18+ (в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера) Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Пока я вминала пальцами ног мягкий, теплый песок бухты Полумесяц, у меня в голове крутилась всего одна мысль.

Это просто ёбаная тупая идея.

По другую сторону волейбольной сетки находилось лицо, которое я ненавидела больше всех на свете: Чейз Перес. Со своими тупыми выжженными добела волосами, откровенно несексуальными татуировками на шее и руках и нелепыми короткими шортами для серфинга, которые свисали ровно настолько, чтобы обнажать ямочки над бедрами и тянущиеся вниз вены…

Соберись!

Чейз, хоть он и был, пожалуй, самым раздражающе горячим парнем на планете, к тому же являлся профессиональным спортсменом. Почему меня вечно тянуло бросать ему вызов в этих испытаниях на силу, знала только богиня. Может быть, дело было в том, что я никогда не умела отступать перед вызовом — с класса плавания для дошколят во мне бушевал дикий дух соперничества. Или, может быть, потому, что это был МОЙ пляж, а Чейз, по кличке «Эль Тибурон», Перес и его цирк из профессиональных серферов и спонсоров энергетических напитков вторглись сюда в самую магически сильную неделю года, руша всё, что я строила последние десять лет.

Но я знала, что правда была одновременно проще и сложнее. Дело было в том, что эта волейбольная площадка оставалась единственным местом, где у меня действительно была хоть какая-то власть, какое-то мастерство. Единственным местом, где я блистала, где была кем-то большим, чем просто девчонка Торрес со слабым даром и растраченным потенциалом. Здесь, на песке, с мячом в руках, я была неудержима.

Я откинула с лица выгоревшие на солнце кудри. Сейчас нельзя было об этом думать. Я не могла позволить сослагательным наклонениям и мыслям о том, «что было бы, если», сбить меня с толку. Прямо сейчас значение имела только игра — этот вызов. Победить Чейза Переса в том единственном деле, в котором я была уверена.

— Готова, Селена? Или мне сделать еще один подход на растяжку?

Его ухмылка была… ну, пожалуй, хищной — и неудивительно.

Подчеркивая свои слова, он присел на корточки, уперев руки в колени, и так изогнул торс, что это определенно подчеркивало его мускулистую, но при этом безумно мягкую на вид грудь. Заметив, что я смотрю, он переключился на легкие прыжки, отчего его грудь непристойно запрыгала.

Соберись же, блядь, Торрес!

— Я просто давала тебе фору. Знаю, ноги для тебя внове. Вот только жаль, что та морская ведьма, с которой ты заключил сделку, не выполнила обещание до конца и не забрала твой голос.

— Неа, мы с ней пришли к другому соглашению. К такому, с которым, думаю, ты отлично знакома.

Он подмигнул, и мои щеки вовсе не вспыхнули. Это от солнца.

Я глубоко вздохнула, пляжный ветер закружил вокруг меня, песчинки щекотали икры. Волейбольный мяч в моих руках подался под пальцами, всё мое внимание сузилось до гладкой желто-синей поверхности. Я справлюсь. Я смогу его победить.

— Тогда покажи, на что ты способна, Ариэль.

Я ударила мячом о песок раз, другой, и под босыми стопами зашевелился грунт. Жаркое полуденное солнце палило по рукам, а океан ровно и неторопливо дышал в двадцати ярдах от нас.

Затем я подбросила мяч над головой, сделала три быстрых шага, уперлась левой стопой в песок и взмыла вверх.

На секунду — наперекор всей гравитации — я оказалась в воздухе. Моя правая рука взметнулась назад, а затем вперед со всей силой, на которую была способна моя пятифутово-восьмидюймовая фигура, и ладонь встретилась с мячом в наивысшей точке его траектории. Звук удара, с которым мяч пулей полетел через сетку, мгновенно стер с его лица эту дурацкую, обаятельную ухмылку.

Мяч врезался в песок на той стороне с такой силой, что оставил после себя небольшую воронку, один раз подскочил и покатился, остановившись прямо у ноги Чейза.

Это был мой пляж, и я собиралась показать ему почему.

Впервые, я по-настоящему разочаровала мать в семь лет, когда не смогла призвать ветер, чтобы запустить воздушного змея. Во второй раз — в тринадцать, когда предпочла волейбольный лагерь семейному сбору в полнолуние. К тому моменту, как мне стукнуло двадцать восемь, я накопила столько магических провалов, что мы обе сбились со счета. В городе, где половина жителей могла менять форму, а другая — искажать реальность кончиками пальцев, я была ближе к приезжающим на лето туристам, чем к ведьмам.

Но всё нормально. То, чем богиня обделила меня в магии, она с лихвой компенсировала задницей. Наденьте на меня эти «уставные» волейбольные шорты, и, поверьте, я мигом заставлю каждого мужчину и большинство женщин поверить в магию.

Но в 5:43 утра на мою задницу никто не смотрел. В 5:43 утра вообще никто ни на что не смотрел, потому что нормальные люди в бухте Полумесяц всё еще спали, видя во сне то, что там обычно снится ведьмам, оборотням и совершенно обычным людям в нашем неизменном магическом городке на Восточном побережье.

А я? Я стояла на коленях на мокром песке, осторожно подталкивая выброшенную на берег морскую звезду обратно к воде в приливной луже.

— Давай, дружище, — пробормотала я, накрывая ее ладонями. — Лужа прямо тут. Дюймах в десяти слева. Что ты вообще здесь забыл?

Морская звезда не ответила, потому что это морская звезда. Но я чувствовала это — слабое, теплое гудение в кончиках пальцев, которое было самым близким к настоящей магии из всего, что у меня было. Никакой ослепительной мощи, которой владела моя мать, никакого легкого исцеления, которое моя кузина Лупе вплетала в каждое свое блюдо. Лишь шепот. Способность чувствовать, когда маленькое морское существо испытывает стресс и нуждается в том, чтобы кто-то вернул его на место.

Прямо история моей жизни, честное слово.

Морская звезда двигалась мучительно медленно, ее крошечные трубчатые ножки цеплялись за камень. Но она двигалась в правильном направлении — то ли направляемая мной, то ли по чистой случайности, я не была уверена. Я могла бы просто поднять ее, но эго не позволяло. Я могла использовать магию для этого. Могла! В конце концов, ее лучи опустились в приливную лужу, и она оказалась в безопасности. Гудение в моих пальцах сошло на нет. Заклинание завершено. Оповестите круг старейшин.

Моя бабушка славилась тем, что во время своих рассветных ритуалов озаряла всю бухту биолюминесцентным свечением. Моя мать при желании могла призвать волну, которая была бы выше любого здания в городе. Я же подвинула морскую звезду на шесть дюймов.

Я встала и вытерла руки о джинсовые шорты, поворачиваясь лицом к пляжу — моему пляжу.

Бухта Полумесяц раскинулась передо мной в серо-голубом свете надвигающегося рассвета, выглядя так же, как и всегда, словно открытка, которую оставили на солнце ровно на столько, чтобы она стала казаться настоящей, а не просто красивой. Дощатый настил изгибался вдоль берега, его сваи обросли ракушками и случайными обрывками водорослей. Моя закусочная — «Укус акулы» (название, которое я выбрала в двадцать два года, и с тех пор жалела денег на ребрендинг) — располагалась в дальнем конце, ее бирюзовая краска облупилась, но очаровательно, а не в стиле «список дел оказался слишком длинным». За ней город взбирался на пологий холм россыпью пастельных зданий и просоленных ветром крыш, всё еще спящий, всё тот же. Всегда один и тот же.

Петух-фамильяр миссис Уокер должен был прокукарекать ровно в 5:47 утра. Он кукарекал в 5:47 утра уже десять лет. По нему можно было сверять часы, если бы я их носила, но я этого не делала, потому что забила на время где-то в районе своего двадцать второго дня рождения, когда осознала, что каждый день в бухте Полумесяц в точности повторяет предыдущий.

Даже моя волейбольная сетка была всё той же — та самая, на которой я тренировалась с тех пор, как мне впервые дали в руки мяч в шесть лет.

Она стояла в двадцати ярдах от моего киоска, ее столбы были вкопаны в мягкий белый песок. За ней простирался океан, бескрайний, дикий и полный того, на истинное познание чего мне никогда не хватит сил. Но на этой площадке я научилась летать без крыльев, бить с такой силой, которую моя магия никогда не смогла бы призвать.

Я огляделась — пустой пляж, пустая набережная, даже бегуны еще не проснулись. Было бы так легко достать мяч, который я прятала за стойкой, и позволить времени ускользнуть, погрузившись в единственную вещь в моей жизни, которая казалась правильной.

Но мне нужно было открыть закусочную, подготовить станцию для смузи, проверить места гнездования черепах до того, как на пляже наберется народ. У меня были обязанности, и абсолютно ни одна из них не предполагала одинокого стояния на волейбольной площадке на рассвете, словно какой-то вышедший в тираж спортсмен из киношной нарезки.

Потому что именно такой я и была.

Я вытащила ключи из кармана и отперла рулонную штору, закрывавшую фасад закусочной, игнорируя боль, которая всегда за этим следовала. Не в теле — с моим телом всё было в порядке, даже более чем: оно было выковано годами спортивных тренировок и ежедневных пробежек; спортсменка во мне так и не ушла на покой. Боль была между ребрами, в том месте, где когда-то жили три предложения о спортивной стипендии, пока я не позволила им умереть.

Калифорнийский университет в Санта-Барбаре, Гавайский университет и Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе — все они находились в целой вселенной от бухты Полумесяц.

Полная оплата обучения по каждому, с тренерами, которые звонили каждую неделю на протяжении всего лета. Того лета, когда заболела моя абуэла. Семья сплотилась, твердя, что «Торресы сильны вместе». Особенно моя мать. Не знаю, что моя слабая магия вносила в этот великий котел Торресов, но каждый раз, когда я заводила разговор о колледже, она одаривала меня тем самым взглядом. Полным терпения. А затем напоминала: «Твоя абуэла удерживала эту семью вместе полвека, миха, а теперь мы нужны ей. Ты правда уедешь? Ради какой-то игры?»

Она ни разу не сказала мне «нет». Она просто сделала так, что остаться — было единственным, что могла сделать хорошая внучка, а уехать — поступком, доказывающим, что я никогда на самом деле не была одной из них, никогда не была частью магического наследия Торресов. Поэтому тем летом я трижды снимала трубку и говорила трем тренерам, что не приеду. Калифорнийский университет в Санта-Барбаре был последним. Тренер замолчала, а затем сказала: «Если передумаешь, позвони мне».

Я так и не позвонила.

Я убрала предложения в кухонный ящик к меню на вынос и севшим батарейкам, и осталась. Я просидела со своей абуэлой всё самое худшее время, и не жалею об этом. Она поправилась после шести месяцев борьбы и всё еще устраивала свои знаменитые на весь город вечеринки как минимум раз в месяц.

Я жалею лишь о том, что никто даже не спросил, хочу ли этого я. Они просто решили, что младшая из Торресов должна быть той, кто уступит.

Так и вышло.

И я уступила.

Я стала третьим поколением женщин Торрес, оставшихся в городе, построенном на древних лей-линиях — идеальном доме для ведьм, брух, оборотней… где оставалось не так уж много места для тех, кто таковыми не являлся.

Но это было десять лет назад. Другая Селена — более молодая, более глупая Селена, которая думала, что остаться означает нечто благородное, а не трусливое. Но двери в иное будущее уже захлопнулись, независимо от моих оправданий.

Я отмахнулась от этих мыслей, как делала всегда — быстро, пока они не успели осесть в голове — и направилась к закусочной, отпирая боковую дверь, которая едва сдерживала ветер, не говоря уже о целеустремленном злоумышленнике. Но единственное, куда в бухте Полумесяц кто-то «взламывался», — это личные драмы, а никак не заброшенные с виду пляжные ларьки.

Чайки, устроившиеся на поросшей травой крыше, даже не подняли голов. Типично.

Я включила свет, и блендер с жужжанием ожил сам по себе. Это была не магия — просто неисправный тумблер. Внести в список.

На доске меню всё еще красовалось спецпредложение прошлой недели: смузи «Черепашья сила». Он состоял из манго, спирулины и отчаянной надежды на то, что его покупка заставит вас почувствовать себя хорошим человеком, ведь выручка шла нашей местной службе спасения морских животных. Наверное, мне стоило бы его поменять. Но я не стану. Туристам нравилось, когда я была с ними груба. Стокгольмский синдром через чашу с асаи.

Я была на полпути к подготовке стойки с протеиновым порошком, когда Эль Сольдадо приземлился на прилавок с наглостью, уровень которой становился пугающим.

Он был одной из старых чаек — без глаза, со слегка искривленным крылом из-за инцидента с рыболовной леской, которую я помогала перевязывать два лета назад, и с таким гонором, который явно намекал, что за свои тридцать лет он повидал больше, чем большинство людей. Он прилетал к закусочной каждое утро с момента того случая с леской, что, поначалу, казалось мне трогательным, а теперь стало финансово невыгодным. Птица сжирала больше картошки фри, чем любой турист на набережной.

— Могу я тебе помочь? — спросила я.

Он дернул головой, глядя на меня всё тем же немигающим взглядом. Черный глаз, никакого моргания и пугающая наблюдательность.

— Ты не такой милый, как тебе кажется.

Он выпятил грудь и издал тихое воркование — совершенно отличное от его обычных оглушительных криков. Этот звук он берег только для меня. Звук из серии «Я знаю, что из тебя можно вить веревки, а у меня впереди весь день». Его здоровое крыло чуть-чуть вытянулось, напоминая мне о его шрамах, как бы говоря: Я именно такой милый, как мне кажется, и мы оба это знаем.

Я снова это почувствовала — слабое теплое гудение в кончиках пальцев. Эль Сольдадо не испытывал стресса и не был ранен. Лупе говорила, что он мой фамильяр. Думаю, это слишком сильно переоценивало наши отношения. Он просто выбирал быть здесь, на этом прилавке, со мной, когда в его распоряжении было всё атлантическое побережье.

Возможно, я проецировала. Также возможно, что чайка с кривым крылом была моими самыми надежными отношениями с мужским полом в жизни. Я старалась не задумываться об этом слишком сильно.

— Ладно. — Я бросила ему остатки вчерашней картошки фри. Халявщик.

Он ловил их в воздухе с ловкостью, которой позавидовали бы профессиональные спортсмены, что ощущалось как личное оскорбление, учитывая, что я была профессиональной спортсменкой, или почти стала ею, или могла бы стать, или — да неважно.

Суть в том, что у птицы были отличные рефлексы.

Удовлетворенный, Эль Сольдадо улетел с самодовольной миной птицы, которая знала, что завтра вернется.

— Мне кажется, наличие этих крылатых крыс на твоих прилавках — это какое-то нарушение санитарных норм, — сказал Эллиот, подходя к закусочной. С него всё еще капала вода после утреннего заплыва, и он опустился на свой обычный барный стул с грацией человека, чье тело еще не до конца свыклось с пребыванием на суше.

— Эль Сольдадо — ценный клиент и оставляет самые щедрые чаевые.

— Справедливо. — Он усмехнулся и склонил голову, что было жутко похоже на ту самую чайку, и я хихикнула.

— Как обычно? — спросила я, уже потянувшись за протеиновым порошком, который он предпочитал.

— Давай двойную. — Он оперся на прилавок, и дерево моего барного стула застонало под его весом. В человеческом обличии Эллиот выглядел как типичный накачанный и загорелый серфер. В своей звериной форме морского льва он был размером с небольшую лодку. Я никогда не спрашивала, сколько он весит — это грубо, — но за стулья свои переживала.

— Тяжелая ночь? — Я зачерпнула дополнительную порцию порошка в блендер.

Эллиот провел рукой по своим каштановым волосам.

— Не мог уснуть. Всё равно нужно было проверить места гнездования черепах до рассвета — у нас на северном берегу три активных гнезда. И хорошо, что проверил: какой-то турист чуть не раздавил одно из них, пытаясь запилить контент для Инстаграма или типа того. Флажки там стоят не просто так, народ. — Он опустил лоб на прилавок, совершенно измотанный. Реабилитационный центр был делом всей его жизни — Эллиот помогал всему сломанному и растерянному, что выплевывал океан. Готова поспорить, однажды, это доведет его до беды.

— Ну, у тебя будет на один повод для беспокойства меньше. Подготовка к волейбольному турниру идет полным ходом, — заверила я его, переливая смузи в высокий стакан. — Чувствую, этот год будет отличным. Мы соберем кучу денег, я прям нутром чую!

— Да, я как раз хотел поговорить с тобой об этом… — начал было он, когда мой телефон зажужжал.

Мадре

Пропущенный вызов (1)

Как там звали этого парня? Джерри? Да какая разница.

Он всё еще говорил. Он вещал уже сорок пять минут, и я знал это, потому что большую часть времени пялился на настенные часы за его головой. Они висели над одним из тех мотивационных офисных плакатов, на которых внизу красуется надпись «СИНЕРГИЯ». Офис «РипТайд» был набит подобным дерьмом. Вдохновляющие цитаты на стенах, доска для серфинга над стойкой регистрации, которая явно никогда не касалась воды, и фитобар в вестибюле, где работала девчонка, всем своим видом показывающая, что предпочла бы оказаться буквально где угодно, только не здесь.

Понимаю тебя, девчонка из фитобара. Ох как понимаю.

— …и именно поэтому мы считаем, что эта активация — идеальный инструмент для разворота бренда в сторону экологической осознанности, — сказал Джеймс, переключая на новый слайд. На нем была стоковая фотография морской черепахи. Черепаха выглядела примерно такой же заинтересованной, как и я.

— Послушай, чувак. — Я поерзал в кресле, одном из тех эргономичных сетчатых уродцев, которые стоят две тысячи баксов, но от которых всё равно каким-то образом болит задница. — Я ценю, что вы привлекаете меня ко всему этому… планированию… но почему вы просите меня выбрать локацию?

Джеки моргнул. Он явно не рассчитывал на участие аудитории.

— Буду с тобой честен, Чейз. — Он подался вперед, сложив пальцы домиком — этот жест он, вероятно, подсмотрел у кого-то на выступлении TED Talk. — Твоя репутация уже не та, что раньше. После скандала трехлетней давности…

Ага, будто я забыл. Я вспоминал об этом каждый божий день с тех самых пор. Один идиотский выбор, который едва не разрушил всё. Вместо этого он разрушил почти всё. Три года фальшивых улыбок на интервью, где каждый репортер находил новый способ задать один и тот же вопрос. Три года наблюдений за тем, как старые друзья переходят на другую сторону пляжа, завидев меня. Три года, в течение которых мой агент — простите, мой новый агент, потому что старый кинул меня быстрее, чем сходит плохая волна, — отбивался от звонков компаний по производству энергетиков и брендов гидрокостюмов, которые хотели получить хайп от моего имени, но только со скидкой.

— …мы рассматриваем это как твой триумфальный камбэк. — Джимми теперь был в ударе, жестикулируя крошечным кликером в руке. — Мы снова посадим тебя на коня, или на доску, или как там говорится. Но мы не можем просто так закинуть тебя на чемпионат. Небольшое местное мероприятие пойдет на пользу и тебе, и «РипТайд». Мы продвигаем новую эко-пиар-стратегию и…

Я снова перестал его слушать.

Не поймите меня превратно, я был благодарен «РипТайд» за то, что они стали моим спонсором после того инцидента. Не то чтобы они были прям топовыми спонсорами — их флагманский энергетик по вкусу напоминал телевизионный шум с нотками манго, — но они платили вовремя, а их медицинская страховка покрывала иждивенцев, что было единственным, что имело реальное значение. Всё остальное — показуха.

Но и я был им нужен. На самом деле, иногда мне казалось, что мой скандал пошел на пользу «РипТайд», обеспечил им кучу внимания прессы, а им всегда нравился мой имидж «плохого парня». До меня лицом их бренда был парень по имени Тодд, который улыбался, как молодежный пастор, и постил программы тренировок в Инстаграме. Тодд не продавал продукт. Продукт продавал я. Даже будучи в опале, я продавал больше товара, чем Тодд когда-либо, потому что люди покупали энергетики не для того, чтобы почувствовать себя правильными. Они покупали их, чтобы почувствовать себя опасными. А я был самым опасным из всего, на что «РипТайд» когда-либо лепил свой логотип.

Именно поэтому я сидел в этом забытом Посейдоном конференц-зале, а не, скажем, буквально в любой другой точке земного шара, и позволял Джеффри втирать мне о том, что бы ни значила эта «активация» в текущем квартале.

— …и инициатива с биоразлагаемыми бутылками будет иметь грандиозный успех. Мы говорим о полном ребрендинге в сторону устойчивого развития. Чейз Перес, лицо будущего, дружелюбного к океану…

— Вы же в курсе, что я акула, верно? — перебил я. — Акулы не то чтобы идеальный символ дружелюбия.

Мертвая тишина.

Затем Джейсон рассмеялся, с небольшим запозданием, как это делают люди, когда не могут понять, шутишь ты или нет. Я шутил. По большей части. Фишка маскировки на виду заключается в том, что правда — всегда самая надежная ложь. Никто не верит парню, который действительно является акулой, когда он говорит, что он акула. Они просто думают, что ты отлично вживаешься в образ бренда.

— Точно, точно. Эль Тибурон. — Он произнес это неправильно и сделал рукой клацающий жест, от которого мне захотелось откусить ему кисть. — Именно такая энергетика нам и нужна. Высший хищник переходит на «зеленую» сторону. Люди будут в восторге.

Как скажешь, Джонни.

К тому же, я не оборачивался уже несколько месяцев. Был слишком занят тем, что играл роль человека-серфера и бренд-инфлюенсера, что очень удобно скрывало тот факт, что я и не хотел оборачиваться с тех самых пор, как…

— В любом случае, — продолжил он, выводя на экран новый слайд — на этот раз карту побережья. Наконец-то хоть что-то стоящее внимания. — Мы сузили выбор до пяти локаций для выставочного турнира. Восточное побережье, рынки поменьше. Городки, для которых соревнования по серфингу — самое грандиозное событие с тех пор, как у них открылась вторая заправка.

Тут он был прав. Маленькие городки означали, что «РипТайд» может завалиться туда, как бродячий цирк, и оккупировать всё побережье на несколько недель — и задешево. За одни только доходы от туризма эти места расстелят нам красные ковровые дорожки. Согласования городского совета за сорок восемь часов. Бесплатные разрешения. Мэр, позирующий для фото в козырьке от «РипТайд».

Я видел это раньше — все мы видели. Индустрия серфинга проворачивала это с прибрежными городками годами, и те всегда соглашались, потому что альтернативой было очередное лето продажи ирисок и сдачи в аренду буги-бордов туристам из Огайо.

— Мы бы хотели, чтобы выбирал ты. — Он произнес это с видом человека, преподносящего величайший дар. — Это твой камбэк. Твоя история.

Моя история. Ну да. Как будто хоть что-то из этого на самом деле касалось меня.

Я посмотрел на карту. Пять булавок вдоль Восточного побережья, у каждой — всплывающее окошко: название города, население, средняя высота волн, ближайший аэропорт. Корпоративное планирование серфинга во всей красе — свести живой, дышащий пляж к электронной таблице и булавке.

Сначала шел мыс Хаттерас. Я серфил там пару раз. Неплохой рифовый брейк, но местные свято блюдут свою территорию, а это плохо для имиджа. Один из тех городков, где у серферов выстроена целая иерархия того, кому какая волна достается, и они терпеть не могут чужаков. Сразу мимо.

Бакро-Бич. Ни разу там не был. Во всплывающем окне значилось «развивающееся направление для серфинга», что, по моему опыту, означало «волны посредственные, но кто-то построил бутик-отель, и теперь у них есть маркетинговый бюджет».

На телефоне выскочило уведомление — новый подписчик в Инстаграме. Я получал их дюжинами за день, но этот был от juicy_kouture, а фото профиля казалось знакомым. Девчонка из фитобара.

Я поднял взгляд и через стеклянные стены конференц-зала увидел, как она кокетливо улыбнулась мне и помахала рукой. Я ухмыльнулся в ответ, почувствовав натяжение от пирсинга в губе, но не успел отправить ей сообщение, как Джулиан откашлялся в начале комнаты.

Я застонал, убирая телефон и снова переводя взгляд на слайды, притворяясь, что мне не плевать, когда…

Бухта Полумесяц.

Мой взгляд задержался на этом названии.

Почему оно звучало так знакомо?

Всколыхнулись старые воспоминания. Я был еще совсем щенком — лет семь, может, восемь, всё еще достаточно мелким, так что моя форма тигровой акулы была едва ли длиннее доски для серфинга. Моя семья вела меня на север по миграционному маршруту, которым поколениями следовали наши предки, и мы проплыли мимо участка побережья, где вода имела другой вкус. Как будто сам океан веками настаивался на силе, и ее привкус просочился в каждую каплю.

Я хотел остановиться. Мы этого не сделали. Разумеется, не сделали; это было бы отступлением от традиций.

Это не для нас, — сказали они тем способом, которым акулы общаются под водой, через перепады давления и электромагнитные импульсы. Это место принадлежит тронутым землей. Мы проходим мимо. Мы не остаемся.

Я слышал о таких местах. Безопасные гавани для ведьм и оборотней, обычно расположенные рядом с какой-нибудь магической аномалией. Как-то приятели пытались затащить меня в одно такое на севере на хэллоуинский фестиваль, но оно оказалось слишком далеко от моря, как по мне. Однако бухта Полумесяц…

Я так и не забыл вкус этой воды.

— Вот этот. — Я ткнул пальцем в бухту Полумесяц прежде, чем мозг успел сообразить.

Джеремайя выглядел удивленным, а затем довольным — сочетание, которому я не доверял. Люди в его положении бывают довольны только тогда, когда всё идет по плану, о котором ты ни сном ни духом.

— Бухта Полумесяц! Отличный выбор, на самом деле. — Он кликнул, и открылось новое окно — еще больше таблиц. — Мы надеялись, что ты выберешь именно его. Оказывается, у нас там есть связи — кое-кто из местных, весьма уважаемый в общине человек. Вроде как… инсайдер, можно сказать.

— Инсайдер, — безэмоционально повторил я.

— Тот, кто может помочь нам с условиями. Позаботится о том, чтобы мы получили лучшие волны для камер. — Он сказал это как бы невзначай, словно говорил о приложении с прогнозом погоды, а не о том, что бы, черт возьми, он там на самом деле ни имел в виду. — У нее репутация — как же это назвали — читающей океан. Местные на нее молятся. Говорят, она практически может призывать волны.

Я уставился на него.

— Ты хочешь сказать, что у «РипТайд» в штате есть волновой экстрасенс.

— Я хочу сказать, что у «РипТайд» есть консультант. — Он улыбнулся так, словно считал себя чертовски умным. — Суть в том, что бухта Полумесяц дает нам лучшие шансы на идеальные картинные условия, идеальные условия дают нам лучшие кадры, а лучшие кадры дают нам…

— Лучшую историю возвращения. Да, я понял.

Я откинулся на спинку кресла и снова посмотрел на карту. Маленькая булавка над бухтой Полумесяц. Такая крошечная точка для места, оставившего такой мощный привкус.

«Консультант», способный читать океан. В городке, чьи воды на вкус напоминали магическую силу.

Значит, ведьма.

Даже если Джейсон понятия не имел, кем она была на самом деле.

Что-то сжалось в моей груди — не человеческая часть, а акулья. Та часть, что эволюционировала четыреста миллионов лет, чтобы чувствовать, когда вот-вот изменится течение. Та часть, которую я так старательно игнорировал.

— Идеально, — произнес Джимми, уже переключаясь на следующий слайд, уже двигаясь дальше. — Контракты будут готовы к пятнице. А теперь давай обсудим твой контент-план для соцсетей…

Я снова перестал его слушать.

Но на этот раз — не от скуки.

Сквозь панорамные окна офиса «РипТайд» от пола до потолка я видел Атлантику — ярко-синюю, полную людей под полуденным солнцем. Но мыслями я был уже далеко отсюда. Уже ощущал вкус воды, гудящей от магии.

Последние несколько лет я пытался вырезать из себя акулу, и она безропотно приняла эту участь. Но теперь океан звал меня в совершенно конкретное место. В этом я был уверен.

А я еще давным-давно усвоил — на собственном горьком опыте, как и всё остальное, — что, когда океан зовет, ты не спрашиваешь «почему».

Ты просто плывешь.

Я включила голосовое сообщение.

— Миха, это мама.

Должно быть, всё мое лицо отразило то, что я почувствовала, потому что по ту сторону стойки Эллиоту хватило такта сделать вид, будто он безмерно увлечен меню смузи, хотя заказывал одно и то же уже много лет.

— У меня потрясающие новости об одной возможности для города. Очень важные люди заинтересованы в проведении здесь мероприятия, и я вела с ними переговоры уже несколько недель — не хотела ничего говорить, пока всё не станет официально, но ya es oficial!

Пауза для максимального драматизма.

Ее акцент, который она могла усиливать или смягчать в зависимости от того, кого очаровывала, проявился во всей красе — а значит, она была по-настоящему взволнована.

— Это привлечет столько внимания к бухте Полумесяц. Atención de verdad, Селена. Внимания, которого этот город заслуживает. Перезвони мне, mi corazón. Нам столько нужно обсудить.

Сообщение закончилось.

Я уставилась на телефон.

Слова atención de verdad — «настоящее внимание» — впились в грудь, словно заноза.

Настоящее внимание, в отличие от, скажем, моего волейбольного турнира, который за пять лет собрал пятнадцать тысяч долларов для службы спасения морских животных. В отличие от наблюдений за гнездами, которые я организовывала каждую весну, или реабилитационных бассейнов, на которые мы с Эллиотом собирали средства, или того факта, что наши усилия были упомянуты в бюллетене комиссии штата по охране дикой природы как «образец природоохранной деятельности силами местного сообщества». Это был самый гордый момент моей взрослой жизни. Я вставила вырезку из бюллетеня в рамку и повесила за кассой.

Моя мать ни разу об этом не упомянула.

— Плохие новости? — спросил Эллиот, всё еще делая вид, что читает меню.

— Мама.

— А.

Эллиот встречался с одной из моих кузин, когда только переехал сюда после колледжа, кажется, миллион лет назад. Мы продолжали общаться с ним еще долго после их расставания, а уж если семья Торрес тебя заприметила, спасения не жди. Это я знала слишком хорошо. Впрочем, я не жаловалась на то, что они мягко «принудительно усыновили» Эллиота. Оборотни — морские львы были одними из немногих, кто мог поспевать за тусовочными привычками моей семьи. На вечеринках семьи Торрес выпивка никогда не заканчивалась, танцы продолжались до утра, а моя мать всегда была в центре внимания.

Все в бухте Полумесяц знали Марину Торрес. Все обожали Марину Торрес. Она заставляла волны плясать, вздымая и закручивая их в такие узоры, от которых приезжие ведьмы шторма и моря рыдали от зависти. Марина была жемчужиной города: могущественная, щедрая, сияющая… всеми любимая. Она могла завладеть вниманием всей комнаты на двух языках и заставить тебя почувствовать себя польщенным тем, что она вообще соизволила заметить твое существование.

Да, бухта Полумесяц была домом для множества морских ведьм. Эллиот работал с одной из них по имени Темпест, и я знала как минимум еще двух, пересекаясь с ними на утренних пробежках и соответствующих перерывах на смузи в «Укусе акулы». Но, если бы вы спросили Марину Торрес, этот океан принадлежал ей, и только ей одной.

Я знала это, потому что она всегда вела какую-то одностороннюю игру в «заклятых подруг» с Прескоттами и Беками, другими могущественными семьями водных ведьм в городе. Семьями, которых притянули в бухту Полумесяц те же лей-линии, но моя мать всегда должна была быть в центре внимания и не ладила с теми, кого считала конкурентами. Наверное, поэтому она всегда держала меня при себе.

Возможно, моя абуэла когда-то была такой же. Она была неописуемо могущественной брухой, которая приехала в бухту Полумесяц из Веракруса шестьдесят лет назад, привлеченная лей-линиями, сплетавшимися под побережьем, словно корни, и обосновалась здесь с нашей семьей, чтобы с ними работать. Но та абуэла, которую я знала, была теплой женщиной, чьи огрубевшие руки всегда баюкали очередного маленького кузена или хлопотали на кухне. Такого моя мать не унаследовала.

Но это уже другой разговор. И я к нему возвращаться не собиралась. Особенно — я посмотрела на часы — в 6:53 утра.

— Итак, — сказала я, положив телефон экраном вниз на прилавок. — Ты хотел поговорить о турнире?

— Ага… — протянул он, нервно барабаня пальцами по стойке.

Эллиот построил реабилитационный центр на грантовые деньги и на чистом упрямстве, а волейбольный турнир был их крупнейшим разовым мероприятием по сбору средств. Он ничего не говорил, но я знала, что в этом году он переживает насчет грантов, из-за чего турнир становился еще важнее.

— Переживаешь из-за финансирования?

Он покачал головой.

— Не совсем.

Его взгляд скользнул к моему телефону.

— Что она сказала?

— Что-то про «потрясающую возможность»…

— Это соревнования по серфингу.

Я отставила блендер.

— Что? Откуда ты знаешь?

— Видел на форумах.

Эллиот стиснул челюсти — выражение, которое я редко у него видела. Эллиот был агрессивно расслабленным. Типичный калифорнийский серфер; видеть его напряженным — всё равно что видеть, как рычит золотистый ретривер. Технически, конечно, возможно, но когда это случается, становится жутковато.

— Это «РипТайд».

— Тот самый энергетик «РипТайд»?

— Тот самый энергетик «РипТайд»… и их парень. Весь этот их триумфальный тур или вроде того.

Он произнес слова «триумфальный тур» так, как большинство людей произносят «налоговая проверка».

— Чейз Перес.

Имя мне ни о чем не говорило, что, судя по всему, глубоко оскорбило Эллиота.

— Эль Тибурон? Ты серьезно не… да он уже лет пять из каждого утюга лезет. Серфер на больших волнах. Настоящий позер. Сама знаешь этот тип: подписчиков в Инстаграме больше, чем реального таланта. — Он фыркнул. — Ладно, это несправедливо. Талант у него есть. Ненавижу это признавать, но он у него есть, — проворчал он, качая головой.

— Звучит так, будто ты слегка на нем помешан, — поддразнила я, но он не парировал в ответ, что меня насторожило. — Так в чем проблема?

Эллиот сильнее забарабанил пальцами по прилавку.

— Три года назад у побережья Португалии был сильный шторм. Рекордные волны, ради которых живут такие парни. Но правительство закрыло весь этот участок, потому что условия были реально опасными. Ну, то есть опаснее, чем обычно. Перес решил, что всё равно пойдет серфить. И не просто серфить, а снимать всё это. Это же должно было стать вирусным видео, так? Он со своей командой штурмует закрытый пляж во время шторма, покоряет природу или какая там еще чушь помогает продавать энергетики подросткам. Он уговорил всю команду поехать. В том числе этого парня, Маркуса Уэбба. Своего лучшего друга. Они вместе начинали, вместе соревновались, ну, ты понимаешь.

Я оперлась о стойку. Я не знала, к чему всё это приведет, но слышала напряжение в голосе Эллиота. Он говорил о неуважении к океану, что для парня, посвятившего карьеру ликвидации ущерба, который люди наносят морским обитателям, было равносильно личному оскорблению.

— Кадры там были вроде как просто безумные. Огромные волны, сорокафутовые гребни, такое видео разорвало бы интернет. И оно его разорвало, просто не так, как планировал Перес.

Он провел пятерней по волосам, разбрызгивая мелкие капли воды.

— Маркус неудачно зашел на волну. Его протащило по дну. Раздробил ключицу, проткнул легкое, чуть не утонул, пока его не вытащили. К утру эту спасательную операцию крутили по всем новостным каналам.

— Господи.

— Маркус выжил. Провел три месяца в реанимации. Больше никогда не участвовал в соревнованиях по серфингу.

