И тут Данил понял, что лето закончилось.

Точнее, смирился с этой мыслью. Пару дней назад осень подпёрла двери чемоданами, полными промозглых ветров и тусклых рассветов, но тогда ещё сентябрь казался чем-то несбыточным, близким скорее к Рождеству, чем к сегодняшнему дню. Позавчера Ильясу купили новые школьные брюки и туфли. Он неожиданно вырос. Дети всегда это делают внезапно, причём именно за каникулы. И всё равно лето ещё длилось. Вчера тротуар усеяли пожухлые листья. Каштаны, как по команде, оголились и растопырили нагие ветки, но это всё ещё были летние каштаны, облетевшие от августовской жары.

А сейчас, сидя в сетевом магазине со стаканчиком кофе, Данил понял, что лето тю-тю. Реклама лекарств от кишечных расстройств сменилась предложениями средств от гриппа, очередь к холодильнику с мороженым и квасом иссякла.

Дома или в кафе Данил не допивал американо, последние глотки были едва тёплыми и казались горькими, но чтобы не заливать урну и не добавлять работы персоналу, он опустошил стакан. Скривился и смял картонку. Его взгляд упал на часы: пора возвращаться в салон. На три часа записалась новая клиентка. Данил планировал вернуться с запасом и натереть зеркало до блеска. Был у него собственный пунктик — он терпеть не мог отпечатки на стёклах. Да и клиентку лучше встретить не в дверях, а на рабочем месте.

В «Фиалке» Данил работал уже шесть лет с перерывом на год. Небольшой, удивительно камерный салон занимал первый этаж многоквартирного дома, существовал с тех пор, когда использовались огромные сушуары, напоминающие аппарат для связи с инопланетянами, а самой модной считалась стрижка сэссон1[1]. Парикмахерская вытаращила панорамные окна на набережную и уютно устроилась под массивным козырьком. Бетонный навес спасал от проливных дождей и осенней боры, он же воровал часть солнечных лучей.

Цены в салоне не задирали. За счёт доступности «Фиалка» пользовалась популярностью у среднего класса новороссийцев. Здесь можно было сделать маникюр, свадебную причёску и даже новомодный шатуш2[2] и при этом только немного надкусить кредитку.

Данил вернулся в «Фиалку» из пафосной и знаменитой на весь город женской студии «Айвори». Ушёл почти без скандала. Вроде как по собственному желанию. Официально не сдружился с коллективом. Неофициально — едва не оставил без волос одну из самых уважаемых дам города. Данил обещал не выносить сор из избы и слово сдержал, но бывшие коллеги нашли козла отпущения в его лице. В итоге репутация «Айвори» не пострадала, ведь вопиющая некомпетентность и безалаберность ушли вместе с Данилом в другой салон.

Покинув престижное и денежное место, Данил ужался в расходах, но зато, как сказал сын, он сэкономил на психологе и валерьянке. Как ни странно, количество клиенток не уменьшилось, вслед за Данилом потянулись дамы, привыкшие к его волшебным рукам. Данил подозревал, что дело не только в его профессиональных качествах, многие говорили, что с ним комфортно. Он не боялся экспериментировать, легко поддерживал беседу и, самое важное, всегда сообщал, если выбранная причёска не подходила. Посетив «Фиалку», многие говорили, будто побывали в «Айвори», разве что вместо шампанского их угощали обычным чаем.

Дорога к месту работы пролегала через двор, окружённый многоэтажками, и насквозь пронизывала детскую площадку. Иногда Данил перекусывал бутербродом прямо на одной из скамеек в тени платана, наблюдал за детьми и слушал музыку. Последнее время он практически не расставался с наушниками, поэтому важные и не очень события ассоциировались у него с определёнными музыкальными композициями. Данил предпочитал не современные эйрподсы, а полноразмерные наушники с большими синими амбушюрами. Помимо прямого назначения, они хорошо защищали уши от ветра.

Память его телефона хранила множество подборок на любой случай: для осенней хандры, песни о кошках, морские баллады, саундтреки к фильмам, песни на французском. Именно последнюю подборку Данил слушал с начала августа и периодически пополнял новыми треками. Даже подпевал как умел, хотя его знания в этом языке ограничивались счётом до трёх и классическим «Comment ça va?»3[3] .

Обычно в обеденное время игровая площадка пустовала, но не в этот раз. Школьники ловили последние часы безделья перед тем, как вернуться в школьную мясорубку, молодые мамочки вывели малышей поковыряться в песочнице. Данил выбрал свободную скамейку и, чтобы перекрыть гвалт, прибавил громкость. Песня на французском заволокла мысли словно туман, вызывая ассоциации, вряд ли хоть немного отражающие реальный смысл текста. Солнце нежно пригрело щёки и вынудило сощуриться.

Из блаженной полудрёмы Данила выбросило в одно мгновение. Будто сердце пропустило удар, а потом ускорилось. Данил точно не спал и не падал в обморок, да и утратил связь с реальностью на минуту, ну, может, две, но, открыв глаза, растерялся. Группа подростков поредела и сдвинулась от качелей к беседке. Песочница вообще опустела, неподвижными остались только бабушки на скамейках. Песня в плейлисте тоже сменилась, перескочила сразу через несколько треков.

Данил сел ровно, недоумённо почесал висок ребром мобильника, тут же посмотрел на дисплей. Почему-то на экране был открыт календарь. Но он не помнил, зачем вообще заходил в приложение. Что-то хотел записать? У него что, солнечный удар? Или это предвестники маразма? В тридцать четыре года рановато как-то. Он открыл вкладку августа, заполненную заметками, в основном связанными с приготовлениями к школе и распределением занятий у репетиторов для Ильяса, пропустил такой же разрисованный заметками сентябрь и нажал на седьмое октября. На эту дату планировалась поездка в Москву на выставку парфюмерно-косметической отрасли. Странно, что он не отметил её. Может, поэтому и зашёл в приложение, чтобы внести событие? Не раздумывая, он добавил поездку в список и выключил телефон. Подобные выпадения из реальности случались с ним редко, что-то подобное бывало в детстве, мама называла его головой садовой и припоминала, как он, будучи ребёнком, порой вёл себя странно.

Не включая музыку, Данил вернулся к «Фиалке». Успел до прихода новой клиентки.

Открыв двери, поздоровался сразу со всеми:

— Привет. — Перевёл взгляд на своё рабочее место: — Кто это мою любимую Эльзу украсил?

Дарья Ивановна — самая возрастная работница «Фиалки» — усмехнулась:

— Обновки любят все женщины, даже если от них осталась одна голова. Розовый бант ещё никому не вредил.

Дарья Ивановна обитала в «Фиалке» со времён её основания и называла себя ровесницей курильского землетрясения, напоминала Барби-пенсионерку, откормленную любящим Кеном. Работала она в основном с возрастными клиентами и детьми, не слишком привередливыми и разбирающимися в модных тенденциях. В её арсенале была парочка популярных классических стрижек. Для мужчин: гриб, канадка и лакированный пробор в духе старого Голливуда. Для женщин, как ни странно ещё проще — всех старше тридцати пяти она стригла одинаково: каскад до плеч с объёмом на затылке. Данил эту стрижку называл: «уже не девочка, но ещё не бабушка». Каким бы ни было пожелание дамы, у Дарьи Ивановны получалась всегда одна и та же причёска. Если же результат клиентку устраивал, то «ещё не бабушка» попадала в разряд регулярных посетителей «Фиалки». Одну-единственную женскую стрижку Дарья Ивановна делала великолепно.

Всё новое она не жаловала. Регулярно припоминала, как прежде накручивали локоны на горячий гвоздь и фиксировали сахарной водой. Настоящего цвета её волос никто не помнил, десять лет назад парики захватили её голову в плен. Коллекция искусственных шевелюр насчитывала больше десяти штук, и по выбранному цвету легко угадывалось настроение Дарьи Ивановны. Сегодня она была рыжей, а значит, в хорошем расположении духа, даже несколько игривом.

Один из париков каменная Эльза получила в дар — чёрный, строгий, в виде графичного каре. Такая стрижка редко кого украшала и чаще всего случалась в приступе отчаяния или жажды кардинально изменить жизнь. В «Фиалке» существовала своеобразная присказка: «Никогда не обижайте барышню с каре, она уже обижена».

Гипсовая женская голова появилась на столике Данила несколько месяцев назад — подарок благодарной клиентки, по профессии преподавательницы в художественной школе. Лицо у Эльзы было одухотворённое, профиль — нежный, улыбка — с хитрецой. Данилу порой казалось, что она кого-то смутно напоминает, но пока он не смог вытащить из закромов памяти лицо прототипа.

Он не стал уносить подаренный бюст домой, оставил в салоне и использовал как подставку для наушников. Имя у головы появилось случайно, в один из дней, когда Данила в очередной раз пытались сосватать чьей-нибудь знакомой или дочери. Он тогда прикрылся гипсовой женщиной, как вечной избранницей, и назвал любимой Эльзой. Эльзу каждый украшал на свой вкус. На её каменной голове постоянно появлялись шиньоны, заколки, бигуди или ободки, были бы руки — заимела бы маникюр. К ней обращались за советом и жаловались на непогоду.

Последнее время в причёске Эльзы начали появляться цветные канекалоны — новое увлечение Оксанки. В противовес консервативной Дарье Ивановне в «Фиалке» завелась молодая, полная свежих идей парикмахерша. Оксанка постоянно чему-то училась, проходила всевозможные курсы и семинары, пробовала новые техники и безжалостно испытывала их на волосах клиенток. Её основным заработком были праздничные причёски и плетение кос. Последние месяцы она сооружала немыслимые коконы с искусственными цветными прядями, себе же вплела розовый канекалон и синий пожертвовала Эльзе.

Оксанка была девушкой серьёзной, но с лёгкой придурью, что неизменно привлекало к ней мужчин — фигуристая, знойная реинкарнация Мэрилин Монро с глазами Клеопатры. Наиболее настойчивые ухажёры пытались записаться к ней на приём, но она работала только с женщинами. Если вдруг соглашалась красиво причесать носителя хвостатой хромосомы, значит, он ещё не дорос до пубертата. Насчёт половой принадлежности стилистов Оксанка строго придерживалась принципа:

— Парикмахер, как гинеколог, должен быть одного пола с клиенткой. Мужиков пусть лечат урологи и стрижёт Данил.

Данил и стриг — правда, не только мужчин и не только стриг. Не просто так назывался универсалом. Кроме стрижек он делал ежедневные укладки, маскировал седые корни, а в последнее время всё чаще создавал блондинок. Разве что свадебными укладками не занимался, перепоручал их Оксанке. Хотя выиграл несколько местных конкурсов в номинации «Праздничная причёска». В «Фиалке» не было специальной парикмахерской лаборатории, как в «Айвори», но стоимость пергидрольного волшебства не пробивала потолок, а результат получался не хуже, чем в лучших салонах столицы. Сарафанное радио работало без сбоев. Следуя советам подруг, приходили новые клиентки, записная книжка Данила распухала, порой сдвигая конец рабочего дня на неприлично позднее время.

Едва он успел вымыть руки и надеть фартук, как Дарья Ивановна кивнула в сторону панорамного окна:

— Даниель, там ещё одна твоя блондинка. Новенькая, кажется.

За стеклом промелькнула тонкая женская фигурка в ярком платье. Данил удивился:

— О, я её знаю. Арина — одноклассница моего сына.

Девушка открыла двери, пробежалась взглядом по салону и приветливо улыбнулась Данилу.

— Здравствуйте, я не опоздала?

— Привет, Арин.

— Можно Риша. Я так привыкла. Арина звучит сильно по-пушкински.

— Хорошо, Риша.

В этот раз Дарья Ивановна не угадала. Риша не планировала пополнять ряды блондинок, собиралась лишь обновить стрижку и закрасить фиолетовую прядь.

Пока он занимался волосами Риши, Дарья Ивановна успела подстричь двух первоклассников, а Оксанка уговорила на канекалон новую клиентку. Данил не торопился, хотя чувствовал себя неуютно. А всё потому, что Риша была не просто знакомой сына, а барышней, разбившей его сердце — первой и пока единственной любовью Ильяса. Данил внимательно её рассматривал, отмечал все детали, о которых узнал от сына: родинку на плече, тонкие запястья, привычку постукивать по бедру острыми ногтями и, конечно же, «фигуру, лучше, чем у Моники Беллуччи». Риша покорила не только Ильяса, и внешность не была её единственным достоинством. Она играла в волейбол и защищала честь школы на олимпиадах по английскому языку и астрономии. Что ж, Ильяс прав: в такую девушку сложно не влюбиться и ещё сложнее разлюбить.

Во время стрижки Риша внимательно смотрела в зеркало, строго контролировала каждое движение ножниц. Это раздражало. Данил сердился сам на себя за неловкость и растерянность. Это его сын влюблён, а не он, чего он так нервничает? Можно подумать, обиду за испорченную причёску она перенесёт на Ильяса и тогда его план по соблазнению одноклассницы провалится. И с чего он вдруг испортит простейшую стрижку?

Желая разрядить обстановку, он завёл разговор:

— Последний год, выпускной класс. Наверное, уже придумала, куда будешь поступать?

— Конечно. На факультет лингвистики. Институт иностранных языков.

— В Краснодаре?

— Да. А Ильяс что планирует?

Данил тут же сделал себе зарубку в памяти: «Рассказать сыну, что она о нём спрашивала».

— Хочет в мореходку. — И тут же хмыкнул: — Это у нас семейное.

— Семейное? — удивилась Риша, поймала взгляд Данила в зеркале: — Вы тоже учились в университете Ушакова?

— Хотеть в мореходку — у нас семейное, — вздохнул Данил и поспешил перевести тему: — У лица чуть покороче делаем?

— Да, так чтобы с собранными волосами у лица оставались пряди, и я не выглядела как гвоздь.

Когда Данил закончил укладывать причёску, Риша придирчиво оглядела своё отражение и неожиданно улыбнулась:

— Обалдеть. Не зря мне вас посоветовали. То что нужно!

Несмотря на многолетний опыт, реакции новых клиентов Данил ждал с насторожённостью. Бывают просто люди такие, просто недовольные по жизни. Они всегда ищут к чему придраться, а не чему порадоваться. Рише понравилась. Возможно, она станет постоянной клиенткой.

Позже он сделал завивку возрастной клиентке, правда, сначала долго её отговаривал от химии. Женщина была непреклонна, давно хотела пополнить ряды кудрявых. Получив вожделенную причёску, записалась через месяц на покраску, но из «Фиалки» не ушла, направилась в кабинет маникюра. Видимо, сегодня намечался полный апгрейд.

Савва открыл двери, сделал приглашающий жест рукой.

— Прошу в мои хоромы.

Если к парикмахеру-мужчине относились вполне спокойно, несмотря на то, что в Новороссийске это всё же было редкостью, то мужчина-маникюрщик считался самой настоящей экзотикой. Савва не планировал карьеру в индустрии красоты. Профессия перешла к нему от жены, когда та ушла в декрет. Беременность проходила сложно, Вика в основном лежала на сохранении или на диване и, чтобы не потерять клиентов, обучила мужа премудростям маникюра прямо на дому. Савва сам не ожидал, что освоит это ремесло так талантливо, что сменит работу электрика на мастера маникюра. Запись к нему была плотной. А перед праздниками он не выходил из своего кабинета до позднего вечера. В итоге жена превратилась в домохозяйку, а Савва занял её место в «Фиалке».

На подтрунивания знакомых Савва не обращал внимания. Нарочно надевал розовый фартук, сверху укладывал густую бороду и, заполняя документы в графе «работа» гордо писал: «мастер маникюра».

Когда Данил покидал «Фиалку», там ещё кипела работа. Два вечера в неделю он освобождал для тренажёрного зала. Раньше ходил туда один, но с начала июня компанию ему составил Ильяс. Вот и сегодня они договорились встретиться на набережной у фонтана, чтобы немного прогуляться, а после отправиться в «Титан».

Данил оставил машину на парковке и пошёл к морю. В воздухе висела серая дымка, она же, словно вуаль, покрывала бирюзовые волны — яркий признак приближающегося сентября. И хотя на набережной было шумно и людно, эта суета напоминала толкотню на перроне за пять минут до отправления поезда. Люди спешили. Кому-то завтра с утра в школу, кому-то в институт, а кому-то вести туда детей или внуков. В любом случае тех, кого затрагивал праздник знаний, было большинство.

Ильяса он увидел издалека. Сначала не узнал и скользнул взглядом мимо: никак не мог привыкнуть к новой причёске сына. Природный русый цвет волос, такой же, как и у самого Данила, посветлел на два тона, будто волосы сильно выгорели на солнце. Отращённые за лето пряди он уложил на две стороны и разделил пробором. Такая причёска была популярна лет двадцать назад и снова вошла в моду в этом году благодаря корейским артистам со штоками на лбу. Ильяс полностью поменял гардероб. Ярких цветов почти не осталось: джинсы, футболки, кофты он теперь покупал чёрные, белыми остались только кроссовки. Он изо всех сил лепил из себя другого человека. Получалось с переменным успехом, всё же сотворить так быстро новую личность нереально, но Данил отметил, что за два месяца изменились осанка и походка, но взгляд, порой смущённый или виноватый, выдавал в нём прежнего Ильяса. Быть наглым и самоуверенным он ещё не научился.

План сына стать самым популярным в выпускном классе и завоевать одноклассницу Данил поддержал. В любом случае ходить в тренажёрку и к репетиторам гораздо лучше, чем киснуть от любви и орать в стенку: «Почему он, а не я?!» Ильяс предпочёл действовать. И это вызывало уважение.

Поводом поработать над собой стала неразделённая любовь, а отправной точкой — отказ Риши танцевать медленный танец на последнем звонке. Несколько лет Данил безуспешно уговаривал сына выпрямиться и носить корректирующий корсет, но только в семнадцать Ильяс сам это осознал, даже упрекнул, что его не особо ругали за сутулость. Данил предложил записаться в «Титан». По собственному опыту знал, что с заниженной самооценкой и худобой нужно бороться физической нагрузкой.

Внешностью Ильяс пошёл в мужскую поросль Лазаревых. Ему достался высокий рост и длинные конечности. С такой конституцией тяжело накачать мышцы, но и полнота не грозит. Его отец даже в пятьдесят четыре не наел живот и влезал в китель тридцатилетней давности. Была у всех Лазаревых странная особенность: чем-то во внешности природа одарила их излишне щедро.

Данилу перепали шикарные густые брови и крупные уши, хорошо хоть не лопухастые. В юности он жутко комплексовал от этого незавидного комбо, но, став парикмахером догадался отрастить волосы и сменить причёску. Волнистые пряди уравновесили выдающиеся особенности лица: чуть прикрыли брови и замаскировали уши. Вскоре он научился затмевать улыбкой то, что считал недостатками внешности, и подшучивать над собой. Он до сих пор хорошо помнил, как в старших классах ощущал себя нелепым и нестандартным и мечтал быть как все. Даже сейчас искренне удивлялся, когда женщины называли его симпатичным и спрашивали, не оказывает ли он на дому парикмахерские услуги? Под модным фасадом где-то глубоко прятался пугливый подросток, ожидающий одобрения.

Отцу Данила природа выдала большой нос. Очень большой нос с горбинкой. Но в комплекте к большому носу прилагались самоирония и хорошее чувство юмора. Олег решил, что похож на носатого, но чертовски привлекательного Эдриана Броуди, и гордо демонстрировал греческий профиль. Именно у отца Данил научился умению говорить нет без чувства вины и принимать себя всяким: парикмахером, отцом-одиночкой, Данилом без второй «и».

Ильяс ещё не научился дедушкиной самоиронии, с ужасом ждал, когда у него прорежется лазаревская особенность и что-то на лице начнёт бесконтрольно увеличиваться. Пока же он отличался пухлыми, по-девчоночьи мягкими губами, странно контрастирующими с острыми скулами и общей худобой.

Он подошёл и раздражённо шаркнул кроссовкой, будто пнул воздух.

Данил заметил его настроение:

— Ты чего такой весёлый?

— Риши не будет на первое сентября. Саня сказал, у неё в профиле последняя фотка из Сочи.

— У твоего Сани устаревшая информация. Я сегодня стриг твою Ришу.

Ильяс удивился и сразу же нахмурился:

— Сегодня? Почему не позвонил или эсэмэску не кинул? Я бы пришёл, типа тебя навестить.

— Завтра увидитесь. Обязательно отметь её новую причёску, женщины такое любят.

Ильяс хмыкнул:

— Это не будет стрёмно выглядеть? Мы не особо общаемся, и тут я такой: «У тебя красивая причёска!»

— Озвучить комплимент никогда не бывает лишним. Даже если она промолчит, ей будет приятно. Уж лучше бы люди чаще сомневались, стоит ли гадость говорить. А то хорошее сказать неловко, а пакость — нате вам, без раздумий прямо в лицо или камнем в спину.

— Ладно, скажу комплимент.

Данил видел, что сын озабочен и явно переживает, как воспримут в школе его новую внешность. Пока последствия тренажёрки едва проглядывались под свободной одеждой, но Ильяс был настроен решительно, тренировки не пропускал.

Они прошли до городского пляжа и свернули к парковке. Когда Данил открыл дверцу автомобиля, в кармане зазвонил телефон. На экране высветилось имя «Папа Олег». Он до сих пор называл отца и так, и так. А в телефоне нарочно написал сдвоено, как-то прочитал, что самые важные контакты нужно вносить с записную книжку без выпендрёжа, чтобы в случае чего спасательные службы могли быстро найти родственников.

— Алло.

— Не пугайся, я в больнице.

— Что случилось? — тут же испугался Данил.

Ильяс отметил нахмуренные брови и заволновался, беззвучно повторил тот же вопрос. Данил включил громкую связь.

Голос отца звучал бодро, будто он не из палаты звонил, а с курорта:

— Да, всё нормально! И не так меня акулы трепали. Походу, инсульт, даже звучит скучно. Но мне повезло. Скорая приехала не просто вовремя, мгновенно. Оказывается, машина была на вызове в порту. Кто-то позвонил, а тут я, готовенький. Меня чем-то накололи и забрали на отдых в больничку. Так что буду у них тут пить бульон и заедать пареными котлетами без мяса.

— Как ты себя чувствуешь?

Отец хмыкнул:

— Заторможенно немного, будто кракен огрел щупальцем по башке. Даже прикольно.

В трубке послышались посторонние голоса, видимо, в палату вошёл врач или медсестра. Данил не успел задать вопрос, отец поторопился завершить разговор:

— Я перезвоню.

Ильяс и Данил несколько секунд стояли молча. Рядом просигналила машина, нарушила тишину и вывела их из раздумья.

Ильяс вздрогнул.

— Я сам тогда схожу на тренировку.

— Я отвезу тебя и съезжу к отцу. Форма с собой?

Ильяс кивнул в сторону рюкзака на плече.

Оставив сына напротив входа в тренажёрный зал, Данил вырулил на дорогу и сразу же набрал номер отца.

— Пап, что тебе привезти?

— Не приезжай.

— В смысле?

— В прямом, завтра приедешь. — И чуть тише добавил: — Карина пришла.

— А, ну ок, — растерялся Данил.

Отбил звонок и спрятал телефон в карман. Отцу сейчас точно не до него и уж точно не до инсульта. Значит, Карина пришла. Данил задумался и пропустил поворот, чертыхнулся и поехал дальше, решив вырулить на привычную дорогу через несколько кварталов. В этой части города он давно не бывал. Жилые дома выглядели потрёпанными и пыльными, будто присыпанными серым пеплом. В груди закопошилась смутная тревога и болезненное узнавание: он здесь бывал.

Припарковав машину на обочине, Данил выбрался из салона. Прошёл мимо двух домов и свернул в сторону пятиэтажек мезозойской эры. Утрамбованная тропинка вывела его в заросший двор-колодец. Путь преградил обглоданный временем каменный забор — ровесник Дарьи Ивановны, чуть дальше сгустившиеся сумерки подпирали две разбитые колонны. Раньше тут была арка, за ней стоял старый двухэтажный дом. Даже тридцать лет назад он производил впечатление ветхого, сейчас же выглядел совершеннейшей развалюхой. Центральная дверь была заколочена.

В последний раз Данил тут был в шестилетнем возрасте, так же накануне первого сентября. Тогда у него ещё не было папы, только мама и бабушка. Воспоминания того периода походили на мутный сон, но этот дом чётко отпечатался на подкорке, видимо, сыграла роль эмоциональная память. Испуг — сильнейший якорь. А он тогда здорово перепугался. Мама привезла его в Новороссийск вроде за обновками к школе. Он тогда впервые увидел своего отца, но ещё не знал, кто этот носатый, смешливый дядька. Они гуляли по городу, а потом он заблудился.

Когда он жил в Васильевке, Новороссийск представлялся ему далёкой страной, чуть ли не заграницей. Одно время мальчиком он думал, что это и есть столица России, та самая Москва, и ничего, что местные называют её Новороссийском. Подумаешь, два названия. Вон Питер бабушка тоже всё время называла Ленинградом. Ничего более масштабного и далёкого, чем Новороссийск, он не представлял. Неудивительно, что потерялся, засмотрелся, раззявил рот и свернул не туда.

Именно в этом старом доме его нашла мама, обидно отругала и отлупила по заднице, на отца наорала, не стесняясь прохожих. Потом долго припоминала Данилу его ротозейство и безалаберность, два года отводила в школу за ручку и сдавала учительнице. А с третьего класса он стал ходить на уроки с Сашкой. Та взяла над ним шефство, назначила лучшим другом и объявила это его маме. Смелая была девчонка, удивительная. Жаль, жизнь их развела.

Пройдя вдоль стены, Данил наткнулся на цветущий куст голубой гортензии. Не самый популярный для Новороссийска цветок, чаще встречающийся в виде искусственных веток или в составе букетов в магазинах, но точно не на клумбах. Сразу за кустом Данил нашёл ещё одну дверь, в этот раз не заколоченную, и толкнул её. В воздух взметнулась серая пыль, дышать стало тяжело, будто из воздуха пропал кислород. Данил закашлялся и уткнулся носом в изгиб согнутой руки. Дождался, когда взвесь осядет на землю, и сделал ещё один шаг. Зажмурился и неглубоко вдохнул. Сквозь прикрытые веки сочился яркий свет, точно не сумеречный, послышался шелест листьев, кудахтанье кур и приближающийся собачий лай.

Данил потряс головой и распахнул глаза. Серые облупившиеся стены исчезли, он сидел на деревянном крыльце дома в Васильевке, впереди расстилался огород с проклюнувшимся луком и петрушкой. По-весеннему остро пахло влажной землёй, цветущими деревьями и свежестью. Из-за сарая выскочил чёрно-белый пёс с вислыми ушами. Кинулся к Данилу, чуть ли не повалил на ступеньки и принялся лизать лицо и руки. Рафаэль! Раф! Его первый пёс, названный в честь одного из черепашек-ниндзя… Правда, Рафа сбила машина лет двадцать назад. Как же так? Откуда? Почему?

Он обнял пса, поцеловал в лоб и затих. За спиной раздались шаги:

— Ты чего без куртки? Застудишься и снова в больницу загремишь. На вот, накинь.

Данил обернулся и поймал на лету меховую подкладку из старой зимней куртки, больше похожую на жилетку. Мама надевала её, когда выходила покормить кур или замкнуть на ночь калитку. Мама развернулась и ушла в дом.

Мама… вроде мама, но другая, молодая. Он снова перевёл взгляд на пса, озадаченно осмотрел двор. Совершенно точно это его родной дом в Васильевке, но в то же время всё здесь было немного не так. Уличный кран подпирала большая ржавая бочка, в детстве он в ней купался вместе с лягушками. Бочку давно сдали на металлолом. За рядами петрушки обильно цвели персики, помёрзшие в 2002 году. Калитка и забор сверкали свежей глянцевой лазурью. Голубой цвет давно скрылся под пятью слоями краски. И всё же это был его дом. Дом из прошлого.

Он только успел подумать, что его собственные руки, скользящие по шерсти собаки, слишком детские, с обгрызенными ногтями, как галлюцинация оглушительно схлопнулась, и он снова очутился в пыльной комнате без стёкол. В ушах тонко звенело, перед глазами мелькали чёрные мушки — предвестники обморока, кислород вернулся, но Данил всё равно дышал тяжело и неглубоко, будто долго бежал в гору и наконец достиг вершины. Никак не мог успокоить пульс и жадно глотал воздух. Что он сейчас видел? Точнее, где побывал? Галлюцинация затронула не только зрение, он был там весь, всеми органами чувств ощущал, что сидит ранней весной на крыльце, с собакой, которой давно нет в живых.

Именно в этом старом доме случилось нечто похожее в тот день, когда он потерялся, но раньше Данил считал это причудой памяти. Честно говоря, это было жутко: он не мог нормально двигаться, еле стоял, ощущал себя маленьким и беспомощным, вообще не смог понять, что происходит, а мама и бабушка трепали за щёки и сюсюкали, как с малышом. Наверное, если бы сейчас не повторилась подобная галлюцинация, он бы и не вспомнил про тот случай. И всё-таки это было жутко тогда, и не менее жутко сейчас.

Он провалился в прошлое, словно в яму. А в том, что это было его прошлое, он не сомневался: в одиннадцать лет на весенних каникулах Данил умудрился заболеть бронхитом и, вместо того чтобы гонять с Сашкой на велосипедах, провалялся с температурой две недели, одну из них — в больнице. Очухавшись после болезни, вышел на улицу, словно затворник из темницы, прокручивая в голове строки: «Вскормлённый в неволе орёл молодой». Именно в этом дне он сейчас побывал.

Данил обошёл дом, переступая через хлам, кирпичи и поломанную мебель. Пыльная взвесь никуда не исчезла, но головокружение больше не повторилось. Пульс постепенно утих, в животе перекатывался ком эмоций, больше всего похожих на сожаление и глухую тоску. Подобное, только не так остро, он испытывал каждый раз, когда уезжал из Васильевки в Новороссийск, а мама и бабушка провожали его, стоя у калитки. Обе махали, улыбались и не уходили, пока машина не поворачивала на другую улицу.

Выбравшись из здания, он оглянулся. Над заколоченной дверью висела табличка. Полустёртая надпись гласила, что дом подлежит сносу в мае следующего года. Странно, что эту развалюху не снесли раньше. Место неплохое, от центра недалеко, правда, пятиэтажки плотно обступили этот дом и скрыли от случайных прохожих. Данил сфотографировал табличку и, подсвечивая дорогу фонариком на телефоне, выбрался на тротуар. Мутная тоска сформировалась в твёрдое убеждение: нужно навестить родных в Васильевке. Маме и бабушке пора обновить стрижки и показать им новую причёску Ильяса.

Ильяс терпеть не мог «день ног». Во-первых, в джинсах их не видно, а во-вторых, от нагрузки у него кружилась голова, пару раз доходило до обморока. Вот руки и спина — другое дело. На физкультуре в футболке сразу видно, кто булочки с газировкой лопает, а кто протеиновые батончики и куриные грудки.

Папа опоздал и сейчас разминался на беговой дорожке, Ильяс не бездельничал в одиночестве и уже заканчивал третий подход на платформе. Этот же тренажёр заняла группа новеньких посетительниц. В итоге они чередовали упражнения. Чтобы не тратить время зря, пока они жали платформу, он качал пресс на коврике рядом. Потом они менялись, но время отдыха новенькие ничем не занимали, просто болтали.

Судя по всему, они приходились друг другу мамой и дочкой. Женщина явно пришла впервые, не только в «Титан», а вообще в тренажёрку. Она стеснялась, всё время уточняла у тренера технику: как держать, как дышать, как сидеть. А вот её дочка, ровесница Ильяса, производила впечатление опытной, да и выглядела как спортсменка, причём в зеркало на себя практически не смотрела, значит, привыкла к собственному мускулистому отражению. Она платформу жала с весом на десять килограммов больше, чем он. Правда, понять, чем именно она занимается, он пока не смог. Не пловчиха и не гимнастка, у тех плечи и спина, как капюшон кобры, а у неё — нет, но при этом ноги и пресс — сплошные мышцы. Даже слишком рельефные. Ещё и стрижка короткая. Пацанка какая-то. И всё же, чем она занимается? Может, как Риша, волейболистка?

Вспомнив об однокласснице, Ильяс чуть не взвыл. Сегодня у доски он опозорился. Русичка не отличалась хорошим чувством юмора, но любила шутить, вот и нынче утром решила выгулять своё остроумие: «Эх ты, Лазарев, как планируешь сдавать ЕГЭ, если не помнишь правило? Может, перекись у тебя не только волосы зацепила, но и память выжгла?» Одноклассники заржали и принялись сыпать шуточками. Риша даже не улыбалась, смотрела пристально и задумчиво. Он поймал её взгляд, снисходительно-жалеющий. Лучше бы она смеялась как все. Унизительная жалость. Не такого отношения он добивался. А ещё этот новенький! Чтоб он провалился!

Обычно от общения с посторонними Ильяса спасали эйрподсы. Но он оставил их в раздевалке, а потому невольно прислушивался к разговору дам, облюбовавших платформу.

Женщина бросила взгляд на беговую дорожку, там заканчивал разминку Данил. Бежал трусцой, словно пританцовывая, не иначе снова врубил в наушниках свою французскую подборку.

— Тонь, смотри, там Даниэль.

Ильяс улыбнулся, значит, пацанку зовут Тоня, их родители, кажется, знакомы. В «Фиалке» папу тоже называли именно так, на французский манер — Даниэль.

Тоня перевела взгляд на кардиозону, прищурилась.

— Да, он.

