— Снимай с себя это тряпье. На вот. Это одень. Цветастое.

Я с брезгливостью смотрю на текстильный шедевр, что падает мне в руки. Ну что ж… живенько. В цветочек. По мнению «матушки», я должна сейчас ей в ноги кланяться, получив такое тряпьё. Впрочем, не только за это. Но об этом позже.

— Ну что застыла, юродивая? Скорей бы избавиться от тебя, — обласкала напоследок.

Внутри всё скрежещет от злости. Не сдерживаюсь:

— Ну и отпустили бы с миром…

Слова вырываются раньше, чем я успеваю прикусить язык. Но обратно их уже не засунешь.

— Поговори у меня…

Рука у неё тяжёлая. Я едва успеваю увернуться от затрещины. Давлю ненависть в глазах, когда смотрю на возвышающуюся надо мной толстую бабищу. Эта чужая тётка требует называть её мамой.

— Никакой благодарности! — вопит она. — Десять лет на моём горбу висишь. Подобрала сиротинку по доброте душевной. Да ты мне в ножки должна кланяться…

Пропускаю тираду мимо ушей. Я здесь много за что должна. Так, что не расплатишься. За то, что держит меня в тесной коморке под самой крышей. За узкую койку с продавленным тюфяком. А то, что работаю по хозяйству с утра до вечера, — это, видимо, так и надо.

Стряхиваю с себя серые лохмотья, которые здесь называют платьем, и натягиваю цветастую тряпку. Коса расплетается, ложась на плечи русой волной. Ладно… может, и правда стоит сказать спасибо. Такая вещь ещё пригодится. В крайнем случае — продать можно.

Тётка замолкает, оценивающе оглядывая меня.

— Марфа, гребень. Пудру неси и сурьму. Сейчас мы из этой бледной немочи красоту делать будем.

Я мысленно закатываю глаза. Терплю, стиснув зубы. Марфа дерёт меня за волосы так, что слёзы наворачиваются сами собой. Гребень скребёт кожу и цепляется за пряди.

Потом она заставляет наклониться и густо подводит брови сурьмой. Следом не жалеет пудры. Белый порошок, больше похожий на муку, щедро ложится на лицо, забивается в поры и стягивает кожу.

— Ну вот, теперь другое дело, — «матушка» довольно лыбится, уперев руки в боки. — Афанасий Порфирьевич будет доволен. Стой пока и жди, когда позовут. Попробуй только сесть и измять платье, — машет перед носом кулаком.

Смотрю исподлобья и выдавливаю улыбку:

— Как скажете, матушка.

«Матушка» довольно зыркает и уходит вместе с Марфой. Ключ щёлкает в замке, запирая дверь.

Я разом выдыхаю. Меня держат взаперти всё время, как я очнулась в этом теле. Чтобы хоть как-то ориентироваться, ставлю чёрточки угольком на стене за кроватью — каждое утро, когда просыпаюсь. Сегодня их было ровно десять.

Всё никак не могу привыкнуть, что всё это — реальность. Что та, прежняя жизнь — не сон.

Кажется, только вчера я жала педаль газа в пол. Новенький «Лексус» — подарок отца на двадцатипятилетие — ревёт мотором, как раненый зверь. Из динамиков хлещет басами так, что в груди вибрирует. Стрелка спидометра ползёт за сотню. Жизнь кажется вечной и невообразимо прекрасной…

А в следующее мгновение я лежу на продавленном тюфяке и сжимаю зубы от боли. В нищенской коморке, где кроме кровати да сундука под окном больше ничего нет.

Это я потом узнала, Марфуша отходила непокорную сиротку чем попадя по наказу «матушки» за неудачную попытку побега. Я ещё удивлялась — зачем им сдалась? Выгнали бы из дома — и дело с концом.

Но у матушки были на меня виды.

Дверь распахивается, и я разом выпрямляюсь. На пороге появляется Марфуша. Кривит в улыбке щербатый рот.

— Пора, Ксюша. Жених приехал.

Афанасий Пофирьевич оглядывает меня со всех сторон — медленно, с прищуром, будто кобылу на ярмарке выбирает.

Спасибо хоть в рот не лезет зубы проверять.

Сам он… жалкое зрелище. Плюгавый, рыхлый. Из лысины торчат три жалкие волосинки, и он всё время нервно протирает её платочком.

— Ну что, Ксюша, — тянет моё имя, смакуя, — пойдёшь ко мне в жёны?

Меня передёргивает. В горле поднимается тошнота, когда я вдыхаю запах гнилых зубов из его рта.

— Согласная она, согласная! — тут же встревает «матушка», захлёбываясь от услужливости. — От счастья язык проглотила.

— Ну так чего тянуть, — довольно кивает он. — Завтра свадебку и сыграем.

Он липкими пальцами треплет меня по щеке, словно собаку.

— У меня большой дом. Хозяйство. Будешь послушной — и я тебя не обижу. А ты место своё знай. И доброту мою помни. Всё же без приданого беру.

Смотрит на меня поросячьими глазками. А в глазах отчётливо вспыхивает похоть. Проводит языком по нижней губе, облизывается.

Ещё бы, молодая девчонка такому сморчку достаётся. Не задешево, конечно. Думаю, «матушка» прилично сторговала.

— Благодари благодетеля, Ксюша! — рявкает сбоку её голос.

— Жду не дождусь, Афанасий Порфирьевич, — выдавливаю из себя.

Тот довольно скалится. Опять тянет рученьки потрепать меня по щеке. Замечаю на его пальцах белый слой от пудры.

— Вы бы задаток оставили, — лилейным голоском говорит «матушка», — пряничками напоследок доченьку побалую. Платочек куплю в подарок.

— Так и норовите меня разорить, — усмехается Афанасий Порфирьевич, — но мне для моей голубушки ничего не жалко.

Достаёт из внутреннего кармана кошелёк и отсчитывает три купюры. Передаёт их в цепкие лапки «матушки».

— Благодарствую, Афанасий Порфирьевич.

— Привезёте мою голубушку завтра в полдень. Отдам остальное.

Тон Афанасия Порфирьевича сразу становится резким и деловым. Напоследок награждает меня многообещающим взглядом и выходит за порог.

— Платье снимай, — тут же щиплет Марфа за локоть.

— Не здесь же, — шиплю в ответ.

Выскальзываю следом за матушкой. Слышится её слащавый голос в конце коридора:

— Она девка покладистая. Ежели ерепениться будет — вы только кулак покажите.

— А для такого у меня плёточка есть. Я всю прислугу выучил, — слышится каркающий голос Афанасия Порфирьевича.

Переворачивается всё внутри. Это что за время такое… когда вот так… человека можно продать как скот. А ведь не факт, что этот Афанасий Порфирьевич брак узаконит. Скорее будет использовать как бесплатную прислугу и постельную грелку. И мне очень не хочется ею стать.

Я пробираюсь в свою каморку. Очень надеюсь, что достаточно показала свою покорность и меня не станут запирать. Я все лелею надежду сбежать. Но Марфуша караулит меня как Цербер, так что и шагу лишнего не сделать.

Сажусь на стул и складываю на коленях руки. Слышится топот «маменькиных» ног. Она заглядывает в комнату.

— Присмирела, никак? Пошла моя наука в прок. Я же говорила, что выбью из тебя дурь, глупая девчонка! Сколько я с тобой намучилась! Приютила сиротинушку. Не бросила. На ноги поставила. Сосватала. Будешь теперь как сыр в масле кататься, да помни, кому всем обязана!

Она смотрит на меня, ожидая ответа. Выдавливаю из себя, чтобы ее не бесить:

— Спасибо, матушка.

— То-то же! А сейчас воды наноси да нагрей. Помоешься как следует перед свадебкой.

Меня трясёт от её многозначительной улыбки. Но помыться идея хорошая. А ещё бы лучше в горячей ванне понежиться, с ароматной пеной. Но об этом приходится лишь мечтать.

Под присмотром Марфуши ношу воду из колодца, что рядом с домом. Дом двухэтажный, бревенчатый. Моё окно под самой крышей. Внизу — кухня и помывочная с большой лоханью. В другой половине дома живёт «матушка». Две свободные комнаты сдаёт внаём. Наверху — я и Марфуша. Она вроде прислуги-приживалки. И моего личного сторожа.

Когда лохань наполняется горячей водой, я запираюсь в помывочной. Стаскиваю с себя платье, потом бельё. Хмуро смотрю на свои тонкие бледные ноги и руки. На предплечьях — синяки. Марфуша любит демонстрировать свою власть. Живот впалый. Грудь небольшая, но высокая. Если бы не излишняя худоба, своим новым телом я была бы довольна. А вот лица не знала — лишь на ощупь. Если и было в доме зеркало, то в половине, где проживала «матушка». Мне такая роскошь не положена.

Вот что действительно хороши, так это волосы. Густая русая коса спускается ниже пояса. Даже не представляю, как их хорошенько промыть.

Сажусь в корыто и ненадолго закрываю глаза. Представляю прошлую жизнь. Роскошные апартаменты с панорамными окнами с видом на город. Гардеробную, забитую нарядами по последней моде. Украшения в бархатных коробочках. Брендовые сумки, которые я меняла каждую неделю. Автомобиль, подаренный отцом на день рождения, — тогда я закатила вечеринку на сто человек.

Папочка мой. Как он теперь без меня? Прости, что грубила и была такой эгоисткой. Ты же все мне старался дать, а я лишь брала и бездумно прожигала жизнь.

Если бы ты знал, как я люблю тебя. А я так и не успела тебе это сказать…

Слезы наворачиваются на глаза. Я не знала другой жизни, кроме той легкой и бездумной, что у меня была там.

Не знала.

Пока не оказалась здесь.

Княжна Ксения Оболенская

Пока еще нищая сиротка в доме "матушки"

На ночь дверь опять закрывают на ключ. Всё же боятся, что я сбегу.

Встаю на стул и выглядываю в окно. Рама со скрипом распахивается наружу. До земли метра четыре. Не меньше. При условии, что мне удастся пролезть в узкое окно. Как говорят, главное, чтобы голова прошла — так что шанс есть.

А что дальше?

Вглядываюсь в ряд деревянных хижин через дорогу. Кое-где в окнах мелькает свет. Скоро полночь. Если и бежать, то самое время. Только куда я без денег? Я даже не представляю, где нахожусь. Меня явно закинуло в прошлое лет на сто назад, а то и больше.

Я нахожусь в каком-то захолустном городишке где и законов-то нет. И все права вот у таких Афанасиев Порфирьевичев. А что он с сироткой сделает, никому и дела нет.

Я мечусь по комнате, словно по клетке. И такое чувство, что я что-то упускаю. Важное. И если не найду до завтрашнего утра, то потеряю навсегда.

Окидываю коморку хозяйским взглядом. Я все вещи на пересчет знаю. В сундуке пара платьев, юбка. Длинная шерстяная шаль. Открываю тяжелую крышку и заново ворошу свое хозяйство.

Что же ты ещё скрываешь, Ксюша? Ты же хотела бежать. Неужели с пустыми руками?

Закончив пустые поиски, сажусь на кровать с продавленным тюфяком. Единственное, что приходит в голову – лечь спать. Во сне мне часто снится жизнь этой Ксюши. Я словно заново её проживаю.

В прошлой жизни меня тоже Ксенией звали. Возможно, мы даже внешне похожи. По крайней мере, цвет волос — один в один. И маленькая круглая родинка на груди – у меня тоже такая раньше была.

Знаю, что до восьми лет она жила с отцом. Он учил её читать и писать — усаживал на колени и водил пальцем по буквам. А потом его зарезали в кабаке в пьяной драке. Я это во сне увидела. Глазами маленькой Ксюши. Помню, как пришла соседка и буднично так, будто погоду обсуждала, бросила: «Ксюша, ты теперь сирота». Я тогда проснулась вся в слезах.

В следующем сне пришла «матушка». Дальняя родственница — так, седьмая вода на киселе. Приехала, оформила опеку, прибрала к рукам скудное отцовское наследство. А Ксюша стала у неё вроде служанки. Наравне с Марфушей дом в чистоте содержала. Зато по вечерам читала «матушке» бульварные романы, до которых та была охоча. Ксюша читала, а сама украдкой мечтала о другой жизни, пока тетка в кровати посапывала.

А когда Ксюша подросла, «матушка» стала прикидывать, как выгодней ею распорядиться.

Все эти видения приходят ко мне урывками. Вот только про побег Ксюши я не знала.

В этот раз никак заснуть не могу. Все ворочаюсь с боку на бок. Мысленно умоляю Ксюшу помочь мне. Подсказать, как сбежать и что делать дальше. Наверняка у нее был план. Как без плана.

Небо на горизонте начинает светлеть, когда я все же скатываюсь в тяжелый сон.

«Спрятать. Пока не нашли...»

Я торопливо засовываю что-то под половицу. Сердце колотится так, что вот-вот выскочит из груди.

«Успела...»

А потом скрип двери и резкий окрик «матушки»:

— Думала, сбежать, дрянь неблагодарная? Марфуша, держи ее крепче да всыпь как следует, чтобы шелковая была.

Я отшатываюсь.

— Матушка, прошу, не надо…

На глаза наворачиваются слезы.

— Позорить меня вздумала! Да ты мне в ножки должна кланяться, что я тебя, безродную, замуж выдаю. Да не а бы за кого…

— Пощадите, матушка. Он же старик совсем. Троих жен побоями в могилу извел. Оставьте меня при себе. Я все-все в доме делать буду.

Но «матушка» совсем не слушает меня. Велит Марфушке уложить меня на кровать, а сама достает розги.

В горле все встает комом. Ничего не вижу из-за пелены застилающей глаза. Нога запинается за лежащий на полу половик и тут же лечу куда-то вниз. Резкая боль и следом темнота.

Я открываю глаза. Из горла вырывается всхлип, а щеки мокрые от слез.

В окно бьют яркие лучи солнца. Утро давно наступило, а значит…

Я резко встаю с постели. Нужно срочно найти, что Ксюша прятала в моем сне.

Пол старый и рассохшийся. Кое-где щели. Начинаю простукивать доски костяшками пальцев. Раз, другой, третий...

Одна из досок отзывается глухо, не так, как остальные.

Поддеваю ногтями край. Доска поддаётся. Поднимаю её и заглядываю в темноту.

Там, в пыльной нише лежит смятый, пожелтевший лист. Рядом кулон на тонкой цепочке и несколько монет.

Достаю богатство из тайника. Хочется побыстрее рассмотреть находку.

Но тут за дверью раздаются тяжелые шаги. В замочной скважине поворачивается ключ.

Не могу пройти мимо сцены смотрин))

Я одеваюсь под пристальным взглядом Марфуши. Впрочем, она не так уж сильно за мной следит. Лузгает семечки, сплёвывает в ладонь, да шарит глазами по комнате.

— Сундук я себе заберу, — бросает как бы невзначай. — Тебе он ни к чему. И коврик тоже… у порога постелю, красиво будет. Ксюш, ты бы мне ещё шаль оставила. Тебе твой женишок новую купит, не поскупится.

— Нет, — отрезаю я. — Шаль моя.

— Какая ты несговорчивая стала. Важной себя почувствовала?

— Так я теперь за мужем буду, — усмехаюсь. — А ты так и останешься маменькины панталоны стирать.

Марфуша аж зеленеет от злости.

— Поговори у меня…

— А то что? Снова с кулаками набросишься? Вот только я и отпор могу дать.

Вздёргиваю подбородок и с вызовом смотрю на женщину. Страха перед ней не чувствую. А она лютовать боится — товар портить нельзя.

— Пригрели змею подколодную, — шипит Марфуша, отворачивается и продолжает ожесточённо грызть семечки.

А мне того и нужно. Вытаскиваю из-под подушки кулон и листок, прячу в приготовленный узел с одеждой. И как раз вовремя. Снизу раздаётся голос «матушки»: — Марфа, веди её. Афанасий Порфирьевич коляску прислал.

Марфа злобно зыркает на меня. Я беру узелок, накидываю на плечи шаль и прохожу мимо неё к лестнице.

Матушка ждёт внизу. Принарядилась, цветастый платок на плечах.

— Поторапливайся, — кричит.

Спускаюсь. У входа стоит открытая коляска с впряжённой понурой лошадкой. Забираюсь внутрь, матушка лезет следом.

— Трогай! — командует она.

Смотрю по сторонам с тревожным любопытством. Улица пыльная, невзрачные домишки жмутся друг к другу. Женщины в юбках до полу, на головах платки. Но чем дальше мы отъезжаем от нашей улочки, тем дома становятся респектабельнее. Мужчины в приличных костюмах, у дам на головах уже шляпки.

Просчитываю возможность убежать. Выпрыгнуть на ходу? Сомнительное удовольствие — ноги переломаю. Остаётся улучить момент и сбежать из нового дома жениха. И желательно до ночи, чтобы и прикоснуться ко мне не смел.

Коляска дёргается и останавливается возле каменного дома с палисадником.

— Вот и приехали, доченька, — матушка натягивает на губы широкую улыбку.

Навстречу выходит здоровенный мужик с густой седой бородой. На голове — фуражка. Распахивает дверцу:

— Пожалуйте в дом, Вера Михайловна.

Матушка выходит с важным видом, выпятив грудь, поправляет на плечах шаль. Оглядывается — не мешкаю ли я. Но придраться не к чему.

Внутри дом разительно отличается от нашего. Пол застелен паркетной доской, на стенах — тканевая обивка. Лакированная массивная мебель.

Навстречу выходит мой будущий муж.

— Привезли мою голубушку, — говорит он, оглядывая меня с ног до головы. — Что же ты, Ксюша, стоишь? Присаживайся на диван. А мы с Верой Михайловной отметим это событие. Сейчас прикажу Глаше наливку принести. Вишнёвая. Вы такой точно никогда не пробовали.

— С удовольствием, Афанасий Порфирьевич, — кудахчет матушка.

Дородная девка в переднике вносит на подносе графин с рубиновой жидкостью. Расставляет тарелки с закусками. Матушка хихикает и подцепляет пальцами кусок сыра.

— Пора нам, Афанасий Порфирьевич, и о деле поговорить, — вскоре замечает она.

— Конечно. Вот. Всё, как договаривались, — старикашка протягивает ей пачку купюр.

Маменька ловко пересчитывает и довольно улыбается.

— Совет вам да любовь, Афанасий Порфирьевич. Пойду я. Не буду молодым мешать.

— Всего доброго, Вера Михайловна.

Маменька уплывает, даже не взглянув в мою сторону. Словно я для неё перестала существовать. Я настороженно перевожу взгляд на женишка. А тот сально улыбается, сцепив на животе руки.

— Пойдём, Ксюша, я тебе дом покажу.

Прижимаю узелок к груди и плетусь за ним следом. Дом оглядеть и правда не помешает — чтобы знать все входы и выходы.

— Вот здесь кухня. Там кладовая с припасами. Тут кабинет. А теперь поднимемся наверх.

Наверху — несколько спален. Афанасий Порфирьевич открывает одну из дверей.

— Вот здесь твоя спаленка будет, Ксюша. Раньше она моей покойной жене принадлежала. В шкафу и вещи её остались. Ты забирай. Вещи хорошие. Не пропадать же добру.

Вот так щедрого мне матушка жениха подобрала, — думаю я. — Главное, практичного. Правильно, зачем старьё выбрасывать. Легче новую жену подобрать.

Комната была сумрачная. Тёмно-зелёные стены, плотные шторы, высокая кровать у стены и кресло у окна.

— Нравится, голубушка? — Афанасий Порфирьевич берёт мою ладонь и подносит к губам.

Я едва удерживаюсь, чтобы не вырвать руку. Так и хочется огреть его узелком по лысой макушке и сбежать куда глаза глядят.

— А рядом… моя спаленка, — прокаркал женишок, мерзко улыбаясь.

Я лишь киваю, сглатывая ком в горле. Сейчас меня больше интересует высота второго этажа. И смогу ли я выбраться из окна.

— Пойдём, Ксюша, пообедаем. Там Глаша расстаралась. А узелок на кровати оставь.

Как мне не хочется расставаться с вещами, но узел приходится оставить.

В столовой Глаша вносит большую супницу со щами. Разливает каждому в тарелки. Я перехватываю её любопытный взгляд.

За обедом я едва съедаю пару ложек щей. Афанасий Порфирьевич причмокивает, помогает себе хлебом и то и дело бросает на меня масленые взгляды.

Когда Глаша уносит посуду, он встаёт из-за стола, вытирает губы салфеткой и говорит вкрадчивым голосом:

— Ну что, Ксюша, пора нам отдохнуть.

Меня прошибает холодный пот.

— А как же венчание? — привожу весомый аргумент. — Вы матушке обещали меня в жёны взять.

— Венчание, Ксюша, будет. Обязательно, — он облизывает пересохшие губы. — Только сперва надо познакомиться поближе. Я, знаешь ли, не привык кота в мешке покупать. Ты не бойся, я человек тихий. С тобой поласковее буду, чем с прошлыми жёнами.

Я оглядываюсь. В дверях, прислонившись к косяку, стоит здоровенный детина — тот, что встречал нас на входе. Спиной к нам, но ухо востро. Не убежать.

— А если я откажусь? — выдавливаю последнюю надежду.

Афанасий Порфирьевич щурит поросячьи глазки и в них проскальзывает что-то злое и колючее.

— Не советую, Ксюша. У меня и для строптивых способы есть. Дом глухой, люди свои — никто не услышит. Так что пойдём, голубушка. Не заставляй меня сердиться.

Медленно, словно на казнь, поднимаюсь. Иду за ним.

Мы поднимаемся по лестнице. Афанасий Порфирьевич идёт первым. Тяжело дышит и то и дело оглядывается на меня с мерзкой улыбкой.

Вот старый развратник! Думает, отвалил денег «матушке» и теперь я в его власти? Должна покорно смириться со своей участью?

— Вот сюда, голубушка, — открывает он дверь в спальню.

Я останавливаюсь на пороге и тяну время. Оглядываюсь назад.

— Проходи. Осваивайся. – торопит он меня.

Делаю несколько шагов по комнате и останавливаюсь у окна. Сумерки уже сгущаются, но ещё можно было различить двор внизу. За домом тянется небольшой огород, колодец и сарай у забора. Не так уж высоко… если решиться.

— Какая у вас большая усадьба, — говорю я, лишь бы говорить. — И дом такой красивый. Вы, должно быть, долго всё это наживали?

Он довольно расправляет плечи. Делает ко мне шаг.

— А как же. Всё своим трудом. Не князь какой-нибудь — всё сам.

— Чем же вы занимаетесь, Афанасий Порфирьевич? — отхожу подальше, не подпуская его к себе.

— Лавка у меня, Ксюша. Неужто не слышала? Галантерейный товар. Пуговицы, ленточки, нитки. Всё, что душе угодно. Идёт бойко. Хочешь, и тебе что-нибудь подарю? Ленту… розовую. Или голубую, как твои глаза.

Афанасий Порфирьевич приближается. Я быстро оглядываюсь, ища пути отступления.

Думаю - «А если быстро за дверь? И закрыть его с той стороны. Я заметила, что в замочной скважине ключ торчит. А потом…»

Что потом я не успеваю придумать. Женишок оказывается слишком близко.

— Может… сначала чаю выпьем? Я, честно говоря, очень нервничаю… Давайте, я Глашу попрошу…

— Нервничаешь? — хрипло смеется женишок, прерывая мою болтовню. — Это хорошо. Девка должна быть скромной. Иди сюда, Ксюша. Не бойся. Я тебя не обижу… если будешь послушной.

— Подождите… — я отступаю к комоду. — Я… я ещё не готова. Давайте хоть поговорим немного. Вы же меня совсем не знаете…

— Поговорим после, — голос у него становится низким и вкрадчивым. — Всё после. Иди ко мне, моя хорошая.

Его пальцы уже касаются моего плеча. Я чувствую, как липкий пот стекает по спине.

Взгляд падает на тяжёлую фарфоровую вазу на комоде — большую, с позолотой и цветами. Не думая, я хватаю её обеими руками.

— Не подходите!

— Что ты себе позволяешь, девка?! — рычит он и делает резкий шаг вперёд.

Я замахиваюсь. Раздаётся глухой удар. Афанасий Порфирьевич хрипит и валится на пол, как мешок. Ваза разлетается на куски, а по лысине у него течёт кровь.

Я замираю, тяжело дыша.

«Господи… я его убила?»

Приседаю рядом, дрожащими пальцами проверяю пульс на шее. Сердце слабо, но бьётся. Старый развратник жив. Просто без сознания.

Я шумно выдохнула и чуть не расплакалась от облегчения.

— Простите, Афанасий Порфирьевич, но женой вашей я становиться не собираюсь.

Облегчение смешивается со страхом. Времени почти нет.

Я бросаюсь к кровати, срываю простыни и наволочки. Руки трясутся так, что узлы плохо завязываются. Связываю их в длинную верёвку, один конец крепко привязываю к тяжёлой ножке кровати. Другой перекидываю через подоконник.

До земли метра три с половиной. Не смертельно, но, если неудачно упасть, можно сильно ушибиться.

Я забираюсь на подоконник, спиной к улице. Сердце безумно колотится в груди.

Простыни трещат под моим весом. Пальцы скользят. На середине пути ткань опасно растягивается. Я ускоряюсь.

Последние полтора метра я просто падаю. Приземляюсь на мягкую грядку с морковкой. Колени пронзает боль, но я сразу вскакиваю, отряхиваюсь и подхватываю узелок, который скинула раньше.

— Ещё немного, ещё чуть-чуть, — напеваю вполголоса, бросаясь через огород к забору.

Осталась ерунда – перелезть через забор и бежать.

Уже хватаюсь за верхнюю планку, когда за спиной раздаётся мужской голос:

— И куда это ты собралась, Ксения?

Сердце ухает вниз.

Медленно оборачиваюсь...

Я цепляюсь глазами за здоровенного мужика, который встречал нас у входа. Фуражка сдвинута набекрень, из-под неё хитро блестят глаза.

— Я… я… — заикаюсь, не зная, что сказать. Правду говорить себе дороже.

Хотя верёвка из простыней, свисающая из окна спальни, не оставляет никакого простора для фантазии.

— Бежать вздумала? — он хмыкает как-то совсем незлобно и даже не пытается меня хватать.

Я сильнее вцепляюсь в перекладину забора. Сердце стучит так, будто хочет выпрыгнуть из груди.

— Думаешь, не догоню? — продолжает он. — Мне потом за усердие Афанасий Порфирьевич полтину даст.

— Тебе полтина дороже человеческой жизни? — голос у меня срывается. — Меня же матушка… старику продала. Неужто у тебя своих детей нет? Неужели ты пожелал бы своей дочери такой судьбы?

— Вот дура-девка, — он смачно сплёвывает под ноги. — Будешь сыта да в тепле. А так куда пойдёшь? В батрачки? Или желтобилетницей?

— Это уж моё дело.

Я задираю ногу, подтягиваюсь на заборе и сигаю на другую сторону. Приземляюсь удачно и сразу срываюсь с места. Бегу со всех ног, прижимая узелок к груди.

За спиной раздаётся тяжёлый топот. Он догоняет. Я совсем не знаю этот город — могу только слепо нестись по пыльной дороге. Вокруг лепятся друг к другу невзрачные домишки.

Краем глаза замечаю узкий проулок и резко сворачиваю туда. По краям — густые кусты. Ныряю за один из них и замираю, стараясь даже не дышать. Шансов убежать почти нет. Остаётся только перехитрить.

Мужик топает мимо. Останавливается в конце проулка, прислушивается. Потом до меня доносится его голос:

— Не бойся. Я помочь хочу. Выходи. Не обижу.

Ага, нашёл дуру.

Он топчется на месте. Чувствует, что я где-то рядом, и не хочет упустить момент.

— Ксения, выходи, — уже мягче зовёт он. — Не глупи, девка. Куда ты пойдёшь? Тебя такую любой облапошит. Деньги-то хоть есть?

«Все тебе и скажи», — думаю я. — «А потом ты и мои последние гроши заберёшь, да ещё полтину с женишка стребуешь».

Я упорно молчу. Проходит несколько долгих, тягучих минут. Наконец сапоги грохочут мимо моих кустов и затихают за углом.

Я выжидаю ещё немного, потом осторожно выползаю из укрытия и тихо иду по обочине. Совсем стемнело. Это и радует, и пугает одновременно. Шастать одной по ночным улицам захолустного городишка девятнадцатого века — сомнительное удовольствие. Приличные женщины в такое время сидят дома. А те, кто выходит… как сказал мужик — желтобилетницы.

Я держусь в тени домов и размышляю, что делать дальше. В моём времени я бы просто добралась до вокзала и уехала первым же поездом. А здесь… наверное, должна быть почтовая станция.

Набираюсь смелости и спрашиваю дорогу у редких прохожих. Объясняют путанно, я едва понимаю половину, но всё-таки двигаюсь в нужном направлении по деревянной мостовой.

Почтовая станция оказывается на окраине города. Одноэтажное бревенчатое здание с высокой крышей и большими воротами во двор. Над крыльцом — вывеска с двуглавым орлом. Во дворе пахнет сеном, лошадьми и дёгтем.

Я немного теряюсь, но подхожу к окошку.

Цены кусаются. Моих медяков едва хватает на самое дешёвое место в дилижансе до следующей станции. Дилижанс должен подойти через пару часов.

Я отхожу в сторону, толкаюсь среди людей, прислушиваюсь к разговорам. Городок называется Сосновское. До Москвы триста вёрст, до Нижнего — двести. В большом городе работу найти проще, особенно если умеешь считать и писать. Но денег на Москву у меня катастрофически не хватает.

В узелке под пальцами зашуршала бумага. Меня словно кипятком обдало.

Что же в ней такого ценного, что Ксюша спрятала от чужих глаз?

Над входом висит фонарь. Я разворачиваю в его тусклом свете смятый лист. Глаза без труда разбирают слова, написанные аккуратным почерком: «Достопочтенный батюшка, князь Николай Петрович…»

«Достопочтенный батюшка, князь Николай Петрович…»

Я шумно сглатываю, впиваясь в письмо глазами.

«Хочу сообщить вам радостную весть. Нынче ночью, с Божьей помощью, я родила очаровательную девочку, вашу внучку. Назвала ее по имени своей покойной матушки – Ксенией. Очень надеюсь, что сей факт заставит вас смилостивиться над вашей бедной дочерью и не держать на нее зла за прежние прегрешения.

Знаю, батюшка, что прогневала я вас своим побегом и тайным венчанием. Но не было у меня иного пути. Сердце мое не лежало к тому жениху, что вы мне сосватали, – человек он был жестокий и нравом своим меня стращал. Посему и бежала я с тем, кого полюбила всем сердцем.

Алексей – человек добрый и честный. Не богат, правда, но это не порок. Он меня не обижает и трудится не покладая рук, чтобы прокормить семью.

Письмо это пишу тайком, пока Ксения спит, и отправлю с оказией, когда выпадет случай. Сама я слаба, батюшка, и боюсь, что Господь приберет меня раньше времени. Коли так случится, умоляю вас – не оставьте дитя без призрения. Сиротой расти тяжело, сами знаете.

Простите меня, батюшка, коли сможете. Простите и не поминайте лихом.

Ваша недостойная, но любящая дочь

Елизавета Николаевна Оболенская

Письмо дрогнуло в руке. Это что получается… мать Ксении, моя мама в этом мире – княжна Оболенская?

Все это в голове не укладывалось.

Я развязала узелок и стала копаться в своих пожитках, пока не выудила кулон на длинной цепочке. Золотой, потемневший от времени. Сам кулон круглый, размером с пятак, чуть приплюснутый. С лицевой стороны — затейливый узор из мелких цветов, а по краю едва заметная гравировка, которую я не смогла разобрать.

Нащупала пальцами крошечный замочек сбоку. Нажала. Крышечка со щелчком откинулась.

Внутри — портрет. Миниатюрный, с мелкую монетку. Я поднесла кулон поближе к свету, разглядывая.

Молодая женщина. Русые волосы уложены в замысловатую прическу, с локонами, спадающими на виски. Глаза большие, чуть грустные. Губы тронуты легкой улыбкой.

Елизавета Оболенская? Моя, вернее Ксюшина… мама? Красивая. Интересно, я похожа на нее хоть немного?

«Мама…» — мысленно произношу я и сама пугаюсь этого слова.

На обратной стороне письма — адрес: Москва, князю Николаю Петровичу Оболенскому.

Я долго сижу, глядя на письмо и кулон. У меня появился дедушка. Настоящий князь. И это одновременно пугает и даёт надежду.

Но здравый смысл быстро возвращается.

«Явлюсь к нему в этом потрёпанном платье, с узелком в руках и скажу: “Здравствуйте, я ваша внучка”? Меня даже на порог не пустят».

Я тяжело вздыхаю.

Никто не обещал, что будет легко. Но молчать и ничего не делать — это предательство по отношению к настоящей Ксюше. Думаю, этого она и хотела больше всего. Найти своего дедушку.

Я прячу письмо и кулон обратно в узелок и крепко завязываю концы.

— Ладно, — шепчу себе под нос. — Сначала нужно добраться до Москвы. А там посмотрим.

Вытаскиваю из узелка цветастое платье, которое мне дала «матушка». Яркое, в мелкий цветочек. На мой современный вкус — слишком кричащее, но здесь оно вполне может сойти за нарядное.

Народ на станции понемногу прибывает. Мужики и бабы с корзинами, какой-то чиновник с портфелем. В углу, на лавке, сидит худой парень в картузе и клюёт носом.

А в другом конце — семья.

Отец — крепкий мужик, по виду мещанин, при деньгах. Рядом две девки, на вид мои ровесницы. Одеты прилично. Судя по всему, небогатые, но и не нищие.

Подхожу, стараясь держаться уверенно, будто всю жизнь только тем и занималась, что торговала на станциях.

— Сударь, — мягко начинаю я, — не желаете ли обнову для дочерей? Платье новое, ткань крепкая, добротная… к празднику в самый раз.

Девушки сразу оживляются. Я разворачиваю платье, ловлю свет фонаря, чтобы узор красиво заиграл.

— Посмотрите, какой цвет, — продолжаю уже увереннее. — В нём и на празднике не стыдно показаться. И шито добротно — не на один год хватит.

Девки заулыбались, зашептались. Одна, посмелее, трогает рукав.

— Тятя, возьми. Красивое же.

Мужик почесал затылок.

— Сколько хочешь?

— Шесть рублей, — отвечаю, не моргнув глазом. Надеюсь, что не продешевила.

— Четыре. Больше не дам, — упирается мужик.

— Так качество какое. А расцветка… — продолжаю расхваливать товар. — Уступлю пятьдесят копеек.

— Четыре с полтиной, — засопел мужик. — Последняя цена. Нет у меня больше.

Прикусываю щёку изнутри. Наверное, можно дожать и сторговаться до пяти. Но тут подъезжает дилижанс, и семейство хватается за свои узелки.

— По рукам, — кричу я, испугавшись, что они сейчас просто уйдут.

— Эх… разорите меня, — мужик лезет за пазуху. Достаёт горсть монет. Отсчитывает мне и выхватывает платье. — На, Груша, носи.

Я быстро пересчитываю монеты… и внутри всё обрывается. Три рубля и сорок копеек.

— Эй… здесь не всё! — кричу я в спину удаляющемуся семейству. Хочу бежать за ними.

Но на плечо опускается тяжёлая рука.

Медленно оборачиваюсь.

Знакомая фуражка набекрень. Хитрые глаза. Это он — тот самый здоровенный слуга Афанасия Порфирьевича.

Нашёл, всё-таки.

Я дёргаюсь, пытаясь сбросить тяжёлую руку с плеча. К глазам подступают злые слёзы. У меня же почти получилось уехать… это дурацкое цветастое платье продать.

— Не вернусь я назад, — бурчу, глядя на него исподлобья.

— Ищут тебя, дуреха. Афанасий Порфирьевич уж больно гневается. Велел полицию звать. Я вызвался станцию проверить.

Ситуация – хуже не придумаешь. Внутри все замирает от ужаса, но нахожу себе силы вздернуть подбородок.

— И что? Проверил? Что дальше?

Но мой преследователь удивляет. Кивает в сторону удаляющегося семейства:

— Что у тебя с этими?

— Платье своё продала. А он обманул, денег не додал.

— Сколько должен?

— Рубль десять копеек…

В ответ несется хмыканье и хитрые глаза опасно сужаются.

— Мда… Стой здесь и не вздумай бежать. Всё равно найду. Да и не затем я тебя искал…

«Тогда интересно, что тебе от меня нужно?» — мелькает в голове. И внутри загорается безумная надежда, что вдруг все обойдется. Немного чуда мне бы сейчас точно не помешало.

Он догоняет мужика прямо у дилижанса, трогает за плечо. Тот сразу сникает — слуга Афанасия Порфирьевича выше его почти на голову и выглядит куда внушительнее.

Разговор выходит коротким и жёстким. Мужик бросает в мою сторону злой взгляд, но всё-таки лезет за пазуху и отсчитывает недостающие монеты. А я не удерживаюсь от ехидной улыбки. Но потом настороженно смотрю на приближающегося слугу. Чувствую себя зайчишкой, пойманной опасным лисом и сердце часто колотится в груди.

— На вот, держи, — мне в ладонь сыпятся недостающие монеты, — Выбрала, куда ехать хочешь?

Я аж ойкаю от неожиданности.

— В Москву…

Слуга смотрит на меня внимательно, явно что-то прикидывая. Сердце у меня колотится от дикой надежды. Неужели правда отпустит?

— Ладно, пошли…

— Я не вернусь! Всё равно сбегу! — делаю шаг назад.

— Дуреха, — вздыхает он. — Пойдём, я тебе билет куплю. До самой Москвы. Подорожная-то у тебя есть?

Я хлопаю глазами. Действительно, дуреха. Об этом я даже не подумала.

— Как же ты до Москвы собралась ехать? — качает он головой. — Как сердце чуяло, свою захватил.

Всё это просто не укладывается в голове. Я не привыкла верить в бескорыстную помощь. В моём мире всё решали деньги и связи. Отец всегда повторял: «Бесплатный сыр только в мышеловке».

— Почему ты помогаешь мне? — спрашиваю прямо. — Что тебе от меня нужно?

Мужик сдвигает фуражку набекрень и чешет затылок. Помолчав, тихо говорит:

— Пожалел тебя. Уж больно на дочку мою похожа. Работала она у Афанасия Порфирьевича поломойкой. Он на неё глаз положил… Обесчестил девку, а потом прогнал, когда она понесла. Теперь Любаша у моей сестры в слободе живёт, с ребёнком на руках. А я человек подневольный. Что могу?

У меня внутри всё болезненно сжимается.

— Как её зовут? — тихо спрашиваю я.

— Любаша. Любовь Фёдоровна.

Значит, моего спасителя зовут Фёдор.

— Я постараюсь помочь, когда смогу. Обещаю.

Он только машет рукой, явно смущённый.

— У меня от Афанасия Порфирьевича есть подорожная на поездки за товаром. Без подорожной далеко не уедешь — на первой же крупной станции могут остановить и в полицию забрать.

Мы идем к окошку. Я протягиваю Фёдору монеты, и он покупает мне билет до Москвы. Хватает на самое дешёвое место — снаружи, над козлами. Но я и этому рада. Все никак не могу поверить, что все происходит на самом деле.

Я успеваю купить пару пирожков в дорогу с картошкой и с капустой. Дилижанс подают к крыльцу. Он большой, обшарпанный, с кожаным верхом, на высоких рессорах. Лошадей четверка — серые в яблоках, нетерпеливо бьют копытами.

Федор помогает взобраться в дилижанс и поправляет узелок, чтобы не мешал.

— Смотри там, Ксюха. В Москве люди разные. Не всякому верь.

— Спасибо тебе, Фёдор, — искренне говорю я. — Я не забуду. Вот увидишь, я тебе и Любаше помогу.

Он смущённо отводит глаза и отходит в сторону.

Возница щёлкает кнутом. Лошади трогаются. Дилижанс дёргается и с громким скрипом начинает набирать ход.

Я оборачиваюсь.

Фёдор стоит у крыльца станции, сдвинув фуражку набекрень, и смотрит мне вслед. Поднимает руку и медленно машет. Я машу в ответ.

До Москвы почти триста вёрст.

К вечеру начинается мелкий противный дождь. Я натягиваю шаль на голову, но холодный ветер всё равно задувает за шиворот. Пальцы на поручнях леденеют.

На одной из станций, пока меняли лошадей, я покупаю у мальчишки-газетёра «Московские ведомости» за копейку.

Отхожу в сторону и в нетерпении разворачиваю лист. Первое, что бросается в глаза — дата.

«Москва, 15 августа 1850 года».

У меня темнеет в глазах. Мамочки! А меня занесло на полторы сотни лет назад. Девятнадцатый век.

Голова идет кругом. Восемьсот пятидесятый… Это когда ещё крепостное право не отменили. Когда по улицам ездят извозчики, в домах керосиновые лампы, а дамы ходят в кринолинах.

Спрятав газету в узелок как память, я бреду обратно к дилижансу.

Думать об этом сейчас — только голову забивать. Главное — добраться до Москвы и найти дедушку-князя.

На третий день наконец выглянуло солнце. Дорога стала ровнее. Вдали показались очертания большого города. Я крепче вцепляюсь в поручень.

Мы въезжаем в Москву.

Дилижанс въехал в Москву после полудня третьего дня. День был пригожим и солнечным, но я видела только грязь, толпу людей и бесконечные ряды деревянных и каменных домов. Воздух был тяжёлым. Отчетливо ощущался запах дыма, как после пожара.

Это была совсем не та Москва, какую я помнила. И сейчас я оглядывалась, не скрывая разочарования. Широкие улицы быстро сменялись узкими переулками, где дома лепились друг к другу, создавая тесноту и сумрак. Кое-где виднелись богатые каменные особняки, но рядом с ними — покосившиеся деревянные лачуги.

Я сошла с козел, разминая затёкшие ноги, и крепче прижала к себе узелок. В кармане звенели монеты, что-то около рубля — всё, что у меня осталось после дороги.

С тоской огляделась. Мда… это тебе не современный мегаполис, к которому я привыкла.

Адрес дедушки-князя я помнила наизусть. У прохожих спросила дорогу и быстрым шагом пошла в указанном направлении. Все внутри подрагивало от нетерпения. Я заготовила целую речь, чтобы попытаться убедить дедушку, что я его внучка. Кулон предусмотрительно надела на шею. Письмо спрятала в карман. Оставалось надеяться, что князь изволит меня выслушать.

Когда особняк наконец показался, я замерла посреди улицы.

Он был огромен. Двухэтажный каменный дом с колоннами, широким парадным крыльцом и кованой оградой. Окна блестели стёклами, во дворе виднелась карета. Всё дышало богатством и недоступностью.

Я стояла в тени противоположного дома, кусая губу. Мысленно твердила заранее заготовленную речь:

«Здравствуйте, я ваша внучка, которую вырастила чужая тётка и чуть не продала старику. Но я сбежала и теперь рассчитываю на вашу милость»? Или просто: «Я Ксения, дочь Елизаветы Николаевны. Нашла ее письмо и теперь я здесь»?

А если меня выгонят? Или, хуже того, примут за самозванку и отправят в полицию?

— Трусиха, — шепнула я себе. — Ты же не для того триста вёрст тряслась в дилижансе, чтобы теперь сдаться.

Сделала глубокий вдох, поправила растрёпанную косу и решительно пересекла улицу. Поднялась по ступеням и постучала в тяжёлую дверь.

Открыл лакей — высокий, важный, в белых перчатках. Один взгляд на меня — и его лицо скривилось, будто он учуял дурной запах.

— Чего надо? — гаркнул он, не давая мне даже рта открыть. — Здесь не подают. Иди своей дорогой, нищенка.

— Подождите! — я вскинула голову, стараясь говорить твёрдо. — Мне нужно увидеть князя Николая Петровича Оболенского. Это очень важно. Я… я его родственница.

Лакей фыркнул.

— Родственница? Таких родственниц у нас каждый день по десятку. Марш отсюда, пока стражу не кликнул! Князь не принимает всякий сброд с улицы.

Дверь начала закрываться. Я успела сунуть ногу в щель — не сильно, но достаточно, чтобы он замешкался.

— Пожалуйста… Передайте хотя бы письмо! Или скажите, что пришла Ксения, дочь Елизаветы…

— Пошла вон! — рявкнул лакей и толкнул меня в плечо так, что я едва не упала с крыльца. — Ещё раз сунешься — в участок отправишься!

Дверь захлопнулась с тяжёлым стуком. Я стояла на ступенях, чувствуя, как краска заливает щёки. Вот тебе и горячий прием. Хотя на что я надеялась? Я действительно выгляжу как нищенка.

Отступила. Не потому что испугалась — просто поняла: сейчас меня не пустят. Нужно действовать по-другому. Лучше всего увидеть самого князя. Броситься в ноги и молить, чтобы выслушал.

Я спросила у торговки калачами, где можно снять дешёвую комнату. Та посмотрела на меня с жалостью и махнула рукой в сторону Яузы:

— Иди на Хитровку, милая. Койка за десять копеек найдётся. Только смотри в оба — место лихое.

Хитровка.

Уже одно название звучало зловеще. Но выбора не было.

Я шла по сгущающимся сумеркам, мимо трактиров, откуда неслись пьяные крики и запах дешёвого вина. Переулки становились уже, дома — ниже и грязнее. Каменные стены сменились покосившимися деревянными, мостовая — разбитой землёй.

Я нашла ночлежку в подвале обшарпанного дома — тёмную, сырую каморку с нарами в три яруса. Хозяйка, тётка с красным носом, взяла с меня восемь копеек за ночь и предупредила: — Не высовывайся по ночам, девка. И вещи под подушку клади, а то мигом слямзят.

Я легла на жёсткие нары, завернувшись в свою шаль. Сжала в кулаке кулон с портретом матери и прошептала одними губами:

— Я княжна Оболенская. Не какая-то там девка из трущоб. Я вернусь в тот дом. И меня примут. А пока… выживу как-нибудь.

Завтра будет новый день. Завтра я начну искать способ добраться до своего дедушки.

Или хотя бы не умереть с голоду в этих самых трущобах.

— Ну сказывай, кто такая? — обратилась ко мне одна из женщин. Толстая неряшливая бабища в замусоленном платье.

— Ксения, — вежливо ответила я и перевела взгляд на другую соседку — тонкую, как тростинка, с огромными тёмными испуганными глазами.

— Приехала в поисках лучшей жизни, — лучезарно улыбнулась я.

Бабища ухмыльнулась, обнажив редкие зубы.

— А где ж ты её искать будешь? В прачки пойдёшь, как я? Или как вон она… — кивнула на мою соседку, — будешь мужиков по ночам таскать?

— Зачем ты так? — встрепенулась тонкая женщина. Её бледное лицо стало совсем прозрачным, а глаза мгновенно наполнились слезами. — Ты же знаешь, я от безысходности… Ванечка болел. На лекарства деньги нужны были…

— Ну-ну. А отец где? Или тоже от безысходности… — продолжила издеваться толстуха.