Голос Эллиота теперь звучал абсолютно безэмоционально. Такое случалось, только когда он был в ярости, а это я видела лишь тогда, когда он вытаскивал морскую птицу из пластиковой упаковки от банок или срезал леску с плавника тюленя. Это была тихая ярость на людей, которые относились к океану так, словно он существует ради их развлечения.

— А Перес? Перес вышел сухим из воды, с мировым рекордом и ни единой царапиной. Потерял парочку спонсоров, залег на дно на какое-то время, провел пресс-тур в стиле «я выучил урок». А теперь он возвращается, с еще большим размахом, да еще и со спонсором, который в восторге от его образа «плохого парня».

Он изобразил в воздухе кавычки на словах «плохой парень» с впечатляющей агрессией.

— Потому что теперь чуть не угробить лучшего друга — это, видимо, просто пиар-ход.

Я помолчала мгновение. Снаружи на мой пляж уже начали подтягиваться люди: слишком много полотенец и слишком мало солнцезащитного крема в руках.

— И именно он сюда и едет, — сказала я.

— Именно его твоя мама сюда и пригласила.

Не думаю, что Эллиот понимал, насколько меня задели эти слова.

— Что меня выбешивает, — продолжил Эллиот уже тише, медленно поворачивая пустой стакан от смузи на прилавке, — так это то, что всё это произошло из-за одного-единственного парня, решившего, что правила на него не распространяются. Что океан — это его личная песочница. Что лайки важнее людей. — Он встретился со мной взглядом. — А теперь он едет сюда со своим корпоративным спонсором, чтобы прибрать к рукам наш пляж. Ради контента.

Наш пляж.

Он сказал наш.

Потому что так оно и было.

На северном берегу я не только проводила турнир; там находились черепашьи гнезда Эллиота. Яйца, которые не вылупятся до полнолуния, абсолютно беззащитные перед хаосом, который принесет с собой этот корпоративный серфинг-цирк. Шум, свет, толпы людей, генераторы — всё это могло обернуться катастрофой.

— Если они разобьют лагерь на северном берегу… — начала я.

— Знаю.

— Одно только световое загрязнение…

— Знаю, Селена.

Мы посмотрели друг на друга через стойку, а на пляже было тихо. Лишь отдаленный шум волн и молчание двух людей, любивших место, которое вот-вот должны были использовать как декорацию.

— Ты возлагаешь очень большую вину за это крупное соревнование на одного-единственного парня, — медленно произнесла я. — Ты не то, чтобы непредвзятый источник информации, Элл.

— Я крайне предвзят. А еще я прав.

— Одно не исключает другого, но обычно они не идут рука об руку.

Он ухмыльнулся — впервые по-настоящему с того момента, как вошел.

— Звучишь как печенье с предсказанием.

— А ты звучишь как парень, который сейчас вызовется помочь мне отбиться от нашествия серферов.

— Ну это же очевидно. — Он резко встал, хлопнув ладонями по стойке. — Эти черепахи — мои пациенты. Если какой-то энергетик-бро и его съемочная группа разобьют лагерь в десяти футах от активного гнезда, я лично оттащу их за ноги в воду. А потом обернусь, и вот тогда всем станет очень некомфортно.

— Пожалуйста, не надо делать боди-слэм топ-менеджеру «РипТайд» в форме морского льва. Как бы забавно это ни было.

— Ничего не обещаю. Так какой план?

Я взглянула на свой телефон, всё еще лежащий на стойке экраном вниз. У моей матери был талант преподносить свои планы как нечто неизбежное. Она была подобна приливу — уже пришла в движение, и у тебя был только один выход: двигаться вместе с ней или позволить ей утянуть тебя на дно.

Но я целую жизнь училась с ней обращаться.

Какой был план?

План был таким же, как и всегда. Приходить. Делать свою работу. Заботиться о пляже, о черепахах, о турнире и о каждой другой маленькой, неприглядной вещице, которая поддерживала жизнь в бухте Полумесяц, пока такие люди, как Чейз Перес, и такие компании, как «РипТайд», врывались сюда со своими камерами и брендированными палатками и брали всё, что хотели, потому что маленькие городки были слишком отчаянны, чтобы сказать «нет».

План состоял в том, чтобы быть именно той, кем я всегда была: девушкой, которая осталась. Девушкой, которая берет всё на себя. Девушкой, чья магия была слишком ничтожна, чтобы иметь значение, но чьего упрямства хватало с лихвой, чтобы восполнить этот пробел. Это был мой город, мой пляж, и я собиралась его защищать.

— План такой, — ответила я. — Я перезваниваю маме.

Эллиот приподнял брови.

— Всё настолько плохо, да?

— Настолько плохо.

Он кивнул, ободряюще отсалютовал мне и ушел.

Я взяла телефон. Три долгие секунды пялилась на него.

Затем налила себе шот текилы из своей аварийной заначки, выпила залпом для храбрости и нажала на кнопку вызова.

Она взяла трубку после первого же гудка. Ну разумеется. Марина Торрес всегда была готова к аудиенции.

— Селена! Ми амор. Ты получила мое сообщение?

— Привет, мам, — сказала я, морально готовясь к надвигающемуся приливу.

Звонок длился четыре минуты. Ощущалось как сорок.

— Это грандиозная возможность, миха. «РипТайд» — один из крупнейших брендов в экстремальном спорте. Знаешь, сколько городов подавали заявки на проведение? И они выбрали нас. Из-за меня.

Пауза, чтобы слово «меня» возымело нужный эффект.

— Потому что я сказала им, что могу гарантировать условия, которых не сможет предложить ни одно другое место на Восточном побережье. И я могу, Селена. Ты же знаешь, что могу.

— Мама, мой турнир…

— Ой, твой турнир.

Она произнесла это так, будто говорила о наплыве туристов летом — как о досадном неудобстве.

— Ты же можешь его перенести, нет? Проведи его на выходных до. Или на выходных после. Какая разница.

— Разница есть. Приливы в эти выходные совпадают с циклом гнездования. Я всё спланировала с учетом лунного…

— Ми корасон.

Голос матери переключился на тот самый тон, с которым я выросла, — он не был жестоким в прямом смысле этого слова, но звучал настолько безапелляционно, что не оставлял места для споров.

— Я работала над этим два месяца. Я общалась с их руководством, их координаторами мероприятий, их юристами. Я подписала бумаги, миха. Это произойдет. И это будет потрясающе для города: для бизнеса, для совета по туризму, для всех.

Для всех.

Это слово повисло в воздухе, поблескивая и провоцируя меня спросить, включает ли «всех» меня.

Я не спросила. Я и так знала.

— А черепашьи гнезда? На северном берегу? Ты же знаешь…

— С черепахами всё будет в порядке. Они гнездятся на этом пляже сотни лет, Селена. Несколько дней музыки и камер не…

— Несколько дней? Мама, они запланировали целую неделю только на монтаж. Это огромный проект. Генераторы, сценическое освещение, толпы народа по всему…

— Ай, Селена, хватит.

Окончательно и бесповоротно.

— Confía en mí. Я знаю, что делаю. Я всегда знала, что делаю. Когда это я подводила этот город?

Никогда.

Это был ответ, и она его знала.

Марина Торрес никогда не подводила город. Двадцать лет подряд она заставляла волны в День независимости плясать в такт фейерверкам на пирсе, и туристы приезжали за три штата только ради того, чтобы посмотреть на танец воды. Они не знали почему, но всегда покидали бухту Полумесяц, твердя, что это было волшебно. Ха, как же они были правы.

Побочный эффект городского барьера. Покидая город, чужаки благополучно забывали всё сверхъестественное, но сохраняли чувства, которые оно пробудило.

Но, судя по всему, теперь этого было недостаточно.

Она никогда не подводила город.

Она подводила только меня, а в ее системе координат имело значение только одно из этих двух.

— Хорошо, мама, — сказала я.

— Хорошо? Хорошо, ты согласна, или хорошо, ты собираешься строить козни?

— Хорошо, у меня клиенты.

Вздох.

— Está bien. Зайди попозже, чтобы мы могли закончить этот разговор. И Селена?

— Да?

— Постарайся порадоваться этому, ми корасон. Не всё должно превращаться в битву.

Она повесила трубку.

Я положила телефон на стойку и долго стояла неподвижно.

Не всё должно превращаться в битву.

Нет.

Только то, что имело для меня значение.

Атлантика ночью была совсем другой вселенной. Я плыл уже шесть часов, потому что шесть часов в открытом океане были единственным способом заставить шум в голове затихнуть. Обязательства в соцсетях, слайды о брендинге и старые долги крутились в мыслях до тех пор, пока я больше не мог этого выносить, поэтому я спустился на пляж и обернулся впервые за несколько месяцев.

«РипТайд» оплатили бы первый класс. Шампанское; одна из тех маленьких масок для сна, в которых ты выглядишь как мудак, но чувствуешь себя королем. Я сказал Дереку — моему агенту, — что мне нужно время на дорогу, и он не задавал вопросов.

Вода была нужна мне больше, чем сон.

Моя семья называла это следованием старыми тропами. Миграционными маршрутами, которые мы прокладывали поколениями до того, как люди изобрели гидроциклы и круизные лайнеры. Мои мышцы двигались в ритме, заложенном в ДНК: мощные удары хвостом, способные преодолеть пятьдесят миль без малейшего напряжения, и на протяжении шести часов не было ничего, кроме течения, темноты и свободы не быть тем человеком, которым все хотели меня видеть.

Пока я плыл, вода рассказывала мне истории. Здесь сплетничает стая дельфинов. Там эхо судоходного пути, которого, как я знал, следует избегать. Температура падала и поднималась локальными очагами, что означало разные течения, разные миры. Но они скользили по мне как… ну, как вода.

Мне было семнадцать, когда я в последний раз заплывал так далеко на север; тогда я еще регулярно оборачивался и не променял это на доски для серфинга и трофеи. Я был еще достаточно молод, чтобы трансформация казалась даром, а не обузой. В ту поездку я направлялся на семейное сборище в Новой Шотландии, на котором больше никогда не присутствовал. Но я помнил именно это место, где континентальный шельф начинал свой изгиб, где вода была заряженной — энергия, которую я не чувствовал больше нигде.

И вот теперь, в двадцать пять, я снова нашел это чувство. Будто меня окутывал золотистый свет, мягкая сила, древняя, как сами глубины, но более теплая, гостеприимная.

И к этому примешивалось то, перед чем я не мог устоять. Одна капля крови, растворенная в течении и движущаяся на юг вместе с приливом.

На вкус она была как то самое электричество, как сила, спавшая на глубине в ожидании пробуждения. Мое тело приняло единоличное решение еще до того, как мозг успел хоть что-то сообразить.

Я повернул к берегу.

Мои инстинкты тигровой акулы автоматически каталогизировали всё вокруг. Температура воды: идеальные шестьдесят восемь градусов. Течение: мягкая южная тяга. Добыча: в изобилии и до смешного легко поймать, хотя я и не был голоден. А подо всем этим скрывалось новое ощущение, от которого вспыхнули мои электромагнитные сенсоры — магия, настоящая магия, вплетенная в воду.

Бухта Полумесяц.

Название всплыло в моем человеческом сознании вместе с деталями соревнований, о которых я так старался не думать. Три дня работы на камеры и выигрыш очередного трофея, который в итоге отправится в кладовку, потому что место на полках закончилось еще много лет назад.

Но сперва мне нужны были ноги. И штаны. И, наверное, душ.

Я позволил инстинктам вывести меня к участку пляжа подальше от самого города.

Волны вынесли меня на мелководье, и я почувствовал знакомый дискомфорт, когда тело поняло, что пришло время меняться. Оборот никогда не был болезненным — отец ясно давал понять, что если больно, значит, ты сопротивляешься, — но он глубоко выбивал из колеи. Будто тебя выворачивает наизнанку, только внутри ты — человек, а снаружи — высший хищник.

Я выполз на песок, мое тело перестраивалось по частям. Хвост разделялся на ноги. Грубая кожа разглаживалась, превращаясь во что-то такое, что могло бы сойти за человеческое, если не присматриваться слишком внимательно. Зубы втягивались из нескольких рядов в один, который с трудом справлялся с початком кукурузы, не говоря уже о тюленьем жире. Мои полосы потускнели везде, кроме ребер, где я мог выдать их за татуировки. Чувства притупились мгновенно: электромагнитное восприятие исчезло, способность чуять кровь снизилась — но не пропала окончательно.

— Блядь, — выдохнул я, как только восстановились голосовые связки. Слово прозвучало хрипло, словно я полоскал горло соленой водой. Что, технически, так и было.

Я выплюнул уголок шорт для серфинга, которые всю дорогу зажимал в зубах. Было поздно, но обвинение в непристойном поведении в общественном месте — это последнее, что мне сейчас нужно.

Я натянул их, всё еще мокрые, и попытался вспомнить, как быть человеком.

Ходить на двух ногах.

Заселиться в мотель под вымышленным именем, которое я назвал ради хоть какой-то приватности до начала всего этого цирка.

Никого не кусать — если только кто-то не окажется слишком красивым, чтобы устоять.

Я с трудом поплелся по пляжу, готовый проспать двенадцать часов, а затем придумать, как пережить очередные соревнования и не утопить своего агента в бассейне мотеля.

Я прошел ровно пятнадцать футов, прежде чем споткнулся и упал на что-то мягкое и определенно человеческое.

— Какого хуя…

— Ой, Хесус Кристо…

Мы оба попятились по песку, и мой акулий мозг мгновенно включился в работу: самка, пять футов восемь дюймов, не угроза, пахнет кокосом, электричеством и, глубже… железом. Лишь слабый след. Этого достаточно.

Мои глаза отыскали источник прежде, чем я успел их остановить: тонкий, уже сворачивающийся порез на ее ладони. Кровь, которая заставила меня свернуть с прямого курса и вытащила на берег, как грёбаного тунца. Человек бы этого даже не заметил.

Акула заметила, но не бросилась. Вместо этого она замерла, успокоилась, словно ее перевернули на спину. Это было что-то новенькое, и у меня не было времени удивляться, потому что потом я заметил всю ее целиком.

Беда.

Это было очевидно даже при свете одной-единственной мерцающей свечи. Она сидела в круге из ракушек; волосы уложены ветром, в глазах пляшут золотисто-карие блики, — и акула во мне, та часть, которая должна была воспринимать ее как добычу или угрозу, просто зациклилась на ней, словно нашла то самое, ради чего плыла сюда вдоль всего побережья.

И я тут же представил, как впиваюсь зубами в мягкую кожу ее шеи, пока я…

Ого.

Это не было нормальной человеческой мыслью.

Я мельком подумывал о том, чтобы поменять позу, позволить лунному свету правильно лечь на мой пресс, чтобы подчеркнуть татуировки. Три спонсорских контракта и множество ужасных решений в пляжных барах выработали у меня надежную стратегию для подобных моментов.

Я не стал.

Я не захотел, что тоже было в новинку. Возможно, мой обратный переход в человеческую форму занимал больше времени, чем я думал.

— Ты что, только что вышел из океана? — в ее голосе слышалось недоверие. — Какого черта? Сейчас час ночи. На моем пляже.

На ее пляже.

Интересно.

Ладно, я не был уверен, кого во мне сейчас больше — человека или акулы, но в любом случае я точно был самцом, на которого орет шикарная женщина, а это — одно из моих любимых занятий.

— Мог бы спросить тебя о том же. — Дерзость по-прежнему оставалась самой простой маской, которую можно было нацепить даже без всякого позерства. — Кто вообще сидит на пляже в темноте? Так тебя могут убить. Или растоптать.

— Это бухта Полумесяц, — ответила она так, будто это всё объясняло. — Здесь никого не убивают. Мы для этого слишком скучные.

— Скучные.

Я проверил это слово на вкус, странно оскорбившись за город, в котором на самом деле никогда не бывал. К тому же, не было ничего скучного в женщине — особенно в такой, как она, — которая сидела при свечах и проводила нечто, явно смахивающее на ритуал.

— Ты сидишь в круге из ракушек в час ночи. Это не совсем стандартное скучное поведение. Мне стоит беспокоиться, что ты собираешься принести меня в жертву?

Уголок ее губ дрогнул, но она подавила усмешку.

— А почему турист плавает ночью в июне? Сейчас сезон акул.

— Правда? — невинно поинтересовался я.

— Тигровые акулы, в основном. В это время года они поднимаются с теплым течением из Флориды. — Она склонила голову, изучая меня, словно не могла до конца раскусить. — Никто в здравом уме не плавает ночью в июне.

— Может, я не в здравом уме.

— Это очевидно. — В ее глазах мелькнуло веселье. — Или, может быть, ты хотел чего-то такого, что мог дать только океан.

Возможно, она все-таки меня раскусила. Честный ответ вырвался прежде, чем я успел его перехватить.

— Там тихо, — сказал я.

Она переварила это, а затем чуть заметно кивнула. Было ли это согласие — или, может быть, даже понимание? А потом она отбросила эту мысль.

— Акулы тебя не пугают? — спросила она.

— У них дурная репутация. Я считаю, что их неправильно понимают.

— Слова человека, который никогда с ними не встречался.

Знала бы ты, красавица.

— Ну не знаю, мне кажется, они по-своему величественны. Высшие хищники, идеальная эволюция, хозяева своей среды и всё такое.

Уголки ее глаз собрались в морщинки, словно она всё еще сдерживала улыбку.

— Ты фанат или морской биолог?

— Просто парень, который ценит физическую мощь. Я и сам, по сути, наполовину акула.

— Это многое объясняет про эго, — пробормотала она, но улыбка уже начала проступать.

— И про зубы. — Я сверкнул своей лучшей ухмылкой. — Хочешь посмотреть поближе?

— Я хочу знать, почему ты на самом деле ищешь смерти, но ты продолжаешь уходить от ответа.

— Может, я надеялся наткнуться на красивую женщину, проводящую таинственные пляжные ритуалы. — Я взглянул на ее руку. Порез почти перестал кровоточить. Акула во мне разочаровалась, и я намеренно снова посмотрел ей в лицо. — Миссия выполнена.

Она закатила глаза, но на ее щеках появился румянец, которого раньше не было.

— Этот подкат обычно срабатывает?

— Не знаю, а сейчас сработал?

— Абсолютно нет.

— Уверена? Потому что ты краснеешь.

— Ты никак не мог этого увидеть.

Она встала, отряхивая песок с ног, а я постарался наблюдать за этим незаметно.

Провалился с треском.

Она тоже это заметила, потому что теперь ухмылялась уже она.

— К тому же, я не флиртую с туристами, которые, скорее всего, приехали сюда ради этих дурацких соревнований по серфингу.

— А что, если я здесь не ради соревнований? — Технически, это было правдой. Это соревнования были здесь ради меня. — Что, если я просто парень, который любит плавать в полночь и спотыкаться о красивых женщин?

— Тогда ты всё еще турист, который ищет смерти и ужасно подкатывает.

— Ты еще не слышала моих хороших подкатов.

— Слава богу за маленькие радости.

Но теперь она определенно улыбалась, даже когда начала собирать свои ракушки.

— Тебе правда стоит быть осторожнее. Акулы здесь, во время миграции, становятся другими: более дерзкими… более голодными.

О, тут ты чертовски права.

— Я рискну.

Я наблюдал, как она задула свечу быстрым выдохом, отчего ее губы сложились так, что это совершенно точно будет преследовать меня позже.

— Как тебя зовут?

Она долго смотрела на меня, решая, отвечать или нет.

— Селена… Торрес. Как богиня луны, но также как и певица.

— Селена. — Я попробовал имя на вкус, и мне понравилось, как оно ощущается на языке, понравилось, что оно заставляет думать о лунном свете на темной воде.

— Красивое имя для красивой женщины, занимающейся таинственными полуночными делами.

— И ты снова вернулся к своим ужасным подкатам.

— Предпочитаешь, чтобы я придерживался фактов об акулах? Потому что у меня их полно. Например, ты знала, что у тигровых акул невероятное ночное зрение? Вообще-то, лучшее в их семействе. Они видят в темноте абсолютно всё.

Она замерла, наполовину закинув сумку на плечо.

— Правда?

— Ага, так что будь я акулой, то смог бы увидеть, сколько раз ты пялилась на мой пресс во время этого разговора.

Она поджала губы.

— Очень специфичные познания о тигровых акулах.

— Я очень специфичный парень.

— Из тех, что раздражают?

— Из тех, что проявляют настойчивость.

Я встал и шагнул к ней, достаточно близко, чтобы почувствовать запах кокосового масла на ее коже и морской соли в ее волосах.

— Из тех, кто будет думать о тебе весь остаток ночи. И надеяться, что ты тоже будешь думать обо мне и завтра вернешься сюда же, в то же время и на то же место, чтобы я снова мог об тебя споткнуться.

— Этого не случится.

— Не будешь обо мне думать, или не вернешься?

Она повесила сумку на плечо, но я заметил, как она прикусила губу, чтобы сдержать очередную улыбку.

— И то, и другое. Ни то, ни другое. Перестань на меня так смотреть.

— Как?

— Будто хочешь меня съесть.

— Может, и хочу.

Я даже больше не пытался быть галантным. Это была просто правда. Я протянул руку и взял ее за руку, и между нами проскочила искра, электрическая и золотистая. Она напомнила мне вкус здешнего океана.

— Прощай, незнакомец, — сказала она, но помедлила, прежде чем отнять руку и пойти вверх по пляжу. — Постарайся, чтобы тебя не сожрали акулы. Было бы стыдно умереть от собственной самоуверенности.

— Будешь скучать?

— Я бы посочувствовала акуле. У нее наверняка случилось бы несварение.

Я рассмеялся. Ничего не мог с собой поделать.

— Селена?

Она остановилась, но не обернулась.

— Что?

— Завтра в то же время?

— Меня здесь не будет.

— А я буду.

Она не оглянулась, но я это почувствовал. Небольшой всплеск того теплого электрического тока, и я стоял там как идиот, глядя ей вслед, пока она не растворилась в темноте.

Я выждал еще целую минуту, прежде чем снова нырнуть в океан, нуждаясь в холодной воде, чтобы прочистить голову. Я поплыл в человеческом обличии, на случай если еще кто-то из местных засиделся допоздна.

Мне был полный, абсолютный пиздец.

Длинные ноги и идеальные губы были отвлекающим маневром; мне нужно было изучать волны и ублажать спонсоров.

Даже если это отвлечение казалось наэлектризованным и заставляло хотеть большего так, как ничто другое за долгие годы.

Тебе нужно завязывать с этой хуйней прямо сейчас.

Я улыбалась. Улыбалась во весь рот, как идиотка.

С чего бы?

С того, что я флиртовала с каким-то туристом на пляже. С очень, очень горячим туристом. Было темно, но даже слабого света свечи хватило, чтобы подчеркнуть каждый кубик его многочисленного пресса и то, какими плотными были его грудные мышцы, и ту линию, где его бедра скрывались под шортами для серфинга…

Завязывай. С. Этим.

Он был туристом. Туристом, который случайно набрел на мое тайное место для ритуалов, увидел меня, перемазанную песком и слезами, словно какого-то пляжного гремлина, и при этом всё равно ухмылялся мне так, будто жаждал гораздо большего, чем просто разговор. Что означало либо то, что он слеп, либо то, что невероятно отчаян, и, честно говоря, в бухте Полумесяц в разгар сезона это, скорее всего, было и то, и другое. Мне уже было не чуть за двадцать; я была достаточно умна, чтобы не путаться с туристами. С ними могло быть весело, но они всегда уезжали, как, впрочем, и все остальные. Все, кроме меня.

Дорога до дома заняла немного времени. В восьмидесятых моя мать скупила кучу домов у пляжа, что было кристально ясно по тому, как щедро в их дизайне использовались стеклянные блоки. Мой отец привел их в порядок, и теперь половина из них сдавалась через Airbnb, генерируя стабильный поток туристических доходов, который в равной степени финансировал семейные сборища и налоги на недвижимость. Другая половина предназначалась para la familia.

Я делила небольшой, обновленный домик со своей любимой кузиной, Лупе.

Когда я вернулась, свет горел. Лупе проводила свой собственный ритуал новолуния, а это означало, что в доме пахло как в раю, потому что она готовила. Я открыла входную дверь, и меня встретила волна ароматов сушеных чили, медленно томящейся говядины и того тепла, которое было уникальным ощущением работающей магии Лупе.

Лупе стояла у плиты; ее темные волосы были скручены в небрежный узел на макушке, а поверх майки и пижамных шорт красовался фартук с изображением сексуального мужского торса, который мы купили ради шутки в одном из магазинчиков на набережной. Ее руки были в масе, и я наблюдала, как она берет очередную горсть, тонким слоем распределяет ее по кукурузному листу, а затем заворачивает внутрь говяжью начинку из другой кастрюли.

В каждом тамале, который она делала, таились небольшие чары. Не из тех, что бьют в глаза, а из тех, что проникают в кости и сращивают всё, что было изношено: ноющие мышцы, ушибленные ребра, хроническую усталость от самого факта существования в нашем мире.

Она услышала звук открывающейся двери и обернулась ко мне со своей фирменной теплой улыбкой. Затем ее глаза сузились.

— Ты улыбаешься, — с подозрением сказала она.

— Случается время от времени.

— Только не с тобой.

Ее глаза сузились еще сильнее, скользнув по моим облепленным песком ступням и ногам, по растрепанным ветром волосам и по тому выражению лица, которое я, очевидно, всё еще не могла контролировать. У нее отвисла челюсть.

— No mames! Тебе наконец-то перепало.

— Мне не перепало.

— Твое лицо говорит об обратном.

— У меня просто такое лицо.

— У тебя не было такого лица с тех пор, как Джейсон Гутьеррес поцеловал тебя за трибунами в предпоследнем классе.

Она направила на меня кухонные щипцы, агрессивно ими щелкая.

— Кто это?

— Никто. Турист. Я вообще даже имени его не знаю.

Это была правда. Я была слишком занята разглядыванием того, что казалось татуировкой, покрывающей его шею до самой челюсти, чтобы вспомнить и спросить.

Жалко. Искренне жалко.

Возьми себя в руки. Это был просто очень горячий парень.

— Турист. — Лупе отвернулась к своим тамале, но я видела, как расползается ее ухмылка. У нее была самая красивая улыбка на свете. — Симпатичный турист.

— Он был… — Я подыскивала слова, которые не звучали бы как «выглядел так, будто родился из морской пены и поднялся из океана на раковине». — Ничего так.

Она не поверила ни на секунду.

— Миха, ты краснеешь.

— А вот и нет.

Два промаха из двух по этому обвинению. Я плюхнулась на один из кухонных стульев. Ухмылка всё еще была на месте. Я чувствовала, как она растягивает мышцы лица, которые, казалось, уже атрофировались за ненадобностью.

— Он просто… он был забавным, окей? Вот реально забавным. А не в стиле «я пересмотрел кучу стендапов и теперь повторяю шутки». Соображал быстро. И у него была куча фактов об акулах, которые он постоянно…

— Факты об акулах? Он что, твой идеал мужчины?

Лупе теперь практически вибрировала от возбуждения.

— Ай, только не говори мне, что ты начала втирать ему про то, что сейчас сезон миграции.

Я не ответила, что было достаточным подтверждением.

— Втирала? Михххххха, это значит, ты пыталась с ним флиртовать.

— Я… вступила в легкую словесную перепалку.

— Селена.

— Ладно. Да. Я флиртовала. Флиртовала по-жесткому. Это было отвратительно с моей стороны. Ты довольна? Он турист. Я слишком умна для такого.

Лупе подалась вперед, в ее темных глазах плясали озорные искорки.

— Турист или нет, звучит так, будто он залез тебе под кожу. В хорошем смысле.

Я пожала плечами, пытаясь отмахнуться.

— Он был… интересным. Другим. Не таким, как здешние парни.

— Мгм. И когда ты в последний раз находила парня «интересным», а? Признай это, чика, тебе это нужно.

— Он просто парень, Лупе.

— Я не говорю тебе выходить за него замуж. Тебе просто нужно немного развлечься, немного драйва в жизни.

Я закатила глаза.

— У меня предостаточно драйва, большое спасибо. Ведение бизнеса, организация общественных мероприятий, разборки с матерью… моя жизнь — это бесконечные американские горки.

Лупе фыркнула.

— Ой, да брось. Я говорю о том драйве, от которого поджимаются пальцы на ногах, а магия поет.

Мои щеки снова вспыхнули.

Я прекрасно понимала, о каком драйве она говорит. О том самом, в котором я не участвовала уже очень, очень давно. Уровень заряда на моей игрушке «розочка» наверху это бы подтвердил.

— Лупе, я не могу просто… он же незнакомец. Мы общались от силы минут пять.

— И что? Иногда пять минут — это всё, что нужно. Ты же что-то почувствовала, да? Искру?

Я поколебалась, затем кивнула. Я действительно что-то почувствовала — буквальную искру, когда он коснулся моей руки. Большую, чем мне хотелось бы признавать.

Лупе торжествующе ухмыльнулась.

— Видишь? Это твоя магия говорит с тобой. Говорит, что тебе это нужно. — Она поиграла бровями. — Что тебе и твоей магии нужно немного экшена.

Я застонала.

— Я пять минут поговорила с мужчиной на пляже. Мы не то чтобы подобрались к территории сексуальной магии.

Но эти слова зацепились в сознании. Сексуальная магия была такой же древней, как магия океана, а в чем-то даже более могущественной. Слияние двух энергий, первобытная созидательная сила — моя абуэла часто говорила, что океан был рожден из самого древнего акта любви, и что каждая волна — это эхо того первого союза.

Даже мои скромные способности, казалось, оживали после хорошего оргазма, словно моей магии требовался толчок, а зажигание, судя по всему, располагалось в моем клиторе. В тот единственный раз, когда я попыталась обсудить это с матерью, она одарила меня взглядом, способным заморозить Гольфстрим, и сказала: «Hay otras formas de acceder al poder, Selena», что переводилось как «есть и другие способы доступа к силе», но на деле означало «пожалуйста, никогда больше со мной об этом не заговаривай».

Лупе смотрела на меня очень многозначительно. Так, будто собиралась сделать предложение, на которое я притворюсь оскорбленной до глубины души, а потом буду думать о нем в душе три дня.

Я сменила тему.

Агрессивно.

— Так, если я сейчас поднимусь наверх, я ведь не услышу, как Антонио храпит, будто газонокосилка, да?

Лупе отвела взгляд и пробормотала:

— От него есть своя польза.

Ла Вирхенсита, дай мне сил.

Я не любила Антонио. И это еще мягко сказано. Он слишком много пил и слишком много курил, и это говорит член семьи Торрес, чьи праздничные застолья могли бы опустошить целый винный магазин и, вероятно, не давали местному диспенсарию обанкротиться.

Но пороки Антонио были не из тех, что про веселье и компанию. Из-за своих пороков он становился злым в час ночи, полным раскаяния в семь утра и отсутствовал все три дня между этим. И хуже всего — хуже всего — у него была привычка принижать мою кузину.

Мою красавицу-кузину, заботливую и нежную, которая могла исцелить тарелкой позоле и довести до слез совершенством своего соуса моле. Женщину, чья магия была настолько щедрой, настолько фундаментально доброй, что в буквальном смысле кормила людей.

И этот пендехо усаживался за ее стол, ел ее еду, чувствовал, как ее сила собирает по кускам его тело после похмелья, а потом отпускал комментарии о том, что ей «не помешало бы налегать поменьше на тортильи».

Так что да, он был конченым мудаком.

Но у него, судя по всему, был большой член, и он знал, как им пользоваться, так что мне приходилось терпеть его за завтраком куда чаще, чем хотелось бы.

— Лупе…

— Не надо. — Она подняла руку, всё еще не глядя на меня. — Я знаю, что ты собираешься сказать.

— Я ничего не собиралась говорить.

— Ты собиралась сделать то самое лицо. Как будто ешь леденец «Лукас».

— Опять же, у меня просто такое лицо.

— Селена.

Она повернулась ко мне, и на секунду, под всеми шутками и припудренным мукой фартуком, я увидела усталость. Она пряталась в уголках ее глаз, в слегка опущенных плечах.

Она знала.

Конечно, она знала.

Лупе была одной из самых умных людей, которых я когда-либо встречала. Она прекрасно понимала, что из себя представляет Антонио, но всё равно продолжала его выбирать, и именно это заставляло меня хотеть кричать — не потому что я ее осуждала, а потому что понимала. Выбирать то, что причиняет тебе боль, потому что это знакомо, а альтернатива — остаться один на один с тишиной.

Я не могла это осуждать. Я выбрала этот город по той же самой причине.

— Кроме того, — сказала она, просияв тем бездонным колодцем оптимизма, которым, казалось, обладала, — попробуй, какой мощной получилась эта партия.

Она протянула мне тамале, всё еще теплое после пароварки, развернутое из кукурузного листа, словно подарок.

Тамале с барбакоа — в равных пропорциях жир, белок, углеводы и магическое восстановление. Идеальный перекус после тренировки, особенно если твоя тренировка состояла из того, чтобы посидеть на пляже, поплакать, а потом попасть в засаду парня с восемью кубиками пресса.

Я откусила, и первым делом ударил вкус: насыщенный, с дымком; говядина была настолько нежной, что таяла на языке, а маса — идеально мягкой, но ровно настолько, чтобы удерживать всё вместе.

А затем, через полсекунды, ударила магия, прокатившись по мне теплой волной. Напряжение в плечах отпустило, боль в коленях от недавней пробежки сошла на нет, а тупая головная боль, преследовавшая меня после звонка матери, просто… исчезла.

— Господи, Лупе.

— Вкусно?

— Ты и сама знаешь, что вкусно. Это всегда вкусно. Они просто до неприличия вкусные.

Я откусила еще раз, и на этот раз обратила внимание на саму магию — на то, как она движется, на ее форму.

Сила Лупе была теплой и плотной, если честно, как идеально приправленный соус моле, как бы банально это ни звучало. Это было уютное объятие, разрешение отпустить боли и недомогания, за которые мы все держались, сами того не замечая.

Это был тот вид магии, который большинство людей в нашей семье не уважали, потому что он не устраивал шоу.

Я посмотрела на кузину — мука на щеке, темные круги под глазами из-за мужчины, который не заслуживал тех усилий, которые уходили на то, чтобы поддерживать его сытым и здоровым, — и почувствовала знакомую волну желания защитить, которая определяла наши отношения с самого детства. Лупе была на два года младше и всегда была мягче, тише, с большей готовностью уступала. Я же была той, кто дрался. На двоих из нас получался почти один функциональный взрослый.

— Лупе.

— Мм?

— Твоя магия необыкновенна. Ты ведь это знаешь?

Она улыбнулась — не во весь Торресовский гонор, а менее ярко и более искренне.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда правда.

— Мама говорила, что кухонная магия — это женская работа. И не в хорошем смысле.

— Твоя мать могла голыми руками призвать ураган, но не могла сварить рис так, чтобы не спалить его. Ее мнение о кухонной магии не имеет значения.

Моя мать и ее сестра-близняшка всегда были безумно похожи, из-за чего, вероятно, и не ладили.

Лупе рассмеялась, и тяжесть в груди отпустила еще немного. Вот ради чего я оставалась. Не ради обязательств, не из-за чувства вины. Ради этого. Ради того, чтобы кузина смеялась в полночь на кухне, пропахшей чили и магией, и протягивала мне еду, которая исцеляла во мне то, что, как я и не подозревала, было сломано.

Я доела тамале и слизала масу с большого пальца.

— Так что, — сказала Лупе, блеснув глазами, — насчет того туриста.

— О боже мой.

— Выслушай меня. От мужчин есть своя польза. Я просто говорю: если твоя магия получает подпитку, а в городе есть очень привлекательный незнакомец, который заставляет тебя так улыбаться, и в процессе ты получишь пару потрясающих оргазмов…

— Ты слишком высокого мнения об этом парне.

— У меня насчет него хорошее предчувствие. — Она подмигнула.

— Что? Карты подсказали?

Она просияла.

— А это хорошая мысль!

Я застонала, когда она принялась рыться в кухонном ящике, и провела руками по лицу, пока она шлепала колоду карт на стол между нами.