— Записаться, что ли, к нему? После того как он ушёл из «Айвори», мне чёлку там ни разу нормально не подстригли.

— Мам, ты чё? Тоже хочешь без волос остаться?

— Так я не на завивку. А стрижёт он великолепно.

Тоня вздохнула:

— Хочешь, подойди к нему, спроси номер телефона. Правда, он решит, что ты флиртуешь и номер тебе вообще не для этого нужен.

Женщина фыркнула:

— Ну конечно, с чего вдруг? Он вообще-то гей.

Ильяс удивлённо охнул, тут же ринулся к освободившемуся тренажёру и запыхтел намеренно громко.

Закончив третий подход, оставил платформу и вместе с ней сплетниц. Дождался отца у штанги. Сегодня они планировали присед с весом, а значит, снова будет кружиться голова, но никто не заметит внезапно вылупившихся квадрицепсов. Ну, зачем нужен этот «день ног»!

Он поглядывал в сторону пацанки Тони и ухмылялся. Вот дела. Оказывается, в «Айвори» подпортили не только профессиональную репутацию отца, но и мужскую.

Одевался Данил стильно, даже ярко, не совсем привычно для среднестатистического мужчины, но вполне оправдывая репутацию ваятеля красоты. Рубашки подбирал к свитерам и брюкам, туфли и ботинки заполнили треть шкафа в прихожей. Обожал и совершенно не мужские цвета типа лососёвого и салатового. Ильяса он тоже учил шмоточным комбинациям, но тот отдавал предпочтение тёмной одежде. И оказался прав: вон к чему привело папино модничество — приписали ему нетрадиционную ориентацию.

Хорош гей! А дамы, ускользающие под утро из их квартиры, видимо, призраки. Стыдливые такие призраки, оставляющие после себя шлейф духов и следы помады на бокалах. Ильяс не осуждал отца. Молодой, холостой, не женат, почему бы не завести роман? Правда, пока ещё ни одна полуночная особа не осталась на завтрак, а значит, их чисто мужицкому существованию ничего не угрожало.

Занимались в «Титане» около часа. Тоня и её мама ушли раньше и до конца тренировки старательно избегали встречи на общем тренажёре. Видимо, боялись, что он поделится с Даниэлем подслушанной теорией о его ориентации. Самоуверенная пацанка трогательно пунцовела, а уходя, смущённо улыбнулась Ильясу, будто извинилась за излишнюю говорливость.

Он отразил её улыбку, тоже покраснел и быстро отвернулся. Ненавидел свою дурацкую светлую кожу за эту особенность: любая эмоция разливалась по щекам, выдавая его с потрохами.

Папа увидел эти переглядки и похлопал по плечу.

— Ты чё такой загадочный?

— Да так, устал. Это гримаса боли.

— А, понятно. А мне показалось, ты вон той девушке улыбнулся. Симпатичная.

Ильяс сердито накинул капюшон толстовки и взял рюкзак.

— Показалось. Ты же знаешь, у меня есть Риша.

— Знаю-знаю, но иногда полезно оглядеться.

Они вышли на улицу и одновременно вдохнули. Сентябрь только начался, но уже пахло кострами. Удивительно, в большом городе в частных домах до сих пор жгли листву, и этот запах перебивал солёный привкус моря и смолянистый аромат пицундской сосны. Оба достали наушники. Ильяс — свои пуговки, Данил — полноразмерные огромные, но музыку не включили. Ильяс продолжил разговор, будто не было десяти минут тишины.

— У нас в классе новенький, и Риша откровенно на него пялится. На меня она так никогда не смотрела.

— Что ещё за новенький?

— Евгений.

— Прям так Евгений? Не Женя?

— Прям так. Он вроде адекватный… Но, блин, как же не вовремя он пришёл в наш класс. И почему не к ашкам?

— Н-да. Проблема. Что думаешь делать?

Ильяс нервно дёрнул плечом. Подтянул лямку рюкзака и упрямо выпятил подбородок:

— На Бал пионов Риша должна пойти со мной.

— Значит, продолжаем в том же направлении. Заодно к поступлению подготовишься. Кстати, чего это ты сегодня столько отжимался? Обычно тебя не заставишь.

— В ГТО этот норматив у меня самый проблемный, — нехотя признался Ильяс. — Ещё нужно гибкость потренировать… Блин, я забыл записаться в волонтёры!

Репетиторы по физике и математике помогали подготовиться к ЕГЭ, но для поступления в мореходку этого было недостаточно. Ильяс планировал набрать баллы всеми возможными способами, изучил сайт, пообщался с представителями приёмной комиссии. Учитывалось всё, на что он раньше не особо обращал внимания. Ненавистная физкультура в виде норм ГТО добавляла баллы, так же как и общественная деятельность. С участием в предметных конкурсах было сложнее, в восьмом классе его отправили на олимпиаду по географии, он занял седьмое место — так себе достижение.

— До вечера освободишься?

Ильяс прикинул в голове завтрашнее расписание.

— В шесть буду свободен.

— Хорошо. Олега навестим. Маруся уже извелась без него, даже кость каракатицы её не радует.

В выходной день Олег снова встречался с морем, но уже на собственных условиях. В порту он был его слугой, а гуляя по набережной адмирала Серебрякова — равным собеседником. Хотя нет, не верно, тут было не равенство, а скорее наставничество со стороны моря и уважительное восхищение со стороны Олега. Он шёл медленно, усиленно развивая в себе созерцательную мудрость. После пятидесяти положено быть рассудительным, выдавать веские и точные цитаты и вызывать уважение у молодёжи. А он, в пятьдесят четыре, всё ещё работал над собой и ждал, когда уже наступит возраст несуетливого умиротворения. Сам себе напоминал Мартина Идена на середине пути. Предстояло много работы по шлифовке личности и вытравливанию из нутра простецкого моряка.

Подышав октябрьским морем, Олег свернул к кондитерской. Владелицей вкусного места была высокая и статная царевна, на которой он периодически оттачивал своё словоблудие. Она не поддавалась на его комплименты, отбивала их любезно и равнодушно. Особенно с тех пор, как вышла замуж. Мужа Олег видел однажды, в инвалидном кресле. Как ни странно, он тоже работал в кондитерской, в основном занимался украшением тортов. Вообще, бизнес был у них семейный, что внушало доверие. Семейное значит — долговечное и ценное.

Увидев Олега, Вероника улыбнулась:

— Добрый день.

— Великолепнейший! И вы сегодня великолепны.

— Спасибо, вы тоже неплохо выглядите. Что вам предложить?

Олег оперся локтем о прилавок, сделал вид, что задумался, на самом деле усиленно транслировал симпатию. Ему нравилась игра во флирт.

— Что-нибудь для консервативной дамы и для барышни с оригинальными вкусами.

— Пирожное «Картошка» или классический «Наполеон». Вкус из детства. А для экстравагантной дамы — Макарон с дубайским шоколадом. Нежную текстуру фисташковой пасты оттеняет горький шоколад.

— Продано! — улыбнулся Олег. — И запакуйте ещё парочку гужеров.

— Для сына?

Олег отметил, что Вероника запомнила предпочтение Данила, хотя он сказал об этом лишь однажды.

— Да, для него.

Вероника кивнула девушке за кассой, та принялась собирать в коробку заказ. Олег забрал пирожные и, сделав вид, что приподнимает шляпу, попрощался с хозяйкой кондитерской. Его путь лежал в «Фиалку». Пора было обновить стрижку и привести в порядок отросшую в больнице бороду. Неожиданно ему понравилось быть бородачом, а главное, Карина оценила новый имидж, но беспокойную растительность стоило укротить. Тем более перед свиданием с самой важной в его жизни женщиной.

В «Фиалке» кипела работа. Данил увидел его в отражении зеркала и кивнул:

— Проходи, садись, я пока закончу укладку.

Олег галантно поклонился Дарье Ивановне и Оксанке, продемонстрировал коробку:

— Угощение для дам.

Из-за двери выглянул Савва:

— А для «не дам»?

Олег вручил Савве пирожные, хотел сострить насчёт его профессии маникюрши, но промолчал. Савва, скорее всего, улыбнётся, но в душе оскорбится. Зачем обижать человека ради желания прослыть шутником?

— Для вас с Даней гужеры с сыром. Ставь чайник.

В «Фиалке» его хорошо знали. Даже когда Данил перебазировался в «Айвори», Олег приходил пить чай на его прежнее место работы. Сейчас, как и все, украшал Эльзу заколками и приносил ей заварные пирожные, которые обычно исчезали в неведомом направлении. Под подозрение попадал Ильяс, он тоже регулярно посещал «Фиалку».

Оксанка освободилась первой, подбежала к столику и оглядела угощение. Выбрала, естественно, макарон. Едва допила чай, к ней пришла клиентка, теперь освободилась Дарья Ивановна. Так по очереди и чаёвничали.

Данил подмёл остриженные волосы и протёр кресло:

— Садись. Бороду убираем?

— Ты что?! Мы её окультуриваем. Сделай красиво. Карине понравилась борода.

— У вас с ней свидание? — удивился Данил.

— Хочется верить, что именно так. Она сама позвала на ужин с беседой. — Олег едва удержал в голосе радость. Не хотел обнадёживаться раньше времени.

Данил усмехнулся.

— А ведь правда, борода уравновешивает твой нос. Делает нижнюю челюсть шире. Ещё волосы нужно уложить немного назад, открыть лоб. Будешь, вылитый завсегдатай музеев-консерваторий и кончатель академиев.

Из-за двери снова выглянул Савва с гужером в зубах. Воздел указательный палец:

— Я же говорю Даниэлю надо на «Битву мастеров». У него на всякое стилистическое глаз намётан. Олег, ну хоть вы на него повлияйте.

— Дань, ну раз просят, буду влиять, — поддержал Олег. — Ты почему не хочешь участвовать?

Данил прошёлся машинкой над зубчиками расчёски, подровнял усы. Нарочно тянул с ответом.

— Ноябрь и так завален. Сначала выставка в Москве. Потом у Ильяса поездка. Родком запряг отвечать за шашлык и охрану буйных подростков. Куда мне ещё этот конкурс? Эльзу не могу бросить. Без меня ей такого наплетут на голове. Она мне не простит.

— Ты давно нигде не участвовал, — осторожно напомнила Оксанка.

Олег затих, наблюдая за эмоциями на лице сына. Некрасивая история с «Айвори» лишила Данила возможности участвовать в чемпионате Юга и побороться за первое место на чемпионате России в Москве. В финал «Кубка Долорес» вышел салон «Айвори», но без Данила. Сын же вернулся в «Фиалку», зализывать раны на профессиональном самолюбии, и с тех пор не участвовал даже в местных конкурсах, уровень которых давно перерос.

— Ну, так как? До конца недели нужно подать заявку. — Дарья Ивановна доела «Наполеон» и нарочно громко поставила чашку на столик. — Оксанка со своими канекалонами участвует в номинации «Свадебная причёска», а ты запишись на модельную стрижку.

Данил задумался. Махнул расчёской, словно отсекая сомнения.

— Блин, ну ладно. Уговорили. Только мне нужна модель.

— Ура! — Олег ринулся обнимать сына, едва не лишившись половины новой аккуратной бороды. — Покажи им, где кракен зимует. Модель найдём, не проблема. У тебя нет знакомых дам, что ли? Одни дамы вокруг!

Обзаведясь новой аккуратной бородой, Олег оставил «Фиалку». День складывался просто идеально, что пугало. Позвонил старый друг, сказал, что вернулся из плавания, и это дело нужно обязательно отметить. Привёз ему мексиканскую улитку-свистульку и ворох впечатлений. Павел с морем общался на «ты», что неудивительно, он работал капитаном контейнеровоза и на берегу проводил меньше времени, чем на своём любимом судне. Договорились на завтра. На сегодня у Олега были грандиозные планы, и подвинуть их он никак не мог. Даже ради Павла с новой улиткой.

Перед тем как пойти на танцы, Олег заскочил домой. Маруся требовала внимания и авокадо. Олег покормил ахатину, начал убираться. Никак не мог сосредоточиться, зацепил рамку со свадебной фотографией сына, вытащил из барабана постиранные вещи и забыл про них. Всё валилось из рук. Осталось только рассыпать соль и встретить чёрную кошку. Олег тщательно скрывал от всех свою суеверность, вроде как не пристало взрослому и образованному мужчине плевать через плечо и верить во всякую чушь. А верилось. Он успокаивал себя мыслью, что моряки часто суеверны и, помимо сухопутных глупостей, придумали себе много морских предрассудков.

В итоге Олег переоделся в свежую рубашку, натёр до блеска ботинки, сбрызнул волосы одеколоном и вышел на улицу. Лучше оставшееся время он погуляет по набережной, чем разгромит или спалит квартиру к чёртовой матери.

У подъезда он задержался, увидел соседку, обрезающую отцветшие розы.

— Приятного вечера, Катеринушка.

— Ох, Олег! — Она выпрямилась, упёрла руку в бок. — А я тебя и не узнала, с бородой такой непривычный. Вылитый... боцман. Богатый будешь.

— Ну его, богатство, лучше счастливым. Но за боцмана спасибо. А у тебя как дела?

— Нормально, вот бурьян убираю, а днём детей навещала. Непутёвая жена у Коли, непутёвая. В декрете сидит. А борщ нормальный сварить ей некогда. Коля-то устаёт на работе, приходит домой. А там не семейный уют, а шаром покати. Она сидит сериал смотрит.

— А Кирочка как? — Олег помнил детей Кати несмышлёнышами, потом школьниками и студентами, они выросли на его глазах, повзрослели и вот создали собственные семьи, почти одновременно стали родителями. Коля работал с Олегом в порту. А Кира недавно родила и пока ещё находилась в декрете. Катерина навещала внуков и раздавала советы то дочке, то невестке.

— Да, как… Не успевает ничего. Дитё ручное. Она и чай не пьёт и не спит. На одних макаронах семья держится. А муж не понимает, требует первое, второе и компот!

— Понятно, ладно я побежал. Ты бурьян не таскай, оставь у забора, я вечером в контейнер отнесу или Данилу скажу.

— Хорошо. Так и сделаю.

На танцах Олег больше наблюдал. Он уже освоил вальс, но с танго у него не складывалось, он чувствовал себя неуклюжим и медленным. Там, где требовалось резко развернуться и вскинуть ногу, у него получались конвульсии престарелого каратиста. К концу занятия закружилась голова. Наверное, не стоило торопиться, после выписки из больницы прошла всего пара недель, а он снова включился в облагораживание личности.

Ему всё время казалось, что для Карины он недостаточно хорош, хотелось ей соответствовать, читать Шекспира в оригинале, отличать Моне от Мане, и при звуках танго не теряться и не делать вид, что стреляет в пояснице. Карину он считал своим светом, той, ради которой он самосовершенствовался и никогда не сидел на месте. Даже привычка носить белые рубашки и строгий костюм появилась благодаря бывшей жене. То модника Данила ему было далеко, Карина уважала классику, поэтому его гардероб состоял в основном из костюмов-троек, где-то в глубине шкафа моль доедала свитер с китом и мягкие домашние гамаши.

Почти за тридцать лет он сам привык к такому образу жизни и мыслей, учил французский и немного итальянский, ходил на танцы, посещал музеи и выставки, а дома включал канал «Культура» и просвещался. И всё равно Карина оставалась недосягаемой богиней. Она выросла в семье литературного критика и поэтессы, пела и писала стихи на трёх языках. Она никогда не повышала голос и обращалась на «вы» даже к детям. И он был с ней счастлив.

На встречу он шёл в приподнятом настроении. Карина сама предложила поужинать, причём в том самом ресторане, в котором они когда-то отмечали десятилетие их брака. Знаковое место для них двоих. Олег забронировал столик заранее и пришёл на двадцать минут раньше. Пока ждал, беспрестанно поглядывал на часы и поправлял идеальную причёску. Карина пришла вовремя. Она никогда не опаздывала. Пока шла к столику, Олег любовался ею: осанка балерины, глаза ангела, руки пианистки. Это была его Карина — любовь всей его жизни. Он встал, отодвинул свободный стул.

— Добрый вечер. Ты выглядишь изумительно. Фисташковый цвет тебе к лицу.

— Спасибо. — Она положила сумочку на колени, стянула тонкие кружевные перчатки. — Как себя чувствуешь?

Подошёл официант, они сделали заказ и только потом Олег ответил:

— Хорошо. Просто прекрасно. Твой взгляд целительнее любых лекарств.

Карина мягко улыбнулась. Комплименты она принимала легко, как должное. Никогда не говорила: «Это я просто выспалась» или «Тут удачный свет».

Обсудили фольклорный фестиваль в Воронеже и выставку Архипа Куинджи «Иллюзия света». Олег наслаждался неспешной беседой и вкусной едой. Он понимал, что говорить о полном примирении рано. Она не позволяла прикасаться к себе, не вспоминала их совместное прошлое. Общение было не таким официальным и прохладным, как встречи в людных местах, но Олег верил, что это всё ждёт их впереди. Маленькими шажочками, вот такими ужинами и беседами они дойдут до новой жизни, а возможно, и до нового брака. Он улыбался и сам себе казался чертовски остроумным. Припомнил интересную байку:

— В Бермудском треугольнике как-то пропал корабль с невестами. Молодые девушки плыли к своим мужьям в Америку, было это после войны. Военные базировались в Австралии, женились на местных девушках, а потом вернулись на родину. И вот таких невест без мужей набралось на целый корабль. Плыли они, значит, плыли, почти приплыли. А потом «Принцесса София» просто исчезла. Последний раз вышла на связь как раз в районе Бермудского треугольника. В течение пятидесяти лет и, кстати, последний случай произошёл не так давно, по всему миру появлялись девушки, которые не помнили своего прошлого, не могли назвать своё имя. Но отдалённо напоминали тех самых пропавших невест. Перед отплытием был сделан совместный снимок. Совсем недавно в Кабардинке объявился призрак того самого легендарного корабля. Даже название видно. Несколько очевидцев умудрились снять его в предрассветном тумане. Может, летом съездим и поглядим на «Принцессу Софию»?

Карина отвела взгляд.

— Летом… боюсь, не получится. Весной я уезжаю к сестре в Подмосковье.

— Надолго?

— Навсегда. Квартира родителей уже выставлена на продажу. Агния приедет в апреле, поможет собрать вещи, и потом мы вместе уедем.

Олег по инерции продолжал улыбаться, но новость его оглушила. Он изо всех сил делал вид, что мир не рухнул. К счастью, новоиспечённая борода скрыла опущенные уголки губ.

— Понятно. Но ты же будешь приезжать?

— Зачем? Здесь меня больше ничего не держит.

Олег хотел крикнуть: «А как же я?! Я тебя держу!», — но потянулся за меню и заказал десерт.

После ужина они не гуляли. Карина торопилась домой и попросила вызвать ей такси. Он смотрел вслед отъезжающей машине в заторможенном отупении. Встряхнулся, засунул руки глубоко в карманы и пошёл на набережную. К вечеру сильно похолодало, с моря дул пронизывающий ветер, пробирался под пиджак и облизывал рёбра. Ещё не бора, но уже её предвестник.

Олег был уверен, что они на пути к примирению. Карина была единственной женщиной, которую он любит, любил и будет любить. Он даже не рассматривал будущее с другим человеком. Причём в его чувстве давно не было опьяняющей страсти или юношеского сумасшествия, он просто точно знал, что она делает его счастливым, ради неё хотелось ходить на дурацкие танцы и штудировать каталоги с репродукциями картин.

В его случае это была любовь с первого взгляда. Они встретились на празднике города, вспыхнул салют, а Олега ослепила красота Карины. Поженились они рано, в девятнадцать лет. До этого первокурсник Морской академии почти год осаждал неприступную крепость, закидывал цветами и покорял серенадами под окном. Одурел от первой и единственной любви и убедил её родителей, что он тот самый, способный сделать их дочь счастливой.

Брак действительно был счастливым. Они постоянно путешествовали по России и за границей, он доставал билеты на выставки и спектакли, она готовила ему изысканные французские блюда и по утрам на трёх языках признавалась в любви. Счастье их было естественным, не напоказ. Только вот детей не было. Точнее, у Олега был сын, а у Карины — нет. Он узнал о Даниле двадцать восемь лет назад, а она — на тринадцать лет позже. В тот год и закончилось их счастье.

Карина не устраивала истерик. Просто собрала свои вещи и молча ушла. Вернулась к родителям. Не простила. Видимо, то, что Олег посчитал шагами к примирению, она рассматривала как растянутое во времени прощание.

Остановившись у парапета, Олег смотрел на горбы волн. Сегодня море казалось сизым и ворчливым, больно кусалось. Мелкие капли кололись стеклянной крошкой, ветер толкал, прогонял с набережной. Олег так глубоко погрузился в свои мысли, что не сразу услышал, как его окликнули:

— Олег! Зову, зову тебя, а ты — ноль внимания.

Он развернулся и сощурился, на него тут же налетел давний друг, вернувшийся из плавания.

— Пашка, привет.

— Привет, бородач! А я смотрю, ты не ты? С бородой такой жук непривычный. Прям дикий дядька. Ты чего это отпустил себе шерсть на лице? — Павел обнял Олега. Похлопал по спине.

— Так, захотелось. Не ожидал с тобой сегодня увидеться.

— Да, смотрю, у тебя очень занятой вечер.

— Был.

Вместе они пошли по набережной. Павел взахлёб рассказывал о странах, в которых побывал, показывал в телефоне фотографии.

— Не знал, что увижу тебя, улитку не захватил. У тебя такой точно нет. А Маруся жива ещё?

— Спрашиваешь, там такой кабан! Когда она ползает, соседи снизу думают, что кто-то гантели тягает и прыгает в железных ботинках.

Ещё несколько минут обсуждали новости Новороссийска и Мексики. Олег старательно гнал от себя мысли об отъезде Карины, иногда лицо давало сбой: брови хмурились, уголки губ опускались, благо борода тщательно скрывала эмоции. Вот, оказывается, какое замечательное приобретение для лица. Лучше любой маски.

— Ты надолго?

Павел на секунду задумался.

— В этот раз нет. Подписал контракт. В декабре снова в плаванье. Вернусь в феврале, а в апреле — снова в путь. Слушай, а давай со мной? Не надоело тебе сидеть в порту? Ты же морем болел. В мореходку пошёл, чтобы бороздить океаны, а не встречать чужие корабли. Говорил, море — это твоя страсть.

— Страсть должна быть одна. Или Карина или море. Я выбрал Карину.

— А Карина что выбрала?

Олег не ответил. Павел знал его историю, не осуждал, когда брак рухнул, поддержал и предложил лечиться морями-океанами, а потом таскал ему улиток с разных концов света и не переставал звать на корабль. Они оба когда-то закончили факультет судовождения, но Олег сидел в порту на должности оперативного дежурного, по факту руководил группой подчинённых, принимающей суда. К морю не приближался и не объяснял причину. Просто в какой-то момент сделал выбор не в пользу бирюзово-солёной страсти.

До крейсера «Михаил Кутузов» дошли молча. Олег поднял взгляд и, не смотря на друга, предложил:

— Давай так: в апреле я тебе точно скажу. Если что, найдёшь для меня местечко на корабле? Хоть коком, хоть матросом?

— Староват ты для матроса. Найду кое-что получше.

Олег вспомнил спокойное лицо Карины, когда она объявила об отъезде. За годы брака он хорошо её изучил. Она практически не притронулась к своему любимому блюду, вино только пригубила и весь вечер сжимала вилку, словно ручку, которой когда-то поставила подпись в заявлении о разводе. Ей было не всё равно. Ни тогда, ни сейчас. А значит, у него есть полгода, чтобы вернуть её и убедить остаться. Если не получится — уйдёт в море. Одну страсть вытеснит другой. А сейчас нужно не мотать сопли на кулак, а действовать. Апрель — месяц, когда он поставит точку, а пока пусть будет интерробанг.

Данил едва сдержался, чтобы не назвать собеседника козлищем. К счастью, подошла девушка из организаторов, отвлекла вопросом, помогла ускользнуть без последующих сожалений о собственной несдержанности.

Выставка парфюмерно-косметической отрасли подходила к концу. Осталось выдержать обязательный фуршет и можно с чистой совестью мчаться в гостиницу. Нагулялся он уже достаточно, даже подарки купил: глазастую улитку отцу, смешные носки для Ильяса и сладкие сувениры дамам из «Фиалки».

Бодаться с бывшими коллегами не было ни желания, ни сил. Как он и ожидал, на выставку прискакали со всех концов страны, стилисты из «Айвори» не могли пропустить такое пафосное мероприятие. Тем более скоро финал чемпионата и «Кубок Долорес», нужно помелькать, завести полезные знакомства. Данил скривился. Ему не нравился сарказм в собственных мыслях. Он не любил ворчливость и едкость, а более всего — доброжелательную токсичность. Когда тебе широко улыбаются и словно комплимент сообщают, что круги под глазами и невыспавшийся вид очень даже к лицу, рубашка просто замечательная, но смотрелась бы лучше на ком-нибудь другом. Такой способ упаковывать гадость папа называл «сэндвич с дерьмом». Главное правильно чередовать слои: приятность, собственно гадость и заключительный комплимент. Данил предпочёл бы залпом выпить горькую настойку, чем есть вроде бы что-то вкусное, но при этом прислушиваться к внутренним ощущениям, пытаясь понять, чем пованивает. В последнее время сэндвичи с дерьмом стали популярным блюдом и подавали их в неожиданных местах.

Оставив нарядный зал, он вышел на улицу и зябко поёжился. Всё-таки конец октября в Москве и в Новороссийске ощущается совершенно по-разному. А вот в ноябре его любимый город превратится в Северный полюс. С приходом боры Новороссийск становился студёной пустыней, пожалуй, ещё более неуютной, чем дождливая столица.

А всё-таки Виталий Сергеевич тот ещё козёл. Именно он разнёс слухи по всему Новороссийску и окончательно испортил Данилу репутацию. Владелица «Айвори», по совместительству супруга козлища, сплетничала не столь активно. Видимо, у Светланы Павловны совесть ещё не отмерла окончательно, как рудимент, и не позволила её фантазии развернуться. Данил прикрыл начальницу, правда, с условием, что эта история не выплывет за стены салона. Но она не просто выплыла, снесла Данила мутной волной и чуть-чуть притопила.

Сначала он планировал вернуться в «Фиалку», чтобы переждать пик скандала, но вскоре понял, что ему на старом месте уютно и комфортно. Салон, который он сам считал лишь этапом в карьере, стал его тихой гаванью. В «Фиалке» не требовалось никому угождать, подбирать улыбку под каждого клиента и соперничать с коллегами.

Ещё год назад «Айвори» виделся Данилу своеобразным повышением. Модный салон, красивый, современный, с наработанной клиентурой, несмотря на космические цены. Минусы тоже были, и существенные. Его график совершенно не зависел от него самого. Клиентов записывала администратор Лина, порой получались неудобные окна или, наоборот, работа практически без перерывов, внахлёст. Нельзя было в случае необходимости отменить или перенести запись, иначе не дай Бог, клиент уйдёт в другой салон. Их в «Айвори» принято было «облизывать». Владелица салона явно считала собственных сотрудников людьми второго сорта, которым лучше не иметь своего мнения и личной жизни.

Ещё одним минусом Данил считал закупку косметики и расходников оптом. Всё было общее. Нравится тебе или нет — работай с тем, что дают, и записывай, сколько чего использовал. Данил привык сам подбирать средства ухода для волос, знал, в какой фирме лучше маски, а где мягче краска, воротнички и расчёски тоже всегда выбирал сам. Благо, хоть ножницы у каждого мастера были свои. Хотя Светлана Павловна пыталась навязать и это. Но тут возмутились все мастера. Ножницы для парикмахера — это основной инструмент, как дорогое нижнее бельё — индивидуальное, им не делятся и не стирают в стиральной машине с носками.

Светлана Павловна в сфере красоты не работала, салон получила в подарок от мужа и после этого решила окончить курсы и тоже иногда, в качестве исключения, облагораживать клиенток. Самых ценных клиенток. Вроде как показывать особое расположение. Проще говоря, подлизываться. Тот случай как раз был из этого разряда. Важная персона по имени Раиса и по должности большая шишка, захотела закудрявить блондинистую гриву.

Светлана Павловна поставила Данила перед фактом: придёт уважаемая дама, нужно её обслужить. Причём для химии требовался именно он.

Данил возмутился:

— У меня вообще-то в это время стрижка.

— Значит, нужно передвинуть и задержаться.

Потом она посмотрела по журналу, что стричься будет такая же уважаемая дама, и придумала выход:

— Пока ты будешь стричь, я накручу коклюшки. А ты потом смоешь состав, подстрижёшь, сделаешь укладку. И вообще, это должно тебе льстить. Не абы кого желают, а тебя.

Данил уступил нехотя. Во-первых, это означало работу допоздна. А во-вторых, не нравились ему подобные клиентки, требующие именно его. Обычно их интересовала не только причёска. Они заигрывали, трогали, будто невзначай, за бёдра или ягодицы, норовили пощупать не только там и приглашали домой. Это он на первых порах наивно верил, что им нужна стрижка, дважды опростоволосился, едва сбежал от загребущих ручек и больше на дом к таким дамам не выезжал. Почему вообще они решили, что парикмахер — это синоним древнейшей профессии?

Салон опустел, даже Лина-администратор ушла домой. Только Данил и Светлана Павловна остались на страже красоты в «Айвори».

Когда Данил отпустил подстриженную клиентку, пора было смывать состав и распутывать коклюшки у важной барышни, пожелавшей кудри. Светлана Павловна посчитала свою работу выполненной, пила чай у стойки администратора и листала ленту в социальных сетях. Данил хотел напомнить, что он и так на ногах с самого утра, из последних сил сдерживал раздражение, но промолчал. Усадил Раису в кресло, начал снимать коклюшки. Вместе с волосами.

Несостоявшиеся кудри превратились в мокрую вату, отваливались чуть ли не у самых корней и расползались в пальцах. Данил тяжело сглотнул, кровь тут же бросилась к лицу, стало жарко. Надеясь, что пострадали только пряди у висков, он раскрутил ещё несколько коклюшек и замер. Раиса почувствовала его замешательство, а потом увидела в отражении, как он держит клок её пережжённых химией волос.

На крик прибежала Светлана Павловна. Хотела наорать на Данила, но вовремя вспомнила, кто накручивал злополучные коклюшки и наносил состав на голову.

Волосы не спасли, пришлось сделать Раисе стрижку, отпаивать шампанским и обещать бесплатное обслуживание в течение полугода. В процессе выяснилось, что неделю назад Раиса сделала кератиновое выпрямление волос, в чем призналась Светлане Павловне, а у той не хватило профессионализма понять, что химическая завивка после такой процедуры может дать неожиданный результат. К тому же сам состав она замешала неверно. Получилось ядрёное зелье. Им ещё повезло, что у корней волосы оказались достаточно здоровыми, чтобы их в итоге хватило на короткую стрижку.

Когда Раиса ушла, Светлана Павловна обречённо опустилась на диван и расплакалась.

— Всё, репутация салона погублена. Что же делать? Что делать?

Данил сел рядом, неловко обнял и утешающе похлопал по спине.

— Ситуация, конечно, неприятная, но не смертельная. И кстати, Раисе удивительно хорошо с короткой стрижкой. Она сама это отметила. Буду её стричь и осыпать комплиментами. — А про себя добавил: «Бесплатно».

И действительно, всё было хорошо у «Айвори», но не у Данила. История с завивкой просочилась в парикмахерские по всему городу, расползлась среди клиентов и других стилистов. Светлана Павловна пожертвовала Данилом, бросила его на съедение сплетницам. Автором этой великолепной идеи по спасению «Айвори» был её муж. Козлище так активно распускал слухи, что сам в них поверил и убедил жену. Светлана Павловна предпочла уйти в сторону. Не топила его, но и не защищала.

Данил вернулся в «Фиалку». Несколько месяцев работал на автомате и пропустил все важные конкурсы и семинары. Будто сам поверил в дурацкие слухи и потерял веру в профессионализм. На самом деле его больше подкосила людская подлость и собственная слабость. В сотый раз Данил убедился, что доброта и воспитанность — не те качества, которые помогают подниматься по карьерной лестнице и жить припеваючи.

Он давно не долговязый розовощёкий юнец, чтобы позволять вытирать о себя ноги. Но почему же снова и снова он попадает в подобные ситуации? Может, пора перестать быть добрым и понимающим? Когда-то уехал из Васильевки, чтобы мама и бабушка не завоспитали Ильяса до состояния сыночки-корзиночки, чтобы он умел огрызаться и отстаивать своё мнение, чтобы чаще выбирал себя, а не других. Как бы парадоксально это ни звучало, он планировал воспитать «плохого мальчика», неудобного для окружающих, умеющего говорить «нет» и посылать слишком настойчивых халявщиков.

Получалось пока не очень. При том, что рядом всегда маячил весельчак Олег, умеющий рассеивать комплименты, Данил тоже больше не был податливым и всепрощающим. Но воспитанность… будь она неладна! Видимо, циркулировала в крови и передавалась по наследству вместе с выдающимися чертами лица.

Вернувшись в Новороссийск, Данил раздал подарки и вечером наведался к соседке с выездным чемоданчиком. Катерина тоже стриглась у Данила в салоне, её мама, третий год как прикованная к инвалидному креслу, не могла себе позволить посещение «Фиалки». Почти каждые два месяца Данил стриг Веру Ильиничну и укладывал волосы в простенькую причёску, обязательно на её день рождения, Новый год и Восьмое марта. Денег не брал, но всегда уходил с гостинцами: куском пирога, домашней заготовкой или чем-нибудь рукодельным. Варя Ильинична вязала носки и дарила их на все праздники. У Лазаревых было по пять пар разноцветных тёплых носков на человека, зимой, их носили вместо тапочек, чтобы не морозить ноги на холодном паркете.

