Ночь на понедельник, 20 мая 1946 года.

Страшный сон сменился страшной явью — в дверь кто-то громко колотил.

— Глеб Максимович, вставайте! — взволнованно кричал мужчина. — Это Карпов, у нас ЧП! Кротов зарубил жену!

Глеб соскочил с кровати — одуревший, взъерошенный. Пришла беда, откуда не ждали. Он даже не сразу сообразил, кто такой Кротов, и замотал головой, чтобы избавиться от дури. Бесполезно, ее ничем не выбить. В дверь тем временем продолжали колотить. Егор Васильевич, председатель сельсовета, что-то отчаянно и с надрывом кричал. Глеб, прыгая на одной ноге, влез в брючины, натянул сапоги, набросил на плечи китель. И где эта чертова кобура? Найдя ее, Глеб кинулся к двери и открыл ее. Свет от тусклой лампочки плясал по лицам людей. Егор Васильевич был бледен, как мертвец. За его спиной кто-то еще маячил.

— Ужасная ситуация, Глеб, — зачастил Карпов. — Поздно сообщили, мать их за ногу… Они еще с полуночи начали ссориться… Ну как ссориться — Ванька орал, кричал, что она изменяет ему со всеми подряд, что таращится во все гляделки на нового участкового — на тебя то бишь… Анастасия плакала, мол, не виновата ни в чем, он сам все выдумал. Но Ваньку было уже не остановить — взбеленился мужик и зарубил ее…

— Как это — зарубил?!

— Ну так это… топором…

Глеб скатился с крыльца и бросился к калитке. Кажется, он вспомнил Ваньку… Одноногий фронтовик — угрюмый, ненавидящий все человечество, особенно тех, кто живет вокруг него. Пил, сидел на каких-то лекарствах. Однажды пообщались — было видно, что человек едва держится, чтобы не взорваться. А Анастасия — скромная, миловидная, с вечно уставшим лицом и виноватой улыбкой. Вот какого черта жила с этим бирюком? Любила? Ага, щас! Русских баб никаким умом не понять. В них можно только верить, если переиначить классика…

Он выбрался из калитки, побежал через дорогу в проулок — на параллельную Советскую улицу. Грязь на проезжей части никогда не высыхала, но ладно, на то и сапоги…

Искать избу не пришлось, у ограды стояли люди. Тревожно переговаривались деревенские бабы, покачивался, опираясь на клюку, старик. Анастасия недавно покрасила наличники, и они белели в полумраке. Чадила керосиновая лампа на столбе, пахло сыростью и дымом. В доме не переставая орал мужик, крушил топором мебель, бил посуду.

— Глеб Максимович! — бросилась к нему наперерез соседка через дорогу, Авдотья Лямишева. — Как хорошо, что вы пришли… Ванька Кротов совсем с катушек слетел, посмотрите, что творит…

Кто-то у ограды взволнованно вещал, что сам видел, как Кротов жену зарубил — вот, ей-богу, честное-пречестное! Это просто ужас!

— Он же таблетки постоянно пьет, — вспомнил кто-то. — А еще бухает, вот и тронулся умом, скотина… Бедная Анастасия… У нее же мать на другом конце деревни живет… Как же теперь старушке…

— Глеб Максимович, вы куда? — спохватилась Авдотья и схватила его за болтающуюся полу кителя. — Он же вас того… топором…

Глеб раздраженно оторвал от себя ее руку и шагнул за калитку. Стукнул ногой по двери, распахнув ее настежь, прогремел тазиками по крохотным сеням. В горнице горел тусклый свет. Картина предстала страшная — такая всю жизнь потом мерещится. В горнице царил разгром. Все в крови, в бутылочных осколках. Стол и стулья порублены в труху. Истерзанный труп в домашнем халате. Рубил свою суженую Кротов старательно, ни одного участка не пропустил.

Теперь этот кряжистый одноногий мужик в болтающейся рубахе добивал топором сервант. Вся посуда валялась на полу, в основном битая. Он резко повернулся на шум, уставился исподлобья. Лицо перекошено, глаза налились кровью. Уже не человек, а какой-то дикий зверь в человеческом обличье.

— Ага, и с тобой, участковый, хотел поговорить… — прохрипел каким-то рваным басом Кротов. — Признайся, спал с моей женой?

Обсуждать было нечего: конечно, не спал. Но разве докажешь? Громила с хриплым выдохом швырнул топор в сторону Глеба, тот даже икнуть не успел. Индеец хренов! Топор вонзился в косяк рядом с его головой, расколол дерево и прочно вошел внутрь. Инвалид взревел и с какой-то невероятной прытью бросился на участкового. Служебный «ТТ» находился в руке Глеба, и он успел бы выстрелить, но не стал этого делать. А Кротов навалился на него, обдав потом и сивухой. Страх ударил в голову, но ненадолго. Глеб тут же нанес удар Кротову кулаком в живот — пусть с короткой дистанции, но постарался. Инвалид шумно выдохнул, стал падать, при этом потащил Глеба за собой! Пистолета в руке уже не было, вот же черт… Они катались по полу, дружно орали, отвешивали друг другу удары… Вспыхнула боль в запястье — напоролся на осколок. Под спиной хрустело стекло. Глеб бил точнее — в живот, по почкам. Одолеть этого борова было сложно. Какой он, к чертовой матери, инвалид! Кротов вдруг выгнул спину, и Глеб, воспользовавшись этим, ударил его точно в челюсть. Глаза съехались в кучку, но подвижности Кротов не утратил — вскочили одновременно. Но потом он захрипел, начал терять сознание, глаза его помутнели… Он сделал нетвердый шаг, но тут же получил в грудь, отлетел, вывалив кирпич из угловой части печки, и, ударившись хребтом об пол, взвыл. Оторвался от ноги примитивный протез и куда-то ускакал. Кротова рвало, он ползал по полу в месиве крови, рвоты и осколков, зачем-то обнял ногу жены. Зрелище было жалкое.

Глеб встал, переводя дыхание, поднял пистолет и убрал его в кобуру. Хорошо, что не выстрелил… Потом прижал инвалида коленом к полу, бельевой веревкой, валявшейся на печке, связал ему руки за спиной. Кротов брыкался, хрипел что-то непереводимое.

Тут в проеме показалась бледная физиономия Карпова. Окинув взглядом пространство, он издал подозрительный горловой звук. Отстранив председателя сельсовета, следом вошел нескладный, рослый Пригорницкий — председатель колхоза. Он пошатнулся, в глазах мелькнул ужас, а потом стал тискать почти оторвавшуюся пуговицу на пиджаке. Следом за ним вбежал еще кто-то, голосили бабы, кого-то рвало.

— Ты молодец, Глеб Максимович… — выдавил из себя Карпов. — Кабы не ты, этот хрен пошел бы всю деревню разносить…

— Да все нормально, Егор Васильевич, — отмахнулся Глеб. — Делаем работу как можем. Объясните, почему соседи тянули, поздно сообщили? Женщина была бы жива…

Егор Васильевич отвел глаза — ответа у него не было. Все сильны задним умом. Кто же знал, что у Кротова снесет крышу и он устроит такую мясорубку? Ведь казался безобидным инвалидом — немного угрюмым, немного не от мира сего.

Пригорницкий отборно выругался, схватил Кротова за шиворот и шмякнул его носом об пол. Глеб отвернулся и вышел в сени. Болела рука, из запястья торчал бутылочный осколок. Он пристроился на перевернутом баке, извлек осколок, перемотал запястье носовым платком, который тут же пропитался кровью.

Прибежал прихрамывающий фельдшер Карамзин Олег Михайлович, мужик за сорок, какой-то бесцветный, похожий на воблу. Увидел, что содеял с супругой Кротов, и схватился за голову, глядя на труп с каким-то пещерным страхом. Медицинская помощь женщине уже не требовалась. В избу стали заходить сельчане. Проходя мимо Глеба, сидящего на баке в расстегнутом кителе, они с сочувствием смотрели на него. Выла горластая Кузьминична, соседка Кротовых. Морга в деревне не было, имелся лишь холодный подвал под фельдшерским пунктом, туда и потащили на носилках потерпевшую. Тюрьму в Шамарах тоже как-то не построили, единственное зарешеченное помещение находилось в подвале под кабинетом деревенского участкового. Правда, кабинет — слишком громко сказано: всего лишь комнатка в пристройке к сельсовету. От дома Кротовых десять минут ходьбы.

Убийца еще не до конца понял, что натворил, он злобно сверкал глазами, бурчал что-то нескладное. Его подняли совместными мужицкими усилиями, награждая тумаками, сунули под мышку костыль, чтобы сам переставлял свою единственную ногу. Протез не тронули, перебьется без протеза — в умелых руках это то же самое оружие. Он ковылял, а если начинал брыкаться, тут же получал пинки и оплеухи. Вскоре вообще притих, только всхлипывал…

Прошло несколько минут, и во двор сельсовета въехали несколько машин — это прибыли стражи порядка из Погребного. В коридоре затопали, дверь отворилась, вошли двое — мужчина и женщина. Видимо, стучать их не научили. На лицах обоих жирной краской было нарисовано раздражение. Мужчина был высокий, русоволосый, с квадратной челюстью и строгим лицом. Он был в гражданской одежде: серые брюки, серый пиджак, под которым оттопыривалась кобура. Спутница была пониже, можно сказать, даже миловидна, но на лице застыла гримаса недовольства, которая портила впечатление. Она носила широкие мужские штаны и гимнастерку без знаков различия. Кобура у барышни была пристегнута к поясу.

Они прошлись по кабинету, осмотрелись и наконец обратили внимание на сидящего за столом мужчину. Бесцеремонно уставились на него и криво усмехнулись.

— Так вот ты какой, ссыльный мент из Ленинграда, — низким голосом проговорил мужчина.

— Не научили стучать — это понятно, — вздохнул Глеб. — Но поздороваться, представиться тоже не научили? Вот моя фамилия, например, Соснин, должность — участковый, звание — сами видите.

— Грубиян, — хмыкнула женщина и задумчиво уставилась на кровавое пятно на полу.

Ее спутник тем временем пожирал Соснина взглядом.

— Грубиян, — согласился он, вынимая служебное удостоверение. — Никакого уважения к старшим. Ладно. Старший уполномоченный райотдела милиции капитан Тарасов Сергей Григорьевич. Арина Волкова, старший лейтенант, сотрудница моего отдела. Доволен, ссыльный?

— Привет! — Арина тоже помахала удостоверением и снова покосилась на пятно крови. — Пытал кого?

Глеб расстегнул манжету и показал руку.

— Вчера, что ли, пострадал? — усмехнулась Арина. — Когда бодался с этим милым человеком? Ладно, понимаем, за правое дело пострадал.

Глеб молчал. Эти двое ему не нравились. Наглые, бесцеремонные, невоспитанные, да и работники, скорее всего, те еще. Тарасов продолжал его разглядывать, а Арина прошлась по кабинету, заглянула в кастрюлю с супом, принюхалась. По кабинету пополз соблазнительный запах. Тарасов недовольно поморщился. Арина, склонив голову, уставилась на похудевший узелок с пирожками.

— Так-с… Взятки берем?

— Едой, — согласно кивнул Глеб, — борзыми щенками пока не дают. Угощайтесь, товарищи.

Гости переглянулись, но трогать пирожки не стали. Арина села на единственный свободный стул, Тарасов продолжал торчать как одинокий перст.

— Рассказывай, участковый, — проворчал он. — И по дереву не растекайся, побереги наше казенное время.

Глеб несколькими фразами описал ночной инцидент. Оперативники не перебивали. Арина посмотрела в окно и широко зевнула.

— Письменный отчет составил? — буркнул Тарасов.

Глеб подтолкнул к нему лист. Тот с недоверчивым видом взял его и начал читать.

— Можешь не стараться, — хмыкнул Глеб, — все по форме.

— Шибко грамотный? — Тарасов пару минут изучал его с неприятным прищуром, потом сложил лист вчетверо и убрал во внутренний карман.

Снова послышался вой Кротова — такой щемящий, душераздирающий. Арина вздрогнула и поежилась. Тарасов не изменился в лице, но подобрался.

— Концертирует, значит, убивец, — криво усмехнулся он. — Ладно, пошли, выводить его будем на божий свет.

Он направился к выходу. Арина устремилась за начальником, но у стола задержалась, забрала пирожок из узелка, стрельнула в Глеба глазами и побежала дальше.

Санитарная машина, в которую загрузили тело Анастасии, уже уходила из деревни. Осталась полуторка с зарешеченной будкой и ленд-лизовский американский «Виллис» — видимо, списанный из военного ведомства и переданный операм. Три милиционера в форме спустились в подвал. Стали собираться зрители — хмурые, серые. Плакала какая-то старушка, ее держали под руки с двух сторон. Сжимал кулаки Григорий Петрович Пригорницкий. А на крыльце сельсовета стоял председатель Карпов и угрюмо смотрел на происходящее. Из сельсовета вышла Василиса — дочка Егора Васильевича. Хорошенькая, невысокая, с тугой косой, обмотанной вокруг головы, с милой мордашкой, которая сегодня была какая-то постная, бесцветная. Егор Васильевич управлял местной жизнью с конца 43-го — прислали после того, как Красная армия освободила Смоленщину. Василиса перебралась к отцу через год, помогала в делах, вела домашнее хозяйство. Глеб поймал себя на мысли, что ему нравится эта девушка. Да и он ей, по-видимому, тоже. Впрочем, Глеб тут многим нравился.

Он украдкой кивнул Василисе. Девушка тоже кивнула и опустила голову. Арина, похоже, это заметила и глумливо усмехнулась.

— В общем, так, ссыльный, — заговорил Тарасов. — Определимся сразу, на берегу, так сказать. Нам глубоко наплевать, кем ты был, какие звания носил и какие у тебя заслуги. За что тебя сюда отправили, нам тоже плевать. Главное, кто ты сейчас. А сейчас ты, извини, никто. Таким и будет к тебе отношение, уж не взыщи. Без обид?

— Посмотрим, — отозвался Глеб. — Но спасибо за откровенность.

Из подвала вывели под мышки Кротова. Он прыгал на одной ноге, культяпка болталась в воздухе, голова была низко опущена.

Толпа загудела, подступила ближе. Заголосила мать убиенной, дернулась было к убийце, но ее схватили за локти и крепко держали.

— Ванька, ирод! — взвизгнула Евдокия. — Да чтоб ты вечно в аду горел, сволочь проклятая! Расстреляют тебя и правильно сделают!

— Таких ублюдков каждый день расстреливать надо! Такую бабу загубил, урод проклятый! — взорвался кто-то другой.

Толпа угрожающе приближалась к арестованному — похоже, от Кротова собирались оставить мокрое место.

— Товарищи, ша! Всем стоять! — крикнул капитан Тарасов. — Преступник будет наказан по всей строгости закона, можете даже не сомневаться! Не лезьте, граждане, не усугубляйте!

И все же какая-то баба плевком попала в цель, когда Кротова заталкивали в будку.

Он снова выл, бормотал, что не хотел, это не он, это бес его попутал.

Захлопнулась будка за двумя сопровождающими, а третий облегченно вздохнул и побежал в кабину.

— Товарищ капитан, мы поехали, давайте за нами!

— Валите, Федорчук, — махнул рукой Тарасов. — Сейчас поедем, не ждите нас!

Полуторка дернулась, будка качнулась. Внутри хрипел и рычал Кротов, слышались звуки ударов.

Сельчане, выражавшие недовольство, начали расходиться, досадливо махая руками. Увели и несчастную старушку-мать. Тарасов и Арина не спеша отправились к машине — прощаться они так же не любили, как и здороваться.

Внезапно у сельсовета зашумели люди. Опера остановились, повернулись и увидели, как какой-то хромоногий мужчина взбирается на крыльцо и машет руками.

Изменился в лице председатель сельсовета, повернул и заспешил обратно товарищ Пригорницкий, заохали бабы, одна встревоженная девушка потрясенно прижимала ладошку ко лбу, мелькнуло растерянное лицо Василисы.

— Эй, подождите! — спустился с крыльца Карпов и поспешил к операм. — Васька-хромой только что труп на реке обнаружил! Его к мосткам, говорит, прибило! Это у силосной башни, там! — показал он искривленным указательным пальцем. От волнения пот проступил на морщинистом лице.

Оперативники переглянулись. Арина молитвенно задрала глаза к небу: мол, что за жизнь такая, когда же это кончится?!

— Утопленник, что ли? — предположила она.

— Да вроде рано еще купаться, — развел руками председатель.

— Ну, это смотря сколько выпить, — подметил Тарасов. — Ладно, ведите, Сусанины, если это недалеко. Ваше счастье, что мы еще не уехали…

Покатый травянистый берег спускался к местной речушке Каменке. До ближайших построек здесь было метров семьдесят. Каменка неторопливо несла холодные мутные воды, примыкая к южной околице деревни. Речка была небольшая, но людей кормила. Водились щука, плотва, окуньки. В мутных омутах прятались здоровые сомы.

В воду напротив силосной башни вдавались дощатые мостки. С них рыбачили, бабы полоскали белье, мальчишки в купальный сезон ныряли в воду. Труп лежал под сваями, зацепившись штанами за какой-то гвоздь. У Глеба мелькнула мысль: если бы не эти сваи с гвоздями, уплыл бы себе и никто бы не узнал…

Здесь тоже собирались люди. Поменьше, чем у сельсовета, но любопытных хватало. Васька-хромой — страшноватый, похожий на скелет, ходящий исключительно боком и вприпрыжку — энергично объяснял председателю сельсовета, как обнаружил труп. Пришел потаскать окуньков, а там, мать его, ноги…

— Мертвец-то одетый, — усмехнулся Глеб. — Вряд ли это утопленник.

— Не скажи, ссыльный, — фыркнула Арина. — Опять же, смотря сколько выпить.

Капитану Тарасову происходящее решительно не нравилось. Он раздраженно кусал губу и со злостью поглядывал на Соснина. Потом осторожно спустился к самой воде, сел на корточки и попытался заглянуть под мостки. Но много ли так увидишь? Мертвец нашел себе вполне удобную нишу, дотянуться до него было проблематично.

— Вызывай экспертов, капитан, — вздохнул Глеб, — и труповозку заново. Они как раз до вашей больницы уже доехали.

Тарасов недобро, с раздражением посмотрел на него. Арина, крадучись, поднялась на мостки, присела на корточки. Большого желания прикасаться к мертвецу она не испытывала. Люди за спиной перешептывались: такое хорошее место паршивец испоганил.

— Вытаскивайте тело, — принял волевое решение Тарасов. — И позовите своего врача, пусть осмотрит. Есть же в вашей дыре какой-нибудь врач?

— Только фельдшер, — пояснил Глеб. — Будь у нас врач, это уже была бы не дыра.

Арина отвернулась, чтобы никто не видел усмешку на ее лице, упруго поднялась и вопросительно уставилась на Тарасова.

Фельдшера уже известили. Тот прибыл через пять минут — расстояния в деревне небольшие. В пиджаке, смутно смахивающем на укороченный смокинг, в серой водолазке под горло. Он шел, слегка прихрамывая, в круглых очках, поднятых на лоб, с каким-то обреченным лицом. Фельдшер в здешних краях был фигурой уважаемой, и люди расступались, пропуская его к месту происшествия.

— Возможно, я чего-то не понимаю, товарищи, — пробормотал Карамзин, — но неужели я похож на криминального эксперта?

— Будьте проще, Олег Михайлович, — вздохнул Глеб. — Просто осмотрите тело и сделайте предварительное заключение. Может, местный алкоголик захлебнулся или другой какой-то добропорядочный человек.

— Нет в нашей деревне таких мужиков, — прокомментировала баба в кучке собравшихся граждан. — Ни алкоголиков, ни добропорядочных.

С ближайшего участка подошел угрюмый пенсионер с багром, тело подцепили крюком за штанину и пытались оторвать от гвоздя. Удалось со второй попытки. Мертвеца подтащили к берегу. Он лежал на воде лицом вниз, раскинув конечности. «Мертвым уже поплыл, — мелькнула мысль. — Иначе хрен бы на воде держался», — подумал Глеб.

Стали подходить люди — любопытство было сильнее, чем ужас от вида мертвеца.

Глеб помог вытащить тело на сухую траву, перевернул его. Лицо еще не вздулось, хотя и не сказать что было свежим и розовощеким. Одежда ничем не выделялась: трикотажная футболка под заштопанным пиджаком, штаны в заплатах. На ногах ботинки «прощай, молодость». Мертвецу, возможно, было лет сорок. Лицо заостренное, какое-то хищное, нос с горбинкой. В приоткрытых глазах зеленело болото. Волос на голове было немного, плешь расширялась ото лба к темени. Карамзин опустился на колени, кончиком пальца отогнул ворот водолазки. Понятно, что его насторожило: на горле несчастного синел глубокий порез. Кровь, разумеется, смыло водой, от нее не осталось следа, но водолазка в верхней части была покрыта бурыми разводами.

— Это убийство, — мрачно констатировал Глеб. — Никто не будет утверждать, что он покончил с собой?

Оперативники кисло молчали.

— Значит, пьяная драка, — неуверенно изрек председатель Карпов. — Пришел чужак, что-то не поделил с местными… Точно, чужак, не было у нас в деревне такого гражданина…

— Любезный, что можете сказать? — обратился Тарасов к фельдшеру. — Ну так, навскидку, предварительно.

— Ну конечно, беднягу зарезали, — фыркнул Карамзин. — Сзади зашли и по горлу… остро отточенным предметом. Потом столкнули в воду — ну и поплыл, болезный, пока мостки не остановили… — сокрушенно вздохнул Олег Михайлович. — Сопротивления не оказывал, я не вижу на руках синяков, порезов — должно быть, все произошло неожиданно. Вы сейчас спросите, когда именно? Ну, это точно не сутки назад, гораздо раньше… Могу предположить с большой долей вероятности, что это был вчерашний вечер…

«Анастасия Кротова была еще жива», — подумал Глеб. Хотя при чем тут Анастасия Кротова?

— Все это приблизительно, товарищи, я не специалист, — поспешил заметить Карамзин. — Ответственность брать не буду. Везите тело в морг, пусть работает прозектор, на его отчеты и ориентируйтесь. Насчет орудия убийства… думаю, нож. Острый, удобно лежащий в руке нож. И тот, кто это сделал, знает, как им пользоваться… А уж кто это сделал… выясняйте как-нибудь сами, лично я предпочитаю иметь дело с живыми…

— Погодите, люди… — вдруг, заикаясь, произнесла Матрена Силантьевна, соседка Соснина. — Да это же… — Она опасливо сделала шажок, другой, внимательно всмотрелась в мертвеца и воскликнула:

— Да это же Степка Лапшин! — Потом еще раз внимательно всмотрелась и кивнула: — Ну точно, это он, гад… Полина, ты глянь, это же Лапшин! Ведь это он над твоим отцом издевался, а потом застрелил и в канаву скинул… Просто развлекался, ублюдок, что-то кричал про партизан…

По головам собравшихся людей прошел гул. Все задвигались, заговорили. Подбежала худая женщина с запавшими глазами, стала жадно всматриваться в лицо мертвеца, потом взвизгнула. И если бы Тарасов не встал между ними, ударила бы «утопленника» в голову ногой! Глеб помог оттащить возмущенную женщину. Кто-то еще узнал покойника и ахнул: «Да это же, ей-богу, Лапшин! Вот мерзавец, значит, не сдох тогда, в 43-м!»

— Так, стоп! — грозно выкрикнул Тарасов. — Всем отойти на два шага, погибшего не трогать! Работает милиция!

Он строго посмотрел на Матрену и спросил: — Вы уверены, что это действительно некий Лапшин? Отчего же тогда сразу не признали?

— Отчего-отчего, — проворчала Матрена. — Так я ж его мертвым никогда не видела, вот и не признала. Можете не сомневаться, граждане начальники, это Степка Лапшин — вся деревня подтвердит. Мишка, ты же его знаешь!

— Знаю, — неуверенно подтвердил Михаил Громов, водитель председателя сельсовета. — Ну, как знаю… До войны он счетоводом был в колхозной конторе… Вроде мужик как мужик, кто же знал, что он предателем станет и в полицию пойдет? Мне об этом только после войны рассказали, когда я в Шамары вернулся…

— А я вообще такого не знаю, — озадаченно признался Егор Васильевич и почесал белую макушку. — Слышал, конечно, что был такой в деревне. Меня же в ноябре 43-го сюда направили…

— Аналогично, Василич, — проворчал Григорий Петрович Пригорницкий. — А я под Новый год с 43-го на 44-й сюда приехал. Партия прислала поднимать колхоз. Помню, сани на подъезде в сугробе застряли, так бабы их всем гуртом вытаскивали. Говорили про этого паршивца, точно помню, но чтобы лично лицезреть…

— Тем же местом по тому же факту, — ворчливо бросил фельдшер. — Не было меня тут во время оккупации. И до оккупации не было. Не знаю этого покойника, ну и слава богу…

Бабы заговорили все разом, и постепенно выстроилась картина…

Летом 1941-го фашисты валом прокатились по району и практически без боя взяли Погребное. Красная армия откатилась, и немецкая администрация стала учинять свои порядки. Расстреливали партийцев, евреев, раненых красноармейцев и тех, кто их прятал. Полезла со дна всякая гниль. С десяток местных записались во вспомогательную полицию, они и поддерживали в деревне так называемый порядок. Лапшин лютовал пуще прочих, лично расстреливал людей. Притащил из леса бывшего председателя сельсовета коммуниста Добрынина и лично посадил на кол — да еще заставлял сельчан на это смотреть. Его боялись как огня. Лапшин лично составлял списки — кто больше всех сотрудничал с советской властью, чьи родственники были партийными, кто являлся активистом большевистского дела. Кто-то успел сбежать к партизанам, другим же приходилось тяжко — полицаи жалости не знали. К прочим бедам Лапшин был умен. Когда партизаны решили уничтожить полицейский участок, обманом заманил их в ловушку: поставил на чердаках два пулемета, и партизан, оказавшихся на открытом месте, расстреливали в упор. Когда из райцентра прибыла зондеркоманда, карателям уже нечего было делать…

Особенно он лютовал, когда Красная армия освобождала Смоленскую область… Атака на Погребное была стремительной, немцы даже опомниться не успели, как красноармейцы ураганом прокатились по району. Полицаи, брошенные своими хозяевами, самостоятельно пытались скрыться, вывозили на подводах семьи. Большинство из них пристрелили на месте, членов семей позднее отправили в колымские лагеря. Лапшин же просто бесследно пропал, никто его больше не видел ни живым, ни мертвым. Поиски ничего не дали, как в воду канул. И вот теперь объявился откуда ни возьмись…

Бабы радовались — наконец-то Бог услышал их молитвы! Советской власти не удалось, так сам нашел свою погибель!

— Где-то отсиживался эти годы, — неуверенно предположил Пригорницкий, — и вдруг ему что-то понадобилось в этой деревне…

— Что ему тут может понадобиться, Григорий Петрович? — возразил Карпов. — Шамары — это… сам понимаешь…

— Мягко говоря, не Вавилон, — усмехнулся Карамзин. — А никакой родни у него тут не было? Может, хорошие знакомые?

— Никакой родни у этого подонка не было, — отрезала Матрена Силантьевна, — хорошие знакомые Лапшина давно в земле сгнили.

— Так, все понятно, — нахмурился Тарасов. — Все, товарищи сельские жители, представление окончено. Егор Васильевич, уводите людей, глазеть тут не на что. Накрыть бы чем-нибудь этого вашего Лапшина, чтобы пейзаж не портил… Криминалисты приедут, все осмотрят, составят протокол, а тело увезут в район…

Сельчане расходились, оживленно переговариваясь. Не всегда, оказывается, труп — это плохо. Бывают и такие трупы, что вызывают радость и веселье. Покойника укрыли провонявшим рыбой куском брезента. На берегу остались трое. Капитан Тарасов с растущей неприязнью разглядывал участкового.

— До тебя такого не было, лейтенант, — наконец произнес он сокровенную фразу. — Все тихо было, в Шамары по большим праздникам приезжали. А как ты появился, так началось…

Глеб молчал, смотрел, как в заводи играет мелкая рыбешка. Берег Каменки был большей частью открытым, и в голове пронеслась странная мысль: разместись на другом берегу пулеметчик, у бойцов на этом не было бы ни единого шанса…

— Молчишь, — констатировал Тарасов. — Ответить нечего.

— Отвечать — это когда есть вопрос, капитан, — пожал плечами Глеб. — А если нет вопроса, то на что отвечать? И вообще — при чем тут я? И прибыл я не сегодня.

— Надо же, какая строптивая лошадка, — усмехнулась Арина.

— Однажды нарвется эта лошадка, — задумчиво произнес Тарасов.

— Капитан, прекращай! — поморщился Глеб. — Ну, не нравлюсь я тебе, это понятно, так и я от тебя в восторге не пищу. Работать все равно надо. Насильственную смерть не проигнорируешь. Расследовать убийство Лапшина вы, я так понимаю, не намерены?

— Послушай, участковый, — снова подала голос Арина. — Вот скажи, ты правда считаешь, что нам интересно знать, как подох этот предатель? Он людей убивал, соображаешь? Ни в чем не повинных — причем пачками. Да у каждого второго в этой деревне и во всех окрестных есть повод отправить Лапшина на «заслуженный отдых». И кто их осудит? Найдем убийцу — а потом будем сами позором обливаться?

— А если причина убийства другая? — предположил Глеб.

— Например? — сморщился Тарасов.

— Пока не знаю. Про интуицию говорить не буду, ты в этих вещах все равно не сечешь. Но убивали ведь со знанием дела, разве нет? Инструмент — не обычный кухонный нож. Как убийца мог оказаться сзади, чтобы Лапшин не почувствовал? Да он сплошной голый нерв, настоящий волк со звериным нюхом! Получается, стояли, говорили, а потом убийца улучил момент, чтобы оказаться сзади, и вполне профессионально отправил Лапшина… на «заслуженный отдых», как выразилась Арина. Ничего не скажешь, капитан? Вряд ли это была деревенская баба, одержимая местью.

Капитан исподлобья на него таращился. Ведь чувствовал, что прав этот презренный участковый! Основы советской законности и правопорядка никто не отменял, любая насильственная смерть должна расследоваться, и виновный должен быть найден. Хотя бы для отчетности.

— Ладно, разберись тут сам по-тихому, — неохотно выдавил Тарасов.

— Уполномочиваешь? — усмехнулся Соснин.

— По-тихому, я сказал. Если что-то вдруг узнаешь — через нашу голову не прыгать. Это, надеюсь, понятно? Телефон в своей каморке имеешь, как звонить в район, спроси у Карпова. И без всякой инициативы, без ленинградских своих штучек…

— Принято, товарищ капитан. Большую честь оказываете участковому — расследовать жестокое убийство.

— Но ты же не просто участковый? — Тарасов смерил его насмешливым взглядом. — Ты же имеешь какой-то опыт или как там у вас называется? Я вообще не понял, ты сейчас с сарказмом говоришь? И ничего не боишься? Считаешь, что дальше этой дыры не сошлют? Да ты, похоже, не знаешь, какие богатые просторы у нашей страны… Все, ты меня услышал. Мы поехали. Сиди тут, Лапшина охраняй. Эксперты прибудут… ну, когда-нибудь да прибудут — им и сдашь тело.

Они уходили к переулку — такие занятые, оторванные от важных дел. Тарасов не оглядывался. Арина, семенившая за ним, пару раз обернулась, и в ее глазах поблескивало любопытство.

Только через полтора часа он добрался до своего маленького кабинета. Устал как собака, хотя вроде ничего не делал. Швырнул фуражку на крючок и развалился за столом. Очередь у порога почему-то не выстраивалась. Неужели наступает эпоха благоденствия? Голова возвращалась на место, уходила чугунная тяжесть из конечностей. Ночка и начало дня выдались непростые, имело смысл все обдумать. С Лапшиным было что-то нечисто, но что именно, пока непонятно. Вдруг проснулся зверский голод, и Глеб, вскочив, поставил кастрюлю на стол, отыскал в шкафу деревянную ложку. Снова сел на место, припал к кастрюле и жадно молотил ложкой, закусывал последним пирожком. Супец был отличный, наваристый — Авдотья явно вложила в него всю свою душу. Проскальзывали даже кусочки мяса. Он с жадностью уничтожил половину кастрюли, передохнул, дальше ел медленно, можно сказать, с достоинством и все же никак не мог насытиться.

Вошла, постучав, секретарша Клавдия Ивановна, озадаченно уставилась на вкушающего участкового. Он махнул рукой — мол, не стесняйтесь. Видимо, пришло время грандиозной уборки.

— Кушайте, Глеб Максимович, кушайте, — ласково промурлыкала секретарша. — Я вам не помешаю…

Он медленно доедал суп, наблюдая, как Клавдия Ивановна проводит хозяйственные работы. Трудилась секретарша с огоньком, как на субботнике, при этом не упускала возможности покрасоваться своими формами.

Остатки щей Глеб доедал уже с трудом, но остановиться не мог. Да и нельзя оставлять на завтра то, что может испортиться уже сегодня.

Клавдия Ивановна вытряхнула все бумаги, сложила на полу в три стопки. Полки тщательно вымыла — пришла с ведром и тряпкой. Бумаги стала запихивать в сетку, чтобы вынести потом в мусорный ящик, но Глеб ее остановил:

— Не надо, Клавдия Ивановна, сам потом вынесу.

— Знаю я это ваше решительное мужское «потом», — игриво отозвалась секретарша. — Через год придешь — все будет точно так же. Ладно, Глеб Максимович, я все уберу, занимайтесь своими делами. Только кастрюльку потом сами помойте, хорошо? Уж не знаю, какие щи варит Авдотья и какую гадость в них добавляет, но вы бы видели, какую вкусную запеканку с клубникой я готовлю! Хотите, завтра вам испеку?

— Нет, спасибо, — испугался Глеб. — Я с вами скоро совсем растолстею. Кто тогда будет за преступниками бегать?

— А что, вы только скажите, мы вместе с вами побегаем! — засмеялась секретарша. Было немного неловко, но Глеб стал уже привыкать.

«Субботник» наконец закончился, и Клавдия удалилась, покачивая чреслами, с высоко поднятым бюстом.

Глеб закурил за столом — переевший, разморенный, и стал размышлять, причем, как ни странно, в правильном направлении. Речка Каменка протекала по южной окраине — практически мимо всей деревни. Направление течения — с востока на запад. Силосная башня, напротив которой застрял труп, в юго-западной части Шамар. На востоке, где-то около ста метров от деревни, — пороги. Небольшие, но бурные, много острых камней, выступающих из воды. Теоретически тело могло через них пробиться, но во что бы оно превратилось? А предатель, когда его выловили из воды, был абсолютно цел. Узкий промежуток между порогами и деревней полностью зарос тальником, к тому же там был обрыв, к воде не подойти — то есть глухо. Значит, Лапшина убили в пределах деревни. А вот это уже любопытно. Горло перерезали действительно умело — с первого раза. А для этого требуются решительность и какой-никакой опыт в этих делах…

Мысль была интересная, но дальше не пошла, потому что началось паломничество граждан. Почему-то все решили наведаться к участковому после обеда.

Возмущалась Серафима Митрохина, проживающая на улице Первомайской, на западной окраине. Ее ограда подходит вплотную к дороге, а та в том месте виляет не только по горизонтали, но и по вертикали, при этом имеет глубокую колею. Пьяный Мишка Громов, водитель Карпова, ехал куда-то по своим делам и не оставил от забора ни одной целой штакетины! Даже не остановился, засранец, дальше попер! Один он был в машине, без Егора Васильевича. Серафима своими глазами видела, как Мишка устроил этот «цирковой номер». Когда это было? Ну, вчера, когда же еще? Она выбежала за ограду, а паршивца и след простыл. Вечером обращаться было поздно, а утром вся эта катавасия. То покойник, то покойница… Анастасию Кротову, конечно, жалко, но ведь забор — это тоже важно!

— Да, вы совершенно правы, Серафима Кузьминична, — уныло бормотал Глеб. — Забор — это штука такая, без него никуда. Вы уверены, что Михаил Громов во время инцидента был пьян?

— Да кто же в трезвом уме и здравой памяти такое сотворит и даже не остановится?!

— Хорошо, Серафима Кузьминична, я обязательно во всем разберусь, и виновные понесут наказание, — устало пообещал Глеб. — Вы не могли бы позвать следующего?

Следующей была старушка — маленькая, сморщенная, с распухшей челюстью. Пришла пожаловаться на «противоправные» действия фельдшера Карамзина, который вырвал ей зуб и при этом недостаточно обезболил место хирургического вмешательства. Щека распухла, говорить практически невозможно, а фельдшер категорически не хочет лечить ее дальше, обещает, что само пройдет.

— Вы уверены, что это дело милиции? — усомнился Глеб.

— А кого же еще, милок? — зашамкала старушка. — Про тебя говорят, что ты любому поможешь, накажешь злодеев… Больше не на кого уповать. На Господа уповала, так он тоже не помог…

«Божий вердикт: само пройдет», — подумал Глеб. В принципе, приятно: советская милиция — вторая после Бога.

— Что вы хотите, уважаемая? — вздохнул он. — Из меня дантист так себе. Вот посажу фельдшера под замок — кто ж вам зуб тогда вылечит?

— Ой, не надо фельдшера под замок! — испугалась старушка. — Ты ему, милок, мозги вправь, чтоб он принял меня и щеку мою вылечил. Посмотри, как она опухла, надо мной аж соседи смеются, мол, что это из тебя прет, Пахомовна?

Третья была моложе и, помимо решения своей проблемы, не возражала бы понравиться участковому. Но его этот «женский день» уже просто умотал! Данная особа проживала по соседству с Григорием Петровичем Пригорницким — их участки разделяла лишь хлипкая ограда. Так мало того, что она постоянно находит у себя на участке его спиленные ветки (одна и вовсе раздавила крыжовник), так он еще и склад металлолома устроил на краю участка, складирует к ее забору какие-то трубы, ржавый стальной профиль. Все это хозяйство уже давно повалило забор и оказалось на ее территории! То есть получается, что Григорий Петрович самовольно занял чужую землю! На просьбы и пожелания только отнекивается, кормит завтраками — мол, некогда ему, потом. А у нее земля там пропадает, картошку сажать надо! Нет, она, конечно, понимает, что Григорий Петрович лицо ответственное, надобно к нему относиться с уважением и почитанием, но сколько можно терпеть этот бесхозяйственный беспредел?! Вот у него и в колхозе то же самое — благополучно разваливает то, что до него не развалили! А она вдова, между прочим, у нее малолетний больной сын!

Особа была смелая, ничего не боялась, видно, натерпелась в жизни. Не побоялась пойти против власти. Ее лицо было такое же одухотворенное, как у Матери-свободы в знаменитой картине про Парижскую коммуну (осталось только грудь обнажить).

— Послушайте, Агриппина Никодимовна… — начал Глеб.

— Аграфена Никаноровна, — поправила посетительница. — Неверова моя фамилия.

— Хорошо, пусть так. Я правильно понимаю, что должен поставить на вид товарищу Пригорницкому и дать ему крайний срок, чтобы он убрал свои металлоизделия? А в случае невыполнения этих действий привлечь его к административной, а если понадобится, и к уголовной ответственности?

— Да, совершенно верно. — Просительница задумалась и, кажется, немного оробела. Но куда уж теперь отступать?

Надо же, какой дружный накат на мужское население деревни, в том числе на ответственных и влиятельных лиц. Подавляя смешинки, Глеб отправился на обход вверенной ему территории.

— Да ладно, пусть не свистит! — возмутился досиживающий в гараже рабочий день Михаил Громов. — Не был я пьяным, даже выпившим не был! Я вообще почти не пью, а за рулем уж точно. Ну, задел случайно какой-то забор, да мало я заборов в этой деревне задевал? Что ей надо, этой дуре? Чтобы я ей огород картошкой засадил?

— Картошкой не картошкой, — хмыкнул Глеб, — но забор ты ей поправь, да не позднее, чем завтра — я проверю. И лично извинись перед милой женщиной.

— Эй, Максимыч, ты где там милую женщину нашел? — заволновался Михаил. — Ты же сейчас не про Симку Митрохину? Да таких мегер поискать надо, и хрен еще найдешь! Ну, не любит она меня. Всех мужиков любит — тебя особенно, — а меня просто на дух не выносит. Ну, поддел я ее однажды, осерчала эта зараза… Ладно, подправлю забор. — Мишка скривился, словно съел лимон. — Только извиняться не проси, перетопчется…

Рабочий день закончился. Фельдшер Карамзин сидел у себя в медпункте и задумчиво разглядывал на свет колбу с прозрачной жидкостью. В сосуде была явно не вода. Воздух насыщал аромат медицинского спирта.

— Нет-нет, Глебушка, — заволновался деревенский эскулап, — рабочий день закончен, пришло мое время. Мы с тобой за эти сутки уже дважды виделись, в третий раз ну просто не хочу — при всем к тебе уважении, Глебушка… Только не говори, что еще один труп нарисовался…

Глеб прошелся по помещению, потом заглянул в процедурный кабинет. За порядком Олег Михайлович, в принципе, следил, инструменты и препараты хранились в застекленных шкафах, полы и окна он мыл…

Проведя осмотр, Глеб изложил цель своего визита.

— Да ну тебя, — шумно выдохнул Карамзин. — Пахомовна, что ли? Так ты меня в тюрьму посади за то, что у нее десна распухла. Ты ее десну видел? Вот и не советую туда заглядывать. Бабка старенькая, у нее там все на честном слове. Я ей сразу от ворот поворот дал, дескать, я не дантист, Пахомовна, дуй в райцентр, там тебе тамошние светила помогут. А она расплакалась: как же так, в такую даль, спаси, милок, не дай помереть… Ну, сжалился, выдрал ей этот зуб — в полевых, так сказать, условиях. Потом вкатил ей двойную дозу амидопирина… — Фельдшер покосился на постное лицо участкового и, усмехнувшись, пояснил: —Пирамидон, если по-русски. Гуляй, дескать, бабуся, время вылечит. Ну не лучшее лекарство, согласен, а что я ей еще вколю? У меня тут склад на все случаи жизни? Был новокаин — закончился. А что-то другое… так его и не было никогда. Ты в курсе, вообще, как мы работаем?

— Да я все понимаю, Михалыч, — отмахнулся Глеб. — Ты — медик, я — нет, чего буду вмешиваться в твою работу? Но жалоба поступила — пусть и смешная, а реагировать надо. Прими еще раз Пахомовну, облегчи старушке страдания. Может, добрым словом вылечишь, не знаю. Вколи ей еще что-нибудь или вид сделай. И вообще, давай помягче с людьми, товарищ Карамзин, других у нас нет и не будет.

— Договорились, — хмыкнул фельдшер. — Приму я твою Пахомовну, не боись. С населением буду вежлив и обходителен. Ковровая дорожка где-то в чулане завалялась — постелю. Чайковского им буду ставить, если патефон найду… Выпьешь? Рабочий день вроде… того?

— Это для тебя он того, — вздохнул Глеб. — А для меня не того, поработать еще надо. Ты сам не налегай — знаешь ведь, что «зеленый змий» с людьми делает. По трупу на реке ничего дополнительного сказать не хочешь?

— Да думал уже. — Фельдшер скорчил недоверчивую гримасу. — Чудно это как-то, необъяснимо. Лично Лапшина не знал, да, собственно, и рад этому. По самому трупу тоже ничего не могу сказать — да и что я там успел осмотреть? Он точно не сопротивлялся, даже разгневаться не успел — многое, знаешь ли, можно прочесть в глазах мертвеца… Другое непонятно — а что он тут делал-то? Про него давно уже забыли. Ну, выжил, бывает, так вали подальше подобру-поздорову, осядь где-нибудь на другом конце страны, смени документы. Не так уж много времени прошло с войны, люди все помнят, особенно зверя такого. Но нет, объявился в родной деревне, припал к корням, так сказать… Может, у него тут какая зазноба осталась? Да нет, люди бы знали. Тайничок в лесу оборудовал с награбленным у советских граждан золотишком, а теперь решил забрать?.. А что, подкинь уголовному розыску эту версию, считай, дарю. Кстати, вполне стройная, логическая гипотеза. И еще. Говорят, Лапшин был умен, а умный не бросился бы в бега, много, знаешь ли, нюансов. Разве что часть забрать на первое время, а потом, когда опасность спадет, можно вернуться и забрать оставшееся…

— Ну, так забрал бы да валил, — пожал плечами Глеб. — Чего по деревне шарить, где тебя каждая собака помнит, а бабы чуть что, сразу на вилы поднимут? — А про себя подумал: «И умный вряд ли подставился бы под нож, разве что тот, другой — умнее…»

— Грунька, что ли, наябедничала? — побагровев, спросил Пригорницкий. Он только что вернулся с работы и был явно не в духе, смотрел волком. — Вот же дура, совсем баба из ума выжила! Подожди, участковый, я не понял, — вдруг нахмурился председатель колхоза. — Это что же получается, вы вдвоем с Аграфеной супротив советской власти пошли?

Глеб чуть не поперхнулся. Интересный вывод. Впрочем, в этой стране и не за такие выводы отправляли туда, где Макар телят не пас.

— Не преувеличивайте, Григорий Петрович. Мы всего лишь против замусоривания территории, а также нарушения элементарных правил социалистического общежития. Поступил сигнал, и участковый должен изучить его и сделать выводы. Прошу прощения, это на работе вы большой начальник — сотней баб управляете. А в быту вы такой же гражданин, с теми же правами и обязанностями.

— Ну ты даешь, участковый, — удрученно покачал головой Пригорницкий — Непуганый, что ли? Любишь перегибать?

— Пуганый, Григорий Петрович, настолько пуганый, что мне уже все равно. Просто выполняю свои обязанности. Да что вам, правда эту женщину не жалко? Посмотрите, что вы наделали.

Из окна было видно, как над соседским участком зависла как скала угрожающая груда ржавого железа. Забор прогнулся, осыпался, неподъемные ржавые трубы высыпались на соседский участок. Там у Аграфены росла смородина, был небольшой участок вспаханной земли. Сама она уже вернулась, видела, как к соседу прибыл с визитом участковый, и теперь занавеска на ее окне периодически подрагивала.

Председатель колхоза как-то смутился, замешкался. Видно, не всю еще совесть растратил на своей неподъемной работе. Понять его, в принципе, можно было. Колхоз «Светлый путь» (уместнее подошло бы название «20 лет без урожая») откровенно загибался. Семян не было, рабочих рук не было, с бензином и транспортом — отдельная грустная история. С грамотными специалистами — вообще засада.

Но партийную и хозяйственную ответственность никто не отнимал, и товарищ Пригорницкий это прекрасно понимал. В любое время его могли лишить партийного билета и отправить в колонию за саботаж правительственных решений.

