряностями. Над головой тянулись бесконечные гирлянды белья, трепетавшего на ветру, словно флаги неизвестных государств. Из окон долетали звуки песен, звон посуды и женские голоса.
На одном из перекрёстков Клим увидел сценку, заставившую его невольно усмехнуться. У обочины стояла коза, которую хозяин спокойно доил прямо на тротуаре. Как только кувшин наполнился, женщина с четвёртого этажа спустила на верёвке корзинку с деньгами, куда хозяин и поставил кувшин со свежим молоком. После чего плетёнка плавно поползла вверх.
За коляской, азартно крича, неслась стайка босоногих мальчишек, надеявшихся на монетку от богатого иностранца. Эта картина — яркая, живая, полная движения и звуков — сильно отличалась от чинной респектабельности Петербурга, Вены или Парижа.
Если упомянутые столицы являлись воплощением порядка и выверенной геометрии, то Неаполь предстал бурлящим хаосом. Город жил по непонятным иностранцу законам, являя собой никогда не заканчивающееся зрелище, переходящее из комедии в драму. Одна из трагедий разыгралась прямо перед глазами проезжающих экипажей. Два неаполитанца бились на ножах в окружении зевак, а полицейский, стоявший неподалёку, не торопился разнимать их, ожидая скорого ареста победителя.
Чем выше взбирался экипаж, тем тише становился гул большого города, оставшегося внизу. Верхушки каштанов уже покачивались от солёного ветра с побережья. И вот после очередного поворота перед Ардашевым открылось то, ради чего богатые иностранцы и ехали в Неаполь.
Коляска выехала на широкую панорамную дорогу — Корсо Витторио Эмануэле. Слева, сколько хватало глаз, расстилалась захватывающая дух картина: лоскутное одеяло крыш старого города, сбегающее уступами к синей глади залива, порт с мачтами кораблей и замыкавший горизонт Везувий. Ветер донёс лёгкий запах серы — вечное, зловещее дыхание вулкана. Под его пеплом уже второе тысячелетие спали Помпеи.
Наконец показался отель, и экипаж поравнялся с вывеской
Дипломат ступил в просторный и прохладный вестибюль. На мраморном полу отражались пальмы в кадках и силуэты глубоких кресел. За полированной стойкой возвышался портье — худощавый мужчина средних лет в безупречно сидящем сюртуке, с нафиксатуаренными усами и непроницаемым лицом профессионала, много видевшего на своём веку, но не привыкшего об этом рассказывать. Он оторвал взгляд от ключей, висевших в настенном застеклённом шкафчике, и посмотрел на гостя.
— Добрый день, месье, — обратился Клим, кладя перчатки на стойку. — Мне нужен номер. Тихий, с хорошим видом.
— Конечно, месье, — портье слегка склонил голову, поясняя по-французски. — У нас есть уютная комната с балконом, выходящим на залив.
— Прекрасно.
— Но она обойдётся вам в восемнадцать лир в сутки.
— Меня это вполне устраивает.
— Отлично. Сколько дней вы собираетесь у нас провести?
— Пока не знаю точно, но готов оплатить неделю. В случае необходимости — продлю.
— С вас сто двадцать шесть лир.
Клим открыл портмоне и, выложив сто пятьдесят лир, сказал:
— Сдачи не надо. Я бы хотел отдать в стирку и глажку часть вещей.
— Без затруднений. Просто положите их в корзину для белья, что в ванной комнате. Горничная заберёт.
— Великолепно.
— Если желаете, то можете включить в стоимость ежедневное обслуживание: коридорный будет приносить свежие газеты, чай, кофе или еду из ресторана. Это обойдётся вам ещё полторы лиры в сутки. Счёт выставляется при отъезде.
— Пожалуй, это было бы неплохо.
— Что ж, тогда прошу вас выполнить небольшие формальности.
— Безусловно.
Ардашев подал паспорт и расписался в гостевой книге. Носильщик, подхватив чемодан, проводил иностранца на второй этаж.
Пройдя по длинному коридору, лакей остановился у семнадцатого номера. Ключ повернулся дважды, и Клим шагнул в комнату.
Наборный паркет был укрыт ковром, а в центре стояла широкая кровать из ореха с высоким резным изголовьем и белоснежным бельём. Напротив неё — платяной шкаф с зеркальной дверью в полный рост. Справа от входа, у стены, расположился письменный стол с чернильным прибором и стопкой бумаги с тиснёным названием отеля. Рядом — пара глубоких кожаных кресел.
Ардашев машинально потянулся к стене и щёлкнул выключателем. Под высоким потолком тотчас вспыхнули три матовых плафона в виде нераскрывшихся бутонов лилий на бронзовых рожках люстры. Никакого шипения и запаха газа — только чистый, ровный свет электричества, последняя дань моде и комфорту — удобство, доступное постояльцам «Бристоля».
Вся эта респектабельная тишина оказалась отгороженной от внешнего мира бархатными шторами.
Поставив чемодан на специальную подставку, лакей проследовал к окну. Одним уверенным движением он раздвинул шторы, а затем распахнул стеклянные двери на балкон. Комнату тотчас наполнили яркий свет и солёный морской воздух.
Клим шагнул наружу — и обомлел. Перед ним, насколько хватало глаз, простиралась чаша Неаполитанского залива. Далеко внизу, как на ладони, лежал город с его путаницей крыш и узких улочек. А слева, в четырнадцати верстах, возвышался величественный и спокойный Везувий с белым пёрышком дыма над усечённой вершиной. Прямо под ним, у самой подошвы, широкой каймой расположились белые домики вилл и селений. А ещё дальше — в морской синеве темнел скалистый остров Капри.
Ардашев на мгновение оторвался от созерцания, достал из жилетного кармана монету и протянул её носильщику. Тот тихо исчез, притворив за собой дверь.
Особый шик номеру придавала
Номер оказался именно таким, как он любил: комфортным, но без показных излишеств. Здесь можно было и работать, и отдыхать, оставаясь наедине с мыслями.
Клим вышел на балкон и закурил папиросу, глядя на тающий дым. Расставание с Вероникой в Ницце, бессонная ночь в поезде, суета вокзала — всё это оставило горький след. Да и Неаполь произвёл двойственное впечатление. В этом итальянском Вавилоне показная роскошь и ужасающая бедность уживались рядом. Но именно здесь, среди южного столпотворения, ему предстояло распутать очередной клубок чужих тайн.
— Значит, и твоё терпение иссякло, Франческо? — спросил Сикст.
Голос прозвучал негромко, но заставил посетителя вздрогнуть. Он принадлежал человеку, восседавшему в массивном кресле, спинка которого напоминала готический собор в миниатюре. Папа Сикст IV, в миру Франческо делла Ровере, не смотрел на собеседника. Его взгляд, цепкий и острый, как у ястреба, изучал пламя, плясавшее в камине, словно видел в огне отблески будущих событий.
Папе шёл шестьдесят четвёртый год, но дряхлости в нём не ощущалось ни на унцию. Сын простого рыбака из Лигурии, он сохранил крестьянскую хватку и широкие, привычные к труду ладони, которые странно смотрелись под тяжестью перстней. Лицо его, с крупным носом и плотно сжатыми губами, выражало не вселенскую скорбь и смирение, а неукротимую волю и земные амбиции. Голову понтифика покрывало камауро — алая бархатная шапочка, а красная сутана, отделанная тончайшим кружевом, не могла скрыть мощную фигуру человека, привыкшего добиваться своего, а не вымаливать милость у Господа.
Напротив него, в кресле попроще, сидел Франческо де Пацци. Моложе папы лет на тридцать, он являл собой полную его противоположность. Сухощавый, нервный, с бледным породистым лицом и тёмными глазами, в глубине которых тлела застарелая обида, Франческо был облачён в шёлковый дублет[9] флорентийского покроя, сидевший на нём безупречно. Но сейчас эта одежда казалась ему слишком тесной: плечи гостя напряглись, а грудь тяжело вздымалась. Он — глава римской конторы банка Пацци — всем своим видом олицетворял гордыню и уязвлённое самолюбие древнего рода, оттеснённого на второй план выскочками-торговцами.
Весеннее солнце еле пробивалось сквозь узкие окна с толстыми стёклами, его лучи, едва проникшие в кабинет, терялись в складках гобеленов, изображавших битвы Давида с филистимлянами. Воздух отдавал ладаном, пчелиным воском и старой кожей фолиантов, громоздившихся на столе. Этот дух намертво въелся в обивку мебели и складки тонкой сутаны понтифика. Ночами напролёт здесь плавились свечи, пока Сикст кропотливо правил труды святого Амвросия. Горы тяжёлых томов в потёртых переплётах служили ему главным оружием — надёжной ширмой, за которой скрывалось его безграничное властолюбие. Именно в этой тишине вершились судьбы не только душ, но и королевств.
— Моё терпение, Святой Отец? — горько усмехнулся Пацци. — Терпение всего нашего рода иссякло! Медичи поглотили Флоренцию подобно спруту. Они не правят — они владеют ею! Лоренцо этот… «Великолепный»! Он покупает поэтов, кормит художников, и город рукоплещет ему, не замечая, как он затягивает петлю на шее Республики. Нас, чьи предки сражались ещё за гвельфов, он отстранил от всех постов. Лишил наследства жену моего брата! И всё это под маской добродетели и заботы о благе Флоренции.
Сикст медленно повернул голову.
— Эти обиды понятны, сын мой. Но какое дело до наследства твоей супруги Святому Престолу?
— А разве ваши обиды меньше? — осмелел Франческо. — Разве не Лоренцо помешал Вашему Святейшеству назначить преданного человека, Франческо Сальвиати, архиепископом Пизы? Разве не он отказал вам в кредите на покупку Имолы[10] для вашего племянника, графа Джироламо? И когда вы обратились к нашему банку, что сделал этот флорентийский тиран? Он лишил нас статуса папских банкиров! Он душит не только нас, но вас, Святой Отец.
Папа поднялся. Он подошёл к окну, заложив руки за спину. Внизу простирался вечный город, но мысли понтифика витали далеко, в зелёной Тоскане.
— Лоренцо возомнил себя государем. Он плетёт союзы с Венецией, с Миланом, он мешает мне укрепить Папскую область. Он — заноза в теле Италии, лишающая моего племянника, плоть от плоти моей, законного места под солнцем. Джироламо нужен надёжный домен[11]. Медичи стоят на пути. Они — преграда. А всякую преграду… — Сикст сделал паузу, и в наступившей тишине треск поленьев в камине прозвучал зловеще, — …должно устранять.
Франческо де Пацци придвинулся вперёд, его глаза загорелись зловещим огнём. Он ждал этих слов. Он жаждал их.
— Вся Флоренция стонет под их игом! Народ предан нашему роду! Достаточно лишь свергнуть узурпаторов, и горожане встретят нас как спасителей. Как только Медичи падут, мой дядя Якопо примет на себя обязанности гонфалоньера[12]. Архиепископ Сальвиати готов поднять своих людей. Нам нужна лишь ваша воля и благословение, Святой Отец.
Сикст IV обернулся. На его лице не отразилось ничего, кроме отеческой заботы, но взгляд сверлил Пацци насквозь.
— Я не ищу ничьей смерти, — произнёс он медленно, выговаривая каждое слово. — Я наместник Христа на земле, а не наёмный убийца. Но я горячо желаю смены власти во Флоренции, чтобы город избавился от тирании и вернулся в лоно Церкви. Как вы этого добьётесь — дело ваше. Главное, чтобы не пролилась кровь.
Франческо едва сдержал торжествующую улыбку. Он прекрасно понял эту хитрую уловку. Понтифик развязывал ему руки, формально оставаясь чистым.
— Не прольётся ни одной лишней капли, Ваше Святейшество, — почтительно склонил он голову. — Только та, что отравила нашу республику.
— Хорошо, — кивнул Сикст, возвращаясь в кресло. Его миссия в этом разговоре завершилась. — Граф Джироламо и архиепископ Сальвиати окажут тебе всемерное содействие. Иди, сын мой. И да благословит Господь твоё благое дело.
Франческо де Пацци поцеловал папский перстень и, пятясь, покинул кабинет. Дубовая дверь за ним закрылась, отрезав от покоев понтифика.
Папа Сикст IV ещё долго смотрел на огонь, и на его суровом лице играли багровые отблески. Его заботило не спасение души и не служение Богу. Он думал о власти, о своём роде и о двух братьях Медичи, Лоренцо и Джулиано, которые через несколько дней придут на пасхальную мессу в собор Санта-Мария-дель-Фьоре, даже не подозревая, что их ждёт не причастие, а сталь клинков.
Разобрав чемодан и аккуратно развесив в шкафу сюртук, Клим принял горячую ванну и с удовольствием смыл с себя усталость долгого пути. Не прошло и часа, как, сменив сорочку, он уже сидел в вестибюле отеля. Буфетчик бесшумно поставил перед ним на столик маленький поднос с дымящейся чашкой, сахарницей с щипчиками и стаканом воды.
Ардашев вдохнул густой аромат, поднимавшийся над толстостенной чашечкой
Клим достал из портсигара последнюю «Скобелевскую». Знакомый пряный дым турецкого табака смешался с горьким ароматом напитка. Он докурил папиросу до картонного мундштука, задумчиво раздавил её в мраморной пепельнице, оставил на столике скудо и направился к выходу.
Погода благоволила прогулке. Уверенно выбрасывая вперёд трость, Ардашев начал спускаться по извилистому переулку. Пройдя несколько десятков шагов, он увидел то, что искал: небольшую витрину табачной лавки, или
Над входом звякнул колокольчик. Внутри витал аромат, сплетённый из запахов вирджинского, турецкого и кубинского листа, с нотками кедра и лакрицы. За прилавком стоял немолодой мужчина с густыми седыми усами в красной феске со сбитой набок кисточкой. Его лицо, испещрённое морщинами, хранило мудрость прожитой жизни.
—
—
— К сожалению, месье, «Скобелевских» нет. Насколько я знаю, их набивают смесями из Македонии и Смирны. Но… — Он повернулся к полке и бережно достал плоскую жестянку с изображением сфинкса и пирамид. —
— Я знаю эту марку, — кивнул Ардашев. — Сколько?
— Для вас, месье, — две лиры. Это честная цена за истинное наслаждение.
Клим молча достал из портмоне монету и положил на прилавок. Хозяин лавки с поклоном протянул коробку.
Ардашев тотчас её раскрыл. Сигареты имели овальную форму и скручивались вручную, благодаря чему были плотно набиты табаком. По краю папиросной бумаги шло золотое тиснение.
Продавец с удивлением наблюдал, как покупатель перекладывал сигареты из жестяной коробки в серебряный портсигар. Ведь само имя дорогущих «Братьев Кириази» являлось синонимом роскоши, но Ардашеву не было никакого дела до хвастовства. Он не собирался выставлять напоказ ни статус, ни давно привычный достаток.
Дипломат покинул лавку и, сев на скамью под цветущим каштаном, закурил. Буквально с первой затяжки он почувствовал мягкий аромат восточной табачной смеси с характерным лакричным послевкусием. Густой дым слегка щекотал горло. «Ну что ж, — мысленно рассудил Ардашев, — вполне достойная замена „Скобелевским“». Он достал из жилетного кармана английский хронометр «Qte Сальтеръ» и щёлкнул крышкой: часовая и минутная стрелки уже почти сошлись на двенадцати. «Самое время появиться в консульстве», — решил он и поднялся.
Спустившись в хитросплетение улочек, Клим понял, что попал в самое сердце старого Неаполя — знаменитые Испанские кварталы. Ещё будучи слушателем разведочных курсов при Осведомительном отделе МИД России, он узнал, что этот район, построенный несколько веков назад для расквартирования испанских гарнизонов, теперь представлял собой густонаселённый лабиринт из узких, круто уходящих вниз переулков. Здесь над головой вместо неба висели гирлянды белья, а жизнь кипела прямо на порогах домов с облупившейся краской на стенах.
Неудивительно, что найти в этом бурлящем беспорядке фиакр оказалось делом непростым. Лишь шагов через двести ему попалась пустая коляска с залатанным кожаным верхом, запряжённая измождённой лошадью. Вскоре пегая кобыла вывезла седока на оживлённую Виа Толедо. Хаос узких переулков сменился грохотом омнибусов, криками лавочников и пёстрой суетой главной торговой артерии Неаполя. Миновав площадь Плебисцита с её королевским дворцом и колоннадой собора, экипаж свернул к набережной.
Подул морской ветер, ворошивший верхушки пальм. Коляска побежала по знаменитой Ривьера-ди-Кьяйя — парадному фасаду города. Слева тянулись элегантные палаццо, справа — пышная зелень парка Вилла Комунале, подходившего к самой кромке залива. Неаполь особенно прекрасен весною, когда лимонные, персиковые и апельсиновые рощи благоухают соцветиями, а заборы вилл оплетают, свешиваясь к прохожим, гирлянды роз, жасминов и тысяч других цветов. Именно эта красота и сопровождала Ардашева по дороге к российскому консульству. Мимо проносились дорогие кареты, прогуливались дамы под кружевными зонтиками и господа в светлых европейских костюмах.
Коляска остановилась перед монументальным зданием из охристого туфа, чей строгий неоклассический фасад выделялся на фоне соседних домов. На втором, парадном этаже длинный балкон с кованой решёткой был защищён от зноя высокими деревянными ставнями, выкрашенными в тёмно-зелёный цвет. Вверху развевался российский триколор, а над главным входом тускло поблёскивал массивный бронзовый герб с двуглавым орлом. У железных ворот начищенная медная табличка гласила:
Рассчитавшись с извозчиком, Клим направился к входной двери. Швейцар в форменной ливрее сделал шаг вперёд и вежливо, но твёрдо преградил ему путь.
— Вы к кому, сударь? — спросил он по-русски.
— К его превосходительству. По срочному делу, — спокойно ответил Ардашев.
Оценив уверенный тон и респектабельный вид визитёра, тот поклонился и сделал приглашающий жест рукой.
— Прошу вас.
Ардашев шагнул под своды широкой арки, ведущей во внутренний двор-колодец, типичный для неаполитанских палаццо. Солнечный свет падал сюда лишь в полдень, и потому здесь даже в летнюю жару всегда держалась спасительная тень. Вдоль стен стояли кадки с олеандрами, а из небольшого фонтана в виде львиной головы тихо журчала вода.
Из дальнего угла двора на второй этаж вела широкая мраморная лестница. Поднявшись по ней, Клим оказался в просторной приёмной. Ему показалось, будто он мгновенно перенёсся в один из коридоров родного Азиатского департамента на Дворцовой площади: тот же запах жжёного сургуча и натёртого воском паркета, та же гулкая тишина, нарушаемая лишь скрипом пера из-за приоткрытой двери соседнего кабинета.
За небольшим конторским столом сидел всего один человек — подтянутый господин с гладко выбритым лицом, второй секретарь консульства.
Он поднял голову от бумаг, оценивающе оглядев посетителя в статском платье.
— Слушаю вас, сударь, — выговорил он, не поднимаясь с места.
— Здравствуйте, — Клим приблизился к столу. — Чиновник по особым поручениям Министерства иностранных дел, титулярный советник[15] Ардашев. Мне необходимо видеть его превосходительство по срочному делу.
На лице секретаря не дрогнул ни один мускул, но он задержал взгляд на посетителе. Должность чиновника по особым поручениям объясняла и отсутствие мундира, и требование немедленной аудиенции. Однако коллега Ардашева, не желая отступать от заведённых правил, осведомился:
— По какому вопросу вы собираетесь обратиться к его превосходительству?
Клим положил на зелёное сукно стола развёрнутый телеграфный бланк и спросил:
— Полагаю, этого будет достаточно?
Секретарь с лёгким недоумением, но уже без тени высокомерия пробежал глазами короткий текст: «Немедленно выезжайте в Неаполь. Все детали узнаете у консула на месте. Клосен-Смит».
По мере чтения лицо чиновника преобразилось. Надменность сменилась почтительностью. Имя отправителя, очевидно, говорило ему о многом.
— Ожидайте, сударь, — взволнованно проговорил он и вместе с телеграммой скрылся за высокой дверью.
Через мгновение секретарь появился снова и, почтительно склонив голову, произнёс:
— Его превосходительство вас ждёт.
Клим вошёл в кабинет. Помещение оказалось просторным и светлым. Слегка прикрытые шторы создавали в нём атмосферу уединения и располагали к сосредоточенной работе. Вдоль правой стены тянулись массивные книжные шкафы, заполненные ежегодниками Министерства иностранных дел, дипломатическими справочниками и томами Свода законов Российской империи. Слева — карта мира. Прямо за спиной консула висел портрет молодого Государя Николая II в золочёной раме.
Из-за письменного стола, заваленного бумагами, навстречу Ардашеву поднялся действительный статский советник[16] Антон Адамович Сержпутовский. Взгляд Клима невольно задержался на фотографии в дорогой раме, стоявшей тут же: хозяин кабинета в парадном мундире был запечатлён рядом с императорской четой во время дворцовой церемонии. На его груди отчётливо виднелся золотой камергерский[17] ключ на голубой ленте.
Он снял очки и, потирая переносицу, вышел навстречу. Облачённый в строгий тёмно-зелёный министерский мундир с бархатным воротником, консул, вероятно, выглядел бы сухим бюрократом, если бы не открытое, удивительно доброе лицо с аккуратными седеющими усиками. И хоть на левой стороне его груди холодно блестела восьмиконечная звезда ордена Святого Станислава I степени, сам хозяин кабинета больше напоминал гимназического учителя, уставшего от проверки тетрадей, чем статского генерала.
— Господин Ардашев! Наконец-то! — воскликнул он радостно, но с едва уловимыми нотками тревоги. — Прошу вас, садитесь. Устали с дороги?
— Благодарю вас, ваше превосходительство, — Ардашев слегка склонил голову, пожимая тонкую, сухую руку чиновника. — Добрался без приключений.
— И слава богу! — Он сел напротив и спросил: — Может быть, хотите чаю? Кофе?
— Нет-нет, не стоит беспокоиться. Я только что пил крепкий итальянский кофе.
— Вы курите?
— Есть грех.
— Так не стесняйтесь, — он придвинул массивную хрустальную пепельницу, — дымите, сколько душе угодно.
Но Ардашев, ещё зайдя в кабинет, поймал себя на мысли, что его хозяин не курит.
— Я не буду отравлять вам воздух, ваше превосходительство.
— Ну как угодно, — разведя руками, проговорил Сержпутовский, и в его глазах сверкнула искорка одобрения. — Вы уже нашли себе пристанище?
— Поселился в «Бристоле».
— О! Прекрасный выбор. Вероятно, раньше бывали в Неаполе?
— Нет, но, находясь в Ницце, увидел рекламу этого отеля в одной из местных газет.
— Там тоже были в командировке?
— Да, ваше превосходительство. Эту телеграмму мне принесли за несколько минут до отправления петербургского поезда. Я даже не успел сдать билет.
— Что ж, если вам нужны деньги, мы готовы оплатить все ваши расходы.
— Нет-нет, благодарю, ваше превосходительство. Средств у меня пока хватает.
— На какой период вы оплатили отель?
— Пока на неделю.
Консул покачал головой:
— Недели точно не хватит. Дело уж больно сложное.
— Я готов за него взяться.
— Мне, право, неудобно. Получается, вы из огня да в полымя… А может, отдохнёте, выспитесь хорошенько, а с утра я вас и озадачу? А то вижу: глаза у вас красные, уставшие, — с отеческой заботой вымолвил статский генерал.
— Благодарю вас, ваше превосходительство, но я бы хотел уже сегодня приступить к выполнению вашего поручения.
— Ну что ж, так тому и быть. Три дня назад беда у нас стряслась. Наш соотечественник, крупный промышленник, купец I гильдии Платон Ерофеевич Чаплыгин брошен в зловонную тюрьму Викария при Кастель-Капуано. Его обвиняют в предумышленном смертоубийстве графа Винченцо Монтесано. Этот шестидесятилетний неаполитанский аристократ вознамерился устроить аукцион по продаже уникальных редкостей эпохи Ренессанса. Ещё месяц назад он дал об этом объявление во всех ведущих европейских газетах и указал список предназначенных для продажи раритетов. Петербургский негоциант узнал об этом и послал телеграмму, предложив встретиться с ним ещё до начала торгов и совершить сделку по приобретению одного артефакта. Оговорили цену. Тот согласился. Дело в том, что наш фабрикант заражён страстью к коллекционированию антиквариата. Значительную часть своего собрания он совершенно бескорыстно передал в Эрмитаж, чем заслужил благодарность государя. Платон Ерофеевич срочно выехал в Неаполь и навестил Монтесано. Сколько раз он приходил к нему, я точно не знаю. Но вот после одного из визитов Чаплыгина графа нашли мёртвым. Его зарезали каким-то странным средневековым кинжалом, а та самая ценная вещица, которую Платон Ерофеевич намеревался заполучить, исчезла. Соответственно, в преступлении заподозрили Чаплыгина и тотчас арестовали прямо в отеле. После допроса его препроводили в острог. И вам предстоит его оттуда вытащить. Я убеждён, что он невиновен. Этот фабрикант настолько богат, что мог бы купить городской музей. Он бы никогда не пошёл на душегубство ради какого-то там золотого креста-распятия. Да и в заключении он долго не протянет. В этом переполненном уголовниками узилище всем заправляет здешняя преступная организация — каморра. С его открытой душой и прямолинейным характером он быстро наживёт себе врагов. Платон Ерофеевич — человек, известный при дворе. И сам государь уже справлялся у министра о его судьбе. Вот поэтому вас так спешно и направили к нам из Ниццы.
— Простите, ваше превосходительство, адвокат у него есть?
— Мы его обязательно пригласим. Но в любом случае это будет местный присяжный поверенный. А я не особенно доверяю чужестранцам. Да и не пойдёт он против собственной власти. Обстановка в Италии неспокойная. В Королевстве бушуют протесты, нарастает влияние анархистов и социалистов, а в Африке того и гляди со дня на день война с эфиопами разразится. У тайной и уголовной полиции дел по горло. Никто не будет глубоко вникать в детали обвинения русского подданного. Тем более что квестура[18] Неаполя работает на износ, выискивая шпионов, смутьянов и врагов Короны. А делегат[19] Чезаре Червелло уже раструбил всем газетам, что преступник найден. Вот, — консул взял со стола свёрнутую
Клим прочитал вслух:
— «Убийство графа Монтесано раскрыто! Мы поймали злодея с поличным! — заявил репортёрам Чезаре Червелло. — Руки русского купца по локоть в крови, и в этом нет ни малейшего сомнения! Да свершится правосудие!..»
— Кстати, Чезаре Червелло переводится как «царственный ум» или «императорский мозг». Лично я не сталкивался с этим субъектом, однако сдаётся мне, что его поступки не особенно сочетаются со смыслом имени и фамилии. Ну и каково вам дельце?
— Насколько я понимаю, суть моего поручения состоит в том, чтобы отыскать истинного убийцу графа Монтесано? — подняв глаза, спросил Ардашев.
— Совершенно верно!
— Не стану скрывать от вас, что сделать это будет непросто. Я ведь итальянским не владею.
— Я бы с радостью дал вам переводчика, но, признаться, у меня и так людей не хватает. Однако, — консул улыбнулся, — мы готовы оплатить услуги местного толмача.
— Пожалуй, это выход, — согласился Клим. — Деньги у меня ещё остались, не беспокойтесь. Но понадобится доверенность за вашей подписью и печатью, уполномочивающая меня от имени российского консульства принимать полное участие в судьбе Платона Ерофеевича Чаплыгина.
Статский генерал хитро улыбнулся, открыл ящик стола и передал Ардашеву конверт:
— Всё уже готово. Прошу.
Клим вынул бумагу, пробежал глазами по тексту и, довольно кивнув, сказал:
— Великолепно.
— Что-нибудь ещё?
— Ваше превосходительство, на адрес консульства могут приходить письма на моё имя. Прошу оставлять их мне.
— У вас какой номер в «Бристоле»?
— Семнадцатый.
— Не беспокойтесь, отправлю вам нарочным.
— Признательно вам благодарен, — вымолвил Клим и убрал документ во внутренний карман сюртука.
— Если не секрет, куда вы сейчас собираетесь направиться?
— В полицейское управление. Познакомлюсь с этим «царственным умом» — Чезаре Червелло.
— Мой кучер вас туда отвезёт. Я распоряжусь. Подождите во внутреннем дворике. Покурите. А то ведь битый час без табака мучаетесь.
— Благодарю, ваше превосходительство!
Сержпутовский поднялся со своего места, следом встал и Ардашев.
— У меня к вам, Клим Пантелеевич, тоже есть две небольшие просьбы: во-первых, хотя бы раз в неделю появляйтесь у меня, дабы я знал, как идут ваши дела; а во-вторых, обращайтесь ко мне по имени-отчеству, договорились?
— С радостью, Антон Адамович.
— Желаю вам удачи! — протянув руку, проговорил консул.
— Спасибо! Всего доброго! — ответил на рукопожатие Клим.
Ардашев вновь оказался в прохладном патио. Тишина, нарушаемая лишь мерным журчанием фонтана, казалась приятной и успокаивающей после серьёзного разговора. Он достал из портсигара сигарету и закурил. Но не успел Клим сделать и трёх затяжек, как из-за арки донёсся цокот копыт и в ворота вкатилась карета тёмно-вишнёвого цвета. На лакированной дверце, под небольшой императорской короной, тускло поблёскивал золотой двуглавый орёл.
С козел легко спрыгнул кучер — пожилой итальянец с выправкой старого солдата, облачённый в строгий тёмный сюртук и цилиндр. Он с поклоном распахнул перед Ардашевым дверцу.
— К вашим услугам, синьор.
Клим кивнул, бросил окурок в кадку с песком и сел на мягкое сиденье. Внутри ощущался едва уловимый аромат духов, которыми, вероятно, пользовалась супруга консула. Слегка покачиваясь на рессорах, карета вновь выкатилась на набережную и побежала в обратном направлении.
На этот раз парадный фасад Неаполя сменился его деловым, бурлящим центром. Экипаж скользнул в проезд между Королевским дворцом и знаменитым театром Сан-Карло. Клим понимал, что местоположение квестуры было выбрано не случайно. Здесь, на пространстве в несколько сотен шагов, сосредоточилась вся власть города: мэрия и префектура в Палаццо Сан-Джакомо, главный банк, портовая таможня и полиция. Это был мозговой центр, управлявший Неаполем.
Наконец они выбрались на широкую Виа Медина. Здесь грохотали по брусчатке омнибусы, звенели колокольчиками конки, бежали фиакры, пролётки и корриколо. Дух этого места, казалось, состоял из криков разносчиков лимонада, запаха жареной рыбы из ближайшей траттории, аромата крепкого кофе и неизбежного для любого большого города амбре — конского навоза.
— Приехали, синьор, — доложил кучер и услужливо открыл дверцу.
Ардашев благодарно кивнул и вышел.
Здание квестуры возвышалось над остальными. Массивное монастырское строение переделали под нужды государства без особых изысков. Его строгий неоклассический фасад выглядел солидно, но несколько угрюмо. Полукруглые и высокие окна верхних этажей равнодушно взирали на суету города, а нижние, как и следовало ожидать, были забраны толстыми чугунными решётками. У входа толпились чиновники в потёртых костюмах, городовые в форме, просители и свидетели. Двое стражников ввели юношу в ручных кандалах, испуганно озиравшегося по сторонам.
Клим поправил запонки на белоснежных манжетах и решительно зашагал на встречу с итальянским сыщиком.
Воскресное утреннее солнце заливало Флоренцию ярким светом. Казалось, весь город стянулся к своему каменному сердцу — Соборной площади. Толпы людей, которым не хватило места внутри, запрудили пространство перед храмом, превратив его в живое море. Они благоговейно ловили звуки службы, льющиеся из гигантских распахнутых врат. А внутри, в необъятном чреве Санта-Мария-дель-Фьоре, спроектированном так, чтобы вместить целую нацию, под гениальным куполом Брунеллески[21] колыхалось плотное море из десяти тысяч голов. Здесь запахи ладана, воска и пота тысяч тел смешивались с хоровым пением, возносящимся к расписанным небесам свода. Шла торжественная месса.
Лоренцо Медичи стоял в окружении друзей и придворных. Его младший брат, красавец Джулиано, находился чуть поодаль, ближе к хорам. В их лицах читалась привычная благочестивая скука, подобающая правителям, вынужденным демонстрировать народу почтение к Богу. Они не замечали напряжённых взглядов, бросаемых на них из разных концов собора. Не видели, как Франческо Пацци нервно переминается с ноги на ногу, как священник Антонио Маффеи поправляет под рясой спрятанный кинжал, как Бернардо Бандини хищно щурится, высматривая жертву. Заговорщики ждали сигнала.
И вот момент настал.
Священник у алтаря закончил молитву. В наступившей тишине раздался пронзительный звон серебряного колокольчика. Десять тысяч человек, как один, преклонили колени. В воздетых руках священника взмыла над алтарём гостия[22] — Тело Христово. В этот миг абсолютной духовной сосредоточенности, когда сердца флорентийцев устремились к небу, на земле разверзся ад.
Это и был сигнал.
Атака началась одновременно с двух сторон, подобно удару молнии.
Сначала настигли Джулиано. Словно из-под земли вырос Бернардо Бандини, а следом за ним, с лицом, искажённым гримасой ненависти, ринулся Франческо Пацци. Джулиано, атлетически сложенный и сильный, попытался выхватить клинок, но первый удар Бандини в спину заставил его согнуться. А затем на него обрушился град ранений. Франческо Пацци, обезумев от ярости, резал и колол, не разбирая куда. Сталь входила в тело молодого Медичи снова и снова — девятнадцать раз. В слепом исступлении, нанося очередной выпад, Пацци промахнулся и с животным рыком вонзил кинжал в собственное бедро. Но боли он не почувствовал. Джулиано рухнул на мраморный пол в лужу мгновенно растекающейся крови. Жизнь покинула его прежде, чем тело коснулось камня.
В пятидесяти браччо[23] оттуда, под самым куполом, Лоренцо услышал крик, но не успел понять его причину. Сзади на него набросились двое в сутанах — монах Стефано де Баньоне и священник Антонио Маффеи, чья крепкая рука схватила правителя за плечо, пытаясь развернуть для смертельного удара. У Лоренцо, охотника и турнирного бойца, реакция работала безупречно. Он резко дёрнулся в сторону. Клинок, предназначавшийся сердцу, лишь оцарапал шею.
В то же мгновение второй убийца, де Баньоне, нанёс удар со спины. Но Лоренцо уже обернулся. Кинжал, нацеленный в горло, соскользнул ниже и с глухим лязгом врезался в массивный золотой крест, скрытый под дорогим камзолом. Звук смятого металла утонул в первых криках паники, охватившей собор. Лезвие соскочило, не причинив вреда.
Правитель Флоренции, раненый, но непобеждённый, одним движением выхватил короткий меч из-под плаща и обмотал другую руку тканью, создавая импровизированный щит. Он отступил на шаг, готовый дорого продать жизнь.
Крики переросли в рёв. Толпа, секунду назад стоявшая на коленях в молитве, в панике хлынула к выходам, давя друг друга.
Бернардо Бандини, увидев, что Лоренцо жив, а его сообщники-священники топчутся в нерешительности, с проклятием бросился через хоры, чтобы завершить дело. Путь ему преградил Франческо Нори, управляющий банком Медичи, невысокий человек в летах. Заметив, несущегося на своего патрона убийцу с окровавленным мечом, Нори без колебаний шагнул вперёд. Он встал живым щитом между Лоренцо и Бандини. Смертельный удар, предназначенный Великолепному, пронзил верного слугу. Нори упал замертво, подарив своему господину бесценные секунды.
В этот момент хаоса к Лоренцо бросился его друг, поэт и гуманист Анджело Полициано. Человек книги, а не клинка, он действовал с поразительной ясностью ума.
— В ризницу, синьор! Скорее! — крикнул он, отталкивая растерявшихся друзей Лоренцо, молодых оруженосцев Кавальканти.
Полициано схватил раненого правителя за руку и потащил к северной сакристии[24]. За ними устремились верные телохранители. Вместе они добежали до бронзовых створок, украшенных барельефами Луки делла Роббиа. Оказавшись внутри, они из последних сил навалились на прочные двери и задвинули кованый засов. С той стороны послышались удары и яростные крики.
Наконец-то они оказались в безопасности. Ризница была надёжна, как крепость.
— Кинжал мог быть отравлен! — выдохнул Антонио Ридольфи, ещё один преданный друг. Не мешкая, он припал губами к зияющей ране на шее Лоренцо и начал отсасывать кровь, рискуя собственной жизнью.
Снаружи бушевала буря. Внутри сакристии несколько человек, задыхаясь, прислушивались к звукам. Сиджизмондо делла Стуффа, самый юный и проворный, вскарабкался наверх, к галерее органа, чтобы через решётку осмотреть собор. Вскоре он спустился.
— Там наши! Друзья! — крикнул он.
Двери открыли. Верные сторонники Медичи плотным кольцом окружили раненого Лоренцо.
— Только не возвращайтесь туда, — тихо скомандовал Анджело Полициано, указывая в сторону алтаря, где на мраморе распласталось тело Джулиано.
Лоренцо вывели из собора окольным путём, оберегая от вида погибшего брата. Он шёл, опираясь на плечи друзей, крепко сжимая рукоять меча. На его груди, под разрезанным камзолом, виднелся глубоко вмятый золотой крест, принявший на себя удар нападавшего. В этот день он перестал быть просто украшением, превратившись в святыню.
Заговорщики пролили кровь, но им не удалось обезглавить республику — её правитель выжил. И он жаждал мести.
В гулком вестибюле квестуры, пахнущем табаком и сыростью, Ардашева встретил дежурный полицейский в заношенном мундире. С трудом поняв французскую речь визитёра, он бросил на него недовольный взгляд и, не сказав ни слова, удалился по длинному, тускло освещённому коридору.
Климу ничего не оставалось, как ждать его возвращения. Он устроился на жёсткой деревянной скамье. Время тянулось мучительно медленно. Мимо него провели плачущую женщину, а следом проковылял на костылях старик с перевязанной головой. Затем, стуча подковками сапог, проследовал наряд городских стражников. Из-за закрытых дверей доносились обрывки криков, приглушённые споры и монотонный стук пишущей машинки.
Дежурный вернулся через десять минут.
— Господин делегат занят неотложным делом, — безразличным тоном сообщил он по-итальянски. — Велел вам подождать.
Ардашев молча кивнул, догадываясь о смысле сказанного. Он прекрасно понимал, что это дешёвая игра, попытка с самого начала показать, кто здесь хозяин. Он достал из кармана портсигар, щёлкнул крышкой и, несмотря на запрещающую надпись на стене, закурил, медленно выпуская дым. Никто не сделал ему ни единого замечания. Судя по всему, в Италии правила не чтили даже в полиции.
Лишь через три четверти часа, когда уже второй окурок был выброшен за дверь, тот же самый «мундир» вновь подошёл к нему и, с долей уважения в голосе, пригласил пройти.
Кабинет делегата оказался небольшой комнатой. Сквозь широкие деревянные планки опущенных венецианских жалюзи в помещение пробивалось южное солнце, рисуя на полу полосатую тень. На стене висело простое распятие и официальный портрет короля Умберто I.
За столом, заваленным бесчисленными папками, сидел мужчина лет сорока пяти с усиками-трапецией и бритым подбородком. Заметная проплешина, потный лоб и недоверчивые глаза напомнили фотографию, которую несколько минут назад Клим увидел в газете. Делегат Чезаре Червелло демонстративно достал из круглой коробочки мятный леденец, отправил его в рот и, не предлагая незваному гостю сесть, произнёс:
— Слушаю вас, синьор… Мне доложили, что вы настаивали на срочной встрече…
— Да, разумеется, — спокойно перешёл на французский дипломат. — Клим Ардашев, чиновник по особым поручениям Министерства иностранных дел России.
Он извлёк из внутреннего кармана сюртука конверт, вынул оттуда сложенный вдвое лист и положил его на стол перед полицейским.
Червелло взял документ. Плотная гербовая бумага и большая печать с двуглавым орлом не оставляли сомнений в его подлинности. Он быстро пробежал глазами по тексту: «…уполномочиваю титулярного советника, чиновника по особым поручениям Министерства иностранных дел Российской империи господина Ардашева Клима Пантелеевича представлять интересы консульства по делу… купца I гильдии Чаплыгина Платона Ерофеевича…»
«Стандартная дипломатическая процедура», — мысленно усмехнулся сыщик, но следующие строки заставили его нахмуриться. В доверенности говорилось, что поверенному вменяется в обязанность «…обеспечение и защита всех личных, имущественных и законных прав…» российского подданного.
Чезаре Червелло поднял взгляд на Ардашева. Он прекрасно понял, что скрывается за этой обтекаемой фразой. Это был официальный пропуск в дело, оформленный так, что комар носа не подточит. Тяжело вздохнув, он указал рукой на стул.
— Прошу садиться, синьор Ардашев.
Клим, забрав документ, расположился напротив.
— Итак, господин делегат. Купец первой гильдии, человек с безупречной репутацией, брошен в тюремную камеру. Я хотел бы знать, какие для этого имеются основания.
— Основания, уж поверьте, самые веские, — Червелло опёрся локтями на стол, и его голос обрёл уверенность. — Во вторник вечером, 26 числа, конте[26] Винченцо Монтесано был найден мёртвым в кабинете палаццо в Испанских кварталах, в переулке Семи Скорбей, что сразу за Виа Толедо. Зрелище, доложу я вам, не для слабонервных. Старик был в буквальном смысле пригвождён к спинке дубового кресла, точно бабочка, нанизанная на булавку. Лезвие вошло в сердце. Мгновенная смерть.
— Орудие преступления установлено?
— О, да. И это весьма примечательный предмет. Не стилет и не кухонный нож. Это старинный средневековый кинжал, так называемый баллок, с характерной формой рукояти. Висел на стене кабинета. Вернее, таковых было два. И ваш соотечественник схватил один из них и ударил графа.
— А каков, по-вашему, мотив?
— Корысть! Он несколько дней обивал пороги палаццо. Монтесано владел уникальной коллекцией эпохи Ренессанса. Русский купец страстно желал приобрести одну вещь. Но они не сошлись в цене.
— Что за вещь?
— Распятие, некогда принадлежавшее самому Лоренцо Медичи. Бесценная работа. И знаете, синьор Ардашев, оно исчезло. Из всего собрания пропала только эта штука. К тому же Чаплыгин был последним, кто посетил графа тем вечером, это подтверждает пожилой швейцар палаццо Паскуале Эспозито, вышедший выкурить трубку у самого входа. Он отчётливо видел, как русский купец стремительно выбежал из ворот, едва не сбив его с ног. Вполне очевидно, что ссора переросла в драку, затем ваш соотечественник швырнул Монтесано в кресло и, сорвав со стены кинжал, пригвоздил несчастного к спинке. Убийца скрылся, прихватив то, за чем пришёл.
— Это всего лишь гипотеза, господин делегат. Но для обвинения российского подданного такого ранга нужны вещественные доказательства, а не только показания слуги.
— У нас есть улика! — Червелло победоносно откинулся на спинку стула, отчего тот жалобно скрипнул. — В кабинете, на полу, под залитым кровью креслом, мы нашли вещь, оброненную в спешке убийцей, — серебряную таблетницу. Искуснейшая русская работа, с эмалью. Внутри — пилюли от сердца. Ваш Чаплыгин ведь немолод, не так ли? Да вы бы видели, как он затрясся, когда мы вошли в его номер. Тут всё предельно ясно.
— Таблетницу можно потерять где угодно. А испуг уже немолодого иностранца, не ожидавшего полицию, легко принять за панику виновного. На основании моих полномочий, господин Червелло, я требую немедленного доступа к материалам дознания, списку изъятых улик и протоколам осмотра места происшествия.
На лице делегата появилась усмешка. Он покачал головой.
— Нет уж, синьор Ардашев. При всём моём уважении к вам и господину консулу, я вынужден отказать.
— Вы отказываете официальному представителю Российской империи?
— Я соблюдаю закон Итальянского королевства. Существует такое понятие, как
— Но фотографию с места происшествия позволите посмотреть?
Сыщик вздохнул и, вынув из серой папки карточку, бросил перед Климом:
— Вот. Но больше ни на что не рассчитывайте.
На снимке застыл человек, сидящий в деревянном кресле с расширенными от ужаса глазами. Он был немолод, слегка плешив, брил подбородок и, видимо, фиксатуарил редкие уже усики.
Ардашев спросил:
— А кровь на одежде господина Чаплыгина обнаружили?
— Нет, — убирая назад фото, отрезал полицейский.
— Странно.
— Это почему же?
— Кинжал вошёл чуть ли не по самую рукоять. Чтобы вогнать его столь глубоко, надо было навалиться на сидящего в кресле. А это неминуемо привело бы к касанию, и, следовательно, одежда нападавшего была бы запачкана кровью.
— А вы что ж, сыщик или судебный медик? — ехидно улыбнувшись, осведомился делегат.
— Нет, но это мне подсказывает здравый смысл.
— Мне он тоже говорит, что ваш соотечественник — убийца, причём обладающий недюжинной силой. Ему и наваливаться на жертву не надо, достаточно хорошо размахнуться и всадить клинок.
— Что ж, в таком случае я требую немедленной встречи с ним. В этом вы не можете мне отказать.
Червелло погонял во рту леденец и сказал:
— Свидание с арестованным я вам обеспечу. Идите, побеседуйте с душегубом. Посоветуйте ему чистосердечно сознаться и помолиться за душу убиенного Винченцо Монтесано. Однако должен вам заметить, что ни консульские бумаги, ни ваши усилия ему уже не помогут. Правосудие в Неаполе бывает неспешным, но в таких очевидных случаях оно бьёт так же верно, как тот кинжал.
— Я рад, что мы достигли взаимопонимания хотя бы в этом.
С тяжёлым вздохом, словно ему приходилось выполнять самую неприятную в мире работу, Червелло выдвинул ящик стола, достал типографский бланк в треть почтового листа и, макнув перо в чернильницу, вывел нужные строки.
— Можете ехать хоть сейчас, — произнёс он, не отрываясь от бумаги. — Тюрьма Викария при Кастель-Капуано. Любой извозчик знает.
— Сколько разрешите посещений? — коротко спросил Клим.
— Одно. Продолжительность: тридцать минут. Ни секундой больше. Таков порядок для дел об убийстве. Нужно будет ещё — приходите. Выдам.
Он расписался, дыхнул на печать, оставил оттиск и протянул бумагу Ардашеву.
Клим аккуратно убрал документ во внутренний карман сюртука.
— И последнее, господин делегат. Я был бы вам исключительно признателен, если бы вы оставили мне ваш телефонный номер. Вдруг придётся срочно с вами связаться?
В глазах Червелло промелькнуло раздражение, но отказывать в подобной просьбе было бы нарушением профессиональной этики. Он дёрнул плечом и сказал:
— Записывайте. Хотя сомневаюсь, что вам будет о чём сообщить. Разве что о раскаянии и чистосердечном признании вашего купца?
Ардашев вынул записную книжку, и Червелло продиктовал несколько цифр. Затем вдруг спросил:
— А вас где искать? Вы, насколько я понял, прибыли из России?
— Из Ниццы. Я остановился в отеле «Бристоль».
— О! Это один из самых роскошных отелей! — восторженно выговорил сыщик.
— Возможно, — пожал плечами дипломат. — Однако я благодарю вас за уделённое время. — Клим встал и коротко кивнул.
— Не за что, синьор, — поднявшись, проговорил сыщик и добавил: — Завтра в десять часов тело графа будет выставлено в палаццо для прощания семьи и ближайших друзей. Судья только сегодня разрешил вернуть труп с экспертизы. Надеюсь, вы принесёте не только венок с покаянной надписью от вашего консульства, но и самые искренние извинения.
— Всенепременно. Честь имею, — бросил на прощание Ардашев и покинул кабинет. Он прошёл мимо той же жёсткой скамьи и дверей, из-за которых всё так же доносились крики и стучала машинка.
Выйдя на свежий воздух, чиновник по особым поручениям мысленно проговорил: «Ну что ж, в тюрьму так в тюрьму».