Полтора года назад, когда Вера Ильинична потеряла волосы после химиотерапии, Данил тоже побрился под ноль. Он принёс ей новенький парик накануне дня рождения и застал плачущей у зеркала. Не раздумывая, достал из чемоданчика машинку и прошёлся ею по макушке. Получился широкий пробор, разделяющий волнистую шевелюру на два мохнатых острова. Причёска а-ля перевоспитавшийся, чуть облагороженный монстр из фильма «Оно».

Вера Ильинична от неожиданности перестала плакать.

— Даня? Ты что наделал? Такие волосы испортил!

— Будем вместе отращивать новые кудри.

Позже он аккуратно добрил голову. Первое время носил бандану, а когда волосы доросли до причёски «бокс», начал стесняться своих ушей. В последний раз он вспоминал о них в выпускном классе, тогда подстригся слишком коротко и чуть ли не молился, чтобы к окончанию школы вихры отросли достаточно, чтобы он не остался на выпускных фото и в памяти одноклассников чебурашкой.

Над ним тогда сильно потешались, Сашка больше всех хохотала, но при этом гладила по шершавой макушке и называла велюровой башкой. С ней он не стеснялся ни ушей, ни худобы, ни чувствительной натуры. Хотя она подшучивала порой довольно обидно, Данил всегда знал, что она именно тот человек, который отдаст последний столовский пирожок, поможет решить твой вариант на контрольной в ущерб собственному, и вместе с тобой двадцать раз посмотрит «тупорылый пошлятский» фильм с Адамом Сэндлером.

Как-то незаметно он снова вернулся мыслями к школьному прошлому и однокласснице Сашке. Ильяс заметил его задумчивость, но причину понял неправильно:

— Ты чё, всё ещё паришься из-за «Айвори»?

— Почему ты о них вспомнил?

— После поездки на конференцию ты как пришибленный. Они там точно были. В городском паблике куча их фоток.

Данил не ответил. Про козлище он на самом деле забыл, уплыл мыслями гораздо дальше и глубже. Обдумывал вылазку в Адмиральский дом. Утром у него было две записи, ещё две вечером, правда, одна из них — покраска аиртач. А это надолго. Значит, лучше съездить на развалины в середине дня, может снова получится увидеть что-то из прошлого, точнее, не просто увидеть, а побывать там всеми органами чувств.

В «Фиалке» на него смотрели тем же взглядом, которым накануне наградил Ильяс. Выжидательно-сочувствующим. Видимо, они тоже отслеживали новости в городском паблике.

Данил разложил на столике конфеты, включил чайник.

— Погодка на улице! В Москве теплее было, между прочим.

Савва пошелестел бумажками и откопал свой любимый чернослив в шоколаде.

— Тут это, пока тебя не было, Лина приходила. Админша «Айвори».

Данил удивился.

— Зачем? ― Поправив парик на Эльзе, он снял с волос две заколки, немного подумав одну вернул. ― Она не говорила, зачем я ей понадобился?

— Сказала, что вам нужно лично увидеться.

— Ладно, я ей позвоню.

Данил надел на Эльзу свои наушники, завязал фартук крутнул кресло. Рабочий день он начинал в хорошем настроении и предвкушении визита в старый Адмиральский дом. У Оксанки кипела работа с косами. С утра она заплетала компанию из трёх девчонок, ровесниц Ильяса. Данил стриг клиента и поглядывал на косичное волшебство. Выглядело это чудно и красиво. Оксанка недавно освоила брейды — узорчатые тонкие косички, вырисовывающие на голове натуральные узоры. Одной девушке она заплела бабочку, другой — спираль с вплетением розового канекалона, а третью прическу Данил не успел увидеть, ушёл на перерыв.

Сначала он заглянул в кондитерскую, выпил кофе и слопал пирожок, не стал тратить время на полноценный обед. Допил капучино на ходу, точнее, на бегу. Накинув капюшон, надел поверх него наушники. Когда он уезжал в Москву, в Новороссийске светило бабьелетовское солнце, а сегодня стояла серая влажная морось, день от рассвета и до вечера напоминал сумерки, свет в квартирах не выключался. Его не хватало для выработки витамина «Д». В такую погоду море выглядело сизым и неприветливо ворчало, гуляющих на набережной заметно убавилось.

Весёлый мотив в наушниках ещё сильнее подчёркивал унылую серость погоды. Данил усмехнулся. Наверняка песня о любви, судя по бодрому речитативу, о взаимной и нежной любви. «Mon amour» там точно промелькнуло несколько раз. Хотя, может, там вообще про пельмени. Кстати, давно у них на ужин не было пельменей.

По дорожке к Адмиральскому дому Данил шёл чуть ли не вприпрыжку. Волнение подстёгивало и щекотало пятки. Он боялся даже подумать, что в этот раз не получится увидеть прошлое, и он зря пропустил полноценный обед. От мороси и сырости стены дома потемнели, в воздухе стоял запах плесени и мокрой штукатурки, где-то в глубине раздавался равномерный перестук капель.

Данил остановился на середине комнаты, замер в растерянности. В прошлый раз он не делал ничего особенного. Просто ходил, вспоминал, но в какой-то момент дышать стало сложно, будто он наглотался встречного ветра. Однако сегодня не было пыли, воздух пропитался влажной взвесью и скорее бодрил. Данил смежил веки, разочарованно вздохнул… А выдохнуть не смог. В груди кольнула паника, смешанная с надеждой. Прежде чем поменялись запахи, он почувствовал тепло на щеках и вкус малинового варенья во рту.

Глаза он открыл совсем в другом месте. Снова дома, в Васильевке. В своей собственной спальне. В окно вваливался лучистый сытый полдень. Морозный язык оставил на стёклах шершавые узоры, короткие шторки слегка трепетали над батареей, пахло влажной шерстью и малиной. Он сидел на кровати с чашкой. Правда, от чая осталась тёмно-бордовая каша. Каждый год мама заготавливала малиновое варенье на зиму в промышленных масштабах. Стоило кому-то начать шмыгать носом или промокнуть, Варя Андреевна заливала варенье кипятком и отпаивалаэтим зельем всю семью с ноября и по март. Насколько Данил обожал свежую малину, настолько же не любил малиновый чай с ошмётками переваренных и безвкусных ягод.

Он оглядел спальню, пытаясь понять, в какой день, в какой возраст попал, и наткнулся взглядом на Сашку. Она сидела на полу перед ребристым радиатором. Худая, нескладная и лохматая. Опёрлась на руки и, вытянув ноги, положила стопы на батарею. Подержав несколько секунд отдёрнула.

— Блин, распухли. С такими топтунами ботинки как раз будут в пору.

Она постучала пятками по полу и снова вернула стопы на батарею. Рядом с ней тоже стояла кружка с малиновым чаем. На стуле висели Сашкины шерстяные штаны, на ней остались трикотажные колготки, совершенно мокрые до самых колен. Такие колготки он сам носил в детском саду и даже в начальной школе, раньше не задумывался, что бывают размеры почти на взрослых.

Данил нахмурился, бросил взгляд на стопку тетрадей на столе. Судя по надписи на самой верхней, Лазарев Данил учился в восьмом «А». Тут же в голове завертелись воспоминания: зимние каникулы, долгожданный снег, да такой обильный, что сугроб за сараем намело вровень с крышей. Они с Сашкой с утра катали снеговика, потом прорывали в сугробе ходы. Естественно, промокли насквозь, но в дом зашли, когда пальцы на ногах обмёрзли, а куртки превратились в ледяные доспехи. Мама их отругала, напоила чаем и развесила на батареях мокрые вещи. Не выпустила Сашку из дома, пока не высохли её штаны, и не опустела банка с вареньем.

Сашку всегда легко и надолго отпускали к нему в гости, практически не контролировали и не ограничивали её свободу. Правда, раньше он не задумывался о том, что в этой свободе мало радости. С двенадцати лет она начала подрабатывать на полях, пропалывала и собирала помидоры, вязала пучки зелени и даже сортировала картошку.

Летом после восьмого класса Данил впервые составил ей компанию. Пока он зарабатывал на свои легкомысленные хотелки, она копила деньги на школьную одежду и канцтовары. Это всё Данил осознал позже. Тогда же просто угощал её сладостями и приглашал домой на чай с пирожками.

Несмотря на вечную нехватку денег, в тот Новый год Сашка подарила ему робокопа, на вид совсем как настоящего, из крашеного под металл пластика. У него вращались руки и ноги, а с головы снимался шлем. Лицо игрушки напоминало актёра, сыгравшего роль полицейского. У Данила тогда был робокопский период, и она это, естественно, знала.

Он подарил ей любимые конфеты монпансье и шарф. Причём шарф связал сам. Начал на уроках труда, потом так понравилось, что продолжил дома втайне от подруги. Получилась серая кишка с белыми кривыми полосками по краям. Он пару раз терял петли и раздваивал нитку, чтобы вернуть рисунок косички на место. Она оценила подарок и носила каждую зиму, пока они учились в школе.

Видимо, почувствовав его пристальный взгляд, Сашка повернулась.

— Что ты загадал?

Данил не сразу ответил: припоминал тот разговор. Они обсуждали новогодние желания под бой курантов. Его мама и бабушка жгли обрывки бумаги и выпивали пепел в шампанском, он же просто зажмуривался и проговаривал про себя три заветных желания. С детства научился, что их всегда три и только три, а значит, нельзя разбазаривать волшебство на всякие глупости.

— Разве можно говорить?

— Почему нет?

Он попытался вспомнить, что тогда ответил. Кажется, пожелал, чтобы перестали вымирать краснокнижные животные, светик-семицветик и… третье он никак не мог вспомнить, наверное, что-то насчёт отца. Он опустился на пол рядом с Сашкой. Боялся, что его пристальный взгляд покажется ей странным. Пытался вести себя как обычно, но как это «обычно» для него четырнадцатилетнего не помнил. В итоге переадресовал вопрос:

— А ты что загадала?

Сашка нахмурилась, не по возрасту глубокая складка пролегла между бровей. Она словно почувствовала в нём перемену, выглядела растерянной и одновременно смущённой.

— Чтобы никогда не было войн, миллион долларов и волшебную палочку.

Данил улыбнулся, больше ничего сказать не успел. Его опять, словно колпаком, накрыло вакуумом без воздуха. Он закашлялся и вывалился в реальность. Несколько минут таращился на серый пол и тяжело дышал, царапая горло колючим воздухом. Перед глазами мелькали серебристые мушки, сердце гулко стучало в ушах и между ключицами.

Наконец выпрямившись, он потёр вспотевший лоб. Провал в прошлое удивил меньше, чем то, что воспоминания не совпали с реальностью. Всё то же самое, но другие детали, другие запахи, другая Сашка. Вроде та самая, знакомая с детства одноклассница, но сегодня он смотрел на неё с высоты прожитых лет, зная и помня не только четырнадцатилетним нескладным подростком, но и стройной девушкой с загорелыми коленками и декольте. На эмоции наложилась горьковатая ностальгия и тоска. Оказывается, он по ней до сих пор скучает.

А ведь она ему нравилась. Через год после увиденной сцены из прошлого он придумал, что ему пора влюбиться. Все влюблялись, чем он хуже? В пятнадцать лет он вполне осознавал свои чувства к Сашке, но боялся неожиданной симпатией испортить их дружеские отношения. Сашка точно относилась к нему как к другу.

Познакомились они в детском саду. Сидели на соседних горшках и спали на соседних кроватках. Кошкины жили на углу улицы, через пять домов. Данил с рождения носил фамилию Лазарев по отцу, которого не знал. Мама не любила о нём говорить, обычно отделывалась фразой: «Подрастёшь — узнаешь». Вместе с Сашей они придумывали непутёвому папашке судьбу и родословную. Несколько вариантов разных судеб и все печальные. Один раз даже почти угадали, решили, что отец Данила капитан дальнего плавания, и в Африке его съели аборигены, поэтому он не вернулся. Косточки плавают где-то в море и давно обросли кораллами. О том, кто его отец, он узнал в пятнадцать лет, но догадался раньше.

У Сашки семья была полной, считалась относительно благополучной. Родители выпивали, но вроде бы про детей не забывали: кормили и периодически воспитывали. Иногда ремнём, иногда лозиной. Старшие Кошкины работали на местной птицефабрике, пропуская смены по праздникам, а порой и по будням. Несколько раз их увольняли, но потом снова брали на работу. Рук всегда не хватало, да и жалко было многочисленных кошкинских детей. Сашка была младшей. В Васильевке многие работали на птицефабрике, в том числе его мама и бабушка.

Благодаря непутёвой Сашиной семье в Васильевке существовали крылатые фразы, понятные только тем, кто жил в посёлке: «Будешь плохо учиться, станешь, как Кошкины» или «Ты чего такой грязный, с Кошкиными гулял?».

Данил вообще не задумывался, насколько благополучна его семья. Любви ему всегда хватало, на день рождения он получал подарки, обычно полезные, на Новый год — пакет конфет от Деда Мороза. Став отцом, он вспомнил детали, которым никогда раньше не придавал значения: шоколадку всегда делили на несколько приёмов. Такого, чтобы он сам съел всю и за один раз, никогда не случалось. На столе всегда было мясо, в основном в виде фарша или требухи. Гуляш и отбивные из свинины он начал есть в Новороссийске и долго не мог привыкнуть к новому вкусу. Если бы Данил из прошлого повстречал Ильяса, решил бы, что тот из богатой семьи.

Он считал своё детство счастливым и безоблачным. У него была семья и Сашка. Она знала все производные от бранных слов, периодически её голова пахла керосином и напоминала общипанный одуванчик. Несколько раз Сашка делилась с Данилом живностью. И всё равно этой дружбе не препятствовали ни мама, ни бабушка. Как ни странно, их никогда не обзывали женихом и невестой и не сватали. Будто сразу решили, что они друг другу не подходят. Зато дружба у них получилась взаимовыгодная. Как симбиоз. Сашке хорошо давались точные науки: алгебра, физика, геометрия. А с сочинениями ей помогал Данил, он читал книги по школьной программе и театрализовано пересказывал, пока она делала его домашнее задание по алгебре.

А потом они выросли и потерялись во взрослой жизни.

До вечера Данил прокручивал в голове воспоминания под чередующиеся треки в наушниках. В зависимости от мотива менялась и окраска эмоций. Посещение Адмиральского дома всколыхнуло тоску и ностальгию, и все песни приобрели печальный оттенок.

На следующий день за завтраком он объявил:

— На выходных едем к бабушке.

Олег приподнял бровь. Васильевку он посещал крайне редко. Ильяс и Данил ездили туда без него, возвращались нагруженные банками, пакетами и куриным ассорти.

Ильяс почему-то не обрадовался:

— А как же тренировка? Мы же с тобой в субботу в зал собирались?

— Сходим в воскресенье вечером.

Ильяс хотел что-то сказать, но промолчал. Данил присмотрелся к его озабоченному лицу. Последнее время в зале сын больше общался с Тоней, чем с ним. Может, она была причиной его недовольства? Хотя, сердце сына вроде занято Ришей? Только вчера обсуждали его одноклассницу. Они теперь вместе ходили к репетитору, а потом он её провожал. Большего Данил не знал, значит, скорее всего, большего и не было. Ильяс не умел скрывать ни печаль, ни радость. Если бы состоялся поцелуй, скакал бы по потолку как горный козёл.

Раньше они регулярно ездили в Васильевку, но в последнее время выходные сына были заняты или подготовкой к ЕГЭ, или волонтёрством. Даже по набережной он теперь почти не гулял, виделся с морем реже, чем в детстве. А маленьким его боялся и называл почему-то по имени — Дуги.

Когда они переехали в Новороссийск, Ильясу почти исполнилось четыре года. Сложные были времена, но страдать и скучать Данил не успевал. Планировал поступить в университет Ушакова и оседлать какой-нибудь корабль, но действительность треснула его по башке стопкой платёжек за детсад и коммуналку, и мечту пришлось отложить. Первое время Данил работал без выходных и едва справлялся с Ильясом. Изо всех сил воспитывал в себе самостоятельность и доказывал всем, что он сладит и с ребёнком, и с работой. И вообще он успешный одинокий отец. И никто ему не нужен. Если бы не Олег, успешный одинокий отец сошёл бы с ума в первую неделю.

Ильяс, как назло, часто болел, рос доверчивым и наивным, тянул в рот разную несъедобную живность, и его постоянно обижали на детских площадках более шустрые дети. Стоило Данилу зазеваться, Ильяс тут же дарил свои игрушки и даже вещи. Ничего никогда не жалел и со всеми пытался дружить. Бабушка и мама с пелёнок учили его уступать и всех любить. Как же сложно было ломать эту солнечную доверчивость! Данил сам до сих пор не изжил выпестованные из детства догмы: уступи, отдай, прости, не говори нет. Он изменился не только благодаря Олегу, хотя тот сильно помог. Ради сына Данил научился отстаивать границы и показывать зубы. Как бы сказала Оксанка, «стал проработанным», держитесь газлайтеры, он больше не подставит под ваши клыки мягкое брюшко!

Сегодня он возвращался в Васильевку с гордо поднятой головой. Он справился, вырастил сына, как минимум довёл до выпускного класса.

Мама и бабушка Ира вышли их встречать. Рядом с ними вертелись потомки Рафаэля: две дворняги, никогда не знавшие ошейника. На забор забралась кошка Тихуша. Она тоже всегда встречала гостей, но не ёрзала, не теряла кошачье достоинство. Данил с горечью заметил, что бабушка совсем усохла и ссутулилась. Она и раньше была невысокой, но напоминала румяного колобка, а сейчас — худого воробышка. Мама выглядела такой же бодрой и румяной, только в гладких тёмных волосах добавилось седины.

После ритуала приветствия и обхода дома ради выявления поломок, требующих срочного ремонта, гостей усадили за стол. Подавали тушёные куриные желудки с пюре, пирожки с потрипкой и салат с сердечками. Данил привык к подобному меню, а для Ильяса это каждый раз было испытанием. Он наскоро перекусил и убежал с местными ребятами кататься на лодке по Озерейке. Благо погода стояла тёплая. Солнце словно вспомнило, что оно Кубанское и, разметая лучистым веником тучи, выкатилось на небо.

После плотного обеда Данил занялся маминой причёской. Обновил стрижку и нанёс краску. Засёк время и вышел на крыльцо с чашкой чая. Бабушка сидела на верхней ступеньке, гладила разомлевшую на солнце Тихушу. Смотрела за калитку, вдаль уходящей улицы.

— Илюшка-то вырос. — Она упорно не признавала необычную форму имени и называла правнука Ильёй.

Данил сел рядом и сразу подвинулся. Следом за ним вышла Варя Андреевна с пакетом на макушке и полотенцем, обвязанным вокруг головы.

— Сплетничаете?

Бабушка Ира махнула рукой в сторону забора.

— Говорю, Илюшка-то вырос. Стрижку сменил, щетина пробивается на подбородке. Вон какой жених стал.

Варя Андреевна согласилась:

— Да, повзрослел и выпрямился. Зря ты его ругал за сутулость.

Данил усмехнулся.

— Не зря, потому и выпрямился, что не спустили на тормозах. Только почему вы это Ильясу не сказали? Про осанку и взрослость. Ему было бы приятно. Не зря в тренажёрке потеет и корсет носит.

Мама и бабушка переглянулись.

— Скажу. Он, кстати, старше тебя в этом возрасте выглядит. Хотя я и его не представляю в роли мужа и отца. Не то сейчас поколение. Легкомысленное.

Данил усмехнулся. Тема раннего отцовства давно его не задевала. Немного царапала, но не более.

— Для любого поколения это рано. Пусть лучше сначала мореходку окончит, поработает немного, попутешествует. Успеет жениться.

— И то верно, — согласилась бабушка, — успеется. А то будет как Кошкины — путешественник по ларькам и вытрезвителям.

Данил бросил взгляд на часы:

— Смывать через десять минут, — повернулся к бабушке. — Ба, а тебя подстричь?

— Да что там стричь-то? Три волосины осталось. Я их в гулю резинкой собираю и под платок прячу. Всё одно не видно.

На несколько минут замолчали. Данил скользил взглядом по двору и вспоминал Адмиральский дом. Точнее видение, которое тот ему подарил.

— Мам, помнишь, ты рассказывала, как я мелкий вдруг заявил, что не хочу кашу и хочу птичье молоко? Сколько мне тогда было, года два?

Варя Андреевна улыбнулась.

— Меньше, чуть больше года. Ты после этого ни разу подобного не выдавал. Только в три начал такими длинными предложениями говорить.

— Надо же… — задумался Данил. Кажется, именно в этот возраст он впервые провалился. Воспоминания остались смутными и нечёткими. Про птичье молоко он забыл, зато мама и бабушка потом постоянно припоминали этот его выпад. И когда он выделывался, отказывался есть очередное блюдо из курицы, говорили: «Ну извините, птичьего молока у нас нет».

— Как там Оксанка поживает?

Данил удивлённо приподнял брови.

— Прекрасно. А чего это тебя Оксанка волнует?

— В предыдущий приезд ты о ней рассказывал как-то особенно тепло.

— Понятно, — усмехнулся Данил и приобнял бабушку за плечи. — Всё не оставляете попытки меня женить?

— А ты не хочешь?

— А мне одного раза хватило.

— Это не считается. Дуристика! Вот что это было. Тьфу!

— Ба, клятвенно обещаю, если влюблюсь — женюсь обязательно.

Данил встал.

— Мам, пойдём, пора смывать краску.

Домашняя покраска в ванной комнате — это вам не салонные удобства. Данил поливал голову мамы, наклонившейся над ванной, стоя на коленях. Переживал, что ей неудобно и даже больно.

— Не тяжело стоять? Ещё чуть-чуть на висках не смылось.

— Нормально, смывай.

— Мам, а Кошкины так и не появлялись в Васильевке?

— Как дом сгорел лет пять назад, так и не появлялись. Артур вроде в тюрьме сейчас. Про остальных не знаю. Хотя нет, знаю. В магазине как-то обсуждали, что Кошкин-старший таки спился окончательно.

— Понятно, — задумчиво протянул Данил и тут же перевёл тему: — Не горячая вода?

— Наоборот, добавь немного.

Продолжая смывать, словно между делом поинтересовался:

— Про Сашку ничего не слышно?

— Года три назад приезжала в Васильевку. Я не видела, тётя Лида рассказывала. Не Сашка она больше, Александра, такая мадам, прям не узнать. Модненькая, ладная.

Данил тут же представил повзрослевшую Сашку, почему-то в шубе, высоких сапогах и в шляпе. В принципе, получилось неплохо, и почему-то похоже на Карину.

— А в прошлом году не приезжала?

— Да откуда ж я знаю? Может, и приезжала. Сам сходи да узнай. В феврале кажется, будет вечер встречи выпускников. Во всяком случае, раньше в первую субботу собирались.

На встречи с одноклассниками Данил не ходил. Несколько раз его звали, и то это было в первые годы после школы. Тогда он едва справлялся с мелким Ильясом и боялся встречаться с друзьями-знакомыми, а потом, видимо, все привыкли, что он отказывается, и перестали звать.

— Может, схожу.

После покраски Данил нанёс бальзам и ещё немного помучил маму лейкой душа. Наконец, обмотав её голову полотенцем, подытожил:

— Перед Новым годом обновим. Не хочешь попробовать шитье седины?

Мама покачала головой.

— Это же светлые будут, а я тёмной привыкла ходить.

Несмотря на то что мама была старше Олега на семь лет, выглядели они почти ровесниками. Олег свою седину принимал, как признак мужественности и мудрости.

Словно подслушав его мысли, Варя Андреевна спросила:

— Олег как поживает?

— Работа-дом-улитки. — Он не стал рассказывать о том, что Карина скоро уезжает и как сильно это встряхнуло Олега. Между родителями установились странные отношения. Данил иногда терялся и не знал, что можно говорить, а что нет. Мама ревновала и обижалась, будто они были парой, и сама же на себя злилась за такую реакцию. Несмотря на все заверения, что это был её выбор и он ей ничего не должен, равнодушных и деловых отношений у них не получилось. И Данил прекрасно видел почему: он до сих пор бередил её сердце. Мать это злило, и она изо всех сил взращивала в себе показное безразличие.

— Он переговорил с важным другом из университета?

— Мам, Ильяс против. Хочет всего добиться сам, чтобы никто ни с кем за него не договаривался. Если Олег воспользуется связями, будет взрыв.

Варя Андреевна выпрямилась, поправила тюрбан из полотенца.

— Взрыв будет, если не поступит.

Данил вздохнул:

— Ну что ж, тогда поступит через год.

— Почему именно мореходка? Это у вас прямо семейный бзик какой-то. Ты тоже ей бредил, а сейчас вон прекрасно и без моря живёшь. Хорошая работа, доходная и безопасная.

— Иногда мне снится, что я капитан корабля. Причём не современного, а деревянного с парусами. Во сне я не парикмахер. Но это только во сне. Морем я больше не грежу. Пусть Ильяс исполняет свою мечту, у него есть все шансы быть счастливым.

— А ты несчастлив, стало быть? Несчастлив?

— Ещё как счастлив, мам.

— Не ценишь ты то, что имеешь.

Дверь хлопнула, в дом вошла бабушка:

— Чего вы тут спорите? Там Илюшка с Петькой Свиридовым подрался.

— Ильяс? — одновременно воскликнули Данил и Варя Андреевна.

— Вон, идёт красавчик с фонарём. — Бабушка кивнула в сторону окна.

— Это всё влияние Олега, — мрачно заключила Варя Андреевна. — Он хорошему не научит. Мальчику нужна мама.

— Мальчику уже семнадцать, и ему нужна не мама. Я, кажется, знаю из-за чего, точнее кого, драка.

Ильяса вполне устраивало, что у его ровесников «Титан» не пользовался популярностью, но сегодня случился какой-то бум. Может, на сайте объявили скидки для школьников? Новенькие вели себя нагло и громко, оккупировали кроссовер на целый час и никого не пускали к нему даже в промежутках для отдыха. Ильяс к ним не подходил, но и не переставал поглядывать в их сторону, словно держал под контролем стаю бродячих собак. Вроде бы они сами по себе, им не интересуются, но лучше не расслабляться.

Едва он закончил упражнение и опустил гантели, к нему подошла Тоня.

— Это свинство по отношению к женскому полу?

Он бросил взгляд на толпу новеньких. Вроде они к ней не приближались, когда успели насолить?

Тоня провела ладонью по плечу Ильяса, подцепила пальцем рукав.

— Тестостерон дурацкий — свинство. Вам гораздо легче и быстрее накачать мышцы. Пашешь, как проклятая, куру чуть ли не целиком заглатываешь, а ты пришёл, дунул-плюнул-отжался — всё, бицухи, добрый вечер.

Ильяс перевёл взгляд на своё отражение. Он особенных мышц не заметил, наоборот, хотелось бы более выраженного результата. И уж точно не Тоне жаловаться на отсутствие рельефа.

— Тебе нужно опробовать упражнения из комплекса, который я вчера скидывал. Хотя бы спрыгивание с тумбочки со штангой или верхтормашечные отжимания.

Они одновременно усмехнулись. После обмена номерами телефонов у них появилась традиция пересылать друг другу смешные картинки или ролики. Поначалу Ильяс больше получал сообщения, но недавно наткнулся на золотую жилу мемов и теперь регулярно закидывал их в переписку, в основном поздно ночью. Тоня просматривала их утром и, записывая в ответ голосовое сообщение, громко хохотала. Вчера он раскопал ролик с абсурдными упражнениями для прокачки ног и ягодиц. Сразу же решил, что Тоня оценит. И она оценила, это было самое громкое ухохатывающееся сообщение.

Она отпустила рукав его футболки, посмотрела его отражению в лицо и улыбнулась.

— Синяк почти сошёл.

— Говорят, фингалы украшают мужчину.

— Это про шрамы говорят.

— А, ну да. — Ильяс не рассказывал ни Тоне, ни Рише, откуда взялся под глазом бланш. Многозначительно промолчал. Папе он тоже не признался, хотя так и подмывало сказать: из-за тебя! Свиридов — дебил, ляпнул, что от голубков рождаются только трансы, с намёком, понятно на кого. Ильяс не сдержался, хотя драчуном не был. Свиридов давно напрашивался на драку, и его шутка стала последней каплей.

Ильяс ещё не определился, что вызвала в нём эта стычка. Получать кулаком по лицу оказалось неожиданно больно, и фингал не добавил ему красоты. Но внутри поселилось новое ощущение не всемогущества и не мощи, а скорее можести. Он смог ударить, сумел за себя постоять. Влез в драку, как популярные хулиганы, с вечно сбитыми костяшками и россыпью шрамов на бровях. Ещё год назад он бы, скорее всего, промолчал, но за последние месяцы что-то в нём изменилось, видимо, хрящевой стержень наконец-то окостенел.

Его папа занимался на тренажёре в нескольких метрах от него. Ильяс видел, что когда подходила Тоня, он нарочно держал дистанцию, чтобы не мешать. Несмотря на регулярную переписку, виделись они только в зале, но в эти выходные Ильяс решил изменить устоявшуюся традицию.

— Так у тебя получится прийти в воскресенье?

— Тренер попросил помочь. Наверное, не успею.

Ильяс нахмурился. Три дня назад он позвал Тоню поучаствовать в мероприятии «ДоброВольцев». Планировалась уборка городского пляжа. Тоня обрадовалась и сказала, что обязательно пойдёт и вступит в волонтёры.

— Если вдруг освобожусь раньше, что вряд ли, конечно, прибегу.

— Хорошо. Приходи.

Ильяс сам не ожидал, что расстроится. Волонтёрство он воспринимал как необходимость, с другими ребятами общался ровно, но не дружил. На мероприятиях «ДоброВольцев» особо не повеселишься, та же уборка в компании с Тоней была бы гораздо приятнее, веселее — это точно. Тоня тоже заканчивала одиннадцатый класс, но в другой школе, львиную долю свободного времени проводила в секции карате. Занималась почти каждый день и выступала на соревнованиях, а кроме того, помогала тренеру с младшими группами. Она планировала поступать в университет физической культуры на тренерский факультет и в будущем лепить из слабых детей сильных каратистов.

Тоня ушла из «Титана» раньше, и последние подходы Ильяс делал в компании папы. Данил весь вечер переглядывался с одной из постоянных посетительниц тренажёрки, Ильяс заметил, что они обменялись номерами телефонов, о чём сразу сказал, как только папа подошёл ближе:

— Мне казалось, она не в твоём вкусе.

— А кто в моём? — Данил потянул ручки тренажёра, шумно выдохнул.

— Не знаю, они у тебя все разные и ни одна не похожа на маму.

Данил скривился, но никак не прокомментировал наблюдение. Нарочно перевёл тему.

— Ваша учительница — экстремалка.

— Это ты из-за поездки?

— Я бы на её месте не рискнул вывозить ваш класс в столь отдалённое от МЧС место.

Данил закончил упражнение, принялся снимать блины и перевешивать их на стойку. Ильяс подхватил последние «пятёрки», пристроил на верхний накопитель.

— МЧС там точно есть, и, к сожалению, с нами будут взрослые.

— Э! Я, между прочим, тоже буду.

— Ты — другое дело.

— Так все дети своим родителям говорят.

— Кроме тебя будут родкомитетовские тёти, в том числе мама Дианы — нудная и дотошная мадам. Она точно начнёт читать нам нотации о вреде колы и чипсов, заставит подписать технику безопасности. Кровью.

Забрав бутылку и полотенце, Данил пошёл в раздевалку, на ходу продолжая разговор:

— Она просто очень ответственная. Вообще удивительно, что не бросила родкомитет и довела вас до выпускного класса.

Ильяс не стал спорить, но остался при своём мнении, такую душнилу как Элеонора Артемьевна, нужно ещё поискать. А если с ней поедет Наталья Викторовна — это будет просто апогей тоски. Душность в квадрате.

Переодевались молча: в раздевалке, как и в зале, было многолюдно, не хотелось говорить о личном в присутствии посторонних. Данил молча натянул Ильясу капюшон на голову, сам надел наушники, но музыку не включил. Он часто использовал их как защиту от ветра, Ильяс тоже перенял эту привычку, хотя его эйрподсы защищали гораздо хуже.

Едва спустились на первый этаж, Данил оглянулся на окна зала и сказал:

— Я, может, чего-то не понимаю, но как же Риша?

Ильяс удивлённо вскинул брови.

— Если ты переживаешь из-за Тони, то не надо. Она мемовница.

— Кто?

— Мемовница — человек, с которым обмениваешься мемами и всякой чепухой. В общем, не важно какого пола. Просто прикольно. У тебя нет мемовницы, что ли?

— У меня есть чат «Фиалки» и Олег.

— Ну вот, это, в принципе, то же самое. А Риша — это Риша.

Данил задумался, несколько минут шагал молча, напряжённо хмуря брови.

— Не хотел пугать, но, судя по твоим рассказам, ты попал во френдзону.

— Я уже понял,— Ильяс чуть ли не простонал. — Не знаю, что лучше: смотреть на неё издалека или стоять рядом и понимать, что я ей, блин, друг. Подружка.

— Её нужно встряхнуть. Дать понять, что ты ей не принадлежишь и можешь в любой момент найти себе другую.

— Пап, ты чё? Ты обо мне говоришь? Я могу найти другую? Будто это так просто!