— Хватит, — резко остановила я перебранку. Мне стало по-настоящему жалко эту хрупкую женщину. — Давайте лучше познакомимся нормально. Расскажите, что тут и как.

— Прасковья я, — буркнула бабища. — А это — Лизка-полтинник.

— Полтинник? — я непонимающе вскинула брови.

— Так за полтинник она на всё готова, да не все соглашаются, — загоготала Прасковья так, что её огромное тело заходило ходуном, словно на шарнирах.

— Не слушайте её, — всплеснула руками Лиза, пряча лицо. — Это было всего несколько раз… На лекарства Ванечке. А так я швея. Вам ничего не нужно подшить? Или заштопать? Я много не возьму.

Я покачала головой. Одежды у меня почти не было. А вот к Лизе я уже испытывала искреннюю жалость. Девушка явно была не из тех, кто выбрал такую жизнь по своей воле.

Тут дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетел малец лет семи-восьми. Тёмные волосы растрёпаны, рубашка выбилась из штанов.

— Мамка, держи! Я булку принёс! — подлетел он к Лизе и сунул ей в руки ещё тёплую булку.

— Украл поди, — фыркнула Прасковья.

— Не твоё дело! — огрызнулся Ванька.

Лиза держала булку дрожащими руками, не решаясь откусить.

— А как же ты, Ванечка? Голодный поди…

— Ешь, не голодный я, — буркнул малец.

— Нет, давай пополам, — тихо сказала Лиза и аккуратно разломила булку. Себе взяла меньший кусок.

Я смотрела, как они жадно уплетают хлеб, и чувствовала, как предательски урчит мой собственный живот. Голод был таким острым, что на глаза навернулись слёзы. В прошлой жизни я даже не представляла, что можно так хотеть есть.

Ванька заметил это, хмыкнул и отломил от своего куска небольшой кусочек. Важно протянул мне.

— Да что ты… сам ешь, — замахала я руками.

— Бери, коли дают, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

С этим не поспоришь. Я взяла кусок и почувствовала, как по горлу прокатился тёплый комок. Ничего вкуснее в жизни не ела.

— Где можно работу найти? — спросила я, жуя булку.

— А что ты умеешь? — Прасковья прищурилась.

Я задумалась. Что я умею в этом мире? Счет знаю. Грамоте обучена. Но кому здесь это нужно?

— Торговать могу, — ответила уверенно.

— Торговать? — Прасковья хмыкнула. — Чем? Тряпьём? На рынке свои торговцы, чужаков не пустят. Пирожками разве что. Бабы у нас с корзинами ходят. Закупают у пекаря на Солянке и разносят по улицам. Деньги-то есть? — хитро глянула она.

— Есть немного, — произнесла я с вызовом.

Прасковья рассмеялась.

— Не бойся. Никто твои вещи не тронет. Мы за своих горой. Ладно. Засиделась я. А за болтовню денег не платят.

Она тяжело поднялась и вышла из каморки. Я посмотрела на Лизу с притихшим Ванькой.

— А где эта… Солянка? И где мне корзину купить?

Ванька прищурился, глядя на меня снизу-вверх.

— Дашь копейку — всё здесь покажу.

— По рукам, — я протянула ему ладонь.

Он важно выпрямился и положил свою грязную ладошку в мою, пожимая совсем по-взрослому.

— Тогда пошли, барышня.

Мы вышли из сырого подвала на серый утренний свет Хитровки. Ванька шагал впереди, уверенно петляя между лужами и кучами мусора. Несмотря на свои семь-восемь лет, он двигался по трущобам как настоящий хозяин.

— Вот сюда не ходи одна, — показал он на тёмный проулок. — Там Сенька-нож держит, может и обчистить. Или ещё чего… похуже. А на Солянку лучше через Яузский мост, там безопаснее.

По дороге он болтал без умолку: где дешевле купить корзину у старьёвщика, у кого можно взять пирожки в долг и как правильно кричать, чтобы покупатели останавливались.

На Солянке, возле большой пекарни, от которой вкусно пахло свежим хлебом и жареным луком, Ванька помог мне сторговаться. Я отдала последние деньги и получила крепкую плетёную корзину и первую партию пирожков — с капустой и картошкой. Запах был таким соблазнительным, что у меня закружилась голова.

— Помочь тебе торговать? — спросил Ванька с невинным видом. — Только с тебя доля.

— А ты не пропадёшь, — засмеялась я. — Договорились. Возьму тебя с собой. А торговать начнём по Сергиевской улице. Там, где особняк князя Оболенского.

Мы торговали пирожками уже целую неделю. Благодаря Ваньке дело шло на удивление бойко. Малец умел делать такие умильные глаза и говорить тоненьким голоском: — Барин, купите пирожок! Сладкий, горячий… для барышни вашей!

Мужики таяли. Бабы совали ему копейки, причитая, какой он худой и бледный. А он, хитрец, только глазами хлопал.

Вечером мы возвращались в ночлежку, и я считала копейки.

Часть — на завтрашние пирожки. Часть — на чёрный день. И долю Ванечке — отдельно. Он их прятал в тряпицу, за пазуху, для матери.

Но однажды, вместо того чтобы забрать свои медяки, он выложил передо мной два кредитных билета.

— Откуда? — нахмурилась я.

— Так от барина, что тебя так долго разглядывал, — хитро подмигнул Ванька. — Ты ему ещё улыбнулась.

Да я всем улыбалась. С хмурым видом много не наторгуешь.

И да, был сегодня один господин с окладистой бородкой. Уж слишком долго мои пирожки разглядывал. А потом ещё предложил в парке прогуляться. Я, конечно, вежливо отказалась. Но Ванька заболтал его, сторговал с десяток пирожков, а потом быстро увёл меня, чтобы барин не передумал.

А оно вон как…

— Ты у него кошелёк украл? — я грозно сузила глаза.

Ванька отвёл взгляд.

— Не последние, — буркнул. — По нему видно, что хорошо живёт. А у меня мамка болеет. Ей доктора надо.

Лиза и правда за неделю заметно сдала. Кашляла постоянно, куталась в шерстяной платок. Заказов у неё было мало. Швея из неё хорошая, но кто в трущобах закажет платье? Только подёнщина — штопать дыры на чужих портках.

Я долго смотрела на два кредитных билета. Внутри всё скребло от отвращения.

Ворованные деньги. Грязные. Но… если не купить лекарство сейчас, Лиза может просто не встать с постели. А Ванька — единственный, кто пытается её спасти.

Я тяжело вздохнула.

— Пообещай, что больше так делать не будешь. Иначе я больше никогда не возьму тебя с собой.

Ванька скуксился.

— У меня мамка болеет… — протянул и всхлипнул.

— Если тебя поймают, твоей маме будет некому помочь. Ты у неё один. Защитник и опора.

Ванька шумно выдохнул. Упрямо сжал губы. Вижу, слова мои до него доходят, но соглашаться с ними не спешит.

— Ладно. Эти возьмём. Завтра купим Лизе лекарство. А ты… больше не воруй. Обещаешь?

Ванька нехотя кивнул.

На следующее утро мы с Ванькой отправились в аптеку на Покровке. Аптекарь, сухой старичок в круглых очках, долго расспрашивал про кашель, потом выдал пузырёк с микстурой и пакетик порошка от «грудной болезни». Стоило это почти четыре рубля — почти все наши «нечестные» деньги. Я отдала их без сожаления. Но на душе всё равно мерзко. Краденые деньги есть краденые. Что бы я себе ни говорила.

Лиза, когда мы принесли лекарство, расплакалась. Сначала брать не хотела — всё выпытывала, откуда деньги. Ванька, не моргнув глазом, соврал, что нашёл. Я подтвердила, скрепя сердце. Лиза обняла Ваньку, потом меня и шептала «спасибо» так, что у меня самой ком к горлу подкатил.

Но когда мы вышли на улицу, Ванька вдруг остановился и серьёзно посмотрел на меня:

— Ксюш, а давай лучше на другую улицу ходить? Вдруг тот барин вернётся. И лакеи у княжеского дома уже косо смотрят. Пойдём к Ильинке — там народу больше.

Я покачала головой. Надежда за неделю почти истаяла: из особняка Оболенских почти никто не выходил и не входил, кроме старого слуги с заднего хода. А тот на все мои попытки подойти смотрел с таким пренебрежением, будто я была грязью под его сапогами.

— Нет, — ответила я упрямо. — мне здесь нужно.

— Ну почему? Чего ты к этой улице привязалась? Медом тут что ли намазано?

— Может, и медом, — буркнула я. — Дедушка у меня здесь.

Ванька замер.

— Князь Оболенский?

— Он самый.

Он уставился на меня. Потом захохотал звонко и заливисто, держась за живот.

— Вот даёшь врать! Тоже мне — княжна… из трущоб.

— Не хочешь — не верь. – поджала я губы.

Ванька перестал смеяться и посмотрел на меня с жалостью. Словно я из ума выжила.

— Княжна Ксения Оболенская… — только фыркнул он.

— А что? Хорошо звучит, — я огляделась, - хотя может ты и прав. Что-то совсем прохожих не видно. Давай на Ильинскую, попытаем сегодня счастья там.

И тут со стороны переулка послышался стук копыт и скрип колёс. К особняку Оболенских подкатил изящный чёрный экипаж, запряжённый парой гнедых лошадей.

Я замерла с открытым ртом.

Экипаж остановился прямо напротив парадного крыльца. Лакей соскочил с козел и распахнул дверцу.

Из кареты вышел молодой мужчина лет двадцати семи — высокий, широкоплечий, в тёмно-синем сюртуке и модном цилиндре. Тёмные волосы слегка вились, лицо строгое, с резкими скулами и уверенным взглядом.

Он легко спрыгнул на мостовую, поправил перчатки и бросил кучеру:

— Через час подать обратно.

Сердце у меня ухнуло куда-то вниз.

Мужчина повернул голову и внезапно встретился со мной взглядом. На долю секунды его глаза задержались на моём лице. Но так, словно сквозь меня смотрел, как на пустое место. Потом резко отвернулся.

Лакей уже почтительно распахнул перед ним тяжёлые дубовые двери особняка.

Я стояла как вкопанная, не в силах отвести взгляд.

Ванька дёрнул меня за рукав:

— Ксюха… ты чего?

— Эм… — я встряхнула головой, приходя в себя. Скользнула взглядом по закрывшейся за мужчиной двери. — Я передумала, Ванечка. Давай останемся здесь.

Я буквально подпрыгивала на месте, не в силах отойти от особняка хотя бы на шаг. Сегодня или никогда. Я должна заставить этого высокого красавца меня выслушать.

В голове мелькали одна глупее другой идеи: уронить ему под ноги корзину с пирожками, театрально упасть в обморок… Он же должен, как настоящий дворянин, броситься на помощь беспомощной девушке?

— Вот они! Держите вора!

Я резко обернулась.

Прямо на нас шёл вчерашний бородатый господин в сопровождении двух полицейских. Ванька бросил на меня загнанный взгляд.

— Бежим, Ксюха! — тонко провыл он и рванул в сторону.

Бежать?

Я посмотрела на тяжёлые двери особняка. Если сейчас убегу — потеряю, возможно, единственный шанс добраться до князя. Но если меня сейчас схватят за воровство, то до дедушки я вообще никогда не доберусь.

— Ксюха! — отчаянно крикнул Ванька, убегая дальше по улице.

Сердце колотилось как бешеное. Я рванула следом, петляя между прохожими. Наперерез мне кинулся здоровенный городовой. Я резко развернулась… и со всего размаха врезалась в чью-то грудь.

Подняла взгляд — и утонула в холодных серых глазах того самого мужчины из экипажа. Его рука тяжело легла мне на плечо, не давая вырваться.

— Держите её, ваше сиятельство! — проревел бородатый, подбегая. — Она воровка! У них тут целая банда!

Мужчина даже не повернул головы в его сторону. Он продолжал смотреть на меня сверху вниз — спокойно, оценивающе, с лёгкой усмешкой на губах.

— Пожалуйста… — выдохнула я умоляюще. — Не отдавайте меня им.

— Вы просите помощи, будучи обвинённой в воровстве? — тихо спросил он.

— Помощи невиновному человеку… и внучке князя Оболенского, — выпалила я, не раздумывая.

Он замер. В серых глазах мелькнуло удивление, смешанное с интересом.

— Хм…

В этот момент подоспел бородатый с полицейскими.

— Благодарю за задержание, ваше сиятельство! — запыхавшись, проговорил один из городовых, хватая меня за локоть. — Эта девка с малолетним воришкой работает. Вчера у господина Кузьмина бумажник спёрли.

— Я ничего не крала! — вырвалось у меня.

— А почему тогда бежала? — рыкнул городовой.

— Испугалась! Вы на меня с кулаками полезли!

— Врёт она всё! — ткнул в меня пальцем бородатый. — Я сам видел, она с этим щенком заодно. Четыре кредитных билета вчера пропали!

Молодой мужчина поднял руку, и все мгновенно замолчали.

— На каком основании вы её обвиняете? — холодно спросил он. — За руку поймали? Бумажник при ней нашли?

Городовые переглянулись. Бородатый замялся.

— Ну… я не сразу заметил… но больше некому было. После её пирожков бумажник и пропал.

— То есть прямых доказательств нет, — спокойно констатировал мужчина. — В таком случае вы задерживаете её без оснований.

Он посмотрел на полицейских так, что те невольно отступили на шаг.

— Ладно… — нехотя буркнул старший. — Но мы ещё разберёмся.

— Разумеется, — спокойно кивнул мужчина.

Когда они отошли, мы остались вдвоём.

Корзинка валялась на земле, пирожки были растоптаны. Я стояла, боясь пошевелиться. Сердце безумно колотилось в груди.

Мужчина убрал руку с моего плеча, но продолжал смотреть сверху вниз — надменно, холодно, с едва заметной усмешкой.

— А теперь, — произнёс он тихо, но так, что по спине пробежали мурашки, — пойдём, познакомишься с дедушкой… княжна.

— Ну что же ты застыла? Проходи.

Голос мужчины вежливый, но в нём сквозит лёд. Я шагаю вперёд, и внутри всё сжимается от неприятного предчувствия. Словно мышка, которая наконец пробралась в сырный домик… и только сейчас поняла, что это ловушка.

Лакей, стоящий у двери, не скрывает брезгливой ухмылки. Его ливрея выглядит дороже всего моего гардероба вместе взятого. Ручки холёные. А у меня кожа огрубела от холодной воды, мозоли от корзины на ладонях.

Мы проходим в большую гостиную. Паркет блестит так, словно его только что натёрли воском. Мебель резная, тёмного дерева, с бронзовыми накладками. На стенах — картины в золочёных рамах. Высокие окна занавешены тяжёлыми шторами.

Мужчина опускается в кресло и закидывает ногу на ногу. Мне сесть не предлагает.

— Я хочу видеть князя Николая Петровича, — говорю я, стараясь держать спину прямо.

— Увидишь. Но сначала рассказывай всё по порядку… Как тебя по батюшке?

— Ксения Алексеевна, — вздёргиваю подбородок.

— Так что же тебе, Ксения Алексеевна, понадобилось от князя Николая Петровича? Говори честно. Иначе я могу передумать и позвать городовых.

«Не поверит», — с тоской понимаю я. Слишком самоуверен, слишком спесив. Такого ничем не прошибёшь.

Делаю глубокий вдох.

— Моя мать — Елизавета Николаевна Оболенская. Она умерла вскоре после моих родов. Перед смертью написала письмо отцу. Оно у меня с собой.

Лезу в карман и достаю мятый листок. Протягиваю мужчине. Тот берёт, пробегается по строчкам. Вскидывает бровь.

— Недурно придумано, — хмыкает он. — До чего только не додумаются современные аферистки. А с виду такая скромная барышня, — качает головой.

— Это не выдумка. Письмо настоящее.

— Конечно, настоящее. Так удобно — выдать себя за внучку князя. Ведь и доказать ничего нельзя. Елизаветы Николаевны нет уж почти двадцать лет. Князь в годах и одинок. Почему бы вдруг не объявиться внучке? Авось расчувствуется и признает родственницу.

Краска бросается к лицу. Как у него всё складно получается.

— Я не лгу. У меня ещё есть…

Руки тянутся к кулону на цепочке. Но на шее ничего нет.

Меня накрывает паникой. Начинаю шарить по груди, отряхивать платье. Не может же мне так не повезти?

— У меня был кулон. От матери. Наверное, потерялся, когда убегала. Меня один из городовых за ворот дёрнул. Наверняка кулон где-то там… на мостовой.

Делаю шаг назад.

— Куда? Стоять! — рычит. — Рассказывай, чья идея была? Кто тебя в дом князя направил?

— Никто не направлял. Я сама. Приехала в Москву из…

— Хватит из себя дурочку строить! Сейчас прикажу высечь тебя на дворе.

Как-то не так я себе представляла встречу с дедушкой. Надеялась, что меня хотя бы выслушают. Что князь внимательно прочтёт письмо, узнает почерк дочери. Но даже в кошмаре не могло привидеться, что всё закончится так.

— Я внучка Николая Петровича, — говорю упрямо. — И от своих слов не откажусь.

Отец всегда повторял: «Если уверена — стой до конца. Стоит дать слабину — и тебя раздавят».

И сейчас эти слова вдруг всплывают в памяти так ясно, словно он стоит рядом. Страх понемногу отступает. Выпрямляю спину. Поднимаю подбородок.

— И я хотела бы знать, с кем разговариваю.

Во мне прорезается ледяной тон. Я стряхиваю образ Ксюши-сиротки. Я же совсем не такой раньше была. Капризной, своевольной, эгоистичной. Отец лишь вздыхал и качал головой — всё надеялся, что я образумлюсь. Что из «золотой девочки» превращусь в деловую женщину, которая встанет рядом с ним в бизнесе. Натаскивал меня, возил на швейную фабрику, которой руководил много лет. И мне нравилось строить из себя этакую бизнес-леди. Правда ненадолго хватало.

И вот сейчас всё это приходит вместо страха. В голосе прорезаются деловые нотки.

— С кем имею честь разговаривать? — повторяю. Распрямляю позвоночник до невозможности.

В глазах мужчины вспыхивают заинтересованные искры.

— Извольте. Граф Андрей Павлович Головин.

У него такой вид, будто это для меня что-то должно значить. Увы — впервые слышу.

— Вот что, Андрей Павлович. Позвольте мою судьбу решать князю Оболенскому. А вы здесь… ни с какого бока.

— Упорная вы барышня. Но мы и не таких ломали. Жаль. Я надеялся, удастся договориться по-хорошему. Своих сообщников вы выдавать не хотите. Истинные мотивы — тоже. К князю я вас и близко не допущу. Даже не надейтесь. Я здесь для того, чтобы защищать его интересы от таких мошенниц, как вы. Полиции я вас так и быть не отдам — сами разберёмся. Кондратий! — он повышает голос. — Позови слуг. Пусть запрут её пока в подвале.

— Как скажете, ваше сиятельство, — гремит голос из-за двери.

— Не имеете права! — вырывается у меня.

В этот момент за спиной раздаётся тихий шорох колёс по паркету. Мужчина замолкает на полуслове и смотрит мне за спину.

резко оборачиваюсь.

На пороге комнаты в инвалидной коляске застыл седой старик с жёстким лицом. А вот глаза проницательные и живые.

Сердце кольнуло в груди. Я сразу понимаю, кто передо мной.

Старик цепко взглянул на меня. Потом перевел взгляд на Андрея Павловича.

— Уж больно вы шумите, голубчик.

— Простите, Николай Петрович, — спокойно склонил голову Андрей Павлович. — Не хотел тревожить ваш отдых. Просто интересная особа под руку попалась.

— Интересная, говорите… — князь медленно переводит взгляд обратно на меня. — Ну-ка подойди. Хочу взглянуть на тебя поближе.

А у меня от неожиданности ноги приросли к полу. Впрочем, я быстро пришла в себя. Протянула руку несносному графу Головину:

— Попрошу отдать мне письмо.

Посмотрела значительно в глаза. Отметила задним умом, что они у него серые, стального оттенка, оттененные угольно-черными ресницами и густыми бровями. Красивые глаза, ничего не скажешь. Если бы не презрительно-ледяное выражение.

Тот дернул уголками губ, глядя на мою протянутую руку. Но письмо отдавать не спешил. Да и по всему видно, что вмешательство князя его совсем не по душе.

— Что там у вас, Андрей Павлович? – спросил Николай Петрович.

— Письмо… якобы от вашей дочери, — с лёгкой неохотой ответил граф. — Не хотелось бы тревожить вас понапрасну. Вы же знаете, на что способны подобные особы. Прошлая тоже слезами обливалась и уверяла, будто приходится вам родственницей.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Может быть, всё же позволите мне самому разобраться? Мм?

Я невольно закусила губу. Вот, значит, как. Не первая я тут такая. Толпа самозванок уже успела протоптать дорожку к княжескому дому. И теперь неудивительно, что мне никто не верит. Особенно после того, как я умудрилась потерять кулон.

От досады внутри всё скрутило. Но плакать и бросаться князю в ноги — последнее дело. Отец бы за такое меня засмеял.

«Если хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьёз — держи спину прямо», — любил повторять он.

Я медленно расправила плечи, не спуская глаз с князя. Что он скажет?

— И все же я хочу взглянуть. Не переживайте, Андрей Павлович. Не такой я и беспомощный старик.

Все же мне граф письмо не доверил. Передал через лакея. Дедушка развернул его и близоруко приблизил к глазам.

Князь читал долго. Лицо его оставалось совершенно непроницаемым, ни один мускул не дрогнул. Наконец он опустил руку с письмом на колено.

У меня ладони взмокли от волнения в ожидании его вердикта.

— Как написано… словно и правда моя Лизонька весточку с того света прислала, — наконец произнес он.

— Николай Петрович, вы же понимаете, что это невозможно. Ваша дочь и внучка давно упокоились.

— Всё так… всё так… — князь тяжело вздохнул. — Только уж больно на Лизоньку похожа.

— Нашли подходящую девицу, — жёстко отозвался граф. — Вижу, как вас это расстроило. Позвольте вызвать доктора. А эту… сдадим полиции, чтобы другим неповадно было.

— Наверное, вы правы… — князь всё ещё медлил.

— Вы даже не выслушаете меня? — вырвалось у меня с отчаянием.

В этот момент в дверях послышались быстрые шаги. В комнату вошёл лакей и склонился к князю, что-то тихо говоря ему на ухо. В руках у него был небольшой золотой предмет.

Моё сердце подпрыгнуло.

— Дворник подобрал у самого крыльца, ваше сиятельство, — почтительно доложил лакей.

Князь взял кулон. Нажал на крошечный замочек. Крышечка откинулась. Он долго смотрел на миниатюрный портрет внутри. Потом провёл пальцем по краю, где была едва заметная гравировка с гербом Оболенских.

Лицо его по-прежнему ничего не выражало. Наконец он поднял взгляд и тихо спросил:

— Так откуда ты приехала, говоришь?

— Из Сосновского, ваше сиятельство, — ответила я чуть охрипшим голосом.

Князь помолчал ещё несколько секунд. Потом медленно кивнул.

— Пожалуй, мы и вправду запрём тебя, — произнёс он спокойно. — Только не в подвал. В голубую комнату на втором этаже. Под охрану. До тех пор, пока я не разберусь, кто ты такая на самом деле.

На пятый день пребывания в доме князя я уже буквально лезла на стену от скуки.

Князь навестил меня всего один раз. Разговор вышел сухим и напряжённым. Он расспрашивал о моей прежней жизни, об отце, о том, кто меня воспитывал после смерти матери.

Я отвечала так же сдержанно: осталась круглой сиротой десять лет назад, меня забрала дальняя родственница со стороны отца. С малых лет хранила письмо матери, а когда представилась возможность, приехала в Москву и пыталась попасть в дом князя. До этого снимала комнату на Хитровке.

При упоминании Хитровки Николай Петрович заметно поморщился, словно я рассказала о чем-то неприличном.

А я ещё подумала: это он про Афанасия Порфирьевича не знает. И про вазу, расколовшуюся о его лысину.

После разговора князь ушёл, а дни потянулись вязкие и одинаковые.

Чтобы хоть как-то развеять скуку, я попросила принести мне что-нибудь почитать. Дуняша, приставленная ко мне как служанка и надзирательница спустя час внесла в комнату увесистый том в потёртом кожаном переплёте.

— Это был любимый роман покойной барышни Елизаветы Николаевны, — произнесла она с каким-то особым уважением. — Всё перечитывала его… Только не знаю, подойдёт ли вам.

Я открыла книгу и невольно улыбнулась. Французский роман. Мадам де Сталь. Да ещё и на языке оригинала.

Французский я знала вполне прилично — в прошлой жизни отец заставлял меня учить язык «для будущего». Правда, тогда мне казалось, что он просто издевается. Но теперь эти знания неожиданно пригодились.

Читать старинное издание девятнадцатого века всё равно было непросто. Я спотыкалась на непривычных оборотах, перечитывала некоторые фразы по два раза, но постепенно втянулась.

Быт в княжеском доме был устроен чинно и строго.

По утрам Дуняша приносила кувшин с тёплой водой для умывания и чистые полотенца. Уборная находилась в маленькой комнатке рядом со спальней: там стояли таз, кувшин с водой и закрытая деревянной крышкой ночная ваза.

Голодом меня никто не морил.

Утром подавали чай с булками и вареньем, днём — суп и жаркое, вечером снова чай и что-нибудь лёгкое. Всё приносилось точно по часам, будто я была не пленницей, а дальней родственницей, временно поселившейся в доме.

Мне даже выдали другое платье. Моё старое Дуняша забрала двумя пальцами, сморщив нос.

— Не хватало ещё клопов в доме развести.

Новое платье было тёмно-синим, из тонкой шерсти с шелковой отделкой. Узкий корсаж, длинные рукава, слегка расширяющиеся к запястьям, и пышная юбка на нижних подъюбниках. Ворот и манжеты украшало тонкое белое кружево.

Я долго водила пальцами по ткани. Хорошее платье. Дорогое. И почему-то вдруг подумала, что оно вполне могло принадлежать моей матери.

Время от времени я подходила к окну, из которого был виден парадный вход и кусочек улицы. Надеялась, вдруг увижу Ванечку. Переживала, не арестовал ли его городовой.

На следующий день после моего заточения к князю приезжал мужчина в чёрном сюртуке с военной выправкой. Он пробыл около двух часов и уехал. Следующие дни прошли в тишине.

Но на шестой день всё изменилось.

Я сидела в кресле с книгой, когда услышала за окном скрип колёс. Отложив роман, я подошла к окну.

На улице лил дождь. К парадному подъезду подкатил экипаж. Лакей поспешил с большим зонтом, помогая выбраться пассажирам.

Лиц я не разглядела. Только женскую фигуру в тёмном плаще и мужчину рядом. Как мне показалось того самого, с военной выправкой.

Сердце заколотилось. Я почувствовала — эти гости приехали по мою душу.

Так и оказалось.

Спустя четверть часа дверь открылась, и в комнату вошла Дуняша. На этот раз непривычно серьёзная.

— Вас ждут-с у князя.

— Веди, раз ждут, — усмехнулась я, хотя внутри всё дрожало от напряжения.

Мы спустились этажом ниже и направились к гостиной. Подходя к дверям, я неожиданно увидела графа Головина, который шёл мне навстречу. Мы едва не столкнулись прямо у порога.

— И вы здесь, Андрей Павлович, — произнесла я.

— Рад видеть вас в добром здравии, Ксения Алексеевна, — уголки его губ чуть дрогнули. — Не мог пропустить момента, когда вас наконец выведут на чистую воду.

— Кто знает, — спокойно ответила. — Возможно, я ещё сумею вас удивить.

Мы скрестили взгляды. Его серые глаза были холодными и непроницаемыми. Я упрямо смотрела в ответ, не желая первой отводить взгляд.

Не знаю, сколько продолжалась бы эта немая дуэль, если бы лакей не распахнул двери гостиной.

Я шагнула внутрь… и застыла. Потому что в кресле возле камина сидела Вера Михайловна.

Моя «матушка».

Собственной персоной.

— Признаёте ли вы, Вера Михайловна, эту девицу? — произнёс мужчина с военной выправкой.

— Да как же не узнать, ваше превосходительство, — всплеснула руками матушка. — Ксения это. Ксенька. Приблуда непутёвая. Я ж её с малых лет на своём горбу тащила. Кормила, одевала, в люди вывела. Да она мне в ножки должна кланяться за такую доброту. А вместо благодарности доброго человека чуть не сгубила. Вся в мать свою беспутную…

Я заметила, как князь слегка поморщился. Мужчина в чёрном сюртуке поспешил направить разговор в нужное русло:

— Значит, вы признаёте, что это Ксения Алексеевна Турбина, дочь вашего покойного родственника Алексея Турбина и Елизаветы Николаевны?

— Она, проклятая. Глаза бы мои на неё не глядели. Нужно было в приют отправить. Так пожалела сиротинушку…

— Вместе с сиротинушкой вам достался дом покойного Алексея Турбина и небольшая сумма денег, — невозмутимо продолжил мужчина. — Насколько мне известно, на эти средства вы приобрели нынешний дом и сдаёте комнаты внаём. Причем живёте весьма недурно.

Вот это новость. Оказывается, я не такая уж и бедная. И ещё неизвестно, кто кого эти годы кормил и поил.

— Имею полное право, наследство мной получено в законном порядке. Опекунство оформлено по всем правилам.

Вера Михайловна почувствовала, что разговор идёт совсем не туда, куда ей хотелось. Она заёрзала в кресле и поспешно перевела тему:

— Так что с Ксенькой-то будет? Провинилась она, небось? Так я тут ни при чём. Только хочу доложить, её городовой разыскивает. За опасное злодеяние.

Граф Головин чуть приподнял бровь и скользнул по мне насмешливым взглядом.

— И за какое же, позвольте узнать?

Я мысленно застонала. Ну всё. Сейчас история с Афанасием Порфирьевичем всплывёт во всей красе. И судя по оживившемуся лицу матушки, именно этого она и добивалась.

— Чуть человека не убила! — с готовностью выпалила Вера Михайловна. — Уважаемого, между прочим, господина. Я ей жениха хорошего нашла. Состоятельного. А она вазой его по голове — бах! И сбежала.

— Не жениха, а старого развратника, которому вы меня продали, — не выдержала я. — Я собственными глазами видела, как он вам деньги передавал.

— Лжёт! — взвизгнула матушка. — Всё врёт, бесстыжая!

— Это уже любопытно, — проговорил военный, внимательно посмотрев на меня. — Позже попрошу вас рассказать всё подробно, Ксения Алексеевна.

— Не было такого! — Вера Михайловна аж покраснела. — Да как можно порядочную девушку…

— Довольно, — устало произнёс князь, потерев висок. — С этим позже разберёмся. Меня сейчас другое интересует. Что с письмом, в котором мне сообщили о смерти Елизаветы и младенца?

Военный слегка подался вперёд.

— С этим как раз всё оказалось довольно просто, Николай Петрович. Я разыскал врача, принимавшего роды. Старик уже весьма плох, но память у него ещё крепкая. Он вспомнил, что роды были тяжёлыми. Елизавета Николаевна умерла спустя несколько дней, а ребёнок родился очень слабым. Никто не верил, что девочка выживет. Потому и отправили письмо раньше времени.

В комнате воцарилась тишина. От нервов я поерзала на стуле, не зная куда руки деть. Да еще под прицелом глаз собравшихся здесь мужчин, которые, казалось, изучали меня как редкое насекомое.

— Стало быть… — Николай Петрович запнулся и медленно перевёл взгляд на меня. — Это действительно дочь Елизаветы?

— Все обстоятельства указывают именно на это, — спокойно подтвердил военный.

Вера Михайловна растерянно завертела головой, явно пытаясь понять, куда качнулся разговор и нельзя ли теперь извлечь из ситуации выгоду.

— Тогда можно вас поздравить, Николай Петрович, — протянул граф, разглядывая меня из-под прищуренных ресниц.

Так и хотелось сказать ему: «Что, не ожидали, ваше сиятельство?»

— Посмотрим, — только и ответил князь, поджав губы.

Он всё ещё выглядел настороженным. Словно боялся поверить окончательно.

— Так что с Ксенькой-то теперь? — нетерпеливо спросила Вера Михайловна.

Военный повернулся к ней.

— Ксения Алексеевна более не находится под вашей опекой. Что же касается наследства её покойного отца — этот вопрос будет отдельно рассмотрен через гражданскую палату.

Матушка заметно побледнела.

— Как это… рассмотрен?

— А вот так, — холодно ответил мужчина. — И ещё мне крайне интересно узнать подробности о господине, которому вы пытались передать девушку за деньги. Подобные сделки, Вера Михайловна, законом не приветствуются.

— Да я… да ничего такого…

— Проверку проведут, — отрезал он. — У меня есть надёжный исправник в тех местах. Разберётся.

Князь устало кивнул.

— Благодарю вас, Константин Борисович. Не знаю, что бы я без вас делал.

— Полноте, Николай Петрович. Рад был помочь.

— Ничего не понимаю… — пробормотала Вера Михайловна. — Так вы Ксеньку-то отпустите? Или как?

Князь медленно поднял взгляд.

— Ксения Алексеевна остаётся в моём доме.

Матушка застыла. Кажется, только теперь до неё окончательно дошло, что происходит.

Николай Петрович слегка махнул рукой. Тут же подошёл лакей.

— Проводите Веру Михайловну, — сухо приказал князь.

— Прошу вас.

Матушка поднялась, продолжая растерянно озираться по сторонам. А потом вдруг уцепилась взглядом за меня.

— Ксения… Да разве ж я плохо к тебе относилась? Всё для тебя делала… Как же так, ваше сиятельство?! — всполошилась она. — Я же её вырастила! Я ей как мать была! Ксюшенька, скажи им!

Я смотрела прямо перед собой. Внутри не дрогнуло ничего.

— Ксюшенька… — голос её оборвался, когда наконец лакей закрыл за ней дверь. Я невольно выдохнула. Посмотрела на дедушку.

А тот не торопился с разговорами. Пожевал губу, что-то обдумывая и наконец произнес:

— Благодарю вас за помощь, господа. А теперь… я хотел бы поговорить с Ксенией наедине.

— Признаться, я уже и не думал, что на старости лет обрету родного человека, — медленно произнёс Николай Петрович. — Дальней родни полно. Только и выжидают, когда я помру и слетятся наследство делить.

Он усмехнулся уголком губ.

— А делить есть что. Известно тебе, чем славятся Оболенские?

— Нет, — честно призналась я. — Мне ничего не известно.

— Хм… Что ж, тогда слушай. Оболенским принадлежит текстильная мануфактура под Москвой. Ткацкое производство, суконное, красильни. Ещё мой дед начинал это дело. Сукно поставляли едва ли не ко двору.

В голосе князя прозвучала настоящая гордость.

— В лучшие годы там больше тысячи человек работало. Наши ткани и в Петербург шли, и за границу.

Он замолчал. Медленно поправил плед на коленях.

— А теперь? — осторожно спросила я.

Лицо его сразу потяжелело.

— А теперь дела не так хороши, как раньше. Англичане давят. У них машины новые, паровые станки. А у нас всё по старинке. Управляющие воруют. Дело трещит по швам. Я стар, Ксения. Мне уже не поднять всё заново.

Я молчала, не понимая, к чему он ведёт.

— Но ты не думай, будто я собираюсь оставить тебя без куска хлеба, — продолжил князь уже жёстче. — Дочь свою я упустил. И за это, видит бог, расплатился сполна. Второй раз такой ошибки не совершу.

От этих слов у меня вдруг сдавило горло.

— Мне ничего не нужно, Николай Петрович, — тихо сказала я. — Я и так счастлива, что нашла вас.

И это была правда.

После Хитровки, ночлежки, страха и одиночества сам факт, что у меня появился кто-то родной, казался почти чудом.

Князь долго смотрел на меня. Потом негромко произнёс:

— Нет, послушай меня, Ксения. Чтобы между нами не было недомолвок. Я сговорился с Андреем Павловичем продать ему мануфактуры. Дело практически решённое. А ведь их ещё мой дед основал. Первую суконную мануфактуру в этих местах. Это наше детище. Прямых потомков Оболенских не оставалось, и я решил - пусть лучше так.

— А сейчас? — вырывается у меня хрипло.

— Но теперь всё переменилось. Было у меня время подумать и прикинуть, что к чему. Сердце не обманешь. Теперь эти мануфактуры — тебе в приданое. Если за них взяться с умом, прибыль хорошую можно получить. Я человек прямой, Ксения. Поэтому говорю всё как есть. Не хочу, чтобы наше дело прерывалось. Тем более теперь, когда наследница объявилась.

Я даже опешила. И от новости, и от прямоты, с которой князь всё это преподнёс.

— Благодарю, Николай Петрович, — произношу осторожно.

Он слегка усмехается.

— Вижу, пугает тебя нежданное наследство. Но ты не переживай, Ксения. Я всё сделаю так, что тебе и печалиться будет не о чем. Сейчас главное — обживайся, осваивайся. Как будешь готова, я представлю тебя как наследницу Оболенских. От тебя жду, что будешь вести себя достойно. Как и подобает девице твоего круга.

— Непременно, Николай Петрович, — отзываюсь.

А сама все думаю, как отпроситься на Хитровку съездить. Ванечку с Лизой проведать. Хорошо бы гостинца им привезти. Только как спросить? Я и сама пока здесь на птичьих правах.

— Тогда ступай в свою комнату, Ксения. А я еще с господами потолкую о делах.

Я поднялась. Старик сидел в своем кресле прямой как палка. Сухой и строгий на вид. Наверное, у меня никогда и язык не повернется его дедушкой назвать. Да и принято ли так? Вопрос про Хитровку вертелся на языке, но я так и не решилась его задать.

Я поднялась в свою комнату. Походила из угла в угол, коря себя за трусость. Кто знает, может Ванечка с Лизой и не ели сегодня ничего.

А мне Дуняша уже принесла на ужин котлеты с подливой и огромный кусок пирога с капустой. И между прочим сообщила:

— С завтрашнего дня будете трапезничать в столовой вместе с Николаем Петровичем.

После ужина я решила пройтись по дому. Раз уж меня больше не держат взаперти, отчего бы не осмотреться? Заодно в библиотеке новый роман захватить для чтения перед сном.

Прошла по коридору, осторожно приоткрывая двери. Некоторые были закрыты на ключ. Но те, в которые мне удалось попасть я разглядывала с интересом.

В одной комнате я увидела музыкальный салон с роялем и арфой в углу. В другой — небольшую гостиную в китайском стиле. На обивке стен покачивались ветки сакуры, а напольные вазы оплетали свирепые драконы.

В конце коридора одна дверь оказалась слегка приоткрытой. Изнутри доносились голоса. Я уже хотела тихо отойти, но вдруг услышала своё имя.

— …Ксения теперь законная наследница, — глухо произнёс князь.

— Но как же наша договорённость? — зазвучал голос Андрея Павловича.

Я прислушалась. Даже дышать перестала.

— Обстоятельства изменились, Андрей Павлович. И вот что я думаю по этому поводу…

— Обстоятельства изменились, Андрей Павлович. И вот что я думаю по этому поводу…

Что думает по этому поводу мой дедушка, я дослушать не успела. В коридоре показалась Дуняша с подносом в руках.

— Вот вы где, барышня… — вскрикнула она.

Я тут же отошла от двери, стараясь сделать вид, будто просто рассматриваю картины на стене. Быть застигнутой за подслушиванием — унизительно. Пусть даже вышло это совершенно случайно.

Дуняша, кажется, ничего не заметила. Или сделала вид.

— Вам молоко принесла. С мёдом.

На подносе стояла тонкая фарфоровая чашка, от которой поднимался лёгкий пар.

— Елизавета Николаевна перед сном всегда молоко с мёдом пили, — произнесла Дуняша с неожиданной мягкостью. — Николай Петрович велели и вам подавать. Может, и вам по нраву придётся.

Глаза у Дуняши подозрительно блестели.

— Спасибо, — я взяла чашку. — Дуняша… что с тобой?

— Так радость-то какая, барышня… Николай Петрович нам сегодня объявили. Что вы теперь в доме остаетесь. Что признали вас.

Она даже голос понизила от волнения.

— Мы уж как рады. А то ведь князь совсем затворником жил. Ни гостей, ни радости. Только дела да доктора. Один Андрей Павлович и наведывался.

«Ну ещё бы не наведывался», — подумала про себя. – «Примеривался ушлый граф к дедушкиным мануфактурам. Так что ещё неизвестно, кого тут мошенником называть».

А спала я в ту ночь хуже обычного.

Снился мне дедушка. Что сидит в своём кресле и смотрит строго.

— Не переживай, Ксюшенька, — говорит. — Тебе не о чем будет волноваться. Я обо всем позаботился…

Следом — Андрей Павлович. Сверкнул стальными глазами из темноты, усмехнулся высокомерно, словно хотел сказать – «по праву ли ты свое место занимаешь»?

А потом появился отец.

Таким, каким я помнила его всегда — строгим, собранным, в деловом костюме. Он смотрел прямо мне в глаза.

— Ты меня, Ксения, не подведи, — произнёс спокойно. — Помни, чему я тебя учил. Не бойся брать своё. В тебе характер есть. Только научись пользоваться им с умом.

Я хотела что-то ответить, но сон рассыпался.

— Барышня… барышня, просыпайтесь.

Меня трясли за плечо. Я распахнула глаза и увидела над собой Дуняшу.

— Нужно вставать. Скоро завтрак. Николай Петрович в этом деле строги и опозданий не любят.

Я со стоном села на постели. За окном уже серело утро.

Дуняша помогла мне умыться, подала свежее платье, а потом ловко уложила волосы — разделила их на прямой пробор и собрала в гладкий низкий узел на затылке.

В столовой князь уже сидел во главе длинного стола. Я вошла как можно более чинно и поздоровалась:

— Доброе утро, Николай Петрович.

— Доброе, Ксения, — кивнул он. — Как спалось?

— Спасибо. Хорошо, — соврала я. Хотя после путанных снов голова была тяжелая.

Завтракали мы первое время молча.

Слуги бесшумно подавали блюда: яйца всмятку, свежие булочки, масло, сыр, чай.

Я только сейчас поняла, насколько успела отвыкнуть от нормальной еды.

Николай Петрович аккуратно промокнул губы салфеткой и наконец произнёс:

— Сегодня к тебе придут швеи. Подберут гардероб. Привезут ткани. Всё необходимое пусть сошьют. Платье для выхода, для визитов, для утреннего туалета. А с завтрашнего дня к тебе будет ходить учитель по танцам. И приглашу мадам, которая займётся с тобой этикетом.

Голова тут же приятно закружилась от предстоящих хлопот. Какую девушку не увлечет пошив нового гардероба? К тому же мне интересно посмотреть, какие фасоны в моде и ткани используют.

— Думаю, месяца тебе хватит, чтобы освоиться, — спокойно продолжил князь. — А потом устроим вечер. Я представлю тебя обществу как наследницу Оболенских.

Николай Петрович отложил салфетку, показывая, что завтрак окончен, когда я решилась задать вопрос:

— Николай Петрович… а вы мне расскажете про мануфактуры?

— С чего вдруг такой интерес?

Я чуть пожала плечами.

— Вы вчера говорили… Про английские машины. Про то, что управляющие воруют. Прибыль падает. Мне стало любопытно.

Он внимательно смотрел на меня несколько секунд. Так пристально, будто пытался понять, играю я сейчас роль или говорю искренне.

— И что же именно тебе любопытно?

— Всё, — призналась честно. — Как устроено производство. Почему ткани стали хуже продаваться. Откуда берутся убытки. И… почему нельзя поставить такие же машины, как у англичан.

Вот теперь князь действительно удивился.

— Хм… — Николай Петрович постучал пальцами по столу. — Обычно барышень занимают совсем другие вещи. Новые серьги, балы да женихи.

— Меня тоже могут занимать серьги, — не удержалась я. — Но мануфактуры ведь теперь тоже касаются меня.

Князь немного помедлил.

— Сегодня после полудня приедет Егор Савельевич Баранов. Уже пятнадцать лет ведёт дела Оболенских. Будем разбирать отчёты и долги. Разговор скучный и тяжёлый.

— Я могу остаться?

Я уже решила, что сейчас меня поставят на место и напомнят, что женщинам в подобные дела лезть не положено.

Но князь неожиданно сказал:

— Можешь.

Я даже моргнула от неожиданности.

— Правда?

— Раз уж проявляешь интерес — посиди, послушай. Заодно поймёшь, что мануфактуры — это не красивые слова про наследство, а огромная прорва, на которую уходят деньги и время.

А сразу после завтрака…

— Барышня, стойте прямо.

— Подбородок выше.

— Руки в стороны, будьте любезны.

Меня поставили на невысокий помост возле окна. Я только и успевала поворачиваться, пока вокруг меня кружились швеи. А командовала всем парадом мадам Лебур - сухощавая француженка лет пятидесяти.

Она быстро обмеряла меня сантиметровой лентой, не переставая говорить с лёгким, очень приятным акцентом.

— Его сиятельство просил полный гардероб. Дневные платья, визитные, прогулочные, домашние, бальные… Нижнее бельё тоже полностью обновим. Кружева у нас из Бельгии, самое лучшее качество. О, мадемуазель, у вас прекрасная талия!

Я только успевала поворачиваться, как мне говорили. Мерки снимали тщательно: обхват груди, талии, бёдер, длину руки, высоту плеча. Одна из швей записывала цифры в маленькую книжечку, другая уже раскладывала на столе огромный альбом «Le Moniteur de la Mode» — «Вестник парижских мод».

— Последний парижский выпуск, — с гордостью сообщила мадам Лебур. — Его получают только лучшие дома Москвы.

Она перелистывала страницы, где красовались дамы в роскошных туалетах — с широкими юбками, кружевными воротниками, шелковыми лентами и крошечными талиями.

— Сейчас очень модна клетка и тонкая полоска, — щебетала мадам. — И ещё рукав pagode… вот такой. Видите? Узкий у плеча и расширяющийся к кисти, словно колокол. Из-под него потом будут выглядывать кружевные нижние рукава. Очень элегантно. А кринолин теперь носят не столь огромный, как в прошлом сезоне. Силуэт должен быть легче.

Она схватила карандаш и прямо на листе начала быстро набрасывать силуэты будущих платьев.

— Для утреннего туалета — светлые оттенки. Для визитов — что-нибудь благородное, но без излишней яркости. А вот для бала… — тут мадам многозначительно улыбнулась, — для бала можно позволить себе немного роскоши.

На столе тут же появились отрезы тканей.

Шёлк переливался в солнечном свете. Бархат казался густым и тяжёлым. Тонкая шерсть была мягкой, словно пух.

Мадам Лебур приложила к моему плечу тёмно-синий шёлк.

— Voilà. Этот цвет делает ваши глаза ярче.

Я невольно провела пальцами по ткани. Гладкая, насыщенного цвета, изумительного качества.

Мы ещё долго перебирали фасоны, обсуждали отделку, кружева и ленты. В какой-то момент у меня уже начала кружиться голова от бесконечных «это нынче в моде» и «так носят в Париже».