В затемнённых покоях Палаццо Медичи поселилась тревога, разгоняемая тихими разговорами и вином. Пока лекарь туго перевязывал порез на шее Лоренцо, тот сидел неподвижно, глядя в пустоту. Физическая боль казалась ничтожной, но рана жгла его огнём унижения. Это была не славная отметина воина, полученная на поле боя, а клеймо жертвы, застигнутой врасплох в святом месте. Она кричала всему миру, что он, Великолепный, всевидящий и всемогущий, оказался уязвим.
И что самое страшное — отметина оказалась позорно неглубокой. Девятнадцать ударов для Джулиано, и лишь эта жалкая царапина для Лоренцо, главной цели. Она служила вечным, издевательским напоминанием о его неспособности защитить брата. Враги оказались сильны, сумев отнять у него самое дорогое, но слишком неумелы, чтобы довести дело до конца. Его лицо, обычно живое и подвижное, превратилось в каменную маску, скрывавшую эту бурю стыда и ярости.
Рядом, бледный от пережитого ужаса, стоял поэт Анджело Полициано, видевший лишь раненого правителя, но не понимавший глубины его душевной трагедии.
— Слышите, синьор? — прошептал он, вслушиваясь в шум, доносившийся извне. — Это народ. Они кричат ваше имя.
— Это не моё имя звучит, Анджело. Они требуют возмездия за Джулиано.
Снаружи, за окнами, разгоралось пламя, неподвластное даже проливному дождю. Город превратился в раненого зверя, инстинктивно ищущего того, кто нанёс ему удар. И он нашёл. Первым звуком, прорвавшимся сквозь звон церковных колоколов, был не плач, а рёв. Громовой раскат, родившийся в сотнях глоток:
В комнату ворвался капитан дворцовой стражи, его доспехи были забрызганы чьей-то кровью.
— Синьор Лоренцо, архиепископ Пизы Франческо Сальвиати в наших руках. Он заперт в Палаццо Веккьо вместе с другими. Что прикажете?
Лоренцо поднялся. Лекарь попытался его удержать, но правитель лишь отмахнулся.
— Прикажу? — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Нет! Я покажу! Пошли.
Этот стихийный, кровавый самосуд оказался лишь прелюдией. Настоящая месть Лоренцо была жестокой и публичной. Он вышел на балкон с видом на площадь Синьории. Внизу бушевало море людей.
— Пусть смотрят, — бросил Лоренцо, глядя не на толпу, а на окна правительственного дворца. — Выведите Сальвиати.
Через несколько минут перед лицом всего города произошло немыслимое. Архиепископа, не снимая с него лиловых риз, подтащили к окну и повесили. В предсмертной агонии, чтобы ослабить верёвку, давившую на шею, он вцепился зубами в уже болтавшееся рядом тело Франческо Пацци — того самого, что с безумной яростью наносил удары мёртвому Джулиано.
Полициано, стоявший рядом с Лоренцо, побледнел.
— Повесить архиепископа… в его облачении… Синьор, Рим будет в ярости. Папа отлучит от церкви весь город!
— Пусть, — отрезал Лоренцо. — Понтифик послал нам убийцу в рясе. Мы вернули ему тело в том же одеянии. Это не жестокость, Анджело, а единственный язык, понятный заговорщикам. А Франческо Пацци… его отыскали?
— Да, синьор. Франческо вытащили из постели, где он укрывался после ранения. Толпа протащила беглеца нагим по улицам и вздёрнула, как вы и велели.
— Хорошо. Пусть все видят позор предателя.
Останки казнённых стали жутким украшением правительственного здания. Глава клана, старый Якопо Пацци, после недолгого бегства занял своё место рядом с ними на виселице. Но даже земля не приняла предателя: похороненный в священной обители, он вскоре был выкопан обезумевшей толпой. Тело волокли по мостовым, его головой стучали в двери его собственного дворца, а затем швырнули в мутные воды Арно, как падаль.
Несколько дней спустя, когда волна казней спала, Лоренцо собрал ближайших советников.
— Синьор, мы конфисковали их имущество, — доложил один из них. — Дворцы, земли… всё перешло республике.
— Этого мало, — тихо произнёс Лоренцо, перебирая чётки из чёрного дерева. — Я не хочу, чтобы через сто лет какой-нибудь флорентийский мальчишка спросил, кто такие Пацци. Их имя не должно существовать.
Полициано кивнул, уловив мысль покровителя.
—
— Именно, — глаза Лоренцо сверкнули. — Сбейте гербы заговорщиков. Переименуйте улицы. Запретите их дочерям выходить замуж. Этот род должен умереть здесь и сейчас. И ты, Анджело…
Он повернулся к поэту.
— Ты всё видел. Твой долг — поведать об этом. Напиши так, чтобы все в Италии и за её пределами знали цену предательства во Флоренции. Найди Боттичелли. Пусть он нарисует их повешенные тела на стенах дворца. Искусство тоже может быть оружием.
И мастер повиновался. Сандро Боттичелли, чья кисть привыкла создавать «Весну» и рождать из пены богинь, взялся за самую мрачную свою работу. Вскоре на фасаде Палаццо дель Подеста — Барджелло, на виду у всей Флоренции, явилась галерея позора: архиепископ, Франческо Пацци и другие заговорщики, изображённые повешенными за одну ногу, как и подобало бунтовщикам. Написанные с безжалостным реализмом, их изломанные тела и искажённые предсмертной мукой лица стали вечным напоминанием о цене измены. Этот живописный манифест смотрел на город шестнадцать лет, пока падение династии Медичи не уничтожило сами фрески, стерев позор предателей наряду с символом могущества их судей, потому что искусство, ставшее орудием политики, живёт и умирает вместе с режимом, его породившим.
Лоренцо крестился огнём, наполнив прозвище «Великолепный» новым, грозным смыслом. Месть правителя была не актом слепой ярости, а политическим заявлением. Он показал Папе, королю Неаполя и всей Италии, что Флоренция — его вотчина, и за посягательство на эти владения он будет карать с беспощадностью, достойной цезарей. И на фундаменте всеобщего страха он построил мир, в котором Леонардо и Микеланджело смогли творить свободно, без оглядки на звон мечей.
Ардашев расплатился с кучером, оставив ему лиру сверх оговорённой суммы, и ступил на выложенный камнем тротуар. Экипаж, не мешкая, развернулся и покатил прочь, словно возница боялся задержаться здесь даже на лишнюю минуту.
Перед дипломатом высилась тюрьма Викария при Кастель-Капуано, тюремный корпус старинной крепости-суда, лишённый каких бы то ни было изысков. Здание напоминало гигантского паука, сплётшего сеть из человеческих пороков и горя. Редкие, узкие окна, как глаза слепца, смотрели в никуда. Клим невольно подумал, что стоило лишь оказаться по ту сторону каменного забора, как жизнь, полная радостей и пустяковых волнений, тотчас превратится в тягучее, как расплавленная гуттаперча, мучение.
Внешнюю неприступность острога нарушала лишь небольшая, окованная железом дверь, в которую Ардашев и вошёл. Он предъявил разрешение на свидание немолодому офицеру с усталыми, выцветшими, как у старика, глазами. Тот повертел бумагу в руках, кивнул, проронил «r
Клим огляделся. Это была комната для встреч. Топорно сколоченный стол и два табурета. Высокое, забранное толстой решёткой окно под самым потолком пропускало лишь пыльный, неживой столб света. И здесь, в замкнутом пространстве, на Ардашева разом обрушился острожный дух — густая, тошнотворная смесь сырости, кислого варева и дешёвого табака. Он мысленно усмехнулся, вспомнив своё пребывание в английской темнице восемь лет тому назад[27]. «Все тюрьмы пахнут одинаково», — подумал он в тот момент, когда в скважине повернулся ключ и дверь со скрипом отворилась. Двое охранников бесцеремонно втолкнули внутрь высокого, грузного мужчину. Это был Платон Ерофеевич Чаплыгин, но от прежнего русского медведя осталась лишь тень. Его могучая фигура ссутулилась под мешковатой арестантской робой, делавшей его не внушительным, а просто большим и неуклюжим. Окладистая, некогда холёная борода теперь висела растрёпанными, тусклыми космами, тронутыми не благородной сединой, а грязью. Он дышал тяжело, и в каждом рваном, хриплом вдохе слышалось отчаяние человека, лишённого спасительных пилюль. Конвоиры вышли, и лязг засова оставил их наедине.
Они не произнесли ни слова, а лишь смотрели друг на друга: элегантный, молодой чиновник в безупречном сюртуке, источающий аромат парфюма и дорогого табака, и сломленный гигант, от которого веяло отчаянием и неволей. Два осколка родной и непостижимо далёкой теперь России, столкнувшиеся в этой смрадной неаполитанской каморке.
Первым молчание нарушил Ардашев.
— Платон Ерофеевич, — произнёс он, глядя на арестанта. — Фамилия моя Ардашев, зовут — Клим Пантелеевич. Я чиновник по особым поручениям Министерства иностранных дел. Меня прислали, чтобы вытащить вас отсюда. Сам государь переживает за вас.
В глазах купца, до этого почти безжизненных, блеснула надежда, и две крупные слезинки покатились по его спутанной бороде.
— Ну, слава Богу… — хрипло выдохнул он, глядя куда-то в угол, — услышал мои молитвы.
— Расскажите, пожалуйста, как всё произошло, с самого начала.
— Чёрт меня дёрнул связаться с этим итальяшкой, прости Господи…
— С графом Монтесано?
— С ним, с проклятым. Я ведь, Клим Пантелеевич, человек со страстью. Не пью, не блужу, а вот до старины охоч. Коллекцию собираю. Так вот, прознал я, что у этого Монтесано, потомка древнего, но нищего рода, есть вещь одна. Не вещь — сама история!
Глаза купца загорелись прежним, фанатичным огнём коллекционера. Он наклонился, понизив голос до заговорщического шёпота.
— «Распятие Пацци»… Вы слыхали о таком? Нет? Это наперсный крест, работа флорентийская, XV века. Говорят, самого Антонио дель Поллайоло. Из червонного золота, с рубинами по концам, как капли крови Христовой. Но не в золоте дело! И не в камнях! Там… там шрам есть. Прямо под ребром у Спасителя металл смят и процарапан. Глубокая борозда. Её называют «Шрам Лоренцо». Это, Клим Пантелеевич, след от кинжала. В 1478 году во Флоренции был заговор против правителей, братьев Медичи. Во время службы в соборе на них напали. Младшего, Джулиано, зарезали насмерть. А старший, Лоренцо, выжил. Удар убийцы, предназначавшийся ему в сердце, пришёлся в это самое распятие, что висело у него на груди. Крест уберёг его от смерти! Он потом подарил его своему спасителю — поэту Полициано. Но позже каким-то образом он попал к праотцам Монтесано. С тех пор у них он и хранится. Это не просто украшение, это реликвия, рана на теле истории! И я собирался подарить распятие Эрмитажу!
— Ардашев наморщил лоб, а потом спросил:
— Простите, Платон Ерофеевич, я не ослышался? «Распятие Пацци»? Но ведь Пацци были заговорщиками, врагами Медичи. Почему их именем названа реликвия Лоренцо?
Лицо Чаплыгина озарилось неподдельным уважением. Он даже на миг выпрямился, увидев в собеседнике не просто чиновника, а человека, понимающего суть.
— В самый корень зрите, Клим Пантелеевич! Верный вопрос. В том-то и вся соль. Его не по владельцу кличут, а по событию. Вся его ценность — в заговоре Пацци. Это народное прозвище, прилипшее намертво за века. Говорят, сами Медичи с иронией так его называли — как вечное напоминание о провале своих врагов.
Ардашев слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым.
— Я списался с графом по телеграфу. Он, видать, совсем на мели был. Сразу согласился. Назначил цену, вполне божескую. Я ударил по рукам, тоже ответным проводом, и помчался сюда, не чуя под собой ног. Все депеши у меня забрали при обыске…
— Очень интересно, — кивнул Ардашев. — Продолжайте.
— Приезжаю и сразу являюсь к нему в палаццо — мрачное, точно склеп. А он, этот Монтесано, старый хрыч с жадными глазами, смотрит на меня и заявляет, что передумал. Дескать, продешевил, и такая вещь стоит гораздо больше. И называет новую цену — вдвое выше! Я, конечно, вспылил, но сдержался. Думаю, ладно, торг есть торг. Ушёл. Вернулся на следующий день. А он опять за своё — требует ещё больше! Говорит, мол, понял, какое сокровище у него в руках. Можно подумать, что он раньше об этом не подозревал! Третий раз я пришёл к нему — а он заломил такую сумму, что я чуть не поперхнулся. Издевался, понимаете? Видел, как я хочу этот крест, и куражился.
Чаплыгин сжал кулаки так, что костяшки побелели.
— Тут я не выдержал. Накричал на него, высказал всё, что думаю о нём и его проклятой жадности. Пообещал, что ноги моей больше в его доме не будет. Дверью хлопнул так, что штукатурка, поди, осыпалась. А через несколько часов ко мне в отель вламывается полиция… Говорят, я его зарезал и крест похитил. А его-то у меня и нет! И не было!
Он замолчал, тяжело дыша. Ардашев выждал минуту.
— Платон Ерофеевич, полиция уверена в вашей виновности. У них есть улика. В кабинете графа, у кресла, нашли серебряную таблетницу с вашими пилюлями.
Лицо Чаплыгина исказилось от досады.
— Таблетница… Ах, чтоб её! Потерял я её, батюшка, Клим Пантелеевич! Сердце у меня в тот день шалило, я за пилюлями полез, а она, видать, и выскользнула из кармана. Я хватился её уже в отеле, да поздно было. Вот, значит, как… Обронил на свою голову. И ведь последние там оставались, теперь вот задыхаюсь…
— Вы имеете в виду
— Я в латыни не силён. Мне их доктор Боткин прописал. Он называл их «наперстянкой».
— Да, это пилюли дигиталиса. Я попрошу полицию передать вам лекарства, — пообещал Ардашев. — Итак, вы ушли после ссоры. Кто-то ещё был в доме, кроме вас и графа?
— Секретарь был. Молодой франт. Доменико. Он в антикварной лавке приказчиком служит. Как я понял, это его сын, прижитый от какой-то горничной. Она давно умерла. Но мальчишку он оставил, воспитал, дал хорошее образование. Он говорит по-французски. Правда, обращается с ним, как с самым последним лакеем. А вообще-то, Винченцо был отъявленным самодуром — чета нашим крепостным помещикам и петербургским процентщикам на Сенной.
— Вот как! А вам откуда известны эти подробности?
— Я же не первый год его знаю.
— Вы общались с ним по-французски?
— А как же ещё? — усмехнулся фабрикант. — Итальянский в нашей тверской гимназии не преподавали…
— В палаццо есть антикварная лавка?
— Да, на первом этаже. Но там нет ничего интересного: так, чепуха копеечная.
— А кого ещё вы встречали в особняке?
— Видел какого-то то ли художника, то ли реставратора, снимавшего со стены картину Караваджо: «Саломея с головой Иоанна Крестителя», когда мы по зале в кабинет графа проходили. А в самый первый раз Винченцо познакомил меня со своей женой, контессой[29] Аурелией Монтесано. Сейчас ей лет двадцать пять.
— У него молодая жена?
— О да! Красавица!
— В тот вечер она была в палаццо?
— Не знаю.
— Очень жаль.
— Может, вы запомнили кого-то из слуг?
— Да, курил у входа какой-то лакей, но я его не запомнил.
— Это уже кое-что, — задумчиво вымолвил Ардашев. — А когда вы зашли в его кабинет, на стене висели два средневековых кинжала?
— Да, это баллоки. Они в весьма хорошем состоянии. Как я понял во время допроса, одним из них графа кто-то и прикончил.
— Когда вы ушли, где находился граф?
— В кресле сидел.
— А распятие где было?
— Не знаю. Мы же до завершения сделки не договорились.
— Вас допрашивали с переводчиком?
— Нет, полицейский весьма сносно изъяснялся по-французски.
— Это был делегат Чезаре Червелло?
— Да, по-моему, он так и представился. Усы у него необычные — трапецией, и подбородок бреет. Неприятный тип.
— Это он. — Клим вздохнул. — К сожалению, у нас мало времени. Просьба у меня к вам: ни с кем не разговаривайте. Ничего не подписывайте, что бы вам ни предлагали. Ждите меня. Я приду снова, как только смогу.
— Теперь-то мне легче. Раз уж сам наш самодержец обо мне заботится. — Он поднял голову и добавил: — Я — купец первой гильдии Платон Чаплыгин! Моё слово на нижегородской ярмарке миллионами ворочает! А имя моё — это капитал поважнее любого золота! А здесь… здесь я кто? — он обвёл рукой камеру. — Пыль под ногтями какого-то писаря… Он даже имени моего выговорить не может. Меня оболгали, втоптали в грязь, заперли в этой дыре, и какой-то чиновник мне лепечет про мою вину! — Он откинулся назад, тяжело дыша. — Да что я понимаю в их порядках? Я знаю один для себя порядок: есть правда и есть ложь. И всё! А со мной в камере всякие бродяги, воры и убийцы — не люди, а тараканы. Щебечут что-то на своём, смотрят зло. Того и гляди ночью прикончат. Я-то их не боюсь, но не хочется грех на душу брать — душегубить мерзавцев.
Ардашев слушал молча, не перебивая. Он давал купцу выплеснуть всю боль, всю обиду, всё отчаяние, что копились в нём. Наконец Клим сказал:
— Вы правы во всём. Именно поэтому я здесь, Платон Ерофеевич. Это чужая земля с другими обычаями. Их главная задача — сломать вас изоляцией, неизвестностью и плохими условиями содержания. Они ждут, что вы совершите ошибку. Устанете. Согласитесь. Подпишете то, чего не понимаете. Но мы не дадим им этого. С этой минуты ваше единственное правило поведения — молчание. Ни слова судебному следователю, ни единой подписи ни на одной бумаге. Дайте мне время, продержитесь, и я вытащу вас из этой ямы. Я попрошу полицейского перевести вас в одиночную камеру. Не знаю, удастся ли мне это, но попытаюсь. Только, прошу вас, не идите ни у кого на поводу.
Чаплыгин медленно поднял глаза.
— Всё так и будет, — твёрдо ответил он. — Но скажите: они что — повесить меня хотят?
— Нет. Вот уже шесть лет в королевстве действует новое Уложение о наказаниях. Согласно его статьям, смертная казнь распространяется только на государственную измену, шпионство, вооружённое восстание и другие тяжкие воинские преступления. А за обычные уголовные деяния, включая убийство, применяется тюремное заключение и каторга вплоть до бессрочной.
— Тогда виселица — спасение, — вздохнул фабрикант.
За дверью послышались шаги, и лязгнул засов.
— Конец свидания! — крикнул по-итальянски охранник и показал карманные часы.
Ардашев поднялся.
— Держитесь, Платон Ерофеевич. Россия вас не оставит.
Он кивнул вошедшему конвоиру и, не оборачиваясь, вышел из комнаты, оставив за спиной оглушительный лязг замка и человека, в чьих глазах впервые за последние дни затеплился огонёк надежды.
На третий день после «кровавой Пасхи» Флоренция просыпалась в тревоге — словно холерный больной после изнурительного бреда, ещё не верящий, что кошмар наконец отступил. Робкий рассвет направил первые лучи на купол Брунеллески, но не зажёг его огнём, а лишь слегка позолотил верхушку, прежде чем сияние скользнуло вниз и разлилось по черепичным крышам. Арно нёс жемчужно-серые воды, и их тихое течение больше не омрачалось телами казнённых, сброшенными с мостов. Город отчаянно пытался вернуться к прежнему, мирному ритму.
С раннего утра на улицах сновали слуги с деревянными вёдрами, яростно оттирая с булыжников бурые пятна, которые, казалось, въелись в камень навсегда. Воздух, обычно напоённый ароматами свежего хлеба, кожи из мастерских и цветущих глициний, всё ещё хранил едва уловимый, тошнотворный дух остывшей крови. Колокола, три дня назад возвестившие о Воскресении Христа, а затем ударившие в набат, призывая к мести, теперь молчали. Их тишина казалась оглушительнее любого звона.
Флоренция уцелела, но это была жизнь на вулкане. На перекрёстках дежурили патрули, и на алебардах стражников играли тусклые отблески утреннего света. Горожане, спешившие по делам, опускали глаза, боясь, что первый встречный прочтёт в них либо сочувствие врагам, либо одобрение жестокости. А кто знает, что будет дальше? Каждый шаг прохожего гулко отдавался в узких переулках, напоминая о недавнем топоте ног разъярённой толпы. Месть свершилась. Семью Пацци уничтожили, стёрли с лица земли, но страх смерти ещё витал над домами. Люди не могли заставить себя говорить или думать о чём-либо другом, мирном или весёлом. Зажечь народ искрой ненависти оказалось легче, чем потушить пожары, остановить погромы и узаконенные убийства.
Анджело Полициано получил приглашение во дворец Медичи с первым светом. Он одевался медленно: его тонкие, привыкшие к перу пальцы плохо слушались, застёгивая пуговицы на дублете. Последние три дня он провёл как во сне, пытаясь облечь хаос событий в стройные строки латыни для хроники «Записки о заговоре Пацци». Но разве слова могут передать ужас крика Джулиано, лязг стали о камень и теплоту крови Лоренцо на собственных руках? Он, гуманист, ценитель античной поэзии и платоновских диалогов, оказался в эпицентре средневековой бойни. И не дрогнул. Анджело уберёг своего покровителя, друга, почти брата. Но цена этого спасения была ужасна, и её заплатил весь город.
Когда он вышел на улицу, люди его узнали. Они кланялись, кто-то даже пытался поцеловать край его плаща. За одну ночь он превратился из блестящего придворного поэта в героя, одного из спасителей «отца отечества». От этого внимания Полициано чувствовал себя неловко. Его оружием было слово, а не действие. Тот порыв в соборе — в ризницу! — был инстинктом, чистым, как вспышка молнии. И он не считал это подвигом.
Палаццо Медичи на Виа Ларга встретил его непривычной, суровой тишиной. Весёлая суета, гомон художников, философов и просителей сменились шёпотом и молчаливым волнением. У входа стояла усиленная охрана. Внутренний двор, где обычно играли дети Лоренцо, был пуст. Полициано провели не в парадные залы, а в личные покои правителя, на второй этаж.
Он вошёл в
Правитель сидел в кресле, спиной к свету, глядя на языки пламени в небольшом камине, хотя в комнате было не холодно. За три дня он изменился до неузнаваемости. Лицо, всегда живое, полное иронии и ума, будто окаменело. Под глазами залегли тёмные круги. На шее, над воротом тонкой полотняной рубашки, виднелась свежая повязка. Он не обернулся на шаги Полициано, словно зная, кто вошёл.
— Анджело, — тихо проговорил он, — подойди.
Полициано приблизился и остановился у кресла.
Лоренцо медленно указал на небольшой столик, где высился кубок с вином.
— Раздели со мной чашу. Сегодня я пью не за мудрость Платона, а за быстроту ног и ясность ума моих друзей.
Полициано молча налил себе вина. Лоренцо наконец повернулся к нему. Его глаза, обычно искрящиеся весельем, теперь казались безжизненными. В их глубине тлел холодный огонь.
— Они говорят, меня уберегли телохранители. Врут, — тихо произнёс он. — Мои преданные скудьери[30] растерялись, как ягнята. Они смотрели на кровь и не знали, что делать. Ты, человек книги, оказался проворнее людей меча. Ты спас мне жизнь, Анджело. Не лестью, не стихами, а одним-единственным точным криком. Я твой должник.
— Синьор, — сдавленно проговорил Полициано, — любой на моём месте…
— Нет, — перебил его Лоренцо. — Никто, кроме тебя, не оказался там. Только ты. И я этого не забуду. — Он замолчал на мгновение, и его пальцы коснулись драгоценной цепочки, на которой висел наперсный крест. — Почести, Анджело… Золото, земли, должности — всё это прах. Я могу осыпать тебя флоринами, но чем измерить цену жизни? Цену Флоренции? Есть лишь одна достойная тебя награда.
Лоренцо снял крест и поднёс его к свету. Он был из червонного золота, с четырьмя крупными рубинами на концах, похожими на застывшие капли крови. Распятие — работа великого мастера, но сейчас вся его ценность заключалась не в искусности ювелира. Прямо под рёбрами золотой фигуры Христа виднелся глубокий, зазубренный шрам — вмятина от острия кинжала, соскользнувшего во время удара убийцы. «Шрам Лоренцо».
— Вот, — сказал правитель. — Этот крест принял удар, предназначенный моему сердцу. Он стал моим щитом. Теперь он будет твоим.
Он поднялся, подошёл к ошеломлённому поэту и, наклонившись, надел цепочку ему на шею. Золото холодом легло на кожу Полициано. Он ощутил вес металла и груз истории, которая теперь покоилась на его груди.
— Синьор… Лоренцо… я не могу… это святыня… — пролепетал он, его глаза наполнились слезами. — Я недостоин. Есть тот, кто заслужил память и почёт куда больше меня. Франческо Нори. — При упоминании этого имени Лоренцо вздрогнул, будто вновь увидел смерть. — Я лишь крикнул и увлёк вас в ризницу, — с горечью продолжал Полициано. — А он… он встал живым щитом на пути врагов. Он принял на себя удары, предназначенные вам, и заплатил за вашу жизнь своей. Его кровь, а не моя, омыла пол собора. Этот крест, эта честь… они должны принадлежать его памяти, его семье!
Правитель молчал несколько долгих мгновений, глядя на поэта так, словно взвешивал каждое его слово.
— Нори мёртв, Анджело, — тихо вымолвил Лоренцо. — Покойникам не нужны награды. Почившим нужна вечная память, и он её получит. Но память — это удел потомков. А я говорю с живыми.
Он шагнул ближе и продолжил:
— А ты уцелел. И твой поступок — урок для всех. Он говорит о том, что не только меч, но и разум, и верность учёного мужа могут спасти государство. Твой крик спас не просто мою жизнь, он сохранил для Флоренции её правителя. Я награждаю будущее, Анджело, а не прошлое. Подвиг погибшего — это трагедия, которую мы можем лишь оплакивать. Но государство держится на живых. Твоя награда — это знак для всей республики, что преданность и ум будут оценены по достоинству. И пусть все видят, как Лоренцо Медичи ценит соратников.
Полициано опустился на одно колено, благоговейно коснулся креста пальцами и поцеловал руку своего покровителя.
— Я не заслужил такой чести, синьор. Но я пронесу её через всю жизнь. Благодарю вас. От всего сердца.
Он поднял голову и увидел, что Лоренцо смотрит на него со странной, едва заметной ухмылкой. А потом правитель Флоренции тихо и злорадно рассмеялся, глядя на поэта.
Полициано замер в растерянности и почти шёпотом спросил:
— Почему… почему вы смеётесь, синьор?
Лоренцо опустился обратно в кресло и посмотрел на горящие в камине поленья.
— Я смеюсь над причудами судьбы, мой дорогой Анджело. И над жестокой поэзией истории. Этот крест уберёг меня от кинжалов, которые направляла рука семьи Пацци. Он стал символом нашего триумфа над ними. Так не будет ли высшей справедливостью и насмешкой над врагами, если мы назовём его «Распятие Пацци»?
Полициано застыл. Он вдруг в полной мере осознал, что за человек сидит перед ним. Это был уже не тот весёлый меценат и первый гражданин республики. Перед ним находился государь, закалённый в крови и предательстве, чья мысль была остра, как стилет, и холодна, как мрамор гробниц. Он понял, что смех Лоренцо — смех триумфатора, забирающего у противника всё — не только жизнь и богатство, но даже имя, превращая его в клеймо на собственном золоте.
Поэт медленно опустил руку и почувствовал на груди леденящую тяжесть награды. Теперь он носил не просто священный амулет, а зловещий символ победы, названный в честь казнённых врагов. От этой мысли Анджело невольно вздрогнул, но, тотчас овладев собой, поклонился повелителю республики.
Ардашев проснулся от яркого утреннего света, пробивавшегося сквозь щель в портьерах. Ночь прошла спокойно, но не принесла желанного отдыха. В голове, словно назойливые мухи, роились мысли о вчерашнем дне: визит в тюрьму, разговор с Чаплыгиным и туманные контуры ещё не до конца понятного дела.
Он принял ванну и, облачившись в строгий чёрный сюртук, идеально подходящий для траурного визита, спустился в ресторан отеля. Утренний Неаполь уже начинал шуметь, но вместе с суетой из открытого окна в залу проникал свежий весенний ветер.
Завтрак в «Бристоле» представлял собой не просто приём пищи, а целый ритуал, выверенный до мелочей. Официант в белоснежной куртке бесшумно сервировал столик: приборы с гравировкой отеля и тончайший лиможский фарфор[31]. Сначала подали кофе — тот самый, густой и обжигающий, в начищенном сосуде с длинным носиком. Затем принесли свежевыжатый сок из красных сицилийских апельсинов в запотевшем бокале.
Основное блюдо состояло из двух яиц пашот, идеально сваренных, с дрожащими, как желе, белками и жидкими, янтарными желтками. Их подали на поджаренном куске пшеничного хлеба с тонким слоем масла, рядом с несколькими ломтиками нежной ветчины и горстью свежей рукколы. В плетёной корзинке дымились тёплые булочки-сфольятелле[32] с рикоттой, а в хрустальной вазочке переливался на солнце густой инжирный джем. Ардашев ел неторопливо, наслаждаясь тишиной и безупречным обслуживанием, столь разительно контрастировавшим с тем миром, в который ему предстояло окунуться.
Закончив трапезу, он подозвал портье и попросил не только заказать коляску, но и объяснить извозчику, что его нужно доставить в похоронное бюро.
Через несколько минут у входа его уже ждал лакированный кабриолет с откинутым верхом.
Кучер, щёлкнув вожжами, направил лошадь вниз по склону холма.
Они ехали не по центральным проспектам, а по боковым улочкам района Кьяйя, где жили состоятельные неаполитанцы. Здесь не было нищеты и суеты старого города. За высокими коваными оградами виднелись сады, где глицинии свешивали лиловые гроздья, а на клумбах уже вовсю цвели ирисы и алые маки. Вскоре экипаж остановился перед витриной, задрапированной чёрным крепом. Над дверью висела скромная вывеска: «Похоронные почести».
Внутри было тихо. Вдоль стен стояли образцы надгробий, а на подставках красовались венки из искусственных и живых цветов. Хозяин, сухой старик в чёрном сюртуке, с лицом, словно обтянутым пергаментом, вышел из-за конторки.
— Мне нужен венок, — проговорил Клим на французском. — Большой, из свежих белых лилий. И траурная лента.
Климу повезло. Старик прекрасно владел языком Дюма и указал на пышный венок, источавший горьковато-сладкий аромат.
— Что написать на ленте, месье?
— «Париж скорбит о тебе, Винченцо», но только по-французски.
Хозяин, не задавая лишних вопросов, вывел золотыми буквами продиктованную фразу каллиграфическим почерком:
Расплатившись, Клим вернулся в экипаж. Венок занял соседнее сиденье.
— Теперь в переулок Семи Скорбей, к палаццо Монтесано.
— Это в Испанских кварталах, синьор, прямо за Виа Толедо, — уточнил извозчик. — Поднимемся вверх по склону.
Дорога в сердце старого города оказалась путешествием в другую эпоху. Коляска нырнула в узкий каменный проход, где дома теснились так близко, что, казалось, подпирали соседей. Солнечный свет сюда почти не проникал, оставаясь где-то в вышине, на уровне крыш. Экипаж с трудом лавировал между тележками торговцев, ослами, гружёными овощами, и стайками играющих детей. Наконец они вывернули на небольшую площадь и остановились перед массивным зданием.
Палаццо Монтесано представляло собой суровое четырёхъярусное строение из потемневшего от времени серого туфа. Оно выглядело древним и гордым, как старый аристократ, не желающий признавать бедность. Окна второго, парадного этажа были закрыты тёмно-зелёными ставнями, а одно из них занавешено чёрной тканью — знак траура. Внизу виднелась скромная, но изящная вывеска: «Антиквариат Монтесано».
Ардашев расплатился с извозчиком и, взяв венок, вошёл под своды тёмной арки. Швейцар в поношенной ливрее скорбно поклонился и указал на широкую мраморную лестницу, ведущую наверх.
Наверху его встретила почти полная тишина, нарушаемая лишь приглушённым покашливанием. Он оказался в просторной Большой зале под расписным плафоном, где нимфы и сатиры безучастно взирали на земную скорбь. Большую часть стены укрывала шпалера — вполне сносно сохранившийся старинный гобелен, детально изображающий сцену «Охоты Дианы». Из угла доносилось мерное, глуховатое тиканье напольных английских часов. Длинный стол, накрытый плотной скатертью, на время прощания переставили к самой дальней стене, а вдоль левой выстроились деревянные кресла с высокими резными спинками и подлокотниками — так, чтобы скорбящие могли сидеть, обратив взоры на покойного.
В самом центре залы, на специальном постаменте, утопая в цветах, стоял открытый гроб из тёмного полированного дуба. Горели длинные восковые свечи в бронзовых канделябрах, их пламя слегка колыхалось от сквозняка, отбрасывая на стену тени. Вместо фотографии у изголовья висел большой парадный портрет графа в полный рост — высокомерный пожилой господин с тонкими губами и холодным взглядом смотрел на собравшихся.
Клим, держа в руках котелок, медленно подошёл к гробу. Лицо покойника напоминало восковую маску. Ардашев поклонился и аккуратно приставил венок к подножию так, чтобы была видна надпись на траурной ленте. Расчёт был верен. По зале пронёсся едва слышный шёпот. Все взгляды обратились к нему.
Из группы скорбящих отделилась женская фигура и плавно двинулась навстречу. Судя по всему, это была вдова Аурелия Монтесано. Графиня в платье из чёрного муара, сшитом по последней парижской моде, поражала величественной красотой. Наряд выгодно подчёркивал её тонкую талию и высокую грудь. Глубокое декольте, целомудренно прикрытое прозрачной вставкой из тёмного кружева, скорее притягивало взоры, нежели скрывало прелести. Длинные перчатки плотно облегали руки до локтей. Под изящной шляпкой с вуалеткой горели большие тёмные глаза. Прямой, правильный нос и пухлые губы выдавали её чувственную натуру. Лицо контессы не выражало и толику грусти — лишь лёгкую скуку и живое любопытство. В ушах сверкали крупные бриллианты, ловившие отблески свечей. Весь её облик кричал не о горе, а о торжестве красоты и богатства.
—
— Мадам, — Ардашев склонил голову, — позвольте представиться: Клема́н Ардаше́фф. Примите мои глубочайшие соболезнования. Я, к сожалению, не был знаком с графом лично. Я прибыл в Неаполь, прочитав в парижской газете объявление о предстоящем аукционе. Особенно меня заинтересовал один лот. Я надеялся сам засвидетельствовать почтение вашему супругу и попытать удачи на торгах.
На лице вдовы отразилось лёгкое разочарование, быстро сменившееся живым интересом.
— Ах, аукцион… Да, Винченцо возлагал на него большие надежды. Какая трагедия, что всё так случилось.
Она произнесла это ровным, почти безучастным тоном без капли печали.
Рядом с ней стоял высокий молодой человек, тот самый Доменико, известный по рассказу Чаплыгина. Он был примерно ровесником Ардашева, с тонкими усиками, чёрными кудрявыми волосами и заострённым, почти женственным подбородком. В его глазах читалась то ли грусть, то ли затаённая обида. Он смотрел на Клима с нескрываемым подозрением.
— Мадам, — продолжил Ардашев, немного понизив голос, — поскольку я иностранец и, к несчастью, совсем не владею итальянским, мне крайне необходим надёжный чичероне и переводчик на время пребывания здесь. Вы не могли бы порекомендовать кого-нибудь, достойного доверия? Боюсь нарваться на мошенников или, что ещё хуже, на людей, связанных с каморрой.
Аурелия бросила быстрый, оценивающий взгляд на Доменико, и в её глазах мелькнул хитрый блеск.
— Но зачем же искать кого-то на стороне, месье? Секретарь моего покойного мужа сейчас совершенно свободен. Он прекрасно владеет французским и знает город как свои пять пальцев. Он вам поможет. Правда, Доменико?
Она сказала это так, словно отдавала приказ. Ардашев понял, что вдова мгновенно ухватилась за возможность оставить при себе связующую нить с привлекательным иностранцем.
На лице Доменико вспыхнул румянец уязвлённой гордости. Его явно задело, что им распоряжаются как вещью.
— Мадам права, — ледяным тоном произнёс он, обращаясь к Климу. — Я могу вам помочь. Но должен предупредить: мои услуги стоят дорого.
— Не думаю, что это станет проблемой, — спокойно ответил Ардашев, давая понять, что готов платить.
Доменико нехотя кивнул, словно делая одолжение.
Рядом с вдовой всё это время находился статный господин лет сорока, с безупречно ухоженной бородкой в стиле Наполеона III и такими же холёными усами. Настоящий красавец, из тех, что легко покоряют женские сердца. Он не понимал французского, и, вероятно, поэтому бросал на Ардашева короткие, ревнивые взгляды, совершенно игнорируемые контессой.
— Когда и где состоится отпевание? — спросил Клим, возвращая разговор в подобающее русло.
— Завтра в десять утра в базилике Сан-Доменико-Маджоре. Это совсем рядом, в пятнадцати минутах ходьбы. Надеюсь, вы остановились не слишком далеко отсюда? — спросила она, и её взгляд задержался на нём чуть дольше, чем того требовали приличия.
— Отель «Бристоль», — ответил Клим.
Лицо Аурелии просветлело; она понимающе и с уважением кивнула.
— О, это лучший отель в Неаполе. Вы сделали правильный выбор.
— Я обязательно буду завтра на прощальной литургии, — пообещал Ардашев. — Ещё раз примите мои соболезнования.
Он поклонился вдове, кивнул Доменико и, бросив короткий взгляд на ревнивого красавца, направился к выходу.
Уже сидя в коляске, уносившей его прочь из этого невесёлого места, Ардашев перебирал в памяти увиденное. Кокетливая, не скрывающая своего торжества вдова и молчаливый ухажёр рядом с ней. Униженный, но гордый секретарь. Театральное горе и едва сдерживаемые страсти. «Безусловно, в семье покойного графа Монтесано спрятано слишком много тайн, — мысленно проговорил Клим. — Теперь следует отыскать главную. Именно её разгадка и приведёт к поимке убийцы».
Уже третий день Неаполь корчился в лихорадке, наречённой «свободой». Её принесли на штыках французские гренадеры генерала Шампионне. Король Фердинанд IV и его двор, бросив столицу на произвол судьбы, бежали на Сицилию под прикрытием британского флота адмирала Нельсона. Республиканские ветераны, прошедшие огонь европейских кампаний, ожидали лёгкой победы и парадного марша. Они полагали, что город, оставленный правителем и армией, падёт к их ногам без единого выстрела. Но вместо аристократии, готовой сдать ключи, и деморализованных солдат их встретила ярость, какой они ещё не видели. На защиту Неаполя встала его душа — дикая, нищая и фанатично преданная.
Это были лаццарони — уличная беднота, люмпены. Для них беглый король был отцом, а вера — единственным достоянием. Французских республиканцев они считали не освободителями, а безбожными дьяволами, несущими чуму революции. На три долгих дня и ночи узкие улицы Неаполя стали настоящим адом. Вооружённые чем попало — старыми ружьями, кухонными ножами, камнями с мостовой, — эти оборванцы превратили город в смертельную ловушку. Они дрались за каждый переулок, за каждый дом, бросаясь в самоубийственные атаки на построенные в каре батальоны. Грохот мушкетов тонул в яростных криках, а воздух пропитался запахом пороха, пота и крови, которая текла по брусчатке рекой, смешиваясь с грязью и вином из разбитых бочек.
В этом хаосе не было места парадным церемониям. Штандарт полка — его священная реликвия — держал, как и положено, храбрый знаменосец. Тяжёлое древко покоилось в бушмате — кожаном стакане широкого панталера[33], перекинутого через плечо, а жёсткая система креплений и пряжек на груди намертво фиксировала стяг, оставляя руки воина свободными для боя.
В гуще схватки, когда отряд пробивался к подножию цитадели Сант-Эльмо, несший полотнище боец погиб, поверженный ударом кинжала из тёмного проулка. Не было ни времени, ни возможности проводить ритуалы. Чтобы святыня не упала в грязь, её попытались вырвать из слабеющих пальцев убитого, но знамя безжизненно повисло, удерживаемое прочным снаряжением на его мундире. Не тратя драгоценных секунд на распутывание и расстёгивание тугих ремней перевязи, их грубо срезали ножом, рывком высвобождая священный шёлк вместе с деревянным древком. Именно этот триколор, подхваченный у сражённого товарища, и взвился над захваченной крепостью. Он выглядел не гордым символом освобождения, а казался струпом на рваной ране измученного, но не покорённого до конца города.
Французы, заняв Неаполь, упразднили монархию и провозгласили марионеточную Партенопейскую республику[34]. Город, привыкший к ленивой неге южного солнца, к тяжёлой руке Бурбонов — своей, веками правившей королевской династии, чья суровость давно стала привычной и понятной, как крики торговок рыбой и сладкая музыка мандолин, теперь слушал иную мелодию — дробный стук сапог по брусчатке, резкие гортанные команды и пьяный хохот победителей.
Революция пришла в Неаполь не как долгожданная весна, а как чума. Идеалы «Свободы, Равенства и Братства», начертанные на её знамёнах, на деле обернулись правом сильного. Французские солдаты и офицеры, опьянённые быстрой и кровавой победой, видели в древнем городе не колыбель новой эпохи, а неисчерпаемую сокровищницу, подлежащую опустошению. Грабёж стал не исключением, а правилом. Днём комиссары республики вежливо, но настойчиво «реквизировали» ценности из особняков неаполитанской знати для нужд армии. С наступлением же темноты власть переходила к мародёрам в синих мундирах, врывавшихся в чужие жилища. Они не делали различий между дворцами аристократов и лачугами бедняков. Золото, серебро, картины, даже церковная утварь — всё текло в бездонные сумы завоевателей. Но страшнее утраты богатств была потеря чести. Унижение стало воздухом, которым дышал покорённый Неаполь.
В палаццо на склоне холма Вомеро, куда три поколения назад перебралась одна из ветвей рода Полициано, спасаясь от флорентийских интриг, стояла неспокойная тишина. Кабинет хозяина был завален ворохом старых пергаментов, свитков и фолиантов. Всю жизнь Джованни Полициано посвятил переводу античных авторов, часами изучая изящную вязь древнегреческих трактатов и строгую латынь классических поэм. Глава семьи, седеющий мужчина пятидесяти лет, привыкший бережно перелистывать страницы книг, а не держать оружие, сидел теперь у затухающего камина. Он напряжённо прислушивался к шуму за окнами. И каждый отдалённый крик, залп мушкетов, звук разбитого стекла впивались в его сердце ледяной иглой страха. Весь необъятный мир сузился у него до этого дома и до единственного сокровища — семнадцатилетней дочери Изабеллы. Она — последний и самый прекрасный цветок, распустившийся на ветвях их древнего рода, обладала редкой красотой, соединившей в себе гордую стать римской матроны и нежную грацию мадонн Боттичелли. Высокая, стройная девушка стояла посередине комнаты, увенчанная копной высоко уложенных чёрных локонов. Её кожа казалась фарфоровой, а в карих глазах застыла тревога. Этим вечером она собиралась на приём к герцогине ди Сан-Клементе. Тёмно-синее шёлковое платье уже ждало своего часа, в волосах трепетала нитка жемчуга. Но вместо звуков клавесина за окном гремела война.
Внезапно тяжёлый, гулкий удар во входные двери заставил их обоих вздрогнуть. Затем ещё один, уже сильнее, сопровождаемый пьяными криками на французском.
— Открывайте, именем Республики! Открывайте, или мы вышибем эту гнилую дверь!
Синьор Полициано поднялся, его лицо побледнело.
— Папа, что нам делать? — схватив его за руку, вопросила Изабелла.
— Тихо, дитя моё, тихо… — шептал он, хотя его собственный голос дрожал. — Спрячься. Иди в комнату, запрись…
Но было уже поздно. Раздался треск выбитой двери, и в коридор, опрокидывая старого слугу, ворвались четверо военных. Первым шёл высокий, худощавый офицер лет тридцати, с тонким, хищным лицом и холодными глазами. Его мундир сидел безупречно; на перевязи поблёскивала сабля, а в руке он держал кремнёвый пистолет из Сент-Этьена. За ним показались рядовые, раскрасневшиеся от вина и азарта погони.
— Капитан Корбо, — представился он с усмешкой, и его взгляд скользнул по дорогой мебели и шторам гостиной. — Мы пришли освободить вас, гражданин, от бремени излишнего богатства. Хотим помочь вам.
Полициано шагнул вперёд, пытаясь заслонить собой дочь.
— Месье капитан, вы ошиблись. Я не аристократ, я учёный. В этом доме нет сокровищ…
Корбо лающе расхохотался.
— Все так говорят. Но мы, французы, народ дотошный. Мы проверим. — Он кивнул подчинённым. — Начинайте. Серебро, картины, любые побрякушки. Не стесняйтесь.
Солдаты разбрелись по комнатам, и вскоре послышался звон бьющегося фарфора и грохот опрокинутой мебели. Корбо, не сводя глаз с Изабеллы, приблизился к ней. Он бесцеремонно оглядел её с ног до головы и, пытаясь дотронуться до щеки девушки, вымолвил:
— Какая милая крошка.
Изабелла отшатнулась. Отец бросился между ними.
— Не смейте! Умоляю, не трогайте её! Забирайте всё, что найдёте, но оставьте в покое мою дочь!
— Оставить? — Корбо прищурился. — Какая неслыханная неблагодарность. Мы принесли вам свет цивилизации, а вы не хотите поделиться с героями даже такой малостью. — Его голос стал жёстким. — Если через четверть часа передо мной не будет золота на пять тысяч ливров[35], даю слово офицера: я и мои солдаты отплатим мадемуазель за гостеприимство. Все по очереди. А если вы, старик, попытаетесь помешать — получите пулю. Вам ясно?
Сердце учёного оборвалось. Пять тысяч ливров — у него отродясь не было таких денег.
Через десять минут грабители вынесли всё, что представляло хоть какую-то ценность: несколько серебряных подсвечников, столовые приборы, пару картин, шкатулку покойной жены с драгоценностями. Этого было ничтожно мало.
Корбо с презрением посмотрел на скудную добычу.
— Я разочарован, гражданин. Очень. Но вечер ещё не закончен. Мы голодны.
Он повернулся к Изабелле, которая стояла, вцепившись в руку отца, бледная, но с высоко поднятой головой.
— Мадемуазель, я уверен, вы прекрасная хозяйка. Накройте нам стол. Подайте всё лучшее, что есть в ваших погребах.
Это было ещё одно унижение, продуманное и жестокое. Заставить дочь прислуживать тем, кто пришёл её обесчестить. Дрожащими руками, подгоняемая бесстыдными репликами капитана, Изабелла вместе с отцом доставала из кладовой остатки вина, сыр, холодное мясо. Солдаты расселись за большим столом в гостиной, бросив на его резную поверхность сабли и пистолеты.
Изабелла двигалась по комнате, как во сне. Она чувствовала на себе их жадные взгляды, слышала их сальные шутки, произносимые вполголоса. Каждый раз, когда она наклонялась, чтобы налить вино в бокал, ей казалось, что чья-то рука вот-вот коснётся её. Корбо сидел во главе стола, пил медленно и наблюдал за ней с хищной улыбкой палача, готовящегося к экзекуции. Он наслаждался её страхом и растягивал его, как шёлковую нить.
Наконец, когда последняя бутылка была опустошена, капитан откинулся на спинку стула и громко хлопнул в ладоши.
— Браво, мадемуазель! Вы были восхитительны. А теперь, полагаю, вы устали. Будьте так добры, проводите меня в вашу спальню. Я тоже хочу отдохнуть. Надеюсь, со мной вам будет не скучно.
Нить лопнула. Изабелла замерла, выронив кувшин, который с глухим стуком покатился по полу. Полициано бросился вперёд.
— Нет! — Его голос, до этого срывающийся на шёпот, обрёл силу отчаяния. — Я не позволю!