— Тебе не надо её искать, нужно просто сделать вид, заставить Ришу ревновать. Показать, что ты не вечная подружка. Ну, не знаю… пригласить на школьной дискотеке не её, а другую девчонку.

Ильяс засмеялся.

— Дискотеке? Это в ваше время были школьные дискотеки. У нас даже на Новый год будет программа от каждого класса и тайный Санта. Дискотеки, блин! Пригласить Ришу на танец я смогу только на Балу пионов. Но на него я должен пойти именно с ней.

— Я забыл, — удивлённо выдохнул папа. — В наше время раз в месяц точно были танцы, на каждый праздник для старшеклассников устраивали дискотеку. Значит, нужно придумать что-то другое, и точно нельзя ждать до апреля.

Ильяс и сам знал, что нельзя. Опасность в виде Евгения никуда не делась. Хотя и там не случилось прогресса. Риша обожала его издалека и, видимо, ждала от него первого шага. Не привыкла, чтобы её симпатию так откровенно игнорировали. Это неожиданно вызвало в Ильясе постыдное злорадство — впервые Риша сама оказалась в таком уязвимом положении. А хитрый Евгений своей тактикой вызывал уважение.

После раскола класса Риша недолго пробыла изгоем, её подружки быстро догадались, что примкнули не к той стороне. Диана не умела собирать вокруг себя паству: не была лидером, не отличалась умом или достижениями в спорте, какое-то время удерживала растерявшихся одноклассниц исключительно запугиванием, но длилось это не больше недели. Постепенно вокруг Риши снова образовалась компания. Диана не примкнула к ней, возглавила «стаю серых уток» и делала вид, что это она не хочет общаться с бывшей подружкой.

К сожалению, в пятницу Ильяс ходил к репетитору не по физике, а по математике. Там он сопел над тетрадями без приятной компании Риши. Втиснуться в график Марины Кирилловны удалось только благодаря папиным знакомствам. Учительница математики была постоянной клиенткой «Фиалки». Расплачивался с ней Данил укладками и стрижками. Правда, Ильясу приходилось ездить на другой конец города, ещё и с пересадками. Обычно он добирался на автобусе, иногда его забирал папа. Сегодня как раз был такой день.

Данил ждал на стоянке рядом с домом. Увидев Ильяса, перегнулся через кресло и толкнул дверцу, предлагая устраиваться на заднем сиденье.

— Прыгай.

Ильяс бросил взгляд на пассажирское кресло рядом с водительским. Там разместился тяжёлый коричневый чемодан — мобильная парикмахерская. Значит, папа опять безвозмездно причёсывал и декорировал бабушек. В «Фиалке» он занимался только волосами, но при необходимости мог нанести макияж и подобрать полный образ. Не так давно он проходил курсы и вечернего и повседневного боевого раскраса, в его чемоданчике регулярно обновлялась базовая декоративная косметика. В детстве Ильяс частенько выезжал с папой на заказы, играл с тюбиками, при необходимости подавал нужные палетки. До сих пор разбирался в женской шпатлёвке лучше, чем его ровесницы, но это точно не относилось к достижениям, которыми он гордился.

Где-то в двенадцать лет Ильяс убежал из десанта красоты. Необходимость зарабатывать на выезде отпала ещё раньше, но Данил всё равно собирал чудо-чемодан и катался по городу.

— Пап, зачем тебе это? Уже не нужно нарабатывать клиентов и браться за все заказы. Тратишь свободное время, а у тебя его после «Фиалки» остаётся не так много. Просто хочу понять. Зачем?

Данил ответил не сразу. Бросил несколько коротких взглядов в зеркало, будто пытался что-то прочитать по лицу Ильяса.

— Потому что красота спасёт мир. А я на передовой этой невидимой войны. Несу красоту в массы. Ладно, шучу, считай это моей прихотью, даже эгоизмом. Я это делаю для себя. Хочу жить в мире, где люди делают хорошие вещи просто так, не требуя оплаты или благодарности. Считается, что зло возвращается бумерангом. Добро тоже. И я запускаю эти самые бумеранги. Они летают по Новороссийску и порой внезапно проявляются добротой там, где вообще не ждёшь.

— Ага, или сбиваются с курса. — Ильяс вспомнил случай с «Айвори», но не озвучил, папа и так понял.

— Бывает и такое. Значит, кому-то достался мой бумеранг добра. Тоже неплохой вариант. Я новый запущу. Почему ты удивляешься? Как же «ДоброВольцы»? Ты сам теперь делаешь добро бесплатно.

— Это другое. Мне нужно нарабатывать баллы. Как только поступлю, уйду из волонтёров.

— Уйдёшь?

Ильяс неуверенно кивнул.

— Да и времени у меня не будет на добро выходного дня.

— На добро всегда есть время. — Данил тряхнул головой и резко сменил тему. — Тебе, между прочим, пора обновить причёску. Запишись к Оксанке. Она хотела поработать с твоей шевелюрой.

— Я её боюсь. Наплетёт мне кос и выкрасит в зелёный.

— Может быть, — многозначительно ответил Данил.

Из-за папиной благотворительности Ильяс несколько раз попадал в неловкие ситуации. Однажды Данил забыл у клиентки расчёску, женщина оказалась мамой директора, и он при всех вернул пропажу Ильясу. Ему потом в классе придумывали родственные связи с администрацией школы и намекали на особое расположение обитателей приёмной. В пятом классе учительница музыки через Ильяса пыталась подобраться к Данилу, правда, интересовали её не парикмахерские услуги. Он тогда не понимал, а сейчас удивлялся, что его холостой, улыбчивый отец даже в жёлтой рубашке и лососевых джинсах — лакомый кусочек для разведённых и одиноких дам. На мероприятиях к Данилу постоянно клеились мамы одноклассниц, флиртовали порой замужние. Ильяс наблюдал это безобразие с плохо скрываемым раздражением, а папа снисходительно пояснял:

— Не надувай слона, это просто шутки и взрослая манера общения. Подрастёшь — узнаешь.

— Да ну нафиг! Не буду я тёткам глаза строить.

— Ты ведь тоже будешь дядькой. Это просто ни к чему необязывающий флирт из вежливости.

Ага, флирт. Если мамам одноклассниц Данил нравился, то их дочки в основном посмеивались над такой симпатией. Ильяс изо всех сил делал вид, что его не трогают прозвища типа «парикмахерский сынок» или «потомок Зверева». Трогали и прозвища, и снисходительно-высокомерное отношение. Как однажды сказала Диана: «Обслуга, ковырятель бородавок и подстригатель волос на ушах». Сейчас Ильяс бы не смолчал, а тогда растерялся. Долго представлял, как отвечает на оскорбление саркастичной и язвительной фразой и показывает папины фото с конкурсов или со знаменитостями, которым делал причёски. О, какие умные пикировки происходили в его воображении! А в реальности он предпочитал лишний раз не напоминать, кем работает отец.

Заняв место посередине между кресел, Ильяс стянул с плеча рюкзак и вынул бусины наушников. Несколько кварталов молча смотрел в окно.

Данил поймал его взгляд в зеркале заднего вида, усмехнулся.

— Если бы у тебя было три желания, что бы ты загадал? Учти никаких ограничений, всё возможно. Но желаний только три.

Ильяс удивился. С чего это вдруг папе понадобились его желания?

— И какой ответ правильный?

— Тут нет правильного или неправильного ответа. Это же не экзамен. Что тебе ближе, что тебе важно и что бы ты хотел исправить?

— Ладно… Во-первых, Риша. Я бы загадал её взаимность. Второе — чтобы море вернуло людям весь мусор, который они в него выбросили. Лайнеры наконец перестали сливать отходы прямо в океан. Ты видел, какой поток дерьма и отходов хлещет в воду?

— Длинное у тебя второе желание, но хорошее. Допустим. А третье?

Ильяс задумался.

— Лампу Аладдина.

— Это так не работает.

— Хорошо. Тогда золотую рыбу мне, пожалуйста.

— Хитренький какой.

— Можно подумать, ты так не загадывал?

Данил усмехнулся и кивнул:

— Я загадал светик-семицветик. Так что я ещё хитрее. Ну, так какое?

— Не отказался бы от способности дышать под водой.

— Это дело. — Данил поднял ладонь, призывая «дать пять».

Ильяс хлопнул его по руке.

— И всё же золотая рыбина лучше.

Остановившись у светофора, Данил спросил:

— Домой?

— Нет, подкинь на Форумную площадь, а ещё лучше — ближе к молу.

Длинная бетонная стена уходила в море почти на километр и была у новороссийцев популярным местом для прогулок. С другого берега бухты в волны врезался восточный мол. В паре с западным они составляли ворота в порт и ограждали бухту от высоких волн. Ильяс часто гулял по молу, в основном после шторма, смывающего с маяка следы человеческой нечистоплотности.

— Скоро стемнеет, да и солнце совсем не летнее.

— Пройдусь немного. — Он потянулся вперёд и нажал кнопку на магнитоле. После вступления запел дуэт на французском. Ильяс уже привык к папиному музыкальному вкусу, у него даже появились свои любимые песни. — А ты домой?

— Заеду в Адмиральский дом.

Ильяс усмехнулся.

— Что-то ты туда зачастил. Не свидание ли у тебя там со вдовой адмирала?

— Можно и так сказать, — хмыкнул Данил. — А у тебя с кем?

— Ни с кем. Разве что с морем. У Риши сегодня тренировка.

— Понятно. Долго не броди, завтра рано выезжаем. Тебя забрать с набережной?

— Доберусь, если что, позвоню.

Несколько минут слушали песню из оперы «Мольер». Данил подпевал, как мог, перевирая слова и раскатисто рыкая не всегда там, где нужно, Ильяс притоптывал в такт ногой и улыбался. На радость папе, он закинул в свой плейлист десяток песен из этого мюзикла. Некоторые композиции практически выучил и нашёл перевод. Если бы вдруг гастрольный тур французской труппы захватил Новороссийск, Ильяс бы точно сидел в первом ряду и громко подпевал.

От истлевшего дня остались розовые осколки, они тонули в море, оставляя на сизых волнах блестящие кляксы. С каждым шагом Ильяса сумерки сгущались. Волны, облизывающие каменную стену, становились всё темнее и студёнее. Он дошёл до середины мола и поставил музыку на паузу. Море бурчало и гудело, выплёвывая колкие брызги. Рыбаков и праздно гуляющих практически не осталось. Парочка силуэтов с удочками виднелась у самого маяка, ещё несколько человек торопились в город. Проходя мимо высокого насупленного мужчины, Ильяс намеренно ускорился. Незнакомец выглядел как бродяга, причём, скорее всего, навеселе. Трезвый точно бы замёрз в таком диковинном виде: несколько рубашек одна поверх другой, драные джинсы и сланцы на босу ногу. Мужчина смотрел вдаль, туда, где море выливалось из Цемесской бухты и свободно расплёскивалось до самого неба.

Постояв несколько минут у перил, Ильяс развернулся и направился обратно к берегу, снова прошёл мимо бродяги. Тот, не поворачиваясь, произнёс:

— Печали тут твоей не хватало. Так и мёртвых дельфинов можно дождаться. Тебе точно нужно в море? Если боишься, сиди на суше.

Ильяс приостановился, хотел переспросить, но не был уверен, что слова предназначались ему, потому промолчал и поторопился вернуться на набережную. Катер, указывающий носом на мол, уже едва угадывался в сумерках. В ноябре темнело рано и быстро, будто ночь просто падала на город и рассыпалась, заполняя чёрным пеплом улицы и дворы.

Широкие дорожки хорошо освещались, но гуляющих всё равно стало заметно меньше. Не сдавались только мамочки с колясками и молодёжь. Судя по прогнозу, перед приходом зимы осталось не так много тёплых дней. Декабрь ожидался холодный, вооружённый лютой борой, но пока Маркотхский хребет не обзавёлся белой бородой, можно было дышать свежим воздухом, без опаски намертво вмёрзнуть в набережную.

Ильяс шёл быстро, накинув капюшон и спрятав руки в карманы, старался не сутулиться. Включил подборку песен из мюзикла «Мольер», погрузился в мысли. Ришу с компанией он увидел издалека и резко остановился. Мотнул головой и снова двинулся вперёд, но медленнее, обдумывая, как поступить. Наверное, лучше пройти мимо, будто он их не заметил, или же кивнуть на ходу и с занятым видом поспешить дальше. Риша общалась с ним только наедине, в классе вела себя отстранено. Значит, ему нужно придерживаться такой же тактики.

Ильяс только придумал, как поступит, когда Риша его окликнула.

— Привет!

— Привет. — Ильяс остановился, стянул капюшон и оглядел компанию.

— А мы как раз обсуждаем, как будем заселяться на базе. Ира говорит, что там казармы, как в армии, а Валя уверена, что будут двухместные номера.

Несколько недель назад Ира и Валя в конфликте заняли сторону Дианы. А теперь снова дружили с Ришей, будто ничего не случилось. Провожая её после занятий, Ильяс об этом высказался. Он был возмущён двуличием одноклассниц, но Риша считала, что они имеют право на второй шанс. Ира слишком уж активно лебезила, пытаясь заслужить прощение, Валя вела себя сдержаннее, и раскаяние в её взгляде казалось искренним.

Ильяс подошёл ближе, вроде как его пригласили поучаствовать в обсуждении. Валя придвинулась к нему, чуть привстав на носочки, прислушалась к музыке, звучащей в наушниках.

— Это что, «Мольер»? On se moque4[4]!

Ильяс растерялся. Во-первых, он не знал названия песни, а, во-вторых, удивился, что кто-то ещё в Новороссийске знаком с этим мюзиклом. Он медленно кивнул. А Валя бесцеремонно вынула эйрподс из его уха и вставила в своё. Услышав мелодию, улыбнулась и кивнула.

— Неожиданно, Ильяс. Неожиданно.

В компании помимо одноклассниц были ребята из секции по волейболу, Ильяс не знал их имён. Наблюдал за Ришей, слушая правым ухом музыку, а левым — Валю. Риша сыпала шутками, но при этом поглядывала в его сторону. Манёвр Вали с наушником точно не остался незамеченным. А он делал вид, что ничего необычного не происходит, даже пытался придать лицу скучающее выражение.

Песня сменилась.

— Moi je veux, кажется? — предположила Валя.

Ильяс достал из кармана телефон. На экране высветился плейлист и начавшийся трек. Его знаний французского не хватило, чтобы прочитать, поэтому он не рискнул озвучивать название. Валя склонилась к его плечу и сама прочитала:

— Точно, она. Одна из моих любимых.

Телефон тренькнул входящим сообщением. Всплыло окошко с именем «Тоня». Ильяс не стал при посторонних читать переписку, смахнул сообщение, закрывающее плейлист. Валя успела увидеть и прочитала вслух:

— Тоня?

— Знакомая, — пояснил Ильяс и добавил: — Из тренажёрного

Валя отклонилась, оглядела Ильяса с ног до головы.

— Знакомая? Из тренажёрного?

Снова замолчали, продолжили слушать музыку. Ильяс поглядывал в сторону Риши над рыжей макушкой Вали и не пытался вернуть наушник или вступить в беседу. Риша смотрела на него изучающе и немного задумчиво. Несколько раз её окликнули, она отреагировала с запозданием.

Дослушав трек до конца, Ильяс забрал наушник и снова накинул капюшон.

— Мне пора.

— До завтра, — кликнула вдогонку Валя.

Он уходил в сторону площади, не сутулясь и не оглядываясь, впервые совершенно точно зная, что Риша смотрит ему вслед. Удивительно, папа оказался прав: ревность — острая специя, к дружбе её не подают.

Сообщение от Тони он открыл уже дома. Она прислала мем. На картинке был изображён волк с перекошенным носом, изрекающий мудрость: «Жизнь такова какова и больше никакова». Ильяс покопался в галерее и нашёл заготовленный мем про шампунь, который не щиплет глазки только детям. А для взрослых такого не придумали. «А потому что вырос. Тебя больше не жалко. Скажи спасибо, что тебе вообще есть чем мыть свою пустую башку. Мой и плачь, мой и плачь».

Ответ пришёл не сразу. Тоня отправила десяток смеющихся смайлов. Ещё один мем он отправил поздно ночью, рассчитывая на утреннюю подзарядку.

За окном бесновалась вьюга. Стёкла прогибались под её напором, за подоконником протяжно и тоскливо стонал детёныш боры. Причину воя Олег не нашёл. Вскрыл рамы и поменял подоконник, но стоило белому облаку свалиться с Маркохтского хребта, как плач возвращался. Карина боялась завываний норд-оста и ночами прижималась к Олегу плотнее. Давно это было. Тогда Олег любил гудение ветра, а сейчас бора напоминала, что согревать ему больше некого.

За спиной прошуршали шаги, Данил встал рядом и протянул ему чашку чая.

— Где его носит? Уже девять вечера. — За последний час это была третья чашка чая и десятый вопрос о том, где носит Ильяса.

— Провожает Ришу.

— Куда? Точнее, откуда? — Данил явно нервничал, не садился, не ел, всё ходил из комнаты в комнату. — Сегодня у него не физика, а матеша.

— Ильяс не дурак. Видел белую бороду, на набережную точно не пойдёт. Позвони ещё раз. — Олег взял чашку и сделал большой глоток.

Данил прошёлся по комнате, остановился у фотографий на стене, выровнял свой свадебный снимок и снова подошёл к окну.

— Я звонил пять минут назад. Не отвечает. Позвони ты. На меня он обиделся. Может, поэтому и не берёт.

Олег набрал номер, послушал гудки и снова повернулся к сыну.

— Если тебе Эля реально нравится, придётся ему смириться. Обижаться бессмысленно.

— Звучит потрясающе разумно, но не для семнадцатилетнего Ильяса. К тому же ничего серьёзного с Элеонорой у меня нет. Это была одноразовая акция.

— Тогда я на стороне Ильяса. Дань, ты не подросток. Если уж свербело одно место, можно было найти другую женщину? Не маму одноклассницы сына. Тем более с Дианой у него натянутые отношения. Если ты забыл, его зазноба с ней воюет.

— Не забыл. — Данил вздохнул, упёрся взглядом в окно и несколько секунд не моргал. — Я дурак. Прекрасно понимаю, что накосячил. После той ночи Эля ждала звонка, я не перезвонил. Думал, она сама догадается, что продолжения не будет, но нет, выцепила меня в «Фиалке». Оксанка быстро сориентировалась, изобразила даму моего сердца. Эля отступила, но теперь я выгляжу подлецом. Получается, изменил Оксанке. Со всех сторон я козёл.

— Зачем тогда вообще было начинать?

— Не надо было. — Данил снова бросил взгляд на экран телефона. — Сначала я успокаивал себя мыслью: мы взрослые люди, оба свободны, никаких обязательств, почему бы не провести хороший вечер. А сейчас понимаю, что я снова прошёлся по любимым граблям: просто не мог ей отказать. Сам виноват, ввёл её в заблуждение, заставил думать, что я реально ею увлечён, вроде как мой отказ приравнивался к тому, что она недостаточно хороша, красива, молода. Я не хотел её обидеть. На самом деле всё было неплохо, просто разово. Неужели ты никогда не хвалил чьё-то блюдо из вежливости, ел через силу?

Олег изумлённо выдохнул:

— Блюда ел и хвалил, с женщинами из жалости не спал. Данил, Данил… — Он покачал головой, но ругать не продолжил. Всё-таки воспитание Вари и бабушки до сих пор догоняло Данила и шарахало то по башке, то по жопе. Не смог он переломать его и перевоспитать. В чём-то это было хорошо, но в отношениях доставляло кучу проблем. В современном мире недолюбленные женщины расценивали вежливость как флирт и начинали строить замки там, где планировался временный сарай. Более опытный мужчина перевёл бы всё в шутку, разрулил ситуацию без обид, а Данил боялся оскорбить и раз за разом выбирал не себя.

Ветер бросил в окно горсть колючих капель, взвыл на высокой ноте. Данил вздрогнул.

— Где его, чёрт подери, носит?!

Олег похлопал Данила по плечу, приобнял и взлохматил его шевелюру.

— Не поминай чёрта всуе. Ильяс взрослый и разумный, скоро придёт домой. Считай это особым чутьём морского волка. Я ему денег скинул. Сидит где-нибудь в тепле, поит Ришу капучиной. Всё будет хорошо.

Сколько раз Олег говорил эту фразу, когда Ильяс был малышом, и сколько раз заканчивалось «не хорошо».

Данил приехал в Новороссийск с четырёхлетним сыном, уже после того, как от Олега ушла Карина. Год он лез на стенку и выл в дуэте с борой. Ещё не известно, у кого лучше получалось. Данил позвонил ему в начале лета с просьбой помочь найти съёмное жильё, он, естественно, помог — предоставил собственное. Юный Данил выглядел растерянным и напуганным, несмотря на высокий рост, напоминал старшеклассника, хотя по возрасту был ближе к студенту. Он не объяснил, почему сбежал из Васильевки, просто приехал с чемоданом и сумкой, без плана и денег. Будто принял решение в одну минуту и в следующую его осуществил.

Тогда Данил был ещё не вдовцом, но уже отцом-одиночкой. Олег обрадовался их приезду, от тоски не просто выл, сходил с ума, всё больше пропадал в порту, чтобы не сидеть в квартире, не мог видеть пустую супружескую спальню. Цветы на подоконнике мумифицировались, ковёр напитался пылью, из воздуха выветрился аромат духов Карины. Олег спал на диване в гостиной, убеждая самого себя, что это временно, он вернёт жену и всё будет как раньше. Он тогда даже представить не мог, как затянется процесс возвращения.

Четырёхлетний Ильяс напоминал тонконогого домашнего косиножку, таких паучков не боятся даже арахнофобы. Пугливый и доверчивый пацанёнок, но со взглядом Чингисхана. Разрез глаз выдавал татарскую кровь. Позже Олег узнал, что от мамы Ильясу достались не только черты внешности, но и характер. Он вспыхивал как спичка и если обижался, то со слезами и валянием по полу от подоконника до кресла.

Олег не воспитывал Данила. После знакомства с шестилетним сыном, исправно переводил деньги на его содержание. Они виделись в Новороссийске несколько раз в год, только в присутствии Вари. По сути, Олег не знал Данила. Что делать с четырёхлетним ребёнком не знали они оба. В Васильевке Данилу помогали женщины, а в городе пришлось делать всё, что раньше происходило как-то само по себе. В кастрюлях появлялся суп, вещи гладились, носки зашивались, на полке в ванной не переводилась зубная паста и никогда не заканчивалась туалетная бумага.

В отличие от Данила, Олег за год без Карины освоил бытовое колдунство, но маленький ребёнок и для него стал экзотическим животным и сложным испытанием. Первым делом подали документы в детский сад. Пока стояли в очереди, Данил стриг на дому и выезжал по адресам с чемоданом. На постоянную работу в салон он смог устроиться только, когда Ильясу исполнилось шесть лет, и вирусы перестали прыгать на него из каждой подворотни.

Ильяс болел регулярно. Посещение врача каждый раз превращалось в квест с препятствиями. Прививки, справки для детского сада, диспансеризация по возрасту, медкомиссия перед школой… За три года Олег побывал в больнице больше раз, чем за всю свою жизнь. К тому же Ильяс постоянно попадал в приёмный покой травматологии. Удивительно, что сейчас он занимался в тренажёрке и ничем не напоминал того неосторожного и нескоординированного ребёнка, каким был в начальной школе. В детстве он коллекционировал травмы: ударился о качели на площадке, потянул на себя детский столик и разбил губу, оступился на бордюре, подвернул ногу, упал с кровати лицом вниз… В итоге к ним пришли из опеки. Узнать, не избивают ли они малыша, как ему вообще живётся без мамы с двумя непутёвыми мужиками.

На школьные собрания сначала ходили по очереди. Данил жаловался, что его не воспринимают всерьёз и часто принимают за старшего брата Ильяса. Традиционно подобные мероприятия посещали только мамы, иногда бабушки, Данил терялся в чисто женской компании, тем более среди родителей не было ровесников. Его отцовство постоянно становилось темой перешептываний и смешков. Олег сам вызвался ходить на собрания и, если нужно, ездить с классом на экскурсии, но в один из дней Данил решительно заявил: «Я сам!»

Олег наблюдал за изменениями Данила с затаённой гордостью. Не только из-за внешности его называли старшим братом Ильяса. В Новороссийск он приехал доверчивым, покладистым юнцом, постоянно в себе сомневался и никогда не повышал голос. Но теперь на нём лежала ответственность за сына. Пришлось экстренно взрослеть и обрастать мужественностью.

За себя Данил до сих пор не всегда мог заступиться, а вот за сына бросался в бой. Отстоял место в очереди к детскому хирургу, дошёл до администрации города, когда в квартире стало так холодно, что Ильяс начал болеть не переставая, а управляющая компания никак не могла решить проблему с отоплением, поскандалил с учительницей, занижающей оценки Ильясу по литературе. Делал всё, чтобы Ильяс мог осуществить свою мечту о море и не чувствовал себя ущербным в неполной семье.

Данил взрослел одновременно с сыном, учился принимать взвешенные решения, где-то экономить, планировать заранее бюджет и, самое сложное — говорить нет. Олег восхищался Данилом и даже завидовал их отношениям с Ильясом. Когда-то он сам не смог стать хорошим отцом, зато с размаху влетел в роль папы и деда, и теперь навёрстывал упущенное время. Он потерял Карину, но обрёл сына и внука.

Ахатину Олег завёл, когда Ильясу исполнилось десять, и наступила передышка перед пубертатом. Он тогда искренне верил, что теперь способен воспитать краснокнижного тигра, не то что какую-то пузатую улитку.

Допив остывший чай, Олег поставил чашу на подоконник и решительно выдохнул: не потерял. Карину он вернёт. У него есть время и есть полномасштабная стратегия. Он выбрал Карину, стал сухопутным, значит, всё получится. Остался последний рывок.

Дверь хлопнула. Данил тут же встрепенулся и кинулся в коридор. Ильяс застыл на пороге, пряча нос в воротник куртки, вместе с ним в тёплое помещение ввалился морозный колючий воздух. Белая крупа на плечах и шапке быстро таяла и превращалась в капли воды. Удерживая что-то под курткой, он отворачивался от света и отводил взгляд.

Олег вздохнул:

— Я так понимаю, это не улитка.

Ильяс расстегнул куртку и достал из-за пазухи мокрого кота. Точнее, нечто среднее между котом и котёнком. Худющий, невзрачный и глазастый найдёныш смотрел прямо на него.

— Заноси. Сейчас точно не выбросим на улицу. Подлечим и тогда подумаем, что с ним делать.

Ильяс облегчённо выдохнул.

— Прости, я знаю, что ты не любишь котов, но если бы я его не взял, он бы замёрз и умер. Там знаешь, какая холодрыга.

— Знаю. Бора же.

Когда Олег забрал кота у Ильяса, Данил молча обнял сына.

— Почему не отвечал? Я тебе раз сто звонил.

— Телефон был в кармане на беззвучном. На занятиях всегда выключаю. А руки были заняты.

— Больше так не делай, я хотел в полицию звонить. Думал, тебя замело или унесло ветром в море.

Замотав кота в полотенце, Олег пошёл на кухню. Это чудо-юдо теперь нужно было чем-то накормить. Котов, кстати, он любил, просто после ухода Карины не хотел заводить. Она не взяла ничего, кроме своих вещей и трёхцветного Маркиза. Кот умер лет пять назад. Олег тогда пообещал, что нового они заведут вместе. Но благодаря Ильясу кот завёлся сам.

Комар дождался неподвижности жертвы и вонзился в шею. Данил хлопнул ладонью по затылку, но взгляда от лилового неба не отвёл. В семнадцать лет он не заглядывался на ежедневное, связанное с рутиной явление. Рассвет означал подъём в школу. А сейчас он смотрел на дрожащую розовую полоску с восхищённым удивлением. А ведь, правда, красиво! Не просто так чувствительные души употребляют рассвет вместо завтрака перед написанием стихов.

Сашка тоже смотрела на алеющее пятнами небо.

— Красиво, да?

Данил перевёл взгляд на её профиль, обведённый розовым абрисом. Восемнадцать лет назад он сказал, что нужно идти домой, кушать хочется, а сейчас согласился:

— Ага, очень красиво.

Видеть Сашку Кошкину такой миролюбиво затаившейся было непривычно. В старших классах она превратилась в настоящую бандитку. Носила короткую стрижку и одежду старших братьев. Её не любили учителя, но при этом она шла на золотую медаль. Ершистая, неудобная, язвительная, недружелюбная со всеми, кроме него. Любимым увлечением у неё была рыбалка, Сашка регулярно таскала Данила на каналы и речку, у него даже удочки своей не было, она делилась одной из своих. Его улов ограничивался бычками или мелкими карпами, а Сашка удила мастерски. Но помимо самой рыбалки ей нравилось встречать рассвет. Данил брал с собой бутерброды и термос с чаем. Завтракали, сидя на берегу в окружении камышей, комаров и плотного розового воздуха.

Сашка вздохнула, бросила на него сначала короткий взгляд, потом долгий внимательный, будто хотела что-то сказать. Снова схватилась за кружку с чаем и отвернулась.

— Мне будет не хватать те… утренней рыбалки.

Данил присмотрелся к Сашке внимательнее, надо же эту запинку он раньше не заметил. А сейчас явственно услышал, что сказать она хотела другое, скорее всего «тебя». Он усиленно вспоминал, что ответил, вроде бы они обсуждали предстоящую учебу. Точно! Он же собирался поступать в университет Ушакова. Сашка ежедневно подтягивала его по математике и физике.

— Я же недалеко уеду, в Новороссийск.

— Зато я далеко, — отрезала Сашка. — Там и рассветов, наверное, таких нет. Полгода день, полгода ночь.

Она резко встала, переложила несколько крупных рыбин в ведро Данила и принялась собирать удочки.

Данил встать не успел, закашлялся, в глазах потемнело, опять из воздуха исчез кислород. Когда его едва не настиг обморок, дышать стало легче. Он тряхнул головой и сфокусировал взгляд на облезшей стене Адмиральского дома. Перед глазами всё ещё стоял румяный рассвет из прошлого.

Та рыбалка была одной из многих. По субботам они ходили на Озерейку, если Сашка утаскивала у старшего брата мопед, то выбирались на канал. Она вела, он сидел сзади, обхватив её за талию. За спиной Данила висел набитый едой и снастями рюкзак, в бедро упирались привязанные к рулю удочки. Мопед тарахтел и дымил, за ними гнались собаки, норовили ухватить за штанину. Если за мопедом семенила мелочёвка, Данил отбрыкивался, если догонял безродный Черныш, похожий на телёнка, приходилось подтягивать колени выше. Сашка поддавала газу и залихватски визжала.

Сегодня он провалился в начало апреля. Тогда ещё он строил планы о поступлении в мореходку и старательно подтягивал математику. Как оказалось, не заметил деталей, которые увидел сейчас: взгляд Сашки, слова, жесты. Почему он это всё не видел восемнадцать лет назад? Не хватило мозгов, внимательности, опыта? Хотя, ничего уже было не изменить, просто в апреле он ещё этого не знал.

Несколько дней назад Витька доказывал Ильясу, что пресловутых морозных узоров на окнах не бывает. Это всё выдумки из старых мультиков и фильмов. Спецэффекты типа звёзд из глаз и идеально круглого румянца на щеках. Но морозные завихрения, не подозревая, что их не существует, плотно покрыли стекло в папиной спальне и в коридоре. На остальные окна поставили современные пластиковые стеклопакеты, и узор исчез вместе с рассохшимися рамами и сквозняками.

Ильяс сидел на подоконнике и ковырял ногтем морозный налёт, ледяная стружка осыпалась на его руку и тут же таяла. В наушниках играла душераздирающая подборка песен, алгоритмы оценили то, что он слушал последние дни, и выдали плейлист, от которого хотелось выть и лезть на стенку. Одна песня печальнее другой. Всё плохо, плохо, плохо.

Риша целовалась с чёртовым Евгением. Как уместить в голове эту мысль? Как стереть из памяти? Но поцелуем дело не ограничилось — Евгений пошёл её провожать. Ильяс смотрел им вслед, не в силах пошевелиться и отвести взгляд. По пути домой выбросил в урну приготовленный для Риши подарок — серебряную подвеску на браслет в виде бабочки. А ведь он потратил на неё приличную часть денег, подаренных на день рождения. Зря так тщательно выбирал.

Ильяс расслабился, потерял бдительность, перестал считать Евгения соперником, понадеялся, что поцелуи с Ирой вывели его из борьбы за сердце Риши. Расслабился и получил мордой об стол. Как теперь дальше жить? Что планировать, зачем учиться?

Телефон завибрировал, Ильяс бросил короткий взгляд на экран: писала Тоня. Он перевернул телефон и, немного подумав, засунул под подушку. Снова вернулся к разглядыванию унылой панорамы за окном. Это был уже второй мем, на который он не ответил.

За стеной шумели и разговаривали. В узкую полоску под дверью сочился свет из кухни и аромат жареных пирожков. Ильяс планировал истязать себя хотя бы до вечера, но аппетитный запах так и манил покончить с затворничеством раньше или умереть от чего-нибудь другого, а не от голода.

В Васильевку они приехали второго января. Лишних комнат в домике не было, поэтому спали вдвоём с папой на диване. Раньше тут была двуспальная кровать, но матрас прогрызли мыши. Кровать поменяли на диван, большую часть времени он стоял сложенный и даже в таком виде занимал половину комнаты.

Дверь приоткрылась. Сначала появилась тарелка с горкой пирожков, потом бабушкина голова:

— Илюша, солнышко, я горячих пирожков напекла. Твоих любимых, с яблочным повидлом. Пойдём чай пить.