Тогда мадам велела подать ситец для домашних платьев.

— Этот, — сказала она, показывая несколько отрезов, — с мануфактуры Оболенских.

Вот тут мне стало действительно интересно. Я взяла ткань в руки и внимательно рассмотрела.

Ситец был плотный, крепкий, но грубоватый. Краска лежала неровно, а мелкий цветочный узор чуть расплывался по краям.

Рядом лежал английский ситец — и разница бросалась в глаза сразу. Иностранная ткань была тоньше, мягче и заметно ярче.

Я нахмурилась.

— Этот хуже продаётся? — спросила, проводя пальцами по нашему ситцу.

— Разумеется, — пожала плечами мадам Лебур. — Московские дамы нынче любят всё английское. А ваши фабриканты слишком économisent на красках и отделке.

Я задумчиво посмотрела на ткани.

Даже без всяких современных знаний было понятно: дедушка не преувеличивал. Если производство не менять — мануфактуры действительно долго не протянут.

Я попросила Дуняшу принести чаю, потому что от бесконечных обсуждений устали уже все.

Швеи оживились, зазвенели чашками, а мадам Лебур продолжала одновременно пить чай и рисовать очередной фасон.

Со всем этим мы провозились едва ли не до самого вечера.

Когда швеи наконец ушли, Дуняша тут же строго погнала меня в столовую.

— Его сиятельство велели накормить вас обедом немедленно, как только управитесь, — сообщила она.

Я едва успела доесть бульон с пирожками, как в столовую вошёл лакей Кондратий.

— Если Ксения Алексеевна желают присутствовать при разговоре с управляющим, его сиятельство ожидают вас в кабинете.

Меня не нужно было упрашивать дважды. Я тут же вскочила из-за стола.

— Барышня! А телячьи котлеты? — всполошилась Дуняша, появляясь с подносом.

— Потом! Мне сейчас не до котлет!

И прежде чем она успела начать причитать, вылетела из столовой.

До кабинета я почти добежала. Лишь возле дверей остановилась, быстро пригладила волосы и перевела дыхание. Потом осторожно постучала.

— Войдите, — раздался голос князя.

Я открыла дверь.

Николай Петрович сидел во главе большого письменного стола. Перед ним лежали бумаги, раскрытые книги и какие-то чертежи.

По правую руку от него расположились двое мужчин. При моём появлении оба поднялись.

— А вот и внучка моя, Ксения Алексеевна, — спокойно произнёс князь. — Ксения, позволь представить. Это Егор Савельевич Баранов, главный управляющий нашими мануфактурами.

Невысокий худой мужчина с аккуратной бородкой тотчас поклонился.

— Очень приятно-с, — проговорил он почтительно.

— А это его сын, Михаил Егорович. Помогает отцу с делами.

Я перевела взгляд на второго и невольно смутилась.

Михаил был молод — лет двадцати пяти, не больше. Светлые волосы зачёсаны назад, глаза яркие, голубые, с искоркой.

И взгляд на мне задержал дольше чем следовало.

За стол я не села, да дедушка даже не предложил. Он лишь указал рукой на глубокое кресло в углу:

— Садись туда, Ксения. Тебе будет удобнее.

Возможно, и удобнее, чем на жёстком стуле, но оттуда было плохо видно, что происходит за столом. А документов там лежала целая гора.

Гости уселись на свои места. Егор Савельевич кашлянул и продолжил:

— Суконное производство в этом квартале идёт уверенно вверх, ваше сиятельство. Особенно хорошо пошло армейское сукно. Военное ведомство приняло всю партию без замечаний. Качество отличное, сроки выдержали. Прибыль по этому направлению выросла на восемнадцать процентов против прошлого года.

Князь молча кивнул, делая пометку на листе.

— А что с ткацкой мануфактурой? — спросил он, не поднимая глаз.

Егор Савельевич заметно помрачнел.

— С ткацкой — хуже, ваше сиятельство. В этом месяце убыток.

— Причина?

— Во-первых, красильня подвела. Новая партия индиго пришла плохого качества. Цвет лёг неровно, часть ситца пришлось продавать дешевле. Во-вторых… — он кашлянул, — два ткацких станка встали. Мастер говорит, челноки совсем износились. А новые выписывать дорого. Ну и в-третьих работные люди ропщут: жалованье задерживаем третий месяц. Ещё двадцать человек ушли на соседнюю фабрику к купцу Морозову — там и платят лучше, и машины новые.

— И сколько потеряли?

Егор Савельевич назвал сумму.

Даже я мысленно присвистнула. Ничего себе у них тут убытки.

— А продажи? — спросил князь.

— Московские лавки всё чаще берут английский товар. Особенно цветной ситец. Говорят, узоры ярче и ткань мягче.

Я невольно вспомнила отрезы у мадам Лебур.

Да. Разница была заметна сразу.

— Понятно, — князь помрачнел.

Я слушала, сидя в углу, и всё подмечала про себя. Оборудование, краски, цены, конкуренты... Знакомая картина. Отец о том же говорил на своей фабрике.

— А что, если попробовать новые рисунки? — неожиданно подал голос Михаил. Он до этого молчал, но теперь поднял голову. — Я тут прикинул, ваше сиятельство. Если мы сделаем не просто узоры, а что-то более модное — клетку, полоску. Сейчас это носят. Может, купцы и заинтересуются.

Князь поднял глаза на молодого Баранова.

— Хорошая мысль, Михаил. Только рисунок — это полдела. Краски нужны стойкие и яркие. Где их взять?

— А мы можем заказать за границей, но дешевле, — продолжил Михаил. — Я наводил справки: есть в Бельгии красильные фабрики, цены ниже английских. Если напрямую договориться, без посредников…

— Это ты верно подметил, — князь чуть смягчился. — Только с доставкой хлопот не оберётся. Война вон... Того гляди, границы закроют.

Я набралась смелости.

— А если не краски менять, а сам процесс окраски? — спросила я.

Все повернулись в мою сторону.

— В каком смысле? — князь прищурился.

— Ну... я имею в виду, может, вода у нас жёсткая или температура неправильная? Или ткань перед окраской не так подготовлена? От этого тоже цвет зависит.

В комнате повисла тишина. Я поспешила оправдаться за свою осведомленность. Приходилось мне Марфуше один раз помогать в одном деле и бытовые знания как нельзя кстати пригодились.

— У Веры Михайловны была прислуга Марфа. Она сама пряжу красила. Смородину, кору дуба, луковую шелуху заваривала. И меня заставляла помогать. Я там и нагляделась, как цвет от температуры зависит, и что если много железного купороса добавить — ткань чернеет.

Егор Савельевич удивлённо поднял брови. Михаил смотрел с интересом.

А князь... князь усмехнулся.

— Это, ты, Ксюшенька, всего дела не знаешь, — сказал он, покачав головой. — Видела бы ты, что у нас на фабрике творится. Там такие станки, что страшно подойти. Красильни — прошлый век. А мастера только руками разводят: как умеем, так и красим. И не переубедить их, стариков. Не женское это дело — в красильнях копаться.

— А почему бы не посмотреть? — спросила я. — Мне действительно любопытно.

Раньше, с отцом, я часто бывала на фабрике. Он и по цехам меня водил. Однажды даже устроил на практику в отдел контроля качества — разбираться, почему ткань в брак идёт. Так что кое-какая насмотренность у меня имелась.

Михаил оглянулся на меня. Я поймала его улыбку.

— Если у Ксении Алексеевны есть такое желание, — сказал он, — можно устроить поездку. Показать производство.

Князь нахмурился.

— Не думаю, что сейчас подходящее время. У Ксении другие заботы. Успеется с фабрикой.

— Ну почему же? — я почувствовала, что уступать не хочется. — Не думаю, что поездка займёт много времени. К тому же я быстро схватываю. А чем раньше узнаю, чем мы владеем, тем лучше для дела.

Князь замолчал, постукивая пальцем по столу.

— Обсудим это позже, Ксения, — сказал он наконец. — Не при посторонних.

Разговор о мануфактурах продолжался ещё почти час.

Егор Савельевич раскладывал перед князем ведомости, объяснял про закупки шерсти, про долги лавочников и задержки поставок. Михаил время от времени вставлял короткие замечания.

Когда мужчины наконец поднялись из-за стола, за окнами уже начинало смеркаться.

Егор Савельевич первым поклонился князю:

— Тогда с вашего позволения откланяемся, Николай Петрович.

Мужчины направились к двери. Я тоже поднялась с кресла. Михаил Егорович задержался чуть дольше отца. Обернулся ко мне.

— Ксения Алексеевна, было очень приятно познакомиться. Надеюсь, мы ещё увидимся. Если решите посетить мануфактуру, буду рад лично всё показать.

— Благодарю, Михаил Егорович, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие под пристальным взглядом голубых глаз.

Хотя невозможно не признать, насколько хорош собою.

Когда за гостями закрылась дверь, в кабинете на минуту воцарилась тишина. Князь откинулся в кресле и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Что скажешь, Ксения?

— Мне действительно интересно взглянуть как все устроено.

— Надеюсь, не из-за Баранова младшего? — он прищурился. — Парень толковый, но больно смазлив. Так что ты, Ксения, им голову не забивай. Знаю я таких молодых людей. Барышни быстро теряют разум, когда такие рядом крутятся.

«Уж не намек ли это на его собственную дочь?» — тут же подумала я и быстро добавила.

— Даже не думала об этом, Николай Петрович.

— Вот и хорошо, — сухо кивнул князь. — Надеюсь на твоё благоразумие.

Потом помолчал и добавил уже другим тоном:

— И кстати. Завтра к обеду у нас будет гость.

Я почему-то сразу догадалась кто.

— Андрей Павлович? — осторожно спросила я.

— Он самый.

Перед сном я не выдержала и спросила у Дуняши, когда она принесла мне молоко с мёдом:

— Как мне выбраться в город?

Дуняша чуть не выронила поднос от неожиданности.

— Куда вы хотите отправиться, барышня? — быстро нашлась Дуняша. — В церковь? Или по лавкам пройтись?

— Мне нужно на Хитровку.

Она уставилась на меня так, будто я сообщила о намерении отправиться в разбойничий притон.

А мне очень хотелось увидеть Ванечку с Лизой. Узнать, как они там. Не голодают ли. Но просить разрешения у Николая Петровича ехать на Хитровку казалось безумием.

Как я успела заметить, дедушка был очень строг в нравах. За особняком раскинулся старый сад и мне дозволялось в нем гулять в сопровождении Дуняши. Она уже успела притащить мне корзинку с пяльцами и цветными нитками, чтобы я «занимала руки приличным делом». Рассказала, что покойная Елизавета Николаевна любила сидеть под старой липой с французским романом или вышивать гладью.

А тут такая необычная просьба с моей стороны.

— Да бог с вами! Николай Петрович никогда не позволит. Особенно на Хитровку! Там же… одно отребье живёт.

— Мы ему ничего не скажем, — упрямо ответила я. — Просто заедем ненадолго. Гостинцев отвезём. Как мне это устроить, Дуняша?

— Даже не думайте. Я вам в этом помогать не буду, — закачала она головой.

— Мы сделаем доброе дело. Что в этом плохого? Там маленький мальчик и его больная мать. Им помочь некому. Пожалуйста… не отказывай мне. А я в долгу не останусь.

Дуняша долго молчала, переминаясь с ноги на ногу. Наконец тяжело вздохнула.

— Завтра воскресенье… Можно поехать в церковь. Я соберу угощение для подаяния. Николай Петрович на милостыню всегда даёт. Сам он давно никуда не выбирается, а ради такого дела вас из дома отпустит.

Так и решили.

Утром за завтраком я спросила дедушку, стараясь говорить, как можно равнодушней:

— Николай Петрович, можно мне сегодня посетить храм? Хочу помолиться.

Князь посмотрел на меня поверх чашки чая и кивнул:

— Дело хорошее. Возьми с собой Дуняшу. И возьми денег на милостыню. Только долго не задерживайся. Не забудь, у нас сегодня гость.

Я благодарно улыбнулась. Хотя в груди все же неприятно царапнуло, что приходилось изворачиваться и не договаривать. Но другого выхода не видела.

После завтрака мы быстро собрались. Дуняша положила в корзину пироги, булки, несколько кусков сахара и немного денег, которые дал князь «на бедных».

Извозчик отвёз нас в ближайшую церковь. Мы постояли на службе, поставили свечи. Часть денег подали на милостыню. А часть я оставила для Ванечки и Лизы. Для князя это сущие гроши, а им на несколько дней хватит за угол заплатить и хлеба купить.

После храма Дуняша о чём-то пошепталась с извозчиком, и тот нехотя свернул в сторону Хитровки.

Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее у меня сжималось внутри. После княжеского дома Хитровка казалась ещё мрачнее, чем прежде.

— Господи помилуй… — бормотала Дуняша, крепче прижимая корзинку.

Мы спустились в знакомый полуподвал. Мне сейчас даже не верилось, что я прожила здесь несколько дней. Контраст по сравнению с дедушкиным особняком был разительным. В нос ударил запах кислой капусты и сырости.

Дуняша поморщилась и шла за мной, прижимая корзинку к груди. Я толкнула знакомую тяжёлую дверь. Прошла внутрь… и застыла.

На моей прежней кровати сидела незнакомая женщина в выцветшем платке. Она подняла на меня настороженные глаза и замерла, явно не понимая, что барышня в дорогом платье и кружевной накидке делает в такой дыре.

Место Лизы было пустым, на кровати лежал только старый, продавленный тюфяк.

У меня внутри всё похолодело.

— Извините… а где Елизавета? Она жила здесь с сыном, — спросила я. Женщина непонимающе моргнула, потом равнодушно пожала плечами.

— Не знаю я никакой Елизаветы. Я только вчерась приехала.

В этот момент в комнату протиснулась Прасковья. Увидев меня, она выпучила глаза явно не узнавая.

— Барышне что-то угодно?

— Прасковья. Это я. Ксения. Неужели не узнаёшь?

— И правда Ксюха… — Прасковья обошла меня кругом, рассматривая платье. — Какая ты стала… Неужто в содержанки пошла?

— Нет. Долгая история. Где Лиза? И Ванечка?

Прасковья помрачнела.

— Так нет больше Лизки.

У меня внутри всё оборвалось.

— Уехала?

Прасковья перекрестилась.

— Померла третьего дня. Кашель замучил, ночами не спала. А тут ещё лихорадка прицепилась. Дня три отлежала — и отдала богу душу.

— А Ванечка? Что с Ванькой?

— А кто ж его знает, — Прасковья пожала плечами. — Пока мать хворала — всё рядом сидел, глаз не сводил. А как померла — пропал. Говорят, в работный дом подался. Или в приют. Может, сбежал куда.

Я застыла. Перед глазами мелькнуло Ванечкино озорное лицо. Где же я теперь его найду? Если только дедушку о помощи попросить. У него связи имеются.

Дуняша осторожно тронула меня за рукав, привлекая внимание.

— Барышня… нам пора. Нельзя долго здесь оставаться.

— Да, конечно. Идем.

Я сунула корзинку с едой Прасковье.

— Если вдруг встретишь Ванечку, скажи, чтобы искал меня в доме Оболенских.

Прасковья только хлопнула глазами.

— Это у князя, что ли?

— Да.

Она недоверчиво оглядела меня с головы до ног, словно до сих пор не могла поверить, что перед ней и правда Ксюшка с Хитровки, а не какая-нибудь переодетая барыня.

— Скажу, коли увижу.

Я кивнула и быстро отвернулась.

Находиться здесь вдруг стало тяжело. Душно. Будто стены давили со всех сторон.

Лизы больше нет. Эта мысль никак не укладывалась в голове.

Еще совсем недавно она сидела на своей кровати, куталась в старую шаль и улыбалась мне. А теперь от неё остался только продавленный тюфяк.

И Ванечка… один.

Сердце болезненно сжалось.

Дуняша уже тянула меня к выходу, тревожно озираясь по сторонам.

— Пойдёмте, барышня. Не нравится мне тут.

Я молча кивнула.

Мы выбрались обратно во двор. Грязь липла к ботинкам, а сверху моросил мелкий холодный дождь.

— Давайте поспешим, барышня, — Дуняша крепче сжала мой локоть, будто боялась, что я могу передумать или сорваться обратно. — Вас ещё к обеду приодеть надо. Андрей Павлович в гости пожалует.

— Вот уж радость, — тихо произнесла я, больше себе под нос, чем ей.

Кусок в горло не лез.

Я всё думала о Лизе и Ванечке. Как он теперь там один? Голодный, перепуганный… Не обижает ли кто? И главное — как мне его теперь отыскать?

Я вяло ковырялась вилкой в тарелке и была даже рада, что на меня почти не обращали внимания. Дедушка вёл с графом какой-то деловой разговор. Они рассуждали о ценах на шерсть, о новом таможенном тарифе, о поставках тканей. Андрей Павлович, как оказалось, прекрасно разбирался в торговых делах с Англией и Францией.

— Шерсть опять подорожает, — негромко говорил Николай Петрович, разрезая ножом мясо. — Особенно хорошая мериносовая.

— Купцы придерживают товар, — спокойно отозвался Андрей Павлович. — Ждут новых контрактов от военного ведомства. К тому же англичане сейчас всё активнее лезут на рынок. Их фабрики работают быстрее наших.

— Быстрее — не значит лучше, — сухо заметил князь.

— Зато дешевле. А купец нынче первым делом на цену смотрит.

Я сидела молча, слушая вполуха.

Андрей Павлович расположился напротив меня. Тёмный сюртук сидел на нём безукоризненно, подчёркивая широкие плечи. Одной рукой он лениво касался гладковыбритого подбородка, и со стороны могло показаться, будто всё его внимание приковано исключительно к дедушке.

Но время от времени я ловила на себе тяжёлый взгляд серых глаз.

И почему-то каждый раз начинала на это злиться.

— Мне кажется, мы утомили нашей беседой Ксению Алексеевну, — наконец заметил граф. — Всё же разговоры о шерсти и поставках едва ли предназначены для женских ушей.

Я уже открыла рот, но дедушка меня опередил.

— Отнюдь, — он довольно усмехнулся. — Ксения в последние дни приятно удивляет меня своей любознательностью. Давеча присутствовала при разговоре с управляющим, задавала вполне толковые вопросы. Даже выразила желание посетить мануфактуры.

Граф чуть приподнял бровь.

— Вот как?

— Именно так, — подтвердила.

Андрей Павлович медленно отставил бокал.

— Что ж, похвально, что Ксения Алексеевна интересуется делами семьи. Однако фабрики, счета и производство — всё же не женское поприще.

— С чего это вы так решили? — тут же вскинулась я.

— С жизненного опыта, — невозмутимо ответил он. — У женщины иное предназначение. Дом, семья, воспитание детей, устройство приёмов, ведение салона. Хозяйственными делами должен заниматься мужчина.

Я почувствовала, как внутри медленно закипает раздражение.

— Хотите сказать, что женщины вовсе неспособны управлять делами?

— Я хочу сказать, — спокойно продолжил граф, — что для этого нужны знания, опыт и подготовка. Управление мануфактурой — это не выбор лент к платью.

Ах вот как.

Я бросила быстрый взгляд на дедушку, надеясь хотя бы на тень поддержки. Но Николай Петрович лишь посмеивался в кулак, явно находя нашу перепалку весьма занятной.

— И что же, по-вашему, входит в женское образование? — холодно спросила я. — Музыка, вышивание и умение вовремя улыбаться гостям?

— Для большинства барышень и этого вполне достаточно, — произнёс граф с той самой невозмутимой вежливостью, которая раздражала сильнее откровенной грубости. — Не думаю, что ваше воспитание выходило далеко за рамки рукоделия и чтения романов.

Я едва не задохнулась от возмущения.

— Так рассуждать может только человек, совершенно не понимающий женщин.

— Я вовсе не хотел вас оскорбить, Ксения Алексеевна.

И посмотрел на меня так снисходительно, словно я была неразумным ребёнком.

Несносный человек.

— Всё же я готов поддержать Андрея Павловича, — неожиданно заметил дедушка. — Женщина должна создавать в доме покой и уют. А остальное… чаще всего пустая блажь.

— Николай Петрович! — вспыхнула я. — Тогда вынуждена вас разочаровать. Потому что я всё ещё хочу увидеть наши мануфактуры.

Дедушка усмехнулся и поднял руку, словно успокаивая меня:

— Раз уж ты так любопытна, будут тебе мануфактуры. Когда-нибудь. А пока, молодые люди, отчего бы вам не прогуляться по саду? Погода сегодня на редкость хорошая.

Я едва не поперхнулась чаем.

Прогуляться?

С графом?

— Если Ксения Алексеевна не возражает, — спокойно произнёс Андрей Павлович.

Возражала. И ещё как.

Но отказаться прямо за столом значило бы показаться невоспитанной.

— Разумеется, — процедила я.

Спустя несколько минут мы уже шли по садовой аллее.

Дорожка была посыпана мелким гравием, который приятно похрустывал под ногами. После недавнего дождя воздух пах сырой землёй. Дуняша следовала за нами на почтительном расстоянии, старательно делая вид, будто её совершенно не интересует наш разговор.

Некоторое время мы шли молча.

— У Николая Петровича прекрасный сад, — наконец произнёс граф.

— Да.

— Вы уже освоились в доме?

— Вполне.

— Рад слышать.

Разговор выходил удивительно скучным.

Я уже начала подозревать, что граф способен рассуждать исключительно о погоде, мануфактурах и правилах приличия, как вдруг мы дошли до конца аллеи и повернули обратно.

И именно тогда Андрей Павлович неожиданно произнёс:

— Думаю, нам стоит сразу расставить точки над i, Ксения Алексеевна.

Я пристально посмотрела на графа.

Лицо у него было породистое, по-мужски красивое. Чёткие скулы, тёмные волосы, холодные серые глаза. Всё в нём казалось безупречным — словно картинка из дорогого журнала мод. Только вот что скрывалось под этой безукоризненной внешностью, понять было куда сложнее.

Поэтому его слова меня насторожили.

— Давайте, — осторожно произнесла я.

Мы медленно шли по аллее, и гравий тихо похрустывал под ногами.

— Наше первое знакомство вышло… не самым удачным, — проговорил Андрей Павлович. — Полагаю, вы вполне могли счесть меня человеком грубым и недоверчивым. Но, надеюсь, теперь понимаете причины моей осторожности. Николай Петрович уже немолод, здоровье его оставляет желать лучшего, и мне не хотелось подвергать его лишним тревогам.

— Понимаю, — тихо ответила я.

Граф слегка улыбнулся.

— В таком случае предлагаю оставить прежние недоразумения в прошлом и начать знакомство заново. Скажем… с дружбы.

Он протянул мне руку.

После секундного колебания я осторожно вложила в его ладонь свои пальцы. Рука у него оказалась тёплой и крепкой.

Мы направились обратно к дому. Пользуясь моментом, я тоже решила кое что для себя прояснить.

— Моё появление сбило все ваши планы, не так ли? — спросила я напрямую.

— О чём вы?

— Как же. О приобретении мануфактур Оболенских. Или вы уже присмотрели себе другие предприятия для вложения средств?

Андрей Павлович усмехнулся.

— Вы знаете, что князь отдаёт мануфактуры за вами в приданое?

— Только не говорите, что ради них хотите сделать мне предложение? — я деланно рассмеялась.

Если честно, где-то глубоко внутри я именно этого и ожидала.

Я теперь наследница Оболенских. Девица на выданье. Состояние, имя, мануфактуры. Слишком лакомый кусок, чтобы мужчины вроде графа оставили его без внимания.

А вот замуж я пока совершенно не собиралась.

Андрей Павлович посмотрел на меня с лёгким прищуром.

— Ради мануфактур — нет, — возразил он. — Хотя Николай Петрович действительно весьма прозрачно намекал на подобную возможность.

— Вот как? И что же вы? Ухаживать за мной намерены?

Я вскинула бровь.

— А что, у вас есть возражения? — он остановился, глядя прямо на меня.

— Есть. Я не собираюсь замуж. По крайней мере, не сейчас. И тем более — не по расчёту.

— Кто говорит о расчёте? Скажем так, Ксения Алексеевна… вы меня заинтересовали. И потому я предпочёл бы узнать вас получше, прежде чем принимать какие-либо решения.

— Боюсь, в таком случае вас ждёт разочарование.

— Почему же?

Я остановилась и посмотрела на него прямо.

— Потому что я совершенно не подхожу на роль идеальной супруги. Из меня не выйдет кроткой жены, которая целыми днями вышивает у окна и покорно соглашается с мужем во всём. У меня слишком много собственного мнения и слишком мало желания кому-либо подчиняться. Поэтому подумайте хорошенько, стоит ли тратить на меня своё время.

Я сказала это нарочито спокойно, хотя внутри всё равно было напряжение. Если уж расставлять точки над i, то сразу.

Граф усмехнулся, но в серых глазах мелькнул холодок.

— Я вас услышал, Ксения Алексеевна. Навязываться не буду.

После этих слов прогулка окончательно стала неловкой.

Мы шли молча. Вернее, неловко было, пожалуй, только мне. Я всё пыталась понять — не перегнула ли палку? Но потом снова убеждала себя, что поступила правильно. Лучше сразу обозначить границы, чем потом расхлёбывать чужие ожидания.

Хотя по лицу графа было видно: такого разговора он точно не ожидал.

Наверное, думал, что я стану смотреть на него с восхищением. Всё-таки красив, богат, знатен. Многие барышни наверняка млели бы от одного его внимания.

А я только злилась.

Но все же какой-то осадок остался на душе. И я вновь и вновь мысленно возвращалась к нашему разговору убеждая себя, что все сделала правильно.

У парадного входа Андрей Павлович задержался ровно настолько, чтобы коснуться губами моих пальцев.

— Благодарю за прогулку, Ксения Алексеевна.

— До свидания, Андрей Павлович, — ответила я в тон. Вежливо и довольно холодно.

Некоторое время я ещё смотрела вслед удаляющейся фигуре графа.

И невольно думала о том, насколько недоволен может оказаться дедушка исходом нашей беседы. Если между ним и графом действительно были какие-то планы…

Впрочем, сейчас меня волновало совсем другое.

Ванечка.

Я решительно выбросила из головы и графа, и разговор о замужестве. Не до того мне сейчас.

Едва я вошла в дом, как меня перехватила Дуняша.

— Барышня, через четверть часа к вам учительница пожалует. По танцам и хорошим манерам.

Я только простонала.

— Так скоро?

— Николай Петрович велели не откладывать.

Но прежде чем меня успели отправить учиться реверансам, я всё же направилась к дедушке.

Постучала и, дождавшись разрешения, вошла в кабинет.

Николай Петрович сидел за столом с бумагами. При моём появлении он поднял взгляд.

— Что случилось, Ксения? — спросил внимательно. — Я заметил, ты за обедом сама не своя была.

Я глубоко вдохнула.

И коротко рассказала всё. Про Лизу. Про Хитровку. Про Ванечку.

Про то, как вернулась туда сегодня и узнала, что Лиза умерла, а мальчик исчез неизвестно куда.

Под конец голос у меня совсем сел.

— Помогите мне его найти, пожалуйста, — тихо попросила я. — Он ведь совсем один.

В кабинете повисла тишина.

Дедушка долго смотрел на меня поверх сцепленных пальцев. Потом тяжело вздохнул.

— Вот ведь… — пробормотал он негромко. — Только-только сама из нищеты выбралась, а уже чужих сирот спасать бросилась.

— Я не могу его оставить.

Николай Петрович ещё помолчал. Потом устало потер переносицу.

— Ладно. Попробуем отыскать твоего Ванечку. Через полицию толку будет мало, а вот через городских приставов и богадельни можно узнать. Часто таких детей либо в приюты забирают, либо они к шайкам беспризорников прибиваются.

У меня даже глаза защипало от облегчения.

— Спасибо…

Николай Петрович только махнул рукой.

— Благодарить будешь, когда найдём. А теперь ступай. Сейчас мадам придёт учить тебя манерам.

Он взял перо, но тут же отложил.

— И всё же, прежде чем ты уйдёшь… Как прошла твоя прогулка с Андреем?

Дедушку я волновать не стала. Когда он спросил, как прошла прогулка с графом, я лишь улыбнулась и заверила:

— Мы нашли общий язык, Николай Петрович. Всё в порядке.

В подробности, конечно, вдаваться не стала. Уверена, Андрей Павлович потерял ко мне интерес. Не настолько он нуждается в деньгах, судя по его виду и манерам, чтобы добиваться моей руки ради мануфактур. Но чисто по-женски немного кольнуло, что он так быстро сдался. Самую малость.

Если уж и думать о ком-то… Михаил Баранов был мне и внешне, и по общению гораздо приятнее. Только дедушка точно такого не одобрит. Скажет — «не ровня».

Дни потянулись скучной чередой.

Каждое утро приходила мадам Лежене — строгая француженка с безупречной осанкой и мучила меня этикетом. Она учила меня, как правильно держать спину, как кланяться, как держать веер, как вести светскую беседу, чтобы не показаться ни слишком дерзкой, ни слишком простодушной.

И как делать реверанс перед особами императорской фамилии.

— Не опускайте глаза, барышня! Смотрите прямо. Вы не служанка, вы княжна.

После неё появлялся господин Розанов — преподаватель танцев. Высокий худощавый мужчина с невероятно прямой спиной.

— Правую руку выше, барышня! Левую — на талию кавалеру. Не зажимайте пальцы — будто бабочку держите.

Мы разучивали полонез, вальс и мазурку. Под его тихое «раз-два-три, раз-два-три» я кружилась по зале, представляя, что в кавалерах у меня вовсе не Дуняша, а Михаил Баранов, сверкающий голубыми глазами.

Швеи тоже не давали скучать. Каждые два-три дня они приносили новые наряды на примерку. Платья одно за другим заполняли мой гардероб. Ситцевые для дома, шёлковые для выезда, бархатное для визитов. Я вертелась перед зеркалом, но радости это не приносило.

Всё чаще я ловила себя на мысли про Ванечку. Жив ли? Где он? Не голодает ли? Спрашивала дедушку каждый день, но результатов пока не было.

Поэтому, когда через неделю Николай Петрович неожиданно предложил мне съездить на мануфактуры, я согласилась прежде, чем он успел договорить. Хотелось немного отвлечься от всей этой пустой суеты и грустных мыслей. Хотелось погрузиться во что-то более стоящее. Да и из дома не терпелось выехать, оглядеться вокруг.

Наутро после завтрака лакей выкатил инвалидную коляску дедушки на крыльцо. Только сейчас я заметила, насколько он осунулся за последние дни. Лицо казалось бледнее обычного. Под глазами залегли тени.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я обеспокоенно. — Может быть, всё-таки стоит отложить поездку?

Николай Петрович недовольно фыркнул.

— Не стоит обращать внимание на старческие болячки, Ксения.

И на этом разговор был закончен.

Мануфактуры Оболенских находились примерно в сорока верстах от Москвы. Возле небольшого посёлка Покровское, который за последние десятилетия вырос вокруг производства.

Дорога заняла несколько часов. За окнами мелькали деревни, поля и редкие рощи. После недавних дождей тракт местами развезло так сильно, что коляска вязла в грязи.

После полудня показались фабричные трубы и ладные домики Покровского. А чуть поодаль, за липовой аллеей, стоял большой двухэтажный господский дом. Светлый, деревянный, с колоннами и широкой верандой. Дом выглядел скромнее московского особняка, но гораздо уютнее.

— Это тоже наш дом? — спросила я.

— Разумеется, — ответил князь. — Когда мой дед основывал мануфактуру, он построил его первым. Отсюда Оболенские много лет управляли всем хозяйством.

Нас уже ждали. После дороги подали горячий обед. Едва мы закончили трапезу, как прибыли Барановы. Я встала за дедушкиной коляской. Перехватила быстрый взгляд синих глаз Михаила.

— Рад видеть вас в добром здравии, Николай Петрович, — Егор Савельевич низко поклонился.

— Здравствуйте, — кивнул князь. — Вот, внучку привёз. Хочет посмотреть, чем мы тут владеем.

Михаил открыто посмотрел на меня. Улыбнулся.

— Рад видеть вас, Ксения Алексеевна. Мы с отцом покажем вам всё с удовольствием.

— Ну что ж, тогда не будем откладывать. Показывайте владения, — распорядился Николай Петрович.

Мы двинулись по дороге через посёлок. Рядом с дедушкиной коляской шагал Егор Савельевич и что-то рассказывал на ходу.

Мы же с Михаилом шли чуть впереди на несколько шагов. Иногда он подавал мне руку, помогая переступить через лужу или неровность. Шутил, что дороги не чета московским, но в следующий раз к моему приезду распорядится настелить мостки.

Вскоре впереди выросли длинные кирпичные корпуса мануфактуры. Высокие окна, трубы, склады. Из распахнутых ворот то и дело выезжали подводы с тюками ткани. Я завертела головой, оглядываясь.

Михаил заметил моё оживление.

— Сначала посмотрим ткацкий корпус?

— Конечно.

Я оглянулась на князя, а тот благосклонно кивнул.

Возле одного из переходов между корпусами дорога пересекала глубокую канаву. Через неё были перекинуты широкие деревянные мостки.

После недавних дождей доски размокли. Колесо коляски попало между ними и намертво застряло.

Слуга тут же бросился помогать. Егор Савельевич начал суетиться.

— Осторожнее! Осторожнее!

— Да полно вам, — отмахнулся дедушка. — видно же, что я здесь не проеду. Вон как дорогу развезло.

Должно быть лицо у меня вытянулось от расстройства. Дедушка взглянул на меня и на Михаила. Махнул рукой.

— Что стоите? Идите. Осматривайтесь.

— Но...

— Ступай, Ксения. Потом расскажешь, что увидела.

Мы оставили мужчин разбираться с коляской и направились к главному корпусу.

Едва открылись тяжёлые двери, на меня обрушился шум. Сотни челноков стучали одновременно. Воздух дрожал от непрерывного грохота. Я даже невольно остановилась.

Огромный зал уходил вдаль насколько хватало глаз. Рядами стояли ткацкие станки и между ними сновали рабочие.

Запах масла, дерева и хлопковой пыли смешивался в один густой фабричный дух.

— Впечатляет? — спросил Михаил.

— Очень.

Я медленно огляделась.

— Сколько здесь работает людей?

— В этом корпусе около трёхсот.

Я медленно шла между станками, стараясь ничего не пропустить. Михаил рассказывал о производстве, показывал разные виды станков, объяснял, как идёт процесс от пряжи до готового сукна.

На нас с интересом поглядывали. Я заметила, что женщин здесь больше, чем мужчин. А потом мой взгляд зацепился за детей.

В дальнем ряду, почти скрытые между высокими станками, трудились мальчишки и девочки лет десяти-двенадцати. Один рыжеватый мальчик был почти ровесником Ванечки.

У меня неприятно сжалось сердце. Я отвернулась и прикусила губу.

Всё это было слишком непривычно. Я понимала, что для нынешнего времени в подобной картине нет ничего удивительного. Дети из бедных семей рано начинали работать. И всё же смотреть на это спокойно не получалось.

Пока что я могла только наблюдать. Смотреть, запоминать и учиться понимать, как устроено всё это огромное хозяйство, которое однажды может оказаться в моих руках.

Когда мы наконец вышли из главного корпуса, уже начинало смеркаться. Небо над фабрикой окрасилось в густой тёмно-розовый цвет, а воздух стал сырым и прохладным. Деревянные ступеньки, ведущие вниз, после дождя были скользкими и мокрыми.

— Осторожнее, Ксения Алексеевна, — предупредил Михаил. — Здесь скользко.

— Я вижу.

Разумеется, именно после этих слов я и поскользнулась. Каблук попал на мокрую доску, нога поехала в сторону.

Я даже вскрикнуть не успела. Чья-то рука обхватила меня за талию. Всё произошло так быстро, что на несколько секунд я просто замерла.

Михаил удержал меня почти без усилия. Одна его рука лежала у меня на талии, второй он придерживал меня за локоть.

— Поймал, — негромко произнёс он.

Я подняла голову. Голубые глаза оказались совсем близко.

— Благодарю, — тихо произнесла.

— Не за что.

Но отпускать меня он почему-то не спешил. Потом словно опомнился и сразу отступил на шаг.

Мы медленно двинулись в сторону ожидавшего нас у входа в мануфактуру князя.

Несколько шагов прошли молча.

— Вы долго намерены гостить в Покровском? — негромко спросил Михаил.

— Пару дней, насколько мне известно.

— В таком случае надеюсь увидеть вас завтра.

Я искоса посмотрела на него.

— Разумеется. Вы ведь ещё не всё мне показали. Так что не вздумайте скрыться раньше времени.

Михаил рассмеялся.

— Теперь уж точно не рискну. Вдруг вам опять потребуется моя помощь.

И так это прозвучало… многообещающе, что я невольно улыбнулась. А еще подумала, что будь я более легкомысленной, легко бы потеряла голову. Но все же стоило признать – Михаил мне определенно нравился.

На следующее утро ярко сияло солнце. Дороги подсохли, а там, где вчера были трудности с переправой, Егор Савельевич распорядился настелить свежие мостки. Видно было, что он старается исправить вчерашний промах и сделать так, чтобы коляска князя беспрепятственно доехала до самых корпусов.

За завтраком Николай Петрович пребывал в хорошем расположении духа.

— Ну что, Ксения, — спросил он, намазывая масло на хлеб, — как тебе вчерашний ткацкий корпус? Не передумала ещё осматривать красильню и суконное производство?

— Что вы, Николай Петрович. Мне очень понравилось.

— Даже так?

— Только я одну вещь заметила.

Князь поднял бровь.

— Какую же?

— Некоторые станки простаивали. И рабочих, кажется, не хватает.

— Глазастая, — усмехнулся довольно дедушка, - рабочих и правда не хватает. А хорошие мастера нынче на вес золота.

После завтрака мы отправились к мануфактурам. Лакей толкал коляску, я шла рядом с дедушкой. У входа нас ждал Егор Савельевич. А вот Михаила не было.

Я постаралась не подать виду, но внутри кольнуло разочарование.

— Михаил скоро подойдёт. В красильне с утра неприятность случилась. Один из чанов протекать начал. Разбирается с мастерами, - объяснил его отсутствие Егор Савельевич Мы прошли в красильное отделение. Ещё с порога в нос ударил резкий запах мокрой шерсти и уксуса, Глаза защипало, я невольно закашлялась.

— Привыкнуть надо, — заметил дедушка. — Здесь всегда так.

В больших чанах кипела вода, над ними поднимался пар. Рабочие в фартуках, с закатанными рукавами, мешали длинными палками ткань в цветных растворах. Лица у них были красными от жара.

Всё напоминало какую-то алхимическую лабораторию.

Я увидела приближающегося к нам Михаила. Он был в простой рабочей куртке, волосы слегка растрепались. Кажется, он слегка смутился своего простого вида. Быстро провел рукой по волосам, а я ему ободряюще улыбнулась.

— Уже устранили проблему? — спросил князь.

— Да, Николай Петрович. К вечеру всё будет работать как прежде.

Мы продолжили осмотр.

Михаил шагал рядом и рассказывал о красителях, о привозном индиго и о том, как получают разные оттенки тканей.

В одном из помещений мастер как раз окрашивал новую партию ткани. Увидев нас, он почтительно поклонился.

— Хотите попробовать, Ксения Алексеевна? — неожиданно предложил Михаил.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Что именно?

— Сегодня мастер испытывает новую партию красителя. Пытаемся получить более глубокий синий цвет. Последние образцы выходили слишком бледными. Если интересно, можете сами окрасить небольшой лоскут.

— Разумеется интересно.

Михаил улыбнулся и подозвал красильщика.

Тот принёс длинный деревянный шест с намотанным на него куском белой ткани.

— Держите крепче.

Михаил встал рядом и положил ладонь поверх моей руки на деревянную рукоять. Вместе мы медленно опустили ткань в тёмно-синюю жидкость.

— Теперь подождём немного, - над самым ухом бархатно прозвучал голос Михаила.

Его ладонь уверенно сжимала мои пальцы, стиснувшие рукоять. Я искоса посмотрела на него, пытаясь понять, случайность это или намеренное нарушение приличий. Но лицо Михаила оставалось совершенно серьёзным. Только в уголках голубых глаз прятались озорные искорки, будто он прекрасно догадывался, о чём я сейчас думаю.

Дедушка в нашу сторону даже не смотрел, увлёкшись разговором с Егором Савельевичем. Михаил тоже не спешил убирать руку. А я не находила в себе желания напомнить ему об этом.

В конце концов, он всего лишь помогал мне удерживать тяжёлую рукоять. И его близкое присутствие было мне приятно.

Когда ткань подняли обратно, она выглядела почти чёрной.

— Не похоже на синий.

— Подождите.

Михаил кивнул мастеру. Тот расправил мокрый лоскут.

На воздухе цвет начал меняться прямо на глазах. Сначала тёмный, почти чёрный, затем насыщенно-синий с лёгким фиолетовым отливом.

Я невольно ахнула.

— Удивительно!

— Если опыт удастся, этим цветом будем красить новую партию ткани.

Он посмотрел на лоскут, потом на меня.

— Обещаю прислать вам образец этой ткани, чтобы вы увидели результат.

— Договорились, — быстро улыбнулась я.

Дедушка тем временем закончил разговор с Егором Савельевичем.

— Ксения, пойдём, — позвал он. — Время обеда. А потом я с Егором Савельевичем ещё бумаги посмотрю.

После обеда мужчины удалились в кабинет. Я немного побродила по дому, взяла французский роман, но он быстро наскучил. Заняться было решительно нечем.

Служанка накрыла мне чайный столик на свежем воздухе с настоящим самоваром, вишнёвым вареньем и сушками. Я прихватила пару сушек и неспешно пошла по липовой аллее. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в тёплые золотисто-розовые тона. Закат обещал быть потрясающим.

Я остановилась на небольшом пригорке. Отсюда Покровское и мануфактуры открывались как на ладони

— Красиво, правда? — раздался сбоку знакомый голос.

Я обернулась.

Голубые глаза Михаила смотрели на меня в упор.

— Красиво, правда? — произнёс Михаил, подходя ближе.

— Красиво, — согласилась я.

Солнце уже опускалось к лесу, окрашивая крыши Покровского и фабричные трубы в золотисто-медный цвет.

— Извините, Ксения Алексеевна, что нарушаю ваше уединение, — он слегка улыбнулся. — Я приносил недостающие документы, которые понадобились Николаю Петровичу. А когда увидел вас… не мог пройти мимо.

— Отчего же? — я изогнула бровь, стараясь сохранить лёгкий тон.

— Возможно, это единственный шанс, когда мы можем поговорить наедине.

Я внимательно посмотрела на Михаила. Наивной я не была. Понимала, что за мной теперь всегда будет стоять титул, имя Оболенских и перспективное приданое. И какой-нибудь граф был бы более «достойной» партией.

Но Михаил мне действительно нравился. И не нравилось думать, что он здесь из-за меркантильного интереса.

— Думаю, я не могу уделить вам много времени. Николай Петрович будет искать меня.

— Мне много и не нужно. Посмотреть на вас и услышать голос. Этого будет довольно.

Я усмехнулась.

— Вы довольно смелы, Михаил Егорович.

— Боюсь, рядом с вами я теряю осторожность., — он смотрел прямо, не спуская глаз с моего лица.

Я отвела взгляд. Так прямо и незамысловато прозвучали его слова. Слишком прямолинейно для робкого ухаживания. И слишком искренне, чтобы заподозрить обман.

Несколько мгновений мы молчали.

Внизу шумела река, доносились приглушённые голоса рабочих, возвращавшихся домой после смены.

— Через несколько дней мне придётся ехать в Москву, — нарушил молчание Михаил. — По делам мануфактуры.

— Вот как…

Я по-прежнему не смотрела на него. Ждала продолжения разговора.

— Я буду у Николая Петровича. Надеюсь, хоть мельком увидеть вас.

Вот оно. Наконец-то прозвучало то, к чему он так осторожно вёл разговор. Я спрятала улыбку.

— Всё зависит от вашего везения.

— Тогда я буду на него рассчитывать.

В этот момент со стороны дома показалась служанка.

— Ксения Алексеевна! Николай Петрович вас ищут.

Я вздохнула.

— Кажется, меня действительно хватились.

— Значит, мне пора откланяться.

Я протянула руку. Михаил осторожно коснулся моих пальцев.

На этот раз его прикосновение задержалось лишь на мгновение, как того требовали приличия.

— До свидания, Михаил Егорович, — сказала я.

— До скорой встречи, Ксения Алексеевна, — ответил он.

Я развернулась и пошла к дому, чувствуя на себе его взгляд.

Обратная дорога до Москвы тянулась медленно. Дедушка большую часть пути молчал. Утомился после поездки. Я тоже смотрела в окно, провожая взглядом деревни и поля, которые неспешно проплывали мимо.

Лошади ровно цокали по дороге.

Наконец Николай Петрович задумчиво произнёс:

— Поездка, думаю, тебе на пользу пошла.

— Мне очень понравилось, — призналась я. — Теперь хотя бы представляю, чем владеют Оболенские.

— Кстати, — произнёс князь как будто между прочим. — Андрей Павлович всё-таки согласился войти в новое дело.

Я насторожилась.

— В какое именно?

— Думаю строить новую механическую ткацкую фабрику возле Покровского. Со временем за такими предприятиями будущее.

Я сразу оживилась.

— С механическими станками?

— Именно. Англичане давно работают подобным образом. Нам тоже пора двигаться вперёд.

Я задумалась. Вообще-то идея была разумной. Именно модернизации сейчас не хватало нашим мануфактурам. Но почему-то радости я не испытала.

— И какое отношение к этому имеет граф?

— Вкладывает капитал, — спокойно ответил дедушка. — Земля наша. Управление тоже остаётся за нами. Но строительство потребует немалых денег.

Я медленно провела пальцем по стеклу, рассеянно глядя в окно.

— Значит, он станет вашим компаньоном?

— Можно и так сказать.

Мне это не понравилось. Слишком уж легко Андрей Павлович входил в дела нашей семьи.

И хотя умом я прекрасно понимала выгоду такого союза, внутри всё равно возникло неприятное чувство. Словно кто-то без спроса переставлял мебель в доме, который я уже начала считать своим.

В Москву мы вернулись уже под вечер.

Дорога утомила всех. Даже я, несмотря на новые впечатления, чувствовала себя разбитой. Лакеи помогли дедушке выбраться из экипажа и подняли его коляску на крыльцо.

— Обед подать через четверть часа, — распорядился Николай Петрович, едва переступив порог.

Когда я вошла в столовую, дедушка уже сидел во главе стола и просматривал корреспонденцию.

Я села на своё место. Слуга начал разливать суп. Николай Петрович отложил одно из писем и задумчиво постучал пальцами по столу. Сердце у меня почему-то сразу ёкнуло.

— Что-то случилось? — осторожно спросила я.

— Есть новости по твоему сироте, — князь поднял на меня глаза.

Я нетерпеливо подалась вперёд.

— Ванечка? Нашёлся?

— Пока нет, — дедушка покачал головой. — Но есть одна зацепка.