— Лупе… это колода для лотерии.

— Мое таро наверху, а это сработает ничуть не хуже, — ответила она, пододвигая стопку ко мне.

Я послушно перетасовала.

Она сдвинула колоду несколько раз — ее собственный метод, — затем сложила снова и вытянула верхнюю карту. Ее брови нахмурились, прежде чем она положила ее на стол.

La Sirena.

— Ага, вот видишь — это значит остерегаться зова сирены. Избегай искушения.

С чего бы мне быть разочарованной?

— Селена, мы живем в бухте Полумесяц. Ты буквально встречала русалок. — Она замолчала, всё еще хмурясь, а затем чуть ли не подпрыгнула в своем фартуке. — Этот незнакомец — русал?

— Он турист. — Незачем упоминать, что он вышел из океана в полночь…

— И что? Бухта Полумесяц притягивает кучу волшебного народа…

— Спокойной ночи, Лупе.

— Ладно, ладно. Забудь про карты. У меня предчувствие, ясно? У тебя на носу важный турнир и ритуал. Не помешало бы подзарядиться.

И тут она была права.

— Плюс, я надеюсь, он вытрахает из тебя весь этот гонор, — поддразнила она, поиграв бровями.

— И что тогда от меня останется, миха?

Она рассмеялась.

— Я просто говорю! Это сексуальная магия. Самый старый трюк на свете. В буквальном смысле. У абуэлы про это целая глава в гримуаре.

— Ты читала гримуар абуэлы?

— От корки до корки. Седьмая глава очень подробная. — Она выдержала паузу. — Там есть схемы.

Я уставилась на нее. Она — на меня.

А потом мы обе раскололись, смех вырвался из нас в маленькой кухне, отскакивая от окон из стеклоблоков, кафельных столешниц и фотографии нашей абуэлы в рамке на стене, которая смотрела на нас сверху вниз с выражением женщины, которая абсолютно точно включила схемы в главу о сексуальной магии и ни капли об этом не жалела.

— Я никого не собираюсь соблазнять, — выдавила я, вытирая глаза. — Я даже не знаю, как его зовут.

— Тебе и не нужно знать, как его зовут. Тебе нужно оседлать его…

— ЛУПЕ.

— Я просто говорю…

— Спокойной ночи, Лупе.

Я встала, всё еще смеясь, и, направляясь к лестнице, поцеловала ее в макушку. В семье, полной мастодонтов и вундеркиндов, Лупе никогда не смотрела на меня с жалостью или разочарованием.

Я поднялась наверх, всё еще посмеиваясь — что случалось со мной не так уж часто, — и рухнула в кровать, думая о том, что сказала Лупе.

Не о части про сексуальную магию.

Ну…

Не только о части про сексуальную магию. О части про искру.

Моя магия сегодня вспыхнула — по-настоящему вспыхнула, впервые за несколько месяцев. Ветер переменился, и я это почувствовала: не как зритель, а как участник. Что-то надвигалось. И если — если — был способ раздуть эту искру во что-то большее, во что-то достаточно сильное, чтобы защитить мой пляж, моих черепах и мой турнир от того, что бы там ни катилось на бухту Полумесяц…

Было бы это таким уж безумием?

Я вспомнила смех незнакомца. Его явно повесовскую улыбку. Жар, который исходил от него волнами — нет, не волнами. Течениями. Глубинными, опасными, тянущими к тому, что лучше не трогать. И то, как под этой искрой моя магия потянулась к нему точно так же, как к выброшенным на берег морским звездам и запутавшимся чайкам. Тяга к кому-то раненому, кому нужна помощь.

— Нет, — сказала я потолку. — Абсолютно нет.

Потолок не ответил.

Но где-то на задворках сознания, там, где жила и время от времени вспыхивала моя слабенькая магия, загудело новое чувство.

Я велела ему заткнуться и легла спать.

Ужасный стук вырвал меня из фантастического сна: о теплых, сильных бедрах, обхвативших мою голову, — из которого я совершенно не хотел возвращаться.

Не только из-за секса — хотя он был потрясающим, — но и из-за того, где мы находились. В каком-то спокойном и теплом месте, под мерный и близкий шум океана, с ощущением того, что этому месту от меня ничего не нужно. Я не хотел просыпаться именно от этой части. Какое-то время я лежал, пытаясь удержаться за ускользающие края сна, но он растворился, как растворяются все сны. И я остался с наволочкой, пахнущей промышленным стиральным порошком, запахом Атлантики в волосах и тоской человека, который вот уже три года ночует по мотелям.

Но ее мягкая улыбка не выходила у меня из головы.

Селена Торрес.

Большинство людей считало, что лучшая часть жизни профессионального спортсмена — это женщины, которые буквально вешаются тебе на шею.

Так оно и было.

Но с тех пор, как произошел тот несчастный случай с Маркусом…

Женщины были просто частью этого мира — соревнований, публичных мероприятий, всей этой машины знаменитостей, — и долгое время они были надежным способом провести вечер, не будучи Чейзом Пересом. Я мог быть Эль Тибуроном. Быть Эль Тибуроном было легко. Эль Тибурон был обаятельным, без заморочек, просыпался один, ни к чему не привязываясь, а потом садился на следующий рейс.

Такова была система. Система работала.

Я даже не трахнул эту девчонку, а она уже преследовала меня во снах, каким-то образом обойдя систему, и я не знал, что с этим делать. Поэтому я просто лежал и убеждал себя, что просто возбужден, даже когда вкус ее крови и искра между нашими пальцами всё еще ощущались так живо.

Я перевернулся на спину. Потолок был покрыт дешевой штукатуркой «под попкорн», так что я понял: мой агент сэкономил на мотеле. Снаружи надрывались чайки. Внутри мое тело чувствовало себя так, будто я пропустил его через измельчитель древесины и потребовал, чтобы на выходе оно было готово к кардио.

Мышцам тигровой акулы не очень-то нравилось, когда от них требовали вспомнить, как быть человеческими мышцами, сразу после того, как они проплыли почти четыреста миль.

Я знал это, когда шел на это. И всё равно сделал. Потому что Чейз Перес всегда всё делал через задницу.

Чейз Перес был идиотом.

Дверь распахнулась.

— ПРОСЫПАЙСЯ, ЭЛЬ ТИБУРОН!

Я застонал.

— Пошел вон.

— Диего принес завтрак.

— Пошел. Вон.

На кровать обрушился один вес, затем другой, а потом локоть вонзился мне в ребра, а чье-то колено оказалось там, где ему быть вообще не полагалось.

Я приоткрыл один глаз.

Таннер был без рубашки, потому что Таннер всегда был без рубашки, а его волосы были мокрыми после океана. Они плавали. Ну конечно, они плавали. Казалось, оборотни-дельфины вообще никогда не спят.

Знаете, если честно, это полная херня, что у акул такая плохая репутация, потому что нет на свете мудака большего, чем дельфин. Но у них пиарщик куда лучше, чем у нас, акул. Я знал этих двоих с тех пор, как мы еще мелкими пиздюками серфили на Лоуэр-Трестлс.

Диего сидел в ногах кровати и ел мою еду.

— Это мое.

— Было твоим.

Я снова застонал.

— Вам двоим что, больше некого доставать в своей стае?

— Они спят.

— Я тоже спал!

Таннер поерзал, сильнее вдавливая колено.

— Что это ты не в духе, Тибби? — спросил он.

— Я просил не называть меня так.

Таннер дважды подпрыгнул на матрасе — ровно столько, чтобы дать понять, что при желании он может продолжать это вечно.

— Вставай. Океан никого не ждет. Хочешь заценить, что там за «убийственные» волны, о которых без умолку трещат эти парни из «РипТайд», или хочешь продолжать валяться тут в таком виде?

— В каком таком?

— В депрессивном, — подсказал Диего. — У него депрессия.

— Нет у меня депрессии.

— Тогда вставай.

Я с трудом подтянулся и привалился к изголовью. Волосы стояли колом и нелепо торчали в разные стороны.

Таннер наклонился и понюхал меня, потому что дельфины так делали, и я уже оставил попытки отучить его от этой привычки. Затем он издал звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик.

— О нет.

— Что еще?

— О нет, нет, нет.

— Таннер, блядь, клянусь…

— От тебя пахнет магией, Тибби.

Диего перестал жевать.

— Ты что, пытаешься флиртовать со мной в девять утра…

— От тебя пахнет солью и тем запахом, который бывает после грозы. Это магия. Встретил вчера ночью ведьму?

— Я понятия не имею, что ты, блядь, несешь.

Но ведь это был магический город, разве нет? Я провел столько времени в мире людей, что просто решил, будто Селена — одна из тех эзотеричек с Etsy, которые за доллар наводят порчу на чьего-то бывшего — а может, и на своего собственного. Но здесь она вполне могла оказаться настоящей. Это бы объяснило, почему я никак не могу выкинуть ее из головы, и ту искру, которую я почувствовал.

Судя по всему, мое молчание было достаточным подтверждением.

— О, это была ведьма, — сказал Диего с набитым моей пиццей ртом.

— Это не ведьма. Это Атлантический океан. Я приплыл сюда.

— Атлантика так не пахнет, Тибби. Атлантика пахнет Атлантикой. То, чем пахнешь ты, — это женщина, которая по совместительству является магической батарейкой.

— Я не…

— Ты позволил ведьме прикоснуться к себе.

— Она не прикасалась ко мне.

Брови Диего поползли вверх.

— Она к нему не прикасалась.

— ОНА К НЕМУ НЕ ПРИКАСАЛАСЬ! — заорал Таннер так, что, уверен, его слышал весь чертов мотель.

— Вы можете оба свалить из моей комнаты?

— Я понимаю, что ты делаешь. — Таннер потянулся, заняв большую часть моей кровати. — Пытаешься получить небольшое преимущество над нами, а? Хочешь заручиться магической поддержкой?

— Чувак, во имя сисек Амфитриты, что ты несешь?

Диего и Таннер одновременно сели.

— Он не знает?

— Он не знает.

— Клянусь, еще одно слово, и я вас обоих сожру.

Диего сел на край кровати рядом с Таннером.

Супер. Просто супер.

— Ведьмы — это магические проводники, компа. Разведи ее как следует, и сможешь получить небольшую магическую подпитку. Понимаешь, о чем я?

Прежде чем я успел ответить, Таннер снова заорал:

— Тебе нужно заставить ее кончить — вот что он имеет в виду!

— Чувак, ты можешь, блядь, заткнуться?

Я потер лоб. Я не собирался признаваться этим мудакам, что цеплялся за ускользающие края сна о ней, о ее улыбке и смехе, который, как я понимал, звучал не так уж часто…

Я тряхнул головой.

Прекрати, Перес. Ты знаешь, что бывает, когда ты в таком состоянии. Страдают люди.

— Если, конечно, думаешь, что справишься. — Таннер ухмыльнулся, снова подпрыгнув на кровати.

Я поймал его в высшей точке прыжка и швырнул на пол со смачным шлепком. Нужно было прекращать этот разговор, пока один из этих придурков не ляпнул что-нибудь идиотское, вроде этих… о чем там Таннер вечно болтал? О насытившихся парах? Это всё дерьмо оборотней-млекопитающих. У акул это так не работает, хотя мои партнерши всегда оставались удовлетворены, а мне нравилось оставлять свои метки.

— В отличие от вас, эгоистичных ублюдков, я знаю, что дама всегда должна кончать первой. Но мне также не нужны никакие магические стероиды или что бы это ни было, блядь, такое. Я прекрасно выиграю эти соревнования и без этого.

— Рад видеть тебя таким уверенным, Тибби. То есть, прикинь, каково это — не выиграть свои же собственные соревнования, которые должны стать твоим триумфальным возвращением? — подал голос с пола Таннер.

— Пошли вон из моей комнаты.

— Чейз.

— Я звоню охране.

— Валяй. Они нас уже обожают.

Ну еще бы, блядь, не обожали — долбаные дельфины.

— Ладно. — Диего поднялся на ноги. — Уверен ты или нет, нам в любом случае нужно пойти и прочекать эти волны.

Я застонал, понимая, что он прав, и в этот момент телефон на тумбочке зажужжал. Я увидел имя на экране, и всё мое тело напряглось.

Диего, мозг их дуэта, всё заметил и вышел из комнаты. Таннер последовал за ним, надув губы и прихватив мою подушку — просто так, без всякой причины.

— Тридцать минут, — сказал я. — Ждите на улице.

— Есть, сэр, капитан, сэр, — ответил Таннер, пятясь к двери. — Передавай ей от меня привет, — добавил он, подмигнув.

Да ни за что в Марианской впадине.

Дверь захлопнулась. Я ответил прежде, чем включился автоответчик.

— Привет, Мэй.

— Звучишь так, будто только проснулся.

— Я только проснулся.

— Типичный Чейз. Разве у тебя не соревнования через несколько дней?

— Да, но мы об этом не говорим. Что стряслось? Почему звонишь?

— Ничего! Имею я право позвонить своему старшему брату просто потому, что хочу с ним поговорить? Не делай из этого драму.

— Я не делаю из этого драму.

— Делаешь. Бьюсь об заклад, ты опять устроил этот свой фокус: проплыл пять часов без остановки, а на следующий день притворяешься удивленным, что у твоего человеческого тела всё болит.

— Вообще-то, шесть часов.

Она тихо рассмеялась, как делала всегда. Она всегда была на шаг впереди меня.

— О медицине поговорим в воскресенье. Такой был уговор.

Мне это не нравилось, но я не собирался с ней спорить.

— Ладно, так почему звонишь?

На ее стороне повисла пауза, заполненная пиканьем какого-то прибора, о котором я не стал расспрашивать.

— Я видела Маркуса сегодня утром.

Комната сузилась.

— Да?

— Он сейчас занимается в бассейне, делает упражнения с сопротивлением. Его плечо лучше, чем они думали. Намного лучше.

— Это хорошо.

— Он передает привет.

Мне нечего было на это ответить.

— Он передал привет.

— Я слышал.

— Чейз…

— Он не передавал привет.

— Он уже давно передает привет, Чейз. Он говорит это мне, а я тебе не передаю, потому что ты вот так реагируешь.

Она выдохнула — мягко, как делала всегда, когда тщательно подбирала следующие слова.

— Он не… он не держит на тебя зла. Думаю, он перестал злиться уже давно, если честно, и всё это время ждал от тебя шага.

— Он сам тебе это сказал?

— Ему не нужно было ничего говорить.

— Мэй…

— Вчера мы пили кофе. Он спросил, как ты, и я сказала, что иногда ты звонишь, а иногда нет, и тогда он сказал: «Передай ему от меня привет». Вот я и передаю. И всё.

Я ничего не ответил. Когда она сказала «мы пили кофе», в ее голосе прозвучала теплота, которую я слышал лишь однажды, когда ей было шестнадцать, и какой-то парень принес ей цветы и пригласил на весенние танцы.

— Мэй.

— Не надо.

— Мэй.

— Не надо, иначе я положу трубку. Положу трубку и не возьму ее в воскресенье…

— Ладно.

Она замолчала, и я позволил ей это.

— Ты в порядке? — осторожно спросила она.

— Я в порядке.

— По голосу не скажешь.

— Я функционально в порядке.

— Нет такого понятия.

— Есть. Я его только что придумал. Через неделю будет в трендах ТикТока.

Она рассмеялась — тем самым тихим смехом, который был почти одним дыханием.

Я жил ради этого смеха.

Я бы отдал всё на свете за этот смех, и, в каком-то смысле, так и делал — каждый месяц, когда больница выставляла мне счет за ее экспериментальное лечение. Лечение человеческой болезни в теле оборотня, ради которого мой бухгалтер перетасовывал цифры, чтобы моя сестра могла продолжать быть той, кто смеется.

— Ты говорил в последнее время с мамой или папой? — спросила она.

— Нет. — Я не собирался снова поднимать эту тему.

— Чейз…

— Просто скажи мне, как проходит лечение, пожалуйста.

Она вздохнула, но спорить не стала. Знала, что это гиблое дело. — Всё идет хорошо. Они же присылают тебе отчеты, ты знаешь.

— Я хочу услышать это от тебя.

— Мне кажется, болит меньше, чем раньше, но… иногда сложно сказать наверняка. Физическая реабилитация тоже вроде здорово помогает. Приятно, когда Маркус рядом, как напарник.

— Мэй…

— Люблю тебя! Не запори соревнования, ладно? Кто-то же должен за всё это дерьмо платить.

Я рассмеялся, пожалуй, впервые по-настоящему за долгое время.

— Ты же знаешь, я всегда с тобой.

Ее голос смягчился.

— Знаю. Я люблю тебя. И о себе тоже позаботься, хорошо?

— Пока, Мэй.

— Пока, Чейз.

Она повесила трубку.

Какое-то время я сидел с телефоном в руке. Снаружи всё так же кричали чайки.

Маркус передал привет.

Маркус, с которым я не разговаривал три года и четыре месяца. У которого было тринадцать штифтов в плече и мертвая карьера про-серфера.

Маркус, который находился в той же клинике в Майами, где поддерживали жизнь моей сестры, потому что мой бухгалтер оплачивал их счета из одной статьи расходов, и эта статья в таблицах, которые я не должен был видеть, называлась «Обязательства Переса».

Маркус, который перестал злиться. Который пил кофе с моей сестрой во внутреннем дворике. Который ждал меня.

Я встал.

Пошел в ванную, включил холодную воду, сунул голову под кран и держал так, пока не досчитал до пятнадцати, пока все эти таблицы и долги не отступили, и не остался только шум ледяной воды.

Ты отряхиваешься. Выходишь туда. Улыбаешься в камеры, со всей дури втыкаешь бутылку «РипТайд» в песок и получаешь за это деньги. Вычеркиваешь еще одну цифру из гроссбуха.

Я выпрямился и уставился на парня в зеркале.

Он выглядел загорелым, уставшим и так, будто заслужил всё то дерьмо, что на него надвигалось.

Я встряхнулся и вышел в коридор.

Таннер сидел на полу и ел банан. Диего нигде не было видно.

— Ты в норме?

— Я супер.

— Класс. Диего подцепил какую-то девчонку в лобби. Мы его не увидим минимум два часа. Идем чекать волны?

— Ага. — Я закрыл за собой дверь. — Погнали.

Моя мать жила в доме, который для нее построил океан, — по крайней мере, так она любила говорить. Три этажа выбеленного кедра и окна от пола до потолка на обрыве, который, по словам инженеров, должен был обрушиться в море через двадцать лет. Что ж, прошло уже почти сорок, с тех пор, как мой отец построил его там, а он стоял крепче прежнего. Океан не собирался забирать Марину Торрес.

У них была договоренность.

Я сидела в своем «Джипе» на подъездной дорожке с выключенным двигателем, допивая остатки кофе с заправки и пытаясь вспомнить, зачем я вообще сюда приехала.

Я собиралась быть благоразумной. Таков был план. Я собиралась зайти туда и сказать — тем спокойным, профессиональным тоном, которым разговаривала в закусочной, когда туристы пытались вернуть деньги за растаявшее фруктовое эскимо, — что мой турнир проводится уже много лет, что черепахам Эллиота плевать на расписание трансляций «РипТайд», что полнолуние есть полнолуние и его нельзя перенести.

Я собиралась изложить свои аргументы.

Она собиралась выслушать.

Я не собиралась плакать.

Я не собиралась задавать тот вопрос, который на самом деле хотела задать, а именно: «Почему ты сделала это, не сказав мне?» Потому что я и так знала ответ.

Я вышла из «Джипа».

Я уже их слышала. Три высоких, истеричных лая, накладывающихся друг на друга. Они услышали двигатель еще до того, как я свернула на подъездную дорожку. К тому моменту, как я подошла к крыльцу, они уже выстроились в боевой порядок за входной дверью: впереди Киви, за ней — Гордо, трясущийся мелкой дрожью, а в самом конце — Тормента, вопящая благим матом, потому что Тормента есть Тормента.

Померанские шпицы — фамильяры моей матери.

Дверь открылась.

— Ми корасон! — сказал папа, расплываясь в улыбке до ушей. — Я и не знал, что ты сегодня приедешь.

— Да, сюрприз. — Я пожала плечами.

— Хочешь кофе? Я как раз сварил.

— У меня есть кофе.

— С заправки? — Он приподнял бровь.

Я кивнула.

— Я сварю тебе настоящий.

Он вовлек меня в объятия, которыми одаривал всю мою жизнь, — те самые, что пахли древесной стружкой и апельсиновым маслом для полировки, которое он использовал для лодок в своей мастерской, — и на несколько мгновений я позволила себе в них раствориться.

Это было то самое утешение, в котором я нуждалась, затишье перед бурей. Померанцы сходили с ума у моих ног.

— Привет, вы трое. Да. Привет. Нет, вкусняшек у меня нет.

Киви — пять фунтов рыжего пуха и командирского авторитета — приняла один почесон за ухом, а затем отступила, потому что у нее были дела поважнее. Гордо бросился на мои туфли и перекатился, отбросив всякое притворство и достоинство. Тормента ретировалась за диван и облаивала меня оттуда.

— Где она? — спросила я.

— На заднем дворе, пробует какое-то новое заклинание для своего круга. Я не спрашивал. У меня правило.

Этому правилу было сорок лет, и оно сохранило ему рассудок и брак с моей матерью, так что не мне было в нем сомневаться.

Я отдала ему стакан с заправки, который он принял без комментариев — в точности так же, как он всю мою жизнь воздерживался от комментариев по любому поводу.

— Я вынесу его, когда будет готово.

— Спасибо, папа.

Он сжал мое плечо и вернулся на кухню, а я на секунду задержалась в прихожей, собираясь с духом.

Ты справишься. Тебе двадцать восемь лет, ты шесть лет сама ведешь бизнес, ты восемь раз организовывала этот турнир, и ты не боишься своей матери.

Последнее было ложью.

Я прошла через дом. Знакомые запахи из детства поднялись навстречу: соленые брызги, свежесваренный папин кофе и дым от недавно потушенной свечи.

Я вышла на заднюю террасу.

Моя мать стояла босиком на самом краю обрыва, чуть отведя руки от тела ладонями вниз. По террасе гулял легкий, освежающий ветерок. Однако за перилами кружил стремительный водоворот ветра и океанских брызг, спиралью уходящий в небо, превращая воздух в столб, который ловил свет позднего утра и заставлял его мерцать.

Гудение ее магии было почти подавляющим.

Она была в льняном платье. Ее волосы были скручены в два низких пучка. Нужно было признать, что выглядела она абсолютно сногсшибательно. На ее золотистой коже виднелся лишь крошечный намек на морщинки вокруг глаз, а иссиня-черные волосы были гладкими и прямыми, в отличие от каштановых кудрей, которые я унаследовала от отца.

Когда мы куда-то выбирались вместе, ее часто спрашивали, не сестра ли она мне.

В основном это делали официанты в расчете на чаевые побольше. Но она просто упивалась этим.

— Миха, — сказала она, не оборачиваясь. — Смотри внимательно.

Ни «привет». Ни «ты чем-то расстроена». Смотри внимательно.

Столб сжался, сверкнул, перекинул радугу через террасу, и она удерживала его еще несколько секунд — для своего единственного зрителя, — прежде чем позволить ему опасть.

— На солнцестояние круг проводит ритуал.

Воздушный столб полностью рассеялся, и она обернулась.

— Сандра хотела его вести. Сандра. Пришлось напомнить всем, чего требует эта должность.

В три шага она пересекла террасу и крепко расцеловала меня в обе щеки, на мгновение задержав мое лицо в своих руках. Ее руки были теплыми.

— Ты слишком много времени проводишь на солнце. Стала такой смуглой.

— Мама… — Я постаралась скрыть свое раздражение.

Она отпустила мое лицо и прошла мимо, чтобы сесть на подвесные качели, которые отец установил прошлым летом по ее просьбе. Она похлопала по сиденью рядом с собой.

— Садись. Ты выглядишь уставшей.

Я не села.

— Даты совпадают, — сказала я ей.

Она промолчала.

— Выходные, когда «РипТайд» проводит трансляцию. Это те же выходные, что и мой турнир.

— Ох.

Она проверила телефон.

Буквально проверила его на полуслове, одним движением большого пальца.

— Да, они планировали это с февраля. Это будет грандиозно. Трансляция на всю страну. Ты знаешь, что они просили именно меня? Каналу нужен местный колорит, кто-то рассказал им о матриархе на обрыве…

Она восхищенно рассмеялась.

— Я сказала, что позволю им, если они снимут дом с выигрышного ракурса.

Февраль. Мой турнир висел в публичном календаре восемь лет. Любой мог найти его за три секунды. Она подписала бумаги, прекрасно зная, что именно она перечеркивает, и ждала до вчерашнего дня, чтобы сказать мне об этом.

— Тебе стоит перенести свой турнир. На следующее воскресенье захватишь оставшуюся толпу, вдвое больше народу. Вообще-то, ты должна сказать мне спасибо.

Я не дышала. Мои пальцы покалывало, а кулаки были сжаты так крепко, что ногти впились в ладони. Я не буду плакать.

— Выпуск Эллиота привязан к полнолунию, — сказала я. — Черепашата вылупятся в эти выходные. Луну нельзя передвинуть, мама.

— Садись. — Она снова похлопала по сиденью рядом. — Пожалуйста.

Я села, и качели качнулись.

— Будут и другие полнолуния, корасон. Почему с тобой всё вечно должно превращаться в битву?

— Потому что турнир — это моя церемония.

Я не буду плакать.

— Это то, что заряжает мою магию на весь год. Дело не только в волейболе или сборе средств. Дело в магии. В моей магии.

Моя мать слегка склонила голову.

— В чем?

— В энергии, в толпе, в сплоченности…

Я замолчала, не уверенная, смогу ли быть настолько уязвимой с женщиной, у которой никогда не было проблем с ее магией.

— Мне это нужно, всё это. Мне нужна церемония, которую я выстроила вокруг турнира, чтобы подпитывать мою магию весь год, и…

Она протянула руку, к моему удивлению, и взяла мою ладонь в свою.

— Миха, какая магия?

С таким же успехом она могла бы дать мне пощечину; мое сердце остановилось.

Я попыталась что-то сказать, но вместо слов из груди вырвался явный всхлип.

— Корасон, не надо этого. — Она вздохнула. Долгим, мученическим вздохом.

— У тебя есть твое гудение. Твой милый талант ладить с животными. Это прелестно. Я никогда не говорила, что это не прелестно. Но церемония — миха, это я провожу церемонии. Я знаю, чего они стоят. Давай не будем разбрасываться словами.

— Это единственная церемония, которая у меня есть, — мой голос сорвался.

— Я услышала тебя с первого раза.

Она произнесла это так легко, будто только что не вонзила мне нож в самое сердце: с открытым лицом, держа мои руки в своих, всем своим видом транслируя: Я терпелива с тобой, дитя мое, у которого вечно ничего не выходит правильно.

Внезапно мне снова стало шестнадцать.

Турнир по приглашениям в Мертл-Бич, тот самый, куда приехали скауты. Я сыграла лучший матч в своей жизни — вытащила из песка мяч, до которого никто не должен был дотянуться, чисто перебила его, и мы победили. Я стояла там, с песком на коленях и солью в глазах, и обернулась, чтобы найти в толпе мать.

Она была там. И смотрела на меня с тем же самым выражением, что и сейчас. Выжидающим, словно ждала, когда я осознаю то, что должна была понять уже давно.

Я стояла, тяжело дыша, прижимая к себе мяч, и была уверена, что уж этого-то наконец будет достаточно. Что именно эту версию меня она всё это время ждала.

Она улыбнулась.

И снова опустила взгляд в телефон.

Я потратила годы, пытаясь понять, что означал этот взгляд. Стоя на ее террасе в свои двадцать восемь, я наконец поняла: он не значил ничего.

Чтобы вложить в него смысл, требовалось ее внимание, а у ее внимания был список гостей, и я никогда в него не входила. Что бы я сейчас ни сказала, оно останется неуслышанным, потому что я в любом случае никогда не имела значения.

— Ты всегда была счастливее с маленькими, красивыми вещами, — сказала она мягко, и это был самый жестокий способ, который она только могла выбрать. — В этом нет ничего плохого. Ты так похожа на отца.

Мой отец, который строил красивые лодки, любил свою семью, ни разу в жизни не покидал этот город и не обладал магией, и на которого она иногда смотрела с тем же терпеливым, выжидающим выражением, словно всё еще надеялась, что он станет кем-то бóльшим. Кем-то вроде нее.

Она считала эти слова утешением.

И это было хуже всего.

В ее системе координат была она, и были маленькие, красивые вещи, которые вращались вокруг нее, и она только что сообщила мне, кем была я.

— Это было решение города, — продолжила она. — А я — консультант города по таким вопросам. И, откровенно говоря, миха, городу нужен был кто-то с моими связями, чтобы заполучить это. Порадуйся за меня. За нас. Люди наконец-то приедут сюда ради чего-то стоящего.

Я ничего не ответила, бросив все силы на то, чтобы мои руки не дрожали в ее ладонях, а слезы не лились из глаз.

Скрипнула сетчатая дверь. Вышел отец с подносом — два настоящих кофе в настоящих кружках, со сгущенкой.

— У вас всё в порядке?

— Всё замечательно, папи, — ответила моя мать.

Я встала.

— Я ухожу.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как она закатила глаза.

— Ми корасон. Опять драма. Это у тебя с его стороны.

Я прошла через дом. Слышала, как они оба звали меня, но не остановилась.

Я шла ровным шагом, пока не хлопнула дверью своего «Джипа», снова взбудоражив померанцев.

Я сидела на подъездной дорожке, вцепившись обеими руками в руль, и дышала, считая до десяти.

Не помогло.

По щекам потекли слезы, соленая вода — горькая предательница, которая, вероятно, послушалась бы ее, ее магии, ее силы.

В отличие от меня — дочери, которая слишком много спорила, была слишком драматичной, годами трудилась, чтобы выбить себе скромное место в этом городе, но даже это оказалось слишком большой просьбой в жизни Марины Торрес.

Моим рукам было жарко. Центральная консоль «Джипа» слегка вибрировала. Я заставила себя остановиться.

Завела двигатель.

Я гнала по дороге над обрывом на небезопасной скорости, крутые повороты опасно притягивали шины моего «Джипа».

Меня накрыло на третьем повороте. Истиной, которую я знала всегда.

Она подписала контракт до того, как сказала мне. Она сделала это, потому что не считала меня человеком, с которым нужно советоваться.

Она вообще обо мне не думала.

Какая магия?

Словно это было ничем.

Словно я была ничем.

Под злостью всплыла гораздо более старая боль. Чувство, когда ты стоишь на площадке с песком на коленях, игра уже выиграна, и ты оборачиваешься, чтобы найти лицо на трибунах.

Желание быть замеченной в том, что ты любишь делать хорошо. Желание быть достаточной.

Я затолкала это чувство обратно. Я была в этом очень хороша.

Но я не была пустым местом. И я собиралась это доказать.

Я вспомнила незнакомца на пляже. То, как он вышел из океана, словно был его хозяином, с этой своей дерзкой ухмылкой, и то, как я чувствовала себя несколько часов после этого. Моя магия гудела, кричала, только и ожидая, когда я ею воспользуюсь.

Всё не обязательно должно превращаться в битву.

О, она еще не видела битвы. Настоящей битвы.

Мне нужно было каждое преимущество, которое я только могла получить.

Я свернула на парковку общественного пляжа. Просидела там с минуту. Посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Волосы растрепались от соленого воздуха, глаза покраснели, и, к своему удивлению, я заметила, что улыбаюсь.

Я найду его.

Найду его и использую.

Использую в самом что ни на есть древнем, ведьминском смысле из седьмой главы гримуара.

Я собиралась использовать его дурацкую ухмылку, его дурацкие кубики пресса и его дурацкие зубы из разряда «хочешь посмотреть поближе?», и я собиралась уничтожить эти соревнования по серфингу, чего бы мне это ни стоило.

— Я слишком остро реагирую?

Эль Сольдадо склонил голову, не моргая.

— Ну, то есть, — я покрутила на стойке гигантский стакан из-под смузи. — Объективно. Как сторонний наблюдатель.

Он медленно моргнул один раз, словно был преисполнен глубокой мудрости или думал о картошке фри. В случае с Эль Сольдадо сказать наверняка было поистине невозможно.

Дежурная улыбка для клиентов, которую я нацепила на четыре часа приготовления смузи, сделала свое дело — сгладила острые углы этого утра, заменив саднящие чувства в груди на что-то приглушенное. Я улыбалась обгоревшим туристам, выдавала сдачу и произносила «приятного отдыха на пляже» примерно миллион раз, и, где-то в процессе, та часть меня, которая сидела и плакала на подъездной дорожке у дома матери, затихла.

— Дело вот в чем, — начала я. — План — и я использую это слово с большой натяжкой — держится на том, что этот парень хорош в постели. А это…

Я замолчала, вспомнив дерзкую ухмылку и темнеющую на шее татуировку.

— Но даже после лучшего секса в моей жизни моя магия всё равно оставалась в лучшем случае на троечку. Что я вообще буду делать с этой подпиткой? Опрокину их камеры?

Чайка не шелохнулась — вообще никак не отреагировала, если уж на то пошло. Я тяжело вздохнула и опустила лоб на стойку.

— И вот так ты мне помогаешь после стольких лет угощения картошкой фри? Что ты за напарник такой?

На это он возмущенно вскрикнул.

— Ладно, ладно, прости. Ты был верным другом и доверенным лицом. Просто… я совершенно с этим не справляюсь.

Твои маленькие, красивые вещи, — произнес голос матери откуда-то из глубин подсознания, откуда я не могла его выгнать.

— И еще кое-что… — Я осеклась.

Эль Сольдадо ждал.

— Еще кое-что — это то, что он кажется… не знаю. Он похож на живого человека. — Я сказала это столешнице. — А это неудобно. Было бы гораздо проще, если бы он состоял исключительно из кубиков пресса и пирсинга в губе. Но он был… вроде как забавным. И когда наши руки соприкоснулись…

Я снова замолчала.

— Неважно.

Чайка издала тихий звук.

— Не надо, — я указала на него пальцем. — Не надо так делать. Я не монстр, я просто… я в отчаянии. Она постоянно так поступает, и с меня хватит быть… — На последнем слове мой голос сорвался, и я откашлялась. — К тому же, я обещала Эллиоту, что мы убережем гнезда, и нам нужно провести сбор средств. Речь ни о чем другом не идет. И если ради этого мне придется использовать какого-то обаятельного идиота, то так тому и быть. Вот и всё. Он получит от этого то, что хочет. Все в плюсе.

Я не до конца в это верила.

Я поняла это по тому, насколько сильно мне нужно было произнести это вслух. Я застонала, уткнувшись в стойку, приглушившую звук.

— Может, мне просто ограничиться моим верным вибратором. Он, по крайней мере, меня еще ни разу не подводил.

Эль Сольдадо издал звук, подозрительно похожий на фырканье.

Я подняла голову, прищурившись на него.

— Не осуждай меня. Девушка должна делать то, что должна. А прямо сейчас эта девушка должна придумать, как сорвать спонсируемые корпорацией соревнования по серфингу, имея в арсенале лишь слабую магию и бредовый план трахнуть незнакомца.

Я оттолкнулась от стойки и принялась мерить шагами тесное пространство закусочной.

— Ну правда, что самое худшее может случиться? Секс окажется плохим? Моя магия останется жалкой и ничтожной. Я ведь не рискую потерять то, чего у меня и так нет, верно?

Эль Сольдадо взъерошил перья — его версия пожатия плечами.

— Спасибо за веру в меня.

Я перестала расхаживать туда-сюда.

Я что, реально собираюсь это сделать?

Я должна была что-то предпринять; я больше не могла просто бездействовать. Я решительно подошла к окну и уставилась на океан.

Это был океан Марины Торрес.

Но перед ним был пляж.

Мой пляж.

В пальцах зажужжало тепло, и я смотрела, как поднимается ветер, закручивая песок в маленькие вихри.

— Дай мне знак, — прошептала я. — Дай мне знак, что я на правильном пути, что поступаю верно.