— Иду, бабуль, иду. Пять минут.

Вообще бабушка Ира приходилась ему прабабушкой, а бабушку Варю он одно время называл мамой, теперь — Варей Андреевной.

Когда дверь закрылась, Ильяс сполз с подоконника, пригладил волосы перед зеркалом в дверце шкафа и побрёл на кухню.

Папа разливал чай, Варя Андреевна нарезала колбасу. Увидев Ильяса, всплеснула руками:

— Ну, наконец-то! Проголодался, небось, как волк.

Ильяс сел рядом с папой, заметил стоящий наготове выездной чемодан красоты. Хмыкнул: ничего не меняется. «Парикмахер» уже не профессия, а образ жизни. Васильевские барышни рады стараться, тут же папе организовывают тур по домам, платят в основном домашней закаткой и вязаными носками.

Разговор продолжился, но время от времени на Ильяса поглядывали, как на тяжелобольного. Он не рассказывал бабушкам подробности своей безутешной любви. И точно знал, что папа не стал бы откровенничать о нём без разрешения. Они как-то сами поняли, что мука у него сердечная и в плохом аппетите виновата девушка. Пирожки были вкусными, но боль не притупили. Ильяс молча ел и слушал разговор, при этом совершенно не вникая. Рассеянно отмечал, что папа расспрашивает про одноклассницу, с которой не встречался со времён школы.

— Сашка была тут?

— Я не видела, Марина рассказывала, что она заходила в магазин.

— Зачем приезжала? Вернулась в Васильевку?

Бабушка Ира подсунула Ильясу ещё один пирожок.

— Тут у ней никого не осталось. Приезжала участок показывать покупателю. Продаёт дом, точнее, то, что от него осталось.

— Какая она? Сильно изменилась?

Варя Андреевна задумчиво вздохнула:

— Марина сказала «другая» и всё. Может, блондинкой стала или пополнела.

Ильяс присмотрелся к папе: тот выглядел взволнованным, его щёки порозовели, взгляд метался от окна к тарелке с пирожками. Похоже, некая Саша когда-то много для него значила.

— Может, тебе картошечки положить? Или борща? Вчерашний настоявшийся, сметану у соседки взяла домашнюю, — бабушка Ира не оставляла надежды накормить Ильяса.

— Нет, пирожков хватит.

— Ох, только поправился, такой жених стал. Не вовремя ты объявил голодовку.

— Не начинал я никакую голодовку. Просто нет аппетита. И жених из меня так себе, третий сорт не брак.

Бабушки одновременно заохали:

— Ты что такое говоришь?

— Ещё какой жених!

Ильяс решительно отодвинул подсунутый втихаря пирожок, развернулся к Данилу.

— Дурацкая была идея заставить ревновать. — Он не планировал обвинять папу, само как-то получилось с явным наездом.

Варя Андреевна осуждающе покачала головой.

— Ревновать? Ты заставил девушку ревновать?

— Папа сказал, что из френдзоны иначе не выбраться.

Данил виновато опустил взгляд.

— Ну, это классика.

— Это, может, у вас, мальчиков, ревность — топливо любви, а у нас, девочек, всё сложнее. — Бабушка Ира вздохнула. — Если мы видим любимого с другой, мы не ревнуем, нам просто обидно и больно. Очень больно. Не самый хороший фундамент для отношений.

— А как нужно? Что делать? — отчаянно воскликнул Ильяс. Не хотел выглядеть слабаком и нюней, но в нём говорило отчаяние. Ведь ему было именно больно, когда он увидел Ришу, о ревности он вообще не думал.

Варя Андреевна разгладила скатерть, задумалась на несколько секунд:

— Нужно её спасти. Защитить в тёмном переулке, накостылять хаму. На такое сразу срабатывает глубинное женское. Плюс благодарность.

— Да уж. И от кого я её буду спасать? Это раньше пираты топили корабли, и бандиты грабили в парках, было где развернуться благородному рыцарю. Сейчас это что-то из фантастики.

Ильяс отодвинул недопитый чай и встал, аппетит снова пропал, хотелось вернуться в одиночество с морозным окном и продолжить слушать печальные песни.

— Спасибо. Я в спальню.

Его не пытались остановить, но вздохнули одновременно, будто по команде. Двери в спальню Ильяс нарочно закрыл неплотно. Вроде занялся самокопанием, но не отрезал себя от общества. Слышал, как папа ушёл с чемоданом к соседке, а бабушки ещё немного поохали и перепрыгнули на обсуждение турецкого сериала. Там как раз кто-то кого-то спас.

Спать Ильяс не хотел, но, судя по всему, заснул, правда, ненадолго. Когда открыл глаза, за окном висели мутные январские сумерки, чуть подсвеченные тонким налётом снега. Дверь скрипнула, в комнату вошла бабушка Варя. Села на край кровати и ласково погладила его по голове, словно ребёнка.

Ильяс перевернулся на спину, убрал наушники. Не переставая перебирать его отросшие на макушке волосы, Варя Андреевна спросила:

— Ты её сильно любишь?

— Люблю, — не раздумывая, откликнулся Ильяс. — Ба, только не надо мне сейчас говорить, какой я замечательный, она не знает своего счастья и потом сто раз пожалеет.

— Я не собиралась этого говорить. Но ты и правда замечательный.

Ильяс слабо улыбнулся.

— Ну конечно. Только не для неё.

Варя Андреевна задумчиво рассматривала морозный узор на стекле и говорила, словно сама с собой:

— Если любишь, не сдавайся, добивайся её. Иначе потом будешь себя корить, что отступил и упустил.

Ильяс приподнялся на локтях, присмотрелся к бабушке внимательнее.

— Ты ведь сейчас про Олега, да?

Она печально улыбнулась:

— Наверное, мне стоило сказать ему о Дане, не строить из себя гордячку, не ждать, что всё будет как в сериале, что он увидит взрослого сына и поймёт: этот мальчик похож на него, и он потерял не только сына, но и меня. Нужно было найти его и сказать, когда Данил только родился. Может, у нас получилась бы нормальная семья.

Ильяс видел, что у бабушки не отболело, и вся её злость на деда и раздражительность — это перебродившая любовь. Да только ничего бы у них не получилось. Ни тогда, ни сейчас. Как бы Ильяс ни любил бабушку, он видел, какими глазами Олег смотрит на Карину, как говорит о ней. Там любовь. Так же сама Варя Андреевна смотрела на Олега. Вот такой неразрешимый треугольник. Он понимал, что говорить это нельзя, поэтому просто обнял бабушку.

— А Олег был спасателем?

— В каком смысле?

— Ну, рыцарем. Ты же сама говорила, что это беспроигрышный вариант.

Варя Андреевна улыбнулась.

— Был. Мы на свадьбе Лыковых познакомились. Там много было пьяных и дурных. Ко мне начал приставать один хам, Олег не раздумывая вступился, треснул так, что у того отпало всякое желание распускать руки. Как было не влюбиться? Высокий, видный, с осанкой принца, ещё и спаситель.

— Похоже, реально действенный способ. Возьму на заметку, — попытался пошутить Ильяс.

Варя Андреевна поцеловала его в макушку и отстранилась.

— Действуй. Если любовь настоящая, то у тебя обязательно всё получится. — Она отошла от дивана, у дверей приостановилась. — Закрыть?

— Нет, пусть будет так.

Ильяс проводил бабушку взглядом и снова лёг на кровать. Не складывается пазл: добро не всегда побеждает зло, а любовь, даже самая настоящая, бывает безответной. Яркий пример — его собственная семья. Дед любит бывшую жену, Варя Андреевна до сих пор любит Олега, папа вообще никого не любит, он со всеми одинаково мил. Жену свою никогда не любил, но женился. Не родственники, а прыгуны по граблям, при том от него требуют рассудительности и благоразумия.

Утро окрасило печаль Ильяса в светлые оттенки, теперь в ней проглядывали розовые полоски надежды. Первым делом он ответил на сообщения Тони. Она не стала расспрашивать, почему он так долго не выходил на связь. При показной чёрствости ей была присуща интуитивная тактичность. Ильяс поковырялся в галерее, раскопал заготовленный мем. На картинке восседали три девушки из прошлого столетия, сверху в виде диалога был текст: «Сегодня день психического здоровья! Не наш праздник, да и поздравлять особо некого».

Тоня ответила сразу же.

«И не твой! Что там у вас в Васильевке? Тухло совсем?»

Ильяс усмехнулся:

«Пирожками кормят и домашней сметаной».

«Не особо усердствуй. Закруглишься. Была у меня картинка на эту тему. Вечером пришлю».

Ильяс планировал снова сидеть на подоконнике, ковырять морозные завихрения и слушать музыку, но Свиридов неожиданно позвал его гулять. Снега выпало мало, но неглубокую заводь Озерейки хорошенько приморозило. Решили сунуться на лёд и погонять самодельными клюшками шайбу.

Свиридов не просил прощения за хамство, не припоминал недавнюю драку, общался так, будто они не ссорились и не дрались. Пару раз в его словах мелькнула завуалированная похвала Данилу, Ильяс принял это за извинения. Ему тоже сложно было просить прощения, и он не требовал этого от других.

Часа два Ильяс делал вид, что ему интересно. После хоккея они бросали камни в полынью и вспенивали палкой студёную воду. Решив, что свежего воздуха с него хватит, Ильяс попрощался с местными ребятами и побрёл домой.

Он пошёл нарочно через улицу, на которой когда-то жила бабушка Дина. Последний раз он видел её семь лет назад, на похоронах. Вообще, Данил не хотел брать его в Казань. Уговорила бабушка Ира, потому что положено попрощаться и простить.

Маму он не помнил, почти до четырёх лет так называл бабушку Варю, хотя знал, что мама у него есть. Точнее, была. Когда Ильясу исполнилось десять лет, она умерла от пневмонии. Подробностей Ильяс не знал, он вообще не знал, что от пневмонии, которую считал затяжной простудой, умирают. Тем более в палате под наблюдением врачей.

Папа отговаривал ехать: бессмысленно, далеко, дорого, но Ильяс настоял. Он хотел увидеть не маму, а всех брошенных ею детей. Сводных сестёр и братьев, выросших в других семьях. Но оказалось, кроме него, детей у Алтын не случилось. Он был единственным её ребёнком. Единственным и нелюбимым.

На кладбище Ильяс не поехал. К женщине, лежащей в алом гробу, совершенно ничего не чувствовал. Хотя нет, чувствовал — злость. Бабушка Дина всё причитала, плакала и целовала его в макушку. Жалела его и всё повторяла: «Поплачь, поплачь, не стесняйся». А он не хотел плакать, прятал взгляд и тёр глаза, изображая подступившие слёзы. Было неловко за собственную чёрствость.

В Казань они отправились втроём: он, папа и бабушка Дина. Но после похорон она не вернулась в Васильевку, осталась у брата. Как сказала, ухаживать за могилой любимой доченьки. Дом, судя по всему, продала через кого-то, потому что в Краснодарском крае больше не появлялась. Но исправно переводила Ильясу деньги на все праздники и присылала поздравления. Одно время в её хатке кто-то жил, но уже два года, как та стояла заколоченная, спрятанная в сухих стеблях амброзии и сиреневой поросли.

Скучал ли он по маме? Ему все говорили, что должен, что он бедный и несчастный, и Ильяс уверил себя, что скучает. Но по сути это было другое чувство, не тоска. Словно ему пересказывали интересный фильм, который он никогда не посмотрит. Сеанс для избранных, билеты не для всех. Это его расстраивало и раздражало.

Когда на школьные мероприятия к одноклассникам проходили мамы, он смотрел на них, как на животных из зоопарка: любопытные существа, но могут укусить. Во все классные поездки с ним ездил папа, он приходил на собрания и на мероприятия. Единственный отец среди мам. Зато учительница была довольна, постоянно привлекала Данила повесить стенд или что-нибудь отремонтировать. Когда просили принести домашнюю выпечку, все начинали обсуждать, что приготовят мамы, Ильяс чаще всего приносил папину творожную запеканку или покупное печенье. В десертах Данил был не силён.

Домой Ильяс вернулся вместе с сумерками. К ночи снова похолодало, и поднялся ветер, вдали от Новороссийска не такой колючий и беспощадный, как бора.

Бабушки снова пили чай. Увидев Ильяса, позвали к столу:

— Иди перекуси. А то худой будешь, как Кошкин.

— Позже. Пока не хочу.

Он сразу пошёл в спальню. На диване сидел Данил и зашивал штаны. Играла музыка, в этот раз не в наушниках, а через динамик телефона. Ильяс снял свитер и лёг на диван. Телефон завибрировал: пришло сообщение от Тони — обещанный мем с круглым котом, в которого совершенно точно превратится Ильяс на бабушкиной пирожковой диете.

Данил сделал несколько стежков и откусил нитку.

— Почти как новые.

Ильяс оценил заштопанную брючину.

— Старые. Не проще новые купить?

Данил шутливо треснул его штаниной по лбу.

— Ты смотри, какой сын миллиардера! Любимые штаны, лучше всяких новых.

— Кто их тебе потрепал?

— Пёсель.

— Разве у соседки есть собака?

— У Таисии Петровны нет, а у Марины есть. Я заглянул к ней, хотел расспросить про Сашку, а там её псина бешеная, хвать меня за интересное место, едва жопу спас, чуть не ополовинила мне полупопие.

Ильяс взял папин телефон, полистал и выбрал любимую песню. Она же была любимой у Вали. Добавил громкости и снова лёг.

— Па, почему песни на французском? Ты же не знаешь ни одного слова?

— Вот поэтому. Мне нравится придумывать, о чём они, самому сочинять смысл. Та, что играла сейчас, «Рагардез мои» — ну точно про одинокого ковбоя, «Мои дже векс» — о неразделённой любви к чебурекам, а «Леврес да лави» — явно о море.

Ильяс усмехнулся.

— Я нашёл перевод композиций из «Мольера». Нет там ни ковбоя, ни чебуреков, ни моря. Всё намного проще.

— Не надо мне тут полиглотских развенчиваний. Что хочу, то и представляю. Хочу думать, что там о море, будет о море. В незнании скрыта сказка. Не делай из волшебной пыльцы цемент, не набивай подушки перьями из крыльев.

— Тебе точно тридцать пять? — насмешливо напомнил Ильяс.

— Мне тридцать четыре, если что. Чувствуешь разницу?

— А кто такая Сашка? Почему я о ней ни разу не слышал?

Данил сложил заштопанные брюки, убрал иголки и нитки в жестяную коробку из-под печенья.

— Одноклассница. Подруга. Мы дружили с детства. Та самая Кошкина, которую бабушка упоминает в качестве фразеологизма: «грязный, как Кошкин», «голодный, как Кошкин». Семейка у них была неблагополучная.

— Ты её любил?

— Нет, не успел полюбить. Нам не хватило времени.

Олег долго не хотел признавать, что он трус. Ещё какой трус! Требование Вари видеться с Данилом как можно реже, только в городе и в её присутствии сильно облегчило его жизнь и муки совести. Он боялся, что Карина что-то заподозрит и в конце концов спросит прямо, и он не сможет солгать. Каждая встреча с сыном ставила под удар его счастливый брак. Отправляя деньги, он уговаривал сам себя, что так лучше: Данил не голоден, у него есть мама и бабушка, а его появление сделает хуже всем.

И всё же совсем отказаться от тайных встреч не мог. Было любопытно наблюдать за взрослением сына, искать общие черты, замечать, как он меняется и как интересно, порой не по-детски, размышляет. К сожалению, всё чаще Олег задумывался над тем, что от него не зависит воспитание сына. Для Данила он просто знакомый мамы и бабушки, странный дядя из Новороссийска.

Наверное, если бы у них с Кариной родился ребёнок, чувство вины загрызло бы его окончательно. Но детей у них не было. Как ни странно, обсуждали они всё на свете, но только не эту проблему. Закрыли глаза и переключили фокус. Он подозревал, что Карина винит себя, поэтому, будто невзначай, говорил: как хорошо, что они есть друг у друга и никто им для счастья не нужен.

В мае, в тот год, когда Данилу исполнилось пятнадцать, Олег не выдержал. Решил, что сын должен знать, кто он такой. Мало ли что приключится, понадобится переливание крови или ещё что-нибудь экстренное, как посторонний он не может помочь, а как отец — в полном праве. Карина уехала в Краснодар к подруге на несколько дней. Олег сутки готовился, продумывал речь, потом сел в машину и отправился в Васильевку.

Дома у Вари он был всего дважды, но дорогу запомнил хорошо. Ям на пути попадалось больше, чем латок асфальта. Узкую улочку обступили берёзы и кусты сирени. Тёмно-фиолетовые гроздья сладко благоухали и клонились к невысоким заборам, воздух гудел от проснувшихся пчёл. На шум машины выбежала собака, из-за калитки вышла Ирина Константиновна. Увидев Олега, удивлённо округлила глаза:

— Кого это к нам занесло?

— Варя и Данил дома? — Олег взял пакет и выбрался из салона.

— Нету. На работе она, а Данил ещё в школе. — Она взволнованно оглядела пустую улицу и шире открыла калитку. — Заходи.

Олег последовал через двор за Ириной Константиновной, пёс вертелся вокруг ног и больше не лаял, видимо, раз хозяйка не прогнала, он принял гостя.

Ирина Константиновна прошла на кухню и сразу поставила на плиту чайник.

— Чай будешь?

Олег неловко положил на стол пакет, достал пластиковую фигурку черепашки-ниндзя.

— Это Данилу.

— Ему пятнадцать. Рафаэль уже года четыре как ушёл в забытьё, даже стадия робокопа прошла. Чего хотел-то? Варя разозлится, если узнает, что ты приехал.

— Пусть злится. Я решил сказать Данилу, что я его отец.

Ирина Константиновна налила чай, подвинула к Олегу тарелку с оладьями и села напротив.

— Правильно, что решил сказать. Но не так. Не при Варе. При ней не получится разговора. Вам с Данилом нужно поговорить наедине, обстоятельно и без нервов.

Олег сделал глоток, задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Как вы думаете, он рассердится?

— Вот уж не знаю. — Ирина Константиновна неожиданно рассмеялась. — Он подросток. Сейчас не он решает, какое у него будет настроение.

— А кто?

— Кто-кто? Ретроградный Меркурий.

Несколько минут молча пили чай. Олег прокручивал в голове варианты, где и как встретиться с сыном.

— Он же с классом на выходных едет в Новороссийск на экскурсию. На Малую землю и на крейсер. Варя ещё просила меня приглядеть и организовать скидку, будто это я заведую музеем.

— Нужно его задержать в городе, — предложила Ирина Константиновна. — Класс вернётся на автобусе, а ты поговоришь с Данилом.

— И сам его потом привезу. Но есть огромное «но»: Варя меня четвертует, если я вот так похищу её сына без предупреждения.

— Почему без предупреждения? Я поговорю с ней, но не до поездки, а во время. Когда они уже будут там.

— Хорошо. — Олег задумался. — Главное, чтобы Данил захотел меня слушать.

— Ну, ты уж постарайся объяснить.

Олег уехал из Васильевки до возвращения Данила и Вари. Два дня до выходных нервничал, нормально не ел и не спал, еле дождался, когда наступит суббота.

Класс Данила сначала отправился на Малую землю. Олег тоже поехал следом, но не подходил к ним, наблюдал со стороны. Шумная толпа суетилась у входа в музей, потом исчезла в тёмном провале входа, судя по всему, началась экскурсия. Олег хорошо помнил первое впечатление от посещения музея. Было жутко от громко стучащего сердца в центре экспозиции, мурашки не просто бежали по спине, а замирали и будто вибрировали, приподнимая волосы на затылке и предплечьях. От осознания того, сколько людей погибло, защищая клочок земли, становилось реально страшно. В Новороссийске не было старинных зданий, в годы Великой Отечественной войны город был разрушен практически до основания. На другой стороне бухты сохранился железнодорожный вагон и здание в оспинах от снарядов и пуль, красноречиво показывающие, какой высокой ценой городу далась победа.

Олег не стал дожидаться, когда класс выйдет из музея, и отправится на Форумную площадь. Припарковал машину и направился к морю. С погодой повезло, солнце грело мягко, только появлялась мысль, что пора бы поискать тень, как набегало облако. Вокруг фонтана катались на скейтах и самокатах, чуть слышно стрекотали ружья в тире, и от попадания дротиков лопались воздушные шары. Олег отмечал детали, время от времени кивал знакомым, но ощущал себя собранным и напружиненным, будто перед стартом. Готовился к разговору, прокручивал в голове реплики и возможную реакцию Данила.

На площадь один за другим въезжали автобусы, парковались у морского вокзала и выпускали на волю взбудораженных шумных детей. Наконец показался и тот, на котором приехал класс Данила. Олег поискал взглядом сына. Последний раз он видел его в феврале, слава богу, за два месяца тот не сильно изменился. Данил его не видел, вился вокруг одноклассницы с короткой стрижкой, что-то увлечённо ей рассказывал, махал руками, словно нескладная ветряная мельница. Несколько раз учительница собирала их гомонящую толпу для совместного фото, после вспышек школьники снова рассеивались подвижными молекулами. Ожидая очереди на экскурсию, ребята толпились перед крейсером. Данил бегал за мороженым, потом за водой, в палатках с сувенирами долго выбирал подарок, видимо, для бабушки и мамы.

В здании морского вокзала открылась выставка товаров из Индии, что стало удобным прикрытием для Олега. Он наблюдал за сыном, прячась в толпе, если Данил приближался — заходил в помещение и притворялся увлечённым покупателем.

Наконец класс выстроился перед трапом на корабль. Данил пропустил всех вперёд, встал в конце вереницы одноклассников, за спиной девушки, вокруг которой вился шмелём. Она споткнулась, он тут же её поддержал и быстро отдёрнул руку.

Почти на полчаса ребята скрылись из виду. Когда выбрались на палубу, щурились от солнца, но выглядели довольными. Их снова собрали в кучу и принудили фотографироваться. За время наблюдения Олег уже вычислил, кто из взрослых барышень учительница, а кто сопровождающий толпу девятиклассников родитель. Ребята спустились с крейсера, рассеялись вокруг фонтана. Перед отъездом в Васильевку им дали свободное время для покупок и посещения аттракционов. Большая часть ребят ринулась в кафе за вредными бургерами и пиццей.

Отделившись от стены вокзала, Олег подошёл к самой начальственной и суетливой даме.

— Добрый день.

— Добрый.

— Вам звонили насчёт Данила?

— Звонили… — Учительница, не скрывая любопытства, оглядела Олега. — Вы, что ли, Данилин дядя?

Теперь растерялся Олег, он ожидал, что его представят как отца. Всё же пока дядя. Он кивнул:

— Я. Вам сказали, что я сам его привезу?

— Сказали. — Учительница оглядела макушки подопечных и крикнула: — Данил, подойди ко мне!

От толпы отделился худой высокий силуэт. Ещё не дойдя несколько шагов, он поздоровался:

— Добрый день.

— Привет, Данил. В Васильевку ты с классом не поедешь. Я сам тебя отвезу немного позже.

Учительница облегчённо выдохнула, видимо, до последнего не верила, что Олег не похититель детей. Когда увидела, что Данилу он явно знаком, расслабилась.

— Можно, пока класс не уехал, я побуду с друзьями?

— Конечно. Я подожду тебя у моря.

Данил убежал к однокласснице, а Олег попрощался с учительницей и отошёл в сторону, остановился у одного из якорей и сел на прогретый солнцем бетонный постамент. Ветер дул в сторону моря, поэтому пахло в основном городом и едой из ближайших кафе. Через полчаса к Олегу подошёл Данил:

— А можно на мол? Давно там не был.

— Конечно, пойдём. — Про себя Олег подумал, что так даже лучше, там пространство ограничено, и Данил никуда от разговора не сбежит. Да и море имеет волшебное свойство успокаивать и остужать злость.

Почти до середины мола шли молча. Олег искоса поглядывал на сына, непривычно молчаливого и собранного. За последние два года он сильно вытянулся, плечи стали шире, голос сломался окончательно и теперь звучал непривычно грубо, а вот щёки остались прежними мальчишескими румяными и присыпанными редкими веснушками. Удивительный контраст: почти мужчина с детским лицом.

У одной из сходней Олег остановился, спустился по ступенькам ближе к воде, Данил последовал за ним. Оба встали лицом к морю, друг на друга не смотрели. Солнце укуталось в белое облако, вода тут же потемнела, мелкие волны обратились в перламутровую чешую.

— А ты знаешь, что вечерами касатки и киты заплывают в бухту и перепрыгивают через мол? Плюхаются в воду с такой силой, что всех, кто тут гуляет, окатывает волной. Бывает, кого-то смывает в море. А там уж как повезёт: или съест морской чёрт или зацелует рыба-капля.

— Это вы приезжим байки травите. Я почти местный, — откликнулся Данил.

— Да, местный… — Олег запнулся. Часами готовил речь, а сейчас не знал, как сознаться. Выпалил на одном выдохе, пока не передумал: — В общем, хотел тебе признаться, что я не дядя, не просто давний знакомый твоей бабушки.

— А кто? Отец, что ли?

Олег от неожиданности поперхнулся воздухом, молча кивнул. Данил повёл плечами, будто озяб.

— Я догадывался.

Олег присмотрелся к Данилу. Выглядел тот спокойным, но голос немного дрожал.

— Давно?

— С тех пор как узнал вашу фамилию. Мама и бабушка молчали как рыбы, я нарыл в интернете. В мореходке сохранились списки лучших студентов. Лазарев там уже был.

— Ты планируешь туда поступать?

— Была такая мысль.

Снова замолчали. Олег не готов был к такому спокойствию, ждал взрыва и на всякий случай готовился оправдываться.

— А мама знает, что ты… догадывался?

— Нет.

Данил наконец повернулся, и Олег увидел рдеющие щёки и расширенные зрачки, поторопился успокоить:

— Я понимаю, ты на меня злишься…

— Не злюсь. Точнее, злюсь, но вроде как не должен. Я ведь знаю, что у вас есть жена. Бабушка и мама не так тихо шепчутся, как им кажется. А моя мама, видимо, что-то вроде любовницы. Точнее, была. Я больше на маму злюсь. Как она согласилась на такое? Это ужасно.

Олег вздохнул:

— На маму как раз не надо сердиться. Её вины вообще нет. — Он тряхнул головой. — Как же не хочется тебя всем этим грузить. Всё очень неоднозначно. Варя не любовница, она не знала, что я несвободен, а я не знал о тебе до шести лет.

— А я, кстати, помню день нашего знакомства. И жену вашу тоже помню. Красивая. На самом деле, если бы я не догадывался, что вы мой отец, и не обсудил свою догадку с Сашкой, сейчас я бы, наверное, орал на вас. Но уже успел проораться.

— Спасибо Сашке, — мрачно усмехнулся Олег. — Это, случайно, не та девчонка с короткой стрижкой?

Данил кивнул.

— Она вас, кстати, назвала козодёром и потаскуном.

— Принимаю. Так я себя и чувствую.

Данил направился к ступенькам, Олег пошёл следом. На обратной дороге опять в основном молчали. Иногда делились наблюдениями насчёт рыбаков: кто сколько поймал, и у кого кефаль, а у кого ставрида. После ужина в кафе на набережной Олег отвёз Данила в Васильевку. Напоследок сказал то, что планировал с самого начала и для чего затеял эксгибиционизм души:

— Если вдруг тебе нужна помощь, обязательно обращайся. С поступлением, с деньгами, с советом, хотя советчик из меня так себе, не стесняйся. Я постараюсь помочь.

— Хорошо. Надеюсь, ваша помощь мне никогда не понадобится.

Данил ушёл, Олег не сразу завёл мотор. Как ни странно, последняя реплика его успокоила. Именно такой реакции он ожидал от Данила. Пятнадцатилетний парень должен был рассердиться и обозлиться, к тому же имел на это полное право.

Спустя шесть лет помощь всё-таки понадобилась. Когда Данил только переехал в Новороссийск, они едва могли нормально разговаривать, больше общались паузами и взглядами. Их сблизила забота об Ильясе. И теперь он не представлял себе жизни без сына и внука. Как бы Карина на него ни обижалась и ни сердилась, если бы тридцать шесть лет назад Олег не поддался слабости, двух дорогих людей просто бы не существовало в его вселенной.

От боли в носу защипало, и на глазах выступили слёзы. Данил жалобно застонал:

— Садистка, оставь меня в покое.

Оксанка отклонилась, оценила свою работу и снова нацелилась пинцетом на бровь.

— Ещё чуть-чуть. Правая уже не похожа на хвост енота, но левая ещё колосится, как холка летнего песца.

— Не перестарайся. Брови — моя фишка.

— Брови — твоя связь с лохматыми предками.

Из кабинета вышел Савва, попрощался с клиенткой и снял фартук.

— Куда это ты, такой красивый, без бровей собрался? — Он приблизился к креслу, на котором Оксанка издевалась над Данилом. Изобразил притворный ужас.

Данил пощупал брови, убедился, что они на месте.

— На вечер встречи выпускников.

— А разве она не была в первую субботу февраля?

— Была, но мы классом решили встретиться двадцать седьмого не в Васильевке, а в кафе «Медуза» на набережной.

Дарья Ивановна, нынче в кудрявом парике, тоже подошла, протянула Савве чашку кофе.

— Хорошо, что не в твой день рождения. — Савве она кивнула на сервированный стол.— Там блины с мясом и творогом. Ешь, пока тёплые.

Данил выдохнул, взял Оксанку за талию и решительно отодвинул.

— Всё, хватит. — Оценив её работу в зеркале, довольно кивнул:

— А ничего так. Всё ещё мои, но аккуратнее и тоньше.

— А я что говорила. С тебя сто тыщ!

Оксанка подошла к своему столику, открыла ящик и вынула перевязанную лентой коробку.

— Тогда на тебе заранее. Наденешь на встречу.

Данил распаковал тёмно-зелёный галстук с кактусами, улыбнулся, чмокнул Оксанку в одну щёку, потом в другую.

— Спасибо, у меня как раз есть подходящие брюки.

Дарья Ивановна и Савва переглянулись.

— Наш подарок ты получишь летом, мы тебя записали на июньский чемпионат России в Питере. Билеты уже куплены, проживание забронировано. Отказ не принимается.

— Спасибо. Не знаю, как вас благодарить.

Поездки Данил любил, но насчёт конкурсов решил не так давно: они ему не нужны. Больше не хотелось обвешиваться регалиями и грамотами, не мечталось, чтобы его имя гремело, а «стилист Лазарев» звучало так же значительно, как Сорбашев или Кондрашова. Он нашёл своё место. И это оказался не столичный салон красоты, не модный «Айвори», а уютная «Фиалка». Место, куда хотелось приходить каждый день.

— Я знаю! — воскликнул Савва. — Победи там всех, а пока ещё принеси блинов. Впервые у меня масленица реально блинная. Вика не любит их жарить, а сейчас вообще не переносит на дух многие продукты. От готовки её тошнит.

— Да хоть все! Они у нас сейчас на завтрак, обед и ужин.

Дарья Ивановна макнула блин в пиалу с джемом.

— Какой у неё срок? Шестой месяц? Потерпи немного, ей сложнее, чем тебе.

— Треплю, — раздражённо откликнулся Савва. — Но иногда хочется сбежать на край света.

Колокольчик на двери тренькнул, оповещая о новом посетителе. Перерыв закончился, до самого вечера работали почти без передышек. Перед восьмым марта всегда начинался ажиотаж: барышни всех возрастов торопились подкраситься, причесаться и обзавестись новым маникюром.

Данил уходил последним. За окном уже стемнело, город включил фонари и зажёг витрины. Данил зашёл в ближайший сетевой магазин, в котором обычно покупал кофе и выпечку, взял сметану и творожный сыр по просьбе Олега. Тот планировал к завтраку испечь блинный торт, но для этого десерт нужно продержать в холодильнике целую ночь.

На кассе, пробивая огурцы, Данил вспомнил, что забыл в «Фиалке» коробку с подарком. Пришлось возвращаться. Оставив пакеты в машине, он направился к дверям. За панорамным окном клубилась темнота, предметы едва угадывались. Вставив ключ, Данил прислушался: вроде бы шумел чайник, но он его точно выключал. А может, прорвало трубу или случилась ещё какая-нибудь коммунальная трагедия? Данил торопливо провернул ключ и открыл двери. Чайник действительно шумел, светящийся индикатор укоризненно смотрел из тёмного угла жёлтым глазом. Сделав шаг, Данил резко остановился. В кабинете Саввы звучали голоса. За секунду до того, как открылась дверь, Данил догадался, что происходит.

Савва замер, глядя на Данила, торопливо обернулся, плотно закрыл двери и подошёл ближе.

— Я объясню.

Данил отступил.

— Не надо. Мне ты точно не должен ничего объяснять. Просто… какой же ты дурак. Остановись, пока не поздно. Ты потеряешь Вику и семью.

Савва снова оглянулся.

— Пожалуйста, не сейчас.

Данил взял коробку с галстуком, машинально поправил на Эльзе парик. Он видел, что Савва нервничает и по-настоящему смущён, не ожидал, что у адюльтера будут свидетели. Данил взялся за ручку и уже открыл двери, когда до него долетели слова:

— Ты просто не понимаешь. Я так устал от капризов, слёз, раздражения. От вечного «принеси то, хочу другое, я толстая, ты меня не любишь…»

— Это ты не понимаешь Вику. Я не носил ребёнка, но воспитывал Ильяса. А она сейчас не только беременная, у вас ещё есть трёхлетний сын. Просто подумай, стоит ли вот это ситуативное удовольствие твоей семьи? Вика предательства не простит.