Корбо лениво поднял пистолет и навёл его на лоб старика.
— Вы хотите умереть? Ваше право. Но её это не спасёт.
— Подождите! — выкрикнул отец. — Есть одна вещь. Реликвия. Она стоит гораздо больше, чем пять тысяч. И даже дороже, чем десять. Отдаю вам её в обмен на… на честь моей дочери.
Корбо опустил пистолет, в его глазах вспыхнула искра интереса.
— Реликвия? Не ври мне, старик. Что может быть у такого нищего книжника, как ты?
— Это наследие, — задыхаясь, говорил учёный. — Оно в нашей семье триста лет. С тех пор как мой великий предок, Анджело Полициано, получил его из рук самого Лоренцо Медичи Великолепного.
Он повернулся к стене, порывисто снял простое, потемневшее от времени распятие и поднёс капитану.
Корбо с недоумением посмотрел на обычный деревянный крест. Его лицо исказилось от злости, а глаза сузились.
— Старик, ты спятил? Что ты мне суёшь? Кусок полена?
Выхватив крест из рук хозяина, капитан швырнул его в стену. Дерево с глухим стуком отлетело в угол.
— Постойте, месье! — в ужасе закричал старик, подбирая распятие. — Вы меня не дослушали! Сокровище — внутри креста.
Дрожащими пальцами Полициано нажал на едва заметный рычажок в месте перекрестья. Задняя стенка оклада поддалась и сдвинулась вверх по пазам. Из полого нутра прямо в руку скользнул тяжёлый предмет.
На ладони учёного оказалось совсем другое распятие — массивное, из червонного золота. В фигуре Христа сочетались невероятное искусство и страдание. На его краях сияли четыре тёмно-красных рубина, похожих на застывшие капли крови. Прямо под рёбрами Спасителя виднелась грубая, зазубренная вмятина — след старого удара, который чудом пощадил драгоценные камни.
— В 1478 году, — быстро, сбивчиво заговорил Полициано, видя, что завладел вниманием француза, — во время заговора Пацци во Флоренции убийцы напали на Лоренцо Медичи в соборе. Один из них ударил его кинжалом в грудь. Но остриё попало в этот крест. Он спас жизнь правителю республики! Лоренцо подарил его моему предку за то, что он провёл его в безопасное место. Видите этот шрам? Это след от кинжала нападавшего. Удар был так силён, что едва не выбил один из камней. Семья хранила распятие там, во Флоренции, но три поколения назад, когда угасал род Медичи, мой прадед перевёз реликвию сюда, в Неаполь, бежав от тамошних интриг. Это… это не просто золото, капитан. Это частица истории! Её нельзя измерить деньгами!
Корбо взял распятие в руки. Ощутил его вес, провёл пальцем по холодному шраму. Вся эта история про Медичи и кинжалы его не трогала, но он мгновенно понял, насколько ценна эта вещица. Он посмотрел на девушку, затем снова на золото. Что он получит от неё? Пять минут грубого, животного удовольствия, о котором завтра забудут и он, и его солдаты. А эта реликвия? Она принесёт сотни таких ночей, если понадобится. Это полные карманы звонкой монеты, лучшие вина и удача за карточным столом. Корысть грабителя легко победила сиюминутную похоть завоевателя. К тому же старик сам подсказал ему выход из этой щекотливой ситуации. Корбо предложил сделку и получил согласие. Теперь оставалось лишь сослаться на собственное обещание.
— Хорошо, старик. Ты умеешь торговаться. — Он сунул крест за голенище и повернулся к своим людям. — Мы уходим. Слово офицера — закон.
Солдаты разочарованно загомонили, но одного взгляда капитана было достаточно, чтобы они замолчали. Не говоря больше ни слова, французы вышли из комнаты, их сапоги прогремели по каменному полу коридора.
Входная дверь захлопнулась. Наступила тишина.
Изабелла застыла, глядя на то место, где только что стояли грабители. Затем её плечи затряслись, и она беззвучно зарыдала, закрыв лицо руками.
Отец подошёл к ней и крепко обнял, прижав к себе. Он гладил её по волосам, по дрожащей спине и шептал только два слова, снова и снова, как молитву:
— Всё кончено, доченька… Всё позади…
Он потерял наследие своего рода, реликвию, хранимую столетиями его предками. Но он уберёг то единственное, что дороже вековых преданий и любого золота. Он спас дочь. И в этот миг в разорённом доме, в униженном городе, не было человека богаче его.
Базилика Сан-Доменико-Маджоре встретила Ардашева сумрачной прохладой и гулким рокотом органа. Массивные готические своды, казалось, вбирали в себя не только свет, проникавший сквозь высокие витражные окна, но и все шумы внешнего мира, оставляя лишь торжественное и скорбное пение на латыни. Здесь, в этом каменном святилище, где веками молились и находили последний приют неаполитанские короли и знать, личная трагедия семьи Монтесано приобретала масштаб исторической драмы.
В центре нефа, перед алтарём, на высоком катафалке, задрапированном чёрным бархатом, стоял гроб из тёмного полированного дуба. Вокруг него, в мерцании десятков свечей, застыла немногочисленная группа скорбящих. Ардашев, заняв место у одной из массивных колонн, откуда открывался прекрасный обзор, принялся изучать главных действующих лиц траурной церемонии.
В первом ряду, разумеется, находилась контесса Аурелия. Сегодня её образ скорбящей вдовы достиг совершенства. Глухое чёрное платье, лишённое вчерашнего кокетства, ниспадало строгими складками, а лицо скрывала густая вуаль. Но даже сквозь неё угадывалось милое личико красавицы. Она держала в руке букет белых лилий и смотрела на гроб с выражением вежливой скуки, ожидая окончания службы.
Рядом с ней, чуть склонившись, стоял её неизменный спутник, Марко Ринальди. Его лицо выражало подобающую моменту печаль, но глаза не отрывались от Аурелии, следя за каждым её движением с ревнивой настороженностью. Он играл роль утешителя, но скорее походил на стража, оберегающего драгоценную собственность.
Неподалёку, исполняя обязанности распорядителя, бесшумно скользил Доменико. Внебрачный сын, прижитый от горничной, он встречал гостей, указывал им места, тихо переговаривался со священниками. Его лицо превратилось в маску секретаря, и в выверенных, сдержанных жестах и холодном, отстранённом взгляде читалась не скорбь, а лишь безупречное исполнение долга.
Ардашев перевёл взор к боковым нишам, и его внимание привлёк человек, явно выпадавший из общей картины. В тени капеллы, поодаль от главной группы, находился мужчина лет тридцати пяти с ухоженными, почти как у Ардашева, усиками, бритым подбородком и копной тёмных, тронутых ранней сединой волос, вечно спадающих на высокий лоб, в простом, но опрятном костюме. Он не смотрел ни на гроб, ни на скорбящих. С неподдельным, профессиональным интересом он изучал детали убранства храма: резной мраморный алтарь, потемневшие от времени фрески и игру света на позолоченной лепнине.
Служба завершилась. Последний, затихающий аккорд органа растворился под высокими сводами, и на смену ему пришла неуютная тишина, нарушаемая лишь шарканьем ног по каменным плитам и сдержанным покашливанием. Шестеро слуг в поношенных, но чистых ливреях, с лицами, застывшими в масках профессиональной скорби, подошли к траурному постаменту, где покоился гроб. С отработанной слаженностью они подняли тяжёлую ношу и медленно понесли её к выходу. Процессия двинулась следом.
На площади перед базиликой уже ждал катафалк — пышная погребальная карета, запряжённая четвёркой вороных лошадей в чёрных попонах с серебряными кистями. Весенний неаполитанский день после сумрака готического нефа слепил скорбящих, не считаясь с их горем. А город жил своей жизнью: где-то вдалеке кричал разносчик лимонада и смеялись дети. Мир продолжал свой вечный и равнодушный бег.
Гроб — тесный дом графа Монтесано, с глухим стуком погрузили в катафалк. Скорбящие, пряча лица за вуалями и полями цилиндров, расселись по другим экипажам. Ардашев оказался в одной компании с двумя дальними родственниками покойного — пожилой парой, чей шёпот на неаполитанском диалекте сводился, судя по интонации, к обсуждению наследства.
Кортеж тронулся. Медленный, мерный стук копыт по камню отбивал ритм последнего путешествия графа. Клим смотрел в окно на проплывающие мимо дома. Он думал о покойнике. Скупой, высокомерный, жестокий — таким его описывали. Скряга, доведший до смерти мать собственного сына из-за жалкой экономии, человек, превративший жизнь молодой жены в муку. И вот теперь всё это не имело значения. Его страсть к коллекционированию и стяжательству, его гордыня, его мелкие и большие грехи — всё обратилось в безмолвную мёртвую плоть, которую везли, чтобы предать земле. Уходила человеческая душа, пусть и заблудшая, но всё же бесценная. В этом и заключалась трагедия. Путь окончен.
Погост Поджореале, город мёртвых, встретил их тишиной и запахом влажной земли после ночного дождя. Здесь, среди кипарисов и мраморных ангелов, плачущих каменными слезами, спесь и богатство превращались в пышность надгробий. Фамильный склеп Монтесано, некогда величественный, теперь выглядел слегка запущенным: на карнизах проросла трава, а на барельефе с гербом виднелись тёмные потёки от ливней. Он был точным отражением упадка рода.
Свежевырытая могила чернела рядом, как открытая рана. Священник торопливо и без выражения, скороговоркой прочитал последнюю молитву на латыни. Слова, веками утешавшие скорбящих, здесь звучали формально, как зачитанный приговор. Затем началось прощание — кульминация этого траурного действа.
Аурелия шагнула вперёд. В нужный момент из-за её спины бесшумно выступил слуга и вложил ей в руку охапку белоснежных лилий. С грацией актрисы, играющей свою лучшую роль, она позволила им соскользнуть прямо в тёмную яму. Белые лепестки легли на крышку гроба ярким, чистым пятном. Марко Ринальди тотчас оказался рядом, картинно поддерживая её под локоть, хотя вдова и не проявила ни малейших признаков расстройства или слабости.
Затем подошёл Доменико. Он не принёс цветов. Он просто наклонился, взял в ладонь горсть холодной, комковатой земли — той самой, что скоро скроет лицо его отца навсегда. Ардашев не сводил с него глаз. Рука секретаря не дрогнула. Он разжал пальцы, и комья с сухим, безжизненным шорохом посыпались на полированное дерево.
Священник негромко завершил заупокойную молитву протяжным «аминь». Рабочие с лопатами, до этого терпеливо ждавшие в стороне, шагнули к краю могилы. Первый ком ударил по крышке гроба глухо и тяжело. Этот звук, казалось, поставил точку не только в жизни графа, но и в этой последней, прощальной церемонии.
Через полчаса траурный кортеж, уже без былой медлительности, возвращался в палаццо. Скорбь была похоронена вместе с покойником.
Поминки проходили в одной из зал палаццо. Портьеры были распахнуты и впускали в комнату дневной свет. Слуги разносили на подносах бокалы с вином, крошечные чашечки с кофе и лёгкие закуски. Атмосфера скорби развеялась, уступив место светским разговорам. Гости разбились на небольшие группы, обсуждая последние городские новости.
Ардашев заметил того самого незнакомого человека, что был в церкви. Он одиноко стоял у окна с чашкой кофе. Клим взял бокал вина и неторопливо подошёл к нему.
— Простите, синьор, — начал он по-французски, — мы не были представлены. Клеман Ардашефф. Я приехал в Неаполь, заинтересовавшись коллекцией покойного графа.
Незнакомец обернулся. У него оказались умные, проницательные глаза.
— Алессандро Вьери, — представился он на хорошем французском. — Очень приятно. Я не родственник, если вы об этом подумали. Граф нанял меня для консультации и небольшой реставрационной работы.
— Ах да. Картина Караваджо, не так ли? «Саломея с головой Иоанна Крестителя». Великое полотно. Графу повезло иметь такое сокровище и столь современного мастера, взявшегося реставрировать подлинник.
Вьери горько усмехнулся.
— Повезло? Месье, граф Монтесано ценил имя художника больше, чем его творение. Он видел в картинах не искусство, а капиталовложение. И платил за работу так, словно делал величайшее одолжение.
— Я и сам немного увлекаюсь живописью, — с деланной скромностью произнёс Ардашев. — Синьор Вьери, я убеждён, что вы не только выдающийся реставратор, но и талантливый художник. Будучи в Неаполе, я бы счёл за честь увидеть ваши собственные работы. Возможно, если вы позволите мне нанести визит в вашу мастерскую, я мог бы что-нибудь приобрести.
Лицо Вьери просветлело. В его глазах вспыхнул неподдельный интерес.
— О, месье! Моя мастерская невелика, но я буду счастлив показать вам свои скромные труды. Приходите завтра. В любое удобное для вас время после полудня. Вот мой адрес.
Он достал визитную карточку и протянул её Ардашеву.
— Прекрасно! — проговорил Клим.
В этот момент к ним приблизилась контесса Аурелия. Она коснулась руки Ардашева веером.
— Месье Ардашефф, — промурлыкала вдова, — надеюсь, вы не слишком утомлены этими печальными хлопотами.
— Нисколько, мадам. Скорбь — наш долг перед усопшими.
— Вы так любезны. — Её глаза блеснули из-под вуалетки. — Я не смею задерживать вас дольше. Но у меня есть к вам один деликатный разговор, касающийся дел моего покойного мужа. Не могли бы вы уделить мне немного времени завтра? Я буду ждать вас у себя, здесь, в палаццо. Скажем, в восемь вечера.
Это было прямое приглашение, почти приказ, облечённый в форму светской любезности.
— Буду непременно, мадам, — склонил голову Ардашев.
Она одарила его мимолётной улыбкой и отплыла в сторону, оставив за собой едва уловимый шлейф дорогих духов.
Клим допил вино. День принёс ему два приглашения, и каждое обещало хоть немного приоткрыть завесу над тайнами дома Монтесано. Поминки, утратившие всякий намёк на скорбь, превращались в обычную светскую встречу с тихими разговорами и звоном бокалов. Поняв, что сегодня он больше ничего не узнает, Ардашев счёл за благо откланяться и незаметно покинул палаццо.
Когда он вернулся в номер в отеле «Бристоль», за окном уже сгущались южные сумерки. Неаполь, сбросив дневную суету, погружался в тёплую, пахнущую морем ночь. Ардашев не стал зажигать свет, распахнул стеклянные балконные двери и вышел на свежий воздух.
Внизу, в тёмной чаше залива, словно рассыпанные кем-то светлячки, мерцали огоньки рыбацких фелюг. Шла ночная рыбалка — ещё одна, невидимая днём, жизнь города. Над чернеющим силуэтом Соррентийского полуострова небо выкрасилось в цвет сапожной ваксы, и лишь на востоке, на фоне вулкана, оно казалось подсвеченным изнутри едва заметным, тревожным багрянцем — словно спящий великан негромко дышал во сне.
Клим достал сигарету, чиркнул спичкой. Он удачно влился в ближний круг теперь уже покойного графа Монтесано. Вдова, её любовник, незаконнорождённый сын, реставратор… Но кроме этих людей у усопшего наверняка были и другие дела, и другие встречи. Теперь предстояло самое сложное: по крупицам воссоздать картину жизни хозяина палаццо до его смерти.
«Возможно, убийца находится среди тех, с кем я ещё не виделся», — подумал Ардашев, глядя на спокойный, уснувший залив, хранящий на дне свои тайны так же надёжно, как люди на его берегах.
В отличие от разорённого палаццо семейства Полициано, родовой дом конте Альфонсо Монтесано в переулке Семи Скорбей в Неаполе не просто избежал унижения, но и процветал в новой, республиканской реальности. Граф Монтесано, принадлежавший к одной из древних, но обедневших ветвей местной аристократии, обладал ценнейшим талантом для смутных времён — полным отсутствием принципов. Когда флот Нельсона спасал короля Фердинанда, Альфонсо уже отправлял гонца в штаб генерала Шампионне с нижайшими заверениями в вечной преданности идеалам свободы и предложением услуг. И они оказались весьма кстати. Став одним из главных поставщиков провианта для оккупационной армии, Монтесано за считаные дни превратил свои скудные средства в полноводный поток золота. Он покупал у перепуганных крестьян вино и зерно за медяки, а продавал французским интендантам за новенькие, хрустящие ассигнации или звонкие луидоры.
Его унаследованное от предков палаццо, казалось, застыло между былой роскошью и нынешним запустением. Парадные залы с высокими потолками, украшенными выцветшими фресками, всё ещё хранили величие прошлого, но по углам уже темнела густая паутина, а на позолоченной лепнине проступили уродливые трещины. Семья графа давно покинула Неаполь, и он жил совершенно один в этом гулком доме, а компанию ему составляли лишь двое слуг да бесчисленные тени.
Этой ночью, спустя десять дней после падения города, Альфонсо заперся в кабинете. При мерцании трёх толстых восковых свечей он сидел за столом и, словно жрец тайного культа, совершал любимый ритуал. На скатерти сверкала горсть рассыпанных монет. Хозяин палаццо, мужчина лет сорока пяти, с холёным, но уже тронутым одутловатостью лицом и тонкими, хищными пальцами, пересчитал их несколько раз. И это доставляло ему удовольствие. Он брал каждый золотой, ощущал его приятную тяжесть, подносил к глазам, любуясь чётким королевским профилем. Никакая серенада не сравнилась бы с этой музыкой, ласкавшей его слух, — тихим звоном луидоров, осязаемым воплощением его новой силы.
Внезапно раздался торопливый стук в дверь.
— Синьор! Синьор, простите!
Монтесано вздрогнул, быстро сгрёб монеты в мешочек и подошёл к книжному шкафу. Он отодвинул в сторону фолианты и нажал на неприметную ручку. Тотчас открылась тёмная ниша, куда легли накопления. Затем граф вновь тронул рычажок, и панель со скрипом встала на место. Лишь после этого он раздражённо крикнул:
— Что ещё, Джузеппе? Я же приказал меня не беспокоить!
— Простите, синьор, но там… французский капитан! — донёсся приглушённый голос слуги. — Он требует видеть вас немедленно! Говорит, дело не терпит отлагательств!
Альфонсо нахмурился. Французский офицер в такой час мог означать только одно — проблемы. Или деньги. Чаще всего — и то и другое.
— Как его имя? — спросил он, запахнув шёлковый халат с вышитыми драконами.
— Капитан Корбо, синьор!
Это имя Монтесано знал хорошо. Один из самых беспринципных мародёров в армии Шампионне и, по совместительству, один из его постоянных должников. Игрок, пьяница и бретёр.
— Хорошо. Проводи его в малую гостиную и подай вина. Скажи, что я сейчас выйду, — распорядился он.
Граф неторопливо направился по полутёмному коридору навстречу гостю. Он не сомневался, что визит связан с деньгами, и уже предвкушал, как будет выкручивать руки этому заносчивому французу.
Малая гостиная освещалась лишь одним канделябром. Капитан уже плюхнулся в глубокое кресло, положив заляпанные грязью сапоги на изящный столик-геридон[36]. Мундир его был расстёгнут, волосы спутаны, а мутный взгляд блуждал по комнате. В руке он держал почти пустую бутылку вина, украденную, вероятно, из чьего-то погреба по пути сюда. От него несло перегаром и потом. Увидев Монтесано, он даже не попытался встать.
— А вот и наш гостеприимный хозяин! — прохрипел он.
Граф изобразил на лице вежливую, но холодную улыбку.
— О, месье капитан, чем обязан столь поздним визитом?
— К чёрту время! — грубо бросил Корбо, делая большой глоток прямо из горлышка. Вино потекло по его небритому подбородку. — У меня дело. Срочное.
Он с шумом поставил бутылку на пол и сказал:
— Я продулся, Монтесано. В дым! Понимаешь? Фортуна сегодня показала мне свой тощий зад. Но я не сдамся. Я должен отыграться, взять реванш!
С этими словами он полез рукой за голенище сапога и вытащил оттуда завёрнутый в грязную тряпицу предмет. Быстро размотав её, он с силой бросил на стол массивное распятие. Оно глухо стукнулось о полированное дерево. В блёклом мерцании свечей червонное золото отливало тёплым, живым блеском. Четыре рубина на концах креста, казалось, горели красным пламенем. Альфонсо невольно наклонился, и его взгляд упал на уродливый шрам на фигурке Христа.
— Мне нужны деньги, — выдохнул Корбо. — Прямо сейчас. Я хочу продать вам этот крест. Сколько дадите? Десять тысяч ливров? Я знаю, что он стоит дороже!
Граф почувствовал, как стучит его сердце. Десять тысяч? Этот невежественный солдафон не имел ни малейшего понятия о том, что держит в руках. Монтесано всю жизнь изучал историю искусства, читал редкие трактаты, рыскал по антикварным лавкам в поисках сокровищ. И он узнал эту вещь. Он видел этот шрам на гравюрах в старинном фолианте, посвящённом двору Медичи. «Распятие Пацци». Легенда. Реликвия, спасшая жизнь Лоренцо Великолепному. Шедевр, за который настоящие коллекционеры в Риме или Париже не задумываясь, отдали бы целое состояние.
Но на его лице не дрогнул ни один мускул. Он медленно, почти лениво, взял распятие в руки, повертел его, словно оценивая дешёвую безделушку.
— Такая сумма? — он издал презрительный смешок. — Месье капитан, вы, должно быть, шутите. Или вино окончательно затуманило ваш разум. Да, это золото. Но работа грубовата. И посмотрите, тут есть изъян — след от чего-то или поломка… Дам за него тысячу ливров. И то лишь из уважения к нашей дружбе.
— Тысячу? — взревел Корбо, вскакивая на ноги. — Да ты смеёшься надо мной, итальянец! Один только вес золота стоит втрое больше!
— Возможно, — спокойно парировал Монтесано, кладя крест обратно на стол. — Но это краденое золото, не так ли? Я не могу выставить его на продажу. Мне придётся переплавить его, рискуя репутацией. А это хлопоты. И расходы. — Он подошёл к шкафу, но не к тому, где прятал деньги. Открыв другую дверцу, он извлёк из ящика три листа бумаги. — К тому же, месье капитан, давайте не будем забывать о ваших предыдущих обязательствах.
Рядом с распятием легли долговые расписки.
— Вот. Две тысячи ливров за вино для вашего полка, которое вы «позаимствовали» у меня две недели назад. Ещё полторы — ваш карточный долг, погашенный мной. Плюс пятьсот — за ту певичку из «Сан-Карло», помните? Итого — четыре тысячи. Вы не рассчитались со мной до сих пор.
Корбо смотрел то на расписки, то на крест, то на непроницаемое лицо Монтесано. Он был в ловушке. Деньги были нужны ему сейчас, этой ночью, пока партия не закончилась и оставалась надежда вернуть проигранное. Завтра это золото уже не будет иметь для него никакого значения.
— И что с того? — сквозь зубы процедил он. — Хочешь забрать его в счёт долга? Мне нужны наличные, ростовщик! Слышишь? Хоть сколько-то, прямо сейчас! Каковы твои условия?
Монтесано ядовито улыбнулся.
— Я сделаю вам более чем щедрое предложение, капитан. Я списываю весь ваш долг в четыре тысячи ливров. И сверх того даю ещё две наличными. Итого шесть тысяч за эту побрякушку. Соглашайтесь, пока я не передумал. Другого такого дурака в Неаполе вы не найдёте.
Это был удар под дых. Корбо тяжело дышал; его лицо побагровело от гнева и выпитого вина. Но жажда реванша пересилила всё. Две тысячи наличными — это шанс вернуться за ломберный стол и отыграть потерянное.
— Идёт, — выплюнул он. — Давай деньги. И можешь подавиться своей железкой!
Хозяин палаццо неторопливо вернулся к потайной нише, извлёк мешочек и отсчитал на стол золотые луидоры. Затем он сжёг расписки капитана в пламени свечи. Корбо сгрёб монеты со стола, не пересчитывая, сунул их в карман и, не прощаясь, слегка пошатываясь, вышел из комнаты.
Тяжёлые шаги француза прозвучали по коридору и затихли. Граф подождал несколько минут, прислушиваясь к тишине. Затем он приблизился к столу и благоговейно обеими руками взял распятие. Теперь оно было его. Он поднёс крест к свече, и золото вспыхнуло огнём, а рубины заиграли глубокими, тёмными искрами. Он провёл пальцем по шраму, прикасаясь к самой истории. Он завладел им за бесценок, обманув полупьяного визитёра.
Монтесано понимал, что владеет украденным сокровищем. Семья Полициано, пусть и обедневшая, была стара и уважаема. Рано или поздно они начнут поиски семейного достояния. А когда французы покинут Неаполь — а граф не сомневался, что это вот-вот произойдёт, — старые законы вернутся, и его могут обвинить в укрывательстве награбленного. Реликвию предстояло спрятать так, чтобы её никто и никогда не смог найти.
«Что ж, — мысленно проговорил Альфонсо, — распятие никогда не покинет стен этого дома. О его существовании может знать только прямой наследник — мой сын. Скоро он вернётся, и я покажу ему эту редкость!»
Впрочем, полная безвестность реликвии в его планы не входила. Он уже представлял, как однажды для особого гостя — такого же одержимого коллекционера, как и он, готового заплатить сумасшедшие деньги за раритет, — Монтесано устроит тайный показ и будет наслаждаться чужим восторгом. Отныне для трёх поколений его рода «Распятие Пацци» станет гордостью и легендой, известной лишь узкому кругу знатоков и собирателей редкостей времён Лоренцо Медичи.
Утро первого апреля выдалось ясным. Прохладный ветерок с моря очистил воздух, и Неаполь, смыв с себя пыль и сонливость, предстал во всём блеске своей обветшалой красоты. После вчерашних похорон, оставивших на душе впечатление плохо сыгранной скорби, Ардашеву предстояло наведаться к художнику Алессандро Вьери. Но сначала следовало раздобыть сердечные пилюли и доставить их Чаплыгину.
Он велел извозчику остановиться у первой же вывески с надписью
—
Лицо аптекаря мгновенно прояснилось.
—
Он повернулся к стеллажам, уставленным тёмными стеклянными банками с латинскими надписями, и через минуту протянул Ардашеву небольшую коробочку.
Спрятав лекарство во внутренний карман, Клим вновь сел в экипаж и назвал следующий адрес — квестуру.
К счастью, делегат оказался на месте. Чезаре Червелло встретил его с той же кислой усмешкой.
— Ну что, синьор Ардашев, как прошла ваша душеспасительная беседа с убийцей? Он ещё не раскаялся в содеянном?
— Напротив, господин делегат. Она лишь укрепила мою уверенность в его невиновности, — спокойно парировал Клим. — И я пришёл к вам с двумя просьбами.
— Я весь внимание, — с деланной вежливостью произнёс сыщик.
— Во-первых, я буду вам очень признателен, если вы соблаговолите перевести господина Чаплыгина в одиночную камеру. Он человек знатный, не привыкший к соседству с уголовниками. И, во-вторых, — Клим положил на стол коробочку, — я прошу передать ему это лекарство. Без него сердце арестанта может не выдержать.
Червелло поморщился, словно проглотил рыбную кость.
— Хорошо. Гуманизм — великая вещь, — процедил он. — Я распоряжусь насчёт камеры. А пилюли… В ближайшие дни я не собираюсь посещать это мрачное заведение. Так что придётся вашему купцу потерпеть.
— В этом нет нужды, — невозмутимо ответил Ардашев. — Вашего звонка по телефону в тюрьму будет вполне достаточно. Вы можете отдать распоряжение о переводе и предупредить, что вскоре прибудет человек от вас с лекарством для русского арестанта. А я доставлю его сам.
Делегат с нескрываемым раздражением посмотрел на настойчивого иностранца. Он явно не ожидал от него такой деловой хватки. Тяжело вздохнув, Червелло покрутил ручку аппарата и отдал короткие, отрывистые распоряжения.
— Всё, — бросил он, повесив трубку. — Можете ехать. Охрана предупреждена.
Поблагодарив сыщика, Ардашев покинул квестуру. Путь до Викарии занял не более четверти часа. В знакомой приёмной он передал коробочку с пилюлями дежурному офицеру, пояснив, для кого она предназначена. Тот, очевидно, уже получивший инструкции, лишь понимающе кивнул, не задав ни единого вопроса.
Покинув невесёлое заведение с решётками на окнах, Ардашев закурил сигарету и щёлкнул крышкой карманных часов. Теперь можно было заняться художником.
Найти экипаж оказалось несложно. Неподалёку дремал старик-извозчик. Его кляча, помнившая, вероятно, ещё времена Мюрата[39], устало поднимала то одну, затёкшую ногу, то другую.
— На холм Вомеро, синьор? О, это прекрасная прогулка! — воскликнул он по-французски, взмахнув кнутом. — Вы увидите лучший вид на наш город! За сущие пустяки, всего три лиры.
Ардашев, не торгуясь, кивнул и устроился на потёртом сиденье. Коляска, поскрипывая и подпрыгивая на неровной брусчатке, влилась в утренний поток. Поначалу они тащились по кривым улочкам нижнего города, где жизнь не просто кипела, а выплёскивалась наружу. Из каждой двери несло чесноком, жареной рыбой и крепким кофе. Картина изменилась, когда путь пошёл вверх. Шум начал стихать, а воздух становился чище.
Именно здесь Клим увидел то, о чём много читал, но никогда не наблюдал воочию. Вдоль фасадов домов, в проёмах открытых дверей небольших лавочек-пастифичи — местных макаронных мастерских, — висели гирлянды свежеприготовленного теста. Длинные, золотистые пряди спагетти, причудливо изогнутые толстые трубочки букатини, широкие плоские ленты лапши феттучини — всё это сокровище сохло на деревянных жердях под лёгким апрельским солнцем. Мальчишки-подмастерья, с ног до головы обсыпанные мукой, ловко перебирали эти съедобные струны, а хозяева заведений с гордостью поглядывали на своё богатство. Зрелище было настолько мирное и будничное, что на миг заставило забыть о вчерашнем трауре.
Наконец, после долгого подъёма по серпантину, экипаж остановился на небольшой площади.
— Дальше, месье, дорога слишком узкая, — сказал извозчик. — Коляска не проедет.
Клим расплатился и сошёл на мостовую. Оставшись один, он огляделся. В пятидесяти шагах от него, выше по переулку, стоял трёхэтажный дом из потемневшего от времени туфа, чей фасад был украшен не лепниной, а бельём, развешанным на верёвках.
Из окна второго этажа высунулась женщина и принялась энергично выбивать коврик. Ардашев приблизился и, сняв шляпу, вежливо обратился к ней на французском — языке, непонятном для большинства жителей простого квартала.
— Прошу прощения, мадам. Не подскажете ли вы, где я могу найти месье Вьери?
Неаполитанка сдвинула брови, силясь разобрать чужую речь. Она уловила лишь знакомую фамилию.
— Вьери? — переспросила она на своём языке, а потом, видя его растерянность, сделала выразительный жест, будто пишет кистью. —
Клим с облегчением кивнул.
Обрадовавшись, что её поняли, женщина затараторила на певучем, гортанном неаполитанском диалекте, сопровождая речь такой бурной жестикуляцией, что слова были почти не нужны. Она решительно ткнула пальцем вверх, указывая на мансарду, потом воздела руки к небу, словно в молитве, и прищурилась, будто глядя на яркое солнце.
Клим понял, что ему надобно идти наверх. О смысле её цветистых фраз про близость к раю и лучший свет он мог лишь догадаться по её сияющему лицу и выразительным жестам.
Он поблагодарил её кивком и направился к указанному подъезду.
Лестница оказалась крутой и стёртой ногами многих поколений. Чем выше он поднимался, тем сильнее чувствовался специфический, терпкий запах — смесь льняного масла, скипидара и красок. И он не ошибся.
Дверь на последней площадке отворил сам художник. Алессандро Вьери был в синей блузе, надетой поверх сорочки и перепачканной десятками оттенков краски, словно боевыми отметинами. Он смотрел на посетителя с нескрываемым любопытством.
— Месье Ардашефф? Прошу. Я вас увидел из окна.
Мастерская занимала одну большую комнату под самой крышей, мансарду с наклонённым к северу окном. Благодаря ему помещение утопало в ровном, мягком свете. Пространство захватил творческий беспорядок: вдоль стен расположились подрамники с натянутыми холстами, на полу громоздились стопки картона с эскизами, а на рабочем столе среди кистей и промасленных тряпок валялись смятые, перекрученные тюбики с капельками засохшей краски.
— Прошу прощения за хаос, — смущённо улыбнулся Вьери. — Для художника беспорядок — это особая гармония. Вы сказали, что интересуетесь живописью.
— Совершенно верно, маэстро, — подтвердил Ардашев, снимая перчатки. — Я немного коллекционирую и всегда рад познакомиться с талантливым мастером. Синьор Ринальди вчера восторженно отзывался о ваших работах.
Лесть подействовала безотказно. Лицо художника просветлело, настороженность ушла, сменившись горделивым оживлением.
— Марко — антиквар, и он понимает искусство. Позвольте, я вам покажу кое-что.
Следующие полчаса Вьери с увлечением демонстрировал полотна. Он выставлял на мольберт то один холст, то другой, отступал на шаг, щурился и с жаром объяснял собственный замысел. Ардашев увидел солнечные пейзажи Сорренто, тёмные воды Неаполитанского залива во время грозы, яркие, сочные натюрморты с лимонами и виноградом. Талант художника не вызывал сомнений. Он умел ловить свет, цвет и саму душу этого солнечного края. Ардашев слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы о технике и композиции, завоёвывая доверие мастера.
— А это моя последняя работа, ещё не закончена, — Вьери указал на большой холст, стоявший в углу. — «Утро на рыбном рынке». Посмотрите на этот блеск чешуи, на игру света в брызгах воды… Я пытаюсь передать не просто картинку, а сам звук, запах и движение толпы!
Пока художник, увлечённый рассказом, жестикулировал перед полотном, взгляд Ардашева начал скользить по стене за его спиной, увешанной эскизами и акварельными набросками. А в самом углу в глаза бросился небольшой женский портрет овальной формы. С миниатюры на него смотрела молодая дама редкой красоты. Причёска по моде конца прошлого века, платье с глубоким вырезом, прямой, гордый взор тёмных глаз. В них не было и тени кокетства, лишь достоинство и затаённая, почти неосознанная печаль. Работа поражала мастерством — автор сумел передать не только черты, но и характер.
— Какая тонкая работа, — произнёс Ардашев вполголоса, словно размышляя вслух. — Техника письма просто великолепна.
Он наклонился ещё ниже, рассматривая мазки кисти и паутинку треснувшей от времени краски. Под портретом, на самой раме, крепилась крохотная латунная табличка:
— А вот взгляните на этот этюд! — отвлёк Ардашева хозяин студии. — Я писал его на рассвете у подножия вулкана. Свет там совершенно особенный, понимаете, он будто пропитан серой…
Ритуал вежливости потребовал пробыть в мастерской ещё минут десять. За это время Ардашев успел похвалить вид на город с холма и обнадёжить художника пустым обещанием подумать над покупкой одной из марин. Вьери провожал его с плохо скрываемым разочарованием: богатый иностранец ускользал, так ничего и не купив.
Их прощание на лестничной площадке превратилось в светский церемониал из учтивостей и поклонов.
Наконец, оставшись один, Ардашев с облегчением выдохнул и окунулся в извилистую сеть неаполитанских улочек. Ему предстояло спуститься с холма к проспекту, где гул экипажей обещал возвращение в привычный мир. Отбивая тростью чёткий ритм по брусчатке, Клим зашагал вниз.
Солнце припекало всё сильнее, заставляя щуриться. В воздухе висел смешанный настой цветущих апельсинов и магнолий, но Ардашев никак не мог избавиться от приевшегося запаха льняного масла и скипидара.
Помня, что вечером предстоит встреча с контессой, Клим решил вернуться в отель и привести себя в порядок. Портье, завидев постояльца, тотчас протянул ему письмо со словами:
— Синьор, для вас корреспонденция.
Ардашев поблагодарил и поднялся в номер. Да, это была весточка от Вероники. Он распечатал конверт и принялся читать. Листок пах едва уловимым ароматом её духов, и от этого у него на миг перехватило дыхание.
«Мой единственный, мой любимый Клим!
Стучат колёса, уносят меня всё дальше от тебя, и каждое мгновение кажется невыносимо долгим. Только вчера утром мы вместе пили кофе в Ницце и смеялись, строя планы на нашу петербургскую жизнь, а теперь между нами сотни вёрст и холодная неопределённость. Всё произошло так быстро, так неожиданно… Эта телеграмма, твой сосредоточенный взгляд, гудок поезда…
За окном мелькает весенняя Франция, а я ничего не вижу, кроме твоего лица на перроне. Помнишь, как ты шёл и шёл за вагоном? Я видела… И в эту секунду моё сердце было готово разорваться на части… Папа пытается меня развлечь разговорами, читает вслух газеты, но я только киваю, а сама мыслями снова и снова возвращаюсь в тот миг… Неаполь. Какое далёкое, чужое слово!
Я исполняю обещание: отправляю письмо на первой же большой станции. Кондуктор и вправду продаёт почтовые принадлежности: я купила целую стопку ужасно дешёвых конвертов и теперь буду заваливать ими российское консульство, пока ты не вернёшься. А ведь ты вернёшься, правда?
Я закрываю глаза и представляю, как мы будем пить чай вечерами, и ты станешь рассказывать мне о своей службе — то, что можно, конечно. Я помню всё… Каждое твоё слово, каждый взгляд. Береги себя, умоляю! Пусть твоё неаполитанское дело закончится как можно скорее.
Люблю тебя больше жизни и буду ждать столько, сколько потребуется.
Твоя навеки, Вероника.
Марсель, 27 марта».
Ардашев перечитал письмо дважды и оставил на столе. Её слова, полные искренней и чистой любви, казались чем-то чуждым в его нынешнем мире, где господствовали подозрения, ложь и смерть. Он понял, что не может не написать ей прямо сейчас, не откладывая на потом.
Он выдвинул ящик стола и достал плотный лист гербовой бумаги с эмблемой отеля «Бристоль». Обмакнув перо в чернильницу, Клим на секунду задумался, собираясь с мыслями. С чего начать? Рассказать о Неаполе? О городе, полном солнца и опасностей, о его крикливой, яркой красоте, скрывающей тёмные тайны? Нет. Он напишет о другом. О том единственном, что имело сейчас значение.
«Любимая моя Вероника!
Твоё письмо нашло меня и принесло с собой тепло, которого мне так не хватает здесь, на юге. Не думай, что расстояние способно что-то изменить. Каждая минута, проведённая без тебя, лишь убеждает меня, что встреча с тобой — лучшее, что случилось в моей жизни. Я тоже постоянно возвращаюсь мысленно на перрон в Ницце и злюсь на службу, разлучившую нас.
Ты спрашиваешь про Неаполь. Здесь очень шумно и солнечно. Город живёт бурной жизнью у подножия древнего вулкана. Из моего окна виден залив, голубой днём и чёрный ночью, и далёкий силуэт Везувия, хмурого стража этих мест. Но вся эта кричащая красота меркнет, когда я вспоминаю блеск твоих глаз.
Даже не сомневайся, милая, — я вернусь. И как только дела здесь завершатся, первый же поезд умчит меня на север, в Петербург, к тебе. Мысли о нашем будущем — единственное, что даёт мне силы. Я помню всё, о чём мы мечтали: и наша с тобой квартира, и наши планы, и твои ладони в моих руках.
Прошу тебя, не тревожься обо мне понапрасну. У меня всё хорошо. Думай лучше о том, каким будет цвет штор в нашей гостиной. Я доверяю твоему вкусу.
Крепко обнимаю и целую. Жди меня.
Всегда твой, Клим».
Он перечитал написанное. Сдержанно. Совсем не так, как пишет она. Но он не умел иначе. Он — другой. Но вся нежность, вся его любовь прятались между этих сухих строк.
Ардашев запечатал письмо и надписал адрес. Сверху вывел латиницей для итальянской почты:
Часы показывали четверть восьмого пополудни. Клим облачился в чёрный сюртук, серый шёлковый жилет и белоснежную сорочку с высоким накрахмаленным воротником, поверх которого повязал тёмно-синий муаровый галстук. Он спустился вниз и передал портье запечатанный конверт.
— Не сочтите за труд, любезный, отправьте как можно скорее.
— О да, синьор, не беспокойтесь.
Ардашев оставил на стойке две лиры, заслужив почтительный поклон.
Спустя несколько минут он нанял экипаж. Лошадка, не торопясь, покатила коляску вниз, к сердцу вечернего Неаполя. Они выехали на Виа Толедо как раз в час, когда дневная суматоха уже спала, а ночная жизнь ещё не началась.
Наступающий сумрак улицы, освещённой газовыми фонарями, нарушался светом электрических ламп, льющимся из витрин больших магазинов. Дорогие кондитерские манили прохожих ароматами кофе и сластей. По тротуарам неспешно прогуливалась богатая публика: дамы шуршали шёлковыми платьями, грациозно держась под руку с кавалерами.
Вскоре коляска свернула в знакомый переулок Семи Скорбей. Ардашев расплатился и, дождавшись, пока цокот копыт затихнет вдали, решительно потянул на себя дубовую дверь палаццо.
Теперь здесь уже ничто не напоминало о недавней скорби. Его встретил лакей, узнавший гостя. Он жестом попросил следовать за ним, и вскоре Клим оказался в просторной комнате. Окна были скрыты шторами. На белоснежной скатерти едва хватало места для множества изысканных блюд и двух высоких канделябров с шестью горящими свечами. Слуга беззвучно удалился, и Ардашев остался один.
Скрипнула дверь, и вошла Аурелия Монтесано. Шёлковое платье цвета тёмного изумруда облегало её фигуру, подчёркивая высокую грудь. Убранные кверху волосы открывали золотые серьги, украшенные бриллиантами, сиявшими даже в полумраке. Клим на миг невольно засмотрелся на неё, и в её глазах вспыхнул торжествующий огонёк.
— Месье Ардашефф, я рада, что вы пришли, — с улыбкой произнесла она. — Прошу вас к столу.
Клим молча шагнул к ней и отодвинул для неё стул с высокой резной спинкой. Она плавно опустилась, коснувшись его руки кончиками пальцев.
— Я отослала слуг, — произнесла она, когда Ардашев сел напротив. — Не желаю, чтобы нам кто-нибудь мешал. Сегодня вечером я хочу забыть обо всём.
— Мудрое решение, мадам.
Она изящным жестом указала на бутылку.
— Я надеюсь, вы оцените: «Мёрсо», прямиком из Бургундии.
— Выбор, достойный восхищения.
Клим наполнил её бокал, затем свой.
— Вы умеете говорить то, что хочет услышать женщина, — улыбнулась она, поднося бокал к губам. — Расскажите мне о Париже, месье Клеман. Я не была там целую вечность. Говорят, сейчас там всё дышит весельем и роскошью?
Разговор потёк легко и непринуждённо. Ардашев делился воспоминаниями о последних театральных премьерах, о вернисажах и скачках в Булонском лесу, рисуя картину беззаботной и блестящей жизни, благо во французской столице он был прошлым летом и многое ещё не успело забыться[41]. Аурелия слушала, не сводя с него глаз, и в их тёмной глубине он видел не столько интерес к берегам Сены, сколько растущее влечение к рассказчику.
— Как, должно быть, скучно вам здесь, в нашем захолустье, — вздохнула она, делая небольшой глоток вина. — Особенно после общения с такими людьми, как Марко…
— Синьор Ринальди показался мне весьма преданным вам человеком, — осторожно заметил Клим.
— Преданным? — она горько усмехнулась. — Он предан, как цепной пёс. И к тому же ревнив. Он следит за каждым моим шагом, за каждым взглядом. Иногда мне кажется, что его страсть — это не любовь, а желание владеть. Он способен на всё, что угодно, и даже на преступление.
— В самом деле? — Клим удивлённо повёл бровями. — Но какой тогда у него может быть мотив?
— Ревность.
— Но к кому?
— К моему покойному мужу, — пояснила она так спокойно, будто говорила о чём-то само собой разумеющемся.
Клим молчал, потому что любые слова с его стороны сейчас были неуместны. Графиня, судя по всему, решила пойти на откровенность. «Пусть выговорится», — мысленно решил он, не прерывая собеседницу.
— Но разве можно винить меня? — продолжала она слегка дрожащим голосом. — Вы ведь не знали моего Винченцо. Он купил меня ради престижа, как покупают породистую лошадь, а потом запер в этом доме, упиваясь властью. Граф был сущим монстром. Хотите узнать, как умерла мать Доменико? — Клим успел только пожать плечами. — Скончалась от чахотки в сыром подвале, потому что Винченцо пожалел денег на её лечение. Такого скупердяя, как покойный супруг, надо было ещё поискать. А вы другой. В вас чувствуется сила и… нежность. Благовоспитанный парижанин всегда поймёт женщину лучше, чем богатый старик, живущий в прошлом, а не в настоящем. Но… простите мне эти откровения, месье…
— Клеман, — закончил он её фразу, чуть улыбнувшись. — Зовите меня по имени. В таких разговорах нет места для формальностей. Знаете, Аурелия, то, что вы пережили, — за гранью терпения. В то же время, вы были для графа предметом обожания: он понимал красоту — это несомненно. Он доверял вам?
— Лишь в некоторых вопросах. В особенности это касается людей. Он часто спрашивал у меня, что я думаю о том или ином человеке. И знаете, он всегда соглашался с моим мнением. Я могла безошибочно отличить подлеца от праведника. Именно поэтому то, что происходит сейчас, — вопиющая несправедливость.
— Что вы имеете в виду?
— Полиция арестовала русского купца, синьора Чаплыгина. Он был знаком с мужем не один год. Человек грубоватый, шумный, но и открытый. Такие люди неспособны на преступление. Убийца — другой. И я обязательно должна знать, кто он. Я боюсь, что этот мерзавец уже наметил следующую жертву. А вдруг это я? Мне страшно. — Она впилась глазами в Ардашева и спросила: — Клеман, вы мне поможете?
— Простите, но я не совсем понимаю, чем могу быть вам полезен. Я коллекционер, а не сыщик. К тому же — иностранец.
— Вы умны, наблюдательны и, в отличие от полиции, не берёте взяток. Я готова щедро заплатить за имя настоящего преступника.
Ардашев выдержал паузу, чтобы не выдать своей заинтересованности. Произошло то, чего он и не ожидал.
— Хорошо, мадам. Я попробую, но даже не знаю, что из всего этого получится.
— Я очень рада, что вы приняли моё предложение. Налейте мне ещё вина.
— С большим удовольствием.
— Прошу вас, угощайтесь. Я совсем заболтала вас и не даю попробовать ни одного блюда.
Клим окинул взглядом гастрономическое изобилие, царившее на столе: на него смотрели тончайшие розовые ломтики пармской ветчины с инжиром, маринованные в лимонном соке осьминоги и запечённые с розмарином неаполитанские перепела, источавшие дразнящий аромат.
— Будьте так любезны, Клеман, положите мне немного птицы, — попросила Аурелия, плавно указав тонким пальчиком на блюдо. — И обязательно добавьте немного брусничного соуса.
Ардашев с готовностью поднялся. Пользуясь столовыми приборами, он аккуратно переложил на её тарелку нежное филе перепела, полил его рубиновым соусом и вернулся на место. Она изящно отправила в рот маленький кусочек и с любопытством посмотрела на гостя, который как раз пробовал запечённую дораду.
— Как вам рыба под соусом из каперсов? — спросила она. — Повару удалось угодить вашему изысканному вкусу?
— Выше всяких похвал, мадам, — искренне ответил Клим, промокнув губы белоснежной салфеткой. — Нежнейшее филе, а лёгкая кислинка соуса делает вкус по-настоящему благородным.
Пламя свечей танцевало на гранях хрустальных бокалов с белым «Мёрсо», и во всей этой уединённой обстановке, под тихий, убаюкивающий перезвон серебра, рождалась иллюзия совершенной, чарующей идиллии, заставляя на время позабыть о тревогах, недомолвках и мрачных тайнах палаццо Монтесано. Сделав ещё один глоток золотистого вина, графиня мягко улыбнулась и нарушила приятное молчание:
— Скажите, месье Ардашефф, как вам Неаполь? Вы здесь впервые?