Долгое мгновение не происходило ничего.

Это мгновение всё тянулось и тянулось.

Ничего.

Как и всегда — ничего.

Я пнула стойку, и Эль Сольдадо улетел, оставив меня в полном одиночестве.

Волны были полным отстоем.

Я стоял у кромки мокрого песка, уперев руки в бока, с поляризационными очками, съезжающими на нос, и третий час подряд наблюдал, как Атлантика не делает абсолютно ни-че-го.

Брейк, на который ты бы не стал выгребать, будь ты туристом, не говоря уже о спортсмене, у которого по контракту есть обязательство выступать на нем перед камерами в прямом эфире.

Таннер присвистнул — тихо и без малейшего энтузиазма.

— Рад, что притащился сюда из самой Калифорнии ради этого, — заметил он, плюхнувшись спиной на песок.

Я не мог с ним не согласиться. Это было просто жалко, и это была пустая, блядь, трата моего времени. Даже оборотень — морской лев — мог бы сказать вам, что эти волны ужасны, а это уже о чем-то да говорило.

Давало ли то, что я оборотень-акула — нечестное преимущество в серфинге? Спорный вопрос. Когда я был в человеческом обличии, моя сила исходила исключительно от часов, проведенных в тренажерном зале и в воде на доске. Старая добрая целеустремленность и больше порций риса с курицей, чем мне хотелось бы считать.

Но даже будучи полностью человеком, я всё равно чувствовал океан, чувствовал, как он шепчет мне — и я был почти уверен, что нормальные люди такого не чувствуют.

Было ли это преимуществом? Возможно. Но точно таким же преимуществом были персональный тренер, более дорогие доски из углеродного волокна и личные повара, и я что-то ни разу не видел, чтобы богатенькие детки на это жаловались.

Но, человек или акула, эти волны были полным отстоем.

— Я пошел на пробежку. — Я стряхнул песок с шорт агрессивнее, чем следовало бы.

— Пошел снимать жаждоловушки, скорее уж, — пробормотал Таннер из-под руки, закинутой на лицо.

А мысль была неплохая. Гораздо лучшее применение моему времени, чем сидеть тут.

Я развернул кепку козырьком назад, показал ему средний палец и побежал трусцой по пляжу.

Вскоре я наткнулся на одну из тех общественных площадок для воркаута. Эта была довольно сносной, с кольцами, разными турниками и, что самое главное, чистым прорезиненным покрытием.

Я достал телефон из кармана, решая, какой контент буду снимать сегодня. Может, одно из тех видео: наполовину отжимания, наполовину танцы под какой-нибудь трендовый трек. Звучит так, будто требует куда больше умственных усилий, чем я был готов сейчас затратить.

Может сегодня был день формата «держи планку до отказа и постанывай». Можно добавить пару пульсаций бедрами, если пойдет настрой. Я всегда обожал комментарии, которые дамочки оставляли под такими видео. Эти женщины были просто дикими, и это говорит парень, который в буквальном смысле является высшим хищником океана.

Я всё еще листал треки в поисках подходящего, когда почувствовал, что за мной наблюдают.

Не человек. В среду, так далеко от главного пляжа, здесь было почти пусто.

За мной наблюдала птица.

Одноглазая чайка, стоявшая на прорезиненном покрытии примерно в четырех футах от меня, рассматривала меня с сосредоточенной, осуждающей энергетикой персонального тренера.

Злого тренера.

Я посмотрел на нее.

Она посмотрела на меня.

Я вернулся к поиску трека.

Она сделала три шага ближе, и я снова поднял глаза.

— У тебя всё нормально?

Она склонила голову набок.

Это был самый снисходительный жест, который я когда-либо получал от живого существа, а ведь в прошлый вторник у меня была встреча с юридическим отделом «РипТайд».

— Не осуждай меня, чувак. Я должен давать людям то, что они хотят.

Я прислонил телефон к столбу, отрегулировал угол и отошел, чтобы проверить кадр. Позади меня в кадр попадал бар под открытым небом и океан за ним — именно тот непринужденный контент, который приводил подписчиков в восторг.

Я нажал на запись. Чайка прошла прямо перед объективом и остановилась.

— Ты издеваешься. — Она не издевалась. — Подвинься.

Я отмахнулся от нее. Она не сдвинулась с места.

— Кыш. Может по мне и не скажешь, но я тебя сожру, чувак.

Ноль реакции.

Я застонал и уже подпрыгнул, чтобы схватить его, как вдруг услышал очень тревожный металлический щелчок.

Мой телефон был в клюве у чайки.

Мы встретились взглядами.

Она рванула с места.

Я был профессиональным спортсменом и, блядь, оборотнем — тигровой акулой, я однажды оседлал сорокафутовую волну у побережья Назаре, и следующие четыре минуты я мчался полным спринтом по общественному пляжу, не в силах поймать ебаную чайку.

Она летела впереди, не торопясь, уводя меня на юг вдоль кромки воды и ни разу не набирая высоту.

Она не роняла мой телефон и не отклонялась от курса. Она поворачивала, когда изгибался пляж, ждала, когда я спотыкался, и, в конце концов, свернула к небольшой пляжной закусочной, стоящей чуть поодаль от песка, с нарисованной от руки вывеской над окном: «УКУС АКУЛЫ» — выцветшими на солнце буквами.

Она приземлилась на прилавок, положила мой телефон и уставилась на меня.

Я сделал выпад, но она легко отпорхнула и устроилась на травяной крыше, абсолютно невозмутимая. Я как раз прикидывал, как взобраться по стене, чтобы схватить этого ублюдка, когда получше разглядел закусочную.

Она была небольшой. Вывеску с одной стороны, где ее потрепал соленый воздух, не мешало бы подкрасить, но в остальном всё было чистым и ухоженным: меню аккуратно выведено мелом на доске, в углу — нарисованная от руки морская черепаха в крошечных солнцезащитных очках. На подоконнике теснились горшочки с суккулентами, а в окне выдачи висела и тихонько позвякивала на ветру музыка ветра из ракушек и обкатанных морем стеклышек.

Кто-то, кто очень любил это место, обустраивал его шаг за шагом.

Я стоял и смотрел на всё это дольше, чем имело смысл.

Это место отзывалось в груди тем же чувством, что и во сне — чувством места, которое было спокойным и созданным для того, чтобы убаюкивать.

Моя жизнь состояла из переездов. Я останавливался в отелях на пяти континентах и ни один из них не смог бы описать после выписки. Я ничего не строил. Ни за чем не ухаживал.

Я садился на следующий рейс.

Это место ощущалось как дом.

Я не знал, что делать с этой мыслью, поэтому засунул ее подальше, размял плечи, и к тому моменту, как я оперся о прилавок, я снова был Эль Тибуроном.

Легко, как дышать.

В последнее время даже легче.

— Эй. — Я постучал по дереву. — Есть кто…

Она вынырнула из-под прилавка со стаканом льда в одной руке и кухонным полотенцем в другой; волосы собраны, футболка завязана узлом, открывая узкую талию и широкие бедра, двигаясь с непринужденностью человека, находящегося на своей территории.

На одно мгновение ее веснушчатое лицо оставалось нейтральным.

Селена.

При свете дня она была еще более ошеломительной, блядь, и мой акулий мозг тут же вернулся к ее вкусу в океане. Я чувствовал это внутри себя — она рвалась наружу сильнее, чем когда-либо за последние месяцы.

Я наблюдал, как удивление на ее лице сменилось чем-то похожим на узнавание, и она поставила стакан со льдом на стойку.

— Чем могу помочь?

— Твоя птица украла мой телефон.

Секунду она молчала.

— Что?

Я взял телефон со стойки.

— К счастью, я его вернул.

— Это не моя птица, и он украл твой телефон… прямо из кармана?

Теперь настала моя очередь сделать паузу.

— Не совсем. Я его прислонил к столбу.

Выражение ее лица снова изменилось, в точности как вчера ночью на пляже — уголок рта боролся с улыбкой.

— Ты снимал сам себя?

— Я контентмейкер, — с вызовом ответил я.

— Так они это теперь называют?

Ее улыбка всё-таки прорвалась.

Я ухмыльнулся в ответ. Ничего не мог с собой поделать.

— Что, типа ты меня не узнаешь?

— А должна? — Она снова взяла полотенце. — Что-нибудь будешь заказывать? Мы славимся своими смузи.

Я снова окинул ее взглядом с ног до головы, убедившись, что она это заметила. Я оперся о стойку, не торопясь, любуясь длинными ногами, переходящими в просто отпадную задницу, рельефными икрами и плечами, которых не добьешься одной лишь диетой.

Она двигалась как спортсменка; я видел это по тому, как уверенно она стояла на ногах, готовая в любой момент сорваться с места.

— А что, если того, чего я хочу, нет в меню?

О, теперь она точно не могла скрыть улыбку.

— Я бы сказала, что твои подкаты со вчерашней ночи ничуть не улучшились.

— О, так ты меня всё-таки помнишь?

Она уже открыла было рот, чтобы ответить, когда…

— ТИББИ!

Я на секунду закрыл глаза и с шумом выдохнул.

Получить помощь от птицы только для того, чтобы всё обломал дельфин.

Типично.

Таннер подбежал ко мне по песку, без рубашки — естественно — и ни капли не запыхавшись, несмотря на то что он явно только что пробежал спринт в четверть мили. Он хлопнул меня по спине так сильно, что я пошатнулся, и радостно улыбнулся Селене.

Он окинул ее взглядом так же бесстыдно, как и я, но в его исполнении это выглядело мерзко и по-женоненавистнически.

— Привет, красотка.

— Твой друг? — спросила она меня, переводя взгляд с одного на другого, с тем спокойным, оценивающим выражением лица, какое бывает у людей, привыкших иметь дело с буйными клиентами.

Затем, глядя только на меня, добавила:

— Так тебя зовут? Тибби?

Таннер открыл рот.

— Ага, — сказал я.

Она не знала, кто я такой, а это случалось нечасто, особенно в прибрежных городках. Мне хотелось подержаться за это еще немного. Может быть, для нее, мне не обязательно было быть Эль Тибуроном, по крайней мере, пока.

От этой мысли узел в груди расслабился.

Таннер закрыл рот. Посмотрел на меня. Посмотрел на нее.

И — в кои-то веки в своей жизни — у него сработал инстинкт самосохранения и он промолчал.

— Хм. — Она решила, что это того не стоит, и снова посмотрела на Таннера. — Я Селена.

— Таннер, — ответил он, уже облокотившись на стойку с улыбкой, которую я распознал как улыбку типа «я сейчас что-нибудь выкину», и это взбесило меня куда сильнее, чем обычно.

Я оскалил на него зубы, но он был слишком отвлечен, чтобы заметить.

— Это твое заведение? Классное. Правда, классное. Это ты делаешь те асаи-боулы? Потому что я бы приходил каждый божий день ради хорошего асаи-боула, и я говорю это как комплимент и как искренний вопрос…

— Я их делаю, — перебила Селена, сдерживая смех.

— Потрясающе. Ты потрясающая. Тибби, она потрясающая.

Он пританцовывал на носках, вся та энергия, которую он не смог выплеснуть на волнах, не находила выхода. Мне было знакомо это чувство, но я знал, что Таннер всегда ощущает его в десять раз острее.

Он заметил турник, прикрепленный к наружной стене закусочной, между стеной и тем, что походило на старый столб смотровой вышки. Часть меня задалась вопросом, не был ли он установлен для того, чтобы будка не перевернулась.

Его лицо просияло.

— О, крутяк. Слушай, а сколько ты делаешь? Потому что я тут недавно начал подтягиваться на кольцах, и мне кажется, я могу делать это весь день. Я правда думаю, что мог бы просто…

— Таннер, — перебил я.

— А?

— Заткнись, блядь, пожалуйста.

Он посмотрел на меня.

Я посмотрел на него.

Его лицо вытянулось, и я мог бы почувствовать себя виноватым, если бы он не разбудил меня сегодня ни свет ни заря только для того, чтобы посмотреть на какие-то бесполезные волны.

Он взял со стойки ручку и принялся крутить ее между пальцами — именно так Таннер делал всегда, когда ему силой затыкали рот.

Я повернулся обратно к Селене, которая наблюдала за всей этой перепалкой с выражением человека, получившего легкое бесплатное развлечение.

— И сколько? — я кивнул на турник.

Она взглянула на него, затем снова на меня, ее глаза задержались на мне дольше обычного.

— Больше, чем ты.

Черт возьми, эта девчонка знала прямой путь к моему сердцу.

— Смелое заявление.

Она отвернулась, якобы чтобы положить тряпку, но я успел заметить румянец на ее щеках, прежде чем она смогла его спрятать.

— Основанное на фактах. — Она снова повернулась ко мне. — А что? Хочешь проверить?

Я потянулся — в смысле, поиграл мышцами, сделав вид, что просто разминаюсь.

— Ну не знаю. А что мне за это будет?

Она скрестила руки на груди, и да, ее сиськи тоже выглядели потрясающе, сквозь белую футболку виднелись лишь тени сосков.

— Как насчет пари? Если я выиграю, эти большие мышцы помогут мне починить кондиционер на задней стене закусочной.

— Я предложу вариант получше. Как насчет того, что ты сможешь использовать меня как захочешь до конца своей смены?

Когда я это произнес, ее глаза потемнели, а кончик языка скользнул по этим пухлым губам.

О, так она не просто флиртует.

Отлично.

Я не собирался позволять ей снова сбежать. Та часть меня, которую я так старательно подавлял, та, что превращалась в четырнадцатифутового высшего хищника, кружила вокруг нее со вчерашней ночи, умирая от желания вцепиться зубами. И стоя там — со скрещенными руками, отставленным бедром и вызовом на губах, — она даже не подозревала, в какой опасности находится.

— А если выиграешь ты? — спросила она.

Я улыбнулся. Той самой улыбкой, которая была по всему моему Инстаграму. Улыбкой Эль Тибурона.

— Я что-нибудь придумаю.

Она приподняла бровь, но возражать не стала. Вместо этого она вышла из маленькой боковой двери закусочной.

— Идет, — согласилась она, вставая под турником. — Дамы вперед.

Да как он смеет? Как смеет этот незнакомец — чье имя, я была абсолютно уверена, не Тибби — выглядеть при свете дня еще лучше, чем я запомнила. Я уже почти убедила себя в том, что плотные бицепсы и татуировки на шее мне просто привиделись на фоне приближающегося овуляционного безумия, но нет — вот он, стоит как какой-то инстаграмный факбой в футболке с отрезанными рукавами, его проклятый пирсинг в губе поблескивает на утреннем солнце, а кепка сдвинута козырьком назад. Для здоровенных парней с милыми улыбками это было равносильно разгуливанию в нижнем белье.

Он поймал мой взгляд, улыбаясь так, словно точно знал, о чем я думаю. У него лицо вообще когда-нибудь уставало от таких улыбок?

Я думала о плане. О плане. Только о нем я и думала.

— Дамы вперед, — повторила я, потому что он всё еще улыбался, а мне нужно было чем-то себя занять.

Я расправила плечи, потрясла кистями и запрыгнула на перекладину турника. Мой хват нашел ее автоматически, потертое гладкое дерево ощущалось под ладонями привычно. Я делала это каждое утро. До того, как приходили туристы, и после того, как они уходили, а иногда и в перерывах, если клиент доводил меня до желания лезть на стену. Мы с этой перекладиной давно знали друг друга.

Я почувствовала на себе его взгляд и начала отсчет.

Первые десять подтягиваний дались легко: каждый раз подбородок четко над перекладиной, контролируемое опускание. Я слышала, как Таннер что-то сказал позади, но всё мое внимание сузилось до турника, моего дыхания и жжения, начинающегося в широчайших мышцах спины, — хорошего жжения, означающего, что я выкладываюсь.

Пятнадцать.

Восемнадцать.

Ладони вспотели, а хват начал слабеть. Спина вопила, но я выжала еще два.

Двадцать.

Я спрыгнула, мягко приземлилась и обернулась.

«Тибби» стоял, скрестив руки на груди и склонив голову, но выражение его лица изменилось. Непринужденная ухмылка никуда не делась, но под ней появилось нечто более сосредоточенное, даже пугающее, словно он прицелился в меня, и деваться мне было некуда.

— Двадцать, — услужливо объявил Таннер с барной стойки. — Это… да, весьма впечатляюще.

— Твоя очередь. — Я приподняла бровь, глядя на «Тибби».

Он отлепился от столба, на который опирался, снял ожерелье с акульим зубом, сунул его в карман и одним легким движением запрыгнул на перекладину.

Первые десять он сделал так же, как и я, — чисто и без видимых усилий.

Потом еще десять.

Его взгляд ни на секунду не отрывался от моего, пока он подтягивался снова и снова. Потом еще пять. К концу они давались уже не так легко. Его челюсти сжались, а я наблюдала за его плечами, венами на предплечьях и тем, как играла татуировка на бицепсе, с таким вниманием, которое не имело ничего общего с соревнованием.

Он спрыгнул на двадцати восьми.

Секунду мы оба молчали.

— Играем до двух побед.

— Такого не было в условиях, — протянул он, хотя в голосе не было и тени раздражения.

— Условия были пересмотрены.

— Не любишь проигрывать, да?

Он и понятия не имел.

Он изучал меня всё тем же сосредоточенным взглядом, скрытым за дерзкой игрой на публику.

— Ладно. До двух побед.

Таннер издал какой-то звук со стороны стойки. Мы оба посмотрели на него.

— Меня здесь нет, — сказал он. — Я комнатный цветок. Продолжайте.

Во втором раунде я дожала до двадцати трех. Жжение перешло из разряда «хорошего» в «усмиряющее гордыню»; в этот раз мой хват начал сдавать позиции где-то на пятнадцатом повторении, но я удержала форму, сделала двадцать три и спрыгнула, дыша тяжелее, чем мне хотелось бы ему показывать.

Он сделал двадцать три с половиной.

Повисел на самом верху последнего, едва перекинув подбородок через перекладину, удерживая положение на секунду дольше необходимого, прежде чем спрыгнуть.

— Половинные повторения не считаются. — Он ухмыльнулся, глядя на меня с песка снизу вверх.

— Еще как считаются.

— В каких это сореванованиях…

— В этих, Селена. — Он одарил меня сногсшибательным подмигиванием.

Оно прилетело куда-то в район грудины и устремилось прямиком вниз.

Соберись, Торрес. Это только ради твоей магии. План. Помни про план.

Но план полетел в тартарары в тот момент, когда я бросила ему вызов — та часть меня, которая не могла смириться с провалом в единственном деле, что у меня получалось, взбунтовалась, отказываясь сдаваться перед этим незнакомцем.

— Еще раунд. Я сделаю больше.

— Ты уже сделала сорок три. Твой хват сдает.

— С моим хватом всё отлично.

— Твоя левая рука кровоточит.

Я посмотрела вниз. Небольшая сорванная мозоль у основания безымянного пальца — из тех, что получаешь, когда переступаешь черту того, что следовало бы делать. Я сжала руку в кулак. И как он это заметил?

— Я в порядке.

Он шагнул ближе. Не резко — ровно настолько, что мне пришлось выбирать: стоять на своем или отступить.

А отступать я не собиралась.

Он наклонился, его голос прозвучал тихо, прямо над моим ухом.

— Тебе не нужно ничего мне доказывать. Разве что, конечно, — его большой палец скользнул по моему бедру, — дело здесь вовсе не в подтягиваниях.

— Дело вовсе не…

— Третий раунд. — Он отстранился. — Покажи мне, на что ты способна.

Я снова запрыгнула на перекладину.

Через четыре повторения он запрыгнул напротив меня.

Я чуть было вообще не сорвалась.

Он схватился за перекладину прямо возле моих рук, так близко, что, когда мы одновременно подтянулись в первый раз, мой живот скользнул по его животу. Он смотрел на меня, отбросив всякую дерзость; больше не было никакого притворства, скрывающего его напряжение, и я решила не смотреть на его губы, сосредоточившись вместо этого на его ключицах, что не сказать чтобы сильно улучшило ситуацию.

— Что ты делаешь?

— Слежу за тем, чтобы ты играла честно. Никакой раскачки.

Он опустился.

Я опустилась.

И, как бы сильно я ни старалась, мое тело скользнуло по его телу.

— Ты жульничаешь.

— О, так правила придумывать можно только тебе? — Он снова подтянулся, и, когда опускался, его бедро скользнуло прямо между моими.

Шесть… семь…

Его футболка задралась с одной стороны, и наша голая, потная кожа то и дело соприкасалась в движении. Ритм наших движений был неоспоримо… наводящим на мысли, как минимум. Я поправила хват и продолжила, и с каждым повторением на пике мы снова оказывались близко друг к другу, его губы были едва ли в дюйме от моих.

Десять… одиннадцать… двенадцать…

Моя левая рука давала о себе знать. Я перехватилась и продолжила.

Семнадцать… восемнадцать.

Девятнадцатое далось тяжело. Я повисла в нижней точке, локти почти выпрямлены, и почувствовала, как плечи начинает бить дрожь.

Он всё еще продолжал.

Ну разумеется, он продолжал.

Я чувствовала, как перекладина ходит ходуном вместе с ним, каждый его подъем и спуск прижимал его ко мне. Он снова поднялся, его нога протянулась между моими еще медленнее, прежде чем он опустился обратно.

— Еще один, Селена.

Голос у него был тихим, но с таким же успехом он мог бы и кричать.

Пока мы висели, он снова наклонился, тепло его дыхания скользнуло по моему уху.

— Я знаю, ты можешь дать мне еще один, детка.

Да чтоб меня.

Я дала ему еще один.

Двадцать.

Я удерживала положение на самом верху целую секунду, подбородок над перекладиной, челюсти сжаты, так близко к нему, что могла рассмотреть маленький шрам на его брови; ноги дрожали.

А затем мой хват сдался.

Я спрыгнула, и он спрыгнул вместе со мной.

Мы приземлились одновременно, и никто из нас не отстранился. Его руки легли мне на талию, скользнув к пояснице. На пляже стало очень тихо; его пирсинг в губе поймал послеполуденный свет, а я думала о… плане.

Ну конечно.

О плане.

Я отстраненно осознала, что Таннер куда-то испарился.

— Сколько ты сделал?

Что за бред я вообще несу?

— Это не имеет значения.

— Еще как име…

— Двадцать пять. — Его руки не опускались. — Ты сделала двадцать.

— Значит, ты победил.

— Я победил.

Он прошептал это так, будто победа вовсе не была главной целью.

— И каков твой приз?

Он снова окинул меня взглядом с ног до головы, и на мгновение его глаза стали абсолютно черными.

Подождите.

Даже в бухте Полумесяц такого обычно не происходило.

Я моргнула, и они снова стали темно-карими.

— Как насчет твоего лучшего смузи за счет заведения?

К нему вернулась та самая непринужденная ухмылка.

О.

— То есть, это меньшее, что ты могла бы сделать после того, как натравила на меня свою бойцовую птицу, — добавил он с легким смешком.

Я высвободилась из его объятий и вернулась в закусочную, стараясь игнорировать все те обжигающие сигналы, которые подавало мне тело — в особенности то, что подозрительно напоминало разочарование, скрутившееся в животе.

Мой лучший смузи был скорее мангонадой.

Я включила блендер, взяла нож и принялась резать фрукты, не глядя на него.

Он сел на один из моих стульев, перегнувшись через стойку.

— Ты кажешься разочарованной. Ожидала другого ответа?

— Чтоб ты знал, птица делает, что хочет.

— О, это и так очевидно. — Он сердито глянул на крышу, и я услышала равнодушное воркование.

Я украсила край стакана соусом чамой и приправой тахин, затем налила смузи и накидала сверху столько фруктов, что стакан едва не опрокидывался.

— Твой приз, Тибби.

Он усмехнулся, принимая это замысловатое творение.

— Знаешь, возможно, ты и застала меня за слегка неловким процессом создания контента, но, вопреки твоим мыслям, я не собираюсь заставлять девушку трахать меня за то, что она проиграла соревнование по подтягиваниям.

Я сердито посмотрела на него, а он не отводил взгляда.

— Мне дать тебе еще один приз за то, что ты не конченый кусок дерьма?

Ирония ситуации не ускользнула от меня. Ведь именно это я и пыталась с ним сделать.

— Если это еще один такой смузи, то определенно.

Он слизнул чамой с края стакана, его язык изогнулся…

Нет.

Прекрати это немедленно.

Черт побери, он это заметил.

— Но если бы красивая, сильная женщина в подозрительной компании чайки была заинтересована, я бы не отказался.

— Кто сказал, что я заинтересована?

— А кто сказал, что я про тебя? Я знаю кучу женщин, у которых чайки на побегушках.

Словно по вызову, Эль Сольдадо слетел на стойку, каркнул, и он бросил ему кусочек манго.

Птица проглотила его целиком, а затем уставилась на меня тем самым немигающим, всевидящим взглядом.

Не упрямься.

Или, может быть, это значило: Не будь идиоткой.

Я всё еще учила язык чаек.

— Я тебя всё равно сожру, — предупредил птицу мой незнакомец, что я проигнорировала, собираясь с духом.

Я смогу это сделать.

Ради пляжа, города и черепах.

Определенно только ради этого.

— Я уйду на перерыв через десять минут, если хочешь…

На его лице уже сияла та самая ухмылка.

— В этот раз, детка, я не буду с тобой помягче.

Самые долгие десять минут в моей жизни.

Я вышел со своим смузи — к слову, потрясающе вкусным — за один из столиков для пикника позади закусочной, чтобы дать ей немного пространства. Но это была настоящая пытка. Мне хотелось перепрыгнуть через ее аккуратный прилавок и попробовать ее на вкус прямо там, и мой акулий мозг делал всё возможное, чтобы заставить меня так и поступить. Но те остатки человечности, что во мне еще были, понимали: она должна прийти ко мне сама. Она была упрямой, но пугливой, и как бы мне ни хотелось броситься за ней в погоню, для начала мне нужно было получить хотя бы небольшой кусочек.

Пока я пытался взять под контроль свой вставший колом член, боковая дверь закусочной с грохотом распахнулась.

Какое-то мгновение мы просто смотрели друг на друга, и я наблюдал, как бьется пульс под кожей на ее шее. А затем она пересекла разделявшее нас расстояние в три длинных шага, схватила меня за лицо и впилась губами в мои губы.

Она целовала меня так же агрессивно, как бросала вызов в том соревновании на подтягиваниях. Эта женщина не любила проигрывать. Ее руки сжали мою челюсть и зарылись в волосы, а мои легли ей на талию, пока весь мир сужался до давления ее губ, сладкого запаха ее кожи и того тихого непроизвольного звука, который она издала, когда я прижал ее спиной к стене.

Ее бедро идеально поддалось моим пальцам, когда я закинул его себе на бедро, и тот тихий звук стал громче, когда мой член дернулся, прижимаясь к ней через тонкую ткань шорт.

— У тебя есть где… — полуспросила она прямо мне в губы.

У меня был фургон на пляжной парковке. Ключи были у Таннера, а Таннер в своей жизни никогда ничего не запирал.

Я нашел ее руку, и она пошла за мной, даже не спросив куда — что-то да говорило об одном из нас.

Когда мы подошли к этому потрепанному монстру без окон, она остановилась.

— Это твое?

— Технически — Таннера.

Она посмотрела на выцветшую от солнца краску и наклейку на бампере, которую Диего прилепил туда ради шутки в Малибу полтора года назад, и до которой ни у кого из нас так и не дошли руки, чтобы содрать.

— Хм, — протянула она, прикусив губу, а затем распахнула задние двери.

Внутри пахло воском для серфинга и мужской раздевалкой; у одной стены громоздились доски, повсюду валялись сумки со снаряжением, а по полу катался полупустой тюбик солнцезащитного крема.

Романтика.

Она смотрела на это ровно одну секунду.

А затем ее руки снова зарылись в мои волосы, ее губы оказались на моей челюсти, и она так прикусила мочку моего уха, что у меня на миг потемнело в глазах, а то, как выглядел изнутри потрепанный фургон на общественной парковке, перестало иметь хоть какое-то значение.

Я едва успел захлопнуть за нами дверь, как она оказалась сверху, и что-то неудобно твердое впилось мне в спину. Я попытался выковырять из-под себя банку с воском для досок, пока ее вес опускался на меня.

Она не стала извиняться за то, что навалилась на меня всем телом.

И я это уважал.

Ее колени обхватили мои ребра, ее рот снова накрыл мой, а я скользнул руками под ее футболку и почувствовал, как она дрожит — не от холода, фургон нагрелся как парник; и где-то на задворках сознания акула всплыла на поверхность: медленно, заинтересованно, пробуя воду на вкус.

Пробуя ее на вкус.

Учащенный пульс, кокос, соль и жар.

Я приказал акуле ждать.

Обычно, если всё заходило так далеко, она не ждала, но ради нее — подождала. Я подумаю об этом позже.

Сейчас у меня были дела поважнее.

— Это нужно снять, — она дернула мою футболку вверх.

— Сначала угости меня ужином.

— Смузи сойдет за ужин.

Я хотел было возразить, но тут ее ногти царапнули меня по груди, и фраза скончалась естественной смертью.

Я запустил пальцы в ее волосы, притягивая ее ближе, так что ее идеальные сиськи оказались прямо у моего лица. Я прикусил одну прямо через белую ткань, и она издала тихий поощряющий звук, так что я поймал ее сосок зубами и всосал сильнее, позволяя и грубой ткани, и языку тереться о твердый бугорок.

О, ей это определенно понравилось, как и акуле. Она начала тереться о меня через мои очень тонкие шорты для серфинга и низ от своего бикини, и каждая частичка моего мозга — и человеческая, и акулья — твердила одно и то же.

Попробуй ее на вкус.

Второй рукой я обхватил мягкую кожу ее задницы, стягивая эластичную ткань плавок, чтобы найти влажный жар ее киски, которая уже ждала меня.

— Блядь, детка, да ты вся промокла. — Я отпустил ее сосок, наслаждаясь видом темного полупрозрачного пятна на ее футболке, сквозь которое открывался потрясающий вид на потемневшую кожу. Я погрузил в нее два пальца, дождавшись стона, и испытал чуть больше удовольствия, чем следовало, от скулежа, который вырвался у нее, когда я тут же вытащил их и поднес к своим губам. Ее зрачки расширились, пока я слизывал с них ее возбуждение, следя за тем, чтобы язык прошелся между пальцами. — Это точно лучше всего, что у вас там есть в меню.

В тусклом свете фургона она смотрела на меня сверху вниз так, словно я был решением. Какой именно проблемы — я не знал, да мне было и плевать. Я был на обложках журналов, толпы скандировали мое имя, но ни одна секунда из всего этого не зажигала меня так, как этот взгляд. Потому что я знал: она видит меня, а не Эль Тибурона.

— Хочешь большего? — спросила она, зарываясь пальцами в мои волосы и потянув ровно настолько, чтобы мой член резко дернулся.

— Блядь, да, хочу.

Она сдвинулась вверх по моему телу, ее колени проползли по моей груди, и ее запах ударил в мой хищный мозг, как приманка в воде. Акула больше не собиралась ждать.

— Знаешь, чего я хочу? — прошептала она.

О, я абсолютно точно знал.

Но всё равно обхватил ее бедра и промурлыкал:

— Скажи мне, — потому что некоторые вещи нужно заставлять конкурентов произносить вслух.

— Ты много болтаешь. Посмотрим, сможет ли твой рот доказать это на деле.

— Слушаюсь, мэм.

Я потянул ее, прямо на свое лицо.

Она была на вкус как соль и кокос, и акула во мне замерла, полностью сосредоточившись. Я изучил ее примерно за девяносто секунд. Это было всё равно что изучать брейк, только с куда лучшим результатом. Где скапливается энергия? От чего у нее сбивается дыхание? За каким ритмом гонятся ее бедра?

Стало проще, когда она перестала сдерживаться и начала использовать мое лицо именно для того, для чего его и реквизировала. Ее руки уперлись в стену фургона, затем перешли на мою грудь, а потом снова зарылись в мои волосы, когда она начала вращать бедрами, полностью завладев моим языком и носом.

— Туда, — выдохнула она. — Туда — не смей ничего придумывать…

Я промычал что-то согласное прямо в нее, и всё ее тело дернулось, когда я втянул ее клитор в рот, сохраняя тот же ритм, только плотнее. В местах, где ее кожа соприкасалась с моей, начало скапливаться статическое напряжение. Крошечные, яркие покалывания в каждой точке контакта, словно воздух перед летней грозой.

Она была близко. Я чувствовал это по тому, как она дрожала. Стоп, нет, дрожал весь фургон.

Я открыл глаза, и от одного только вида линии ее живота, пока она выгибалась надо мной, сжимая свой сосок сквозь белую футболку и прикусывая губу, мой член запульсировал так сильно, что я решил, будто уже кончил прямо в штаны.

Но за ее спиной в воздухе парила… и светилась банка воска для досок. Она кружилась в воздухе, так что я смог прочитать этикетку: Sex Wax.

Мимо проплыло несколько пустых бутылок из-под «РипТайда», но ее глаза были закрыты, пока она терлась о мое лицо снова и снова; этот статический заряд вспыхивал во всем моем теле, заставляя пальцы на ногах поджиматься. Я впился пальцами в ее бедра, когда разряд тока прострелил прямо в основание позвоночника и прошел по всей длине моего члена.

Ее ноги сжали мою голову, фургон подпрыгнул на рессорах, окна задребезжали, и она кончила с самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышал — и заряд, который всё это время ползал по моей коже, взорвался, разом активировав каждый мой нерв.

Я кончил, как подросток на школьных танцах, который до этого ни разу не прикасался к девушке, прямо в свои спонсорские шорты для серфинга, застонав прямо в нее, пока жадно слизывал всё, что она мне давала.

Было ли в этом хоть какое-то достоинство? Нет.

Волновало ли меня это, когда она всё еще дрожала на моих губах, а вокруг плафона на потолке вращались различные предметы? Нет.

Она прищурилась на банку с воском, подняла руку, и та прилетела прямо к ней. Она казалась удивленной, словно не ожидала, что это сработает. Она заставила ее повиснуть над своей ладонью, а затем отвинтила крышку, не касаясь ее.

А потом, словно вспомнив, что я здесь, банка с глухим стуком упала на пол фургона.

— Полагаю, этот город полон сюрпризов.

Она не ответила. Вместо этого она посмотрела на меня сверху вниз с таким выражением, которое меня не слишком обрадовало, учитывая, что она только что кончила мне на всё лицо. Она отодвинулась назад, пока не уселась на моей груди, и провела пальцами по моей челюсти.

Ее прикосновение было как молния, как тысяча крошечных разрядов тока, и для акулы это было чертовски горячо. Мои шорты для серфинга это доказывали.

Гудение перешло с моего лица на всё тело, словно она пыталась проникнуть мне под кожу, чтобы увидеть, кто я есть на самом деле.

— Мне стоит о чем-то беспокоиться?

— Ты оборотень-акула, — сказала она без малейшего колебания.

— А ты ведьма, — парировал я, мои большие пальцы медленно вырисовывали круги на ее бедрах.

Она приподняла бровь.

— Это проблема?

Я вспомнил, что говорил Таннер.

Магическая батарейка. Использовала ли она меня для подзарядки?

Меня это вполне устраивало. Возможно, я даже смогу обернуть это в свою пользу.

Симпатичная местная девчонка, которой от меня нужны были только оргазмы и напряжение, — это было самое простое из того, с чем я имел дело за последнее время. Никаких ожиданий, никаких долгов, которые нужно оплачивать, никаких счетов.

Ну, если только в качестве прелюдии.

— Никаких проблем, детка. — Я крепче сжал ее бедра, уже подумывая о том, чтобы перевернуть ее и подмять под себя. — Но я подумываю о втором раунде. Я ведь только начал…

В подтверждение своих слов я двинул бедрами, и именно тогда я это почувствовал. Абсолютно не сухую ситуацию в своих шортах.

Я замер.

Она почувствовала, что я замер. Ее взгляд скользнул вниз по моему телу, затем вернулся к лицу, и я наблюдал, как медленное, восхищенное понимание расплывается по ее лицу.