Зацепка оказалась совсем призрачной.

— Похожего мальчика видели прибившимся к беспризорной шайке у Сухаревской площади. Как только его поймают, сразу доставят в приют.

— В приют? – я запнулась. Осторожно спросила, - А может… мы могли бы взять его к себе?

Дедушка поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Ты серьёзно? Взять уличного мальчишку в княжеский дом? Он может привести за собой целую шайку. Или просто сбежать, прихватив добро.

— Он не такой, — вступилась я. — Ванечка помогал мне, когда я сама была на Хитровке. Он добрый мальчик.

— Добрый? — князь усмехнулся. — Ты слишком молода и слишком жалостлива. И совсем не разбираешься в людях. А жизнь устроена сложнее французских романов.

Разговор на этом закончился.

Через три дня пришла новая записка.

Похожего мальчика подобрали городовые и отправили в Николаевский сиротский приют. Я тут же попросила.

— Пожалуйста, позвольте мне съездить туда. Я должна убедиться, что это он.

Николай Петрович покачал головой, но все же согласился.

— Возьмешь Дуняшу и лакея. Завтра с утра и отправишься, раз тебе так не терпится. Я распоряжусь выдать деньги на пожертвование. Думаю, этого будет достаточно, чтобы успокоить твою душу.

Утром, сразу после завтрака я велела запрягать экипаж. По дороге я попросила завернуть в кондитерскую и купила пряников, леденцов и целый короб пастилы.

Сиротский приют оказался большим каменным зданием за высокой оградой. Внутри было чисто. Стены явно недавно побелили. От извести ещё сохранялся лёгкий свежий запах. Полы были выскоблены до белизны.

Начальница приюта встретила нас любезно.

— Детей у нас сейчас более восьмидесяти душ, — рассказывала она, пока мы проходили по коридору. — Младших больше всего. Многие после холеры остались сиротами.

Я слушала и кивала. Потом попросила:

— Приведите, пожалуйста, мальчика, которого вчера доставили городовые.

— Разумеется.

Я стиснула руки от волнения. Представила, как обрадуется Ванечка. Только как потом уйти и оставить его здесь? А дедушка так категоричен. Даже не знаю, как и подступиться и уговорить его взять Ванечку в дом.

Через несколько минут дверь открылась. В комнату вошёл худой светловолосый мальчик лет десяти. Только это был не Ванечка, а совсем другой ребёнок. Он испуганно смотрел на нас большими глазами.

Я заставила себя улыбнуться. Этот мальчик не виноват, что он не тот, кого я ищу. Подошла к нему ближе и притянула пакет с угощениями.

— Как тебя зовут? – спросила.

— Иван, — парень нерешительно взглянул на меня, прижимая к себе большой пакет, — это все мне? За просто так?

— Просто так. Надеюсь, ты поделишься со всеми?

— Ладно. Все равно сейчас выпрашивать будут, — парень довольно улыбнулся.

Когда он ушел, я посмотрела на начальницу.

— Извините, это не тот мальчик, которого я ищу.

Протянула ассигнацию:

— Это на нужды приюта.

Начальница поблагодарила меня, убирая ассигнацию в ящик стола.

Когда мы выходили из приюта, я попросила Дуняшу:

— Давай проедем немного по улицам рядом с Сухаревской площадью. Просто посмотрим.

Дуняша неохотно согласилась.

Коляска двинулась вдоль торговых рядов. Мимо лавок, телег, толпящихся покупателей. Я вглядывалась в лица, всматривалась в каждую детскую фигуру.

— Может домой, барышня? — нетерпеливо спросила Дуняша. — Обед скоро. Если опоздаем, князь гневаться будет.

— Ещё немного. Давай проедем вон ту улицу и всё.

Коляска свернула за угол, и я увидела скопление людей. Услышала крики и брань. Попросила остановиться.

— Дуняша, давай выйдем и посмотрим, — попросила.

— Ох, не дело это барышне по таким местам прогуливаться, — запричитала Дуняша.

Но я уже не слушала ее. Спрыгнула с подножки и направилась к толпе.

— Это он у меня кошелек украл! Куда ты его спрятал, паршивец? – доносился грозный рык.

— Пощадите, дяденька… — раздался тонкий, отчаянный голос. — Не крал я у вас ничего.

— Сейчас городовой всю правду из тебя вытрясет.

Я прибавила шаг. Пробилась сквозь кольцо людей. И увидела грузного господина, держащего за ухо мелкого мальчишку. Тот барахтался, пытаясь вырваться из—под его руки. Поднял голову, жалобно глядя на толпу.

А у меня сердце оборвалось.

— Ванечка, — тихо вскрикнула.

Мальчишка повернул голову на мой голос и его глаза округлились от удивления:

— Ксюха, — прошептал он.

Но в следующий миг между нами шагнул городовой.

— А ну, давай его сюда. Сейчас мы тебя, голубчика, в участок отведём. Там быстро запоешь, своих дружков выдашь.

— Стойте! — я шагнула вперёд. — Я знаю его.

На меня уставились. Городовой прищурился.

— А вы кто такая будете?

— Княжна Оболенская, — вскинула я голову. — Этот мальчик — мой слуга. Он здесь по моему поручению. Он не мог ничего украсть. Немедленно отпустите его.

— Извините, барышня. Но этого парня не первый раз видят на рынке.

— А то, что он у меня из кармана кошелек выхватил, свидетели есть, — вставил господин.

Ванька же смотрел на меня полными мольбы глазами. А ухо его полыхало, под пальцами господина.

— Отпустите его. Ему же больно. Сколько он вам должен? Я сейчас пошлю лакея и вам привезут деньги.

— Не в деньгах, барышня, дело. Нужно у него про шайку узнать. Так что пойдет этот голубчик со мной в отделение.

Ванька перекочевал в руки городового.

— Стойте. Где вас искать? – спросила, удерживая его за локоть.

Городовой буркнул адрес отделения.

Ванька закрутил головой, не отрывая от меня взгляда. Я проводила его глазами, не в силах ему больше ничем помочь.

— Барышня, пойдемте, — потянула меня Дуняша.

— Да. Пойдем быстрее. Пусть кучер едет как можно скорей.

Как только вернулись домой, я сразу бросилась к кабинету князя. Но мне дорогу перегородил его лакей.

— У его сиятельства гости, Ксения Алексеевна. Сказали не беспокоить.

— Мне срочно нужно...

Я даже шляпку не сняла. Почти бегом поднялась по лестнице и распахнула дверь.

— Простите!

Все головы одновременно повернулись ко мне.

За столом сидели Николай Петрович, Андрей Павлович и Михаил Баранов.

А я стояла на пороге, тяжело дыша после беготни по лестнице.

— Ксения? — удивился дедушка.

— Простите, что помешала... но мне очень нужна ваша помощь!

«Господи, да они меня сейчас засмеют, — пронеслось в голове. — Разве может тронуть их судьба какого-то мальчишки-беспризорника?»

Я все же заставила себя говорить, а перед глазами все вставало растерянное лицо Ванечки.

По возможности кратко и без лишних эмоций пересказала события сегодняшнего утра.

— Я понимаю, он для вас совершенно чужой мальчик. Но всё же прошу о милосердии — помогите мне вытащить его из полицейского участка.

Я подняла глаза.

Князь смотрел строго, явно считая мою просьбу ничтожной. Не стоящей такого срочного внимания.

— Ничего с ним не случится, — проговорил наконец дедушка. — И впредь наука будет. Поговорим об этом после обеда, Ксения.

— Как скажете, Николай Петрович, — вскинула я голову.

Глаза защипало от обиды, но я сдержалась. Слезами тут не поможешь.

— Не буду тогда вам мешать заниматься важными делами.

Слово «важными» я выделила особенно.

И вышла из кабинета.

Сорвала с головы шляпку, передала её подоспевшей Дуняше.

— Пойдёмте, барышня, — потянула меня Дуняша. — Умоетесь. Платье выберете к обеду. Князь распорядился и господ к столу позвать. Надо вас принарядить по такому случаю. Как раз давеча портниха первую партию готовых нарядов прислала.

Особенно прихорашиваться я не стала. Хотя пока Дуняша переплетала мне волосы все же думала о Михаиле. Думать о нем было приятнее, чем о графе с его серо-ледяными глазами.

Обед тянулся бесконечно.

Говорили о поставках шерсти, о новых тканях, о ценах. Потом плавно разговор перетёк на политику — о том, что с турками, того и гляди, война будет, и тогда границы закроют.

Я сидела, механически переставляя вилку с места на место. В разговоре почти не участвовала.

— Ксения, ты почему ничего не ешь? — заметил Николай Петрович.

Я подняла голову.

— Аппетита нет.

— Из-за мальчишки?

Я промолчала.

Граф и Михаил переглянулись.

— Кем вам приходится этот мальчик? — поинтересовался Андрей Павлович.

Князь недовольно поморщился.

— Ксения вознамерилась помочь одному сироте. Беспризорнику. И сегодня… как слышали сами, его задержал городовой по подозрению в краже. Теперь она переживает так, словно речь идёт о ближайшем родственнике.

— Он просто ребёнок, которому нужна помощь, — негромко возразила я.

Никто не ответил. Слуга бесшумно сменил тарелки.

Потом раздался голос Михаила:

— У меня есть приятель, который служит в участке. Если позволите, я могу прямо сейчас поехать и попытаться всё уладить.

Я с благодарностью посмотрела на него.

— Благодарю вас, Михаил Егорович.

— Поехать можно на моём экипаже, — спокойно добавил Андрей Павлович. — Так будет быстрее.

Едва закончился обед, оба мужчины поднялись и уехали.

Ждать было невыносимо. Я переходила из гостиной в библиотеку и обратно, пока Дуняша не усадила меня за вышивку и не сунула в руки пяльцы.

Когда в прихожей наконец послышались голоса и топот, я вскочила, уронив работу на пол.

В дверях появился Михаил. За ним — Андрей Павлович.

А из-за их спин выглянул Ванечка.

Взъерошенный, с красным ухом, в разодранном на локте рукаве. Шмыгнул носом. Вытер его рукавом с совершенно невозмутимым видом.

— Ксюха… — прошептал он. — А ты теперь и правда княжна?

— Как видишь, — я засмеялась и шагнула к нему.

Взяла его за руку. Потом повернулась к дедушке, который показался в дверях и с мрачным видом наблюдал за всем этим.

— Николай Петрович, позвольте вас познакомить. Это Иван.

Ванечка шмыгнул ещё раз, выпрямился и с необыкновенным достоинством произнёс:

— Иван Сергеевич Воронов.

Дедушка окинул его долгим взглядом. Потом сказал коротко:

— Пусть накормят. Только вымоют сначала.

— Иди, Ванечка, — шепнула я ему. — Я к тебе попозже зайду.

Мальчик покосился на дедушку, потом на меня.

— А я теперь здесь с тобой буду жить?

Я едва заметно вздохнула.

— Мы это ещё обсудим.

Одна из горничных увела его в сторону людской. Я повернулась к Андрею Павловичу и Михаилу.

— Благодарю вас. Обоих.

— Не стоит благодарности, — коротко ответил граф.

По его серым непроницаемым глазам ничего нельзя было понять. Он откланялся первым и вышел.

Михаил задержался на секунду.

— Всё же сегодня судьба была ко мне благосклонна, — тихо сказал он и улыбнулся.

Я не нашлась, что ответить. Только улыбнулась в ответ.

Пока Ванечка отмокал в лохани с горячей водой, судя по возмущённым воплям, доносившимся снизу, без боя это не обходилось, я постучала в комнату к дедушке.

— Войди.

Князь сидел у камина. Несмотря на то что погода стояла ещё тёплая и солнечная, в его комнате всегда топили. Он подкатил кресло ближе к огню и протянул к нему руки.

— Хочешь просить за своего сироту? — спросил он, не оборачиваясь.

— Хочу. — Я подошла и встала рядом. — Прошу оставить его в доме.

— Можно определить его на конюшню. Или в людскую. Если парень окажется расторопным со временем станет рассыльным или помощником приказчика.

Я поморщилась.

— Нет. Я хочу просить о другом. Я хотела бы взять Ванечку воспитанником.

Князь молчал, грея у очага руки. Но вскоре произнес.

— Стар я стал, Ксения. Болячки одолевают. После последнего удара едва поправился.

Я встрепенулась.

— Вы себя плохо чувствуете? Нужно позвать доктора?

— Я себя давно плохо чувствую. — Он чуть повернул голову и посмотрел на меня. — Потому и думаю о том, что будет с тобой, когда меня не станет.

Я смотрела на дедушку, не понимая, куда он клонит.

— Если ты настаиваешь — пусть живёт этот Иван Сергеевич при тебе воспитанником. Но и у меня к тебе просьба.

— Какая?

Дедушка снова повернулся к камину.

— Если Андрей Павлович будет просить твоей руки — пообещай, что не откажешь.

Особняк с самого утра напоминал растревоженный улей.

По лестницам сновали лакеи, горничные натирали до блеска бронзовые подсвечники, из кухни доносились запахи выпечки и жаркого. Во дворе одна за другой останавливались телеги с цветами, ящиками фруктов и корзинами из лучших московских лавок.

И неудивительно: сегодня вечером намечалось торжество — представление единственной внучки князя Оболенского московской знати.

С утра меня подняли чуть свет. Дуняша забегала с тёплой водой, полотенцами, баночками с какими-то кремами и притираниями.

— Вам, барышня, сегодня лучше не есть, — шептала она заговорщически, пока я умывалась. — Платье может сесть неловко. Так что на завтрак чай с сухариком, и всё.

— Совсем не есть? — простонала я.

— Вечером со всеми отужинаете, — наставительно произнесла Дуняша. — А пока наберитесь терпения.

Кажется, дедушку предстоящее торжество волновало больше, чем меня. За завтраком он был непривычно молчалив и выглядел бледнее обычного.

Я даже переспросила, хорошо ли ему.

— Всё хорошо, Ксения. Не обращай на старика внимания, — ответил он, помешивая чай. — Давно этот дом приёмов не видел. Последний давала ещё твоя бабушка. Знатная модница была. Почти двадцать лет прошло...

На мгновение его взгляд стал совсем далёким и печальным.

Я поспешила сменить тему.

— А гостей много будет? — спросила я у дедушки.

— Сорок человек. — Он посмотрел на меня. — Но ты не тушуйся, Ксения. Я всегда рядом буду.

Я благодарно улыбнулась. Мадам целый месяц вдалбливала мне этикет и манеры, но всё равно страшновато было — вдруг ляпну что-нибудь не то, перепутаю, осрамлюсь.

Ванечка сидел с нами за столом — принаряженный, в новой рубахе, с примятым ещё влажным чубом. При дедушке он робел и двух слов связать не мог. Зато в людской, как докладывала мне Дуняша, трещал без умолку и успел перезнакомиться со всей прислугой. Больше всего любил пропадать в конюшне, на уроки к учителю его приходилось чуть ли не тащить силой.

Дедушка настаивал, чтобы через год определить его в кадетский корпус. Ванечка, когда впервые услышал про это, бросил на меня тоскливый взгляд и втянул голову в плечи.

— Кем же ты хочешь стать, когда вырастешь? — неожиданно обратился к нему Николай Петрович.

Ванечка помолчал секунду. Потом негромко сказал:

— Доктором. Был бы я доктором — мамку бы вылечил. И была бы она сейчас со мной.

После этого разговора тему будущего образования Ванечки больше не поднимали. Для начала ему счет и грамоту усвоить нужно. А там посмотрим.

После завтрака Дуняша увела меня в комнату. И началась настоящая экзекуция.

Сначала умывание с миндальным молочком, потом маска из мёда и овсяной муки для белизны кожи. Пока маска подсыхала, она успела нагреть щипцы для волос.

— Надо было вчера папильотки накрутить, — пробормотала она себе под нос.

— И тогда я бы не смогла нормально спать, — отмахнулась я.

Причёску она укладывала больше часа. Локоны у висков, гладкие пряди по бокам, сложный узел на затылке и вплетённые жемчужные нити.

Дом тем временем жил своей отдельной лихорадочной жизнью.

Из кухни тянуло горячим сахаром и корицей. Повар с самого утра колдовал над пирожными. Из лучшей кондитерской на Кузнецком мосту доставили огромный торт, украшенный сахарными розами, но Николай Петрович распорядился, чтобы и своих сладостей было вдоволь. На парадном столе должны были стоять буженина, заливная рыба, расстегаи, холодные закуски и непременно фирменный пирог с грибами.

На кухне жарили, парили, пекли — запахи стояли такие, что у меня слюнки текли.

После обеда меня оставили ненадолго в покое. Я полулежала на постели, листала «Московские ведомости». Взяла себе за привычку проглядывать новости каждое утро — и про Россию, и про Европу. Боялась ляпнуть на каком-нибудь светском разговоре что-то, чему ещё только предстоит случиться.

Я как раз дочитывала заметку о строительстве новой железнодорожной линии, когда в комнату заглянула Дуняша. С хитрым видом и чинно подала конверт.

— Это уже третье, барышня. От Михаила Егоровича. Ну и настырный, чертяка.

Я взяла конверт.

— Коли Николай Петрович узнают, — добавила Дуняша, — шибко недовольны будут.

Да, об этом я догадывалась. Первое письмо пришло официально — я открыла его при дедушке и зачитала вслух. Михаил сообщал, что краска на ткани, которую я окрашивала, себя оправдала. Вернул образец, который я и продемонстрировала.

А вот второе письмо он передал с нарочным. И прежде попало оно в руки Дуняши. Внутри лежал засушенный василёк и короткая записка. Михаил просил простить ему эту вольность и писал, что цветок напомнил ему мои глаза. Что вспоминает нашу встречу. И что хотел бы знать, думаю ли я о нём хоть изредка.

Дуняша спросила, будет ли ответ. Я подумала и черкнула пару вежливых строк. Сама не понимала, как ко всему этому относится. Безусловно было приятно внимание. Да и Михаил мне нравился. Но разве у нас может быть будущее?

Теперь — третье письмо.

Я разорвала печать. Мне на колени выпал сложенный листок. Развернула. Там оказались стихи. Немного наивные. Про неразделенную любовь.

— Ответ будете писать, барышня? — спросила Дуняша. — Или спровадить мне посыльного?

Я помолчала. Подумала.

— Передай на словах… — я запнулась, потом добавила: — Что я тронута.

— Эх, как бы Николай Петрович не узнали. У Елизаветы Николаевны так же роман с вашим батюшкой начинался, — немного сварливо проговорила Дуняша.

— Зато она вышла замуж по любви, — перебила я. — А не за какого-нибудь надменного графа, которому есть дело только до себя.

К вечеру наконец-то пришло время надевать платье.

Дуняша подала мне корсет и началась пытка. Я затаила дыхание, пока она затягивала шнуровку.

— Не дышите, барышня. Ещё чуть-чуть.

— Я уже не дышу, — простонала я.

Потом — длинная юбка с кринолином, потом — платье.

Я взглянула в зеркало и ахнула.

Тёмно-синий шёлк платья мягко переливался в свете ламп. Открытые плечи подчёркивали тонкую шею. В ушах поблёскивали сапфировые серьги — подарок дедушки.

Из зеркала на меня смотрела незнакомая молодая женщина.

— Вы сегодня прекрасны, барышня, — прошептала Дуняша.

Я не узнавала себя.

Княжна Оболенская… самая настоящая. Разве я могла такое представить, когда торговала пирожками на площади?

— Пора, барышня. Гости уже съезжаются.

Я взяла веер, повела плечами и вышла в гостиную.

Я вышла в гостиную, стараясь держать спину прямо, как учила мадам Лежене.

В первый момент я конечно же растерялась при виде московской знати, приехавшей познакомиться с наследницей рода Оболенских. Дамы все в шелках и кружевах, а мужчины в мундирах и фраках. Блеск брильянтов и жемчугов соперничал со светом свечей. Воздух дрожал от голосов, шуршания юбок и звона бокалов.

Но стоило мне показаться на пороге как разговоры стихли. Все взгляды устремились на меня.

— Ксения, — раздался рядом голос дедушки.

Лакей подвез коляску и князем и поставил рядом со мной. Дедушка взял меня за руку.

— Ты так похожа на мать, — тихо сказал он, и в его голосе мне послышалась горечь. — Та же стать, те же глаза… Елизавета в молодости выглядела точь-в-точь.

Я не знала, что ответить, поэтому просто пожала его пальцы.

— Пойдём, — сказал дедушка. — Пора представить тебя гостям.

Он называл имена, титулы, фамилии. Я улыбалась, старалась запомнить хоть кого-нибудь, но лица сливались в один пёстрый поток.

— Княгиня Дашкова… Графиня Шереметева… Полковник князь Вяземский…

Я кивала, говорила «очень приятно» и чувствовала на себе любопытные, оценивающие, иногда недобрые взгляды.

Я сжимала веер и улыбалась.

— Граф Андрей Павлович Головин! — объявил дворецкий, и в зале снова стало тише.

Я подняла глаза.

Граф вошёл неторопливо, с лёгкой, чуть надменной улыбкой. Фрак на нем сидел безупречно, а держался он как человека, которому не нужно никому ничего доказывать.

Он поклонился дедушке, потом перевёл взгляд на меня.

— Ксения Алексеевна, позвольте поздравить вас с этим вечером.

— Благодарю, Андрей Павлович.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом он спокойно переключился на разговор с кем-то из соседей, а я перевела дыхание заметив, как сильно стиснула веер. Рядом с графом я всегда себя чувствовала неуютно. Так, словно занимаю чужое место.

Спустя полчаса всех пригласили к столу. И конечно же судьба в лице Николая Петровича распорядилась так, что моё место оказалось рядом с графом.

Стол ломился от яств. Буженина, заливная рыба, расстегаи, икра — всё это великолепие стояло на белоснежной скатерти. А вот столовых приборов не счесть! Слева, справа, сверху… Я растерянно моргнула, стараясь не подать виду.

«Сначала внешняя вилка, потом внутренняя», — всплыли уроки мадам Лежене. — «Десертные лежат сверху, ложка для супа — справа…»

Когда подали первую перемену — тонкие ломтики заливной рыбы с хреном — я на мгновение замерла.

Искоса поглядела на графа.

Тот словно заметил мой взгляд. Не поворачивая головы, спокойно взял рыбную вилку — крайнюю слева. И только потом чуть покосился в мою сторону.

Я взяла ту же вилку. Почти небрежно. Словно так и собиралась сделать.

Разговор за столом сначала шёл о театральном сезоне, потом плавно перетёк на указ о казённых крестьянах.

— Вся эта суета с реформами ни к чему хорошему не приведёт, — произнёс кто-то через несколько мест. — Мужик к воле не готов. Дай ему сейчас волю — сопьётся и землю забросит.

Несколько голосов одобрительно загудели.

Андрей Павлович молчал, но молчал как-то весомо, будто просто ещё не счёл нужным высказаться.

— А вы что думаете, Андрей Павлович? — спросила дама напротив.

Он отложил нож.

— Думаю, что вопрос непростой. Спешка здесь опасна. Слишком многое завязано на существующем порядке. Прежде чем что-то менять, нужна система. Иначе выйдет хуже, чем было.

Я поставила бокал.

— Мне кажется, крепостное право отменят. И довольно скоро.

За столом стало чуть тише.

— Это неизбежно, — продолжала я спокойно, — не потому что мужик к воле готов или не готов. А потому что так дальше нельзя. Человек не может принадлежать другому человеку - это противоречит и здравому смыслу.

Пауза получилась неловкой, и я мысленно себя отругала, что не сдержалась.

— Это весьма... смелые суждения для барышни, — произнёс кто-то с лёгкой улыбкой.

Граф внимательно посмотрел на меня. Так, словно не ожидал, что я вообще осмелюсь рот открыть и произнести что-то толкового.

— Всё гораздо сложнее, Ксения Алексеевна. Крепостное право существует не просто так. Государство держится на порядке. Резкие перемены редко приносят пользу.

— Возможно. Но мы все равно к этому придем, — я упрямо поджала губы.

— Не думал, что вы приверженка либеральных взглядов, — произнес он снисходительно.

— А вы непримиримый консерватор? – с вызовом взглянула в его стальные глаза.

Дедушка поспешил прекратить нашу баталию.

— Господа, предлагаю оставить государственные вопросы министерствам и уделить внимание ужину.

Разговор быстро свернул в другое русло.

После стола гостей пригласили в залу. Заиграл небольшой оркестр. Первым танцем была полька.

Я стояла у края и смотрела, как пары выходят на середину. Рядом переговаривались и смеялись. Кавалеры подходили к дамам с приглашением. Я вдруг поняла, что чувствую себя совсем как Наташа Ростова на первом балу, только Андрея Болконского в моей версии не предвиделось.

— Позвольте?

Я обернулась. Андрей Павлович стоял передо мной и чуть склонил голову.

Отказать было невозможно. Да и танцевать хотелось. Я вложила пальцы в его ладонь.

Танцевал Андрей Павлович великолепно. Легко и уверенно ровно настолько, чтобы партнёрша не думала о шагах. Мы кружились в паре и совсем не разговаривали. Наверное, оба понимали, что стоит начать беседу, и мы снова начнём спорить.

Когда танец кончился, я отошла к окну подышать и собраться с мыслями.

Рядом остановились две дамы. Они были уверены, что я их не слышу или не понимаю, потому что разговор вели на французском.

— ...как ни пудри, как ни одевай всё равно видно отсутствие воспитания. Отец был бог знает кто, мать умерла чуть ли не в нищете... неизвестно, из какой дыры князь ее вытащил.

— Бедный Андрей Павлович, — отвечала вторая с задумчивым вздохом. — Говорят, князь лично просил его присматривать за внучкой. Он человек чести, отказать не мог. Хотя предпочел бы проводить время в более приятной компании. Кстати, взгляните на них…

Дамы повернули головы к бальной зале. Я последовала их примеру.

Граф танцевал с молодой женщиной в зелёном платье. Они о чём-то говорили, и она легко смеялась, запрокинув голову. Он тоже улыбался — по-настоящему, без той сдержанности, которая всегда присутствовала в его лице рядом со мной.

— Не правда ли, она прекрасная пара? Эта княжна Михайлова очень мила. Не чета новоявленной Оболенской…

Я сжала веер так, что костяшки побелели. Потом медленно повернулась к дамам.

— Mesdames, — произнесла я на безупречном французском, и они вздрогнули. — я польщена вашим вниманием к моей персоне. Однако замечу, говорить о людях за их спиной дурной тон. Даже если вы уверены, что вас не понимают.

И ушла прежде, чем они успели придумать ответ.

Дождалась конца вечера я с трудом. Граф еще раз приглашал меня на танец, но я отказалась, сославшись на усталость.

И уже жалела, что так опрометчиво обещала дедушке принять его предложение, если он решит свататься.

Представление московскому обществу всё же имело свои плоды.

Через пару дней после бала я получила сразу несколько приглашений. Княгиня Дашкова звала на обед, графиня Шереметева на небольшой музыкальный вечер в пятницу. А одно приглашение было от княжны Ольги Михайловой. Она звала меня завтра на чаепитие в пять часов пополудни, «на английский манер», как было аккуратно указано в записке.

Я сразу вспомнила миловидную брюнетку в зеленом платье, с которой танцевал Андрей Павлович. И вдруг подумала, что это неспроста.

— Дуняша, что ты знаешь о княжне Михайловой?

— А что о ней знать, барышня, — пожала плечами Дуняша. — Древний княжеский род. Единственная дочь, приданое богатое. Одна из самых завидных невест в Москве.

Потом ойкнула и поспешно добавила:

— И вы не из последних, барышня. Николай Петрович свою внучку за кого попало не отдаст. Опять же, его сиятельство Андрей Павлович в доме вхож. А он мужчина видный, холостой.

— Думаешь, хороший из него муж получится? — спросила я.

Нет, про замужество я пока всерьёз не задумывалась. Просто было интересно, что Дуняша ответит.

— Ко всякому мужу приспособиться надо, — вздохнула она. — Это хорошо, что не за старика какого, как вашу матушку сватали. Помню, сколько она слёз пролила… ослушалась родителя. А разве оно лучше вышло?

Я же задумалась, как бы поступила на месте Елизаветы? Понимала, одной любовью сыт не будешь. Но и против воли с нелюбимым жить что в этом хорошего?

Ванечка расстроился, увидев у меня стопку с приглашениями. Время после обеда мы обычно проводили вместе. Гуляли по саду, пока позволяла погода. Я читала ему книжки, а иногда со смехом вспоминали, как торговали пирожками на улице.

Как мне казалось, Ванечка скучал по тем свободным дням и своим пребыванием в доме тяготился. Все время поправлял у горла накрахмаленный ворот рубашки. И так и норовил снять ботинки и побегать босиком несмотря на то, что уже заметно похолодало.

— Ксюха. А правда, что ты скоро замуж выйдешь? – спросил, когда мы вышли на прогулку.

— Кто тебе сказал?

— В людской говорят. — Он поддел носком ботинка камушек на дорожке. — Выйдешь замуж и бросишь меня.

— Что за глупости.

— Не глупости. — Он остановился и посмотрел на меня серьёзно, совсем не по-детски. — Это ты сейчас так говоришь. А потом дети свои появятся. Твоему мужу я и нужен не буду. Не захочет терпеть в своем доме.

— С чего ты взял?

— Когда эти двое господ за мной приехали в участок, один из них меня хотел сразу в приют отправить. А второй сказал: «Пусть княжна решает». И деньги за меня не пожалел городовому. Если соберешься замуж, за него и выходи, он добрый.

— Это ты про Михаила Егоровича?

Ванечка пожал плечами.

— Не знаю по именам. Видный такой. Вам, барышням, такие нравятся.

Я рассмеялась и потрепала его по голове.

— Много ты знаешь. Ладно, хватит о замужестве. Пойдём лучше я тебе книгу почитаю.

На завтра после обеда я оделась и отправилась к княжне Михайловой.

Ее дом оказался нарядным особняком в тихом переулке. Чаепитие проходило в малой гостиной. На столиках дымились фарфоровые чайники, а между вазочками с вареньем и пирожными стояли букеты поздних астр.

Кроме хозяйки присутствовало ещё шесть дам разного возраста. Меня приняли вполне любезно. Задали вежливые вопросы о том, нравится ли мне в Москве и похвалили прошедший вечер.

Я сидела с чашкой чая и больше помалкивала. Приглядывалась к дамам, заметив, что одни отнеслись ко мне весьма благосклонно. Но были и те, кто смотрел свысока.

Разговоры сначала крутились вокруг моды и последних сплетен, и, как водится, не обошлось без обсуждения мужчин. Перечисляли завидных женихов и в разговоре всплыло имя графа Головина. Я невольно навострила уши. Он был единственный, кого я знала. Да и дедушка намекал, что не прочь с ним породниться.

— Мужчина он видный, — произнесла одна из дам среднего возраста с лицом, излишне усыпанным белилами. — Но не пристало графу самому мануфактурами управляться, как какому-нибудь мастеровому.

— Зато состоятельный. Хотя это не всегда открывает двери в лучшие дома.

— Но многие не обращают внимания ни на его молодой титул, ни на промышленность, — продолжала дама. — Князь Оболенский с ним весьма учтив. Уж не ждать ли нам скорой помолвки?

Дамы посмотрели на меня. Я не преминула улыбнуться. Но прежде чем успела ответить, княжна Ольга со звоном поставила чашку на блюдце.

— У графа дела с князем Оболенским, — произнесла она ровным голосом. — А деловые люди, как известно, весьма расчётливы.

Сказано это было мягко. Даже с улыбкой. Но почему-то мне почудилась в её словах шпилька.

Ко мне нагнулась соседка и тихо шепнула:

— Не обижайтесь на княжну Ольгу, душенька.

Я удивлённо посмотрела на неё.

— Год назад граф Головин сватался к ней, — пояснила она, понизив голос. — Но отец отказал. Решил, что недостаточно хорош. Титул у Головиных сравнительно молодой, дед Андрея Павловича получил его за службу. А сам Андрей Павлович разбогател на производстве. Но, согласитесь, это не совсем то, чем принято гордиться в приличном обществе. А княжна, говорят, была совсем не против выйти за него. Вот и сердится до сих пор.

Я вернулась домой к ужину. Лакей встретил меня в прихожей.

— Ксения Алексеевна, его сиятельство просят вас к себе.

— Что—то случилось?

— Не могу знать—с.

Я поднялась наверх. Дедушка сидел в кабинете, посмотрел на меня так, что сразу поняла, что—то произошло неладное.

— Николай Петрович, вы хотели меня видеть? — спросила я, закрывая дверь.

— Присаживайся, — он кивнул на конверт, лежащий перед ним. — Прочти это.

Я взяла письмо и сразу поняла, что оно от Михаила. Конверт был распечатан. Ясно, что дедушка ознакомился с содержимым и теперь едва сдерживался в проявлении чувств.

Я быстро пробежалась по строчкам.

«Ксения Алексеевна, надеюсь, вам понравились мои стихи. Я не смею просить ответа, но мне важно, чтобы вы знали — мои чувства искренни. Простите, что пишу без разрешения, но сердцу не прикажешь…»

Я опустила лист.

— Это ничего не значит, — решительно сказала я, поднимая глаза на дедушку.

— Ничего не значит? — голос его дрогнул. — Сколько ведется переписка между вами?

— Михаил Егорович написал мне несколько раз. Я не вижу в этом ничего предосудительного.

— Не видишь! Ты была обязана сразу показать мне! Я этого молодца со свету сживу — прогоню с мануфактур без единой рекомендации, пусть попробует найти место! – кипятился князь.

— Он ни в чём не виноват! — выступила я в защиту. — Михаил Егорович хороший специалист, и наказывать его за письма несправедливо!

— Это уже мне решать! А от тебя я жду, чтобы ты вела себя достойно своего положения! Не для того я тебя из нищеты вытаскивал, чтобы ты сама же губила своё будущее! — князь стукнул кулаком по столу, но тут же схватился за грудь и побледнел.

— Николай Петрович! — я бросилась к нему.

Назвать князя дедушкой язык никак не поворачивался.

— Ступай, — он отстранил меня. — слишком много воли я тебе дал. Будешь мне теперь отчитываться о каждом своем шаге. А уж твою судьбу позволь мне решать!

Я вспыхнула от обиды и несправедливости.

— Может быть меня в комнате запрете? До самой свадьбы с каким-нибудь стариком. Поэтому мама и сбежала…

Я осеклась под ледяным взглядом князя.

— Я все сказал, Ксения. Пока ты живешь в этом доме, изволь подчиняться.

Я вспыхнула и резко встала. На сердце было мерзко. Так бывает, когда сказал лишнее и сам это знаешь, но слов уже не вернуть.

Про маму не нужно было. Совсем.

Я вышла от дедушки, прошла к себе. Дуняша спросила, не буду ли я ужинать.

— Нет, — ответила я. — Принеси молока.

Выпила стакан, но внутри всё продолжало кипеть. Я прокручивала в голове упреки, злилась и не знала, как быть дальше.

Князь не вышел к ужину, как мне сказала Дуняша. Впрочем, я тоже осталась в комнате. Боролась с собственным упрямством и с мыслью, что первый шаг к примирению должна сделать я.

Но как же сложно перешагнуть через обиды! Расположение князя я терять не хотела. И дело было вовсе не в деньгах — просто мы теперь единственные родные люди друг у друга.

А потом, уже под вечер, в дверь постучали.

— Барышня, — лакей запыхался, — беда. Николаю Петровичу дурно.

Меня словно ледяной водой окатили.

Дедушка лежал в спальне на кровати, лицо перекошено, правая рука неподвижна. Он пытался что—то сказать, но губы не слушались. Издавал только невнятные звуки.

— Николай Петрович! — я бросилась к нему. — Доктора! Срочно позовите доктора!

Лакей убежал. Я сжимала холодные пальцы князя, не зная, что делать.

— Всё будет хорошо, — шептала я, хотя сама не верила в это. — Всё будет хорошо, слышите?

Николай Петрович лишь грустно взглянул на меня.

— Дедушка – прошептала я, чувствуя, как разом нахлынуло раскаяние. Возможно, если бы не наша стычка, ничего бы и не было.

Доктор приехал через час.

Вышел хмурый, снял очки, протёр их.

— Удар, — сказал он коротко. — Апоплексический удар. Дело плохо, барышня. Ближайшие дни решающие.

Я всплакнула.

Быстро. Зло. Сердито на саму себя. Проталкивая внутрь колючий ком страха, что дедушка может не выжить.

Потом умылась ледяной водой, чтобы прогнать слезы, отослала прислугу и осталась с князем одна. Быть с ним, ухаживать — это самое малое, что я могла сделать.

Я сидела у его постели на низком стуле, держала его руку — жёсткую, с набухшими венами, непривычно лёгкую. Меняла холодный компресс на лбу. Поила с ложечки липовым отваром, который велел приготовить доктор. По чуть-чуть, осторожно, чтобы не поперхнулся. Когда он беспокойно двигался во сне, шептала, чтобы он слышал голос.

— Дедушка, всё будет хорошо. Я здесь. Слышишь? Я никуда не уйду.

За окном шумел ночной дождь. В доме было тихо, только потрескивал огонь в камине да мерно тикали часы на каминной полке.

Я думала о том, как мало времени мы провели вместе, а до этого я не знала, что он существует. Он не знал обо мне. Два чужих человека, которых связала только кровь и случай.

А теперь мысль о том, что могу его потерять, причиняла почти физическую боль.

Ночью дедушка метался. Что-то говорил невнятно. Среди бессвязных слов я несколько раз разобрала имя мамы. И от этого становилось ещё тяжелее.

Ночь тянулась бесконечно долго. Под утро я сама не заметила, как задремала, уронив голову на край кровати.

Проснулась от тихого прикосновения. Дедушка смотрел на меня и слабо сжал мои пальцы.

У меня тут же защипало глаза.

— Дедушка… — прошептала я. — Ты меня слышишь?

Он едва заметно моргнул. И этого оказалось достаточно, чтобы во мне проснулась надежда.

Днем пришёл доктор.

Осмотрел. Покачал головой. Предложил кровопускание — верное средство, по его словам.

Вспомнила, что в моём времени это считалось варварством. Но здесь это была норма.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Никакого кровопускания.

Доктор поднял брови.

— Ксения Алексеевна, при апоплексическом ударе это общепринятая практика...

— Нет, — повторила я упрямо. — Он и так слаб. Я не позволю.

Доктор поджал губы, но спорить не стал. Вместо этого оставил порошки, велел соблюдать покой и беречь больного от волнений.

После его ухода я снова вернулась к постели. Читала вслух свежую газету. Потом взяла книгу.

Не знаю, понимал ли меня дедушка, но мне казалось, пока он слышит мой голос, он остаётся здесь. С нами.

Ближе к вечеру осторожно заглянул Ванечка.

Он подошёл ближе. Положил на столик у кровати небольшое яблоко.

— Вот… принёс.

Я улыбнулась и кивнула на стул рядом. Он сел прямо, как его учили, и уставился на дедушку с таким напряжённым вниманием, будто взглядом мог помочь.

Посидел молча минут пять. Потом сказал шёпотом:

— Ксюха. Вот я вырасту, выучусь на доктора, и никто никогда болеть не будет.

У меня снова защипало в глазах.

— Очень на это надеюсь, Ванечка.

На третий день дедушке стало заметно лучше.

Он уже мог говорить — медленно, с усилием, правая сторона ещё слушалась плохо. Пил бульон сам, без ложки.

После обеда дедушка велел позвать камердинера и долго что-то ему объяснял.

Меня попросили выйти. Я не стала спорить. Понимала, есть дела, которые мужчины предпочитают обсуждать без свидетелей.

Когда камердинер вышел из комнаты, то произнес жестким тоном, копируя интонации князя:

— Николай Петрович просят передать, чтобы вы отдохнули, барышня. И ждут вас вечером.

Я удивилась, но спорить не стала. Подумала, что дедушке хочется побыть одному. Или, наоборот, он меня пожалел. Я эти три дня практически жила в его комнате.

Впервые за несколько дней переоделась к ужину и даже попыталась что-то съесть.

Вечером я тихо вошла в спальню. Дедушка лежал с закрытыми глазами. Я осторожно опустилась на стул рядом и раскрыла книгу.

Дверь за моей спиной негромко скрипнула. Я обернулась, ожидая увидеть Дуняшу.

Но на пороге стоял Андрей Павлович.

Дедушка открыл глаза. Увидел нас обоих — и будто заметно успокоился.

Я сидела рядом с кроватью. Андрей Павлович стоял чуть поодаль, у камина, высокий и, как всегда, серьёзный.

Князь перевёл взгляд с меня на графа.

— Благодарю… что пришли, Андрей Павлович.

Голос его звучал тихо и хрипло. Каждое слово давалось с трудом.

— Николай Петрович, — граф шагнул ближе к постели.

Дедушка немного помолчал, собираясь с силами.

— Стар я стал… — произнёс он наконец. — И, видно, Господь напоминает об этом всё настойчивее.

— Не говорите так, — вырвалось у меня.

Он слабо улыбнулся.

— Все мы смертны, Ксения.

Дедушка помолчал, собираясь с силами. Потом заговорил медленно, с паузами между словами:

— Я хочу… видеть вас вместе. Пока я ещё… могу это видеть. — Он перевёл взгляд на меня. — Андрей — человек надёжный. Я знаю его давно. Он не обидит тебя, Ксения.

Я замерла.

Бросила растерянный взгляд на графа. Лицо его было непроницаемым, но он смотрел на дедушку внимательно, и без той холодности, которую я привыкла в нём видеть. Словно заранее знал всё, что тот скажет.

Андрей Павлович молчал несколько долгих секунд. Потом произнёс спокойно:

— Ваше доверие делает мне честь. Однако решение должно принадлежать Ксении Алексеевне.

Он взглянул на меня и добавил:

— Если позволите, я бы хотел переговорить с вами наедине.

Дедушка едва заметно кивнул и закрыл глаза.

Мы расположились в гостиной.

Я попросила подать чаю — больше для того, чтобы занять руки и дать себе минуту. Лакей принёс поднос и бесшумно удалился.

Граф сидел напротив. С таким видом, словно собирался обсудить деловой вопрос. Без лишних слов.

Я ждала.

— Ксения Алексеевна, — начал он ровно. — Я понимаю, что момент выбран не лучший. Но Николай Петрович прав в том, что откладывать этот разговор не следует. — Пауза. — Я прошу вашей руки.

Я смотрела на него. Да, как и любой девушке, мне хотелось пылких признаний, клятв и кольца, надетого на палец со словами о любви. Но, видно, не судьба.

— Я не стану говорить вам о чувствах, которых пока нет, — продолжал он. — Это было бы нечестно с моей стороны, а вы, насколько я успел заметить, цените честность. — Он чуть наклонил голову. — Но я могу обещать вам другое. Вы будете иметь положение, средства и свободу заниматься тем, что вам важно. Я не стану вмешиваться в ваши дела без необходимости. И слова своего я не нарушу.

В гостиной было тихо. За окном шумел вечерний город.

Я задумчиво смотрела на свою чашку, словно на её дне могли прятаться ответы на все вопросы.

Что ж, честное предложение. Без красивых слов, без обещаний луны и звёзд. Просто: вот что я могу дать, вот чего не будет. Решайте.

И почему-то именно эта честность задела меня сильнее, чем если бы он говорил о любви. В конце концов, я девушка — мог бы сказать что-то приятное. Хотя бы для виду.

Мужлан, одним словом.

— Андрей Павлович, — сказала я наконец. — Вы делаете это из-за мануфактур?

Он помолчал секунду.

— Не стану отрицать, дела Оболенского мне небезразличны. Мы с Николаем Петровичем уже несколько месяцев обсуждаем строительство новой механической фабрики возле Покровского.

— Механической?

— Английские станки. Они работают быстрее обычных и требуют меньше ручного труда. За такими производствами будущее.

— И без брака это невозможно?

— Возможно, — спокойно ответил граф. — Но после болезни Николая Петровича многое может измениться. Наследство, управление, разрешения, обязательства. Такие дела редко проходят без споров и задержек.

Он помолчал.

— Вы наследница. Брак сделал бы положение более определённым. Для всех.

Я смотрела на него.

— И только?

— И ещё одно, — добавил он, чуть помедлив. — Вы достаточно разумны, чтобы не требовать того, чего нет. Я предлагаю вам партнёрство, Ксения Алексеевна.

— Партнёрство? — повторила я медленно. — Вы имеете в виду, что мы будем жить… как деловые люди?

— Именно.

— То есть каждый сам по себе?

— У каждого будет своё пространство. Свои дела. Без лишних обязательств. Просто прошу вас соблюдать приличия.

Я проглотила ком, вставший в горле.

Всё изложнно сухо. По-деловому. Разложено по полочкам, как в бухгалтерском отчете. Ни тебе дрожи в голосе, ни намёка на нежность. Только чёткие условия сделки.

И, наверное, я даже… рада.

У меня будет своя жизнь, в которую граф не станет совать нос. Не нужно будет отчитываться о каждом шаге, подстраиваться под чужие привычки или делать вид, будто между нами существуют чувства, которых нет.

Разве не этого я хотела? Свободы.

Возможности заниматься мануфактурами, Ванечкой, собственными делами. Без мужа, считающего жену красивым дополнением к своему дому.

Я украдкой взглянула на Андрея Павловича.

Он сидел напротив, спокойный и невозмутимый, будто обсуждал новый торговый договор, а не собственную женитьбу.

«Какой ни есть — сухарь», — подумала я с лёгкой горечью.

И всё же… именно такая честность сейчас была мне нужнее всего.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я согласна.

Граф чуть заметно улыбнулся.

— Благодарю вас, — сказал он просто.

К дедушке мы вошли вместе.

Он не спал — лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Когда мы появились на пороге, повернул голову.

Я подошла и взяла его руку.

— Николай Петрович, — голос у меня был ровным. Я очень старалась. — Андрей Павлович сделал мне предложение. Я ответила согласием.

Свадьбу решили не откладывать.

После разговора с дедушкой всё завертелось быстро и как-то удивительно буднично. Андрей Павлович сказал, что не видит смысла тянуть — здоровье Николая Петровича могло ухудшиться в любой момент, а ему очень хотелось видеть нашу свадьбу.

Мы обговорили, что после венчания будет небольшой обед для своих. Потом Андрей Павлович должен был отправиться в Петербург. Его ждали дела в министерстве, связанные со строительством новой фабрики. Я же пока оставалась в Москве с дедушкой.

Мне всё казалось каким-то нереальным. Не верилось, что через каких-то несколько дней я стану графиней Ксенией Головиной. Увы, больше не княжной. Но холостого князя, претендующего на мою руку и наследство в виде убыточных мануфактур, у дедушки в запасе не имелось.

А вот графу он доверял всё самое дорогое.

Порой мне даже казалось, что мануфактуры и фабрики дедушка любит гораздо больше собственной внучки.

Но я понимала его. Он искренне хотел устроить моё будущее. По-своему. Так, как считал правильным. И найти такого мужа, который возродит наследие Оболенских, а не полностью уничтожит его.