Клим отложил вилку и улыбнулся.
— Да, мадам. Признаться, я представлял его по картинам и книгам. Думал, что он почти как Ницца: солнце, лазурное море, вечный праздник. А нашёл крикливый, великолепный хаос.
Она рассмеялась.
— О, так и есть! В Неаполе сначала учатся кричать, а потом уже говорить, читать и писать. Это невероятно помогает в общении с торговцами и извозчиками. Попробуйте повысить на них голос — они сразу начнут вас уважать.
— Непременно воспользуюсь советом, — улыбнулся Клим. — Это многое объясняет. Особенно поведение одного господина у отеля, пытавшегося мне продать «настоящий» осколок амфоры из Помпея. Он уговаривал меня так настойчиво и громко, что я почти поверил, будто он жил в те времена.
— И вы не купили? — Аурелия картинно изумилась, приложив руку к груди.
— Нет.
— Клеман, вы ранили его в самое сердце! Он, вероятно, всю ночь вытачивал этот кусок керамики из обычного кувшина. Это же семейное дело, передающееся из поколения в поколение! Этим промыслом неаполитанцы беззастенчиво занимаются с тех самых пор, как впервые обнаружили Помпеи, — вот уже без малого полтора века!
Они оба рассмеялись.
— И что ещё, кроме предприимчивых торговцев, произвело на вас впечатление? — спросила графиня.
Клим на мгновение задумался, глядя куда-то в сторону.
— Прежде всего порт. Он огромен. И узкие улочки Испанского квартала, где над головой сушится бельё и пахнет морем. И, конечно, Везувий. Он здесь как постоянное напоминание о том, что вся эта суета, все эти крики и страсти могут закончиться в один миг, когда никто этого не ждёт.
Взгляд Аурелии наполнился печалью.
— Как и любая другая жизнь. Чаще всего для этого даже не нужен вулкан.
— Вы правы. К сожалению, это именно так.
Вдруг она посмотрела на него и произнесла почти шёпотом:
— Окна этой комнаты выходят на восток. Отсюда виден самый красивый рассвет в Неаполе. Не хотите ли вы встретить его со мной, Клеман?
Ардашев опешил, не зная, что сказать. Прошла секунда, другая. Пауза затянулась, и, наконец, он ответил:
— Благодарю вас, Аурелия, но боюсь, что завтрашний день потребует от меня раннего подъёма и ясного ума.
Она натянуто улыбнулась и протянула ему руку через стол. Он поднялся, подошёл и коснулся губами её прохладных пальцев.
В глазах графини больше не было ни кокетства, ни делового расчёта — только холодная ярость отвергнутой женщины. Её грудь высоко вздымалась, а на щеках горел яркий румянец едва сдерживаемого гнева. От этого возбуждения контесса казалась ещё прекрасней.
— Что ж, — процедила она. — Тогда, я надеюсь, вы будете навещать меня, чтобы докладывать о ходе вашего расследования.
— Непременно, мадам.
Клим поклонился и, поблагодарив за ужин, направился к выходу. Пока дверь не закрылась, он кожей чувствовал, как её испепеляющий взгляд прожигал ему затылок.
Уже сидя в экипаже, Ардашев облегчённо вздохнул.
«Вот это поворот! — мысленно проговорил он. — Я растерялся, как мальчишка, хотя этого следовало ожидать… Однако теперь я могу вести расследование почти официально. И это прекрасно!»
С утра Ардашев отправился в палаццо Монтесано. Просьба Аурелии формально развязала ему руки, однако нельзя было исключить, что контесса, уязвлённая отказом, прикажет слугам не пускать его на порог. «Кто знает, что на уме у этих красавиц? Их настроение переменчиво, как неаполитанский ветер, — истина, не требующая доказательств». Именно поэтому следовало действовать без промедления. Он не стал подниматься на парадный второй этаж, а зашёл в антикварную лавку, находящуюся внизу.
Над дверью звякнул колокольчик. Среди потускневших доспехов, старинной мебели и кухонной утвари он застал Доменико, стоявшего за конторкой в жилетке и с закатанными рукавами. Он с отстранённым видом перебирал мелкие бронзовые статуэтки и что-то помечал в толстой книге.
Антиквар поднял голову.
— Месье Ардашефф? Графини нет дома. Она уехала по делам наследства, и когда вернётся — неизвестно.
— Я пришёл к вам, — ответил Клим, кладя перчатки на угол конторки. — Вчера контесса обратилась ко мне с просьбой провести частное расследование убийства её мужа.
На лице Доменико мелькнула смесь недоверия и иронии.
— Расследование? Зачем? Полиция уже нашла преступника.
— Синьора Монтесано так не считает. Она уверена в невиновности русского и желает знать имя истинного убийцы. Я согласился ей помочь. Поэтому мне необходимо осмотреть место преступления.
— Кабинет? Что ж, извольте. Полиция там уже всё перевернула вверх дном. Не думаю, что вы найдёте что-то новое.
Он запер ящик на ключ и, не говоря ни слова, направился к внутренней лестнице, ведущей на жилые этажи. Ардашев молча последовал за ним.
Кабинет покойного графа напоминал не комнату, а музей. Стены от пола до потолка занимали шкафы, а за их стёклами тускло поблёскивали корешки фолиантов в кожаных переплётах. Пространство между ними украшали картины в золочёных рамах — тёмные полотна караваджистов, парадный портрет какого-то испанского гранда и несколько небольших пейзажей. В углах на мраморных постаментах застыли римские бюсты с отбитыми носами. «Разве что египетской мумии не хватает, — мысленно усмехнулся Клим, вспомнив свои приключения в Каире, Александрии и Нубийской пустыне четыре года назад»[42]. В самом центре высилось кресло с деревянной спинкой и подлокотниками, чем-то похожее на трон. Оно стояло вполоборота к массивному письменному столу, и даже сейчас, пустое, выглядело зловеще. Именно его Ардашев и видел на фотографии, показанной делегатом Червелло.
Ардашев внимательно обходил комнату, осматривая каждый угол. Доменико остался стоять у двери, глядя на «француза» с лёгкой усмешкой.
— Когда обнаружили тело? — осведомился Клим.
— Около восьми пополудни. Я, как обычно, принёс отцу его вечерний стакан марсалы.
— Где была графиня?
— Она вернулась уже после того, как я нашёл отца убитым.
— Кто-нибудь ещё наведывался к графу после ухода господина Чаплыгина?
— Нет. Я оставался в лавке и видел всех, кто переступал порог. После русского купца в палаццо посторонних не было.
— А до этого?
Секретарь задумался, а потом, пожав плечами, ответил:
— Точно не могу сказать. Я не всё время смотрел в окно. Был занят наведением порядка в шкафах.
— Значит, вы не отрицаете, что какой-то человек мог незаметно проникнуть в дом и спрятаться там?
— Наверное, мог, но зачем?
— Чтобы потом, после ухода господина Чаплыгина, войти в кабинет и убить графа.
— Но как же он потом вышел? — задумался Доменико и сам ответил: — Скрылся во время суматохи?
— Я рад, что вы пришли к выводу, подтверждающему одну из моих гипотез, — улыбнувшись, вымолвил Ардашев.
— Гипотез? — переспросил секретарь. — Вы не верите, что убийца русский?
— Нет.
— Но почему?
— Ему незачем воровать то, что он мог купить. Этот русский фабрикант-миллионщик, как пишут в газетах, чрезвычайно богат.
— Но ведь он мог нанести удар в порыве ссоры. Разве нет?
— А вот теперь мы переходим к самому интересному моменту. Скажите, пожалуйста, дорогой Доменико, а как именно сидел граф?
— Как обычно. Прямо, откинувшись на спинку. Будто слушал кого-то. Только глаза… Они смотрели в пустоту.
— Во что он был одет?
— В домашний сюртук тёмно-вишнёвого цвета.
Ардашев приблизился к стене справа от кресла. На тёмных обоях виднелись едва заметные следы: контур от какой-то рамы или крепления и два небольших отверстия, вероятно, от шурупов.
— А где раньше находилось орудие убийства?
Доменико кивнул на стену.
— Там же, где и всегда. Их было два. Второй кинжал теперь у меня. После того как полиция закончила осмотр, я унёс его в лавку.
— Не сочтите за труд, покажите его мне.
Секретарь молча кивнул и вышел. Через минуту он вернулся, держа в руке предмет, завёрнутый в кусок замши. Он протянул его Ардашеву.
Клим развернул ткань. В ней лежал средневековый кинжал. Оружие обладало странной, зловещей красотой. Длинный, узкий, безупречно отполированный клинок переходил в эфес весьма специфической формы. Вместо традиционной гарды основание венчали два гладких шара из тёмного дерева, а сама рукоять представляла собой прямой стержень. Он казался великолепно сбалансированным для одного-единственного, точного и смертельного укола.
— Что это за оружие? — спросил Ардашев, осторожно проводя пальцем по холодной стали.
— Баллок. Или оружие для левой руки, — пояснил Доменико, и в его голосе впервые прозвучали нотки профессионального антиквара. — Оно было популярным в Европе, и особенно в Англии, в XIV веке. Носили его на поясе спереди, в горизонтальном положении. Конструкция эфеса, как вы понимаете, недвусмысленно намекает на мужскую силу. Такой клинок часто дарили юношам на совершеннолетие. Но главным предназначением этого оружия было не демонстрация, а пробивание доспехов. Узкое лезвие легко проходило сквозь сочленения лат или кольчугу.
— Любопытно. Откуда они у графа?
— Их ему продал синьор Марко Ринальди около года назад для пополнения коллекции. Отец имел страсть к холодному оружию.
— Тот самый синьор Ринальди, что стоял рядом с контессой на похоронах?
— Он самый, — безразлично подтвердил Доменико.
Внезапно Ардашев сделал то, чего секретарь никак не ожидал. Он решительно шагнул к креслу и сел в него, приняв ту же позу убитого, которую видел на фотографии. Затем он взял баллок и приставил его остриём к груди, в область сердца.
— Покажите, куда пришёлся удар.
Доменико побледнел. Его лицо утратило маску равнодушия, на нём проступила растерянность.
— Месье, я не…
— Смелее! — приказал Клим.
Дрожащей рукой Доменико указал на точку на сорочке Ардашева.
— Сюда. Прямо в сердце.
— А как глубоко? — Клим не отрывал от него взгляда. Ловким, едва заметным движением он сместил рукоять, и лезвие скользнуло под мышку, исчезнув под сюртуком. Эфес по-прежнему торчал у груди.
— Отмерьте, на какую глубину вошёл клинок.
Доменико, загипнотизированный его взглядом, шагнул вперёд и, взявшись за рукоять, надавил — раздался глухой, отчётливый стук: сталь ударилась о дерево.
Ардашев медленно поднялся. Он отложил кинжал на стол и внимательно осмотрел спинку кресла. Там, куда только что упёрлось остриё клинка, на тёмном, полированном дубе виднелась свежая царапина. Клим провёл по ней ногтем.
— Интересно, — проговорил он вполголоса и подошёл к стене, где раньше висело оружие. — Как крепились кинжалы?
— Они висели крест-накрест, лезвиями вниз. В месте пересечения клинков их стягивала небольшая фигурная скоба, которая и привинчивалась к стене.
— Нельзя ли взглянуть на неё?
— Надобно её поискать, — неуверенно произнёс секретарь. — После того как полиция сняла кинжалы для осмотра, я, кажется, бросил крепление в один из ящиков стола в лавке.
— Что ж, — произнёс Ардашев. — Я подожду. Принесите мне её. Это очень важно.
Доменико вышел.
Клим шагнул к одному из шкафов и принялся сдвигать тома в кожаных переплётах. Неожиданно его пальцы наткнулись на холодный металл. Это была небольшая, едва заметная ручка. Он поворотил её по часовой стрелке, и прямо перед ним с тихим скрежетом открылась ниша. Она была пуста. Ардашев вернул рычажок в прежнее положение, и потайное пространство спряталось, точно и не появлялось. Дипломат поставил книги на место, будто ничего и не трогал.
Доменико так и не появился, и дипломат сам спустился в лавку. Секретарь стоял у конторки с растерянным видом. Ящики были выдвинуты.
— Её нет! — воскликнул он, подняв голову. — Я точно помню, что положил скобу именно сюда. Теперь она исчезла!
— Странно, — тихо вымолвил Клим. — Кому понадобилось её красть?
— Ума не приложу, — развёл руками секретарь.
— Однако вы сказали, что кинжалы графу продал синьор Ринальди?
— Да.
— Насколько я понял, он антиквар?
— Один из лучших в городе.
— Как далеко отсюда его лавка?
— У него салон на Виа Морелли. Это у Королевского парка. Минут тридцать пешком.
— Хорошо. С этой минуты я нанимаю вас в качестве моего переводчика. Мы едем к господину Ринальди. — Он направился к выходу, но в дверях обернулся. — И вот еще что: у вас есть портфель?
— Конечно.
— Положите в него кинжал.
— Но зачем? — изумился Доменико.
— Там и увидите, — бросил Ардашев и вышел.
Покинув сумрачный лабиринт переулка Семи Скорбей, они поймали на Виа Толедо свободный экипаж. Доменико назвал извозчику адрес.
Коляска, лавируя в потоке, покатила к набережной. Здесь, на Ривьера-ди-Кьяйя, мир менялся. Город словно сбрасывал с себя пёстрые, поношенные одежды старых кварталов, облачаясь в элегантный европейский наряд. Потянулись строгие фасады дорогих особняков с ухоженными садами за коваными оградами. Пахло пряным настоем цветущих каштанов, чьи белые свечи уже украшали ветви.
Они ехали молча. Доменико, державший на коленях портфель, не замечал привычных ему проплывающих мимо картин. Ардашев же, откинувшись на спинку сиденья, с интересом смотрел по сторонам. Он понимал, что этот район, примыкавший к Королевскому парку, — обитель богатства и власти, место, где заключаются сделки и плетутся интриги, скрытые от глаз простолюдинов.
Наконец экипаж свернул на тихую, тенистую Виа Морелли и остановился перед зданием, чей фасад из благородного серого камня выглядел строго и солидно. Вместо обычной вывески над дверью висел кованый герб с изображением скрещённых рапир.
Это был не салон, а скорее арсенал, застывший во времени. В отличие от лавки Монтесано, заваленной разномастным хламом, здесь царил безупречный, почти музейный порядок. Пространство напоминало рыцарскую залу средневекового замка. Вдоль стен на дубовых панелях висели отполированные до зеркального блеска кирасы, шлемы с опущенными забралами и боевые топоры. В стеклянных витринах покоились инкрустированные серебром пистолеты и длинноствольные мушкеты. На специальных подставках лежали рапиры с изящными эфесами, кавалерийские палаши и изогнутые ятаганы. Воздух пропитался сложным духом — смесью оружейного масла и дорогого табака.
Из-за массивной конторки им навстречу поднялся сам хозяин. Марко Ринальди был одет в безупречно сшитый английский твидовый костюм, а его холёная бородка и усы казались произведением искусства цирюльника. Увидев посетителей, он изобразил на лице вежливое удивление, но в его взгляде читалась настороженность.
— Месье Ардашефф, какая неожиданная встреча, — произнёс он по-итальянски, обращаясь к Доменико, но не сводя взгляда с Клима. — Чем обязан?
Доменико тотчас перевёл.
— Добрый день, синьор Ринальди, — ответил Клим по-французски. — Я пришёл по весьма деликатному делу. Контесса Монтесано поручила мне заняться частным расследованием убийства её мужа. Она убеждена в невиновности русского купца и потому желает докопаться до истины.
Перевод Доменико заставил антиквара задуматься и что-то процедить сквозь зубы.
— Синьор Ринальди говорит, что это странная затея, — передал Доменико. — Полиция уже всё выяснила.
— Контесса так не считает, — парировал Ардашев. — И я, как человек, глубоко ей признательный за доверие, не мог отказать. В ходе осмотра кабинета покойного у меня возникли вопросы, касающиеся орудия убийства.
С этими словами Клим жестом попросил у Доменико кинжал. Тот открыл портфель и положил на полированную поверхность конторки баллок.
Ринальди вздрогнул, словно увидел змею. Он смотрел на оружие, и на его лбу выступили мелкие капельки пота.
— Я хотел бы узнать историю появления этих кинжалов у покойного графа, — проговорил Ардашев.
Доменико перевёл.
Ринальди на мгновение замялся, но потом выдавил из себя:
— Этот кинжал из моей коллекции. Я продал ту пару графу Монтесано ещё в прошлом году. Он страстно желал пополнить своё собрание.
Доменико перевёл.
— Любопытно, — задумчиво произнёс Ардашев. — Дело в том, что в кабинете исчезла одна маленькая, но важная деталь — крепление для баллоков. Возможно, у вас в магазине найдётся похожее?
Ринальди с безразличием пожал плечами.
— Кажется, где-то завалялось… Оно подходит почти для любого холодного оружия.
Он подошёл к одному из шкафов, долго рылся в ящике, заваленном старыми замками и пряжками, и наконец извлёк небольшую фигурную скобу из потемневшей латуни с винтом посередине.
— Вот, — бросил он её на стол.
Ардашев взял изделие, повертел в руках.
— Признаться, мне не совсем понятно, как эта вещица могла удерживать два достаточно тяжёлых клинка.
Доменико прилежно выполнял роль переводчика.
Ринальди посмотрел на него с нескрываемым превосходством.
— Что ж тут непонятного? — Он открыл ящик и достал оттуда ещё один баллок. Затем скрестил оба, ловко продел в отверстие винт и, взяв отвёртку, туго затянул его. — Видите? Они держатся вместе под острым углом. А теперь остаётся лишь повесить их на стену.
Клим осмотрел кинжалы, представлявшие собой единую, прочную конструкцию. Он попытался вытащить клинки, но те сидели в креплении намертво. Тогда он взял инструмент и сделал всего один оборот — скоба ослабла, и любой из них легко вынимался.
— А вы не могли бы подарить мне эту латунную пластину? — спросил Ардашев.
— Да забирайте. А зачем она вам?
— Пригодится.
Ринальди вдруг громко расхохотался.
— По-моему, я начинаю догадываться: вы приняли меня за преступника, месье Ардашефф? Так? — спросил он, и Доменико перевёл его слова. Клим молчал. — О, я не мог расправиться с мужем контессы! У меня железное алиби! Желаете его узнать? — Не дожидаясь ответа Клима, он с самодовольной ухмылкой заявил: — В тот день, когда не стало графа, я находился с синьорой Аурелией в уединённом номере отеля «Лондон». У нас было… свидание. Постыдное, но, как видите, весьма своевременное. Мы расстались около семи вечера — мне нужно было вернуться в лавку. Хотите, проведём очную ставку? Я расскажу такие пикантные подробности о контессе, что она от стыда побоится выходить из дома несколько месяцев! — Он громко расхохотался, упиваясь унижением своей пассии. — Я слышал, вы вчера имели честь ужинать с ней, — добавил он, и его взгляд стал враждебным. — Надеюсь, она была с вами так же… любезна, как со мной? Она ведь так любит богатых иностранцев. Для неё это как глоток свежего воздуха после затхлого склепа, в котором её держал старый муж.
Ардашев медленно положил отвёртку на стол и, не отводя от антиквара ледяного взгляда, сказал:
— Доменико, переведите дословно.
Секретарь кивнул и напрягся.
— Говорить дурно о даме, подарившей мужчине близость, — это низость, недостойная не только дворянина, но и простого человека. Не правда ли, синьор? Это относится к любой стране. У нас во Франции, например, подобные разглагольствования очень часто заканчиваются дуэлью.
В лавке повисла тишина. Ринальди перестал улыбаться. Он смотрел на Ардашева, и в его глазах больше не было насмешки — только растерянность и плохо скрытый страх. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но так и не произнёс ни слова. Ехидная гримаса всё ещё блуждала на его губах, но теперь она казалась неестественной.
— Честь имею, — бросил Ардашев, передавая Доменико принесённые кинжал и крепление.
Он повернулся и, не оглядываясь, вышел из лавки. Секретарь, торопливо подхватив котелок и портфель, засеменил следом.
Они прошли несколько шагов, прежде чем Доменико решился нарушить молчание.
— А ведь он вас испугался, не так ли? — спросил он, глядя на Ардашева с нескрываемым восхищением.
Клим лишь пожал плечами, пряча глаза от яркого света. Он повернулся к Доменико и спросил:
— А где тут поблизости можно пообедать в приличном месте? Я бы хотел отведать именно неаполитанскую кухню.
— Найдётся несколько уютных местечек, но всё зависит от толщины кошелька.
— Считайте, дорогой Доменико, что он набит золотыми дукатами, флоринами и наполеондорами.
— Что ж, тогда нам осталось пройти всего полсотни шагов.
Секретарь указал на угол дома, где за пышной зеленью глицинии скрывалась небольшая терраса. Над входом красовалась скромная вывеска из тёмного дерева с вырезанным названием
— Это одно из старейших заведений в Кьяйе, — пояснил он. — Сюда не заглядывают случайные прохожие. Здесь обедают те, кто ценит не блеск, а вкус.
Они вошли внутрь. Их встретила прохлада и тишина. Интерьер ресторана напоминал погребок богатого винодела: стены из старого кирпича, массивные дубовые балки под потолком, а в нишах — ряды бутылок, припорошённых благородной пылью. Столики, накрытые белоснежными скатертями, стояли на почтительном расстоянии друг от друга, создавая атмосферу уединения.
Хозяин, пожилой синьор в безупречном чёрном жилете, лично проводил их к месту у окна, откуда открывался вид на тихий, увитый плющом внутренний дворик.
— Что будете заказывать, синьоры? — спросил он, протягивая им меню в кожаной папке.
— На ваше усмотрение, Доменико, — произнёс Ардашев. — Но начнём с вина. Что-нибудь белое, сухое и местное.
Секретарь недолго листал карту.
—
Вскоре на столе появилось высокое ведёрко со льдом, в котором покоилась запотевшая бутылка. Трактирщик ловким движением откупорил её и разлил по изящным бокалам. Вино оказалось соломенно-золотистого цвета. Ардашев поднёс его к свету и, оценив, как по стенкам стекают маслянистые «ножки», сделал первый глоток. В напитке угадывалась минеральная строгость вулканических почв, кислинка зелёного яблока и лёгкая, едва уловимая нотка горького миндаля в послевкусии.
— Превосходно, — кивнул он. — Прекрасный выбор.
— Отец любил хорошее вино. Это, пожалуй, единственная добродетель, которой я успел у него научиться.
Их трапеза началась с
Они ели молча, пили вино, наливая друг другу, и эта совместная, неторопливая трапеза сделала для их сближения больше, чем все предыдущие разговоры. Напряжение, витавшее между ними, постепенно рассеялось. Доменико, казалось, впервые за всё время их знакомства расслабился.
— У графа Монтесано, очевидно, имелись большие финансовые трудности, — начал Ардашев, наматывая спагетти на вилку. — Распродажа коллекции — шаг отчаянный.
Доменико отпил вина и посмотрел на Ардашева уже без былой насторожённости.
— Трудности? Месье, это не то слово. Древний род, громкое имя, а за душой — ни гроша. Аукцион был его последней надеждой.
— Откуда такие долги? Неужели содержание дома и молодой жены обходилось так дорого?
Доменико горько усмехнулся.
— Контесса Аурелия, конечно, любит роскошь, но её траты — капля в море. Вся беда в гордыне графа. Он не мог смириться с бедностью. Пару лет назад он ввязался в рискованную авантюру. Решил вложить последние деньги в акции новой пароходной компании, которая собиралась возить паломников из Неаполя в Святую Землю. Он мечтал не просто вернуть состояние, а приумножить его, доказать всем, что Монтесано — это не только прошлое, но и будущее.
— И компания прогорела?
— Хуже. Она даже не начала работать. Её основатель, некий французский аферист, собрал средства и попросту исчез. Граф потерял всё. Но самое скверное — деньги, которые он вложил, не принадлежали ему.
— Он взял их в долг?
— Да. У одного человека. В Неаполе с ним предпочитают не ссориться. Его зовут Козимо Фьораванти.
— Кто он? Банкир?
— Его можно назвать и так, — поморщился Доменико. — Фьораванти — «новый человек». Он вышел из трущоб, начинал с мелкого ростовщичества, а теперь его щупальца проникли повсюду. Он даёт взаймы под высокие проценты тем, кому отказали банки. Аристократам, промотавшим капиталы, игрокам, торговцам, попавшим впросак. Он скупает их долги, их имущество, их честь. Говорят, за ним стоит каморра, но доказать это никто не может. Он действует всегда через подставных лиц, оставаясь в тени.
— И граф был должен ему крупную сумму?
— Немалую. Пятьдесят тысяч лир. Фьораванти ждал. Он то и дело давал отцу отсрочки, понимая, что аукцион — его единственный шанс вернуть деньги. Но за неделю до того рокового дня терпение ростовщика, видимо, лопнуло. Он прислал к нам своего человека. Я никогда не видел отца таким… испуганным.
— Выходит, у Фьораванти имелся самый веский мотив для убийства. Смерть Монтесано делала его основным кредитором, и он мог претендовать на всю коллекцию.
— Возможно, — неуверенно произнёс Доменико. — Но Фьораванти не марает руки. Он слишком умён для этого.
Они допили вино. Официант бесшумно убрал тарелки. Ардашев достал портсигар, открыл его и протянул Доменико, но тот вежливо отказался.
— Отец не курил, — пояснил он. — И не выносил запаха табака. Вот и я тоже далёк от этой привычки.
Клим выпустил тонкую струйку дыма. Он смотрел в открытое окно на живописный дворик и размышлял: «История с убийством графа становится всё более запутанной. Вполне вероятно, что Фьораванти — далеко не единственный заимодавец покойного. Похоже, впереди меня ожидают новые сюрпризы».
Принесли счёт. Ардашев расплатился. Уже на улице Клим сказал:
— Я хочу посмотреть в глаза синьору Фьораванти. Познакомьте меня с ним.
— Хорошо, но давайте это сделаем завтра. Он появляется в конторе после двенадцати.
— Что ж, в таком случае подъезжайте к отелю в полдень.
— Договорились. Я могу быть свободным?
— Да.
— Спасибо за обед, месье.
— Не стоит благодарностей. Нанять вам извозчика?
— Нет, я хочу прогуляться.
— Тогда до завтра.
— До свидания, месье.
Ардашев остановил коляску и велел кучеру ехать в «Бристоль».
Доменико оказался пунктуален. Ровно в полдень фиакр стоял у входа в отель. Контора Козимо Фьораванти располагалась не в историческом центре и не в аристократической Кьяйе, а в новом деловом квартале, выросшем недалеко от порта. Здесь крутились другие деньги — не старые золотые дукаты со стёртыми от времени краями, а пахнущие краской хрустящие банкноты, векселя, облигации и закладные. Здешние улицы отличались прямизной и шириной, а фасады зданий, хоть и подражали классическим образцам, несли на себе печать нарочитого великолепия.
Особняк Фьораванти возвышался над соседями, словно раздобревший купец в толпе мелких лавочников. Фасад палаццо из светлого песчаника украшали шесть массивных колонн, а карнизы и окна изобиловали вычурной лепниной. Широкий балкон подпирали не два, а почему-то целых четыре чересчур мускулистых атланта. Весь облик дома выдавал нувориша, стремящегося выставить богатство напоказ. Высокая чугунная ограда, увенчанная позолоченными пиками, отделяла этот храм денег от остального мира.
Слуга в ливрее, расшитой золотым галуном, отворил перед гостями высокие створки из полированного ореха. Его лицо выражало холодное презрение ко всем, кто не мог похвастаться подобным домом. Выслушав Доменико, он смерил посетителей надменным взглядом и, не сказав ни слова, удалился. Не прошло и минуты, как он вернулся, но не один.
Это были два плечистых молодца с огрубевшими, словно выдубленными морским ветром лицами. Одетые в матросские куртки, они держались с наглой развязностью хищников, беспардонно рассматривающих будущих жертв. За широкими кушаками у них торчали рукояти армейских револьверов «Бодео», и видом они напоминали скорее корсаров, сошедших на берег после удачного абордажа, нежели охранников в приличном доме.
Один указал на портфель, и Доменико поставил его на пол. Тот молча кивнул, и они пошли вперёд по коридору, стены которого были завешены полотнами в золочёных рамах. Картины изображали преимущественно кровавые батальные сцены и нагих нимф с избыточно пышными формами. Секретарь заметно нервничал и то и дело теребил пальцами снятый котелок. Ардашев же с любопытством осматривал открывшееся перед ним скопление вульгарной роскоши.
Их провели в кабинет, и от увиденного у Клима на мгновение перехватило дух. Комната — пещера Аладдина, обставленная турецким пашой. Стены были обтянуты тёмно-вишнёвым шёлком, на полу лежал персидский ковёр такой толщины, что ноги в нём тонули. Взгляд приковывал письменный стол размером с бильярдный, из чёрного дерева, инкрустированный слоновой костью и перламутром. Мебель отличалась нарочитой массивностью и обилием позолоченной резьбы. Плотные портьеры, наполовину задёрнутые, погружали в полумрак всю эту показную безвкусицу.
За столом-крепостью восседал хозяин — Козимо Фьораванти — тучный господин, чьё массивное тело с трудом помещалось в просторном кожаном кресле. Он был облачён в безупречный, сшитый на заказ сюртук. На белоснежной манишке сверкала бриллиантовая заколка для галстука, а на пухлых пальцах поблёскивали массивные перстни. Его лицо напоминало студень: лоснящиеся щёки, чисто выбритый тройной подбородок и крошечные, глубоко посаженные, почти невидимые свиные глазки. Тоненькие усики, тщательно подстриженные, терялись в складках над верхней губой.
Он курил толстую гаванскую сигару, наполняя пространство горьким запахом табака. Увидев вошедших, хозяин не сдвинулся с места, лишь молча кивнул в сторону двух стульев, стоявших перед столом, и выпустил изо рта густое облако дыма. Охранники остались у дверей, скрестив руки на груди.
— Уважаемый синьор Фьораванти, позвольте представить месье Клемана Ардашеффа — он приехал из Парижа. У него есть несколько вопросов, — дрожащим голосом проговорил итальянец.
Фьораванти перевёл взгляд на Клима. Он рассматривал его бесцеремонно, словно редкий экспонат. Затем сделал едва заметный жест рукой, и охранники бесшумно выскользнули за дверь, плотно притворив её за собой.
— Мы пришли поговорить о графе Монтесано, — начал Ардашев на французском.
Доменико приготовился переводить, но Фьораванти остановил его коротким взмахом холёной руки.
— Примите мои соболезнования, Доменико, — сказал хозяин кабинета низким, сиплым голосом на безупречном французском, и на оплывшем лице появилось подобие скорбной мины, столь же фальшивой, как и его дружелюбие. — Покойный граф был вашим отцом. Пусть закон и лишил вас права носить его фамилию и претендовать на наследство, кровные узы не скроешь. Потеря родителя — это всегда тяжело.
— Благодарю вас, синьор, — Доменико склонил голову.
Фьораванти повернулся к Ардашеву, и кресло жалобно пискнуло.
— Вот что я вам скажу, милейший. О делах покойного графа я беседую только с теми, кто имеет на то законные основания. С сыном покойного — пусть и незаконнорождённым — всё понятно. А вот ваше имя, месье…
— … Ардашефф, — подсказал Доменико.
— Да, Ардашефф, — кивнул толстяк, — ваше имя мне ни о чём не говорит.
— Я представляю интересы вдовы, графини Монтесано, — спокойно ответил Клим, выдерживая взгляд финансиста. — И уполномочен действовать от её имени.
Фьораванти издал странный звук, похожий на квохтанье. Это, видимо, означало смех, но его лицо осталось совершенно неподвижным, лишь в глубине заплывших глазных щёлок засуетились зрачки.
— О графине… О вдове, да, — проговорил он, растягивая слова. — Бедная женщина. Такая печальная история. Печальная, хе-хе. — Он положил руки на стол, и разом стукнули о дерево массивные бриллиантовые запонки. — И чего же хочет от меня безутешная милая вдовушка?
— Нам известно, что синьор Монтесано имел перед вами крупный денежный долг, — ледяным тоном проговорил Ардашев. — И вы угрожали ему.
— Угрожал? — ростовщик снова хихикнул. — Ну что вы, месье. Я лишь напоминал ему о его обязательствах. У него оказалась короткая память. Да, короткая память. Он обещал расплатиться после аукциона. Я согласился подождать. Я очень терпеливый человек. Очень терпеливый, хе-хе.
— Однако вы прислали к нему своих людей с недвусмысленными намёками.
— Это всего лишь дела, месье, обычные дела, — Фьораванти пожал массивными плечами. — Он поставил на кон своё имя, а я — свои деньги. И мои деньги оказались весомее. Так всегда бывает. Весомее, да.
Он затянулся сигарой, и её кончик на миг вспыхнул алым огоньком, осветив его толстые губы.
— Убийство графа не решает ваши проблемы, синьор Фьораванти. Мертвецы счётов не оплачивают, не так ли?
На этот раз финансист подался вперёд, и его глазки на мгновение остановились, впившись в Ардашева.
— Вы правы, месье, мертвецы не платят. За них платят наследники. Коллекция графа теперь пойдёт с молотка, чтобы покрыть его долги. И я получу всё. До последнего сольдо. А возможно, и сверх того. — На его лице появилась резиновая улыбка. — У него осталась очаровательная вдовушка. Совсем одна, бедняжка. Я думаю, она не откажется от покровительства порядочного человека. Будет носить мне кофе в постель. Никуда не денется эта крошка. Эта крошка, да.
Доменико побледнел от этих слов. Ардашев же остался совершенно невозмутим.
Фьораванти вдруг нахмурился и забарабанил пальцами по столу, потому что понял, что сам только что расписал, как ему выгодна смерть графа, и этот француз провёл его, загнав в ловушку.
— Скажите, синьор, где вы находились во вторник, двадцать шестого марта, около восьми часов вечера? — не унимался Клим.
Этот будничный, но бьющий в самую цель вопрос заставил ростовщика окончательно сбросить маску благодушного собеседника. Его глазки сузились, а пухлые губы сжались в тонкую линию.
— Во вторник… вечером? — медленно повторил Фьораванти, стараясь вернуть лицу выражение холодного превосходства. — А на каком, собственно, основании вы задаёте мне такие вопросы?
— В это время был убит ваш должник — граф Монтесано, — напомнил Клим.
— Ах вот оно что! — проговорил ростовщик, протянул пухлую руку к настольному календарю в кожаном переплёте и медленно, с шуршанием, перелистал несколько страниц назад. Затем ткнул отполированным ногтем в нужную дату. — Так, двадцать шестое марта, вторник. — Он поднял глаза на Ардашева. — Я ужинал с начальником неаполитанского порта, синьором Катальдо, и ещё двумя уважаемыми господами в трактире «Золотой якорь». Хотите знать предмет беседы?
— Это необязательно.
— А я вам скажу: мы обсуждали поставку угля для нового парохода. Наша встреча началась в семь и закончилась далеко за полночь. Нас развлекали милые малютки, ничуть не хуже вдовы Монтесано. — Он снова издал неподражаемый гортанный смешок. — Хотите допросить этих лапочек?
— Простите, но в этом нет надобности, — извиняющимся голосом пролепетал Доменико, вторгаясь в беседу.
— Отчего же? Свидетелей — дюжина. Целая дюжина, да. — Он повернулся к Ардашеву и добавил: — Так что, если вам нужен убийца, то ищите его в другом месте, в другом месте, да.
Он откинулся на спинку кресла и с самодовольным видом выпустил изо рта идеальное кольцо дыма, показывая, что аудиенция окончена.
Клим поднялся.
— Благодарю за уделённое время, синьор. Вы нам очень помогли.
Доменико поклонился.
Фьораванти даже не кивнул, и его толстый зад так и не оторвался от кресла.
Ардашев направился к выходу. Секретарь заторопился следом.
Портфель покоился там же, где его и оставили. Охранники сопроводили гостей до самого выхода.
Свежий воздух после мрачного кабинета финансового воротилы был особенно приятен.
— Как же он мерзок! — не выдержал Доменико, когда они отошли на безопасное расстояние.
— Да, он неприятен, но далеко не глуп, — спокойно ответил Ардашев, надевая перчатки.
— Вы ему верите, месье?
— Я никому не верю. Его алиби не имеет никакого значения. Он мог послать к вашему отцу одного из своих головорезов.
— А Марко? Как думаете, он способен на убийство?
— Каждый человек способен пойти на преступление. Всё зависит лишь от цены, степени отчаяния и чести.
— Как это?
— Доменико, эти нравственные категории настолько переплетены, что их сложно разделить, но раз уж вы так хотите — я попытаюсь. Итак, цена… У вас есть близкий друг?
— Ну да, мы иногда ходим с ним в кафе или играем в лотерею.
— Прекрасно. Представьте, что вы вскладчину купили несколько лотерейных билетов, договорились делить всё поровну, и он пошёл их проверять. А вы в этот момент были чем-то заняты. Как он себя поведёт, если выигрыш составил тысячу лир, десять тысяч, сто тысяч или миллион? На какой сумме он сломается и сделает вид, что вы к этим деньгам не имеете ни малейшего отношения?
— На… десяти тысячах.
— А теперь представьте себя на его месте.
— Я бы… Я бы… — взволнованно выговорил Доменико и умолк.
— То-то и оно.
— Хорошо. А отчаяние здесь при чём?
— Если степень отчаяния выше угрызений совести за убийство, то последнее неминуемо произойдёт.
— Согласен.
— А честь?
— С одной стороны, честь может не допустить человека совершить мошенничество или кражу, а с другой, наоборот, способна заставить вызвать обидчика на дуэль и лишить жизни.
— Господи, как же всё плохо.
— Такова человеческая природа, дружище. Люди не меняются тысячелетиями. Большинство из нас — лживы, корыстны и властолюбивы. Праведников — до обидного мало.
— А вы считаете себя безгрешным?
— Нет.
— А почему?
— Мне приходилось убивать.
— На дуэли?
— По-моему, вы уже приступили к моему допросу.
— Ой, простите. Просто с вами приятно общаться.
— Благодарю, дружище.
— Как думаете, мы отыщем убийцу моего отца?
— Пока у меня такой уверенности нет. Мне кажется, что мы с вами в лабиринте. Каждый поворот может привести нас к цели или отдалить от неё.
— И что же нам делать? — огорчённо спросил секретарь.
— Ничего.
— Простите?
— Я давно следую старому правилу: если не знаешь, как поступить, никак и не поступай. Жди и не забывай смотреть по сторонам. Жизнь сама подскажет.
— Какие будут наши дальнейшие действия?
— На сегодня вы свободны. Я хочу прогуляться и обдумать сложившуюся ситуацию. — Ардашев взглянул на секретаря и добавил: — Прошу вас, не потеряйте кинжал и крепление. Отнесите их в лавку и положите в надёжное место. Мы нашли улику. Она поможет нам отыскать злодея.
— Но как?
— Потом узнаете. Всему своё время. До завтра.
— А где и в котором часу мы встретимся?
— У вас, в антикварном магазине. Ждите меня там. Я приеду.
Попрощавшись с Доменико, Ардашев остановил проезжавший мимо экипаж и назвал извозчику одно слово: «Ривьера». Возвращаться в отель не хотелось, и душа требовала отдыха после беседы с малоприятным синьором Фьораванти.
Коляска, выбравшись из делового квартала, вновь покатила по знакомому маршруту. Сквозь просветы между зданиями всё чаще мелькала сверкающая на солнце вода, сулившая желанный покой.
На набережной экипаж остановился. Клим расплатился с кучером и ступил на широкий тротуар. Прямо перед ним предстал парадный фасад Неаполя. С одной стороны высились дорогие особняки, с другой — за изящной кованой оградой парка Виллы Комунале шумели вековые деревья. Весна давно властвовала: в садах цвели магнолии, а по стенам старых палаццо вились гирлянды роз и жасмина. Воздух, напоённый их благоуханием, пьянил не хуже молодого кьянти.
Мимо неспешно шагавшего Ардашева проносились дорогие экипажи и фланировали дамы в сопровождении спутников. Впереди показалось кафе с плетёными стульями, вынесенными на террасу. Клим занял свободный столик.
—
Вскоре перед ним возник бокал сухой марсалы. Этот напиток янтарного цвета идеально подходил для отдыха и раздумий. Он сделал глоток: терпкая сладость с привкусом орехов и вяленых фруктов оставляла лёгкую горечь, удивительно созвучную его мыслям. Клим достал портсигар и закурил.
Он смотрел на море и размышлял о том, что все, с кем он общался, могли быть убийцами графа. Тут и вдова, готовая на всё ради свободы и денег, и ревнивый любовник с его постыдным и далеко не безупречным алиби. И ростовщик, чьё богатство зиждилось на чужом горе. Любой из них имел мотив, у каждого была своя тайна. Прошло уже несколько дней, а он ни на шаг не приблизился к разгадке этого преступления.
Сначала небо, а потом и море поменяли цвет. Лазурная гладь приобрела густой и тёплый оттенок этой самой сицилийской марсалы, что стояла перед ним в бокале. От горизонта к берегу потянулись длинные тени, и силуэт далёкого острова Капри потемнел. Наступали сумерки. Вдоль набережной один за другим вспыхнули газовые фонари, их свет отражался в воде дрожащими дорожками.
Ардашев допил вино, оставил несколько монет на столике и дал знак извозчику.
Коляска катилась по вечернему Неаполю к отелю «Бристоль», где он надеялся, уединившись в тишине номера, снова обдумать случившееся в этом городе за несколько последних дней.
Вернувшись в гостиницу, Клим принял прохладную ванну, смывая с себя неприятные воспоминания от встречи с Фьораванти. Переодевшись, он уже собирался спуститься в ресторан, как в дверь раздался тихий, почти извиняющийся стук. Приоткрыв её, он увидел коридорного.
— Простите за беспокойство, синьор, — проговорил тот, протягивая миниатюрный конверт с виньетками. — Это просили передать вам.
Служащий поклонился и, не дожидаясь ответа, бесшумно удалился. Ардашев с любопытством взглянул на надушенное дорогим парфюмом послание. Он вскрыл конверт. Внутри на маленьком листке дорогой тиснёной бумаги каллиграфическим почерком было выведено всего несколько слов по-французски:
«Я в карете у входа в отель. Жду вас. Аурелия».
Это было не приглашение, а почти приказ. Клим спустился в вестибюль.
Перед гостиницей, чуть поодаль от вереницы наёмных экипажей, стояла закрытая карета тёмно-вишнёвого цвета с занавешенными окнами. Кучер, завидев его, услужливо распахнул дверцу, и Ардашева тотчас окутал знакомый аромат духов контессы.
— Месье Ардашефф, — почти пропела она ангельским голосом. — Нам необходимо поговорить без лишних ушей.
— К вашим услугам, мадам. Но к чему такая таинственность?
— Я не доверяю стенам палаццо. И не хочу, чтобы Марко или Доменико знали о нашей встрече. Есть место, где нам никто не помешает.
Она постучала веером по стенке, и карета плавно тронулась, увозя их в тишину аристократических переулков района Кьяйя. Экипаж въехал под тёмную арку и остановился в небольшом, совершенно безлюдном внутреннем дворике.
Ардашев помог Аурелии выйти. Она достала из ридикюля маленький ключ и, приблизившись к неприметной двери, открыла её. Они оказались в небольшом, но роскошно обставленном палаццо. В просторной зале горели свечи, их пламя отражалось в хрустале и серебре. На столе, накрытом для двоих, уже стояли изысканные яства и вино.
— Это мой маленький таинственный мир, — улыбнулась она. — Убежище. О нём не знает никто. Прошу.
На столе их ждало карпаччо из тончайших ломтиков осьминога, сбрызнутых лимонным соком и оливковым маслом, украшенное каперсами и розовым перцем. Рядом — тарелка с запечёнными артишоками, фаршированными нежной рикоттой и мятой. В центре возвышалось блюдо с телячьими медальонами под густым, бархатистым соусом из белых грибов, чей глубокий землистый аромат идеально переплетался со сложным букетом «Таурази».
— На сей раз я выбрала местное вино, — произнесла она, указывая на тёмную бутылку. — Но, уверяю вас, оно не уступит французскому. Его у нас ещё называют «Бароло Юга».
Ардашев наполнил бокалы. Вино оказалось густого рубинового цвета, почти непрозрачным. Оно источало сложный букет спелой вишни, табака и фиалки.
Клим сделал глоток и произнёс восхищённо:
— Какой благородный напиток! Превосходный выбор, синьорина!
— Я очень рада, Клеман, что смогла угодить вам, — произнесла контесса и, отставив бокал, добавила: — Ну, расскажите, мой дорогой сыщик, как продвигается расследование? Я сгораю от нетерпения.
— Я посетил нескольких человек, — начал он, отрезая кусочек нежного мяса. — Побывал в мастерской художника Вьери. Талантливый маэстро, но, кажется, дела его идут неважно. Он явно нуждается в заказах. Затем я нанёс визит финансисту, синьору Фьораванти.
При упоминании этого имени Аурелия брезгливо поморщилась.
— О, этот мерзкий боров! Он часто бывал у мужа и всякий раз глядел на меня так, будто заглядывал под юбку.
— Он подтвердил, что граф задолжал ему приличную сумму. Но у него железное алиби на вечер убийства. Он ужинал с начальником порта, у него есть дюжина свидетелей.
— Однако, как вы понимаете, данный факт ни о чём не говорит. У этого золотого мешка хватает людей. Любому из них он мог поручить убийство Винченцо.
— Да, я тоже думал об этом.
— Странно, — задумчиво произнесла она. — Вы рассказали мне о художнике, о ростовщике… Но почему вы молчите о встрече с Марко?
Клим отложил вилку.
— Я не хотел вновь касаться этой щекотливой темы, мадам. Мне показалось, это будет бестактно.
Аурелия тихо рассмеялась.
— Бестактно? О, Клеман, вы настоящий рыцарь! Я польщена тем, как вы поставили его на место. Знаете, я велела Доменико подробно отчитаться мне обо всех ваших похождениях.
— Неужели он дословно передал вам наш разговор?
— До последнего слова, — подтвердила она, и её глаза зажглись. — Он рассказал, как вы пригрозили этому хвастуну дуэлью за его болтовню. Никто и никогда не заступался за меня так, как это сделали вы. — Она подалась вперёд через стол, и дорогой шёлк её платья, облегающего грудь, маняще блеснул в сиянии свечей. — И да, Марко не солгал. У нас действительно было свидание в тот вечер. Мы расстались ровно в семь часов вечера, так что до этого времени его алиби — чистая правда. Но где он был потом, когда всё случилось? Этого я не знаю, Клеман… Как не знаю и того, устоял ли он перед ревностью. Но то, что я достигла определённого искусства в ласках, — тоже правда. Вы можете в этом убедиться, если у вас появится хоть малейшее желание… Я не встречала среди мужчин никого, достойнее вас. Вы мне снитесь, Клеман. Признаюсь: я влюбилась в вас, как девчонка.
Ардашев выдержал паузу, глядя в её горящие глаза. Он медленно взял её руку, лежавшую на скатерти, и поднёс к губам.
— Аурелия, вы ослепительны, — негромко проговорил он. — Ни один мужчина, ценящий женскую красоту, не устоит перед вами. Да и не каждый достоин вашего очарования. Но моё сердце, увы, уже несвободно. Я люблю другую, и у нас скоро свадьба. — Он почувствовал, как её пальцы дрогнули в его руке. — Я храню ей верность. И чертовски сожалею, что не познакомился с вами раньше. Возможно, тогда мы вместе встречали бы рассвет в этой комнате. Но у меня есть избранница. И я не хочу начинать нашу совместную жизнь с измены. Да, мы ещё не венчаны, но наши души уже обручены.
Он замолчал. И она не проронила ни слова, а лишь, медленно высвободив руку, откинулась на спинку стула. В её глазах блеснули слёзы.
— Я завидую ей, — выдохнула она. — Кто же эта счастливица, сумевшая покорить сердце такого мужчины?
— Она дочь профессора.
— Как её зовут?
— Вероника Ленц.
— Вероника… — повторила она, словно пробуя это слово на вкус. — Красивое имя. Она немка?
— Русская, но немецкого происхождения.