— Ты что… — Она прикусила губу, но так и не смогла сдержать смешок. — Большой страшный оборотень-акула со всеми этими зубами. Ты кончил в шорты? Я ведь даже до тебя не дотронулась.

— В свою защиту скажу, что ты определенно дотронулась до меня своей магией. Человек послабее вообще бы этого не пережил.

— Человек послабее… pinche sirena.

Теперь она смеялась в открытую, восседая на моей груди так, словно победила, что — ладно — в этом раунде так оно и было. Но затем в ее глаза вернулся жар.

— До двух побед, Тибби? — пока она это говорила, ее ноги чуть заметно пульсировали.

— Только если ты перестанешь меня так называть.

Она ухмыльнулась, отползая назад. Облизнула губы, и мой член снова дернулся, несмотря на беспорядок в шортах, когда она провела рукой по шнуровке.

Ее хватка была уверенной и немного жесткой, что — я прям узнавал о себе много нового в этом фургоне. Ее большой палец скользнул по головке моего члена, и я всем телом дернулся в ее руке. Она улыбнулась, искренней улыбкой, и это было полностью за мой счет.

Оно того стоило.

Но прежде чем она успела зайти дальше, задние двери фургона распахнулись настежь, и она закричала.

— ЧЕЙЗ! Дерек тебя ищет… оу, черт!

Глаза Таннера тут же впились в Селену, которая отчаянно пыталась прикрыть свою голую нижнюю половину чем-то, похожим на спортивную сумку.

— Мой косяк, чувак! Я забыл первое правило. Если фургон качается…

— Таннер, если ты, блядь, не свалишь отсюда в ближайшие две секунды…

Он виновато прикрыл двери фургона, пробормотав:

— Дерек тебя ищет.

Двери фургона захлопнулись, и я снова взглянул на Селену, которая залилась краской как свекла. Но ее глаза бегали по фургону, возможно, по-настоящему рассматривая его впервые.

— Извини за это, детка. Клянусь, у этих парней вообще нет понятия о личном пространстве…

Но она не слушала. Ее взгляд остановился на одной из недопитых бутылок «РипТайда», скользнул по всем нашим доскам и снова вернулся ко мне.

— Он назвал тебя Чейзом.

Дерьмо. Похоже, игра окончена.

— Ну да, это мое имя. Даже как-то обидно, что ты не спросила до того, как мы…

Она попятилась от меня, схватив меня за лицо так, словно увидела впервые.

— Чейз… Ты что, тот самый Чейз Перес, блядь?

— Вообще-то, мне кажется, ты собиралась потрахать того самого Чейза Переса, блядь…

Она отстранилась от меня, и мне показалось, что я услышал, как она пробормотала:

— Ну разумеется, это, блядь, он.

Этого… я не ожидал.

Обычно происходило одно из двух. Либо люди вешались на меня, заискивая, либо говорили мне, какой я кусок дерьма за то, что я сделал с репутацией серфинга. Она же пыталась сбежать. Акула во мне моментально вцепилась в это, перестав быть сытой.

Я с разочарованием наблюдал, как она натягивает плавки, пряча мое новое любимое место во всем мире.

— Знаешь, обычно в сочетании «про-серфер оборотень-акула» людей пугает часть про оборотня-акулу.

— Это бухта Полумесяц. Я всю жизнь знаю оборотней.

— Значит, тебя пугает серфинг?

— Дело не в серфинге. — Она провела руками по лицу. — Ты здесь с «РипТайд». Вы на моем пляже, когда… — Она осеклась. — Это не имеет значения. Было весело.

Она потянулась к ручке двери.

Она думала, что со мной покончено. Я довел ее до такого оргазма на своем языке, что она чуть ли не заставила левитировать весь фургон, а она думала, что со мной покончено.

Я чуть не рассмеялся.

От меня никто не убегал.

Я мог выглядеть как человек, но она не понимала одного: добыча, которая пытается сбежать, всегда оказывается самой сладкой.

— Подождиии-ка минуточку. — Я схватил ее за талию и затащил обратно к себе на колени, уткнувшись носом ей в шею, чувствуя пульсацию ее крови под языком и то резкое электрическое гудение, которое покалывало мою кожу. — И это всё? Даже без прощального поцелуя? Ты что, ледяная ведьма?

— Ледяная ведьма, — повторила она. — Как оригинально.

— У меня есть еще.

— В этом я не сомневаюсь.

Она осталась у меня на коленях, что уже было победой.

— Ты здесь на две недели.

— Плюс-минус.

— И твои люди оккупируют пляж.

— Можно сказать и так.

Я кое-что понял.

— Ты думала, что это нечто большее, чем…

— Нет, — тут же ответила она, поворачиваясь в моих объятиях. — Хочешь прощальный поцелуй?

— Я хочу гораздо большего.

Уголок ее губ дрогнул.

— Не сомневаюсь.

Она схватила меня за челюсть и поцеловала так, словно теперь это она пожирала меня. Но я чувствовал, что это конец, а не начало. Я всё равно крепко сжал ее задницу на прощание.

Утешительный приз.

Она слезла с меня, поправила купальник и одним плавным движением открыла дверь. Послеполуденный свет ярко лился вокруг нее, освещая ее кудри, словно нимб.

— Увидимся, Чейз Перес.

Я вернулась к своему «Джипу» с песком в тех местах, где его быть не должно, моя кожа горела везде, где он ко мне прикасался, словно от солнечного ожога, который никак не проходил. Но всё это не имело значения. Моя магия не просто гудела под кожей. Она жужжала, искрила, и мне требовались все мои силы, чтобы держать её под контролем.

План сработал. Даже слишком хорошо.

Он был хорош.

И я просто до чертиков ненавидела то, что он был хорош.

Я повернула ключ зажигания и на секунду замерла, вцепившись обеими руками в руль, пытаясь заземлиться. Ладони были теплыми. Воздух в машине был наэлектризован, и когда я согнула пальцы, между костяшками проскочила маленькая дуга светящейся золотистой магии.

— Ладно, — сказала я вслух. — Ладно.

Моя магия никогда не ощущалась так. Наполненной и потрескивающей, словно я наконец-то подключилась к мощному источнику энергии. План сработал, и только теперь я поняла, что на самом деле этот план не простирался дальше пункта «трахнуть незнакомца, получить магию».

Нет, не незнакомца.

Грёбаного Чейза Переса.

Я врубила заднюю передачу и с визгом вылетела с парковки, едва не снеся тележку, доверху набитую пляжными игрушками.

***

Войдя в дом, я обнаружила, что по телевизору идет какое-то ужасное реалити-шоу, а Лупе нигде не видно. Я закрыла дверь как можно тише, пытаясь проскользнуть к себе в комнату, когда меня накрыла очередная волна магии и швырнула через всю комнату керамическую тарелку, в которую мы бросали ключи. Она вдребезги разбилась о стену.

— Селена?

Лупе высунула голову из кухни, бросила на меня один-единственный взгляд и подбежала ко мне быстрее, чем когда-либо в своей жизни.

— О боже мой.

— Не надо…

— Ты светишься, миха.

— Вовсе нет.

— Нет, в смысле… ты в прямом смысле светишься.

Она была права. Мои руки всё ещё отливали золотом, и, казалось, ничто не могло их успокоить.

— Так ты это сделала? Ты осуществила мой план…

— Твой план?

Она схватила меня за запястье и перевернула ладонью вверх, словно хиромантка.

— О, да ты просто вибрируешь. Он был хорош, да? Я так за тебя рада. Как его звали?

— Что у вас там происходит? — крикнул из кухни дружелюбный мужской голос.

Эллиот.

Просто супер. Еще один свидетель моих шлюховато-магических похождений.

— Ничего! — крикнула я в ответ, и в моем голосе прозвучало слишком много отчаяния, чтобы мне это понравилось.

Несмотря на это, Эллиот вышел в коридор с огромным галлоновым зип-пакетом тамале в руке, а я спрятала свои руки за спину.

— Селена как раз рассказывала мне, как зовут ее нового друга.

Любая женщина в комнате поняла бы, что именно имела в виду Лупе, произнеся слово «друг» с такой интонацией. Слава богу, Эллиот был мужчиной и пребывал в блаженном неведении.

— Это не имеет значения. — Я попыталась увильнуть.

— Это сто процентов имеет значение. Ведь это я…

— Чейз Перес, — выпалила я, просто чтобы она замолчала.

Рот Лупе захлопнулся.

— Чейз… — Эллиот мгновенно подобрался. — В смысле, Эль Тибурон Чейз Перес? В смысле — тот самый Чейз Перес из «РипТайд», который сейчас…

— Да. Тот самый Чейз Перес.

— И ты с ним подружилась?

— О, она сделала куда больше, чем просто… — начала было Лупе, но я бросила на нее такой взгляд, которым могла бы гордиться даже моя мать, и она закрыла рот.

К счастью, Эллиот был явно отвлечен своими мыслями.

— Он такой же мудак, каким кажется?

Он выжидающе смотрел на меня, а брови Лупе уползли куда-то под самую линию роста волос.

Я вспомнила его дурацкий пирсинг в губе, и спор на подтягивания, и как он попросил смузи, и как он мне улыбался, и как я только что испытала лучший оргазм в своей жизни.

— Да. Абсолютный мудак. Даже еще хуже.

— Так и знал. — Эллиот покачал головой. — Что ж, теперь мне даже не придется чувствовать ни малейшей вины, оспаривая их разрешения на пляж. Мы должны уберечь места гнездования.

Я кивнула, тогда как Лупе не поверила мне ни на секунду.

— Ладно, что ж… — Эллиот поднял пакет с тамале. — Я вообще-то заходил только чтобы забрать это. Пойду я.

— Отлично. Супер. Пока.

Я распахнула дверь еще до того, как он закончил фразу.

Эллиот прищурился, глядя на меня.

— Ты как-то странно выглядишь.

— Наверное, просто перегрелась. На улице сегодня жарко.

— Пей больше воды.

Он взял свои ключи с тумбочки — или попытался взять, — а затем заметил осколки керамики, разбросанные по всему полу. Он посмотрел на тарелку. Посмотрел на меня. Посмотрел на Лупе.

— У вас тут всё нормально?

— Абсолютно нормально, — сказали мы с Лупе абсолютно одновременно и абсолютно одинаковым тоном.

Секунду он стоял так, словно собирался сказать что-то еще, но затем, видимо, решил, что оно того не стоит.

— Окей. Увидимся завтра? Будем расклеивать листовки?

— Да. До завтра. Пока.

Я практически захлопнула дверь перед его носом.

Лупе подождала ровно две секунды.

— Чейз Перес…

— Даже не начинай.

— Селена. — Она схватила меня за обе руки. — Селена, о боже мой. Это… это невероятно. Это лучшее, что когда-либо случалось.

— Это объективно не…

— Ты трахнула врага. — Она сияла так, будто я вручила ей подарок. — Ты соблазнила парня, который приехал сюда, чтобы пустить под откос всё твое лето…

— Я не специально. Я не знала, кто он, пока…

Я осеклась.

— Это не имеет значения. Всё нормально. Я получила то, что мне было нужно. — Я вырвалась из её хватки. — Я пошла на пробежку.

— Селена…

Я схватила кроссовки с полки и села на ступеньки, чтобы их натянуть. Лупе стояла в дверях со скрещенными на груди руками, наблюдая за мной с тем выражением лица, которое, как я знала, означало, что она от меня еще не отстала.

— Значит, он был хорош.

— Это не важно.

— Твоя магия говорит об обратном.

Пауза.

— Ты еще с ним встретишься?

— Пока, Лупе.

Я выскользнула за дверь прежде, чем она успела ответить.

***

Я побежала на юг по дощатому настилу набережной, туда, где доски были неровными и нужно было смотреть под ноги, в чем и заключался весь смысл. Каждый раз, когда мой мозг пытался свернуть туда, куда я не хотела, я натыкалась на плохой участок и была вынуждена сосредоточиться, чтобы не пересчитать носом доски.

Я бежала за гранью комфорта. За гранью того момента, когда мои легкие всё еще были этому рады. Продолжала бежать, пока жжение в мышцах не стало достаточно сильным, чтобы заглушить всё остальное, а затем бежала и дальше.

Магия двигалась вместе со мной всё это время, теплая и гудящая, так близко к поверхности, что то и дело заставала меня врасплох. Я тянулась к ней рефлекторно, как тянешься к чему-то, что обычно находится вне пределов досягаемости, а она просто… была здесь.

Прямо здесь.

Я побежала быстрее; магия притупляла жжение в мышцах. Но я хотела этой боли, хотела, чтобы она отгоняла мысли о выражении его лица в тот момент, когда я оставила его в фургоне.

Дело в том, что он даже не удивился. От этого становилось только хуже. Словно он точно знал, что я делаю, и всё равно позволил мне это сделать, что было почему-то еще более тревожно, чем если бы он разозлился.

Проблема была не в том, что я его использовала.

Проблема была в том, что он был не против, словно привык к этому.

Я побежала еще быстрее. Мои ноги сами привели меня к «Укусу акулы» без моего ведома — мышечная память. Я наконец-то остановилась, уперев руки в колени и пытаясь отдышаться, когда услышала шум, доносящийся с заднего двора.

Мусорный контейнер — тот самый, который я не закрыла, когда неожиданно рано закончила смену, — был распахнут настежь.

И чайки его нашли. Целая стая, которая абсолютно безжалостно его потрошила.

Я подняла глаза и увидела Эль Сольдадо: он сидел на крыше закусочной и смотрел вниз с осуждающим видом.

— В этом есть доля твоей вины, интриган, — пробормотала я.

Он возмущенно нахохлился.

Я посмотрела на этот беспорядок, а затем на пляж, где вдалеке виднелись остовы строящихся массивных палаточных конструкций, и несколько человек трудились над установкой огромного баннера.

Логотип «РипТайд», а под ним большой неоново-зеленый флаг с надписью: «НОВЫЕ БИОРАЗЛАГАЕМЫЕ БУТЫЛКИ».

Я снова посмотрела на чаек. Одна из них умудрилась напялить на голову бумажный пакет и теперь натыкалась на остальных, у другой из клюва свисала целая булочка для хот-дога, и все они пронзительно вопили, отвоевывая друг у друга объедки.

— Эй!

Слово прозвучало раздосадованно, а под ним, словно молния, затрещала магия.

— Стоп.

Они остановились.

Каждая из них. Посреди взмаха крыла, посреди крика, посреди поедания булочки.

Сорок чаек, совершенно неподвижных, смотрели на меня. Тишина была поистине жуткой.

Эль Сольдадо тоже не шевелился, но его самодовольный вид говорил мне о том, что он сделал это добровольно.

Мой взгляд опустился на руки — всё еще слабо отливающие золотом; магия таилась прямо под кожей, ожидая, когда я ею воспользуюсь.

Как я только что сделала.

Я снова посмотрела на баннер «РипТайд». Посмотрела на чаек: каждая из них была во внимании — ждала.

— Окей, — медленно произнесла я. — Фаза вторая.

У Дерека было такое рукопожатие, какого и ожидаешь от белого мужчины средних лет, сующего свой нос во все дела. Крепкое, два энергичных встряхивания, зрительный контакт удерживается на долю секунды дольше положенного — каждый раз так, будто мы не встречались до этого сотни раз. Он был моим агентом, но самовольно назначил себя моим де-факто менеджером, заявляясь и вклиниваясь во все мои мероприятия последние несколько лет. Я пожал ему руку, а он похлопал меня по плечу и сказал: «А вот и он», — как делал всегда, словно я куда-то забрел, а он лично меня отыскал.

— Отлично выглядишь, Чейз. Отлично выглядишь. — Он за плечо направил меня в шатер. — Грандиозная неделя. По-настоящему грандиозная.

— Ага, — согласился я, мысленно всё еще находясь в фургоне Таннера.

Шатер был огромным, чего я и ожидал, и с кондиционером, чего я не ожидал. Снаружи на пляже уже стоял грохот от оборудования: строительные леса, стойки с колонками, гудящий генератор размером с небольшую машину. Запах бензина перебивал запах пляжа и портил мне настроение, делая его еще паршивее.

Я думал о том, как она заставила банку с воском левитировать, даже не моргнув глазом, посмотрела на нее так, будто это ее удивило, а затем снова перевела взгляд на меня, как на что-то малозначительное.

А потом она от меня сбежала.

Словно я был просто сноской в своем же собственном фургоне.

Чейз Перес ни для кого не был сноской. Я был их рекламным щитом, их ходячей рекламой, но черта с два я позволю списывать себя со счетов так, будто у меня нет двух мировых титулов. Акула в груди ворочалась сильнее, чем когда-либо за последние месяцы. Она сбежала, она ускользнула.

— …хочу тебя кое с кем познакомить. — Дерек всё еще говорил. Я снова включился в разговор. — Это Марина. По сути, именно благодаря ей мы здесь.

Женщина, стоявшая в центре шатра, не была такой, как я ожидал, что означало «никакой», потому что я просто не слушал.

Она была внушительной. Именно это слово пришло на ум.

Высокая, с темными волосами, посеребренными на висках, и абсолютно сногсшибательная. Стройная, с золотистой кожей, которая едва выдавала ее возраст. Стопроцентная милфа — ну, возможно, она бы ею и была, если бы что-то в ней не вызывало у меня внутреннего отторжения.

На ней были белые льняные брюки палаццо и топ с запахом, оставлявший мало простора для воображения. Она улыбалась, но в этой улыбке сквозило выражение человека, которого еще никто и никогда не заставлял ждать. Она оценивающе посмотрела на меня, и я понял: она решила, кто я такой, еще до того, как я открыл рот.

— Чейз Перес. — Она протянула руку, и я ответил на рукопожатие. Мои сенсоры тут же вспыхнули от разряда — ее магия. Я, конечно, знал не так уж много ведьм, но эта магия разительно отличалась от той, с которой я теперь был знаком весьма близко, — яркой и непредсказуемой. Магия Марины ощущалась холодной и необъятной, словно наблюдала за мной из глубин. И это было крайне неприятное чувство для того, кто, по идее, должен находиться на вершине пищевой цепи. — Я с нетерпением ждала этой встречи.

— Взаимно. — Эль Тибурон ухмыльнулся. Технически, я присутствовал.

— Миссис Торрес владеет значительной частью прибрежной недвижимости здесь, — объяснил Дерек. — Она очень влиятельна в местном сообществе. Заручиться ее поддержкой было…

Торрес.

Это могло быть совпадением.

Но чем дольше я ее изучал, тем яснее это видел. Сходство с женщиной, которая прямо сейчас занимала слишком много места в моей голове. Но, несмотря на похожую красоту, они не могли быть более разными, и лишь крошечная искра ее магии убедила меня в этом окончательно.

Я был рад, что искупался в океане перед тем, как прийти сюда.

— Дерек. — Марина похлопала ему ресницами. — Я уверена, Чейзу ни к чему подробности.

Дерек рассмеялся так, словно она сказала что-то очаровательное. На самом деле — ничего подобного.

Она снова повернулась ко мне.

— Как вам наша вода?

— Честно? Волны так себе. Видал и получше.

Рука Дерека легла мне на предплечье.

— Чейз имеет в виду…

— Он имеет в виду, что волн нет, — улыбнулась Марина. — И он прав. Дайте пару дней. Здесь океан разгуливается медленно. — Она чуть склонила голову. — Ему нужен повод, но, возможно, он его только что нашел.

Не сказать чтобы я был в восторге от того, как она смотрела на меня, говоря это.

— Вы серфите? — спросил я.

— У меня свои отношения с водой, — ответила она.

А. Наш местный консультант.

Да чтоб меня.

Дерек снова рассмеялся, встав между нами абсолютно без всякой деликатности.

— Марина, могу я украсть его буквально на…

— Конечно. — Ее взгляд задержался на мне на полсекунды дольше необходимого, и она знала, что я это заметил. — Я уверена, у нас еще будет время пообщаться.

Дерек потащил меня к столу с мерчем и сразу же начал:

— Бутылка в руке. Всегда. Через час мы снимаем весь сетап, и я хочу, чтобы это выглядело естественно, окей? Не постановочно — естественно.

Он взял со стола бутылку и протянул мне.

Я взял ее и покрутил в руках. Зеленая голографическая этикетка блеснула на свету:

НОВЫЕ БИОРАЗЛАГАЕМЫЕ БУТЫЛКИ ПОТОМУ ЧТО МЫ ЛЮБИМ НАШ ОКЕАН

— Понял.

— Ты так говоришь, но в прошлый раз ты поставил ее в ту же секунду, как камеры…

— Я сказал «понял», Дерек.

Он ткнул в меня пальцем.

— Естественно.

Я посмотрел на бутылку.

Ты здесь с «РипТайд», — сказала Селена.

Я привык, что проблема всегда была во мне; раньше моим спонсорам никогда не доставалось. Что она могла иметь против них?

Я снова оглядел огромный шатер, занимавший уйму места на пляже, который она назвала «своим» — ревели генераторы, вовсю дули кондиционеры. «РипТайд» любил наши океаны, пока это не доставляло никаких неудобств от взаимодействия с природой.

Пожалуй, я начинал понимать, в чем ее проблема.

На экране над стендом с мерчем крутилось видео, где эти новые бутылки растворялись всего за неделю под воздействием соленой воды; надпись БИОРАЗЛАГАЕМЫЕ мигала на экране всё время.

Что ж, по крайней мере, это уже шаг вперед.

Я видел слишком много пляжей, которые превращались в помойку после таких крупных мероприятий. Будем надеяться, что это поможет решить проблему.

— Тибби.

Из ниоткуда материализовался Таннер, а за ним Диего; оба тащили огромные тарелки с едой из кейтеринга.

— Ну, как тут у нас дела? — спросил Таннер, с неподдельным энтузиазмом осматривая шатер.

— Масштабно, — ответил я.

— Очень масштабно. — Он уже косился на стол с мерчем. — Можно мне вот эту? — Он ткнул пальцем в бейсболку-тракер с логотипом «РипТайд».

— Нет, — отрезал Дерек.

Таннер всё равно взял ее.

Возле локтя Дерека возник ассистент с извиняющимся видом.

— Простите, что прерываю. У нас проблема с установкой на северной стороне.

— Какая еще проблема?

— Там какой-то… — Он сверился со своим планшетом. — Местный по имени Эллиот Фицджеральд заявляет, что мы не можем строить на том участке из-за мест гнездования черепах. У него есть документы.

Дерек даже не моргнул.

— Уберите его.

— Он говорит, что гнезда находятся под охраной…

— Уберите. Его.

Дерек уже начал отворачиваться.

— Свяжись с юристами. Неважно, что там у него есть, они будут водить его за нос до тех пор, пока всё это не закончится.

Ассистент отвернулся, уже доставая телефон. Я схватил его за плечо.

— У этого местного есть еще какие-нибудь жалобы?

Ассистент замялся, покосившись на Дерека, но тот уже ушел, пытаясь выгнать Таннера и Диего из-за стенда с мерчем, где они нашли еще чем поживиться.

— Эм, ну да. Были эти черепашьи гнезда, а еще там, судя по всему, должен был проходить какой-то турнир по волейболу, под который забронировали северную часть пляжа возле пирса, но мы заняли и ее.

Турнир по волейболу.

Я вспомнил длинные ноги и сильные бедра.

— Понял, спасибо.

Я отпустил его. Эль Тибурон не имел мнения по таким вопросам.

Но, вспоминая вкус одной особенно свирепой ведьмы, я подумал, что у Чейза Переса оно вполне могло быть.

Я как раз неспеша возвращался к Дереку, когда чайка приземлилась на стол с мерчем, посмотрела прямо на Дерека и смахнула на землю стопку бутылок.

Затем еще одна приземлилась на строительные леса.

А потом их прибыло штук тридцать одновременно.

Атака была скоординированной, особенно если учесть, что речь шла о стае чаек.

Одна из них спикировала прямо на кофе Дерека, врезавшись в него так, что он пролил всё на свою белую рубашку. Несколько птиц принялись дергать за стяжки, удерживающие освещение, и я едва успел отскочить, прежде чем огромный прожектор с грохотом рухнул вниз.

У другой чайки в клюве оказался телефон пиарщика «РипТайд» — маневр, который я отчетливо помнил.

— Какого… — Дерек крутился на месте. — СГОНИТЕ ИХ С МЕНЯ…

Таннер уже ржал во весь голос, издавая дельфиньи писки.

Я стоял посреди этого хаоса, пока какая-то птица топталась по оставленному без присмотра ноутбуку, врубив на полную громкость песню «I Ran (So Far Away)», перекрывавшую крики персонала.

Ах ты, ходячая катастрофа.

Она использовала меня для подзарядки. И сбежала, потому что получила то, что ей было нужно.

Еще одна чайка спикировала на витрину с биоразлагаемыми бутылками и разнесла ее в пух и прах. Дерек издал звук, который я никогда раньше не слышал от взрослого мужчины.

Я вспомнил ее руки в своих волосах, и то, как она смотрела на меня, когда поняла, кто я такой. Не как на знаменитость, не как на идола или даже не как на персону нон грата, как многие в последнее время. Она смотрела на меня как на проблему, как на переменную в ее плане, которую она не учла.

Она ушла, и я позволил ей уйти.

Потому что каждый хороший охотник знает: дай добыче вымотаться, а потом нападай.

Она хотела битвы.

Сказать по правде, в последнее время я вообще мало чего хотел. Но теперь акула нашла свою цель, и она никуда не денется.

Я сделал долгий глоток из бутылки «РипТайд», которую должен был «естественно» держать в руках, и наблюдал, как ее армия чаек за считанные минуты устраивает невероятный погром.

О, маленькая ведьма, если ты хочешь битвы, ты ее получишь. Но я играю грязно.

И я точно знал, какую наживку буду использовать.

Ситуация с чайками принесла глубокое удовлетворение. Наблюдать за тем, как эти корпоративные прихвостни убегают от стаи птиц, было не только уморительно; пульсация магии в моей крови была почти такой же приятной, как и то, что до этого произошло в фургоне.

Ну, почти.

Когда я вернулась домой, Лупе запрыгнула ко мне на кровать и достала телефон — кто-то под ником saint_diego выложил видео: трясущиеся кадры шатра «РипТайд» в полном хаосе, чайки абсолютно везде, и парень в рубашке-поло, гоняющийся за одной из них с планшетом для бумаг.

Подпись гласила: «что сейчас происходит на пляже бухты Полумесяц??» и под ней было уже четыре тысячи лайков.

— Это твоих рук дело, — в восторге сказала Лупе.

— Понятия не имею, о чем ты, — ответила я, плюхнувшись на кровать.

Она показала мне второе видео. Чайка расхаживала по пляжу с брендированным шопером на голове.

Я поморщилась.

Любой пиар — хороший пиар, так ведь?

— Я тут ни при чем, — стояла я на своем. — Просто чайки ведут себя как чайки.

Шум привлек наше внимание к Эль Сольдадо, который устроился у меня на подоконнике и чистил перышки с таким видом, будто в своей жизни ни разу, вообще никогда, не делал ничего плохого.

— Отдохни, чика. Тебе это понадобится.

Она поцеловала меня в лоб и закрыла за собой дверь спальни.

Я уткнулась лицом в подушку и целую минуту не шевелилась. Всё мое тело казалось выжатым, словно старое полотенце, запихнутое на самое дно спортивной сумки. Это было хуже, чем просто истощение, — будто каждая клетка моего тела работала на пределе, с пустым баком.

Каждый год после турнира я чувствовала усталость до мозга костей — ту самую хорошую усталость, служившую доказательством приложенных усилий. Это же чувство было более грубым, менее заслуженным. Или, возможно, это была та цена, которую я не была уверена, что смогу продолжать платить.

Я потянулась к своей магии и обнаружила лишь пустоту. Ее было даже меньше, чем обычно, словно из меня выжали каждую каплю, которую можно было использовать.

Я перевернулась на спину.

Я о нем не думала… но всё же взяла телефон и открыла Инстаграм.

Я ничего не вбивала в строку поиска. Просто случайно перешла на страницу рекомендаций. И там совершенно случайно оказался контент про серфинг — это всё алгоритмы, от меня тут ничего не зависит.

Я пролистнула выжженную блондинистую макушку один раз.

Второй.

Кликнула.

Его аккаунт открылся мгновенно: 157 тысяч подписчиков, синяя галочка и описание в профиле:

Чейз Перес | Эль Тибурон | Дважды чемпион мира

Партнер «РипТайд» — используйте мой код «shark» для скидки 10 %

Очень в его стиле.

Это было исключительно ради исследования — знай своего врага и всё такое. Я пролистала ниже.

Там, что неудивительно, было полно серфинга. Соревнования, видео с тренировок, замедленные кадры того, как он съезжает с волн поистине пугающего размера. Несколько спонсорских постов, где он держит бутылку «РипТайд». Он улыбался, но это была не та ухмылка, которая никак не шла у меня из головы.

А вот эта была…

Подождите-ка.

С чего это я думаю о его дурацкой ухмылке так, словно я его знаю?

На нескольких снимках засветилась его команда; лицо Таннера на большинстве из них было скрыто либо размытием в движении, либо его собственными волосами. Я согнала с лица расползающуюся улыбку.

Я пролистала еще дальше.

Снова серфинг. Более старые снимки с соревнований. Должно быть, ему тут двадцать один, может, двадцать два, и он ухмыляется в камеру своей настоящей улыбкой — открытой и беззащитной.

Я прокрутила ленту в самый верх и обнаружила новый пост, опубликованный всего сорок семь минут назад.

Он, на моем пляже в сумерках, в тот самый золотисто-розовый час, когда всё выглядит лучше, чем есть на самом деле. Он был без футболки — ну разумеется, — прислонившись к белой стене и закинув одну руку за голову, и смотрел в объектив так, словно камера только что выдала что-то слегка забавное.

Его пирсинг в губе поймал свет, а вдоль живота тянулась линия мышц, с которыми мои руки буквально пару часов назад имели прямой контакт, что, впрочем, не имело никакого значения.

А его волосы были идеально взъерошены, прямо как после того, как я зарывалась в них пальцами…

Стоп.

Он прислонился к фургону.

Он вернулся к фургону, дождался нужного света и сделал это фото.

Подпись гласила:

хорошие волны, хорошая компания

Больше ничего.

Хорошая компания.

Я очень долго смотрела на фото. Достаточно долго, чтобы мой большой палец, действуя совершенно без моего разрешения, дернулся. Сердечко стало красным.

Я убрала лайк меньше чем за секунду, может, за полсекунды, а затем отшвырнула телефон на кровать, словно он меня обжег.

У него было 157 тысяч подписчиков. Пост висел сорок семь минут. На нем было — я проверила, ненавидя себя за это, — уже шесть тысяч лайков.

Я была одной из шести тысяч.

Не существовало абсолютно никакого механизма, с помощью которого он мог бы…

Выскочило уведомление.

el_tiburón отправил вам сообщение

Я не собиралась…

Мой телефон снова зажужжал.

el_tiburón:увидела что-то, что понравилось?

Я какое-то время смотрела на это, когда внизу выскочила маленькая надпись «прочитано».

Да чтоб меня.

beachbruja:я проводила исследование

el_tiburón:да? нашла что-нибудь интересное

beachbruja:не особо твои последние три поста — это спонсорский контент, и это бросается в глаза

el_tiburón:жестоко. а как насчет самого свежего?

Я снова посмотрела на фото.

На его пресс и пирсинг в губе.

И, о боже мой, он выложил это для меня, а я попалась на удочку и проглотила наживку целиком.

beachbruja:постанова

el_tiburón:всё постанова но тебе всё равно понравилось

beachbruja:я постоянно случайно ставлю лайки

el_tiburón:ну конечно у меня есть еще, если хочешь

Я выключила экран. Включила его снова.

Моя магия полностью исчезла, я была измотана, и я знала, что он сидит в своем отеле с невыносимо самодовольной миной, а мне следовало бы лечь спать.

beachbruja:еще чего?

Троеточие.

Затем:

el_tiburón: фотографий, Торрес а ты о чем подумала

Я швырнула телефон на другой конец кровати и перевернулась, испытывая к себе отвращение за ту ухмылку, от которой просто не могла избавиться.

Эллиот написал в 6:47 утра в мой выходной. За такое следовало бы ввести уголовную ответственность.

Эллиот: Доброе утро. Не спишь?

Я: Нет

Эллиот: Прошлой ночью они переделали лагерь «РипТайд». Теперь он на северном участке.

Я села в кровати.

Я: Уточни, что значит на северном

Эллиот: За линией прилива. Они всё перенесли после инцидента с птицами. Сказали, что локация была «скомпрометирована».

Скомпрометирована.

Значит, мой гениальный план сделал только хуже. Вполне в духе моей жизни.

Я: Эллиот, там же гнезда

Эллиот: Знаю.

Черепашата ориентируются по свету. Они вылезают ночью и ползут к тому, что ярче всего светит. По идее, это должна быть луна, отражающаяся в воде.

А в лагере «РипТайд» стоит сорокафутовый светодиодный экран, на котором раз за разом крутят одну и ту же чертову рекламу.

Я видела ее. Видела лицо кое-кого, растиражированное по всему экрану.

Если из-за этого черепашата поползут не в ту сторону, вероятность того, что их съедят или они просто умрут от истощения, возрастала в разы.

Я: Ок, тогда мы подадим жалобу в службу охраны побережья, они заставят их переехать

Эллиот: Я подал ее три недели назад. И еще раз в пятницу. Она «на рассмотрении».

Эллиот: Шарлин из окружного управления говорит, что ее передали в специальный комитет.

Эллиот: Селена, никакого специального комитета не существует. Я занимаюсь этим уже восемь лет. Процесс выдачи разрешений — это один-единственный мужик по имени Уолт.

Я вспомнила того парня на пляже, в белой рубашке на пуговицах, который разговаривал с Чейзом. И всех остальных корпоративных прихвостней, суетившихся в этом лагере.

Для них всё упиралось в баксы, а очередной перенос палаток стоил денег.

А еще я прекрасно знала, насколько «эффективна» бюрократия нашего городка.

Я: Что от меня нужно?

Эллиот: Чтобы лагерь перенесли. Вот и всё. Двести футов на юг, и у гнезд будет темный коридор к воде. Пусть «РипТайд» забирают весь остальной пляж.

Эллиот: С северного участка лучший ракурс для камер. Вот истинная причина, почему они торчат там.

Я: Я всё улажу

Эллиот: Как?

Я: Не забивай себе голову

Три точки появились и исчезли дважды — самое близкое к протесту, на что был способен Эллиот.

Эллиот: Пожалуйста, постарайся, чтобы тебя не арестовали до турнира. Я не потяну твой залог, пока мы не получим деньги с соревнований.

Я: Ничего не обещаю

Он прислал в ответ эмодзи черепахи и палец вверх, а я осталась лежать, пытаясь сформулировать новый план.

Двести футов. Это сущие пустяки. Они могли бы перенести весь лагерь за полдня, но не станут, потому что камерам нравилось северное освещение, и перенос мог бы хоть самую малость, но ударить по их прибыли.

Даже если бы это стоило жизней невинным существам.

Но им было плевать. Черепахи не покупают энергетики.

Ладно.

Я заставлю их переехать.

***

Когда люди представляют себе морскую ведьму, они представляют мою мать — и справедливости ради, именно так морская ведьма и выглядела. Переполненная силой, достаточной, чтобы контролировать — или хотя бы направлять — стихию настолько колоссальную, что это почти не укладывалось в голове. Вся эта вздымающаяся, бездонная толща воды принадлежала ей до самого горизонта.

А мне достался пляж.

Песок, берег, кромка суши. Та полоска земли, по которой все топали, чтобы добраться до океана.

Иногда я задавалась вопросом: когда магию нашей семьи делили, неужели матери досталось море, а мне — та часть, которую это море дважды в день смывало подчистую? Тем не менее моя слабая магия всегда резонировала с каждой песчинкой, с существами, которые там жили, с ракушками, которые они оставляли после себя, но особенно — с песком, служившим всему этому фундаментом.