— Вот скажи, когда всем этим заниматься? — проворчал Пригорницкий. — Заговорщики вы хреновы… Ладно, встану ночью, пойду убирать, подавитесь вы вместе с Аграфеной! Без ножа меня режете! А куда я дену этот хлам? Выбросить жалко, приспособить пока некуда…

— Вот и славно, Григорий Петрович, — улыбнулся Глеб. — Приятно, когда побеждает здравый смысл. Выбрасывать, конечно, не надо, мы люди бережливые. А вот аккуратно сложить, укрыть брезентом, поставить на место поваленную ограду… Неужели вам не жалко эту заморенную женщину? Пашет как проклятая, мужа нет, больной ребенок…

— Больной? — вздрогнул Пригорницкий. — Это ты о ком сейчас, участковый?

— Ну как же… — растерялся Глеб.

— Это Аграфена тебе так напела? — Председатель колхоза громко рассмеялся и покачал головой: — Эх, доверчивая же ты личность, Глеб Максимович. Да на ее Сеньке пробу ставить негде. Малолетний хулиган, драчун, задира — вся школа от него стонет! Аграфена уж не знает, как с ним справиться! Помяни мое слово, пара лет пройдет, и закатают пацана за хулиганку. Болен он, как же! Да здоровее не бывает! В оккупацию, говорят, тише воды был, за мамкину юбку держался — вот немцы их и не трогали — ну, он тогда совсем еще мелкий был. А как советская власть вернулась, так и понесло этого оболтуса… Помнишь, ты по шапке мальцу настучал, когда он сохнущую простыню сорвал и привидение в ней изображал, а потом чуть не пнул тебя в одно интимное место?

— Да как такое забудешь? — поежился Глеб. — Просто фашист какой-то малолетний.

— Так это Сенька и был! — захохотал Пригорницкий. — Отпрыск Аграфенин, мать его… Славно ты тогда ему по шапке надавал. Матери он, понятно, не стал жаловаться, вот она и не в курсе.

Глеб опять посмотрел в окно. Занавеска на окне соседки уже не дрожала. Если отпрыск и был дома, то Аграфена его явно куда-то спрятала.

— Ну, понятно, — усмехнулся он. — Приукрасила баба для пущего драматизма. Но вы, Григорий Петрович, все равно порядок наведите в своих владениях, договорились?

Посмеиваясь, Глеб прошел по переулку, посмотрел на часы. Солнце опустилось довольно низко, поблекли дневные краски. Усилился ветер, гнал по небу светлые облачка. Солнышко то выглядывало, то пропадало. Поправив ремень, он отправился дальше — элегантный, осанистый, с кобурой на ремне и папочкой в руке (чтобы видели, что он не просто так, а при исполнении). Следом никто не шел, только из-за ограды местная крестьянка в испачканном опилками переднике провожала его долгим и печальным взглядом.

Глеб направлялся к реке, ориентируясь на силосную башню. Пару раз сворачивал, прижимался к краю дороги, чтобы не утонуть в грязи. Перелез через символический плетень, спустился вниз по травянистому склону. С мостков рыбачил Васька-хромой — сидел на колченогом стуле, держал удочку, а сам беспрестанно клевал носом. Клева, судя по всему, не было. Но разве это главное для рыбака? Услышав шаги, Васька вздрогнул, обернулся и, увидев участкового, криво улыбнулся:

— Доброго вечерка, гражданин начальник.

Глеб постоял пару минут, осмотрелся. Ничего интересного, все затоптано. Откуда приплыл труп Лапшина? Ясное дело, что плыл по течению — как еще могут плавать мертвецы? В легких остался воздух, оттого и не тонул. Косогор у берега был сравнительно ровный и твердый. Глеб двинулся на восток вдоль реки.

Медленно тянулись дома сельских жителей за плетнями. Крыши прятались за развесистыми деревьями. Кудахтали куры, тявкали собаки. У кого-то в доме работал патефон — искаженным голосом пел Лемешев. Уже за околицей Соснин уперся в непроходимые джунгли из тальника. Сунулся, было, внутрь, но тут же вернулся обратно — спуститься в этих дебрях к воде было нереально. Он обогнул массив ивняка, вышел на тропу, зашагал по ней. Минут через пять вышел к порогам и встал на краю обрыва. На этом месте пороги заканчивались, дальше на запад река была спокойна и невозмутима. Вода обтекала острые булыжники, вросшие в ил, журчала, звенела, переливалась в лучах клонящегося к закату светила. За пару минут наблюдения он убедился, что пройти через эти перекаты в целости и сохранности тело Лапшина не могло. Далее на запад — глухой тальник, без тропок и просветов. В этом он тоже убедился в последующие десять минут. Назревал неутешительный вывод: Лапшина убили в пределах Шамар. Подозрения у него были, но в этом следовало убедиться. Теперь он и убедился. Лапшина зарезал кто-то из местных? Или такой же, как он, пришлый? Возможно, с ним пришли сюда и чего-то не поделили. Или же кто-то чужой выслеживал Лапшина…

Вариантов было много, но интуиция подсказывала, что это кто-то из местных. Но так это или нет, времени на обдумывание не было. По знакомой тропе Глеб перебрался на другую сторону тальникового массива и вышел к воде. Попутно осматривал траву — не остались ли следы. Элементарная логика подсказывала, что убили Лапшина именно на этом отрезке — от мостков до тальника. Дистанция — чуть больше километра. Он двинулся вдоль берега, глядя себе под ноги. Не сказать, что все здесь было ровно и насквозь простреливалось. Ландшафт гулял волнами, травянистые поляны сменялись глиняными валунами. Еще одни мостки вдавались в воду — дерево растрескалось, свая поплыла в ил. Рыбацкие сараи подступали к самой воде — в них рыбаки когда-то хранили свои снасти. Один еще использовался, так как на двери висел устрашающий амбарный замок. Глеб обошел постройки, тщательно обследовал практически каждый метр пространства и обнаружил глубокую извилистую канаву, упирающуюся в берег. Чертыхаясь, перебрался через нее и… застыл на месте. Интуиция буквально вцепилась в горло! Здесь была небольшая бухточка, справа — что-то вроде мыска, возможно, дети выкладывали на нем камни для красоты… Похоже, глубина в бухте была приличной — Глеб взял валяющийся шест, измерил и чуть сам не провалился вместе с шестом! Сел на корточки, стал изучать траву и обнаружил следы двух человек! Смазанные, но в целом читаемые. Размер обуви — средний, мужской. Кто-то стоял у воды и переминался с ноги на ногу. Из деревни их видеть не могли: косогор за спиной на этом участке заметно возвышался. Следы были глубокие, размазанные — оба хорошо потоптались на этом месте. Может, это были местные рыбаки, например, или кто-то, любящий проводить время у воды… Он опустился на корточки и, увидев брызги на листьях травы, растер пальцами одно из пятен. Кровь — не стоит и сомневаться. Здесь Лапшина убили и столкнули в воду…

Глеб перебрался к мыску. Здесь тоже ступала нога человека. Два камня из горки были сброшены, остался угловой отпечаток подошвы — видимо, неловко наступили. Тело могло зацепиться за край мыска, убийца подошел и оттолкнул его ногой, чтобы плыло дальше…

Все сходилось. Место преступления было найдено. Получается, Лапшин проплыл метров семьсот, а дальше путь ему преградили мостки. Не повезло кому-то: не зацепись за сваю, никто ничего и не узнал бы…

Глеб до боли напрягал глаза, пытаясь прочесть следы. Портрет преступника по этим вмятинам никак не вырисовывался. В траве валялся папиросный окурок, видимо, Лапшина. Улика слабая, но все же…

Наверное, Глеб слишком энергично поднялся, потому что вдруг закружилась голова. Увидел боковым зрением, что на косогоре что-то мелькнуло или кто-то пытался высунуться. Он резко повернулся — нет, все чисто. Могло просто показаться, ни к чему такие резкие движения…

Глеб прислушался, пробежал глазами косогор. Неудобное место, деревню отсюда не видать. Помедлив, он продолжил свои поиски. Откуда пришел Лапшин? А также тот, кто избавил его от земного бремени? Никаких следов видно не было. Может, из канавы, которая находилась не дальше, чем в метре? Глеб перебрался в эту извивающуюся трещину, присел на корточки. Почва здесь была сухая, каменистая, но кто-то тут явно шел как туда, так и обратно — смазанные следы неотчетливо угадывались. Он двинулся вверх по дну канавы и не заметил, как метров через тридцать она сгладилась, и он оказался на ровном месте.

Послышался шорох, снова что-то мелькнуло в высокой траве и покатилось по бурьяну, затряслись колосья!

— Эй, стоять! — крикнул Глеб и машинально схватился за кобуру. Что это было? Кто-то следил за ним? Он выхватил пистолет, бросился в высокую траву. Крыша крайней избы едва проглядывала за перехлестами веток. От него действительно кто-то убегал! Затрясся плетень из толстых голых жердин — беглец просочился через него и снова исчез в бурьяне. Показался заросший сорняками участок: гнилые сараи, дом с перекосившейся крышей. Глеб споткнулся о какой-то невидимый камень, задел мизинец на ноге и взвыл от боли, корчась в траве. Потом подхватил оброненный пистолет, перекатился, поднялся, но, увы, драгоценные секунды были уже потеряны. Это, конечно, могла быть полная ерунда, а вдруг нет?

Он перелез через плетень, побежал, прихрамывая, водя стволом во все стороны. Приходилось свободной рукой раздвигать разросшиеся сорняки, так как он находился на запущенном участке. Почерневшие сараи, мрачные осины по кольцу. Под ноги постоянно что-то попадало, и бежать здесь не стоило. Он медленно шел и прислушивался. В глубине участка, ближе к улице, стоял бревенчатый сруб, изъеденный жуками. Зияли глазницы окон. Дверь треснула, перекосилась, наклонилась и разрушалась труба дымохода. Слева, похоже, баня. Перед ней — поленница с дровами в несколько ярусов. Чурки и обрезки досок почернели от времени, обросли грязью и каким-то серым налетом. Странно, что приличные на вид дрова до сих пор никто из сельчан не забрал себе. Кажется, этот участок ему показывал Егор Васильевич Карпов, когда три месяца назад проводил новому участковому «обзорную экскурсию». Здесь жил некто Гришка Савельев, глава деревенского полицейского участка — лютый зверь, сподвижник Лапшина, готовый на все, лишь бы услужить немцам. В отличие от Лапшина сбежать ему не удалось. Местные партизаны заблокировали обоз, в котором спасались бегущие от Красной армии полицаи. Гришку пристрелили на месте, его дружков тоже, членов семейств изловили и изолировали, а награбленное добро вернули в деревню. В доме с тех пор никто не жил. Сельчане обходили участок стороной. Пользоваться тем, что осталось в доме, считалось «западло»…

Что-то не так, он здесь не один, вдруг почувствовал Глеб. Интуиция подсказывала, что незнакомец засел где-то здесь, так как побоялся бежать дальше: без шума и «явления народу» уже не вышло бы.

Сжимая рукоятку «ТТ», он стал медленно, прислушиваясь, обходить баню. Вот дрогнула поленница с дровами, как-то накренилась, потом послышался выдох и скрежет — поленницу толкнули в его сторону за верхнюю часть, и она стала падать, в разные стороны посыпались дрова. Глеб в ужасе отшатнулся. Еще мгновение, и его бы придавило этой тяжестью! Он бросился обратно, споткнулся, упал, а одна из деревяшек отскочила и треснула его по затылку!

Оружие он не выронил, возможно, это его и спасло: незнакомец не решился напасть. Гудел затылок, в ушах надрывался колокольный звон, но Глеб проворно взгромоздился наверх, поводя стволом. Но рухнувшая поленница перегородила дорогу, да и не был он в состоянии продолжать преследование. В принципе, пострадал не сильно, затылок остался цел — попало, к счастью, плоской частью деревяшки. Но, увы, он уже ничего не слышал и слишком мало видел. Злоумышленник (или кто это был?), судя по всему, сбежал…

Глеб поднялся, обогнул разбросанные дрова и пару минут спустя вышел к калитке. За оградой было пусто, виднелась трансформаторная будка и соседствующий с ней столб электропередачи. Слева постройки закрывали так не вовремя озеленившиеся яблоньки, справа за кустами начинался глубокий овраг. Здесь была не самая обитаемая часть Шамар. Калитка, выходящая на улицу, была приоткрыта — пару минут назад ею воспользовались. Кто бы сомневался! Глеб сплюнул с досады — что-то подсказывало ему, что свидетелей в этом районе днем с огнем не сыщешь…

Что это было? Кому-то не понравилось, что участковый решил заняться смертью Лапшина? Несколько минут Глеб приводил себя в чувство, избавлялся от звона в ушах и куриной слепоты. Затем отправился в обратную дорогу, перебрался через плетень, вдоль канавы вышел к реке. Было сильное желание покурить на природе и все хорошенько обдумать…

Утром снова народ не шел, и было время покрутить в голове события последних суток. Вызывать оперов из райцентра — полная дурь. Ну, обнаружил место преступления, скажут, молодец, товарищ ссыльный, работай дальше. Нечего вызывать по такому поводу оперативников, и так перегруженных делами. А то, что кто-то там померещился и пытался поленницей придавить — вы, товарищ ссыльный, ничего не употребляли в конце рабочего дня?

Надо честно признаться — он ничего не выяснил. Будет время — пройдется по деревне, поспрашивает у сельчан на предмет Лапшина. А пока Глеб пил горячий чай с сухими листьями смородины и обдумывал вчерашнее происшествие. Кто-то реально собрался его покалечить. За что? За то, что выяснял обстоятельства гибели Лапшина? Так это обычное милицейское действие — стандартное и неизбежное…

В дверь неожиданно постучали.

— Войдите! — отозвался Глеб. Никто не вошел, но в дверь теперь начали царапать, потом снова постучали.

— Да войдите же, открыто!

Начав раздражаться, он поднялся, скрипя зубами от злости, и распахнул дверь. За нею с растерянным лицом стояла Евдокия и мяла узелок в руках. Похоже, все начиналось по второму кругу…

— Здравствуйте, Глеб Максимович, я вам, это самое… снова пирожков напекла. Теперь с капустой… Вам же понравились вчерашние пирожки с картошкой?

Это было уже какое-то неприкрытое давление! Чертовы бабы, прекрасно понимают, через что лежит путь к сердцу мужика!

— Да, Евдокия, спасибо, — вздохнул Глеб. — Пирожки были просто исключительные. Вот если бы еще не эта сухомятка…

— Вот квасок, — сказала Евдокия, поднимая с пола сетку с завернутой в газету банкой. — Самый настоящий, домашний, сама готовила. Возьмите, Глеб Максимович, от всей души, как говорится…

— Ладно, Евдокия, давай, спасибо, — снова вздохнул он. — Только, извини, время уделить тебе не могу, очень много дел. Ты же не на прием?

— О нет, Глеб Максимович, даже не беспокойтесь, — засуетилась женщина. — Все в порядке, мне ничего от вас не надо, лишь бы вы сыты были… Удачного вам дня, приятного аппетита…

— И тебе только добра, — кивнул Глеб. — Давай свое хозяйство… Хотя подожди, — вдруг вспомнил он. — А ты чего в дверь-то скреблась?

— Так ручки на двери у вас нет, — объяснила Евдокия. — А дверь у вас наружу открывается, вот и не могла зацепиться…

— В смысле? — не понял Глеб, опуская глаза вниз. Точно, ручки не было. Кто-то отверткой выкрутил шурупы. А ведь была еще час назад! Что за диверсии и теракты?

— А я когда с улицы свернула, видела, как мальчишка выбегал, — сказала Евдокия. — Спрыгнул с крыльца и сразу за угол повернул. Довольный еще такой был. Я и подумала: странно это как-то…

— Какой еще мальчишка?! — выкрикнул Соснин.

— Ну, такой… — Евдокия втянула голову в плечи. — В шапке… Сынишка, кажется, Аграфены…

Ах, вот оно что! Не в той ли шапке, по которой он третьего дня настучал? Ярость вскипела, кровь прилила к лицу. Он, значит, его матери помогает, а этот малолетний гангстер…

— Евдокия, будь добра, занеси все в кабинет, а мне бежать надо, — буркнул Глеб и опрометью помчался по коридору под удивленным взглядом женщины. Выбежал из пристройки, повернул за угол, во внутренний двор, где коротал деньки его заслуженный «ГАЗ‐64». Слава богу, хоть шины не проколол, паршивец! Он промчался мимо машины и встал как вкопанный у заросшего бурьяном пустыря. Этот шкет не должен был далеко убежать — ему был важен произведенный эффект. Так и есть! Из-за груды догнивающих досок высунулась озорная припухлая физиономия, скорчила рожицу. Ну и дурак ты, парень! Глеб помчался вправо, чтобы обогнуть бурьян, а пацаненок припустил влево вдоль забора. Хрен тебе, не обманешь старого разведчика! Глеб резко притормозил и побежал обратно, сгибаясь в три погибели. Он обманул этого поросенка! Тот как раз перепрыгнул через канаву, выбрался из бурьяна, глумливо ухмыляясь, и остановился, выпучив глаза. Лет 11–12, лохматый, с носом-кнопкой, с шустрыми глазенками. На голове какая-то несуразная шапка, вообще, одет не пойми во что. Он понял, что проиграл, и шнырял глазами по сторонам.

— Ну что, приятель, — усмехнулся Глеб. — Какие планы? Грудью на колючку? — и в плане устрашения потянулся к кобуре. Детей, конечно, убивать нельзя, но что-то с ними надо же делать!

— Э, мужик, ты охренел? — выкатил глаза пацаненок. — Ты что это тут удумал? Пошутил я, что тут непонятного?

— Так и я пошутил, — усмехнулся Глеб, убирая руку с кобуры. Пацаненок рванул в свой «последний и решительный»! Помчался зигзагами, надеясь проскочить у милиционера под рукой. Но тот уже все спрогнозировал, схватил его за шкирку, когда тот проскакивал мимо, встряхнул, снова дал по шапке и натянул ее Семену по самый подбородок. Эх, не по Сеньке шапка. Тот брыкался, что-то мычал. Глеб выждал минуту в исключительно воспитательных целях, потом еще раз хорошенько тряхнул парня и нахлобучил шапку ему на затылок. В глазах мальчишки металась священная обида.

— Мужик, отпусти, на хрен, — верещал он, бегая по кругу. Приходилось вертеться вместе с ним. Оба в итоге устали, и Семен, прекратив гонку, как-то сник. Но Глеб его не отпускал.

— Ну и зачем ты мне ручку дверную скрутил? — строго спросил он.

— А чтобы знал! — дерзко выкрикнул отрок.

— Ну, знаю. Дальше что?

— Да пошел ты! Отпусти, чего пристал?! Ненавижу вас, ментов!

— Тогда добро пожаловать в колонию для малолетних, — засмеялся Глеб. — А там, знаешь ли, дружок, одно из двух: либо исправишься, либо станешь отпетым уголовником и сдохнешь лет через пять в канаве от ножа своих же дружков. Скорее всего, будет второе.

— Неправда! — взвизгнул пацан. — Хрен обманешь! Мне еще двенадцати нет!

— Так это исправимо, дружок. Поедешь в специнтернат для мелких преступников, поживешь там при закрытых дверях, а как исполнится четырнадцать — так все, двери колонии для тебя открыты. Устроить?

— Да пошел ты! — продолжал верещать мальчишка. — Запугать меня хочешь?

— Да больно ты мне интересен, чтобы пугать тебя. В общем, так, шкет. Куда ручку от двери дел?

— А я откуда знаю? Выбросил куда-то!

— Как выбросил, так и найдешь. Мне плевать, откуда ты ее возьмешь. Чтобы завтра к утру ручка на двери была как новенькая! Не появится — пеняй на себя. Я знаю, где ты живешь. На что ты вообще рассчитывал, дуралей? Что не узнаю, кто это сделал? Дурак ты, парень. Я за твою мамку, понимаешь, воюю, против целого директора колхоза иду, чтобы он свое свинство с вашего участка убрал, а ты…

— Да плевать мне на тебя, на мамку и на этого придурка Пригорницкого с его свинством! — взвился Семен. — У меня своя жизнь, понял? Чего лезешь ко мне?

— Да пошел ты сам знаешь, куда! — Глебу надоело это странное общение, он отшвырнул пацана от себя, тот отлетел и, как неваляшка, остался на ногах. Возмущенно хлопал ртом и пытался материться, как взрослый. Макаренко из Глеба Соснина был не лучший, но все же хотелось верить, что семена сомнений в верности выбранного курса он посеял…

После обеда Глеб принял двух посетительниц. У одной, по доброй колхозной традиции, утащили курицу — вернее, она так решила. Вчера пересчитывала кур — выходила одна цифра, а сегодня — другая. Глеб посоветовал старухе освежить в голове основы арифметики и утром снова все пересчитать. Второй случай был тяжелее. Женщина сорока пяти лет с усталым лицом жаловалась на происки домового. Дескать, приходит каждую ночь, садится на нее, лапает за неприличные места и шепчет в ухо разные скабрезности. Она уже извелась вся — является чуть не каждую ночь и ведь хрен прогонишь! Не человек, какое-то невнятное пятно, можно пальцем проткнуть, но давит, как настоящее материальное тело, и голос у него такой мерзкий… Нельзя ли что-то сделать? Засаду, например, устроить?

Глеб немного озадачился. С подобными вражескими происками он как-то не сталкивался. Но про домовых и прочих потусторонних тварей от людей слышал. Он клятвенно пообещал гражданке проработать вопрос, проконсультироваться с товарищами из района, потом выработать совместное решение. А пока придется потерпеть. Эта тварь ведь не переходит от слов к делу? Странно, но гражданка впечатления сумасшедшей или чересчур озабоченной не производила…

Во второй половине дня он ходил по деревне, разговаривал с сельчанами. Многие были на работе, общаться пришлось с пенсионерами. Узнав цель визита, многие бледнели, самые несознательные крестились. Степку Лапшина помнили все, многим до сих пор в страшных снах являлся. Зверюга, палач. Когда успел перекраситься? До войны никто на него не жаловался — тихий был, работу свою исправно выполнял. И вдруг поменялось что-то в человеке — власть почувствовал, вся гнусь наружу вылезла. С прошлым все было понятно, интересовало другое: видел ли кто-то Лапшина в последнее время? Или слышал от кого-нибудь? О том, что труп Степана нашли на реке, знала вся деревня. Бабки крестились: еще раз помер супостат проклятый! Но никто его живым в обозримом прошлом не видел, иначе обязательно пошел бы слушок.

Пришлось возвращаться на рабочее место без результата.

Но о том, что участковый интересуется Лапшиным, знала уже вся деревня. Баба лет сорока по имени Людмила буквально втолкнула в «приемную» упирающегося Мишку Громова. О том, что Мишка живет не один, а нашел себе вдовушку с «прицепом», Глеб был в курсе, но увидел эту вдовушку впервые. Да, ничего из себя. В деревне было из чего выбрать. Только зачем Михаилу понадобился «прицеп»?

— Присаживайтесь, товарищи, — предложил Глеб. — Вижу, вам есть что сказать. Михаил, ты забор Митрохиной починил?

— Еще и забор! — всплеснула руками Людмила. — Он ничего мне об этом не рассказывал!

— Да что там рассказывать, — проворчал Громов, пряча глаза. — Дорога кривая, руль из руки выскочил, ну и задел чутка забор этой дуры…

«Ничего себе, чутка, — мысленно усмехнулся Глеб. — Все штакетины пересчитал».

— Да все я починил, — буркнул Мишка. — Заехал и за полчаса сделал. Подумаешь, невиданное дело…

— Ладно, об этом мы еще поговорим, — сказала Людмила. — Давай, колись, Мишаня, что ты там от общественности скрываешь? Мне рассказал — так давай теперь и всем. Тут слухи ходят, будто вы, Глеб Максимович, Лапшиным интересуетесь. Так, представляете, этот оболтус его видел…

Становилось интересно. Глеб пытливо всматривался в лица посетителей. Михаил еще больше смущался, мял в руках кепку.

— Может, все-таки сам Михаил расскажет?

— Да от него дождешься, — фыркнула Людмила.

Похоже, она была главной в семье. Но во времена, когда страна превращается в «бабье царство», обращаться со своим мужчиной надо крайне осторожно.

— Ну, видел я Лапшина, — с неохотой признался Громов. — Вечером второго дня, ну, то есть позавчера… Еще светло было, я после работы на Колькину заимку ездил, там отец Людмилы сидит… Ну, он часто туда уходит, может неделю из леса не выходить. Там ручьи глубокие, почти речки, в них форель даже ловится… Ладно, это не важно. В общем, продукты ему отвез, как просила Людка, возвращаюсь… А там, на севере от Шамар, нет ни деревень, ни дорог нормальных. Дерево упало поперек дороги, ну и подался в объезд. Заплутал, в общем. Хоть и местный, а без бутылки не разберешься во всех этих узелках… Поплутал малость, сориентировался, выехал на проселок. А там лесополоса узкая, встал под дерево по нужде почти на опушке. Смотрю, фигура по открытому участку идет. Быстро так идет, озирается… В общем, в сторону Шамар шел… Я сразу и не понял, кто такой, ей-богу, Максимыч. Я же Степку Лапшина в последний раз до войны еще видел. Я в Красную армию потом подался, ну а он, стало быть, в полицаи подался. Пять лет, почитай, прошло. Мне рассказывали, кем он стал после прихода фрицев. А когда наши наступать начали, вроде сгинул. Так что прости, Максимыч, в тот вечер вообще его не признал. И только вчера на речке, когда бабы заголосили: Лапшин это, Лапшин! — до меня и дошло, его тогда видел. И одежда на нем в лесу была та же самая. Но знаешь, я видел-то его из-за дерева, может, меньше минуты, прошел мимо, ну и все…

«И что нам это дает?» — подумал Глеб, а вслух сказал:

— Ладно, Михаил, будем считать, что сознался, облегчил душу. Степка Лапшин шел откуда-то из леса в направлении Шамар. Вещи при нем были?

— Вещмешок худой за плечами болтался… Рожа у него еще была… ну, словно совсем недавно чего-то испугался. Не проси, Максимыч, ее описывать, я тебе что, писатель? Серая такая, напряженная, словно перекошенная слегка… Ну, словно с медведем или волком повстречался — и выжил после этой встречи…

— Понятно, Михаил, спасибо. Знать бы еще, откуда он шел…

— А что тут знать? — пожал плечами Мишка. — Из Маракана он шел.

— Из Маракана?!

— Ну да, — подтвердил Громов. — Местечко такое, урочище, или как там его… Наши обычно туда не ходят, мутноватое местечко, недоброе… Я сам-то туда не ходок, просто случайно в тот вечер рядом оказался, ну, помнишь же, дерево поперек дороги, заблудился…

— Уверен, что он шел из Маракана?

— А откуда еще? — настаивал Михаил. — Там за жиденькими кустиками, сквозь которые он просочился, вход в урочище, скалы видно. Он, кстати, один, полезешь в другом месте — шею сломаешь. Там больше нет ничего, Максимыч. Лично мне по хрен, откуда он шел, но факт есть факт, как говорится. Ну, может, не в самом урочище был — у входа покурил и обратно потопал. Или встретился там с кем-то. Но рожа у него была такая, словно в самом урочище побывал…

Глеб не стал вдаваться в подробности, с какими именно рожами выходят из Мараканского урочища. Увязнешь в этом болоте — сам с ума сойдешь. Он поблагодарил молодую пару, задумчиво смотрел, как они уходят. Ну и что это было? Какого ляда мертвецу Лапшину понадобилось в Маракане?..

У председателя сельсовета выдалась минуточка, он сидел за столом и заматывал изоляционной лентой телефонную трубку. Видимо, часто приходилось в нее орать, а затем швырять на рычаг. Вид у Егора Васильевича был какой-то подуставший, седые усы безжизненно висели.

— А, это ты, Глеб, — проворчал он. — Проходи, присаживайся. Просто так зашел или дело привело?

— Да, собственно, и то, и другое, Егор Васильевич, — улыбнулся Глеб. — Случайно выяснилось, что покойный ныне Лапшин посещал Мараканское урочище. Расскажите о нем — в смысле, об урочище.

Егор Васильевич поперхнулся, закашлялся, выронил трубку. Потом со злостью снова схватил ее, оторвал изоленту, взгромоздил трубку на рычаг и проворчал:

— Ты серьезно, Глеб Максимович? Все дела уже переделали, давайте теперь сказку послушаем? Ты чего вдруг этим гиблым местом стал интересоваться?

— Так Лапшин же туда ходил, — напомнил Глеб. — Причем как раз перед тем, как его убили. Его, кстати, Мишка Громов случайно увидел, когда он оттуда выходил.

— М‐да? — Карпов задумался. Какие-то сумрачные тени поползли по уставшему лицу. — Хочешь сказать, из-за этого его и прирезали?

— Навряд ли, — пожал плечами Глеб. — Но так совпало. Может, Лапшин и до этого туда ходил, кто его знает. Колитесь, Егор Васильевич, что знаете про это урочище? Мне это надо исключительно в образовательных целях.

— Ну, не знаю, не знаю… Лично я без понятия, какого хрена Лапшина понесло в Маракан, да, честно говоря, и знать не хочу. Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь. Сам выясняй, куда там Лапшину приспичило, если заняться больше нечем… У скотного двора вон… — председатель изобразил широкий жест… — свое гиблое место. Оживлять эту провинцию надо, налаживать работу, быт граждан улучшать, план выполнять и прочие социалистические показатели — и все это при отсутствии рабочих рук и денег… Даже завидую, что у тебя есть время на всякую хрень отвлекаться. Мне сказать-то нечего. Лично там не был и другим не советую. От греха, как говорится, подальше. Я, как ты понимаешь, в этих палестинах с 43-го года. А Василиса моя — и того меньше… Ты уже понял, Глеб, что я человек простой. В чертовщину не верю, но на всякий случай держусь подальше от того, чего не понимаю. Знаю только то, что люди рассказывают. Мрачно там, обстановка какая-то… хреновая. Люди пропадали. Вот просто пропадали — и с концами. Воздух там какой-то не такой, растительность не такая… Ну, не знаю, как тебе объяснить. Словно в мрачную сказку попадаешь: про лешего, Бабу-ягу, Кощея, мать его, Бессмертного… Скалы странные, деревья странные, там еще и местность как-то понижается… Входишь туда — и страх на тебя нападает, не знаешь, как от него избавиться… Ну, может, обстановка так влияет, не знаю. Речка в пределах урочища протекает — из ниоткуда возникает и непонятно куда проваливается. Можешь такое представить? В общем, ну ее на фиг! — махнул рукой председатель. — Мы люди просвещенные, в мистику не верим, но лучше держаться подальше. Моя бы воля — огородил бы весь район бетонным забором и наказывал тех, кто хочет перелезть…

— Но немцев тем не менее что-то в урочище интересовало. Говорят, работы какие-то велись. Их эта мистика не смущала?

— Не поспоришь, — крякнул председатель. — Работы проводили. Мистика не смущала. Когда этих фрицев смущала мистика? Может, после них этой дури необъяснимой там и прибавилось. Хотя вряд ли, про этот Маракан еще до революции всякие басни плели.

— А чем там немцы могли заниматься?

— Ты у кого сейчас спрашиваешь? — удивился Карпов. — Добывали что-то, исследовали что-то. Может, оружие какое производили. У них там все секретно было, посторонних не подпускали. Когда наши в наступление пошли, несколько грузовиков оттуда вывезли. Потом взрывы доносились — все в деревне слышали. Но знаешь что я тебе скажу, парень: если бы там что-то путное после них осталось, разве МГБ это не выяснило бы? Давно бы там все перерыли и по камешкам разобрали. Но нет, тишина, никто не приезжает. Так что ты бы не заморачивал себе голову, не тратил бы понапрасну свое личное и казенное время…

Соснин в глубокой задумчивости покинул кабинет Карпова. Может, немцы действительно что-то оставили в урочище и этим интересовался Лапшин?

В приемной председателя на месте секретарши сидела его дочь Василиса — опрятная, в кофте, в юбочке, с закрученной на затылке косой — и внимательно читала развернутую газету «Правда». Событий в стране в это сложное время было много. Во многих областях население переживало настоящий голод — но об этом, разумеется, не писали. На месте бывшей Восточной Пруссии образовалась Калининградская область. Советские войска выводились из Ирана. Готовились к открытию Минский тракторный завод, опытно-конструкторское бюро Антонова.

— Василиса? — удивился Глеб. Все прочие мысли из головы словно ветром сдуло! — А вы откуда здесь? Десять минут назад за печатной машинкой сидела Клавдия Ивановна…

— Она вышла — на другие десять минут. — Василиса положила газету на печатную машинку, улыбнулась и добавила: — Что-то срочное дома. Попросила посидеть. А мне, знаете ли, не жалко, Глеб Максимович, домашние дела уже переделала, отцу сегодня ничего не требуется…

Глеб помялся — от этой улыбки трудно было оторваться. Василиса, кажется, поняла это и сделала серьезное лицо.

— Вы просто отлично сегодня выглядите, — пробормотал Глеб. — Посижу с вами минуточку, пока нет никого, не возражаете? — Он присел на свободный стул.

Василиса снова заулыбалась, скромно опустила глаза. Девушка нравилась Глебу, и он тешил себя надеждой, что тоже ей нравится. Как-то редко пересекались, иногда виделись на людях, улыбались друг другу. Василиса в 1944-м переехала к отцу из Смоленска. Учеба в институте не задалась, такое бывает. Карпов сетовал: надо было отправлять дочь на агрономический факультет — такая бы помощница была в делах! А пошла по технологической линии, и это оказалось такой скукой… «На заочный пойдет, в сельскохозяйственный, — мечтал Егор Васильевич. — Этот год, так и быть, подле меня побудет, а в следующем лично в приемную комиссию повезу, и пусть только не примут. Ну а что, ей всего двадцать один. Окончит — двадцать семь будет. Пусть не девочка, но уже без дури в голове, и вся жизнь впереди…

— Как дела, Василиса? — чтобы прервать молчание, спросил Глеб и как-то смутился.

Василиса тоже засмущалась, украдкой смотрела на него.

— Да нормально все, Глеб…

— Очень занята по вечерам? — вдруг вырвалось у него.

— Да всякое бывает… — Лукавинка мелькнула в глубине красивых глаз. — Бывает, что по хозяйству вожусь, а бывает, что все дела вдруг кончаются, и тогда книжку читаю, радио с отцом слушаем. А ты по какой причине интересуешься?

— Погулять хочу предложить, Василиса… Просто по главной улице, так сказать, туда-обратно… Можно на природе посидеть, ну, или в клуб сходить. Что там нынче — танцы, кино?

— В основном провалившийся пол, — улыбнулась Василиса. — Пока дыру не заделают, не будет ни танцев, ни кино. А сделают все, наверное, не раньше ноябрьских праздников, так что давай погуляем, Глеб, я согласна. — Вот только не знаю, когда…

— Отлично! — обрадовался Глеб. — Главное, принципиальное согласие. Решим, когда будет удобно. Слушай, — он как-то осмелел. — Не сочти за наглость, просто интересно, почему тебя отец Василисой назвал? Нет, ты не подумай, имя очень хорошее, звучное…

— Сказкой отдает? — засмеялась девушка. — И каким-то неуловимым мужским духом, верно? Это не отец, это они вдвоем с мамой меня так назвали. Она еще жива была. Папа очень хотел сына. Даже имя ему придумал — Василий. В честь его отца, моего деда. А тут я родилась… Вот, собственно, и стала Васькой. Не менять же родительские планы.

— Отличная история, — оценил Глеб. Хотел еще что-то сказать, но отворилась дверь в кабинет председателя сельсовета, и высунулась голова Карпова:

— Клавдия Ивановна, вы здесь?

— Я за нее, папа, — сообщила Василиса.

— Ничего себе! — удивился Егор Васильевич, шагнув в приемную. Тень сомнения и подозрений мгновенно легла на лицо. — А что это вы тут делаете? Глеб Максимович, мне кажется, куда-то спешил по своим служебным делам?

— Да мы просто разговаривали с Глебом Максимовичем, — вздохнула Василиса. — А Клавдия Ивановна попросила меня пару минут за нее посидеть…

— И Глеб Максимович, разумеется, не смог пройти мимо, — съязвил председатель.

— Точно, — хлопнул себя по коленям Глеб и поднялся. — Я же должен выполнять свои прямые должностные обязанности. Прошу прощения, Василиса Егоровна, что отнял ваше драгоценное время. До новых встреч, как говорится…

Жить становилось легче и веселее. Теперь всегда, когда становилось муторно на душе, он воскрешал в памяти светлые девичьи глаза. Делалось легче, свежим ветерком обдувало. А Егор Васильевич, если его что-то не устраивает, может катиться к чертовой матери!

Ничего существенного пока не происходило. На двери появилась ручка — чудеса! До окончания рабочего дня Глеб принял пару жалобщиков, потом спустился в подвал сельсовета, где, как ни странно, имелся собственный архив. Впрочем, архивом это скопление старых бумаг назвать было трудно, но все хозяйство никуда не выбрасывали, как могли, упорядочивали и берегли от пожара. В подвале, уставленном шкафами, горел тусклый свет, хозяйничала «архивная работница» Тамара Константиновна, попутно занимающаяся делопроизводством и финансами.

— Здравствуйте, Глеб! — Она подняла голову, обрамленную седыми волосами, и прищурилась: — Не могу поверить, что вам что-то понадобилось в нашем подземелье. Вам повезло, я забежала сюда перед уходом буквально на полчасика…

Глеб вежливо и лаконично изложил просьбу. Тамара Константиновна удивленно посмотрела на него:

— Господи, да зачем вам фото этого зверя? Говорят, что он снова умер, на этот раз уже окончательно, и это, что ни говори, отличная новость…

— Служебная надобность, Тамара Константиновна, — объяснил Глеб.

— Да я понимаю, но даже не знаю, чем вам помочь. Господа полицаи, будь они прокляты, просто обожали фотографироваться — особенно на фоне виселиц с телами партизан и подпольщиков. Помню, сжигали эти фотографии вместе с немецкими документами… Хотя потом заезжали люди из МГБ, убедительно просили ничего не выбрасывать, дескать, это может пригодиться, когда придет время международного суда над фашистскими преступниками. Да, возможно, я вам помогу, Глеб, но это зависит от того, насколько прочно ваше терпение.

— Покурю, — улыбнулся Глеб. — А вы пока подготовьте материалы по моей заявке. Желательно крупные планы. И не нужно снимков на фоне виселиц…

В результате он выбрал относительно четкое и неплохо сохранившееся фото. Снимок датировался 1943 годом, изображал двух полицаев. Они стояли рядом в форме, в полный рост, с нарукавными повязками. У одного немецкий карабин висел за плечом, другой свой «маузер» держал в руках. Лица были отчетливы. Слева — щекастый малый с чубом, торчащим из-под козырька — довольный, улыбающийся (вот же совпадение, тот самый Григорий Савельев). Лапшин в отличие от кореша не улыбался, смотрел угрюмо, слегка склонив голову. У него было неприятное лицо, запоминающийся взгляд.

Снимок вполне устроил Глеба. Он рассыпался в благодарностях и отбыл восвояси. Затея была сомнительная, но проверить версию стоило.

Ночь прошла без эксцессов. Наутро он пару часов посидел в своем опорном пункте, принял несколько граждан. Затем оставил на двери записку «На выезде» и заспешил на задний двор. «Газик» на своем веку повидал немало, смотрелся не очень красиво («Виллис» оперов смотрелся лучше), но свои задачи выполнял. Характер у машины был вздорный и сварливый, но в целом отходчивый. Двигатель завелся с третьей попытки, работал с приступами кашля.

Через десять минут Глеб выехал за пределы деревни, прогремел по накату мостика через речку и взял курс на юго-восток. Лапшин, объявившись в районе, должен был где-то жить. Вряд ли это был лес или какое-нибудь старое зимовье. И не райцентр — попробуй до него добраться, не имея колес. Да и опасно было Лапшину появляться в райцентре.

Поблизости имелись только две деревни — Гурьевка и Быстровка. Тоже не ближний свет, но часа за полтора можно пешком добраться до урочища. Вполне возможно, что в этих деревнях его не знали. В годы войны там имелись собственные соглашатели и полицаи.

В Гурьевку Глеб въехал уже через семь минут. Дорога была сухая, сносная — во всяком случае, для полноприводного «козлика». Населенный пункт был значительно меньше Шамар, но отсутствие мужской половины было точно такое же — местные вдовы тоскливо провожали глазами его машину. Участковый имелся — но не из тех, кого окружают всеобщей любовью: грузный, какой-то раздраженный, с запахом перегара. Он глянул на фото и пожал плечами — незнакомые персонажи. Его вообще перевели сюда из Калинина полтора года назад. Если есть желание, товарищ может поспрашивать у сельчан.

Желание было. Глеб ходил по дворам, показывал фотографию. Люди морщились — униформа вспомогательной полиции вермахта вызывала болезненную чувствительность. Пожилые колхозницы испуганно крестились. Соснин предлагал смотреть только на лицо: не видели ли этого человека в последнее время? Положительного ответа не прозвучало.

Расстроенный, он поехал в Быстровку. Поселение оказалось крупнее Гурьевки, имелся даже Дом культуры и старая церковь, правда без купола. Но это было не важно: подобные сооружения власти определяли под склады и прочие полезные объекты.

Участкового на месте не оказалось. Глеб зашел в магазин, показал фотографию продавщице. У дамы были крепкие нервы, она пожала плечами и с интересом воззрилась на посетителя.

Глеб со вздохом поблагодарил и начал обход с одного конца деревни в другой. На него лаяли собаки, шипели коты, сельчане относились по-разному — от резкого неприятия до искреннего желания помочь. Но помочь, увы, было нечем…

И только в конце деревни повезло. На стук в калитку никто не отзывался. Помявшись, Глеб вошел во двор и направился к крыльцу. Из-за угла вышел ободранный старый козел с воспаленными глазами — кожа да кости — и исподлобья уставился на пришельца. Открылась дверь, и на крыльцо вышла хозяйка — еще не старая, в дырявой фуфайке, со смешливым, хотя и неухоженным лицом.

— О, милиция! — сказала она и неуверенно спустилась с крыльца. — Проходите, молодой человек, завсегда рады.

— Собачка не укусит? — пошутил Глеб, покосившись на козла.

— Не должна, — в том же духе отозвалась хозяйка, — но на рога поднять может.

«Собачка» начала как-то угрожающе приближаться, и в ее воспаленных глазах не было ничего хорошего.

— Так, Григорий! — прикрикнула хозяйка. — А ну уйди отсюда, пока в печи не пожарила!

Козел остановился, угрюмо поводил рогами, развернулся и ушел за угол.

— Как вы их! — восхитился Глеб. — В строгом теле держите.

— Да с ними только так, — фыркнула женщина. — Мужик-то помер еще перед войной, кричать стало не на кого, так хоть на этих дармоедов покричу. Хотели что-то, товарищ милиционер?

Соснин показал удостоверение, затем фотографию. Зрение у сельчанки было хорошее, разглядывала снимок без очков. Вдруг лицо ее вытянулось от удивления.

— А его… это он в одежде полицая? — дрогнувшим голосом проговорила она.

— Кто? — спросил Глеб, остро чувствуя, что куда-то попал. Женщина ткнула пальцем в Лапшина.

— Ну, наверное, оттого, что он служил в полиции? — предположил Соснин и добавил: — Давайте обо всем по порядку. Как вас по имени-батюшке?

— Мария Сергеевна… — ответила женщина и сглотнула.

— Отлично, Мария Сергеевна! — Глеб тоже заволновался. — Вижу, этот человек вам знаком. Поговорим?..

Она ничего не скрывала. Да и скрывать было нечего. Этот человек, одетый вполне прилично (разумеется, не в форму полицая), постучался к ней в калитку дней шесть назад. Был вежлив, спокоен, даже пытался улыбаться. Мария Сергеевна не заметила в его глазах какой-то особой лютости. Попросился пожить у нее несколько дней — мол, слышал, что раньше она сдавала людям жилплощадь. Предложил хорошие деньги, причем вперед. Сказал, что сам он родом из этих мест. Приехал по старой памяти — просто вспомнить молодость. Эти объяснения были Марии Сергеевне неинтересны. Впечатления преступника мужчина не производил. О Лапшине из Шамар она ничего не слышала. И в документе, который он показал, значилась другая фамилия. Женщина задумалась: Петров, Поликарпов… Да, Панкратов! Или все же Поликарпов?.. В документ она тоже особо не всматривалась — ну кому сегодня не нужны деньги? Проводила товарища на задний двор, показала ему пристройку к летней кухне, вполне оборудованную для квартирантов. Мужчина сказал, что его все устраивает. При себе у него была лишь спортивная полосатая сумка.

— Послушайте, — волновалась женщина. — Неужели он правда служил в полиции? А мне сказал, что войну завершил на 1-м Белорусском фронте, в Берлине…

— Соврал, — объяснил Глеб. — Но к вам никаких претензий, Мария Сергеевна, вы же не знали, кто он. К тому же этот человек уже двое суток как мертв.

— Мертв?! — Мария Сергеевна сделала большие глаза. — О господи помилуй… Да так ему и надо, скотине! Надо же, ведь таким положительным представлялся. А я все думаю, куда он подевался? Несколько дней уже не появляется, хотя вещи оставил, в комнате лежат.

— Покажите комнату, где он жил, Мария Сергеевна, — попросил Глеб.

Летняя кухня с парой «меблированных» комнат находилась в глубине участка, за грядками. Умывальник на улице, утепленное отхожее место, небольшая жилая зона. Лапшин особо не мусорил, поддерживал чистоту. На крючке висела тонкая куртка из брезентовой ткани. В тумбочке — какая-то мелочь из нательного белья. В сумке тоже ничего интересного: портсигар, опасное лезвие для бритья, мыло, пара теплых носков — все то, что можно без проблем найти в не блещущих ассортиментом советских магазинах. Исключение — двести рублей с мелочью в потайном отделении. Видимо, отложил на черный день, но не пригодились…

— Вы это заберете? — спросила Мария Сергеевна.

— Нет, — покачал головой Глеб, — не уполномочен. Сообщу в соответствующую инстанцию, пусть решают. Сложите отдельно, куда-нибудь уберите. Квартирант вам что-нибудь рассказывал о себе?

— Нет, — покачала головой хозяйка. — Я его почти не видела. Так, покашливал иногда, свет горел, дверь в сортир скрипела… А, вспомнила, пару раз к нему какой-то мужчина приходил…

— Мария Сергеевна, — вздрогнул Глеб, — это же очень важно, почему только сейчас сообщаете?

— Ну не знаю, — смутилась хозяйка, — вы просто не спрашивали.

Незнакомый субъект приходил к Лапшину дважды — и всякий раз вечером, перед темнотой. Спокойный, вежливый, прилично одетый. На эмоции скупой, глаза у него были холодноваты. Лапшин встречал его у калитки, проходили в его жилище, общались при закрытых дверях. Дольше сорока минут незнакомец не задерживался, уходя, негромко говорил «до свидания». Кто такой — неизвестно. Ни имени, ни каких-либо других данных.

— Приметы опишите, Мария Сергеевна, — попросил Глеб.