— Удивительно. Француз и русская… Ну, так и вы, судя по фамилии, тоже имеете предков из России?
— Вы совершенно правы.
— Что ж, — она вздохнула и попыталась улыбнуться, но вышло неловко. — Тогда мы останемся друзьями. — Графиня на мгновение задумалась, прикусив губу. — Я вдруг вспомнила одну деталь. Незадолго до смерти муж куда-то относил «Распятие Пацци». Кажется, на ремонт. Он обмолвился, что нашёл какого-то старого ювелира на Виа Толедо. У него мастерская в подвале, и берёт он недорого. Его зовут синьор Бруно.
— А зачем?
— Точно не скажу. Что-то там с камнем было не так.
— Интересно.
— Вижу, вы почти сдружились с Доменико? Даже в ресторане его угощали.
— Я попросил его познакомить меня с неаполитанской кухней.
— Он несчастен.
— Разве? Он же получил неплохое образование.
— Да, но его заставили учиться против воли. Доменико претила сухая коммерция и вечный подсчёт медяков. В душе он романтик, жаждавший вырваться из этой мещанской рутины. Но его силой усадили за бухгалтерские книги и принудили торговать старьём, среди которого его привлекали лишь редкие потемневшие картины, пахнущие старым лаком и сухим деревом. Его мать, горничная Винченцо, была очередной красивой вещью в его коллекции. Собственно, как и я. Когда Кончетта сообщила Винченцо о своей беременности, любовная сказка закончилась. Он не хотел ребёнка. Ни о каком браке, ни о каком признании сына не могло быть и речи. Он был графом Монтесано, хранителем древнего имени, а она — прислугой. Доменико родился в комнатке на задворках палаццо. Он стал живым секретом, плодом позора. Винченцо не выгнал их, но и не впустил в свою жизнь по-настоящему. Доменико, как вам, наверное, известно, носит фамилию матери — Вити.
Они посидели ещё немного, допивая густое, терпкое вино. Свечи оплыли, роняя на скатерть восковые слёзы, и атмосфера в зале из напряжённо-соблазнительной превратилась в доверительную, почти интимную. Исчезла игра, ушла маска роковой красавицы, и перед Климом сидела просто женщина — умная, одинокая и, возможно, не такая уж и счастливая, какой хотела казаться. Они говорили о пустяках: о парижской жизни, о красоте неаполитанских закатов, о книгах. Эта беседа, лишённая всякого кокетства и тайного смысла, сблизила их больше, чем все предшествующие события.
Но вечер подходил к концу, и это чувствовалось в том, как медленно догорали свечи, и как паузы в разговоре становились всё длиннее. Фиакр уже ждал их в тёмном, укрытом от посторонних глаз дворике.
Прохладный ночной воздух после тёплой комнаты показался особенно свежим. Карета бесшумно катила по спящим улицам. В полумраке экипажа, нарушаемом лишь мельканием газовых фонарей, снова повисло молчание. Но теперь в нём не было неловкости. В этой тишине чувствовалась какая-то сладкая грусть и та самая недосказанность, которая остаётся после откровенного, но не перешедшего обидную грань разговора.
Когда цокот копыт стих у парадного входа в отель, Аурелия повернулась к Ардашеву.
— Спасибо за честность, Клеман.
И прежде чем он успел ответить, она впилась в его уста долгим, отчаянным поцелуем. Он не стал сопротивляться, ощущая на губах вкус дорогого вина и лёгкую горечь её невысказанной тоски.
— Ну что ж, до встречи, дружочек, — хитро улыбнувшись, прошептала графиня.
— Аурелия, вы прекрасны, — тихо вымолвил Клим и, поцеловав на прощание её нежную руку, покинул фиакр и вошёл в вестибюль отеля. Портье, завидев его, тотчас шагнул навстречу.
— Синьор, вам письмо. Два часа назад принёс посыльный.
Клим узнал знакомый почерк Вероники. Местом отправления на штемпеле значился Авиньон.
Поднявшись в номер, он щёлкнул латунным выключателем настольной лампы, бережно вскрыл конверт и развернул плотный листок почтовой бумаги.
«Мой дорогой, единственный Клим!
Пишу тебе в купе, на маленьком столике у окна. Поезд мчится на север.
За стеклом сейчас догорает мягкий прованский вечер. Поля Авиньона кажутся золотисто-розовыми в лучах заходящего солнца, а ровные ряды тополей тянутся вдоль дорог, словно тонкие зелёные свечи. Иногда мимо проплывает белая ферма с черепичной крышей, и мне так хочется повернуться к тебе и прошептать: „Смотри, Клим, как красиво…“ Но рядом только папа, он тихонько дремлет, укрыв колени пледом, а я смотрю в это окно и мысленно разговариваю с тобой.
Как странно… Мы ещё не успели обвенчаться, на моём пальце нет твоего кольца, но я уже чувствую себя твоей. Наш безмолвный уговор, тот короткий поцелуй моей руки на прощание и твоё тихое „я люблю тебя“ связали меня крепче любых обрядов. Я твоя невеста, Клим, и это самое прекрасное, самое сладкое слово, которое я когда-либо шептала в полутёмном купе.
Через несколько дней мы приедем в Петербург. Я вернусь в отцовский дом на Почтамтской. Буду ходить по нашим семи просторным комнатам на втором этаже, и всё в них теперь станет казаться мне пустым без тебя. Папа станет ворчать по привычке, разбирать чемоданы, а я буду часами стоять у окна и смотреть на улицу, ловя взглядом каждого прохожего в тёмном сюртуке. Я буду ждать тебя каждую минуту. Обещаю тебе: каждый вечер на моём подоконнике затеплится лампа, чтобы её тихий свет сквозь невский туман указывал тебе дорогу назад, ко мне.
Умоляю тебя, береги себя в этом далёком и чужом Неаполе. Не ищи опасности, думай обо мне — ведь моя жизнь теперь полностью в твоих руках. Поезд замедляет ход, впереди Авиньон. Я выбегу на платформу, чтобы опустить это письмо. Пусть оно принесёт тебе моё тепло; милый, милый Клим, я безумно счастлива, что встретила тебя.
Твоя Вероника.
28 марта, Авиньон».
Ардашев долго сидел неподвижно, глядя на мягкий, ровный свет настольной лампы. Образ Вероники, чистый и ясный, словно смыл всю грязь сегодняшнего вечера. Клим глубоко вздохнул и закурил. Завтрашний день обещал быть очень непростым, и он лёг спать.
Ночь была тихой и тёплой. Сквозь распахнутые балконные двери в номер проникал свежий морской бриз, смешанный с густым настоем цветущих олеандров, под тихий, едва слышный шёпот прибоя.
Перед тем как уснуть, он вновь перечитал последние, уже заученные наизусть строки: «…милый, милый Клим, я безумно счастлива, что встретила тебя…». Усталость наконец взяла своё. Веки отяжелели, и пальцы, державшие письмо, разжались. Письмо выскользнуло из руки и бесшумно опустилось на ковёр, точно осенний лист, упавший с дерева. Лёгкий ветер, влетевший в комнату, ласково зашелестел бумагой, словно хотел прикоснуться к нежности этих строк, и к тому далёкому счастью, что ожидало постояльца за тысячу вёрст отсюда. Впервые за много дней, убаюканный мыслями о любимой и мерным плеском моря, он спал глубоко, без сновидений, чувствуя, как напряжение первых дней расследования покидает его.
Ардашев проснулся от дребезжащего звона разбитого стекла, разлетевшегося по комнате. Не зажигая света, он тихо скользнул к стене, прислушиваясь к уличному шуму. Тишина. И только тогда Клим щёлкнул латунным выключателем. Картина была банальной: одна из створок балконной двери, выходившей на залив, превратилась в паутину трещин с дырой посередине. На ковре чернел булыжник, похожий на надкусанное яблоко, с привязанной к нему запиской.
Он поднял камень и развернул клочок дешёвой обёрточной бумаги. Перед глазами возникли печатные буквы. Три итальянских слова были понятны и без переводчика:
Клим поднёс записку ближе к лампе: рисунок выполнен не карандашом и не тушью. Цвет пресловутой «Чёрной руки» имел какой-то неестественный матовый оттенок, словно сам дьявол начертал изображение собственной тёмной кровью.
Ардашев уже почти оделся, когда в дверь постучали. На пороге возник коридорный.
—
— Как видите, разбито стекло, — ответил Ардашев по-французски и протянул камень, но уже без записки.
Тот взял его, осмотрел, кивнул и со словами:
— Месье, — проговорил пожилой, седовласый мужчина, — мы сейчас наведём здесь порядок, а утром заменим стекло. Позвольте предложить вам выпить кофе внизу, пока Рональдо займётся уборкой?
— Я бы хотел попросить у вас электрический фонарь или, на худой конец, керосиновую лампу, чтобы осмотреть газон под окнами. Возможно, удастся отыскать следы злоумышленника.
— Хорошо. Я помогу вам.
Через пару минут Клим и портье уже стояли под балконом. Луч фонаря выхватывал из темноты кустарник и цветы. Никаких отпечатков обуви не было.
— Вот здесь примята трава, — проронил Клим. — Очевидно, злоумышленник отсюда и бросил камень.
— Но зачем?
— Вот и я хотел бы это знать.
— Месье, — с тревогой в голосе произнёс портье. — Если угодно, мы можем предоставить вам другой номер с окнами во двор. Там вы будете в безопасности.
— Благодарю, но в этом нет надобности.
— Тогда вы уже можете вернуться к себе. Уборка, должно быть, закончена. Кофе прикажете принести в номер?
— Пожалуй, он ни к чему.
— Как угодно.
Вернувшись в комнату, Клим разделся и вскоре заснул.
Утро встретило его ярким солнцем и безмятежной синевой залива. В ресторане отеля, как и вчера, звенели столовые приборы и пахло свежесваренным кофе. Клим заказал кофе с молоком и сфольятеллу — хрустящую слоёную булочку с творожной начинкой. Он отломил кусочек, поднёс ко рту, но вкуса почти не почувствовал. Вся эта солнечная благодать, вид на море, изысканная еда — всё меркло перед одной картиной, неотступно стоявшей перед его мысленным взором: чёрная ладонь на дешёвой обёрточной бумаге — знак смерти.
Ардашев нанял экипаж у отеля, и тот покатил опять в сторону переулка Семи Скорбей к палаццо Монтесано.
На Виа Толедо у пекарни теснился народ. Там по-прежнему, как и во время посещения Неаполя великим беллетристом Александром Дюма, подавали горячие лепёшки с мелкой рыбёшкой, с сыром и помидорами со шпиком, и бог его знает, с чем ещё! Это была всё та же еда бедняков — сытная, дешёвая и пёстрая. Но рядом с ней уже воцарилась новая мода, рождённая в монарших покоях. «Маргарита»! Пицца, созданная как гимн патриотизма для королевы Маргариты — с триколором из томатов, моцареллы и базилика — совершила настоящий переворот. Она вознеслась из уличной толпы, став элегантной иконой, общепризнанной фавориткой, перед которой меркли все прочие, более грубые начинки.
Но Неаполь — родина не только пиццы, но и длинной пасты. И действительно, стоило экипажу свернуть в более узкий переулок, как перед Ардашевым открылась картина, подобная той, что он уже видел, когда взбирался на холм Вомеро. Воздух здесь был пронизан не горечью печного угля, а ароматом сохнущего теста. Длинные золотистые нити, развешанные на тонких жердях от дома к дому, колыхались на ветру, словно диковинные занавеси. Под этими съедобными гирляндами кипела жизнь: повара продавали дымящиеся порции прямо из котлов. Как и лепёшки, их ели тут же, на ходу, ловко подхватывая руками и с аппетитом заглатывая. Это была вторая душа города, не менее громкая и сытная, чем её соперница, но более древняя и основательная. Целые кварталы превратились в фабрики под открытым небом, а прозвище «макаронники» намертво прилипло к горожанам по всей Италии.
Четырёхэтажное палаццо Монтесано встретило Ардашева знакомым, чуть поблёкшим величием.
Клим расплатился с извозчиком и вошёл в дверь под вывеской «Антиквариат Монтесано».
Доменико сидел за конторкой как обычно: без сюртука, в жилетке и с закатанными рукавами. Он перекидывал костяшки счётов и что-то записывал в толстой бухгалтерской книге.
— Месье Ардашефф, — вымолвил он, поднимаясь, — контесса должна скоро воротиться, но я, как всегда, к вашим услугам.
— Смотрите, что у меня есть, — проговорил Клим и положил перед ним ту самую записку, брошенную ему в номер.
Итальянец отшатнулся от стола, а его глаза расширились от неподдельного ужаса.
— Нет… — прошептал он в растерянности. — Нет, нет, это невозможно… Откуда это у вас?
— Ночью в окно моего номера бросили камень, а к нему привязали вот это послание.
—
— Кто «они»? — голос Ардашева похолодел.
— Кто? — Доменико истерически рассмеялся и подскочил. — Вы спрашиваете, кто? Это они! Каморра! Люди Сфинкса! Господи, вы влезли в самое змеиное гнездо, месье!
— Сфинкс? Полагаю, что это какой-то теневой король Неаполя?
— Король? — Доменико метнул в Клима безумный взгляд. — Он не король. Он — чума! Он — смерть! Вы не понимаете… Сфинкс не прощает, когда лезут в его дела. А граф… отец, бедный глупец, он думал, что сможет его обмануть! Вот поэтому его и убили!
Он снова опустился в кресло, и его плечи поникли.
— Это он убил отца. А теперь они убьют и вас. Эта метка… это приговор. Они дали вам шанс уехать. Воспользуйтесь им! Бегите!
Ардашев взял со стола записку и, убрав в карман, сказал:
— Расскажите мне о делах графа и этого Сфинкса.
Доменико вздрогнул, словно по нему пустили ток.
— Вы с ума сошли? Рассказать? Чтобы они прислали мне такую же записку? Нет! Ни за что! Я ничего не знаю. Отец не посвящал меня в свои дела. Я был лишь секретарём.
— Не лгите мне, Доменико, — повысив голос, проговорил Ардашев. — Вы были не просто секретарём. Вы были его доверенным лицом, его правой рукой. Вы знаете всё. И вы мне всё расскажете.
— Никогда! — выкрикнул тот. — Я хочу жить!
Ардашев помолчал, давая возможность итальянцу успокоиться.
— Хорошо, — произнёс он наконец. — Если вы не хотите говорить со мной, возможно, вы будете более сговорчивы с контессой. Я уверен, она найдёт способ вас… попросить. Женское обаяние, знаете ли, творит чудеса. Особенно обаяние женщины, которая скоро унаследует всё, что осталось от этого дома, и будет решать, кто здесь останется служить, а кого вышвырнут вон.
Доменико сглотнул слюну, а потом поднял на Ардашева затравленный взгляд.
— Вы… вы дьявол, месье.
— Я просто хочу знать правду, — отрезал Клим.
Секретарь тяжело вздохнул и начал вещать:
— Всё началось пять лет назад. На наших угодьях, у подножия Везувия, крестьяне случайно наткнулись на остатки древнеримской виллы. Они сообщили отцу, и он немедленно всё засекретил. Он понимал, что, если об этом узнают власти, они конфискуют землю для раскопок, а ему выплатят гроши. Отец связался с синьором Сальваторе, прозванным Сфинксом. Они заключили сделку. Граф предоставляет территорию, а Сфинкс — людей для проведения работ и, что важнее, каналы для сбыта сокровищ. Фрески, мозаики, статуи, драгоценности… всё это уходило за границу, в частные собрания американских миллионеров и английских лордов. Это была своеобразная золотая жила. Между собой они называли её «Нашими Помпеями». Но потом и она истощилась. И вот тут отец совершил ошибку. Он решил, что может обмануть Сфинкса. Последняя находка была неожиданной и сенсационной — мраморный бюст юного Антиноя, почти идеальной сохранности. Дон Сальваторе уже нашёл покупателя в Нью-Йорке. Но отец тайно договорился с другим коллекционером, английским лордом… Он хотел продать бюст за спиной у партнёра, а самого Сфинкса уверить, что бюст украли. Думал, что получит двойную цену. Но дон Сальваторе узнал о замысле отца раньше, чем тот собирался провернуть аферу.
— Кто же ему сообщил об этом?
— Не знаю! У него глаза и уши по всему городу. Он вызвал отца на встречу. Между ними произошёл какой-то разговор. Графу пришлось не только расстаться с бюстом, но и выплатить солидную сумму за попытку обмана.
— Сколько?
— Он мне не сказал. И я уверен, — секретарь понизил голос, — каморра вынесла отцу смертный приговор. Они не прощают лжи.
— Вы хотите сказать, что Сфинкс послал к графу своего человека, и тот расправился с ним с помощью баллока в его кабинете?
— Естественно!.. Теперь вы понимаете, с кем имеете дело? Уезжайте, месье. Забудьте об этом. Это не ваша война.
Ардашев задумчиво погладил тонкую нитку усов и сказал:
— Я хочу встретиться с ним.
— С кем? — округлив глаза, прошептал секретарь.
— Со Сфинксом.
Доменико вскочил и прокричал:
— Вы меня не слышали? Встретиться с ним — значит погибнуть! Он не разговаривает с такими, как вы! Он убивает!
— Тем не менее, — невозмутимо произнёс Ардашев. — Где его можно найти?
— Вы серьёзно?
— Вполне.
Доменико махнул рукой.
— А Бог с вами! Делайте, что хотите. Каждый вечер он играет в карты в закрытом клубе «Сирена».
— Значит, мы пойдём туда сегодня вечером, — спокойно заключил Ардашев. — Будьте у моего отеля в девять. Ни минутой позже.
— Но… месье… — пролепетал Доменико.
— В девять, — отрезал Клим, не оставляя места для возражений. — А до тех пор вы свободны. Кстати, где это находится?
— Это набережная, идущая вдоль парка Виллы Комунале. Она застроена аристократическими палаццо и роскошными доходными домами. С одной стороны — фасад респектабельности. С другой — близость к порту и к более народным кварталам. Это идеальное место, где криминальный мир соприкасается с высшим светом. Но доступ туда открыт только своим. Вас не пустят даже на порог.
— Пропустят, если вы будете со мной. Вы бывали там с отцом. И вас наверняка знают в лицо. Ведь так?
— Меня не будет ни в девять, ни в десять — никогда! Я рассказал всё, что знал! Мой долг выполнен. Оставьте меня в покое.
— Вы пойдёте со мной, — твёрдо сказал Ардашев.
— Ни за что на свете! — крикнул Доменико, его голос сорвался. — Я ещё хочу жить!
— О чём спор, господа?
В дверях, как в картинной раме, возникла Аурелия. Она сняла шляпку с вуалью и перчатки.
— Контесса… — пробормотал Доменико, съёжившись.
Ардашев поклонился.
— Я рассказывал Доменико, что сегодня ночью в мой номер залетел камень с запиской. Вот этой, — Клим протянул кусок обёрточной бумаги.
Она взяла его и, пробежав глазами текст, вернула.
— И что вы намерены делать, месье Ардашефф?
— Я хочу встретиться с человеком, который, по моим предположениям, стоит за этим посланием. С неким Сфинксом. Синьор Доменико любезно согласился сопровождать меня и помочь с переводом.
— Я не соглашался! — взвизгнул секретарь. — Контесса, он хочет погубить и себя, и меня!
Аурелия перевела ледяной взгляд на пасынка.
— Доменико. Сегодня я в очередной раз была у нотариуса. Выяснилась прелюбопытная деталь. Оказывается, мой муж только распускал слухи о своём банкротстве. А на самом деле он был владельцем значительного состояния. Как я понимаю, он скрывал это даже от вас. После него обнаружились не только земли, но и ценные бумаги, и даже солидный вклад в швейцарском банке. Я полагаю, что он специально устроил этот цирк с аукционом, чтобы недоброжелатели не тревожили его, видя его бедственное положение. Более того, опасаясь покушения, он написал завещание. Всё принадлежит мне. Да, он меня очень любил, и я благодарна ему за это.
— А что же я? Мне совсем ничего не полагается? — дрожащим голосом осведомился секретарь.
— Там есть пункт, касающийся вас. И упоминается немалая сумма, но…
— Что? — переспросил он.
— Вы получите её только в том случае, если я, как главная наследница, подтвержу вашу преданность роду Монтесано.
— Как это понимать?
— Очень просто, — медленно произнесла Аурелия, надевая перчатку, — ведь безопасность рода Монтесано теперь — ваша прямая забота. Эти люди… Сфинкс… они были партнёрами мужа. Но теперь, когда его нет, они представляют угрозу всему, что он оставил. Угрозу моему наследству. И, следовательно, вашей доле в нём.
— Но как идти к нему? — пролепетал Доменико. — Он же убьёт нас!
— Один вы были бы для него никем. Но с месье Ардашеффом, иностранцем, вы находитесь под защитой французского консульства. Он никого не тронет, потому что побоится международного скандала. — Она посмотрела на Ардашева. — Месье, я полагаю, у вас есть план, как не дать себя убить в первые же пять минут?
— Безусловно.
— Доменико уже согласен. Правда? — спросила она.
Секретарь покачал головой и выдавил:
— Нет.
— А я говорю — да! Вы пойдёте с месье Ардашеффом, будете переводить каждое слово и сделаете всё, что он вам скажет. Иначе, клянусь памятью мужа, вы не получите ни единого чентезимо из его наследства и будете выброшены из этого дома в тот день, как я стану полноправной хозяйкой палаццо. Вам ясно?
Доменико смотрел на молодую мачеху с ужасом, точно жертва взирала на палача.
Медленно, как сломанная кукла, он опустил голову и прошептал:
— Да, контесса. Мне… ясно.
Аурелия улыбнулась, не пытаясь скрыть своего торжества.
— Прекрасно. Месье Ардашефф, — обратилась она к Климу уже совершенно другим, деловым тоном, — теперь вы можете продолжить расследование вместе с Доменико.
Клим покинул палаццо.
Остаток дня тянулся мучительно долго. Ардашев пытался читать, сидел в кафе на набережной, наблюдал за пёстрой толпой, но не замечал её. Он мысленно прокручивал разные варианты разговора со Сфинксом и его возможную реакцию. Следовало добиться желаемого, не уронив собственного достоинства. Тот факт, что встреча будет происходить на чужой, неизвестной территории — попросту говоря, в преступном логове, — добавляло напряжения. Стоило предусмотреть и возможные последствия незваного визита. «Если считать опасность по десятибалльной шкале, то я бы остановился на восьмёрке. Что ж, всё обстоит не так уж и плохо, если я способен спокойно оценивать ситуацию», — заключил Ардашев.
Ровно в девять вечера у входа в отель «Бристоль» остановился наёмный фиакр. Из него показался Доменико. Ардашев уже ждал его в вестибюле. Клим, облачённый в тёмный сюртук, молча кивнул своему грустному спутнику.
Экипаж двинулся к Ривьера-ди-Кьяйя — в самое сердце ночной жизни Неаполя, и при каждом толчке Доменико вздрагивал, словно от удара. Он сидел, сжавшись в комок, и его пальцы нервно тарабанили по подлокотнику.
— Мы едем на смерть, месье, — бормотал он. — Вы ведёте нас обоих на заклание. Сфинкс — это не человек, это демон во плоти.
Ардашев молчал, глядя в окно на тёмные, неузнаваемые улицы. Дневной Неаполь, пёстрый и крикливый, исчез. Ночью город казался иным — тихим, но полным скрытых угроз. Из узких, погружённых во мрак переулков несло гнилью и дешёвым вином, а из подворотен на свет от каретных фонарей взирали завистливые лица городской бедноты. В канавах носились крысы.
Ещё учась на разведочных курсах при Осведомительном отделе МИД России, Ардашев усвоил, что каморра — это не просто банда, а целое государство в государстве, со своими законами, судом и жуткой, почти мистической репутацией. В памяти всплыла легенда о возникновении тайного союза, о трёх кавалерах — испанце, сицилийце и неаполитанце, — заложивших основы братства чести и ножа.
Он хорошо уяснил её структуру: три ключа — золотой, серебряный и железный, служащие для Бога, для Общества и для «безвестных мерзавцев». Помнил и страшные обряды посвящения, превращавшие обычных преступников в членов тайного ордена. Чтобы стать полноправным каморристом, новичок, пиччотто, должен был пройти дуэль на кинжалах с учителем или другим назначенным членом. Под тазом с красным платком, в кругу братьев, будущему неофиту надлежало пролить кровь — свою или чужую. Победителю в этом поединке предписывалось ранить противника и, в знак вечной связи, высосать выступившую каплю из пореза, чтобы получить право поцеловать руку своему начальнику. Клятва верности, жестокий ритуал, превращающий уличного воришку в солдата тайной армии.
Ардашев отвёл взгляд от окна. Человек, к которому они ехали, был не просто бандитом. Он являлся верховным жрецом этого жестокого культа, главой каморристов, вероятно, прошедшим все ступени преступного ада. Для него дуэль на ножах и клятва на крови были не метафорой, а этапами карьеры.
— Вы не понимаете, с кем связались, — не унимался Доменико. — Полиция, судьи, портовые чиновники — все едят с его руки. Если он прикажет, нас утопят в заливе, и никто никогда не найдёт ни меня, ни…
Клим повернулся к нему:
— Успокойтесь. Страх делает вас глухим и немым, а мне вы нужны зрячим и с ясным умом.
— Нас зарежут, как кроликов, — выдохнул секретарь.
— Перестаньте ныть. Возьмите себя в руки.
— Вы сбежите в Париж, а мне предстоит жить в Неаполе до тех пор, пока эта самодовольная дрянь не изволит поделиться со мной упавшим на её голову состоянием. Как же я её ненавижу! — выговорил он и сжал кулаки.
Клим ничего не ответил. Тем временем экипаж остановился перед зданием, похожим на прочие: такой же камень, изящные кованые балконы и высокие окна, закрытые ставнями. И лишь одна деталь нарушала эту благородную картину — неприметная боковая дверь, скрытая в глубокой тени платана. Едва они подошли к ней, как она отворилась. На пороге появился широкоплечий мужчина в строгой ливрее, с непроницаемым, словно высеченным из камня, лицом.
— Синьор Вити, добрый вечер! — проговорил он и, окинув Ардашева подозрительным взглядом, спросил: — Этот господин с вами?
— Да, это мой знакомый месье Ардашефф. Он приехал из Франции. И у него есть дело к дону Сальваторе.
Привратник кивнул и, отступив в сторону, дал им войти, но дальше не повёл.
Он махнул рукой вглубь зала, и оттуда из тени колонны выступил другой человек — мужчина в тёмном костюме и с таким же неподвижным лицом.
— Прошу за мной, — тихо скомандовал он и повёл визитёров.
Они прошли через игорную залу, в которой слились воедино щелчки фишек, шуршание сдаваемых карт и возгласы крупье у рулеточного стола. На зелёном сукне властвовали азарт, расчёт и капризная фортуна. Затем пришлось подняться по лестнице в коридор второго этажа. Проводник остановился перед двустворчатой дверью.
— Подождите здесь, — бросил он и, постучав, проскользнул внутрь, но вскоре вновь появился. — Дон Сальваторе ждёт, — сказал он и отступил в сторону, кивком приказывая войти.
Первым, почти боком, в комнату просочился Доменико, за ним шагнул Ардашев. Их тут же окутал густой сигарный дым, смешанный с терпким ароматом коньяка. В просторном, с плотно задвинутыми шторами помещении единственным источником света была лампа под низким зелёным абажуром. Она освещала круг игорной поверхности, четырёх мужчин вокруг и то, ради чего они здесь собрались.
На зелёном сукне небрежным ворохом лежали банковские билеты и золотые маренго[46]. Рядом с ними виднелись расписные карты неаполитанской колоды — с мечами и дубинками вместо привычных пик и треф. Шла напряжённая партия в скопоне[47], и всё внимание игроков было приковано к ней. Они негромко переговаривались на гортанном местном диалекте, полностью поглощённые расчётом ходов.
В тот миг, когда дверь отворилась, один из игроков как раз накрыл своей картой две другие и уже протянул руку, чтобы сгрести взятку вместе с заветной сеттебелло[48] — семёркой монет. Но движение его замерло на полпути. Игра стала. Разговоры смолкли. Четыре пары глаз, до этого следившие лишь за картами, поднялись на вошедших.
В глубине комнаты, спиной к стене, в массивном кресле восседал дон Сальваторе. Сфинкс.
Он казался почти бесплотным — худой, тщедушный на вид, с узкими, сухими плечами и бледной пергаментной кожей, туго обтягивающей острые скулы. В его облике не было ничего от привычного образа громилы-каморриста, но исходящая от этой тонкой фигуры ледяная, гипнотическая уверенность мгновенно заставляла забыть о его физической хрупкости.
Головы он не поднял. Сперва на сукно стола легла карта. Затем кончики его тонких, похожих на птичьи когти пальцев небрежно сдвинули к центру пару фишек. Лишь после этого рука взяла стакан с янтарной жидкостью. Дон Сальваторе сделал маленький, выверенный глоток и только тогда вскинул на вошедших глаза.
Его холодный, пронзительный взгляд остановился на них. Абсолютно бесстрастный: ни интереса, ни гнева. Лишь ледяное спокойствие удава.
За спиной щёлкнул замок. Дверь затворилась, отрезая путь к отступлению.
— Доменико, ты привёл в мой дом чужака. У тебя должны быть на это очень, очень веские причины, — тихо произнёс он по-итальянски.
Секретарь затрясся и от волнения не смог произнести ни слова.
Клим сделал шаг вперёд. Сфинкс медленно перевёл на него пустой, немигающий взгляд.
—
Доменико, облизнув пересохшие губы, пролепетал по-итальянски:
— Он… он желает вам доброго вечера, дон Сальваторе.
Сфинкс молчал, и его взгляд обретал свинцовую тяжесть.
— Я пришёл поговорить о графе Винченцо Монтесано, — продолжил Ардашев, не получив приглашения сесть.
Доменико поспешно перевёл, и в глазах Сфинкса промелькнул интерес.
— Что значит поговорить? — усмехнулся он. — У меня нет времени для пустой болтовни. Кто ты такой?
Доменико переводил.
— Я представляю интересы семьи графа.
— Интересы мертвеца? У покойников нет интересов.
— Вы правы, но у живых есть обязательства. Наследницу волнует один вопрос: можно ли считать, что все ваши дела с почившим графом закрыты?
Сидящие за столом молчали. Дон Сальваторе тянул с ответом. Доменико выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок.
Сфинкс наконец проронил:
— Переведи ему, Доменико. Граф Монтесано был дураком. Жадным дураком. Он попытался украсть то, что я уже считал своим. В моём мире за это платят. И он рассчитался. Это не имеет отношения к его семье. Это был деловой вопрос между ним и мной. Он закрыт.
— Нет ли у вас предположений, кто его убийца?
— А ты хитёр, француз. Ты хочешь узнать у меня, не я ли приказал с ним расправиться, да? Я не встречал ещё человека, позволяющего себе разговаривать со мной так смело. Но я отвечу: грех убийства графа на мне не лежит. Так и передай его жене. А теперь уходи.
Но Ардашев не сдвинулся с места и сказал:
— Благодарю вас за откровенность, дон Сальваторе. Ваш ответ проясняет вопрос со смертью конте Монтесано. Но, к сожалению, он порождает другой. — Клим достал из внутреннего кармана сложенный листок и положил его на зелёное сукно стола. — Сегодня ночью в моё окно влетел камень с привязанной к нему запиской. Разве она не имеет отношения к той организации, которую вы представляете?
В комнате повисла абсолютная тишина. Сфинкс взглянул на кусок бумажки, потом на Ардашева, потом снова на бумажку. Он не прикоснулся к ней, а лишь наклонил голову, изучая рисунок «Чёрной руки».
И тут произошло немыслимое. Уголки его тонких губ дрогнули, и через мгновение узкие плечи Сфинкса затряслись в приступе смеха. Он хохотал так громко, что у него выступили слёзы. Затем вытер глаза белоснежным, квадратами отглаженным платком и сказал:
— Переведи ему, Доменико.
Сфинкс кивком указал на дверь.
Клим положил записку в карман и зашагал к выходу.
Доменико, кланяясь и пятясь, вышел из комнаты. Он семенил за Ардашевым, то и дело спотыкаясь, пока наконец они не оказались на улице. Секретарь прислонился к стене и, хватая ртом воздух, проронил:
—
Ардашев резко одёрнул руку, вынул из портсигара сигарету и закурил. Пламя спички на мгновение выхватило из ночной темноты его спокойное, непроницаемое лицо.
— Уезжайте, месье! Умоляю вас, уезжайте сегодня же! — зашипел Доменико. — Вы всех нас погубите!
Клим не слушал его. «Сфинкс не просто снял с себя подозрения, — мысленно рассудил дипломат. — Он вынес приговор третьему, неизвестному игроку».
Ардашев докурил сигарету и спросил:
— Вы едете со мной или нанять вам экипаж?
— Как-нибудь сам доберусь! — зло процедил секретарь. — Откуда только вы свалились на мою голову!
— Как знаете, — безразлично проговорил Ардашев и остановил пустой фиакр. — Отель «Бристоль», — коротко бросил он кучеру.
Тот, услышав название лучшей гостиницы Неаполя, почтительно коснулся полей своего потёртого цилиндра и, хлестнув лошадь, покатил по притихшей улице.
Неаполь погружался в ночь. Желтоватый свет газовых фонарей выхватывал из мрака дома, деревья и случайных прохожих. Город напоминал угомонившегося старого пирата, который отгулял свой век, а теперь сидит у моря и перебирает в памяти былые абордажные схватки и чью-то пролитую кровь.
Коляска двигалась мимо окон, наглухо закрытых ставнями; за ними таилась чужая, неведомая жизнь. Изредка из тёмного проёма траттории доносились обрывки песни под аккомпанемент мандолины или взрыв хриплого мужского смеха, тонущего в тишине.
Проехав по набережной, Ардашев увидел, как лунный свет красит нежным сиянием спокойную гладь залива. Над этой мирной картиной возвышался Везувий. Его массивный силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного неба. Склоны вулкана погрузились в непроглядный мрак, но на самой его вершине, в кратере, переливалось едва заметное багровое мерцание.
Наконец экипаж начал долгий подъём по склону холма. Шум города остался далеко внизу, и лишь стук копыт по брусчатке нарушал безмолвие улицы. Когда фиакр остановился у парадного входа в «Бристоль», Клим почувствовал, будто вернулся из опасного плавания в тихую, надёжную гавань.
Он вошёл в ярко освещённый, безупречно чистый вестибюль. Стук маятника английских часов, блеск натёртых панелей и холодное сияние мрамора под ногами мгновенно вернули его в мир комфорта и роскоши.
Дежурный портье, увидев знакомого постояльца, тотчас вышел из-за стойки.
— Синьор Ардашев, вам два письма, — произнёс он с лёгким поклоном. — Их доставил курьер из российского консульства.
Клим кивнул, взял протянутые ему конверты и, не задерживаясь, направился к лестнице.
Поднявшись в номер, он не стал зажигать люстру, лишь щёлкнул выключателем настольной лампы. Мягкий свет упал на зелёное сукно стола. Сердце забилось чуть быстрее.
Оба конверта были надписаны знакомым, изящным почерком. Он взял костяной куп-папье[50], распечатал первый, с почтовым штемпелем Парижа.
«Мой милый Клим!
Ты не представляешь, какой сегодня был день!
А сейчас наступил вечер. Я сижу в номере, заваленном коробками с самыми модными и красивыми вещами, а мне грустно… Мне не хватает тебя… И почему-то именно сейчас, среди всей этой парижской роскоши, я так ясно вспомнила тот день в Ницце, когда ты спас меня от грабителя и даже, возможно, от смерти. Ты встал между мной и тем негодяем, и я сразу поняла — со мной ничего не случится[51]. Ты был такой сильный, такой решительный. Знаешь, никакие платья и драгоценности в мире не стоят и сотой доли того чувства, которое я ощущаю, когда ты рядом.
Я пишу тебе, и мне кажется, что ты сейчас здесь, со мной. И мы разговариваем. Просто так, ни о чём! Это же так прекрасно — беседовать с любимым человеком, не подбирая слов. Я бы рассказала, как шуршала бумага в магазине мадам Ланвин и как смешно морщил нос
Думай обо мне, мой родной, так же, как я о тебе!
Твоя Вероника. Париж, 30 марта».
Ардашев отложил письмо, взял второе и вскрыл его с тем же трепетом.
«Мой милый Клим!
Пишу тебе сразу по возвращении из ателье месье Жоли: у нас сегодня целый спектакль вышел. Папа решился наконец сменить свой фрак допотопного покроя. Но стоило портному предложить самый новый фасон — короче полы, выше талия, уже лацканы, — как папа упёрся: „Хочу новый, но только прежнего вида!“ Хозяин, всплескивая руками, уверял, что мода ушла далеко вперёд и что на смену сюртукам уже приходят пиджаки. Подмастерья тоже поддакивали, показывали выкройки, а папа — ни в какую. В конце концов сошлись на компромиссе: ткань — лучшая в нынешнем сезоне, а шить решили по старым лекалам. Месье Жоли, правда, выпросил себе право слегка осовременить линию лацканов, да и то папа вздохнул так трагически, будто ему предложили маскарадный костюм.
Я ужасно по тебе скучаю. Всё чаще вспоминаю наш вечер в Ницце — тот самый, когда мы вышли из полицейского участка, и ты, не говоря ни слова, повёл меня в самый роскошный ресторан, словно хотел смыть мою тревогу вином и музыкой. Помню, как ты, едва скользнув взглядом по меню, велел принести дюжину огромных маренн на льду, местного морского волка, запечённого с фенхелем, и бутылку сухого шабли урожая 1893 года. Я тогда не могла поверить, что сижу рядом с человеком, спасшим от смерти самого премьер-министра Франции[52]. И если бы не инспектор Бертран, я бы и не узнала, что ты кавалер ордена Почётного легиона! Но ты скромно молчал. Как же было нам хорошо вместе!
Если честно, я очень боюсь за тебя. Уж очень опасные у тебя командировки. Возвращайся скорее…
А Париж сегодня пахнет дождём и фиалками. Папин фрак, наверное, уже кроят, и месье Жоли всё ещё мечтает дожать папу уговорами до современных пиджачных линий. Посмотрим, кто победит — мода или упрямство.
Пожалуйста, обними меня мысленно крепко, как тогда, у дверей ресторана. Помнишь?
Твоя навсегда, Вероника, 31 марта, Париж».
Клим отложил второе письмо и долго сидел неподвижно, глядя в темноту за окном. Эти два листка бумаги, проделавшие путь через всю Европу, были сейчас единственной приятной реальностью в его запутанной и опасной неаполитанской жизни. Всё остальное — убийство, интриги, каморра, цинизм Марко Ринальди, намёки Аурелии и страх Доменико — казалось событиями из другого мира.
Ардашев не мог оставить письма без ответа. Его рука, привыкшая к составлению сухих дипломатических отчётов, сама потянулась к перу.
«Моя несравненная Вероника!
Твои письма дошли до меня, словно дуновение тёплого ветра, прорвавшегося сквозь череду холодных и пустых дней. Ты не представляешь, что они значат! Читая их, я слышу твой голос, чувствую запах твоих волос и на мгновение забываю, где нахожусь и зачем. Спасибо тебе за это, моя радость.
Не тревожься обо мне. Со мной всё в полном порядке. Дело, которым я занимаюсь, оказалось сложнее, чем я думал, но оно не представляет для меня никакой опасности. Это скорее скучная бумажная работа, чем нечто иное. Здесь, в Неаполе, действительно очень солнечно, но вся эта красота кажется мне унылой без тебя. Я часто стою на балконе и мечтаю лишь о том, чтобы ты была рядом.
Я тоже помню всё. Нашу прогулку по набережной, шум волн и нашу любимую скамейку. Эти воспоминания — моя отдушина. Они греют меня лучше любого южного солнца.
Поверь, я сделаю всё, чтобы моя командировка закончилась как можно скорее. Каждая минута разлуки — это украденное у нас время. Жди меня и знай, что где бы я ни был, все мои мысли только о тебе.
Крепко обнимаю тебя и люблю. Навеки твой, Клим».
Он запечатал конверт и положил его на край стола, чтобы отдать портье утром. Затем вновь вышел на балкон и закурил. Неаполь утонул в ночи. Далеко внизу, в чёрной воде залива, дрожали отражения звёзд и мерцающих огней. Он снова подумал о Сфинксе, о художнике Вьери, о записке с «Чёрной рукой». Игра становилась всё опаснее. Но теперь он не сомневался, что выполнит поручение консула и вернётся туда, где его ждёт счастливая жизнь — в Россию.
Новый день встретил Ардашева тяжёлым небом, нависшим над морем, которое напоминало потускневшее от времени серебро. Вчерашний визит к дону Сальваторе оставил неприятный осадок. В памяти остались неясные намёки и весьма грубая манера общения. В любой другой ситуации Клим не стал бы терпеть подобное поведение собеседника и тут же поставил бы его на место. Сфинкс уподобился пауку, дёргающему липкие нити, чтобы перед расправой поиздеваться над мухой, уже попавшей в его сети. И теперь, стоя на балконе, дипломат взвешивал каждое слово из того разговора: «Ищи того, кто путает стилет с кистью».
Но можно ли верить каморристу? Ардашев никак не мог прийти к однозначному ответу: что это было? Стремление навести его на ложный след, чтобы увести от самого себя? Или же прямой намёк на третье лицо? А что, если он хотел чужими руками устранить выскочку, нарушившего неписаные законы уголовного мира? Ведь Сфинксу не нужна лишняя кровь, бросающая тень на его репутацию. Ему нужен порядок, пусть и преступный, но понятный.
В любом случае дон Сальваторе вёл собственную партию, и не учитывать этого обстоятельства было бы непростительной глупостью.
Эти мысли не отпускали его и за завтраком. Их прервал официант, бесшумно поставивший на стол чашку с дымящимся кофе. Ардашев окинул взглядом зал ресторана: ранний час объяснял его пустоту. Лишь за дальним столиком у окна шелестел свежей газетой какой-то седовласый постоялец — по виду то ли француз, то ли немец.
Клим допил горячий напиток, промокнул губы салфеткой и поднялся из-за стола. Пора было действовать. Следующим пунктом его плана после беседы с доном Сальваторе значился золотых дел мастер Бруно, о котором вскользь заметила Аурелия. Правда, не исключались трудности с переводом, но Неаполь — не просто порт, а магнит для богатых путешественников со всей Европы.
Художники, оружейники, ювелиры, работающие в центре, не могут не знать хотя бы основ французского — универсального языка дипломатии и денег. В крайнем случае есть надежда, что они подскажут, где отыскать итальянца, говорящего по-французски. Связываться опять с нытиком Доменико совсем не хотелось.
И вскоре Клим, наняв экипаж, велел извозчику ехать на Виа Толедо. Гул толпы, грохот омнибусов и крики торговцев неслись отовсюду.
Решив пройтись пешком, он покинул коляску в самом начале улицы. Здесь, в сердце неаполитанской суеты, найти крохотную мастерскую, ютившуюся в подвале, оказалось задачей не из лёгких. Клим вглядывался в вывески и спускавшиеся вниз ступени, ведущие в полутьму цокольных этажей. Несколько раз он останавливался и, упоминая имя «синьор Бруно», пытался на ломаном франко-итальянском выяснить дорогу у лавочников, но те лишь пожимали плечами или разражались потоком гортанной непонятной речи.
Наконец, у очередной витрины с дешёвыми медными украшениями пожилой торговец, поняв слово
Ардашев спустился, и гул Виа Толедо мгновенно стих за спиной. Он оказался в тесной, заваленной всяким хламом каморке, освещённой одной-единственной электрической лампочкой без абажура. В дальнем углу, за верстаком, сгорбившись, сидел старик. Он походил на древнего гнома из германских сказок: крошечный, высохший, с седой бородой, почти скрывавшей лицо. На его носу сидели очки с толстенными, как дно бутылки, линзами, а на лбу была закреплена лупа на кожаном ремешке. Он что-то вырезал штихелем на серебряной пластине.
Заметив тень, перегородившую ему свет, он поднял голову. Глаза за стёклами очков казались неживыми, как у рыбы.
—
Мастер нахмурился, не поняв ни слова, и проговорил что-то по-итальянски.
Клим повторил:
Ювелир повернул голову и прокричал вглубь каморки:
— Паоло!
Неожиданно перед глазами возник человек лет тридцати, смуглый, с копной чёрных вьющихся волос и с живыми глазами. Он был в жилете, брюках и сорочке с закатанными рукавами.
— Что желает месье? — обратился он к Ардашеву на беглом, почти без акцента, французском. — Я — Паоло. К вашим услугам.
— Весьма любезно с вашей стороны, — кивнул Клим. — Вы говорите чисто, как парижанин.
В глазах итальянца на миг блеснула тень ностальгии.
— Я там учился, месье. И не только языку. Я работал подмастерьем на Рю де ла Пэ, у самого Рене Лалика. Но… — он развёл руками, — захворала матушка. Пришлось вернуться. Париж — прекрасный город, если у тебя в кармане звенят наполеондоры. Без них он превращается в холодного и сурового отчима.
— Месье, меня зовут Клеман Ардашефф. Я представляю интересы семьи Монтесано.
Лицо Паоло вытянулось, и он торопливо перевёл:
— Он говорит, его фамилия Ардашефф… Он от Монтесано, нонно[56].
Хозяин медленно поднял голову. Клим продолжил, не меняя тона:
— Я пришёл справиться об одном серьёзном деле.
— У него важный вопрос! — почти скороговоркой выпалил Паоло.
— Синьор Бруно, я занимаюсь описью имущества покойного графа. Скажите, вы помните работу, которую выполняли для него недавно? Речь идёт о фамильном распятии.
Мастер устало протёр красные, воспалённые глаза и сказал:
— А, он… да… бедняга. Да, как же не помнить, — проскрипел он. — Приносил крест. Вещица старинная, красивая. Один камень почти вывалился.
Переводчик передавал смысл, и по мере рассказа в голосе старика зазвучали нотки профессионала, знающего цену своему ремеслу.
— Оправа пятнадцатого века, глухая; металл вокруг камня стёрся за столетия. Я ему и говорю: «Ваше сиятельство, тут бы по-хорошему новое обрамление отлить, по старинному образцу, чтобы как родное было. Работа тонкая, но оно того стоит». А он — в крик: «У меня нет ни времени, ни денег! Сделай что-нибудь! Просто закрепи, да покрепче!» — Он развёл руками. — Разве так можно? Это же произведение искусства!
— И что же вы предприняли?
— А что я мог? — безнадёжно вздохнул хозяин. — Отливать новую оправу — это дорого и долго. Заказчик был не готов платить. Я поступил так, как сделал бы всякий ювелир: взял паяльник и капнул крошечную — с булавочную головку — частицу золотого припоя прямо на стыке старого обрамления и камня. Маленькую такую кляксу. Сбоку, чтобы не бросалось в глаза. Закрепилось намертво. Некрасиво, конечно, если под лупой смотреть. Варварство, по правде говоря. Но он сказал: «Главное — чтобы держалось!» Так я и поступил.
— То есть, если я правильно вас понял, на подлинном кресте, на обрамлении одного из рубинов, есть маленький, но заметный дефект? След кустарного ремонта?
Бруно резко кивнул, и в его ответе послышалась горечь. Переводчик передал его с тем же сожалением:
— Именно! Крохотная, уродливая клякса на безупречном золотом теле.
Мастер повернулся к верстаку и снова опустил на глаза лупу с кожаным ремешком, словно отгораживаясь от неприятного разговора. Уже не обращаясь к посетителю, он пробормотал:
— Единственный плюс во всей этой истории заключается в том, что распятие получило отличительный знак. И его теперь невозможно подделать.
Переводчик повторил.
— Почему?
Паоло выслушал ответ старика и проговорил:
— Потому что всякий фальсификатор будет стремиться к идеалу. Он создаст совершенное произведение и не пойдёт на воспроизведение столь позорного и варварского дефекта, уменьшающего стоимость вещи. Да и откуда ему знать, что рядом с камнем есть эта клякса?
— Благодарю вас, — произнёс Клим, доставая из бумажника несколько банкнот. — Это за беспокойство.