— Ты расскажешь?

— Нет.

— Спасибо.

— Блин, не благодари за подлость.

Данил закрыл дверь перед носом Саввы. К машине шёл, не оглядываясь.

Дома на ужин его снова ждали блины. В этот раз Олег нафаршировал их ветчиной и грибами. Приготовил целую стопку для будущего торта и всё ещё продолжал жарить, бродил по кухне деятельный, весь в муке, дирижировал лопаткой и жонглировал сразу двумя сковородами.

Ильяс задумчиво жевал, тайком подкармливая Жмурика. Данил переоделся и тоже сел за стол.

— Когда там масленица заканчивается?

— Ещё не сожгли чучелко, есть время отведать торт и блины с рыбой.

— А мне нравится. — Ильяс потянулся за следующим блином. — С творогом вообще топ. Больше всего понравились.

— Ты сегодня поздно, — заметил Олег.

— Завтра иду на вечер встречи выпускников, пришлось сегодня уплотнить записи, чтобы всем досталось красоты.

— А я не буду ходить на такие встречи. Зачем? Окончу школу и сбегу, сверкая пятками. — Ильяс откинулся на спинку стула, картинно похлопал себя по животу.

В его голосе явственно прозвучал вызов. Олег и Данил переглянулись.

— У тебя класс нормальный, Витька, Крючковы и Риша. А ты так говоришь, будто еле их выносишь.

— Еле выношу. Так и есть, — согласился Ильяс. — Ришу в первую очередь.

Данил поперхнулся.

— То есть план станцевать с ней на Балу пионов уже не в силе?

Ильяс резко поднялся.

— Пошла она. Пошли они все! — Ильяс вышел из кухни, через несколько секунд в его спальне хлопнула дверь.

Данил долго и ошеломлённо смотрел на пустой стул. Олег осуждающе покачал головой.

— Дань, ну зачем? На больную мозоль плещешь морской водой?

— С Ришей не помирились, что ли?

— Нет. Они вообще-то теперь даже к репетитору ходят в разное время.

— Я всё пропустил. — Данил опустил голову, взлохматил волосы.

— Он не рассказывал, видел, что тебе не до этого. После Нового года они не общаются. Я сам не знаю подробностей, но видел пару раз на набережной Ильяса с Валей.

Данил встал.

— Я с ним поговорю.

— Сиди, дай ему остыть. Сейчас Тоня обезвредит его парочкой мемов, и потом можно будет подходить.

— Что за день такой? — Данил, не замечая вкуса, доел блин. — Вроде всегда находили с ним общий язык, почему это он стал такой колючий?

— Первая любовь, едрить её простипома. Первая драма.

Поговорить с Ильясом не удалось ни вечером, ни на следующий день. Утром он ушёл в школу, когда вернулся с занятий, Данил уже отправился в «Медузу».

Две недели назад с ним связалась Лиза — бывшая староста класса. Её контакта не было в телефоне Данила, но ему часто звонили с незнакомых номеров новые клиентки, поэтому он взял трубку.

Лиза сразу же представилась и перешла к делу:

— Собираемся в «Медузе» двадцать седьмого, придёшь?

— Приду, — не раздумывая согласился Данил.

— О, наконец-то, Лазарев почтит нас своим присутствием! Похоже, нас будет больше, чем на пятнадцатилетие выпуска. Тогда еле десяток наскребли. В семь вечера, жду.

Она явно собиралась отключиться, но Данил остановил её.

— Погоди, а Сашка будет?

— Я её номер не нашла. В соцсетях её нет, в Васильевке Кошкиных не осталось, может кто-то из местных в курсе, где её искать, мне некогда было шарахаться по селу и узнавать. Но я оставила объявления дня нашего класса в школе и свой номер для связи. Мне она не звонила, так что не знаю, придёт или нет.

— Ладно, спасибо. Я буду.

— Супер. До встречи.

После этого разговора Лиза прислала ещё одно сообщение с напоминанием о встрече, о Сашке ничего не написала. И всё равно в глубине души Данил надеялся, что она придёт.

В «Фиалку» он заявился вторым, Савва уже был там, мыл чашки в раковине, задумчиво расставлял блюдца в шкафу. Увидев Данила, отвернулся. Даже густая борода не скрыла его смущения. Данил поздоровался и принялся готовить место к работе. Он планировал отработать две записи и сбежать домой. Хорошенько подготовиться к вечеру, подобрать под великолепный кактусовый галстук полный ансамбль.

Савва налил в графин воду и приблизился к Данилу.

— Я её выпроводил. Так что ничего не было.

Смахнув пыль с Эльзы, Данил поймал взгляд Саввы в зеркале:

— Ты мне ничего не должен объяснять.

— Должен, — он вздохнул, мельком глянул в окно. На парковку въехала машина. — Это больше не повторится. Обещаю.

Ответить Данил не успел, в «Фиалку» вошла Оксанка.

— Всем привет! Вы чего такие взъерошенные? Даниэль, а ты разве не должен наглаживать носки в ожидании встречи с дорогими сердцу одноклассниками?

— У меня всего две записи, причешу барышень и побегу наглаживать носки и манжеты.

Данил нервничал и даже не пытался этого скрыть. Чем меньше времени оставалось до вечера, тем больше его трясло от предстоящей встречи с прошлым.

Вернувшись домой, он сразу же начал собираться: побрился, уложил волосы и замер перед шкафом. Оказалось, подобрать одежду под зелёный галстук не так-то просто. Несмотря на то что кактусы были мелкие и угадывались только вблизи, цвет оказался сложным для комбинирования с другой одеждой. Данил надел твидовую куртку в коричневую полоску и кремовую рубашку. Брюки нарочно выбрал свободные, из плотной ткани, шоколадного цвета. В шлёвки вдел коричневый кожаный пояс с красной каймой. Стильно, но не строго и не официально, несмотря на галстук. Да он на свою свадьбу так не собирался, как на неюбилейную встречу выпускников! Себе Данил не лгал, его колотило от ожидания встречи с одной-единственной одноклассницей. Какая она? Сильно ли изменилась? Замужем? Будет ли она вообще с ним общаться как раньше или давно похоронила детскую дружбу, вычеркнула из памяти, как Васильевку и рыбалку на рассвете?

В «Медузе» Данил был почти год назад, с тех пор интерьер обновился, со стен исчезли потрескавшиеся изображения морских обитателей, пыльный тканевый потолок заменили на обычный. Кафе стало выглядеть современнее и лаконичнее, но исчезло волшебство самобытности. Данил нарочно отправился на встречу по набережной, надеялся на успокоительную силу моря, но сегодня оно ещё больше взбудоражило. Волны накатывали на каменные плиты, заплёвывая парапет светло-жёлтой пеной. Маркохтский хребет просматривался чётко, значит, ожидался всего лишь дождь. Пухлые тучи свинцовыми брюшками касались самых высоких волн, воздух кислил и острил от скопившегося озона и наэлектризовал Данила.

На первом этаже здания расположился прокат скутеров и самокатов, чуть выше — собственно, кафе «Медуза». Данил поднялся по лестнице на второй этаж и сразу же столкнулся с Лизой.

— О, кто тут у нас? Лазарев! — Она оглядела его с ног до головы.

— Привет, Лиз. Хорошо выглядишь.

— Я знаю! Так, гардероб направо, перед туалетом. Наш столик напротив проектора. Почти все пришли. Я встречу опоздунов и тоже подойду.

Данил оставил пальто в гардеробе и вышел в зал. Часть столиков была занята большими компаниями, вдоль панорамного окна расположились парочки. Несколько групп посетителей ещё не расселись и беседовали, стоя с бокалами в руках. Данил пробежался взглядом по лицам. Надеялся опознать в дядях и тётях старых знакомых, но приглушённый свет сыграл с ним злую шутку. Он словно попал в королевство кривых зеркал: точно знал, что где-то тут его одноклассники, но никого не мог найти. От панорамного окна отошла высокая девушка с каре. Направилась прямо к нему.

В душе закопошилось смутное предчувствие, похожее на зарождающуюся радость, бесконтрольно и неотвратимо растущую, как фараонова змея.

— Привет, Дань.

— Сашка!

Он сделал шаг. Замер. Она тоже ускорилась, но потом резко остановилась. Так и застыли в метре друг от друга, чуть наклонившись вперёд, будто налетели на воздушную стену.

Сашка переступила с ноги на ногу, улыбнулась:

— Какой у тебя галстук прикольный.

— С кактусами! — радостно доложил Данил.

— Да, вижу, что зелёный, а он, оказывается, ещё и с кактусами.

— А у тебя каре. — Данил взмахнул рукой, едва не поддался порыву коснуться её волос, но вовремя остановился и спрятал кисть в карман. — Надо же. Вообще мало кому идёт эта причёска, а тебе идёт. Ты на Эльзу похожа.

Сашка нахмурилась.

— Эльзу?

К ним подлетела Лиза и обняла за плечи.

— Все в сборе, давайте к столу. Там и пообщаемся. Надо же, и Кошкина, и Лазарев пришли! Не иначе ожидается апокалипсис!

Рассаживаясь, шутили и разглядывали друг друга, отмечая изменения. Данил не позволил Лизе отвести его к торцу стола, сел рядом с Сашкой. Сначала все говорили много и почти одновременно. Зарождалось сразу несколько бесед на разных краях стола. Быстро затухали и вспыхивали снова уже в другом месте. Данил слушал, кивал, отвечал то одному однокласснику, то другому, щёки устали от напряжения, но он не мог перестать улыбаться. Левая сторона от виска и до воротника рубашки горела от близости Сашки.

Бесконтрольную болтовню остановила Лиза. Она встала, кратко рассказала, что у неё свой свадебный салон и она работает ведущей на мероприятиях, поэтому будет сегодня организовывать стихийную попойку и собирать статистику. Спорить никто не стал, Сашка фыркнула, но услышал это только Данил.

Бывшая лучшая подруга вызывала у него смешанные чувства. Данил её не узнавал, внешне она сильно изменилась. От взъерошенной вечно голодной бандитки не осталось и следа. Одета она была просто — в белую рубашку и джинсы, но мелкие детали в виде лиловой помады, графичной причёски и серебряных колец на пальцах дополняли образ так, что создавалось впечатление сдержанной роскоши. Она и раньше была смелой и не по возрасту самостоятельной девчонкой, сейчас же казалась уверенной в себе самодостаточной женщиной. А вот взгляд принадлежал прежней Сашке: смешливой и дерзкой.

Лиза взяла пульт и постучала им по бокалу.

— Минутку внимания, я подготовила слайды из старых фоток. Не обижайтесь, нашла не все удачные.

Свет приглушили ещё больше, на стене напротив стола засветился экран. Презентация началась с совместной фотографией круглощёких первоклассников. Посыпались комментарии:

— Кать, а ты такая была… Годзилла! А сейчас прям тростинка!

— А Лизка-то на самом деле не блондинка, исторический факт!

— А вон Данил, глядите, какой кузнечик.

Данил кивнул, и правда, он свои старые фотографии давно не разглядывал, ещё какой кузнечик, и рядом Сашка с нахмуренным взглядом. Все девочки с бантами, а она в платке. Перед первым сентября родители обрили её налысо из-за обнаруженных накануне вшей. Он тогда тоже подхватил паразитов, но мама воспользовалась щиплющим керосином и спасла его шевелюру. Кошкины не заморачивались. Проще было побрить, чем выводить живность.

Почти на всех фотографиях Сашка была рядом с Данилом, но никто этот факт не комментировал, все знали об их дружбе от горшка и до выпускного класса.

Мелькали фотографии разных лет, на их глазах за считаные минуты пухлощёкие дети с самого первого совместного снимка взрослели и менялись. Началась подборка фотографий времён девятого класса — с уборки свёклы, с пикника на Озерейке и поездки в Новороссийск. Данил всё ещё улыбался, хотя горло пережало спазмом. Презентация, по ощущениям, напоминала кадры, которые, по слухам, проносятся перед глазами в последние секунды жизни. Отчего так грустно, так больно в груди? Никакой приятной ностальгии, сплошная жгучая боль.

Большинство реплик одноклассников он пропустил мимо ушей. Нащупал под столом руку Сашки и сжал. Она не высвободила пальцы, тоже слегка пожала, будто отвечая.

На экране высветилась фотография, сделанная во время подготовки к выпускному. Небольшая группа ребят рисовала плакаты для оформления столовой.

— Видите, там ошибка! Я написал «Дорогие наши учитля» и не заметил, а Данил исправил, но буква «е» повисла внизу, как висельник. Я тогда всем говорил, что этот плакат рисовали они с Сашкой. Так стыдно было сознаться, что это я накосячил, — повинился Сергей.

— Данил вообще был у нас самый добрый и безотказный. Всем всегда помогал и выручал. — Лиза поставила слайд на паузу, взгляды обернулись к Данилу, посыпались воспоминания, где и кому он успел помочь: дежурил вне очереди, брал на себя вину, отдавал свою порцию в столовой, безвозмездно делился ручками и карандашами…

— А сейчас он, кстати, работает в самом крутом салоне Новороссийска «Айвори», — добавила Маша. Почти год назад Данил сделал ей причёску именно там. — И это была самая крутая стрижка в моей жизни!

— Сейчас я в другом салоне, — поправил Данил.

— Ещё круче «Айвори»? Поздравляю!

Опять продолжили вспоминать, какой он был в школе безотказный лапочка.

Данил от неловкости едва не провалился под землю. Нашли героя! Да он именно поэтому сбежал, чтобы выбраться из образа неумеющего говорить нет бесхребетного недотёпы. К счастью, презентация продолжилась, переметнулись на обсуждение других тем.

Сашка чуть склонилась к его плечу и прошептала:

— А меня бесила твоя услужливость. Вечно всем помогал, никому не мог отказать.

Данил не ответил. От дыхания Сашки на виске пульс ускорился, кожу защекотало до самых ключиц. На экране замелькали кадры с выпускного. Обязательный школьный вальс Данил танцевал с учительницей, с мамой, бабушкой, а потом и с Сашкой.

Лиза периодически останавливала показ и рассказывала о сидящих за столом: кто чем занимается и чего добился. Когда появилась фотография Сашки, Лиза нажала на паузу. С экрана с вызовом смотрела худая, высокая девчонка. Выпускной, но она не в платье, а в брюках и обычной белой футболке. Почти так же просто она оделась сегодня на встречу с одноклассниками.

— Кошкина у нас программист, правильно? — сообщила Лиза.

— Правильно.

— Ты так изменилась. Такая прям… дама, — кое-как подобрал слово Сергей. В школе он регулярно травил Сашку, унижал, цеплял и напоминал, из какой она семьи. В седьмом классе она разбила ему нос, в девятом — губу, а в десятом — чуть не сломала руку.

Пальцы Сашки сильнее сжали ладонь Данила, но лицо не дрогнуло, она смотрела всё так же спокойно и чуть насмешливо.

— Теперь не донашиваю одежду за братьями. Хотя оверсайз и намеренно мужской стиль сейчас на пике моды.

— Точно, — подтвердил Данил. Хотя мода на оверсайз схлынула пару лет назад.

Снова продолжился показ слайдов. Данил склонился к Саше.

— Сто процентов Серёга был в тебя влюблён. Потому и цеплял постоянно.

— Пофиг на самом деле. Это было сто лет назад. От этого я сбежала и вычеркнула из памяти. Репутация Кошкиных больше не моя. Надоело быть поговоркой в Васильевке и оправдывать ожидания. Не спилась и не села в тюрьму, даже в секонд-хенде не одеваюсь.

— Ты правда программист?

— Точнее, белый хакер. Тестирую системы, взламываю программы, чтобы заранее выявить в них уязвимые места.

— Ого. Это круто!

Наконец слайды закончились. Снова ели, перебрасывались репликами, беседовали, делились воспоминаниями. Лиза дала бывшим одноклассникам небольшую передышку и снова взяла на себя роль ведущей.

— А теперь небольшая игра для статистики. Если это про вас, нужно просто поднять руку. Готовы?

Данил нехотя отложил вилку. Он только приступил к салату и не успел утолить голод, Весь день пил кофе и сейчас не мог свободно есть в присутствии Сашки, от волнения кусок в горло не лез. И чего он так разнервничался? Он ведь тоже больше не семнадцатилетний кузнечик, безотказный и стеснительный.

Лиза задала первый вопрос:

— Итак, вы состоите в браке?

Взметнулось девять рук. Лиза оглядела бывших одноклассников, сделала пометку в блокноте.

— Надо же, Токарев и Жиганова уже в браке. Я так понимаю, в общем?

— Нет теперь Жигановой, есть Токаревы, — поправила Лена и похвасталась кольцом на безымянном пальце.

— Поздравляю. Видите, как полезно встречаться со старыми знакомыми. У кого второй, третий, десятый брак?

Сергей привстал и широко улыбнулся.

— Третий. С каждым разом всё удачнее.

— А кто у нас холостой?

Снова взметнулись руки, но уже меньше. Данил боковым зрением отметил, что Сашка тоже отреагировала.

— А кто не просто холостой, а разведён?

Лиза первая вскинула вверх блокнот.

— Каюсь, я свежеиспечённая разведёнка. И смотрю, я в этом не одинока.

Данил забыл, что он в разводе, увидел, что Сашка медленно подняла руку, и только тогда вспомнил, что в его жизни была Алтын. Выходит, не он один успел побывать в браке.

— Ну и по детям. Кто у нас счастливый родитель?

Руки подняли все, кроме Сергея. Он смутился, попытался отшутиться.

— Ну так у меня брак не последний! Успею ещё напочковать зверёнышей.

Наконец закончились конкурсы и сбор статистики, Данил доел салат и выпил бокал шампанского. В голове немного зашумело. Сашка включила экран телефона и поманила Данила пальцем.

— Смотри, это мой Мишка, а это Дарина.

На снимке мальчишка с разрисованным под тигра лицом держал светящийся воздушный шарик, рядом с ним стояла девочка лет пяти в костюме человека-паука, но не в маске, а с бантом на макушке. Данила тут же бросило в жар. Будто он только сейчас понял, что у Сашки была своя жизнь, о которой он ничего не знал. Была и есть. Кого-то она настолько любила, что называла мужем и родила двоих детей.

— Прикольные. Оба на тебя похожи.

— Да. Похожи. А у тебя есть фото Ильяса?

— Есть. — Данил похлопал себя по карманам, нащупал телефон. Руки дрожали, он поймал себя на мысли, что не хочет показывать Сашке фото. Ильяс, несмотря на светлые волосы, всё больше и больше напоминал Алтын. Он открыл галерею и выбрал самый удачный снимок. На нём был не только Ильяс, но и Олег. Точнее, они втроём на набережной на фоне моря и заката. Ильяс сидел на парапете, свесив ногу, Олег смотрел в камеру, иронично склонив голову к плечу, а Данил смотрел море, отвернувшись от фотографа и вскинув вверх руку с «козой». Фотографировала Оксанка первого сентября.

Сашка долго и внимательно разглядывала снимок.

— Какой он у тебя взрослый! Ему семнадцать?

— Да. Оканчивает школу, в этом году будет поступать.

— В мореходку?

— В мореходку.

— Круто.

— Ага, — машинально подтвердил Данил, разглядывая лицо Сашки. Темные волосы упали на её скулы, хотелось отвести их назад, открыть лицо.

— Лазаревы… Так любопытно. Ты похож на Олега. На тебя похож Ильяс. Но при этом Олег и Ильяс словно два разных полюса. А ты между ними переходная форма, как рогозуб двоякодышащий.

— Олег бы тебя сейчас расцеловал. Рогозуб у него в списке любимых рыб, вместе с простипомой, морским чёртом и рыбой-каплей.

— Ты можешь передать от него поцелуй, — пошутила Сашка.

Данил растерялся и сделал вид, что не расслышал.

Ещё через час одноклассники наговорились и наелись, всё чаще выходили на танцпол. Сашка пригласила Данила. Танец получился бездарным, сплошное топтание на месте. Они покачивались возле окна. Когда поворачивались в танце, то он, то она смотрели на темнеющую громаду моря и их сдвоенное размытое отражение на стекле.

— Давай сбежим? — Данил предложил, не подумав, поддался порыву и сразу же испугался, что Сашка откажет.

— Давай. Покажешь мне Новороссийск и море.

Сашка что-то сказала Лизе и сразу направилась в гардероб. Данил, как положено, попрощался со всеми, пообещал звонить и даже постричь по знакомству без очереди и со скидкой. Отдал Лизе деньги и пожал несколько протянутых ладоней. В гардеробе он накинул пальто и замер у зеркала. Сашка стояла у окна, наматывала на шею шарф. Тот самый, который Данил связал много лет назад.

— Его не съела моль?

— Пыталась. — Она застегнула молнию под горло, пряча шарф, и накинула капюшон. — Между прочим, это теперь винтаж. Идём?

— Там дождь.

— Разве это дождь? Сырость и морось.

Сашка спустилась на первый этаж, Данил шёл за ней в нескольких шагах позади. На улице он поравнялся и тоже накинул капюшон.

— Куда пойдём?

— Где тут у вас море?

— Далеко, боюсь, до утра будем топать.

Сначала дождь действительно напоминал морось и не мешал прогулке. Но постепенно капли потяжелели, ситный дождик переродился в затяжной ливень. Говорили мало. Когда вышли на набережную, Данил взял Сашку за руку. Через полчаса её пальцы заледенели, и он опустил её руку в свой карман. Так и шли, рядом, шаг в шаг, молча, иногда останавливаясь, чтобы поглядеть на сверкающую огнями Цемесскую бухту.

— Слушай, всё хотел спросить, наконец появилась такая возможность, и я её не упущу.

Сашка заметно занервничала, Данил засмеялся:

— Почему женщины делают каре?

Теперь она тоже засмеялась.

— Разве мне не идёт?

— Идёт. Удивительно, я вообще не ожидал, что кому-то, кроме Эльзы, идёт каре.

— Кто такая Эльза?

Данил поймал возмущённый и раздосадованный взгляд Сашки и улыбнулся.

— Хочешь, познакомлю?

— Нет, не хочу.

— А зря. Вы очень похожи.

Сашка решительно выдернула свою ладонь, отошла на несколько шагов, потом вернулась и вскинула сердитый взгляд.

— Ладно, пойдём знакомиться.

По пути к «Фиалке» Данил разнервничался. В голове возникла вчерашняя сцена с Саввой. Получается, он ведёт туда Сашку с той же целью? Ну уж точно не знакомиться с Эльзой. Это только предлог. Хочет ли он её поцеловать? Ещё как! Но случится ли всё остальное? Зависит от Сашки. Себе он не лгал, Сашка взбудоражила его, он весь вечер рядом с ней сидел словно на иголках, ловил её слова, взгляды, прикосновения, будто ему снова шестнадцать и всё так остро, словно впервые. При этом эмоциональную остроту оттеняла взрослая манера всё анализировать и прогнозировать. Почему нельзя просто броситься в пучину чувств и будь, что будет? К чёрту последствия, к чёрту мысли! Есть только здесь и сейчас, а не потом и где-нибудь.

Он открыл двери «Фиалки» и отступил, пропуская Сашку вперёд. Она сняла куртку, повесив на вешалку, расправила мокрые волосы.

— Как у вас тут всё… мило.

Данил тоже снял пальто и, отряхнул его от капель и повесил рядом с Сашкиной курткой. Подошёл к своему рабочему столику и включил контурный свет вокруг зеркала.

— Знакомься, это моя Эльза.

Сашка окинула взглядом женский бюст, украшенный заколками, повела пальцем по каменному холодному носу и усмехнулась.

— И правда, есть у нас что-то общее. — Она тряхнула волосами, сейчас больше похожими на смоляные сосульки. — Но у неё причёска лучше.

— Это легко исправить. Садись. — Данил крутнул кресло. — Не переживай. Стричь не буду, только высушу и уложу.

Сашка послушно села в кресло и затихла. Молча наблюдала за Данилом. Он снял пиджак, закатал рукава до локтей. Из ящика достал щётку, зажимы для волос и включил фен. Перед тем как приступить к укладке, пафосно объявил:

— Итак, перед вами мастер международного уровня, великий и ужасный Даниэль!

— Не такой уж и ужасный.

— Но всё-таки великий.

Он сушил волосы, подкручивая пряди расчёской, ходил вокруг кресла, останавливаясь перед зеркалом, ловил взгляд Сашки и улыбался. Нарочно касался пальцами её шеи и щёк, хотя в ежедневной работе никогда так не делал. Увидев на коже Сашки мурашки, наклонился и легко коснулся её затылка губами. Она вздрогнула, но не отстранилась и никак не прокомментировала его поступок. Выключив фен, Данил положил его на столик. Развернул спиной к зеркалу и оценил свою работу:

— Прекрасно. Чёткие линии, объёмный затылок, удачная длина.

Сашка смотрела на него выжидательно, молчала. Он наклонился и поцеловал её в губы. Она не оттолкнула, но и не отреагировала, её руки лежали на подлокотниках и не сдвинулись ни на миллиметр, губы остались сомкнутыми.

Данил смутился:

— Плохая была идея, да? — Он выпрямился и отступил от кресла.

Сашка встала, сделала шаг вперёд и остановилась почти впритык к Данилу.

— Хорошая, я просто растерялась. Вообще не ожидала, что у вечера встречи выпускников будет продолжение. Я даже не знала, придёшь ли ты.

— Может, ещё раз?

— Да, повтори, пожалуйста.

Она положила руки на плечи Данила, чуть склонила голову. Он снова поцеловал, но в этот раз Сашка ответила. Он обнял её, прижал плотнее, руки прошлись по спине, слегка сминая рубашку.

С каждой секундой Сашка отвечала всё напористее, Данил ощущал её прохладные пальцы сначала поверх ткани, потом на голой коже. Её ладони забрались под рубашку и коснулись поясницы. Нежность стремительно переправлялась в страсть. Он целовал то быстро, то медленно, пытался понять, как вкуснее и как больше нравится Сашке, подмечал её реакцию на прикосновения и темп. Она тесно прижималась, бесстыдно скользила руками по всему телу, проникала за ремень брюк, гладила живот. Она и в юности не была стеснительной, но с такой Сашкой Данил ещё не сталкивался: страстной, смелой, жадной.

— У тебя есть скафандр?

— Есть, — откликнулся Данил, скользя губами по её шее.

— Один?

— Два.

Сашка прикусила его нижнюю губу, обвела языком.

— Ладно. Если не хватит, выкрутимся.

Данил начал расстёгивать её рубашку, смещался сверху вниз, касаясь пальцами прохладной кожи, Сашка делала с его рубашкой то же самое. Они раздевали друг друга не порывисто, скорее, осознанно, не рвали пуговицы и не тянули ткань. Медленно наслаждались процессом, но не выпадали из реальности. Данил отвлекался от поцелуя, чтобы отложить снятый элемент гардероба и оценить вид полураздетой Сашки.

Целовал её и не мог нарадоваться, что он больше не стеснительный подросток. Как же хорошо быть взрослым! Никакой тебе юношеской неловкости, недомолвок и замалчиваний. Просто хорошо, сладко, без самоедства и обдумывания каждого жеста. Не нужно строить из себя того, кем ты не являешься, и бояться показаться пошлым или торопливым.

Почувствовав, что пальцы Сашки добрались до его брюк, Данил отстранился.

— Погоди. — Он вернулся к двери и повернул ключ. — Штор нет. Лучше отойти подальше от окон.

Сашка послушно последовала за Данилом в кухонный уголок. Разделась до нижнего белья и сложила вещи на кресло. Опустившись на диван, она подцепила пальцем шлёвку на брюках Данила и заставила подойти ближе. Провела ногтем по его животу и принялась расстёгивать ремень. Он не вмешивался, стоял ровно и разглядывал её тёмную макушку.

Вытянув хвост ремня из пряжки, Сашка усмехнулась:

— Впервые раздеваю такого модника. Галстук у него в кактусах, ремень с красной каймой. Почему, кстати, с красной?

Данил подобрал с дивана галстук.

— Смотри, на некоторых кактусах есть мелкие красные цветочки. Вообще зелёный и красный — классическое сочетание.

— А трусы у тебя не в ёжиках?

— К сожалению, нет. Трусы у меня скучные.

— Да, вижу. — Сашка как раз покончила с ремнём и стянула с Данила брюки.

Узкий диван точно не входил в список самых удачных мест для занятий любовью. Они толкались, пытаясь уместиться, переворачивались, то Данил оказывался сверху, то Сашка. Их ноги постоянно сползали на пол, локти цеплялись за стену и столик. Они ухохатывались от собственной неловкости и продолжали целоваться. И, что самое удивительное, при всей неромантичности возни, жар страсти не спал ни на градус. Первый скафандр использовали быстро. Заодно согрелись, правда, искусно уложенное каре потеряло графичность и растрепалось.

Распластавшись на животе Данила, Сашка приподнялась на локтях, поцеловала его в солнечное сплетение.

— Где кузнечик-то? Когда это у тебя пресс прорезался?

— Когда выпали молочные зубы. Смотри, какая бицуха. — Он высвободил одну руку и согнул, демонстрируя напряженную мышцу. В душе ликовал: не зря ходил в тренажёрный зал! И как же приятно, что Сашка заметила.

Она пощупала бицепс, веско кивнула.

— Наверное, у тебя очень тяжёлые ножницы.

Она опустила голову ему на грудь и на несколько минут затихла. Данил перебирал её тёмные гладкие пряди, зарываясь пальцами в волосы, рисовал на её коже зигзаги от затылка до лопаток. Сашка смотрела на их отражение в зеркале, почти не моргая. Данил тоже её разглядывал.

— А у тебя две макушки.

— Это что-то значит? Наверное, это признак большого ума. Я же умная.

— Это значит, тебе сложнее укладывать волосы.

Сашка хмыкнула, её взгляд остановился на Эльзе. Она резко поднялась, больно надавив ладонью на живот Данила, и ринулась к столику.

— Такое ощущение, что она смотрит. Брр. — Отвернув Эльзу лицом к стене, вернулась на диван, но не легла, накинула свою рубашку и села с краю. — Есть хочется. В кафе нормально и не поела.

Данил нехотя поднялся. У него тоже проснулся голод, но он предпочёл бы ещё понежиться в объятиях Сашки. Изображая вселенское нежелание двигаться, нащупал на спинке дивана свои трусы и надел.

— Могу угостить чаем. Кстати, есть блины.

— Давай.

Данил наскоро сервировал столик у дивана. Достал запасы из комода и холодильника. К счастью, остались не только блины, но и конфеты.

Сашка ела с большим аппетитом, запивала блины горячим чаем и закусывала шоколадной конфетой.

— Ну хоть в последний день Масленицы блинов налопалась. — Она бросила взгляд на настенные часы, стрелки сдвинулись за полночь. — А у кого-то, между прочим, наступил день рождения.

— Не-а, я в шесть утра родился.

— Прикольно, двадцать восьмого февраля.

— В шаге от исключительности. Ещё немного и был бы уникумом.

Сашка допила чай, забралась к Данилу на колени. Села лицом к лицу и коротко чмокнула его в губы.

— Ты тот ещё уникум. Во-первых, Данил без «и», во-вторых, у тебя галстук с кактусами и ремень с красной каймой. Кстати, как твои штаны?

— Какие штаны? — Данил нашёл взглядом сложенные на кресле брюки.

— Которые Султан Марины разодрал.

— А ты откуда знаешь?

— Маринка сказала. Я приезжала в Васильевку продавать участок. Покупатель задержался, поэтому пришлось напроситься к ней на чай и погреться. Она рассказала, что Султан пытался полакомиться филейной частью Лазарева.

— Надо же. Я в тот день тоже был в Васильевке. В полдень уехал в Новороссийск. — Мысли тут же вернулись к бабушке, Данил отвёл взгляд. Не хотел сейчас думать о грустном.

Сашка обняла его и погладила по макушке.

— Я бы своему Мише в жизни не разрешила дружить с такой, как я, Кошкиной. А твои бабушка и мама золотые человеки. Ни разу не сказали слова против, ещё и подкармливали.

— Золотые. — Данил тряхнул головой и нарочно перевёл тему: — Между прочим, с такой стрижкой ты вылитая француженка.

— Тогда на тебе французский поцелуй. — Сашка обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Нарочно долго и томительно нежно, чуть отстранившись, прошептала прямо в губы: — Далеко второй скафандр?

— Ты ведёшь себя как мужик, — засмеялся Данил. — Получила, что хотела, наелась блинов и подавай второй раунд. А как же поговорить?

— Можешь потом стихи почитать, когда я засну. Хоть на французском.

Снова повторилась эквилибристика на узком диване. Засыпали, переплетясь ногами и вплотную прижавшись друг к другу.

— Во сколько открывается «Фиалка»? — прошептала Сашка, касаясь губами его шеи.

— Первая запись у Дарьи Ивановны около девяти, а я вообще завтра не работаю.

— Неудивительно, сегодня у тебя была ночная укладка каре, ещё и с двумя макушками. Столько сил потратил!

Данил нащупал руку Сашки, переплёл её пальцы со своими.

— Всё-таки, почему ты сделала каре? Стрижка у тебя новая. Явно не больше недели.

Какое-то время Сашка молчала, дышала ему в шею, поглаживая спину.

— А как это на вашем парикмахерском объясняется? Есть какая-то теория?

— Есть. Это может быть жажда перемен, решение круто изменить жизнь и начать всё с начала.

— Да ты, я смотрю, не парикмахер, а психолог.

— Одно другому не мешает. Хорошие парикмахеры всегда психологи.

Сашка протяжно зевнула. Теорию Данила не подтвердила, но и не опровергла. Она явно засыпала, он ещё какое-то время держался, но постепенно сон сморил и его.