Было всё равно обидно, но становясь старше — если и не мудрее, — я старалась воспринимать это как зонирование: вода была ее, но каждая песчинка от дюн до линии прилива была моей, а «РипТайд» построили поверх них свой маленький брендированный городок.

Что ж, в отличие от матери, я не была особо гостеприимной хозяйкой.

И вот что я знала об этом городке, исходя из наблюдений и одного крайне приятного дня птичьего вандализма: всё это хозяйство зависело от линии водопровода, которую они протянули от общественных душевых. Они перекрыли общественный ресурс в своих целях, и устроить там саботаж было бы почти невозможно из-за количества снующего вокруг персонала.

Им понадобились распылители воды в VIP-шатре и души для ног для инфлюенсеров, которым не нравился песок на пляже, — и они их получили.

Они закопали свои трубы неглубоко, может, фута на два, под тридцатью ярдами песка.

Моего песка.

Поэтому я попросила песок отдать их. Попросила медленно вытолкнуть трубы на поверхность, так же, как ракушки, морские стеклышки и потерянные вещи всплывали в течение дня. А потом пусть эти трубы жарятся на солнце, пусть на них наступают, пусть они перегибаются и влетают им в копеечку.

А раз уж я за это взялась, почему бы не добавить еще немного саботажа? Немного песка, задувающего в генераторы, песок в распылителях воды, колышки от палаток, которые перестанут держать, и, самое главное, камеры, которые будут постоянно заваливаться. Очень дорогие камеры, то и дело с грохотом падающие на землю.

Ничего слишком драматичного — или доказуемого. Просто абсолютно нормальные пляжные явления, до тех пор, пока нахождение на северном участке не обойдется им дороже, чем стоил весь этот ракурс.

Чайки — это было весело, даже уморительно, но самый быстрый способ ударить по корпорации — это ударить по ее кошельку.

Я пошла в сумерках, когда от всей съемочной группы осталось лишь двое парней, разбиравших демо-сцену, и охранник, вся работа которого, судя по всему, сводилась к залипанию в телефон. Я села на мягкий песок прямо над линией траншеи, словно женщина, любующаяся закатом, Эль Сольдадо занял пост на свае в качестве дозорного, а я погрузила руки по запястья в теплый песок и сказала «привет».

Песок поздоровался в ответ.

Он всегда так делал.

Что бы там со мной ни было не так, эта связь никогда не обрывалась. Я чувствовала под ладонями всё спящее тело пляжа — сухой верхний слой, всё еще хранивший дневное тепло, и плотную темную массу под ним. А в нее, на протяжении тридцати ярдов, была вмурована чужеродная, холодная пластиковая нить, пронизывающая мой пляж.

Вверх, попросила я. Отдай это.

Моя магия моргнула, словно садящийся фонарик, и погасла.

Я потянулась снова, но тянуться было не к чему — пустота, выскобленная дочиста, там, где должен был быть поток. Песок под руками оставался неподвижным.

Он говорил со мной, но не слушался.

Где-то позади меня светодиодный экран мигал в сторону пустого пляжа.

— Нет, — сказала я пляжу. — Мы же только что это делали. Мы заставили этих чертовых чаек слушаться, а мы оба знаем, какие они.

Пляжу было плевать.

Я попробовала еще раз, медленнее — выдохнуть, попросить, не хватать.

Я попросила.

Я попросила вежливо.

Ничего.

Я попросила значительно менее вежливо, выдав целую тираду английских и испанских ругательств, и получила одну вспышку, один жалкий спазм напряжения, после которого на поверхность пробился лишь одинокий изгиб черной трубы.

А затем чувство опустошенности зазвенело во мне, как колокол, отзываясь ноющей пустотой в груди, и я так и осталась сидеть на вечернем ветру с кружащейся головой.

Эль Сольдадо издал тихий звук, и я точно знала, что он означает.

— Я в порядке.

Он спланировал вниз, приземлился рядом и уставился на меня своим единственным черным глазом, и его взгляд говорил: Ты знаешь, что должна сделать.

Два дня назад я была ураганом, чуть не сорвавшим фургон с осей.

Но эта сила не была моей, она была позаимствована, а источником была самодовольная проблема в форме акулы ростом за шесть футов.

— Не надо, — сказала я.

Он невыносимо деловито почистил перышко на крыле.

Что я вообще творю? Один раз попробовала силу на вкус, и теперь уверена, что это решение всех проблем? Завтра я могла бы пойти в мэрию, поднять еще больше шума по поводу жалобы. Это было бы правильно. Могла бы сосредоточиться на переносе турнира, хотя и знала, что заявок будет гораздо меньше, если мы будем не на главном пляже. Могла бы работать в «Укусе акулы», улыбаться туристам и довольствоваться всеми своими «маленькими, красивыми вещами»…

Я услышала это маминым голосом, и всё мое тело дернулось.

Нет.

Я заставлю их перенести свой лагерь. Я вместе с Эллиотом защищу эти гнезда, проведу свой турнир и соберу деньги, и я не буду довольствоваться малым.

А для этого мне нужна была магия, мощная магия, и был ровно один человек, который мог зажечь меня, словно маяк бухты Полумесяц.

Я пошла домой. Поужинала с Лупе, которая рассказывала мне о новых терках Антонио с его менеджером, я мычала «угу» в нужных местах, а мысль всё это время забиралась всё глубже в мой мозг, чувствуя себя там как дома, словно исправно платила за аренду.

Это будет ради черепах.

Вот лазейка, которая делала всё это приемлемым. Это никак не связано с ним — с его дурацким пирсингом в губе, с его дурацкой улыбкой, которая рядом со мной становилась чуточку ярче. Это было чистое распределение ресурсов. Ведьмы столетиями черпали силу из добровольных участников, а он более чем ясно дал понять, что согласен.

Тогда почему у меня внутри всё сжималось в узел?

Я убрала за собой тарелки, так и не услышав, что говорила Лупе, и поднялась наверх.

Я лежала в темноте, не делая абсолютно ничего. Ничего, которое включало в себя открытие Инстаграма, переход на его профиль и клик по его сторис.

Первым было видео, где он напрягал бицепсы перед зеркалом, с подписью:

на случай, если сегодня никто вам этого не показывал

Я и не подозревала, что можно закатить глаза так сильно, что станет больно.

Но когда появилось следующее фото, я чуть не выронила телефон.

Он стоял напротив «Укуса акулы», делая селфи с нарочито грустным лицом.

лучшие смузи в городе сегодня закрылись пораньше =(=(=(

Он приходил, чтобы снова меня увидеть?

Я не позволила своему мозгу взять верх, прежде чем открыла директ и увидела от него видео, где он бросает Эль Сольдадо кусок чего-то, похожего на протеиновый батончик.

el_tiburón: пришлось довольствоваться твоим коллегой

Сотри эту дурацкую ухмылку с лица, Торрес.

Это ради черепах.

beachbruja: теперь он будет просто невыносим, спасибо за это

el_tiburón: обращайся

el_tiburón: скучала по мне так же, как я по тебе?

beachbruja: конечно нет

el_tiburón: ты такая милая, когда врешь

Вот же самонадеянный, перекачанный мудак.

Выскочило еще одно сообщение.

el_tiburón: так ты придешь сегодня?

beachbruja: ни за что на свете

el_tiburón: еще одна ложь, а? заставляет задуматься о нашем соревновании на подтягивания

el_tiburón: а мы все знаем, чем оно закончилось

Я уставилась на эти эмодзи.

О, я собиралась его использовать. Собиралась зарядиться так, чтобы зашвырнуть его магией обратно в ад, где ему и самое место.

beachbruja: пошел ты

el_tiburón: когда будешь готова, детка

el_tiburón: номер 14. мотель «сивью мотор лодж»

el_tiburón: вида на море там нет

Цепочка сообщений висела на экране, самодовольная, с маленькой пометкой о прочтении, светящейся словно проклятие.

beachbruja: это не то, что ты думаешь

el_tiburón: ок

beachbruja: я серьезно. это просто сделка

el_tiburón: как скажешь

beachbruja: хватит со мной соглашаться

el_tiburón: номер 14

Мотель «Сивью Мотор Лодж» представлял собой подкову номеров вокруг парковки, освещаемую одной гудящей вывеской, на которой перегорела буква «С».

ИВЬЮ МОТОР ЛОДЖ.

Так было куда точнее. Когда-то из него, возможно, и открывался вид на море — seaview — но теперь между ним и океаном стоял высотный жилой комплекс.

Я натянула капюшон на голову, несмотря на то что на улице всё еще стояли приятные восемьдесят пять градусов по Фаренгейту, и постучала в дверь номера 14 с таким видом, будто собиралась заключить какую-то незаконную сделку с наркотиками.

Хотя это ощущалось еще хуже.

Он открыл дверь босой, в одних серых трениках, с полотенцем на шее и мокрыми волосами, и хуже всего — просто непростительно — было то, что он даже не позировал.

Он просто прислонился к косяку и посмотрел на меня так, будто я явилась точно по расписанию.

— Торрес.

— Это деловая сделка, — сказала я, и не была уверена, кого из нас я пытаюсь в этом убедить.

— Ты упоминала.

Он отступил назад, впуская меня.

Номер оказался чище, чем я ожидала. Сумка для досок в углу, стопка промо-коробок «РипТайд», которую он явно использовал как импровизированный столик, и одна антикварная мотельная лампа, державшаяся из последних сил.

— Будешь что-нибудь пить? У меня есть вода и спонсорский напиток, который я обязан предложить тебе по контракту.

Нет. Не улыбайся. Это было не мило.

— Я лучше попью из лужи на парковке.

— Вот это настрой.

Он сел на край кровати, откинувшись на руки, и наблюдал за мной.

Я не стала подходить ближе.

— Итааак, перейдем к делу.

Я репетировала это всю дорогу. Это была сделка, но я, по крайней мере, была обязана быть с ним честной.

— Ты помнишь, что случилось в фургоне.

— В мельчайших подробностях.

— Магия. Этот… — Я неопределенно взмахнула рукой, что ничуть не помогло. — Всплеск. Оказывается, когда я… нахожусь рядом с тобой в определенном качестве, я заряжаюсь.

— Ага, Таннер мне рассказал, — мягко произнес он, будто каждый день подзаряжал ведьм через вагину. — Дельфины — сплетники. Это их культура.

Я сбилась с заготовленной речи.

— Ты знал?

— Подозревал. А потом, через час после того, как ты сидела на моем лице, на меня напала стая чаек, тааак чтооо. — Он пожал плечами, и это движение задействовало множество групп мышц, на которые я, разумеется, совершенно не смотрела. — Я догадался.

— И тебя это устраивает? Быть использованным.

Что-то мелькнуло в его взгляде, появилось и тут же исчезло. А затем ухмылка снова вернулась на место, гладко, как прилив, смывающий следы на песке.

— Смотря для чего. Для чего всё это?

— Что?

— Сила. Ты заряжаешься не для того, чтобы заставить левитировать парочку бутылок, Торрес. Ты пришла в мотель, который явно считаешь отвратительным…

— Нормальный мотель…

— …ты постучала в мою дверь как коллектор, ты подготовила эту маленькую речь. Тебе для чего-то нужна сила. Для чего?

Я подумывала соврать. Но он уже был втянут в эту операцию, нравится мне это или нет, и какая-то глупая, честная часть меня хотела увидеть его лицо, когда я скажу правду.

— «РипТайд» перенесли свой лагерь на место гнездования черепах. Я почти уверена, что они скрывают наши жалобы. Это опасно для черепашат. — Я вздернула подбородок. Я собиралась быть с ним честной, но о турнире, моем турнире, ему знать было необязательно. — Я собираюсь сделать пребывание на пляже настолько дорогим, что они сами переедут. Мне нужна сила, чтобы это провернуть. Вот в чем суть сделки.

Какое-то время Чейз молча смотрел на меня. Ухмылка исчезла, а то, что скрывалось под ней, было хуже, потому что это был неподдельный интерес.

— О, они абсолютно точно скрывают жалобы. — Он сделал паузу. — Значит, ты собираешься устроить саботаж моему спонсору, используя меня в качестве источника питания.

— Да.

— И всё это, пока я нахожусь здесь за их счет. И выступаю на соревнованиях, которые они оплачивают.

— Да.

— То есть, предложение такое: я предоставляю… услуги… и взамен не получаю ничего; компания, которая мне платит, несет убытки, а ты даже не притворяешься, что я тебе нравлюсь.

— Верно.

Он откинулся на спину и рассмеялся. Смех резонировал в его груди, гулко отдаваясь в комнате.

— Господи, — сказал он. — Наконец-то.

— …Наконец-то?

— Знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как кому-то было нужно от меня что-то интересное? — Он приподнялся на локтях. — Всем нужен Эль Тибурон. Улыбка, образ, серфер на больших волнах. А тебе нужна батарейка для эко-терроризма. Торрес, это самое захватывающее предложение, которое мне когда-либо поступало.

— Это не эко-терроризм. И…

И тебе не должно хотеться, чтобы тебя так использовали.

Я осеклась.

Это просто сделка. Не усложняй.

— И? — Он приподнял бровь.

— И… ты мудак.

— Знаю, но я собираюсь помочь тебе спасти черепах. Так что я еще и герой.

Ухмыляясь, он встал и подошел ближе.

— Ты невыносим.

Я рефлекторно сделала шаг назад, и его глаза потемнели.

— Знаю.

Он сделал еще один шаг ко мне.

— Твое дурацкое соревнование по серфингу оккупировало мой пляж и заставляет меня идти на крайние меры.

— Знаю, детка.

Он обхватил меня за талию, притягивая к себе.

— Погоди, у тебя что, стояк прямо сейчас?

— Ты на меня кричишь. Разве у меня не должно стоять?

Он наклонился и прикусил кожу прямо под моей челюстью, пустив разряд тока вверх по моему позвоночнику.

Я уперлась руками ему в грудь и оттолкнула его.

— Основные правила. Это не отношения. Никто не должен знать. Всё закончится, когда лагерь перенесут.

— Встречное предложение, — протянул он; его руки легли мне на бедра так, словно всё это время только этого и ждали. — Всё это — да, конечно. Плюс, ты продолжаешь притворяться, что ненавидишь меня.

— Я действительно тебя ненавижу.

— Видишь? А вот теперь ты просто флиртуешь.

Я схватила его за подбородок, и статический заряд проскочил между нами еще до того, как я до него дотронулась; яркий треск сорвался с его кожи, и лампа замигала. Его зрачки расширились, тьма поглотила радужки, не давая мне забыть, что он был человеком не до конца.

— А вот и она, — тихо произнес он.

— Заткнись и трахни меня, Перес.

Лампочка мигнула и погасла.

Темнота его не замедлила.

Акула. Отличное ночное зрение. Точно.

Где-то через полсекунды его губы нашли то самое место под челюстью, где меня выдавал пульс, и он улыбнулся прямо в него.

— Сердце громко бьется.

— Это адреналин. Предтеррористический мандраж.

— Ну конечно.

Он потянул меня за собой на кровать и перекатился так, что оказался сверху, а его бедра легли между моими.

— Ради черепах.

— Ради черепах, — согласилась я и притянула его губы к своим.

Его поцелуй был исполнен ленивой уверенности, пока он не почувствовал, что я поддаюсь; тогда он резко перехватил инициативу, завладевая моим ртом и языком. Моя футболка полетела на пол, и всё это время под моей кожей накапливался заряд, статическое электричество потрескивало везде, где мы соприкасались. Словно моя магия голодала, а теперь ее привели к шведскому столу.

Его руки изучали меня, словно запоминали рельеф. Когда его большой палец провел по моему соску, я издала смущающий звук.

— Нравится?

Он сделал это снова, на этот раз наблюдая за моим лицом, что было гораздо хуже. Я прикусила губу, чтобы сдержать реакцию, и он нахмурился. Затем опустил голову, заменив большой палец ртом, втягивая сосок глубоко меж губ, пока у меня не свело живот.

Я вцепилась в его влажные волосы и потянула — потому что если позволить ему задавать темп, он растянет всё на всю ночь, наслаждаясь своей властью. Это была сделка, а у сделок есть дедлайны.

— Ты только посмотри на себя. — Он усмехнулся, наконец подняв голову. — Какая серьезная.

— Заткнись.

— Заставь меня, бруха.

Вся власть сейчас была у него, и это сводило меня с ума. Мне нужно было уравнять шансы.

— В этот раз я хочу кончить у тебя на члене.

— Блядь, обожаю, когда ты говоришь такие грязные вещи, — простонал он мне в ключицу. Но вместо того, чтобы подняться выше, он поцеловал меня ниже. — Сначала я хочу снова попробовать тебя на вкус.

Он подцепил пальцем край моих беговых шорт и трусиков, стянул их вниз и устроился между моими бедрами. Он явно свел меня с ума, потому что мои бедра подались ему навстречу, а не попытались оттолкнуть, когда он закинул мои ноги себе на плечи и нырнул.

Я заерзала, когда его язык начал наворачивать круги вокруг моего клитора, медленно и уверенно, словно у него в запасе была вся вечность. Магия под кожей заискрилась, но это было не то же самое, что раньше. Мне потребуется не только его язык, и я старалась не думать о долгосрочных последствиях этого факта.

Поэтому я подалась бедрами навстречу его лицу, гораздо жестче, чем сделала бы это с любым другим партнером. И по довольному звуку, который он издал, я поняла: ему нравится меня дразнить.

— Давай же, — простонала я.

Он низко промычал в ответ, втягивая клитор в рот и раз за разом прокатываясь по нему языком. Моя спина выгнулась дугой, пока он не отстранился, ухмыляясь.

— Ты такая мокрая, детка. Тебе так сильно это нужно, да? И не только ради магии.

— Тогда хватит меня дразнить!

— Ммм, но мне нравится, какой нуждающейся ты звучишь. Почти как будто я тебе нравлюсь.

— Не обольщайся, пендехо. — Я шлепнула его ступней по спине.

— Осторожнее. Будешь продолжать так разговаривать, и я кончу раньше, чем доведу тебя. Нам ведь этого не нужно, верно?

Он снова наклонился, его пирсинг в губе заскользил взад-вперед по моему клитору, пока у меня не поджались пальцы на ногах.

— Чейз… мне нужно больше.

Наконец он отстранился, его лицо блестело, когда он облизнул губы. Он откинулся назад и стянул с себя треники. То, что вырвалось наружу, было огромным; на головке уже блестела капля смазки.

Я попыталась сохранить невозмутимое выражение лица, но он, очевидно, всё заметил.

— Видела бы ты мою другую форму.

— Что?

Клинический диагноз. Я одурела от члена и позабыла все слова.

Он лишь усмехнулся, обхватил свою длину рукой и сделал несколько грубых движений, пока член не дернулся.

— Если хочешь это, попроси вежливо.

Это вернуло меня в реальность. Я стиснула челюсти, и между нами проскочила видимая дуга статической магии. Его глаза загорелись весельем.

— Скажи, что тебе нужно, детка. Используй слова.

— Отъебись.

Он опустил голову и сильно прикусил мое бедро, и я ненавидела то, как это заставило меня пульсировать.

— Это не очень вежливые слова. Попробуй еще раз.

— Чейз… пожалуйста…

Я не могла посмотреть ему в глаза. Никогда в жизни мне не было так стыдно: просить член, как какая-то безумная фанатка. А у него на лице снова играла эта дурацкая, блядская ухмылка.

Он навис надо мной, его губы коснулись моего уха.

— Ну вот, разве это было так сложно? Хорошая девочка.

— Не смей, блядь, меня так называть!

Он снова рассмеялся.

— О, не нравится?

Его бедра раздвинули мои колени шире, и, наклонившись, он скользнул членом по моей киске, задев пульсирующий клитор.

— Как ты хочешь, чтобы я тебя называл?

Он прижался к самому входу, но дальше не двинулся.

— Просто трахни меня уже, а?

Я снова толкнулась бедрами навстречу, пытаясь найти хоть какое-то облегчение, но его рука резко опустилась вниз, удерживая меня на месте.

— Терпение, детка.

Но на этот раз я услышала в его голосе напряжение — от того, как сильно он сдерживался.

— Раз уж ты меня используешь, позволь мне трахнуть тебя так, как я хочу.

У меня вырвался стон, но тут он наконец-то — наконец-то — вошел в меня, и звук стал глубже, нуждающееся. Золотой свет зажужжал на моих ладонях в тех местах, где они упирались в его кожу, и устремился оттуда прямиком между моих ног.

Он был большим, и даже несмотря на то, какой мокрой я была, он входил медленно, дюйм за дюймом. Он вращал бедрами медленными, глубокими кругами, прокладывая себе путь внутрь меня. Мои ногти впились в его плечи, когда он продвинулся глубже, и у меня вырвался жалкий скулеж.

— Знаю, детка, знаю. Блядь, как же с тобой хорошо.

Я почувствовала, как его зубы прошлись по моей шее, более острые, чем за несколько минут до этого.

Когда он наконец вошел до конца, вся комната загудела — низкая нота прошла через пол и окна, лампа начала мигать с той же частотой. Она резонировала сквозь него: густая и глубокая — пока он стонал мне в плечо; вслед за этим, магия хлынула в пустоту, словно приливная волна, заполняя каждое выскобленное русло, пока я не засветилась до кончиков пальцев.

Я и забыла, каково это — быть наполненной.

— Эй.

Его рука легла мне на челюсть, приподнимая мое лицо к своему. Даже будучи на пределе, его глаза внимательно следили за мной.

— Ты со мной?

— Я в порядке.

— Селена.

Он произнес мое имя так мягко, словно боялся меня сломать.

Я попыталась отвести взгляд, но он крепко держал меня и провел большим пальцем по моей скуле; там, где он прикасался, вспыхивали новые искры магии, освещая нас обоих.

— Ты светишься.

— Случается время от времени.

— Хорошо. — Он качнул бедрами, вознамерившись сделать еще хуже.

Он нашел тот самый ритм, от которого мое дыхание стало рваным, и не отпускал его: ровный, безжалостный; шептал всякие грязные вещи — «жадная ведьма» и «громче, тринадцатый номер никто не снимает», — пока всё вокруг нас превращалось в хаос. Бутылки летали по всей комнате, свет продолжал мигать в такт каждому толчку, а ящик прикроватной тумбочки с грохотом распахнулся, и Библия полетела в противоположную стену.

— Чейз, не останавливайся.

Заряду больше некуда было заполняться. Он достигал пика, весь, везде; мое тело содрогалось, пока волна за волной прокатывалась сквозь меня, и он провел меня через это, прижимаясь губами к моему уху.

— Я держу тебя, детка. Покажи мне, на что ты способна.

Оргазм был похож на то, как если бы меня подхватило цунами.

Лампочка с хлопком перегорела, когда золотой свет залил комнату, осветив каждый рельеф мышц на его груди и шее. Чейз простонал мое имя мне в шею и последовал за мной, сомкнув руки вокруг меня так, словно это я заряжала его; и на одно долгое, светящееся мгновение весь «Сивью Мотор Лодж» работал от нас.

Бутылки попадали на пол — мягкие стуки в темноте. Снаружи вывеска «ИВЬЮ» с жужжанием вернулась к жизни, и, как я узнала на следующий день, ее буква «С» чудесным образом восстановилась.

Мы оба лежали, медленно дыша.

— Так что, — произнес наконец Чейз мне в шею, — завтра в то же время, или черепахам ты нужна только по вторникам и четвергам?

— Я ненавижу тебя.

— Ты всё еще светишься.

Я взглянула на свою руку. Золото до кончиков пальцев; сквозь меня гудело достаточно силы, чтобы сделать куда больше, чем просто вытащить на поверхность парочку закопанных труб.

— Это ради черепах.

— Ммм, — он перекатился, притягивая меня к своей груди, и поистине непростительным было то, что я ему это позволила. — Передай им от меня «пожалуйста».

Она ушла в 4:40 утра.

Акулы не столько спят, сколько дрейфуют в режиме ожидания, и что-то внутри нее заставляло акулу во мне рваться наружу, лишая меня нормального человеческого сна. Я дрейфовал уже час, прижимая ее спину к своей груди; она дышала медленно. Я не был уверен, уснула ли она, или комбо из магии и оргазма просто отправило ее в легкую кому, но я потратил это время на то, чтобы наблюдать за ней дольше, чем следовало бы. Я очертил созвездие веснушек на ее плече, слушая, как ее сердце так и не замедлилось до конца, словно даже в полубессознательном состоянии она продолжала жать на газ, и смотрел на слабое золотистое мерцание, всё еще исходящее от ее кожи в темноте.

В 4:39 она резко проснулась, а в 4:40 уже вскочила с кровати и натянула одежду.

— Можешь сходить в душ, — предложил я, наблюдая за ней в тусклом свете.

— У меня есть свой душ.

— Мой ближе.

— В твоем наверняка стоит какой-нибудь нелепый брендированный шампунь от «РипТайд». Я не притронусь в этой комнате ни к чему спонсорскому.

— Ко мне ты прикасалась очень даже много.

Пауза, которой я колоссально насладился.

Она ничего не ответила, схватила худи и с трудом натянула его в темноте. У двери ее рука легла на ручку. О чем бы она там с собой ни договаривалась, вторая сторона победила, потому что всё, что я получил, было:

— Дюны над душевыми, будь там завтра вечером. Надень что-нибудь, в чем сможешь бегать.

— Это угроза или приглашение?

— Да, — сказала она и скрылась за дверью.

Снова без прощального поцелуя. Уже второй раз. Я лежал посреди этого разгрома и размышлял о том, каково это — быть мужчиной, от которого женщина сбегает во второй раз после того, как использовала его, словно пляжную площадку для воркаута.

Супер. Я чувствовал себя просто супер. Охота только началась.

***

Одним из множества неприятных побочных эффектов статуса «лица» энергетического напитка было то, что тебя вечно где-то ждут. На следующее утро этим «где-то» оказался «обход площадки» — так Дерек называл стояние на территории лагеря и тыканье пальцем, пока двое парней из продакшена таскались за ним с айпадами.

— Чейз! — Дерек хлопнул меня по плечу, как делал всегда. — Рад, что ты здесь. У нас тут проблемка, и я хочу, чтобы ты, как мой парень, на это взглянул.

Проблемка заключалась в трубе.

А точнее, линия водопровода за ночь вылезла на поверхность. И не в одном месте — в дюжине. Черные пластиковые изгибы вырвались из песка, словно морской змей; всю магистраль вытолкнуло наружу, будто пляж решил, что она пришлась ему не по вкусу. Один из парней продакшена фотографировал всё это для страховой. Второй просто стоял, прижимая айпад к груди так, словно тот мог его защитить.

— Рабочие закопали эту линию на два фута, — сказал Дерек. — Два фута! А она просто… всплыла. Парни, копавшие траншею, говорят, что это эрозия. Тебе это похоже на эрозию?

Это было похоже на женщину, объявившую вендетту. Чем ближе к северному участку, тем агрессивнее труба вырывалась на поверхность. Там она была перегнута и сломана, как использованная соломинка для коктейля.

— Песок движется. — Я пожал плечами. — В этом вроде как вся его суть.

— Песок движется, — повторил Дерек парням с айпадами, словно я не нес откровенную чушь. — Ладно. Окей. Закапываем обратно, кладем мешки с песком, двигаемся дальше. Это же пляж, верно? Пляжи — это, по сути, просто большие песочницы.

Он махнул рукой, айпады пришли в движение — да будет воля его.

К закату труба снова вылезла, а мешки с песком провалились. Был виден верхний угол одного из них, торчащий из песка, как надгробие. В генераторах, которые стояли на платформах специально, чтобы защитить их от песка, был песок — чему не находилось никакого иного объяснения, кроме магического.

Дерек был недоволен.

Я нашел ее в дюнах над душевыми в семь часов, точно там, где она и сказала. Она сидела по-турецки в тусклом вечернем свете, погрузив руки по запястья в песок, с закрытыми глазами; из-под ее ресниц сочился золотистый свет.

Я сел рядом без приглашения. Песок подо мной был теплым и гудел.

— Ты раскурочила водопровод.

— Якобы.

— В четверг Дерек привозит инженера-геотехника. Страховая хочет подтвердить, что грунт на площадке стабилен.

Она открыла глаза. Золото в них приглушилось, сменившись чем-то более настороженным.

— Звучит как слив информации.

— Я просто поддерживаю беседу.

— Ты у них на зарплате.

— Я в курсе, кто мне платит, и прекрасно осознаю, что мне продолжат платить, даже если это мероприятие признают убыточным. Нестабильные пляжи не имеют ко мне никакого отношения. — Я откинулся на локти и посмотрел вниз, на лагерь, где ночной охранник осматривал генератор, который только что вежливо кашлянул и сдох.

— Судя по всему, консультанта зовут Грег. У него есть георадар, которым он собирается просканировать северный участок, и я не знаю, как выглядят черепашьи гнезда на радаре, но подозреваю, что как «аномалии». А еще подозреваю, что Дерек не задает уточняющих вопросов, прежде чем вбивать над ними колышки.

Она замерла. Магия перестала струиться сквозь песок, когда всё ее внимание переключилось на мое лицо.

— Они знают о гнездах. Они поймут, что это такое. Может быть, это…

Я одарил ее жестким взглядом.

— Ты правда думаешь, что Дерек и «РипТайд» отнесутся к разрешениям серьезно теперь, когда они увидели гнезда?

Она нахмурилась, потому что знала правду. Они выдернули флажки, которые тот местный добряк воткнул в песок. Здесь было то же самое. Они не собирались делать ничего хорошего; они просто прикрывали свои задницы ровно настолько, чтобы этот цирк начал гастроли.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Я мог бы сказать: «Потому что это смешно». И это было бы правдой. Мог бы сказать: «Потому что Дерек — мудак». Тоже правда. Но истина была сложнее.

Пока мои долги оплачивались, какое мне было дело до триумфального возвращения? Всегда будут другие соревнования, и по правде говоря — если уж смотреть правде в глаза, — я знал, что в любом случае не заслуживаю никакого возвращения.

— Я всегда делал всё, что они говорили. Прийти, улыбнуться, подержать бутылку, оплатить… — Я захлопнул эту дверь. — Всё, что от меня требовалось. Но я Эль Тибурон, предполагаемый «плохой парень» серфинга. Может, я забыл об этом, и мне нужно устроить немного неприятностей.

Секунду она молчала, покусывая губу. Мне не понравился ее взгляд — словно она не до конца мне верила.

— Эль Тибурон. Не Чейз Перес?

— Одно и то же.

— Ммм. — Она мне не поверила, дала мне понять, что не верит, а затем отбросила эту мысль. Потому что, как она уже не раз говорила, это просто сделка, так? Она повернулась обратно к дюне, погрузила руки в песок и спросила:

— Радар Грега от чего работает? От генератора?

— Скорее всего, от аккумулятора. А что?

Под ее ресницами вспыхнуло золото, и внизу под нами весь северный участок пляжа, песчинка за песчинкой, начал поглощать оставшиеся мешки с песком.

— Сядь ближе, — пробормотала она. — Мне понадобится сила.

— А что за это получу я?

Я придвинулся ближе. Ее плечо прижалось к моему, статическое напряжение преодолело последний дюйм. Мои чувства обострились, как это всегда происходило рядом с ней; я наклонился и прикусил ее за плечо. Не сильно, ровно настолько, чтобы она вздрогнула, — и в этот момент, конструкция, державшая светодиодный экран, с грохотом рухнула на песок.

Она открыла глаза, ухмыляясь.

— Еще один бесплатный смузи, Тибби?

— Не называй меня так.

Наступил четверг, а вместе с ним появился и Грег.

Грег приехал на белом пикапе и выгрузил то, что выглядело как злобный кузен газонокосилки, — георадар. Он расставил конусы, надел миленький жилетик, одобренный Управлением по охране труда, и всем своим видом демонстрировал неторопливость человека, который работает с почасовой оплатой и на которого ни разу в жизни не нападала стая чаек.

Я наблюдала за ним из окна «Укуса акулы» в бинокль — с очень непринужденным видом.

— Знаешь, кто еще наблюдает за мужчинами в бинокль? — спросила Лупе, пополняя запас салфеток. — Серийные убийцы.

— Я вообще-то наблюдаю за птицами.

На подоконнике Эль Сольдадо поправил крыло, а затем одобрительно каркнул.

Ситуация была критической. Радар Грега будет сканировать северный участок полоса за полосой. Гнезда отобразятся как «аномалии» — столбы потревоженного песка, пустоты. Именно те дестабилизации, о которых страховая «РипТайд» захочет «позаботиться», чтобы одобрить локацию.

Так что Грег ни в коем случае не должен был закончить свои полосы.

— Да, конечно. Определенно не пялишься на горячего серфера на волнах. — Лупе поиграла бровями.

Я этого не делала.

Я наблюдала за Грегом, а вовсе не за тем, как чуть позади него Чейз Перес выгребает на волну, которая не имела права быть такой хорошей утром буднего дня в бухте Полумесяц.

Он поймал ее низко, почти слишком поздно, и на полсекунды я подумала: Отлично. Так тебе и надо. Падай. Дай мне хоть один повод для радости сегодня. А потом он встал на доску. И то, что я ненавидела в Чейзе Пересе больше всего — больше его ухмылки, татуировок и пресса, — больше всего я ненавидела то, что он был чертовски хорош.

Просто охуенно хорош. Не показушно или кричаще, каким он был в жизни, а хорош потому, что был создан ровно для одной цели, знал это и выполнял ее.

Он читал волну до того, как она заканчивала формироваться. Его вес смещался на долю секунды раньше того места, куда направлялся брейк. Задняя нога корректировала положение, и доска отзывалась так, словно они были единым целым. Он вырезал боттом-терн, используя каждый дюйм склона волны, не переходя за грань, прошел через катбэк, оставив за собой чистую дугу белой пены, и его тело на протяжении всего этого процесса оставалось спокойным.

Никаких лишних движений, никакой показухи, никаких камер.

Только парень и океан, ведущие приватный разговор.

Он улыбался своей настоящей улыбкой.

Так что да, я определенно не наблюдала за ним, мое тело не узнавало эту радость — тот момент, когда спортсмены заставляют невозможное выглядеть легко. Когда-то я жила в таком же теле. Я знала, чего стоит дойти до этого уровня.

Я знала про часы тренировок, про соль и пластырь на пальцах, про утренние подъемы до рассвета, потому что ты не можешь заниматься ничем другим. Я знала, что значит быть настолько хорошей, и знала, что значит от этого отказаться.

И, наблюдая за тем, как он съезжает с гребня волны и легким перекатом плеч выгребает на следующую, я знала, что Чейз Перес никогда в жизни ни от чего, черт возьми, не отказывался. Он был звездой, чемпионом мира, потому что никогда бы не отложил свои мечты ради кого-то другого.

По крайней мере, так я себе говорила, но его грустная улыбка то и дело всплывала в памяти.

Нет, он был талантливым спортсменом, у которого было всё то, что, возможно, было бы и у меня, если бы только мне хватило смелости это взять…

Я заглушила эту мысль, заставив себя вспомнить мотель.

Ему понравилось. Очевидно. Но ему понравилось иметь надо мной власть. Он был мудаком. Талантливым мудаком, который был очень старательным в постели и…

Нет.

Он был спонсируемым мудаком. Точка.

Он зарядил мою магию сильнее, чем когда-либо прежде, и я расходовала ее осторожно. Но после нескольких дней саботажа запасы уже истощились. И теперь, здесь, при свете дня, на глазах у нормиса Грега, я уже чувствовала ноющую пустоту в груди. И чтобы зарядиться…

Нет.

У нас была сделка. И она завершена. Даже если он солгал мне о своих мотивах вчера ночью на пляже, одарив своей фальшивой ухмылкой, от которой заныло сердце… ведь именно для предотвращения этого и была придумана наша договоренность.

Так что нет. Сегодня я работаю одна.

— К какому бы решению ты там ни пришла, — протянула Лупе, — твое лицо выдает мне всю историю целиком.

— Присмотришь за закусочной?

Она салютовала мне со всем возможным сарказмом.