Среднего роста, лицо скорее широкое, чем узкое. Возраст — примерно под сорок. Был без шапки — стрижен коротко, волосы немного волнистые. Каких-либо особых примет Мария Сергеевна не разглядела. Глеб невесело усмехнулся про себя: чем не особая примета — отсутствие особых примет? Причем эти двое точно не ругались — общались спокойно, не повышая голоса. Пеший был этот гость или на колесах, Мария Сергеевна не знала — звука мотора она не слышала.

Похоже, у Лапшина был сообщник. Сообщник в чем? Загадок меньше не становилось. Глеб нашел место, где отсиживался Лапшин, выяснил, что тот был не один — но расследование от этого никуда не сдвинулось. Он распрощался с хозяйкой, покосился на Григория, вновь проявляющего признаки интереса, и вышел за калитку. День неудержимо клонился к вечеру…

Все утро Соснин ходил как в воду опущенный, что-то прикидывал в голове. Василиса на глаза не попадалась — еще один повод для нервозности. Орал за стенкой ее отец, переходил на легендарный и всепобеждающий русский мат. Из его воплей следовало, что и в сельсовете Василисы, скорее всего, нет.

Глеб сидел за столом, погружаясь в какую-то трясину, смотрел на вымытый до блеска Клавдией шкаф своего предшественника. Надо бы начать заполнять его своими бумагами…

И вдруг звякнуло в голове: предшественник, предшественник… А что он, собственно, знал о своем предшественнике? Николай Федорович Крутарь, 48 лет, старший лейтенант милиции… Видимо, такой же везунчик: 48 лет и всего лишь старший лейтенант. Бобыль, не очень общительный, но в целом порядочный человек. Поздней осенью 1943-го комиссован из вооруженных сил по причине острой контузии и отправлен участковым в Шамары. Проживал где-то на Советской улице. Мертвое тело Крутаря с перерезанным горлом обнаружили в первых числах ноября на задворках сельмага. Грешили на какую-то мифическую банду — скорее всего, из райцентра…

Пока в голове застряли только две мысли: первая — снова перерезанное горло? Вторая: получается, что почти три месяца Шамары жили без участкового?

Что еще он знал о своем предшественнике? Ничего. Не было причин интересоваться.

Глеб отловил Тамару Константиновну, которая возвращалась с обеда, и задал пару неудобных вопросов.

— Не общалась я с ним, Глеб, — вздохнула женщина. — Так, иногда здоровались, если он не опускал глаза в пол. Не любителем был Николай Федорович вести беседы. Сказать о нем ничего не могу — ни хорошего, ни плохого. Кажется, воевал. А еще был глуховат на одно ухо после контузии. Ты с Пригорницким поговори — они вроде терпели друг друга.

Вечером Глеб заглянул к Пригорницкому. Тот был просто сгустком нереализованной злобы. Много ли надо человеку после единственного звонка из райкома партии? Хотя и не война, когда, бросив трубку, заряжаешь пистолет, выпиваешь рюмку водки и пускаешь себе пулю в голову.

С водкой в этот вечер все было нормально.

— Преследуешь меня, участковый? — прищурившись, поинтересовался Пригорницкий. — Слушай, ты точно уверен, что тебе враги нужны?

— Никак нет, товарищ председатель колхоза, — ответил Глеб и покосился в окно. Давешняя гора металлолома заметно просела — уже хоть что-то. — Я с миром, Григорий Петрович. Расскажите мне о старшем лейтенанте Крутаре, который до меня работал участковым. Говорят, вы с ним знакомство водили.

— Говорят, кур доят, — проворчал Пригорницкий, но уже без прежней злости. — Чего это ты вдруг своим предшественником стал интересоваться?

— Я должен быть в курсе всех криминальных событий, Григорий Петрович. Убийцу Николая Федоровича, насколько знаю, не нашли?

— Если бы искали — нашли бы, — проворчал председатель. — Думаешь, кто-то искал? Опера приехали, людей поспрашивали, бумажки свои заполнили — и адью. Впрочем, баба от них еще пару раз приезжала, что-то вынюхивала, да бесполезно.

— Старший лейтенант Волкова?

— Да хоть генерал Медведева! Толку все равно ноль. Ладно, спрашивай, что еще хочешь услышать?

Тамара Константиновна была совершенно права — эти двое терпели друг друга. Не больше. Два бирюка всегда найдут общий язык. Несколько раз курили на одной завалинке у правления колхоза, однажды рыбачили рядом — причем «этот черт» вытягивал одну за другой, а у Григория Петровича хоть бы клюнуло! Свои обязанности Николай Федорович худо-бедно выполнял. Воевал под Сталинградом — водил в атаку роту НКВД, когда, кроме них, воевать оказалось некому. Семья погибла при бомбежке, сам в 43-м получил обширную контузию, после чего пару месяцев с головой не дружил. Могло закончиться психлечебницей, но как-то восстановился, хотя и остался глуховатым. За какие «заслуги» был сослан в Шамары, никогда не рассказывал. Да и не важно: при таком характере мог без пересадок до Магадана доехать…

Ничего полезного Григорий Петрович не сообщил. Чем еще занимался в Шамарах его предшественник, кроме расследования дел о краже кур и воровства картошки, Пригорницкий не знал. Николай Федорович умел наводить тень на плетень. Но бывало, что он просто пропадал без всякого объяснения причин. На работе и дома его не было, в магазине и клубе тоже не отмечался. Потом возникал словно из воздуха — такой же угрюмый, неразговорчивый. Люди, ждущие его появления, выражали недовольство. Он лишь отмахивался — занят был.

— Когда стали особо заметны эти отлучки, не припомните? — поинтересовался Глеб. — Не в последние ли дни его жизни?

Пригорницкий чувствовал себя не в своей тарелке, но терпел. Возможно, так и было, он сейчас уж не помнит.

— Не припомните, Крутарь Мараканом не интересовался?

Что-то изменилось в лице председателя. Челюсти сдвинулись, и он процедил:

— С какой целью задаешь вопрос, лейтенант?

— Просто ответьте, Григорий Петрович. Я всего лишь пытаюсь прояснить обстоятельства гибели товарища Крутаря.

— Так и проясняй, при чем тут Маракан? — криво усмехнулся Пригорницкий и добавил: — Что, лейтенант, русские народные сказки покоя не дают?

Если он что-то и знал, то решил не откровенничать. Глеб покинул его дом, пыхтя от злости. Такая куча времени коню под хвост!

На следующий день на деревенском кладбище тихо похоронили Анастасию Кротову. Тело заранее привезли из морга. Посоветовали гроб не открывать, но открыли и выдержали непростое зрелище. Безмолвно стояли женщины в платочках, скорбно вздыхали. Шелестели березки под напором прохладного ветерка. Мелькали лопаты, сыпалась земля в могилу. Пришел председатель Карпов, постоял, тоже горестно повздыхал… На поминки, организованные на скорую руку, заявился и Пригорницкий, сидел с мрачным видом, выпил две рюмки водки и ушел заниматься делами. Из райцентра пришла весть, которую шепотом сообщил Карпов: в тюремной камере в Погребном покончил с собой Ванька Кротов. Порвал на ленты свою рубаху, связал концы, скрутил в жгут и прикрепил петлю к крюку на потолке. Забрался с одной ногой на шконку, прыгнул — и старая ткань, как ни странно, выдержала. Когда вошли надзиратели, он уже не дергался. А еще через час мать Анастасии хватил сердечный приступ. Старушка повалилась с табуретки и уже не поднялась… Прибежавший фельдшер Карамзин констатировал смерть. Люди перешептывались: погулял Ванька…

Деревня ближе к вечеру точно вымерла. Посетители за порогом не толпились. Глеб сидел на ступеньках заднего крыльца, курил. Погода в эти дни стояла какая-то невнятная: могло потеплеть и выходило солнышко. Потом быстро набегали облака, налетали порывами ветра, и столбик термометра резко опускался. И такое в течение часа могло повторяться несколько раз. Характер погоды в этом месяце весьма напоминал характер неуравновешенной женщины.

В данный момент было сравнительно тепло. Из-за груды полугнилой древесины выбралась хитрая физиономия малолетнего хулигана Сеньки. Шапка у пацана была задрана на затылок. Семен оценил обстановку, пустился в заросли бурьяна, вылез где-то справа. Он вел себя подозрительно, и Глеб насторожился. Сенька подошел к «газику», заглянул внутрь, попинал колеса.

— Отойди от машины, — проворчал Соснин.

Паренек шмыгнул носом, но послушался. Снова вился кругами, что-то насвистывал.

— Ладно уж, садись, — подвинулся Глеб. Сенька презрительно фыркнул — мол, западло сидеть рядом с ментами, но в итоге подошел и пристроился на краешек ступеньки. Пару минут молчали.

— Закурить дай, — сказал Семен нарочито басисто.

— Я сейчас по шее тебе дам, — отозвался Глеб. — Курение убивает лошадь, слышал о таком? Людей оно тоже убивает — особенно маленьких. Рано тебе еще.

— Ты прямо как мамахен, — буркнул малолетка. — Она то же самое говорит. Ты в натуре считаешь, что я нигде закурить не найду?

— Найдешь, — пожал плечами Глеб. — Но хотя бы моя совесть будет спать спокойно.

Пацан засмеялся как-то отрывисто, злобно. Казаться взрослым и независимым в столь нежном возрасте — весьма непосильная задача. Глеб порылся в кармане, достал карамельку, протянул Сеньке:

— Держи. Вместо папиросы.

Пацан забрал конфету и хмыкнул:

— Да это фигня, мужик! Такую я и сам могу купить. Ты мне шоколадную конфету дай.

— Слушай, не наглей, — рассердился Соснин. — Где я тебе шоколадную возьму? На, держи еще одну, вымогатель-сладкоежка. — Он сунул ребенку вторую карамельку, и она исчезла в недрах облачения с той же скоростью, что и первая.

Снова помолчали. Возникало ощущение, что Сенька собирался что-то сказать, но пацанская гордость не позволяла.

— В школе был? — спросил зачем-то Глеб. — Уроки сделал?

— Ты того? — изобразил удивление паренек и постучал согнутым пальцем по шапке: — Какая школа, мужик?! Каникулы.

— Еще нет.

— У меня — да, — засмеялся Сенька. Потом поколебался, извлек из недр одежды карамельку, развернул и бросил в рот.

Снова молчали. Рассасывать конфету терпения у пацана не было, и он пытался ее разгрызть, рискуя сломать зубы. Вспомнилась детская считалочка: «На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич…»

— Это самое… — наконец произнес Семен, вытирая рукавом соплю. — Ты вчера к Пригорницкому приходил — мы с маманей в окно тебя видели… Так он потом по темноте дерьмо свое металлическое с нашего участка убирал… Изматерился весь. Потом в дом сходил, водяры тяпнул, вернулся, стал сломанный забор на место ставить… Мамка сказала, если увижу тебя… Ну, чтобы передал… — Пацан пыжился и с трудом произнес отсутствующее в его лексиконе слово: — Спасибо…

— Да пожалуйста! — Глеб пытался сохранить серьезное выражение лица. — Рад, что смог помочь. А вот признайся, Семен, хоть ты и ненавидишь ментов — по крайней мере, так заявляешь, — а ведь есть от нас польза?

Пацан задумался, озадаченно почесал нос.

— Ну, такая себе… Маленькая… Больше, конечно, вреда…

Глеб засмеялся, а Сенька смутился, заерзал и буркнул:

— Ладно, мужик, пойду я, у меня еще дел невпроворот…

— Погоди. До меня тут мой предшественник работал… Крутарь Николай Федорович. Убили его. Ты, наверное, в курсе. Можешь что-то о нем сказать? Такая же вредина была?

— А, этот… На хрена он тебе сдался? Бука какой-то был, крысился на всех. Я с ним, че, за жисть, что ли, разговаривал? Мамка точно не в восторге была, говорила, что дядька словно не от мира сего, жутковатый какой-то… А он в натуре словно не в себе бывал, мог часами сидеть, словно деревянный…

— Ладно, наплевать, какой он был — деревянный, не деревянный. Я сейчас спрошу, а ты хорошо подумай, ладно? Этот Крутарь не интересовался Мараканом?

Парнишка засопел, скорчил сосредоточенную мордашку.

— Ну как… Да, была такая хрень… А ты че, тоже урочищем интересуешься? Музей там хочешь открыть?

— Ты уж ответь на поставленный вопрос.

— Да было же, говорю, ходил он туда. Мы с пацанами в лесу играли… ну, это рядом с Шамарами, смотрим, участковый из леса выходит… Ну, не ты, а тот, что до тебя был… Он как-то зло зыркнул на нас и мимо прошел. А куда он там мог ходить? Кроме урочища, в ту степь и нет ничего больше, только лес. А уже ни ягод, ни грибов, осень холодная, чего по лесу без дела слоняться? А у него при себе ни удочки, ни охотничьего ружья не было…

— Когда это было?

— А я помню? Снег еще не лег, но холодно уже было. Может, конец октября… А потом еще через пару дней… Мы с пацанами еще дальше в лес залезли, вдоль речушки идем, ищем тонкое место, где можно сеть поставить и рыбу лопатой грести, чтобы на всю зиму хватило. Ну и далеко, видать, забрались. Смотрим, опять этот черт мимо идет — уверенно так шагает, довольный даже. Мы чего-то струхнули, присели, чтобы он нас не видел. А когда прошел, Митяй Патлатый и говорит: точно, мол, из урочища идет, оно же вон — за теми деревьями начинается…

«То есть это было перед гибелью Крутаря, — мысленно отметил Глеб. Сходил в урочище — и помер. И Лапшин: сходил в урочище — и тоже помер…»

— Спасибо, Семен, в натуре помог, — искренне поблагодарил он.

— Да ладно, всегда поможем, — смутился пацан. — Обращайся, если что.

— Сам-то в Маракан ходил? — неожиданно спросил Глеб. — Или слышал что о нем? Не поверю, что такой пытливый исследователь окружающей местности не проявит интерес к этому природному феномену.

— Мужик, чего ты докопался с этим Мараканом? Медом там тебе намазано? Хреновые вещи про него говорят. Еще и фрицы там чего-то «мышковали», муть всякую наводили… Ну да, нам же все интересно пощупать и поглазеть, — неохотно признался Семен. — В школе постоянно талдычат, что нет никакой нечистой силы, это люди такие глупые и суеверные, что верят во все подряд… Ну, мы с Патлатым и Хорьком и решили сбегать туда тем летом, глянуть, что да как… — Пацан вдруг поежился и покачал головой: — Не, на хрен, больше туда ни ногой…

— Так нет же нечистой силы, — поддел его Глеб.

— А я откуда знаю, какая там сила — чистая, нечистая… — проворчал Сенька. — Там в натуре стремно, мужик… Хорошо, что нас много было, гуськом шли, не разбредались… Страшно как-то, зубы стучат, лес такой… Мы с Хорьком еще поспорили, кто дольше продержится, ныть не начнет… Ну да, прилично так прошли, фрицы там проезд расчищали для своих машин… Потом закончился этот проезд, мы в скалы полезли, в какую-то яму чуть не провалились… В общем, драпанули оттуда, и хрен поймешь, кто кому проиграл… За урочище выскочили, там вроде отпустило… Патлатый потом хихикал: опыт какой-никакой приобрели… Не, мужик, что-то мне неохота все это вспоминать… Не, я все понимаю, позор пережиткам, предрассудкам, суевериям, пусть старые бабки верят в свою чертовщину. Но… — Сенька вдруг замолчал, уставился вдаль, а потом сказал:

— Ты с Угрюмовым поговори, если этой херней шибко интересуешься. Как его… Павел Евдокимович, кажется. Он многое может знать. Тоже этим делом вроде интересовался. Мне его Маринка рассказывала, мы с ней в одном классе учимся… Ну все, мужик, бывай, некогда мне тут с тобой… — Семен подскочил, независимой походкой, сунув руки в карманы, двинулся прочь и исчез за углом.

Глеб задумался. Угрюмов Павел Евдокимович проживал в этой же деревне, но в последнее время из дома почти не выходил, болел сильно. В прошлом — героический человек, командир партизанского отряда, действовавшего в районе. Полтора года, вплоть до изгнания «бесов», наводил страх на фашистов, уничтожал склады, устраивал засады на дорогах, нападал на штабы, сжигал вражеские автоколонны, перевозящие горючее и боеприпасы. Случалось, что терял людей, попадал в ловушки, но быстро восстанавливал силы и продолжал трепать тылы немецко-фашистских войск. Это он и его бойцы подорвали штаб в Погребном, где проходило офицерское совещание фрицев, уничтожили гауляйтера, следующего в Смоленск, взорвали аэродром, с которого взлетали истребители и штурмовики.

Павел Евдокимович выжил, остался в родной деревне. Он был полностью осведомлен о том, что происходило в районе — так неужели этот человек ничего не знал об урочище?

Странно, что именно Семен натолкнул на эту мысль, а сам Глеб не додумался. Надо бы встретиться, поговорить. А потом, чем черт не шутит… пора бы, наверное, и самому прогуляться в это загадочное местечко…

Ночью в деревне вспыхнул сильный пожар! Огонь был такой силы, что озарилось небо. Глеб подскочил в два часа ночи от долбежки в дверь. Что опять? В дверь колотила соседка Матрена, пробегающая мимо.

— Глеб Максимович, вставайте! Угрюмовы горят!

Вот и не верь после этого пережиткам и предрассудкам!

Погода стояла сухая, дул порывистый ветерок — самая благодать для открытого огня. Чертыхаясь, Глеб впрыгнул в сапоги, натянул китель и бросился прочь из дома. Объяснений к маршруту не требовалось — пожар был виден из любой точки деревни. Кричали разбуженные люди, бежали к дому Угрюмовых. Он припустил в ближайший переулок, топал по просохшей грязи. Ночь выдалась безоблачная, и все было видно как днем. Большой бревенчатый дом с пристройкой и мансардой горел как факел. Подступиться к нему было невозможно — полыхало как в аду. Здесь уже была толпа, метались и голосили полуголые бабы. Из горящего дома доносились отчаянные крики — горела вся семья, выбраться никто не мог. Зрелище страшное, невероятное. Черный дым окутал место пожара. Дерево трещало от жаркого пламени, лопались стекла. Кто-то кричал, что пожарных уже вызвали, но что толку? Своей пожарной части в деревне не было, а пока доедут из района — тушить уже будет нечего. С соседнего участка передавали ведра с водой — капля в море. Но не смотреть же просто так на это безумие? Люди подбегали, выливали воду на огонь, уносились прочь как ошпаренные (хотя почему «как»?). Тоскливо голосила какая-то баба: там же детки малые!

Глеб тоже схватил ведро с водой, подбежал, выплеснул и отшатнулся — такое ощущение, что сам сгорел. Метался взбудораженный председатель сельсовета Карпов, отдавал указания, противоречащие одно другому. В отблеске пламени мелькнуло искаженное лицо Василисы — она помогала какой-то малолетке тащить переполненное ведро.

Все это было как мертвому припарка. Пламя бушевало, жадно пожирало дерево. Грозно крича, к дому подбежал Григорий Петрович Пригорницкий в наброшенном на голову мокром бушлате, с силой ударил плечом по двери. Она выдержала, а вот Григорий Петрович — нет. Он взвыл от лютой боли, и его быстро оттащили. В доме что-то с грохотом обрушилось — видимо, перекрытие, пламя взметнулось до небес, посыпались искры. Оконная рама буквально выстрелила, и с воплем отпрыгнул Мишка Громов, который лез со своим ведром…

Крики уже не доносились. Вся зона вокруг пожарища превратилась в бушующую преисподнюю. Подойти с ведром было уже невозможно. Чуть не вся деревня стояла в стороне, потрясенно наблюдая, как огонь дожирает деревянные конструкции…

Пожарная команда приехала только через час. Тушили из груды тлеющих углей, кое-где еще вырывалось пламя. Залить его водой специалистам труда не составило. Удушливый угарный запах пополз по деревне. Люди зажимали носы, но подбирались ближе. Пожарные осматривали обугленные останки здания, приподнимали какие-то фрагменты. Бабы не скрывали слез. Погибла, судя по всему, целая семья — все четверо. Многие плакали. Вытирала глаза платочком Аграфена Неверова. Рядом с ней мялся ее сын Сенька, растерянно моргал. На пожаре, судя по всему, погибла та девочка из его класса, про которую он рассказывал.

— Мне жаль, лейтенант, — подошел к Глебу начальник пожарного расчета — коренастый, с окладистой бородой. — Раньше приехать не могли. Вторая машина сломалась, реагировать было некому. Мы возвращались с вызова из совхоза «Прогресс» — там горела мастерская — и сразу развернули сюда, хорошо, что вода осталась в баках. Дорога была ужасная, сплошные колдобины, еле ползли. Но даже прибудь мы вовремя, ничего бы не изменилось. Все указывает на то, что это поджог.

— Уверены? — насторожился Глеб.

— Да тут и к бабке не ходи, — вздохнул пожарный. — Сильный запах бензина, неужели не чувствуешь? Дом облили со всех сторон, вспыхнуло моментально, по всему охвату. Дерево сухое, пористое — горит за милую душу, поэтому такое сильное пламя. И входную дверь, похоже, заблокировали поленом — валялось на крыльце обгоревшее. Чего бы на крыльце просто так валялось полено, скажи? Через окна выбраться не смогли — пламя бушевало по всему периметру. Только высунься — сразу сгоришь. Плюс паника, ну, сам понимаешь…

Пожарные уехали, но люди не расходились, несколько человек лазили по пепелищу, искали останки людей. Павел Евдокимович Угрюмов пользовался всеобщим уважением, и не только в этой деревне. К сожалению, с новым участковым судьба его так и не свела, хотя, может быть, и к лучшему. Глеб сбегал домой, переоделся в старье и принимал участие в разборе завалов. Безропотно работали все, кто имел хоть какие-то физические возможности: Карпов, Пригорницкий, Мишка Громов, несколько вполне еще дееспособных пенсионеров. Бабы тоже лезли, и прогнать их было невозможно. Карпов покрикивал на свою Василису, чтобы не лезла, и девушка потерянно стояла в стороне с зареванным лицом. Из-под завалов извлекли четыре обгоревших тела без признаков жизни, аккуратно перенесли на траву, положили в ряд. Прибежали бабы с простынями, накрыли трупы. Егор Васильевич сквозь зубы оглашал список погибших: сам Павел Евдокимович, 44 года (он с трудом ходил с плохо работающими суставами, неудивительно, что не смог ничего сделать), его супруга Екатерина Дмитриевна, 39 лет, старшая дочь Маришка, 12 лет, младший Витька — семь годков от роду. Перед оккупацией Павел Евдокимович успел эвакуировать семью. Вернулись в конце 43-го в полном составе, думали, что наконец-то смогут пожить нормальной мирной жизнью…

Глеб потрясенно смотрел на обугленные детские тела. Какая же сволочь могла это сделать?! Ведь сделали намеренно, зная, что все сгорят…

Фельдшер Карамзин осматривал погибших. Руки и подбородок тряслись — похоже, он еще и выпил на сон грядущий. Очки забыл дома, и приходилось ползать на коленях…

— Просто слов никаких, Глебушка… Ладно, в войну люди мерли пачками, но сейчас… Слушай, это безумие какое-то — я ведь фельдшер, а не врач, не специалист, не могу давать заключений… Где эксперты-криминалисты? Почему я должен этим заниматься? Я с этими людьми еще вчера здоровался на улице. Екатерина приводила Витьку, когда он занозу в палец по самый кулак загнал. Павлу Евдокимовичу еще на той неделе выписывал из района седативный препарат. Где нормальные специалисты, Глебушка?

— Олег Михайлович, давайте без митингов и манифестаций, — поморщился Глеб. — Просто осмотрите и что-нибудь скажите. Надеюсь, эксперты все же доедут до нас. Или не доедут, но в морге хотя бы осмотрят тела.

— Да нечего говорить, — проворчал Карамзин. — Погибли от многочисленных ожогов, другого я ничего не вижу. Мать, по-видимому, пыталась закрыть собой детишек — ей на спину упало горящее перекрытие, прожгло почти насквозь… Эх, жизнь проклятая… Хотел бы я в глаза посмотреть той твари, что все это устроила…

Убить хотели явно главу семейства. Но выследить, ликвидировать — это было бы так заметно, к тому же Павел Евдокимович из дома почти не выходил. Видимо, оказалось проще облить дом бензином и поджечь. В глаза этой твари действительно хотелось бы посмотреть…

Санитары и следователь из Погребного прибыли только с рассветом. Следователь опрашивал очевидцев, что-то записывал. Глеб тоже внес свою лепту в никому не нужные показания. Версия поджога следователю весьма не нравилась — он делал скептическое лицо, усердно прятал зевоту…

В восемь утра Соснин сидел в своем кабинете, тупо смотрел на карту района. Оперативники вошли без стука и даже не поздоровались. Злые, раздраженные, явно не выспавшиеся. Тарасов развалился на стуле, смотрел угрюмо, и во взгляде явно читалось: как же задолбало сюда ездить! Арина Волкова прошла к окну, села на подоконник, скрестила руки на груди.

— Что, в этом пожаре я тоже виноват? — не выдержал Глеб.

Уполномоченные молча переглянулись между собой. Почему-то подумалось, что эту парочку связывает нечто большее, чем просто служебные отношения.

— Да, я уже в курсе: до меня такого не было. Но что есть, то есть. Могу уехать, но вряд ли что-то изменится. Только всю работу вам тогда самим придется делать.

— А ты тут, можно подумать, весь в пене и поту заработался, — процедил Тарасов. — Ладно, излагай, что за хрень у вас тут происходит.

— Погибли дети, — тихо произнесла Арина. — А это уже не хрен собачий. Ладно, криминалисты разберутся, будем надеяться, что это случайное возгорание, несчастный случай.

— Разумеется, случайное, товарищ Волкова, — жестко отозвался Глеб. — Дом облили бензином, входную дверь подперли поленом. А так все случайно, конечно.

— Не груби, — нахмурился Тарасов. — Излагай по порядку.

Изложение отняло целых пять минут их «драгоценного» времени. Отчет был полный: обнаружение места гибели Лапшина, преследование «подглядывающего» незнакомца — довольно сильного, чтобы повалить на участкового тяжелую поленницу, дальнейшие поиски этого самого незнакомца, заведшие в тупик. Факт, что незадолго до смерти Лапшин посещал урочище Маракан. Еще один факт — прежний участковый Крутарь также перед гибелью отмечался в Маракане. Факты показательные, вряд ли это совпадение. Еще одно интересное обстоятельство: у Лапшина был сообщник, который дважды посещал его логово в Быстровке у Марьи Сергеевны. И сегодняшний ночной пожар у Угрюмовых с гибелью всего семейства — явный поджог, причем преступник не стесняется в средствах. Павел Евдокимович мог что-то знать про урочище, но с этим нужно разбираться. Лично у Соснина создалось впечатление, возможно, ошибочное, что кто-то в деревне строго охраняет тайну урочища, не подпуская к ней посторонних. При этом постороннему человеку, возможно, ничего и не будет, если он по простоте душевной забредет в Маракан. Как вошел, так и выйдет (если повезет). Но если человек что-то знает, а особенно имеет информацию, где именно искать… Тут уже сложнее. Вполне возможно, что погибший Угрюмов знал, где и что именно искать…

— Вздорно и бездоказательно, — фыркнула Арина. — Если предыдущие факты еще как-то можно за уши притянуть к твоей безумной версии, то случай с Угрюмовым вообще ни при чем. Это твоя фантазия, что его убили из-за урочища. Уж очень тебе этого хочется. Эксперты еще поколдуют, был ли это умышленный поджог. Угрюмов командовал партизанским отрядом. Предателей в районе хватало. Не всех их вывели на чистую воду. Многие наверняка затаили на него злобу.

— А что, звучит, — усмехнулся Тарасов. — Этакие загадочные хранители урочища… Признайся, любишь почитать про старинные мифы и легенды?

— Что уж тут старинного, — ответил Глеб. — Немцы производили в урочище засекреченные работы, никого туда не подпускали — это вам ни о чем не говорит?

— Лично мне — нет, — покачал головой капитан. — А вам, товарищ старший лейтенант, это о чем-то говорит?

— Только о ряде совпадений, — отозвалась Арина. Она как-то предвзято осматривала помещение — видимо, искала узелок с пирожками. — Совпадения действительно есть, но не вижу ничего системного. Мужик в Быстровке… Почему ты решил, что он сообщник Лапшина? Сообщник в чем? Укрыватель, бывший дружок по службе в полиции — это вполне возможно. Разумеется, его хорошо бы выявить. Куда ходили Крутарь и Лапшин, посещали ли они урочище, ты наверняка сказать не можешь. Да и очевидцы твои сомнительные — какой-то водитель, дети. То, что отметились в том районе — не доказательство. А то, что на тебя поленница упала… — Арина язвительно усмехнулась.

— У нас вон шкаф упал на коллегу этажом ниже, — вспомнил Тарасов и засмеялся. — Глаза при этом оставались холодными. — Сколько лет стоял, оккупацию пережил, а тут возьми и упади без всяких веских причин…

— Точно, — засмеялась Арина.

— Надеюсь, вы верите в то, что говорите, — проворчал Глеб. — Хотя это говорит о вашей полной…

— Стоп, лейтенант! — повысил голос Тарасов. — Если ты сейчас о нашей компетенции, то советую не переходить черту — для тебя это может плохо закончиться. И что с ним будем делать, Арина?

Старший лейтенант смотрела как-то с интересом, склонив голову. Тарасову это не нравилось, но он молчал.

— Видимо, подождем, пока еще кого-нибудь убьют, — подсказал Глеб.

— Пусть работает, — предложила Арина. — Фантазия у него, конечно, богатая, но… Она секунду поколебалась и закончила: — Или сами принимайте решение, товарищ капитан.

Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Куда же деться от этих вездесущих деревенских дел? Полуторки с бабами катили в поля, грохотала и скрежетала ремонтно-механическая мастерская. Люди отходили от ночного потрясения, брались за работу. Стучала на машинке Клавдия Ивановна.

Глеб сидел на завалинке у крыльца сельсовета, курил. Посетители не шли, да и бог с ними. Дым с пепелища въелся в кожу, преследовал. В открытое окно было слышно, как общаются Григорий Петрович Пригорницкий и Егор Васильевич Карпов. Сначала тихо, вроде даже помянули несчастного Павла Евдокимовича и его семейство, сетовали, что полоса такая черная. Затем пошло по нарастающей — все-таки жизнь брала свое…

Григорий Петрович жаловался:

— Осенью план по хлебозаготовкам провалили? Провалили. По картошке и капусте провалили? Провалили. А он-то в чем виноват? Посевную вроде провели — чисто для галочки. Мужиков нет, а на одних бабах далеко не уедешь. Удобрений нет — бабы собственный навоз со своих дворов тащат. Семян мало, техники нет — единственный в колхозе трактор и тот хронически в ремонте; кони дохнут — на быках и коровах, мать их за ногу, пахать приходится!

Григорий Петрович уже не мог спокойно говорить, срывался в истерику:

— Все, Васильич, амба, дошли до точки! Райком вчера звонил — лично Сухов. Если не сдам план по льну — снимет, к чертовой матери! А мне куда? У меня бабы уже который месяц на трудоднях, смотрят волком, для посева — ну, ни хрена…

— Да не ори ты, Петрович! — огрызался Карпов. — Чего на меня свои проблемы сгружаешь? Твой лен — тебе и выкручиваться… У меня своего всего выше крыши.

— Не скажи, Васильич! — бушевал Пригорницкий. — Это наши общие проблемы, государственные! Сухов меня саботажником обозвал, врагам, дескать, помогаю! Каким врагам, Васильич? Я в 41-м в ополчение записался, у меня нога прострелена!

— Ладно, не кипятись, — смягчился Карпов. — Позвоню в район, поговорю по-тихому. Пусть дадут тебе отсрочку.

— Правда, Васильич? — Пригорницкий как-то стушевался. — А если не дадут?

— Дадут. Я нормально поговорю, обрисую ситуацию. Не дуболомы же там какие-то. Агроному своему скажи: пусть поторопится, а то, я слышал, в Погребном вторую неделю сидит, девок тамошних щупает.

— Какому агроному?! — снова взорвался Пригорницкий. — Нет у меня никакого агронома! Не приезжал еще! Откуда мне знать, кто там в Погребном девок щупает!

— Как не приезжал? — оторопел Карпов. — Мне в районе сказали, что третьего дня как отправили…

Теперь ругались оба одновременно. Сначала тихо, потом громче.

— Это хрень какая-то, Васильич, — сетовал Пригорницкий. — Знаешь, что мне бабы сгоряча говорят? Что лучше бы война не кончалась! Можешь в это поверить? Потому что на войне хоть понятно было: тут свои — там чужие. Знаешь, кого слушать, кого бояться. А сейчас…

— А что сейчас?! — выходил из себя Егор Васильевич. — Помолчал бы ты, Петрович, пока не договорился до чего опасного! Иди работай! Обещаю, выбью тебе отсрочку по льну! А ты с бабами своими разберись, чтобы к пятнице работы закончили…

Соснин пулей вылетел из сельсовета и присел на крыльцо. С другой стороны к сельсовету подошла архивная работница Тамара Константиновна и присела рядом.

— Не возражаете, Глеб?

— Не возражаю, Тамара Константиновна. У вас глаза заплаканные. Хорошо знали Павла Евдокимовича и его семью?

— Не очень. — Она достала платочек, промокнула глаза. — Но виделись, пересекались, такие хорошие были люди… Летом 43-го немцы и полицаи в деревне лютовали, чувствовали, что скоро их час придет… Особенно после того, как партизаны Павла Евдокимовича штабную колонну на дороге уничтожили. У этих тварей ведь была традиция: убьют несколько их солдат — хватают такое же количество мирных жителей и тоже расстреливают… К нам в дом ворвались, к соседям тоже, всех скрутили, погнали к полицейскому участку и бросили в подвал. Сообщили, что утром будут нас вешать на глазах у всей деревни… Куда деваться? За ночь с жизнью простились, а утром партизаны прокрались в деревню, налетели на участок, полицаев гранатами закидали и нас вывели. Пока к лесу отходили, грузовик с немецкой пехотой прибыл, тяжелый бой на опушке шел. В общем, пятерых колхозниц спас Павел Евдокимович, пятерых своих ребят потерял… Спрашиваю потом: «Ну и стоило оно того, Павел Евдокимович? Бесполезных баб на таких нужных бойцов поменял». «Нужно», — говорит — Тамара Константиновна. Нельзя своих бросать, чего бы это ни стоило». Он за наших людей всегда горой был, такой вот человек…

— Мне тоже очень жаль, Тамара Константиновна, хотя лично с товарищем Угрюмовым знаком не был. Почему-то так сложилось, он ведь редко из дома выходил… Вопрос можно, Тамара Константиновна?

— Да, конечно. — Женщина вздохнула, убрала платок.

— Павел Евдокимович в период оккупации по всему району рейды устраивал, засады учинял, налеты. Оккупанты в Мараканском урочище запретную зону ввели, секретные изыскания проводили. Павел Евдокимович не проявлял к Маракану интерес? Не пытался со своими ребятами узнать, чем там немцы занимаются?

Тамара Константиновна задумалась.

— А вы знаете, что-то подобное было… Ведь возмутительно, согласитесь: немцы в твоем районе возню затеяли, а ты в догадках теряешься. Партизаны рассказывали, он пытался со своими орлами в Маракан ворваться, да что-то там не срослось. Охрана была усиленная, ловушки повсюду, колючая проволока. Немцы там хитро все устроили, огневые точки оборудовали. Не вышло ничего, только людей потеряли. Потом на колонну нападал, которая из урочища шла, но и здесь не повезло, немцы отбились. У них охрана была серьезная…

После того как фашистов прогнали, болеть начал сильно Павел Евдокимович, ноги отказывали, одышкой страдал. Такое всегда бывает: отвоюешь — и все болячки вылезают… Кстати, — вдруг вспомнила она, — неделю назад мне его Екатерина рассказывала, что Павел Евдокимович в Смоленск звонил. Выходил то ли на геологов, то ли на геодезистов — Екатерина не поняла. В общем, с научно-исследовательскими кругами связывался. Просил провести исследование нашего урочища — дескать, после немцев в нем можно найти много интересного. Да и само по себе урочище вызывает большой научный интерес.

— Серьезно? — удивился Глеб.

— Так Катюша сказала. Просил прислать молодых геологов-«энтузиастов» — это он так пошутил. Заявку подал через горком комсомола. Не знаю, рассматривали ли ее или под сукно положили, но что было, то было. Вполне, кстати, могли рассмотреть положительно. Павел Евдокимович был уважаемый в районе человек, к его словам прислушивались. Предлагали даже переехать в Погребное, квартиру обещали, но он отказывался — привык, мол, жить в деревне, на просторе…

«Значит, Павел Евдокимович тоже интересовался Мараканом, — подумал Глеб. — Да еще и в город звонил, вызывал кого-то. Вот и поплатился… Да еще и семью с собой прихватил…»

— Если вы урочищем интересуетесь, Глеб, то вам лучше с Климовым переговорить, с Борисом Алексеевичем. Что-нибудь да скажет. Они с женой, кстати, с семьей Угрюмовых дружили. Вы их наверняка видели. Не скандальные они, не любят жаловаться, даже если что-то серьезное произойдет. Климовы — Любовь Георгиевна и Борис Алексеевич. Живут вдвоем, детей нет. В начале 1944-го вернулись в деревню из эвакуации. Она — бухгалтер в колхозе, он — местный краевед. Ну как краевед… скорее любитель. Но историю района знает хорошо. Заведует библиотекой в клубе. Они еще не старые, особенно Любовь Георгиевна…

— Напомните, Тамара Константиновна, где живут Климовы?

— Не знали да еще и забыли? — улыбнулась женщина. — Ладно, слушайте, объясню…

Через пару минут она ушла, а по дощатому тротуару к зданию сельсовета приближалась Василиса — в длинной развевающейся юбке, в кожаном жакете. Волосы, скрученные в косу, были перекинуты через плечо. Солнце озаряло миловидную мордашку. Василиса заранее приметила участкового на завалинке и еще за сто метров начала смущаться. Опустила глаза, но все же поглядывала с загадочной улыбкой. Глеб решительно поднялся. Ну все — или сегодня, или уже никогда…

Визит к Климовым он предпринял после шести вечера, чтобы наверняка застать их дома. Пепелище уже не дымилось, но запах в округе стоял невыносимый. Глеб свернул в переулок, не доходя до скорбной груды обгоревшего дерева. Дом Климовых стоял на отшибе — ближе к лесу, чем к остальным избам. На вид такой же, как все, ничего особенного. Все пространство между жилыми зонами поглотил бурьян. За оградой у Климовых все было убрано, на крыше сарая зевал роскошный рыжий кот. Глеб помялся у калитки, прошел на участок, постучал в дверь. Пушистое животное без всякого выражения наблюдало за ним. Открыл мужчина лет пятидесяти пяти — обычной комплекции, седоватый, в очках с круглой металлической оправой. На нем был потертый пиджак с кожаными локтями, штаны с заплатами. Губы были скорбно поджаты.

— Здравствуйте, я… — начал Глеб.

— Здравствуйте, — перебил его мужчина. — Я знаю, кто вы. Проходите, товарищ лейтенант. Сразу скажу, сегодня не самый лучший день для приема гостей… Хотя, думаю, люди в форме просто так в гости не ходят… Входите, пригубите с нами, мы как раз Павла Евдокимовича поминаем…

Он протянул руку, коротко представился — Климов Борис Алексеевич — и высказал сожаление, что приходится знакомиться при таких печальных обстоятельствах. В горнице было тесно от старой мебели, книжных полок, засушенных трав на стенах. Пахло высушенной мятой и еще чем-то аптечным. Любовь Георгиевна сидела за столом, подперев голову рукой. Немного моложе своего мужа, широкая в кости, с волосами, заколотыми булавками, вполне приятная на вид. Перед ней стояла наполовину пустая рюмка (или наполовину полная, как посмотреть). Она устремила взгляд на посетителя, шмыгнула носом. Женщина была бледна, глаза покраснели, и в них переливались слезинки.

— Садитесь… Глеб Михайлович, верно?

— Максимович. — Глеб присел, с любопытством огляделся. Ему хотелось понять, что такое деревенская интеллигенция и как ее следует воспринимать. Супруга Бориса Алексеевича отвела от него взгляд и устремила пустые глаза на содержимое рюмки. Любителями алкоголя они точно не были, но традиции соблюдали.

— Водки выпьете? — негромко предложил Климов.

— Нет, спасибо, я на службе.

— Тогда чаю? Мы с травами делаем. Ходим по лесу и собираем, когда время позволяет. Сегодня с медуницей и мятой — говорят, успокаивает.

— Спасибо, тоже не надо. Я ненадолго. Хотелось бы поговорить об Угрюмовых. Я слышал, вы были близки? Соболезную вашему горю.

Глаза женщины вновь наполнились слезами, она опустила голову. Климов сидел напротив своей жены вполоборота, царапал ногтем свою стопку.

— Да, мы дружили семьями, — пробормотала Любовь Георгиевна. — Не знаю, какими словами это можно описать… До войны были знакомы, затем вместе эвакуировались с Екатериной, Витюшей, Маришкой… Витюшка совсем еще крохотный был, Маришке семь лет исполнилось — все понимала, вела себя как самостоятельная девочка… Павел Евдокимович нас всех вывозил, а сам хотел остаться. Немцы уже в район входили, стреляли из пушек во все, что двигалось…

— Я тогда не очень-то подвижный был, — как-то виновато произнес Борис Алексеевич, — осколок от шального разрыва в голени застрял. А немцы не стали дожидаться, пока я вылечусь. — Он слегка усмехнулся. — Павел Евдокимович нас всех в телегу загрузил, стегал кобылу, гнал в лес. Сообщили, что за нами из Погребного грузовики вышли… Один потом дошел, другой под снаряд попал… Витька так орал, просто захлебывался ором, Павел Евдокимович его на руки взял…

— Катька с Маришкой в одиночку сидели… — пролепетала Любовь Георгиевна. — Катька вообще ни на что не реагировала… В Шамарах под бомбежкой ее мать с отцом накрыло. Побежали к ним, чтобы с собой взять, и не добежали — прямо в дом шарахнуло, там вообще ничего не осталось… Катька истерила, рвалась на обломки, так Павел Евдокимович ее в буквальном смысле спеленал и на себе тащил… Вывез через лес, потом нас уцелевший грузовик подобрал. Мы водителя толком даже не поблагодарили. Он кричал, чтобы проваливали, после войны поблагодарим…

— Поблагодарили, — улыбнулся Климов. — И сам он выжил, и семья вернулась, и мы с Любашей. Казалось бы, жить да жить теперь…

Женщина тяжело вздохнула, закрыла лицо руками.

— Просто безумие какое-то, — пробормотал Климов. — Все — в одну ночь… За что, товарищ участковый?

— Будем разбираться, почему такое произошло, — отозвался Глеб.

Он помолчал, давая людям время успокоиться, потом спросил:

— Павла Евдокимовича в последнее время что-то беспокоило? Может, высказывал что-то необычное, примечательное?

Любовь Георгиевна подняла на участкового заплаканные глаза.

— Он болел тяжело, врачи говорили, большие проблемы с артериями. Отсюда постоянные боли в конечностях, в спине, малоподвижный образ жизни. Той осенью он вообще расклеился, с кровати не вставал, даже думали, грешным делом, что зимой Богу душу отдаст… Но встал. С костылями, но встал. Все-таки медицина у нас хорошая. В архив ходил, в библиотеку, какие-то старые карты изучал. Пару раз просил его в райцентр свозить, сидел там в подвале райсовета среди пыльных бумаг… Какие-то бумаги брал с собой в Шамары, несколько раз звонил из сельсовета, пытался прорваться в Смоленск. Потом шутил, что в 43-м Красной армии было проще к Смоленску прорваться, чем через все эти провода…

— Мараканским урочищем интересовался?

— Он им всегда интересовался… — как-то неохотно признался Климов. — Не всеми этими старыми суевериями и чертовщиной, разумеется, Павел Евдокимович всегда был выше этого. Его весьма интересовало, что там немцы делают. А фашисты в урочище такую секретность развели — хоть стой, хоть падай. Спрашивал у меня, не попадались ли мне какие-нибудь бумаги, связанные с их деятельностью в урочище. Но нет, откуда? В библиотеке, конечно, скапливается много макулатуры, но чтобы такое… А Павлу Евдокимовичу очень хотелось понять, зачем немцы в урочище полезли, что такое их вдруг к нему привлекло. Он даже пытался однажды штурмом взять этот странный объект…

— Знаю, мне рассказывали. А вам что-то известно?

— Да откуда, Глеб Максимович? — развел руками Климов. — Я — краевед, занимаюсь историей родного края, а никакой не разведчик. К тому же с 41-го по 43-й мы с Любовью Георгиевной находились в эвакуации. Знаю, что немцы там работали, грузовики туда ездили, бетон мешали, оборудование какое-то устанавливали. Солдаты охрану несли, причем усиленную. А чем конкретно занимались — увы, без малейшего понятия…

— Да и незачем нам об этом знать, — подала голос Любовь Георгиевна. — В наше время опасно много знать… Сами мы в урочище никогда не ходили и в обозримом будущем не собираемся…

— А как относитесь к легендам и местным байкам?

— Отрицательно, — улыбнулся Климов. — Как к пережиткам пещерного века, знаете ли. Мы материалисты, в мистику не верим. Но как части местной культуры и местному, так сказать, народному развлечению отдаем должное. Легенд полно. Это урочище еще при царе Горохе ужас на людей наводило. Но мы в этом как-то, знаете ли, участие не принимаем.

— Мистика — для темноты, — попыталась улыбнуться Любовь Георгиевна, — а мы, слава богу, при электричестве живем. Ну, или при керосине, если электричество отключают…

Борис Алексеевич встал, прошелся по горнице, заложив руки за спину.

— Урочище Маракан — безусловно, странное, в чем-то даже занятное место… Вы сами туда ходили?

— Бог миловал.

— Вот и не ходите. Что-то в этом есть, спорить не буду. Страхи и суеверия на ровном месте не появляются. Климат в урочище другой, воздух тяжелый, люди чувствуют себя дискомфортно. Сердце, говорят, там бьется быстрее, потоотделение усиливается, голова кружится. А еще мысли всякие черные в голову лезут. Страх люди испытывают, причем без особой отчетливой причины. Но это не чертовщина, товарищ участковый.

— А что же?

— Геология.

— Объясните?

— Весьма охотно, — кивнул Борис Алексеевич, подошел к книжной полке, вытянул заложенную между книг старую геологическую карту, развернул ее. — Смотрите. Смоленская область стоит на древних породах. Тут были ледники, карстовые пустоты, подземные реки. Урочище Маракан — как раз место тектонического разлома. Пласты земли сдвинуты, отсюда и аномалии. — Он обвел карандашом место на карте, где примерно находилось урочище. — На часы в Маракане лучше не смотреть — всякую ерунду покажут. Стрелка компаса будет плясать. Электрические приборы не факт, что будут работать, если вы их не приведете в соответствие с тамошними условиями. Это магнитные аномалии. Под землей, скорее всего, залежи железной руды или других пород, которые создают магнитное поле. А дискомфорт, страх, которые там испытывают люди… это, извините, инфразвук.