По крайней мере, мне не придётся жаловаться, что мой муж стар или нехорош собой. Пожалуй, наоборот: Андрей Павлович идеален настолько, что я казалась себе простушкой в его присутствии.

Всё в нём совершенно — отточенный надменный взгляд, волевой подбородок, тонкий нос с лёгкой горбинкой. Тёмные волосы с выверенным пробором. Мужская стать, позволяющая думать, что он не только в кабинете штаны протирает, но и не чурается истязать своё тело упражнениями.

Я знаю себе цену. Но всё равно не могу представить себя рядом с таким совершенством. Я таких мужчин всегда избегала. Хотелось душевности. Тепла.

Наверное, в детстве не хватило. Отец был женат на работе. Мама сбежала от отца с другим мужчиной. Оставила меня. Впрочем, отец бы и не отдал. Обеспечивал меня всем. Любил по-своему. Но вот тепла всё равно не хватило.

Поэтому, наверное, я и запала на Михаила. Он казался простым, каким-то своим в доску. Предсказуемым. Таким, кто будет шептать нежности на ушко и признания в любви облекать в стихотворную форму. И кольцо подарит, опустившись на одно колено и протягивая подрагивающими от волнения пальцами.

Всё, как мне бы хотелось.

Вот только Михаил даже не граф. А на необдуманные поступки я не способна. Так что дедушка зря опасался. Я бы никогда не повторила судьбу его дочери и своей матери. Для этого я недостаточно романтична и слишком прагматична. И верю, что любовная лодка легко разобьётся о быт.

Но всё же вспоминала Михаила с лёгкой грустью.

Писем он мне больше не слал. Наверняка известия о моей свадьбе дошли до Покровского. И у него хватило благоразумия остановиться. Для нас обоих так будет лучше. Всё же я не хотела терять толкового управляющего в его лице.

Пусть граф занимается фабрикой, а мне отдаст убыточные мануфактуры. Не хочу полностью полагаться на его милость. У меня должен быть свой источник дохода. Тем более что он обещал не вмешиваться.

Платье мне сшили за неделю. Я выбрала светло-кремовый шёлк с серебристой вышивкой по корсажу и рукавам. Белые платья были не в ходу, и я не стала отходить от традиций.

Дуняша крутилась вокруг меня и всё пыталась научить житейской мудрости.

— Вы главное, ничего не бойтесь, — шептала она, затягивая шнуровку. — Как ляжете на постель — глаза зажмурьте. А граф мужчина наверняка опытный, сам сделает всё как надо. Там и делов-то всего ничего, минут на пять. А потом легче станет. Привыкнете. А как детишки пойдут, так и вовсе другие заботы появятся.

Я, конечно, фыркала про себя. В прошлой жизни с невинностью давно рассталась. И мужчины разные были. Но так, чтобы надолго с одним, ни с кем не получилось.

Думала, время ещё не пришло встретить того единственного. А теперь что уж мечтать.

Поэтому насчёт первой ночи не заблуждалась. Наверняка всё будет чётко и по-деловому. И мы вполне уложимся в отведённые Дуняшей пять минут.

Зачем время на пустяки терять, когда его можно с пользой потратить на более полезные вещи?

Перед венчанием я зашла к дедушке. Покрасовалась, повернулась в разные стороны.

— Красивая… — с трудом проговорил он.

И посмотрел на меня так, что в глазах защипало.

Я подошла ближе. Слезинка скользнула по моей щеке. Дедушка осторожно коснулся её сухим пальцем.

— Ну полно… — слабо улыбнулся он. — Андрей… хороший человек. Надёжный.

Я кивнула. Не хотела расстраивать дедушку своим смятением. И не хотела, чтобы он видел, что радости в моих глазах ни на грош.

Экипаж привёз меня в небольшую церковь рядом с домом. Гостей почти не было. Какая-то дальняя родня со стороны Оболенских — пожилая пара. Я видела их на торжестве. Да несколько человек со стороны Андрея Павловича. Я и не знала никого.

К алтарю меня подвёл Ванечка. Ему сшили костюмчик, и, пожалуй, в лоске он сейчас не уступал и самому графу. Вёл меня так важно. Потом оставил рядом с Андреем Павловичем.

На миг мы встретились глазами. Я споткнулась о его стальной взгляд и именно в этот момент окончательно поняла, что всё происходит на самом деле.

Сам обряд прошёл в каком-то сне. Услышала слова священника:

— Согласны ли вы?

— Да, — машинально ответила.

Когда на пальце оказалось кольцо, я вдруг поняла.

Всё.

Обратной дороги больше нет.

Теперь я графиня Головина.

Домой возвращались все дружно. Караваном из нескольких экипажей. Праздновать решили в особняке князя Оболенского. Переезжать к Андрею Павловичу я пока не собиралась. По крайней мере, пока дедушка немного не окрепнет.

Столы ломились от яств. Гости обедали с большим аппетитом и то и дело поднимали тосты за счастье молодых.

Я ела мало и краем глаза поглядывала на мужа. Он даже ел с каким-то совершенством. Безукоризненно. Каждое движение выверено.

А ведь ещё первая брачная ночь впереди.

Пусть у нас и договорной брак, но одну ночь мы вместе провести обязаны. Или нет?

Эта мысль сидела в голове занозой и не давала покоя. Волновала и нервировала. И я уже думала прислушаться к словам Дуняши: лечь в постель и зажмуриться. А граф… дальше уже его проблемы.

К вечеру одна из пожилых родственниц хлопнула в ладоши.

— Пора проводить молодую супругу.

Дамы тут же оживились. Меня подняли из-за стола. Кто-то расцеловал. Кто-то пожелал счастливой семейной жизни.

Я только улыбалась и мечтала провалиться сквозь землю. Старательно не смотрела в сторону Андрея Павловича.

Нет, Андрея.

Пора привыкнуть так его называть.

Меня отвели в мою спальню. Дуняша расстаралась. Сменила постель на шёлковую, разложила кружевные подушки, зажгла свечи.

Потом помогла мне снять платье и облачила в длинную ночную рубашку.

— Ну всё, барышня, — прошептала она. — Не буду вам мешать.

И задула половину свечей, сделав интимный полумрак.

Я вытянулась в постели. Внутри всё замерло от ожидания.

Вот дверь скрипнула. Услышала неспешные шаги мужа. Шорох снимаемого сюртука. Андрей приблизился к кровати.

Я не выдержала и зажмурилась.

Я зажмурилась. Но лишь на мгновение.

В конце концов не такая уж я трепетная лань, чтобы от вида мужского обнаженного тела в обморок падать.

К тому же граф и не спешил раздеваться.

Андрей стоял у кровати без сюртука, в белой рубашке. Смотрел на меня. Я смотрела на него в ответ. Мы оба словно не знали, с чего начать.

Ситуация была донельзя двоякой.

— Ксения Алексеевна, — он чуть кашлянул. — Ксения, если позволите.

— Отчего же нет. — Я поднялась повыше на подушках, одеяло дёрнула до подбородка. — Мы теперь супруги. И я буду называть вас Андрей.

— Конечно. Так будет правильней.

Мы помолчали.

— Может быть, хотите лимонада? Или конфет? — учтиво поинтересовался он, кивнув на сервированный столик в углу.

— Нет. Но вы угощайтесь.

— Пожалуй, тоже откажусь. — Он помолчал ещё секунду. — Какие у вас планы после моего отъезда?

— Мм… буду ухаживать за дедушкой.

— Благородно.

— И займусь мануфактурами.

— Неразумно.

— Почему? – я села на кровати, придерживая одеяло на груди.

— Потому что ткацкую я намерен закрыть. — Он сказал это спокойно, как само собой разумеющееся. — Убыточное предприятие. Оборудование продам, помещения под склад приспособлю. Суконное производство пока оставлю, оно хотя бы на себя работает.

Я задохнулась от возмущения. Вот как раз на ткацкую мануфактуру у меня и были идеи.

— Нет уж. Ткацкую я вам не отдам. Я забираю ее себе.

— Зачем она вам? – Андрей изогнул бровь, — я обещал обеспечить ваше будущее. Но вкладывать средства в убыточное предприятие не намерен.

— Но я хочу попробовать.

Андрей снисходительно улыбнулся. Так, словно я у него игрушку выпрашиваю.

— Нет, Ксения Алексеевна. Уверен, Николай Петрович меня поддержит. Мы уже договорились, что я оставлю суконное производство. А текстильным распоряжусь по своему усмотрению.

Договорились они! И когда только успели? За моей спиной? Или еще раньше?

— Вы обещали не вмешиваться в мои дела. А ткацкая мануфактура и красильни мое дело. Дело Оболенских. Уступите мне ее.

Граф нахмурился. Явно для себя он все решил и теперь мой каприз рушил его выверенные планы.

— Это не игрушка. Что вы с ней будете делать? Поиграете в деловую даму и бросите? Найдите себе хобби. Занятие по душе. Организуйте свой салон, сейчас это модно. А не нравится, занимайтесь домом, детьми…

Он осекся. Мы разом посмотрели друг на друга.

— Наследники входят в наш договор? – спросила подозрительно.

— Это было бы логично, Ксения Алексеевна, — как-то немного глухо ответил он.

Андрей присел на край кровати. Потянулся рукой, провел костяшками по щеке. Заправил выбившуюся прядь за ухо.

А затем медленно приблизил лицо, намереваясь поцеловать.

Я дернулась в сторону. Отчасти специально. Внутри все еще кипело из-за мануфактуры и хотелось поставить точку в этом вопросе. И совсем не так, как планировал граф.

— Текстильная мануфактура моя, — упрямо произнесла, глядя ему в лицо.

Андрей отстранился. Вздохнул.

— Поступим так. Я назначу вам содержание, Ксения Алексеевна. Ровно на год. Можете делать с ним все что хотите. Можете потратить сразу. Или растянуть на весь год. Мануфактуру пока оставлю за вами. Она пока мне без надобности. А через год, я надеюсь, дурь выветрится из вашей очаровательной головки.

Плохо он меня знает. Дурью я свою идею не считала, но и делиться ею не собиралась. С графа станется зарубить все мои начинания на корню одной лишь пренебрежительной усмешкой.

— По рукам, — я смогла улыбнуться. Как мне кажется, вполне мило, без оскала.

— Что ж, раз с этим вопросом решили… — Андрей внимательно посмотрел на меня.

Улыбка вновь сползла с моих губ. Я хмуро наблюдала за ним.

Неужели опять целоваться полезет? Или того хуже, сразу к делу приступит. Зачем ему щадить мои чувства? Это не по-деловому.

Граф же поднялся и спокойно произнёс:

— Ксения Алексеевна. Завтра на рассвете я уезжаю в Петербург. Поэтому не стану вас беспокоить своим присутствием. Понимаю, нам нужно время привыкнуть друг к другу и совсем не хочу принуждать вас к близости.

Он достал и положил на кровать небольшой футляр.

— Это мой свадебный подарок.

После чего пожелал мне доброй ночи и вышел из комнаты.

Я взяла футляр и раскрыла его. На бархатной подложке лежало ожерелье — тонкая цепочка, а на ней сапфир в обрамлении мелких бриллиантов. Камень переливался в свете свечей глубоким синим светом.

Я с восхищением погладила камни.

Потом задумчиво посмотрела на закрывшуюся за графом дверь. Не совсем понимая, что испытываю. Облегчение или капельку сожаления, что брачная ночь оказалась совсем не такой, какой ей положено быть.

После отъезда Андрея погода безнадежно испортилась и зарядили дожди. Возможно, именно эта сырая, промозглая погода или осознание выполненного долга так подействовали на дедушку, но он заметно ослаб.

Теперь я всё чаще кормила его с ложечки. Уговаривала выпить бульон или травяной отвар. Иногда он открывал глаза, смотрел на меня вполне осмысленно. А через час уже бредил и разговаривал с людьми, которых давно не было в живых.

Несколько раз он назвал меня Лизой.

— Доченька… — шептал он, и я сжимала его руку, не зная, что ответить.

Каждый такой момент тяжело отдавался в груди. Внутри всё сжималось от беспомощности. Возможности медицины были ограничены и все сводилось к тому, что приходилось уповать на милость божью.

Вся эта ситуация меня угнетала. Я вежливо отказалась от нескольких приглашений на чаепития и вечера. Сейчас мне было не до светских улыбок и пустых разговоров.

Однажды после полудня из Покровского прибыл курьер с документами. Я велела его обогреть, накормить после дороги, а потом пригласить в кабинет.

С тех пор как дедушка слег, я всё чаще наведывалась в его кабинет. Садилась в его кресло, перебирала бумаги, вникала в цифры. Это было единственное место, где я чувствовала себя нужной.

Вот и сейчас я взяла пакет с документами, развязала тесёмки и принялась изучать.

Отчёт за месяц по ткацкой и красильне. Ведомости по суконному. Счёт от поставщика шерсти просроченный, с пометкой «повторное уведомление». И отдельно, на листке — донесение о браке.

Большая партия ситца вышла с браком по окраске — цвет лёг неровно, с разводами. Продать её можно было теперь только за бесценок.

Убытки росли.

Я отложила бумаги и потёрла переносицу. В дверь постучали. Вошёл тот самый курьер с Покровского.

— Присаживайтесь, — сказала я, указывая на стул. — Расскажите, что там у вас происходит.

Мужик неловко сел на краешек и начал говорить. Чем дальше он рассказывал, тем тяжелее мне становилось на душе.

Оказалось, что перед свадьбой дедушка, ещё будучи в относительном здравии, распорядился уволить Михаила Баранова. А через несколько дней уволился и его отец, Егор Савельевич.

— А кто сейчас управляет мануфактурами? — спросила я.

— Так Захар Петрович, — мужик пожал плечами. — Из бывших мастеров. Толковый, но… без хозяйской руки не тянет. Боязно ему решения принимать.

Я отпустила мужика и долго сидела в кабинете, глядя на мокрое окно.

Посоветоваться было не с кем.

Дедушка лежал и безучастно смотрел в потолок. Андрей был в Петербурге, и даже если написать, я заранее знала ответ. Он скажет то, что говорил с самого начала – распустить мануфактур, продать станки и не тратить сил на убыточное.

И сейчас, чего уж там, это звучало разумно.

Андрей назначил мне содержание. Приличное — на год хватит и ещё останется. Можно было бы спокойно жить, ездить по гостям, шить новые платья и не думать о убытках, браке и просроченных счетах.

Зачем я вообще за это цепляюсь?

Но что-то внутри не позволяло сдаться. Эти мануфактуры были делом всей жизни дедушки. Рода Оболенских. И теперь — моим.

Я не хотела быть просто красивой женой при богатом муже. Хотела сама что-то решать. Хотела попробовать ту свою безумную идею, которую даже вслух не решалась произнести.

Я просто хотела сама из себя что-то представлять. Что бы дедушка гордился. И отец…

Я закрыла папку. Завтра. Я подумаю об этом завтра.

Но завтра стало только все намного хуже.

К вечеру прибыл гонец из Покровского. Я сразу поняла, что случилось что-то плохое. Лицо гонца было белым как мел.

— Барыня... На красильне пожар.

У меня похолодели пальцы.

— Пострадал кто-нибудь?

— Нет. Всех вывели. Господь уберёг.

Я медленно опустилась в кресло.

— Большой ущерб?

Гонец отвёл взгляд.

— Половина здания выгорела.

Я замерла, переваривая услышанное.

— Отчего начался пожар?

— Говорят... поджог, — Он шумно сглотнул. — исправник уездный приезжал. Нашли следы масла возле задней стены. Да и загорелось сразу в двух местах.

Пальцы сами собой выбили дробь по подлокотнику. В голове сразу закрутилось — кому это выгодно? Михаил, которого уволили? Егор Савельевич, ушедший в обиде? Кто-то из рабочих?

Или...

Андрей говорил, что хочет закрыть ткацкую и красильню. Решил таким макаром заставить меня отступить?

Неприятная мысль уколола.

Но выход у меня сейчас только один. Поехать в Покровское и увидеть все своими глазами.

Я сказала об этом дедушке на следующее утро. Умолчала о пожаре, чтобы не волновать его. Просто сказала, что хочу взглянуть на мануфактуры и поговорить с новым управляющим.

— Хорошо, — хрипло ответил Николай Петрович. — Езжай. Но полагайся во всём на Андрея.

— Конечно, — согласилась я. Хотя сама была другого мнения.

Где он, Андрей? В Петербурге. У него свои планы. Да и жизнь своя, с моей почти не связанная. Но дедушке знать об этом совсем не обязательно.

— Но может быть, мне лучше остаться? — я всё же беспокоилась.

Рядом с дедушкой будет опытная сиделка — Агафья Никитична. Она уже прислуживала князю во время прошлого приступа. Но всё же мне было неловко оставлять его одного.

— Нет. Поезжай. Что со мной сделается… — дедушка махнул рукой.

— Я быстро. Вернусь через несколько дней.

Я наклонилась и поцеловала дедушку в заросшую мелкой щетиной сухую щёку. Кажется, дедушка улыбнулся в ответ.

В Покровское я взяла с собой Ванечку и Дуняшу. Ванечке полезно побегать на просторе, да и небольшие каникулы ему не помешают. А без Дуняши я как без рук — и прислужница, и наперсница, и кладезь полезных сведений про всех и про всё.

День выдался неожиданно погожий — первый за много дней. Солнце то выходило, то пряталось, воздух был свежим, почти осенним. Только дорога напоминала о недавних дождях — трясло изрядно, колёса то и дело проваливались в размытую колею.

Ванечка всё забрасывал меня вопросами про Покровское, так ему было интересно, куда мы едем. И с грустью вспомнил, что пару лет назад с матушкой жили в каком-то селении. Там и коровы были, и овцы, и очень клевачий петух.

Дуняша слушала его, а под конец и вовсе всхлипнула. Потрепала по макушке и вынула из корзины сладкий пирожок с яблоками.

— На вот, поешь ещё. Сиротинушка…

Своих детей у Дуняши не было, и она всё больше привязывалась к Ванечке. А тот урчал от удовольствия как кот, когда она принималась гладить его по волосам, распутывая пальцами непослушные вихры.

В Покровское добрались после обеда. Голодными мы не были — Дуняша набрала целую корзину снеди, и мы почти всю дорогу жевали пирожки и запивали ягодным взваром из бутылки.

Отдыхать я не пожелала, хотя комната для меня была приготовлена, хотя с соблазном покосилась на высокую кровать с ворохом мягких подушечек. Но нет, если сейчас лягу, то руки до дел точно не дойдут. А мне нужно управиться со всем до конца недели.

Поэтому я послала в мануфактуры за управляющим, а сама пошла обосновываться в кабинете.

Захар Петрович появился через час. Я к тому времени успела осмотреть бумаги, что нашла в ящике стола. Но там не было ничего интересного, кроме старых оплаченных счетов и отчётов по мануфактурам не первой свежести.

В кабинет постучали, и вошёл мужчина. Крепкого телосложения, с густой светлой бородкой.

— Захар Петрович я. Новый управляющий. — Он мял в руках фуражку. — Видеть меня хотели?

— Да. Присаживайтесь.

Я дождалась, пока он суетливо усядется на стул напротив. Мужик сидел, смотрел на меня настороженно, явно не зная, что ожидать от городской фифы.

— Расскажите про себя. А потом перейдём к делам. Завтра утром я осмотрю мануфактуры и красильню.

Захар Петрович оказался из вольных. Родом из здешних мест, в молодости работал на суконной фабрике в соседнем уезде — сначала учеником, потом мастером по отделке. Лет десять назад перешёл в Покровское к Егору Савельевичу, при котором и прослужил старшим мастером ткацкого цеха.

А вот дела, по его словам, были совсем плохие. Незадолго до пожара пришла большая партия красителей — дорогих, которые ещё Михаил Баранов заказывал. Огонь уничтожил всё.

— А что с сукном?

— Большая партия с браком вышла. Да и когда пожар тушили, огонь перешёл на склад. Несколько рулонов испорчены.

— А что, правда поджог был? Кто это мог сделать по вашему мнению?

— Кто знает, — он развёл руками. — Может, лихие люди. Жалованье второй месяц задерживают, народ недоволен. А может, конкуренты. Тут в Вязниках купец Самохин сукном торгует, свою красильню строить начал.

Всё это нужно было переварить. Ясно, что поджигателей не найти. И теперь лишь нужно оценить ущерб и убытки.

Наутро я позавтракала и отправилась на мануфактуру пешком — воздух был свежий, а идти всего ничего.

Красильня представляла собой печальное зрелище. Стены почернели от копоти, крыша провалилась, запах гари до сих пор стоял в воздухе. Однако основные чаны уцелели, и восстановить производство было вполне возможно.

Захар Петрович ходил рядом и что-то объяснял. Я слушала вполуха, разглядывая обгоревшие балки. Не нужно быть великим специалистом, чтобы понять очевидное: восстанавливать выйдет дорого.

После мы пошли на склад.

Там картина была лучше. Огонь перекинулся с краю, сгорело несколько рулонов у входа. Остальное успели вытащить. Часть рулонов лежали во дворе под рогожей, с подпаленными краями.

Захар развернул один рулон, который не вышел по окраске. Цвет лёг неровно — разводы, пятна, переходы от светлого к тёмному. Именно то, что на производстве считается браком.

Но я посмотрела на это иначе.

— Что делать будем? — спросил Захар Петрович. — Если продать Самохину, хотя бы что-то отобьём. А этот, — он кивнул на бракованный рулон, — разве что на тряпки.

Я тронула ткань пальцами. Плотная. Хорошая основа.

— Нет, — сказала я. — Продавать мы ничего не будем. И на тряпки пускать тоже. Есть у меня другая идея.

Я ещё раз посмотрела на разводы — на этот неровный, живой, совершенно непредсказуемый цвет.

В мое время такое называли бы модным эффектом. И стоило бы дороже.

А здесь это лежит под рогожей во дворе и ждёт, пока его пустят на тряпки.

Нет. Не дождётся.

Чем больше я распалялась, рассказывая свою идею, тем больше сникал Захар Петрович.

— Помилуйте, Ксения Алексеевна… — наконец выдавил он, явно подбирая слова. — Но если позволите сказать… это же дело совсем новое, небывалое. Кто ж у нас готовое платье покупает? Всё больше на заказ шьют. А вдруг не возьмут? Убытки будут немалые. Ткань, швеи, время… А если всё залежится?

Я мысленно вздохнула.

Может, он и прав. Может, это и правда безумие — затевать швейное производство в убыточном имении, с обгоревшей красильней и бракованной тканью, без единого опыта в торговле. Андрей именно это и скажет, когда узнает. Скажет спокойно, без злорадства, что особенно обидно.

Но в голове у меня вертелось одно: кто-нибудь до этого всё равно додумается. Рано или поздно. Лет через двадцать в России будут готовые платья в магазинах, швейные машины, размерные сетки. Я это знала так же точно, как знала, что земля круглая.

Так почему этим человеком не могу быть я?

— Именно поэтому мы начнём с малого, — сказала я. — Сначала сделаем пробную партию — тридцать-сорок изделий. Простые юбки, блузки, домашние и повседневные платья. Ничего слишком вычурного. То, что можно быстро надеть и носить каждый день.

Захар Петрович слушал, но на лице его всё ещё было написано глубокое сомнение.

— А белый холст с подпалинами, — продолжала я, — пустим на нижние рубашки и панталоны. Они всегда нужны. Повреждения только по краям — большая часть ткани целая.

Захар Петрович смотрел на меня всё более растерянно. Потом не выдержал:

— Да кто ж всё это шить будет?

— Ваши же работницы.

— Ткачихи?

— Многие женщины умеют держать иголку.

Он почесал затылок.

— Это-то верно…

Я поднялась из-за стола и подошла к окну. Мысли неслись одна за другой, и я едва успевала их ловить.

Главная проблема была не в ткани и не в швеях. Главная проблема была в том, чего здесь не существовало вообще — размерной сетки. Каждая портниха шила по меркам конкретной женщины. Понятия «сорок четвёртый размер» не было ни у кого в голове. Ни у кого, кроме меня.

Значит, нужно создать.

Я резко обернулась.

— Захар Петрович.

— Да, барышня?

— Пригласите всех женщин Покровского завтра на ткацкую мануфактуру.

— Для чего?

— Будем мерки снимать.

У Захара Петровича дёрнулся глаз.

— Как скажете, — произнёс он.

Теперь он окончательно решил, что новая хозяйка немного не в себе. Я даже заметила, как он украдкой перекрестился.

Я ещё долго сидела вечером над чистым листом. Писала цифры, зачёркивала, считала снова. За окном стемнело, Дуняша трижды заглядывала не нужно ли чаю, не нужно ли свечей, и мягко намекнула, что пора бы и спать ложиться.

Я только отмахнулась.

В голове складывалось что-то большее, чем просто партия платьев.

Ткацкая мануфактура в прежнем виде была обречена — это я понимала трезво. Когда Андрей построит механическую фабрику, ручное ткачество просто не выдержит конкуренции по цене. Так устроен прогресс — безжалостно и без исключений.

Но швейное производство — это другое. Машина не сошьёт платье. Не подберёт фасон. Не угадает, что женщине нужно не просто ткань, а готовая вещь, которую можно надеть сегодня.

Я нахмурилась.

Швейные машины... Зингер уже начал их выпускать, кажется. Если достать хотя бы несколько штук — производительность вырастет в разы. Это будущее, и оно уже существует, просто ещё не добралось до России.

Я закрыла глаза и представила: большой светлый цех, швеи за машинами, мягкий стук игл. Готовые платья, развешанные на вешалках, ждут своих покупательниц.

Одно дело — представлять. Другое — сделать. И расстояние между ними огромное.

На следующий день в большом зале ткацкой мануфактуры собралось около сорока женщин.

Слух разлетелся по Покровскому быстро — новая хозяйка затеяла что-то необычное. Пришли молодые мещанки, жёны мастеровых, две купчихи среднего достатка. Все с любопытством и лёгким подозрением поглядывали на меня.

Я смотрела на них и чувствовала приятный трепет внутри. Словно начинаю невероятно сложное, но безумно интересное дело.

Это же они, те женщины, для кого я это затеваю. Которые хотят красиво выглядеть, иметь доступную и красивую одежду сразу, а не шить наряд по ночам, после трудового дня и не стоять в очереди у портнихи.

Я коротко объяснила идею.

— Мы сделаем четыре основных размера. Чтобы любая женщина могла прийти, примерить и сразу купить готовый наряд. Если нужно подогнать — за день-два.

По залу прокатился удивлённый гул.

— А как же без примерки-то? — громко спросила полная женщина лет сорока, уперев руки в бока. — Вдруг не сядет?

— Сядет, — улыбнулась я. — Именно поэтому мы сначала снимем мерки со всех вас. Выделим четыре группы по телосложению и сделаем лекала под каждую.

Женщины начали переглядываться, перешёптываться, хихикать.

Дуняша и две местные швеи разложили на столах бумагу, карандаши и мерные ленты.

— Грудь... талия... бёдра... — слышалось со всех сторон.

Поначалу женщины стеснялись. Потом осмелели. Кто-то шутил, кто-то делился советами, как правильно утягивать талию перед замужеством.

Толстая купчиха Марфа, встав в одну группу с другими полными, громко объявила:

— Вот у меня, девоньки, бюст — во! А талия — во! Вы уж не мелочитесь с размерами-то!

Я ходила между группами, помогала швеям записывать цифры и сама иногда брала мерную ленту.

К вечеру передо мной лежало несколько страниц записей. Я долго сидела над ними, перечёркивала, пересчитывала и наконец вывела четыре колонки.

Малый размер. Средний. Крупный. И очень крупный.

Я отложила карандаш и потёрла глаза.

В доме было тихо. Ванечка давно спал, Дуняша тоже. Свеча оплыла наполовину и время давно перевалило за полночь.

А я смотрела на свои записи и думала, что меня ждет или полный провал, или начало чего-то нового и интересного, что позволит мне найти свое место в этом мире.

Дедушка бы не понял. Андрей не одобрил.

А мой отец наверняка бы гордился.

Утром Захар Петрович принёс смету на ремонт красильни.

На следующий день мы возвратились домой. Я всю дорогу ехала задумчивая. Не давали покоя процветающие мануфактуры Самохина и фигура Михаила у ворот.

Так всё же поджог — происки конкурента? Или мелкая месть самого Михаила за то, что дедушка попросил его уйти с мануфактур?

В последнее не хотелось верить.

Я знала, что люди бывают подлыми. Жизнь меня этому давно научила. Ещё в той, прошлой жизни, доверять можно было немногим.

Отец вообще никому не доверял и меня этому учил: рассчитывать можно только на себя. Но получить подлость именно от Михаила, который писал мне стихи и чуть ли не в любви признавался, было особенно неприятно.

Мне казалось, я разбираюсь в людях. А Михаил у меня в голове никак не вязался с образом расчётливого злодея.

Хотя, возможно он не злодей, а просто слабый человек. Слабые тоже способны на подлость, только не из расчёта, а от испуга и обиды.

Дуняша всю дорогу вязала и искоса на меня поглядывая, видела, что мне не до разговоров. Ванечка тоже сидел притихший. После вольных дней в Покровском возвращаться в особняк ему явно не хотелось. Спросил только, поедем ли мы туда ещё, и я заверила — не раз. Может, проведём там и несколько недель.

Я и сама уже думала об этом. Хотела сама приглядывать за швеями, когда они возьмутся за иголку. И за ремонтом красильни тоже.

Захар Петрович, может, и неплохой исполнитель, но руководителя в нём я пока не видела. Да и он во мне полноправную хозяйку не очень видел — скорее, взбалмошную барышню с причудами, которую нужно вежливо терпеть.

К дедушке я зашла сразу, ещё не переодевшись с дороги. Не утерпела. Переживала, как он без меня. Но как оказалось, напрасно.

Едва я вошла, предварительно постучавшись, как мне открылась милейшая картина. Князь сидел в постели, опираясь спиной на подушки, а рядом хлопотала Агафья Никитична.

Женщина она была дородная, с румяными щеками, и носилась вокруг дедушки как курица вокруг цыплёнка. Вот и сейчас сидела на краю его кровати с миской супа в руке и усиленно уговаривала поесть.

— Николай Петрович, не упрямьтесь. Давайте еще ложечку.

— Агафья... отстань...

— Не отстану.

Дедушка фыркнул и послушно открыл рот. Я невольно улыбнулась, глядя на них. Дедушка выглядел лучше. Щеки порозовели, а в глазах появился живой блеск.

— Ну вот, какой вы молодец, Николай Петрович, — Агафья промокнула ему губы салфеткой и проворно поднялась. — Пойду я, не буду мешать. К чаю яблочный пирог закажу. И взвар брусничный — он кого хочешь на ноги поставит.

Дедушка хмыкнул ей вслед и поманил меня рукой.

— Как съездила, Ксения? Рассказывай по порядку.

Я села, взяла его ладонь.

— Сначала расскажи мне, как ты тут без меня?

— Жив, как видишь. Агафья меня совсем закормила. Того гляди, лопну.

Я рассказала ему коротко о мануфактурах. Про пожар на красильне и про убытки. Боялась, что он близко примет это к сердцу, начнёт расстраиваться.

Но дедушка выслушал спокойно. Даже как-то отстранённо.

— Доверь ты это дело Андрею, Ксения, — сказал он наконец. — Послушай его советов. Он человек дельный, разберётся. А ты лучше о семье подумай. О внуках. Вернётся Андрей из Петербурга и нужно вам уже вместе жить. Нечего тебе возле меня, старика, торчать да в торговых делах копаться. Это не женское дело.

Да уж… не женское дело.

Сказал он это без злобы, искренне желая мне добра, как он его понимал. И именно поэтому спорить не хотелось. Но внутри все же всколыхнулось упрямство.

Получается, для всех вокруг я уже сделала своё дело — нашлась, вышла замуж, обеспечена. А дальше — сиди, рожай детей, принимай гостей. Остальное не моё дело, остальное мужское.

Я улыбнулась дедушке. Не хотела с ним спорить, тем более сейчас.

— Конечно, Николай Петрович. Подумаю.

Про себя же подумала совсем другое. Но дедушке знать об этом было ни к чему.

Вечером я велела позвать мадам Леруа.

Та явилась быстро, очевидно решила, что я хочу заказать новый гардероб.

— Ксения Алексеевна желает обновить туалеты к зиме?

— Не совсем, мадам Леруа. У вас, кажется, есть французские модные альбомы? Позволите мне взглянуть?

Она удивилась, но кивнула.

— Журналь де Дам. И ещё несколько прошлогодних. Прикажете принести?

— Будьте так любезны.

Альбомы принесли через час. На стол легла стопка тонких книжек с цветными литографиями. Я листала их до глубокой ночи, делая пометки карандашом.

Роскошные бальные платья с десятком оборок меня не интересовали — это для тех, кому есть на что и для кого наряжаться. Меня интересовало другое: простые силуэты, удобный крой, линии, которые можно повторить быстро и без лишних деталей.

Я отобрала несколько фасонов простого кроя без избыточного количества ткани. Перерисовала их в свою тетрадь, упростив там, где это было возможно — убрав лишнюю отделку.

К этим эскизам нужно было приложить выкройки. У меня самой опыта в этом не хватало, а вот у мадам Леруа, как оказалось, муж когда-то держал ателье в Париже, прежде чем переехать в Россию.

— Мадам Леруа, — сказала я, когда она зашла забрать альбомы, — а не согласитесь ли вы помочь мне с одним делом? За хорошее вознаграждение, разумеется.

Она подняла бровь.

— Каким делом, Ксения Алексеевна?

Я показала ей свои эскизы.

— Мне нужны выкройки. Несколько базовых фасонов, в четырёх размерах каждый.

Мадам Леруа долго смотрела на рисунки. Потом на меня.

— Вы собираетесь шить платья, ваше сиятельство?

— Я собираюсь их продавать, — сказала я. — Готовыми.

Она помолчала, изучая мои наброски с гораздо большим вниманием, чем раньше.

— Это... необычно, — сказала она медленно.

— Да.

— Но, пожалуй, не лишено смысла. — Она задумалась. — Во Франции магазины готового платья пользуются спросом. Не для дам высшего общества, конечно. Но для прочих. Хорошо, Ксения Алексеевна. Я помогу.

— Буду благодарна.

Она ушла, унося эскизы. Я осталась одна в кабинете, глядя на исчёрканную тетрадь.

Кажется, первая коллекция княжны Оболенской постепенно начинала рождаться.

У меня завязалась оживлённая переписка с Захаром Петровичем. Я требовала подробный отчёт по восстановлению красильни и велела подобрать по округе опытных швей — желательно из тех, кто раньше шил на заказ, а не просто шил простую одежду домочадцам.

Пока они будут работать на дому, — решила я. — Это дешевле и быстрее, чем собирать всех в одном месте.

За хорошую работу пообещала хорошую плату.

Мадам Леруа тем временем заглянула ко мне с неожиданной идеей. Я показала ей небольшой кусок той самой бракованной ткани с неровным окрасом и разводами.

Она взяла, повертела в руках, поднесла к окну.

— Интересный рисунок, — протянула мадам. — Правильно, что не продали за бесценок. Ткань по качеству вполне достойная. Знаете, что я бы сделала? Сшила бы из неё косынки. Лёгкие, на шею или на голову. Штук двадцать-тридцать.

— Косынки?

— Рисунок приметный, такого нигде не купишь. — Она аккуратно сложила кусок. — Подарите их нескольким дамам. Просто так, без повода. Если одна из них появится в такой косынке... через неделю остальные начнут спрашивать, где купить такую же. И тогда уже можно будет предложить платье с отделкой из такой ткани.

Я смотрела на француженку почти с восхищением.

Вот ведь... никакой рекламы. А принцип тот же самый.

В Покровское пришлось ехать снова. Я повезла лекала, образцы отделки, несколько собственных рисунков и список изделий.

Захар Петрович собрал в зале мануфактуры двенадцать швей. Я дала каждой задание сшить по одному изделию - кому юбку, кому простую блузку, кому платье прямого кроя. Мне хотелось увидеть не только скорость работы, но и аккуратность каждой мастерицы.

А прежде всего попросила сшить косынки из бракованной ткани. Двадцать штук, одинакового размера, с аккуратно подшитыми краями.

Их доставили в Москву через несколько дней. Я развернула свёрток прямо в гостиной. Дуняша стояла рядом и смотрела. Потом охнула, осторожно взяла одну косынку в руки и встряхнула.

— Батюшки. А ведь красиво, барышня. Словно из самого Парижу! Рисунок-то какой — ни у кого такого нет.

— Именно, — сказала я.

Приглашения продолжали приходить, не так много, как прежде, я слишком долго отказывалась. Но пришло время выйти в свет, иначе про меня и вовсе забудут.

Я выбрала чаепитие у княгини Вяземской по случаю именин ее племянницы. Упаковала платок в тонкую бумагу, перевязала ленточкой и положила в ридикюль. Для подарка выбрала еще небольшую брошь - изящный цветок из серебра с бирюзой. Не слишком дорого, но очень мило. К тому же, брошь идеально по цвету сочеталась с платком.

На чаепитии собралось около пятнадцати дам. Меня встретили вежливо, но с любопытством. Поздравили с замужеством, поинтересовались здоровьем дедушки, и скоро ли вернётся Андрей Павлович.

— Дела задержали его в Петербурге, — ответила я. — Надеюсь, к концу месяца вернется.

— Ах, Петербург, — вздохнула одна из дам. — Там сейчас, говорят, прекрасно. Сезон в самом разгаре.

После первой чашки чая я поздравила именинницу, совсем ещё юную девушку, которая смущалась собственного праздника больше, чем радовалась ему.

— Позвольте сделать вам небольшой подарок.

Я подала ей коробочку с брошью и платок. Сначала девушка открыла коробочку с брошью и смущенно заулыбалась, приколов ее на платье.

Потом взяла сверток с платком. Осторожно развязала ленточку. Развернула бумагу. И в комнате сразу стало заметно тише.

— Какая необыкновенная...

Косынка переходила из рук в руки. Дамы рассматривали рисунок, гладили ткань и переговаривались между собой.

— Где вы нашли такую окраску?

— Производство нашей мануфактуры, — сказала я просто. — Экспериментировали с окраской и получилось такое чудо.

— Нигде такого не видела, — сказала дама напротив. — Можно ли заказать такую же?

Я улыбнулась.

— Конечно. Я вам пришлю.

Про косынки говорили ещё минут десять. Потом разговор перешёл на Петербург. Кто там сейчас, какие новости, чем живёт столица. Я слушала вполуха. Многие имена мне ни о чем не говорили и в общей беседе участвовать было сложно.

— Кстати, — сказала бойкая дама в лиловом, — мне знакомые писали на прошлой неделе. Видели графа Головина в опере. В ложе Михайловых.

Я подняла взгляд от чашки.

— С самой Ольгой Дмитриевной, — добавила она. — Говорят, весь вечер провели вместе. И в антракте гуляли.

Несколько осторожных взглядов скользнули в мою сторону. Я сделала совершенно безмятежное лицо.

— Андрей знаком с Михайловыми давно, — сказала я. — Не удивительно, что встретились в Петербурге. Мир тесен.

— Ну конечно, конечно, — закивала дама в лиловом.

Разговор почти сразу ушёл в сторону. Но неприятный осадок почему-то остался.

Домой я возвращалась уже в сумерках.

Следовало радоваться. Косынка произвела именно тот эффект, на который я рассчитывала. Несколько дам захотели заказать такие же. Значит, идея действительно может сработать.

Потом будут блузки, платья, а там, если всё сложится удачно, и собственная лавка готового платья. Весной будет открытие Нижегородской ярмарки. Вот где можно развернуться. И о чём нужно думать.

А не о том, с кем Андрей Павлович проводил вечера в Петербурге.

В конце концов, наш брак никогда не строился на любви. Мы оба прекрасно это понимали.

Но память почему-то сама услужливо подсовывала бал. Высокую стройную Ольгу Михайлову в изумрудном платье. То, как легко она танцевала с Андреем. Как смотрела на него снизу-вверх и улыбалась томно.

Я сердито отвернулась к окну.

Ну и что с того, что они вместе ходили в оперу? Может быть, рядом была вся семья Михайловых. Или они случайно встретились.

Может быть...

Я оборвала себя на полумысли.

Какая, в сущности, разница?

Мне следовало думать о мануфактурах. О том, кто поджёг красильню. О заказе швейных машин. И хватит ли на всё средств.

Вот о чём стоит переживать.

А всё остальное… пусть пока остаётся на потом.

Вечером мне принесли письмо от Андрея.

Дуняша вошла с подносом, на котором лежал запечатанный конверт и небольшой костяной нож для разрезания писем.

— От супруга вашего.

Она произнесла это с таким торжеством, что я невольно улыбнулась.

— Спасибо, Дуняша.

Я взяла конверт. Внутри всё подрагивало от нетерпения. После сегодняшних разговоров о Петербурге и княжне Михайловой мне вдруг стало любопытно, что именно Андрей решит написать.

Интересно, он упомянет об этой встрече?

— Прикажете подавать ужин?

Дуняша топталась у порога, и глаза у неё горели совершенно неприличным любопытством.

— Нет. Я не голодна. Достаточно стакана молока перед сном. Проследи, чтобы Ванечка хорошо поел. А мне нужно отдохнуть…

— Как скажете, барышня, — Дуняша с видимым разочарованием вышла из комнаты.

Я подошла к окну. Разрезала конверт ножом. Развернула листок.

Почерк у Андрея был твёрдым и размашистым. Буквы крупные, ровные, без завитков. Почерк человека, который пишет быстро и по делу.

«Ксения Алексеевна! Надеюсь, что вы и Николай Петрович чувствуете себя хорошо. Дела в министерстве продвигаются медленнее, чем рассчитывал. Ориентировочно вернусь в конце месяца.

Если вам потребуется что-либо, сообщите моему поверенному. Все необходимые распоряжения уже даны.

А. Г.».

Ни слова об Ольге Михайловой. Все чинно, сухо и по-деловому.

Чего я вообще ждала? Он не обязан писать иначе. И уж точно не обязан объяснять мне, с кем проводит время в Петербурге.

Но внутри всё равно неприятно кольнуло.

«Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей» — всплыло в памяти, и я усмехнулась сама себе.

Ну вот и меня задело. Уязвлённое самолюбие — дело нехитрое.

Ничего. Работой вылечу. Погружусь в дела, выкину из головы и Головина, и Михайлову. И думать не стану, чем он занимается в Петербурге помимо министерских дел.

Пусть по операм ходит с кем хочет. Меня это не касается. Совершенно.

Если только самую малость.

Я села за стол и взяла перо. Написала ответ в таком же сдержанном тоне. Что всё у нас хорошо. Дедушка идёт на поправку. Мануфактуры требуют внимания, но я справляюсь. И мне ничего не нужно.

Ну вот совсем ничего.

Кроме швейных машин, опытных швей и лавки на проходном месте. Но Андрею это знать совсем не обязательно. С него будет разбить в пух и прах мои начинания. И то, что мануфактуры не женское дело я уже слышала.

Я запечатала конверт и отложила на угол стола.

Утром я с удвоенной силой взялась за свой проект.

Разослала обещанные косынки. Упаковала каждую в тонкую бумагу, перевязала лентой и написала короткие вежливые записки.

Потом отпросилась у дедушки съездить в Покровское.

Агафья Никитична заверила, что прекрасно справляется. Да и лекарь подтвердил, что опасность миновала и князь идёт на поправку.

Ванечка, конечно, напросился со мной. Учитель выдал ему задания по арифметике и чистописанию — простые задачки и несколько строк для переписывания. Мальчик, правда, больше радовался возможности побегать на просторе, чем учиться, но пообещал мне, что не будет отлынивать от уроков.

Мы выехали утром. Дорога была ровной, небо ясным. Не поездка, а одно удовольствие.

После позднего обеда в усадьбе я не стала откладывать дела на завтра, а пока позволяло время, отправилась к мануфактурам. Захар Петрович сразу же выскочил мне на встречу, как узнал, что хозяйка пожаловала. Бежал, вытирая рукой бороду, из-за чего я предположила, что оторвала его от трапезы. Первым делом повел меня в красильню.

Ремонт в цехе шёл полным ходом. Крыша была готова, на стенах лежала свежая побелка. Осталось привести в порядок оборудование, да наладить полки и стеллажи. Захар Петрович доложил, что всё идёт по плану и через пару дней цех заработает.

На складах лежала готовая ткань под покраску. Из запасов у нас остались натуральные цвета: серый, бежевый, бледно-голубой и охристый. Небогато, но для первой партии хватит. Но в перспективе нужно наладить производство набивных модных рисунков.

Осмотр ткацкой мануфактуры оставила на следующий день. Завтра же просила звать швей с готовыми изделиями. Дел намечалось много. Поэтому отпустила Захара Петровича и вернулась в дом. Решила лечь пораньше и с самого утра приступить к работе.

Вечером мы устроили чаепитие с самоваром. С вишневым вареньем и ватрушками. Ванечка оживился и болтал без умолку. Рассказывал о лошадях, о том, как помогал конюху, и о том, что хочет научиться ездить верхом.

— Ох, и неугомонный ты, — смеялась Дуняша. — Вырастишь, настоящим барином станешь.

Я улыбалась, глядя на них. Пила чай прямо из блюдечка, беря пример с Дуняши. Доставала вишенки из варенья ложечкой и по одной клала в рот.

Вкууусно.

И так уютно. Чувство такое, словно домой вернулась и так и должно быть в моей жизни.

Когда была выпита ни одна чашка чая, и разморенный Ванечка стал клевать носом, я их с Дуняшей отправила спать. Сама взяла свечу и пошла к себе.

В комнате было тихо. Я зажгла свечу, опустилась на край кровати. Кровать высокая, с горкой подушек и лоскутным одеялом. Я провела по нему рукой, ощущая пальцами ровные швы лоскутков.

Пальцы наткнулись на что-то бумажное. Из-под подушки торчал сложенный лист.

Я вытащила его. Развернула.

«Ксения Алексеевна.

Прошу вас о встрече. Это важно. Завтра на закате. Там, где мы виделись в последний раз.

Михаил».

Я встала с рассветом. Кинула взгляд на смятую записку на столе. Михаил передал её с кем-то, а это значит, в доме есть его человек. Кто-то из прислуги взял, принёс и просто положил под подушку. И ничего не сказал.

От этой мысли становилось неспокойно. Нужно будет аккуратно выяснить, кто мог это сделать.

Но сначала — мануфактура.

День обещал быть холодным. За окном стоял густой белёсый туман, трава поседела от инея. Я оделась теплее. Позавтракала просто - творогом и вареным яйцом. Ванечка еще спал, и я Дуняше не велела его будить, пусть себе спит. И пошла на мануфактуру пешком.

Швеи ждали меня уже в большом зале. Каждая принесла своё изделие. Разложили все на широком столе и встали рядом. Посматривали на меня с опаской. Городская барыня, молодая, непонятная — что у неё на уме?

Я внимательно осмотрела их работу - проверила швы, ровность строчки, посадку. Почти все справились достойно. Десять женщин я взяла швеями, а остальных отправила домой, сунув по монетке за хлопоты. Оставшимся сказала: — Будете получать вознаграждение за каждое сшитое изделие. Кто будет работать лучше всех, получит от меня персональную премию. Главное — аккуратность и скорость.