Паоло удивлённо посмотрел на деньги, потом на Ардашева и сказал:
— Месье, если вам ещё понадобится переводчик… я к вашим услугам. Я бываю здесь каждый день.
— Я запомню. Спасибо.
Покинув мастерскую, Ардашев вышел на Виа Толедо. Шумная, полноводная людская река тотчас подхватила его, увлекая в вихрь криков, запахов и хаотичного движения. Однако всей этой суеты он не замечал, пытаясь сопоставить факты: «Получается, Чаплыгин, намереваясь купить распятие, и не подозревал, что оно побывало в ремонте. И, скорее всего, граф об этом умолчал. Удивляет, что при таких обстоятельствах он несколько раз повышал цену».
Клим свернул с оживлённой улицы и оказался перед галереей Умберто I. Он ступил под её прохладные своды, наслаждаясь красотой и величием здания. Это был целый город под стеклянным небом, выстроенный с дерзкой роскошью новой, объединённой Италии. Четыре портала, похожих на триумфальные арки, открывали путь в просторное крестообразное пространство. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь гигантский купол, озаряли мозаичную розу ветров на мраморном полу. Чуть поодаль расположились кафе и кондитерские. Здесь слышались переливы рояля, звон бокалов и приглушённые голоса респектабельной публики.
Миновав главный восьмиугольник, дипломат направился к выходу на тихую Виа Санта-Бриджида. Но стоило ему углубиться в длинный, погружённый в тень коридор, как его оглушил грохот выстрела.
Запахло порохом, и пуля врезалась в парапет.
Инстинкт сработал безупречно: Ардашев рухнул на ледяной мрамор и перекатился за массивное основание колонны, укрываясь от огня. Раздался второй выстрел. На несколько секунд стало тихо.
Клим осторожно выглянул. Мелькнула рука с револьвером, и последовала осечка. В нише копошилась тёмная фигура в широкополой шляпе, стараясь то ли перезарядить оружие, то ли устранить в нём неполадку. Что-то упало на пол. Не теряя ни мгновения, Ардашев коротким рывком метнулся к соседнему пилону, сближаясь с неприятелем.
Этот манёвр не остался незамеченным. Вновь сверкнул ствол, но опять послышался лишь сухой щелчок — механизм снова подвёл.
Осознав бесполезность револьвера, нападавший сунул его в карман и бросился к противоположному выходу.
Клим устремился за ним. Топот их ног разносился под сводами. Ардашев уже различал спину убегавшего в мешковатом чёрном пиджаке. Тот отчаянно обернулся и, видя, что преследователь не отстаёт, попытался на ходу что-то достать, но предмет выскользнул и со звоном ударился о камень.
Впереди уже маячил прямоугольник солнечного света. Злоумышленник вынырнул на улицу и ринулся к фиакру. Извозчик, дремавший на козлах, вздрогнул, когда в пролётку ввалился запыхавшийся пассажир.
—
Ардашев выскочил на дорогу мгновением позже. Он следил глазами за удаляющимся экипажем, но ничего поделать не мог. Погоня закончилась, едва начавшись. Тогда он решил вернуться и осмотреть место нападения.
Теперь галерея казалась совершенно другой — пустынной, но не опасной. Он приблизился к колонне, где ещё недавно прятался злоумышленник, и внимательно изучил пол. Тускло блеснул патрон. Он поднял его, подержал в руке и убрал в жилетный карман.
Метрах в десяти обнаружилась вторая находка: небольшой нож-лопатка с упругой металлической пластиной. Гладкая деревянная рукоять легла как влитая. Ни единой царапины, ни пятнышка — вещица выглядела совсем новой, только что купленной в лавке. Клим провёл пальцем по полотну. Оно было абсолютно тупым, неспособным разрезать даже бумагу. На клинок не похоже. А что же это? Шпатель для строительных работ? Нет, слишком мал. Столовый прибор? Вероятно, но зачем ему этот странный изгиб у основания кромки, отклоняющий кисть в сторону? Чувствовалось, что сам предмет был создан для того, чтобы ладонь всегда оставалась над плоскостью, не касаясь её.
И тут память, услужливо подбросив воспоминание, дала ответ. Казань, 1891 год, душная, пахнущая химикатами каморка фотографа-ретушёра[58]. За мольбертом сидел худой высокий человек с рыжими бакенбардами и медными, слегка седыми усами. Он трудился с фотографической пластиной, лежащей перед ним. И у него был точно такой же инструмент. Мастер ловко соскребал им лишнюю эмульсию и наносил крошечные мазки краски, убирая дефекты с негатива. Ардашев тогда ещё поинтересовался, что это за диковина. И ему объяснили — это мастихин, специальный резец или мастерок, используемый художниками для смешивания пигментов на палитре или для нанесения густого слоя пасты на холст. С развитием светописи его приспособили и для тонкой ретуши фотомастера. Это была вещь не воина и не труженика, а человека искусства.
Клим спрятал находку и покинул галерею. Он скользил взором по фасадам, пока не зацепился за понятный без слов символ: два скрещенных ружья на вывеске. Оружейный магазин. То, что нужно.
Дверь, выкрашенная густо-зелёной эмалью, облупившейся под южным небом, поддалась с тихим скрипом.
Над входом звякнул колокольчик. В помещении пахло ружейным маслом, деревом и сталью. За прилавком пожилой синьор, сдвинув очки на кончик носа, посмотрел на вошедшего поверх оправы.
Ардашев молча выложил на прилавок первую находку и, подняв глаза на хозяина, вопросительно указал сначала на неё, а потом на застеклённые шкафы с оружием.
Продавец понял его без труда. Он взял патрон двумя пальцами, поднёс к глазам, и по его губам скользнула едва заметная усмешка.
—
— Месье говорит по-французски?
— Да.
— Прекрасно! — просиял хозяин лавки. — Так вот, месье, это заряд для самого простого оружия самообороны. Для дамской сумочки или кармана жилета. У нас их называют револьверами консьержей.
Он развернулся и, порывшись под прилавком, извлёк на свет изящный, почти миниатюрный револьвер. Его никелированный корпус тускло поблёскивал, а складной спусковой крючок без скобы был плотно прижат к рамке, делая оружие гладким, как речной голыш. В отличие от дорогих моделей, у этого был заметный внешний курок, но его спица была сглажена, чтобы не цепляться за одежду. Маленькая рукоять из чёрного эбонита казалась игрушечной.
— Пожалуйста, месье. Классический карманный револьвер из Льежа. Двойного действия. Дёшево и сердито. Отдам за тридцать пять лир.
Ардашев взял оружие в руки, взвесил его на ладони и, рассматривая клеймо
— Насколько он эффективен?
Хозяин лавки улыбнулся:
— Можно наделать шуму и напугать бродягу в тёмном переулке. Это оружие последнего шанса.
— А прицельная стрельба? С какой дистанции?
— Десять шагов, месье. Пятнадцать, если у вас очень твёрдая рука и вам сопутствует удача. Это оружие для стрельбы почти в упор. С большего расстояния… ха! Пуля разве что оставит синяк или запутается в складках плотного пальто.
Ардашев оставил револьвер на прилавке, сунул патрон в кармашек и проговорил:
— Пожалуй, зайду позже.
Колокольчик над дверью коротко звякнул ему вслед.
Уже на улице он закурил и вновь вспомнил недавнюю картину: фигуру на другой стороне площади, вспышку и звук выстрела.
«Что за чертовщина? — тяжело вздохнув, подумал он. — Горе-стрелок стоял от меня примерно в сорока шагах и палил. Неужели он не понимал, что убить меня невозможно?»
Полуденное солнце уже пекло почти по-летнему. Воздух, утратив утреннюю свежесть, стал тёплым, обещая скорый приход настоящего южного зноя, а тени, укоротившись, прятались под карнизами домов и маркизами.
Ардашев остановил первый попавшийся экипаж. Откинувшись на сиденье, он бездумно наблюдал за проплывающими мимо дилижансами. В памяти неотвязно звучали слова Сфинкса: «Ищи того, кто путает стилет с кистью». Намёк был слишком очевиден, чтобы оказаться правдой, и в то же время его нельзя было игнорировать.
Когда фиакр свернул в переулок Семи Скорбей, Клим рассчитался с извозчиком и шагнул под своды палаццо. Над дверью антикварной лавки привычно звякнул колокольчик, потревожив сонную тишину.
Доменико дремал, уронив голову на скрещённые руки — прямо на раскрытый гроссбух. Он встрепенулся, как пойманная птица, и уставился на Ардашева мутным, ничего не понимающим взглядом. Затем вдруг подскочил, и на его лице мгновенно отразилась целая гамма чувств: от удивления до откровенного ужаса.
— Так вы… ещё здесь?
— Как же я могу покинуть Неаполь, не расплатившись с вами за труды? — Клим с лёгкой усмешкой извлёк из кармана портмоне и поинтересовался: — Сколько я вам должен, друг мой?
— Нисколько! Ради всего святого, оставьте нас в покое! — почти взмолился секретарь, отмахиваясь от денег, как от чумы. — Уезжайте, месье! Забудьте это проклятое дело и этот город!
— О, я бы с превеликим удовольствием, — усмехнулся дипломат. — Но, боюсь, теперь это исключено. В меня стреляли.
И с этими словами Ардашев выложил на полированную поверхность конторки крошечный патрон. Он блеснул, как золотой зуб в черепе мертвеца.
— Вот! — воскликнул итальянец, отшатнувшись. — Я же предупреждал! Сначала камень в окно, потом выстрел! Каморра не оставит нас в покое! Это страшные люди, месье! Они не прощают тех, кто суёт нос в их дела!
— Выходит, от денег вы всё-таки отказываетесь? — ещё раз осведомился Клим, демонстративно держа портмоне открытым.
Доменико закусил губу, и его взгляд забегал.
— Вовсе нет. Я считаю, что риск, которому вы меня подвергаете, стоит определённой суммы.
— И какой же, позвольте узнать?
— Ну… — он облизнул пересохшие губы, — я надеюсь, что заслужил сущую мелочь — хотя бы сто лир.
— Ого! А вы, я смотрю, отнюдь не скромны. Однако жадничать я не стану, — Клим отсчитал две банкноты по пятьдесят и протянул их секретарю. — Тем более что сейчас мне снова понадобится ваша помощь.
Секретарь поспешно спрятал купюры во внутренний карман жилета, словно боясь, что они испарятся.
— Смею надеяться, что нам не придётся вновь встречаться с доном Сальваторе, не так ли? — с тревогой поинтересовался он.
— Нет. Я лишь попрошу вас составить для меня небольшой разговорник и записать имена всех обитателей палаццо, включая кухарку, горничную, прачку, кучера… короче говоря, всех.
— Конечно. А зачем?
— Я хочу с ними пообщаться. С глазу на глаз. Без переводчика.
— Значит, вы и мне не доверяете? — в тоне Доменико прозвучала обида.
— Естественно, — без всякого смущения подтвердил Ардашев.
Собеседник вскипел:
— Графа мог убить кто угодно, но не я! Он мой отец.
— О, я мог бы поведать вам с десяток историй о том, как дети с лёгкостью расправляются с родителями ради состояния! Кстати, о наследстве и покушениях… — медленно, чеканя каждую фразу, произнёс Ардашев.
— Где вы были полчаса назад, синьор Вити?
— Здесь. В лавке. А что? — растерянно ответил тот.
— Я просто подумал, — продолжил Ардашев, не отрывая от него пристального взгляда, — что именно вы могли нажать на спусковой крючок той дамской игрушки, целясь в меня в галерее. У вас был мотив — страх, желание поскорее от меня избавиться.
Секретарь побледнел. Его руки задрожали. Молча, с искажённым от гнева и обиды лицом, он вытащил из кармана смятые банкноты и швырнул их на конторку.
— Забирайте! Мне ничего от вас не нужно!
— Успокойтесь, друг мой, я пошутил, — по-доброму выговорил Ардашев. — Вы же понимаете, что, расследуя преступление, я обязан подозревать всех без исключения.
— И… и контессу? — робко, почти шёпотом спросил итальянец.
— Прежде всего.
Он удовлетворённо вздохнул, снова спрятал купюры и вымолвил примирительно:
— Тогда ладно. Что вам от меня нужно?
— Давайте на первом листе составим таблицу. В левой колонке — вопрос на итальянском, в средней — перевод на французский, а в правой — произношение, зафиксированное французскими буквами. Вам ясно?
— Да, месье.
— А на следующей странице — полный список всех, кто жил и работал в палаццо на момент гибели графа. С фамилиями и должностями. Доставайте бумагу.
— Я готов.
Ардашев придвинул к себе стул, достал сигарету и, закурив, принялся неторопливо диктовать. Когда перо со скрипом вывело последнюю строку, Клим сказал:
— Мне необходимо опросить швейцара Паскуале Эспозито, дежурившего на посту вечером двадцать шестого числа. Надеюсь, вы мне поможете?
— Безусловно, сударь. Пойдёмте.
Они вышли из лавки в коридор особняка и направились к главным дверям. Там, на пороге, сидел немолодой сухопарый мужчина с лицом, иссечённым глубокими морщинами, как кора старой оливы. Он чистил медную бляху на поношенной ливрее.
Едва завидя господ в вестибюле, слуга мгновенно поднялся и вытянулся, почтенно наклонив седую голову.
— Паскуале, — обратился к нему Доменико по-итальянски. — Этот благородный господин хочет задать тебе несколько вопросов о событиях вторника, когда случилась беда с моим отцом. Ответь ему, как всё было.
Тот прижал ладонь к груди и склонил голову перед незнакомцем.
Клим слегка кивнул и произнёс по-французски:
— Поинтересуйтесь у него, Доменико, действительно ли русский купец переступил порог дома в тот поздний час последним.
Доменико перевёл вопрос. Паскуале тут же заговорил, активно жестикулируя, а секретарь быстро передавал его слова:
— Да, синьор, клянусь Мадонной, это так! Иностранец пришёл около семи вечера с лицом хмурым, как грозовая туча. Из кабинета графа послышался очень громкий спор. А через какое-то время я как раз выбрался на крыльцо покурить… И тут этот здоровяк буквально вылетел из коридора наружу! Он мчался как безумный, тяжело дышал и чуть не сбил меня с ног, — продолжал итальянец. — Я едва успел отпрянуть к стене, а беглец мгновенно скрылся в переулке Семи Скорбей.
— Узнайте у него, — Клим прищурился, — наведывался ли кто-то ещё в палаццо после ухода гостя? Или, может быть, кто-то покидал здание до того, как обнаружили тело покойного?
Когда Доменико истолковал это обращение, Паскуале решительно и непреклонно затряс седой головой. Он прижал руку к сердцу и продолжил с полной уверенностью, а переводчик озвучил сказанное им:
— Нет, месье. Старик божится всеми святыми, что после того русского к парадным дверям никто не подходил и из палаццо никто не выходил, кроме контессы, которая пришла уже после обнаружения графа мёртвым. Он готов подтвердить это под присягой.
Ардашев задумался. Показания швейцара лишь подтверждали версию полиции, загоняя Чаплыгина в капкан. Клим достал из жилетного кармана монету в две лиры и протянул её Паскуале. Тот расплылся в улыбке и поблагодарил.
Повернувшись к Доменико, Клим поинтересовался:
— Скажите, а как мне найти прислугу?
— Кто именно вам нужен? Горничная, кухарка?
— Мне надобно пообщаться со всеми.
Секретарь удивлённо приподнял брови:
— В таком случае, вам необходимо спуститься в полуподвал, месье. Кухня и лакейская находятся там, под правым крылом здания. — Он замялся, глядя на исписанные листы бумаги. — Вам помочь с переводом?
— Нет, спасибо. Я сам справлюсь. Отдыхайте.
Оставив озадаченного собеседника в вестибюле, Ардашев уверенным шагом направился к неприметной каменной лестнице, ведущей в прохладную глубину цокольного яруса, где располагалось царство домашней челяди.
Тем временем на парадном втором этаже палаццо кипела жизнь. Аурелия, предвкушая скорое вступление в права наследства, распорядилась начать уборку в тех помещениях, куда хозяин прежде почти не наведывался. Всё наполнилось движением: прислуга сновала с вёдрами и щётками, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь мутные стёкла, выхватывали из полумрака густые облака взметнувшейся пыли.
В Большой зале пожилая служанка Кармела, кряхтя, чистила влажной ветошью гобелен. Вытканная два столетия назад сцена «Охоты Дианы» потускнела, но всё ещё хранила следы былого великолепия.
— Джорджо, подсоби, милок! — окликнула она молодого лакея, безуспешно пытавшегося оттереть пятно с мраморных плит. — Не стронуть мне эту махину в одиночку, а под ней грязи, поди, на палец.
Юноша нехотя выпрямился, и они вместе толкнули раму. Она натужно скрипнула и поползла в сторону, обнажая тёмный, покрытый паутиной прямоугольник стены. В тот же миг из-за шпалеры раздался глухой стук. На пол свалился небольшой свёрток из чёрного бархата.
Кармела испуганно отшатнулась. Джорджо с любопытством ткнул узелок носком башмака.
— Что это там? Мышиный клад, никак?
— Не трожь! — шикнула на него старуха.
Дрожащими руками она подняла неожиданную находку. Это был кусок обветшалой портьеры, грубо оборванный у края и стянутый бечёвкой. Женщина распустила её и, развернув материю, ахнула:
— Святой Януарий!
На запятнанной, выцветшей тряпке, вбирая в себя скудный свет, вспыхнуло червонное золото — крест-распятие, чьи рубиновые капли крови горели зловещим, недобрым огнём. — Это он… — прошептала Кармела, осеняя себя знамением, — …тот самый… из-за которого синьора графа погубили…
Она торопливо закутала реликвию вновь и, не глядя на изумлённого юношу, прижимая драгоценную ношу к груди, засеменила прочь из покоя.
Аурелию она застала в будуаре. Сидя перед трюмо в шёлковом пеньюаре, контесса с отсутствующим видом перебирала счета, оставшиеся от покойного мужа.
— Госпожа! Госпожа, во имя всех святых! — выкрикнула горничная, врываясь без спроса.
— Что за манеры, Кармела? — холодно бросила Аурелия, не поднимая глаз. — Я же просила меня не…
Но, заметив в зеркале отражение протянутого узелка, она осеклась и быстро глянула на вошедшую.
— Что это?
— Отыскалось, госпожа… За шпалерой…
Вдова развернула бархат, и крест блеснул ей в глаза обещанием свободы и богатства. На её лице отразился дикий восторг.
— Так вот ты где, проклятый… — прошептала она. — Конец! Слышишь, Кармела? Кошмар закончился!
Она вскочила, и шёлк пеньюара заструился по её стройной фигуре. Вдова забегала по комнате, радостно прижимая находку к груди, и воскликнула:
— Теперь-то полиция найдёт убийцу, а этого русского варвара выпустят из тюрьмы, и он уберётся восвояси! У меня начнётся новая жизнь!
Не дожидаясь ответа, она бросилась к телефонному аппарату, стоявшему на столике у стены. Нетерпеливо покрутив ручку, контесса прокричала в трубку:
— Свяжите меня с квестурой! Срочно! С делегатом Червелло!
Послышались щелчки и треск. Наконец дежурный соединил её.
— Алло? Квестура? Это контесса Монтесано! Мне нужен делегат Червелло! Немедленно!
Через полминуты раздался усталый, чуть раздражённый голос сыщика:
— Червелло слушает. Что у вас опять стряслось, контесса?
— Нашёлся! — выпалила Аурелия, не в силах сдерживать ликование.
— Кто? — в тоне делегата прозвучало откровенное недоумение.
— Он!
— Кто он? Ваш скрывшийся садовник? Мадам, у меня нет времени на…
— Крест! — прервала она его. — Что украли у моего мужа!
На том конце провода повисла тишина, нарушаемая лишь шумом линии. Тон Червелло изменился, став резким и официальным.
— Что? Где он? Как вы его обнаружили?
— Здесь! В палаццо! Представляете, за гобеленом! Старый скряга сам его и спрятал, я уверена! — тараторила она. — Это же всё меняет, правда?
— За гобеленом? — недоверчиво переспросил делегат. — Контесса, вы убеждены, что это тот самый крест? Он не повреждён? Вы его трогали?
— Конечно, тот самый! Золото, рубины на месте! Теперь-то вы арестуете настоящего преступника? Этот русский варвар ведь ни при чём! — настаивала она.
— Синьора, я не могу заключить под стражу гобелен, — с плохо скрываемой досадой возразил полицейский. — Мне нужно обследовать помещение, вещь, опросить свидетелей… Кто на него наткнулся?
— Какая разница! Служанка! Приезжайте — и сами всё увидите! Следствие завершено! Мой муж сам его утаил, а этот русский просто оказался не в то время и не в том месте!
В трубке раздался тяжёлый вздох.
— Ничего не трогайте! Слышите, контесса? Ни крест, ни гобелен, ни горничную! Я отправляюсь сию минуту. Буду через полчаса.
Закончив разговор, Аурелия, будучи не в силах унять ликование, набросила на плечи лёгкую шаль и, всё так же стискивая в пальцах реликвию, стремительно выбежала из комнаты.
Дверь антикварной лавки распахнулась, и колокольчик над входом залился испуганной, дребезжащей трелью. Графиня ворвалась внутрь, словно богиня победы. Она остановилась посреди зала, триумфально протягивая руку с зажатым в ней распятием.
— Смотрите! Смотрите, что нашлось!
Доменико, оторвавшись от бумаг, вскочил. Его лицо вытянулось от изумления.
— Откуда?.. Где?..
Неожиданно появился Ардашев. Он приблизился к графине.
— За шпалерой, представляете! — радостно лепетала контесса. — Винченцо спрятал его там! Вероятно, боялся ограбления. Он чувствовал, что за ним охотятся! Я уже позвонила в квестуру! Делегат Червелло спешит сюда! Дело закрыто!
— Слава Всевышнему! — облегчённо произнёс Доменико. — Значит, всё кончено…
— Дайте-ка взглянуть, — попросил Клим, и крест лёг ему в ладонь. Изучив его, он добавил: — Ну что ж, дождёмся полицейского. А я, с вашего позволения, продолжу общаться с прислугой.
Делегат Червелло прибыл через полчаса, как и обещал. Его экипаж с грохотом подкатил к парадному входу, и полицейский выпрыгнул из него с такой поспешностью, словно боялся, что улика испарится до его приезда. Он ворвался в Большую залу, где его уже ожидала взволнованная Аурелия. За ней, испуганно крестясь, пряталась старая Кармела.
Полицейский был серьёзен и сосредоточен. В его облике не осталось и тени прежней усталой вальяжности. Он сунул подскочившему лакею котелок, после чего решительно, почти по-военному, шагнул к графине. Его маленькие глазки горели азартом охотника, почуявшего близкую добычу.
— Контесса! — голос полицейского эхом разнёсся под расписными сводами. — Где он?
— Вот, синьор делегат, — Аурелия указала на массивный стол, застеленный скатертью из фламандского полотна. Прямо посередине лежало распятие. Золотой крест покоился на белоснежном полотне, притягивая к себе взгляд матовым блеском старинной чеканки и густым, багровым сиянием драгоценных камней.
Червелло медленно обогнул стол, словно хищник, обходящий пойманную жертву. Наконец осторожно, двумя пальцами, он приподнял реликвию.
— Так вот ты какой… — прошептал полицейский. Затем, повернувшись к вдове, спросил: — Где именно вы его нашли?
— Не я, синьор делегат, а моя верная Кармела, — Аурелия положила руку на плечо служанки, отчего та вздрогнула. — Мы затеяли уборку в этой зале. Когда отодвинули старый гобелен, эта вещица и выпала оттуда.
Делегат перевёл острый взгляд на старуху.
— Это правда? Ты нашла?
Горничная, испуганно икая, закивала так часто, что её чепец съехал набок.
— Да, ваше превосходительство… прямо там, за гобеленом… — пролепетала она, указывая дрожащим пальцем в угол, где гобелен складкой отходил от стены.
Червелло удовлетворённо хмыкнул. Он снова повернулся к столу, любуясь находкой. Картина преступления в его голове сложилась мгновенно, идеально, как пасьянс.
— Вот оно! Доказательство! — воскликнул он, победоносно вскинув руку с зажатым в ней крестом. — Всё предельно ясно! Этот русский варвар, убив графа, не решился вынести сокровище из особняка. Слишком рискованно! Он спрятал его здесь, в первом попавшемся надёжном месте, чтобы вернуться позже! Вероятно, во время похорон или поминок, когда в доме будет суматоха. Он думал, что никто не станет затевать уборку в траурные дни! Ха! Просчитался! — Делегат сиял. Его лицо раскраснелось от триумфа. — Дело закрыто! Я отправляю депешу в Рим! Преступник будет осуждён, а я сделаю заявление для прессы… — провещал он, и в его глазах уже плясали отблески будущих наград и повышений.
В этот самый миг в зале неслышно появился Ардашев. Он стоял у входа, прислонившись к резному косяку двери, и с лёгкой, едва заметной усмешкой наблюдал за этой сценой.
Червелло, поймав его взгляд, оторопел. Торжествующая улыбка сползла с его лица, сменившись недоумением, а затем и откровенным раздражением.
— А вы-то что здесь делаете? — рявкнул он по-французски.
— Добрый день, господин делегат, — спокойно проговорил Ардашев, не меняя позы. — Контесса попросила меня помочь решить вопросы, связанные с наследством. — Он произнёс это уклончиво, прекрасно зная, что сыск в Италии, как и в России, являлся исключительным правом государства, а не частных лиц. Любое иное объяснение могло привести к неприятностям с властями.
— С наследством? — Червелло недоверчиво прищурился. — А как же вы сюда попали? Я не разрешал вам посещать место жительства потерпевшей.
— Я присутствовал на похоронах графа, — невозмутимо ответил Клим. — А после имел честь быть приглашённым в этот дом его вдовой.
— Ну что ж, ваша находчивость делает вам честь, — сыщик с трудом сдерживал гнев. — Однако я обязан всем пояснить, что вы не имеете никакого отношения к следствию и ваше присутствие здесь…
— …поможет вам в поиске преступника? Или, точнее, позволит назвать его имя? — мягко перебил его Ардашев и, отделившись от косяка, шагнул в центр залы. — И вы будете совершенно правы, господин делегат. Я думаю, на это уйдёт никак не более двух дней.
Червелло побагровел. Он воспринял слова Ардашева как личное оскорбление, как дерзкий вызов его профессионализму.
— А разве у меня есть сомнения? — Он скривил губы в презрительной усмешке и демонстративно поднял крест. — Взгляните! Всё очевидно! Русский купец Чаплыгин, убив графа, припрятал распятие, чтобы потом, во время суматохи, забрать его. Неужели вам это не ясно, господин Ардашев? Или желание выгородить купца Чаплыгина окончательно затмило разум?
Клим не удостоил его ответом. Он повернулся к застывшему у стены секретарю:
— Доменико, не найдётся ли у вас увеличительного стекла?
— Одну минуту, — кивнул тот и скрылся за дверью. Он вернулся почти тотчас, неся в руке цейсовскую лупу в медной оправе. Ардашев молча взял её и шагнул к столу.
В зале повисла напряжённая тишина. Слышно было лишь пение птиц за окном да тиканье старинных напольных часов в углу. Червелло, скрестив руки на груди, с вызовом смотрел на русского дипломата. Аурелия, бледная, как полотно, переводила взгляд с одного на другого, не понимая, что происходит.
Ардашев начал осмотр не спеша. Он изучал распятие миллиметр за миллиметром, как учёный исследует редкий артефакт. Луч света, пойманный линзой, медленно пополз по золотой поверхности, выявляя мельчайшие царапины, игру света на гранях. Он задержался на фигуре Христа и чётком следе — шраме от удара кинжалом. Затем его внимание переключилось на камни. Он исследовал первый рубин, второй, третий… Но заинтересовал Клима только четвёртый, на нижней части креста. Не обращая внимания на нетерпеливые вздохи присутствующих, он долго рассматривал его, слегка наклоняя лупу то так, то этак, словно пытался заглянуть в самую душу камня.
Наконец он выпрямился и медленно опустил увеличительное стекло.
— Поздравляю, господин делегат, — заключил Ардашев. — Вы нашли… великолепную подделку.
Червелло замер. На секунду ему показалось, что он ослышался.
— Что? Что вы сказали?
— Я сказал, что это — копия. Искусная, дорогая, но всего лишь копия, — повторил Ардашев и повернулся к застывшей Аурелии и оцепеневшему Доменико. — Утром я навестил одного старого ювелира, синьора Бруно, на Виа Толедо. Контесса упомянула, что граф незадолго до смерти отнёс ему крест в починку. Синьор Бруно поведал мне прелюбопытную историю. Один из рубинов на подлинном распятии почти вываливался из оправы, истёршейся за четыреста лет. Граф, как мы знаем, был человеком прижимистым. Он отказался от полноценного и дорогостоящего ремонта и велел мастеру просто «закрепить камень покрепче». Старик, будучи честным ремесленником, не мог позволить себе откровенную халтуру, но и спорить с графом не отважился, а потому принял соломоново решение: нанёс крошечную каплю золотого припоя на стыке прежней оправы и камня. Он назвал это варварством, уродливой кляксой. Эта отметина, господа, и есть уникальный, неповторимый знак подлинности «Распятия Пацци».
Он снова взял лупу и протянул её ошеломлённому делегату.
— А теперь, господин Червелло, взгляните сами. На оправе этого рубина нет ни малейшего изъяна. Он слишком идеален. Слишком совершенен. Подделка была изготовлена задолго до визита графа к ювелиру. Убийца, кем бы он ни был, похитил фальшивку и, не зная этого, спрятал её за гобеленом.
Слова Ардашева упали в тишину, как бой часов в полночь. Червелло, чьё лицо секунду назад сияло, словно медный кофейник, в очередной раз приняло свекольный оттенок.
— Что за бред? — рявкнул он и почти вырвал у Ардашева крест, бросив его на стол. — Вы что, издеваетесь надо мной? У нас есть орудие преступления, мотив, улика — таблетница, а теперь и сам похищенный предмет!
— У вас есть предмет, — спокойно поправил Ардашев, не повышая голоса. — Но не тот. Позвольте мне объяснить. Просто следуйте за моей мыслью, господин делегат.
Контесса Аурелия, застывшая с бледным лицом, переводила испуганный взгляд с одного мужчины на другого, словно наблюдая за поединком на рапирах.
— Давайте рассуждать логически, — продолжил Ардашев, указывая кончиком лупы на распятие. — Это копия. Безупречная, дорогая копия. Кто и, главное, зачем мог её заказать?
— Ваш купец! — не сдавался Червелло. — Чтобы совершить подмену!
— Исключено, — покачал головой Ардашев. — Зачем ему подмена, если он и так покупал оригинал за немалые деньги? Подделка ему не нужна, она не имеет для него никакой ценности. Нет, копию заказывают не для того, чтобы ею наслаждаться. Её заказывают, чтобы завладеть оригиналом.
Червелло нахмурился, в его глазах промелькнула первая искра понимания. Он замолчал, слушая.
— Представьте себе картину, — Ардашев начал выстраивать цепочку событий, словно судебный следователь. — Некто, назовём его Мастер, изготавливает эту копию. Он — знаток, антиквар, коллекционер или просто искусствовед. Он получает доступ в палаццо, в кабинет графа. И в какой-то момент, ещё до убийства, он совершает подмену. Он забирает себе настоящий крест — тот, с маленькой, уродливой каплей припоя на одном из камней. А в тайник графа кладёт чью-то безупречную работу.
Аурелия ахнула, прижав руку ко рту.
— А затем, — продолжал Ардашев, его взгляд впился в Червелло, — на сцену выходит Убийца. Это уже другой человек. Он убивает графа, вскрывает тайник и забирает то, что считает бесценной реликвией. Но на самом деле он крадёт подделку Мастера. Он не знает о подмене. В панике он прячет эту вещь здесь же, в палаццо, где её и находит служанка.
Червелло молча смотрел на распятие, его мозг лихорадочно переваривал услышанное. Логика была беспощадной.
— Вы хотите сказать… — медленно, с трудом подбирая слова, произнёс он, — что настоящий крест был украден ещё до того, как графа убили?
— Именно! — подтвердил Ардашев. — Мастер и Убийца — это два разных человека с разными мотивами. Первый — искусный вор. Его преступление — кража. Второй — хладнокровный убийца, чьи преступления — отнятая жизнь и тоже воровство. И Убийца, забрав фальшивку, даже не догадывается, что его «трофей» не стоит и тысячной части того, на что он рассчитывал.
Голоса смолкли. Червелло обошёл стол, взял в руки крест и поднёс его к свету, словно пытаясь разглядеть в нём не золото, а всю глубину своего заблуждения.
— Значит, русский купец… он действительно мог быть ни при чём?
— Чаплыгин пришёл покупать оригинал, — подытожил Ардашев. — Но к моменту его последнего визита, когда произошла ссора, оригинала в тайнике, скорее всего, уже не было. Он торговался за подделку, сам того не зная. Его «вина» лишь в том, что он обронил таблетницу.
Червелло опустил крест на стол.
— Но что же нам это даёт? — в его голосе звучало отчаяние. — Мы вернулись к началу!
— Напротив, — возразил Ардашев. — Теперь нам не обязательно сразу искать Убийцу. Сначала нам нужно найти Мастера. Он — наш единственный свидетель. Только ему известно, когда была совершена подмена. Другими словами, сейчас в Неаполе есть два человека: один, владеющий подлинником, и второй — Убийца, считающий, что подлинник за гобеленом.
Червелло достал носовой платок и, вытерев потный лоб, сказал:
— Хорошо, я поеду к ювелиру и допрошу его. Проверю вашу гипотезу. А потом… потом зайдите ко мне. Надо поговорить. У меня к вам есть вопросы. — Он осторожно завернул крест в ту же ткань и, глядя на вдову, проронил: — Это улика. Считайте её изъятой.
Сыщик, стуча каблуками, направился к выходу. Его сгорбленная спина и походка выдавали всю гамму чувств: от ярости до унижения.
Вдова и секретарь провожали полицейского удивлёнными взглядами, не в силах до конца осознать произошедшее. И только на лице Ардашева играла едва заметная улыбка. Многое начинало вставать на свои места.
На следующий день небо над Неаполем снова прояснилось. Утренний бриз разогнал следы ночной хмари, и апрельское солнце властвовало над городом. Ардашев, позавтракав, нанял экипаж и вновь велел везти его на холм Вомеро.
Недавние события принесли больше загадок, чем ответов. Намёк Сфинкса, нелепое покушение в галерее, случайно обронённый предмет — всё это складывалось в причудливую мозаику с несколькими отсутствующими кусочками витражного стекла. И помочь их отыскать мог Алессандро Вьери, творивший в доме под самой крышей.
Не успел дверной колокольчик прозвенеть, как на пороге появился художник. На его лице промелькнуло удивление, быстро сменившееся радушием.
— Месье Ардашефф! Какая приятная неожиданность! Неужто вы всё-таки решились приобрести один из моих этюдов? Прошу, входите.
Клим шагнул во святая святых живописца. Сегодня художественный беспорядок казался ему уже не хаосом, а осмысленной, одухотворённой средой, где каждая вещь — от старого мольберта до измазанной тряпицы — часть единого творческого процесса. На месте, где висел женский портрет, теперь красовалась другая работа — натюрморт с букетом в вазе.
— Боюсь, сегодня я пожаловал не как покупатель, синьор Вьери, а как дилетант, ищущий совета у профессионала, — начал Клим, прогуливаясь вдоль стены, украшенной эскизами. Он остановился перед внушительным холстом. — Ваш свет в Неаполитанском заливе… не просто отражается от волн, он словно растворяется в них. Удивительно, как вам удаётся добиться такого эффекта?
Маэстро польщённо улыбнулся.
— Вы тонко чувствуете, месье. В этом вся суть. Я пытаюсь поймать не цвет, а состояние воды. Это моё небольшое открытие.
— Кстати, об открытиях, — как бы между прочим бросил Ардашев, поворачиваясь к нему. — Вчера в палаццо Монтесано обнаружили «Распятие Пацци».
Глаза Вьери загорелись неподдельным, искренним интересом.
— Не может быть! Я думал, оно утеряно навсегда! Это же реликвия исторического значения!
— Его нашла служанка за старым гобеленом в Большой зале, — Ардашев внимательно наблюдал за реакцией художника.
— За гобеленом? Вот так история! Стало быть, полиция вправе вздохнуть спокойно, а этот несчастный русский выйдет на свободу. Хорошая новость!
— Единственная проблема, синьор… — это подделка.
Вьери замер, и его брови поползли вверх.
— Подделка?
— Да, виртуозная, вероятно, дорогая, но всего лишь копия. Суть в том, что граф незадолго до смерти носил крест ювелиру. Один из камней почти вываливался из оправы. И мастер, чтобы закрепить его, нанёс сбоку крошечную каплю золотого припоя. Этот дефект, эта клякса — уникальная отметка подлинности. А на обнаруженном распятии его нет. Оно слишком идеально.
Маэстро присвистнул.
— Вот так поворот! Выходит, распятие всё-таки подменили. Но когда?
— Как раз перед гибелью хозяина.
— Почему вы так уверены?
— Потому что синьор Монтесано, при всей его скаредности, разбирался в искусстве. Он бы немедленно заметил фальшивку и поднял бы такой шум, что об этом услышал бы весь Неаполь. Раз он молчал, выходит, до последнего мгновения считал, что в тайнике лежит оригинал. Следовательно, кража и смертоубийство — события, максимально приближённые друг к другу по времени.
— И преступник, ничего не подозревая, спрятал вещь за гобеленом, надеясь забрать её позже, так? — закончил мысль Вьери, и его взор заблестел от азарта интеллектуальной игры.
— Абсолютно точно.
— Но ведь арестован русский купец. Неужели это совершил он?
— Нет, — покачал головой Ардашев. — Ему это вовсе не нужно. Он приехал приобретать подлинник. Копия для него не представляет ценности. Кражу совершил тот, кто не собирался лишать жизни владельца. Искусный вор, унёсший настоящее сокровище. А вот убийца, пришедший следом, попал впросак.
— Поразительная логика, месье. Вы рассуждаете как мастер, выстраивающий композицию, — с восхищением промолвил Вьери.
— Раз уж мы заговорили о живописи, — Ардашев перевёл разговор, — позвольте показать вам ещё пару предметов.
Он извлёк из кармана записку с изображением «Чёрной руки» и аккуратно положил её на стол.
— Взгляните на этот кусочек бумаги. Он был привязан к камню, влетевшему ко мне в номер среди ночи.
— «Чёрная рука»! — усмехнулся маэстро. — Смертельная метка каморры. Так приговаривали к казни ещё до объединения Италии.
— Вы абсолютно правы. Но меня интересует не смысл угрозы, а краска. Согласитесь, она необычна. Вам знаком её состав?
Художник осторожно коснулся угольного контура, растёр сажистый отпечаток на подушечке и поднёс к носу.
— Так я и думал, — авторитетно заявил он. — Это
— А что скажете по поводу самого рисунка?
— Он выполнен нарочито небрежно, будто рисовал ребёнок. Человек, располагающий столь ценным пигментом, так плохо владеть кистью не может.
— Благодарю, — кивнул Клим. — Мне тоже так показалось, но, чтобы подтвердить догадку, решил нанести визит некоему дону Сальваторе.
Вьери вздрогнул:
— Сфинксу?
— Да.
— Вы ходили к нему? Сами? Месье, это безумие! Дон Сальваторе — не тот, к кому являются без приглашения.
— Тем не менее он меня принял. Я показал ему это послание.
— И что же? Он подтвердил подозрения?
Клим покачал головой:
— Он расхохотался и назвал это «балаганом» и «старой байкой для детей». Обмолвился, что кто-то в его городе прикрывается его именем, чтобы навести тень на его репутацию. Ему это не нравится.
— Ещё бы! — воскликнул художник. — Сфинкс не терпит, когда кто-то покушается на его влияние.
— Я так и понял. Но представьте: когда я уже откланивался, он дал мне один любопытный совет.
— И какой же?
Ардашев воззрился на собеседника и проронил:
— Он произнёс: «Ищи того, кто путает стилет с кистью».
Вьери помрачнел и вымолвил:
— Не буду скрывать: я знаком с ним. Дон Сальваторе просил меня отреставрировать несколько работ старых мастеров. Я с задачей справился, и он щедро со мной расплатился. Но почему он считает, что записка связана со мной? Это уму непостижимо!
— Нет. Он намекнул на художника. О вас речь не шла. Откровенно говоря, мне трудно представить вас, бросающего камень в окно моего номера.
— Искренне вам благодарен, — язвительно заметил маэстро.
— Но история на этом не закончилась. Вчера, около полудня, я прогуливался по Галерее Умберто I, и на меня было совершено нападение.
— Боже мой! Средь бела дня?
— Вообразите себе. Меня пытались убить.
— Но как?
— Стрелок промахнулся. У него заело оружие. Он хотел его перезарядить и уронил патрон. Хотите взглянуть?
Маэстро лишь пожал плечами.
— Вот, — Клим протянул заряд. — Этот патрон от бельгийского карманного револьвера. Нападавший находился от меня на расстоянии сорока шагов. Я показал его оружейнику. Выяснилось, что его пуля на такой дистанции вряд ли прошьёт даже плотный сюртук.
— Невероятно! Но почему он не подкрался ближе?
— Тут два варианта: либо это была инсценировка, либо злоумышленник был неопытен. Так бывает, если оружие лежит до поры и хозяин ни разу им не пользовался. Я допускаю, что он хотел меня убить, но у него не вышло.
— Господи, какие страсти!
— Я сам удивлён. Но это не самое интересное. Знаете, во время погони нападавший обронил ещё одну вещь, — промолвил Ардашев и положил на стол новенький сияющий мастихин. — Вам знаком этот предмет?
Вьери взял его в руку.
— Конечно. Но… он же ещё не был в деле, словно только что из художественной лавки.
— Вот это меня и смущает, — согласился Ардашев, не сводя глаз с собеседника. — Объясните мне, месье, как профессионал. При каких обстоятельствах живописец может очутиться на улице с таким… девственно чистым инструментом?
Маэстро лишь пожал плечами.
— Практически ни при каких. Мы не носим свои принадлежности при себе. Кисть испортится, тюбик с краской раздавится. А мастихин в сюртуке, без всего остального, — бессмыслица. Есть только один случай, когда он окажется у меня в руках — если я только что вышел из магазина и несу его в студию.
Ардашев забрал предмет, задумчиво повертел в пальцах и добавил:
— Этот человек явно искушён в живописи и разыгрывает передо мной хитроумную партию. Сначала записка с пигментом, чтобы я начал искать автора. Затем во время неудавшегося покушения он якобы теряет этот инструмент. Зачем? Вероятно, чтобы я явился в мастерскую. Но неужели он не понимал, что чистый, нетронутый мастихин — это не улика, а бутафорский реквизит, где главная роль отводится вам?
Художник отошёл к окну, долго смотрел на расстилавшийся внизу город.
— Значит, на меня пытаются бросить тень, — глухо произнёс он, не оборачиваясь. — Дорогая краска, намёк Сфинкса, покушение на вас и мастихин живописца в качестве улики. Кто-то очень хочет, чтобы подозрение пало именно на человека искусства.
— Похоже на то, — подтвердил Ардашев. — Поэтому я и явился сюда. Но я не могу не спросить: где вы были вчера около полудня?
Вьери горько усмехнулся.
— Где я мог быть? Здесь, в мастерской. Срочный заказ, — он обвёл рукой помещение.
— Свидетели?
— К сожалению, у меня их нет.
— Я понимаю.
— Месье, мне кажется, меня стремятся втянуть в какую-то скверную историю.
— Вероятно, вы перешли кому-то дорогу.
— Но у меня совершенно нет врагов! — воскликнул мастер.
— Время покажет. Однако я благодарен вам за содействие, синьор Вьери. Вы мне очень помогли.
Ардашев поклонился и направился к дверям. Он спускался по гулкой лестнице, мысленно рассуждая: «Визит к Вьери не развеял моих сомнений. Более того, я убедился, что этот человек вполне мог швырнуть камень в дверь моего балкона, устроить инсценировку со стрельбой в галерее, или просто совершить неудачное покушение и потом выронить инструмент. Уж больно он нервничал, да и глаза постоянно бегали из стороны в сторону. Кроме того, всё это могло быть сделано с одной целью — продемонстрировать, что кто-то ведёт меня по ложному следу именно к нему. А он якобы ни при чём. Маэстро наверняка успокоился и считает, что теперь оказался вне подозрений. Ну что ж, пусть так и думает».
IАрдашев вернулся в отель с единственным желанием — остаться в одиночестве. События последних двух дней, сплетясь в тугой узел, требовали немедленного и холодного анализа. Череда противоречивых гипотез, намёков и откровенной лжи создавала опасную путаницу. Спешка сейчас была равносильна поражению. Надлежало выбрать очередной шаг с точностью хирурга, ведь круг подозреваемых был невелик. И ничто не способствовало ясности мысли лучше, чем полная тишина, когда нет ни людей, ни моря, ни даже этого пронзительно-синего неаполитанского неба, постоянно притягивающего взгляд и отвлекающего от раздумий.
Приняв ванну и переодевшись в халат, Клим сел за письменный стол. Он положил перед собой чистый лист бумаги и, обмакнув перо в чернильницу, принялся выводить имена. Вскоре на бумаге выстроился короткий столбик — весь его неаполитанский мир, состоящий из шести возможных виновников смерти графа Монтесано. У каждого из них имелся совершенно сложившийся мотив для преступления.
Неудивительно, что все они в равной степени могли оказаться причастными и к краже, и к подмене «Распятия Пацци». Гипотезу же о том, что вор и убийца — одно и то же лицо, он отмёл почти сразу: она не выдерживала никакой логической проверки. Каждая строка в этом перечне вызывала вопросы и таила в себе шлейф недосказанности.
Вдруг в установившемся безмолвии номера раздался негромкий, но настойчивый стук.
— Синьор, простите, — произнёс коридорный, когда Ардашев приоткрыл дверь. — Вас спешно вызывают к телефону. Внизу, у стойки.
— Хорошо, сейчас подойду.
Ардашев быстро собрался и спустился в вестибюль. Портье почтительно указал на массивный аппарат из латуни и дерева, стоявший на конторке. Клим взял снятую трубку.
Раздался щелчок, и в ухо ворвался взволнованный, почти срывающийся голос Доменико:
— Месье Ардашефф! Слава Богу, я вас застал! Извините, что беспокою… Только что здесь был синьор Ринальди. Он в ярости! У него произошла ссора с контессой. Он настаивает на безотлагательном разговоре с вами. Утверждает, это касается его чести и… и вашей жизни. Я не знаю, может, разумнее вам не ехать к нему? Сдаётся мне, это рискованно.
— Успокойтесь, Доменико, и говорите по порядку, — ровным тоном проговорил Ардашев. — Где он назначил встречу?
— В «Кафе Беллини», что на Пьяцца-деи-Мартири. Он сообщил, что снимет отдельный кабинет на втором этаже. Это респектабельное место, месье, там не встретишь посторонних.
— Когда он хочет меня увидеть?
— Через час. Он будет ждать вас там, а я выступлю в роли переводчика.
Ардашев на мгновение задумался: «Загнанный в угол зверь наиболее опасен, но и наиболее откровенен».
— Договорились. Я буду.
«Кафе Беллини» дышало изысканным и праздным оживлением, ценившимся у светской публики. Его фасад, обращённый на площадь Мучеников со строгим и печальным монументом, сиял зеркальными стёклами. В этих витринах весело отражалась пёстрая городская суета: лакированные крылья пролетающих экипажей, яркие шёлковые парасоли прогуливающихся дам и начищенные сабли марширующих мимо гвардейцев.
Ардашев вошёл, и его тотчас окутал тёплый, волнующий гул, заставивший Клима на мгновение забыть, что он в Италии. Заведение скорее напоминало знаменитое «Кафе де ла Пэ» на парижском бульваре Капуцинок. Здесь господствовала атмосфера лёгкого флирта. Слышался шорох накрахмаленных юбок, мягкий звон хрусталя и тот непринуждённый женский смех, который рождается лишь от удачного комплимента. Кавалеры, склонясь над чашками, искали благосклонных взглядов своих спутниц, а те игриво обмахивались веерами — и эта изящная, изнеженная нега разительно отличалась от шумного, крикливого и вечно бурлящего Неаполя, оставшегося за порогом.