— А подробнее, Борис Алексеевич?

— Низкие колебания, которые человек не слышит, но улавливает мозгом. От нуля до шестнадцати герц. Колебания возникают при движении воды в карстовых пустотах, при подвижках грунта. Инфразвук вызывает панику, тошноту, рвоту, галлюцинации. Хотите знать почему, посидите в библиотеке, книги не зря придумали. Так что никакой мистики, Глеб Максимович, сплошная физика. А что там немцы искали… понятия не имею. Может, ту же руду. Хотя зачем, спрашивается? Больше негде, что ли? Может, редкоземельные металлы. Вполне допускаю, кстати, что у немцев всегда с ресурсами туговато было.

— Угрюмов перед смертью связывался со Смоленском, — сказал Глеб. — Просил прислать специалистов для обследования урочища. Геологи, геодезисты, геофизики… Я, к сожалению, немного в этом понимаю.

Борис Алексеевич и Любовь Георгиевна удивленно переглянулись.

— Геологи? Геодезисты? — переспросил краевед. — Странно, Павел Евдокимович нам об этом ничего не говорил.

— Может быть, боялся? — негромко предположила Любовь Георгиевна. — Он в последнее время… прятаться от всех стал — другого слова не придумаю. Даже нам многое недоговаривал, хотя у нас всегда были доверительные отношения. Мы пару дней назад зашли его проведать — так Катюша сказала, что он спит, лучше не беспокоить. А на следующую ночь — этот проклятый пожар… — Она опять хлюпала носом, вытирала глаза платочком.

Борис Алексеевич обнял ее за плечи и посмотрел на гостя поверх очков.

— Скажите, Глеб Максимович, это на самом деле был… поджог? Слухи по деревне ходят. И якобы дверь в дом кто-то заблокировал…

— Не могу сказать, — покачал головой Глеб. — Официально экспертизу еще не проводили. Но пожарные считают, что так и есть.

— Вы думаете, его убили за то, что он много знал? — Борис Алексеевич с усилием сглотнул. — Но это неправда, товарищ участковый. Павел Евдокимович ничего не знал. Хотел узнать — это да…

«Но заявку на обследование урочища все же успел сделать», — подумал Глеб, а вслух сказал:

— Я об этом не думаю, товарищ Климов, всего лишь проясняю обстоятельства трагического инцидента и того, что с ним может быть связано. Вы никаких чужих в последнее время у дома Угрюмовых не замечали?

— Да думали уже с Любашей об этом, — тяжело вздохнул Климов. — Нет, никого из чужих не видели, товарищ участковый, только все свои…

— Посетители в последнее время у Павла Евдокимовича бывали?

— Да, конечно же, — пробормотала Любовь Георгиевна. — Кто же его бросит? Павел Евдокимович всегда в самой гуще народа был… Григорий Петрович Пригорницкий раз в неделю приезжал. Василий Егорович Карпов часто захаживал. Мишка Громов как-то Клавдию Ивановну привез — секретаршу Егора Васильевича, она узелок с продуктами Угрюмову привезла — в райисполкоме спецпаек по спискам выдали…

— Понятно. Ну, хорошо, не буду больше вам докучать, товарищи. Еще раз примите соболезнования в связи с утратой, мы еще увидимся, — сказал Глеб, пошел к дверям, но у порога вдруг остановился:

— Последний вопрос, Борис Алексеевич. Есть объяснение бесследным пропажам людей в Маракане? Разумеется, строго научное объяснение.

— Извольте, — кивнул Климов. — Например, такое: люди проваливались в карстовые пещеры, наполненные угарным газом. Просто земля уходит из-под ног, не успеваешь опомниться и…

— Спасибо. — Глеб любезно улыбнулся и вышел за дверь. Сразу в нос пахнуло сыростью с далеких огородов…

Небо, еще недавно светло-сиреневое, насыщалось темными тонами, превращалось в фиолетовое. Глеб прохаживался возле деревенского клуба, погруженный в свои думы. Из клуба доносились редкие и какие-то задумчивые удары молотком — бригада столяров, выписанная из района для восстановления полового покрытия, работала ударно, даже по вечерам.

Ситуация вокруг урочища яснее не становилась, наоборот, все больше и больше запутывалась. Геологические разломы, инфразвук… Если немцы там работали почти два года, то как у них обстояли дела с нервами? Дело привычки? Почему Угрюмов вызвал именно геологов? Что он им хотел показать? Или вовсе не геологи имелись в виду, а геологи, геодезисты и прочие картографы — всего лишь прикрытие?

Он вздрогнул — незаметно подошла Василиса, как-то хитро смотрела ему в глаза.

— Добрый вечер, Глеб. Ты такой задумчивый… Я не помешала?

Мгновенно из головы вылетели все посторонние мысли. Улыбка на суровом милицейском лице расползлась от уха до уха. Осталась только она — манящая, привлекательная, такая хорошенькая в сумерках (да и не только в сумерках). Пришла все-таки! Конечно, обещала, что придет, но всегда ведь остается место сомнениям…

— Василиса… — Он сделал шаг, чуть не обнял ее на радостях, но вовремя опомнился и отдернул руки. Она заметила этот порыв и немного оробела.

— Боялся, что ты не придешь, — признался Глеб. — Мысли всякие в голову лезли — одна другой серьезнее…

— Но я пришла, — вздохнула Василиса. — Отцу сказала, что сбегаю на час-другой к подружке Надежде в Обводный переулок, а сама — сюда…

— Так отец не знает, куда ты пошла?

— Нет, — покачала головой Василиса, — решила не рисковать. Ты пойми правильно, Глеб, он хорошо к тебе относится — но это днем, в рабочее время. Считает тебя ответственным и грамотным работником, по недоразумению попавшим в дурацкую ситуацию. Но, прости, не знаю, как бы он отнесся к тому, что… — Василиса запнулась, потом продолжила: — Ну, ты понимаешь. Он может быть вспыльчивым, в минуты гнева может даже не ладить с головой, но он хороший человек.

— Я знаю. И все понимаю. Но мы же просто решили погулять, и часа-другого нам, конечно же, хватит. Куда пойдем?

— Ой, знаешь, в этой деревне так много мест, куда можно пойти… — И они одновременно засмеялись.

— На задворках клуба есть подобие сквера, — вспомнил Глеб. — Дорожки, кусты, а в центре — девушка с веслом и горнист с отколотым горном. Немцы в оккупацию сломали почему-то только горн. Пойдем в сквер. Надо всего лишь перебраться через вон ту канаву.

— Страшновато там, — поежилась Василиса.

— У меня пистолет есть.

— О, это все меняет, — прыснула Василиса и взяла его под руку. — Ладно, веди меня, Сусанин. Ту сторону клуба, как и другую сторону луны, я никогда не видела…

Они гуляли в полумраке по сухим дорожкам, когда-то засыпанным щебнем. Неухоженный кустарник оброс молодыми глянцевыми листочками. Из-за ветвей с подозрением поглядывала девушка с веслом — бледная, как и вся масса строителей социализма, которую она представляла. Вечер был теплый, почти безветренный, с потемневшего неба взирали выпуклые звезды. Про созвездия и галактики сегодня не говорили. Вся деревня находилась в шоке от того, что случилось с Угрюмовыми, и Василиса не была исключением.

— Нет слов… — бормотала она. — Мы не дружили с ними, я Павла Евдокимовича лишь два раза видела… Отец к нему иногда заходил — я передавала пышки, которые сама пекла… Детишек очень жалко, такие хорошенькие были… Витька постоянно с деревянной саблей бегал, фашистов в капусту рубил… Маришка над ним еще смеялась: дескать, нашинкуй нам немного фашистов на салат…

Она отпустила его руку, потом опять взяла — так было удобнее и безопаснее. Глеб спросил ее про урочище и сразу пожалел об этом: зачем смешивать личное с работой? Василиса устремила на него удивленный взгляд.

— Никогда особо не интересовалась, Глеб. Странное место, говорят. Что там — понятия не имею. У отца однажды спросила — так он чуть не наорал на меня. Ни ногой туда, говорит, если не хочешь отведать сурового отцовского ремня. А я, можно подумать, рвусь туда… Нет, Глеб, я не верю ни в какую мистику, но знаешь, если страшно, то люди обычно боятся. А если чего-то не понимают — это не значит, что стремятся всеми способами понять. Наши умы, конечно, пытливые, мы любим узнавать что-то новое, но не в этом случае. Лучше чем-нибудь полезным заняться для себя, для общества… Если хочешь, Глеб, можешь сходить, никто тебе не запрещает, но вряд ли ты там найдешь что-то хорошее. Ты же не предлагаешь нам вдвоем туда прогуляться? — вдруг забеспокоилась Василиса.

— Да боже упаси! — воскликнул Глеб. — Знаешь, Василиса, я даже на работе не люблю щекотать нервы. Согласен, только сумасшедший пойдет туда по своей воле…

— Вот и правильно, — обрадовалась девушка. — Мы не сумасшедшие. Нам и в деревне дел хватает. К тому же тут и без всякого урочища страшно…

— Что ты имеешь в виду?

— Глеб, неужели ты не видишь? — Казалось, она сама нагоняет на себя страх. — Кротов зарубил свою Анастасию, Лапшина кто-то убил, Угрюмовы вообще все на пожаре погибли… Одно за другим происходят трагические события! Страшно представить, что будет дальше…

— Может, ничего? — предположил Глеб. — Бог троицу любит, дальше все будет спокойно.

— Хорошо бы, если так… — Василиса шумно выдохнула и взяла его покрепче за локоть.

Тему, слава богу, все же сменили. Сколько можно нервы мотать себе и окружающим! Глеб поведал о себе то, что мог поведать. А то, что не мог, но оно вылезало, тщательно утрамбовывал в дальний закуток памяти. Василиса рассказывала о Смоленске, о том, что грустит по городу, хочет туда вернуться, но пока не может — иначе отцу тут совсем плохо станет. Он ведь не просто сельсоветом руководит, он фактически единственная власть в деревне, только он может что-то изменить или улучшить…

— Не поеду пока никуда, — вздыхала Василиса. — Отца не брошу. А о том, чтобы пристроить меня на сельскохозяйственный факультет с последующим превращением меня в местного агронома, пусть мечтает дальше…

Она рассказывала, как училась на технолога, цитируя при этом Пушкина: «Но боже мой, какая скука!» В общежитии были забавные моменты. Она со смехом вспоминала, как живущая в общежитии кошка гналась по длинному коридору за перепуганной мышкой, и от них в разные стороны с визгом разлетались девчонки. Как однажды потеряли ключ от комнаты, и Василиса отважно стала карабкаться по пожарной лестнице, чтобы забраться в окно. Но перепутала этажи и увидела в окне такое… что едва не разжались руки, держащие перекладины! Было стыдно, неловко, и совсем не так она собиралась познавать окружающий мир!

Глеб смеялся. На вопрос, что же она увидела в окне, Василиса сделала квадратные глаза и сказала, что этого она не расскажет даже под страхом пытки.

Время неудержимо катилось. Василиса глянула на часы и ахнула: не миновать порки! Они выбрались из уютного садика, пошли по деревне. Глеб выразил намерение проводить девушку до дома.

— Хорошо, — неуверенно согласилась Василиса. — Но только до калитки. И как подойдем, сразу приседай, чтобы отец не увидел. У тебя, конечно, пистолет, но, боюсь, его это не впечатлит.

Сдавленно смеясь, они вошли в переулок. В деревне стояла тишина, только где-то на соседней улице лениво брехала собака. Облака закрыли луну и половину звезд. Вход в жилище Карповых находился в переулке. Мягкая травка стелилась под ногами. До калитки было метров пятьдесят. Уже почти дошли, как Глеб вдруг что-то почувствовал: спину царапнуло, кожа под лопаткой с левой стороны как-то натянулась. Страх пронзил даже не за себя, за девушку! Он обернулся. В начале переулка у столба электропередачи кто-то стоял — размытый, почти сливающийся с антуражем, но все же различимый. Человек был неподвижен, он явно наблюдал за гуляющей парочкой…

— Эй, что-то не в порядке? — забеспокоилась Василиса и тоже обернулась. Но силуэт уже пропал, растворился в воздухе, как будто его и не было.

— Да нет, ничего, — улыбнулся Глеб, — тебе показалось.

— Ну ладно, — прошептала девушка.

В конце переулка было чисто, незнакомец пропал. Кому, интересно, понадобилось за ними следить? Они стояли совсем близко, в темноте поблескивали глаза Василисы, от нее исходил какой-то особый запах, от которого кружилась голова.

В доме за непроницаемыми занавесками горел приглушенный свет. Поскрипывали половицы, было слышно, как кряхтит председатель сельсовета.

— Ну, все, пока, — прошептала Василиса.

— Пока, — отозвался Глеб. — Было очень хорошо с тобой…

— И мне…

Она помялась, приподнялась на цыпочки, поцеловала его в одну щеку, в другую. Взялась за шпингалет на калитке, как-то застыла, потом опять повернулась к нему, привстала на цыпочки и поцеловала в губы — довольно долго, чувственно. Потом отстранилась, и даже в темноте было видно, как заалели щеки. Она смущенно хихикнула, скользнула за калитку и заперла ее с обратной стороны. Глеб смотрел, как тонкий силуэт скользит по дорожке, взлетает на крыльцо, точно что-то невесомое. Она открыла дверь своим ключом, зашла в дом.

Глеб не мог пошевелиться. Этот поцелуй словно припечатал его к земле, он до сих пор ощущался на губах. Вот оно, смертельное оружие, сбивающее с ног, надолго выводящее из строя! Врагам пора бы взять на заметку…

Он пришел в себя, резко повернулся, отметив, что ноги предательски дрожат, и метнулся к противоположной ограде. Рука машинально нащупала рукоятку «ТТ» в кобуре. В переулке никого не было. Он всматривался, сканировал глазами каждый уголок пространства. Потом вынул пистолет и медленно двинулся по направлению к улице.

Выходил из переулка плавно, держа оружие наготове. Улица была пуста, во всяком случае, так казалось. Он облегченно выдохнул. Хотели бы убить — что мешало это сделать раньше? Не хотели расстраивать девушку? Он не стал далеко убирать пистолет, заскользил по дощатому тротуару вдоль скособоченных изгородей…

Семью Угрюмовых хоронили через день на сельском кладбище — недалеко от мест захоронения Анастасии Кротовой и ее матери. Пришла практически вся деревня. Люди стояли молча, с непокрытыми головами. Гробы не открывали — зрелище было бы ужасным. Два гроба были нормального размера, один поменьше, а четвертый — самый маленький. У гробов в истерике никто не бился — другой родни у погибших не было. Из райкома прибыла целая делегация — все в серых плащах, с постными лицами. Старший из состава делегации произнес речь хорошо поставленным голосом, чувствовалось, что не впервые. Вещал, что страна будет всегда помнить своих героев, указал на личные качества Павла Евдокимовича — на его смелость, беспримерную отвагу, вспомнил, как немцы и их прихвостни приходили в ужас от одного лишь упоминания товарища Угрюмова. Сообщил, что если был умышленный поджог (экспертиза пока помалкивала), то виновные будут найдены и сурово наказаны. Если нет — будут приняты все меры, чтобы донести до граждан основы противопожарной безопасности…

Глеб стоял в стороне, курил. Гробы опускали в землю, играл приглашенный из района оркестр. Опера Тарасов и Волкова своим присутствием церемонию не почтили — надоело сюда мотаться. Глеб не дождался окончания, отступил за деревья и вышел с кладбища огородами…

К вечеру в деревне было тихо. Рабочий день закончился, люди сидели по своим избам. Начинались сумерки. В мае темнеет особенно долго.

Глеб вышел из дома в штормовке, в кирзовых сапогах, деловым шагом прошел пятьдесят метров, свернул в переулок. Немного постоял за кустами, не пойдет ли кто за ним, не дождался и зашагал на север. Машину решил не брать — на колесах может оказаться даже дольше. Пересек дорогу, снова погрузился в переулок. Потом вышел на околицу, перелез через плетень, обогнул пастбище, усеянное еще не собранным коровьим навозом, погрузился в овраг. Снова ждал, прижавшись к валуну, не изъявит ли кто желание прогуляться за ним. Не дождался — либо в этот вечер он никого не интересовал, либо все стали слишком умными.

Три версты он шел по разреженному лесу, перепрыгивал через ручейки, формирующие мелкую речушку. Затем пришлось сместиться вправо, слишком непроходимой выглядела кустарниковая чаща. Там тоже лес оказался не подарком — с валежником, болотцами, гнилым запахом. Глеб шел быстро, стараясь не шуметь. Присмотрел жердину и стал на всякий случай прощупывать землю. Местность приподнялась, под ногами уже не чавкало. Обозначилась бледная тропка, она виляла между соснами и березами — то поднималась на пригорок, то ныряла в низину. Справа, на открытом пространстве, когда-то находился хутор. Он отмечался даже на старых картах. В прошлом здесь жили люди, потом разъехались. От хутора остались только бугорки заросших фундаментов да почерневший сруб колодца.

Глеб сместился влево, прошел по диагонали большую поляну, уперся в вереницу кустов — дикая малина, боярышник, переплетенный хмелем. Урочище было рядом, за этой вереницей кустов. В темнеющем воздухе угадывались за ветками очертания массивных скал… Он пробирался через кустарник и бормотал про себя, что страх без причины — признак дурачины… Выбравшись на открытую местность, встал за дерево, закурил и стал осматриваться.

Люди говорили, что это единственный вход в Маракан. Возможно, есть где-то еще, но о нем надо знать. Не знаешь — шею сломаешь. Расступался опоясывающий урочище скальный массив. Откуда-то с северо-запада в горловину вписывалась дорога, посыпанная щебенкой. Видимо, по ней в годы оккупации Маракан связывался с внешним миром. Днем отсюда было видно урочище — узкий кривой проход, стиснутый с обеих сторон серыми, в зеленых потеках мха, каменными стенами. Сейчас, в сумерках, проход казался темной пастью. Первая ошибка уже отчетливо проступала: раньше надо было выходить. Глеб затоптал тлеющий окурок и пересек границу.

Что-то было и до того, но слабо, еле уловимо, а теперь он сразу почувствовал: изменился воздух. Не то чтобы он сделался холоднее или тяжелее — просто стал другим. Это чувствовалось всей кожей: влажность, какая-то кисловатая сладость, словно от перезрелых яблок, и едва уловимый запах горелого железа. Он прошел немного по дороге, когда-то расчищенной, но уже заросшей сорняками и мелким кустарником. Здесь могли проходить грузовики — немцы постарались. Дорога виляла между скалами. Это был уже не тот массив, что опоясывал урочище, а свой, внутренний. Слева по-прежнему тянулся лес, но какой-то неправильный. Глеб остановился, разглядывая деревья. Сосны были не такие, как в обычном лесу — не стройные и смолистые, а корявые, с раздвоенными стволами, их ветви тянулись не к солнцу, а в разные стороны, будто их сводила судорога. Березы росли кучно, по пять-шесть стволов из одного корня, с бледной, почти белой корой, которая слезала лохмотьями. А папоротник — тот вообще достигал человеческого роста, его резные листья темнели в сумерках, как раскрытые ладони.

Глеб поежился. Спина немела, кожа становилась гусиной.

В урочище было тихо. Слишком тихо. Ни птичьего крика, ни писка комара, ни шуршания мыши в траве. Только собственное дыхание и редкий стук сердца, который почему-то стал громче.

Он постоял, прислушиваясь к своим ощущениям, неуверенно двинулся дальше. Какой-то липкий зуд расползался по телу. Бубнили в мозгу голоса — кто их туда звал? Справа вырастали скалы — сначала просто каменные стены сбоку от дороги, потом — настоящие утесы, нависающие над проезжей частью. Ноги встали, и пришлось применить усилие, чтобы заставить их двигаться дальше. Пройденное расстояние не откладывалось в голове. Триста метров, четыреста? Предательское желание припустить обратно становилось все ощутимее. Дорога расширилась, образовалась площадка — ровная, утрамбованная, с остатками бетонных плит. Здесь немцы разгружали свое хозяйство. Глеб насчитал шесть врытых в землю крюков для талей. Змеились обрывки тросов, красовались ржавые бочки из-под горючего. Он присел, потрогал пальцами край бетонной плиты — внутри угадывалась арматура. Сделано было качественно, на совесть.

За площадкой дорога сужалась, показалась бетонная плита, символизировавшая тупик. Справа — вырубленные в камне ступени наверх — практически террасы. За ними провал — бездонный, черный. Через него виднелся перекинутый мостик. Глеб поднялся на пару террас…

И вдруг резкий звук ударил в уши! В расщелине шириной в пару метров бурно текла вода! Чертова акустика! В двух шагах отсюда еще ничего не слышно, и вдруг такая метаморфоза…

Глеб подождал, пока уймется сердцебиение, и переступил последнюю ступень. Мостик явно построили немцы — непревзойденное германское качество, на авось не строили. Две прогнувшиеся железные балки, на них доски — частично прогнившие, но еще способные держать вес. Под мостиком чернела бурная вода. Брызги не долетали, но влажность усилилась в разы. Глеб всмотрелся в расщелину: глубина метра четыре, не меньше. Подземная река, о которой ему рассказывали, здесь выходила на поверхность, чтобы снова провалиться. Он переправился по мостику, стараясь ступать на две доски одновременно. Хрустнуло под ногой, и Глеб замер — ощущения просто жуткие. Только не бежать, не пороть горячку… Он вцепился в перила: тонкие проржавевшие прутья, перекинутые вместе с балками. Мостик качнулся, но выстоял.

За провалом тропа упиралась в какую-то стену. Или нет? Быстро темнело — он слишком медленно все делал! Теперь Глеб практически находился в скалах, они возвышались слева, справа, над головой нависал гигантский утес. Огромная груда камней, переплетенная корнями и мхом, перекрывала вход в пещеру или штольню. Кое-где из-под камней торчали куски арматуры, обрывки кабелей, проволоки, смятый лист железа с надписью по-немецки «GEFAHR» (опасно). Он остановился в задумчивости перед завалом, посмотрел наверх. Из скалы, возвышающейся над головой, словно кусок отгрызли — немцы взорвали вход перед бегством. А возможно, и заминировали. Все, можно возвращаться? Вручную завал ротой солдат не разобрать, и технику сюда не подгонишь… Глеб обошел завал справа, пролез по склону, цепляясь за выступы. Скала была скользкой, поросшей серым лишайником, похожим на бороду. Камни вдруг стали выскакивать из-под ног. Наверное, зря он решил податься в эту сторону…

Мысль была хорошей, но запоздала: Глеб почти добрался до ровной площадки, когда земля ушла из-под ног! Просто провалилась! Сердце ушло в пятки. Он успел ухватиться за корень, торчащий из скалы — толстый, узловатый — и повис на нем, болтая ногами над черной пропастью, а другой рукой схватился за корень. Снизу пахнуло холодом и сыростью. Он попробовал подтянуться, но корень вдруг как-то потянуло, надорвалось в нем что-то. Паника ударила в голову. Глеб схватился левой рукой за ближайший выступ в скале — слава богу, рука не сорвалась. Заприметил еще один, отпустил корень и вцепился в выступ мертвой хваткой. Перебирая ногами, нащупал носком твердую опору. Медленно, переставляя ноги и перебирая руками, вернулся на исходную точку. Снова схватился за корень, торчащий из скалы, как рука утопленника, оттолкнулся правой пяткой и упал на ровную площадку…

Сердце колотилось как заведенное, и его бой отдавался в ушах. Спасибо, Борис Алексеевич, объяснили: проваливаешься в карстовую пещеру с угарным газом, не успеваешь опомниться и… Руки тряслись, зуб на зуб не попадал. Он лежал, свернувшись зародышем, приходил в себя. Потом осторожно встал на корточки, привалившись спиной к скале, и закрыл глаза, чтобы унять головокружение.

Ну и зачем он сюда полез? Что плохого было в деревне? Ведь догадывался, что ничего нового не узнает…

Страх продолжал опутывать — липкий, иррациональный. Уже не страх перед пропастью, перед смертью, заглянувшей ему в глаза, — тот страх он благополучно проехал. Что-то другое, словно урочище, которому не удалось его убить, мстительно шептало: «Ну, подожди, мил человек, мы еще над тобой поработаем…» Это было не то, что принято называть трусостью. Он воевал, ходил в атаки, видел, как вокруг него под пулеметным огнем падают солдаты. Поначалу было страшно, потом привык, о смерти даже не думал. А здесь, в урочище, его охватывала паника, как у ребенка, потерявшегося в темном лесу. Хорошо, пусть это будет инфразвук, кто бы возражал. Пусть геологический разлом — наплевать! Но теперь он точно знал: здесь есть что-то еще, то, что не объяснишь геологическим разломом…

Глеб поднялся, с трудом разжав руку, — странно, но он до сих пор держался за корень. А вот теперь надо отсюда сваливать, пока урочище не передумало…

Обратный путь он едва запомнил. Мостик переползал на коленях, держась за перила. А потом, задыхаясь от страха, бежал по старой автомобильной дороге, запинался о какие-то препятствия. Корявые деревья угрюмо провожали его взглядами. Обратная дорога оказалась почему-то длиннее, хотя должна была быть короче! Выход из урочища словно отъезжал, издевался! Кривилось пространство, меняло конфигурацию. Или у страха глаза велики? Мелькнула паническая мысль: а вдруг не выпустит? Но это уже было полное мракобесие. В глазах двоилось, срывалось дыхание, когда он все же перебежал «бутылочное горлышко», перемахнул открытое пространство и повалился за знакомое дерево. Лежал, приходя в себя, и никак не мог отдышаться. Здесь тоже было не очень-то комфортно. Приподнялся, встал за стволом. Уже стемнело, небо закрыли плотные облака. Урочище на пути к немецкому объекту отсюда не просматривалось — сплошная чернота, только скалы смутно вырисовывались во мгле. «Ну, ничего, — пришла вдруг в голову неудачная мысль, — в следующий раз легче будет. Так он еще и в следующий раз сюда собрался?! Нет уж, простите, ни за какие правительственные награды…»

Глеб стал пробираться через цепкий кустарник, волочил за собой обрывки хмеля. Посмотрел на часы. Стрелки застыли на половине пятого — и это вообще никак не объяснялось. Похоже, их носило по всему циферблату, пока не кончился завод… Все правильно, магнитное поле, или как там объяснял Борис Алексеевич… Сознание наконец пришло в норму, паника уже не трясла. Он пролез через кустарник, вышел на поляну, присел на подвернувшуюся кочку, достал папиросы и с наслаждением затянулся, шумно выпуская дым. Напряжение, сковывавшее тело, понемногу отпускало. Но о полном «выздоровлении» речь пока не шла. Здесь, в стороне от урочища, уже были какие-то звуки: журчал ручей, ухал филин в глубине леса. Ощущения, что за ним подглядывают, уже не было…

Гигантский завал снова вставал перед глазами. Что там под завалом? Все безнадежно, не добраться? Почему тогда гибли люди? Значит, можно добраться? Просто надо посмотреть на это дело с другого ракурса?

Мысли путались, логическая цепочка не выстраивалась. Он вкрутил тлеющий окурок в дерн, поднялся и тяжелой походкой двинулся через поляну…

Теперь, когда все закончилось, навалилась неодолимая усталость. Глеб едва поднимал налившиеся тяжестью ноги, и приходилось их волочить. Дорогу он, в принципе, помнил, но как запомнить все детали маршрута?

Только к часу ночи лес снисходительно выпустил его к деревне. Чернели крыши Шамар, вырисовывались очертания кособокого плетня. На заросшем сорняками наделе, который, видимо, не давал урожая, сохранилось пугало — в разлезшейся на куски немецкой шинели, в пробитой пулями немецкой каске. Выглянула луна, и от этой каски отражался мглистый желтоватый свет. Он брел, увязая в высокой траве, наконец отыскал переулок, которым воспользовался, выходя из деревни, и двинулся к нему.

Деревня, слава богу, спала, никто не видел, как по ней шарахается подозрительная личность. Гавкнула собака, но решила не устраивать «ночной концерт» и забралась обратно в будку, гремя цепью.

Когда Глеб добрался до своей калитки, сил практически не осталось. Руки срывались, вытаскивая крюк из скобы. Он прокрался в дом, заперся. Увы, какие-то затаенные страхи не проходили, паранойя точила. Обследовав в темноте свое скромное жилище, постоял у задней двери, выходящей на запущенный огород, потом сполоснулся из бака в закутке с дырой в полу — хорошо, что перед уходом нагрел воду, и она еще не остыла. Облачился в чистые брюки, набросил на плечи рубаху. Пистолет положил рядом — пусть будет. Электричество не включал, слабо коптила керосиновая лампа. Расслабление накатило одуряющее, он сидел и не мог пошевелиться. Мысли путались, и их надо было привести в порядок. Глеб поднялся, выудил из шкафа ополовиненную емкость с самогоном. Подобной емкости хватало на месяц — выпивать он особо не любил, но сегодня было по-другому: налил в алюминиевую кружку больше половины и вылакал в один присест. За что? Да хотя бы за опыт, приобретенный этой ночью. Зашумело в голове, кровь по венам потекла резвее. Глеб достал из стола кусок завернутого в бумагу ржаного хлеба и стал жадно жевать. Еще раз наполнил кружку и эту порцию прикончил. Жить становилось легче, жить становилось веселее…

Полученный опыт был, конечно, интересный. Все произошедшее уже не рисовалось в багровых и черных тонах. Он выжил — и это самое главное. Теперь уже знает, куда не надо лезть. Странная мысль вселилась в голову: ведь не может быть всегда так страшно? Раз придешь в урочище, другой, третий, и привыкнешь в конце концов. Немцы же привыкли? Вряд ли они горстями пили успокоительные таблетки. Хотя, возможно, что-то и принимали — немецкая медицина на месте не стояла, выжившие узники концлагерей это подтвердят. Господи, неужели он всерьез рассматривает мысль о второй «экспедиции»?!

Мысли не выстраивались даже после изрядной дозы самогона. Глеб посмотрел на будильник, ужаснулся — два часа ночи! В семь вставать, и на любимую работу. Он поставил время на наручных часах, покрутил колесико, заводя механизм. Часы шли — тихо шелестели шестеренки. Странно это, очень странно. Глеб прибрал со стола пистолет, сунул его в глубокий карман домашних брюк и пополз спать…

Проснулся через час — потянуло по малой нужде — слишком много жидкости в себя влил, придя домой. Чертыхаясь, натянул рубаху и побрел к двери. Вспомнил, что сортир на задворках, и потащился обратно — к черному ходу. Отодвинул шпингалет, вышел на задний двор.

Ночь была не такая уж темная. Мутный свет луны разливался по деревне. Огород по уши зарос бурьяном. Ведь предлагали трудолюбивые крестьянки прополоть и вскопать, причем совершенно безвозмездно, «за красивые глаза» участкового… «Скворечник» сортира едва просматривался за бурьяном.

В голове было мутно от сна и выпитого самогона, и с координацией движений намечались проблемы. Повело на сторону — слишком резвый разгон взял на старте. В этот момент из-за бурьяна со стороны «скворечника» вынырнуло размытое пятно и прогремел выстрел! Пуля пролетела там, где он должен был находиться. И кто сказал, что алкоголь вреден для здоровья? Сноп искр взорвался в голове. Ни хрена себе, паранойя! Кто-то шел, чтобы прокрасться к нему в дом и убить?..

Глеб завозился в траве, покатился дальше. Пистолет в кармане, он же его не вытаскивал! Извернулся, нащупал рукоятку, быстро привел механизм в боевое положение и, вскочив, выстрелил, не видя мишени. Болезненно долбануло по ушам. Он видел, как метнулась тень за бочку, потом вспышка выстрела ударила в глаза, но Глеб уже уносился в траву рыбкой… Вовремя же его потянуло по нужде — словно сама интуиция разбудила! Он полз по траве, потом перекатился через старую задубевшую грядку. По нему стреляли безостановочно — видно, оставлял в пространстве некий «инверсионный» след. Пули вывернули доску, бились в землю. Глеб поднял руку с пистолетом и почти вслепую снова выстрелил. Кажется, попал в бочку — зазвенел металл. Но, увы, в самого стрелявшего не попал: слышался топот, тяжелое дыхание. Это был мужчина. Вот бы лицо его увидеть… Глеб пробежал, пригнувшись, несколько метров, выпрямил спину. Неясный силуэт смещался к сортиру — видно, планы поменялись, фактор внезапности уже не прокатывал. Выстрелили одновременно. Глеб опять куда-то летел, выл от резкой боли в ушибленном плече. Злоумышленник ударился всем корпусом о сортир — и ему в этот момент было несладко. Где-то по соседству испуганно закричала женщина. Достопочтенная Матрена Силантьевна? Незнакомец обогнул туалет и вывалился за плетень. Еще две пули в адрес участкового охладили боевой порыв…

Глеб присел на корточки, осмотрелся. Потом перепрыгнул через тропку и спрятался за простреленной бочкой. Сомнительное, однако, укрытие… Незнакомец убегал, так и не выполнив своего намерения…

Глеб добежал до сортира, преодолел поваленную ограду. Штанина зацепилась за штакетину, и он со всего маху повалился на землю. Переждав болевые ощущения, потратил драгоценные секунды на поиск выпавшего пистолета…

Деревенская черта в этом месте обрывалась. За плетнем колосилась трава по пояс, далее — проселочная дорога, огибающая деревню, густая лесополоса, речка Каменка…

Злоумышленник бежал к дороге — не очень быстро, в траве хватало ловушек. Понять, кто это, было невозможно — просто размытое пятно, двигавшееся зигзагами…

Глеб задыхался, пот заливал глаза, ныли отбитые кости. Он добежал до плетня и ударился грудью о сухую жердь. Злоумышленник тем временем обернулся, выстрелил, но снова не попал — пуля прошла где-то выше.

Глеб продолжал целиться, но цель постоянно меняла положение, и он не успевал водить стволом. Дважды выстрелил — промазал. Цель резко ушла в сторону, и пятно окончательно размылось… Злоумышленник миновал бурьян, перебежал дорогу и исчез в лесополосе…

Он дернулся за ним, махом преодолел плетень, но вдруг передумал и присел на корточки. Кураж в голове, вызванный брожением спирта, — это, конечно, хорошо, но пора и трезвую голову включать. Он будет неплохой мишенью — зачем? Выжил в урочище, пережил покушение на свою жизнь — будет и дальше искушать судьбу? Что-то подсказывало, что злоумышленник не вернется, и Глеб побрел обратно к дому.

— Глеб Максимович, это вы? — робко спросила из-за ограды соседка.

— Я, Матрена Силантьевна…

— Что случилось, Глеб Максимович? Вы целы? Может, милицию вызвать?

— Не стоит, я и есть милиция… Да вы не волнуйтесь, просто в нашей стране такая высокая преступность… Думаю, это был грабитель, он просто зашел не в тот дом… Спите спокойно, Матрена Силантьевна, ваш сон надежно охраняется…

— Но, может быть, я все-таки что-то могу для вас сделать, Глеб Максимович? — не унималась соседка. А почему бы и нет?..

— Сделайте одолжение, Матрена Силантьевна… Если не трудно, добегите до сельсовета — вы это сделаете за пять минут. Там сторож Михеич, не попадитесь ему под горячую дробь… Пусть откроет кабинет товарища Карпова, позвоните в райцентр, в дежурную часть милиции — номера там есть, написаны ручкой… Скажите, что звоните из Шамар по поручению участкового… Скажите, что в него стреляли, пусть пришлют оперуполномоченных… Михеич наверняка будет артачиться, ссылаться на свои инструкции — скажите, что утром приду и лично расстреляю… Я мог бы, конечно, и сам все это сделать, но что-то еле на ногах стою…

— Господи, какие страсти, Глеб Максимович! — сокрушалась соседка. — Вы не волнуйтесь, я все сделаю как надо, пулей туда-сюда обернусь. А вы отдыхайте, не выходите никуда…

Спасибо этим добрым самаритянкам, что бы он делал без них? Мелькнула смешная мысль: если бы знала, что он целовался с Василисой, — побежала бы?

Он не должен был спать, но уже не мог себя контролировать. Запер все двери, пошатался по дому какой-то бесплотной тенью и рухнул в койку без задних ног, пристроив на груди пистолет…

Снились кошмарные сны, сквозь сон прорывалась явь: стучала в дверь «добрая самаритянка», кричала, что все сделала — тревожный сигнал дошел до дежурной части. Глеб что-то отвечал, благодарил сквозь сон и снова уносился в бушующий океан…

Он проснулся вполне себе живой и целый. Боль в отбитых костях немного угасла, зато теперь беспощадно трещала голова. Сквозь щели в занавесках заглядывало солнце, за оградой сигналила машина. Часы показывали начало десятого. Глеб вскочил весь взъерошенный и поймал на лету пистолет, пикирующий на пол. Ладно, хоть выспался…

Когда он с опухшей физиономией спустился с крыльца, визитерам надоело сигналить, они покинули свой американский «Виллис» и уже входили в калитку.

— Смотри-ка, живой, — констатировал капитан Тарасов. — Я тебе говорил, что он живой, а ты: нет, надо съездить и убедиться. Убедилась?

— Надеюсь, вы не собираетесь развернуться и уехать? — проворчал Глеб. — В меня стреляли, еле отбился. Кстати, вы весьма оперативно реагируете, не прошло и семи часов.

— Нормально реагируем, — огрызнулся Тарасов. — Можно подумать, ты у нас один.

— Доброе утро, ссыльный, — поздоровалась Арина. Она неплохо выглядела, сменила гимнастерку на платье.

— Смотря для кого, — буркнул Глеб.

Арина подошла ближе, потянула носом.

— Ну, понятно. Новые фантазии, теперь уже под воздействием горячительных напитков.

— Вы издеваетесь? — разозлился Глеб.

— Нет, это ты над нами издеваешься. — Тарасов дошел до крыльца, осмотрелся. — Знаешь, участковый, не хочется уже сюда ездить. Покоя не стало, как ты здесь поселился. Деревня пуста, весь народ в поле, все делом заняты. Один только ты… Давай по-быстрому — излагай свою версию случившегося.

Милостей от оперов ждать не приходилось, но в любом случае он должен был отчитаться. Докладывал сжато, стараясь не дышать в сторону «неприятеля». Не забывал при этом смотреть по сторонам — опыта за последние часы прибавилось. Арина поглядывала на него недоверчиво, как-то испытующе, а Тарасов досадливо кривился.

— Вот скажи, участковый, за каким рожном ты поперся в Мараканское урочище? Не вынесла душа поэта?

— В познавательных целях, — буркнул Глеб.

— Познал?

— Да. Еле ноги унес.

— Черти за тобой гнались? — прищурилась Арина.

— Можно и так сказать. Я вроде все объяснил. Невнимательно слушали?

— Ты точно фанатик, — проворчала Арина. — Всем известно, что немцы в урочище вели некую засекреченную деятельность. Понятно, что, уходя, совершили подрыв. Понятно, что в урочище аномальная зона, связанная с геологией… или чем-то еще. Вот мы с Тарасовым туда не ходим и прекрасно себя чувствуем. Что бы там ни было, ссыльный, это не твое дело. Еще раз повторить по складам? Это дело ученых, а также Министерства государственной безопасности. Слышал про такое? Если МГБ не интересуется, значит, время не пришло либо овчинка не стоит выделки. Там люди умнее нас, соображаешь? А ты накрутил себе: Лапшин, Крутарь…

— Накрутил, — признался Глеб. — Крутарь интересовался урочищем — его убили. Лапшин интересовался — тоже убили. Угрюмов имел особый интерес, даже вызвал из Смоленска спецов по горному делу — убили. Со мной такая же история…

— Но ты вроде жив? — усмехнулся Тарасов.

— Жив. Но человечек по мою душу приходил…

— Которого ты, конечно же, не разглядел, — хмыкнул капитан. — И что-то нас заставляет сомневаться в твоих словах…

Эти люди были непробиваемые!

— Ладно, трави свои байки, — разрешил Тарасов. — И не только рассказывай, но и показывай.

Минут пятнадцать они блуждали по открытому пространству. Глеб показывал, как все происходило, опера скептически хмыкали. Гильзы, отстрелянные Сосниным, валялись на земле. Арина подняла еще одну на дорожке, стала внимательно рассматривать. Тарасов из-под бочки выковырял еще две аналогичные.

— Немецкий «Вальтер», — задумчиво проговорил он, почесывая щетину. — Ну-ну.

Затем нашли еще две гильзы, стали осматривать следы. Они уходили мимо сортира, за ограду.

— Невнятно, — прокомментировала Арина. — Подошва стертая, отпечаток практически не читается. Размер — примерно сорок третий, то есть мужской. Но могли обуться и «на вырост».

Тарасов перелез через плетень, отправился вниз, к дороге. Что-то поднял на пути, раздраженно покосился наверх — неужели не врал участковый? Дошел до дороги, постоял, опасливо обозрел зеленую массу на другой стороне проселка, закурил, неспешно двинулся обратно.

— Ну, допустим, — признал он, вернувшись. — Но объясни, Соснин, зачем тебя убивать?

— Мне кажется, все логично, — пожал плечами Глеб. — Устраняют всех, кто так или иначе интересуется урочищем.

— Но ты же ничего не знаешь, — подметила Арина.

— Мог узнать. Кое-кто, похоже, понял, что просто так я это дело не оставлю и доведу его до конца — не мытьем, так катаньем. Лапшин мог что-то знать, вернее, наверняка знал: не просто так интересовался, представлял, что ищет. С Крутарем — подобная история. Он мог за что-то зацепиться. Крутарь был еще опаснее — представитель власти. Убрали в профилактических целях, пока по всему миру не разнес. Аналогично с Угрюмовым: воевал тут два года, уж имел представление, чем немцы занимаются. Но представление, скорее всего, неполное. Чем закончилось, знаете, но Угрюмов все же успел позвонить в Смоленск и кого-то вызвать. Повторяю, убивают тех, кто что-то знает или намерен все узнать.

— Хранители урочища? — криво усмехнулся Тарасов.

— Как хочешь, так и назови, — отмахнулся Глеб. — Вот скажи, капитан. Да, ты меня недолюбливаешь. Это бывает — посмотришь на человека, и, хоть ты тресни, он тебе не нравится и никогда не понравится. Но ты же знаешь, кем я был. И это был не клуб писателей-фантастов. Признайся хотя бы себе — я очень похож на сумасшедшего?

Капитан ничего не ответил, только зыркнул угрюмо.

Арина села на крыльцо, стала бегло заполнять ручкой бланки протоколов. Глеб расписался в тех местах, где она ткнула пальцем.

— И кто это, по-твоему, делает? — мрачно спросил Тарасов.

— Имя назвать? — удивился Глеб. — Представь себе, капитан, не знаю — я всего лишь участковый. Я также не знаю, один это человек, двое, трое, четверо…

— По-другому спрошу, — скрипнул зубами Тарасов. — Это кто-то со стороны или местный, деревенский?

— Точно не могу сказать, но постороннего бы заметили, народ здесь наблюдательный. Лапшина ведь сразу узнали. Заметь бабы постороннего — мне бы уже донесли. Но это так, мое видение. Не могу всего знать.

Опера вышли за калитку, стали грузиться в «Виллис». Глеб ловил задумчивые взгляды Арины. Сегодня она почти не хамила.

— То есть оставляете меня во всем этом? — развел руками Глеб.

— А что, охрану к тебе приставить? — огрызнулся Тарасов, запуская двигатель. — Извиняй, участковый, сам о себе позаботься. Работай, — кивнул он. — Нароешь что-то важное — докладывай. Важное, — подчеркнул Тарасов, — а не так, по пустякам. Не расстраивайся, ссыльный, — ухмыльнулся он. — Раз жив до сих пор, может, и обойдется.

— Но все же оглядывайся, — напутствовала на прощание Арина.

Он так и делал с этого часа — ходил и оглядывался. На работу опоздал солидно. Но кто упрекнет? Участковый, как и начальство, не опаздывает, а задерживается. Привел себя в порядок, оделся по форме и двинулся по деревне с каменным выражением лица. Уступали дорогу колхозницы, по какой-то причине не занятые на работах, смотрели с уважением, с каким-то затаенным страхом. Слухи разлетались, как перья из подушки, обрастали небылицами, невероятными подробностями. Вся деревня уже знала, что ночью участковый Соснин принял неравный бой с какими-то отмороженными бандитами и вышел из него победителем. Спасибо вам, дорогая Матрена Силантьевна. Видимо, теперь, как честный человек, он должен был на ней жениться.

В сельсовете тоже знали о ночном ЧП — старик Михеич всем уже растрещал. Клавдия Ивановна подавилась постной пищей, когда он вошел в приемную. Откашлялась, заулыбалась со всем очарованием, на которое была способна.

— Глеб Максимович, скажите, что это неправда…

— Это неправда, Клавдия Ивановна.

— Как, неправда? — Женщина открыла рот от удивления.

— Так вы же сами попросили так сказать. Никого не слушайте, Клавдия Ивановна, наши сплетники чего только не наговорят. Егор Васильевич на месте?

Егор Васильевич сидел за столом и смотрел на участкового как солдат на вошь.

— Максимыч, ты же знаешь, что я неплохо к тебе отношусь, — перешел он к делу без всяких ненужных слов приветствия. — Но это уже перехлест. Деревню трясет через день, если не чаще. Кротовы, Лапшин, Угрюмовы… Давай теперь и тебя в сводки происшествий записывать! Нам в деревне больше делать нечего? У нас, между прочим, посевная на грани срыва…

— Егор Васильевич, у нас всегда что-то на грани срыва, — с улыбкой отозвался Глеб. — То посевная, то уборочная, то план горит и по швам трещит. Мор, падеж, недород. Это-то тут при чем?

— А ты чего тут умничаешь? — разозлился председатель сельсовета. — Ты за базаром-то следи! Ладно, извини! — Он успокоился так же быстро, как вспылил. — С самого утра все нервы вмотали. То ты со своей стрельбой, то райцентр со своими налогами… Они вообще соображать перестали — только и делают, что требуют — вынь да положи им.

— Так чем налоги гражданам платить, Егор Васильевич? Денег вроде не получают.

— А ты наблюдательный, Максимыч, — съязвил Карпов. — Не получают. И никогда не получали. В колхозе вместо денег палочки получают в журнале для отметки трудодней. Отработал от рассвета до заката — палочка. Потом когда-нибудь получишь продуктами — из расчета двести граммов крупы за день, м-да… Натурой у нас берут налоги, Максимыч, чего ты такой темный? Начисляют, сколько брать яиц, мяса, сметаны, картошки — с каждого двора. Не сдашь — преступник. А что ты хотел? Время сложное. Но на этот раз они там у себя в районе что-то перестарались в расчетах, от таких поборов мои люди скоро по канавам подыхать будут… Ладно, что там у тебя случилось? — вспомнив, спросил он.

— Да все в порядке, Егор Васильевич. Видно, банда залетная мимо проходила. Или намеренно шли участкового убивать: для них ведь радость мента жизни лишить — не важно, какого. Не волнуйтесь, из района сотрудники уже приезжали, все запротоколировали. Вам тоже хочу отчитаться: ситуация штатная, и давайте эту тему больше не мусолить.