Когда он проснулся, рассвет за окном только обозначился розовой полоской, дождевые тучи не давали пробиться солнечным лучам, но силуэт Эльзы, отвёрнутой к стене, уже угадывался в мутном предрассветном воздухе. Данил сел и неосознанно провёл ладонью по дивану, хотя уже понял, что остался один. Его вещи лежали на кресле, на спинке висел кактусовый галстук. Одежды Сашки нигде не было. Данил не хотел пока ничего обдумывать и строить догадки, хотел задержаться в воспоминаниях о ночи, сохранить на коже прикосновения Сашки и ощущение маетной, сладкой нежности. Даже невыспавшееся состояние было в радость.

Он надел чуть мятые вещи, привёл себя в порядок перед зеркалом и убрал следы ночного свидания. Словно и не было ничего: ни разговоров, ни объятий, ни Сашки. Только Эльза, повёрнутая лицом к стене, напоминала, что всё реально случилось. Данил уже хотел уйти, но передумал. Вернулся к каменному бюсту и повернул его обратно лицом в зал. На белой щеке отчётливо выделялся след от поцелуя. Именно такого лилового цвета была помада у Сашки. Данил улыбнулся: «Французский поцелуй», — не стал стирать отпечаток, оставил как есть. Хотя это, безусловно, вызовет вопросы у обитателей «Фиалки». Объяснять он будет потом или придумывать, а сейчас домой, в душ и спать.

Двери открыл Олег, оглядел помятое лицо Данила и радостно воскликнул:

— С днём рождения!

— Спасибо, па.

— Погоди, подарок на кухне.

— Можно я сначала в душ? И сделай мне самую большую кружку кофе.

— И блинный торт!

— О господи, его ещё не съели?

После прохладного душа Данил почувствовал себя бодрее, но, к сожалению, просветлели и мысли. Маетная нежность и приятные воспоминания отступили под натиском правды: Сашка просто ушла, не попрощалась, не оставила записки. Нарочно ускользнула, когда он спал.

Олег усадил Данила за стол, вручил сначала кофе, а потом и подарок. Коробка не была упакована, и Данил сразу понял, что там лежит.

— Ого, это дорогие часы.

— Нет. Не очень. Но качественные. Хорошая фирма. Будут служить тебе долго.

Данил застегнул ремешок на запястье, покрутил рукой, ловя блики циферблатом.

— Спасибо.

— А теперь рассказывай, кто тебя всю ночь мял?

Рассказ получился коротким, без подробностей. Приближаясь к финалу, Данил отметил, что брови Олега насупились. Он почесал затылок и вздохнул.

— И номера её нет?

— Нет. Я вообще забыл попросить. А она… возможно, и не собиралась мой узнавать.

— Буду честен. Скорее всего, так и есть.

— Я позвоню Лизе! Наверное, у неё есть телефоны всех, кто вчера был в «Медузе».

Жмурик запрыгнул на колени Олегу и потёрся о руку. Он рассеянно погладил.

— Дань, может, не надо.

— Почему? — Данил вскочил. — Ты думаешь, это было, как у меня с Эльвирой? Одноразовая акция? — Опустился на стул и сам же ответил на свой вопрос. — Блин, теперь понимаю, как это ощущается с другой стороны. Неприятно и унизительно. Обидно.

— Может, конечно, я не прав.

Данил тут же воспрял духом.

— В любом случае я спрошу номер у Лизы. А там уже буду думать, что делать дальше.

Лизе он позвонил по дороге к набережной. Как только она вязала трубку, сразу же перешёл к делу:

— У тебя есть номер Сашки?

— Нет, а вы разве не вместе ушли?

— Нет, — солгал Данил, лишь бы предотвратить возможные вопросы.

— К сожалению, у меня нет. Я до последнего не знала, что Кошкина придёт. Видимо, по школьному объявлению нас нашла.

Данил уже собирался попрощаться, но Лиза продолжила:

— Погоди, может, у Сергея есть её номер. Они вчера разговаривали перед тем, как ты пришёл. Хочешь, я у него узнаю?

— Узнай, пожалуйста.

Лиза перезвонила, когда Данил уже мерил шагами Форумную площадь. У Сергея тоже не оказалось номера Сашки. Данил пролистал сообщения и пропущенные звонки в надежде обнаружить хотя бы один новый с неизвестного номера. Но все были именные, а писали много. Поздравляли коллеги, соседи, клиенты, старые знакомые, бабушка Дина. Данил бросил взгляд на часы и направился к оставленной на парковке машине. У Ильяса ещё не закончились уроки, но он решил украсть сына пораньше.

Остановившись напротив школы, Данил написал сообщение:

«Выходи. Поедем пить чай с тортом».

Ильяс позвонил:

— Пап, у меня ещё урок физики и физкультуры.

— Нельзя пропускать?

— Не ты ли мне говорил, что сейчас каждый урок на счету?

— Точно не я. Выходишь?

— Через десять минут буду. А ты пока напиши Татьяне Игоревне, что это ты меня похитил.

Прошло почти пятнадцать минут, прежде чем Ильяс открыл дверцу и плюхнулся на переднее сиденье. Сразу же протянул свёрток.

— С днём рождения! Счастья, здоровья… что там принято желать? Острых ножниц и адекватных клиенток. Вот.

Данил снял бумагу и с удивлением обнаружил японско-русский словарь.

— Почему японский?

— Французский ты учить отказываешься, может, хоть японский одолеешь.

— Ну, спасибо большое.

— Вообще, к старости полезно учить языки, не даёт мозгам заржаветь, а ещё это хорошая профилактика деменции.

— Ты смотри, какой сегодня щедрый на комплименты. Деменцию мне спрогнозировал и старость пожалел.

— Куда едем?

— Куда хочешь.

— Давай в «Медузу».

Вот уж куда Данил не хотел сейчас возвращаться, но спорить не стал. В конце концов, на работу в «Фиалку» он тоже вернётся, а там воспоминания нахлынут ещё ярче.

По дороге Данил не заводил откровенного разговора, рассчитывал, что Ильяс сам расскажет, что у него происходит с Ришей, и не придётся вытаскивать из него слова клещами. Сегодня он выглядел дружелюбным и достаточно весёлым, может, в честь дня рождения не покусает. Если что, всегда можно прибегнуть к чисто родительскому нажиму и напомнить, что у него праздник, и можно хотя бы в этот день вести себя прилично.

Мысли о Сашке немного отступили и оформились в неприятную истину: она не планировала продолжения. В любом случае, если захочет его найти, то она знает и про «Фиалку», и где живёт его мама. Но, скорее всего, этого не случится. Она просто сбежала, а прошлое пусть останется в прошлом.

— Пап, ты чего кривишься?

— Голова гудит.

— Кто-то вчера хорошо погулял?

— Ага, пойдём пить кофе.

Поднялись на второй этаж и заняли место у окна. Сделав заказ, одновременно уставились на море. Ильяс не торопился откровенничать, и Данил не выдержал:

— Валя тебе сильно нравится?

— Не сильно.

— Сильнее Риши?

Ильяс нахмурился, стянул тканевую салфетку со стола и принялся закручивать в рулон.

— По-другому. — Он фыркнул. — Кстати, я спросил у Вали про три желания. Она сказала, что загадала бы стать всемирно известной певицей, есть и не толстеть и чтобы друзья были только настоящими, а не поддельными.

— А Риша что загадала?

— Она так и не ответила. После Нового года у нас холодная война. Но я вообще не понимаю, что происходит. С Евгением она не встречается, он вроде снова с Ирой. Зачем тогда они целовались?

— А с Тоней что?

Принесли заказ, и Ильяс ответил не сразу. Дождался, когда официантка уйдёт подальше, и продолжил:

— А у Тони, оказывается, есть парень. Он сейчас в армии, но вернётся в конце весны. Так что там вообще полный обломинго.

— Ты сам говорил, что она мемовница, — напомнил Данил, мысленно вычёркивая Тоню из списка. На одну головную боль меньше. — Ты мне главное скажи, Ришу ты до сих пор любишь или нет?

— Я теперь не знаю, что делать с Валей. Мы вроде встречаемся.

Данил подметил, что Ильяс не ответил прямо.

— Целовались?

Ильяс кивнул.

— Я, она… она приятная. Меня к ней тянет чисто физически. Ну, ты понимаешь.

— К сожалению, понимаю. Не наделай глупостей, пожалуйста. Думай головой.

— Думаю, — пробурчал Ильяс. — Не было у нас того, о чём ты так переживаешь.

— Проставляешь Ришу, когда целуешь Валю?

Повисла тишина. Ильясу не пришлось отвечать, Данил и так понял по его лицу.

— Значит, великий план вальсировать с ней на Балу пионов всё ещё в силе. Но с Валей нужно расстаться.

— Не представляю, как это сделать и не обидеть её, — признался Ильяс. — Я и так постоянно говорю, что занят, а она всё равно пишет и просит увидеться. Вот бы не было того первого поцелуя на четырнадцатое февраля. Всё осталось бы как раньше, я бы сейчас снова общался с Ришей и провожал после занятий по физике. Мне казалось, я ей нравлюсь, и всё получится.

— Ильяс, только не расставайся в сообщении и не пропадай, типа само рассосётся и Валя поймёт, что это конец. Будь честным. Скажи как есть, лично.

— Да понятно, что я, совсем идиот, что ли? Скажу. — Он поднялся. — Ладно, мне пора к репетитору по математике. Докинешь?

— Поехали.

Оставив Ильяса у репетитора, Данил не поехал домой, а повернул к Адмиральскому дому. У него ещё ни разу не получилось провалиться в конкретный день. Но вдруг он просто мало старался? Может, нужно как следует подумать о том, чего хочешь, и тогда получится попасть в важный день, момент, поворотный для будущего?

Дорожка к развалинам раскисла так, что Данил едва не упал в грязь. Выбравшись на сухую площадку, он вытер ботинок о траву и отряхнул джинсы. Оглядев выходящие во дворик окна домов, нырнул в проём. Для порядка походил по комнатам, усиленно подышал, вспоминая прошлое, школу, Сашку, и не заметил, как соскользнул в темноту. Прокашлялся и открыл глаза.

Он стоял на грунтовой дороге, точнее, улице, ведущей к дому Алтын. От дороги отходила тонкая тропинка, по ней Данил и Сашка бегали к Озерейке. Солнце висело высоко, но грело едва-едва, спине и плечам было зябко. На обочине пучками росли белые подснежники, чуть дальше проклюнулись жёлтые мелкие цветочки, они появлялись в палисадниках раньше всех остальных, названия Данил не знал, бабушка называла их просто первоцветами.

В руке Данил держал пакет с потёртыми ручками и рекламой сигарет «Мальборо». Он открыл его, на дне лежала зачерствевшая булка хлеба и банка с отварной перловкой. Так себе сухпаёк. Данил нахмурился, ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, куда он нёс пакет. Кажется, он попал в тот день, когда впервые побывал в гостях у Алтын. Тогда ещё взял из дома еду и сказал маме, что пошёл с Сашкой на речку подкармливать уток. На речку он, конечно, не пошёл. Пакет забыл в прихожей у Алтын.

Сделав шаг, Данил остановился. Вот он, решающий день, как он и загадывал. Впервые с тех пор, как начал бывать в Адмиральском доме, он мог повлиять на действительно важное событие. Да только выбора, по сути, не было. Он не мог не пойти к Алтын, ведь иначе никогда не родится Ильяс. Это главное, важное. Важнее поступления в мореходку и осуществления мечты.

Сжав ручки, Данил пошёл по дорожке на чаепитие к Алтын, надеясь, что его выбросит в настоящее до того, как он её увидит. Пусть этот опыт достанется Данилу из прошлого. Постыдный, приятный, нелепый… всё же его собственный опыт и, скорее всего, повлиявший на то, кем он в итоге стал.

Школа существовала двадцать четыре года, девятнадцать из них праздновали Бал пионов. Так пышно и своеобразно отмечали день рождения школы. Нарочно придумали оригинальную традицию, которой не было у других. Обычно в середине апреля погода позволяла проводить бал на улице, во внутреннем дворе. Окна украшали большими искусственными цветами, ученики начальных классов плели из розовых и белых салфеток гирлянды цветов, их натягивали в несколько рядов от окна к окну по диагонали. Подготавливали цветочные фотозоны. Несмотря на то что бал носил название пионов, в избытке было всех цветов. В ход шли тюльпаны, нарциссы, ромашки, как живые, так и искусственные.

На мероприятие обязательно приезжали местные журналисты. Снимали красивые ролики и брали интервью у директора. Тот важно и напыщенно вещал о преемственности традиций и умении сплотить учеников ради общей идеи. Поэтому Балу пионов уделялось особое внимание. Готовились к нему тщательнее, чем к последнему звонку.

Когда и как зародилась традиция дарить пион и выбирать пару, никто не помнил. Но, начиная с марта, старшеклассницы шушукались в коридорах и фойе, строили предположения, кто окажется среди дарителей и одариваемых. Для тех, кто уже встречался, интриги не было. Но Бал пионов порой приносил сюрпризы, именно в этот день образовывались новые пары и распадались существующие.

Каждая параллель, начиная с пятого класса, готовила один номер. Задействованы были лучшие из лучших. Никаких кривляний под современные тренды из социальных сетей или чтения сомнительного рэпа. Только проверенная классика. С малышнёй работали приглашённые артисты из дома культуры. Восьмые классы выставили ученицу, неоднократную победительницу поэтических конкурсов со стихотворением Ахматовой, девятые — танцевальную пару с аргентинским танго, тоже не школьного уровня, а победителей городских и приз ёров краевых соревнований. Параллель десятых подготовила номер с гиревиками. Под музыку им предстояло показательно перебрасывать гири и толкать их вверх, будто те ничего не весят. Выглядело это не менее зрелищно, чем танго и стихи. За творческий номер выпускников отвечала Валя. Она репетировала песню Виктора Цоя «Кукушка».

Ильяс присутствовал на нескольких прогонах и остался под большим впечатлением. Валя, безусловно, была талантлива, умела не просто петь, а проникать под кожу и будоражить эмоции. Ни подтанцовки, ни яркого сценического образа. Простое белое платье и песня, для которой вообще не нужно никакой суеты, только голос.

Концерт завершал тот самый Бал пионов. Из старших классов выбрали по две пары, им предстояло заканчивать праздник. Естественно, от «бэшек» назначили танцевать Ришу и Диану. С той самой памятной ссоры в начале года они не общались, но репетировать приходилось вместе чуть ли не каждый день.

Ильяс не участвовал ни в номерах, ни в заключительном танце, но иногда присутствовал на репетициях, как спутник Вали. Их отношения выглядели странными со всех ракурсов. В первую очередь со стороны Ильяса. Гулять они начали ещё в конце января. Но сначала это действительно были прогулки, за руки они не держались, не обнимались и не целовались. Большую часть времени Валя рассказывала о том, какая Риша замечательная. Ильясу это было на руку и действительно интересно. Даже не пришлось наводить беседу на объект симпатии, Валя сама охотно говорила о подруге, то припоминала смешные случаи, то рассказывала про соревнования. Знакомы они были давно, историй накопилось много.

Четырнадцатого февраля всё изменилось. Ильяс решил, что раз они вроде как пара, он обязан подарить цветы. Купил три розы, на большее у него не хватило ни денег, ни фантазии. Преподнёс Вале перед прогулкой и поцеловал. Вообще хотел в щёку, но Валя повернулась, и случился поцелуй куда-то в уголок губ. Она обхватила его за шею и поцеловала, как следует. Активность была её, Ильяс только подставлял губы. Вот так бездарно он растратил свой первый поцелуй. Первый раз произвёл странное впечатление, вроде приятно, но странно. Непривычно. Позже он распробовал этот процесс, особенно понравилось, что под прикрытием поцелуев можно рыскать ладонями по телу.

После подарочного букета всё изменилось. Сначала Валя избегала Ильяса. Несколько дней вообще не выходила на связь, а потом случилась третья метаморфоза: о Рише они больше не говорили, Валя больше не хотела довольствоваться редкими прогулками, звонила и писала, требовала, чтобы в школе явно показать, что они теперь пара, и сесть за одну парту. Ильяс оказался не готов к такому напору, Валя ему нравилась, вызывала вполне естественные желания, но она не была Ришей.

Отряхнувшись от собственных проблем, Ильяс заметил, что в классе снова произошло перераспределение симпатий. Обе Крючковы снова дружили с Дианой, с Ришей практически не общались. Риша легко собирала вокруг себя толпу обожателей, в которой не было её близких подруг и Евгения. Тот снова был сам по себе. Но однажды Ильяс поймал его на пристальном разглядывании Иры. Как же знаком был ему этот тоскливо-голодный взгляд. Уже несколько лет Ильяс так же смотрел на Ришу.

Валя наседала. Она хотела официального объявления их отношений. Скорее всего, рассчитывала получить пион на балу в апреле. А Ильяс всё больше тосковал по несбывшейся мечте. Риша тоже смотрела на него, порой ему казалось, что печально и многозначительно.

Расстаться с Валей шестого марта не получилось. Олег и Данил отговорили от этой затеи.

— Даже не думай. Потом будешь самый жадный и подлый.

— Лучше после девятого. Презент вручён, ты не в списке идиотов, которые расстаются перед праздниками, чтобы сэкономить на подарках.

— А потом у неё день рождения.

— Когда?

— Двадцать пятого.

— Тогда нужно втиснуться между восьмым марта и днём рождения.

Ильяс устал бегать от Вали, при этом, когда они встречались, целовался с ней с большим удовольствием. От этого диссонанса его коробило. Когда Вали рядом не было, то и не хотелось ни объятий, ни поцелуев, но если они встречались, он с удивлением осознавал, что всё не так уж и плохо.

Вечером, возвращаясь с занятий у репетитора по физике, он обдумывал дурацкую ситуацию. Прокручивал в голове наиболее мягкие, но убедительные слова, чтобы наконец с ней расстаться. В глубине души ворочалась подленькая и неприятная мысль: вдруг он расстанется, с Ришей в любом случае ничего не выгорит, а он потеряет Валю? Его бесила эта мысль и совершенно точно не красила. Он в реальности столкнулся с поговоркой про синицу в руках и журавля в небе. Готов ли он остаться ни с чем? Или надо рискнуть?

Из проулка между домов раздался крик.

— Отвалите от меня!

Ильяс дёрнулся. Он сразу узнал голос Риши. Под аркой, ведущей к многоэтажке, двое парней наседали на беззащитную девушку, и он не ошибся, это была именно Риша. Пульс тут же подскочил, сердце зачастило.

Она выставила вперёд рюкзак, защищаясь, её голос дрожал, в глазах стояли слёзы.

Парень пытался схватить её за руку.

— Да чё ты? Пойдём, погуляем. Мы добрые. Не обидим красивую девушку.

— Отвалите. Никуда я с вами не пойду!

— Познакомимся, подружимся. Кофе-чаю попьём, — добавил второй парень.

Ильяс достиг арки, встал перед Ришей и отодвинул её за спину.

— Идите вдвоём попейте. У вас и так есть компания.

Двое переглянулись, не отступили.

— Иди гуляй, мальчик.

Ильяс взял Ришу за руку и решительно потянул на тротуар, подальше от тёмной арки. Его дёрнули за плечо, он попытался выпутаться и скинул руку, но тут же получил кулаком в лицо. От боли потемнело в глазах, во рту стало солоно.

Не раздумывая, Ильяс ответил, практически на инстинктах. Пригодился опыт драки со Свиридовым. Хулиганы, видимо, не ожидали отпора, драка затухла, едва начавшись. Плюнули и пошли в другую сторону.

Несколько секунд Риша растерянно смотрела на удаляющиеся спины, потом развернулась к Ильясу и неожиданно заплакала.

— Я так испугалась. Не понимаю, откуда они взялись.

Ильяс пощупал разбитую губу. Адреналин схлынул, в голове гудело от удара, а губа пульсировала болью.

— Странно, не пьяные, на вид вполне нормальные. Чего они к тебе пристали?

— Не знаю. Просили познакомиться, а я грубо ответила, может, спровоцировала их. — Она снова всхлипнула.

Вытерев кровь с губы, Ильяс приблизился вплотную и обнял её. Успокаивая, погладил по голове.

— Всё нормально. Они уже ушли. Тише-тише.

Риша зашевелилась в его объятиях, выпростала руки, уронила рюкзак на пол и обняла в ответ. Несколько минут дрожала, уткнувшись носом его кофту, потом подняла взгляд и посмотрела на Ильяса восторженно и доверчиво.

— Ты такой… Спасибо, что прогнал их. Как хорошо, что ты оказался рядом.

Она привстала на носочки и поцеловала Ильяса в губы. Он вздрогнул, губа тут же отозвалась ноющей болью, но он не оттолкнул Ришу и не попытался отстраниться. Утонул в новых ощущениях. Ни один поцелуй с Валей не был похож на этот болезненный, затяжной поцелуй с Ришей. Она первая отклонилась, нежно коснулась пальцем разбитой губы Ильяса.

— Прости, пожалуйста. Тебе, наверное, больно.

— Пройдёт, — с наигранной беспечностью откликнулся Ильяс. — Тебя проводить?

— Не откажусь.

Подняв рюкзак, Риша дождалась, когда Ильяс возьмёт её за руку, и медленно пошла по тротуару. Поцеловались они ещё дважды. Самым долгим стал прощальный поцелуй. Ильяс не торопился распускать руки, как с Валей, обнимал ласково и осторожно. Еле расстались.

Она улыбнулась ему, стоя на верхней ступеньке, и помахала рукой.

— До завтра, Ильяс.

— До завтра.

Ильяс отошёл от подъезда опьянённый счастьем. С запозданием припомнил, что совет стать рыцарем давала бабушка Варя, а он, дурак, не послушал. Не представлял, как разыграть побоище или найти ситуацию, в которой Рише понадобится спасение. Эти хулиганы свалились будто с неба, внезапно, но очень вовремя. Но теперь необходимость расстаться с Валей горела сигнальным огнём. Дальше тянуть было нельзя.

В школе они так и не поговорили. Точно не та тема, которую можно быстро обсудить между уроками на перемене. Ильяс ёрзал под взглядами Вали и Риши. Они обе смотрели на него и ждали действий. В начале года он не представлял, что окажется в подобной ситуации, пусть и льстящей самолюбию, но ужасно неловкой. Витька отвлекал разговорами и сам того не зная, спасал от двух одноклассниц, жаждущих беседы.

— Где харю покоцал?

— На тренировке.

— Я же говорил, небезопасное это место.

— Случайно ударился о ручку тренажёра.

Ильяс решил поговорить с Валей после репетиции, а пока о том, что случилось вчера вечером, ни в коем случае никто не должен знать. Обидно для Вали, и ему уж точно не льстит такое поведение.

Из-за репетиции пришлось пропустить курсы в университете. Ильяс наблюдал за гиревиками, поглядывая на часы, приближалось время занятий у репетитора, а Валя ещё не закончила петь. Когда привезли заказанные для бала платья, визг поднялся такой, будто приехал Версаче с последней коллекцией из Милана. Риша ринулась в класс вместе со всеми, кому предназначались новые наряды. Валя наконец отдала микрофон ди-джею и сама направилась к Ильясу.

— Всё. Я свободна. Успеем погулять.

Ильяс взял свой рюкзак, подхватил сумку Вали и поторопился убежать из школы, пока не вернулись вальсирующие в новеньких платьях. Он не хотел, чтобы Риша видела его с Валей.

Отдалившись от школы на несколько кварталов, Ильяс пошёл медленнее, отдышался и сразу же начал заготовленную речь.

— Нам нужно поговорить…

Тут его великолепная речь дала сбой. Валя смотрела на него прямо и сердито:

— Чёрт, только не говори, что нам нужно расстаться.

— Что? Как… блин. — Он вздохнул и признался: — Ты права.

— Почему?

— Не хочу тебя обманывать. Ты замечательная, но я всё ещё люблю другую.

— Ришу?

Ильяс отвёл взгляд. Валя выдернула из его рук свою сумку и быстро пошла по тротуару. Но сделав несколько шагов, остановилась и вернулась обратно. Ткнула Ильяса пальцем в грудь.

— Ты ещё пожалеешь. Риша потопчется по тебе и пойдёт дальше. Ты ей быстро наскучишь. А со мной могло быть настоящее. Ты мне очень нравился. Очень.

— Прости, — произнёс Ильяс уже в её спину.

Валя уходила быстро, не оглядывалась, а он смотрел ей вслед со смешанными чувствами. Вроде правильно всё сделал, но почему так муторно и грустно? Может, Валя нравилась ему больше, чем он подозревал, или он просто к ней привык? Всё же она стала первой, с кем он целовался. А ещё она прикольная, любит ту же музыку и мурашечно поёт. Да за один её талант несложно влюбиться.

Мысли о Вале не оставляли Ильяса несколько дней. Риша заболела и не появлялась в школе. А он ходил словно пришибленный, как сказал дед, будто его поцеловал короткохвостый электрический гнюс. Все переживали из-за ЕГЭ и Бала пионов, а он всё никак не мог встряхнуться и выбраться из апатии. Не помогали тренировки в «Титане» и занятия у репетиторов, осталась надежда на волонтёров и свежий воздух.

На выходных «Добровольцы» убирали центральный пляж. Ильяс участвовал не во всех их акциях, но почти всегда приходил на всё, что связано с морем. С вечера предупредил Тоню, она сначала прислала пачку новеньких мемов, а потом согласилась поучаствовать в уборке с утра и до волнореза.

Они перебрасывались шутками и слушали музыку. У Ильяса остался один наушник, другой забрала Тоня. Периодически она хмыкала:

— Как ты слушаешь эту муть? Парля, пурлю, фирлю, тюмо. Ни слова не понятно и ощущение, что они нарочно кривляются.

— Конкретно эта песня довольно грустная, хотя мотив весёлый. Там о сожалении, что время проходит, и многое упущено и сделано зря.

— Давай я свою подборку включу.

— Включай, — согласился Ильяс.

Тоня любила русский рок, причём выдержанный, припыленный временем. В ушах забухало и заревело, но он не попросил выключить. Когда добрались до волнореза, слились со второй группой волонтёров. Ильяс с изумлением обнаружил в ней Евгения. Тот тоже не ожидал увидеть знакомого, явно удивился. Кивнул Ильясу и продолжил накалывать на палку с шипом мелкий мусор.

Через полчаса убирали уже втроём, а мостом к общению послужил любимый Тоней рок. Евгений услышал мелодию и поинтересовался, кто тут поклонник «Арии»? Завязалась беседа, обсудили сначала музыку, потом работу «Добровольцев» и переключились на разговор об упражнениях для спины. Тоня ушла раньше, а они так и остались в паре заканчивать уборку пляжа. Весь год Ильяс избегал Евгения, терпеть его не мог и считал заносчивым засранцем. К тому же одноклассник был виноват в том, что после Нового года Ильяс лез на стенку и тоскливо ковырял морозные узоры на стёклах.

Сделав передышку, они спустились к воде и достали перекус. Ели молча. Ильяс смотрел на волны, набегающие на пляж, вода просачивалась между камней и отступала обратно. Удивительно, в ладони она была совершенно прозрачной, но в своей массе выглядела тёмно-бирюзовой, а в дождь становилась чёрной или сизой.

Евгений бросил короткий взгляд на набережную за спиной, снова повернулся к морю, будто, что-то хотел сказать, но промолчал. Спустя десять минут всё-таки произнёс:

— Там была Риша.

Ильяс обернулся:

— Где?

— На набережной, но уже нет.

— Наверное, шла с тренировки. — Ильяс сел снова, смял пакет из-под бутерброда и отправил в мешок с мусором.

— Что у вас с ней было?

— С кем? — удивился Евгений.

— С Ришей. Я видел вас после Тайного Санты и потом у школы, ты её провожал.

Евгений выбросил в свой мешок пустую бутылку.

— Это была большая глупость. После того вечера Ира со мной не разговаривает.

— Не понимаю... — Ильяс растерялся. — А зачем ты вообще с ней целовался?

— Долгая история. Валя попросила.

— Валя?

Евгений поднялся, взял мешок и направился к группе. Ильяс догнал его, но спрашивать больше не стал. Решил выяснить подробности у Вали или у самой Риши. Так будет правильнее, без сломанного телефона и искажённой информации.

Ильяс ждал возвращения Риши в школу и жутко нервничал, может, тот вечер станет единственным, продолжения не планируется? Во время болезни она, наверное, сто раз обдумала поспешный поцелуй и давно о нём пожалела. А может, это была просто благодарность. Эмоциональный порыв, у которого нет будущего.

После уборки пляжа Ильяс заскочил в парикмахерскую. Данил сказал, что у него последняя запись около шести, после работы они вместе поедут на тренировку.

В «Фиалке» Ильяса ждал сюрприз. Помещение салона напоминало цветочный магазин. Букеты стояли в вазах, в бутылках и в вёдрах.

— Ого. Да у вас тут тоже Бал пионов намечается.

— Скорее, бал роз. Их тут больше всего. Слава богу, пахнут они меньше других цветов. Иначе я бы уже взвыла, — пожаловалась Дарья Ивановна.

— Простите, домой я десять букетов отнесла. Сегодня ещё парочку захвачу. — Оксанка отвлеклась от плетения канекалона. — Если вам надо, забирайте.

Савва отсалютовал Ильясу кружкой чая.

— Чайник ещё горячий. Садись. — Перевёл взгляд на букет красных роз. — Оксанкин ухажёр, похоже, владелец цветочной лавки. Четвёртый день заваливает её вениками. Влюбился по уши, бедолага.

Данил закончил подметать, отнёс савок и метлу в угол.

— Между прочим, ухаживает с размахом. Ладно, я побежал. Если что, аиртач я не беру до конца месяца, и так забил себе все выходные.

В машине Ильяс сразу же рассказал папе о разговоре с Евгением и озвучил догадку:

— Может, Валя нарочно попросила его поцеловать Ришу, чтобы я перестал на что-то там рассчитывать и освободился для неё? Мы как раз в конце января начали гулять. Хотя, откуда Валя знала, что я влюблён в Ришу?

— Не хочу тебя расстраивать, великий конспиратор-комбинатор, но твою симпатию было видно из космоса.

— Блин. И всё-таки. Почему Валя так поступила?

— А Риша, можно подумать, безвольная кукла, её целуют, она терпит. Нет, что-то тут не вяжется.

— Не знаю, что и думать.

— Спроси у Риши.

— Спрошу… — Ильяс замялся. — Наверное. Не представляю, как я вообще буду это узнавать. С Валей не мог нормально расстаться. Мямлил, как даун.

Как это похоже на Карину. Продала посуду, технику, почти всю мебель оставила новому жильцу, но все книги забирает с собой, даже старые и потрёпанные. Олег переместился к нижней полке стеллажа и достал стопку в одинаковых коричневых обложках с золотым тиснением «Поэты серебряного века». Бережно переложил в коробку.

Он сам вызвался помочь, уложить в коробки оставшиеся вещи и домашнюю библиотеку, собранную ещё родителями Карины. Её поезд уйдёт через четыре дня, а книги отправятся в путешествие послезавтра вместе с раритетным комодом и наборным столиком из пяти пород дерева.

Карина смахивала пыль с коллекции книг Джека Лондона, задумчиво рассматривала корешки.

Олег взял с полки новый сборник, купленный в Краснодаре после посещения концерта Дмитрия Кравченко, и открыл наугад. Молча прочитал начало стихотворения, последние строки произнёс вслух:

Дашь

мне секунду на разбежку?

Я срываюсь, как болид,

и врезаюсь где-то между,

тем что любит и болит7[7].

Карина отвлеклась от складывания книг в коробку, посмотрела на Олега долгим печальным взглядом. Никак не прокомментировала его поэтическое выступление, сказала совсем другое:

— Нужно упаковать хрустальные бокалы.

— Да, конечно. Они бьющиеся, надо тщательно обмотать бумагой.

Двери хлопнули. В комнату вошла сестра Карины, Агния. Оглядев стопки не сложенных книг, покачала головой:

— Тут работы ещё на три дня. Что ж вы так медленно!

— Три шкафа уже разобрали, — ответил Олег, хотя хотел сказать другое: «Я бы эти книги вечность складывал, тайком вынимал и снова складывал».

Агния ему не нравилась. А он никогда не нравился ей. Она не скрывала этого, считала, что моряк не пара её утончённой сестре. Агния была старше на пять лет и пошла по стопам матери — литературно критиковала книги начинающих и продолжающих писателей. Её дети давно выросли и осели в Москве. Раньше Агния легко подлавливала его на незнании некоторых книг или картин, но с тех пор прошло много времени, теперь Олег сам мог устроить ей культурный экзамен.

Бросив обеспокоенный взгляд на часы, Агния оценила полупустую комнату.

— Успеем до вечера? Хотела сходить куда-нибудь в Новороссийске, приобщиться к местному искусству, так сказать.

— Успеем. Можно в музей сходить или в галерею. Она до семи работает.

— Мы же на балет сегодня собирались. На «Спящую красавицу», — напомнил Олег.

— А у тебя нет, случайно, ещё одного билета?

— Нет. — Олег встал, выпрямил онемевшую спину. Не хотел показывать, что у него что-то болит, сделал вид, что просто решил поглядеть в окно. — Я пришлю код на оба билета. Сходите вместе.

— Спасибо тебе огромное! — неискренне воскликнула Агния.