Я взбежала на ближайшую дюну; моя пляжная сумка с логотипом бухты Полумесяц была набита полотенцем, книжкой в мягкой обложке, купленной в «Эбб энд Флоу», которую я даже не открывала, солнцезащитными очками, успевшими сняться в массовке какой-то теленовеллы, и шляпой, достаточно огромной и бесформенной, чтобы служить маскировкой.

В сорока ярдах ниже по склону Грег толкал свою злобную газонокосилку по первой полосе, не сводя глаз с экрана.

Я положила одну ладонь плашмя на песок и принялась за работу.

По чуть-чуть, Торрес. Нам еще весь день работать.

Песок под его конусами сдвинулся, так что его полосы пошли вкривь и вкось, и ему приходилось постоянно переделывать разметку. Участок сухого песка превратился в жижу под его левым колесом, и прибор увяз. Его уродливая неоново-зеленая бутылка «РипТайд», стоявшая на откидном борту пикапа, опрокинулась ровно в тот момент, когда он за ней потянулся, перепачкав его мерзкой липкой жижей.

К одиннадцати часам я отняла у него два часа времени и большую часть хорошего настроения; моя футболка взмокла на спине, а чувство пустоты захватило всю грудь.

К полудню он приспособился, и его оплачиваемые часы взлетели до небес. Он прошел треть северного участка, а у меня закончилась магия.

— Усердно трудимся?

Ну конечно, он пришел посмотреть на меня, когда я вся взмокла и была похожа на черт-те что.

Надо мной стоял Чейз в шортах для серфинга и футболке «РипТайд», потный, словно только что с тренировки, и держал в руках два смузи. Выглядел он загорелым и бесяче привлекательным.

— Ты загораживаешь мне солнце.

— А ты шпионишь за окружным подрядчиком. — Он сел рядом без приглашения — он постоянно так делал — и воткнул оба стакана в песок, словно вкусные оранжевые флажки. — Манго-банан. Лупе подсказала твой заказ.

— Лупе ходит по тонкому льду. Что ты здесь делаешь?

— Пляж — общественное место.

— Чейз.

— Дерек хочет снять с дрона кадры обследования для «ролика о прозрачности процесса». — Он изобразил пальцами кавычки с совершенно невозмутимым лицом. — Я пришел сказать, что сроки сдвинулись. Грег нанят только до трех. Они хотят, чтобы северный участок был закончен сегодня.

Я посмотрела на Грега. Выполнена только треть, серьезная задержка, но в голове уже звенел сигнал пустого бака. Чейз окинул меня взглядом, и я поняла, что он всё знает.

— Ты на нуле.

— Я в порядке.

— Ты бледная как смерть, Торрес. Ты истекала силой всё утро. Я могу… — он в разочаровании махнул рукой на воздух между нами, — я чувствую это, окей? С моей стороны, это тоже та еще проблема. Инструкцию мне никто не выдавал. Я оборотень, а не знахарь. Но я знаю, что тебе нужна подзарядка.

— Я не собираюсь трахаться с тобой на пляже в полдень.

— В сорока футах позади нас есть вышка спасателей.

— Она признана аварийной.

— И что?

— Нет.

Он наклонился слишком близко, между нами проскочила искра статического электричества.

— Потому что нас могут увидеть, или потому что тебе слишком нравится это чувство? Боишься, что подсядешь?

Я оттолкнула его, а он в ответ обхватил мои ноги своими и, перекатившись, оказался сверху. Моя магия вспыхнула, когда он устроился между моими бедрами, и вокруг нас закружился песчаный вихрь.

Грег оторвал взгляд от экрана.

Мы оба замерли, пока он не вернулся к своим полосам, в надежде, что морская трава нас скрыла.

— Я тебе нужен, Торрес. — Его губы уже скользили по моей шее, и каждая клеточка моего тела вспыхнула.

— У нас были правила. Только один раз.

— Нет, ты сказала «пока «РипТайд» не уберется с твоего пляжа». И посмотри, они всё ещё здесь. — Но он отстранился, спрятавшись за своей ухмылкой, и от этой ухмылки стало только хуже, потому что теперь я знала, для чего она нужна. — У тебя нет сил, а Грег вот-вот пройдется по первому гнезду.

Он встал, отряхнул песок и кивнул в сторону пляжа.

— Вышка открыта. Я буду там. Заряжайся или нет, бруха, но если Грег раздавит это гнездо, не говори мне, что всё это ради черепах.

Он ушел по пляжу, прихватив оба смузи, потому что был мелочным ублюдком, а я осталась лежать в своей широкополой шляпе, злясь на него, на Грега, на магию, которая тянулась вслед за ним, как дюнная трава тянется за ветром с берега.

Грег начал новую полосу.

Я посмотрела на вышку, потом на Грега, потом на Эль Сольдадо, который приземлился рядом со мной.

— Ни слова, — предупредила я, и он воркнул.

***

Я толкнула дверь вышки, на которой висела табличка «АВАРИЙНАЯ», что показалось мне слишком уж метким комментарием.

Он сидел на старой скамейке для снаряжения в полосатом свете, пробивавшемся сквозь жалюзи, пил мой смузи и выглядел абсолютно расслабленным в месте, которое могло рухнуть под нами в любую секунду.

— Это мое.

— Трофей. — Но он всё равно протянул его мне. Из принципа я не взяла его сразу, но потом жажда взяла верх, и у него хватило такта не улыбаться по этому поводу, что было хуже любой улыбки.

Через окно, выходящее на море, я видела Грега; его тележка катилась вперед, словно эпически медленный обратный отсчет до катастрофы.

— Время идет, — сказал Чейз.

— Это всё не из-за тебя.

— Конечно. — Всё тот же идеально спокойный тон.

Я пересекла комнату, схватила его спонсорскую футболку и поцеловала так, словно мы были на войне.

В этот раз всё было иначе. Мотель был марафоном, как бы я ни старалась его ускорить. Это был спринт — всё или ничего. Его руки легли мне под бедра, и я забралась к нему на колени, потому что если я и собиралась это сделать — а сделать это нужно было срочно, — то я буду сверху, не сводя глаз с окна и с разворачивающейся перед нами битвы.

— Всё еще исключительно деловой подход? — спросил он, уткнувшись мне в шею.

— Заткнись и…

— Знаю я эту речь. — Он стянул с меня футболку через голову, его губы скользнули по ключице, по груди; сегодня в нем не было ни капли терпения. Та тщательность, с которой он действовал в мотеле, сменилась чем-то более голодным и злым, что меня вполне устраивало. Первый щелчок статического электричества проскочил от его губ к моей коже, и моя магия потянулась к нему, как подсолнух к свету. — Господи, ты совсем пустая, — пробормотал он. — Какая же упрямая. Довела себя до такого состояния назло…

— Это не назло…

— Назло. Ты бы скорее в обморок упала, чем постучала в мою дверь дважды за неделю. Но не волнуйся, детка, я тебя наполню. — Я грубо потянула его за волосы — не для того, чтобы прекратить спор, а чтобы подогреть его. Он простонал, уже уловив мой настрой.

У шорт для серфинга есть одно достоинство — скорость.

Заминка со шнуровкой и резинкой, его руки, оставляющие синяки на моих бедрах, пока он оттягивал в сторону мой купальник, а затем я опустилась на него, и вся вышка загудела. Старая, выгоревшая на солнце спасательная доска загремела на стене, тридцатилетний песок с дрожью поднялся из щелей в половицах, закружив вокруг нас медленной, мерцающей дымкой. Магия чуть не перевернула меня.

— Блядь, Селена…

— Тихо, — выдохнула я. Кому это было адресовано — ему, вышке или мне самой? Я не была уверена.

— Это ты тут сияешь ярче маяка.

Я посмотрела вниз. Золото уже доходило до запястий, свет просачивался сквозь щели в жалюзи.

Он переплел свои пальцы с моими — борьба это или нежность, было совершенно неясно; с ним всё казалось и тем, и другим одновременно — и прижал мои руки за моей спиной, заставляя выгнуться навстречу ему. Он сильно прикусил мой сосок.

— Дай мне укусить тебя, детка.

— Ты уже это сделал. — Бедра горели, но именно этого я и жаждала — контролировать, куда он попадает внутри меня, тереться о него с каждым толчком.

— Это была ерунда. Я хочу по-настоящему.

— Останется след.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и тьма снова поглотила радужки его глаз.

— В этом и смысл.

— Ни за что.

Он застонал, и песчаная дымка закружилась вокруг нас плотнее; его губы нашли мое ухо, и он прошептал низким, сорванным голосом, который не принадлежал ни Чейзу из «РипТайд», ни Эль Тибурону:

— От меня не спрячешься, детка. Канал открыт, Селена. Он открыт в обе стороны…

— Хватит болтать…

— Заставь меня.

И я заставила. Я двигалась на нем всё быстрее — время уходило, свет разгорался ярче, — я яростно гналась за этим светом, как когда-то за матчболом: с первобытным голодом, который я свернула и убрала в долгий ящик много лет назад.

Его глаза закатились, он схватил меня за бедра, пальцы впились в кожу, пока он поднимал и опускал меня, и с его губ срывались идеальные, сдавленные стоны.

— Хочешь этого?

— Я думала, мне нельзя болтать?

— Бывают исключения.

Он потянулся между нами, его пальцы начали вырисовывать на моем клиторе идеальные, ритмичные круги, синхронно с толчками его бедер.

— Я хочу, чтобы ты кончила так сильно, чтобы весь пляж об этом узнал.

— Так дай мне это, Перес.

Его бедра рванулись вверх, его пальцы не останавливались ни на секунду, пока мои ноги и задница не задрожали так сильно, что я перестала двигаться. Но он не остановился. Он гнал меня вперед, пока я не рассыпалась на части; мои ногти вонзились в его спину, магия бушевала под ними.

Я сжалась вокруг него, наблюдая, как Чейз Перес — актив бренда, мегаваттная улыбка — ломается подо мной с моим именем на губах.

Вышка застонала на своих сваях. Табличка «АВАРИЙНАЯ» отвалилась от двери.

И заряд накрыл меня с головой, наполняя до краев; песок осыпался вокруг нас, словно в снежном шаре.

— Черт возьми, Селена, — хрипло произнес Чейз, не сводя с меня глаз.

Я подняла светящуюся руку в сторону пляжа; он всё еще был глубоко внутри меня. Я нашла песок под радаром и Грегом — мой песок, каждую песчинку отсюда до линии прилива — и вежливо попросила его раздвинуться.

Тележка погрузилась в песок так, что на поверхности осталась только ручка; Грег отскочил назад, громко матерясь, и его голос прекрасно разносился над водой. Две чайки спикировали ему прямо в лицо — просто так, шутки ради, — и он оказался у своего белого пикапа еще до того, как мои ноги перестали дрожать.

— Это было самое горячее из всего, что я когда-либо видел.

Мне не понравился этот очень человеческий взгляд в глазах Чейза. Я слезла с него и столкнулась с совершенно другой пустотой.

— Это ради черепах.

Я одернула купальник.

Его губа, с этим дурацким пирсингом, обиженно выпятилась, и я сделала нечто столь же дурацкое. Я наклонилась и поцеловала его. Я провела языком по этому враждебному куску металла, и он ответил на поцелуй. Между нами проскочило статическое электричество, и я знала: оно не имеет ничего общего с магией, а потому пугает бесконечно сильнее. Его руки снова легли мне на талию, но я отстранилась.

— Повезло тебе, что ты не обрушила всё это место. — Его спонсорская ухмылка вернулась на место. Я уже хотела рассмеяться, когда вся вышка содрогнулась, и пол под нами провалился.

Лететь было недалеко, но прогнившие на солнце доски торчали вверх, словно зазубренные когти. Прежде чем я успела запаниковать, массивные, сильные руки обхватили меня, и он перекатил нас, обеспечив мягкую посадку на кучу песка, которую моя магия превратила в плюшевую подушку вместо утрамбованного пола.

Он снова оказался сверху.

— Знаешь, рано или поздно, парень может подумать, что ты пытаешься его убить, — протянул он.

Он был близко, слишком близко, поэтому я оттолкнула его.

— Если бы я хотела твоей смерти, Перес, ты был бы уже мертв.

Он снова выпятил губу, пирсинг блеснул.

— Ты так жестока со мной.

— Тебе это нравится.

Я встала, отряхивая песок с ног и спины.

Он поднялся следом за мной, его рука скользнула мне на поясницу. — И то правда.

Он притянул меня для еще одного поцелуя, его язык поддразнивал линию моих губ. Позже я буду вспоминать, как быстро открылась ему навстречу, как мой язык встретился с его, и живот скрутило.

Мы стояли на твердой земле, так почему же мне казалось, что она уходит у меня из-под ног?

— Чувак, ты конкретно влип. — Таннер брызнул в меня водой, пока мы ждали следующий сет волн.

— Влип во что?

— У тебя глаза сердечками, чувак. — На этот раз Диего. — Сможешь вообще сосредоточиться на соревнованиях, или твоя маленькая местная ведьмочка будет тебя отвлекать?

— Черт, судя по тому, как лагерь «РипТайд» трещит по швам, соревнований может и не быть. О, моя пошла. — Таннер перевалил через гребень волны и скрылся прежде, чем я успел ответить.

Прошлой ночью им пришлось убрать палатки с северного берега. Без геотехнического отчета и после обрушения еще одной палатки страховая компания приняла решение. Дерек рвал на себе волосы, а я сидел на заднем ряду во время собрания с приклеенной ухмылкой, думая о сообщениях, которые отправил ей этим утром.

el_tiburón: держи фотки, которые ты просила

beachbruja: я не просила никаких фоток

Я отправил ей селфи, которое сделал в удивительно удачном свете ванной комнаты мотеля, демонстрируя мышцы спины и царапины, которые она на них оставила.

el_tiburón: твой холст готов

Я получил огромное удовольствие, наблюдая за тем, как три точки появлялись и исчезали несколько раз, прежде чем Таннер позвал меня на волны.

Диего всё еще смотрел на меня. Дельфины что, мысли читать умеют?

— Думал, ты будешь рад шансу выиграть в этот раз, — огрызнулся я.

Он пожал плечами.

— Ты сам не свой с тех пор, как мы приехали в бухту Полумесяц.

— В смысле?

— Не знаю… счастливый?

— Ничто так не поднимает настроение парню, как камбэк.

Он снова пожал плечами, но затем видимая дрожь пробежала по его позвоночнику.

— Ты в норме, чувак? — спросил я.

— Я знаю, что в этих волнах есть магия той ведьмы, но… что-то не так. — Он склонил голову, глядя на меня. — Ты же чувствуешь, да?

Я чувствовал. Когда я впервые заплыл в эту бухту, она была заряжена: древняя магия, скрытая на глубине, пронизывала каждую каплю океана. Теперь же, пока я качался на доске в ожидании сета, появилось новое ощущение, похожее на статику. Сначала слабое, его легко было игнорировать, но оно становилось всё громче — звук, которого я никогда раньше не слышал на глубине. Сперва я списал это на суету вокруг соревнований и, возможно, слишком близко проходящий судоходный путь. Это могла быть магия матери Селены, но…

Нет, изменился не только океан. Бухта Полумесяц притянула меня вместе с Селеной, вкусом ее крови, дремлющей в ней силой. Теперь ее сила была выкручена на максимум, но она отличалась от той, что была в первую ночь. Будто она не совсем правильно встала на место.

— Такое чувство, будто здесь всё, черт возьми, сместилось.

Диего кивнул. Но подошел новый сет, и он поймал волну еще до того, как я успел пошевелиться. Блядь, я слишком отвлекся. Я пропустил одну, потом еще две, прежде чем взять волну, игнорируя статику, лижущую край моей доски.

***

Мы вышли из воды на северном берегу, и я снова увидел три группы конусов с ярко-красными флажками, отмечающими черепашьи гнезда. Чуть дальше, возле дощатого настила, где было больше всего людей, появилась новая стандартная волейбольная сетка.

Рядом была установлена небольшая меловая доска, исписанная почерком, который теперь ассоциировался у меня со смузи и сварливыми чайками.

Записывайтесь на ежегодный турнир по пляжному волейболу бухты Полумесяц! Все собранные средства пойдут на сохранение местной популяции черепах. Главный приз — 500$.

Внизу был прилеплен QR-код.

Хитрая маленькая ведьма. Ради черепах, как же. Ладно, это всё еще было поддержкой черепах, но теперь я ее раскусил.

Через несколько мгновений я почувствовал знакомое гудение, и моя великолепная ведьма показалась из-за дюн; она с трудом тащила по песку то, что выглядело как сложенные трибуны. За ней следовал бесячий накачанный тюлень — нет, морской лев. От этого чувака пахло добычей. На нем была выцветшая футболка службы спасения, специально обтягивающая грудь и бицепсы. Уж я-то знаю. Это была моя фишка, когда меня заставляли надевать футболку. Он увидел, что ей тяжело, забрал у нее весь каркас трибун, словно он ничего не весил, и сказал что-то, от чего она рассмеялась.

Он заставил ее рассмеяться — с первой попытки, без видимых усилий.

Акула всплыла на поверхность: медленно и не поддаваясь голосу разума. У акулы было свое мнение об оборотнях, которые таскают тяжести и заставляют ведьм смеяться.

Я пересек пляж. Селена увидела, что я приближаюсь, и вся подобралась, словно готовясь к бою, что было лестно. Качок тоже увидел меня и опустил трибуны, видимо, решив, что ему могут понадобиться руки.

— Чейз Перес. — Я протянул ему руку. Он посмотрел на нее так, будто я предложил ему рекламную листовку.

— Я знаю, кто ты такой. Я серфер.

— Да? И где ты…

— В Мэверикс, в девятнадцать. Меня зовут Эллиот, и через год я был в спасательной команде. — Его челюсти сжались. — В год урагана. В тот сезон мы сняли троих пацанов со скал, потому что они насмотрелись, как Эль Тибурон гоняется за штормовыми волнами, и решили, что в этом и заключается серфинг. Ты превращаешь океан в дешевый трюк. А некоторым из нас приходится разгребать последствия.

Ауч. Значит, из тех парней, что вечно ноют «ты разрушил серфинг».

— Гоняться за штормом — это и есть серфинг. Но то, что я это знаю, делает меня профи, а тебя… обслуживающим персоналом?

— Некоторые из нас любят океан не только за ту славу, которую он может принести. — О, он уже закипал. Я чувствовал, как животное внутри него пытается — ну, как там называется это нелепое передвижение морских львов по пляжу — вырваться наружу.

— Ты оборотень, да? Морской лев? Я парень с Восточного побережья, никогда такого не пробовал. — В моей ухмылке мелькнули все мои острые зубы.

— Ах ты, сукин… — Он поднял кулак.

— Так, всё, хватит. — Селена встала между нами и положила руку ему на грудь. О, вот это мне совсем не понравилось. Она повернула голову ко мне, свирепо сверкая глазами.

Я продолжал ухмыляться. Она закатила глаза, но не смогла скрыть ухмылку, промелькнувшую под этим жестом. Одно очко в мою пользу.

— В любом случае, — Усатый взял себя в руки, отвернувшись от меня — к ней, — остальные трибуны возле настила. Я всё устрою. Остальная команда спасателей уже там. — Он многозначительно посмотрел на меня. — Здесь местные заботятся о своих.

— О, я уже видел, насколько щедрым может быть здешнее сообщество. Должно быть, отнимает кучу энергии. Поздние ночи. Многократные, изматывающие…

— Это были совместные усилия. — Селена оскалила зубы: мелкие и тупые. Очаровательно.

— О, а меня ты на это не пригласила. — И, о, теперь она тоже была злой. Идеально.

— Некоторые места просто защищают себя сами. — Эллиот снова поднял каркас — играя мускулами, отметил я про себя — в полном неведении. — Бухта дает всё необходимое. Это природа. Некоторые вещи просто нельзя подделать.

— Некоторые вещи и вправду нельзя подделать. — Я посмотрел на Селену. Селена посмотрела в ответ, и в ней было куда больше от хищника, чем во мне.

Она наклонилась ближе и прошипела мне на ухо:

— Прекрати это. Я тебя убью.

— Если это значит, что ты раздавишь меня своими прекрасными бедрами, я согласен. — Я отступил назад, пока она не успела привести угрозу в исполнение.

Она делала вид, что злится, но ее пульс бешено колотился. Я слышал его, видел, как он бьется под кожей на ее шее. Ей это нравилось, и я собирался показать ей, что не проигрываю морским млекопитающим.

— В общем, мы видели твою табличку и пришли играть. Мы с Таннером уже записались.

— Разве? — Таннер, как всегда, подвел меня в самый критический момент.

Эллиот нахмурился.

— Турнир совпадает по времени с твоим финалом. Ты не сможешь участвовать.

— Вот как? — Я приподнял бровь, глядя на Селену, и ей хотя бы хватило совести выглядеть виноватой за то, что она использовала меня для саботажа моего же спонсора ради своего любимого проекта. — Ну, тогда как насчет разминочного сета прямо сейчас? Мы против вас двоих.

— Мы тут вообще-то всё обустраиваем, — сказал Эллиот.

— Испугался?

Это был дешевый прием, но дешевые приемы всегда работают. Эллиот был оборотнем, серфером и местным, и от слова «испугался» он вспыхнул, как сигнальная ракета. Он посмотрел на Селену. Селена посмотрела на меня, и под всей этой яростью проступило нечто иное — дикое, пахнущее кровью в воде.

— Ты в деле, Челюсти. Один сет. До двадцати одного.

***

Площадка была готова, сетка натянута на нужную высоту, песок разровнен.

— Играем до двадцати одного, — объявила Селена, зарываясь ногами в песок. — Моя площадка, мои правила.

— В твои правила входит фора для убийственно красивых?

Таннер стоял рядом со мной, пока мы оба разминались, но я знал, что Селена смотрит только на меня. Я стянул футболку через голову, и, как бы незаметно она ни старалась это делать, я поймал ее взгляд, скользящий всё ниже и ниже.

— Мои правила включают в себя то, что ты должен держать рот на замке во время моей подачи, — огрызнулась она.

— Думаешь, это даст тебе преимущество? Давай посчитаем: подтягивания, чайки и то самое… как там его? Крутится на кончике языка… — Я ухмыльнулся, наслаждаясь тем, как легко было вывести ее из себя. — Кажется, счет четыре-один.

Я думал, она запустит волейбольным мячом мне прямо в лицо, но Усатый бросил на нее непонимающий взгляд, и она взяла себя в руки.

— Готова, Селена? Или мне сделать еще один подход на растяжку?

— Я просто давала тебе фору. — Она покрутила мяч в руках, отставив бедро — просто чтобы занять тело и скрыть от идиота рядом с ней, насколько сильно она мной увлечена. — Знаю, ноги для тебя внове. Вот только жаль, что та морская ведьма, с которой ты заключил сделку, не выполнила обещание до конца и не забрала твой голос.

— Неа, мы с ней пришли к другому соглашению. К такому, с которым, думаю, ты отлично знакома. — Я подмигнул. Ничего не мог с собой поделать, особенно когда ее щеки залились таким приятным румянцем.

— Тогда покажи, на что ты способна, Ариэль.

На настиле собрались люди. Я заметил среди них Диего; он облокотился на перила, чтобы посмотреть. Я потянулся, подняв руки над головой, сделав из этого целое шоу и одарив нескольких зрительниц знаменитой ухмылкой Эль Тибурона.

Она подавала первой.

Мяч оторвался от ее руки, она разбежалась и взмыла в воздух.

Движение было настолько легким, что я почти поверил, будто она умеет летать. Всё ее тело развернулось в единой, стремительной дуге, рука взметнулась вперед, и ладонь встретилась с мячом со звуком, от которого у меня заныли зубы.

Мяч врезался в песок в двух футах от нашей линии еще до того, как я успел осознать, что она подала.

— Один-ноль. — Она откинула волосы с лица, торжествуя.

Таннер посмотрел на меня. Я посмотрел на Таннера. Таннер беззвучно произнес «какого хуя», и я не мог с ним не согласиться.

— Случайность, — пробормотал я, потому что, что еще мне оставалось сказать?

Ее улыбка была самой опасной вещью, которую я когда-либо видел, а я однажды подплыл слишком близко к стае косаток.

— Подавай еще раз, — потребовал я. — Я не был готов.

— Звучит как «твои проблемы».

Она подала снова. На этот раз по-другому — планирующая подача: мяч летел без вращения, подхватил боковой ветер и заплясал в воздухе, словно живой. Я неправильно рассчитал траекторию, дернулся не в ту сторону и отбил его в сетку.

— Два-ноль. — Она принялась разглядывать свои ногти.

На ее третьей подаче я наконец-то коснулся мяча. Выдал сносный пас Таннеру, тот подкинул его высоко, и я выпрыгнул для удара, вложив в него всё, что у меня было, когда…

Селена уже была там.

Она просчитала комбинацию еще до того, как я принял решение, скользнула на позицию и заблокировала меня у сетки, вскинув обе руки; ее глаза впились в мои с выражением, которое было откровенно непристойным в своей уверенности. Мяч отскочил от ее блока и с жалким стуком шлепнулся на мою половину поля.

— Три-ноль. — Она склонила голову. — Может, я всё-таки дам тебе фору.

Толпа уже вовсю болела. Но не за меня. Я услышал несколько вариаций на тему «Так его, девочка!», некоторые из которых были гораздо менее вежливыми, чем другие. Даже Эллиот, этот мокрый половик, и тот ухмылялся.

Она смотрела на меня сквозь сетку, ожидая моего ответа, ожидая, что я дам отпор, огрызнусь, начну играть грязно.

Всю свою жизнь я провел в окружении элитных спортсменов — людей, которые знали свое тело, свои навыки и свой спорт так, словно это была часть их самих. Которые посвятили чему-то столько себя, что перестали быть независимыми: спорт стал их частью, а они — его. В этом слиянии и рождалось величие.

И Селена Торрес была великой.

Не просто хорошей или «впечатляющей для девчонки из маленького городка». Великой. Каждое ее движение было безупречным: от работы ног до выбора позиции и того, как она следила за мячом всем телом, а не только глазами. Она общалась с Эллиотом исключительно взглядами и едва заметными жестами рук, они двигались как единый организм с четырьмя руками и скверным характером.

Мы отыграли несколько очков. Я не был абсолютно бесполезен на суше; рост метр девяносто тоже дает свои преимущества. Таннер тоже был в порядке, и после стольких лет понимания друг друга на волнах мы стали отличной командой. Мы выдали серию удачных розыгрышей, довели счет до 10–10, и мне показалось, что мы сможем навязать борьбу.

А потом Селена перестала играть в поддавки.

Не знаю, что изменилось. Может, она просто разминалась. Может, позволяла нам набирать очки, чтобы потом унизить еще сильнее. Всё началось с атаки с задней линии: мяч врезался в песок быстрее, чем я успел моргнуть. Затем последовал спасительный прыжок, бросающий вызов законам физики: всё ее тело было параллельно земле, одна рука выудила мяч в дюйме от песка и подкинула его так, чтобы Эллиот смог сделать пас. А потом она снова была на ногах, уже в движении, уже в воздухе, уже вколачивала мяч мне в глотку кроссом, от которого ахнула толпа.

10-11. 10–12. 11–12. Потом 11–13, и она пошла в отрыв. Эта серия не прекращалась, пока счет не стал 11–20, а я не оказался стоящим на песке, упершись руками в колени, и дыша так, будто только что проплыл отсюда до самой Кубы.

У нее была подача на матчбол. В этот раз я был готов — по-настоящему готов: вес перенесен вперед, взгляд прикован к мячу, все хищные инстинкты обострены до предела.

Она подбросила мяч, и звук удара, наверное, был слышен за три города отсюда.

Мяч попал в линию. Прямо на эту чертову линию.

— Двадцать один — одиннадцать. — Селена поймала мяч, который бросил ей кто-то из зрителей, и зажала его под мышкой. Легкий румянец на щеках был единственным признаком приложенных усилий, а ее улыбка могла бы обеспечить электричеством всё Восточное побережье.

И тут я понял.

Она светилась. Но не так, как на вышке.

Вот оно.

Вот что я попробовал на вкус в ее крови. Это была не та магия, которую она так отчаянно пыталась завести с помощью моего члена. Это была чистая энергия человека, делающего ровно то, для чего он был создан, то, что он любит, и что отвечает ему взаимностью. Она была просто невероятна. И спортсмен, и оборотень во мне видели это.

Толпа разразилась радостными криками. Эллиот стукнулся с ней грудью, и это выглядело ровно настолько неловко, насколько и следовало ожидать от мужчины, который большую часть жизни провел в шкуре морского млекопитающего. Таннер поднырнул под сетку, протянув им обоим руки, и Селена рассмеялась, пожимая его левую руку, в то время как Эллиот пожал правую.

Еще один чертов смех — и снова не из-за меня.

Я подошел к сетке. Она встретила меня там: между нами была преграда из ячеек, желто-синий мяч всё еще был зажат у нее под мышкой.

— Хорошая игра, — сказал я, и это была чистая правда.

— Очевидно.

— Нет, я имею в виду… — Я перестал флиртовать, всего на секунду. — Ты невероятна. То есть, по-настоящему невероятна. Уровень спортивной стипендии в крутом универе, прямая дорога на Олимпиаду — вот насколько невероятна.

Я сказал что-то не то. Это стало ясно сразу, но я не мог понять что именно.

— Это просто любительская игра, Чейз.

— Это не была любительская игра. Это был мастер-класс. Ты была… — Я искал правильное слово. — Ты играла в колледже?

Улыбка осталась на ее лице, но исчезла из глаз. Это было похоже на то, как отлив обнажает морское дно, оставляя всё сухим и беззащитным.

— У некоторых из нас есть реальная жизнь, которой нужно заниматься. — Она выдержала мой взгляд еще мгновение. — Не всем удается зарабатывать на жизнь, гоняясь за волнами.

— Селена…

— Хорошая игра. — Она отвернулась, бросив мяч Эллиоту, и заговорила об организации турнира.

Я стоял у сетки и смотрел, как она уходит. Толпа расходилась, Таннер был уже на полпути к воде. Солнце подсвечивало золотом ее темные волосы, пока она удалялась. Мне хотелось пойти за ней, но что-то — не мои акульи инстинкты, а обычные, человеческие, те самые, которые рано или поздно развиваются даже у таких идиотов, как я, — подсказало мне оставаться на месте.

Она так быстро закрылась. В одну минуту она светилась, а в следующую — свет погас. Один вопрос, и вся эта яркая, свирепая, сокрушительная версия ее просто… спряталась за улыбкой, которую, как я знал, она приберегала для проблемных туристов в своей закусочной. Осталась лишь приятная, отстраненная, «в полном порядке» женщина, которая была совсем не в порядке.

Я знал этот трюк. Черт возьми, да я сам его придумал. Дерзкая ухмылка, чтобы скрыть вздрагивание. Шутка, чтобы заполнить тишину там, где должна быть правда. Я узнавал всё это.

Селене Торрес было больно, и годами она скрывала эту боль за приятной улыбкой, возводя стены. Почему? Я не знал, но хотел узнать.

Но она мне не позволит, я это понимал. Она будет изо всех сил держать меня на расстоянии, выставляя между нами магию, черепах и всё что угодно, и это была та битва, в которой я не знал как победить.

Я хотел снова увидеть, как она светится той самой радостью, которую я наблюдал на площадке, но понимал, что это не моего ума дело. И всё же, даже имея список долгов, длиною в милю, я задавался вопросом: сколько еще я готов туда добавить, лишь бы заставить ее улыбаться?

Мое сердце все еще колотилось в груди, когда я вернулась в «Укус акулы».

21–11 против двух профессиональных спортсменов. У меня ныло плечо, между пальцами ног забился песок, и я утерла нос Чейзу Пересу на глазах у доброй половины набережной. Я наконец-то его одолела.

Кто-то заснял это на видео, и, пока ролик стремительно набирал просмотры, через форму регистрации на турнир добавилось пятнадцать новых заявок. Я не светилась, как после нашего секса, но то пустующее место внутри меня теперь казалось заполненным. Не гудящим и переполненным до краев, а дарящим более естественное чувство — будто я это заслужила.

Ты всё еще в форме.

Я улыбнулась своим мыслям, пока мыла блендер для нового заказа смузи. Я наблюдала за молодой семьей, играющей у кромки воды; их дочь строила эпичный замок из песка. Я подняла взгляд на Эль Сольдадо, и он кивнул. Он спикировал вниз, выхватил у меня из рук редкое синее морское стеклышко, которое я ему протянула, затем пролетел над пляжем и бросил его прямо рядом с девочкой. Она взвизгнула и тут же водрузила его, словно венец, на верхушку своей самой высокой башни. Остаток дня пролетел незаметно.

А потом я почувствовала её.

Когда появилась моя мать, энергетика на пляже изменилась — она словно изогнулась вокруг нее, втянутая в ее гигантскую гравитационную орбиту. Я провела достаточно времени своей жизни, наблюдая за этим, так что могла почувствовать эту рябь из-за прилавка, даже не поднимая головы.

Я закончила готовить боул с асаи, над которым работала, улыбнулась женщине, забравшей его, и лишь потом повернулась к матери.

— Ми корасон! Вот ты где. — Она обвела закусочную взглядом, будто оценивала ее для покупателя.

— Мама, я как раз закрываюсь…

— Как мило. Это что-то новенькое? — Она дотронулась до музыки ветра, которую я повесила возле кассы. — Я сегодня видела одно видео. Сандра прислала — помнишь Сандру, из моего круга? Она сказала: «Марина, это не твоя ли дочь? Играет в волейбол с Эль Тибуроном?»

— Побеждает Эль Тибурона.

— Ммм. — Она уже смотрела поверх моей головы, на доску с меню. — Ты все еще делаешь ту штуку с манго? Не утруждай себя. В общем, я посмотрела его и подумала: что ж. Этот ее маленький турнир наконец-то становится интересным.

Наконец-то. После восьми лет тяжелого труда и тысяч долларов, которые я собрала для этого города.

— Это всё тот же турнир, мама. Он всегда был…

— Так что я решила привести всех. — Она сказала это так, словно одаривала меня милостью, о которой я сама просила. — Всю общину. Сандру, сестер Вега, некоторых из прибрежных семей с севера. В любом случае, они уже здесь ради моих волн. Нам понадобятся места для зрителей, разумеется — где-нибудь в тени. Я скину тебе цифры. — Она наконец-то встретилась со мной взглядом. — Справишься?

— На самом деле это немного другой формат мероприятия… — начала я, но она меня не слушала.

— Для тебя это будет прекрасная реклама. — Она снова смотрела мимо меня, на этот раз на собственное отражение в окне, поправляя сережку. — Все вечно спрашивают, чем ты тут занимаешься. Теперь мне наконец-то будет что им показать. О, это будет просто идеально.

Что им показать.

Восемь лет, и я стала чего-то стоить лишь в тот день, когда по ту сторону моей сетки оказался знаменитый мужчина.

Я задышала. Вдох, выдох, вдох, выдох.

— Хорошо. Мы придумаем что-нибудь с местами в тени.

— И этот мальчик Перес. — В ее улыбке сквозил голод, и мне это совершенно не понравилось. — Боже мой, миха. Фотографии не передают и половины, не так ли? Эта линия челюсти, и эти татуировки. Какие у него плечи. Будь я на двадцать лет моложе. — Она рассмеялась, искренне довольная собой. — Если честно, даже сейчас…

— Мама.

— А что? Мне не запрещено смотреть. Он самое интересное из всего, что заносило в эту бухту за последние десять лет. — Она взяла свою сумку. — Именно поэтому я встречаюсь с ним сегодня вечером. Вообще-то, прямо сейчас — я уже иду. Выпьем в «Соленой сирене». Поговорим о волнах, о том, что океан может ему предложить. Такие мужчины понимают толк в одолжениях.

Она задержалась в дверях, а я мысленно молила, чтобы она просто ушла, просто оставила всё таким же сломанным, каким оно уже было.

— И не переживай — я упомяну о тебе, замолвлю словечко. Это ведь не повредит, когда за турнир ручается кто-то вроде меня. Вероятно, он даже не знал, чем ты тут занимаешься.