— Ага, не мусолить, — проворчал Карпов. — А как не реагировать? Стрельба на моей территории, чуть участкового не замочили… Да что за время такое: живешь и не знаешь, откуда прилетит…

О том, что у него, усиленно притягивающего неприятности, что-то намечается с дочерью председателя, Глеб деликатно умолчал. У товарища Карпова и так хватало поводов лезть в петлю.

Давно уже подмечено: о чем подумаешь, то и происходит. Выйдя из кабинета председателя, он миновал коридор и вошел в крохотный тамбур в тот момент, когда в нем хлопнула дверь, и нос к носу столкнулся с Василисой, идущей к отцу!

— Господи, Глеб… — Она ахнула, задрожала. Они стояли слишком близко, чтобы просто так стоять! Потянуло, как мощным магнитом! Душа ушла в пятки… Он схватил ее за плечи, стал целовать. Она тяжело дышала, не сопротивлялась, напротив, обняла его за шею, прижалась к нему. Видно, не прошел даром тот страстный поцелуй у калитки. Закружилась голова, словно прыгнул на кружащуюся карусель!

Василиса доверчиво тянулась к нему, подставляла губы — мягкие, дрожащие, такие притягивающие… И вдруг опомнилась, отстранилась, зашептала, обдавая его горячим воздухом:

— Глеб, подожди, я так не могу, ты меня с ума сводишь… Кто-то может войти или выйти, а мы тут такие стоим… потом стыда не оберемся… Глеб, я так за тебя волновалась! Что случилось? Бабы говорят, что в тебя ночью стреляли. Я вся затряслась, чуть не бросилась к тебе. Потом сказали, что все в порядке, ты цел и невредим, и я немного успокоилась. Глеб, что происходит?

Он тоже опомнился, отстранился. Тут же припомнился ночной инцидент со злоумышленником… Ему удалось уйти, а теперь, небось, бродит где-то неподалеку, поджидает момент. Наверняка это он наблюдал, когда Глеб провожал Василису, но тогда атаковать не осмелился — Глеб был наготове…

— Все хорошо, Василиса, милая моя… Ну, постреляли ночью, с кем не бывает… Я же с преступностью призван бороться, а она просто так, от одного доброго слова не сдается, приходится иногда применять оружие…

— Глеб, ну что за ерунду ты несешь!..

— Да, прости, наверное, ерунду… Все кончилось благополучно, ты же видишь…

— Глеб… — Она опять задрожала, потянулась к нему. — Будь осторожен, не лезь никуда, я с ума сойду, если с тобой что-то случится…

— Со мной ничего не случится… — Он снова обнял ее за плечи — все-таки влечение сильнее всяких доводов и рассудков.

— Глеб, я сегодня вечером приду к тебе… — волнуясь, зашептала Василиса. — Навру что-нибудь отцу, надену что-нибудь такое, чтобы меня твои соседки не узнали…

Чуть сердце не выскочило. Как же он этого хотел!

— Милая, прости, я не все тебе рассказал. Происходят действительно опасные вещи, тебе нельзя какое-то время находиться рядом со мной. Надо подождать — может, несколько дней, неделю, — просто не общаться, не видеть друг друга… А потом, клянусь, у нас с тобой все будет хорошо, мы не будем прятаться по углам, я приду к твоему отцу, поставлю его перед фактом, и плевать, понравится ему это или нет… А пока давай возьмем паузу, это ради твоей же безопасности…

— Глеб, о чем ты? Я не понимаю…

Но он не знал, как объяснить ей ситуацию.

Вдруг заскрипела дверь в недрах сельсовета. Глаза Василисы расширились, словно происходило что-то ужасное. Ну, не то чтобы ужасное… Но неприятное. Он глянул в щелку и прошептал:

— Это твой отец, быстро уходи!

Егор Васильевич, ворча под нос, грузно брел по коридору. Василиса пулей вылетела из сельсовета — есть же у русских в крови страх перед родительским гневом! Глеб тоже выскользнул, повернул в другую сторону — к своему кабинету.

Давно он не испытывал такой растрепанности чувств. В литературе их бы назвали любовным томлением. Он медленно приходил в себя, избавлялся от прилипчивых видений и ощущений. Удивленно посматривали сидящие в коридоре люди — участковый Соснин был явно не в себе.

До обеда он успел принять двоих жалобщиков. Старушке Ромашовой показалось, что кто-то покопался в ее сарае. Вот вошла туда утром — и сразу стало казаться. Нужные в хозяйстве вещи лежали совершенно не так, как раньше. На вопрос, пропало ли что-то, гражданка Ромашова долго думала и призналась, что не помнит, какие именно вещи там лежали. Но участковый должен разобраться с этим безобразием!

Старушку было жалко. Глеб сообщил ей, что административное дело принимается к рассмотрению и как только время позволит, он обязательно зайдет к ней. Старушка неохотно удалилась, терзаемая смутным чувством, что к ней относятся несерьезно.

Второй случай был сложнее. У гражданки Спицыной пропал щенок немецкой овчарки — маленький еще, неразумный. Одноногий кузен привез из соседнего района, заставил взять — не топить же. Гражданка Спицына была в шоке — себя-то не прокормить! Но как-то привязалась за неделю к малышу, забавный оказался. Ночью на цепь сажала в конуру, чтобы привыкал. Сегодня утром просыпается — конура есть, цепь есть, а щенка нет. Замок вскрыт. Украли? Понятно, что не сам себя взломал. Побежала по соседям — те тоже пожимают плечами. Глеб спросил, уверена ли она, что заперла замок? Гражданка возмущалась: она же не сумасшедшая, ей всего 43, находится в здравом уме и ясной памяти! Глеб Максимович просто обязан заняться этим загадочным делом! Она его будет ждать. Если придет к обеду — накормит обедом, придет вечером — накормит ужином… Язык так и вертелся спросить насчет завтрака, но пришлось сохранять реноме солидного человека.

Витала над деревней какая-то злоба, нагнеталась атмосфера, это чувствовалось буквально кожей. Глеб ловил себя на мысли, что слишком часто стал озираться. Кобуру под кителем не застегивал, пистолет стоял на боевом взводе. После обеда он посетил пенаты гражданки Ромашовой, осмотрел пресловутый сарай. Хозяйственная утварь была аккуратно сложена, пропаж не наблюдалось, но гражданка настаивала, что она все это складывала совсем не так. Спорить не было смысла. Мужа гражданка Ромашова потеряла еще в Гражданскую. Сына — в 1941-м. Дочь, которая командовала санбатом под Гомелем — в 1944-м. Все эти потрясения меняли состояние рассудка. Надо бы Карамзина поставить в известность, — решил Глеб. — Психиатр, конечно, из него средний, зато имеет выходы на районную психлечебницу…

Владения гражданки Спицыной встретили его молодым здоровым лаем. Нашлась пропавшая душа! Вислоухий щенок вился по двору, вертелся кругами, тыкался в руки незнакомцу. Глеб трепал его за шкирку, гладил. Ну и где носило этого потеряшку? Хозяйка виновато разводила руками: она точно не сумасшедшая! Замок на ошейнике действительно был вскрыт, что рождало море загадок и предположений. В качестве компенсации за труды и потерянное время товарищу участковому предлагалось «хоть что», но он все же предпочел ретироваться.

Наступал вечер, солнце катилось к закату. Глеб сидел на завалинке недалеко от крыльца сельсовета, курил и пытался собраться с мыслями. Вышла Василиса, какая-то грустная, сникшая, посмотрела в его сторону, хотела подойти, но вслед за ней вышла Клавдия Ивановна, секретарша Карпова, и она передумала, тяжело вздохнула и ушла. Глеб растерянно посмотрел ей вслед…

Клавдия Ивановна побежала в магазин через дорогу. Вернулась через несколько минут — тащила что-то в сетке, завернутое в упаковочную бумагу. Улыбнулась сидящему на завалинке участковому, вошла в здание.

Из-за угла, посвистывая и сунув руки в карманы штанов, вывернул малолетний Семен. Увидев участкового на завалинке, как-то притормозил, сплюнул через прореху в зубах, подошел бочком и присел на ту же завалинку.

— Как жизнь? — покосился на него Глеб.

— Да вроде ниче так, — отозвался отрок. — А у тебя?

— И у меня ниче.

— Слушай… — Семен помялся. — Тут, сказывают, в тебя того… стреляли?

— Стреляли, — неохотно признался Соснин. Видимо, вот так и приходит «земная слава».

— Ну и как оно? — В глазах мальчишки плескалось любопытство.

— Нормально, — пожал плечами Глеб. — Промазали.

— А ты?

— И я промазал.

— Ну, едрить твою… — задумался пацан. — Слушай, мужик, ты бы осторожнее, что ли, а то ведь… в Крутаря вон не промазали.

— В Крутаря не стреляли, Сеня, его банальным образом зарезали.

— Так я образно, непонятно, что ли?

Глеб невесело засмеялся:

— Спасибо, Семен, за заботу. Постараюсь сделать все, чтобы следующая пуля меня не продырявила.

Снова неловко молчали. По улице мимо сельсовета прошла уставшая Аграфена Неверова. В ней была определенная грация — спину не гнула, голову держала высоко поднятой.

— Доброго вам здоровьица, Глеб Максимович, — заулыбалась она. — Сегодня неплохой вечерок.

Потом сделала строгое лицо и скомандовала:

— Сенька, за мной!

Семен вполголоса ругнулся.

— Ну вот, нате вам, мамахен нарисовалась. Ладно, мужик, пойду я, надо эту труженицу ужином кормить…

Он поднялся и вразвалочку, сунув руки в карманы, пошел за матерью.

Глеб меланхолично смотрел им вслед. А что, может, жениться на женщине с именем Аграфена Никаноровна, усыновить этого обормота, вырастить из него настоящего мужчину…

Странные мысли забирались в голову. Вчера, уходя в урочище, он несколько раз проверял — хвоста не было. Когда возвращался, тоже никого не видел. Но раз явились ночью по его душу, выходит, знали, что он побывал в Маракане и на этом не остановится. Как иначе могли узнать? Только посредством наблюдения. Получается, он их не заметил? А это странно. Бывший капитан Соснин не пальцем деланый, знает толк в таких делах, за плечами опыт борьбы с криминалом, службы в разведке… Значит, подготовка неприятеля лучше, чем у него. Но почему? Что здесь происходит? Чужаков не видно, ему бы сообщили, появись в округе кто-то чужой. Вспомнились слова Бориса Алексеевича Климова: чужих не видели, только все свои. То бишь местные, деревенские, на кого и не подумаешь никогда…

Прихрамывая, с дощатого тротуара сошел фельдшер Олег Михайлович Карамзин, направился к сельсовету. Он сутулился от усталости, очки и щетина блестели в лучах заходящего солнца. Фельдшер был весь в своих думах, вошел в избу, даже не заметив сидящего на завалинке участкового.

Окно кабинета председателя сельсовета было приоткрыто. Егор Васильевич не выносил духоту, обожал нагонять в помещение холод. Глеб слышал, о чем они разговаривали. Олег Михайлович сообщал, что ему это смертельно надоело, крутится как белка в колесе, а сделать ничего не может! Народ больной, многие — хронически. Приходят постоянно, просят помощи. А он не умеет добрым словом лечить! Это знахари умели, да их всех давно постреляли, на Колыме сгноили! В медпункте — шаром покати: ни спирта, ни лекарств, ни бинтов, ни марли, ни перекиси — ничего нет. Йод с зеленкой кончаются, последние крохи по закоулкам собирает. Солью раны прижигать прикажете?

Председатель что-то бурчал, отнекивался, огрызался.

— Спирт, Михалыч, говоришь, кончился? Не тот ли, которым от тебя попахивает?

Карамзин возмущался — нечего тут переводить стрелки! Усталостью от него попахивает! Отчаянием, безнадежностью и утратой веры в отечественную медицину!

— Васильич, съезди в район, пусть хоть что-нибудь дадут! — просил Карамзин. — Я уже третью докладную строчу! Вчера Бочковой ногу перевязывал, так грязной марлей пришлось, потому что чистой нет! А если заражение начнется? Дядя Вася отвечать будет? Меня же в тюрьму за халатность закатают!

— Я тебе что, снабженец? — начинал заводиться Карпов. — Да меня там за такие просьбы в хвост и гриву продернут! Вазелин дашь?

— Вазелин тоже кончился, Васильич… Клизма есть, устроит?

Оба засмеялись — правда, каким-то надрывным, горьким смехом.

— Ладно, Михалыч, уходи, не мотай мои нервы… — брюзжал Карпов. — Работать мешаешь. Ну, хорошо, позвоню, съезжу, на коленях стоять буду — что еще тебе пообещать? Закину за тебя словечко, только уйди!

— За меня, Михалыч? Да ты не иначе издеваешься… Учти, ты обещал. Обязательно попроси, глядишь, чего и выпросишь. Только бумагу не забудь составить — я тебе список накидаю, — без бумаги тебя никто даже слушать не станет…

Минуты через три Карамзин вывалился на улицу, шумно выдохнул. Завертел головой, увидел милиционера на завалинке, захромал к нему, сел рядом, помотал головой и попросил:

— Закурить дай, Глеб.

— Держи, Михалыч, травись на здоровье.

— Ой, вот только давай без этого… — Фельдшер затянулся, закашлялся. Открыл рот, чтобы заново начать жаловаться, но Глеб опередил его:

— Да слышал я все, окно ведь открыто.

— Подслушиваешь? — хмыкнул Карамзин.

— Подслушиваю, согласился Глеб. — Рад бы ничего не слышать, да не получается. Сочувствую, Михалыч, но кому сейчас легко?

— Тогда анекдот, — оживился фельдшер. — Доктор: «Держите, больной, это лекарство от плохого самочувствия, это от нервов, головной боли, несварения желудка…» Пациент: «Доктор, а кроме водки у вас ничего нет?» Помяни мое слово, Глебушка, к тому и идем. Уж бабки, слава богу, с самогонкой нас не обидят… Вот скажи, ты же из Ленинграда? То есть из большого города. Там такая же катавасия с медициной?

— В Ленинграде блокада была, — напомнил Глеб. — Там еще хуже было. Вы хоть в районе поклянчить можете.

— Ну а сейчас? — настаивал Карамзин. — Блокаду ведь в 43-м сняли.

— Сейчас, конечно, лучше, — признал Глеб. — Да прав ты, Олег Михайлович, в городе другое снабжение, там можно все найти, там черный рынок в крайнем случае есть. А деревню, увы, пока по остаточному принципу снабжают.

— Вот именно, — фыркнул Карамзин. — Как будто мы тут не люди. Эх, жизнь хреновая…

Глеб рассказал фельдшеру про гражданку Ромашову — чтобы потом не бегать специально.

— Спасибо, Глебушка, облегчил жизнь, — съязвил Карамзин. — Мне, знаешь ли, только сумасшедших старух не хватало. И что мне с ней делать — на беседу пригласить? Нет уж, не мой профиль. Она ведь не Ванька Кротов — за топор не хватается? Так пусть живет себе спокойно, что нам ее чудачества? Ты на них просто скидку делай, хорошо? Ей самой, думаешь, лучше станет, если ее в психушку увезут? Да она тебе, Глебушка, за это такое «спасибо» скажет… Не лечат в наших психушках, — вздохнул Олег Михайлович. — Просто изолируют от общества и делают вид, что лечат. Ладно, уговорил, присмотрюсь к гражданке Ромашовой…

Он докурил, со смешливой ухмылкой бросил окурок под окно Карпову, простился и побрел своей дорогой.

Егор Васильевич с кем-то разговаривал по телефону. Говорил тихо, голос стал мягким, даже слащавым. Было слышно, как падает трубка на рычаг и воцаряется какое-то недоуменное молчание.

Напротив сельсовета остановился старый служебный «газик». Михаил Громов выключил мотор и как-то хмуро воззрился на Глеба. Из машины он не выходил, сидел и смотрел. Потом неохотно отвел глаза, стал протирать лобовое стекло.

Справа по тротуару подходили двое — Борис Алексеевич Климов и его дражайшая Любовь Георгиевна. Мужчина заботливо поддерживал свою спутницу под локоток и что-то вкрадчиво вещал ей на ухо. Любовь Георгиевна загадочно улыбалась. Мимо человека в форме не прошли — проследовали мимо «газика» с Михаилом и, увидев Соснина, к нему. Оба грустно улыбались.

— Добрый вечер, Глеб Максимович.

— Добрый вечер… — Глеб приподнялся, чтобы пожать руку, учтиво кивнул спутнице.

— Рады встрече, — вежливо сказал Климов. — Мы слышали о вчерашнем ЧП с вашим участием — надеемся, все обошлось?

— Да ничего страшного, Борис Алексеевич, дело житейское.

— Ну и слава богу, как говорится… Надеемся, вам пригодилась предоставленная нами информация?

— Безусловно, Борис Алексеевич. Вы сейчас куда, в сельсовет?

— Да, к Егору Васильевичу. Он здесь, не знаете?

— Да пока здесь.

— Вот и отлично! — обрадовался Климов. — Хотим, знаете ли, вывалить на него свои проблемы, пусть решает. Он же власть. Так уж жизнь устроена, молодой человек: еще вчера хоронили семью товарища Угрюмова, а сегодня уже какие-то заботы перекрывают кислород… В клубе идет ремонт — страшной гнилью тянет из-под земли. Книги в библиотеке пропитываются сыростью, превращаются во что-то ужасно водянистое. А это в корне неприемлемо. Мы не архив, конечно, где круглогодично поддерживается температура и низкая влажность, но тоже хотелось бы должного отношения. Стены от сырости разбухают, потолок волдырями и пятнами покрывается. Книги скоро невозможно будет читать — мы же не сможем каждую страницу высушивать… Простите, что так подробно объясняю, — виновато улыбнулся деревенский интеллигент. — Мы пойдем…

Председателю сельсовета он выговаривал то же самое, только на этот раз более подробно. Карпов слушал с тоской, в основном помалкивал. На Климова он не орал, но отвечал односложно, неопределенно. Советовал самостоятельно сушить воздух, чтобы уберечь хоть что-то. А на этих «горе-строителей» надежды нет. У них, оказывается, есть еще один важный объект в соседнем районе, и работу курирует смоленский горком. Так что все, скорее всего, безнадежно. Но ведь книги — это не самое важное в жизни?

Грустные супруги вскоре ушли, помахав Глебу на прощание.

Из сельсовета вывалился Егор Васильевич с папочкой в руке, двинулся к машине.

— Далеко, Егор Васильевич? — окликнул его Глеб.

— Точно, — хлопнул себя по лбу Карпов и остановился. — Забыл, что должен перед тобой отчитываться, Максимович. Я в район.

— На ночь глядя?

— А что делать? — рассердился председатель. — Вызывают. Они не спят, все пекутся о нашем благе.

— По Карамзину не забудьте спросить, — бросил ему в спину Глеб. — Олег Михайлович мне уже нажаловался. Надо лечить людей, Егор Васильевич.

— Точно. — Председатель устремил в небо указующий перст. — Хотя…

Завершать свою мысль он не стал, сел в машину. Михаил запустил мотор. «Газик» вздрогнул, и все — видно, решил поломаться.

— Ну, что еще? — начал вновь закипать Карпов.

Михаил скорчил мину: будь спок, Егор Васильевич, — и мастерским поворотом ключа запустил двигатель. «Газик» покашлял и отправился в путь…

А Глеб безуспешно пытался разобраться со своей интуицией. Работы к вечеру не прибавилось, можно было посидеть. Из сельсовета вышла Тамара Константиновна, работница архива, устало улыбнулась. Лицо ее осунулось, под глазами залегли мешки. Непомерная усталость — это, пожалуй, главное, что объединяло всех советских граждан в первые послевоенные годы. Ну и сплочение всего народа вокруг коммунистической партии, разумеется.

— Бездельничаете, Глеб? — спросила она.

— Нет, Тамара Константиновна, — возразил Соснин — В некотором роде я страшно занят. — И это было, как ни странно, правдой.

— Простите покорно, — извинилась женщина, — не заметила. Продолжайте работать, Глеб. Всего хорошего, спокойной ночи и до завтра!

Он тоже раскланялся и задумчиво уставился в спину уходящей работнице.

Следом за ней торопливо вышла Клавдия Ивановна, помахала ладошкой и устремилась в другую сторону. Здание сельсовета, похоже, опустело.

Грузно подошел Пригорницкий со свежими мазутными пятнами на «фирменной» фуфайке. Отдуваясь, забрался на крыльцо, потянул дверь.

— Нет там никого, — поставил его в известность Глеб. — Егора Васильевича в район вызвали. На ночь глядя, — зачем-то добавил он.

Председатель колхоза разочарованно засопел, оставил дверь в покое и спросил:

— А ты что тут делаешь, лейтенант?

— Охраняю.

— Мать его… — ругнулся Пригорницкий, добрался до завалинки и сел. Он тоже смертельно устал, его землистое лицо выражало какую-то библейскую обреченность.

— Проблемы, Григорий Петрович?

— Да что ты, — буркнул Пригорницкий. — Какие у колхоза могут быть проблемы? Все мирно, процветаем, урожай не знаем куда девать… Конечно же, проблемы! — вдруг взорвался он. — И с каждым днем все больше, больше, уже перестаешь им отчет отдавать… Это тебе, участковый, хорошо, сидишь тут, ничего не делаешь, зарплата капает… Ну, выбил Карпов нам эту отсрочку по льну, а с остальным что делать? Зерновые сеем вручную, убираем серпами, урожаи мизерные — потому что удобрений нет! А техника… Ты технику нашу видел? И я не видел. Сохи, бороны со сгнившими деревянными зубьями, косы-литовки — слава богу, если десяток наберется… Капусту, картофель, свеклу… ну, считай, посадили, только этого даже на себя не хватит, а еще государству отстегнуть надо! По животноводству… вообще капкан! Кормов нет, животина худая, смотреть тошно, мрут как мухи! Вчера вот две коровы сдохли и три овцы… Так нет, этого мало — аппетиты-то растут! Люди в районах просто не понимают, что на местах происходит! Разнарядка пришла: задание нам спустили — теперь мы еще и лесозаготовками заниматься должны! План еще раз пересчитают и завтра озвучат. Ну конечно, у нас же все сплошь лесорубы, техника рычит, пилы пилят… Как я им буду лес добывать? Они башкой своей думают? Бабы и так разрываются, мужиков — никого… Э, да что я с тобой разговариваю… — Пригорницкий махнул рукой, поднялся и, пошатываясь, заковылял прочь — видимо, выискивать ресурсы для новой колхозной «подработки».

Всем этим людям Глеб от души сочувствовал. Работали как проклятые, на грани. Любой недочет, оплошность, где-то недотянули — и последствия получали страшные, зачастую несправедливые, но очень показательные для всех остальных…

Пригорницкий даже не спросил, что произошло прошлой ночью. Хотя должен был что-то слышать — вся деревня в курсе. И Карамзин не спросил. Почему? Хотя понятно: загруженные своими проблемами, измотанные, какое им дело до проблем односельчан? Подумаешь, участкового чуть не подстрелили. Нового пришлют, незаменимых в нашей стране нет…

«Чем занимались немцы в Маракане? — задумался Глеб. — Что оставили в заваленной камнями пещере?» Гадать бессмысленно, видимо, эта штука стоит того, чтобы убивать всех, кто ею интересуется. Наверху — только расчищенный проезд для автотранспорта, место для погрузки и разгрузки. А еще железный мостик через бурную речку, углубленную в скалы. Все остальное — там, под завалами. Подземные пещеры, карстовые лабиринты. Именно там особо важный объект, вблизи которого немцы, судя по всему, построили лабораторию. Она тоже, скорее всего, под землей. Не успели вывезти? Не смогли? Увы, гадать не время и не место. Часть проекта «Аненербе»? Что-то другое, привязанное именно к условиям смоленской глубинки? Немцы в 1946 году уже не актуальны, они разбиты и остались в прошлом. Нет ни абвера, ни гестапо, ни других «уважаемых» организаций. Для кого все это стеречь и лелеять? Да для западных разведок, для кого же еще! Кому, кроме МГБ, может быть интересно, чем занимались немцы на секретном объекте? У МГБ до этой тайны руки не дотянулись — видимо, потому, что тайна хорошо сокрыта. Абвер оставлял на территориях, покидаемых вермахтом, своих «спящих» агентов — порой это были целые сети. В то время немцы еще надеялись вернуться, надеялись на пресловутое «вундерваффе». Теперь же вопрос с этой публикой закрыт. «Спящие» агенты, оставшиеся в СССР, перевербованы западными спецслужбами (может, не все), у них теперь новые хозяева, новые цели.

Он имеет дело со «спящей» ячейкой абвера? Или уже «разбуженной», вздрогнул Глеб. Один человек вряд ли выполнит поставленную задачу — стеречь содержимое урочища до передачи посланцам с Запада — одному это не под силу. Один может только наблюдать, но не противодействовать. Когда состоится эта передача? Завтра? Через год? В следующей пятилетке?

Кто же вы, граждане дорогие? Кто здесь не тот, за кого себя выдает?..

Ночью Глеб спал неспокойно, вскакивал, прислушивался к звукам извне. Пистолетная рукоятка приятно грела ладонь. Луна серебрила дебри бурьяна, поскрипывал под половицей сверчок. Посетителей не было — ни ночных, ни утренних. Передумали? Решили отложить это «удовольствие» на более подходящее время, догадываясь, что он во всеоружии?

Утром он мылся в бочке и наслаждался свежестью. Из-за ограды с опаской поглядывала на соседа Матрена Силантьевна. Она выглядела задумчивой. Наверное, размышляла, нужен ли ей такой спутник жизни, от которого одни проблемы?

До сельсовета Глеб добежал резво, за пять минут.

— Зайди, — проворчал из окна своего кабинета Карпов, когда он огибал избу сельсовета.

Клавдия Ивановна уже сидела за своей машинкой. Любезно ответила на приветствие, кокетливо завела за ушко непослушную прядь. Егор Васильевич сидел за столом, угрюмо таращился в бумажный лист с напечатанным текстом и печатями.

— На, полюбуйся, — подтолкнул он лист к Глебу.

— Всего лишь бумажка, — натужно ухмыльнулся тот. — Я уж подумал, что новое убийство…

— Да типун тебе на язык! — крякнул Карпов. — Бумажка-то бумажка, зато какая. Читай!

Глеб забрал лист, стал читать. В принципе, любопытно, но сердце екнуло. Похоже, выпустили вы джинна из бутылки, товарищ Угрюмов… Это было письмо из райкома комсомола. Официальное, на бланке. Суть сводилась к тому, что по запросу товарища Угрюмова П. Е., бывшего командира партизанского отряда, бывшего депутата райсовета (последнее действительно было, но формально) в деревню Шамары направляется группа молодых ученых-добровольцев с целью изучения и обследования Мараканского урочища. Главная задача — изучение так называемых аномальных явлений, геологических особенностей и их возможного влияния на здоровье местного населения. Руководитель группы — старший научный сотрудник Смоленского областного краеведческого музея, специалист по геоморфологии Шабанов Евгений Витальевич. Состав группы — восемь человек: студенты и выпускники геодезического факультета, а также два комсомольских активиста. Местным властям предписано оказывать молодым ученым всестороннее содействие.

Глеб вернул бумагу, озадаченно почесал шею.

— Энтузиасты хреновы, — проворчал Карпов. — Заняться им больше нечем в своем городе, на природу потянуло…

— За этим вы вчера в район и ездили? — догадался Соснин.

— Получается, что так, — как-то болезненно поморщился Карпов. Вот скажи, Максимыч, на хрена нам это удовольствие? Дел невпроворот, мы уже захлебываемся от этих дел, а тут нам еще дополнительную нагрузку навязывают. Нянькайся с этими малолетками, обеспечивай им комфортные условия работы и проживания… А случится с ними что в Маракане — мы же виноваты и останемся: недоглядели, не уследили, халатно отнеслись к своим обязанностям. Обязательно ведь случится, Максимыч, полезет на рожон эта зеленая молодежь, а там опасно, ловушки, осыпи, камнепады, провалы какие-то… Эх, устроил нам Павел Евдокимович веселую жизнь! Сам-то умер, а нам теперь все это разгребай… Извини, — смутился Егор Васильевич, не в ту степь меня заносит, Павел Евдокимович ни в чем не виноват.

— Да ладно, — пожал плечами Глеб, — переживем. Пусть лазают по урочищу, надо им только нормальных сопровождающих дать, чтобы не пускали никуда. С другой-то стороны, Егор Васильевич, может, это и неплохо — привлечется внимание к нашему району, популярными станем, туристы со всего Союза будут к нам приезжать…

— Я не понял, ты сейчас издеваешься, да? — начал набухать председатель. — От твоих туристов все наши текущие заботы пропадут? Ладно, — махнул рукой Егор Васильевич, — мне лично плевать. Пусть лазают, где хотят, шеи свои ломают. А для меня что самое важное? Правильно — снять ответственность с себя, поскольку мне все это на хрен не нужно. Ответственным будешь… ты.

— Э, стоп! — заволновался Глеб. — Почему я?

— А кто? — Егор Васильевич злорадно осклабился. — Ваську-хромого назначим? Одноногого Макарыча? Не ерепенься, Максимович, сходишь с ними, проконтролируешь, не развалишься. И возражать не смей — я здесь главный. И над тобой в том числе. Хочется тебе или нет, а ты мой подчиненный.

— Переложили ответственность, — невесело усмехнулся Глеб. — А ничего, что я никогда не был в урочище и как-то не собирался почтить его своим визитом? Для меня там точно такие же опасности, как для этих долбаных энтузиастов…

— Так, стоп! — прорычал Карпов. — Не на митинге. Партия сказала «надо», вот тебе и весь сказ. Не был в Маракане — будешь. Для общего, так сказать, развития. У тебя хотя бы голова на плечах есть. Смотри, чтобы никуда не лезли.

Это было неожиданно. Но почему бы и нет? При свете дня он в Маракане еще не был. Там все может предстать иначе. С Карповым как раз все понятно — лишние проблемы ему не нужны. Еще, поди, бумажку даст на подпись: ответственный за данное мероприятие товарищ такой-то. С него и взятки.

— Когда приезжают эти ваши энтузиасты?

— Нет, Максимович, — покачал головой Егор Васильевич — похоже, настроение у него поднималось. — Это теперь не мои энтузиасты, — это твои энтузиасты. Тебе их и обхаживать. Завтра утром нарисуются. Так что с вечера приготовься, одежда, там, соответствующая… И под пулю смотри не попади, а то от тебя уже всего можно ожидать…

— Ладно, Егор Васильевич, уговорили, — кивнул Глеб. — Так и быть, согласен на роль надсмотрщика, раз уж вы моей смерти хотите. Но сразу говорю — подписывать ничего не буду. Можете не стращать и к совести не призывать. Я на это дело не подписывался, так что извиняйте…

Пытливые исследователи неведомого действительно прибыли на следующий день в девять утра — видно, Смоленск покинули еще затемно. Колонна, прибывая к сельсовету, смотрелась живописно. Старая разбитая «эмка», такой же старый трофейный «кюбельваген» — компактный немецкий фургон. Целой германской техники после освобождения области осталось предостаточно. По деревням ее, правда, не рассылали. Из машин высаживались молодые люди — девушки и парни. Они с любопытством оглядывались по сторонам. Темноволосая девушка в брезентовой штормовке с интересом мазнула взглядом по Соснину, который мялся в соответствующем облачении в углу своей пристройки. Трое закурили, остальные, видимо, были некурящими. Мужчина постарше, немного за тридцать, крепкий, русоволосый, широким шагом направился к сельсовету. Карпов уже топтался в дверях — изображал, как мог, радушие. Поздоровались за руку, пришелец начал что-то говорить. Долетали отдельные слова: рады встрече, надеемся, уже в курсе. Нет, не голодны, перекусили в дороге. Отдых не требуется, сразу приступим к работе. Если экспедиция затянется, то хорошо бы где-нибудь в деревне заночевать. Беспокоиться не надо, парни и девчата хоть и молодые, но самостоятельные, сами о себе могут позаботиться…

Молодые люди вели себя шумно. Парни выгружали из машин рюкзаки, коробки, сложенный теодолит. На шумную компанию из-за оград и из окон настороженно взирали местные бабы. Что за диво невиданное? Молодые парни — рослые, видные, в сапогах и свитерах под штормовками, девчонки в брюках — что, по меркам времени, было просто неприлично и даже срамно! Выглядывала из окна сельсовета любознательная Клавдия Ивановна, пожирала глазами парней. Появился в поле зрения товарищ Климов Борис Алексеевич, пристально наблюдал за происходящим. Он был один — супруга трудилась в колхозной канцелярии, а работа в библиотеке, видимо, допускала отлучки. Из председательского «газика» как-то недружелюбно смотрел Мишка Громов — изо рта торчала незажженная папироса.

Глеб оторвался от угла, подошел к крыльцу. Мужчины повернулись.

— А вот и он, — обрадовался Карпов. — Участковый Соснин будет вашим сопровождающим.

— Уверены, что нам нужны сопровождающие? — спросил русоволосый субъект и убрал в карман сложенные бумаги для предъявления местным властям. — Мы уже взрослые, ей-богу. Карту знаем, куда идем, представляем. Ну, хорошо, если вы настаиваете…

— В урочище опасно, — покачал головой Глеб. — Там люди пропадают.

— Вот затем и идем, — отозвался русоволосый парень. — Чтобы все выяснить и чтобы люди больше не пропадали. Шабанов Евгений Витальевич, — протянул он руку. — Можно без отчества. Старший над этим молодняком. У Шабанова были умные изучающие глаза.

Глеб тоже представился.

— Отлично! — тряхнул головой Шабанов. — Мы вам мешать не будем, товарищ лейтенант. Дорогу до урочища представляем. Машины не возьмем, пойдем пешком. Понимаем, что место сложное, но задача ясна. Визуальный осмотр, провести замеры, взять пробы грунта, воды… там, говорят, подземная речка есть? Оценить состояние пещер, если сможем к ним пробраться. Павел Евдокимович Угрюмов настаивал, что это важно. Тем более что… — Шабанов помрачнел, — его уже нет с нами. Если хотите, познакомьтесь с ребятами. Эй, народ! — крикнул он. — Приводим себя в походный вид, через десять минут выступаем!

— Даже баньку не примете? — пошутил Карпов. — Сразу быка за рога? Товарищ Шабанов, очень вас прошу — проявляйте осторожность. Там много… непонятного и опасного. Соснин, а ты смотри за ними. — Председатель свел брови в кучку. — Отвечаешь за товарищей ученых. Проведи им инструктаж по технике безопасности и… — Он не стал продолжать, побрел в свои пенаты. «Валите на хрен», — мысленно закончил за него Глеб.

Любопытных около сельсовета становилось больше. Прихрамывал фельдшер Карамзин, стоял, смотрел, облокотившись на ограду. Вышла Тамара Константиновна, присела на завалинку — такая скромная, бессловесная. Возникла в дверном проеме Василиса. Видимо, хотела подойти к Глебу, но передумала — слишком много посторонних глаз. Смотрела с каким-то нарастающим ужасом то на него, то на беззаботно чирикающих городских девчат…

Вряд ли ее опасения имели под собой основание. Девчонки Глеба не волновали, даже та, темненькая, поглядывающая на него с интересом.

Группа уверенно двигалась по лесу, немного растянулись, позвякивала амуниция, подвешенная к поясам и рюкзакам. Шутили парни, хихикали девчата. Глеб и Шабанов возглавляли колонну. Евгений постоянно сверялся с картой, забирал то влево, то вправо. Если ошибался, Глеб помалкивал — по «легенде», он никогда не ходил этой дорогой.

— А что, нормальный лес, — вертя головой, сказал Евгений. — Ничего зловещего, все штатно. Дай бог, и дальше так пойдем. Верите в мистические байки, Глеб?

— Я в науку верю, — отозвался Соснин. — А также в то, что, к сожалению, науке еще не все известно.

— Вот и мы так же считаем, — улыбнулся Шабанов. — И задача наша, товарищ участковый, продвигать науку, расширяя границы непознанного, и бороться с предрассудками и суевериями.

Шли уверенно, парни продолжали хохмить, девчонки заливались смехом. Даже затянули: «Комсомольцы — беспокойные сердца. Комсомольцы — все доводим до конца». Впрочем, быстро сбились, не попадали в ноты и вскоре затихли.

— Жень, я в кустики! — пискнула светловолосая девица с красивым именем Таисия, отпочковалась от колонны и припустила к зарослям малины. Пришлось остановиться.

— Таська, осторожно, там медведи! — крикнул рыжебородый Борис, и остальные с удовольствием захихикали. Из кустов задорно кричали, что медведи в цирке, именно там они водятся, а в лесах Смоленской области откуда им взяться?

— Таська, подожди, я с тобой, без меня не начинай! — спохватилась еще одна особа по имени Света и помчалась под ободряющие крики за подружкой. Третья — темноволосая Татьяна — за остальными не пошла, осталась в строю, украдкой поглядывала на участкового.

— Бабы, что с них взять, — вздохнул Шабанов. — Но вообще-то они дисциплинированные, понятливые.

Через несколько минут колонна вновь пришла в движение. Шли быстро, чавкал мох под ногами.

— Товарищ участковый, а вы женаты? — звонко крикнула в спину Глеба Светлана.

— Нет, — бросил он через плечо.

— А почему?

— Не хочу.

Девчата засмеялись.

— А вы точно участковый? — спросила Татьяна. — Какой-то вы… не деревенский.

Глеб промолчал.

Внимание молодежи отвлек заброшенный хутор, проплывающий справа. Как-то тихо стало в рядах. Тянулись обросшие мхом бугорки, развалившийся сруб колодца. Молодой человек ученого вида по имени Валентин протер очки и снова водрузил их на нос. На ходу достал блокнот, стал что-то записывать огрызком карандаша. Ох уж эти ищущие умы, подумал Глеб.

Приближалось урочище. Это уже чувствовалось — пока слабо, неявственно, но воздух становился тяжелее, щипало в носу. У комсомольцев пропало желание шутить и балагурить. Как-то съежилась Светлана, притерлась боком к рослому видному парню — возможно, их связывали не только институтские отношения. Парня звали Андрей, он даже на штормовке носил комсомольский значок.

Прошли поляну, вереницу кустов, опутанных хмелем.

В дневное время урочище не казалось таким уж зловещим. Макушки скал освещало солнце, зеленела трава. Узкое ущелье, вгрызающееся в урочище, уже не казалось дорогой в ад, хотя и не сказать, что радовало глаз. «Энтузиасты» не разбредались, держались кучно, настороженно поглядывали по сторонам. Отдуваясь, опустил на землю теодолит коренастый паренек, отзывающийся на имя Сергей. Шабанов озадаченно поглядывал на компас. Стрелка врала, причем врала нагло: мало того что тряслась, так еще и путала север с югом.

— Магнитная аномалия, — вытянув шею, сообщил Андрей. — Возможно, крупное скопление железной руды.

— Или что-то еще, — пробормотал Шабанов.

— Или что-то еще, — согласился Андрей.

— Ой, у меня часы какую-то ерунду показывают! — воскликнула Таисия.

— И не только у тебя, — проворчал очкарик Валентин и снова начал что-то записывать в блокнот.

— Но мы же счастливые, мы же часы не наблюдаем? — неуверенно засмеялся рыжебородый Борис.

— На, держи, — сунул ему теодолит Сергей. — А то уж больно ты оптимистичный, жизни радуешься.

В урочище входили также кучкой — медленно, с опаской озираясь. Шли по зарастающему сорняками проезду, ежились. Брюнетка Татьяна вдруг оказалась неподалеку от Глеба. Справа вздымались скалы — уродливые, мрачные, хоть и освещенные солнцем. Лес по левую руку в дневное время красивее не стал — те же искривленные деревья, березы, растущие, как опята, из одного корня, бугристые кривые сосны. Папоротник был воистину исполинский — такое ощущение, что попали в страну великанов. И снова тот же тяжелый воздух — то ли кислый, то ли сладкий, с привкусом окалины. Его не хотелось вдыхать полной грудью.

Но мистического страха и паники сегодня не было. Дискомфорт присутствовал, какое-то постоянное неудобство, но желания развернуться и броситься прочь ни у кого не возникало. Видимо, в дневное время урочище давало поблажку.

— Слушайте, а мне одной как-то неспокойно? — повела плечами Татьяна. — В лесу, по-моему, лучше было… Мне кажется, что из этих скал на нас кто-то смотрит…

— Нет там никого, — отмахнулся Сергей. — Но настроение действительно портится, как-то не по себе становится. А вы знаете, что мифы и предания на пустом месте не рождаются? Всегда должна быть какая-то основа. Вот это мы сейчас и наблюдаем на своей шкуре…

Шабанов молчал. Он тоже что-то чувствовал. Покосился на прилипшего к своему блокноту Валентина, ускорил шаг.

Минут через десять группа вышла к разгрузочной площадке. Члены группы с любопытством осматривались. Сергей присел на корточки, коснулся крюка, торчащего из бетона.

— У немцев здесь была база, — пояснил Глеб. — Слышали, поди? На этой площадке разгружали оборудование.

— Слышали, — кивнул Шабанов, — но это не наша задача. С этим пускай разбираются компетентные органы, если посчитают нужным. Наша задача — провести геологические исследования и отчитаться перед руководством института.

Медленно двигались дальше. Лица ребят становились задумчивыми, теряли цвет.

— Ой, мамочки, а что мне так страшно-то? — пробормотала Светлана.

— Не бойся, я с тобой, — не очень убедительно изрек Андрей.

Показался железный мостик через провал. Шабанов первым вскарабкался на террасу, шагнул к мосту и тут же отшатнулся, когда в уши ударил шум текучей воды. — Здесь еще и акустика причудливая, черт ее подери… — Он все же смог справиться с волнением и заглянул вниз. Из-под его локтя уже выглядывала Татьяна.

— За мостиком вход в пещеры, где немцы размножали свои тайны, — пояснил Глеб. — Уходя, взорвали скалу. Там все завалено.

— Вы же здесь не были, — удивился Шабанов.

— Другие были, — бросил Глеб.

Шабанов задумался. Потом спустился с террасы, походил вокруг, добрался до бетонной плиты, символизирующей тупик. Дальше начиналось сплошное каменное царство — удобное место, чтобы ломать ноги. Метрах в пятидесяти скалы смыкались с лесом. Шабанов вернулся, снова взобрался на террасы, осторожно переправился через мостик, держась за перила. За мостом простиралась ровная площадка трапециевидной формы. Справа — памятная яма, в которую чуть не загремел Глеб, — до сих пор виднелись осыпавшиеся края. Слева — проход непонятно куда между остроконечными зубьями.

Шабанов подошел к завалу, пощупал зачем-то камни, отступил влево, попытался заглянуть в расщелину. Затем вернулся и уставился в провал.

— Туда не надо, — предупредил Глеб.

— Почему?

— Просто поверьте на слово.

— А вы точно тут не были?

— Точно.

— Эй, все слышали? — крикнул Шабанов. — На этом участке проявлять осторожность. Давайте сюда, ребята! Тащите приборы, с моста смотрите не сковырнитесь. Начнем отсюда. Потом посмотрим, есть ли лазейка.

«Он вроде не собирался лезть в пещеру», — удивился Глеб.

Группа работала около часа сначала приторможенно — многие жаловались на боль в горле, ломоту в суставах, — потом пошло веселее, втянулись. Организм привыкал к атмосфере и обстановке. Шабанов диктовал показания, студенты записывали, крутили ручки теодолита, натягивали рулетки. Татьяна и Таисия с блокнотами ушли куда-то влево, за остроконечный гребень, чтобы зарисовать скалы. Периодически покрикивали, что они живы и с ними все в порядке.

Глеб сидел на камне под террасой, курил, наблюдал за подопечными, попутно прислушивался к своим ощущениям. Страх не проходил, но затаился в уголке мозга, жить особо не мешал. Он даже начал дремать и в какой-то момент, возможно, выпустил ситуацию из-под контроля.

Сначала закричали девушки. Глеб вскинул голову, вскочил. Резко повернулись остальные, бросив дела. Из-за острозубой скалы выскочила Татьяна. За ней Таисия с круглыми, как пятаки, глазами. Слава богу, живы!

— Там такое… — забормотала Таисия.

— Ну, что еще? — недовольно проворчал Шабанов.

— Кости… — выдавила Татьяна.

Глеб облегченно выдохнул. Вечно эти бабы со своей паникой…

— Чьи кости? — спросил он. — Человеческие?

— Мы как-то не рассматривали, — передернула плечами Татьяна. — Много костей… И воздух там какой-то странный, дышать тяжело, из ямы тянет…

— Так, никто не лезет поперед батьки, — предупредил Глеб, переходя мостик. — Держитесь за мной, а лучше вообще никуда не ходите. Показывайте, девчата! Так, Евгений, а вы куда лезете?

Шабанов опередил его, вытащил фонарь.

Яма за скалами, видимо, была карстовым провалом — метра три в глубину, с неровными краями — видимо, часто осыпалась и расширялась. На дне белели кости. Слава богу, не человеческие, возможно, козьи. Но смотрелись жутковато. Их было много. Скалился продолговатый черепок с обрывками шерсти. Из ямы тянуло затхлостью и чем-то кислым. Глеб опустился на корточки, стараясь не лезть к краю, светил фонарем. Шабанов потянул носом.

— Угарный газ, — предположил он, — или метан. Скапливается в низких местах, в полостях. Вы бы отползли, Глеб, от греха подальше, поверхности вокруг таких провалов могут быть неустойчивыми. Этим костям уже лет тридцать, если не больше. Лесная животина забредала, манило ее сюда что-то — ну и соскальзывали…

А вот теперь ситуация точно вышла из-под контроля! За скалой раздался отчаянный мужской крик, следом — женский. Шабанов ахнул, бросился на крик. Глебу пришлось труднее: земля под ним вдруг стала куда-то осыпаться, проседать! Сердце провалилось в пятки, паника застучала в голове! Только не дергаться! Он распластался плашмя, застыл — и подвижки под ним прекратились. Он почти не дышал, стал поступательно смещаться назад. Выбрался из опасной зоны, перекатился. Чувствуя, как краска отливает от лица, бросился за скалу, где уже в голос орали люди.

Он так и знал, что все это скверно кончится! Светлана и Андрей попали в ловушку. Они прошли по краю расщелины, там, где тропа сужалась, и земля под ними не выдержала — обвалилась целая плита. Первым провалился Андрей, Светлана удержалась на краю, схватившись за корень, висела, верещала, потом свалилась своему другу на голову. Чего их понесло за эту скалу? Оба провалились метра на два и застряли в узком пространстве между плитами. Андрей стонал, пытался выпрямиться. У Светланы между глыбами застряла нога. Она обливалась слезами. Оба были в крови, измазаны с ног до ушей, но, главное, живы. Голосили остальные, протягивали руки, пытались вытащить их.

Глеб опомнился и крикнул:

— Отставить! Только хуже сделаете!