Оставив Карину в компании сестры, Олег вернулся домой. На работе он взял больничный, переходящий в отпуск. А там видно будет. Может, вообще уволится. Он до последнего надеялся, что Карина останется с ним, но, судя по всему, она уже всё решила. А он, дурак, верил, что сможет её удержать вниманием, прогулками, привычкой. Оказывается, привычка выработалась только у него, такая стойкая, что стала жизненно важным инстинктом, как дыхание или сердцебиение. Он не представлял, как будет жить без Карины.

Дома его встретила Маруся, причём не фигурально выражаясь. Она умудрилась сбежать из чашки и ползала по ламинату в коридоре, оставляя влажные тропинки. Жмурик наблюдал за ней из угла с гримасой ужаса на лохматой морде. Олег поднял улитку и отнёс в гостиную. Посадив обратно, достал для неё капустный лист из холодильника и нарезал авокадо.

Нужно было переодеваться, мыть руки и готовить ужин, а он сидел прямо на полу рядом с чашкой и наблюдал, как жадно ахатина трескает капусту. Не отреагировал он и на шаги в коридоре.

Данил разулся и заглянул в комнату:

— Привет.

— Привет.

Переодевшись в домашнее, Данил включил чайник и сел рядом с Олегом.

— Балуешь Маруську.

— Ага.

— Собрали вещи?

Олег кивнул, подсунул руку под улитку и взял на ладонь.

— Ещё немного книг осталось. Пусть Агния сама их собирает.

— Стерва, — коротко описал её Данил.

Обычно Олег спорил, говорил, что она просто строгая женщина-командир, не встретившая свою настоящую любовь, а потому злая по жизни. Но сегодня согласился. Агния увозила от него Карину и явно злорадствовала, что её прогнозы насчёт их брака и вообще отношений полностью сбылись.

Данил налил чай в обе чашки, одну протянул Олегу.

— Пап, скажи честно, ты не устал вечно совершенствоваться и тянуться за ней? Ты всё время штудируешь иностранные языки, занимаешься танцами, научился разбираться в живописи и балете, постоянно бродишь по концертам и музеям. Всё ради Карины.

Вернув улитку в чашку, Олег вымыл руки и взял из рук Данила кружку с чаем.

— Жаль, что в жертву нашей любви я принёс море. Вот это действительно больно. Но ради Карины я готов всю жизнь ходить на цыпочках. Только ей этого не нужно.

— Какая же мучительная у вас любовь.

— Неправда. Большую часть времени она дарила мне крылья. Неужели ты не любил вот так, по-настоящему, сильно?

Данил вздохнул:

— Так долго точно не любил. Но, честно говоря, хотелось бы. Да только Сашка пропала. Её номера ни у кого нет. Наверное, если хакеру нужно спрятать электронные следы, он лучше всех знает, как это сделать.

— Да уж. Ситуация.

— Я бы сказал, банальная ситуация. Она не планировала продолжения. Вот и всё. Иначе давно нашла бы меня или позвонила. — Данил встал. — Ладно, не буду грузить, у тебя своих печалей полная тележка. Ты когда уплываешь?

— Корабли не плавают, а ходят.

— Уходишь когда?

— Послезавтра.

Пообедав с Данилом, Олег позвонил Павлу. Сегодня они не планировали видеться, но Агния освободила ему вечер. Договорились встретиться с другом на набережной.

Павел ждал в тени большого тканевого зонта, лениво потягивал пиво из высокого стакана, скользил взглядом по шумной малышне и галдящей молодёжи. Олег сел на свободный стул, подозвал официанта и тоже заказал себе пиво. Несколько минут молча созерцали бухту. Конец апреля баловал солнцем, на синем, высоком небе плавало одно-единственное, заблудившееся в лазурных просторах облако.

Павел отодвинул пустой стакан.

— Все документы в порядке. Записал тебя камбузником. Это временно. Извини, не могу подвинуть другие должности, а для матроса ты слишком ценный экземпляр. В перспективе можно оформить электромехаником. Это точно твоё.

— Спасибо.

— Почему сейчас? Столько времени прошло.

— Карина уезжает. Теперь я могу вернуть себе море.

Павел придвинулся вместе со стулом, чуть наклонился вперёд.

— Ты опять о бреднях мексиканца? Прости, но это чушь чистой воды. Как можно было столько лет жить, оглядываясь на его пьяные предсказания?

— Видимо, не стоило. Или нужно было не тянуть с признанием и рассказать о Даниле гораздо раньше. А так получается, я обманывал её десять лет. Но оказалось, чтобы заслужить её прощение, нужно не столько же, а гораздо больше.

— Как у тебя всё сложно, Олежа, меньше нужно книжки читать и ходить по драмтеатрам. Жизнь, между прочим, одна, а ты её разбазариваешь на вступление и пролог. Всю жизнь провёл в зале ожидания. Пора в путь.

Олег не стал спорить, хотя думал иначе. Карина была его главным путешествием, смыслом жизни. Он не сказал ей, что уходит в море за день до её отъезда. Ни к чему ей знать и переживать. На завтра договорился о последней встрече, в этот раз не в театре, не в музее и не на танцах.

На следующий день Олег заглянул на работу к Данилу, чтобы сбрить бороду. Дарья Ивановна отговаривала, но он остался непреклонен. Кто эту щегольскую растительность будет приводить в порядок на судне? Никто. Проще побриться.

Цветочный водопад в «Фиалке» завершился согласием Оксанки сходить на свидание с настойчивым кавалером. Карина обожала розы, но Олег решил подарить ей букет гортензий, этот цветок оказался замечательным детектором.

Олег припарковал машину у дома Карины и поднял взгляд. Агния выглянула из открытого окна и махнула ему рукой, призывая подняться. Он взял букет и поправил воротник белоснежной сорочки.

Двери открыла Карина. Увидев букет, улыбнулась:

— Надо же, какие красивые! Почему-то никто никогда не дарил мне гортензии.

Забрав цветы, она отнесла их в комнату. Судя по звукам, искала вазу. В прихожую вышла Агния, оглядела Олега.

— Зачем цветы? Послезавтра уезжаем. Завянут в пустой, уже чужой, квартире.

Карина обошла сестру, на ходу надевая поверх лёгкого платья плащ.

— Тепло же, — удивилась Агния.

— Вечером обещают похолодание, у моря ветер сильнее, — объяснила Карина.

Олег отметил, что прогулка планируется долгая. Может, он сумеет убедить её в своей любви и вымолить прощение.

В этот раз гуляли не по набережной. Отправились на другую сторону Цемесской бухты. Карина не спрашивала, куда они едут, разглядывала в окно море, будто пыталась насмотреться на него и надышаться солёным воздухом. Пропетляв по серпантину, выехали за город и остановились напротив памятника Морякам революции. Гигантский каменный матрос словно вырос из скалы и навис над обрывом. Приклонив колено, он обнажил голову и зажал бескозырку в руке.

Напротив матроса, с другой стороны дороги расположилась смотровая площадка и каменный куб-визор, символизирующий тонущий корабль. Внутри куба из красного стекла был высечен флажный сигнал морского семафора, означающий «Погибаю, но не сдаюсь». У Олега этот памятник вызывал ощущение глухой тоски. Он много раз перечитывал историю этого трагичного для Черноморского флота события и каждый раз с болью признавал, что выбора не было. И будь он капитаном одного из восемнадцати затопленных кораблей, поступил бы точно так же. В июне 1918 года корабли выпустили друг в друга торпеды и ушли ко дну.

С высокого берега открывался потрясающий вид на море и Новороссийск, корабли казались игрушечными, а вода — как никогда яркой, с трудом представлялась драма, развернувшаяся в бухте чуть больше ста лет назад. Площадка пользовалась популярностью, машины часто останавливались на вираже, подъезжали и автобусы. Из салонов то и дело высыпали люди, фотографировались и снова загружались в автомобили.

Карина постояла рядом с кубом, провела по нему кончиками пальцев и подошла к краю площадки. С кромки парапета в сторону моря смотрели стрелки с силуэтами кораблей, указывающие на места их затопления.

Ветер заглушал разговоры и уносил обрывки фраз. Весёлый смех диссонировал с причиной появления этого памятника. Карина спустилась с забетонированной площадки на протоптанную грунтовую тропу вдоль каменного постамента и вновь обернулась к морю. Ярко светило солнце, город проснулся и радовался весне. Олег подумал, что в день их разлуки уместнее смотрелся бы шквальный дождь или хотя бы хмурое небо. Но нет, природа ликовала.

Больше десяти лет он не обнимал свою жену просто так, не в танце. Он держал её за руку во время прогулки, помогал надеть пальто, касался её пальцев, когда дарил цветы, но не обнимал. Так странно рукам было вспомнить это забытое ощущение родного тела. Карина не оттолкнула, повернулась и положила ладони ему на грудь. Олег поцеловал её сначала в висок, скользнул губами по щеке и осторожно коснулся губ.

Карина вздохнула, произнесла почти шёпотом:

— Прости, что не могу тебя простить. До сих пор больно.

Он снова поцеловал, но уже отчаяннее и настойчивее.

— Прости меня за эту боль. Прости.

Поцелуи становились всё продолжительнее и горячее, Карина дрожала и отвечала с такой же отчаянной страстью. Олег отстранился и с горечью признался:

— И прости, что, даже если бы мне предложили вернуться в прошлое и всё исправить, я бы ничего не изменил. Ильяс и Данил — это часть моей реальности. Я не представляю жизни без них. Так же как и без тебя.

До самого позднего вечера Карина позволяла себя целовать, но Олег чувствовал, что между ними ничего не изменилось. Он не смог её убедить. Не смог вернуть.

Олег привёз Карину домой в сумерках. Проводив к подъезду, поцеловал её руку и молча ушёл. Она не пыталась задержать. Отпустила его и отпустила их прошлое. Что ж, и ему пора расстаться с несбыточными надеждами.

«Малыш» Павла уходил в полдень. Ему некогда было беседовать с Олегом, перед отплытием он проверял документы и покрикивал на матросов. Кивнул Олегу, сказал, где разместить вещи, обещал позже нормально познакомить с командой и снова убежал.

Накануне отплытия Олег не мог уснуть. Ворочался, вспоминал поцелуй Карины, слова мексиканского чудака и знакомство с Варей. Ближе к утру перебрал в голове драгоценные воспоминания, связанные с приездом Данила и взрослением Ильяса. Он сказал правду: даже зная, что может спасти брак, он ничего не стал бы менять.

Утром, собираясь выезжать, Олег напомнил Данилу:

— Помоги Карине погрузить коробки с книгами, а в час приезжай в порт прощаться. Карине ни слова. Ты обещал.

— Она удивится, что ты не приехал помочь с погрузкой.

— Не удивится. Скорее всего, думает, что я приеду завтра на вокзал. А может, и нет. Мы уже вчера попрощались.

— Пап. Ты же вернёшься? Не нравится мне твоё настроение.

— Кто из нас верит в кракена?

— Все, — вмешался Ильяс. — Я тоже приду к часу попрощаться. Привези мне из Америки какую-нибудь неведомую хрень.

— А поконкретнее можно?

— Что-нибудь южноамериканское и необычное. Можно даже колючее.

— Понял, принял.

Так может, и байка о барракуде с золотой чешуёй не выдумка?

Данил привык к тому, что Олег много и красочно рассказывал о море, но при этом всю жизнь работал в порту. Сколько Данил его знал, он был не морским, а портовым волком, правда, с большой фантазией. Данил всерьёз считал, что отец на самом деле никогда не ходил в море, а только воображал себя участником опасных и красочных приключений.

Прошла уже неделя, а Данил никак не мог привыкнуть к отсутствию Олега и возможности поделиться с ним мыслями и переживаниями. Сейчас он бы с удовольствием послушал байку об акуле, внутри которой обнаружился живой водолаз. Или о рыбе-капле с уродливой, совершенно человеческой мордой. Однажды её выловил капитан балкера «Прелесть» и перепутал со своей женой. Ну, очень она была похожа на его супругу.

До отплытия «Малыша» Данил каждый день приезжал в Адмиральский дом и пытался попасть в прошлое, в котором Карина была бы рядом. Он хотел убедить её, повлиять на её решение, сказать важное, чтобы в будущем у этой ледяной королевы растаяло сердце, и она не уехала в Подмосковье. А Олег не ушёл бы в море с тяжёлым сердцем и фаталистическим настроем.

В середине апреля у южной стены Адмиральского дома зацвели гортензии — пушистые голубые колобки. За ними никто не ухаживал и никто не срывал для букетов. Цвели пышно, но скоротечно. Данил поглядывал на них и торопил отцвести, пока дом не снесли, иначе их засыплет пылью и придавит камнями. А гортензии всё цвели, будто в последний раз.

В предыдущие посещения Адмиральского дома Данил всегда проваливался в прошлое, но теперь что-то сломалось. Всё начиналось как обычно: становилось трудно дышать, в глазах темнело, но настоящее не отпускало. Из десяти попыток только четыре закончились удачно. Данил нервничал и возвращался к развалинам снова и снова. К сожалению, он не так часто общался с Кариной, чтобы у них было общее прошлое. Иногда он оказывался за день или два до того дня, в котором они виделись, но прицельно попасть в нужный момент ни разу не смог.

Зато смог сунуть дождевик в пакет с розжигом перед поездкой в «Ивовую рощу», убедил Олега взять наличные для покупки цветов, засунул запасные ножницы в чехол с инструментами накануне «Битвы парикмахеров» и, самое главное, заранее позвонил в скорую в тот день, когда у Олега случился инсульт.

Но с Кариной так и не встретился.

В начале мая в Новороссийск приехала Варя Андреевна. Данил уговорил маму отпраздновать Пасху не в одиночестве. Она согласилась погостить несколько дней. Из Васильевки привезла лукошко домашних яиц, жирный творог и разукомплектованных по частям кур. На одну тушку приходилось шесть крыльев и десять желудочков.

Неодобрительно оценив холостяцкое припыленное жилище, сразу же приступила к уборке, а потом к готовке.

Ильяс ликовал. Возвращаясь из школы, он получал полный столовский комплект: первое, второе и компот. К чаю чаще всего подавалась домашняя выпечка. Полотенца сразу же стали мягкими и обзавелись цветочным ароматом. Жмурик и Маруся перестали голодать и выпрашивать еду как профессиональные побирушки.

В день Пасхи весь стол был заставлен сдобными куличами, пока ещё без белых снежных шапок. Варя Андреевна взбивала белки с сахаром по старинке, вилкой и размышляла вслух:

— Нужно ещё творожных сделать. Хотя бы пару штук. Хорошо хранятся и на завтрак самое то. Полезно и питательно.

— Боюсь, к возвращению Олега мы будем мало отличаться от бесформенной Маруськи. — Данил утопил яйцо в цветной воде и выглянул в окно.

За стеклом торжествовала весна. На каштанах проклюнулись дурманящие свечки, берёзы обвешались серёжками и игриво звенели ими на ветру. Соседка Екатерина убрала с клумбы стебли ранних, уже осыпавшихся тюльпанов и подвязала кусты розовых пионов. Теперь, в отсутствие Олега, Данил помогал ей с грязной работой. Вчера рыхлил землю вокруг кустов и относил в контейнер за углом обрезанные стебли.

— У Ильяса только сейчас хоть какие-то щёки проклюнулись, пусть ребёнок ест на здоровье.

Ильяс кивнул. Ему нравилась скатерть-самобранка на завтрак, обед и ужин, его очередь стоять у мультиварки отодвинулась куда-то за майские праздники. Он достал из воды выкрашенные в зелёный цвет яйца и, пока они остывали, окунул в краску один конец сосиски. Чуть подержал и опустил другой край в красный цвет. На тарелке уже лежало несколько цветных сосисок, морковка и две картофелины. Лучше всего окрашивались именно розовые колбаски.

— Господи, кто это есть будет? Цвет ядрёный.

— Я буду, — Ильяс продемонстрировал наколотую на вилку двухцветную сосиску, похожую на стрелку компаса.

Варя Андреевна закончила взбивать глазурь и протянула Данилу.

— Мажь, только смотри, если жидко, я ещё поболтаю.

Данил покрыл белой шапкой первый кулич, убедился, что глазурь держится крепко, и передвинул Ильясу, чтобы тот украсил макушку цветной посыпкой.

— Мам, может, ты всё-таки переедешь в город? — в который раз предложил Данил. — Смотри, как удобно: мы всегда можем увидеться, а вечером в твоём распоряжении кино, театры и набережная.

— Дань, ты опять? Вот буду старая и немощная, тогда приеду. А пока я сама справляюсь, и мне хорошо в своём доме. В городе не моё, неуютно. Ильясу полезно в деревне бывать: свежий воздух и трудовое воспитание как-никак. А тут у вас в четырёх стенах я заскучаю. В Васильевке огород, хозяйство, своя клубника и петрушка. Всё, не уговаривай.

Ильяс выложил посыпкой кошачью морду, перевёл взгляд на разомлевшего на подоконнике Жмурика.

— О, а если ему хвост покрасить или пузо?

— Себе башку покрась.

— А можно?

— Нет! — в один голос ответили Данил и Варя Андреевна.

Данил хмыкнул. И этот великовозрастный балбес ещё крутил любовь! Несерьёзный и незрелый, в голове сплошные глупости. Хотя он в семнадцать лет был точно такой же. Вытянулся, напитался бешеными гормонами, а самостоятельность и ответственность отросли позже. Пусть гуляет, учится, успеет ещё настрадаться от любви.

Украсив ещё несколько куличей, Ильяс поднялся. Сложил в пакет несколько цветных яиц и упаковал готовый кулич в пластиковый контейнер.

— Всё, мне пора.

— Куда это ты яйца поволок?

— К Ольке. Мы договорились побиться яйцами и обменяться куличами.

Данил пошёл за Ильясом в прихожую. Пока тот обувался, держал пакет с пасхальными подношениями.

— Ты к ней домой?

— Да.

— Ты знаком с её родителями?

Ильяс выпрямился, оценив озабоченное лицо Данила, засмеялся.

— Всё… началось. Ты теперь Ольку будешь мне сватать?

— И мысли не было! — солгал Данил. — Хотя… Ты задавал ей вопрос про три желания?

Забрав пакет с куличом, Ильяс открыл дверь, но из квартиры не вышел.

— Задавал.

— И?

— Ты же не отстанешь?

— Нет.

— Во-первых, она загадала ещё три желания. Во-вторых, чтобы младший брат вылечился и смог нормально ходить. Я не знаю подробностей, но вроде после аварии он инвалид. И в-третьих, чтобы наконец-то решили проблему озоновых дыр и потепления климата.

Данил хмыкнул:

— С этим можно работать.

— Нельзя. — Ильяс вышел из квартиры. Уже спускаясь по лестнице, добавил: — Мы просто друзья.

Данил вернулся на кухню и, не скрывая широкой улыбки, продолжил украшать выпечку. Выкрашенную Ильясом еду сначала хотел выбросить, но передумал и собрал в контейнер. Может, реально съест.

Варя Андреевна сложила в коробку несколько куличей.

— Отвези в «Фиалку». Угости девочек… и Савву. Оксанке с белым изюмом, не перепутай.

Варя Андреевна не оставляла надежды сосватать Данила Оксанке. А он не стал расстраивать маму тем, что уже поздно.

«Фиалка» работала даже в воскресенье, но чисто формально. Дарья Ивановна согласилась по знакомству подстричь подругу, приехавшую в город, Савва вышел на срочную коррекцию двух сломанных на боулинге ногтей. Оксанка пообещала косы своей племяннице.

Данил распахнул двери:

— Христос воскрес!

— Воистину воскрес, — откликнулись одновременно все обитатели «Фиалки» и клиенты.

Дарья Ивановна поправила белый локон на новом парике и вздохнула:

— Я чуть не спросила, не Олег ли напёк? Забыла, что он бороздит моря. Непривычно без его визитов и баек про морских гадов.

— Представляю, сколько новых историй он привезёт. Это мама напекла и передала вам привет, — Данил ответил бодро, хотя тосковал по Олегу больше всех. И чем больше скучал, тем сильнее сердился на Карину.

Савва проводил клиентку до дверей и направился к чайнику.

— Ты готов к чемпионату?

— Я к нему каждый день готовлюсь, — откликнулся Данил. — Поехали со мной?

— Не могу. Вике рожать в начале июня. Как я её оставлю?

Оксанка не поворачивалась, но Данил перехватил её взгляд в зеркале. Она едва сдерживала улыбку, глаза светились. Дарья Ивановна тоже заметила, что Оксанку распирает от сдерживаемой радости. Та перестала плести косу, замерла, готовясь сообщить важную новость.

— Я замуж выхожу!

— За цветочного магната?

— Да!

Тут же посыпались поздравления. Данил подумал, что дома мама обязательно для приличия его поругает, что упустил такую барышню. А он был рад за Оксанку. Просто рад. А вот на Эльзу не мог смотреть: слишком сильно она походила на Сашку. Гипсовую голову по-прежнему украшали всем салоном, но Данил больше не вешал на неё наушники. Отпечаток помады слегка побледнел, но не стёрся окончательно и каждый раз напоминал о том, что он упустил.

Съев куличи, обитатели «Фиалки» разошлись. Данил немного погулял по набережной и поехал к Адмиральскому дому. Вдруг получится попасть в февральскую «Медузу» и узнать номер телефона Сашки? Если он не попробует вернуться в прошлое, будет казнить себя всю оставшуюся жизнь.

Припарковав машину, Данил направился по дорожке к развалинам дома. Ещё не доходя до обрушенной арки, понял, что дом доживает свои последние дни, а может, и часы. Обглоданные временем стены охватывала ярко-оранжевая пластиковая сетка, шапки гортензий заметно облысели, в тени многоэтажки стояли дремлющие экскаватор и бульдозер.

Данил ускорился, через несколько шагов побежал. Вихрем пронёсся вдоль ограждения в поисках прорехи или входа. Руки дрожали, в ушах тонко звенело, в голове билась мысль: «Только бы успеть, ещё раз, хотя бы раз!»

К счастью, сетка полностью не смыкалась, слева нашёлся зазор. Протиснувшись в узкий лаз, Данил пробежал вдоль стены и, найдя первое же окно, перелез через подоконник внутрь дома. Выпачкал руки и джинсы, но сейчас ему было не до этого. Никто его не остановил и не прикрикнул, что он нарушает границы. Несколько минут он постоял, успокаивая пульс. Закрыв глаза, глубоко вдохнул и попросил шёпотом:

— Ну, пожалуйста. Ещё разочек. Мне больше не надо.

Перебрав в голове воспоминания юности, он воскресил в голове последнюю встречу с Сашкой за день до того, как он женился. Роспись назначили на субботу в Новороссийске. Алтын предстояло собираться в своём доме, а Данилу — в своём. Выглаженный костюм висел на двери, под стулом стояли начищенные выпускные туфли. Месяц назад они отплясывали вальс на школьном дворе и на рассвете топтали берег реки, а завтра пройдут по красному ковру зала бракосочетаний. Данил вообще не понимал, что с ним происходит, словно наблюдал со стороны чужую жизнь, а не участвовал в собственной. В груди едва покалывало от волнения и страха.

Сашка приехала на мопеде. Он увидел её в окно и вышел на улицу. Мопед тарахтел, она не заглушила мотор, выставила ногу для равновесия и молча ждала. Он сел сзади и обхватил её за талию. Ни удочек, ни снастей не взял, у Сашки их тоже не было. Они проехали вокруг Васильевки по самой дальней от центра дороге, сначала по улице, потом вдоль реки и прямо в пшеничное поле. Солнце припекало макушки, ветер охлаждал разгорячённую кожу и надувал рубашку парусом.

Сидя за спиной Сашки, Данил уткнулся носом в её затылок, прижался крепко-крепко, будто боялся упасть. Водила она лихо. Они не разговаривали, не обсуждали его поспешную женитьбу, её планы и его резко изменившееся будущее. Проехав по грунтовой дороге через поля, мопед вернулся к его дому. Сашка снова не заглушила мотор. Дождалась, когда Данил слезет, и сказала:

— Пока.

— Пока. Ты не придёшь на свадьбу?

— Нет.

Больше она ничего не добавила. Просто уехала и исчезла из его жизни. Впрочем, как и в феврале. Исчезать она умела.

Воспоминания закончились помутнением сознания. Лёгкие тут же обожгло болью, будто Данил погрузился под воду. Но он не испугался, а обрадовался. Значит, получилось! Открыв глаза, он сразу же сощурился от яркого, бьющего в лицо света.

Он стоял на крыльце дома в Васильевке. Чуть в стороне на скамейке сидели Ильяс и бабушка Ира. Она похлопала ладонью по старой шубе:

— Дань, садись, посиди с нами.

Данил дёрнулся, к горлу подкатил комок. Он медленно спустился по ступенькам, подошёл к скамейке. Это же тот самый день. Вечером пёс Марины порвал ему штаны, а сегодня утром у неё была Сашка и пила чай. До полудня. Сейчас она там. Идти туда минут пять-семь. Он успеет, если поспешит.

Но Данил не сдвинулся с места. Опустился на скамейку и молча обнял бабушку Иру. Она похлопала его по коленке.

— Посиди, посиди. Куда торопиться? Смотри, какая погода. Наверное, весна будет тёплой.

— Будет. Будет очень тёплой и ранней. — Данил крепче обнял бабушку и поцеловал в щёку. — Я тебя люблю.

Ильяс удивлённо вскинул брови:

— Ты какой-то сегодня странный, пап.

— Я всегда странный. Мне положено. Я стилист.

Оставшееся время Данил не двигался и ничего не говорил. Просто сидел рядом, не размыкая объятий. Когда его выбросило в настоящее, он почувствовал, что в носу щиплет, развалины качались, а стены плыли, словно в знойном мареве.

Едва Данил выбрался из дома, как столкнулся с сердитым мужчиной.

— Как ты сюда пролез? Видишь, огорожено. А если бы запустили экскаватор?

— Я искал… потерял…

— Нашёл? — участливо поинтересовался мужчина.

— Нашёл.

Данил побрёл по дорожке к машине, но мотор завёл не сразу. Включил музыку в наушниках и просто сидел, глядя в окно. Мелодия была бодрой, переливалась, как ручей, голос певца звучал весело, но Данилу чудилась в словах печаль, и он никак не мог избавиться от тисков, сжавших горло. Дышал сипло и неглубоко.

Прошлое навсегда захлопнуло перед ним двери, причём с такой силой, что прищемило сердце. Он смирился с тем, что больше не сможет ничего исправить, урвал у судьбы возможность попрощаться с бабушкой, но как же обидно, что так и не сумел увидеться с Сашкой. Пусть она всё решила за них обоих, он бы попытался поговорить, нашёл бы слова.

На следующий день, позавтракав творожной пасхой, Данил вышел пораньше, чтобы прогуляться по набережной. Первая запись была только в одиннадцать часов. Он мог понежиться в постели и не спеша почаёвничать с мамой, но сегодня хотелось начать утро с прогулки. Наконец он признал, что у него не морская душа. И никогда бы он не стал капитаном корабля или матросом, осел бы в порту и, в отличие от Олега, не томился бы, словно пёс на привязи.

Он любил море, но не так сильно, как Олег или Ильяс, не так глубоко. А вот работать парикмахером ему на самом деле нравилось. Нравилось создавать красоту, радовать людей и, как бы громко это ни звучало, менять их судьбы. Хорошая причёска — лучше любого антидепрессанта и всякого украшения, залог хорошего настроения и удачного дня, а иногда — точка отсчёта для нового жизненного этапа. Люди счастливы, когда чувствуют себя красивыми и обновлёнными, а счастливые люди делают счастливыми других. Натуральный круговорот добра.

С мола на набережную сошла знакомая высокая фигура в приталенном сером платье. Данил сощурился, протёр глаза. Карина!

Она тоже его увидела и поздоровалась.

— Доброе утро, Данил.

— Доброе. — Он тряхнул головой. — Вы разве не уехали к сестре?

— Не уехала.

— А как же квартира? Вы её не продали?

Карина улыбнулась.

— Продала и квартиру, и мебель. Хорошо, что книги не успели уехать.

— Но как же? А вы где живёте?

Карина махнула рукой, предлагая продолжить прогулку по набережной.

— Это всего лишь вещи. Сейчас снимаю квартиру. Потом будет видно.

Данил резко остановился.

— Я не понимаю. Олег же ушёл в море. Или вы не из-за него остались?

— Из-за него. — Карина снова двинулась вперёд. — Почему ты сказал, что судно отходит в два? Я пришла, но было уже поздно.

— Я сказал?

— Ну да. Ты сказал, когда помогал загружать книги в машину. Перед тем, как попросил написать Олегу письмо.

Наверное, со стороны Данил выглядел странно, он пытался переварить услышанное и часто-часто хлопал глазами.

— Что я сказал? Как попросил?

— Ты попросил написать Олегу то, что я могла бы ему сказать, зная, что никогда его больше не увижу. Самое важное, самое нужное. Прощальное. И это меня напугало. Даже не так. Это меня ужаснуло. Мысль о том, что я никогда его больше не увижу, оказалась самой страшной. В этот момент я поняла, что как бы ни была сильна обида, она не сильнее моей любви. И знаешь, важно, что это сказал ты. По сути, твоё появление стало точкой отсчёта апокалипсиса моего брака. Но раньше я воспринимала тебя как причину, антагониста, главного злодея. А ты оказался человеком, сыном любимого мужчины. Весёлым, чутким, добрым. И кажется, злодей в этой истории теперь я.

Данил улыбнулся.

— Бывают истории без злодеев.

Карина ответила на его улыбку.

— Ты прав. Бывают просто человеческие ошибки. Иногда нужно уметь прощать. Могу я к тебе записаться на причёску?

— Конечно! Приходите в «Фиалку». — Данил чуть ли не подпрыгнул на месте. — А сейчас извините, мне нужно бежать.

Оставив Карину у моря, Данил ринулся к припаркованной машине. Летел, не чувствуя ног и не думая, как его забег выглядит со стороны. Неужели Адмиральский дом не снесут? Получается, Данил из будущего вернулся в прошлое и смог встретиться с Кариной. А значит, у него есть шанс!

Он торопился, по городу ехал, чуть ли не нарушая правила, едва загорался зелёный, срывался с места. Ещё поворот, ещё улица, ещё один светофор. Оставив машину на обочине, Данил выскочил из салона и побежал к Адмиральскому дому. Но едва повернул во двор, налетел на пыльную завесу. Дома уже не было. Руины сравнялись с землёй, воздух насытился серой взвесью. Среди кусков плит и перекрытий торчала оранжевая сетка, куст гортензии топорщил голые соцветия. Он успел отцвести. Его не придавило и не расплющило.

Несколько минут Данил дышал в рукав и смотрел на останки дома. А потом, развернувшись, побрёл обратно к автомобилю. Он опоздал. Вчера он уже смирился, что, возможно, увидит Сашку через год, если вдруг она придёт на очередную сходку одноклассников. А может, и никогда с ней больше не встретится. Вроде бы распрощался с надеждой, но сегодня утром она возродилась. Портала в прошлое больше нет. Но как же Данил из будущего смог увидеться с Кариной?

Телефон просигналил оповещением. Данил включил экран, чтобы проверить переписку, но увидел, что тренькнуло не сообщение, а оповещение из календаря. Сегодняшняя дата, ровно в десять: «Подними Эльзу».

Что это значит? Когда он вообще оставил эту запись в календаре? Совершенно точно он этого не делал. В голове тут же всплыл августовский день, дорога через двор в «Фиалку», музыка в наушниках. Он тогда еще сильно удивился, что открыл приложение календаря и не помнил этого.

Пришлось повторить забег, но уже в другом направлении. Криво припарковавшись колесом на бордюре, Данил выпрыгнул из машины. Споткнулся на ступеньке, но не заметил, что ударился коленом, влетел в «Фиалку».

Дарья Ивановна и Оксанка притихли, изумлённо наблюдая за взъерошенным Данилом. Из-за двери выглянул Савва. Добавил свою удивлённую морду в галерею застывших лиц. Они ожидали, что за ним сейчас ввалится толпа преследователей, маньяк или разъярённый бык.

Данил пересёк салон и замер напротив своего рабочего места. Эльза бесстрастно смотрела на него незрячими глазами. Судя по голубому банту, над её стилем сегодня уже кто-то поработал. Данил обхватил каменную голову за холодные щёки и передвинул к стене. Под Эльзой обнаружился сложенный пополам клочок бумаги. Обычный, клетчатый лист, неровно выдранный из блокнота. Данил развернул его и сощурился: записка состояла из строчки цифр и подписи: «Твоя Сашка».

Он достал из кармана телефон и набрал указанный номер. Пока шли гудки, молча смотрел на своё отражение. Ну и видок! Волосы разлохматились, щёки покрылись пятнами, зрачки расширились чуть ли не до края радужки, рубашка частично вылезла из брюк, на колене зияет дыра. Ощущение, что он сбежал из психбольницы, по пути перелез через забор и упал в кусты.

Наконец раздался щелчок соединения, и неуверенный голос с едва угадываемой надеждой произнёс:

— Алло.

— Сашка!

— Даня? Как хорошо, что ты позвонил!

Сэссон — укладка идеально гладких прядей внахлёст для создания объёма. Волосы на затылке лежат овалом, а кончики прядей немного закручиваются внутрь сами собой, без дополнительной обработки.

Шатуш — популярная техника окрашивания волос, получившая название благодаря сходству с дорогим и редким видом шерсти.

Перевод с французского – как дела?

Песня из оперы «Мольер». Поет Shaïna Pronzola.

Камила Борадзова — чемпионка России по карате в весовой категории до 55 килограмм.

«Февральские окна» — это кратковременное погодное явление, когда температура воздуха в последний месяц зимы начинает стремительно приближаться к 15–20 градусам.

Стихотворение Дмитрия Кравченко «Любит и болит»