Женщины закивали, явно довольные. Мы распределили, кто что будет шить, и установили сроки. Разошлись все в приподнятом настроении.

Потом я позвала Захара Петровича, и мы обошли ткацкую мануфактуру. Многие станки требовали ремонта — челноки износились, некоторые рамы расшатались. Часть работников уже ушла к Самохину. Он переманивал людей более высокой платой и обещанием новых машин.

— Самохин сильно давит, — нехотя признал Захар Петрович. — Недавно перекупил партию хорошей шерсти, которую мы ждали. Да и поставщик красителей тоже теперь с ним работает.

Я нахмурилась.

— А других поставщиков нет?

— Есть, но они дороже. И не все хотят связываться с нами после того, как прошел слух, что мануфактура Оболенских скоро закроется.

Я сжала кулаки. Всё больше приходила к мысли, что это Самохин организовал поджог. А вот бракованная ткань и уход поставщиков — не Михаил ли к этому руку приложил?

И чем больше я об этом думала, тем сильнее хотела встретиться с Михаилом. Посмотреть в глаза. И сказать ему всё, что думаю.

— Значит, будем искать новых. И непременно от моего имени напишите прежним поставщикам. Скажите, что мы готовы продолжать сотрудничество. И ещё. — Я кивнула на сломанные станки. — Два починить в первую очередь — те, у которых рама треснула. Это будет проще и дешевле. Остальные пока законсервируйте. Нам сейчас ткацкая нужна не на полную мощность, будем постепенно переходить на швейное производство. И шить будем из своей ткани.

Захар почесал затылок.

— А старых покупателей как удержать? Самохин и их переманивает потихоньку.

— Будем работать с небольшими заказами и отдавать точно в срок. Крупных нам не потянуть.

Рабочие в цеху притихли, делая вид что заняты. Многие прислушивались к нашим словам и смотрели на меня с опаской. Люди проработали здесь десятки лет, и сейчас искать что-то новое мало кому хотелось. Они боялись, что я закрою мануфактуру и оставлю их без хлеба. А новая фабрика Головина когда еще заработает.

Я посмотрела ещё раз на притихший цех.

— И людям скажите, — добавила я. — Мануфактура работает. Никого увольнять не собираемся.

Захар кивнул. Но я видела — рабочие всё слышали, и лица у них оставались напряжёнными. Слова словами, а жалованье второй месяц задерживали.

— И ещё, — добавила я чуть громче, уже для всего цеха. — Задержанное жалованье выплатим до конца месяца.

Захар посмотрел на меня с лёгким замешательством — он, видно, не был уверен, что у меня есть на это деньги.

А мне нужно будет очень постараться, чтобы сдержать слово.

Когда я вернулась домой после полудня, усталость давала о себе знать. Дуняша быстро накрыла для меня обед. Я ела густую похлебку и думала с кого начать допрос про записку. Дуняша явно ничего не знает, иначе сразу бы проболталась. Тогда кто? Мужик-лакей, что помогает по дому? Или молодая девка прислужница?

Но гадать мне долго не пришлось. Едва я закончила обедать, в столовую вошел Ванечка. Вид у него был виноватый.

— Ксюха… — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — Ты нашла записку?

— Кхм… — я не сразу нашлась. Про Ванечку совсем не думала, — Ты видел Михаила Егоровича?

— Видел… я вчера со двора выходил. На речку бегал. А этот… Михаил Егорыч шел в нашу сторону. Поманил меня и велел тебе записку передать. Но так, чтобы никто не видел. Я и положил под подушку. Ты же не сердишься?

Нет. Я не сердилась. Тем более, что Ванечка признался и мне не пришлось людей допрашивать.

Но вот встречаться ли с Михаилом, я еще не решила. Кто знает, может он меня в ловушку заманивает. Ему я совсем не доверяла.

Я вздохнула и потрепала Ванечку по волосам.

— В следующий раз говори мне сразу, хорошо? Даже если просили тайно.

Ванечка кивнул, явно чувствуя облегчение.

— Он ещё велел передать, — добавил он. — Если ты начнёшь сомневаться, чтобы я сказал вот что. Что он знает, кто поджёг красильню. И что человек этот сейчас готовится сделать кое-что похуже.

После слов Ванечки я рассеянно перебирала отчеты. И смотрела в окно. На то, как солнце быстро исчезает за кронами деревьев.

Нужно пойти и послушать, что Михаил хочет мне сказать. Хотя с чего вдруг такой приступ благородства? Или наоборот — раскаяния?

Если Михаил знает, кто устроил поджог, значит, и сам к этому причастен. И не готовит ли мне очередную ловушку?

Выйду на встречу — а мне удавку на шею, да потом закопают где-нибудь в лесу. Дедушка такого точно не переживёт. А Головину только и останется убыточная мануфактура, что я принесла в приданое.

Земли под фабрику числятся за Оболенскими. И на них другие наследники найдутся — дальняя родня, которая только и ждёт, чтобы урвать кусок. Так что за эти земли будет тяжба, и не факт, что Андрею позволят построить фабрику. А то и вовсе Самохин выкупит — эти земли как раз граничат с его участком.

Всё складывалось в такую стройную картину, что по спине пробежали мурашки.

Но и отказаться от встречи не могла. Слишком многое сейчас зависело от мануфактур. Если Михаил действительно знает, кто стоит за поджогом... этой возможностью нельзя было пренебрегать.

Солнце тем временем почти скрылось и нужно было что-то решать.

Я решительно поднялась. Решила позвать с собой конюха для охраны. Игнат — здоровый детина, одним своим видом злодеев распугает.

Не долго думая, я накинула на плечи тёплый плащ и кликнула конюха.

— Игнат, со мной пойдёшь.

Пока дошли до конца аллеи, сгустились сумерки. Похолодало. Изо рта вырывалось облачко пара, под ногами тихо хрустели листья.

Я шла впереди. Игнат на шаг отстал, его тяжёлая поступь гулко отдавалась в вечерней тишине.

Я встала на вершине пригорка — там, где встречалась с Михаилом в последний раз. Впереди едва были видны очертания мануфактуры и золотые огни в окнах домов Покровского.

Я постояла, прислушиваясь. Тихо. Ни людей, ни птиц не слышно. Я невольно порадовалась, что рядом Игнат.

Прошло несколько минут. Солнце окончательно село. Михаил не появлялся.

Я начинала сердиться. Что за шутки? Позвал — и нет его.

Но вдруг совсем рядом раздались шаги. Из темноты вышел человек. Темный дорожный плащ почти полностью скрывал фигуру. Лица под широкими полями шляпы было почти не разглядеть. Лишь когда он подошел ближе, я узнала Михаила.

Он остановился в нескольких шагах. Взгляд его сразу остановился на Игнате.

— Прикажите вашему человеку немного отойти.

Я покачала головой.

— Я не буду этого делать. Если есть что сказать, говорите при нём.

— А я не хочу свидетелей и лишних ушей. Или разговора между нами не будет.

— С каких пор вы скатились до шантажа, Михаил Егорович?

— Учителя были хорошие, Ксения Алексеевна, — в тон ответил он.

«Уж не на дедушку ли он намекает», — подумала я.

— Мне жаль, что вам и вашему отцу пришлось покинуть мануфактуры. Это было недальновидное решение. Нельзя разбрасываться специалистами.

— Вы только об этом жалеете, Ксения Алексеевна? — голос Михаила зазвучал проникновеннее.

— Не понимаю вас…

— Тогда позвольте поздравить с замужеством. — В словах слышалась горечь. — Граф Головин прекрасная партия. Его деньги позволят нанять достойного управляющего.

— При чём здесь Головин? Мануфактуры мои. Я распоряжаюсь ими.

— В таком случае советую уступить их мужу. Они не приносят прибыли. И мешают одному человеку, которому не привыкать убирать с дороги то, что мешает.

— Уж не Самохин ли тот человек? Ваш новый работодатель? — вырвалось у меня язвительно.

— В отличие от князя Оболенского, Самохин весьма предприимчивый человек, — спокойно ответил Михаил. — И не чурается грязных методов, когда нужно добиться своего.

— И вы решили проявить благородство и рассказать мне об этом?

Михаил подался вперёд. Одновременно с этим Игнат сделал шаг ближе ко мне.

— Всё в порядке, — поспешила я остановить его.

— Надеюсь, вы оцените мой искренний порыв, Ксения Алексеевна, — долетел до меня шелестящий шёпот Михаила. — Я мог бы многое рассказать о делах Самохина. И о том, что он готовит. Но это зависит от вас, Ксения Алексеевна.

— Сколько? — спросила я прямо.

— Что?

— Сколько вы хотите за информацию?

— Мне не нужны деньги.

— Тогда чего вы хотите?

Михаил молчал секунду. Потом сказал медленно:

— Мне не нужны деньги, Ксения Алексеевна, — Михаил чуть наклонился в мою сторону. — Я хочу, чтобы вы помнили, что я существую. И я хочу стать частью вашей жизни.

Я едва не поперхнулась воздухом.

— Что? Простите…

— Всё вы правильно поняли. Любимой женщине я бы мог многое рассказать. А внучке князя Оболенского — не сказал бы и слова.

Лица Михаила мне не было видно. Густая тень падала на его фигуру, и он практически сливался с сумерками. Но серьёзность его тона не вызывала сомнения.

Решил таким образом взять реванш за уязвлённое самолюбие?

— Это невозможно. Я замужем. К тому же не люблю вас, — произнесла как можно суше.

— Ваш супруг далеко, — мягко сказал он. — К тому же жизнь в Петербурге говорят, богата соблазнами. Головин никогда не был монахом. Вы никогда не были ему нужны. Ему нужно право на землю, на которой стоят мануфактуры. Он давно на нее глаз положил. Так что подумайте над моим предложением, Ксения Алексеевна.

Я несколько секунд молчала.

— Если вам больше нечего сказать, — произнесла я наконец, — нам лучше распрощаться.

— Я ещё не закончил. — Михаил снова шагнул назад, в тень. — Завтра ночью поставьте возле красильни надежную охрану. Но это мелочь, по сравнению с тем, что готовит Самохин.

— Что же он готовит? — не выдержала я.

Мне показалось, что Михаил улыбнулся в темноте.

— Этим мы займёмся при следующей встрече, Ксения Алексеевна.

Тёмная фигура растворилась в сумерках раньше, чем я успела ответить.

Я растерянно посмотрела ему вслед. Потом оглянулась на Игната. Он стоял с невозмутимым видом в нескольких шагах.

Интересно, как много он слышал из разговора? Довольно щекотливого и компрометирующего меня.

Впрочем, Михаил прав. Андрею плевать на меня. И вряд ли его тронет весть, что я встречалась с управляющим, если Игнат решит донести. Но я в этом сомневалась. Зарплату он получает из моих рук — значит, и молчать будет.

Я медленно пошла к дому.

Если Михаил прав, нужно завтра подготовиться к нападению со стороны Самохина.

Встреча с Михаилом взбудоражила меня. Я ходила по комнате, не находя себе места.

Каков наглец! Милостиво предложил мне место любовницы в обмен на информацию. А ведь когда-то казался порядочным человеком. Или это я была наивной настолько, что доверилась его голубым глазам?

Я остановилась у окна, глядя на темнеющее небо.

Изящно, ничего не скажешь. И ведь знает, куда бить — Андрей далеко. Дедушка слишком слаб, чтобы я вываливала на него проблемы. А даже если бы и не слаб — сказал бы то же самое, что всегда: брось это дело, отдай всё в руки мужа.

Только где он, мой супруг? По операм с Михайловой ходит?

От ужина я отказалась и попросила меня не беспокоить. Как и всегда во время волнений и горьких мыслей, закрылась в кабинете и постаралась углубиться в документы.

На этот раз я взяла наброски с будущими моделями. Юбки и платья для среднего класса. Коллекция выходила повседневной. Но слишком заурядной, на мой взгляд. Не хватало изюминки. Какого-то поворотного решения, которое выделит мою одежду среди прочей.

Я рисовала на листе платья, придавая им разную форму. С разной отделкой и аксессуарами. И тут обратила внимание — юбка везде остаётся одного кроя, меняется лишь отделка лифа.

Но что, если сделать съёмный лиф?

Мысль пришла просто — как будто всегда была рядом и только ждала подходящего момента.

Идея захватила меня так сильно, что я оставшуюся половину вечера рисовала разные модели. Юбка, а к ней — несколько разных лифов. Строгий закрытый для будней. Нарядный с кружевом для выхода. Лёгкий летний для дома.

Юбка остаётся та же, но лёгким движением руки платье превращается… превращается…

Да во что угодно превращается!

И получается три… четыре платья вместо одного.

Я схватила карандаш. Рисовала быстро, не задумываясь, пока идея была горячей. Базовая юбка. К ней лиф первый — глухой, с воротником, для конторы или визита. Лиф второй — с открытым воротом, с небольшим украшением, можно и в гости. Лиф третий — совсем простой, домашний и удобный.

Три жизни одной юбки.

А если к этому создать комплект аксессуаров? Небольшая сумочка из той же ткани. Перчатки и веер в тон. Всё в одном цвете. Так, чтобы собралась коллекция подходящих к наряду вещей.

Я снова взяла карандаш. Нарисовала набросок альбома — страница за страницей. Базовые силуэты, варианты лифов, аксессуары к каждому.

Нужно будет нанять художника и разослать по салонам. Начать с мадам Лебур. Пусть предложит своим знакомым — у неё хороший круг.

Часы на каминной полке пробили одиннадцать.

Я откинулась на спинку кресла. За окном была тёмная ночь, а передо мной потрескивала свеча — уже третья за вечер.

Мне вдруг отчаянно захотелось оказаться в Москве. Показать всё это мадам Лебур. Услышать её мнение. Вместе подобрать ткани. Обсудить фасоны.

Но стоило вспомнить о Покровском, как настроение снова погасло. После слов Михаила уезжать отсюда казалось просто безрассудством.

В конце концов я решила написать мадам письмо, где подробно описала замысел со съёмными лифами. Приложила несколько эскизов и попросила мадам Лебур честно сказать, увидит ли она спрос на подобные платья среди московских дам.

Утром я вызвала Захара Петровича.

— Захар Петрович, — сказала я без предисловий. — С сегодняшнего дня на красильне и складах установите круглосуточную охранау. Особенно ночью. Поставьте больше людей. Крепких мужиков, чтобы следили всю ночь. И если кто-то попадётся подозрительный, пусть немедленно хватают и запрут, до выяснения личности.

Захар Петрович аж закашлялся от удивления:

— Что-то случилось, барышня?

— Пока нет. Но я не хочу, чтобы повторился поджог или ещё какая-нибудь пакость со стороны недоброжелателей. По моим сведениям, подобное может повториться в эту ночь. Устройте ловушку и поймайте голубчиков. И пусть потом покажут, кто их подослал.

— Слушаюсь, — выпятил грудь Захар Петрович.

Вид при этом был такой воинственный, что я чуть не прыснула со смеху. Но лишь сдержанно кивнула:

— Выполняйте. Как кого поймаете, не ждите до утра. Сразу меня будите.

Покорно сидеть сложа лапки я не собиралась. Как поймают — выбью признание и заставлю подписать на бумаге. А утром за урядником пошлю. И никуда этот Самохин не денется. Я тоже умею играть грязными методами. Такую славу ему по округе пущу, что потом не отмоется.

День я провела с Дуняшей и Ванечкой. Прогулялись по округе и зашли в храм, где я оставила пожертвование. А взятым с собой угощением делились с местной ребятней.

Ближе к вечеру накатило волнение.

Как оно всё пройдёт? Да и правду ли Михаил сказал?

Но предосторожность всё равно не помешает. Пусть лучше меня считают взбалмошной барыней, чем из-за своей недальновидности пущу всё на самотёк.

Я долго не ложилась. Дополнила будущий альбом ещё несколькими моделями. А когда часы пробили два, всё же решила прилечь.

Но заснуть я не успела.

В дверь застучали, а после раздался голос Захара Петровича:

— Барышня! Поймали!

Захар Петрович даже растерялся.

— Да что вы, Ксения Алексеевна... Не женское это дело. Там же мужичьё одно неотёсанное. За словом в карман не полезут и церемониться с задержанным не станут. Может… я сам. Мне сподручней.

— Пфф… Не бойтесь, Захар Петрович. Я не из слабонервных.

Я быстро накинула на плечи тёплый мужской плащ поверх домашнего платья. Обула сапожки и вскинула решительный взгляд.

Он кашлянул в кулак, но перечить не стал. Хотя по глазам видела, что не одобряет. Не дело трепетной барышне на допросе присутствовать. Там и до крови дойти может, да и слово бранное с языка соскочит. Придётся потом нюхательную соль доставать да нежную барышню в чувство приводить.

Всё это так читалось в его глазах.

Эх, слышал бы он рассказы моего отца, — подумала я. — Однажды, когда мне было лет двенадцать, я случайно подслушала его разговор с деловым партнёром. Они вспоминали лихие девяностые и как им случалось бизнес отвоёвывать. И далеко не честными методами.

Суровый был человек, мой отец. Он тогда сказал, а я запомнила:

— Если хочешь, чтобы тебя уважали, самые тяжёлые разговоры веди сам. А если один раз проявишь слабость — потом всю жизнь будут гнуть.

Так что мордобоем меня испугать было сложно, да и от вида крови в обморок я не падаю. Но вот у урядника могли возникнуть вопросы, если действовать слишком грубо. Поэтому я решила придерживаться тактики «злой-хороший следователь».

— Вы на словах напугайте его как следует, — тихо попросила я Захара Петровича. — Не стесняйтесь в выражениях. А дальше я с ним поговорю.

Привели меня в старый сарай за мануфактурой.

К потолочной балке был подвешен фонарь. В его свете посередине на стуле со связанными за спиной руками сидел взъерошенный мужик лет сорока, с густой бородой и разбитой губой. Видно, при поимке не обошлось без потасовки.

По бокам стояли двое охранников с мануфактур. Чуть в стороне переминался с ноги на ногу кузнец Козьма. Здоровенный такой, в тонкой рубахе несмотря на холод, с руками, которыми, наверное, подковы можно гнуть.

Мужики взглянули на меня и сдёрнули шапки.

Я тихо присела на скамью у стены и кивнула Захару Петровичу. Тот откашлялся и начал.

— Кто тебя послал? Отвечай… — рявкнул он, резко ухватив задержанного за подбородок. — Ну что? Сам расскажешь или Козьма память освежит?

Мужик молчал, только зло зыркнул исподлобья.

— Язык проглотил?

Ответа не последовало.

Козьма демонстративно сделал шаг вперёд. Медленно засучил рукава. Хрустнул пальцами. Мужик заметно побледнел.

— Последний раз спрашиваю, — негромко произнёс Захар Петрович. — Кто послал?

— Никто… заблудился я…

Козьма усмехнулся. Так нехорошо усмехнулся, что даже мне стало не по себе.

— Заблудился, значит…

Он поднял с пола тяжёлый молот. Неторопливо крутанул в руке, будто примерял вес, всё с той же зверской ухмылкой на губах. Задержанный нервно сглотнул.

Я решила, что пора вмешаться.

— Скажи, кто послал, — спросила, вставая и подходя ближе. — Я ведь могу помочь тебе. Как тебя зовут?

Мужик перевёл взгляд на меня. Удивленно сморгнул.

— Фрол. А ты кто такая?

— Хозяйка я. Эти мануфактуры мои, и мне не нравится, когда кто-то пытается мне вредить. Я понимаю, ты ни в чём не виноват. Тебе приказали. Что на этот раз? Поджечь склады? У тебя нашли бутылку с маслом.

Мужик молчал, поджав губы и сопел упрямо.

— Отвечай, когда барышня спрашивает! — рявкнул Захар Петрович. — А будешь упорствовать — мы тебя с Козьмой один на один оставим. Твои крики никто не услышит и на помощь никто не явится.

— Тише, Захар Петрович, — остановила я и произнесла как можно ласковей. — Зачем же так? Я вижу, Фрол мужик неглупый и видит свою выгоду. Ему же с такими уликами потом на каторге всю жизнь гнить. Да и прошлый поджог на него повесят. А ведь наверняка у него семья. Дети есть. Как же они без отца жить будут? Верно я говорю, Фрол?

По глазам увидела, что попала в точку. Мужик дёрнулся, как-то сник разом.

— Так отпусти, раз такая жалостливая, — произнёс, вскидывая на меня хитрый взгляд.

— Сначала расскажешь нам всё, Фрол. Бумагу подпишешь. А там я за твою судьбу похлопочу. Я слово своё держу и зверствовать не буду.

Он всё ещё боялся. На Козьму смотрел с ужасом, когда тот вертел молотом у его носа. Вздрагивал от рыка Захара Петровича. Я даже дивилась, что он так разговаривать может. Так, что мороз по коже.

Но всё же слово за словом мне удалось его разговорить.

И картина складывалась такая: связывался с ним человек Самохина. Имени он не знает. Просил заднюю стену склада поджечь. Больше для испуга. Наняли их двоих, но второй успел сбежать. Звали его Прошка. Деньги обещали отдать после дела.

Я всё записала в двух экземплярах и дала мужику расписаться. Тот коряво вывел свое имя.

Теперь бы на заказчика выйти, — подумала я, — а тот к Самохину выведет. Свидетель с признанием у нас есть. Теперь дело за урядником. А будет тот медлить, я и выше пойду. Связи у дедушки имелись. Так что этого Самохина я надеялась прижать так, чтобы в сторону моих мануфактур и взглянуть не смел.

Домой вернулась я уже когда рассвело.

Дуняша посмотрела на меня, будто привидение увидела. Я не отказала себе в удовольствии.

— Подай чаю, — попросила. — И что-нибудь поесть. Что-то я сильно проголодалась.

Урядник мне не понравился. Было в нем что-то скользкое, неприятное. Вроде бы лебезил при разговоре со мной, но фальшь все равно чувствовалась. И глазки бегали по сторонам. Вроде бы на меня смотрит, а приглядишься – в сторону.

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство. — Он повертел в руках признание Фрола. — Приглядим за голубчиком. И ежели господин Самохин причастен к поджогам — это уже статья серьёзная. Умышленный поджог чужого имущества, сговор. По такому делу и острог светит, и штраф немалый.

— Надеюсь, что вы во всем быстро разберетесь и виновные будут наказаны. Не хотелось бы прибегать к связям князя Оболенского, думаю вы и сами способны справиться с таким пустяком. — сказала как можно весомей. Связи у дедушки были и думаю уряднику это известно. Но лишний раз напомнить не помешает.

Я добавила, помня данное поджигателю слово:

— Фрол признался добровольно и дал подробные показания. Прошу это учесть при рассмотрении его дела. У него семья, а он какой-никакой отец. Припугнуть его как следует и достаточно будет.

— Уж больно вы добросердечная, графиня, — урядник покачал головой. — На каторгу этого мерзавца, чтоб другим неповадно было.

— Лучше разберитесь с тем, кто его послал, — отрезала я.

После разговора с урядником я немного выдохнула. Можно возвращаться в Москву. Подыскивать место под лавку. Навестить мадам Лебур и обсудить с ней мои идеи.

По срокам, швеи должны были мне вернуть готовые изделия через две недели. Вот через две недели можно будет вернуться. А пока домой, к дедушке.

Назавтра было намечено открытие красильни после ремонта. Я решила самолично убедиться, что всё идёт хорошо, а уж спустя день и домой возвращаться. Не то чтобы я Захару Петровичу не доверяла, но, как говорится, хочешь, чтобы было хорошо — сделай сам.

В приподнятом настроении я взялась за бухгалтерию. Подсчитала, сколько осталось в моем распоряжении средств и сколько еще придется потратить. А ту прибыль, что получу от мануфактур нужно отложить на закупку сырья и оплату рабочим. Так что от моего годового содержания, выделенного мужем, останется пшик.

Но если все пойдет по плану, на следующий год я стану вполне самостоятельной и независимой дамой. Не буду нуждаться в содержании от Головина и наш брак станет полностью формальным.

Про будущее пока не загадывала. Пока дедушка жив, буду поддерживать в нем видимость своего замужества.

На следующее утро я взяла Ванечку и Дуняшу и мы вместе прогулялись до красильни. Цех работал. Большие чаны стояли на огне, в них булькала тёмная вода с красителем. Кругом все грохотало и парило. Рабочие водили деревянными вёслами, медленно поворачивая рулоны ткани. Пар поднимался к потолку и оседал на побелённых стенах мелкими каплями. Запах стоял резкий, специфический с нотками уксуса которым закрепляли цвет.

— Дело идёт, — довольно потирал руки Захар Петрович рядом со мной. — Кстати, Ксения Алексеевна, сегодня письмо пришло от поставщика шерсти из Владимира. Предлагает хорошую партию. Цена ниже чем брали у прежнего. Нужно брать.

— Насколько ниже?

— На четверть примерно. Говорит, готов на долгосрочное сотрудничество.

— Цена хорошая. Но прежде образец возьмите и качество проверьте. Мне хорошая ткань нужна, а не та, которую потом придется сбывать по бросовой цене, лишь бы взяли.

— Проверим, — кивнул Захар.

С обеда велела запрягать экипаж. Обещала я семье Фрола помочь. Решила сама навестить и спросить, не нужно ли чего. Заодно узнать, кто такой Прошка. Еще один свидетель против Самохина мне не помешает.

Дуняша и Ванечка и здесь поехали со мной. Мы с собой взяли корзинку с гостинцами. Если у Фрола семья и дети, то негоже с пустыми руками являться. Селение называлось Грязницы, и название своё оправдывало полностью. Дорога была разбитая, колёса то и дело проваливались. Домишки по большей части ветхие, покосившиеся и видно было, что место давно в упадке.

У встреченного на пути мужика узнали, где дом Фрола. Подъехали на экипаже. Домишко был как у всех. Ни хуже и не лучше. С крылечком, на котором стояла деревянная лошадка.

Ванечка пошел вместе со мной. В руках важно держал корзинку. Дверь нам открыла женщина в темном платке. На руках она держала девочку, совсем малышку, на вид не больше года.

— Вам что-то нужно? — спросила она бесцветным голосом.

— Моё имя — графиня Головина, — сказала я. — Я из Покровского. Знаю, вы сейчас лишились мужа…

Стоило мне это произнести, как женщина заревела в голос.

— Ироды! Сгубили моего мужа! Как я теперь одна буду детей поднимать?!

Я немного опешила.

— Успокойтесь, — сказала я мягко. — Давайте пройдём в дом.

Женщина посторонилась, пропуская нас в избу. Мы вошли, оглядываясь.

Большую часть комнаты занимала русская печь. На её верхушке, сидели двое ребятишек, с любопытством разглядывая нас. Вдоль стены стояли стол и лавка. В углу — колыбель. Комнату делила пополам ситцевая занавеска, за которой угадывалась кровать — вероятно, спальня родителей.

— Уверена, всё обойдётся, — проговорила я, пытаясь успокоить женщину.

— Говорила я ему, не связывайся с Прошкой! — запричитала она. — И что теперь? Прошка барином ходит, а мой Фролушка…

Женщина всхлипнула, а девочка на её руках, подражая матери, начала кукситься.

— Урядник обещал, что за содействие вашего мужа отпустят, — сказала я. — Не нужно так убиваться. Вы ребёнка пугаете. Примите от нас гостинец. И вот еще…

Я достала из кармана несколько монет, положила на стол. Ванечка пристроил рядом корзинку.

— Возьмите. На первое время.

— Спасибо, графинюшка. Да разве деньги вернут мужа. Как я дальше жить буду?

— Все образуется. А плохо будет, заглядывайте ко мне, в Покровское.

Я стояла как истукан, не понимая, как еще могу успокоить эту женщину. Да и чувствовала себя отчасти виноватой. Не далее, как вчера смотрела, как урядник забирает Фрола. Можно сказать, с моего участия он и попал в острог. Сам виноват, но вот его жену и детей по-человечески было жалко.

— Скоро ваш муж вернется. Пусть приходит на мануфактуры Оболенских. Там ему работа найдется, — сказала, надеясь что мои слова хоть немного успокоят женщину.

Но она только яростно затрясла головой.

— Не придет мой Фролушка. Убили его, ироды.

— Убили? – переспросила. Не могла поверить в то, что услышала. – Когда? Кто?

— Сегодня утром застрелили. Сказали, при попытке к бегству.

Я оставила женщине все деньги, что были у меня с собой. Когда садилась обратно в экипаж, на душе было тяжело и муторно. Про «попытку побега» я не верила ни на грош. От этого становилось ещё страшнее. И часть вины давила на плечи, словно я тоже была в этом замешана.

— Барышня, что случилось? — с беспокойством спросила Дуняша, как только экипаж тронулся.

Я покачала головой, не зная, с чего начать.

— Фрола убили. Застрелили. Сказали, что пытался бежать из-под стражи.

Дуняша ахнула и перекрестилась.

— Господи… Да что ж это делается!

Ванечка насторожился:

— А ты что теперь делать будешь, Ксюха?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но просто так оставить это не могу.

Дуняша посмотрела на меня с ужасом.

— Барышня, написали бы Николаю Петровичу. Или супругу вашему. Боязно мне за вас. Давайте лучше возвратимся домой. Пусть мужчины разбираются. А вы теперь замужняя дама, вам о другом думать надо.

Ванечка поддакнул:

— А может, ну их, эти мануфактуры? Будем снова пирожками торговать. Вдвоём. Как раньше.

Я невольно улыбнулась и взъерошила его волосы.

— Спасибо, мой хороший. Но я уже не могу просто взять и уйти. Я влезла в это дело, и теперь мне нужно довести его до конца. Мужу я писать не буду. Да и что он ответит? — Я скопировала ледяную интонацию Андрея: — «Заведите салон, Ксения Алексеевна. Займитесь домом. А мануфактуры отдайте мне под склады».

Я горько усмехнулась. А внутри злость разливалась на всю эту ситуацию. И отступать теперь точно не дело.

— Попрошу Николая Петровича, чтобы свёл меня с тем военным, который мою опекуншу привозил. Поговорю с ним, послушаю, какой совет даст. А вы про это дело молчите. Нечего Николая Петровича лишний раз волновать.

Дуняша вздохнула, но спорить не стала.

Когда мы вернулись в Покровское, я сразу велела позвать Захара Петровича.

Он пришёл с мрачным лицом. Выслушал мой рассказ про Фрола и тяжело вздохнул.

— Не нужно вам лезть в это дело, Ксения Алексеевна. Возвращайтесь в Москву. А мы тут уж как-нибудь сами…

— Поздно, Захар Петрович. Я уже влезла. Поэтому слушайте, что я предлагаю. — Я сделала театральную паузу для веса, — Нам нужно найти Прошку. Привезти сюда, спрятать в надёжном месте и поговорить прежде чем Самохин до него доберётся.

Захар Петрович смотрел на меня. Сначала с ужасом, потом с чем-то похожим на восхищение. Ей-богу, именно так и смотрел.

— Самохин и все, кто к этому причастен, должны ответить. И это не обсуждается. — закончила я, ставя точку в разговоре.

Я подумывала отложить возвращение в Москву. Хотелось дождаться, когда этого Прошку поймают. Не могла пустить все на самотек.

Дедушке же написала письмо, что возникли небольшие трудности. И попросила помочь мне связаться с тем военным чиновником, который прижал мою опекуншу.

Письмо тотчас отправили, а я, чтобы не сидеть без дела, сосредоточилась на работе.

Эскизов накопилось уже столько, что можно было заказывать полноценный альбом. Но мне нужно было одно по-настоящему эксклюзивное платье. Жемчужина всей коллекции. То, что придёт на смену неудобному кринолину.

Я нарисовала несколько силуэтов. В памяти всплыла юбка плоская спереди, а сзади - небольшой выступ, который подчёркивал фигуру. В такой юбке можно ходить по лестнице, не придерживая её двумя руками. Можно сесть в карету без предварительного манёвра. То, что несомненно сделает жизнь дам легче и удобнее.

Я положила рядом два рисунка — кринолин и новый силуэт. Сравнила.

Да. Вот это то, что через несколько лет назовут тюрнюром и будет носить весь свет.

Оно и будет жемчужиной моей коллекции. Одно платье которое заставит всех о себе говорить. И кто знает, возможно мне и удастся ввести его в моду.

Вдруг в окно что-то тихо стукнуло, словно маленький камушек прилетел. Я отодвинула занавеску и увидела листок бумаги, прижатый к стеклу снаружи. Кто-то аккуратно вставил его в щель рамы.

Открыла окно, взяла листок и огляделась. Внизу было темно, ни души. Только ветер качал ветви деревьев.

Я вернулась к столу и развернула записку. Почерк узнала сразу.

Записка была от Михаила.

«Ксения Алексеевна. Всё ещё собираетесь прижать Самохина? Тогда предлагаю встретиться завтра на закате. Экипаж будет ждать за вашей усадьбой. Условия вы знаете».

Я скомкала записку. Потом распрямила и перечитала ещё раз. Лишь после этого сожгла в пламени свечи.

Такой настойчивости впору подивиться. Но слова про следующий шаг меня, признаться, взволновали. Это уже война, получается. Самая настоящая.

Я устало потёрла виски руками.

Что-то вымоталась за последние дни. Не думала, что наступит такая нешуточная борьба за мои мануфактуры. Или дело не только в них? Будущая механизированная фабрика Головина — Самохину как кость в горле. А я даже не знаю, как у Андрея дела с оформлением движутся. Он писал, что возникли проблемы. И сейчас я бы не отказалась от подробностей.

Может быть, написать ему? Обсудить ситуацию в Покровском? Но что, если моё письмо не застанет его в Питере? Где мне его искать? Он ведь мог уже выехать обратно.

«Или быть на очередной опере с Михайловой», — зло шепнуло мне на ухо подсознание. Словно напоминание о том, как это меня задело.

Я всё же написала письмо Андрею на Питерский адрес. Деловое, без сантиментов. Про поджог красильни и мои подозрения. И просила обстоятельно написать, как у него идут дела в Петербурге.

Перечитала, прежде чем запечатать. Не хотелось, чтобы между строк проскальзывало, как я растеряна или напугана.

Как я ни пыталась храбриться, мне было страшно. Страшно, что не вывезу эти мужские игры. Что сломаюсь и превращусь в ту забитую и затюканную «матушкой» Ксюшу, в теле которой очнулась.

— Папочка, что мне делать? — прошептала я. — Ты же из любой ситуации мог найти выход. Как же мне нужен твой свет. Нужно, чтобы ты был рядом. Я так одинока. Совсем одна. Что мне делать? Идти напролом и бороться до конца? Ты бы так и поступил. Переиграл бы Самохина и заставил считаться с собой.

Я замолчала, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.

Папа, я так хочу, чтобы ты гордился мной. Чтобы я не подвела тебя. Я знаю, ты всегда говорил: «Не отступай, даже когда страшно. Страх — это нормально. Главное — не дать ему управлять тобой».

Часы гулко пробили полночь в ответ на мои слова. Мне хотелось посчитать это за знак. Иного утешения у меня больше не было.

Утром я наведалась на мануфактуры.

Красильня работала. Чаны кипели, рабочие носили рулоны, пар поднимался к потолку. Я прошла по цеху, проверила, как идёт покраска, Заглянула в кладовые, где лежали квасцы, медный купорос, индиго и квашеная марена. Везде был порядок. Захар Петрович добросовестно выполнял свою работу и считался с моими замечаниями.

После этого я уединилась с ним в кабинете.

— Что с Прошкой? Вы нашли его?

— Дома он не показывался, — ответил Захар Петрович. — Я подкупил одного мужика из местных. Как тот появится — нам сразу весточку пришлют.

— Вы ещё у местных порасспрашивайте. Может, видел его кто? Нужно нам этого Прошку поймать. Наверняка где-то затаился.

— Будет исполнено, Ксения Алексеевна, — не споря, ответил Захар Петрович.

Домой я возвратилась в приподнятом настроении.

На встречу к Михаилу идти не собиралась. Ещё чего выдумал — информацией меня шантажировать. Справлюсь сама.

Вместо этого позанималась с Ванечкой чистописанием. Он вполне неплохо осваивал письмо и мог под диктовку написать несколько простых предложений. Дуняша с умилением посмотрела на нас, а потом позвала пить чай с пирогом.

Следующий день прошёл в относительном спокойствии.

От дедушки пришло коротенькое письмо, написанное рукой Агафьи Никитичны. В нём сообщалось, что Николай Петрович пребывает в добром здравии. И что того чиновника-военного, про которого я интересовалась, зовут Орлов Григорий Васильевич. И он сразу свяжется со мной по возвращении в Москву. И еще, что дедушка пеняет, что я долго задерживаюсь в Покровском.

— Может, и правда, барышня, вернёмся? — протянула Дуняша.

— Может, и вернёмся, — я вздохнула.

Больших дел у меня здесь не было. Прошки и след простыл, и я совсем не уверена, что Захар Петрович его изловить сможет. Вернусь через пару недель, когда швеи заказ закончат, а пока можно и домой возвратиться.

— Хорошо, Дуняша. Собирай вещи, — не долго думала я.

Принятое решение успокоило. Наверное, и правда нужно выдохнуть. Успокоиться. Проанализировать всю ситуацию вдали от Покровского, с холодной головой.

Только не успела.

Вечером меня ждала новая записка. Кто-то снова вставил её в щель оконной рамы. Я подошла к окну, увидела знакомый листок и, не разворачивая, уже знала, что от Михаила.

Я развернула бумагу.

«Зря вы не пришли, Ксения Алексеевна. Я могу многое рассказать. Хотите узнать следующий шаг Самохина? Или где скрывается Прошка? Экипаж будет ждать на закате на том же месте. Не опаздывайте».

Я одевалась под напряжённым взглядом Дуняши. Она с самого утра раздражённо гремела посудой и как-то по-особенному смотрела в мою сторону. Подозрительно и с укоризной. Всё не могла понять, почему я резко передумала возвращаться в Москву.

А теперь и вовсе сверлила меня взглядом, пока я возле зеркала поправляла причёску и платье. Молчала, поджав губы.

— Вернусь поздно. Не жди меня. Ложись спать, — я поймала её взгляд и как можно беззаботней улыбнулась.

— Вы, никак, на свидание собрались? А если муж узнает?

— Брось. Никакое не свидание. Деловая встреча.

— И под вашими окнами трава была примята. Словно топтался кто-то. А из челяди болтали, что накануне вечером мужчину рядом с домом заметили. Не пошли бы дурные слухи, барышня.

— Пусть болтают, кому заняться нечем. А мне стыдиться нечего.

Вскинула голову, оглядывая себя. Оделась я строго. Удобное платье под горло. Коса, перехваченная темной шелковой лентой. Ни намека, что иду на встречу с мужчиной. С мужчиной, который надеется на тайное свидание. А я надеюсь поторговаться.

Я запахнула пальто и обула ботиночки. Решительно вышла из дома. Экипаж ждал в условленном месте. Как только я забралась внутрь, он без промедления тронулся.

За окном было темно. Редкие огни Покровского остались позади. Ехали недолго. За небольшой рощицей мелькнули огни жилого дома. Туда и направился экипаж.

Михаил ждал меня у ворот. Как только экипаж остановился, открыл дверцу и протянул руку, помогая выбраться.

— Я рад, что вы воспользовались моим приглашением, Ксения Алексеевна, — одарил он меня обаятельной улыбкой.

— Чей это дом? — спросила я, оглядывая крепкое двухэтажное строение.

— Мой. Но не переживайте, Ксения Алексеевна, кроме кухарки Агафьи в доме никого нет. А она умеет держать язык за зубами.

Мы вошли в дом. Михаил повёл меня за собой в просторную комнату с диваном у стены и круглым столом у окна. Стол был сервирован чайным сервизом из тонкого, явно дорогого, фарфора. В центре блюдо с пирожными, какие продают только в кондитерской.

— Вижу, вы подготовились. Так были уверены, что я приеду?

— Не сомневался в вашем благоразумии. Я не враг вам, Ксения Алексеевна. И давай перейдём на «ты». Раз ты здесь. Глупо друг другу выкать в такой ситуации.

Михаил отодвинул для меня стул, приглашая за стол. Движения у него были немного суетливые. Как не пытался он показать себя хозяином положения, но явно волновался. А я не спешила подыгрывать.

- Хочу угостить тебя особым сортом китайского чая. «Императорский». Очень редкий желтый чай, надеюсь, ты оценишь его вкус. Но прежде позволь, я возьму у тебя пальто… Ксения.

— Ксения Алексеевна, — мягко поправила я, не двигаясь с места. — Предлагаю остаться на «вы». К тому же я не чай пришла пить.

Михаил взглянул на меня с легкой обидой в голубых глазах, что я не оценила его старания.

— Но ты всё же пришла, Ксения, — подчеркнул он.

— Я пришла договориться. Сколько вы хотите за сведения?

— Самую малость…

Михаил обошёл меня и положил руки на плечи. Провёл носом по моим волосам.

— Пахнешь цветами. Я так давно хотел почувствовать твой аромат. Прикоснуться к тебе. С ума сходил. Что ты со мной сделала, Ксюша? Приворожила, не иначе.

Я напряглась, чувствуя на плечах его руки.

— Вы сами себе всё напридумывали, Михаил Егорович. Признайтесь, вас просто задело, что я не ответила на ваши знаки внимания? Или гложет обида, что вам отказали от места?

— Или я сожалею, что такая женщина досталась не мне, а Головину, который не сумеет оценить вас по достоинству?

— С чего вы взяли? Андрей прекрасный муж.

— Но всё же ты здесь, Ксения. Со мной.

Михаил развернул меня к себе. Его голубые глаза буквально пожирали меня. На красивом лице отражалось что-то опасное и голодное.

— Я пришла получить нужные мне сведения. Если вы испытываете ко мне чувства, к чему этот шантаж? Почему прямо не предупредить меня об опасности?

— Я должен что-то получить взамен. Хотя бы толику твоей любви. Княжна Оболенская… — он со смаком произнёс моё имя, перекатывая на языке.

— Значит, вас интересует только моё тело? — спросила я прямо.

— Зачем так грубо? Просто немного твоей любви… — Михаил нагнулся к самому уху и прошептал: — Немного ласки. Поцелуев. Капельку взаимности. Разве я много прошу? Или я тебе противен?

И улыбнулся так. Немного порочно. Голубые глаза полыхнули огнём. И ведь знал, зараза, что хорош. Наверняка девчонки штабелями падали. Стоит признать, смазливее, чем Андрей. Тот по сравнению с ним — ледяная глыба против тёплого солнечного ветра.

— И сколько же поцелуев стоит информация о Прошке? — спросила я, мягко отстраняясь. Не переставая смотреть в его глаза. И чувствуя себя при этом принцессой, которая у свинопаса выменивает поцелуи на горшочек.

Михаил широко улыбнулся, предвкушая скорую победу.

— Мм… десять. Десять поцелуев за негодяя Прошку. Знал бы он сейчас, как дорого стоит его шкура. Но я приберёг эту информацию только для тебя, Ксения.

— Десять… — протянула я. Действительно, как в сказке.

— А Самохин во что мне обойдётся? — выгнула я бровь.

— Одна ночь, Ксения Оболенская. И я сдам тебе его с потрохами.

Руки Михаила жестко сжались на моих плечах. Что никак не соответствовало его солнечному взгляду обаятельного гада. Я еще подумала, что мастерски получается у него держать лицо. И улыбочку эту – словно приклеенную.

–– Жаль, что вы не захотели сотрудничать, Михаил Егорович.

Тяжело вздохнула, отводя взгляд в сторону. Как и подобает скромной барышне.

–– Перестань, Ксения. Мы же оба знаем, зачем ты здесь…

И не поспоришь.

Михаил наклонился с намерением сорвать поцелуй с моих губ. Так внезапно, что я на мгновение замешкалась. Резко отвернулась и его губы скользнули по моей щеке.

–– В чем дело? Хочешь, я потушу свечи? И давай снимем наконец это пальто. Ты же все равно от меня никуда не денешься. Глупенькая.

И засмеялся так бархатно.

–– Дайте мне немного времени. Что вы мне предлагали? Императорский чай? Так извольте, наполните для меня чашечку.

–– Вот это другое дело. Присаживайся за стол, Ксения. И пирожные… из лучшей кондитерской. По моему заказу сегодня из города доставили.

–– Я сладкое не очень люблю. Вы слишком поторопились.

Я выдохнула, наконец избавившись от цепких ладоней Михаила. Он отошел к столу. Принялся разливать чай.

Я же неспешно прошлась по комнате, разглядывая обстановку. Диван и кресла были обиты одинаковой тёмно-зелёной шёлковой тканью. На диване лежало несколько мягких подушек для удобства, а плед был аккуратно сложен на спинке. Всё выглядело уютно, эдакое любовное гнездышко.

Я даже подумала — уж не на этом ли диване Михаил решил «стребовать должок?

Всё было подготовлено и продуманно заранее. Приглушённый свет, чтобы расслабить гостью. Дорогой чай и пирожные из лучшей кондитерской, чтобы расположить к себе. Разговоры о Самохине, чтобы разжечь любопытство. Надо признать, план он продумал неплохо.

Только просчитался он в одном. Я пришла сюда не в любовь играть.

— Уютно у вас, — заметила я.

— Матушка очень старалась навести блеск. Выписывала мебель из Петербурга, ковры, посуду… — он говорил легко, почти небрежно, но я чувствовала, как он следит за каждым моим движением.

Я подошла к окну и отдернула шторы. Мимолетно подумала, что ткань хорошая. Надо будет и себе такие заказать.

–– Что ты там рассматриваешь? — услышала я за спиной голос Михаила.

Я обернулась с улыбкой.

–– Да так… хорошее место. Уединенное.

–– Именно поэтому я его и люблю. Здесь никто не мешает.

И сделал шаг ко мне. Еще один.

— Ксения... ты слишком долго заставляешь меня ждать.

Он уже протянул руку, собираясь снова коснуться моего лица. Именно в этот момент дверь распахнулась с таким грохотом, что даже стекла дрогнули.

В комнату влетел Игнат — тяжёлый, широкоплечий, с решительным лицом. Он подскочил к Михаилу и одним движением скрутил ему руки за спиной.

–– Не дёргайся, — сказал он хрипло. — А то сломаю.

Михаил попытался вырваться, но Игнат держал крепко. Я медленно выдохнула.

–– Игнат, не нужно его калечить, — сказала я, небрежно поправляя рукав. — Пока.

Я подошла к Михаилу вплотную. Посмотрела в его глаза — голубые, с широко распахнутыми от удивления зрачками.

–– Вот теперь, Михаил Егорович, — сказала я, — мы побеседуем по-настоящему.

Я села за стул. Сложила руки на коленях и улыбнулась почти так же приветливо, как несколько минут назад улыбался он. Чай пить не стала. Побрезговала.

— Начнем сначала. Где скрывается Прошка?

— Не скажу.

— Тогда начнем с другого.

Я выдержала небольшую паузу.

— Зачем Самохину понадобилось поджигать мои мануфактуры?

Примерно через час Михаил всё же сломался.