В провал опустили лом, веревку — двое держали ее сверху, а Глеб спустился в провал, ломом расшатал плиту, медленно извлек ногу скулящей Светланы. Саму ее извлекли за шиворот, как нашкодившего щенка, перехватили под локти. У нее была рассечена бровь, ныла подвернутая нога. Андрея подняли практически без потерь, только с виска сочилась кровь — падая, расцарапал висок о скрученный корень. Он ничего не соображал, только обводил всех мутными глазами, потом словно очнулся, кинулся к Светлане, стал ее ощупывать.

— Будем дальше искушать судьбу, товарищи? — ядовито осведомился Глеб. — Русским языком было сказано — здесь опасно. Здесь должны работать спецы — альпинисты и спелеологи. А после них и будете проводить свои замеры.

— Да нет, с нами все в порядке, — слабым голосом пробормотал Андрей. — Подумаешь, царапины…

— Хорошо, — подумав, вынес вердикт Шабанов. — Данный участок непредсказуем, мы согласны. Спускаемся вниз, держимся от скал подальше. Перед уходом обследуем лес и дальнюю сторону урочища с особой, разумеется, осторожностью.

— Ну, знаете, вам хоть кол на голове теши! — воскликнул Глеб. — Будем ждать, пока произойдет что-то более страшное?

— Глеб, перестаньте, не каркайте! — поморщился Шабанов. — Говорю же, с особой осторожностью. Так, все к мостику, толпой не валить, по одному. Ступаем осторожно. Все помнят, где мы шли?

Он же первый и навернулся, когда отошел к скале, чтобы завязать шнурок на ботинке! Ахнул на скользком перегибе, замахал руками, заскользил, отбился от скалы, словно мячик, и рухнул с метрового обрыва на камень! Прозвучал отчетливый звук: словно толстая ветка переломилась! Завизжали девчонки. Глеб первым бросился по тропе, свернул вправо перед мостиком и пошел, осторожно ступая. Шабанов откатился от обрыва. Еще метр — и навернулся бы в расщелину с рекой.

— Евгений Витальевич! — завизжала Татьяна. — Он что, мертв?!

Шабанов лежал на спине, не шевелился. Глаза закрыты, одна нога отброшена, другая вывернута под неестественным углом. Перелом, похоже, был серьезным — раздробило кость. Задрожали ресницы, он приоткрыл глаза и прохрипел:

— Жив, без паники… Нога сломана… Правда, хреново сломана…

Народ нездорово возбудился. Даже предыдущие пострадавшие забыли про свои болячки. Глеб рычал: — Без суеты, всем за мостик, Борис и Сергей, ко мне, будем вытаскивать пострадавшего! — Больше всего он боялся, что еще что-нибудь стрясется.

Действовали аккуратно, держась подальше от бурной пропасти. Пострадавшего перетащили через мостик, дальше пошло легче — спустили с террас. Шабанов изнывал от боли, пот струился по лицу.

— Не тащите, хватит… — хрипел он. — Я же сдохну, пока вы меня дотащите… Сделайте волокуши…

Сергей притащил из леса две жердины, снял с себя куртку, привязал ее к палкам, и Шабанова поволокли. Он сжимал зубы, закатывал глаза, делал все возможное, чтобы не орать от боли. На участках, где волочь было невозможно, волокуши поднимали как носилки. До сих пор не верилось в мистику, но Глеб был уверен: урочище не хочет их отпускать. Вырастали препятствия, которых он не видел раньше. Дышать стало труднее, усилился запах горелого железа и кисловатой сладости. Извилистые корни плелись под ногами.

До границы урочища добрались в полном изнеможении. Сергея шатало, он смотрел с мольбой: не могу больше. Через поляну волочь пострадавшего пришлось одному. Рации не было, до деревни — три версты. Шабанов тихо стонал, обливался потом. Таисия и Татьяна ползали на коленях, глотали слезы, не знали, чем помочь своему научному руководителю. Экспедиция с треском провалилась, это уже было видно невооруженным глазом. Но хоть какие-то замеры сняли, получили первое впечатление… Остановились на небольшой привал и снова в путь. Шабанову требовалась больница, медпункт в Шамарах ему бы не помог.

За заброшенным хутором снова пришлось делать привал. Татьяна вспомнила, что когда-то окончила курсы медсестер, даже на войну просилась, но не взяли по младости лет. Члены группы бросали свои рюкзаки, доставали аптечки, но обезболивающих препаратов, как назло, ни у кого не было. Нашлись бинты, марля, какая-то мазь. Разрезали штанину. Таисия, увидев, что под ней, без промедления повалилась в обморок. Это не был, слава богу, открытый перелом. Вся труха, в которую превратилась кость, осталась под кожей. Нога посинела, разбухла, превратилась во что-то аморфное, неестественное. Татьяна бинтовала ее, стиснув зубы, судя по бледному лицу, и сама была не прочь упасть в обморок. Глеб помог, вдвоем, худо-бедно, наложили шину. Таисия в это время заговаривала Шабанову зубы, остальные молча сидели в сторонке.

Снова волокли пострадавшего через лес. Сергей оказался молодцом, не сдавался, помогал как мог. Его шатало по полной амплитуде, он бледно, как-то виновато улыбался. Борис и Валентин несли на себе оборудование. Последний потерял очки и теперь был беспомощен, как новорожденный щенок, постоянно спотыкался, уходил не туда. Татьяна тащила, отдуваясь, два рюкзака — свой и Шабанова. Хромала Светлана, повредившая ногу, Таисия ее поддерживала. Брел как тяжело раненный Андрей — его не просто царапнуло по виску, но и, похоже, заработал сотрясение мозга — был смертельно бледен, плохо ориентировался в пространстве.

Анализировать происшествие пока не хотелось — не до этого. Километра полтора кое-как прошли, а дальше уже не было сил. Кружилась голова, искры плясали перед глазами. Слева замаячила разбитая проселочная дорога, заросшая чертополохом. Дорога в никуда, машины по ней почти не ходили. Карта окружающей местности стала всплывать перед глазами.

— К дороге… — захрипел Глеб. — Татьяна, ты самая быстрая и сообразительная. Скидывай рюкзаки, передохни пару минут и дуй по этой дороге. Через километр увидишь развилку, поверни направо. Выйдешь к Шамарам, беги в сельсовет, поднимай всех… Транспорт есть — тот, на котором вы приехали. Он пройдет по здешнему бездорожью. Управлять машиной умеешь?

— Да, немного училась… — Татьяна от волнения закусила губу.

— Отлично! Пусть Карпов найдет Михаила Громова — это наш водитель. Спроси у Карпова, кто еще умеет управлять автотранспортом. Он сам, Пригорницкий, Климов, кто еще… Все машины должны быть здесь, иначе не разместимся… Я бы сам сходил, но не могу, устал чего-то… Вы, девушки, куда выносливее нас, мужиков…

— Я поняла, все сделаю. — Татьяна бросила рюкзаки и припустила по дороге…

Помощь пришла через час с небольшим. Шабанов тяжело дышал, находился в сознании, но жаловался на галлюцинации. Колонна прибыла в полном составе — живописная, облепленная грязью. Бегал от машин к опушке взволнованный председатель Карпов — на нем лица не было. С интересом поглядывал на девчонок Мишка Громов. Сокрушался, удрученно покачивал головой Борис Алексеевич Климов — он умел, как ни странно, управлять машиной и выразил желание присоединиться к спасательной операции. Больного поместили в фургон, туда же залезла Таисия. Татьяна забралась в кабину, бросив на Глеба выразительный взгляд. Остальные грузили в багажники рюкзаки, оборудование, рассаживались.

— Славно погуляли, товарищи? — Мишка Громов запустил мотор и обернулся. — Ну, что вы хотели? Здесь вам не город, здесь природа свой норов показывает…

Ползли медленно, фургон постоянно отставал — Татьяна боялась растрясти Шабанову кости.

Когда добрались до деревни, колонна остановилась у сельсовета. Слухи по деревне разлетались быстро — о фиаско экспедиции из города уже знали. Собрались все, не занятые в сельскохозяйственной деятельности. Студенты с кислыми лицами курили на свежем воздухе. Вездесущая Татьяна бинтовала голову Андрею — у парня бледность не спадала с лица. Высовывалась из окна секретариата любознательная Клавдия Ивановна. Вышла из своих подземелий Тамара Константиновна, стала расспрашивать, что случилось. Прибежал в расстегнутой фуфайке председатель колхоза Пригорницкий. Мужчины стояли в кружке — Пригорницкий, Климов, Карпов — и что-то выразительно обсуждали. Егор Васильевич недобро и зловеще поглядывал на Глеба.

Прихрамывая, торопливо шел Олег Михайлович Карамзин со своим медицинским саквояжем (явно незагруженным). Он вскарабкался в фургон, несколько минут осматривал больного, сочувственно цокая языком. Ощупал ногу, признал, что шину наложили, в принципе, грамотно, хотя могли бы и лучше. Обработал спиртом бедро пострадавшего, сделал укол анальгетика, приложил ватку.

— У тебя же ничего нет, — ехидно заметил Егор Васильевич, наблюдавший за процедурой.

Олег Михайлович что-то пробормотал про «неприкосновенный запас» и спустился на землю.

— Все понятно, товарищи студенты, — обратился он к собравшейся публике. — Случай, безусловно, непростой. Мы не сможем помочь человеку. Укол, который я сделал, поможет находиться в сознании час, от силы два. Везите в больницу как есть, в этом фургоне. Старайтесь не трясти. Думаю, минут за сорок доберетесь, учитывая качество наших дорог.

— Первый блин комом, товарищи? — неловко пошутил Борис Алексеевич Климов. Студенты угрюмо молчали.

— Мы вернемся — вдруг прохрипел Шабанов. Он лежал с открытыми глазами, тяжело дышал. — Обязательно вернемся… Я постараюсь связаться из больницы с соответствующими инстанциями. В следующий раз приедут настоящие специалисты, а не такие неумехи, как мы… Ваше урочище — это интригующее место… Полагаю, предстоит также связаться с органами… Плохо, что этого не сделали раньше…

Колонна уходила к восточной околице Шамар. Деревенские угрюмо смотрели ей вслед. Перешептывались бабы, делились впечатлениями. Махнул рукой и побрел восвояси Пригорницкий. С каким-то любопытством поглядывал на участкового Климов.

— Расскажете, Глеб Максимович, что у вас случилось в урочище? Мне, как краеведу, это крайне любопытно. Урочище решило показать зубы?

— Вы же не верите в мистику, Борис Алексеевич.

— Так я иносказательно, Глеб Максимович…

— Мне тоже крайне любопытно, — с явной угрозой процедил Карпов. — Максимович, ты понимаешь, что несешь ответственность за произошедшее?

— Не несу, Егор Васильевич, — покачал головой Глеб. — Я ничего не подписывал, просто помогал городским товарищам исключительно на добровольных началах: довести до Маракана, подсобить с обратной дорогой. А вот по самому урочищу, извиняйте, не специалист. Там почва зыбкая, Егор Васильевич, особенно вблизи скал. Провалы образуются, стоит только наступить, а эти лезут куда ни попадя. Я вам что, ангел-спаситель — метаться быстрее молнии?

— Черт, ведь чувствовал, что добром не кончится… — чертыхался председатель. — Какого хрена их туда понесло? И ведь не запретишь — у них официальное разрешение… Ты понимаешь, что сейчас начнется? Пришлют нам проверку, будут нервы мотать. Еще, чего доброго, увеличат план по сдаче урожая государству… А если не врет этот Шабанов и еще кого нелегкая принесет, а с ними та же хрень приключится? Эх, чувствую, что доживать свой век придется в солнечном Колымском крае…

Егор Васильевич побрел прочь, сгибаясь под тяжестью растущих как снежный ком проблем. Загадочно поглядывал на участкового библиотекарь-краевед Климов.

— И все же, будет минутка, зайдите как-нибудь, Глеб Максимович, хорошо? — сказал он. Расскажете, что произошло в урочище. Мне это действительно крайне любопытно как исследователю местной природы. Я вас чаем угощу. С травами. Можно что-нибудь другое, покрепче. Мы с Любовью Георгиевной не такие уж любители горячительных напитков, но всегда держим для гостей…

«Неприкосновенный запас», — подумал Соснин.

К ночи погода испортилась, черные тучи закрывали небо, временами прорывался дождь — вернее, какая-то репетиция дождя — падали несколько капель, и все прекращалось. После обеда совсем стало мрачно. Сначала на горизонте сверкали молнии, затем сделались ближе. Сверкнуло прямо над головой, и озарилась вся деревня. Поднялся сильный ветер. В окно было видно, как по соседскому участку мечется баба в косынке, собирает сохнувшее под навесом белье. Простыни раскидало по всему огороду. Одна перелетела через ограду и, словно привидение, понеслась по дороге, гонимая ветром. Крестьянка вылетела через калитку, побежала за простыней, настигла и обняла, словно вратарь, поймавший крученый мяч…

Мысли преследовали, но окончательно не оформлялись. Снова Глеб пытался разложить их по полочкам. Крутарь, Лапшин, Угрюмов примерно знали, что ищут в урочище, и в результате обрели свой бесславный конец. Сам он заинтересовался Мараканом, совершил туда визит, чем подписал себе смертный приговор. Но покушение не удалось, а других попыток не было. Ждут удобного момента? Да сколько их уже было! Передумали, решив, что убийство мента вызовет необратимые последствия? Но Крутарь тоже был ментом, и это никого не смутило. Решили, что два мертвых мента — перебор? Или что-то другое? В конце концов, на сегодняшний момент он находится в полном неведении касательно тайны Маракана и ни на что не влияет. Пусть живет, так, что ли? Спасибо, товарищи дорогие… Следующие претенденты — «энтузиасты» во главе с Шабановым. Им не препятствовали. Почему? Надеялись, что сами в урочище навернутся, но точно этого не знали? Молодые люди действовали официально, имея разрешение от властей. Каковы действия «спящей» ячейки? Да никаких! Экспедиция изыскательская, тайны рейха, упрятанные в ущелье, студентов не волновали — они о них просто не знали. Видимо, потому и терпели, надеясь, что все само собой образуется. И не прогадали: все решилось лучшим для них образом. Но что теперь? Ведь понятно, что экспедиция вернется — другим числом, другим составом, да и Шабанов со сломанной ногой это подтвердил…

Ливень за окном оказался свирепым, но скоротечным. Он залил всю деревню и прекратился. Ветер унес махровую тучу, и небо прояснилось.

В сельсовете перед Глебом сидела посетительница — некая Зоя Мартыновна Колядина, 52 года, доярка. Крепкая, невозмутимая, настоящая сельская труженица. Сегодня она впервые по-настоящему испугалась. Решила выкопать в огороде яму для погреба и на глубине полуметра наткнулась на человеческий череп…

Зоя Мартыновна была женщиной смелой, хладнокровной, в период оккупации прятала у себя раненых красноармейцев, полгода воевала в партизанском отряде Угрюмова, мстя фашистам за казненного мужа. Она прошла в дом, тяпнула для храбрости пятьдесят граммов, вернулась в огород и стала рыть дальше. Под черепом обнаружился скелет, она его аккуратно обкопала…

На самом интересном месте беседу прервали. В коридоре послышался топот, распахнулась дверь, и вторглись опера из Погребного — капитан Тарасов и старший лейтенант Волкова. Оба были мокрые, злые, в сапогах, одеты в непромокаемые куртки, что, впрочем, не помешало им промокнуть. Стучаться они так и не научились. Здороваться — тоже. Присутствующие в кабинете устремили на них недоуменные взгляды.

— Товарищи, подождите в коридоре своей очереди, — нахмурился Глеб. — Закончим с гражданкой, тогда и войдете.

— Что?! — вскинулся Тарасов. — Ты ничего не попутал, ссыльный? У нас срочное дело!

Глеб вздохнул.

— Прошу прощения, Зоя Мартыновна, боюсь, нам придется прерваться. Мне очень жаль, но сами видите — стихийное бедствие. Мы с вами позднее закончим, хорошо? Я пришлю к вам вот этих невоспитанных людей. Неопознанные трупы и зловещие убийства — это как раз по их части.

— Эй, ну… — угрожающе начал Тарасов. Беспокойно шевельнулась Арина. Глеб усмехнулся — мелочь, а приятно.

Зоя Мартыновна понятливо кивнула и выскользнула из кабинета. Оперативники продолжали угрюмо таращиться на Глеба.

— Вы сегодня без приглашения, надо же, — усмехнулся он. — Сами пришли. Я кого-то убил, товарищи? Вы так предвзято меня рассматриваете.

Тарасов грузно опустился на стул. Под ним сразу же натекла лужа. Арина прислонилась к подоконнику, скрестила руки на груди.

— Значит, так, — без преамбул начал капитан. — Требуется содействие.

— Мое? — уточнил Соснин.

— Твое, — подтвердил Тарасов.

— Надо же! — восхитился Глеб. — Вы пришли ко мне за помощью, товарищи офицеры! Видимо, завтра выпадет снег.

— За содействием. — Тарасов так стиснул челюсти, что они побелели. — Проводится операция силами уголовного розыска и милиции райцентра Погребное. Получено сообщение, что со стороны райцентра в направлении Мараканского урочища движется банда Филимона. Идут лесом, на дороги выходить не будут. Погода, сам видишь, какая, — то есть идти будут долго. Но полтора часа они уже в пути. Есть основания полагать, что сигнал не ложный — банду засекли. Их семеро. Маршрут у них — Маракан. Вряд ли будут сворачивать. Группа сотрудников райотдела следует за ними. Мы от них отделились, чтобы заехать за тобой. Есть связь по рации с основной группой. Ты был в Маракане, ты представляешь окружающую местность. У тебя есть… — Тарасов вздохнул, — какой-никакой опыт ликвидации опасных групп уголовников. Собирайся, Соснин. Бери пушку, поедешь с нами. Вопросы?

— О, миллион! — встрепенулся Глеб. — За оказанное доверие, конечно, спасибо. Как говорится, не подведу. Вопрос первый: давно ли вас, товарищи офицеры, стал интересовать Маракан?

— Да нам плевать на Маракан, — фыркнул Тарасов. — Нам нужен Филимон — живым или мертвым. А также нужно ликвидировать его банду — желательно физически.

— Вопрос второй: с чего вы взяли, что банда следует в Маракан?

— А куда еще? — воскликнул Тарасов. — Там же ничего больше нет. Ты карту видел? На всем протяжении от Погребного до урочища ни одной захудалой деревеньки, ни одного хутора. Тем более из сигнала недвусмысленно следовало, что эти черти направляются именно в Маракан.

— Третий вопрос: кто такой Филимон?

— Есть у нас в районе и в парочке соседних такой деятель, — поморщился Тарасов. — Две ходки: за грабеж и за убийство двух и более лиц. Нормально? Неуловимый, жестокий, циничный. Последние «достижения»: расстрел сотрудников вневедомственной охраны на аффинажном заводе в Ступино, убийство директора древесно-стружечного комбината в Белогорском, а также всех членов его семьи, включая полуторагодовалую внучку.

— Филимон идет вместе с бандой?

— Похоже на то.

— Понятно, — усмехнулся Глеб. — Поймаете банду — покроете себя неувядаемой славой, верно, товарищ капитан? Есть ради чего оторваться от удобных стульев.

— Так, разговорчики! — прикрикнул Тарасов. — Кончилось время вопросов и ответов, Соснин. Карета у подъезда, милости просим!

— А чего ему собираться? — усмехнулась Арина. — Вон куртку с крючка снял — и вперед.

Это было даже интересно. Не то чтобы хотелось развеяться, вспомнить прошлое. В последнее время все, что относилось к Маракану, вызывало живой интерес.

Дождь прекратился, в воздухе зависла плотная изморось. Милиционеры загрузились в «Виллис» — оперативники сели впереди, Глеб развалился сзади. Над головой висел брезентовый тент — не бог весть какая защита от непогоды. Из сельсовета выглянула Василиса — смотрела с недоумением, с немым вопросом в глазах. Глеб кивнул ей, улыбнулся. Девушка помялась и тоже улыбнулась. Хоть что-то…

Американский внедорожник месил российскую грязь — не сказать что уверенно, но с задачей справлялся. Плыли низкие тучи, будто причудливые дирижабли. Из окон высовывались мирные жители Шамар, провожали глазами диковинный автомобиль. Подобного автотранспорта со времен ленд-лиза в стране хватало. Проблема заключалась в том, что, поставляя данные автомобили и их комплектующие, американцы не учли, что следует поставлять и американский бензин. Советское горючее было для них ядом медленного действия. Двигатели чахли, глохли, работали с неохотой.

Внедорожник с рычанием преодолел деревенское бездорожье, переулком выбрался на северную часть — к объездной грунтовке. Тарасов с разгона попытался взять глубокую колдобину. Тряхнуло так, что чуть мозги не вылетели!

— Язык не откусил? — покосился через плечо капитан. — Нет? Жаль.

Глеб сидел, вжавшись в продавленную дерматиновую обивку, и старался не смотреть на дорогу — потому что дороги как таковой, собственно, не было. Были грязь, колея, лужи и бесконечные ухабы, на которых машина подпрыгивала, как блоха на сковороде. Тарасов вел рискованно, видно, иначе не умел. Арина терпела, помалкивала — уже не переучишь. Она сидела, развалившись, подперев коленями панель, и провожала глазами мелькающие за бортом пейзажи.

— Вот же дыра, — посетовал Тарасов, когда «Виллис» опять клюнул носом. — Как вы тут живете?

— Нормально живем, — проворчал Глеб. — А вы в Погребном, можно подумать, по асфальту катаетесь.

— Не катаемся, — огрызнулся Тарасов, — но там дороги хотя бы чинят иногда.

Машина углублялась в лес в северо-восточном направлении. Дорога петляла по осиннику. Колея была полностью заполнена водой, брызги летели во все стороны. Тарасов ногой извлек из-под сиденья громоздкую рацию, одновременно вел машину и пытался связаться с коллегами. Сквозь треск помех донесся голос:

— Второй, я Первый, вы где? Объекты движутся по проселку, прошли примерно половину расстояния… Идут не скрываясь, их семеро… Им незачем скрываться, так как по этим дорогам некому ездить… До места дойдут часа через полтора… если информация верна… Мы следуем за ними в пятистах метрах, впереди — пеший дозор, пока они нас не видят. Сейчас мы находимся в квадрате 2108…

Арина что-то помечала пальцем на карте, показывала Тарасову. Капитан косил глазом, стараясь не выпускать из поля зрения дорогу.

— Первый, понял вас, — буркнул он. — Продолжайте наблюдение, не обнаружьте себя.

Еще через несколько минут подчиненный сообщил, что люди Филимона прошли развилку, забрали к северо-западу. Атаковать их опасно, могут быть потери, да и часть банды может разбежаться.

— Не вздумайте! — резко отозвался Тарасов. — Выждите и по развилке уходите влево. Встречаемся через пятнадцать минут в квадрате 2110…

Дорога превращалась во что-то непотребное. «Виллис» скреб днищем по кочкам. Осинник сменился хвойником, ветви елей хлестали по бортам. На карте это направление значилось как дорога, возможно, таковой когда-то и была. Несколько раз сворачивали, затем выехали на поляну, где поджидали полуторка — старенький «ГАЗ-АА» с брезентовым верхом — и сотрудники в форме. Группа серьезная, Глеб насчитал шестерых с автоматами «ППШ». Милиционеры курили, держа оружие наготове.

— Романчук, — козырнул старший сержант средних лет. — Товарищ капитан, нам долго тут нельзя прохлаждаться, уйдут же эти черти…

— Куда они денутся с этой дороги? — проворчал Тарасов. — Да и не дело это — тащиться у них на хвосте. Нам бы как-то объехать ее…

— Могу дать совет, если не побрезгуете, — сказал Глеб, забрал у Арины карту, разложил на капоте. — Мы находимся примерно вот здесь? — ткнул он пальцем. Никто не возражал. — Незачем тащиться за Филимоном, это действительно опасно. Выезжаем вот сюда. — Он прочертил линию обратно. — А отсюда — прямо на север, я знаю эту дорогу, по ней эвакуировали группу Шабанова.

— Кого? — не понял Тарасов.

— Стыдно, капитан, не знать, что происходит в твоем районе, — ухмыльнулся Глеб. — Ладно, не важно. Едем по этой дороге, пока не упремся. Дальше пешком — вход в урочище неподалеку, я там был. Прибудем раньше, чем банда Филимона, успеем занять позицию. При условии, что он, конечно, движется в урочище.

Тарасов кривился, кусал губы. Хорошее решение. Но было бы еще лучше, если бы его предложил кто-то другой. Арина украдкой посмеивалась, отводила взгляд. Барышня оказалась не такой уж простой, все понимала.

— Капитан, решай быстрее, — поторопил Глеб, — время идет. У нас на этот круг не больше получаса. А вдруг застрянем?

— Там, кстати, один какой-то не такой… — не совсем внятно заметил один из милиционеров. Сапоги его были до самых голенищ испачканы грязью.

— Кто не такой, Кутьков? — недовольно проворчал Тарасов.

— Ну, в группе Филимона, — пояснил сотрудник. — Я его, правда, издалека видел и только со спины. Те — голытьба: рваные бушлаты, походочка расхлябанная, а этот… другой, что ли. Нормальное пальто, шляпа…

— Сопровождают кого-то? — насторожился Глеб. Ну что ж, это бы многое объяснило.

— Ладно, поехали, — решился Тарасов. — Показывай дорогу, Сусанин хренов. И не дай бог, мы из-за тебя опоздаем или не в ту степь заедем…

Дорога к старому хутору была хуже некуда, тащились медленно, переваливаясь с бока на бок, полуторка не отставала. Постоянно посматривали на часы, воздевали молитвенные взоры к небу: если пойдет ливень, то уже никто никуда не поедет…

До старого хутора не доехали. Колея сделалась глубже, машины застревали. В конце пути уперлись в повалившееся через дорогу дерево — причем повалившееся очень давно. Дальше двигались пешком, сапоги чавкали по грязи. Люди выбирались на знакомую поляну, очищали сапоги от налипшей грязи. Дальше бежали по траве, пробирались через кустарник, опутанный хмелем…

Урочище плавало в какой-то ватной дымке. Люди выходили из кустарника какие-то притихшие, держали оружие наготове. Романчук усердно расчесывал плечо, шнырял глазами по сторонам — аллергия на мистику, товарищ старший сержант? Притихла Арина, поглядывала волчонком.

Вход в урочище прорисовывался сквозь дымку — добро пожаловать, как говорится! Возвышались серые махины, обросшие «ржавчиной» лишайников. Ущелье убегало вглубь урочища, терялось в мареве. Дорога, упирающаяся в него, петляла между деревьями, забирала на северо-восток. Пока никого не было, но минут через двадцать — двадцать пять станет людно. Вряд ли раньше — даже если бегом побегут.

— Ждем, — неуверенно сказал Тарасов. Он тоже становился немногословным — обстановка совершенно не внушала доверия.

— Где, в кустах? — съязвила Арина. — Отличное укрытие от пуль.

— Встретим из урочища? — предложил Тарасов. — Там скалы, можно укрыться, встретим, когда будут заходить…

«И стрелять будем из-за угла», — подумал Глеб. В этом было что-то неправильное. Как поведет себя урочище? Допустит ли проведение военной операции на своей территории? Он поймал себя на мысли, что начинает сходить с ума. Неужели верит в эту мистическую чушь? Но он уже дважды здесь бывал — и каждая прогулка заканчивалась плачевно…

— Не уверен, что в этих скалах мы сможем занять нормальную позицию, — буркнул он. — Неудобно, и сами можете попасть под огонь своих же. Воля твоя, капитан, тебе командовать. Но скалы есть и к востоку от урочища — всмотрись, их видно за деревьями… Но сам решай, мое дело маленькое.

Тарасов в нерешительности кусал губы. Здесь все работало против них — атмосфера, безотчетное беспокойство. Арина переглянулась с начальником и, пригнувшись, через поляну метнулась в восточном направлении, пропала за деревьями. Милиционеры рассредоточивались, уходили обратно в кусты.

— Душок здесь какой-то… — поежился Тарасов. — Как будто… железом пахнет. И кислятиной еще какой-то…

— Здесь всегда так.

— И что вас всех сюда тянет? Лезете в урочище, как мухи на дерьмо…

Марево как будто уплотнилось — то ли туман, то ли испарения от недавнего дождя. Послышался легкий свист. Арина со стороны деревьев махала рукой, делала знаки: все сюда. Цепочка людей устремилась в указанном направлении, пропадала за деревьями. Дорога, по которой немцы возили в Маракан грузы, осталась в стороне — банда Филимона шла не по ней. Имелась тропа, она едва выделялась в сырой траве. Камни как будто пробуравили гигантским скребком, и образовался широкий проход. Камни разных размеров и конфигураций грудились у подножий серых скал.

— Они же здесь пойдут? — взволнованно пробормотала Арина. — Отличное место, чтобы встретить. Сергей, не тормози, принимай решение… Я осмотрелась бегло — справа аммиаком воняет, там болото — через болото они не сунутся. Слева чаща, она вся буреломом завалена. Даже если там пойдут, мы услышим… Не пройдут они мимо, зуб даю, Серега, здесь мы их и подловим…

Арина явно была умнее и сообразительнее своего начальника. Решение на фоне всех имеющихся обстоятельств выглядело почти идеально. Впрочем, скалы были рваные, бог знает, сколько тут лазеек…

Тарасов командовал срывающимся голосом: занять позиции по обеим сторонам прохода, приготовиться к бою, не отсвечивать… Милиционеры разбегались, залегали за камнями.

Одного на всякий случай отправили к болоту, другого к чащобе с буреломом — вернуться никогда не поздно. Старались не шуметь, говорили теперь только шепотом. Глеб пристроился за массивной глыбой в нескольких шагах от Романчука, приготовил «ТТ». Опера расположились напротив. Тарасов не скрывал волнения, облизывал губы. Арина казалась спокойной, хотя и подрагивала жилка на виске, иногда поглядывала в сторону Глеба.

Нависла тишина. Уплотнялась сырая дымка, и даже здесь, в стороне от урочища, было трудно дышать. Люди, притаившиеся в засаде, обливались испариной.

Потемнело — первые сумерки совпали с подходом тяжелой махровой тучи. Только бы не дождь, молил, наверное, каждый… Минут через пятнадцать марево стало шевелиться, в нем появлялись люди. Они брели, уставшие от дальней дороги, с усилием волокли ноги. Сапоги и ботинки обросли лепешками грязи. Они выявлялись смутно, всего лишь силуэты — без лиц, без каких-либо примет. Брели врассыпную, возникали из тумана по одному…

Тарасов начал действовать раньше времени — могли бы еще подождать, подпустить ближе…

— Филимон, ни с места! Всем стоять! Вы окружены, бросайте оружие!

Возможно, он поступал правильно, согласно инструкции. Менты не отмороженные головорезы, обязаны поставить в известность. Но на что рассчитывали?..

Раздались истошные крики: «Атас, Филимон, менты!» Кто-то бросился назад, кто-то в сторону. Беспорядочно загремели выстрелы.

— Огонь! — хрипло заорал Тарасов. Ударили разом в несколько стволов! Били длинными очередями, не жалея патронов — запас имелся. Никто не вставал, все лежали на своих позициях. Сзади сыпались камни — возвращались те двое, что ушли в разведку. Не было смысла контролировать чащу и болото — вся банда была здесь. Затрещали еще два ствола. Повалился бандит поперек прохода, истерично заверещал другой — похоже, подстрелили. В мареве и пороховом дыму металась ошарашенная банда. Кто-то побежал назад, но далеко не ушел — повалился ничком, раскинув руки. Стрельба становилась рваной: кончались патроны в дисках, и люди перезаряжались. Злобно ругался гнусавым матом старший сержант Романчук, рвал что есть силы заклинивший затвор. Несколько бандитов залегли за камнями по разные стороны прохода, отстреливались. Матерщина стояла такая, что хоть топор вешай! Тарасов и Арина стреляли попеременно, высовываясь из-за камней, но вряд ли эти одиночные выстрелы вносили большую лепту. Глеб поймал в прицел мечущуюся над камнями кепку, дважды выстрелил, но результат был непонятен. Бандитская пуля чиркнула по камню, высекла искры чуть не в глаз, заставила отшатнуться…

Еще одно тело выкатилось из-за камня и осталось лежать в проходе с разбросанными конечностями. Но кто-то там еще оставался. Сквозь грохот пальбы неслись крики. Двое, засевшие справа, вдруг стали отползать. Их прикрывали из-за скалы на другой стороне прохода. Дикий рев, беглые выстрелы — и тишина…

Милиционеры ударили одновременно, изрешетили пулями скалу. Вывалился еще один мертвец, но далеко не укатился — нога застряла в расщелине. Отползавшие бандиты вдруг пропали — видимо, в том месте была расщелина.

Уже никто не сопротивлялся. В неподвижном воздухе застыла удушливая пороховая вонь. Арина спрыгнула вниз и припустила как горная лань! Тарасов ахнул и скатился вслед за ней.

— Волкова, ты куда?!

Арина отмахнулась на бегу, Тарасов выругался, побежал за ней, бросив через плечо:

— Романчук, прикройте! И заканчивайте тут!

Но прикрывать было уже незачем: Арина благополучно добралась до места побоища и свернула в расщелину. Тарасов метнулся за ней. Желающих пострелять в этом квадрате уже не нашлось.

Какая-то сила выбросила Соснина из-за камня, и он со всех ног припустил за теми двумя. Милиция пребывала в замешательстве, больше никто не побежал.

Глеб перепрыгнул через мертвеца, взял в прыжке еще одного — впрочем, тот еще шевелился, стонал. Потом круто ушел в расщелину — между скалами в боковом направлении имелся разрыв. Он пролез между серыми махинами и завертелся с пистолетом в вытянутой руке. Здесь не стреляли. Где-то впереди хрустели ветки, Тарасов изъяснялся на «великом» и «могучем».

Обстановка поменялась. Высились деревья с ветвистыми кронами, закрывали небо. Здесь тоже все было не так, видимо, сказывалась близость Маракана. Вычурный каменный кряж ответвлялся перпендикулярно от основного массива, острозубые гребни терялись в лесу. Тарасов шел под этой грядой с пистолетом, вертел головой. Арина пропала — ушла вперед. Соснина закрутил какой-то леший, он ушел в сторону и попал в параллельный продольный коридор. От Тарасова его отделяла сплошная каменная гряда, увитая стеблями вьющихся растений. Перебираться через нее было опасно. Глеб двигался, пригнувшись, вращая головой. Здесь было глухо, как в танке, крики милиционеров звучали, словно из другого мира. Бандиты испарились. Однако могли оказаться рядом, открыть огонь в упор…

Ощущения были не из приятных… Отсутствие Арины начинало беспокоить. Впереди вдруг посыпались камни, донесся вскрик. Тарасов ускорился, побежал — и при этом — надо же, какая незадача, — забыл посмотреть под ноги! Споткнулся о коряжину, сам чуть не упал и выронил пистолет. Поднять не успел — сверху прозвучал короткий свист. Капитан застыл в согнутой позе, поднял голову. Со скалы на него смотрел и издевательски подмигивал малопривлекательный субъект со шрамом под глазом, с оттопыренными ушами, в расстегнутой фуфайке. Дырочка ствола смотрела Тарасову прямо в живот. С запястья уголовника на кисть руки наползал жирный татуированный паук. Бандит скалился — надо же, подловил! Просто за счастье — вальнуть мента! Тарасов уже простился с жизнью, выпрямил спину, угрюмо смотрел на ствол допотопного нагана. Прыгнуть за своим пистолетом он бы уже не успел.

А вот Глеб успел — выстрелил первым. Бандит переменился в лице, выронил наган и рухнул со скалы под ноги Тарасову. Капитан бросился за стволом, схватил его, резко повернулся. Глеб находился за каменной грядой. Их взгляды встретились. Досада мелькнула в лице капитана уголовного розыска — ну вот, теперь и жизнью ему обязан…

Обсудить ситуацию не успели — где-то за скалами покатились камни, загремели выстрелы. Тарасов спохватился, бросился на помощь своей боевой подруге. Глеб перевалился через гряду, устремился за ним, споткнулся о ту же самую корягу.

— Арина, ты где? — заорал Тарасов.

— Мы здесь… — донесся слабый голос.

«Мы»? Тарасов кинулся на голос, ввалился за скалу, стал метаться.

— Тише, — Глеб сжал его плечо. Они побежали, перепрыгивая через камни, свернули за грузную каменную махину. На земле в какой-то извращенной позе, неестественно вывернув шею, лежал вполне себе характерный субъект. Лет за сорок, лысоватый, выпуклые, распахнутые до упора глаза, недельная «мужественная» щетина. Покойник послужил неплохой мишенью — три пули в груди, а больше и не надо. Арина сидела рядом, откинув голову на камень, зажимала пальцами плечо. Из-под пальцев вытекала кровь.

— Эй, ты что?! — Тарасов переменился в лице, бросился к подруге.

— Да все в порядке, пуля мышцу зацепила, навылет прошла, кость не задета… — Арина с усилием улыбнулась. — Ерунда, это маленькая пуля…

Тарасов помог ей подняться. Та ругнулась от острой боли.

— Это Филимон? — кивнул на мертвеца Глеб.

— Он самый, Филимонушка, мать его… — подтвердил капитан. — Отбегался, отпрыгался… Молодец, Арина! Но постарайся в следующий раз хотя бы предупреждать о своих планах… Он что, дразнил тебя? — кивнул капитан на искаженную физиономию с высунутым языком. Арина прыснула, скривилась от боли.

Из-за скалы выпрыгнули Романчук с автоматчиком — весьма своевременно подоспели на звуки выстрелов. Оба одновременно облегченно выдохнули.

— Фу, ну и ну… — покачал головой Романчук, глянув на мертвеца. — Да неужели отбегался Николай Кондратьевич? Глазам своим не верю! Сколько горя населению причинил, падла! Вы молодец, Арина, просто дуршлаг из него сделали.

— Так, не перехваливай мне бойца, — нахмурился Тарасов. — Помоги-ка лучше товарища старшего лейтенанта до места доставить… Эй, ссыльный, тебя же не затруднит собрать оружие уголовников? Заодно убедиться, что тот, которого ты подстрелил, уже не встанет.

Операцию провели практически идеально, с минимальными для себя потерями.

На поле брани все давно закончилось. Деловито сновали милиционеры, стаскивали трупы в кучу. Одного решили не трогать — он еще подавал признаки жизни. Арину посадили на камень, заставили оголить плечо. Один из милиционеров, отдаленно знакомый с медициной, дезинфицировал рану, сделал перевязку.

— Товарищ старший лейтенант, не ругайтесь, — добродушно сказал он. — Вы женщина, а в женщине все должно быть прекрасно: и душа, и мысли, и… тело.

— Зинченко, я тебя сейчас прибью… — прошипела Арина. — Заканчивай быстрее!

— Что скажешь, Зинченко? — настороженно спросил Тарасов.

— Пустяк, товарищ капитан. Пуля порвала кожу, часть мышцы. Кость, насколько понимаю, цела. Но в ближайшие час-полтора Арине Григорьевне хорошо бы доехать до больницы — пусть ее осмотрят специалисты.

— Хорошо… Романчук, отправь человека к машинам, пусть свяжется по рации с дежурным, обрисует ситуацию и объяснит популярно наше местоположение. Санитарную машину, следователей, кого там еще…

— Слушаюсь, товарищ капитан…

Глеб осмотрел членов поверженной банды. Уголовников изрешетили пулями. Субъект с бельмом на глазу и бульдожьей челюстью получил даже в голову. Мятые кепки, потертые бушлаты, залатанные штаны — своего рода «полевая» униформа многочисленного уголовного отрепья, терроризирующего страну. Возраст — от тридцати до сорока, не желторотые юнцы. Один из мертвецов действительно выбивался из общего ряда. Он носил добротное пальто из драпа, шляпу с короткими полями — она валялась неподалеку и явно принадлежала данному персонажу. Под воротом пальто — тонкий шарф, брюки не заношенные. Обут в сапоги, как и все, но это необходимость — не больно-то побегаешь по мокрому лесу в элегантных туфлях. Из кармана торчал скрученный брезентовый дождевик, он им так и не воспользовался.

— Документов у гражданина не было, — пояснил подошедший Романчук. — Оружия, кажется, тоже. Нашли фонарик, зажигалку, носовой платок, портсигар с папиросами… Больше ничего. Уж извиняйте, товарищи начальники, что под общую раздачу попал, как-то не всматривались. Они же стреляли по нам…

Перестарались, ежу понятно. Данный тип мог бы многое рассказать. Но что взять с провинциальных советских милиционеров? Либо ленятся, либо так хватаются за работу, что не остановить… У мертвеца было холеное, широкое, в принципе, видное лицо. Волосы короткие, ровно постриженные. Он кого-то напоминал, с этим субъектом было что-то связано… Казалось, вот-вот, и вспомнит… но нет, не получалось. Память не работала. Он мог ошибаться…

Одно из тел подавало признаки жизни. Парень в бушлате был сравнительно молодой. Лицо исказилось, становилось каким-то гротескным. Пуля попала в живот, но он не умер. Хрипло дышал, лежа на боку, держался за рану. Кровь сочилась на землю. Милиционеры озадаченно на него поглядывали, не знали, что с ним делать. С такими ранениями, как правило, не живут, а этому вдруг «приспичило». Глеб опустился перед ним на колени.

— Помогите… — сипло выдавил раненый. — Прошу, в натуре, помогите… Не хочу умирать, сука…

— Поможем, приятель, обязательно поможем, — мягко проговорил Глеб. — Ты кто? Представься, если несложно.

— Пистон я… — Глаза у раненого тускнели, закатывались.

— Хм, ну ладно, Пистон так Пистон… Зачем шли в урочище, дружище Пистон? Вы же в Маракан шли? Кого вы сопровождали?

— Я сам ни хрена не знаю, в натуре, начальник, зуб даю… — Раненый от боли стиснул зубы, лоб покрылся испариной. — Филимон сказал, что это важный клиент, нужно довести его до Маракана быстро и не обижать… Уж, наверное, важный, раз Филимон сам с нами пошел… Ему, видать, хорошо заплатили… Не знаю, кто заплатил, начальник… Валет хорошо знал дорогу, он эти места еще до войны помнил… вот мы и пошли. Не вру, начальник, какой резон мне тебе брехать… Филимон ничего не рассказывал о нем, а нам это надо? Молчаливый какой-то фраер, за всю дорогу ни слова почти не сказал…

— Хорошо, Пистон, я тебе верю. Дальше-то что? Довести до Маракана… и что? Вместе с ним в урочище войти?

— Нет, начальник… Филимону этот Маракан, что корове седло… Боится он его… Довести должны были до урочища и где-то у входа подождать, пока вернется… Хоть час, хоть два, хоть больше… Встретить его и обратно в Погребное увести… Все, начальник, гадом буду, не знаю больше ни хрена… Помоги, ты обещал… — Он взвыл от боли, свернулся в позе зародыша.

— Капитан, некрасиво как-то, перевяжите его, — попросил Глеб. — Му́чится, поганец. Мы же не фашисты…

Тарасов поморщился, кивнул Зинченко: перевяжи, мол. Тот приступил к работе, ворча под нос: «Только бинт драгоценный переводить. Вылечить паршивца и сразу к стенке? Ну, просто абсурд гуманизма. Да и не жилец этот Пистон, до больницы все равно не дотянет…»

Глеб курил, задумчиво смотря на происходящее. Перевязанный Пистон не спешил удаляться в мир иной, цеплялся за жизнь, тяжело дышал. Арина сидела на камне неестественно прямая, бледная и, не моргая, смотрела на Глеба. Эти взгляды чем-то не нравились Тарасову, но от прямого хамства он теперь воздерживался.

— Капитан, вопрос можно? — спросил Глеб.

— Попробуй, — огрызнулся опер.

— Повтори и подробно — как узнали про эту банду?

— Анонимный звонок в дежурку, — отозвалась почему-то Арина. — Голос мужской, глухой, невнятный. Сообщили, что Филимон со своими людьми несколько минут назад вышел из Погребного и направляется в Маракан. Банда вооружена. Убедились, что дежурный все понял правильно, и бросили трубку. Знаем ровно столько же, сколько и ты. От Погребного до Маракана, сам знаешь, глухие леса — верст пятнадцать или четырнадцать… Понятно, почему пешком пошли: после такого ливня ни на машине, ни на телеге не проедешь… А мы, знаешь ли, не особые эксперты по Маракану, вот и разделились, к тебе отправились…

— Откуда звонили — можно определить? Из Погребного, из Шамар или еще откуда-то?

— Нельзя, — отрезал Тарасов. — У нас тут не Москва, не Ленинград, нет таких возможностей. Ясен пень, что звонили из Погребного, раз знали, что банда выступила несколько минут назад. Почему интересуешься, ссыльный?

— Не знаю, — честно признался Глеб. — Но не могу избавиться от мысли, что кто-то успешно избавляется от конкурентов руками милиции…

Уже смеркалось. Оперативники довезли участкового до Шамар, высадили у сельсовета. Глеб отказывался, уверял, что сам добежит — подумаешь, три версты по мокрому лесу. Арине нужно в больницу, это важнее. Но его чуть не насильно затолкали в «Виллис», довезли. Тарасов молча крутил баранку, подавшись к лобовому стеклу, кусал губы. Арина тоже не отличалась болтливостью, шипела от боли, когда колеса проваливались в ухабы. Она держалась неплохо, хотя бледность не сходила с обостренного лица. В деревне уже знали, что милиция с кем-то перестреливалась в районе урочища, и местный участковый к этому как-то причастен — телефонная связь с райцентром работала. Да и пальбу слышали. Бабы высовывались из окон, провожали глазами «Виллис». У сельсовета толкались люди, строили версии. Что-то часто стал мелькать Борис Алексеевич Климов — пристально смотрел, как приближается машина, облегченно заулыбался, увидев, кто в ней сидит. На крыльце стояли Пригорницкий и Карпов — оба дружно повернулись. Между ними пролезла Василиса, тоже издала облегченный вздох — жив… Этот эпизод не укрылся от внимания Арины, и она хмыкнула:

— А ты, участковый, зря времени не теряешь. Смотри-ка, он еще и по девкам ходок. Эх, Варвара-краса, длинная коса… А она к тебе, между прочим, неравнодушна — заявляю как баба, со всей ответственностью…

Коротко зыркнул Тарасов и проворчал:

— Да ему тут вообще комбинат со сливками. Катается как сыр в масле, в деревне одни бабы — выбирай любую: хочешь, старую, хочешь, молодую. А он еще и жалуется на тяжелую жизнь. Да султану в гареме, поди, тяжелее, чем ему в Шамарах…

Эти двое были точно неисправимы!

— Так он уже выбрал, — ухмыльнулась Арина. — Ты только погляди, как он смущается. Здесь выйдешь, участковый? Работать пойдешь? Не наработался еще?

Рабочий день давно закончился. В кабинет уже не хотелось. Отбиваться от граждан, лезущих в дверь и окно с вопросами? С Василисой все равно не уединиться…

— Давай дальше, — вздохнул Глеб, — высадишь у моей халупы — все равно мимо поедете.