У лестницы на второй этаж его уже поджидал бледный Доменико. Он нервно теребил котелок.
— Месье, он уже там, — прошептал секретарь, — и в ужасном настроении. Я боюсь…
— Бояться уже поздно, — перебил его Ардашев. — Ведите.
Они взошли по скрипучим ступенькам и оказались в узком коридоре. Доменико робко постучал в ближайшую дверь.
—
Кабинет оказался небольшой комнатой с одним окном, смотревшим в тихий внутренний двор. В центре — круглый стол, накрытый белоснежной скатертью. Марко Ринальди мерил нервными шагами небольшое пространство, заложив руки за спину. Увидев Ардашева, он остановился. Его обычно холёное, самодовольное лицо исказилось от гнева.
— Месье Ардашефф, — начал Ринальди без предисловий, и его тон был твёрд и агрессивен. — Я потребовал этой встречи, потому что моё терпение иссякло. Вы ведёте себя не только беспардонно, но и безрассудно. Я знаю, что вы не просто гость контессы, вы сотрудничаете с полицией. И я знаю, что после обнаружения этой… копии… подозрения вновь пали на меня. Графиня недвусмысленно дала мне это понять, её намёки стали невыносимы.
Ардашев, сняв котелок и перчатки, положил их на скатерть, после чего опустился на стул. Он взглянул на собеседника и осведомился:
— Почему вы так считаете, синьор? Следствие, как правило, рассматривает все гипотезы.
— Потому что я антиквар! — выкрикнул Ринальди, и Доменико вздрогнул, переводя его слова. — Я — единственный из всего окружения графа, кто мог бы заказать такую искусную подделку! Это слишком очевидно! Но я не идиот. Если бы я замышлял расправу и подмену, я бы никогда не использовал кинжалы, подаренные мною хозяину палаццо! Это же прямая и нелепая улика!
— Или, наоборот, это идеальное алиби, — парировал Ардашев, и его тихий голос прозвучал в напряжённом молчании, как удар хлыста. — Настолько явная зацепка, что в неё никто не должен поверить. Это называется «двойной блеф» — излюбленный приём игроков в баккара.
Ринальди содрогнулся, и его лицо утратило напускную уверенность. Он тяжело опустился на стул и возмутился:
— Послушайте, это абсурд! У покойного были враги посерьёзнее меня! Этот художник, Вьери! Он очень подозрительный тип! Что он вечно ошивается в палаццо? Что ему там нужно? Почему полиция не займётся им? Граф с ним ссорился пару раз. Я это точно знаю!
— Но вы, синьор, были любовником его жены, — Ардашев сделал решающий выпад. — Только вы выигрывали от его кончины дважды: получая и женщину, и доступ к её состоянию.
Ринальди вдруг воскликнул:
— Состоянию? Вы шутите? Аурелия бы промотала всё за год! Я не собирался связывать жизнь с этой транжирой! Наши отношения… были временным увлечением. Удобным для нас обоих. После гибели его сиятельства они бы закончились. Я бы взял с неё… отступные. За молчание о её авантюрах. Не более. Резать ради этого курицу, несущую золотые яйца? Я не настолько глуп. Мой расчёт был куда тоньше…
Последние слова прозвучали как чистосердечное признание. От неожиданности услышанного Доменико даже поморщился: цинизм дельца обнажился с пугающей ясностью — он никогда не питал чувств к Аурелии, а лишь целенаправленно готовил почву для её шантажа после смерти мужа.
«Какая поразительная откровенность… или какой подлый и изощрённый умысел? — подумал Ардашев, не сводя взгляда с нервно ходивших скул Ринальди. — С одной стороны, его логика безупречна. Он не страстный любовник, а бесстрастный паразит. Зачем уничтожать источник будущего дохода, пусть и шаткого? Ждать, а потом превратить её в неиссякаемый ресурс своего благополучия через вымогательство — вот его задумка. Это грязно, мелко, но… безопасно. В этом он прав, убийство — слишком грубый и рискованный инструмент для такого стратега. Он предлагает мне портрет заурядного мошенника, и этот портрет выглядит пугающе достоверным. Но с другой стороны… именно эта безжалостная прагматичность и превращает его в совершенного преступника. Он только что признался, что для него человеческие связи — лишь разменная монета. Такой готов пойти и на душегубство. Получается, что смерть графа именно сейчас открывала окно возможностей: устранить старика, подставить неуклюжего русского, а затем, играя со следствием и напуганной вдовой, заполучить всё — вот это действительно весьма продуманный манёвр. Его признание в шантаже может быть лишь дымовой завесой. Он предлагает мне меньшее преступление, чтобы я отвлёкся от большего. Пока весы стоят ровно. Но в одном я уверен точно: Сфинкс опасен своей властью, но его мотивы предсказуемы, как у волка. А этот человек представляет иную угрозу. Его оружие — не нож в подворотне, а изощрённый ум, способный превратить правду в ложь, а любовь — в расчёт. Он не самый сильный игрок за этим столом, но, пожалуй, самый хитрый и беспринципный».
Ардашев молчал, дав этой бесстыдной исповеди повиснуть в воздухе, подобно табачному мареву в непроветриваемой комнате.
Доменико брезгливо отвернулся и пожал плечами, и именно этот жест секретаря заставил Ринальди понять, что он зашёл слишком далеко. В попытке выгородить себя и отвести подозрение в убийстве он сболтнул лишнее, добровольно сознавшись в том, что он — бездушный и грязный крохобор, готовый на всё ради денег.
Антиквар кашлянул, и его пальцы нервно пробежались по краю стола.
— Сдаётся мне, синьор, вы меня неверно поняли, — произнёс он любезным тоном. — Отступные — это слишком грубое слово. Пожалуй, я неудачно выразился. Судите сами, Аурелия — женщина страстная, но крайне неосторожная. Она… полагалась не на тех людей. И доверяла им немалые суммы. Её имя было связано с… некоторыми деликатными обстоятельствами, неизвестными графу. Мой расчёт заключался не в том, чтобы её обобрать. Боже упаси! Я хотел защитить её. Если угодно — от неё самой, от её ошибок. После смерти мужа она осталась бы одна, без его твёрдой руки, и её немедленно растерзали бы кредиторы и ложные друзья. Те деньги, о которых я упоминаю, — это не плата за молчание, а… своего рода страховой фонд, гарантия того, что порочащие её имя тайны не всплывут наружу и не уничтожат репутацию семьи Монтесано. Я стал бы её покровителем, неофициальным поверенным в делах. Разве это не благородная цель? — Ринальди всем видом пытался убедить Ардашева в своей добропорядочности. — Я не собирался её шантажировать, синьор Ардашефф. Я намеревался ею управлять. Вести её, оберегать от глупостей. Да, за это я бы получал вознаграждение, но это была бы справедливая компенсация за спокойствие вдовы и сохранение чести старинного семейства. Я не паразит, я — садовник, обрезающий дикие ветви, чтобы спасти дерево. А вы твердите об убийстве… Пойти на это значило бы пустить всё это хрупкое равновесие под откос. Это был бы акт безумца, а не дальновидного человека.
Марко откинулся на спинку стула, очевидно, довольный собственной импровизацией. Он только что превратил грязный шантаж в благородную миссию по спасению заблудшей души и фамильной чести.
Клим кивнул, не проявляя ни доверия, ни скептицизма. «Тоже мне, — подумал он, — садовник… Какая изящная метафора для вымогателя. Этот субъект ещё опаснее и мерзопакостнее, чем я предполагал».
Ардашев поднялся, неторопливо надел перчатки, взял со стола свой котелок и трость.
— Благодарю за откровенность, синьор Ринальди. Вы действительно развеяли мои сомнения. Но на будущее дам вам совет: дабы не причинять себе вреда брошенными в пылу фразами, следите за ними. Тогда вы, по крайней мере, ещё долго сможете благополучно носить усы и бородку Наполеона Маленького. Если я не ошибаюсь, именно так Виктор Гюго прозвал того, чьей внешности вы пытаетесь подражать, не правда ли? — Он посмотрел на ошеломлённого, разинувшего рот секретаря и велел: — Доменико, переведите дословно.
Заикаясь, Доменико послушно озвучил это по-итальянски. Клим подождал, пока он закончит. Ещё раз смерил антиквара уничижительным взглядом и удалился. А Ринальди застыл посреди комнаты, точно его пригвоздили к паркету.
Дверь за Ардашевым закрылась с мягким щелчком, прозвучавшим в наступившей тишине так, словно взвели курок.
Клим неторопливо спускался по ступеням.
Ринальди растерянно провёл пальцами по эспаньолке, словно проверяя, на месте ли она. Глаза его, до этого мечущиеся, сфокусировались на всё ещё онемевшем Доменико.
— Вон, — прошипел он столь приглушённо, что Доменико едва разобрал его слова.
Секретарь вздрогнул, словно очнувшись, и, спотыкаясь, шагнул к выходу.
— Вон! — взревел Ринальди, запустив в стену стакан с водой. Мокрое пятно расползлось по обоям, и осколки стекла усеяли пол.
Доменико не помнил, как вылетел в коридор и скатился по лестнице, догоняя Ардашева. Он выбежал из респектабельного кафе, не замечая удивления лакея и посетителей, сжимая в руке несчастный котелок, будто щит. Страх, липкий и холодный, гнал его прочь, подальше от этого помещения, от этого человека, от всего, что он только что услышал и увидел.
Ардашев тем временем уже вышел на площадь Мучеников. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розово-лиловые тона.
За спиной он услышал торопливые, сбивающиеся шаги и испуганный шёпот, перерастающий в сдавленный крик:
— Месье Ардашефф! Подождите!
Клим обернулся. Его нагонял Доменико, бледный, как линялый рыбацкий парус. В глазах секретаря читался неподдельный ужас. Он схватил Ардашева за рукав.
— Что вы наделали! — выпалил он, озираясь на фасад кафе, словно боясь, что Ринальди выскочит с ружьём. — Вы нажили себе врага, ничуть не менее опасного, чем дон Сальваторе! Зачем вы разозлили его? Он вам этого не простит! — Доменико говорил быстро, путано, и его голос дрожал. — У Марко есть приятели в каморре! Осознаёте это? Он вас не пощадит! Уезжайте, месье, умоляю вас, уезжайте из Неаполя в Париж или на Северный полюс подобру-поздорову! Вы всех нас погубите! И графиню — в первую очередь!
Ардашев высвободил локоть из чужих цепких пальцев. Он посмотрел на смятенного Доменико, как глядят на ребёнка, испугавшегося своей тени.
— Успокойтесь. Вы думаете, я этого не предполагал?
Секретарь растерянно развёл руками.
— Но… для чего же тогда?
— Иногда, чтобы увидеть змею, нужно как следует ткнуть палкой в её гнездо, — Ардашев опустил ладонь на плечо итальянца и продолжил: — Я спустил его с поводка. Теперь он проявит себя и начнёт суетиться. А мы с вами станем за этим наблюдать и ждать, пока он начнёт ошибаться… А теперь, мой друг, отправляйтесь домой. И постарайтесь выспаться. Завтра нас ждёт интересный день.
Итальянец застыл посреди мостовой, провожая глазами неспешно удаляющуюся фигуру этого странного француза. Угроза каморры, от которой у любого неаполитанца леденела кровь, на этого человека, казалось, не производила никакого впечатления. Доменико вдруг с жуткой ясностью понял, что Марко Ринальди был прав лишь в одном: этот иностранец оказался действительно самым безрассудным игроком за общим карточным столом.
Оставив растерянного Доменико посреди площади Мучеников, Клим неспешным шагом шествовал по тротуару, всматриваясь в проезжающие экипажи. Но все коляски были полны пассажиров. Он остановился на перекрёстке и щёлкнул крышкой «англичанина»: карманный «Qte Сальтеръ» показывал три пополудни. «Делегат Червелло, должно быть, уже извёлся в ожидании нашего разговора», — предположил он.
В этот момент прямо перед ним, повинуясь натянутым вожжам, возник свободный фиакр. Пожилой кучер дружелюбно улыбнулся из-под выцветшей шляпы и сделал призывный жест рукой:
—
— В квестуру, на Виа Медина, — проговорил Клим по-французски, садясь на сиденье и подкрепляя слова звонкой монетой.
Экипаж обогнул площадь Мучеников с возвышавшимся в её центре монументом, у подножия которого застыли четыре грозных каменных льва, символизирующих непокорный дух Неаполя. Он миновал изящные колоннады старинного палаццо Калабритто и устремился по оживлённым улицам, где барочные фасады церквей перемежались с пёстрыми вывесками модных лавок.
Мысли Ардашева, однако, были далеки от созерцания неаполитанских красот. Он снова и снова оценивал события последних дней. После обнаружения копии «Распятия Пацци» тайна убийства конте Монтесано уже не казалась такой загадочной. И судьба русского фабриканта Чаплыгина теперь не казалась безнадёжной.
Дорога вела мимо площади Плебисцита и розово-серой громады Королевского дворца.
Вскоре фиакр подкатил к знакомому, похожему на цитадель, зданию префектуры. Клим расплатился и вошёл внутрь.
В прохладном вестибюле полицейского управления на удивление было тихо, и за высокой конторкой скучал всё тот же немолодой дежурный в потёртом мундире, лениво листавший какой-то журнал. При появлении Ардашева он неохотно поднялся.
— Мне необходимо встретиться с господином делегатом Чезаре Червелло, — проговорил Клим по-французски. — Он предупреждён о моём визите.
Без лишних слов полицейский предложил следовать за ним. Пройдя по коридору, он впустил визитёра в кабинет, а сам бесшумно удалился.
Червелло сидел за столом. Он открыл небольшую круглую коробочку, неторопливо отправил в рот мятный леденец и холодно произнёс:
— Что ж, вы наконец явились. И это радует.
— Я привык уважать чужое время, синьор делегат.
— Садитесь, — Червелло указал на стул, и Клим устроился напротив.
— И всё-таки, как вам удалось так одурачить вдову? Парижанина из себя изобразили! Вам не стыдно? — покачал головой полицейский.
— Совестно должно быть тому, кто держит в застенках невиновного иностранца.
Сыщик вскочил и нервно зашагал по комнате.
— Так уж и чист? А таблетница? А ссора? А огромный рост этого русского медведя? Только такой бугай и мог проткнуть грудину старика кинжалом насквозь. Да не просто всадить, а пробить навылет так, что остриё вонзилось в спинку кресла. Так что не надо меня убеждать в непричастности этого вашего… как его…
— Синьор делегат, в моих кругах не принято обсуждать как достоинства, так и недостатки женщин. У нас на родине это считается моветоном. Если угодно, можем побеседовать о беговых лошадях. Например, в чём преимущества арабского скакуна над тяжеловозом?
— И в чём же? — хмыкнул итальянец.
— Видите ли, чистокровный конь берёт лёгкостью, быстротой и грацией, в то время как ломовая лошадь уповает лишь на грубую массу. Точно так же и в расследовании: вы заворожены силой господина Чаплыгина, но совершенно теряете из виду другой момент: чтобы загнать клинок по самую рукоять, вовсе не нужна мощь великана — достаточно знать законы физики и анатомию. Навалиться на эфес весом собственного тела способен даже хрупкий человек, если удар нанесён расчётливо и под правильным углом.
— По-вашему, его зарезала графиня?
— Всякое возможно. Причём совсем не обязательно самому хвататься за оружие, достаточно вложить его в ладонь другого человека.
Ардашев скользнул взором по столешнице и обратил внимание на лист, отпечатанный на машинке. Хозяин кабинета, заметив это, пояснил:
— Мы получили заключение ювелирной экспертизы по кресту, обнаруженному за гобеленом. Наш специалист, синьор Альберти, весьма подробно всё изложил. Насколько я осведомлён, вы не владеете итальянским?
— Был бы вам очень признателен, если бы вы…
— Хорошо. — Полицейский кивнул, не дав Ардашеву закончить фразу. — Я помогу вам.
— Благодарю.
— Так, — пожёвывая губы, начал Червелло, бегая глазами по строчкам, набранным фиолетовой лентой. Он откашлялся и стал читать, то и дело прерывая чтение собственными комментариями: — «Настоящим подтверждаю…» — провещал сыщик, важно приподняв палец, — «…что представленный на экспертизу золотой наперсный крест с четырьмя алыми самоцветами является высококачественной новейшей имитацией старинного изделия пятнадцатого века». Наш Альберти пишет витиевато, но суть, как видите, прискорбна — фальшивка! Однако послушайте, до чего тонкое исполнение. Изготовитель прибег к весьма хитрым приёмам. Во-первых, основа. Вместо драгоценного металла этот мошенник взял свинцово-оловянный сплав. Альберти отмечает, что материал этот тяжёлый — по весу обман не почуешь, — и легко плавится — это позволило жулику с филигранной точностью воспроизвести всю антикварную чеканку оригинала. — Червелло перевернул страницу и продолжил: — Во-вторых, покрытие. На эту дешёвую свинцовую подложку нанесли тончайший драгоценный слой методом… как это по-французски…
Хозяин кабинета опустился в кресло и посмотрел на Ардашева.
— Весьма исчерпывающе, господин делегат. Мои поздравления синьору Альберти. Он подтвердил то, о чём я упоминал вам вчера.
— Да, подтвердил. И это не освобождает вашего купца от ответственности! Напротив! Это значительно сужает круг подозреваемых. Подобную подделку не сумел бы заказать тёмный лаццароне или портовый грузчик. Это работа мастера. Ювелира, художника, реставратора, антиквара. Кого-то, кто знает толк в искусстве и материалах. Кого-то вроде синьора Вьери или… синьора Ринальди. И ваш Чаплыгин вполне мог обратиться к искусному умельцу в России! Это же очевидно!
— Это говорит нам лишь о том, что у преступника были средства и ум нанять хорошего ремесленника, — спокойно парировал Ардашев, доставая сигарету, но, вспомнив, что полицейский не курит, убрал портсигар обратно. — Вы вцепились в моего соотечественника только потому, что он иностранец, и его проще всего сделать козлом отпущения перед лицом прессы и вашего начальства в Риме.
Червелло вспыхнул, его лицо пошло бурыми пятнами.
— Как вы смеете!..
— Я смею отстаивать правду, потому что от неё зависит жизнь человека, — перебил его Ардашев. — Давайте снимем маски. Вы хотите раскрыть убийство? Или вы хотите просто закрыть дело? Если второе — то вольны и дальше держать Чаплыгина в тюрьме и ждать, пока его слабое сердце не остановится. Но если первое… Если вы действительно хотите узнать, кто вонзил баллок в грудь графа Монтесано, то потрудитесь выслушать меня.
Червелло тяжело задышал, глядя исподлобья. Затем он откинулся на спинку кресла и сказал:
— Ладно. Излагайте. Но если я услышу лишь дипломатическую казуистику — наш диалог окончен.
— Начнём с того, что вы называете очевидным. Вы утверждаете, что у Чаплыгина был мотив. Он хотел купить «Распятие Пацци», они не сошлись в цене, произошли ссора, убийство и кража. Так?
— Так, — буркнул Червелло.
— А теперь подумайте: Чаплыгин — миллионер. Его состояние позволяет ему приобрести половину Неаполя. Зачем человеку с таким капиталом лишать жизни старика ради куска золота, пусть и исторического? Чтобы похитить его? Но похищенную вещь нельзя выставить в коллекции, нельзя подарить Эрмитажу — а ведь именно об этом мечтал Платон Ерофеевич. Она становится не только бесполезным, но и опасным предметом. И главное: Чаплыгину нужен был живой граф и настоящий крест. Если его сиятельство умирает, сделка расторгается, а реликвия переходит к наследникам или кредиторам. А вот у них заполучить распятие гораздо сложнее. Зачем устранять продавца, если с ним уже всё оговорено по телеграфу?
Червелло нахмурился. Логика русского чиновника была до обидного проста и убедительна.
— Но таблетница… — тихо возразил он.
— Обычная случайность, использованная убийцей, — отрезал Клим. — А теперь давайте посмотрим на тех, у кого действительно были причины подменить «Распятие Пацци» на фальшивку и желать графу смерти. С вашего позволения, я не буду разделять расправу и похищение, поскольку оба деяния уголовно наказуемы. — Ардашев загнул мизинец на руке.
— Первая подозреваемая — контесса Аурелия Монтесано. Молодая, ослепительная женщина, запертая в золотой клетке скупым и деспотичным супругом, который относился к ней как к очередной картине Караваджо. Как выяснилось, у Винченцо Монтесано имелись приличные суммы на счетах швейцарских банков. Со смертью мужа вдова получает всё: свободу, колоссальное состояние и возможность без помех воссоединиться со своим любовником Ринальди. Мотив — страсть и корысть.
Червелло нервно сглотнул.
— Второй кандидат в преступники — Марко Ринальди, — Клим загнул безымянный палец. — Антиквар, знаток оружия, любовник вдовы. Именно он подарил графу пару тех самых баллоков, один из которых стал орудием смерти. Ринальди — хладнокровный и расчётливый делец. Он полностью подчинил себе Аурелию. Он знал о планах его сиятельства устроить аукцион. Кончина Монтесано открывала перед ним невероятные перспективы: прибрать к рукам безутешную контессу и её миллионы. Более того, только что в «Кафе Беллини» он практически признался мне, что намеревался шантажировать её тайнами, кои она ему и поведала. Мотив — всё та же корысть.
— Ринальди? Ах, мерзавец!.. — пробормотал делегат, быстро записывая что-то в блокнот.
— Третий — Алессандро Вьери, — продолжал Ардашев, загибая следующий палец.
Бедный художник и реставратор, обладающий необходимой подготовкой в области искусства, вполне мог заказать изготовление креста. Граф Монтесано обращался с ним высокомерно, как с дешёвой прислугой, и платил гроши. Разве не способен был уязвлённый творец решиться на кражу оригинала, заменив его безупречной фальшивкой, чтобы отомстить спесивому аристократу и разбогатеть? А если допустить, что между ними произошла ссора на почве денег, то почему бы не представить, что именно он сжимал острый кинжал? Мотив — возмездие за оскорблённое самолюбие и жажда наживы.
Червелло задумчиво побарабанил по столу. Доводы петербургского гостя звучали пугающе убедительно.
— Хм… — выдавил он. — Это лишь ваши предположения, господин Ардашев.
— Безусловно. Но согласитесь, эти гипотезы более правдоподобны, чем версия об обезумевшем русском богаче, решившемся на смертоубийство. Поразмыслите над этим, синьор делегат.
— А ещё кто? — вопросил сыщик.
— Четвёртый — Доменико Вити, — Клим загнул указательный палец. — Секретарь. Незаконнорождённый сын графа от покойной служанки Кончетты. Мальчик, выросший в сыром подвале этого палаццо, терпевший побои и унижения от собственного отца, обращавшегося с ним хуже, чем с лакеем. Доменико получил образование, но был вынужден работать приказчиком в лавке отца, наблюдая, как тот транжирит средства на молодую жену и новые безделушки. Его мать умерла от чахотки, потому что его сиятельство пожалел денег на доктора. Мотив — ненависть, копившаяся десятилетиями, и месть за поруганную юность покойной матери и свою сломанную жизнь.
Ардашев замолчал, давая собеседнику осознать масштаб трагедии, скрывавшейся за пышным фасадом особняка Монтесано.
— Но это ещё не всё, — произнёс Клим, вновь вынув портсигар. — Остаются два игрока. И их фигуры куда монументальнее.
Червелло поднял голову, его глаза лихорадочно блестели.
— Кто же они?
— Пятый — Козимо Фьораванти. Крупнейший ростовщик Неаполя. За его спиной маячит каморра. Вы, без сомнения, знакомы с ним. Монтесано задолжал ему пятьдесят тысяч лир — немалые деньги. Фьораванти ждал аукциона, но незадолго до кончины графа его терпение лопнуло. Он угрожал Монтесано. Со смертью заёмщика толстосум становится главным кредитором и забирает всю коллекцию за бесценок, включая вдову, на которую он уже давно имел виды. Мотив — всё та же корысть.
— Фьораванти… — Червелло покачал головой. — С ним рискованно иметь дело. У него связи на самом верху.
— Опасность — не повод игнорировать закон, господин делегат…
— Вам легко говорить. Вы тут ненадолго.
Клим не стал спорить и продолжил:
— И, наконец, шестой — дон Сальваторе, прозванный Сфинксом.
При упоминании этого имени Червелло вскочил, сбив перо, лежащее на подставке у стеклянной чернильницы.
— Сфинкс? — прошептал он, озираясь на дверь, словно стены кабинета могли его услышать. — Вы с ума сошли! Откуда вам известно это имя?
— От Доменико Вити. К тому же я общался с этим почтенным господином.
— Вы… вы встречались со Сфинксом? — Червелло опустился обратно в кресло. — Как вам это удалось? Он не принимает незнакомцев.
— Для меня нет невозможного, если жизнь российского подданного в опасности, — сухо ответил Клим. — Так вот, от Доменико Вити и самого дона Сальваторе я разузнал весьма интересные подробности. У Сфинкса с графом была совместная… концессия. Они тайно раскапывали древнюю римскую виллу у подошвы Везувия. Именовали её «Наши Помпеи». Находки — фрески, мозаики, статуи — Сфинкс сбывал через свои каналы в Америку и Англию. Но аристократ решил обмануть каморру. Последний трофей, уникальный мраморный бюст Антиноя, он попытался скрытно продать английскому лорду, рассчитывая получить двойную цену. Но дон Сальваторе выяснил это. Он вызвал Монтесано на разговор. Тот вернул скульптуру и выплатил штраф, но каморра, как вам ведомо, не прощает жульничества. Соответственно, у Сфинкса был самый веский, самый страшный мотив — закон Общества Чести. Синьор нарушил слово. Таких они приговаривают к смерти.
Червелло молчал. Он смотрел на Ардашева с какой-то детской растерянностью, словно перед ним сидел не человек, а сам дьявол, знающий все грехи этого старого города.
— Как видите, господин делегат, у нас шесть кандидатов в преступники. И желание Чаплыгина купить крест за заранее согласованную сумму — ничто по сравнению с возможными мотивами любого из этой компании как для кражи распятия, так и для убийства графа.
— Но… — Червелло погрозил пальцем, — у нас нет улик против них! Всё, что вы говорите, — лишь теории! Красивые теории! Судья даже слушать не станет!
— Вы хотите факты? — Ардашев вытащил клочок дешёвой бумаги со зловещим рисунком «Чёрной руки» и положил его на стол. — Вот вам первый факт. Несколько дней назад в окно моего номера в «Бристоле» швырнули булыжник с этим посланием.
— Почему вы так решили?
— Потому что, убегая, этот тип якобы случайно обронил вот это, — на стол со звоном лёг новенький мастихин. — Инструмент живописца. Кто-то очень настойчиво направлял меня к Алессандро Вьери. Сначала дорогая краска на записке, потом эта штука… Тот, кто разыгрывает эту партию, господин Червелло, считает себя великим режиссёром. Но он допустил ошибку. Мастихин абсолютно чист. Художник не носит в сюртуке свои принадлежности — так же, как и повар не кладёт в карман кухонный нож или лопатку для торта. Но возникает резонный вопрос: мог ли это быть сам Вьери, придумавший таким остроумным путём отвести от себя подозрение? И я отвечу — да.
Делегат сидел неподвижно, уставившись на предъявленные ему предметы, и грустил: обвинение против русского купца трещало по швам. Затем он прокашлялся и осведомился:
— Откуда у вас целый патрон? Ведь он должен был находиться в барабане револьвера?
— Преступник пытался перезарядить оружие и ненароком его потерял.
— Тогда он скорее неудачливый стрелок, чем актёр, решивший вас напугать.
— Первое не исключает второго.
Червелло вынул из коробочки очередной леденец и положил его в рот. Затем, глядя задумчиво в окно, спросил:
— По-вашему, похититель креста и убийца Монтесано — разные люди?
— Безусловно.
— А что, если во время подмены креста в кабинет вошёл граф и между ним и вором завязалась борьба, во время которой Монтесано и получил удар кинжалом?
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что тогда преступник унёс бы с собой оба распятия. Ему незачем было оставлять копию за гобеленом в Большой зале. Да и мошенник, осуществивший похищение реликвии, и душегуб, лишивший жизни Монтесано, — разные по своему психическому складу личности.
— Так-так-так, — пробарабанил пальцами по столу полицейский, подняв глаза на дипломата. — И что же вы предлагаете?
— Пора заканчивать это затянувшееся представление. Я укажу не только на вора, но и на убийцу графа.
— И что же вам для этого нужно?
— Надобно собрать вместе всех семерых подозреваемых.
— Когда?
— Завтра в полдень.
— Здесь? В квестуре?
— Нет, в палаццо Монтесано, в той самой Большой зале, где вчера обнаружили подделку.
Червелло вскинул голову.
— Вы с ума сошли! Собрать вместе? Фьораванти, Ринальди… Да они поднимут такой крик! И по какому праву я должен их туда притащить?
— На основании вновь открывшихся обстоятельств. Вы отыскали крест. Эксперт дал заключение, что он поддельный. Вам надо докопаться до истины. Это и есть официальный повод для допроса всех членов семьи покойного, а также его деловых партнёров. Они обязаны явиться. С вдовой и Доменико проблем не будет. Они там живут.
Сыщик задумался, шепча фамилии, а потом поинтересовался:
— Вы сказали семерых, но их шесть.
— А Чаплыгин разве уже не подозреваемый? Он тоже должен присутствовать. Пусть всё выглядит честно.
Червелло замялся, его пальцы опять нервно забарабанили по столу.
— Хорошо… Вдову, Ринальди, Вьери и Доменико я сумею обязать явиться. Фьораванти… ладно, найду предлог. Но Сфинкс? — делегат почти перешёл на шёпот. — Как вы себе это представляете? Я отправлю городского стражника к дону Сальваторе с повесткой? Да меня завтра выловят в заливе с камнем на шее! И королевский прокурор, поверьте, этого даже не заметит! Я не могу приказывать каморре.
— О доне Сальваторе не беспокойтесь. Он явится сам.
— С чего вы взяли?
— Я лично передам ему приглашение от вас.
— От меня?
— А от кого же ещё? Вы — власть, расследующая гибель итальянского аристократа. Игнорировать вас нельзя. Надобно только подготовить грамотное письмо.
— Что-о? — Червелло вытаращил глаза. — Отправить послание… кому? Сфинксу? Синьор Ардашев, вы в своём уме? Если в Риме проведают, что квестура поддерживает связь с главарём неаполитанской каморры, меня не просто уволят, меня сошлют надзирателем на каторжные острова!
— Никто не узнает. Его вручу я сам. Заверьте его в полной неприкосновенности на время визита в палаццо. Поверьте, это в ваших же интересах. Именно вы явите начальству не только вора, подменившего «Распятие Пацци», но и убийцу графа Монтесано. И в довершение этого представите неопровержимые доказательства вины обоих преступников. Всё будет хорошо. Приступайте, господин Червелло.
Сыщик торопливо вытер лоб и усы платком и, обмакнув перо в чернильницу, занёс его над бумагой и замер.
— И… как мне его величать? — жалобно спросил он. — Глубокоуважаемый синьор Сфинкс?
Клим едва удержался от улыбки.
— Нет, конечно. Во-первых, Сфинкс — это прозвище, и вряд ли он им подписывает счета.
— Логично, — пробормотал Червелло, вытирая каплю пота, покатившуюся по виску. Он прикусил губу и быстро заскрипел пером. — «Главному организатору преступного сообщества, проходящему по делу…» — вслух прочитал он строчки.
Рука вновь остановилась, и делегат побледнел ещё сильнее.
— Святая Мадонна, что я пишу! Это же обвинительный акт, а не вежливое обращение! Если это послание попадёт не в те руки, мой труп найдут в заливе! — Он яростно скомкал лист и швырнул под стол.
Усы чиновника окончательно потеряли строгую трапециевидную форму и растрепались. Червелло вытянул из пачки бумагу и вывел: «Милостивому государю дону Сальваторе…»
— Нет, опять не то! — простонал сыщик, хватаясь за голову. — Какой он мне «милостивый государь»? Я полицейский, он — убийца! Если я буду слишком заискивать, он почует подвох, оскорбится и скормит меня своим собакам!
Он разорвал и эту бумагу в клочья. Лицо несчастного блестело так, словно его только что окатили водой из фонтана Монтеоливето, расположенного на одноимённой площади.
— Позвольте, я продиктую, — сжалился Клим, положив ладонь на край стола. — Формулируйте просто, но с достоинством. Без титулов, но признавая его негласный статус.
Червелло занёс перо над очередным белым прямоугольником и затаил дыхание.
— Начните так: «Уважаемому дону Сальваторе», — подсказывал Ардашев. — «Квестура Неаполя имеет честь пригласить Вас…»
— Имеет честь? — Червелло аж подпрыгнул, брызнув чернилами на пропускную бумагу. — Полиция «имеет честь» приглашать каморру?
— Ничего страшного. Вежливость побеждает чаще, чем грубость. «…просить Вас принять участие в беседе касательно трагической кончины конте Монтесано. Встреча состоится завтра, в двенадцать часов дня, в палаццо Монтесано в переулке Семи Скорбей. Квестура официально гарантирует Вам и Вашим спутникам полную безопасность и неприкосновенность на время Вашего пребывания там и на пути обратно. С совершенным почтением, делегат Чезаре Червелло». Подпись, печать.
Чиновник строчил так быстро, будто за ним гнались все черти преисподней. Поставив размашистую подпись и скрепив лист гербовой печатью квестуры, он буквально отшвырнул от себя бумагу, словно это была ядовитая змея, и вновь принялся неистово тереть лоб платком.
Затем с видом человека, подписывающего собственный приговор, делегат дрожащими пальцами вложил послание в казённый конверт с тиснением. Он со вздохом поднялся, подошёл к шкафу и выудил оттуда брусок багрового сургуча. Вернувшись к столу, Червелло чиркнул спичкой, зажёг спиртовку и принялся обречённо разогревать его над пламенем.
Когда на клапан письма упала большая капля, похожая на запёкшуюся кровь, полицейский с нажимом прижал к ней металлический штамп. Затем он снова взял перо и пролепетал:
— Я не могу.
— Что? — не понял Клим.
— Указывать адрес логова преступной организации на официальном конверте квестуры. Это позор. Это выше моих сил.
— Так и не надо. Напишите просто: дону Сальваторе. Лично в руки.
— Вы правы. В Неаполе каждый нищий знает, где искать Сфинкса, — закивал Червелло и быстро вывел имя адресата.
Дипломат удовлетворённо кивнул, сунул в карман сюртука послание и произнёс:
— Ну что ж, до завтра.
— Хорошо, синьор Ардашев, — процедил Червелло сквозь зубы. — Но помните: если вы не укажете мне истинного убийцу с неопровержимыми доказательствами и не назовёте похитителя креста… Чаплыгин навсегда останется в Викарии. А вы… вы покинете Италию в течение двадцати четырёх часов. Под конвоем. Мне плевать на вашу дипломатическую неприкосновенность.
— Договорились.
Клим вежливо поклонился и направился к выходу. Потянув на себя ручку, он обернулся и добавил:
— Не забудьте привезти Чаплыгина. Без него спектакль не состоится. И тогда вам придётся держать ответ перед весьма взыскательной публикой.
За спиной Ардашева хлопнула входная дверь квестуры. Он опять достал портсигар и наконец-то закурил, обдумывая следующий шаг — встречу с доном Сальваторе.
Коляска катилась по погружающейся в вечерний сумрак набережной. В кармане сюртука лежал плотный конверт, запечатанный сургучной печатью квестуры, — официальное, хотя и с трудом полученное приглашение для главы неаполитанской преступности.
Чернильные сумерки опускались на залив, и набережная наполнилась движением. Вдоль парапета лениво прогуливалась нарядная публика в сюртуках и длинных платьях с накидками.
Клим с интересом наблюдал за работой фонарщиков, державших на плечах длинные бамбуковые шесты с латунными наконечниками. Один из них, совсем ещё юноша, привычным жестом зацепил металлическим крючком на конце шеста спрятанный в стеклянном плафоне клапан. Потянув его вниз, чтобы открыть подачу газа, он ловко подвёл к рожку тлеющий на том же наконечнике фитиль. С тихим хлопком внутри плафона зашипело пламя, проливая на мостовую тёплый зеленовато-жёлтый свет. Огни вспыхивали один за другим, бросая вытянутые колеблющиеся блики на тёмную, пахнущую йодом воду.
Прохладный вечерний бриз коснулся лица Ардашева, но не принёс желанного облегчения. Он поймал себя на мысли, что устал от этого солоноватого воздуха. Сначала Ницца, а теперь Неаполь. Скорее бы домой. Санкт-Петербург тоже у моря, но там дышится свободнее.
Экипаж остановился у знакомого палаццо. Ставни окон были наглухо затворены, скрывая от праздных прохожих тайную жизнь клуба «Сирена». Клим расплатился с извозчиком и уверенным шагом направился к уже знакомому боковому входу, почти скрытому от глаз листвой раскидистого платана.
Он решительно потянул за бронзовую ручку, но дверь оказалась заперта. Не успел Ардашев поднять трость, чтобы постучать, как перед ним возникли недобрые глаза в бесшумно открывшемся окошке.
— Кто там? Что нужно? — донёсся грубый, хриплый голос. О смысле фразы можно было догадаться и без переводчика.
— Мне необходимо видеть дона Сальваторе, — спокойно ответил Клим по-французски. — Передайте ему, что его ожидает месье Ардашефф.
Охранник буркнул:
— Не понимаю. Пошёл прочь, француз!
Металлическая заслонка закрылась. Клим поднял трость и трижды с силой ударил латунным набалдашником по кованым накладкам двери. Звук вышел громким и требовательным.
Смотровое окно вновь ожило. Лицо человека за решёткой исказилось от ярости.
— Ты с ума сошёл, форестьеро?[62]. Я тебя убью!
Ардашев извлёк из внутреннего кармана конверт и поднёс его к самому носу охранника так, чтобы тот разглядел на сургуче печать королевской полиции Неаполя.
— Передай хозяину, — чеканя каждое французское слово, произнёс Клим, — что, если эта бумага не окажется у него на столе в течение пяти минут, завтра в полдень его тихая гавань превратится в ад, который не снился даже жителям Помпей. Не заставляй меня ждать, любезный. Я по делу графа Монтесано.
Каморрист за решёткой, услышав знакомую фамилию, задумался. Затем он встретился с ледяным взглядом Ардашева.
—
Потянулись долгие минуты ожидания. Дипломат стоял на каменных ступенях, опершись на трость, и безмятежно вглядывался в уже появляющиеся на небе звёзды.
Наконец внутри палаццо повернулся ключ, и дверь плавно отворилась. На Ардашева уставились те же самые глаза, но теперь к ним добавились приплюснутый нос, густые чёрные усы и бритый бульдожий подбородок. Всё это венчало крепкую фигуру, облачённую в пиджачную пару. Незнакомец молча отступил в сторону, освобождая проход.
Клима провели тем же путём: мимо шумной, потонувшей в сигарном дыму игорной залы, где ставили фишки и сдавали карты, а затем вверх по лестнице. Проводник остановился перед обитой тиснёной кожей дверью в самом конце коридора. Судя по всему, это был кабинет дона Сальваторе.
Провожатый коротко постучал и жестом пригласил Ардашева войти.
В комнате горел тусклый свет настольной электрической лампы, освещавшей письменный стол с аккуратными стопками бумаг и счетов. Пахло сигарами и выдержанным коньяком. Сфинкс сидел в глубоком кресле. На этот раз на нём не было праздничного сюртука — простой чёрный жилет поверх шёлковой сорочки, расстёгнутой у горла, лишь подчёркивал его болезненную сухость и хрупкое, почти астеничное сложение.
Увидев Ардашева, вошедшего в одиночестве, Сфинкс прищурился. Его ястребиный взгляд скользнул по фигуре русского дипломата.
— Зачем ты пришёл, француз? — негромко произнёс дон Сальваторе на певучем неаполитанском.
Ардашев шагнул к столу и опустил на зелёное сукно конверт квестуры. Трость и котелок он держал в левой руке.
— Дон Сальваторе, — произнёс Клим по-французски. — К сожалению, мой итальянский оставляет желать лучшего. Если мы хотим понять друг друга без двусмысленностей, нам понадобится тот, кто сможет переводить ваши и мои слова без дрожи в коленях.
Сфинкс протянул руку, коснулся маленького колокольчика, и на пороге мгновенно появился молодой человек в безупречно сидящем сером костюме — подтянутый, с тонкими щегольскими усиками и внимательным взглядом, присущим секретарям.
— Никола, — коротко бросил Сфинкс по-итальянски. — Наш гость предпочитает говорить на языке парижских салонов. Помоги ему высказаться. И постарайся переводить точно, без отсебятины.
Молодой человек почтительно поклонился и повернулся к Ардашеву, продемонстрировав неплохой французский выговор:
— Я готов, месье. Дон Сальваторе слушает вас.
— Благодарю, — Клим слегка наклонил голову. — Начнём с этой бумаги, дон Сальваторе. Это официальное письмо от квестуры Неаполя. Делегат Чезаре Червелло имеет честь пригласить вас завтра в полдень в палаццо Монтесано. Там состоится окончательное разоблачение убийцы графа. Квестура официально гарантирует вам и вашим людям полную неприкосновенность.
Никола перевёл. Сфинкс выслушал, даже не взглянув на конверт. На его губах появилась презрительная усмешка.
— Передай французу, — сипло проговорил он, — что я не хожу на свидания к полицейским ищейкам. И уж точно не собираюсь облегчать работу этому дураку Червелло. Я не свидетель, не присяжный и не понятой. Если он хочет поиграть в правосудие — пусть развлекается без меня. Мои вопросы к покойному графу исчерпаны, и мне нет дела до того, кого Червелло сделает козлом отпущения: русского купца или первого встречного лаццароне.
Переводчик сделал свою работу.
— Я и не сомневался, что вы ответите именно так, дон Сальваторе, — спокойно изрёк Ардашев. — Честь каморры не позволяет её главе жать руку полицейским чиновникам. Это правильно. Но что, если я скажу, что дело касается не квестуры, а чести вашего Почтенного общества?
Сфинкс строго взглянул на визитёра, и его сухие, узловатые пальцы легли на край стола.
— Что ты имеешь в виду?
— Вчера, около полудня, после нашего с вами первого откровенного разговора, в Галерее Умберто I в меня стреляли.
Никола перевёл. Дон Сальваторе усмехнулся:
— В Неаполе каждый день палят. Какое отношение это имеет ко мне?
— Самое прямое. Выстрел совершён из дешёвого карманного револьвера с сорока шагов. Убить меня с такой дистанции было невозможно, пуля лишь оцарапала каменную колонну. Можно предположить, что нападавший неопытен, но я склоняюсь к другой гипотезе: кто-то очень хотел напугать меня, надеясь, что я обращусь к своему консулу и заявлю, что на меня покушалась каморра. Ведь вы помните, что недавно в окно моего номера бросили булыжник с запиской, помеченной
Секретарь переводил быстро, его голос становился всё тише — молодой человек тонко чувствовал, как атмосфера в кабинете накаляется до предела.
— Подумайте сами, дон Сальваторе, — продолжал Ардашев, чеканя слова. — Кто-то в вашем городе совершает убийство аристократа. Затем этот же человек пытается убрать — или сделать вид, что пытается убрать — иностранца, помогающего вдове отыскать убийцу её мужа, нагло прикрываясь честью Почтенного общества. Он оставляет фальшивые «чёрные метки», устраивает клоунаду со стрельбой в общественном месте и вешает на каморру дешёвые ярлыки, привлекая внимание прессы, Рима и французского консульства. Этот негодяй ломает ваше хрупкое равновесие. Он держит вас за дураков, рассчитывая, что полиция уничтожит вашу империю в поисках несуществующих заговорщиков, пока сам он будет спокойно наслаждаться украденным сокровищем. Он путает стилет с кистью, дон Сальваторе. И он, тем самым, бросает вызов лично вам.
Когда Никола закончил перевод последних слов Ардашева, в кабинете повисла гробовая тишина. Было слышно только, как тихонько потрескивает фитиль в спиртовке под кофейником на дальнем столике.
Лицо Сфинкса изменилось. Его каменная маска осыпалась, обнажив дикую, первобытную ярость человека, чью власть и авторитет посмели подвергнуть сомнению. Он медленно поднялся. Его тонкий, угловатый силуэт, казалось, зловеще вырос, отбросив на стену длинную, резкую тень, похожую на готовящуюся к броску кобру.
— Никола… — прорычал дон Сальваторе, и его голос сорвался на свистящий шёпот. — Переведи ему… Спроси, этот… этот жалкий мазилка действительно думает, что может прикрываться моим именем, как грязной тряпкой? Он решил устроить цирк на моей земле? Расстреливать людей в галерее и писать моими буквами свои дешёвые записки? — Секретарь торопливо переводил, едва успевая за яростной речью патрона. — Да? — Сфинкс с неожиданной силой ударил сухим костлявым кулаком по столу, так что звякнул колокольчик и подпрыгнула чернильница.
— Вероятно, синьор, он думает именно так, — ответил Ардашев.
— Клянусь кровью святого Януария, я буду там! Не ради этого индюка Червелло и не ради законов его вонючей квестуры. Я приду посмотреть, как ты, француз, снимешь шкуру с этой крысы, посмевшей нарушить мой покой! Я хочу видеть лицо этого труса, когда он поймёт, что его фальшивая «Чёрная рука» превратилась в петлю на его собственной шее!
Он тяжело дышал, глядя на Ардашева, но в его свирепом взгляде уже читалось невольное уважение к собеседнику.
— Я рад, что мы поняли друг друга, дон Сальваторе, — негромко проговорил Клим по-французски. — Завтра в полдень. Палаццо Монтесано. Представление обещает быть захватывающим.
Сфинкс медленно опустился обратно в кресло, тяжело переводя дыхание. Его ярость утихла. Он сделал короткий жест рукой секретарю:
— Проводи гостя. И проследи, чтобы до завтрашнего полудня с его головы не упал ни один волос. Если с ним что-нибудь случится — мы не увидим самое захватывающее зрелище.
— Да, дон Сальваторе, — проговорил помощник.
Клим вежливо наклонил голову в прощальном поклоне и в сопровождении секретаря направился к выходу.
Когда они оказались на улице, Никола махнул рукой, и из темноты подкатил фиакр.
— Прошу, — вымолвил секретарь. — Кучер отвезёт вас в отель. И завтра с самого утра он будет стоять там же, чтобы доставить вас в палаццо Монтесано. Это наш человек. Он будет охранять вас, месье.
— Благодарю, — кивнул Ардашев и забрался в карету.
Экипаж тронулся.
Ночной Неаполь притих, жители готовились ко сну, не подозревая, что завтра в старинном палаццо решится чья-то судьба и откроется тайна смерти старого графа.
Фиакр остановился перед входом в «Бристоль».
Возница вежливо отвёл руку Клима с лирами, сделав типичный здешний знак — «открытая ладонь», — давая понять, что платить не надо. Для местных это означало: «Свои люди, сочтёмся».
Затем итальянец прижал указательный палец к нижнему веку правого глаза и слегка его оттянул. Этот знаменитый неаполитанский жест —
Коротко ткнув кнутом в направлении каменных плит у самого порога отеля, возница произнёс с характерным певучим пришёптыванием:
— Завтра утром я буду ждать вас здесь, синьор. Будьте спокойны, я вас отвезу.
Для пущей верности он ещё раз кивнул, тронул поля своей поношенной шляпы в знак уважения и, лихо щёлкнув вожжами, растворился вместе с фиакром в сырой темноте южной ночи.
Клим поднялся в номер. Сквозь окно и балконную дверь проникал едва слышный шёпот волн. Луна уже взошла над тёмным бархатом Неаполитанского залива. Чёрную, дышащую влагой бездну раскалывала надвое зыбкая световая дорожка — серебристая тропа, которая тянулась по воде и бесследно растворялась в той непроглядной дали, где ночное море сливалось с полуночным небом.
Выкурив сигарету, Ардашев вспомнил, что с самого утра ничего не ел. Но ресторан уже не работал, а покидать комнату не хотелось. «В таком случае лучше всего попытаться заснуть», — решил он и, раздевшись, лёг в кровать.