Сначала хорохорился. Кривил красивые губы в усмешке. Сидел, привязанный к тяжёлому стулу, запрокинув голову, словно происходящее его лишь забавляло.

— Не ожидал, Ксюшенька, что ты окажешься такой изобретательной...

Я едва заметно поморщилась.

— Не называйте меня так.

— А как? Душенька? Голубушка?

Игнат рядом шумно втянул воздух.

— Я предупреждал.

Кулак Игната врезался ему прямо в переносицу. Раздался сухой хруст. Михаила вместе со стулом качнуло назад. Из разбитого носа сразу хлынула кровь.

Я невольно вздрогнула.

Нет... к такому невозможно привыкнуть.

Я не любила зверства. Мне далеко до впечатлительной барышни, которая падает в обморок от вида крови, но при виде чужой боли внутри всегда поднималась волна тяжёлого, липкого сострадания.

Пришлось взять себя в руки. Я глубоко вдохнула и заставила себя смотреть прямо. Взяла со стола белоснежную крахмальную салфетку и молча протянула Михаилу.

— Вытрите лицо. Надеюсь, вы поняли, что шутки закончились. Пока Игнат окончательно не испортил вашу внешность.

Михаил взял салфетку, прижал к разбитому носу. Кровь проступила сквозь тонкую ткань.

— А вы жестоки, Ксения… Алексеевна.

— Разве? — я выдержала паузу. — Я не покушаюсь на чужое. Не убиваю невинных людей. И не вымогаю шантажом то, что не могу получить честно.

Я помолчала, глядя ему в глаза.

— И всё же я предлагаю вам сотрудничать. В последний раз.

Михаил долго молчал. Потом тихо рассмеялся, уже без прежнего самодовольства.

— Всё-таки Головину невероятно повезло с женой...

— Где Прошка?

— Хорошо… — выдохнул он. — Прошка прячется у своей полюбовницы. В Грязницах, в крайнем доме у леса. Уже третий день сидит у неё. Боится нос высунуть.

Я переглянулась с Игнатом. Одно дело выяснили, уже хорошо.

— А что задумал Самохин?

Михаил вздохнул, промокнул кровь с лица.

— Самохину не нужны ваши мануфактуры. Вам с ним не тягаться. У него дело поставлено лучше. Ваших поставщиков себе переманил. Да и цены на товар ниже.

Я нахмурилась.

— Тогда что ему нужно?

— Земля. Та самая, где Головин собирается строить механическую фабрику. Во всей округе только там можно поставить большое производство. Глубокая вода. Берег крепкий. Есть место под плотину и под паровую машину. Обозы смогут подъезжать круглый год. Остальные места либо топит весной, либо воды не хватает.

Он криво улыбнулся.

— Самохин этот участок уже несколько лет пытается купить. Да князь отказывал. А теперь по документам земля принадлежит вам.

— Мне? — я право, удивилась.

Думала, мне дедушка только мануфактуры передал. А получается, я теперь и вправду владелица земли. И теперь мы с мужем — партнёры.

Такие, что друг от друга не денешься. Но это будет после того, как он в Петербурге все документы на строительство выправит.

Михаил не заметил моего удивления. Промокнул салфеткой нос и коротко закончил:

— Вас просто хотели припугнуть. А потом Самохин явится с щедрым предложением. Сначала будет очень любезен. Предложит деньги. И намекнёт, что в случае отказа неприятности продолжатся.

Я молча слушала. Каждое слово ложилось тяжёлым камнем на грудь.

Земля по закону моя. Головин сейчас далеко, чтобы мог на что-то повлиять. Дедушка – болен, да и подобраться к нему трудней. А я – самое слабое звено в этой цепочке. Немного надавить и сломаюсь.

— Вам лучше уступить ему, — добавил Михаил уже тише. — Головин найдёт, где построить фабрику. А вам… лучше не вмешиваться в дела мужчин.

Я поднялась. Расправила плечи.

— Посмотрим.

Мы вышли из дома. За калиткой стояли лошади. На одной из них Игнат следовал за моим экипажем. Вторую лошадь он привёл с собой, привязав к седлу.

Домой добрались далеко за полночь.

Едва я переступила порог, как навстречу выбежала Дуняша.

— Слава Богу...

Она так выдохнула, будто всё это время не находила себе места.

— Вам с вечерней почтой письма принесли. Я на стол положила.

Я миновала спальню, и вошла в кабинет. На столе лежали три конверта.

Первый — с изящным французским почерком от мадам Лебур.

Второй — от дедушки.

А третий...

Я в который раз переложила бумаги на столе. Передвинула чернильницу к себе, потом возвратила на край стола. Часы пробили два часа пополудни и нервное напряжение тут же достигло пика.

В это условленное время должен явиться Самохин, и я уже как десять минут нервно водила пальцем по краю стола, ожидая его появления.

А он вздумал опаздывать.

Я в который раз перечитала письмо от мадам Лебур.

«Душенька Ксения Алексеевна!

Получила ваши эскизы и не смогла дождаться утра, чтобы написать.

Новый фасон меня совершенно очаровал. Если платья будут сидеть так, вы задумали, дамы забудут прежнюю моду.

Я уже велела своим лучшим мастерицам приступить к пробному образцу. Позвольте мне самой подобрать ткань. Хочу, чтобы первое платье оказалось достойно своей создательницы.

А когда вернетесь в Москву, мы непременно устроим примерку. У меня есть ощущение, что этой весной вы произведете настоящий переполох...»

Я улыбнулась. Это немного добавило хорошего настроения. А оно мне не помешает перед встречей с Самохиным.

— Ваше сиятельство, прибыл господин Самохин, — предупредил лакей.

— Проводите его ко мне.

Бросила взгляд на часы. Самохин опоздал почти на пятнадцать минут.

Отец в таких случаях говорил:

"Если человек заставляет ждать — значит, с первых минут показывает, кто здесь хозяин."

Он наверняка добивался этого — чтобы я нервничала. Чтобы легче было надавить.

Дверь открылась. Я поднялась навстречу гостю.

Вошедший мужчина оказался коренастым, но дорогой костюм и искусный крой делали его фигуру внушительной, а плечи шире. Сапоги с блестящими голенищами на небольшом каблуке добавляли роста. В руках трость с набалдашником для солидности. Лицо гладкое, румяное с небольшими усиками. Глаза с прищуром. А на губах благодушная улыбка. Был он достаточно молод, лет тридцати пяти.

Я себе представляла его несколько старше и проще. Передо мной стоял столичный франт, а не грубый купец, какого я ждала.

Я медленно опустилась в кресло. Положила перед собой руки.

— Присаживайтесь, — предложила, — чай или кофе?

— Хорошего кофе, пожалуй, выпью, — произнес, развалившись напротив меня в кресле.

Чувствовал он себя вольготно, по—хозяйски. Мне это не понравилось, поэтому приветливую улыбку с губ стерла. Но кофе распорядилась подать.

Дала Самохину несколько мгновений разглядеть себя. Потом спросила.

— Вы просили о встрече. Я готова вас выслушать.

Принесли кофе. Самохин взял чашку, отпил. Кивнул одобрительно.

— Хорош. — Поставил чашку. Улыбнулся, откинулся на спинку кресла и заговорил легко, почти по—свойски:

— Ксения Алексеевна, мы с вами соседи, можно сказать. Дела у нас общие. Я наслышан о проблемах со здоровьем князя. С его троны было осмотрительно передать дела вам. И должен признать, вы удивительная женщина. Приехать в нашу глушь, принять на себя управление мануфактурами, общаться с простыми мужиками… смело, я бы сказал. Достойно восхищения.

— Благодарю, — ответила сухо.

— Однако, — он чуть наклонился вперёд, — должен вас предупредить как сосед. Ваши мануфактуры, простите, дышат на ладан. Поставщики ушли, рабочие разбежались, оборудование старое. Вам не поднять их в одиночку.

Он многозначительно на меня посмотрел. Я не отвела глаза, с легкой улыбкой ждала продолжения.

— Зачем вам эти хлопоты? Вы молодая женщина, красивая, образованная. Вы могли бы жить в Париже, ездить по Европе. А не прозябать в Покровском, общаясь с чернью.

Он помолчал, давая мне возможность осмыслить его слова.

— И потом, — добавил он как бы невзначай, — я слышал, у вашего супруга в Петербурге возникли заминки с оформлением документов. Вам не сообщали?

— Уверена, он во всем разберется.

Самохин показательно тяжело вздохнул.

— Не уверен, что это будет так скоро, Ксения Алексеевна. Но лучше я перейду к причине моего визита.

Наконец-то.

— Я внимательно слушаю.

Самохин достал серебряный портсигар, покрутил его в руках, но открывать не стал.

— Мне нужен участок земли возле вашей реки.

— Зачем?

— Планирую расширять производство. Предлагаю цену вдвое выше рыночной. Это хорошее предложение.

Он назвал сумму, и я мысленно присвистнула. Она была внушительной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌— Что скажете? — спросил он, обводя рукой кабинет. — Освободите себя от этой головной боли. Уверен, супруг вас подержит. Он чужой человек в наших краях и ему не составит труда пересмотреть свои планы и приобрести участок в другом месте.

Я взяла чашку с кофе, сделала глоток. Подумала, уж не связаны ли заминки в Петербурге с Самохиным? У него могут быть связи в министерстве. Дал нужным людям взятку и теперь тянут с разрешением.

— Господин Самохин, — сказала я, ставя чашку на блюдце. — Я ценю ваше предложение. Но земля не продаётся.

Он замер. Его глаза сузились.

— Не продаётся?

— Нет.

— Ксения Алексеевна, — он вздохнул, словно разговаривал с капризным ребёнком. — Вы отказываетесь от выгодного предложения.

— Я не продаю то, что принадлежит моей семье. Уверена, мой супруг меня поддержит.

Он помолчал несколько секунд. Потом холодно улыбнулся.

— Жаль. Думал, мы договоримся.

Он поднялся, взял трость.

— Передайте привет супругу, — сказал он уже у двери. — Когда он вернётся. Хотя думаю… это будет нескоро.

И вышел.

Я осталась сидеть за столом, чувствуя, как внутри пульсирует напряжение.

Чутьё подсказывало, что он на этом не остановится. Будет и дальше гадить. Такие люди улыбаются в лицо, а сами ждут момента, чтобы вонзить нож в спину.

Но должен же быть какой-то выход? Не может быть, чтобы на этого Самохина не нашлось никакой управы.

В дверь постучались и заглянул Захар Петрович. Кашлянул, хитро улыбаясь.

— Барышня. Я к вам с хорошей новостью. Прошку нашли.

Я велела спрятать Прошку в надежном месте.

После недолгого раздумья Захар Петрович предложил старую сторожку за красильней. Когда-то там жил сторож, следивший за складами, но уже несколько лет домик пустовал. До мануфактуры рукой подать, а посторонние туда почти не заглядывали.

Предложение показалось мне разумным. О Прошке будут знать только свои. И под присмотром останется.

Вот только держать человека силой я не собиралась. Нам еще предстояло договориться.

Как стемнело, Захар Петрович сопроводил меня к сторожке. При нашем появлении худощавый мужичок лет тридцати пяти поспешно вскочил с узкой кровати. Волосы торчали в разные стороны, рубаха была измята, лицо заросло щетиной. Он постоянно шмыгал носом и выглядел так жалко, что я невольно усомнилась, как такого вообще взяли в помощники Самохину.

Но первое впечатление оказалось обманчивым.

Стоило ему открыть рот, как вся эта жалкая наружность мгновенно исчезла.

— Значит, показания мои понадобились? — прищурился он. — Так я человек небесплатный. Сто червонцев — и расскажу все, что знаю.

Я даже моргнула. Сто червонцев! Да на такие деньги небольшой дом можно купить в уездном городе.

Или десять швейных машин.

Именно столько мне сейчас отчаянно не хватало.

Захар Петрович шагнул вперед.

— Ты бы язык придержал, — прогремел он. — Перед тобой графиня стоит. Поклонись сперва, а потом уж торгуйся.

Прохор нехотя склонил голову. Больше для вида. Исподлобья посмотрел сначала на Захара Петровича, потом на меня.

— Коли меня ищут, значит, сведения у меня такие, что без них никак. А хорошие сведения дешево не стоят.

— Я подумаю над твоими словами, Прохор, — спокойно ответила я. — Но показания ты будешь давать не мне, а властям. Если они помогут наказать виновных, без награды тоже не останешься.

Прошка только усмехнулся.

— Вот когда награда будет, тогда и разговор будет.

Мы вышли наружу. Свежий ночной воздух показался особенно холодным после душной сторожки.

— Что теперь, барышня? — спросил Захар Петрович.

Я задумчиво пнула носком ботинка лежавший на дороге камешек. Вот бы так же легко убрать со своего пути Самохина...

— В Москву, — сказала я. — Мне нужно с одним человеком встретиться. Вы уж приглядите за ним, пока я не вернусь.

— Обижаете. Я с него глаз не спущу.

— Вот и договорились.

Дедушка писал, что тот военный, Григорий Васильевич Орлов, вернулся в Москву. Вот на встречу с ним я и возлагала надежды. Показался он мне человеком серьёзным и обстоятельным. Способным найти выход из любой ситуации. Или хотя бы подсказать.

Нужно было возвращаться. Здесь, в Покровском, я уже сделала всё, что могла. Красильня восстанавливалась, швеи работали, Прошка был спрятан. Дальше — Москва. Разговор с Орловым. И непременно нужно обстоятельное письмо Андрею написать. Мы с ним, как ни крути, в одной лодке.

Утро выдалось холодным и пасмурным. Мы быстро собрались, уселись в экипаж, и лошади тронулись.

За окном проплывали поля, редкие деревья. Дуняша дремала, укутавшись в шаль. Ванечка смотрел в окно и тоже начинал клевать носом. Я попыталась читать книгу, но строчки расплывались перед глазами. Прикрыла глаза, надеясь немного вздремнуть.

Вдруг экипаж дёрнулся и резко остановился. Я едва удержалась на скамье. Отодвинула занавеску и выглянула в окно.

На дороге стояли трое мужиков на лошадях. Ещё двое вышли из кустов по обочине.

— Стой! — крикнул один из них. — Следуйте за нами, коли неприятностей не хотите.

Дуняша тихо охнула и принялась креститься. Ванечка притих, прижавшись ко мне. Сердце стукнуло тяжело. Я услышала голос Игната:

— Кто вы такие? По какому праву останавливаете?

— По праву, — хмыкнул тот же мужик. — Один господин просил передать: графине Головиной лучше не уезжать. А то мало ли что случится по дороге.

Меня словно облили ледяной водой. Я взялась за ручку, намереваясь открыть дверцу.

— Не ходите, барышня, — испуганно прошептала Дуняша.

— Хотели бы причинить вред, не стали бы разговаривать, — покачала я головой.

Я вышла из экипажа. Оглядела мужиков. Вид у них был лихой. На поясе висело оружие.

— Уж не Самохин ли ваш господин? — произнесла я.

— Вот поедете за нами — и всё узнаете, — ответил всё тот же мужик с ухмылкой.

— А не захотите по-хорошему, — добавил другой, — господин наш велел вашего возничего порешить. И служанку заодно, если кричать начнёте.

— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как голос противно дрожит. Глупо было не испугаться в такой ситуации. Ясно, что не в гости приглашают. — Езжай, куда скажут, Игнат, — произнесла я тише.

Экипаж развернули. Мы поехали в сторону от большой дороги, по узкой лесной просеке. Дуняша принялась выть в голос, и мне пришлось на неё прикрикнуть, чтобы не впадала в панику и не пугала ребёнка. Ванечка и так смотрел на нас испуганными глазами.

— Ксюха… я сбегу и помощь приведу, — прошептал он, дёрнув меня за рукав.

— Ты что? А если заблудишься? Нет, Ванечка. Останешься со мной, — сказала я строго.

Он насупился, прикусил губу. Ну прямо маленький мужичок.

Через четверть часа мы остановились у небольшого деревянного дома, стоявшего в стороне от деревни. Мужики спешились. Дверца экипажа открылась, и мы услышали окрик: — Выходите!

Первой вышла Дуняша, вытирая глаза платочком. Следом шагнула я.

В этот момент Ванечка, словно споткнувшись, выскочил из экипажа и бросился в кусты. Один из мужиков кинулся за ним, но мальчишка уже скрылся между деревьями.

— Ловите! — заорали.

Но Ванечка был быстрым. И маленьким. Через несколько секунд его уже не было видно.

Я с ужасом посмотрела вслед. Всё же не послушался. А если догонят? Но не поднимется же у них рука на ребёнка?

Дуняша зарыдала пуще прежнего. Её толкнули в сторону и вместе с Игнатом увели к сараю.

— Идите за мной, — позвал мужик.

Меня ввели в небольшую комнату с одним окном. Дверь захлопнулась. Снаружи щёлкнул замок.

Я опустилась на лавку и впервые за весь этот день позволила себе закрыть лицо руками.

Похоже, Самохин окончательно перестал играть в любезного соседа.

Теперь он решил разговаривать со мной совсем на другом языке.

Судя по ощущениям, день клонился к вечеру. На небе тяжёлые тучи, солнца не видно. Но у меня было такое чувство, будто я здесь уже вечность. На столе стоял кувшин с водой и глиняная кружка. В углу — узкая кровать. В комнате было холодно, и я стянула с кровати грубое покрывало, чтобы хоть немного согреться.

Сидела на шатком стуле и тупо смотрела в окно. Видела свой экипаж. Лошадей увели, и теперь он стоял сиротливо посреди двора. За ним виднелся угол сарая, куда увели Дуняшу и Игната.

Как они там? Дуняша наверняка все глаза выплакала. Жалеет всех нас, а особенно Ванечку.

А у меня глубоко в душе теплилась надежда, что он доберётся до Покровского и поднимет тревогу. Хотя дойти ещё надо и не попасться. Но Ванечка смышлёный. По дороге не пойдёт, обязательно будет прятаться по обочинам.

У меня в глазах ни слезинки. Даже страх притупился, сменившись тяжёлым безразличием. Хотелось скорее встретиться с Самохиным и вступить в игру. А это ожидание отупляло. Заставляло нервничать.

Наверное, именно этого он и добивался, чтобы я вся извелась.

Задвижка щелкнула, и дверь открылась. На пороге стоял один из тех мужиков, что привез нас сюда.

— Идите за мной, барышня.

— Куда на этот раз? — вздернула я бровь.

— Господин требует.

Мужик провёл меня по коридору в другую часть дома. Я оказалась в просторной комнате. У окна стоял накрытый стол с самоваром. За столом сидел Самохин. С аппетитом ел из миски. Рядом хлопотал пожилой слуга с половником.

— Подлить ещё щей, барин? Щи нынче удались у Прасковьи…

— Недурно. Лучше для барышни плесни.

Для меня отодвинули стул. Я села. Передо мной тут же поставили миску с густыми щами — такими, что ложка могла стоять. Пахло укропом и варёными овощами. Есть захотелось невыносимо. Но я сдержалась и не прикоснулась к ложке.

— Что ж вы, Ксения Алексеевна, есть со мной за одним столом брезгуете? — произнёс Самохин, усмехнувшись.

— Просто не голодна, — спокойно ответила я.

— Не верю. — Он спокойно продолжил есть. — Ксения Алексеевна, я не враг вам. Эта встреча — вынужденная мера. Вы не захотели договориться по-хорошему.

— Это называется похищение, Илья Прохорович.

— Считайте себя моей гостьей, Ксения Алексеевна. — Он чуть улыбнулся. — Поешьте. Разговор будет лучше на сытый желудок.

Пожалуй, он прав. Что толку от голода? Только ослабну и совсем скисну. А мне голова ясная нужна и силы пригодятся.

Я взяла ложку. Поела медленно, без спешки, глядя на него. Щи и правда были хороши. Прасковья знала своё дело.

Когда я отложила ложку, Самохин достал из-за пазухи сложенные листы и положил передо мной на стол.

Я взглянула на бумаги. Сверху — аккуратно написанный заголовок: «Договор о продаже земельного участка…»

— Цена та же что я называл при встрече. Подпишите — и вы свободны. Сегодня же вас доставят в Москву, — заявил Самохин.

Его слуга мне тут же и перо с чернильницей под руку поставил.

Я отложила листы в сторону.

— А если не подпишу?

— Тогда...

Он сделал небольшую паузу.

— Тогда вы останетесь здесь до тех пор, пока не измените решение.

Он наклонился вперед.

— Послушайте моего совета. Продайте землю. Ваш супруг найдет другую. Фабрику можно построить где угодно. А жизнь... жизнь одна.

И произнес все это с такой отеческой заботой в голосе, что впору было прослезиться.

— И все же нет. Эта земля принадлежит Оболенским. Не хочу ничего менять.

— Жаль, - Самохин со скучающим видом откинулся на спинку стула, — Я думал, вы умнее. Подумайте до завтра. Ночь — хороший советчик, особенно когда человек понимает, что помощи ждать неоткуда.

Он поднялся.

— Уведите графиню.

Я тоже встала. Разговор был окончен.

Все тот же мужик повел меня обратно. В узком коридоре я почти столкнулась с кем-то. Подняла глаза и замерла, увидев Михаила.

На секунду наши взгляды встретились. Он едва заметно качнул головой и отступил в сторону, пропуская меня.

Меня снова заперли в комнате.

Я смотрела на окно и прикидывала, чем бы его разбить. Просчитывала шансы выбраться наружу незамеченной. Никакой охраны не наблюдалось, но это не значило, что во дворе никого нет, зона моей видимости была совсем небольшой. Но все же сильно меня не караулили. Никто не ожидал от трепетной барышни, что она решится на побег. Ночью. Через лес. В одном платье. Пальто у меня предусмотрительно забрали.

Осень все же не зима. Отрицательных температур нет. Холодно, но не настолько, чтобы замёрзнуть, если двигаться.

Так что шанс есть. Совсем небольшой, но и терять мне нечего.

Где-то вдали слышались голоса и шаги. Я решила дождаться поздней ночи, когда все уснут. Потом разбить стекло и выбраться в окно. Чтобы не заснуть самой, ходила из угла в угол и думала, как хорошо, что не успела сообщить дедушке о возвращении. Иначе он бы сейчас места себе не находил.

Самохин не дурак. Понимал, что времени у него в обрез. Максимум сутки — и начнутся активные поиски графини Головиной.

Что он приготовит, чтобы на меня надавить, я представляла отчётливо. Приставит нож к горлу Дуняши и я всё подпишу как миленькая. Это пока он из себя добренького строит, прощупывает границы дозволенного. Забавляется, как кошка с мышкой.

Вдруг я услышала, как отодвигается щеколда. Тут же села на стул, выпрямив спину. На миг испугалась, что Самохин не выдержал и решил надавить, не дожидаясь утра.

Но на пороге показался Михаил.

Он быстро закрыл за собой дверь и сделал несколько шагов ко мне. Лицо опухшее, под глазом тёмный синяк, нос слегка кривоват после удара Игната. Выглядел он усталым и каким-то опустошённым.

— У меня мало времени, Ксения Алексеевна, — тихо сказал он. — Я сейчас уезжаю. Предлагаю уехать со мной.

Я приподняла бровь.

— С вами? Не боитесь, что Самохин вам за это отомстит?

— Сделаем всё по-хитрому. Когда я уеду, все будут уверены, что я покинул дом. Через час вернусь другой дорогой. У заднего крыльца есть калитка, я знаю, где меня никто не увидит. Выведу вас, посажу на лошадь и доставлю до Покровского. Никто не сможет доказать, что это сделал я. Решат, что мужики не доглядели.

— И сколько вы с меня возьмёте за этот побег? — спросила я холодновато.

Михаил на секунду смутился и даже слегка покраснел.

— Ничего. Не нужно так… Я не злодей. Мне и правда жаль, что всё так вышло. Моя помощь бескорыстна. Для меня достаточно, если вы хоть немного перемените обо мне мнение.

— А Дуняша и Игнат? — спросила я. — Я не могу их оставить.

Михаил отвёл взгляд.

— Ключей от сарая у меня нет. А замок сбивать — сразу поднимется шум. Пока будем возиться, нас схватят. Придётся… оставить их. Иначе не выберемся.

Оставить Дуняшу и Игната на милость Самохина? Что-то я сомневалась в его благородстве. Как бы он на них не отыгрался.

— Думаете, Самохин их просто отпустит, когда узнает про мой побег?

— Я не могу этого знать, Ксения Алексеевна. Но вам надо решать сейчас. Времени нет.

— Тогда доберитесь до Покровского и скажите Захару Петровичу, что с нами случилось. Он соберет мужиков…

— Я не буду этого делать, Ксения Алексеевна, - перебил меня Михаил, - чтобы потом Самохин узнал и отыгрался? Нет уж, увольте. Вас тайно вывезу, но не более.

Я вскинула взгляд на Михаила. На что мне его показное благородство? Не хочу как он, трусливо сбежать. Пусть глупо. Но если есть шанс уйти всем, то я его использую.

— Буду благодарна, если не станете запирать дверь, Михаил Егорович. Но дальше я справлюсь сама.

Он нахмурился.

— Ксения, не глупите…

— Прощайте. Дальше нам не по пути.

Михаил ещё несколько секунд смотрел на меня, потом отступил.

— Как скажете… но советую переждать немного. Через четверть часа будет обход, а потом все улягутся спать. Удачи вам, Ксения Алексеевна. Даст бог, ещё свидимся. И… не держите на меня зла.

Я слегка улыбнулась ему в ответ.

Зла я не держала. Зло разрушает изнутри, а у меня были большие планы на жизнь.

Часов не было, и я мерила шагами комнату. Десять шагов от одной стены до другой. Туда и обратно. На вскидку прошло не менее получаса с визита Михаила.

Я дёрнула дверь. Сначала она не поддалась, и я на миг испугалась, что Михаил меня снова запер. Дёрнула отчаяннее и сильнее. Дверь открылась с лёгким скрипом. Я тут же выскользнула в тёмный коридор. Плотно закрыла за собой дверь.

Прислушалась. В доме стояла тишина. Я медленно пошла по коридору, касаясь руками стены. Помнила, что выход совсем близко.

Когда добралась до входной двери, ощупала её. Нашла тяжёлый засов, сдвинула его и вышла на крыльцо. Холодный ветер тут же бросился в лицо. В одном платье было зябко, но тяжёлое покрывало я брать побоялась, чтобы не сковывало движения.

До сарая добралась короткими перебежками. Дом остался позади. Во дворе было тихо, лишь послышалось тявканье собаки. Но и она быстро успокоилась.

Я осмотрелась, чем можно сбить замок. Так, чтобы наверняка. Небо немного разъяснилось, и выглянула луна.

За углом темнела поленница. В колоде торчал колун. Я подбежала, обеими руками выдернула его. Взяла обеими руками, так как был очень тяжелый.

Вернулась к сараю. Тихонько поскреблась в дверь.

— Игнат… Дуняша… Вы меня слышите?

За дверью послышалось движение.

— Барышня? — приглушенно зашептала Дуняша. — Господи… барышня…

— Тише. Я сейчас попробую дверь открыть.

— Барышня, — раздался в ответ голос Игната, — убегайте! Не тратьте на нас время.

— Вот ещё. Будьте готовы. Вместе уходить будем.

Я замахнулась и ударила обухом колуна по замку. Металл звякнул, но держался. Еще раз. И еще. Запрещая себе думать, что меня могут услышать. Всю силу вложила в последний удар.

Замок наконец поддался, соскочил и упал в траву. На пороге показались Игнат и Дуняша. Игнат тут же перехватил у меня топор.

— Уходим, — процедил сквозь зубы.

Но едва мы отошли на несколько шагов как дверь дома отворилась и на крыльцо выскочил бородатый мужик.

— Что за шум?!

Он сначала застыл, ничего не понимая. Потом глаза его округлились, когда увидел нашу троицу.

Набрал полную грудь воздуха.

— Караул!

Крик застрял в его горле. Игнат одним прыжком оказался рядом и с размаху ударил его обухом колуна по голове. Мужик рухнул на колени, громко застонав.

А мы сорвались с места, надеясь как можно быстрей добраться до леса. У Дуняши заплетались от ужаса ноги, и Игнат чуть ли не волоком тащил её на себе.

Сначала было тихо, только трава шелестела под ногами. Но вот позади послышались крики погони.

— Бегите вперёд, барышня! Я их задержу! — пробасил Игнат.

— Вместе! Лес совсем рядом!

Мы бежали вперёд, не разбирая дороги. Только кусты и ветки деревьев, цепляющиеся за волосы. А шум погони приближался. Послышался лай собак.

Игнат подобрал здоровый сук, развернулся к погоне лицом.

— Бегите! Всем нам не уйти!

Я замерла, глядя на него. Дуняша тихо скулила рядом.

— Бегите, я сказал! — прикрикнул он.

Я схватила Дуняшу за руку, и мы понеслись вперёд. Когда я услышала выстрел, вздрогнула. Дуняша и вовсе завыла в голос.

— Оставьте меня, барышня! На что вам такая обуза…

— Не говори ерунды! Бежим!

Лес сгустился вокруг. Стволы мелькали в темноте. Дыхание сбивалось. Под ногами корни да ямы.

— Господи, помоги… — зашептала я, слыша, как Дуняша про себя молится.

Ничего перед собой не разбирала. Кругом деревья, стволы. Еловые лапы свисают до самой земли.

Дыхание сбилось, когда услышала крик за спиной.

— Вон они!

Неужели не уйти?

От отчаяния колени подгибались. Я заставляла себя не оглядываться и двигаться вперёд. Крепко держала Дуняшу за руку.

А топот за спиной был совсем близко.

Казалось, нас окружили. Кусты слева затрещали. Справа слышался лай собак. Куда бежать? В какую сторону?

Дуняша споткнулась о корень, упала на колени, увлекая меня за собой. Подняться уже не было сил. Колени подкосились. Перед глазами плыло.

И в этот момент сильные руки подхватили меня под мышки и резко подняли на ноги.

Я вскинула голову и замерла.

Передо мной стоял Андрей.

Андрей осторожно поставил меня на землю. Снял с себя длинный дорожный плащ и тут же накинул мне на плечи. Он ещё хранил тепло его тела и пах кожей и немного табаком.

Я только успела запахнуть полы плаща, как он снова легко подхватил меня на руки.

— Не нужно... я сама...

— Нужно, — коротко ответил Андрей. — Так будет быстрее.

Рядом тяжело дышала Дуняша. Заплаканная, перепачканная землей, с сосновыми иголками в волосах и на юбке.

— Можете идти? — спросил Андрей.

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство... Дойду...

Из-за деревьев к нам подошли несколько мужчин. Захара Петровича я узнала сразу, хотя и вид он имел донельзя воинственный. В шинели и с ружьем, перекинутым через плечо. Рядом с ним встал высокий мужчина с военной выправкой. Я ахнула: — Григорий Васильевич, и вы здесь?

Орлов коротко поклонился.

— Ваш супруг очень убедительно просил меня поехать с ним. Не смог отказать.

Я торопливо спросила:

— А Ванечка? Он добрался до Покровского?

Захар Петрович улыбнулся.

— Добрался, барышня. Прибежал весь в грязи, запыхавшийся. Мы едва поняли, что он говорит. Это он указал нам дорогу.

У меня словно тяжелый камень свалился с души. Я крепче ухватилась за плечо Андрея.

— Там Игнат... Пожалуйста, спасите его.

— Часть наших людей уже ушла вперёд. Сейчас мы с шайкой Самохина быстро разберёмся. Но сначала вы отправитесь домой… дорогая супруга.

Андрей крепче перехватил меня и понес к дороге. Там уже ждали лошади и экипаж.

У меня было столько вопросов. Это же невероятно! Как Андрей мог здесь оказаться? Он должен быть в Петербурге. Ходить по операм с Михайловой. Но никак не здесь. Не в ночном лесу рядом со мной, спасая от проблем.

И это его… «дорогая супруга», то, как бережно нес меня - заставляло сердце биться чаще. И немного смущаться, что он со мной как с ребенком. Я вполне способна дойти сама. Но и приятно. Неожиданно приятно.

Когда он осторожно поставил меня возле экипажа, я все-таки не выдержала.

— Как вы здесь оказались?

— Получил письмо, — ответил он сдержанно.

— Какое письмо?

— От мальчишки. Вашего Ванечки.

— Ванечки?

— Все потом. У нас будет время поговорить о ваших делах, Ксения.

И почти грозно свел брови. И чувствует мое сердце разговор будет ох какой непростой.

Андрей помог Дуняше и мне забраться в экипаж. Потом наклонился ко мне и тихо, почти жёстко произнёс:

— Езжайте в Покровское. С вами поедут трое человек для охраны.

— А вы?

— Я разберусь здесь. Не беспокойтесь ни о чем.

Он закрыл дверцу и стукнул по ней рукой. Экипаж тронулся. Я только тогда сообразила, что все еще укутана в его плащ. Глубже закуталась в теплую ткань и прижалась щекой к воротнику. Вдохнула приятный мужской аромат, немного сдержанный, как и сам Андрей. С легким привкусом табака и хвои.

И он немного мне напомнил аромат одеколона, каким пользовался мой отец. И это немного вернуло меня в прошлое, когда не нужно было ни о чем заботиться и все за меня решалось по щелчку пальца.

Немного себе позволить стать той беззаботной Ксюшей, расслабиться и выдохнуть… как же мне это сейчас нужно. В эту ночь.

Но утром я снова стану княжной Ксенией Оболенской. Фиктивной женой графа Головина.

Когда опасность осталась позади, меня неожиданно начало знобить. От нервов или от холода я даже понять не могла. Наверное, сразу от всего. И все думала, как там Андрей? Поймали ли Самохина? И спасли ли Игната?

Когда мы въехали во двор усадьбы, уже начинало светать. Небо на востоке серело. Ванечка выбежал на крыльцо босиком, в одной рубашке. Увидев меня, он замер, а потом бросился навстречу.

— Ксюха… ты живая…

Я подхватила его на руки. Вот неслух. Холодно же. Так и заболеть недолго.

Ванечка прижался ко мне крепко, всхлипывая.

— Я добежал… я им всё рассказал…

— Молодец, — прошептала я, гладя его по растрёпанным волосам. — Самый настоящий герой.

Оказавшись дома Дуняша немедленно взяла командование на себя. Распорядилась поставить самовар, а после принесла горячий отвар с мятой и мёдом. Ванечка был награжден булкой с медом, а после отправлен в кровать.

— Дуняша, теперь ты иди отдыхать, — сказала я.

— Ну как же, барышня. Вам бы ножки попарить, носочки шерстяные надеть. А ежели простуду схватите? Как я потом в глаза его сиятельству смотреть буду?

— Во-первых я не заболею, достаточно и твоего отвара. Во-вторых, тебе тоже досталось. Что я буду делать без своей верной служанки, если она сляжет от усталости и волнений?

— Полноте вам, барышня. Я баба – крепкая.

— Ну и я не кисейная барышня.

Мы обе рассмеялись. В этом смехе было столько накопившегося напряжения и прорвавшегося облегчения, что всё закончилось. Мы спасены. И то, что помощь пришла так вовремя, казалось настоящим чудом.

Зевая, я добралась до кровати. Завернулась в одеяло и тут же провалилась в сон.

Проснулась около полудня. В доме было непривычно тихо. Я тут же встрепенулась от мысли – где же Андрей? Как все прошло?

Встала и накинула халат. Тихонько вышла из комнаты. Я прошла мимо гостиной и остановилась в дверях.

На узком диване у дальней стены, укрывшись собственным пальто, спал Андрей. Он лежал на боку, подложив руку под голову. Лицо было усталым, брови чуть сдвинуты. Даже во сне хмурился.

Я вернулась в спальню и взяла плед. Вернулась и осторожно накрыла им Андрея. Задержалась, вглядываясь в его лицо. Заново вспоминая его строгие черты. А он дернул уголками губ, улыбаясь. И сразу его лицо сделалось мягче.

Интересно, что ему снится? Наверное, что-то очень приятное?

Я невольно улыбнулась в ответ.

И в этот самый миг Андрей медленно открыл глаза.

Он продолжал легко улыбаться, глядя на меня затуманенным ото сна взглядом. Я же чуть подалась назад, чувствуя неловкость от того, что разбудила его. Он ведь наверняка не спал всю ночь.

— Извините, — проговорила я тихо. — Я не хотела вас будить.

— Не беспокойтесь. Я и так проспал дольше положенного.

— Пф… Скажете тоже. Это я нежусь в постели непростительно долго для хозяйки дома. Сейчас скажу, чтобы стол накрывали и воду подогрели для умывания. А после вы мне всё-всё расскажете.

— Непременно, Ксения Алексеевна.

Я тут же выскользнула за дверь. Отдала необходимые распоряжения и юркнула в свою комнату. Взглянула на себя в зеркало.

Мда. Волосы растрёпаны, лицо бледное, под глазами синева. Хороша графиня Головина, ничего не скажешь.

Пока я расчёсывала волосы гребнем, пришла Дуняша и принялась готовить платье. Процесс занял больше времени, чем обычно — гардероб был здесь небольшой, но Дуняша растерялась, выбирая для меня самое лучшее.

— Ох, может, это светлое, в цветочек… — раздался её голос из недр шкафа.

— Только не в цветочек. Оно для выхода на особый случай.

— А сейчас чем не особый? Ваш супруг приехал. Гости в доме. Нужно выглядеть презентабельно.

— Хорошо. Давай в цветочек, — сдалась я.

Пока я одевалась и приводила себя в порядок, Дуняша рассказала, что Головин с Орловым вернулись часа три назад. Игнат был с ними. Сам держался на коне, немного помятый, да плечо вскользь задело пулей. Его перевязали, дали водки выпить. И ничего — с самого утра дрова принялся рубить.

Через полчаса я вышла из спальни. Дуняша на скорую руку заплела мне косу и обвила вокруг головы. Заставила покусать губы, чтобы не выглядела бледной немочью. На плечи накинула тонкую вязаную шаль.

В столовой уже был накрыт стол. Андрей и Григорий Васильевич стояли у окна и о чём-то тихо говорили. Стоило мне войти, как оба обернулись.

— Ксения Алексеевна, — Орлов чуть склонил голову. — Рад видеть вас в добром здравии.

Андрей молча кивнул, провожая меня взглядом до стула.

Я пригласила их к столу. С наскоку вопросами заваливать не стала, дождалась, пока мужчины спокойно пообедают. Но когда принесли чай, я уже не выдержала: — Так вы расскажете мне, как оказались в Покровском? И чем всё закончилось?

Андрей отставил чашку и посмотрел на меня внимательно, почти строго.

— Начну с того, что мне следовало бы сделать выговор вам, Ксения Алексеевна. Вы могли бы написать мне раньше о том, что происходит. Вместо того чтобы пытаться справиться в одиночку. А вот ваш протеже оказался разумнее вас.

— Ванечка? — удивилась я.

Андрей достал из внутреннего кармана сюртука сложенный листок и протянул мне. Бумага была мятая, с небрежными складками. Я развернула её и узнала корявый детский почерк: «Андрей Павлавич. Приежайте скарее. Ксюха в биде. Ей угражают злые люди. Ванька Воронов»

Я невольно улыбнулась сквозь подступившие слёзы.

— Господи… и когда только успел?

После гибели Фрола? Он очень тогда испугался. Догадался же Андрею письмо написать. И пожурить бы его за это, а выходит, что прав.

Если бы всё так удачно не сложилось, неизвестно, с кем бы я сейчас чай пила. И пила бы ли?

— Я как раз вернулся вчера утром в Москву, — продолжил Андрей. — И сразу к вам. Только вместо вас, Ксения, меня это письмо ждало. Застал у князя господина Орлова. Николай Петрович переживает. Упомянул, что у вас какие-то трудности возникли и вы хотите встретиться с господином Орловым…

В его голосе послышался лёгкий ревнивый упрёк.

— Мы выехали немедленно. Добрались до Покровского уже вечером. Захар Петрович успел рассказать, что у вас тут творится. А спустя несколько минут из леса буквально вывалился ваш Ванечка…

Я невольно зажмурилась. Бедный ребёнок… Маленький и такой храбрый. Журить точно не буду. Нужно ему деревянную саблю купить, о которой он так мечтает. И оловянных солдатиков.

После Андрея в беседу вступил Орлов:

— Самохина взяли. Сопротивления почти не оказал, видимо, не ожидал такого поворота. Сейчас он под надзором. Я заберу его с собой в Москву. Там разберутся по всей строгости, местному уряднику я не доверяю. И вашего свидетеля Прошку тоже заберу. Пусть даст показания, где положено.

Я медленно выдохнула. Значит, хотя бы с этой угрозой покончено.

— И вот ещё что, Ксения Алексеевна… — Орлов чуть улыбнулся. — Подарок у меня для вас. Разобрались с вашей опекуншей. Средства за дом переведены на ваш счёт в казённом банке. Можете в любое время забрать, но я бы советовал оставить, они проценты хорошие дают.

Да! Сегодня действительно особый день. Мне теперь и на швейные машины денег хватит, и альбом заказать.

Голова приятно закружилась от возможностей.

Обед тем временем подошёл к концу. Орлов встал, аккуратно сложил салфетку.

— Благодарю за стол, Ксения Алексеевна. Мне пора, дорога неблизкая. Хотелось бы затемно выехать.

— Навестите дедушку, — попросила я. — Передайте, что у меня всё в порядке и что я скоро буду.

Мы вышли с Андреем на крыльцо проводить Орлова. Он взял с собой несколько мужиков в сопровождение, чтобы конвоировать Прошку и Самохина. Самохина, правда, на экипаже повезут. А вот для Прошки коня приготовили.

Когда стук копыт стих вдали, я обернулась к Андрею.

— Останетесь в Покровском? Обещаю, вам больше не придётся спать на диване в гостиной.

Уголки его губ дрогнули в ответ.

— Останусь.

Стоило мне на несколько минут оставить Андрея одного, как его взял в свое полное подчинение Ванечка. Уж больно ему хотелось и пистолет рассмотреть, что был у Андрея с собой.

— А можно посмотреть? А он тяжёлый? А вы стреляли из него? А куда?

Я уже приготовилась вмешаться, ожидая, что Андрей коротко осадит надоедливого ребёнка. Но он лишь посадил Ванечку рядом с собой и терпеливо начал объяснять.

— Это капсюльный пистолет. Вот здесь курок, здесь полка… Когда служил, приходилось держать в руках и другое оружие. Саблю, штуцер…

— А где вы служили? — не унимался Ванечка.

— На Кавказе. Недолго. Потом вышел в отставку из-за ранения.

А после и вовсе взял Ванечку на конюшню, показывать своего вороного жеребца.

Дуняша умилялась, глядя на эту картину. Тут же распорядилась приготовить для его сиятельства что-то повкуснее на ужин. При этом не преминула меня поучить: — Мужчину хорошо кормить надо, барышня. Сытый — он и добрее, и сговорчивее. А вам, я гляжу, и вовсе с супругом повезло. С мальчонкой вон как возится, аж загляденье. Если он к чужим детям так относится, своих и вовсе любить будет. Помяните моё слово.

Я и сама это видела. С Андрея словно слетела привычная маска холодной сдержанности. И под ней оказался совсем другой человек. Спокойный. Надёжный. Терпеливый. Тот, рядом с которым становилось удивительно спокойно.

Ужин прошел как-то удивительно тепло. Мне хотелось расспросить о его делах в Петербурге, но сидели так уютно, совсем по-семейному, что не хотелось разрушать этот момент серьезными разговорами.

Лишь когда Дуняша увела Ванечку спать, я попросила подать нам чаю и перешла к вопросам.

— Как ваши дела в Петербурге? — спросила я, когда в комнате остались только мы вдвоём.

Андрей чуть помрачнел.

— Не так гладко, как хотелось бы. Одну важную бумагу на строительство… скажем так, потеряли. Пришлось срочно возвращаться в Москву, чтобы восстанавливать. Есть подозрение, что чиновник, который этим занимался, был связан с Самохиным. Слишком много совпадений. Думаю, таким образом решил выгадать время, чтобы надавить на вас.

С этим я была согласна. Теперь многое сходилось.

— А у нас… — я чуть замялась, — я планирую некоторые изменения. Хочу открыть швейную мастерскую. Из нашей ткани шить готовое платье в четыре размера, чтобы потом можно было быстро подогнать по фигуре. Дамам больше не придется ждать портниху. Представьте, что будет большой магазин, где дама легко сможет подобрать себе наряд и тут же купить его…

Андрей слушал внимательно, не перебивая. И я, разговорившись, сама не заметила, как пустилась в подробности. Рассказала про размерную сетку и про готовившийся альбом с эскизами. Про то, как хочу уйти от тяжёлых кринолинов к более удобному крою…

— Ой… вам, наверное, это совсем неинтересно, — спохватилась я

— Отнюдь… вы так увлеченно рассказываете, Ксения. Теперь я понимаю, почему Самохину не удалось вас сломать.

— Никогда не сдавайся, как говорил мой… отец, - я осеклась, услышав перезвон часов.

За разговором мы не заметили, как наступила полночь.

— Поздно уже, — сказала я, поднимаясь. — Вы же почти не спали.

— Я привык. Мне не в тягость. А вот вам после всех волнений лучше хорошенько отдохнуть.

Я задержалась у стола, перебирая край шали.

— Я хотела поблагодарить вас. Наверное, вы считаете меня легкомысленной… или безрассудной.

Андрей поднял на меня взгляд. В тусклом свете свечи его глаза казались особенно тёмными.

— Я считаю вас очень храброй, Ксения. И слишком привыкшей рассчитывать только на себя. Это… по-своему прекрасно. Но опасно.

Он сделал небольшую паузу.

— В следующий раз… просто напишите мне. Или позовите. Не обязательно справляться в одиночку.

— Так и сделаю. Обещаю.

Мы вышли из гостиной. Постояли молча в полумраке коридора. Свеча в моей руке слегка дрожала, отбрасывая длинные тени на стены. Можно было уже расходиться по комнатам — моя спальня справа, его комната слева. Но ни один из нас не сделал первого шага.

— Спокойной ночи, — получилось у меня совсем тихо.

— Хороших снов, Ксения.

Андрей взял мою руку.

Я даже не успела удивиться, как он осторожно поднес мою ладонь к губам. Легкий поцелуй обжег кожу.

Ох, ты ж… я аккуратно выдернула ладонь. Коротко кивнула и быстро скрылась за дверью своей спальни.

Оказавшись в одиночестве, проанализировала свои чувства. И тихо, почти раздражённо выдохнула:

— Вот ведь проблема…

Кажется, мой фиктивный супруг начинал нравиться мне по-настоящему.

В Москву выехали сразу после завтрака. Я с Ванечкой и Дуняшей в экипаже. Андрей ехал рядом на своём вороном жеребце. Ванечка почти сразу прилип к окошку и глаз не сводил с графа. Я и сама нет-нет да поглядывала на его статную фигуру. Что ни говори, а хорош собой был граф.

— Ксюха, попроси, чтобы он меня на коня посадил… — громким шёпотом взмолился Ванечка.

— Не «Ксюха», а «Ксения Алексеевна», — ворчливо поправила Дуняша. — Я же тебя учила, как нужно обращаться к барышне.