Он вышел, как и планировал, у своей покосившейся ограды. Тарасов, преодолевая свою непростую натуру, протянул руку. Глеб оценил этот жест — охотно пожал. Арина на прощание задержала на нем долгий взгляд…

Глеб запрыгал через дорогу, стараясь выбирать сухие места. С соседской территории вытягивала любопытную шею Матрена Силантьевна. За спиной опера преувеличенно громко обсуждали его забор.

— Как он тут живет? — злорадно ворчал Тарасов. — Нищета какая-то голоштанная.

Арина преувеличенно театрально вздыхала:

— Ну нет в этом доме настоящей мужской руки…

Только утром его осенило. Очнулся, нащупал рукоятку пистолета под подушкой, и в голову пришла интересная мысль. Поставил чайник на ржавую плиту, побежал мыться. Плескался из бочки, до краев наполненной дождевой водой, обнаженный по пояс, с полотенцем через плечо — ежедневное бодрящее кино для соседских баб. Выпил чай, обжигаясь, побежал на работу. Он мог и ошибаться, но… чем черт не шутит? Разобравшись на скорую руку с утренними делами, выдержав атаку Карпова с вопросами о вчерашнем, Глеб запер кабинет, зашагал к машине, коротавшей деньки на заднем дворе. Горючего в баке оставалось едва на треть, но на запланированную поездку должно хватить — не такие уж тут космические расстояния. Дождя со вчерашнего дня больше не было, грунтовые дороги частично подсохли. Минут через пятнадцать он уже въезжал в Быстровку, медленно прокладывал путь по главной деревенской дороге, превратившейся в кашу. «Все на выборы в совет народных депутатов!» — алел призыв на избе сельсовета. Домик Марии Сергеевны на дальней окраине он помнил. Были сомнения — все-таки женщина не старая, должна работать, как и все советские граждане. Но у калитки облегченно вздохнул — из курятника доносился сварливый голос: Мария Сергеевна отчитывала кур за какую-то провинность. Глеб отомкнул калитку, вошел на участок. Козла Григория, к сожалению, еще не съели — он вышел из-за угла, уставился предвзято, мотнул седой бородой, словно призывая к дуэли. Из курятника выглянуло знакомое лицо. Не сказать что хозяйка сильно обрадовалась, но и особой паники не выказала.

— Вот черт, это снова ты, милок…

— Доброго здравия, Мария Сергеевна. Не работаете?

— Пойду скоро. — Хозяйка как-то поежилась. — В колхозный овин вчера молния залетела, полночи пожар тушили, председатель разрешил выходить с обеда…

— Сочувствую, Мария Сергеевна.

— Да пустое, — отмахнулась женщина. — Там от снопов уже ничего не оставалось, прошлогоднее сено извели, новое еще не собрали. Здание починим — председатель старые шпалы в соседнем районе выбил. Хотел чего-то, мил человек?

— Козла уберите, — попросил Глеб. Животное подходило к нему с недобрыми намерениями, и рука машинально потянулась к кобуре.

— Гришка, а ну, поди, на хрен, отсюдова! — взорвалась Мария Сергеевна. Козел подумал и поплелся обратно за угол.

— Спасибо, Мария Сергеевна. Боюсь, вам придется прокатиться со мной. Это очень важно. Вы должны опознать одного человека. Не волнуйтесь, я привезу вас обратно, и вы успеете на работу.

— Да как же так? — растерялась женщина. — Почему я должна с тобой куда-то ехать, мил человек? А не поехать ли тебе… одному?

— Все понимаю, Мария Сергеевна, вы можете отказаться. Санкции от районного прокурора у меня пока нет. Но она появится, уверяю вас, — не завтра, так послезавтра. Вы же не хотите, чтоб пошли пересуды? На вашей территории проживал преступник, так что давайте без митингов. Вашей вины пока не наблюдается, но все может измениться в зависимости от вашей сговорчивости. Мария Сергеевна, не тяните резину, собирайтесь. Через полтора часа я привезу вас обратно.

Из Быстровки была своя дорога, с теми же «сюрпризами», но вполне проходимая. Через полчаса въехали в райцентр — небольшой рабочий поселок на восемь тысяч жителей. Мария Сергеевна сидела сзади и обиженно помалкивала. Но все-таки с любопытством озиралась — не каждый день ее вывозили в «город». Большинство населения проживало в частном секторе и бараках. Дороги здесь были получше, чем в деревнях, но тоже далеки от совершенства. Морг находился в пристройке к местной больнице, площадь его была вполне приличной.

Мария Сергеевна уже давно заподозрила неладное, беспокойно ерзала, задавала неудобные вопросы. Глеб помог ей выбраться из машины, довел до железной двери. Женщина вертела головой, опасливо принюхивалась. Табличку на двери с названием учреждения, слава богу, загородил широкоплечий санитар. В коридоре было сравнительно малолюдно.

— Посидите здесь, Мария Сергеевна, я скоро, — сказал Глеб и усадил женщину на лавочку.

В кабинете заведующего, куда он проник без очереди, Глеб доходчиво изложил свою просьбу, показал удостоверение участкового.

— Вы смеетесь? — приподнял очки бледный как моль товарищ в белом халате. — На каком основании я должен вам показывать какие-то тела?

— Для опознания, — повторил Глеб. — Расследуется дело о жестоких убийствах, и нет времени думать о каких-то формальностях. Не чините препятствий, товарищ Загорский. Ну хорошо, если вы такой формалист, позвоните в райотдел милиции капитану Тарасову или старшему лейтенанту Волковой.

Заведующий позвонил. Милицейская форма ему была не указ — установленный порядок важнее. Глеб забеспокоился — кто знает, что там на уме у Тарасова. Ночь прошла, а сердцу, как известно, не прикажешь. Но капитан Тарасов, как ни странно, не возражал. Загорский выслушал его и равнодушно произнес:

— Хорошо, я понял, спасибо. — Он достал из стола стопку бумаг, стал их перебирать, извлек нужный документ. — Помещение под номером тринадцать, можете пройти. Только не задерживайтесь, людям надо работать.

Марию Сергеевну Глеб догнал во дворе — женщина торопилась уйти прочь.

— Мария Сергеевна, вы куда?

— Да иди ты! — отмахнулась сельчанка. — Что же ты сразу не сказал, что это морг? Все врал, выкручивался, мол, человека нужно опознать… Не пойду туда, покойников боюсь…

— Мария Сергеевна, ну извините, — взмолился Глеб. — Это очень важно, поверьте. От ваших выводов зависит очень многое… Уверяю вас, покойник не кусается, там, в покойницкой, ни капельки не страшно. А как вернемся, я вам грядку вскопаю, честное слово даю…

Взрослая женщина — а ломалась как девочка! Он все же заговорил ей зубы, убедил всеми правдами и неправдами.

В полутемном помещении со специфическим запахом несчастная женщина сразу упала в обморок. Темноволосая работница с осунувшимся лицом, понятливо усмехаясь, поднесла к носу крестьянки флакончик с нашатырем. Пришлось ее поддерживать, ведя к нужному объекту. Освещение было скудное, но все же Мария Сергеевна опознала «коня в пальто»: да, это тот самый вежливый и воспитанный мужчина, который приходил к ее квартиранту Лапшину…

Именно это и требовалось доказать!

На улице Мария Сергеевна долго не могла отдышаться. Ей было обидно: ладно бы собственный участковый над ней глумился, а то какой-то пришлый!

— Спасибо вам огромное, многоуважаемая Мария Сергеевна. Вы оказали неоценимую пользу следствию. Всего вам доброго, живите счастливо…

— Стоп, милок! — сурово вымолвила ему в спину Мария Сергеевна. Глеб встал как вкопанный. Снова в поле зрения возник козел со скверным характером. — Вон грядка, у ограды, — показала она пальцем. — Копай, как и обещал. Отсюда, стало быть, и до обеда…

Версия подтвердилась. Ну и что это, по крупному счету, меняло, кроме удовлетворенного самолюбия? Глеб сидел в своей пристройке, раскидывал мозгами и выстраивал логическую цепочку. Снова суммировал свои старые выкладки, выискивая в них слабые места, добавлял новые. В Шамарах действует «разбуженная» ячейка абвера. Зачем она нужна в глухой, никому не нужной деревушке? Ответ очевиден: стеречь тайну урочища, не подпускать к нему посторонних. Крутарь и Угрюмов, проявлявшие интерес к Маракану и представлявшие, в чем заключается тайна, мертвы. Лапшин и его сообщник в погоне за выгодой тоже были отправлены в «лучший из миров». Сначала один, затем другой — последнему и покровительство Филимона не помогло. Враг нашел выход, натравил на людей Филимона милицию. Правда, он рисковал, ведь никто не знал заранее, что милиционеры застрелят субъекта в пальто. Ему, видимо, было что рассказать на допросе, но решили рискнуть — не было другого выхода. Есть ли смысл выяснять, кто этот гусь в пальто? Никакого. Такой же предатель, сотрудничавший с нацистами (возможно, не полицай, судя по внешним данным). Нашли с Лапшиным друг друга. Они имели информацию о Маракане, причем конкретную, и собирались продать эту тайну западной разведке…

Просто конкурс какой-то из желающих продаться западным разведкам!

Лично на него покушались, но, похоже, временно оставили в покое. То, что он связан с уполномоченными из Погребного, уже не секрет, и «прививку», надо думать, он получил. А вот энтузиасты, с позором убывшие восвояси, — угроза сильнее, чем может показаться. Они вернутся — и дело не в том, что там бормотал Шабанов перед отправкой в больницу. Ученые — народ одержимый, их трудности и препятствия не останавливают, всегда найдут другие пути. Вернутся с технической поддержкой, усиленные специалистами, поставят в известность МГБ — а это уже серьезно. Враг не может не понимать: интерес к Маракану закрепляется в сознании людей и организаций. После вчерашнего инцидента уже и милиция в курсе, что некие лица питают интерес к урочищу. Одно наслаивается на другое…

Что будут делать «таинственные хранители»? Сидеть и наблюдать? Скоро в урочище войдет техника, его окружат силы госбезопасности. Надеются, что этого не произойдет? Молятся, чтобы пронесло? Умные люди на самотек не пустят, у них там что-то важное — и это хозяйство они хотят передать западным разведкам. Что это такое? Материальные объекты, которые можно перенести и перепрятать? Почему раньше не перепрятали? Да потому что угрозы не было!

Он ломал голову и приходил к мысли, что идея может оказаться в точку. Незачем пытаться выяснять, кто эти люди. Начнет копать, составлять круг подозреваемых — и тогда точно головы не сносить. «Они придут в урочище, — уговаривал себя Глеб. — Придут, чтобы вынести и перепрятать в надежное место, которое не станет достоянием поисковиков и чекистов. Это место может находиться и вне урочища. Время работает не на них, должны понимать. Может, уже вынесли? Вряд ли. До нашествия экспедиции Шабанова поводов для этого не было. В ту же ночь вряд ли пошли — идея могла не сформироваться. Следующая ночь — вчерашняя, после того как под Мараканом шел настоящий бой… Нет, там работали должностные лица, санитарные машины вывозили трупы, причем до утра. Их могли засветить в лесу или на дороге. Выходит, сегодня?»

Мысль была шаткая, завиральная, но что-то в ней было — даже в полном сумасшествии, наверное, есть свое зерно. Снова становилось страшно, начинался какой-то нервный зуд. На оперов надежды нет, стоит только заикнуться — получит такую отповедь, что мама не горюй! Мол, опять он со своими фантазиями! Спать по ночам надо, а не шарахаться по сомнительным местам! А то, что отношения слегка улучшились (да и жизнь Тарасову спас) — так это недолго пересмотреть. Так что работать предстояло одному. Но неужели не сможет подстраховаться?

Он сидел на крыльце позади пристройки, пускал табачный дым.

— Вы здесь, Глеб Максимович? — выглянула из-за угла секретарша Клавдия Ивановна, инстинктивно поправила прическу. — Борис Алексеевич Климов приходил, хотел задать вам несколько вопросов. Я сказала, что вы были здесь…

— Сейчас опять буду, — вздохнул Глеб.

— О, можете не утруждаться. Он уже ушел, сказал, что, может быть, позднее зайдет.

— Как жаль, — пробормотал Глеб. — Но ничего, надеюсь, мы еще увидимся с Борисом Алексеевичем.

— Непременно, — кивнула Клавдия Ивановна. — Это маленький мир. Здесь все когда-нибудь да встречаются…

Секретарша пропала. Что за привычка у этих баб сбивать с мысли! В поле зрения попал малолетний хулиган Семен. Он кого-то преследовал в бурьяне — шел по следу, как охотник, низко пригнувшись, крадучись. Оказалось, что за вороной с перебитым крылом. Остановился, извлек из недр одежды увесистую рогатку, вставил камень, натянул резинку. Выстрел был хороший, но мимо цели. Перепуганная ворона взлетела из бурьяна, упала, снова взлетела. «Низко пошла, — меланхолично подумал Глеб. — Видать, к дождю». Хулиган рассердился, снова зарядил рогатку, но опять промазал — ворона была уже далеко. Сплюнув, Семен спрятал рогатку, повертел головой и встретился взглядом с участковым. Глеб поманил его пальцем.

Пацан вздохнул, сунул руки в карманы и подошел своей коронной походочкой.

— Садись, — кивнул головой Соснин. — Зачем животных обижаешь?

— А чего она, — буркнул Семен.

Действительно.

— Ладно, Семен, я тебе не учительница, чтобы сеять доброе и прекрасное. Базар есть.

— Трави, — удивленно посмотрел на него пацан.

Глеб говорил несколько минут, понизив голос, и сам при этом воровато оглядывался. Глаза у парня округлились, он смотрел на Глеба как на сумасшедшего.

— Да, на хрен, мужик, я тебе че…

— Уговаривать не буду. Но работка, в сущности, плевая, не опасная. Подумаешь, ночку не поспишь. Жизнь длинная, успеешь еще выспаться. Работа оплачивается: во‐первых, кулек шоколадных конфет, во‐вторых, мое личное покровительство.

Сенька задумался.

— Вот это, второе… То есть я смогу делать все, что захочу?

— Ну, не все, конечно, но из дерьма, если понадобится, вытащу.

— Ага, — смекнул пацан. — Ну, не бог весть что, но так-то интересно… А мне расскажешь, из-за чего сыр-бор?

— Нет.

— А че так?

— Мал еще. Тебе с мамкой нужны неприятности?

— Ладно, уломал.

— Тогда слушай и запоминай, что надо будет сказать, если это произойдет…

Мальчишка выслушал, повторил, буркнул «ладно, не дурак», поднялся и двинулся за угол. Глеб с растущим сомнением смотрел ему вслед…

Он вышел из дома, когда начала сгущаться темнота. Матрена Силантьевна как раз зашла в избу, шумела на кухне. Осторожно перебрался за сортиром через плетень и спустился к дороге. Он был в штормовке, в сапогах, за спиной болтался легкий вещмешок. Ушел с дороги, двигался бурьяном — задами, огородами, чтобы никто не увидел. Ради пользы дела выбрал дальнюю дорогу — огибал деревню с востока. Вышел за околицу, прошел по канаве, пересек дорогу, ведущую из Шамар в Погребное. Пригнувшись, добежал до ближайших деревьев, залег в засаду. Шамары лежали за спиной в низине, электрический свет горел далеко не в каждом окне. Люди экономили на электричестве, к тому же многие дома пустовали. За ним никто не шел. Выждав положенное время, Глеб направился наискосок через лес. Чавкал мох под ногами — роса в лесу еще не высохла. Минут через шесть он добрался до знакомого проселка, тянущегося строго на север. Грязь на нем не высыхала, вода стояла в колее. Ночь выдалась облачной, иногда показывалась луна, но быстро исчезала. Эту дорогу он уже выучил наизусть, двигаться не составляло труда. Окончательно стемнело — густая тьма улеглась на еловые лапы. Глеб проследовал мимо старого хутора, ушел вбок. Поляну преодолевал бегом — выработалась боязнь открытых пространств. Ушел правее, игнорируя прямой выход к урочищу, шел мягко, переступая через залежи бурелома.

Он выбрался из леса восточнее урочища, посидел под кустом. Позиция была сравнительно сносная, отсюда неплохо просматривалось «бутылочное горлышко». Скалы, представшие в профиль, не казались такими зловещими. Он сместился, обнаружив покатую травянистую балку, забрался в нее. Обзор не ухудшился. Потом сбегал к елочкам, нарезал лап, вернулся в балку. Предстоящая ночь немного беспокоила, но он все же надеялся на толстый свитер. Угнездился за несколько минут, погрузился в ожидание…

Ночь была длинной. Минуты тянулись как резиновые. У входа в урочище никто не появлялся. Иногда наваливался сон. Глеб ел сухари, захваченные из дома — держал во рту, чтобы пропитались слюной и не хрустели, потом жевал. Запивал водой из фляжки. Но сон все равно подкрадывался, заманивал в свои сети. Тогда он сползал на дно балки, курил в рукав, вытягивая шею после каждой затяжки. Никто не шел. Он мог ошибиться в своих расчетах, ведь душа агента абвера — потемки…

Холод не беспокоил — зарылся в пушистые лапы, грелся собственным дыханием.

К рассвету начало накатывать разочарование. К четырем часам утра стало понятно, что никто не придет. Ведь противнику надо не только по темноте покинуть деревню, но и вернуться по темноте. В деревне просыпаются рано, их могут заметить…

Но он лежал и ждал. Серая мгла окутывала макушки скал. Он еще немного выждал, потом поднялся, раздосадованный, и пустился в обход.

За ночь земля подсохла, до деревни добрался быстро, проник в населенный пункт тем же образом — через восточную околицу. Красться смысла не было, просто шел. Кому какое дело? Мало ли куда бегал поутру участковый. Он пробрался во двор, крадучись, вошел в дом и вышел оттуда уже без свитера и штормовки. Сладко зевая, поздоровался с Матреной Силантьевной, выходящей в огород, и снова вошел в дом.

Зарылся в подушку, выставив предварительно будильник, и проспал час, который ничего не дал. На работе зевал, тер глаза. На него удивленно поглядывали окружающие.

— Ты где это ночь провел? — с подозрением поинтересовался председатель Карпов. — Нашел себе наконец веселую молодуху?

Посетителей, к счастью, почти не было. Обход Глеб проигнорировал, мысленно упрекнув себя: манкируете прямыми обязанностями, товарищ лейтенант? Вспомнил, как зэки в колониях пьют чифирь — не просто крепкий чай, а такой, что глаза из орбит вылезают. А потом не спят двое суток, просто не могут. Он высыпал в стакан щадящую дозу — примерно полпачки, залил кипятком. Глаза наружу не лезли, но стало легче. Потом перебрался на задний двор, покурил. Вдали заприметил Сеньку, который, не приближаясь, подавал недоумевающие знаки. Глеб украдкой развел руками: ну, бывает. Повторение, как говорится, мать учения…

Знакомые лица как из потустороннего мира возникали перед глазами. Дубасила по клавишам печатной машинки Клавдия Ивановна. Снова что-то спрашивал Карпов. Выплывала из тумана грустная Василиса — этот милиционер совсем про нее забыл! А подойти самой ей не позволяла гордость. Пригорницкий ругался с Карповым: что толку, что план по льну сократили, а сдачу отсрочили? В следующем месяце он должен сдать двести кубометров древесины, и это только для начала! Он их родит, что ли? Все хотят его смерти! И он сам, если честно, от такой жизни готов удавиться! «Вместе пойдем давиться, Петрович, — вторил ему Карпов. — Вот только ни хрена у нас нет — ни веревок, ни мыла…»

Вращалась перед глазами замысловатая карусель. Тамара Константиновна подкараулила его в коридоре, участливо спросила, не случилось ли что, а то он неважно выглядит. Не может ли она чем-то помочь? С интересом разглядывал участкового подъехавший на «газике» Мишка Громов.

Борис Алексеевич Климов все же отыскал потерянного участкового, спросил, когда они смогут спокойно поговорить на интересующие его темы в нормальной обстановке, без посторонних? Любовь Георгиевна тоже хотела бы с ним встретиться: у них обоих накопилось много вопросов. «Завтра, Борис Алексеевич, — пообещал Глеб. — Завтра обязательно. В крайнем случае, послезавтра — и это просто с гарантией». А сегодня он, увы, весь в заботе, да еще и ночью плохо спал — мыши лезли из всех щелей, не давали уснуть…

Вечером, перед отбытием в «ночное», удалось немного поспать. Проснулся с тяжелой головой, со звоном в ушах, начал собираться. «Не ходи туда, хватит, это глупо, — говорил его здравый смысл. — Никто не придет, ты ошибся в своих рассуждениях, надо все переосмыслить и заготовить новую версию». Но он собирался с упрямством пресловутого длинноухого животного, облачался по-походному, наполнял водой фляжку, зачем-то пересчитывал патроны в обойме, прятал компактный немецкий фонарик в недра штормовки. Потом была знакомая дорожка в бледном лунном свете, слабые порывы ветерка, облака на небе, словно разорванные какой-то истеричной бабой…

В одиннадцать вечера Глеб спустился в поросшую мягкой травой балку, сгреб в кучу свой вчерашний лапник. Начало дежурства ознаменовал перекуром на дне ложбины, вкрутил окурок в землю и вполз на наблюдательную позицию.

Сегодня было труднее, сон ударил по мозгам буквально мгновенно. Глаза слипались, во рту образовалась какая-то липкая горечь. Он сполз вниз, выпил из фляжки крепко заваренный чай, пожевал просочившуюся вместе с жижей заварку. От горького напитка становилось лучше, и какое-то время он чувствовал себя нормально. Потом опять началось. Муть заползала в голову, поляна перед урочищем двоилась и троилась. Папиросы не помогали, сухари были лишь временной мерой — он жевал их и чувствовал, что засыпает. Скатывался на дно балки, делал физические упражнения, гнал прочь окаянный сон.

К часу ночи Глеб выдохся и уже всерьез рассматривал возможность досрочного ухода с поста. Что здесь делать? Никто не придет — это уже ясно как дважды два!

И вдруг шевельнулись заросли кустов, опутанные хмелем, словно волнение прошло по макушкам веток. Или это пространство исказилось от неравной борьбы с товарищем Морфеем?..

Из кустов кто-то выскользнул, присел на корточки, и сон мгновенно выветрился из головы! Да неужели? Глеб затаил дыхание, всматривался. Смазанный силуэт смутно выделялся на фоне мглистого пространства. Такое ощущение, что человек принюхивался. Вот он поднялся, как-то плавно, мягко, не издавая звуков, двинулся через поляну. Материализовались еще двое, двинулись за ним. Размытые фигуры скользили в ночном воздухе. Одна — впереди, две — чуть поодаль. Ничего конкретного: длинные плащи-балахоны, капюшоны на головах. Беззвучные демоны какие-то… Быстро и громко забилось сердце, Глеб с усилием сглотнул. Пот пробил, заструился по лбу, по спине. Трое, черт возьми, это многовато… Незнакомцы по одному пропадали в «бутылочном горлышке» урочища. Глеб колебался — какие-то предательские сомнения, неуверенность охватили его. А разве не этого он хотел?! Все его рассуждения, выстраивание логической цепочки — все оказалось в десятку!

Он оставил в балке рюкзак, чтобы не мешал. Чай, сухари, теплые носки — предметы не первой необходимости. Бесшумно выбрался, засеменил по мягкой травке к входу в урочище. Вынул на всякий случай пистолет, стиснул рукоятку. Забежал за скалу, присел на корточки, высунулся…

Три силуэта уходили вдаль по расчищенной немцами дороге — размывались, становились исчезающими кляксами. Вроде бы привстали, обернулись, пронзали пространство недолгое время и двинулись дальше…

Идти за ними в полный рост было безрассудно. Глеб обогнул скалу, пересек по диагонали дорогу, присел на левой обочине. Обочина — это условно, просто край дороги, граничащий со странным лесом. Стена уродливых деревьев возвышалась слева. Путался среди стволов гигантский папоротник. Дышалось тяжело — сладковатый запах горелого железа плохо усваивался организмом. Теребили страхи, всякая муть мерещилась… Он взял себя в руки, выдохнул, сместился еще левее. Выглянула на минутку луна, мазнула желтоватым светом ущелье. Очертилось пространство между лесом и дорогой — местами проходимое, с естественными укрытиями. Глеб заскользил по траве, сделал длинную перебежку, присел за ершистым кустиком, похожим на латинскую букву W. Трое незнакомцев двигались по дороге в размеренном темпе. Их скорость явно превышала «кроличьи прыжки» Соснина. Снова сделали остановку, сбились в кучку, возможно, разговаривали, но Глеб не слышал ни слова. Он не мог разглядеть этих людей. Как можно идентифицировать расплывчатые пятна?

Люди продолжали свой путь. Глеб выбрался из-за куста, чуть ли не гусиным шагом сделал еще одну перебежку и присел за раскоряченной многоствольной березой. Из леса несло какой-то пугающей затхлостью, усиливался кисло-сладкий запах.

Так продолжалось несколько раз. Неопознанные объекты невозмутимо продвигались по урочищу, Глеб крался за ними, избегая наступать на ветки.

Троица добралась до разгрузочной площадки, сделала короткую остановку и двинулась дальше. Теперь напротив них был мостик через бурные воды, за ним — подорванный фашистами вход в пещеру. Как и следовало ожидать, гигантский завал троица проигнорировала. Фигуры скользили дальше по дороге, добрались до бетонной плиты-тупика. В темноте возникало ощущение, что деревья вырастают прямо из скал. Троица сместилась вправо, возможно, там было подобие тропы. Хотя нет — они перебирались через камни, протискивались в узкие щели. Эти люди прекрасно знали, куда идут. Глеб опомниться не успел, как они пропали из виду.

Чертыхнувшись, он добежал до бетонной плиты, присел за ней. Сердце бешено стучало, он ничего не слышал из-за этого стука! Но нет, далеко за камнями что-то хрустнуло, скатился камень. Он стал пробираться к каменным лабиринтам, втиснулся в расщелину между булыжниками. Двинулся дальше, стараясь унять разгулявшееся дыхание. Эти лабиринты занимали довольно протяженный участок. Лес остался где-то слева и сзади. Камни будто смели гигантским веником к подножию мрачных скал. Теперь скалистый массив, под которым размещалась немецкая база, предстал с обратной стороны. Он уходил далеко вглубь, занимал огромную территорию.

Незнакомцы продолжали огибать каменные развалы. Иногда Глеб приподнимал голову, видел, как что-то шевелится в мутном воздухе. Он был на верном пути. Лез дальше, царапал руки об острые выступы, бороздил коленями каменистую почву.

Бег по лабиринту продолжался минут пятнадцать. Он выполз из-за расколовшейся плиты, припал головой к земле, замер. Люди находились неподалеку, метрах в тридцати от него. Сгрудились в кучку, что-то делали. Прямо перед ними громоздилась гора из камней. Глеб по-прежнему не понимал, кто это — много ли поймешь со спины? Доносился скрежет, металлический лязг. Он подобрался. Пистолет в руке, фонарик в нагрудном кармане, папиросы со спичками, если вдруг приспичит покурить (но что-то подсказывало, что не приспичит). Хороший финский нож в кожаных ножнах, воткнутый в голенище, тоже не потерял. Снял его с тела того паршивца, который чуть не пристрелил Тарасова. Прикинул тогда в руке, полюбовался — хорошая штука, почему он должен отдавать ее ментам? Сунул в сапог и ничего им не сказал.

Напротив, под горой, что-то происходило. Такое ощущение, что заработал встроенный под камни механизм. Со скрежетом работали шестеренки — или что там еще? Как-то дернулась каменная глыба, пришла в движение, сместилась. Ничего себе цирковые номера! Глеб всматривался до рези в глазах. Он видел, как образуется и расширяется черная щель. Механизм вдруг заглох, его заело. Ничего удивительного, сколько ему лет? Люди завозились, скрежетал металл, возможно, работали небольшим ломиком. Снова что-то застучало, щель расширялась, каменная глыба передвигалась рывками.

Глыба снова встала, ее перекосило. Но снова работать ломом не имело смысла — пространства хватало, чтобы пролезть внутрь. Глеб смотрел, завороженный, как на какое-то чудо света. Вот он, запасной засекреченный проход к тайнам урочища. То, что искали Крутарь и Угрюмов, то, о чем догадывались, но не знали точных координат ныне покойные Лапшин и его сообщник… Основной вход немцы завалили, но имелся еще один, о котором знал лишь ограниченный круг лиц…

Люди по одному пропадали в дыре. Пролез последний — осмотрелся перед тем, как исчезнуть. Проход остался открытым. Глеб озадаченно смотрел на эту черную дыру. Нет возможности закрыть изнутри? Нет необходимости ее закрывать? Он совершил обходной маневр, подобрался к лазу сбоку. Прижался спиной к камню, подался ухом в черноту. Доносился отдаленный шум — люди спускались. Нервный тик какой-то бил Глеба. Он не знал, что делать. Идти за ними? Самое разумное — дождаться на улице, когда пойдут обратно, подкараулить, грамотно устроить засаду — при желании это можно сделать и в одиночку. Но его буквально тянуло в это отверстие. Может, любопытство или что-то еще. Это было необъяснимо, иррационально, но он не мог сопротивляться, словно магнитом тянуло вниз…

Глеб на корточках пролез в эту «лисью нору», прижался к стене, вытянул руку с пистолетом. Темнота — хоть глаз выколи. Пахло гнилью, железом, воздух насыщала сырость. А что же тогда внизу?

Сиюминутной опасности он не чувствовал. Люди ушли далеко вперед, одолели уже несколько поворотов. Глеб рискнул — включил фонарик на пару секунд. Озарился скользкий спуск — гладкий, каменный, в потеках жижи. Неровные каменно-земляные стены, бугристые наросты на потолке. Он выключил свет, начал спускаться, держась за стену. Поскользнулся, но удержался на ногах. Усилились гнилостные запахи. Проход сужался — он с трудом пролез, затем стал неудержимо расширяться. Нора уходила вправо. Глеб прижался к стене на углу, прислушался. Люди находились в подземелье и уже не таились, слышалось глухое покашливание. Он повернул и пошел дальше, держась за сырую стену. Голова уперлась в какой-то выступ, пришлось нагнуться. Осторожно выставлял ногу, прощупывал носком и делал шаг. Добрался до очередного поворота, снова постоял. Далее проход опять устремился вниз — Глеб уходил глубоко под землю, и ощущения при этом были так себе. В какой-то момент сжались стены, потолок уперся в голову. Охватил неконтролируемый ужас, он сидел на корточках и пытался успокоиться. «Запоминай дорогу, — твердил себе Глеб. — Сколько раз свернул, куда свернул — карта этих поворотов должна стоять у тебя перед глазами…»

Когда-то у него была прекрасная память. В последнее время, к сожалению, не часто ею пользовался… Он снова включил фонарь — невозможно двигаться в темноте. Тянулся подземный проход, от него разветвлялись какие-то ходы, уводили вниз. С потолка свисали минеральные наросты — сталактиты, если память не подвела. Отдельные тянулись чуть не до пола, приходилось протискиваться между ними и стеной. Глеб выключил фонарь, шел на ощупь. Где-то впереди раздавался шум, мелькали блики света. Внезапно пространство разомкнулось, и он понял, что находится в карстовой пещере. Что-то капало — монотонно било по нервам. С каждым ударом воды кожа все сильнее покрывалась мурашками…

Электрический свет озарил неровный свод. Наросты, свисающие с потолка, соединялись с теми, что вырастали из пола и причудливо закручивались. В левой части пещеры он обнаружил проход, устремился туда, припал к стене. Из глубины коридора доносились приглушенные звуки. Глеб выключил свет, подался внутрь, сел на корточки…

Порой возникало ощущение, что его куда-то заманивают. Но это вряд ли. Время перестало существовать, превратилось в какую-то сплющенную категорию. Все труднее было запоминать маршрут — ходы запутывались, перекрещивались. Страх, граничащий с паникой, охватывал все чаще. Но он упрямо вгрызался в недра урочища…

В какой-то миг наступила тишина. Пришли? Глеб вслушивался, семенил по проходу, ощупывая пространство перед собой. Оно снова размыкалось, нарастал какой-то нехарактерный для подземелья шум. «Подземная река, — пришла подсказка. — Та самая, что в пределах урочища несколько раз вырывается на поверхность и опять уходит под землю, причем довольно глубоко». Рокот нарастал, становился угрожающим. Судя по всему, он входил в очередную пещеру. Уткнулся в стену, машинально повернул налево. Пространство расширилось, легче стало дышать. Он повернул направо, откуда доносился шум текущей воды. Увы, поздно понял, что зря. Яркий свет ударил в лицо, лишив его подвижности. Дыхание перехватило. Его ударили по запястью, вырвали пистолет. Глеб пытался сопротивляться, но кулак прорезал пустоту. В ответ же получил сильный удар в грудину, но не упал, стоял, пошатываясь, руки висели плетьми, пытался справиться с дыханием. И что-то подсказывало, что, если вздумает сопротивляться, будет только хуже…

Ясность в голове восстанавливалась. Он находился в небольшой изогнутой «конем» пещере. Высота потолка впечатляла. Впрочем, впечатлило не только это… Свет исходил из разных источников. Подрагивали фонари в руках людей. Река протекала метрах в десяти, под крутым обрывом, где-то далеко внизу, оттого и шумела глухо. Из мрака вырисовывались демоны подземелья, подходили ближе, блики света плясали по бледным лицам… Фельдшер Карамзин с немецким «Вальтером» в руке, чуть в стороне — председатель сельсовета Карпов, он тоже был вооружен. Напряженные лица, натянутая кожа, колючие глаза. Это были уже не те люди, которых он знал, а совсем другие, резко изменившиеся и, видимо, прекрасные лицедеи…

— Приветствую, Глебушка, — велеречиво произнес Карамзин. — Вот ты и попался, радость наша. Что же ты такой неуемный-то?

— Вы уже не хромаете, Олег Михайлович? — слабым голосом пробормотал Глеб. — Неужели мы видим чудо?

Фельдшер улыбался, но только губами. Глаза оставались холодными.

— Каких только чудес не бывает на белом свете, Глебушка. Но открою секрет: хромота — это часть легенды. Причем неудобная часть — всегда можно допустить оплошность.

— И вы здесь, Егор Васильевич, — с грустью констатировал Глеб. — Жалко. Я почему-то надеялся, что это будет кто-то другой.

— Жалко у пчелки, Глеб Максимович, — с каким-то непривычным холодком произнес Карпов. — Коллега прав — какого хрена ты полез туда, куда не просили?

Глеб смотрел то на одного, то на другого, пытаясь хоть что-то понять. Карамзин действительно лечил людей, жаловался, что не хватает лекарств, с боем выбивал их. Карпов метался как молния, выполнял обязанности председателя сельсовета, решал вопросы, ругался по телефону, как мог, вытягивал из дерьма Пригорницкого. Увлеклись своими легендами, вжились в роль? Возможно, вполне логично — провалят они работу, последуют оргвыводы, снимут, посадят — а для них это хуже всего, они обязаны находиться в Шамарах, выполнять свою задачу. Вот и приходилось крутиться, поднимать колхоз, улучшать жизнь советских крестьян. Какие только чудеса в этой жизни не случаются…

Был еще и третий — сзади, за правым плечом. Донесся вздох. Как же не хотелось оборачиваться! Он обернулся и встретился глазами с Василисой. Знал уже, что будет так, но на что-то еще надеялся, думал, а может, пронесет? Она смотрела исподлобья, угрюмо, с какой-то отчетливой злостью. В руке Василиса держала пистолет. Офицерский «Вальтер» — такой же, как у Карамзина.

Подобная версия иногда возникала. Но не всерьез, так, посмеяться. И что — смешно теперь?

Василиса молчала, смотрела, не отводя глаз. В душу забиралась пустота — росла, заглатывала. Возможно ли такое? Почему не выявил врага, пошел на поводу, влюбился? Горечь стояла во рту, ком подкатывал к горлу.

— Неловко получилось, Максимович, — усмехнулся Карпов. — Ну, ничего, ничего… А не полезь ты в это дерьмо, глядишь, и по-другому бы все сложилось. Вот скажи, отчего не внял предупреждению? Все же понятно прозвучало. Кстати, ты действительно нравился Василисе, и меньше всего она хотела, чтобы тебя убили. Не веришь? Честное партийное, Максимович. — Карпов с холодком засмеялся.

— Не надо об этом, — тихо сказала Василиса.

— Отчего же, милая? — не понял Егор Васильевич. — Уверяю тебя, дальше этого подземелья наши секреты не уйдут. Мы, конечно, люди занятые, но пока время терпит, до рассвета еще небольшая вечность, успеем. Нехорошо, если наш участковый отойдет в мир иной, не зная, за что… Хочешь дернуться, Глеб? — Карпов прищурился. — Давай, дело хозяйское. Спешишь покинуть нас?

Дергаться расхотелось. Три ствола были направлены на него. А у Карпова — еще и четвертый, тот, что он вырвал у Глеба.

— Видели, как ты ходил в Маракан, — развивал мысль Егор Васильевич. — Ты ведь не думал, что это можно делать безнаказанно? Одно дело — оболтусы Шабанова, которые ни хрена не знают; другое — ты, который тоже ни хрена не знал, но собирался узнать. Олег Михайлович по-настоящему хотел тебя вальнуть, потом бы это списали на рыщущих по району уголовников. Но не срослось, ты оказался ловчее, чем предполагалось. А утром, когда Василиса обо всем узнала, устроила нам такую выволочку… Ну, бывает, — пожал плечами Карпов. — Любовь зла, полюбишь и ссыльного мента — идеологического, так сказать, противника… Так что Василису благодари, что от тебя отстали. Давно бы уже догнивал…

— Но мы ее предупреждали, — подал голос Карамзин. — Опять полезет, куда не просят — поблажек не будет. Ты же согласна, Василиса Егоровна, что именно это и произошло?

Василиса молчала. В ее глазах было много чего — в том числе и осознание того, что должно произойти.

— Ты там уже все понял и по полочкам разложил, — разглагольствовал Карпов. — Крутарь наводил справки об урочище, ездил в соседний район для беседы с пленным немцем — одним из тех, что охраняли Маракан. Они там все разрушенное восстанавливали. Кое-что выяснил, пытался отыскать секретный вход… ну, и далее понятно. Угрюмов — та же история, только вовремя слег. Но не угомонился, постоянно связывался со Смоленском. Впрочем, Павел Евдокимович считал, что немцы оставили в урочище какую-то заразу, отравляющую почву и медленно убивающую людей. Ошибся, в общем. Но тоже лез, куда не просили. Лапшин — ловкий оказался жук, скорешился с Рудником, который курировал в оккупационной администрации вопросы поставок оборудования — помогал, так сказать, немцам. Рудник несколько раз в составе комиссий осматривал Маракан, кое-что намотал на ус. Оба умные, увертливые, выжили, перекрасились. Рудник даже с Филимоном договорился — деньги были, да только мы вовремя узнали об их планах… ну, ты уже в курсе. Слушай, в общем, мы с тобой еще бы поболтали, но дела же сами не сделаются? — Карпов поднял ствол.

Василиса за правым ухом шумно вздохнула.

— Егор Васильевич, побойтесь бога! — возмутился Глеб. — Об этом я и без вас знал или догадывался. Что в урочище? Из-за чего сыр-бор? Давай хоть коротко, в двух словах. Из-за чего я тут маялся? Или не родные мы с тобой?

— Ну ты даешь, участковый, — засмеялся Карпов. — Родственничек, мать твою, несостоявшийся… Ладно, коротко, в двух словах…

Именно в этот момент они все расслабились, и Глеб неожиданно рванулся между ними — с места в карьер! Карпов ахнул, запоздало выстрелил. Глеб пролетел десять метров, прыгнул с обрыва «солдатиком»! Извернулся как-то в прыжке, стрельнул взглядом назад. Что заметишь за доли секунды? Но заметил, как побледневшая Василиса сползает по стене, а за ее затылком тянется кровавая дорожка…

Пропасть оказалась глубже, чем он думал. Метров пять или даже больше. Было время, чтобы развернуться спиной к потоку. Карпов орал, но он уже ничего не слышал, камнем рухнул в ледяную воду, всплыл, и понес мощный поток! Отблески света еще не угасли, и Глеб видел, что приближается свод, подземный тоннель, в котором бурлила река. Это был единственный шанс. Не остановится — разобьет все кости, захлебнется, а труп унесет в подземную глушь. Он выбросил руки вверх, чтобы за что-нибудь зацепиться. Потолок был корявый, с выступами, но его несло, зацепиться не удавалось. Наконец, нет, обе руки попали в углубление, и он вцепился в выступ — дернуло так, что чуть конечности с корнем не вырвало! Он, кажется, кричал от боли, захлебывался. Одновременно выдернул из воды обе ноги, стал елозить ими по своду, надеясь за что-нибудь зацепиться. Зацепился! В потолке хватало неровностей больших и маленьких. Это было невероятно, но он держался. Висел спиной вниз, прилипнув к потолку, а под ним, в каких-то сорока сантиметрах, текла бурная река. Не очень большая, шириной метра три, но чересчур уж напористая…

Царила кромешная темнота. Страх был уже не актуален — либо выживет, либо нет. Насколько его хватит так висеть? Ледяные брызги хлестали по спине, но он их уже не чувствовал — главное, чтобы конечности не подвели… Он оторвал одну руку, завел за голову, стал искать, за что ухватиться. Из потолка торчали какие-то клыки, он цеплялся за них — то носком, то согнутой в колене ногой. Передвигался крайне медленно, уже чувствовал, что руки скоро разожмутся… Подался вбок, к правой стене, и там выступы оказались посолиднее. Их не смогла превратить в обмылки текущая веками вода. Он подтягивался, цеплялся, снова подтягивался, медленно возвращаясь к входу в тоннель. Удалось даже передохнуть, когда обнял обеими руками корявый отросток.

В какой-то момент Глеб увидел отблески света, и это насторожило его. Эти двое не могли остаться, с какой стати? Но сил было мало, он должен был двигаться. Глеб вырвался из тоннеля, обнаружив над головой высокий свод. В потолке явно что-то отсвечивало. Он уже пробирался по стене обрыва, с которого спрыгнул в воду. Под ногами образовалась площадка — передохнул. Нет, умирать мы будем точно не сегодня…

Руки шарили по стене, хватались за неровности. Теперь он лез наверх — не спешил, отыскивал надежную опору для ног. Если не находил, смещался правее — и там было на что встать. Теряя последние силы, задыхаясь, Глеб выполз на ровную поверхность, просунул обе руки в трещину в полу, стал выволакивать ноги…

Он находился в той точке, откуда спрыгнул в воду. Здесь никого не было — во всяком случае, из живых. На полу валялся фонарь — стекло треснуло, но устройство работало. Видно, оказался ненужным, имелись другие. Его даже выключить не удосужились. Сколько времени он висел вниз головой, потом карабкался по отвесной стене? Ответа не было. Минут десять. Или сорок. Он долго не мог прийти в себя, лежал, не шевелясь, не чувствуя конечностей. Понемногу начал возиться, привстал на колени. Василиса сидела на подломившихся ногах, откинув голову к стене. Глаза открыты, на стене запечатлелась дорожка. Пуля прошла через голову, вышла из затылка. Меткий вы, однако, стрелок, Егор Васильевич… Недаром говорят, что случайные попадания — самые удачные… Он подобрал фонарь, подполз на коленях к Василисе, осветил ее лицо. Всматривался с какой-то растущей горечью во рту. В душе ничего не осталось — все застыло, замерзло. Глаза Василисы затянула пелена, будто вуаль. Странно, почему он не мог относиться к ней как к врагу? Где та лютая ненависть к фашистам и их прихлебателям, которой до сих пор одержимы советские люди? Жизнь — не черное и белое, он догадывался, но то, что происходило — это чересчур…

Глеб отполз от Василисы, передохнул, стал подниматься. Ноги подрагивали, но держали. Одежда промокла, охватывал леденящий холод. Завтра он подхватит двустороннюю пневмонию, а это, считай, приговор. Надо найти сухую одежду. Где, интересно? С Василисы снять? Он нагнулся над мертвой девушкой, как-то стесняясь, стал стаскивать с нее брезентовый плащ. Пришлось приподнять, затем усадить обратно. Дальше раздевать не стал — обойдетесь, товарищ участковый… Он скинул свою штормовку, облачился в сухой макинтош. С удивлением обнаружил в голенище сапога чехол с ножом. Странно, что не выпал. Огляделся с фонарем. Сзади за углом был рваный проем в стене — это он уже проходил. Слева, в шаге от обрыва, — еще один лаз. Видимо, туда и удалились остатки группы. Преследовать эту теплую компанию? Имея из оружия только нож? И фонарь неизвестно сколько продержится. Почему бы и нет? Он снова опустился на колени перед девушкой, посмотрел на нее в последний раз, пробормотал:

— Мне так жаль, дорогая. Очень надеюсь, что это была не любовь, а увлечение…

Первую часть пути он двигался уверенно — да и развилок не было. Потом в душу стали забираться сомнения, Глеб притормозил, задумался. От стен несло тяжелыми испарениями, кружилась голова. Привыкнуть к этому было трудно. Включил фонарь. Над головой висел проржавевший электрощит. Молния, череп — означающие, что опасно, мелкая надпись на немецком языке. Все правильно, в этих лабиринтах когда-то была немецкая база. Люди приложили руку к обустройству подземелья…

Что происходило? Троица пришла, чтобы что-то забрать и удалиться из этих катакомб. Василиса погибла. Возможно, Карпов и горюет (как-то по-своему, по-фашистски), но выполнить работу обязан. Действительно, не идти же снова только потому, что убили дочь? Вынесут ли вдвоем без Василисы? Неизвестно, но скорее да, чем нет — Василиса не такая уж переносчица тяжестей. Бояться им нечего, они не знают, что Соснин выжил. Могут действовать по заранее разработанному плану. Но где они? Где эта чертова лаборатория? В этих подземельях черт ногу сломит, можно плутать до второго пришествия! Пока он будет бродить, преступники все сделают и смоются. Нужно выбираться к выходу и там ждать. Но проблема заключалась в том, что он уже не помнил, как шел! Память рисовала карту до определенного момента, дальше все перемешивалось. Как это мило…

Он поднялся, прошел еще немного по пустому коридору, уперся в развилку. Ходы разбегались. Все усложнялось. Куда идти? Судя по всему, следовало выбираться на «точку» (ориентир — тело Василисы), а уже оттуда пытаться выйти наружу, пока преступники его не опередили. В худшем случае ждать именно там, на берегу подземной реки, в надежде, что именно тем путем Карпов и Карамзин пойдут обратно.