Закрыв глаза, Клим мысленно расставлял фигуры на невидимой шахматной доске Большой залы палаццо Монтесано. Все шесть подозреваемых теперь на своих клетках. И у каждого собственная роль в этой игре. А завтра, когда солнце Неаполя достигнет зенита, в старинном особняке в переулке Семи Скорбей разыграется весьма интересная комбинация. Позиция выстроена. Осталось лишь сделать первый ход.
Под высокими сводами Большой залы палаццо Монтесано повисло гнетущее напряжение. Древний гобелен «Охота Дианы» ровно завешивал стену, где накануне обнаружили крест. Высокое венецианское зеркало в треснувшей золочёной раме удваивало пространство, отражая бескровные черты собравшихся. Чуть поодаль стучали маятником напольные английские часы фирмы
Посреди помещения тянулся длинный стол, покрытый скатертью из фламандского полотна. Во главе его находилась вдова. Клим Ардашев оказался по правую руку от неё. Возле него сидел Чаплыгин. Доставленный сюда прямо из казематов тюрьмы, в выданном ему измятом сюртуке и сорочке, лишённой крахмального воротничка, с бледным, осунувшимся лицом, он отчаянно стремился сберечь остатки былой купеческой солидности. Фабрикант то сжимал кулаки, то убирал их вниз, пытаясь спрятать пальцы с тюремной грязью под ногтями. Напротив Ардашева, сохраняя ледяное бесстрастие, расположился дон Сальваторе. Он едва успел вынуть сигару, как примостившийся рядом финансист Козимо Фьораванти уже чиркнул спичкой. Сфинкс нехотя затянулся, даже не взглянув на соседа. Антиквар Марко Ринальди тщетно силился удержать серьёзную мину, но его смятение выдавало то, как часто и боязливо он посматривал на остальных. Секретарь Доменико, притаившись в тени массивной колонны, казался почти незаметным. Горничная Кармела, разлив по чашкам кофе, предлагала на подносе запотевшие стаканы с холодным оршадом.
Внезапно двери распахнулись. В комнату стремительно вошёл делегат Червелло, а за ним стражники ввели Алессандро Вьери. Художник, облачённый в дорожный костюм с пышным тёмным галстуком, остановился в нерешительности, держа чемодан. Он явно нервничал, тревожно оглядываясь по сторонам.
Червелло приказал жестом:
— Садитесь, синьор Вьери.
Вьери рухнул в кресло, вжав голову в плечи. Он оказался как раз напротив Ринальди.
— Не успел сбежать, — кивая в сторону живописца, пояснил делегат. — Мои люди только что перехватили этого «да Винчи» у мастерской. Извозчик уже укладывал его чемодан на задок коляски, когда нагрянули ребята из квестуры. А ведь я послал ему повестку. Но, несмотря на это, он решил уехать.
— А разве я арестован? С какой стати я должен вам подчиняться? Да и что за балаган вы тут устроили? Что за актёров собрали? — возмущённо выкрикнул Вьери, и в этот момент он наткнулся на суровый взгляд Сфинкса. — Пардон, господа, прошу меня извинить. Это я так, можно сказать, по глупости ляпнул. Не обессудьте. С кем не бывает? Мысли совсем путаются… Виноват. Прошу покорнейше простить.
— Так-то лучше, — проговорил Червелло и, взглянув на стражников, приказал:
— Станьте у порога.
Итальянские городовые послушно шагнули к дверям и замерли, как часовые.
Сыщик, глядя на дона Сальваторе и Козимо Фьораванти, уважительно склонился и обратился на родном языке:
— Дамы и господа, я искренне благодарю вас за то, что вы прибыли в палаццо. Как вы видите, здесь находится подозреваемый в убийстве графа Монтесано — подданный Российской империи Чаплыгин. Здесь же присутствует и представитель российского консульства — господин Клим Ардашев, о чём свидетельствует предъявленный им документ.
Червелло выдержал паузу. И взоры присутствующих вонзились в Ардашева.
— Клеман, вы русский? — разочарованно пролепетала контесса.
— Француз — русский? — выдавил из себя Сфинкс.
— Ну и дела! — покачал головой Ринальди.
— Именно так, — продолжил полицейский уже на французском. — Синьор Ардашев убедил меня созвать вас здесь как раз для того, чтобы он назвал не только убийцу графа Монтесано, но и вора, похитившего настоящее «Распятие Пацци» работы известного мастера золота и камня Антонио дель Поллайоло. Говорят, именно у него семейство Медичи заказывало ювелирные украшения. По заверениям нашего гостя, он не просто укажет на виновного, но и представит неопровержимые улики, изобличающие злоумышленника. Итак, — он приблизился к свободному месту и, опустившись на него, негромко сказал: — Синьор Ардашев, вам слово. Прошу.
Клим встал. Звук отодвигаемого кресла в застывшей тишине Большой залы прозвучал почти громоподобно. Он аккуратно одёрнул манжеты, и его внимание на мгновение задержалось на Чаплыгине. В глазах фабриканта блеснула робкая искра надежды.
Ардашев посмотрел на бледное лицо контессы, уловил нервный вздох антиквара Ринальди и встретился взглядом со Сфинксом. Дон Сальваторе курил, и струйка дыма поднималась тонкой ниткой к расписному, украшенному лепниной потолку.
— Дамы и господа, — голос Клима, в силу превосходной акустики, проник в самые отдалённые уголки помещения. — Мы собрались здесь, чтобы распутать гордиев узел событий, случившихся почти две недели назад. Для этого необходимо уяснить одну истину: в этом доме, под этими благородными сводами, было совершено два абсолютно разных преступления.
Козимо Фьораванти тихо нашёптывал Сфинксу перевод с французского.
— Прежде всего обратите внимание на характер первого деяния. Подменить шедевр Антонио дель Поллайоло искусной копией, осуществить это так, чтобы долгое время никто ничего не замечал, разыграть эту партию как по нотам — для этого требовался холодный, расчётливый ум эстета. Человек, способный на такое, обладает терпением, утончённым вкусом и, если хотите, своеобразным профессиональным достоинством. Он крадёт, не проливая ни капли крови. Его преступление продиктовано пусть извращённым, но всё же понятным чувством справедливости.
По зале пронёсся едва слышный вздох. Контесса застыла с чашкой кофе у самых губ. Антиквар Ринальди поправил шейный платок, вдруг показавшийся ему слишком тесным.
— И совсем иначе выглядит убийство графа Монтесано, — продолжал Клим. — Здесь нет ни изящества, ни изысканности. Только ярость, спешка и животный страх. Тот, кто нанёс удар, находился под влиянием внезапной паники или же долго копившейся злобы. Он не продумывал ходы наперёд. Он обагрил руки кровью жертвы. Господа, психология злоумышленника — вещь упрямая. Творец невидимого хищения и жестокий убийца просто не могут ужиться в одной душе. Это два абсолютно противоположных характера и противоречивых мотива. Следовательно, за этим столом сейчас присутствуют оба преступника. Один — дерзкий похититель. Другой — безжалостный убийца.
Ардашев обратил взор на Алессандро Вьери и сказал:
— Когда я ранее посетил вашу мастерскую, маэстро, моё внимание привлекла любопытная деталь. На стене висел старинный женский портрет. Под изображением, на самой раме, крепилась крохотная табличка. Мне удалось разобрать выгравированную надпись:
Художник заёрзал на стуле, его лицо пошло красными пятнами, а на лбу выступила мелкая испарина. Он попытался изобразить искреннее недоумение, хотя голос его заметно дрожал:
— Я… я совершенно не понимаю, к чему вы клоните, месье. Какое отношение имеет портрет прабабушки к похищению распятия или, упаси Боже, к убийству графа? Я просто перевесил картину на другое место. А что в этом предосудительного? Вы не имеете права обвинять меня на основании каких-то фантазийных домыслов! Где доказательства?
— Доказательства? — Клим повернулся к полицейскому чиновнику. — Делегат Червелло, будьте любезны, прикажите вашим людям обыскать дорожный багаж маэстро.
Вьери дёрнулся, словно его ударили током, но промолчал, лишь сильнее сжал пальцами деревянные подлокотники кресла.
Червелло коротко кивнул стражникам. Один из них шагнул вперёд, взял стоявший у ног живописца чемодан, водрузил его на край стола — прямо на скатерть, бесцеремонно отодвинув поднос с оршадом, — и щёлкнул медными замками.
В застывшей тишине залы было слышно только, как шуршит одежда. Полицейский аккуратно, но тщательно перерыл всё содержимое: на сукно посыпались сменные сорочки, пенал для кистей, жестяные тюбики с красками и дорожный несессер. Он прощупал каждую складку одежды, но спустя пару минут разочарованно развёл руками и посмотрел на чиновника:
— Ничего нет, синьор делегат. Только личные вещи и инструменты для живописи.
Алессандро Вьери облегчённо выдохнул. Напряжение, сковывавшее его плечи, моментально спало. Он выпрямился в кресле и окинул Ардашева снизу вверх абсолютно победоносным, торжествующим взором. На его губах заиграла дерзкая, язвительная ухмылка.
— Ну что, господин русский дипломат? — вызывающе бросил художник, картинно разводя руками. — Ваши великие теории лопнули, как мыльный пузырь! Вы устроили этот дешёвый балаган только для того, чтобы опозориться перед всем почтенным собранием? Я требую, чтобы меня сейчас же освободили! Мой экипаж ждёт!
Присутствующие за столом переглянулись. Антиквар Ринальди покачал головой, а дон Сальваторе медленно выпустил изо рта густое облако дыма, не отрывая сощуренных глаз от Ардашева.
Клим усмехнулся и, посмотрев на ликующего живописца с лёгким, почти сочувственным сожалением, проронил:
— Вы правы. Было бы верхом безрассудства везти столь ценную и хрупкую вещь в чемодане, который в любую минуту могли проверить на вокзале или в порту. Куда надёжнее держать её при себе. Буквально на собственном теле.
Ардашев повернулся к приглашённым:
— Обратите внимание, господа, на галстук Алессандро Вьери. Его узел слишком велик и не подходит для дорожного костюма. Подлинный крест работы Поллайоло — плоский, но довольно массивный. И прямо сейчас он висит на шее Вьери, бережно укрытый под этой шёлковой бронёй.
Делегат Червелло сделал два шага по направлению к побледневшему живописцу. В прищуренных глазах сыщика читались хитрость и настойчивость.
— Позвольте узнать, маэстро, — вкрадчиво проговорил полицейский, — не нужно ли вам помочь развязать этот великолепный галстук? Погода и впрямь не располагает к столь плотному шёлку… Вам, должно быть, нестерпимо душно.
Вьери обмер. На секунду показалось, что он попытается вскочить и броситься бежать, но стоявшие у дверей стражники красноречиво опустили ладони на эфесы сабель. Поняв, что игра окончательно проиграна, художник обречённо опустил голову. Его лицо утратило остатки вызывающего румянца, став серым, как мокрая штукатурка. Он распустил пышный узел, сдёрнул влажный от пота платок и застыл.
— Сорочку! — приказал Червелло. — Распахните сорочку!
Пальцы послушно расстегнули верхние пуговицы, открыв взору подвешенное на кожаном шнурке «Распятие Пацци».
Дрожащей рукой Вьери снял его и положил на скатерть.
— Да! — подскочив с места, внезапно выкрикнул Вьери, — и растерянность мгновенно сменилась гордой, почти фанатичной страстью. — Да, это оно! Но здесь нет кражи! Этот крест принадлежит моей семье по праву! Нашему роду! — Он поднял голову и продолжил: — В 1478 году во Флоренции, во время кровавого заговора Пацци в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре, поэт Анджело Полициано спас Лоренцо Великолепного от кинжалов убийц. В благодарность за спасение правитель Флоренции преподнёс ему «Распятие Пацци». — Художник ткнул дрожащим пальцем в золото: — Видите этот шрам? Вот здесь, на перекрестье? Таков след от клинка мятежника Франческо Пацци. Удар оказался такой силы, что металл согнулся! Предки свято хранили это сокровище, но три поколения назад, когда угасала династия Медичи, прадед перевёз реликвию сюда, в Неаполь, бежав от флорентийских интриг. Мы берегли её как зеницу ока. — Вьери судорожно вздохнул, взгляд устремился куда-то поверх лиц присутствующих, словно перед ним вставали картины прошлого: — Но в 1799-м, во время вторжения армии Директории, в Неаполь вошли французские войска. Пращур Джованни Полициано, уберегая честь юной дочери Изабеллы от бесчинств пьяных мародёров, отдал святыню вражескому офицеру. Именно её портрет — Изабеллы Полициано-Вьери — и висел в мастерской до тех пор, пока туда не явился этот русский синьор, выдающий себя за подданного Франции. Да, я обещал своему отцу, что «Распятие Пацци» вернётся к нам, и я сдержал слово!
Делегат Червелло, заворожённый этой исповедью, точно очнувшись, стряхнул наваждение и спросил:
— И всё же вы совершили подлог. Но когда именно?
— В тот день, когда я трудился над реставрацией фресок в галерее, неподалёку от кабинета графа Монтесано, — вымолвил художник. — Мне довелось заметить, что хозяин ушёл, оставив дверь приоткрытой. Я знал, где находится тайная ниша в стене, и пары минут хватило, чтобы проникнуть внутрь и совершить подмену. Да, я решился на этот шаг, понимая, что вскоре должен был приехать этот русский купец. По большому счёту, никакого преступления и не случилось! Монтесано получил бы сумасшедшие деньги за дубликат. А я возвращал своему семейству то, что ему принадлежало по праву, но оказалось украдено французами. Обманутым оказался бы только чужестранец. Но Италия от подобного ничего бы не потеряла! Распятие Пацци осталось бы на родине — там, где ему и положено находиться!
Червелло низко наклонился над столом, разглядывая творение известного мастера, и произнёс:
— Я помню копию. Она изготовлена превосходно. Как вообще вам удалось добиться столь поразительного, невероятного сходства?
Вьери торжествующе усмехнулся:
— Подобным безупречным образцом снабдил сам граф — своим роскошным аукционным каталогом с детальными фотографиями реликвии в натуральную величину и со всех ракурсов.
— Уважаемый живописец не принял во внимание того факта, что конте Монтесано за несколько суток до кончины относил крест в починку. И если бы не вмешательство убийцы, то уже на следующий день граф обнаружил бы подделку и поднял бы скандал. Вне всякого сомнения, Алессандро Вьери стал бы первым подозреваемым. — Клим посмотрел на него и добавил: — В любом случае вам не избежать ответственности. И как бы вы ни прикрывались именами предков, вами двигало лишь одно стремление — обладать бесценным сокровищем, а следовательно, ваш мотив — жажда наживы.
Вьери окончательно поник и опустился в кресло.
— Да-а… — задумчиво протянул нарушивший тишину делегат Червелло, разглядывая беспорядок на столе. — Вы, маэстро, не зря чемодан собрали. Бельё и дорожные вещи вам теперь очень пригодятся. А вот кисти с красками в камере вряд ли будут нужны. Ближайшие годы вам придётся созерцать совсем другие пейзажи. — Однако я дам вам возможность поприсутствовать до конца этого действа.
Делегат Червелло повернулся к русскому дипломату.
— Ну а теперь, я надеюсь, вы нас не разочаруете и назовёте имя убийцы его сиятельства графа Монтесано?
Все взгляды в зале снова сошлись на Ардашеве. Чаплыгин затаил дыхание, вдова теребила край скатерти, а дон Сальваторе застыл с зажатой между пальцами сигарой. Все замерли, ожидая финала.
— Прежде позволю себе восстановить во всех деталях события вечера вторника, двадцать шестого марта, — неторопливо начал Ардашев и шагнул к распятию. — Орудием преступления явился баллок — английский кинжал с усиленным клинком, изначально предназначенным для нанесения удара в узкие щели между латами противника. — Клим обернулся к застывшему у колонны секретарю: — Доменико, будьте добры, принесите второй кинжал и латунную скобу крепления.
Тот послушно кивнул и торопливо покинул залу.
Клим проводил его взглядом и продолжил прерванное повествование:
— В разгар боя благородные рыцари держали баллок в левой руке. Впрочем, это оружие пользовалось популярностью и в мирной жизни Северной Европы. Его охотно носили у пояса зажиточные купцы, цеховые ремесленники и даже надменные студенты Оксфорда. Итак, в кабинете графа на стене красовались два подобных скрещённых клинка, устремлённых остриями вниз. Посередине их надёжно фиксировала фигурная латунная пластина — скоба с винтом. Извлечь любой из клинков без отвёртки невозможно: требовалось ослабить винт хотя бы на пол-оборота. Возникает вопрос: откуда взялось это оружие? Кинжалы продал его сиятельству Марко Ринальди несколько месяцев назад.
Внимание приглашённых обратилось на антиквара. И он, ёрзая на деревянном кресле, выпалил:
— Да, я, и что из того?
Двери просторной залы тихо отворились. Появившийся Доменико дрожащими руками протянул Ардашеву обёрнутый куском замши кинжал и металлическую планку. Клим бережно положил предметы на стол, рядом с распятием.
Контесса Аурелия закусила губу, не отрывая испуганных глаз от холодного оружия. Дон Сальваторе медленно выпустил под потолок ровное кольцо сизого дыма, проявляя благосклонное внимание к ходу мыслей русского дипломата.
— Как известно, граф Монтесано был буквально пригвождён к деревянной спинке кресла. — Ардашев указал на рукоять баллока. — Чтобы нанести подобный удар, будучи на расстоянии от жертвы, требуется не просто широкий замах, но и колоссальная физическая мощь, придающая руке немалую силу. Существует и иной вариант — полный размах и выпад с одновременным надавливанием на рукоять всем корпусом. В таком случае лезвие легко пронзает плоть и глубоко вонзается в дерево кресла. Однако при втором варианте убийца неизбежно соприкасается с телом убитого. Это означает неминуемое появление кровяных пятен на одежде нападавшего, ведь при ранении в сердце кровь мгновенно пропитывает ткань и растекается по плоти. — Клим окинул взглядом присутствующих. — Моё расследование выявило, что в палаццо, помимо немногочисленной прислуги, в тот вечер присутствовали лишь трое из всех сидящих за столом: господин Чаплыгин, живописец Алессандро Вьери и секретарь Доменико Вити. Из них лишь Платон Ерофеевич обладает достаточной массой. И поскольку на его сюртуке не обнаружили ни единого бурого следа, полиция поспешила прийти к выводу, будто он воспользовался именно первым, предполагающим невероятную силу, способом нанесения удара.
Ардашев перехватил недобрый взгляд Червелло и спросил:
— Только вот ответьте мне, синьор делегат: зачем нашему фабриканту убивать аристократа? Чаплыгин — миллионер, приехавший в Неаполь ради честной сделки. Он согласился на огромную сумму и горел желанием выкупить реликвию, дабы бескорыстно передать её Эрмитажу. Он слишком богат, чтобы лишать жизни коллекционера, сотрудничавшего с ним не первый год. Да и как бы он это совершил? Чтобы освободить баллок из скобы, Чаплыгину понадобилась бы отвёртка. Он что, принёс её в кармане? Специально шёл на переговоры с инструментом? И граф Монтесано, завидев, как разъярённый русский гость сосредоточенно раскручивает латунную пластину на стене, сидел бы в кресле и покорно ждал смерти? Это же чистой воды абсурд, господа!
Вдова шумно выдохнула, на бледных щеках Чаплыгина проступили красные пятна волнения, а на губах Сфинкса заиграла едва заметная одобрительная усмешка.
Клим повернулся к поникшему живописцу. Вьери под его взором съёжился, точно собрался ступить на эшафот.
— Разумеется, синьор Вьери вполне мог проникнуть в кабинет после ухода русского гостя, нанести смертельный удар и произвести подмену. Но здесь возникают два закономерных вопроса. Если маэстро заранее спланировал тихий обман, зачем ему проливать кровь? Допустим, хозяин внезапно застал его у открытой ниши. Вор застигнут врасплох. У него есть выбор: покаяться или убить Монтесано, а затем довести начатое до конца. Но и в этом случае художнику потребовалось бы искать отвёртку, возиться у стены со скобой, пока владелец покоев безучастно наблюдал бы за этими приготовлениями. И граф Монтесано, уверяю вас, не стал бы послушно дожидаться нападения, сидя в кресле. Значит, у нас остаётся единственный подозреваемый… — Клим указал рукой в сторону тени от массивной колонны: — Доменико Вити, внебрачный сын покойного, живущий в этом палаццо.
Ардашев шагнул и, остановившись напротив секретаря, продолжил:
— Когда обнаружилась подделка, меня долго занимал вопрос: почему убийца не вынес распятие сразу? Но позже детали сложились в единую картину. Осуществить это незаметно было невозможно. У дверей палаццо дежурил пожилой швейцар Паскуале Эспозито, выбравшийся выкурить трубку. Он ясно запомнил стремительно выскочившего из дверей русского купца, едва не сбившего его с ног. Безусловно, крест легко укрывался под одеждой, однако преступник понимал: его поспешное бегство сразу после исчезновения Чаплыгина выглядело чрезвычайно подозрительно при скором обнаружении тела. Гораздо безопаснее казалось остаться, «найти» жертву и забить тревогу. Именно поэтому злоумышленник направился в Большую залу и укрыл ставшую роковой добычу за гобеленом, надеясь забрать её позже. Прятать сокровище под подушку или матрас в комнате — безумие перед лицом неминуемого полицейского обыска. Закапывать реликвию под утёсом за городом — неоправданный риск. Ниша в стене за шпалерой виделась идеальным временным укрытием. — Ардашев приблизился к столу, на мгновение коснувшись латунной пластины. — Разумеется, винт в креплении кинжалов он ослабил заблаговременно, дожидаясь удобного случая. И визит господина Чаплыгина пришёлся как нельзя кстати. Полагаю, именно секретарь настойчиво убеждал отца повысить цену на реликвию, несмотря на достигнутое ранее согласие с Чаплыгиным. Монтесано многажды пересматривал сумму сделки под влиянием этих уговоров. Моё появление в Неаполе спутало злодею карты. А уж когда контесса официально доверила мне провести расследование, он окончательно потерял покой. Так родилась нелепая записка с «Чёрной рукой» — попытка запугать иностранца местью каморры. За ней прогремел столь же нелепый выстрел под куполом галереи Умберто I и якобы ненароком обронённый мастихин. Изящный замысел: направить следствие по ложному пути, указав то ли на дона Сальваторе, то ли на Алессандро Вьери.
Червелло резко повернулся к застывшему у колонны секретарю. На лице полицейского проступило суровое недоумение.
— Что скажете на это, синьор Вити? — грозно осведомился сыщик.
Доменико попытался равнодушно пожать плечами, но движение получилось натянутым и неловким.
— Глупость, да и только, — выговорил молодой человек, стремясь придать голосу прежнюю твёрдость. — Граф — мой отец. Зачем же мне лишать его жизни? Всё утверждаемое этим русским господином, выдававшим себя за француза, совершенно смехотворно. Разве винт на настенном креплении не мог расшататься от времени? И что стоило соотечественнику этого дипломата, наделённому поистине медвежьей силой, выхватить оружие одним рывком? К тому же, кто знает, куда направился гость из России после ссоры? Разве он не мог пройти в залу и спрятать распятие в нише перед тем, как покинуть палаццо? Иностранец бывал здесь неоднократно и вполне мог услышать о пустоте за гобеленом. Не нести же краденое сокровище к себе в номер под угрозой скорого обыска? Наконец, потайной шкаф в кабинете Чаплыгину открывать не требовалось — родитель наверняка сам достал реликвию и выложил на стол. Возможно, в этот миг отец и заметил подмену, но предпочёл промолчать, понимая, что подними он крик — и не видать ему от богатого покупателя ни дырявого сольдо.
— Логично! — обрадованно согласился Червелло, чувствуя, как ускользает столь простая версия виновности иностранца. Он торжествующе воззрился на Ардашева. — Какой будет ваш ответ?
Русский дипломат спокойно встретил взгляд полицейского чиновника.
— Я не зря обратил ваше внимание на способ нанесения удара, — ровным голосом произнёс Клим. — Поговорив с прислугой, я выяснил любопытную деталь. Горничная Кармела подтвердила, что на другой день после трагедии синьор Вити передал ей рубаху, исподнее и жилет для передачи в прачечную. На первый взгляд — обычное дело. Но жилет отдают в стирку крайне редко, ведь он пачкается гораздо меньше сорочки. Я не поленился навестить прачечную. По словам прачки, на сорочке не обнаружилось никаких пятен, а вот на жилете они имелись. Доменико в спешке совершил роковую ошибку: попытался замыть капли крови горячей водой. Поступать так категорически не следовало. Потребуйте от синьора Вити показать именно тот плисовый жилет, в котором он находился в вечер убийства. И вы увидите эти следы, синьор делегат. От нагревания белок свернулся, намертво въевшись в ткань. Это молчаливый свидетель, безуспешно скрываемый Доменико, но заговоривший теперь во весь голос.
Червелло медленно перевёл тяжёлый взор на секретаря.
— Где жилет? — строго спросил он.
Секретарь безмолвствовал несколько секунд, а потом сказал:
— Я его вручил какому-то бродяге. Да, там была кровь, и я действительно попробовал отстирать её горячей водой, но это была моя кровь! Она пошла у меня носом. Так иногда бывает, господа.
— Какому ещё бродяге? — недоверчиво протянул Червелло.
— Да почём я знаю? — пожал плечами Доменико. — Я вышел из прачечной, развернул пакет, стал осматривать жилет, а тут идёт какой-то нищий и интересуется, не могу ли я подарить ему его. Я и отдал.
— Ишь ты какой добряк! — скептически проронил сыщик.
Ардашев заметил, как вдова подозвала служанку и что-то у неё спросила. И та прошептала ей на ухо ответ. Контесса тотчас заявила:
— Доменико лжёт! Он не был в прачечной. Кармела принесла ему пакет.
— Ах, да, простите, — осклабился молодой человек, — запамятовал. С кем не случается… Но разве это столь важно?
— Есть ещё одно доказательство того, что именно Доменико швырнул в стеклянную дверь моего балкона камень с угрожающим посланием, якобы составленным каморрой, — проговорил Ардашев. — Это пигмент — жжёная кость. Насколько мне известно со слов госпожи Монтесано, Доменико мечтал стать художником, а не бухгалтером. И я не сомневаюсь, что подобная краска найдётся в его комнате, где он, как я выяснил, занимался живописью. Несложная химическая экспертиза подтвердит идентичность смеси на листке и той, что обнаружится у синьора Вити.
— И что же? — скривил губы секретарь. — Ну, допустим, я признаюсь, что бросил булыжник в ваш номер и нарисовал «Чёрную руку», и что с того? Да, это я сделал. Но лишь потому, что вы мне осточертели! Убирайтесь вон в свою промозглую, грязную и вечно пьяную Россию!
И опять стало тихо. Улики против Доменико Вити растворялись в зале, как сигарный дым.
И вот тут прозвучал голос молчавшего до поры до времени Козимо Фьораванти:
— Уважаемый дон Сальваторе попросил меня перевести его слова, адресованные, простите за выражение, ублюдку графа Монтесано. Он сказал, что с тобой, Доменико, всё ясно — ты труп. Ты не только потревожил его, войдя с чужаком без приглашения, но и плёл за его спиной интриги, пытаясь переложить вину за убийство сеньора на достопочтенного дона Сальваторе. Ты насмехался над его людьми чести, рисуя «Чёрную руку». Так что можешь сам намалевать на своём поганом лбу чёрную метку. Тем более что красок у тебя хватает. Однако он даёт тебе шанс: признайся в том, что ты совершил, и тогда ты отправишься в Викарию живым.
Доменико застыл, словно примёрз к полу. Он силился встретиться взглядом с вдовой, потом попробовал получить поддержку у Марко Ринальди, у Алессандро Вьери и даже у делегата Червелло, но все опускали глаза, понимая, что был оглашён приговор не королевского суда, а каморры.
— Вы назвали меня ублюдком, — тихо вымолвил секретарь. — Да, ублюдок… Это было привычное слово моего отца. Он цедил его сквозь зубы каждый раз, когда я допускал ошибку в гроссбухе или ронял перо на персидский ковёр. Вы все думали, что я просто покорный лакей, бессловесная тень в этом проклятом палаццо. Но никто из вас… никто не знал, каково это — каждую минуту дышать воздухом дома, который должен был принадлежать мне по праву, и быть в нём никем. — Он шагнул к столу, и свет из высокого окна выхватил его дрожащее от обиды лицо. — Моя мать, Кончетта Вити, приехала сюда из глухой калабрийской деревни совсем девчонкой. Она была чиста, наивна и верила в сказки. А граф… Винченцо Монтесано тогда только что похоронил первую супругу и скучал. Для него она стала очередной красивой вещью, частью коллекции из людей и предметов. Он не баловал её подарками — мешала скупость. Он брал её вниманием. Читал ей Данте в библиотеке, приносил розы из сада и шептал, что она — его земная Беатриче. И она полюбила его. Полюбила так, как умеют любить только бедные южные женщины — слепо, отдавая всю себя. Но когда мама сказала ему, что ждёт ребёнка, иллюзия испарилась. Монтесано не мог позволить, чтобы его великое, древнее имя было осквернено отношениями со служанкой. Он не выгнал её на улицу — нет, это было бы слишком постыдно. Он запер нас в полуподвальной каморке, сделав нас живой тайной — вечным напоминанием о позорном романе. Мне он даже не дал своей фамилии. Я остался Вити. Плод греха, бродящий по анфиладам комнат.
Моё детство проходило в двух разных мирах. Днём я видел родителя — царственного, надменного вельможу, шествующего мимо меня, как мимо пустого места. А по ночам я слушал, как тихо плачет в темноте моя матушка. Граф проявлял ко мне особую, изысканно-садистскую доброту. Он разрешил мне пользоваться книгами, сам преподавал мне латынь и французский. Но я быстро понял: он растил не сына. Ему нужен был образованный раб, легко ведущий его дела без всякой оплаты. Он заставлял меня учиться тому, чему хотел он, а не я. Для него я всегда был
В зале стало так тихо, что было слышно, как тяжело дышит Платон Чаплыгин.
— Мне шёл десятый год, когда она слегла, — продолжал Доменико. — Обычная грудная хворь. Каждый приличный доктор на Виа Толедо вылечил бы её за семь дней. Но родитель… он был патологически скуп. Тратить монеты на простую девку? Какая дикость! Я стоял перед ним на коленях здесь, под этими сводами, целовал его сапоги, умоляя прислать врача. Представляете, как он поступил? Он швырнул мне в лицо три медных чентезими и велел позвать знахарку из портовых трущоб. — Доменико сжал кулаки с такой силой, что его ногти впились в ладони. — Она угасала несколько недель. Медленно, захлёбываясь кашлем на моих руках. А сверху, из этих самых покоев, доносился звон бокалов, музыка и весёлый смех гостей отца. Она отошла, шепча моё имя — Доменико… В тот вечер моё детство закончилось, и в сердце поселилась ледяная, расчётливая ненависть. И я дал клятву, что этот бездушный дьявол заплатит за каждую её слезинку, за каждый предсмертный хрип. — Он устремил взор на побледневшую Аурелию, затем на Ринальди. — Граф оставил меня при себе. Я сделался его секретарём, правой рукой. Я знал каждый его шаг, каждый секрет, каждую спрятанную лиру. Восемь лет я носил эту маску безупречного слуги, в предвкушении своего часа. И я готовился. Я выбрал английский баллок не случайно. Я ведь понимал, что Марко Ринальди — любовник Аурелии. Кинжалы были его подарком. Удар этим оружием должен был навлечь тень подозрения на них обоих. Я хотел, чтобы полиция обвинила Аурелию в соучастии, лишив её прав на наследство. Ведь я собрал целую шкатулку писем матери, документов и свидетельств моего происхождения. Мой адвокат в Риме ждал лишь кончины Монтесано, чтобы начать процесс об установлении меня единственным законным наследником палаццо и швейцарских счетов! — Доменико прерывисто вздохнул. — Но тут он надумал провести аукцион. Пожаловал этот русский купец. Продажа «Распятия Пацци» стала последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Это была реликвия, единственная частица мечты моей бедной матушки о моём попранном достоинстве! Он продавал мою историю. И я решил действовать. Я делал ставку на его безграничную алчность. Перед первой встречей с Чаплыгиным я внушил старику, что покупатель баснословно богат и пойдёт на какую угодно сумму, стоит лишь проявить твёрдость. Отец поднял цену. Тот согласился. Я заставил его увеличить её снова. Чаплыгин опять уступил, хоть и вспылил. Тогда я убедил графа взвинтить стоимость до небес, понимая, что темперамент русского не выдержит и взорвётся. — Он посмотрел на Чаплыгина, сидевшего с открытым ртом. — Контессы дома не было, и всё прошло, как по нотам. Вы, господин негоциант, устроили грандиозный скандал. Ваш крик гремел на весь дом. Вы выбежали, хлопнув дверью так, что задрожали своды. Привратник Паскуале отвлёкся, выкуривая трубку у ворот и смотря вам вслед. В этот момент я вошёл в кабинет. Отец — раскрасневшийся, запыхавшийся после ссоры — сидел в кресле. Он даже не повернул головы, когда я приблизился к стене. Винт на скобе я ослабил ещё утром. Тотчас я выхватил баллок… — Доменико замолчал, уставившись в пространство перед собой, словно заново участвовал в расправе. — Он даже не успел вскрикнуть. Я пронзил его, навалившись всем телом. Мой жилет мгновенно впитал хлынувшую кровь… Затем я бросился к тайнику за книгами — он отпирался нажатием всего одного рычажка. Я схватил свёрток с реликвией и, вернувшись в гостиную, сунул его в нишу за гобеленом, надеясь вынести позже, когда уляжется суматоха. Я был уверен, что полиция немедленно арестует Чаплыгина, выронившего свою таблетницу, которую я подтолкнул под кресло, поближе к растекавшейся кровяной луже… Всё было идеально! И всё шло по плану, пока в Неаполе не появились вы, месье Ардашев! Вы начали совать свой нос в дела палаццо, задавать вопросы… Я запаниковал. Сначала эта глупая записка с «Чёрной рукой» — я нарисовал её лучшей краской, надеясь, что вы испугаетесь каморры и уедете. Но когда понял, что вас не взять дешёвой угрозой, решился на выстрел в Галерее. Да, это я стрелял в вас! Но видит Бог, я не хотел вашей смерти. Ведь убийство иностранца, расследующего смерть неаполитанского аристократа, наделало бы столько шума, что о наследстве отца мне пришлось бы забыть навсегда. Я нарочно отбежал подальше, прекрасно зная, что из этой карманной игрушки с такой дистанции невозможно убить. Я хотел лишь напугать вас, заставить бросить всё и бежать из Неаполя! А мастихин этот, совершенно новый, купленный за час до этого, я обронил намеренно — чтобы направить вас по следу нашего любезного реставратора… Но вы… вы оказались слишком настойчивы! — Он вдруг дико, безумно расхохотался, указывая пальцем на лежащий на столе крест. — Но какая же это была насмешка судьбы! Какой проклятый кошмар! Этот ничтожный маратель чистых холстов… этот воришка Вьери… он украл подлинную драгоценность ещё до меня! Я убил собственного отца, я запятнал совесть грехом, я погубил себя — и ради чего? Ради куска свинца и олова, покрытого дешёвой позолотой! Я присвоил фальшивку! Подлинный крест всё это время был у него!
Его смех оборвался так же внезапно, как и начался, перейдя в глухие, едва слышные рыдания. И он закрыл лицо руками.
Никто не проронил ни слова. Далёкий, мерный стук напольных часов казался теперь ударами судейского молотка.
Дон Сальваторе затушил сигару в пепельнице, встал и, не говоря ни слова, направился к выходу. За ним, перебирая маленькими ножками, последовал толстяк Козимо Фьораванти. Сфинкс даже не удостоил Доменико взглядом. Каморра получила то, за чем пришла — порядок в городе был восстановлен, а бросивший ей вызов безумец признал вину.
Чезаре Червелло, глубоко вздохнув, словно стряхивая с себя оцепенение, повернулся к стражникам.
— Взять его, — негромко, но властно приказал он. — В Викарию. В одиночную камеру. И позаботьтесь, чтобы по дороге с ним ничего не случилось.
Полицейские защёлкнули на запястьях секретаря стальные кандалы и направились к дверям. Секретарь, не поднимая взгляда, покорно брёл на выход. Двустворчатая дверь закрылась за его спиной с глухим, резким стуком.
Червелло повернулся к русскому купцу. На лице сыщика проступила неловкая, но искренняя улыбка.
— Ну что ж, господин Чаплыгин… — произнёс он, разводя руками. — Примите мои извинения. Разумеется, вы свободны. Все подозрения с вас сняты. Можете отправляться в отель прямо сейчас. Ваш заграничный паспорт я пришлю в консульство с нарочным ближе к вечеру. Мне придётся утрясти небольшие формальности с судебным следователем и королевским прокурором.
Затем полицейский подошёл к дипломату.
— Спасибо вам, господин Ардашев. Вы не только спасли своего соотечественника, но и помогли квестуре Неаполя.
— Не стоит благодарности, господин делегат, — слегка склонив голову, вымолвил Ардашев.
Червелло подошёл к художнику:
— Синьор Вьери, нам тоже пора. Прошу за мной.
Тот лишь покорно вздохнул, суетливо сгрёб разбросанные вещи, с треском захлопнул чемодан и поплёлся вслед за полицейским.
В этот момент Аурелия Монтесано приблизилась к столу. Она бережно, словно боясь повредить, взяла в руки старинный золотой крест — настоящий, с той самой уродливой каплей припоя, — чувствуя его благородную тяжесть. Её большие глаза встретились со спокойным взглядом Ардашева.
— Спасибо вам, Клеман… — тихо произнесла она без всякого кокетства. — Вы вернули мне не просто реликвию. Вы вернули мне жизнь.
Ардашев поклонился и вымолвил:
— Желаю вам счастья, Аурелия.
— Но я обещала отблагодарить вас. Ведь вы отыскали убийцу.
— О деньгах не может быть и речи. Два вечера, проведённых с вами, — истинная награда для меня.
— Но тогда мы могли бы вместе поужинать. Есть повод. Не находите?
— Я бы с удовольствием пригласил вас в лучший ресторан города, но сегодня мне предстоит заняться оформлением бумаг господина Чаплыгина, а завтра утром я отбываю в Петербург. Ничего не поделаешь — такова дипломатическая служба. Прошу извинить меня, если поступком или словом я ненароком обидел вас, дорогая Аурелия.
— Обидели? — В её глазах сверкнули слезинки. — Господи, о чём вы? Я буду вспоминать вас ещё долго. Но раз вы отказываетесь от моего общества — что ж, тогда прощайте. Надеюсь, вы обретёте семейное счастье с вашей… Вероникой, — прошептала графиня и, прижимая к груди распятие, заспешила к выходу.
Клим смотрел ей вслед до тех пор, пока контесса не скрылась за дверью. Затем он повернулся к Чаплыгину, взволнованно утиравшему лоб грязным платком и боязливо поглядывающему по сторонам.
— Ну, полноте, Платон Ерофеевич, — по-доброму проговорил Ардашев. — Будет вам. Всё уже в прошлом. Самое время ехать в консульство. Антон Адамович места себе не находит от беспокойства, измучился, поди, в ожидании новостей. Да и государю надобно незамедлительно депешу отправить, что вы на свободе и вне всяких подозрений.
— В консульство? Государю? — встрепенулся Чаплыгин. — Да-да, конечно, Клим Пантелеевич! Веди, батюшка, куда укажешь, я теперь за тобой хоть на край света готов!
Они вместе направились к выходу и вскоре вышли на улицу.
День в переулке Семи Скорбей стоял не по-весеннему жаркий, и солнце грело дома и землю. Клим вскинул трость, останавливая проезжавший мимо экипаж.
— В русское консульство на Ривьера-ди-Кьяйя! — велел он кучеру по-французски, помогая грузному Чаплыгину взобраться в карету.
Возница понимающе кивнул, взмахнул кнутом, и фиакр, покачиваясь на рессорах, покатил по брусчатке прочь от мрачного палаццо Монтесано — туда, где над двухэтажным особняком трепетал на ветру гордый российский флаг.
Эпилог
На вокзале Неаполя царила привычная утренняя суета. Под закопчёнными сводами дебаркадера метались крикливые носильщики-факкини, клубился густой белый пар, пахло угольной гарью и разогретым машинным маслом. Паровозы оглушительно шипели, выпуская излишки давления, и то и дело подавали резкие, пронзительные гудки, заставлявшие вздрагивать пассажиров.
Ардашев стоял у подножки спального вагона первого класса, готовый подняться наверх. До отправления экспресса в Санкт-Петербург оставались считаные минуты. Проводник-итальянец в безупречной синей ливрее поглядывал на станционные часы.
Клим уже намеревался шагнуть в вагон, как вдруг сквозь шум перрона услышал:
— Клим Пантелеевич!
Он обернулся и увидел, как к нему точно так же, как тогда в Ницце, сквозь толпу, лавируя между багажными тележками и людьми, пробирался служащий консульства. Это был второй секретарь, тот самый, что вчера вместе с консулом принимал его и Чаплыгина, разливая по чашкам ароматный чай из русского самовара.
— Фух… Едва успел! — выдохнул тот.
— Что-то случилось, Сергей Петрович?
— Вам пришло письмо. Я подумал, что ещё успею вручить. — Он протянул конверт и едва заметно улыбнулся.
Взгляд Ардашева упал на адрес, и его серьёзное лицо вдруг просветлело: он увидел знакомый, чуть наклонный почерк.
— О! Благодарю сердечно! — искренне обрадовался Клим.
— Не стоит! Передавайте привет Северной столице! Ух, и соскучился я по дому!
— Непременно! Всего доброго!
Ардашев поднялся в вагон. Отыскав своё купе, он снял сюртук, раскрыл конверт и стал читать: «Дорогой, любимый Клим! Как же плохо без тебя, как грустно! А ведь прошло всего восемь дней с того самого двадцать седьмого марта, когда ты уехал…»
С платформы долетел прощальный свисток кондуктора, лязгнули буфера. Поезд тихо двинулся. Состав быстро набирал ход, застучал колёсами, оставляя позади залитый солнцем Неаполь, и унося Ардашева обратно, в холодный, но родной Петербург — в прошлое, которое теперь уже навсегда станет его настоящим и будущим.
Другие книги доступны в библиотеке moreknig.org.
Данный отрывок взят из окончания последней главы восьмого романа серии «Клим Ардашев. Начало» — «Последняя песнь бабочки».
Менто́н
Вентимилья
Карриколо
Реттифило
Banco di Napoli
Arrêtez ici! — Остановитесь здесь!
Bonjour, monsieur — Добрый день, господин
Дублет — короткая, плотно облегающая мужская куртка с рукавами, популярная в Европе в эпоху Возрождения. Обычно надевалась поверх камизы (рубахи).
Имола — город в регионе Романья, ставший яблоком раздора между Медичи и папой Сикстом IV. Понтифик стремился создать для своего племянника Джироламо Риарио личное княжество и решил выкупить Имолу у миланского герцога за 40 000 дукатов. За займом он обратился к своим главным банкирам — семье Медичи. Однако Лоренцо Великолепный отказал, так как усиление Папского государства на границах Флоренции было стратегически невыгодно республике. Взбешённый отказом, Сикст IV обратился к конкурирующей флорентийской семье Пацци. Франческо деи Пацци не только согласился выдать кредит, но и воспользовался этим как шансом сместить Медичи. В ответ папа лишил Медичи прибыльного статуса папских банкиров и передал его Пацци, что окончательно закрепило смертельную вражду между двумя кланами.
Домен — наследственное княжество. Поскольку власть папы не передавалась по наследству, он стремился за время своего правления обеспечить родственников собственными землями и титулами, чтобы гарантировать будущее семьи.
Гонфалоньер — высшая государственная должность во Флоренции.
Buongiorno, signorе — Добрый день, господин!
Титулярный советник — гражданский чин IX класса в Табели о рангах, соответствовал чину штабс-капитана, штабс-ротмистра, подъесаула и лейтенанта на флоте. Обращение: ваше благородие.
Действительный статский советник — гражданский чин IV класса в Табели о рангах, соответствовал чину генерал-майора в армии и контр-адмирала на флоте; давал право на потомственное дворянство. Обращение: ваше превосходительство.
Камергер
Квестура
Делегат (полное наименование — Delegato di pubblica sicurezza, итал. «делегат общественной безопасности») — должностное лицо корпуса судебной полиции в Королевстве Италия, уполномоченное вести дознание по уголовным делам до передачи материалов судебному следователю
Il Mattino (Иль Маттино) — ведущая ежедневная газета Неаполя и всего юга Италии. Основана в 1892 году знаменитыми журналистами Эдоардо Скарфольо и Матильдой Серао. Газета быстро завоевала огромную популярность благодаря живому языку, острому освещению городских событий и громким полемическим статьям. В 1895 году она уже была самым читаемым и влиятельным изданием в городе.
Купол Брунеллески — купол кафедрального собора Санта-Мария-дель-Фьоре во Флоренции, возведённый архитектором Филиппо Брунеллески в 1420–1436 гг. Величайший шедевр архитектуры Раннего Возрождения и главный символ города; до сих пор является самым большим кирпичным куполом в мире.
Гостия
Браччо
Сакристия
Parlez-vous français? — Вы говорите по-французски?
Конте
Об этом читайте в романе «Убийство под Темзой».
Pilulae Digitalis — Пилюли дигиталиса — сердечное лекарство на основе вытяжки из растения наперстянки
Контесса — графиня
Скудьери
Лиможский фарфор — знаменитый элитный французский фарфор, производимый в городе Лимож с XVIII века.
Сфольятелле — традиционная итальянская (неаполитанская) выпечка в форме ракушки из хрустящего многослойного теста с начинкой.
Панталер — кожаная перевязь через плечо у знаменосца, предназначенная для ношения штандарта.
Партенопейская республика (январь — июнь 1799 г.) — французская «дочерняя» республика, созданная в Неаполе после бегства короля Фердинанда IV. Опиралась исключительно на штыки французской армии и местную интеллигенцию, не имея поддержки среди простого народа. Была жестоко разгромлена спустя пять месяцев силами роялистов кардинала Руффо и британским флотом адмирала Нельсона.
Ливр — денежная единица Франции. Сумма в 5000 ливров по меркам конца XVIII века была солидным состоянием. Годовое жалованье французского армейского капитана в то время составляло около 1500–2000 ливров, а на 5000 ливров можно было купить небольшой загородный дом или безбедно жить семье среднего достатка целый год. В 1795 году официальной валютой Франции стал франк, однако в обиходе старое название «ливр» продолжало активно использоваться ещё долгие годы.
Геридон
Farmacia — аптека
Ah, Digitalis purpurea — Ах, наперстянка пурпурная!
Иоахим Мюрат (1767–1815) — маршал Франции, сподвижник и зять Наполеона, король Неаполитанского королевства в 1808–1815 гг.
Pittore? — художник?
Об этих событиях читайте в романе «Парижский след».
Об этом читайте в романе «В тени пирамид».
La Cantinella
Матерь Божия
Минутку, пожалуйста!
Маренго
Скопоне — популярная итальянская карточная игра, более сложная и стратегическая разновидность народной игры «скопа».
Сеттебелло (досл. «красивая семёрка») — семёрка монет. В традиционной неаполитанской колоде (где используются масти мечи, кубки, палицы и монеты) это самая ценная карта; её захват в игре приносит ключевое победное очко.
Madonna santissima
Куп-папье
Об этом читайте в романе «Последняя песнь бабочки».
Об этом читайте в романе «Парижский след».
Gioielliere — ювелир
Gioielliere, signor Bruno — Ювелир, синьор Бруно
Я ищу ювелира
Дедушка
Avanti! Presto! — Пошёл! Живо!
О расследованиях Клима Ардашева в Ораниенбауме, Санкт-Петербурге и Казани читайте в романе «Двойник с того света».
Ah, una di queste… per i revolver da borsetta — Ах, одна из этих… для револьверов, что носят в сумочке
Avanti! — Войдите!
Синьор, едем?
Форестьеро (forestiero) — чужак, пришелец