— Достаточно будет просто Ксения, — отмахнулась я.

Андрей, видимо, заметил жаркие взгляды, которые бросал на него мальчишка. Когда сделали небольшой привал, он подошёл к экипажу.

— Хочешь прокатиться? — спросил он у Ванечки.

Тот закивал так, что чуть голову не оторвал. Через минуту он уже сидел впереди Андрея, крепко держась за гриву жеребца. Так они и проехали большую часть пути. Только ближе к Москве, когда дороги стали оживлённее, Андрей вернул мальчишку в экипаж.

Ванечка тут же прижался ко мне и тихо спросил:

— А когда вы будете вместе жить… заберёшь меня к себе?

— Ты всегда будешь рядом со мной, — пообещала я, обнимая его за плечи. — Я никуда не денусь.

Он помолчал, потом сказал мечтательно:

— Я хотел бы иметь такого отца, как Андрей. У меня никогда не было бати.

Дуняша тихо вздохнула и кивнула, будто полностью соглашалась.

В Москве Андрей проводил нас до дома, но остаться не смог. Сказал, что ему нужно уладить дела с бумагами.

Дедушка ждал меня в гостиной. Он был бледен, но выглядел бодро. Агафья Никитична хлопотала возле него — то плед на ногах поправит, то коляску ближе к камину подвинет.

Я подлетела к дедушке, поцеловала в щёку.

— Слава богу, вернулась, — немного ворчливо произнёс он. — А теперь подробно рассказывай о своих приключениях.

Я села рядом и стала рассказывать всё по порядку. Про Покровское, про Самохина, про пожар и про то, как Андрей спас меня.

— Ай, молодец, — покачал головой дедушка. — Настоящий мужчина. Жаль, что уехал. Завтра непременно позови его к обеду. Да и не гоже, что он на стороне живёт, когда у супруги огромный дом имеется, — попрекнул он меня.

Вечером я написала Андрею короткую записку.

На следующий день он пришёл к обеду. За столом дедушка снова взял быка за рога:

— Андрей, как обстоят дела с фабрикой? Когда планируешь возвращаться в Петербург?

— Как только получу необходимые бумаги, — ответил он. — Думаю, через несколько дней.

Дедушка кивнул и посмотрел на меня:

— А что тебе, Ксения, за мужем не ехать? За мануфактурами управляющий присмотрит. Ты в Петербурге нужнее.

Я замерла с вилкой в руке. Не думала, что разговор повернёт в такое русло. Кинула взгляд на Андрея, ища поддержки.

Андрей же сказал совсем противоположное.

— Вы правы. У меня в Петербурге дом большой. Ксении нужно осваиваться в роли хозяйки.

Я еле досидела до конца обеда. Когда мужчины поднялись, я тихо попросила:

— Андрей Павлович… пройдёмтесь со мной в сад. Мне нужно с вами поговорить.

Мы вышли.

Листья с деревьев уже облетели, сад был прозрачным и пустым, но выглянуло солнце, и гулять оказалось неожиданно приятно.

Я шла рядом с ним, кутаясь в пелерину.

— Зачем вы так? — наконец выдохнула я. — У нас договорной брак. Вы же сами говорили, что каждый останется при своих делах. А теперь… предлагаете мне бросить всё и ехать за вами, как покорной жене? Вы должны были возразить, а не потакать дедушке. Я понимаю, он хочет видеть нас вместе. Но это невозможно.

Андрей остановился. Повернулся ко мне лицом. Ветер чуть растрепал его тёмные волосы.

— Позвольте узнать, почему?

— Но как же… Мы договорились… я не могу всё бросить. Нет. Это просто невозможно. Зачем вы его поддержали?

— Потому что я хочу, чтобы вы поехали.

Я моргнула.

— Что?

— Именно то, что сказал. Договор был разумным решением в то время. Но всё изменилось. Я изменился. Или вы ничего не заметили?

— Я… — я не нашлась, что ответить.

— Тогда позвольте объяснить иначе.

Он шагнул ко мне. Взял мои руки в свои. Ладони у него были твёрдыми и тёплыми.

— Ксения. Я не прошу вас отказываться от мануфактур. Или от мастерской. Или от любой другой безумной идеи, которая придёт вам в голову. — В уголке его рта что-то дрогнуло. — Я прошу вас приехать. Посмотреть, как я живу.

— Это не похоже на деловое предложение, — усмехнулась я.

— Нет. Это совсем не деловое предложение.

Я хотела ответить что-то умное, осторожное, в своём обычном стиле. Потому что я прагматична и не верю в любовь. Потому что у нас договор.

Но не дожидаясь моего ответа, Андрей наклонился и поцеловал меня.

Мы с мадам Лебур сидели в гостиной, разложив на столе эскизы, журналы и образцы тканей. Она перелистывала страницы, одобрительно кивая: — Этот силуэт очень удачный, Ксения Алексеевна. И здесь, если сделать чуть больше сборки, юбка будет лучше лежать.

Я слушала вполуха, мысленно уже видя готовые страницы своего альбома с эскизами. Мадам порекомендовала мне хорошего художника, который сделает несколько литографических альбомов и раскрасит их акварелью. В нем будут представлены самые удачные модели и аксессуары к ним. Хотелось, чтобы все выглядело наглядно. А еще были мысли заказать несколько манекенов, оформить красиво витрину, так, чтобы бросалось в глаза.

Дел и хлопот предстояло много. Руки чесались от того, что хотелось все быстрей наладить. Хотя и сомнения были. Вдруг не пойдут мои готовые платья, не придутся по вкусу дамам? И немного страшно от того, что я трачу на эту идею все свои средства.

Не хочется выглядеть пустоголовой барышней, спустившей на прихоть все свое наследство. Да я потом дедушке в глаза смотреть не смогу. Да и не только дедушке. Как-то так получилось, что мнение Андрея для меня тоже важно. И дело совсем не в поцелуе… хотя это был весомый довод, чтобы мне захотелось лучше его узнать.

В дверь заглянула Дуняша:

— Барышня, граф Головин пришёл.

Я суетливо захлопнула тетрадь с эскизами.

— Сейчас… Передайте, я сейчас выйду.

Мадам Лебур с едва заметной улыбкой поднялась:

— Я, пожалуй, оставлю вас, Ксения Алексеевна.

Она вышла, а я подошла к зеркалу. Взглянула на себя и пригладила волосы. Мы не виделись с Андреем два дня, после поцелуя в саду. Он занимался документами на строительство новой фабрики. А я доделывала наброски к альбому с эскизами.

С Дуняшей проехалась по центральным улицам и приметила для себя несколько помещений, сдающихся в наем. Осталось узнать условия аренды и осмотреть более тщательно. Так что дел было достаточно, чтобы не забивать голову чувствами и тем случайным поцелуем в саду.

Но сейчас…Как теперь себя вести? Мы партнёры или уже что-то большее? И приятно думать, что второе. Но это значит — уехать за Андреем в Петербург. У него там большой дом. Вся жизнь. А я только начала обустраиваться здесь. Как же всё непросто.

Я поправила платье, провела рукой по волосам и вышла в гостиную. Андрей стоял у окна. Строгий и собранный как всегда. Спина прямая, руки за спиной. В этом сером сюртуке он выглядел так же безупречно, как в день нашей первой встречи. И даже не верилось, что его упрямо поджатые губы могут так жарко целовать.

— Добрый день, Ксения, — сказал он, обернувшись.

— Добрый день… Андрей.

Я приказала подать чай. Для обеда было уже слишком поздно, а время ужина еще не настало. Мы сели за стол. Некоторое время говорили о пустяках — о погоде, о московских новостях. Я чувствовала, как между нами повисла та самая недосказанность. Потом Андрей поставил чашку и сказал: — Я закончил все дела. Мне пора возвращаться в Петербург.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Проведём зиму в Петербурге. А весной вернёмся в Москву, в самый раз к строительству фабрики.

Я помолчала. Ждала и боялась его предложения. Знала одно – я не могу его принять. По крайней мере сейчас. Вот только поймет ли он? И захочет ли ждать?

— Я не могу. Не сейчас.

— Почему?

— У меня дела, Андрей. Альбом, мастерская, швеи… Я не могу всё бросить и уехать. К тому же дедушка болен. Ванечка…

— Ванечку ты можешь взять с собой. Николай Петрович в надёжных руках, да и ему приятно видеть нас вместе. Что ещё? Твоя лавка готового платья?

— Магазин… И да, для меня это важно. Пока не налажу производство, я не могу уехать. Прости.

Андрей скользнул по мне заледеневшим взглядом. Не понравился мой ответ? Да и мне, если честно, он не совсем нравился. Одна часть меня хотела уехать вместе с Андреем. А вторая цеплялась за Покровское и за швейную мануфактуру.

И я не могла до конца понять, что для меня важнее.

— Это твой окончательный выбор? — спросил он.

— Я людям обещала. Захару Петровичу. Женщинам, что сейчас шьют для моего магазина одежду. Если я не доведу до конца, ничего не выйдет. Мануфактуры окончательно разорятся. А твоя фабрика… когда ещё заработает.

— Если дело в деньгах, ты ни в чём не будешь нуждаться.

— Не в этом дело, — сказала я. — мне нужно прежде всего себе доказать, что я чего-то стою. А не надеяться на дедушку или на тебя. Не знаю, поймешь ли?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Завтра я уезжаю, — сказал он. — Не хочу на тебя давить. Но мне нужна настоящая жена. А не просто партнёр по договору.

Он поднялся, взял шляпу и направился к двери.

— У нас будет время подумать, Ксения. И решить, что для нас важнее.

Он вышел, не оглядываясь.

Я осталась сидеть за столом, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Дуняша вошла неслышно, убрала чашки. Увидела моё лицо и спросила:

— Что-то случилось, барышня?

— Нет, — сказала я. — Всё хорошо.

Но когда она вышла, я дала волю слезам. От того, что боюсь ошибиться. Что если я уеду — потеряю себя. А если останусь — потеряю его.

Я закрыла глаза и прошептала:

— Если это настоящее, то разлука не помешает. А если нет — значит, так и должно быть.

Но сердце не слушалось.

Андрей уехал.

Я стойко выдержала укоризненный взгляд дедушки и с удвоенной силой принялась за работу.

Возможно, я не права. Возможно, совершила глупость, что не приняла предложение Андрея. Рядом с ним было бы тихо и спокойно. Как за каменной стеной. Можно было бы бережно взращивать те хрупкие ростки чувства, что уже зародились в душе. Лелеять нежность, с какой я тонула в штормовой глубине его глаз. Вспыхивать от одного только движения его губ. И медленно, со вкусом растворяться в нём, в быте, в семье, в его мире.

Не это ли призвание каждой женщины?

Я устало потёрла глаза и отложила карандаш. На листе лежал набросок вечернего платья с открытыми плечами и тюрнюром с пышными, мягко расходящимися от поясницы складками. Я представляла его из тёмно-синего шёлка. На грудь идеально легло бы ожерелье с сапфиром, которое подарил мне Андрей.

В воображении я уже видела восхищённый блеск в его глазах. Да. Мне хотелось, чтобы он смотрел именно так. Чтобы видел меня. А не тихую, удобную супругу, готовую раствориться в нём без остатка. Такую он, пожалуй, и не заметит.

Поэтому в моём деле со швейным производством была и капля тщеславия: я хотела, чтобы Андрей оценил, на что я способна. Хотелось однажды увидеть в его глазах гордость.

Помещение я нашла довольно быстро. Оно словно само ждало меня. Небольшой, но светлый дом на довольно оживлённой улице сразу привлек мой взгляд. Первый этаж занимали торговые комнаты, а в глубине было несколько помещений, которые прекрасно подходили для мастерской. Аренда кусалась, зато место мне понравилось с первого взгляда.

Покупательницы не должны были ехать куда-то на окраину, чтобы посмотреть платье. Им достаточно было пройти несколько шагов от кареты до двери.

Через несколько дней забрала из Покровского всё, что успели сшить швеи и заказала новую партию.

Витрину я украшала сама. Манекены, которые выписала из Петербурга, наконец прибыли. Я надела на них самые удачные платья — одно вечернее, одно повседневное, одно для прогулок. Расставила так, чтобы свет падал выгодно. На входе повесила табличку с надписью - «Готовое платье. Крой по последней парижской моде».

На всё ушло полтора месяца. Иногда я ловила себя на мысли: «Что бы сказал Андрей, если бы увидел меня сейчас?» Но я тут же отгоняла эту мысль.

Андрей присылал письма как всегда короткие и деловые, без намека на романтику. Писал, что с оформлением в Петербурге дело наконец сдвинулось, разрешение на строительство фабрики было получено.

Самохин был осуждён.

Я узнала об этом от Орлова, который заглянул однажды узнать о моих делах. Рассказал, что дело дошло до суда.

Самохина обвинили не только в организации поджога и похищении. При расследовании вскрылись и другие махинации с товарами, долгами и документами.

Его приговорили к ссылке в Сибирь. Пока он находился под стражей и ждал отправки.

— Больше вам опасаться нечего, — заверил меня Орлов.

Я очень надеялась, что он прав. Мануфактурами Самохина теперь должен был заниматься его сын. Как выразился Григорий Васильевич, отцу он и в подметки не годился. Что меня совершенно устраивало.

На последние деньги я заказала три швейные машины. Они прибыли как раз к открытию магазина. Я даже подумала, что это хороший знак.

В день открытия я особенно нервничала. Витрины сияли. На вешалках покачивались готовые наряды. На низких столиках лежали перчатки и веера в тон платьям. Шейные платки из той самой «бракованной» мраморной ткани лежали на отдельном стенде. Продавщицами я наняла двух милых, расторопных девушек. А чтобы привлечь покупателей, за мелкую монету наняла мальчишек раздавать листовки на улице.

Мадам Лебур пообещала прислать несколько своих клиенток.

Теперь оставалось только ждать.

Я смотрела на часы. Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Потом за дверью раздался первый звон колокольчика.

Сердце подпрыгнуло. Я тут же заставила себя опустить глаза к счетам. Хотя постоянно прислушивалась, что происходит за тяжелой шторой, отгораживающей мой рабочий уголок от основного зала.

Послышались женские голоса. Шорох платьев. Тихий смех.

Потом снова звякнул колокольчик. И ещё раз.

К середине дня я уже не следила за временем. Только иногда выглядывала из-за шторы: покупательницы рассматривали платья, трогали ткани, спрашивали про фасоны. Одна дама даже заказала платье по моему эскизу.

Я едва не станцевала от радости прямо посреди магазина, но сохранила достоинство. Графиня всё-таки. Хотя внутри хотелось прыгать до потолка.

К вечеру я снова спряталась за шторой, чтобы проверить записи в журнале заказов. В магазин вошли две дамы. Я не видела их лиц, но голоса слышала отчётливо. Они остановились у самой шторы и, не понижая тона, обсуждали: — Это магазин открыла Оболенская. Теперь Головина…

— Говорят, муж денег не даёт. Сама выкручивается как может.

— Бедный Головин. Представляешь, женился на такой? Ведёт себя, как купчиха. Никакого достоинства. Хотя откуда ей его взять, если воспитывалась где-то в трущобах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌— А что ему оставалось? После той истории с Михайловой. Хотя, возможно, скоро все изменится.

— А что там с Михайловой?

— Ты не слышала? Её свадьба расстроилась. Говорят, она сама упросила родителей не выдавать её за того генерала, что ей сватали. А Головин… он ведь всегда к ней благоволил.

Я сидела неподвижно, впиваясь ногтями в край стола.

Голоса постепенно удалились. Звякнул колокольчик, посетительницы ушли.

Но их слова жгли. Вся радость этого дня медленно сочилась из меня, оставляя в душе горький, тяжёлый осадок.

В Покровском вместе с Ванечкой мы встретили первый снег. Он был таким мелким и пушистым, что казалось, с неба сыплется сахарная пудра. Ванечка радовался, носился по двору, падал в сугробы и хохотал во всё горло.

Вместе с Игнатом они построили снежную крепость и налепили целую гору снежков. С моего разрешения Ванечка позвал ещё нескольких мальчишек, с которыми уже успел свести знакомство. Вскоре во дворе разгорелся настоящий снежный бой. Крики, смех, летящие комья снега…

Дуняша только ахала и причитала, глядя на них из окна.

— Господи, перемажутся же… простудятся…

— Полно, — сказала я, подходя к ней. — Они дети. Пусть играют. Лучше распорядись чаю нагреть да пирогов сладких подать. Нужно угостить ребятню.

Этими мелкими заботами я заполняла пустоту в душе. А хлопоты со швейной мастерской позволяли ускорять бег часов.

Ткацкую мануфактуру мы постепенно переоборудовали в швейное производство. Отделили часть здания деревянной перегородкой. Убрали все непригодные ткацкие станки. На их место поставили швейные машины. Кроме них понадобились большие раскройные столы, гладильные доски с утюгами на углях, полки для фурнитуры и ящики для готовых изделий.

С машинами дело пошло в разы быстрее. Отложив средства с выручки, я заказала ещё две. Все деньги уходили на производство и зарплату рабочим. Мне почти ничего не оставалось. Но если не вкладывать сейчас, то ничего не получу в будущем.

Отец всегда говорил:

«Если дело требует вложений, не считай деньги, которые потратил. Считай то, что они должны тебе принести».

И я продолжала работать.

Но не забывала и про людей, которые нуждались во мне. Раз в месяц я посылала корзину с продуктами и несколько монет жене Фрола.

На Рождество решила устроить в Покровском небольшой праздник для детей рабочих. Велела испечь пряников и медовых коврижек — столько, чтобы хватило всем детям в округе. Работницам я приготовила небольшие подарки — каждой по отрезу хорошей ткани и коробочке с лентами. Игнат получил тёплые перчатки, а Дуняша красивую шерстяную шаль.

Дети собрались в просторной горнице, которую мы нарядили еловыми ветками. Праздник получился совсем не таким, каким я когда-то представляла Рождество. Не было ни огромного зала, ни музыкантов, ни блестящих нарядов. Зато были смех, горячий чай, пироги и дети, которые носились по двору, забыв обо всём на свете.

Вернуться в Москву решила тем же вечером. Хотелось поздравить дедушку с праздником. Дорога была хорошая, накатанная. Домчаться должны были быстро.

Прежде чем сесть в экипаж, Ванечка дёрнул меня за рукав и ткнул пальцем в небо.

— Первая звезда, — таинственным шёпотом произнес он.

— Красивая, — я скосила на него глаза. Не понимала, что он хочет сказать.

— Желание быстрей загадывай, — нетерпеливо насупился малец. — Ты что, не знаешь: если в Рождественскую ночь загадать желание, глядя на первую звезду, оно обязательно сбудется.

Я закатила глаза. Вот же глупости. Но Ванечка сдвинул бровки и посмотрел на меня так серьёзно, что не хотелось его расстраивать своим скептицизмом.

Желание так желание.

Я вскинула голову вверх, отыскивая глазами одинокую звезду.

Что же загадать?

У меня есть почти всё, что мне нужно. Дедушка рядом. Производство начинает приносить плоды. Наверное, нет только одного — любимого мужчины. Такого, кто принял бы меня полностью со всеми достоинствами и недостатками. Для которого я была бы не наследница рода Оболенских, а просто женщина. Любимая женщина.

И чтобы встретились как в сказке. Принц и золушка. И пусть будет туфелька, как знак.

Я рассмеялась своей причуде. А звездочка, как показалось, моргнула в ответ.

Поздно вечером я вернулась в Москву. Дедушка сидел в кресле у камина — в тёплом халате, с пледом на коленях. Агафья Никитична незаметно удалилась, оставляя нас наедине.

Я вручила ему тёплый вязаный шарф, который сама выбрала, и маленькую шкатулку с пастилой — он любил сладкое.

— Спасибо, Ксюша, — сказал он тихо.

В ответ он подарил мне тонкий золотой браслет с маленьким сапфиром.

— Это ещё твоя бабушка носила. Пусть теперь тебе служит.

Я присела рядом. Он взял мою руку.

— Устала?

— Немного.

— Совсем закопалась в работе, — покачал он головой. — Я немощен, помочь не могу. Оставила бы Захара Петровича — пусть управляет. Ты же графиня, а не купчиха. — Он помолчал. — Или Андрей тебе совсем не люб? Прости меня, старика. Хотел как лучше.

— Ты всё правильно сделал, — сказала я. — Просто… время ещё не пришло.

— Придёт ли?

Я смотрела в огонь и задала себе тот же вопрос. Придёт ли?

Что, если Михайлова давно заняла то место, которое могло быть моим? Зачем ему ждать своенравную, упрямую, с вечными планами жену? Другие жёны сидят дома, вышивают, принимают гостей. А я в Покровском налаживаю производство и гоняю управляющего.

— Не знаю, — сказала я честно.

Дедушка помолчал. Потом улыбнулся краешком губ.

— Зато я знаю, — сказал он и потрепал мою руку. — Подожди немного.

Потом потянулся к столику рядом и подал мне белый конверт.

— Это тебе пришло. С курьером.

Я взяла. Развернула.

Приглашение на бал. В Петербург.

Что надеть? Какую причёску сделать? Какие выбрать аксессуары?

Всё-таки Петербург — столица и главная законодательница мод. Обо мне и так ходили нелестные слухи. За глаза купчихой называли. После открытия магазина поток приглашений сильно снизился, что, впрочем, не слишком меня расстраивало. Мне и без светских раутов хватало дел.

А готовые платья, которые я продавала, как раз пришлись по душе публике попроще — состоятельным купчихам, женам чиновников, небогатому дворянству. Стало даже модным купить готовое платье «у Головиной». Имя работало.

Но чтобы привлечь внимание высшего света, нужно было нечто совсем иное.

Я обратилась за помощью к мадам Лебур. Надеть на выход у меня ничего не было подходящего, а шить новое уже не оставалось времени. В разгар новогодних гуляний все хорошие портнихи были заняты.

Мадам Лебур выслушала меня со своим обычным невозмутимым спокойствием. Лишь слегка дёрнула уголками губ, заметив мою горячность.

— Получить приглашение на бал от великой княгини — большая честь, Ксения, — сказала она. — Вы должны блистать. Это хороший шанс запомниться.

— Могу ли я надеяться, что платье, эскиз которого я вам высылала, вы начали шить?

— Скажу больше. Мы его закончили. — Она едва заметно улыбнулась. — Как сердце чувствовало, что оно вам понадобится. Хотя появиться в таком нужна большая храбрость. Вы либо провалитесь с треском… либо станете законодательницей новой моды. Но у меня есть и полуготовое платье. Светлое. Классическое. Как раз для бала. Несколько дней и оно будет готово. Если решите не рисковать, то лучше остановиться на этом варианте.

Она хлопнула в ладоши. Две помощницы внесли два платья.

Первое было светлое, почти белое, из тонкого шёлка, с классическим кринолином и с кружевным воротом. В нём я бы точно не выделялась. Такой фасон был у всех дам на балу.

А вот второе…

Тёмно-синее, почти ночное. С открытыми плечами и турнюром — пышными, мягко расходящимися от поясницы складками, которые делали силуэт совершенно иным. Дерзкое. Рушащее все принятые устои. Но великолепное. Именно такое, какое я рисовала в своём воображении долгими вечерами.

Я надела его. Шёлк прохладной волной лёг по коже. Одна из помощниц затянула шнуровку, и я повернулась к зеркалу.

Да, оно мне нравилось. То, что нужно, чтобы обратить на себя внимание.

Мадам Лебур кивнула, прищурившись.

— И всё же я за вас волнуюсь, — сказала она. — Если оно не придётся ко двору — хватит ли у вас выдержки не смутиться на косые взгляды и шёпотки за спиной? Не сбежать? Достоять весь вечер с прямой спиной?

— Отец всегда говорил: кто не рискует, тот не пьёт шампанского, — усмехнулась.

Последняя неделя перед отъездом прошла в лёгком мандраже. Хотелось успеть всё — проверить мастерскую, дать Захару Петровичу последние указания, убедиться, что в магазине достаточно товара.

Плюс подготовка к балу: туфельки, украшения, веер, перчатки — всё нужно было идеально подобрать к платью.

И ещё один вопрос, который я откладывала и откладывала. Где остановиться в Петербурге?

Андрей говорил, у него большой дом. Говорил, что ждёт. Но это было три месяца назад. А сейчас между нами лежало всего несколько сухих, деловых писем.

Что, если всё изменилось? Что, если он давно перестал ждать?

Я забронировала номер в гостинице. Проще так. Приеду, осмотрюсь, увижу его на балу. Посмотрю. Если всё изменилось, я это пойму сразу.

Хотела я его видеть? Да, хотела. Боялась разочароваться? Тоже да.

Но не ехать было невозможно.

Новый год встретили скромно, по-домашнему, как принято было в дедушкиной семье. Нарядили ёлку и накрыли стол разными вкусностями. Тихо, уютно, по-семейному.

За столом дедушка вдруг заговорил о прошлом. Рассказал, как познакомился с бабушкой на балу — как раз в первые дни после Нового года. Она была совсем юной, тоненькой, с огромными глазами и тихим голосом. Он — уже немолодой, сдержанный, с репутацией человека серьёзного и даже сурового. Но влюбился, по его словам, как мальчишка. С первого взгляда.

— Летом уже просил её руки, — улыбнулся он, глядя на меня. — А она… согласилась. Хотя могла выбрать кого помоложе и повеселее. Вот и сложилось. Покорил, значит, девичье сердце.

Ванечка слушал, приоткрыв рот. А я сидела молча и думала, что настоящая любовь, наверное, именно такая — внезапная и совершенно нелогичная.

На следующий день мой багаж погрузили в экипаж. Я попрощалась со всеми и вместе с Дуняшей отправилась в Петербург.

И я даже не знала, чего боюсь больше: провала на балу… или того, что увижу холод в глазах Андрея. Что я опоздала и между нами уже ничего невозможно.

— Графиня Головина?

Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. Если честно, чувствовала себя немного неуютно в огромном вестибюле. Лакей уже принял шубку, и теперь я растерянно оглядывалась по сторонам. Ожидала, что меня встретит Андрей. Но его нигде не было видно.

А ведь я накануне послала ему записку, что прибыла в Петербург и буду на этом балу. Он ответил так же лаконично: «Встречу». И ни единого вопроса о том, где я остановилась. Это задело сильнее, чем хотелось признать.

Передо мной стоял брюнет, разодетый по последней моде, с аккуратными усиками на французский манер.

— Простите? — вскинула я голову.

— Позвольте представиться. Захар Головин.

— Вы брат Андрея?

— Кузен, — улыбнулся он. — Андрей просил вас встретить.

— А сам он?

— Дела.

Какое удобное мужское объяснение. Захар, видимо, заметил моё выражение лица и поспешил добавить:

— Позвольте вас проводить.

Мы вошли в зал. Я сразу почувствовала на себе любопытные и оценивающие взгляды — иногда откровенно насмешливые. По залу прошла лёгкая волна шёпота.

— Что это на ней?

— Какой странный силуэт…

— Это что-то новое? Из Парижа?

Платье и правда было дерзким. Слишком смелым для первого появления в петербургском свете. Но я выпрямила спину и подняла подбородок выше. Хотела привлечь к себе внимание? Получите и распишитесь.

Только вот принимать меня никто не спешил. Это чувствовалось особенно остро.

Захар довольно быстро ретировался, пристроив меня к какой-то престарелой тётушке. Та откровенно фыркнула, поджала губы, подчеркнуто отвернулась и принялась о чём-то кудахтать со своей соседкой — такой же сухопарой дамой с недовольным лицом.

Или это моё присутствие заставило их лица так прокиснуть?

Я взяла с подноса лакея бокал шампанского. Делала вид, что пью, со снисходительной улыбкой поглядывая по сторонам. Притворялась, что не замечаю косых взглядов. Всё, как и предсказывала мадам Лебур.

И чувствовала себя безумно одинокой. Хотелось сбежать из этого роскошного, наполненного огнями зала. Назад — к дедушке. Или в Покровское. Туда, где дышится легче. Где нет этих чопорных и снобских лиц. Признать себе, что я проиграла. Что петербургское общество ещё не готово к новым силуэтам. И я выгляжу здесь как инородное тело.

Вокруг образовался вакуум. Я усилием воли заставляла себя стоять прямо, держать спину и дерзко улыбаться в ответ на косые взгляды.

Вдруг взгляд выхватил Ольгу Михайлову. Она кружилась в светлом классическом платье с каким-то кавалером. При смене танцев мы почти столкнулись. Она прошла мимо в окружении дам. На мгновение мы застыли напротив друг друга.

— Графиня Головина. Не ожидала вас здесь увидеть… — в её тоне прозвучало что-то такое, словно я совершила недопустимую глупость.

— Теперь я буду появляться в Петербурге чаще, — ответила я мстительно.

— Что-то не видно вашего супруга, — она с вызовом посмотрела мне в глаза.

— Он… — я запнулась.

У него же дела. Гораздо важнее, чем поддержать на балу фиктивную супругу.

— Я здесь.

Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз. Медленно обернулась.

Андрей стоял всего в нескольких шагах. На нём был безупречно сидящий чёрный фрак, белый жилет и белоснежный галстук. Волосы аккуратно зачёсаны назад. Лицо сдержанное. Но уголки губ слегка дрогнули, когда мы встретились взглядом.

Я подобралась. Внутри всё застыло от ожидания и от какой-то глупой, трепетной радости от его присутствия.

Андрей протянул мне руку.

— Позволите пригласить вас на танец?

Я вложила пальцы в его ладонь.

— Разумеется.

Через несколько мгновений мы закружились в вальсе. Я старалась не смотреть на него слишком откровенно. Не разглядывать. Хотя безумно хотелось ласкать взглядом это породистое, чуть надменное лицо и найти доказательства, что со мной он другой — теплее и проще.

— Прости, что не смог встретить, — тихо сказал он.

— Понимаю… дела, — ответила я с лёгкой обидой.

Мы сделали круг. Рука Андрея крепко сжимала мою ладонь. Вторая касалась спины чуть твёрже, чем полагалось в танце. И я всё время чувствовала, как он меня разглядывает.

— Ты прекрасно выглядишь.

Я едва не сбилась с шага.

— Скорее всего, я стала посмешищем. Хотела продемонстрировать новый силуэт… — не удержалась от тихого вздоха.

— Тогда сделаем лучше. Пойдём.

Он повёл меня через зал и остановился возле небольшой группы, среди которой находилась великая княгиня. Она была молода и хороша собой.

Андрей поклонился.

— Ваше высочество, позвольте представить мою супругу — графиню Ксению Андреевну Головину.

Я присела в реверансе.

— Очень рада знакомству, графиня.

Великая княгиня посмотрела на меня внимательнее. Потом её взгляд опустился на платье.

— Как интересно…

Я почувствовала, как внутри всё напряглось. Сейчас. Вот сейчас будет окончательный приговор.

Она чуть наклонила голову, разглядывая тюрнюр.

— Очень необычно. И, кажется, удобнее, чем кринолин. Не согласитесь ли прислать эскиз моей портнихе?

Я сделала глубокий реверанс, стараясь не выдать облегчения.

— Буду польщена, ваше высочество.

По залу словно прошла невидимая волна. Я заметила, как несколько дам, ещё недавно морщивших носы, теперь украдкой рассматривали моё платье.

Мы отошли. Я ещё несколько секунд шла рядом с Андреем совершенно ошеломлённая и окрыленная. Лицо покрылось легким румянцем.

— Ты что-нибудь хочешь? — спросил Андрей, поглядывая на меня.

— Воды…

— Сейчас принесу.

Он исчез в толпе. Я смотрела ему вслед и чувствовала себя совершенно неприлично счастливой.

Казалось, я всё-таки не опоздала. Между нами ещё что-то теплилось. Может быть, даже больше, чем я позволяла себе надеяться.

Андрей задерживался. Я потеряла его из виду. И тут заметила приоткрытую дверь, ведущую на небольшой балкон. За стеклом мелькнула знакомая фигура.

Я узнала Ольгу. А рядом с ней…

Ноги сами понесли меня в ту сторону. Я просто хотела убедиться.

— Вы опять клянётесь мне в любви… а как же ваша жена, Головин? — донёсся её серебристый смех.

Кажется, ей что-то ответили. Я не расслышала. Но это уже не имело значения. Самодовольный смех Ольги сказал больше любых слов.

Я отступила. Один шаг. Другой. Нужно было уйти прямо сейчас. Не выяснять отношения. Не спрашивать. Не унижаться.

Я развернулась и быстро пошла прочь.

— Ксения?

Я услышала голос Андрея и ускорила шаг.

— Что случилось?

Хотелось крикнуть: «Ольга Михайлова». Но не хотела, чтобы он видел, как сильно меня это задело.

Я лишь бросила через плечо:

— Ничего. Я просто хочу домой.

Лестница вела вниз, в вестибюль. Я почти сбежала по ступеням. И только на повороте произошло то, чего мне сейчас особенно не хватало.

Туфелька соскочила с ноги.

Я почувствовала, как каблук зацепился за край ковровой дорожки. Дёрнулась. Туфелька слетела и, перевернувшись, прыгнула вниз по ступеням.

Раз.

Другой.

Третий.

Я замерла, глядя ей вслед.

Действительно… Золушка.

Только принц, похоже, уже выбрал другую.

Я оправила подол, чтобы не видно было босую ногу. Как нелепо вышло. Умеешь ты попадать в неловкие ситуации, княжна Оболенская. Или всё-таки графиня Головина?

Кто я на самом деле? Я сама уже не знала. Кажется, я всё ещё та взбалмошная девчонка из 21 века, у которой розовые очки на глазах. И рядом отец, который всех за меня порвёт. И это всегда придавало мне уверенности.

А сейчас я чувствую себя безумно одинокой. Чужой в этом мире. И от минутной слабости слёзы застилают глаза.

Весь вечер держалась. Выдержала косые взгляды и шёпотки за спиной. Выдержала предательство Андрея. Хотя, видит бог, как неожиданно больно оказалось даже просто подумать об этом. Собралась уйти с гордо поднятой головой.

А теперь эта соскользнувшая туфелька, затерявшаяся у основания лестницы, совсем выбила из колеи. Стала последней каплей в испытании моей стойкости.

Как глупо. В плену у Самохина не плакала. А тут из-за какой-то мелкой оплошности расстроилась.

Хотя, если честно… совсем не из-за неё.

Я быстро провела пальцами под глазами. Нельзя. Не здесь. Не перед всеми.

— Ксения, здесь сквозняк. Простудишься.

Я почувствовала, как на босую ногу осторожно надели туфельку. Посмотрела вниз. Андрей стоял передо мной на одном колене.

Он поднял голову. Наши взгляды встретились.

— Почему ты здесь?

Он медленно выпрямился.

— А где мне нужно быть?

— Мм… с Михайловой, — совсем по-детски шмыгнула я носом.

Андрей недоумённо дёрнул бровями.

— А разве не с ней ты сейчас был на балконе? — спросила с укоризной. Стараясь сохранить достоинство задрала подбородок.

— Я ушёл за водой, Ксения. А когда вернулся, тебя уже не было. Что за ерунда? — он нахмурился, и на переносице резко обозначилась морщинка.

— Но я слышала… она сказала: «А как же ваша жена, Головин…»

Андрей тихо, почти облегчённо рассмеялся. Потом пытливо посмотрел мне в глаза.

— Это не про меня, Ксюшенька. Увы, но Захару Головину удалось вскружить Ольге голову. Да так, что она отказалась от помолвки. А он подал на развод. Осуждать их я не могу. Похоже, чувства у них действительно серьёзные.

— Мхм…

Краска смущения прилила к щекам. А следом накрыла огромная, тёплая волна облегчения.

— Ты раньше… сватался к ней. Я и подумала, — произнесла, отводя взгляд.

— Было. И прошло. Я даже рад, что тогда ничего не вышло. Иначе я бы не встретил тебя.

Как тут было не посмотреть в его глаза? Потому что слишком боялась поверить словам. А глаза, они же не врут.

— Так глупо… Я подумала, что там, на балконе, ты…

Я прижала пальцы к горящим щекам.

— Какая ты у меня… совсем девчонка…

Он взял мою ладонь и поднёс к губам.

— Поедем домой. Мм?

Я кивнула.

Мы рука об руку спустились вниз. Андрей помог мне надеть шубку, сам поправил воротник и только потом подал руку. Через несколько минут мы уже сидели в экипаже.

Я откинулась на спинку сиденья, глядя в окно. Сначала просто наслаждалась тем, что всё оказалось недоразумением. А потом заметила, что за окном мелькают совсем не те улицы.

— Но мы едем не в ту сторону. Я сняла комнату в другой части города.

— Ты едешь домой, Ксения. Неужели ты думала, что я тебя теперь отпущу? Мне стоило больших трудов выманить тебя из Москвы.

Я прищурилась.

— Так это приглашение на бал — твоих рук дело?

— Я привык решать дела по-деловому. Красиво писать и говорить не умею. Уговаривать — тоже. Пришлось пойти на небольшую хитрость.

— Значит, всё подстроил.

— Именно. Жалеть об этом не собираюсь. И ждать больше не хочу. — Андрей пристально посмотрел на меня, — Предлагаю пересмотреть условия нашего договора. Предлагаю тебе стать моей женой. По-настоящему.

Я тихо ахнула.

— Но у меня скоро швейные машины придут. Нужно ещё людей нанять. Магазин только начал работать… Я не могу всё бросить…

— А у меня строительство фабрики на носу. Я вечно в разъездах и делах…

— Идеальная пара, — не удержавшись, фыркнула я.

— Так и есть, Ксения Алексеевна. Так что учтите: отказа я не приму.

Он мягко притянул меня к себе. Его губы нашли мои.

— Подожди… — прошептала я, слегка отстраняясь. — А как же мои вещи? Дуняша?

— Я уже распорядился всё перевезти в свой дом. Поэтому и опоздал на бал. Хотел поставить тебя перед фактом. Окончательно и бесповоротно.

— Это похищение, — хихикнула я.

— Именно так, — подтвердил он. — Так что сдавайтесь, Ксения Алексеевна. Никуда нам друг от друга не деться.

— Ты невозможен.

— Знаю.

И наконец поцеловал меня.

Сегодня я открывала свой первый магазин в Петербурге. Волновалась ужасно. Всё же столица есть столица. Здесь обитали самые известные модницы, придворные дамы и те, кто считал себя законодателями вкуса.

А теперь я собиралась предложить им свой.

Специально к открытию я создала новую коллекцию и выпустила свежие альбомы с эскизами.

Главное место в них занимали платья с тюрнюрами.

С легкой руки великой княгини Ольги новый силуэт постепенно вошел в моду. Я лично сделала несколько эскизов для ее нарядов, а потом вместе с придворными швеями мы воплотили их в жизнь.

Я как раз поправляла складки на платье, выставленном в витрине, когда услышала за спиной знакомый голос:

— Любимая, ты совсем себя не жалеешь.

И тут же почувствовала тёплое прикосновение губ к виску.

Я обернулась. Андрей стоял совсем близко. В безупречном сюртуке, с перчатками в одной руке и тем самым спокойным выражением лица, от которого моё сердце начинало вести себя совершенно неприлично. Потому что я знала, что за этим напускным спокойствием прячется самый настоящий огонь.

— Хочешь сделать хорошо — сделай сам, — улыбнулась я. — Как учил меня мой отец.

Андрей приподнял бровь.

— А я, как твой муж, говорю, что тебе в твоём положении нужно больше отдыхать. Иначе я опять должен буду вас украсть, Ксения Алексеевна.

— Тиран, — фыркнула я. — Беременность — это не болезнь, а естественное состояние организма. Я чувствую себя хорошо, и мне приносит радость то, что я делаю. К тому же нужно успеть всё наладить до рождения нашего первенца.

Я положила ладонь на заметно округлившийся живот. Андрей тут же поцеловал меня в нос, аккуратно придержав за талию.

— И всё же я украду тебя после полудня. У меня для тебя сюрприз.

— Мм… — я в предвкушении закатила глаза. — Что же это может быть? Новая шляпка? Билеты в театр? Или ты решил подарить мне ещё одну швейную машину?

Он загадочно улыбнулся.

— Скоро узнаешь, лисица.

Я улыбнулась и, если честно, спорить не хотелось. Интересно же, что за сюрприз. Да и последний месяц действительно вымотал меня: то новые эскизы, то ткани, то счета, то поставщики. Потом ещё пришлось контролировать работу швей и несколько раз переделывать выкройки.

Я позвала Любашу.

Девушку я привезла из Сосновского в конце зимы. Её отец, Фёдор, так и остался при доме Афанасия Порфирьевича. Того разбил паралич, превратив из алчного старикашки в пускающего слюни младенца. Фёдор теперь всеми делами заправляет в доме.

Любаша была милой, расторопной, с хорошими манерами. Мы сразу с ней подружились. Я предложила ей место в магазине, и она с благословения отца уехала со мной в Петербург.

— Пора открывать, — сказала я ей.

Любаша распахнула двери.

Всё утро в магазин заходили мещанки, жёны купцов, несколько дам из среднего дворянства. К полудню было продано несколько платьев. Турнюры шли на ура. Все хотели наряды, в каких на последнем балу щеголяла сама великая княгиня.

Я сидела в небольшом кабинете за лёгкой шторой и только иногда выглядывала, наблюдая за покупательницами. Колокольчик звякал снова и снова.

Но время приближалось к обеду, и я ждала Андрея.

Колокольчик звякнул снова. Я выглянула, ожидая увидеть мужа.

Но в дверях стояла Ольга Михайлова.

Мы несколько раз пересекались на балах, и всегда она смотрела на меня с превосходством. И я всё никак не могла понять — в чём причина? Что её так задевает?

Ольга медленно прошлась по залу, рассматривая платья. Любаша вежливо подошла к ней:

— Могу что-нибудь предложить, сударыня?

— Нет. Ничего не нужно.

Потом Ольга встретилась со мной взглядом и, будто невзначай, подошла ближе. Мы коротко поклонились друг другу.

— Всё же вам удалось ввести в моду этот… необычный наряд, — произнесла она почти с укоризной.

— Почему «необычный»? — спокойно ответила я. — Турнюр гораздо удобнее в носке. Попробуйте сами и убедитесь.

Ольга помолчала. Потом неожиданно тихо сказала, словно сама себе:

— А всё-таки… я так и не поняла, что он в вас нашёл.

Я слегка опешила.

— Кто? Андрей?

— Да. Все эти годы я была уверена, что он влюблён в меня. Я к этому привыкла. А потом появились вы, как чёрт из табакерки. И я стала для него словно пустое место. Думала… роман с Захаром хоть немного всколыхнёт его интерес. Но нет.

Она грустно улыбнулась.

— Признаюсь, меня это задело. И временами я вела себя не совсем достойно. И несправедливо по отношению к вам.

— Вы пришли извиниться? — вздёрнула я бровь. Никак не ожидала от Михайловой приступа откровенности.

Я не собирала сплетен, но знала, что с Захаром Головиным у них отношения не сложились. У Захара до развода дело так и не дошло. А после он и вовсе уехал на Кавказ по службе.

— Я зашла попрощаться, — сказала Огльга. — На чужом несчастье счастья не построишь. Не везёт мне с Головиными. Я решила отправиться в путешествие. Попытать судьбу в другом месте. Может быть, в Париже. Или в Италии.

Она посмотрела на мой округлившийся живот и грустно улыбнулась.

— Желаю вам… всего хорошего, графиня.

И мне даже немного стало её жаль. Сентиментальная стала с этой беременностью.

— Подождите, Ольга …

Я взяла с прилавка небольшой шёлковый шарф нежного голубого цвета с лёгкой вышивкой по краю.

— На счастье, — сказала я, протягивая его ей. — Вам ужасно идёт этот цвет. К вашим глазам.

— Спасибо, — ответила и приняла подарок.

Ольга вышла, а я все стояла неподвижно, чувствуя, как наконец закрывается одна из старых, давно неприятно тянувших душу струн.

Не успела я опомниться, как колокольчик звякнул снова.

На пороге стоял Андрей. А рядом с ним, держась за его руку, Ванечка в новом пальто и с сияющими глазами.

— Ксюха! Мы за тобой!

Я рассмеялась и обняла их обоих.

Мы вышли на улицу. Осень была золотой и ясной. Андрей и Ванечка с обеих сторон взяли меня под руку.

— Эй-ей… куда это вы меня ведёте?

— Похищаем, — усмехнулся малец.

За этот год Ванечка прилично вымахал. Сейчас вовсю занимается с учителями, а на следующий год пойдёт учиться в кадетский корпус.

— Андрей? — я вскинула жалобный взгляд на мужа.

— Николай Петрович ждёт нас завтра к ужину, — сказал он. — А потом поедем в Покровское. Новую фабрику смотреть.

— Завтра? С ума сошли?

— А вот и не сошли, Ксюха! — перебил Ванечка. — Андрей билеты достал!

— На поезд? — я ахнула.

Дедушку я не видела несколько месяцев. Сначала беременность протекала тяжело, и врачи запретили любые поездки на дальние расстояния в экипаже. Дороги разбитые, тряска. А я стала мнительной и очень боялась потерять нашего малыша.

Но поезд… Это же другое!

Билеты было не достать. Я и мечтать не смела.

Об открытии железной дороги столько говорили. А какие это открывало перспективы! Можно будет ездить в Москву за день, а не трястись в экипаже неделю. Торговля, встречи, семья — всё станет ближе.

— Прямо сейчас? — я испуганно округлила глаза.

— Сначала я накормлю свою любимую жену обедом, — сказал Андрей. — Дуняша уже собирает вещи. Мы как раз успеем всё сделать до отправления поезда.

— Ты невозможен, — рассмеялась я. — Я говорила, как люблю вас, граф Головин?

Андрей наклонился и тихо произнёс мне на ухо:

— Говорила. Но я никогда не устану это слышать.

Он поцеловал меня, легко. Вот так, у всех на виду. Ванечка деликатно отвернулся, но я видела, как он улыбается.

Мы пошли по улице. Я под руку с Андреем, рядом бежал Ванечка, а над нами сияло осеннее солнце.

Впереди ждали дедушка, Покровское, новая фабрика и совсем другая жизнь.

Но самым главным уже давно было то, что мы ехали туда вместе.

КОНЕЦ

В 1850-е годы в России только начинала зарождаться индустрия готового платья. Аристократки по-прежнему шили наряды у портных, а купчихи и жены чиновников довольствовались тем, что могли найти на ярмарках. Первые магазины готового платья, где можно было примерить и купить вещь, появились в Москве и Петербурге только в 1860–1870-х годах.

В середине XIX века альбомы с модными эскизами были не просто каталогами, а настоящими произведениями искусства. Их заказывали у художников-иллюстраторов, которые раскрашивали литографии акварелью вручную. Такие альбомы дарили невестам, показывали в свете, передавали из рук в руки как свидетельство вкуса и достатка.

28 августа 1851 года, в день рождения императора Николая I, была открыта Николаевская железная дорога, соединившая Петербург и Москву. Это событие стало одной из главных новостей десятилетия. Путь, который раньше занимал неделю на лошадях, теперь можно было преодолеть за 22 часа. Билеты на первый поезд были дефицитом, и попасть на него считалось большой удачей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