Внезапно он вздрогнул — послышались голоса, глухие, неотчетливые. Прислушался — ничего. Могла быть галлюцинация, он бы ничуть не удивился. Стоял в темноте, закрыв глаза, отбросив прочие чувства, чтобы не мешались. Снова что-то донеслось через искривленное пространство. Он сунулся в правый коридор — звуки пропали, в ушах — непроницаемое безмолвие. Вернулся, перешел в соседний коридор — звуки стали отчетливее. Он двинулся на цыпочках, выставив ладони перед собой во избежание сюрпризов. Где-то за толщами стен переговаривались мужчины. Уже вынесли все, что хотели? Или еще не дошли? Если бы шли с грузом, вряд ли бы болтали. Глеб плавно переступал с носка на пятку, нащупал поворот, свернул. Проходы сплетались, с потолка свисали обрывки кабеля — коснулись виска, он чуть не шарахнулся от страха! Очередная развилка — от этих лабиринтов уже голова шла кругом! Наверху все казалось проще…

Люди говорили буквально за стеной! Глеб прижался к сырому камню, затаил дыхание. Сердце заколотилось. Это были знакомые лица, их голоса. Но понять, о чем говорят, было невозможно, сплошной глухой бубнеж. Карпов говорил злобно, раздраженно, Карамзин односложно отвечал — какой-то злости в его голосе не прослушивалось. Глеб подошел поближе. Скрипнул камень под ногой.

И не просто скрипнул, а еще и выстрелил из-под носка, ударился о стену и откатился!

Глеб застыл, костеря себя последними словами. Мурашки поползли по коже. Всего лишь на миг утратил бдительность! Разговор резко прекратился, настала тишина. Глеб попятился за угол, припал к стене, напряженно слушал. Что-то происходило. Шум, звук взводимого курка, шаги. Они приближались. Электрический свет забегал по стенам. Как же разобраться в этих долбаных лабиринтах?! Он куда-то сворачивал, пятился, преодолел сравнительно длинный коридор. Затаился за углом, присел на корточки.

Похоже, эти двое разделились. Доносились вкрадчивые шаги одного человека. Электрические зайчики плясали по стенам. Субъект приближался — пятно света расползалось по сырой земляной стене.

— У тебя все в порядке? — донесся из-за стены глухой голос председателя Карпова. Он двигался где-то параллельно.

— Да, — отозвался тот, что приближался. Фельдшер Карамзин, мать его за ногу…

Его дыхание было уже рядом — частое, прерывистое. Неспокойно было на душе у Олега Михайловича, тоже преследовали черные страхи.

Глеб плавно поднялся с корточек, ждал. Карамзин подходил все ближе, дыхание его срывалось. Первым показался фонарь в левой руке, потом, в правой, немецкий «Вальтер», а затем напряженный профиль вражеского агента… Глеб схватил его за ворот, дернул на себя, вонзил в шею острие финского ножа! Провернул в ране, выдернул, снова воткнул, затем еще и еще. На него что-то брызгало, но это не важно. Карамзин вздрагивал, хрипел. Разжались руки, выпал пистолет, выпал фонарь. Так гремело, словно падали стулья и столы! Хватит! Глеб оттолкнул агонизирующее тело, то повалилось куда-то в угол, пока еще вздрагивало, издавало звуки, как проколотая резиновая игрушка. Глеб нагнулся, поднял пистолет. Фонарь не стал трогать, свой имелся. Фонарь валялся на полу, освещал округу желтоватым светом.

Раздался топот, глухая ругань. Кто-то выскочил в коридор (интересно, кто?), загремели выстрелы. Глеб успел отпрянуть, укрылся за углом. Пули вгрызались в земляные стены, одна пропела, отрикошетив от камня. Он выставил руку за угол, дважды оттянул спусковой крючок. Высовываться не хотелось. «Вальтер» послушно тявкал. В ответ разразилась целая огненная чехарда! Патронов Егор Васильевич не жалел, видимо, имел достаточный запас. У него ведь еще был пистолет Соснина!

Глеб бросился назад, добрался до очередного поворота, стал ждать, пока появится неприятель. Но Карпов дураком не был, светиться не стал, стрелял из-за угла. Грохот в подземелье стоял адский, закладывало уши, тошнота подступала к горлу. В какой-то момент показалось, что Карпов сейчас бросится в атаку. Глеб высунулся. В дальнем конце коридора что-то шевельнулось. Он выстрелил два раза, в третий раз нажал на спуск — и похолодел. Выстрела не последовало. Механизм сподобился только на щелчок. Еще раз нажал, в отчаянии передернул затвор. Бесполезно. Вынул обойму, воспользовавшись защелкой, — пустой однозарядный магазин! Подводите, Олег Михайлович, очень сильно подводите! Почему у вас обойма неполная? Любите бегать по деревне и отстреливать участковых?

Раздался дьявольский смех, больно резанул по ушам.

— Что, не выходит каменный цветок, Глеб Максимович? Нежданчик случился?

Карпов двинулся без преамбул, затопал по коридору. До рукопашной все равно не дойдет, на подходе продырявит пулями! Глеб бросился прочь, включая фонарь. Стекло распадалось, но жизнь в устройстве еще теплилась. Он свернул, и вовремя — вслед забились выстрелы. Паника ударила по мозгам, аж челюсти свело от страха. Он одернул себя: «Отставить панику, товарищ бывший капитан, еще не все потеряно!» Проход сужался, начинались какие-то дебри. Он протискивался боком, расщелина буквально выплюнула его. Побежал дальше, держа фонарь в вытянутой руке. Земляные стены, сталактиты над головой, под ногами хлюпало, потом образовалась гора камней, которую он брал с боем — перекатился, подхватил выпавший фонарь, припустил дальше…

Карпов не отставал, что-то хрипел, выкрикивал. Периодически раздавались выстрелы, и душа замирала — но нет, не долетела еще та самая пуля… Карпов не висел на хвосте как пришитый. Глеб забирал куда-то влево, вывалился в пещеру, бросился прямо к чернеющей норе. Спрятаться было негде, свернуть — некуда. Еще одна пещера — разомкнутое пространство, наросты на потолке, будто копошащиеся черви. Он летел через нее, и вдруг озарило: а он ведь уже был в этой пещере! Знакомая картина. Может, час, может, полтора назад, когда шел за голосами и понятия не имел, что произойдет. В то время он еще запоминал, куда сворачивал…

Глеб влетел, пригибаясь, в черную шахту — а Карпов уже с обратной стороны подбегал к пещере. Отворилась дверца в памяти, озарился план маршрута: плавные изгибы, крутые повороты! Вот сейчас он должен повернуть направо… Это реальный шанс вырваться из этого гиблого места. Карпов уже проиграл, в одиночку он не справится со своей задачей…

Глеб двигался по мерцающей в голове карте. Проход раздваивался, он ушел влево, поднажал. Бился плечами о сжимающиеся стены, царапал макушку о шершавый потолок. Пройденный путь затушевывался, оставалось совсем немного… Что-то серело впереди в узком, каком-то рваном прямоугольнике. Небо! До рассвета еще далеко, но небо уже почему-то не темное…

Глеб протискивался в узкую дверцу, а за ним вдогонку летели пули, сплющивались о камни. Он бежал, согнувшись, через открытое пространство — уже на воле, слава богу! Вздымались черные камни, угрюмо смотрели корявые разлапистые сосны. Он петлял по каменному лабиринту, просто переваливался через глыбы, если было трудно обойти. В спину опять стреляли! Карпов уже был здесь, бил навскидку. Видимость не позволяла вдумчиво целиться. Но дорогу было видно. Лабиринт остался за спиной, Глеб бежал прочь, петлял как заяц. Подбежал к бетонной плите в конце дороги, вырвался на проезжую часть. Он несся, не сбавляя скорости, мимо ржавого мостика с террасами, мимо разгрузочной площадки. Позволил себе обернуться. Карпов бежал за ним, но в мутном воздухе вырисовывался не очень четко. Их разделяло метров семьдесят — критическая дистанция. Только бы не упасть! Глеб задыхался, ноги обрастали чугунной тяжестью, но пока несли. Уродливый лес, угрюмые скалы — все это он уже видел, черт возьми! К чертям собачьим вашу мистику! Приближалось «бутылочное горлышко». Картинка мутнела, плясала перед глазами. Хлопнул выстрел. Не попал! Он уже не гнулся под пулями, надоело. Пробежал через «горлышко», бросился наискосок по открытому пространству — к чернеющим по диагонали деревьям. Там густо — спрячется, уйдет… Выстрел грянул, словно по ушам хлопнули табуреткой! Карпов вдруг оказался непозволительно близко. Глеб споткнулся, покатился по земле. Взлетел, как будто ничего и не было, только драгоценные секунды потерял! К деревьям уже было поздно. Рванулся через кустарник, облепленный вьюном, в досаде скрипел зубами. Пробился, выбежал на поляну. Какого черта?! Метнулся в одну сторону, в другую.

— Стоять, ретивый! — гаркнули в спину и сопроводили слово делом — снова бабахнуло. Но он был жив. Застыл с холодеющими ногами. Все, приехали. Медленно начал оборачиваться. Ну и к чему была вся эта беготня? Председатель Карпов вышел из-за дерева — тоже запыхавшийся, но ехидно скалящийся. Пистолет был опущен — куда он теперь денется, этот бегунок?

— Загонял ты меня, Максимович, — пожаловался Егор Васильевич. — Вот в кого, скажи, ты такой неуемный? Обо всем хочешь знать, на собственной шкуре все хочешь испытать…

Глеб метнул нож — словно факир из рукава! Подвела уставшая рука — лезвие вонзилось в дерево рядом с Карповым. Тот вздрогнул, ухмылочка потускнела, он покосился на резную рукоятку:

— Фу, Максимыч, ты бы хоть предупреждал… Сам-то понимаешь, что отбегался и ничто тебе уже не светит? Ладно, на этом давай закончим…

Он вскинул ствол. Двое выпрыгнули из кустарника, набросились на Карпова! Глеб их засек уже поздно, вида не подавал. Набросился, если уж точно, только Тарасов. Арина Волкова создавала массовку, крутилась вокруг них с пистолетом. Видимо, рука еще не зажила. Тарасов подставил Карпову подножку, повалил, оседлал, стал наносить удары кулаком. Преступник хрипел, брыкался, но движения слабели. Капитан нанес сокрушительный удар в челюсть, Егор Васильевич дернулся и потерял сознание. Арина подобрала валявшийся в траве пистолет.

— Фу, ребята, первый раз рад вас видеть… — пробормотал Глеб, опускаясь в траву. Дыхание еще не унялось, круги плясали перед глазами. — Только вы до последнего что-то тянули. Специально, признавайтесь — чтобы нервы мои пощекотать?

— Один-один, — оскалился Тарасов, переворачивая на живот бесчувственного преступника. — Ты, когда того на камне снимал, тоже оттянул малость…

— А что, здоровое соревнование, — оценила Арина. — О спорт, ты мир, все такое…

Тарасов хохотнул, отцепил от пояса наручники, стал прилаживать их на запястья бесчувственного преступника. Тот начал приходить в себя, зарычал, изогнул спину. Капитан, не смущаясь, треснул его по загривку.

— Знакомое лицо, — подметила Арина. — Глава исполнительной и законодательной власти в деревне, бывает же такое…

— Вы еще остальных не видели, — проворчал Глеб. — Впрочем, остальные уже мертвы…

— Кто бы сомневался, пусти козла в огород… — хмыкнул Тарасов, вставая. — Полагаю, участковый, тебе нам многое придется рассказать.

— Посмотрим, — уклончиво отозвался Глеб. — Какими судьбами, товарищи офицеры? Пацан?

— Да, позвонил какой-то шкет в дежурку, — неохотно признался капитан. — Нес полную дичь, ссылался на тебя. Мол, трое вышли из деревни, прутся к Маракану, а ты уже, дескать, там, пасешь их у входа. Мол, это так важно, так важно… Бред, короче, нес. Ну, детям же не хрен ночами делать, вот и названивают в дежурку… Старлей его, понятное дело, послал, потом задумался — мало ли, а вдруг и впрямь там что-то нечисто. Ему же первому и достанется, если что. Поднял нас, сука… — процедил Тарасов. — Вот скажи, Соснин, тебе и вправду больше всех надо? Ладно, не обижайся, чего уж там… В общем, приперлись, ждать стали. В урочище, понятно, не пошли, мы же не совсем на голову больные…

Явно становилось светлее. Со стороны разбитой дороги бежали старший сержант Романчук и двое сотрудников в форме. Вовремя.

— Пакуйте его, — кивнул Тарасов на вздрагивающего преступника. — Пока в Шамары. Под твоей избой ведь есть зарешеченная каморка? — спросил он у Соснина. — Вот туда его и давайте. Решим, что дальше делать.

Какое-то опустошение накатило. Глеб откинул голову в траву…

Карпова допрашивали в его же кабинете, при закрытых дверях и задернутых шторах. Милиционеры дежурили вокруг сельсовета, отгоняли посторонних. МГБ пока не вызывали, в разработке было дело о многочисленных убийствах. Простоватого председателя сельсовета больше не было. Перед офицерами милиции сидел хитрый изощренный враг, хотя и порядком сломленный. Нижняя челюсть превратилась в роскошный фиолетовый синяк. Глаз подбили — видимо, подчиненные Романчука перестарались. Впрочем, держался Егор Васильевич хорошо, сидел прямо, физиономию не воротил, смотрел в глаза.

— Предварительный допрос, — поставил в известность Тарасов. — Даже назовем это беседой. Пробежимся по верхам, гражданин, вы не против? Более подробно с вами будут беседовать в другом месте и другие люди.

— Ну и зачем мне это надо, товарищи дорогие? — усмехнулся Карпов. — Все равно расстреляют.

— Как знать, — пожал плечами Тарасов. — Всякое случается. Государство у нас гуманное, раскаяние и чистосердечное признание ценит. Рискните, гражданин Карпов, вдруг повезет?

— Иначе позовем ребят, и тебя так «украсят», что мама родная не узнает, — добавила Арина. — От бесед с чекистами это не избавит, все равно придется сознаваться, но будет больно, гражданин Карпов. Вам это надо? А нам, уверяю, ничего не будет, скажем, что так и было. Что это вот он, — кивнула она на Соснина, — вас в котлету переработал.

— Точно, — подтвердил капитан.

— Ладно, спрашивайте. — Егор Васильевич вздохнул. — Чего хотите знать?

— Вас не больно-то опечалила гибель дочери, — заметил Глеб. — Которую вы сами по случайности и застрелили.

— Да ладно. — Карпов поморщился. — Никакая Василиса мне не дочь. Породнились, так сказать, во имя легенды. В сорок втором ее подобрал, приблизил к себе. Умница, кстати, красавица, комсомолка… ну, ты, участковый, знаешь. На Брянщине внедрялась в партизанские отряды, втиралась в доверие к командирам — а потом сдавала всех скопом. Четыре банды благодаря ее стараниям ликвидировали. Разве не умница? — Карпов криво усмехнулся. — Абвер оценил. А уж какая лицедейка была… Затем решили сменить ей род деятельности, дали убедительную легенду, документы… Честно говоря, не знал, что Василиса на сентиментальщину падка, никогда этой дрянью не грешила. А тут запала на тебя, Соснин, и хоть ты тресни…

— Сами-то как провели военные годы? — перебил Глеб.

— Помощником бургомистра работал на Псковщине, — охотно поделился Карпов. — По выявлению неблагонадежных элементов, так сказать. На публике не светился. Даже там меня немногие в лицо знали. А уж потом на Смоленщине, куда опять отправили согласно легенде, и вовсе никто не знал. Я, кстати, родом из поволжских немцев — вернее, частично, помесью, немцы это тоже оценили.

— Вы же не церковно-приходскую школу окончили?

— Что? Нет, конечно. — Карпов готов был засмеяться. — У меня нормальное образование. Окончил инженерный техникум в Саратове, знаком с народным хозяйством. Детство и юность провел в деревне — сельскую жизнь тоже знаю, особо перестраиваться и не пришлось…

— Что Карамзин?

— Врачом работал в Ленобласти. — Карпов небрежно поморщился. — Пришел к немцам сразу же, как они фронт прорвали. Толковый, кстати, был докторишка, и не дурак вовсе. Правда, выпить любил. Но это в последнее время, раньше вообще не пил, увлеченным был. В Маракане под присмотром старших товарищей проводил опыты — изучал влияние, м-м… местного феномена на живые ткани. Продвигал, так сказать, германскую науку. Эксперименты ставил… на добровольцах. — Карпов нагло усмехнулся. — Предвосхищаю ваш вопрос: почему его не узнали в Шамарах? В урочище привозили и увозили под охраной, по округе не шатался, только делом занимался. Выглядел тогда моложе, регулярно брился, носил полувоенную форму со знаками отличия СС. Вы бы тоже его не узнали…

— Ради чего все это, Егор Васильевич? Абвера и фашистской Германии больше нет. Раньше вы для них охраняли эту тайну, когда у немцев имелся призрачный шанс вернуться. А сейчас?

— Деньги, Максимыч. Шанс уехать из этой страны — и больше никогда не возвращаться. Мы не фанатики, не думай. Просто хотели выжить и получить свое.

— Представители западных спецслужб обещали вывезти вас из страны в обмен на некоторые секреты?

— Сообразительный, — иронизировал Карпов. — В райцентре некий товарищ накормил обедом в райисполкомовской столовой. По мере беседы выяснилось, что никакой не товарищ, а господин. Озвучил условную фразу. О нашей группе узнал от немцев, перебежавших на Запад. В общем, сошлись во взглядах, поставил в известность, что через месяц-другой за грузом прибудет команда… Пока не прибыла.

— Понятно. Сценка в кабинете при открытом окне с участием вас и Карамзина — для меня разыгрывали?

— Да господь с тобой, Максимыч, — усмехнулся Карпов. — Ну да, отчасти и для тебя. Но в деревне реально нужны были лекарства. Пойдут болезни, не дай бог, эпидемии — понаехали бы проверяющие, прочие комиссии. А нам это нужно — лишнее внимание? Так что работали на износ, сам знаешь. Пахали, сеяли, налоги собирали, государству урожай сдавали. Иначе, извини — оргвыводы, проверки, дорога дальняя, тюрьма центральная…

— Расскажите о… местном феномене.

— Ладно. — Карпов подобрался. — Под землей там не дал рассказать, с обрыва сиганул — хоть сейчас расскажу. Что там тебе Климов трындел про геологический разлом? Чушь. Никаким краем он тут не проходил. Метеорит это, Глеб Максимович. Бабахнулся тысяч двести лет назад. А может, и миллион. Пробил грунт, скалу, застрял в карстовой полости. Не просто камень, а со сложной кристаллической структурой с высоким содержанием редкоземельных металлов. Теллурическое железо с примесью иридия и неизвестного изотопа кремния. Главное качество метеорита — обладает свойствами природного полупроводника с переменной проводимостью под воздействием магнитного поля Земли. Лежит в пещере, подземная река протекает мимо него и насыщается минералами, выносит их на поверхность. Отсюда и аномалия.

— Вы хорошо подкованы, Егор Васильевич.

— У меня техническое образование, Глеб Максимович. Я знаю, что охранял. Главное свойство — метеорит создает вокруг себя магнитное поле, которое искажает радиоволны, выводит из строя чувствительную электронику. Немцы ломали головы над системами радиоподавления, над системами наведения ракет «ФАУ‐2», и вдруг такое… Это свойство и сделало камень ценнейшим объектом для немецких военных инженеров.

— И немцы…

— Ну да, нашли, заинтересовались. Закрыли урочище от прочих любопытных. Сначала прибыла группа военных геодезистов под руководством СС. Копались под горой, нашли метеорит. Этакий камешек весом в пару тонн, а то и поболее. Построили под землей лабораторию, пути доставки грузов. Попутно изучались другие свойства метеорита — влияние на природу, на человеческий организм и психику. Ведь это не только магнитное поле, но и инфразвук со своим довольно интересным воздействием на человека. Вроде и недолго тут немцы работали, чуть больше года, но провели такую массу разнообразных исследований, при этом строго соблюдался режим секретности… Немцы расширили пещеру, укрепили ее бетоном, провели слаботочную проводку для замеров, создали эффективную лабораторию. Светлые головы тут трудились — известный в Берлине доктор геологии Траубе, штандартенфюрер СС Пауль Роттенберг — глава особой научно-исследовательской миссии…

— Но музыка играла недолго…

— К сожалению, — вздохнул Карпов. — Красная армия наступала, линия фронта приближалась. Вывезти метеорит целиком было невозможно. Колоть на куски — меняется структура, теряются свойства. Да и боялись немецкие ученые: начнешь колоть — последует такой выброс энергии, что всем мало не покажется. Решили оставить. Документацию, образцы понемногу вывозили. Но вы не знаете немецкую бюрократию… В общем, не успели. Красная армия прорвалась, стремительно накатывалась. Немцы бежали чуть не в панике. Камень, все, что не вывезли, осталось под землей. Устроили направленный взрыв, раскололи скалу, и она завалила проход. Имелась еще запасная лазейка, но про нее знали немногие — в частности, Карамзин Олег Михайлович…

— И вас оставили в качестве хранителей.

— Не сразу. Но, в сущности, да…

— Не понимаю, Егор Васильевич. Немцы — такие мастаки, а за все время оккупации не придумали, как вывезти из подземелья метеорит? У них не было техники?

— Не придумали, — подтвердил Карпов. — Мастаки, но не волшебники. Сложный рельеф местности, отсутствие дорог, партизаны… Нереально.

— Тогда зачем этот камень западной разведке? Сложный рельеф, отсутствие дорог, советские власти, которые будут возражать.

— Ты точно не понимаешь, Максимыч. Германцы, пока здесь были, придумали другое. Они работали, как проклятые, разложили по полочкам структуру метеорита и поняли, как воспроизвести ее в лабораторных условиях. Сечешь, лейтенант? И вся эта документация, все эти образцы — а их до хрена — остались под землей после ухода немцев.

Так вот оно что. Кажется, ситуация начинала проясняться. Западным разведкам нужны знания, а не глыба.

— Нормально все было, — сокрушался Карпов. — Дождались бы своего часа. В принципе никуда не спешили. Но началось… Крутарь, Угрюмов, Лапшин с Рудником, ты еще куда-то полез… Шабанов со своим молодняком, будь он неладен… Ведь ясен перец, что вернутся, и не просто вернутся, а с МГБ. Может, и не найдут ни хрена, но в урочище уже не попадешь…

— Решили вынести, перепрятать?

— Ну да, ты же умный, догадался. Олег Михайлович уверял, что там не больше центнера. Тяжеловато, но можно вынести… втроем. — Егор Васильевич как-то запнулся. — Местечко присмотрели — вне пределов урочища. Старое зимовье, народ туда не ходит, подвал прилично сохранился. Можно все перетащить пешком в пару заходов, а то и на телеге…

Воцарилось молчание. Егор Васильевич как-то потускнел, смотрел безжизненно. Шансы выжить у него, в принципе, имелись, хотя и слабенькие. Все в руках сильных мира сего. А почему бы Егору Васильевичу не сыграть на своей близости к западным спецслужбам? Возникла интересная мысль. Сделаться двойным агентом, продлить свое существование. С кем он там скорешился? «МИ‐6», Управление стратегических служб? Деревенского участкового это, честно говоря, не волновало. Да и опасно узнавать что-то лишнее. Опера тоже помалкивали. Их лица явственно читались: точно ли им нужно было залезать в это дерьмо?

— Надо полагать, до пещеры с камнем и лаборатории вы с Карамзиным не дошли? В момент нашей встречи при вас не было никакого груза.

— Сами заблудились, — буркнул Карпов. — Ты же нас и сбил с панталыку, еще и Василиса погибла… Карамзин сказал, что ему нужно время, чтобы все восстановить в голове. Одно дело — зайти через главный вход, другое — плутать огородами. Он бы вспомнил, мы бы нашли — но опять ты влез и все испортил, Максимыч…

— Я правильно понял, что вы не знаете, как пройти в лабораторию?

— Не знаю, — пожал плечами Карпов. — Никогда там не был, знал об этих делах только со слов Олега Михайловича. Мы с Василисой даже не знали, где находится запасной вход. Знал Карамзин — он нас к нему и привел.

Странно, Глебу было безразлично, врет ли Карпов. Дело уйдет в МГБ, пусть это станет их головной болью. Но оставалось кое-что еще…

— В вашей ячейке, Егор Васильевич, было только трое?

— Трое, — проворчал Карпов. — Мало, что ли?

— Это даже больше, чем достаточно. Но все-таки, Егор Васильевич, хорошо подумайте.

— Да не о чем тут думать. — Карпов засмеялся каким-то трескучим смехом. — Ты о чем вообще, Максимыч?

— Думаю, пора заканчивать, — вдруг устало вымолвил Тарасов. — Ты снова, участковый, лезешь в дебри?

— Да, наверное, — вздохнул Глеб. — Давно мы что-то не спали… Капитан, не в службу, а в дружбу. Мы же с тобой заклятые друзья? Можем еще денечек подержать этого субъекта у себя? Отвези его в райцентр, запри и никому не показывай. А твои добры молодцы его посторожат. Ты же не спешишь передавать это дело госбезопасности?

Арина поперхнулась, закашлялась. Возникло странное желание похлопать ее по спине.

Деревня погрузилась в какое-то растерянное оцепенение. Народ трудился в поле, пенсионерки занимались домашним хозяйством — что-то стирали, гоняли кур. У колодца напротив сельсовета выстроилась очередь из женщин с ведрами — сельчанки перешептывались, недоуменно пожимали плечами. Слухи, не подкрепленные знаниями, превращались в какие-то фантастические домыслы. Кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал, еще ночью в деревне были замечены какие-то бродячие милиционеры…

У кабинета участкового сегодня не было никакой очереди. Пришла бабушка с ржаными лепешками, прошамкала: «Поешь, милый, а то страшно на тебя смотреть, кожа да кости — ужас…» И ушла, постукивая клюкой.

«Бродячих» милиционеров в Шамарах больше не засекали. Возможно, и были, но грамотно прятались. Глеб сидел за своим столом, как и вся деревня, погружался в оцепенение. Большие светлые глаза цепко врезались в душу, вывести их не было никакой возможности. Видимо, не он один пал жертвой этих глаз, этой загадочной улыбки на милом личике. Кого она только не сдавала карателям, может, в любви кому-то признавалась, опутывала чарами — и люди теряли рассудок, становились безвольными и глупыми…

Не разорялся за стенкой Егор Васильевич, не лаял, не матюкался, не швырял телефонную трубку. Что-то машинально печатала Клавдия Ивановна, потом вдруг замирала, вновь начинала стучать. Глеб запер кабинет, обогнул здание, курил на заднем крыльце. Даже Семен сегодня не показывался, что было совсем уж странно. Он курил и словно погружался в какое-то кисельное облако, а в душе продолжал биться со своими внутренними демонами…

На обед в этот день он отправился домой. Обошел все комнаты, выглянул в огород, который до сих пор никто и не вскопал. Догрызал бабушкины лепешки, потом намазал вареньем краюху хлеба, вяло жевал, запивая чаем. Аппетита не было, просто заставлял себя хоть что-нибудь съесть. Вышел на крыльцо, чтобы поздороваться с достопочтенной Матреной Силантьевной. Вспомнил, что женщины всем составом работают в поле, пытаясь справиться с непосильным планом, вздохнул и ушел обратно в дом…

После обеда снова отправился на работу. Встретил женщину с пустыми ведрами, черная кошка перебежала дорогу. Хоть не ходи на эту работу! Но все-таки дошел до сельсовета, спустился с дощатого тротуара. Недалеко от крыльца стоял председательский «газик» с боевой вмятиной на капоте. Михаил Громов в заломленной на затылок кепке ковырялся в двигателе — но чисто формально: перебирал пальцами свечи, стирал ветошью масляные пятна. Покосился через плечо, закрыл крышку капота, стал усердно вытирать руки.

— Что-то происходит, Глеб Максимович? — спросил он. — Жду Егора Васильевича весь день — как в воду канул. А ему в райисполком — Марьянов на четыре часа назначил — по налогам и лесозаготовкам. Вроде бы технику обещал, но это не точно. Ездил домой к Егору Васильевичу, там его тоже нет. Василиса тоже пропала. Какие-то страсти бабка Степанида поведала — но это же ерунда?

— Можешь не ждать, Михаил, — помявшись, сообщил Глеб. — Сегодня Егора Васильевича точно не будет. Форс-мажорные обстоятельства, слышал про такие?

— Чего? — насупился Михаил. — А вы откуда знаете?

— Да так, сорока на хвосте принесла. Марьянову придется подождать, налоги и лесозаготовки не убегут.

— Техника убежит, — проворчал Михаил. — Другим отдадут, а нам, как всегда, кукиш с маслом. С вами все в порядке? — Михаил всмотрелся в его осунувшееся лицо. — Вас будто с того света вытащили, Глеб Максимович…

— Но вытащили же. — Глеб невесело усмехнулся. — Так что лучше не жди, Михаил. Заводи свою шарманку, езжай к семье, займись домашними делами. Кто там у тебя — жена, ребенок, пусть даже и не твой…

Он двинулся к сельсовету, сел на завалинку в стороне от крыльца. Излюбленное место, половина деревни на виду, можно многое подмечать и делать выводы (зачастую ошибочные). Сегодня в деревне было пусто. Потеплело, царило безветрие. Громов, подозрительно поглядывая на участкового, сел в свою развалюху, выехал на дорогу. Но далеко не уехал, встал в конце улицы. Отворилась дверь, из сельсовета вышла какая-то озабоченная Тамара Константиновна, заметила человека в форме, помялась, подошла и села рядом.

— Пусто сегодня, — вздохнула она, поправляя поникшую за день прическу. — И в воздухе витает что-то… не знаю, как сказать, тревожное, что ли… Вы уверены, Глеб, что ничего не случилось?

— Не уверен, — покачал головой Соснин.

— Да, вот и мне так кажется… — Она посмотрела на него, сверлила взглядом. — У вас кобура расстегнулась, Глеб.

— Да ничего страшного. — Он с усилием улыбнулся. — Пистолет ведь сам не выстрелит?

— Наверное… — Она колебалась, кусала губы. Морщинка, пересекшая лоб, еще больше состарила миловидную женщину. — То есть не застегнете? Ну, как хотите. Не скажете, что произошло? Шепчут, что Егора Васильевича арестовали, но это ведь неправда?

— Я знаю немногим больше вашего, Тамара Константиновна.

— Ой, а мне что-то кажется, что больше… У вас все в порядке? — Она всмотрелась. — У вас такой потерянный вид, Глеб…

— Потерялся, — отшутился Соснин. — Скоро найдусь, ничего.

— Вы такой разговорчивый, с вами так интересно… Ладно. — Женщина поднялась и направилась к тротуару. Глеб исподлобья смотрел ей вслед. Затем поднялся, вошел в сельсовет. Здание пустовало. Только по приемной потерянно блуждала секретарша Клавдия Ивановна. По лицу растекалась бледность, на плечи был наброшен платок — похоже, женщину знобило. Она возилась с бумагами в шкафу, поливала засыхающий фикус в горшке на подоконнике. Из печатной машинки торчал чистый лист — видимо, уже нечего было печатать.

— А, это вы, Глеб Максимович… — Она как-то поежилась, обняла себя за плечи. — Хоть одно знакомое лицо… а то нервы уже на пределе… Вы же в курсе, что Егора Васильевича нет?

— Да, я в курсе, — вздохнул Глеб.

— Скажите, это правда, что его… — Клавдия Ивановна пыталась произнести страшное слово, но не смогла. — Это ведь чушь, полная глупость, разве нет? Мы все прекрасно знаем Егора Васильевича, он ведь… — Она опять пыталась подобрать уместные слова, но словарный запас вдруг иссяк.

— Время покажет, Клавдия Ивановна, пока не могу сказать ничего определенного. Но точно уверен, что все будет хорошо. Я зайду в кабинет к Егору Васильевичу, не возражаете?

— Да как вам будет угодно. — Клавдия Ивановна неуверенно кивнула. — Хотя я не знаю… это, наверное, не совсем правильно… Вы хотите там что-то найти?

— Я ненадолго. — Глеб улыбнулся и взялся за дверную ручку.

— Послушайте, у вас что-то случилось? — подметила наблюдательная секретарша. — На вас лица нет, Глеб Максимович, вы словно близкого человека потеряли…

Да что они все сегодня, сговорились? Он отделался сухой улыбкой, вошел в кабинет Карпова. Здесь царил традиционный беспорядок. Бумаги разбросаны, стулья сдвинуты. Дверца шкафа приоткрыта — впрочем, она не имела свойства закрываться. Со стены с приятельской улыбочкой посматривал Иосиф Виссарионович Сталин.

Первым делом Глеб распахнул окно. Затем сел за стол, стал выдвигать ящики, осматривать их содержимое. Вряд ли Егор Васильевич мог оставить на рабочем месте что-то компрометирующее или важное для следствия. Поднялся, обошел стол, открыл скрипучую дверцу шкафа. Придержал бумаги, уже готовые сорваться на голову, запихнул их поглубже, угрюмо разглядывал корешки папок. Пронзительно зазвонил телефон на столе. Глеб вздрогнул, шагнул к столу.

— Слушаю.

— Кто это? — прозвучал на другом конце эфира скрипучий неприятный голос.

— А вы кого хотели услышать?

— Да вы издеваетесь! — взорвался абонент. — Карпова мне! Это Марьянов из райисполкома!

— Прошу прощения, товарищ Марьянов, — отозвался Глеб. — Но Егор Васильевич не может подойти. Он… временно отсутствует.

— Что значит временно отсутствует? — взревели в трубке. — Да вы соображаете, что говорите?! Мы ждем его уже больше часа! Надеюсь, он все же выехал в район?

— Боюсь, что нет, товарищ Марьянов, произошли кое-какие обстоятельства…

— Так, с кем я говорю?! — надрывался райисполком.

Разговаривать в таком тоне было бессмысленно. Глеб разъединился, аккуратно положил трубку на рычаг.

— Разрешите, Глеб Максимович? — За спиной скрипнула дверь.

— Да, конечно, Клавдия Ивановна, вы что-то хотели?

Секретарша вошла, прикрыла за собой дверь. Глеб повернулся и вздрогнул. Снова не успел, снова его подловили! На него смотрели истекающие ненавистью глаза. Сжатые челюсти, смертельно побледневшее лицо. Клавдии Ивановны тоже больше не было — была объятая яростью фурия, сдерживающаяся из последних сил! Она целилась в голову участкового из пистолета «ТТ». К стволу был привернут глушитель «БраМит», сконструированный братьями Митиными еще в далеком 1929 году. Не такой уж бесшумный, звук выстрела — точно папкой хлопнули по столу. В сельсовете нет никого, да и кто в окрестных домах обратит внимание? Расстегнутая кобура уже не спасала…

— Попался, сука… — злобно процедила сквозь зубы фурия. — Вот сейчас ты за все и ответишь…

Глеб торчал как дурак посреди кабинета, а палец Клавдии Ивановны уже начал совместное движение со спусковым крючком. Ее глаза злобно смеялись, ненависть и презрение так и сочились…

— Бросить оружие, стреляем! — вдруг прогремело с улицы через раскрытое окно.

В глазах Клавдии Ивановны заметалась паника. Она резко повернулась вместе с пистолетом. В этот момент Глеб и бросился, ударил снизу по руке. Ствол взлетел вместе с конечностью, выстрел все же произошел — от потолка оторвалась еще одна лепешка известки. Пистолет покатился по полу. Фурия злобно шипела. Женщин Соснин старался не бить, но сегодня от всей души врезал ей в челюсть — кто знает, на что еще способна эта мегера? Не помогло, Клавдия Ивановна вцепилась ему ногтями в горло. Пришлось ударить еще раз, швырнуть на пол, усесться сверху. Она махала руками, плевалась, брыкалась, но Глеб ее скрутил, перевернул на спину. Порвался красивый платок под кованой подошвой. Он заламывал ей руки за спину, приходилось прилагать усилия — эта ведьма оказалась не такой уж хрупкой.

В кабинет вскарабкался Тарасов, спрыгнул с подоконника.

— Ты как там — справишься?

— Да, не спешите… — Очаги сопротивления еще не угасли, бедра у представительницы слабого пола оказались сильными. Тарасов помог вскарабкаться на карниз Арине — у девушки еще побаливала рука.

— На, держи. — Тарасов бросил на пол наручники, Глеб подхватил их. Защелкнулись браслеты на тонких запястьях. Клавдия Ивановна вздрагивала, рычала не по-женски, уткнувшись носом в пол. Глеб укоризненно покосился на капитана.

— Снова тянули до последнего?

— Два-один, — засмеялась Арина. — Наши выигрывают.

Ладно, этих людей уже ничем не перекуешь… — Глеб тяжело поднялся, опустился на ближайший стул. Устал он что-то от борьбы с женщиной в партере. Клавдия Ивановна уже не шевелилась, только прерывисто дышала. Тарасов втихую посмеивался. Арина смотрела на участкового с нескрываемым интересом. Послышался топот в коридоре, распахнулась дверь, и ворвались двое знакомцев в милицейской форме — Романчук и Зинченко.

— Уводите, — махнул рукой Тарасов, — или уносите, как получится…

Несколько шагов Клавдия Ивановна сделала самостоятельно, затем ее пришлось тащить. Из коридора доносились звуки неравной борьбы.

— Смотри-ка, ссыльный, ты угадал, — с какой-то несвойственной уважительностью подметил Тарасов. — Не поделишься, что тебя надоумило?

— Карпов запнулся, прежде чем сказать «втроем». Сразу насторожило. Чуть не вырвалось «вчетвером». Такое бывает даже с опытными агентами. И на старуху бывает проруха. Когда я начал интересоваться, остались ли еще сообщники, он вроде вел себя спокойно. Но признаки вранья были налицо: взгляд дернулся, ухо почесал, плечом повел…

— Ну, это понятно, — как о чем-то само собой разумеющемся сказала Арина. — А про секретаршу как догадался?

— Стопроцентной уверенности не было. Но подумалось, что четвертый член ячейки должен быть как-то приближен к сельсовету. Ведь все там — Карпов, Василиса постоянно рядом с отцом паслась. Карамзин был дальше, но с Карповым приятельствовал, всегда мог в сельсовете нарисоваться без особой на то причины. Кто это мог быть? Мишка Громов — водитель Карпова? Но он воевал, войну закончил в Праге в мае 45-го. Абвера уже больше года не существовало. Военную разведку распустили, остатки отдали под СС, Канариса — к стенке. Абвер будет вербовать человека, который воюет в действующей армии? Глупость. Сколько шансов выжить? Мишка-то выжил, а миллионы других — нет. Неразумно такого вербовать, согласитесь. Поэтому Мишку я исключил. Тамара Константиновна — работница архива и так, по мелким поручениям? Соблазн имелся: женщина умная, рассудительная, не истеричка. Но возраст… Как-то многовато для шпионки. Да и сидит целыми днями у себя в подвале… Оставалась Клавдия Ивановна. Сорок лет, не прочь поболтать, пококетничать, но себе на уме и явно не дура. Родни нет, живет одна. Приехала в деревню полтора года назад. Сидит у Карпова за стенкой, что удобно: все видит, про всех знает, в курсе всех произошедших и предстоящих событий. Оставалось только проверить…

— Почему ее с собой не взяли в Маракан?

— Кто-то должен был остаться. Да и переносчик тяжестей из Клавдии Ивановны не очень. Она могла видеть, как мечется пацан, как милиция проезжает через деревню — но как бы все это предотвратила? Приходилось мириться, копить злобу…

— Ну, понятно, — протянул Тарасов и посмотрел на часы. — Смекалистый ты, Соснин, нормальный бы опер из тебя вышел. Но, признайся: что бы ты без нас делал?

— Это точно, — подтвердила Арина, утапливая в горле смешинку. — Без нас он — никуда. Ну, бывай, участковый, поедем мы…

Оставшись один, Глеб недоверчиво огляделся, тоже зачем-то посмотрел на часы. Неужели все?

Был солнечный воскресный день. Первая декада июня, лето уверенно маршировало по стране. Деревня отдыхала (впрочем, не вся). Глеб сидел на крыльце своей лачуги, пуская колечки дыма в безветренное пространство. Впервые за много дней удавалось расслабиться. Пригревало солнышко, не хотелось шевелиться. Мимо калитки неторопливо проследовала чета Клыковых. Любовь Георгиевна приветливо кивнула. Ее супруг-краевед приподнял условную шляпу, любезно улыбнулся. Глеб из вежливости привстал, изобразил рукой ответное приветствие. Супруги чинно проследовали мимо калитки.

По разбитой дороге проехала разбитая полуторка. В кузове подпрыгивали работницы — в платках, с унылыми лицами. Выходной был точно не для всех. Сроки срываются, план горит, все пропало! В кабинете разорялся Григорий Петрович Пригорницкий. Какие, на хрен, выходные?! Все в поле! Мало того, что колхоз на ладан дышит, так еще и новое бремя повесили — временно исполнять обязанности председателя сельсовета! А ему в колхозе геморроя не хватало?! Стыдно должно быть тем, кто вон на крылечке сидит и ничего не делает!

Полуторка проехала, затихла бранная ругань. Глеб потянулся, подставил лицо солнцу. Неделю назад Егор Васильевич Карпов, узнав об аресте своей секретарши, решил сменить показания и заявил, что знает, где находится лаборатория. Просто запамятовал. Там действительно сложно, можно месяцами лазить по лабиринтам переходов и ничего не найти. Это разные уровни: замаскированный плитой спуск по железной лестнице, затем аналогичная лестница, только подъем. Там и пещера с метеоритом, и протекающая мимо река, и примкнувшая к пещере лаборатория с остатками оборудования, образцами и документацией. Но он убедительно просит все это учесть при рассмотрении его дела!

Сотрудники МГБ прибыли также неделю назад, взяли дело на контроль. Беседы с причастными к разгрому ячейки милиционерами весьма напоминали допросы. Чекисты с каменными лицами смотрели прямо в душу. Но вроде обошлось. Все причастные дали подписки о неразглашении, капитан Тарасов потом снова ругался и смотрел на Соснина, как на личного врага. К работе в урочище приступала сводная группа из ученых и сотрудников госбезопасности. Глебу Соснину сотрудничество не предлагали. Он и не хотел, дал себе зарок больше никогда не ходить в Маракан. Хватило. И ему глубоко плевать, где кончается наука и начинается мистика (или наоборот).

Впрочем, одно интересное событие, связанное с этой историей, все же произошло. Выходя из своей пристройки, он заметил Татьяну — невысокую темноволосую девушку из экспедиции Шабанова. Оба как-то смутились. Но было приятно. Татьяна удивлялась: почему в сельсовете никого нет? Где местная власть? Ее прислали в качестве квартирьера — оговорить с властями место расселения крупной группы ученых из Смоленска. Прибудут через три дня, и она, кстати, тоже член группы. Где все?

— Так надо, — виновато улыбался Глеб. — Райком закрыт, все ушли на фронт.

Разговорились — даже расставаться потом не хотелось. Искалеченный Шабанов поднял в научной среде невообразимый шум. Плюс МГБ явственно намекнуло, что для новой экспедиции в Маракан требуются незаурядные научные умы. Состав экспедиции уже подобран, люди готовы ехать. Конечно, исследования будут несколько урезаны, об этом отчетливо намекнула госбезопасность.

— Так что мы еще встретимся, — улыбалась на прощание Татьяна. — А пока расскажите, ради бога, к кому я могу обратиться со своим вопросом? Так бы не хотелось жаловаться своим научным руководителям…

В поле зрения объявился малолетний Семен. Он дефилировал по тротуару, независимо поплевывал, сунув руки в карманы широченных штанов. Добрался до калитки, остановился, зачем-то посмотрел по сторонам. Сделал вид, что только сейчас обнаружил сидящего на крылечке мента, и, шмыгнув носом, спросил:

— Эй, мужик, я зайду?

— Сделайте одолжение, Семен Макарович.

Семен вошел, закрыл за собой калитку, снова глянул на дорогу. Подошел вразвалочку, пристроился рядом.

— Привет!

— И тебе привет! — кивнул Глеб.

Помолчали.

— Ну, мужик, забегал ты меня в те две ночи, — признался пацан. — Метался как дурак между выездами из деревни. А еще с ментами разговаривать — это, знаешь, что-то… С тобой еще ничего, но тот, что в телефоне был… Ладно, ты говорил, что нельзя материться.

— Ты молодец, Семен, помог задержать особо опасных преступников. Только не особо распространяйся. Не всему свету еще растрещал?

— Обижаешь, мужик, — надулся Сенька. — Не всему. Ты, кажется, что-то обещал?

— Точно, — вспомнил Глеб. — Подожди минутку.

Он сходил в дом, вернулся с увесистым кульком.

— Держи. Это «Мишка на Севере».

— Ни хрена себе… — У пацана глаза на лоб полезли. Он стал запихивать конфеты в недра своего одеяния. — Где взял?

— Там уже нет.

— Ну ладно, от души, мужик, чего уж там… А ты еще обещал. Это самое… Забыл.

— Личное покровительство? — напомнил Глеб. — Как же, помню. Будет тебе личное покровительство, Семен Макарович. Пользуйся.

— Ага, — смекнул Семен.

— Только не хулиганить, не воровать и никого не обижать. Девчонок — особенно.

— А пацанов можно?

— Пацанов можно. Но только тех, кто сильнее тебя. Слабых — нельзя.

— Не, ну это несерьезно, — расстроился Семен. — Ладно, разберемся. Тут это еще, мужик… — Он как-то замялся. — Маманя просила передать. Ты вроде зайти собирался, и это самое… не зашел. Смотри, может, как-нибудь заглянешь?

— Загляну, Семен, обязательно загляну. Так и передай матери. Как разгребусь с делами, так сразу.

— Ладно, смотри, ты обещал… Ну все, мужик, пойду, у меня еще дел куча.

Семен поднялся и развязной походкой направился к калитке. Глеб задумчиво смотрел ему вслед. А что, Аграфена Никаноровна — женщина видная, с ней не стыдно пройтись по деревне…

Пацан исчез, а с обратной стороны подъехал знакомый «Виллис», остановился. Из него вышла Арина Волкова — почему-то одна — и по-свойски прошла через калитку. Сегодня она сама на себя не походила: юбка, ботиночки на каблуках, волосы распущены. Лицо какое-то другое — очень даже интересное.

— Привет ссыльной публике! — помахала она ладошкой. — Мимо ехала. Чаем хоть напоишь?

— Ага, — кивнул Глеб. — Присаживайся, докурю только.

Арина пристроилась рядом, вся такая загадочная, необычная. Что случилось, товарищ старший лейтенант? Она тоже искоса поглядывала, улыбалась.

— Чаем напою, — осторожно заметил Соснин, — только что Тарасов на это скажет? Вы же с ним всегда заодно, как один организм, у вас так много общего…

— Папа у нас общий, — фыркнула Арина, — больше ничего. А мамы разные, представляешь? Гулена редкий был наш папенька — инженер по мостам из Тамбова. Одну гимназистку обрюхатил, затем другую — любил он, паршивец, молоденьких… Эх, нет уже давно ни папеньки, ни маменек, — вздохнула она. — Никакой родни не осталось, кроме братца сводного. Вот он и держит меня при себе, присматривает, так сказать… А ты что подумал?

Глеб засмеялся от всей души. Ясен перец! А он о чем думал!

— Ладно, Арина, пойдем в дом. Напою тебя чаем, поговорим о том, о сем…

«Не много ли женщин возникает на горизонте в последнее время?» — мелькнула мысль. И все такие, что невольно задумаешься. Некто свыше пытается компенсировать его утрату? Так он вроде не просил…