Кувшин блендера треснул в моей руке. Лишь тонкая, как волосок, трещинка под моими пальцами, где проскочила магия, прежде чем я успела ее поймать. Она не заметила. Она ни разу в жизни этого не замечала.

— Он зарегистрировался, — сказала я.

— Ну конечно, миха. — Улыбка, предназначавшаяся ее невидимой аудитории. — Я так рада, что ты наконец-то видишь результаты всего… этого. — Она обвела рукой закусочную, вывеску, меня. — Надень что-нибудь красивое в эти выходные. Теперь люди будут на нас смотреть.

На нас.

Я просто стояла там. Она не спросила про матч. Не спросила, как я играла и понравилось ли мне втаптывать двух профессионалов в песок на площадке, которую я сама же и построила. На пляже, который мне пришлось отвоевывать у «РипТайд», у нее самой. Она посмотрела видео с лучшим днем за последние годы моей жизни, и единственное, что она в нем разглядела — это возможность. Возможность в форме мужчины. И прямо сейчас она направлялась к нему. Чтобы поговорить о волнах, наверняка, вообще забыть упомянуть обо мне и встать между мной и еще одной вещью, которую я отвоевала для себя.

Я покачала головой.

Мне следовало пойти домой и посмотреть какой-нибудь дурацкий телевизионный шлак с Лупе, или просто лечь спать, как поступил бы ответственный взрослый.

Я схватила ключи и закрыла «Укус акулы» быстрее, чем когда-либо.

Девочка у кромки воды закончила свой замок из песка. Она отступила на шаг, удовлетворенно уперев руки в бока. А потом набежала волна и одним махом смыла всё строение. Девочка уставилась на мокрый ровный песок там, где только что стоял замок. Затем она посмотрела вверх по пляжу, на свою мать, — словно, может быть, она это видела, словно, может быть, кто-то скажет: «Это было прекрасно. Это сделала ты».

Ее мать не смотрела.

Теплая сила после матча все еще разливалась по моему телу, но теперь она изменилась, подобно течению: тепло сменилось холодом, сердце колотилось так, словно я пробежала пять миль, и всё то древнее, дикое, что было во мне, разом пробудилось и потянулось к морю. Я знала это чувство. Я потратила десять лет на то, чтобы его подавлять. Обычно оно поднималось в последнем сете матча, который я отказывалась проигрывать, — нечто, совершенно не желавшее быть маленькой, красивой вещицей на полке; нечто, чего моя мать ни разу в жизни не замечала, потому что ни разу в жизни не посмотрела на меня в нужный момент.

Она хотела поговорить о волнах. Она хотела стоять перед камерами так, словно владеет океаном. Ладно. Пусть забирает камеры. Пусть забирает трансляцию и свою бездонную потребность быть самой значимой персоной в этом городе. Но с меня хватит быть дочерью, которая остается на песке просто потому, что только на это ей и хватает места.

Я хотела быть той версией себя, которую никто не смог бы принизить. И единственное место, где я когда-либо ее находила, — это когда я доводила себя до самого предела своих возможностей.

Сегодня ночью океан будет принадлежать не только Марине Торрес.

— Чувак, она нас просто размазала, — сказал Таннер.

— И теперь весь интернет может на это полюбоваться, — добавил Диего.

— Она чуть не снесла мне лицо, чувак. Мое. Лицо. Оно мне нужно. Я им деньги зарабатываю. — Таннер натянул свою бейсболку-тракер пониже, словно мог защитить его постфактум.

— И поэтому ты вечно занимаешь у меня деньги? — Диего откинул голову на сумку-холодильник и взглянул на меня. — Что-то ты притих.

— Нечего сказать.

— Ммм. — Диего становился проблемой.

Волны нарастали всю вторую половину дня, и свелл был крупным: сеты громоздились за отмелью, серые и тяжелые. Но шум, который они издавали, был каким-то не таким, с примесью неестественной тяжести. Я слышал, как океан сопротивляется, а под этим гулом — статику.

— Покатаемся перед закатом? — Таннер уже потянулся за доской. — Там на аутсайде отлично качает. Чейз. Чейз. Последний свет.

— Я пас.

— Пас? — Он уставился на меня. — Там жара. Это буквально то, ради чего мы здесь. Твой камбэк — это этот свелл…

— Я сказал, что пас, Таннер.

Прозвучало резко. Взгляд Диего скользнул по мне, а я смотрел на воду и ничего не объяснял. Да и что тут было объяснять? Что она заставила меня что-то почувствовать впервые за много лет, заставила захотеть чего-то настоящего, а для нее это была просто сделка. Я это знал. Она сказала мне — предельно ясно. Но я, придурок, втюрился в ведьму, чья истинная магия была на вкус как та радость, которую я не испытывал со времен до несчастного случая с Маркусом, до того, как заболела сестра.

И тут я это почувствовал: аура Селены перевалила через ближайшую дюну — неправильная магия. Она гудела, но не так, как во время нашего матча или даже когда мы трахались. Это было похоже на рой злых пчел, только и ищущих того, кто перейдет им дорогу, чтобы напасть.

Она быстро перемахнула через дюну, босиком, с доской под мышкой — со своей собственной доской, старым шортбордом с наполовину стершимся воском, — и одного взгляда на ее покрасневшие глаза и стиснутые челюсти было достаточно, чтобы всё понять. Ток, который она излучала на матчболах, сейчас раскалился до предела и не находил выхода. Кто-то поджег ее фитиль, и она пришла искать того, кто сможет выжить, когда она сдетонирует.

— Я иду в воду, — сказала она, обращаясь скорее к океану. А затем бросила открытый вызов: — Кто-нибудь идет?

— О да, черт возьми. — Глаза Таннера загорелись.

— Нет.

Она встретилась со мной взглядом. Ее лицо исказилось от боли, несоизмеримой с таким простым ответом.

— Почему?

— Свелл неправильный, а ты не серфишь.

— Я выросла на этом пляже.

— Это не одно и то же.

— Я серфлю с двенадцати лет.

— Как любитель.

— Боишься, что я снова тебя уделаю?

— В серфинге ты меня не уделаешь, Селена.

— Тогда в чем проблема?

Проблема в том, что в последний раз, когда такое случилось, это разрушило всё. Проблема в том, что тебе больно, и вместо того, чтобы встретиться с этим лицом к лицу, ты бежишь в океан. Поверь мне, я знаю: это помогает лишь до поры до времени.

Но я ничего из этого не сказал. Для этого пришлось бы поверить, что она станет меня слушать.

Таннер рассмеялся и схватил свой лиш, ни о чем не догадываясь и светясь от восторга.

— Местные в деле, погнали! — радостно завопил он, и они вдвоем побежали к воде, пока мое сердце болезненно сжималось в груди.

Диего смотрел, как они выгребают на лайн-ап.

— Ты же это чувствуешь, да?

— Да, — сказал я. — Чувствую.

***

Я сказал себе, что посижу на террасе «Соленой сирены» и выпью.

Напиток был у меня в руке, холодный конденсат стекал по пальцам, а я так и не сделал ни единого глотка.

Я лишь смотрел на нее.

Первые двадцать минут всё было нормально. Волны были чистыми, высотой по грудь, и она умела серфить — не на моем уровне, но так, как серфит тот, кто вырос на брейке и знал о нем всё. У нее были хорошие инстинкты, и я снова увидел в ней спортсменку. Она позволяла доске вести, чего делать не следовало, но она предугадывала, где та окажется, и подстраивалась. Она дважды упала на простых волнах и оба раза выныривала со смехом, а я смотрел, как она выгребает обратно; выбившиеся из кос кудри прилипли к лицу, а из глаз ушла часть грусти. Это уже было хоть что-то.

Она заняла позицию рядом с Таннером для следующего сета. Он был больше всего, что она брала до этого. Кто-то другой мог бы выгрести на берег и закончить на сегодня. Но не Селена Торрес. Глубоко в груди я почувствовал слабое гудение — эхо того, что я ощущал во время нашего матча, — когда она нахмурилась и приняла вызов. Она просчитала первую волну и решилась — именно так поступил бы и я, — и узнавание этого драйва, этого желания узнать, как далеко ты можешь зайти, отозвалось у меня внутри. Она яростно заработала руками, а затем вскочила на доску.

Она поймала волну.

Я увидел, как Таннер вскинул руки в победном жесте, когда она доехала до самого берега. Оказавшись там, она схватила доску, чтобы вернуться на лайн-ап, но на мгновение обернулась. Пляж был широким, но мы всё равно встретились взглядами, и она так и сияла.

А вот и она.

— Так и будешь квохтать над ней, как наседка, пока она там? — спросил Диего, вернувшись из бара со вторым бокалом.

— Мне просто нравится смотреть на ее задницу, когда она сидит на доске.

— Угу. — Диего действительно становился проблемой.

Он опустился в плетеное кресло рядом с моим и какое-то время молчал — типичная дельфинья уловка. Акулы кружили вокруг добычи — прямолинейно. Дельфины, будучи стайными животными, были мастерами эмоциональных манипуляций.

— Знаешь, что я сегодня заметил на матче? — Сказал он наконец. — Ты улыбался всё время, и ни разу — на камеру.

— Там не было камер.

— Об этом я и говорю, идиот.

Я смотрел, как она выгребает обратно, белизна ее доски мелькала между волнами, пока она снова догоняла Таннера.

— Последние несколько лет я смотрел, как ты побеждаешь, — продолжил Диего уже тише. — И каждый раз ты выглядел так, будто кто-то нассал в твой надувной бассейн. — Он кивнул бутылкой в сторону воды. — Сегодня ты проиграл двадцать один-одиннадцать, и выглядел как… тот Чейз, которого я знал, когда мы еще были мелкими пиздюками. Так что кем бы она для тебя ни была…

— Никем она не была. Всё сложно.

— Потому что это ты всё усложняешь, акульи мозги. — Он сделал глоток. — Ты нашел ту, кто заставляет тебя улыбаться. Это самая несложная вещь на свете. Сложно то, что ты думаешь, будто тебе это не позволено.

— Ты что, в межсезонье лицензию психотерапевта получил?

Он пожал плечами.

— Я вырос в стае. Быстро учишься читать других.

Я не ответил. За отмелью уже громоздился следующий сет — еще больше, еще серее, — и статика перестала быть фоновой, превратившись в оглушительную какофонию.

— Чейз, дружище. — Ну конечно, Дерек. Я поморщился. — Вот ты где! Диего, приятель. Освободишь нам столик?

Диего встал, перехватив мой взгляд.

— Я буду за барной стойкой. — Он исчез еще до того, как Дерек закончил свой жест.

— Чейз, ты помнишь Марину Торрес, — произнес сияющий Дерек.

— Такое забудешь.

Я не стал вставать или пожимать ей руку, всё так же не сводя глаз с океана — и с ее дочери.

— Чейз. — Марина села без приглашения, устроилась поудобнее и улыбнулась мне так, словно мы были старыми заговорщиками. — Я как раз говорила Дереку, как это чудесно — принимать вас обоих в городе этим летом.

— И именно это вы ему говорили?

— Марина оказала неоценимую помощь, — гнул свою линию Дерек. — Она это предсказала. В четверг она сказала мне: ждите больших волн к выходным, идеально для трансляции. И вот они. — Он развел руками в сторону океана, едва не опрокинув бокал.

— Океан говорит с теми, кто умеет с ним разговаривать. Не так ли, Чейз? — Она подмигнула мне, словно у нас была какая-то общая шутка.

— Именно.

— Что скажешь о волнах? — Если бы я слушал внимательнее, то, возможно, уловил бы растущее раздражение в ее голосе. — Скажешь мне спасибо в субботу, когда камеры будут тебя обожать.

Но я не слушал, потому что там, за отмелью, что-то было не так.

Вода изменилась.

Мои акульи чувства — те самые, что дремали на суше, но никогда не отключались до конца, — разом активировались. Электромагнитное поле в океане сместилось, а температура упала на два градуса секунд за пять. Течение, которое всё утро мягко тянуло на юг, пошло вспять.

Что-то оттягивало воду назад.

Мой стул с грохотом рухнул на пол, и я сорвался с места еще до того, как успел подумать, мчась по песку к прибою.

Океан просел под Селеной, а я был слишком далеко. Блядь, я должен был быть там. Нужно было просто согласиться.

— Селена, греби к берегу! — заорал я.

Она находилась в тридцати ярдах от берега, сидела на доске лицом к горизонту. Она еще ничего не почувствовала. У нее не было таких инстинктов, как у меня.

— Селена!

Она повернулась ко мне, и я увидел тот момент, когда она наконец это почувствовала. Вода под доской уходит вниз, а линия горизонта ползет вверх.

Когда линия горизонта ползет вверх, это означает только одно. Океан отступает, чтобы обрушиться вперед.

Сет шел с востока, что было неправильно, а это значило, что одна конкретная морская ведьма призывает воду с той стороны, откуда та не хочет приходить.

Первая волна в сете была восьми футов. Она надвигалась быстро и отвесно, ее склон был слишком вертикальным, а гребень уже начал закручиваться еще до того, как волна полностью поднялась. Я серфил на таких волнах. Я серфил и на волнах побольше. Я построил свою карьеру на таких волнах.

А Селена — нет.

Я смотрел, как она пытается развернуть доску. Она была хороша — инстинкты ее не подвели; она направила доску к плечу волны, где та была слабее всего, — но океан оказался слишком мощным. Ей удалось встать.

На секунду всё было идеально. Она стояла на доске, скользя высоко по склону, абсолютно сосредоточенная, и мое сердце чуть не остановилось от этой красоты.

А потом волна сделала то, что обычно делают большие волны.

Она схлопнулась — стремительно, весь склон обрушился разом, а Селена оказалась в невыгодной позиции, и я ничем не мог помочь.

Она ушла под воду.

Следующие несколько секунд растянулись в вечность, а мои ноги всё продолжали бежать.

Волна обрушилась прямо на нее — уродливый, бурлящий брейк волны, которую силой загнали в форму, которую она не хотела принимать: сплошная пена и никакой структуры. Она держала ее на глубине, потому что не было канала, который вытолкнул бы ее наружу. Ее доска вылетела из пены — без лиша.

Вторая волна уже поднималась за первой.

Я добежал до берега.

Только не снова.

Картина, которую я пытался засунуть куда подальше вот уже три года, всплыла в памяти. Маркус уходит под воду в точно таком же океане — океане, которому было абсолютно плевать, кто в нем или на нем. На волне, которую я позвал, а он пошел за мной, потому что Маркус всегда так делал: следовал за мной во всякие авантюры, доверял моему чутью, верил, что я знаю, что делаю. Потому что Эль Тибурон был лучшим, и неважно, кто из-за этого пострадал.

Я нырнул.

Найти ее. Только бы найти ее.

Чего обычные люди не понимают в оборотнях, так это того, что между твоим человеческим «я» и животным «я» почти нет границы. Не бывает момента, когда твой человеческий мозг говорит: «Пожалуй, сейчас я стану акулой». Твое тело берет управление на себя — тело, которое сидело внутри этого ограниченного человеческого костюма, мирясь со слабым зрением, медленными рефлексами и жалким одним-единственным рядом зубов, и оно не спрашивает разрешения. Я отталкивал от себя эту часть с тех самых пор, как моя семья решила, что она важнее здоровья сестры, что традиции перевешивают необходимость оказать ей помощь. Я был Эль Тибуроном, но я закрыл в себе эту сущность, чтобы улыбаться, держать логотипы и быть тем, кто нужен моим спонсорам.

А теперь я был нужен ей. Я оказался в воде и превратился в четырнадцатифутовую тигровую акулу еще до того, как поверхность сомкнулась надо мной.

Всё стало кристально ясным — электромагнитное поле океана обрело резкость. Я чувствовал каждое течение, каждое возмущение в толще воды. И магию я тоже чувствовал: притяжение Марины, древнюю магию под ней, а теперь еще и ужасную статику, пронизывающую всё это.

Но сквозь всё это я не мог почувствовать Селену.

В воде была кровь.

Большего мне было не нужно; мой хвост яростно заработал. Она кувыркалась в десяти футах подо мной. Первая волна закрутила ее в своем водовороте, а сверху давило давление второй. Она не паниковала — теперь я слышал биение ее сердца: быстрое, но ровное, сердцебиение человека, знающего, что нужно задержать дыхание и ждать, — но она была дезориентирована. Безвольна.

Тигровые акулы не отличаются нежностью. Мы не дельфины. Мы не подталкиваем людей ласково к поверхности своими очаровательными носами-бутылками. Мы — тысяча фунтов хрящей, мышц и зубов.

Я оказался под ней за две секунды. Я вынырнул снизу и прижался плоской верхней частью головы к ее животу — осторожно, господи, так осторожно, как никогда в жизни ничего не делал, — и вытолкнул ее наверх. Она инстинктивно вцепилась в мой спинной плавник. Ее сердце колотилось в груди, и я почувствовал, как в одно жуткое мгновение она осознает, за что держится.

Но она не отпустила.

Мне нужно было вытащить ее на поверхность, но я не мог допустить, чтобы нас снова закрутило волнами. Я свернул в сторону от берега и проплыл за линию брейков. Мы вместе прорвали поверхность, и она судорожно вдохнула, выплевывая соленую воду. Ее рука всё еще держалась за мой плавник. Я чувствовал, как ее магия сходит с ума, искрясь о мою кожу горячими крошечными разрядами, которые были бы болезненными, будь я человеком.

Я медленно поплыл с ней к мелководью; это было непросто, учитывая, что ее нужно было держать над водой. Каждая часть моего акульего мозга твердила мне: укуси ее, держи крепко, не дай ей снова уйти.

Я подавил это.

Когда мое брюхо коснулось песка, я частично обернулся. Это было уродливо и незавершённо, потому что мне нужны были руки, потому что мне нужно было ее держать, потому что акула не может спросить у женщины, всё ли с ней в порядке.

Я выволок себя на берег рядом с ней, лег на мокрый песок и проверил ее дыхание. Поверхностное, но есть. Мои чувства сфокусировались на порезе от рифа на ее голени: он кровоточил, но не сильно.

— Давай же, — сказал я, готовый умолять. — Давай, Селена.

Она всё еще была в оцепенении. Затем она перевернулась на бок, и ее вырвало морской водой.

Я медленно поглаживал ее по спине.

— Я держу тебя. Я держу тебя.

Мы вышли в небольшую бухточку; волны здесь разбивались о скалистые выступы, окружавшие ее. Она стояла на четвереньках на песке и всё еще откашливала воду, пока крошечные, ласковые волны омывали ее запястья.

— Ты в порядке.

Она гневно уставилась на меня.

Она была в ярости.

— Ты меня чуть до инфаркта не довел, несясь на меня на такой скорости! — прохрипела она, прерываясь на кашель.

— Я оборотень-акула.

— Я знаю! Но это совсем не то же самое, что видеть шестнадцатифутового монстра, который плывет прямо на тебя.

— Шестнадцатифутового? — Я попытался сохранить серьезное выражение лица, но безуспешно. — Детка, ты видела меня голым. Ты знаешь, что там нет шестнадцати футов.

Она уставилась на меня. Потом рассмеялась, наполовину закашлявшись, и толкнула меня в грудь основанием ладони. Я перехватил ее запястье.

— Ты чуть меня не утопил, а думаешь вот об этом?

— Это ты первая заговорила о цифрах. Я просто защищаю свою репутацию.

— Твоя репутация измеряется в дюймах, Перес.

— А теперь ты просто жестока к человеку, который спас тебе жизнь.

Ее лицо смягчилось, и я понял, что никогда раньше этого не видел. Ее запястье всё еще было в моей руке, и я чувствовал, как колотится ее пульс, гораздо быстрее, чем в воде. Я ждал, что она огрызнется: Я была в порядке. Ты мне не был нужен. Но она этого не сделала. Вместо этого ее взгляд скользнул по моему лицу, а затем ниже.

— Ты наполовину… — произнесла она едва слышно.

— А, да. Бывает трудно перекинуться обратно, когда я…

— Когда ты что?

В ужасе.

— Когда ты ушла под воду, я запаниковал.

Она еще долго смотрела на меня, и я приготовился к битве, к колкости.

— Ты бросился за мной.

— Ну конечно бросился.

Она снова закрыла глаза.

— Чейз…

— Да, детка?

— Спаси… — Но тут на нас накатила волна, и она зашипела, когда соленая вода омыла порез на ее ноге. В воде была кровь, и ее запах ударил мне в горло. Всё внутри меня разом вспыхнуло.

Акула хотела крови — не причинить вред, только не ей, а из более глубокой потребности, первобытной и ненасытной. Найти. Выследить. Это мое. Мужчина хотел ее губ, тяжести ее тела и тех идеальных звуков, которые я заставлял ее издавать. А под этим всем, теперь слишком громкий, чтобы его игнорировать, звучал голос, который велел мне держать ее и никогда не отпускать. Несмотря ни на что, не отпускать ее.

— Селена. — Голос прозвучал слишком низко, хрипло. — У тебя кровь.

— Это царапина. — Но она замерла, наблюдая за мной, а поскольку она выросла среди оборотней — она знала, что означает эта неподвижность у нас. — Чейз, твои глаза… они черные.

— Знаю. — Мои пальцы впились в мокрый песок по обе стороны от нее, но я не прикасался к ней, удерживая себя в дюйме над ней, каждая мышца была напряжена, сопротивляясь притяжению. Наполовину завершенный оборот тянул мою кожу, отказываясь завершаться в ту или иную сторону. — Дай мне секунду. Кровь… когда ты ранена, это… я должен переждать, иначе я…

— Иначе что? Съешь меня?

Она не боялась. В этом-то и была проблема. Ее пульс всё еще трепетал под мягкой кожей на шее, но не от страха. Она гудела подо мной, рябь ее магии цеплялась за мои обострившиеся чувства. Она вздернула подбородок, капли соленой воды блестели на челюсти, порез на ее ноге тянулся красной лентой по мелководью, и она смотрела на худшую, самую голодную, наименее человечную часть меня с широко открытыми глазами.

Она не отвела взгляд.

— Мне положено тебя бояться, Перес? — спросила она с легкой ухмылкой.

— Тебе стоило бы меня немного бояться. Просто попробуй вспомнить, как я снова плыву на тебя под водой.

— Теперь мы на моем пляже. — И мы действительно были там. Теперь я узнал это место — то самое, где мы встретились впервые. Ее рука поднялась. Она нашла мою челюсть, наполовину грубую кожу, которая не была до конца человеческой, и магия проскочила между нами — канал был всё ещё открыт. Я не был уверен, закроется ли он когда-нибудь вообще. — Не переживай.

— Селена…

— Я тонула, — перебила она, — и ты пришел за мной. Ты помог мне больше, чем я хочу признавать. Мне, моему пляжу и черепахам, разумеется. — Ее большой палец скользнул по моей челюсти. — Я здесь. Позволь мне помочь тебе.

Это было единственное разрешение, в котором я нуждался.

Она была на вкус как соль и лайм, как та магия, что притянула меня за много миль отсюда в море, и в ту же секунду, как мой рот нашел ее губы, акула перестала бороться со мной, потому что наконец-то получила то, чего хотела, — то, чего она хотела еще до того, как я понял, что это такое.

Её.

— Помедленнее, — заставил я себя произнести ей в губы. — Твоя нога…

— Это царапина. Я же говорила. — Она вцепилась в мои мокрые волосы и потянула. Я издал звук, совершенно не подобающий высшему хищнику. — Даже не вздумай быть со мной осторожным.

Но я наконец-то услышал, что скрывалось за этими словами.

Не недооценивай меня.

— Я бы не посмел, детка.

Она снова потянула меня вниз, и я поддался, находя ее губы. В поцелуе участвовали зубы — ее, потом мои, осторожные, даже несмотря на то, что я наполовину потерял контроль. Она всё равно обхватила меня раненой ногой, притягивая ближе, пока всё вокруг не стихло.

Не было ни шума, ни статики, потому что я был полностью сосредоточен на ней.

Годами я загонял акулу вглубь, подавлял ее. Теперь я оставался где-то посередине, и впервые не чувствовал необходимости выбирать. Ее руки скользили по моим плечам, челюсти, по участкам грубой кожи, и она ни разу не вздрогнула ни от чего из этого.

— Ты остаешься таким, — сказала она.

— Ничего не могу поделать. — Полуправда. — Когда запах крови… Когда ты ранена. — Я заставил себя дышать, игнорируя притяжение пореза на ее ноге, железную нить крови на мелководье. — Тебе, наверное, стоит посмотреть, с чем ты имеешь дело.

Она вопросительно приподняла бровь, но затем ее взгляд скользнул по моему лицу, груди, туда, где мужчина действительно заканчивался, и начиналась акула. Ее глаза расширились.

— Два? В смысле… я, наверное, знала об этом, просто не… — Она покачала головой, обрывая фразу.

— Это проблема? Мы можем остановиться, если ты не…

Она снова схватила меня за челюсть, ее хватка была крепкой.

— Нет, мне нравится настоящий Чейз Перес.

Это окончательно меня добило.

— Не волнуйся, детка. Я сделаю так, чтобы они поместились.

Прежде чем она успела съязвить по поводу этой пошлой фразочки, я опустился ниже, по пути прикусывая мягкую кожу, пока она не застонала. Она выгнулась навстречу мне, ее магия вспыхнула, когда я укусил сильнее, почти прокусив кожу на ее бедре.

Я обхватил ее раненую ногу, пригибая ее к груди, и провел языком вдоль пореза. Не по нему самому, а лишь слизывая выступившую кровь, пока всё мое тело не содрогнулось, а хвост не ударил по воде. Это было всё равно что принять прямой удар ее магии, и от этого у меня едва не замкнуло мозги.

— Чейз…

— Ты мне доверяешь, детка? — Я посмотрел на нее снизу вверх, находясь между ее ног.

Я увидел, как она на мгновение борется с этим, но потом она прикусила губу и кивнула.

— Хорошо, потому что мы поиграем в игру. — Я закинул ее раненую ногу себе на плечо.

— В какую игру?

— Называется «Атака акулы». Я буду есть, а ты будешь кричать. — Я разорвал ее плавки по швам, и ее зрачки расширились, но я едва это заметил, нырнув между ее бедер.

Это было так же вкусно, как ее кровь, и даже лучше, чем я помнил: солоновато, пьяняще и возвышенно. Тогда это была сделка, но что бы она там ни заявляла, это было нечто другое. Я провел языком по ее идеальной киске, наслаждаясь тем, как дергаются ее ноги вокруг моей головы каждый раз, когда я задевал заостренным кончиком языка ее клитор.

Ее рука нашла мои волосы, но на этот раз она не тянула и не требовала. Она просто держалась, нежно пульсируя подо мной. Акулу это не устраивало, только не с таким вкусом.

Я начал двигаться яростнее, глубже зарываясь лицом, потираясь переносицей о ее набухший клитор, пока мой язык проталкивался в ее тепло, а зубы едва царапали плоть. Мне не нужен был воздух. Мне нужно было разорвать ее на части.

— Блядь, вот так.

Вот оно. Я поднял ее ногу выше, меняя положение так, чтобы зажать мягкую плоть вокруг клитора зубами, легонько потягивая, пока я погружал в нее два пальца.

Ее киска крепко сжала их, и я согнул пальцы, пока она сама не забилась на песке. Звук, который она издала, отозвался вибрацией в моих коренных зубах. Она была мягкой, блядь, такой мягкой, и я хотел ее всю.

Я отстранился ровно настолько, чтобы сказать:

— Готова, детка?

— Да, блядь, да!

Я навис над ней, мой хвост устроился между ее ног. Я проник языком в ее рот, пробуя ее всю и сразу. Оставь ее себе. Акула полностью проснулась, пытаясь вырваться на поверхность. Моя, она моя.

— Селена, мне нужно… — тяжело дыша, произнес я ей в губы.

— Скажи, что тебе нужно, Чейз.

Мое имя на ее губах, не какое-то прозвище или оскорбление.

— Мне нужно укусить тебя. Я хочу трахнуть тебя обоими членами, но мне нужно тебя укусить. Пожалуйста, детка. — Мне нужно было вцепиться в нее, нужно было пометить ее. Она была моей, и все, блядь, должны были это видеть.

Ее глаза прикипели к моему рту, где, как я знал, каждый мой зуб заострился. Ее пульс бешено колотился под горлом, и она не могла скрыть этот древний страх. Люди силой пробили себе путь на вершину пищевой цепи, но они всё еще помнили, каково это — быть добычей.

Я провел грубыми пальцами по месту соединения ее шеи и плеча, и под ее кожей вспыхнул золотой свет.

— Сделай это снова, — скомандовала она.

Я сделал, и ее кожа затвердела под моим прикосновением, ее магия стала плотной, как жидкое золото под поверхностью. Она схватила меня за лицо, ее взгляд был непреклонен.

— Что я тебе говорила? — спросила она.

— Знаю, детка. Но если будет слишком больно, скажи «красный». Пообещай мне.

— Обещаю, и я доверяю тебе, Чейз.

Доверие. Подарить мне его было опаснее, чем она думала, но я хотел быть его достойным. Больше, чем чего-либо в своей жизни.

Я приподнялся на одном локте, обхватив рукой свои длинные белые гемипенисы. Они уже пытались набухнуть, расшириться, но я сжал их вместе, и так они были ненамного больше моего человеческого члена, по крайней мере, на кончике.

Она раздвинула ноги, и я проверил их готовность, скользнув всего на первый дюйм обоими членами в ее податливую киску. Она застонала, обвив руки вокруг моих плеч, пытаясь опустить мой вес на себя.

— Чейз, мне нужно больше.

— Вечно такая жадная, бруха. — Мой хвост заработал, и я протолкнулся глубже, акула бесновалась с каждым дюймом, погружавшимся в ее непреодолимое тепло. Оставь ее себе. Укуси ее. Она моя. Я двигался вперед и назад, позволяя ей медленно открываться для меня.

Она заерзала, пытаясь впустить меня глубже, но мой акулий мозг отреагировал на движение, и я схватил ее за волосы, оттянув ее голову назад, пока она не застонала. А затем я нанес удар и укусил ее — сильно.

Она укрепила свою кожу, и во мне осталось ровно столько Чейза Переса, чтобы не сомкнуть челюсти намертво, но мои зубы вонзились в ее плоть, и наслаждение прошило меня от головы до плавников. Я рванулся глубже, мои гемипенисы терлись друг о друга в ее тесном жару, пока я больше не смог этого терпеть и позволил им раскрыться.

— Блядь, Чейз… так полно, я… я… — Всё ее тело забилось в конвульсиях между теми местами, где я держал ее ртом и членами. Ее стенки раз за разом сжимали мою расширяющуюся плоть, пока она кончала, словно могла ее удержать. Она всё еще боролась со мной за доминирование даже здесь, но это было мое царство. Я толкнулся, пока не почувствовал, что уперся в ее шейку матки, и раскрыл их еще чуть шире, и ее магия взорвалась золотым светом и искрами по всей моей коже и пляжу, а я не отпускал. Я больше никогда ее не отпущу.

Каждый из моих сенсоров вспыхнул, и всё, что я чувствовал, было ею. Ее запах, ее вкус, ее магия и ее теплая, мягкая киска, пока сдерживаться стало невозможно, и я излился глубоко в нее.

Моя. Вся, блядь, моя.

Когда во мне больше ничего не осталось, я отстранился и увидел, что на ее шее уже проступает характерный синяк в форме кольца. Я осторожно слизнул каждый след от зубов, и на вкус они были лучше любой добычи.

— Чейз, — сонно пробормотала она; ее магия танцевала причудливыми узорами под кожей.

— Да, детка?

— Спасибо. За то, что бросился за мной. — Пауза. — И за восемь, максимум девять футов.

Смех отозвался глубоко в той части меня, которую я держал под водой с тех пор, как мне исполнилось двадцать два.

— Обращайся, Торрес, — сказал я, крепко прижимая ее к себе и не отпуская.

Я открыла «Укус акулы» в пять утра на следующий день, потому что так и не уснула, и после нескольких часов ворочания в постели решила, что с таким же успехом могу заняться делом.

На порезе на ноге красовался стягивающий пластырь, который я наложила в темноте дрожащими руками. Кожу тянуло, когда я наклонялась, чтобы загрузить холодильник, но я была этому только рада. Это служило доказательством того, что прошлая ночь действительно была, а не привиделась мне от истощения и адреналина на волосок от смерти. Ну, это, а еще пульсирующий синяк, который я прятала под нехарактерно высоким воротником рубашки.

Я сделала себе смузи, к которому так и не притронулась, и стояла за прилавком, думая об оборотне-акуле, который всё испортил.

«РипТайд» всё так же проводили свои соревнования с трансляцией на всю страну во время моего «маленького местного мероприятия» и снова посягнули на нашу территорию. Пока только пара генераторов и кабелей, но я знала, что они продолжат наглеть. А еще оставалась вся логистика по проведению турнира, с которой мне всё еще предстояло разобраться. Это были реальные проблемы, а я всю свою взрослую жизнь строила на том, чтобы быть человеком, который решает реальные проблемы. Они занимали всё мое время, не давая повода беспокоиться об эмоциональном багаже, который шел с ними в комплекте, но прямо сейчас ни одна из них не могла удержать мое внимание дольше десяти секунд, прежде чем мысли снова возвращались к нему.

Он позволил мне увидеть себя, настоящего себя.

Именно к этому я постоянно возвращалась. Не к сексу, хотя секс был отдельной проблемой, в которой я предпочитала не копаться до семи утра, пока между ног и в плече всё еще отдавалась тянущая боль. А к тому, что он остался где-то посередине, с огрубевшей местами кожей, острыми зубами, потемневшими глазами — настолько уязвимым и открытым я не видела его никогда, и он сделал это намеренно. Он не натянул на себя человека обратно, как свою спонсорскую улыбку. Он позволил мне увидеть ту свою часть, которая пряталась за камерами и всем этим искусственно созданным образом по имени Эль Тибурон, как ни иронично. Весь мир получал Эль Тибурона, а я получила Чейза Переса. Когда я сказала, что вижу его, всего целиком, он посмотрел на меня так, словно я дала ему то, чего он ждал годами.

Я знала этот взгляд. Всю свою жизнь я носила на лице его полную противоположность.

Почти десять лет я твердила всем, включая саму себя, что счастлива. Что я выбрала бухту Полумесяц, эту закусочную и скромную, хорошую жизнь. Что разочарование моей матери — это ее проблема, а не рыболовный крючок, намертво застрявший у меня под ребрами. У меня очень хорошо получалось это говорить. Я повторяла это так часто, что эти слова приобрели гладкость обкатанного морем камня, сдавшегося приливу, потому что сопротивление бесполезно. Я сдалась истории, в которую хотела верить, даже если в глубине души эта рана всё еще саднила так же сильно, как в тот день, когда я спрятала подальше те письма о зачислении.

Чейз не спрашивал меня, счастлива ли я. Он спросил, играла ли я в колледже… сказал, насколько я хороша.

Потому что… может быть, он тоже увидел настоящую меня.

Правда была проста. Он мне нравился. Не магия и не удобное взаимное использование, которым я всё это прикрывала, потому что это как раз было просто. Что было непросто, так это его зубастая ухмылка, его уверенность и то, как он принимал и поглощал всё, что я в него бросала, ни разу не дрогнув. То, что он пробежал по пляжу и обернулся на глазах у публики и своих спонсоров, чтобы спасти меня после того, как я, как идиотка, поперлась на волны больше тех, с которыми могла справиться, потому что… взбесилась на маму.

Он мне нравился, и это было куда опаснее, чем просто хотеть его, потому что желание проходит, а вот это чувство, казалось, никуда уходить не собиралось.

Эль Сольдадо приземлился на прилавок.

— Нет, — сказала я ему.

Он склонил голову и уставился на меня своим единственным черным глазом.

— Я серьезно. Не надо.

Он стоял на моем чистом прилавке, где ему абсолютно точно нельзя было стоять, и глазел на меня. Он годами наблюдал за тем, как я лгу сама себе, и больше не собирался с этим мириться.

— Всё сложно, — сказала я.

Он один раз щелкнул клювом.

— Да, сложно. Он уезжает после субботы. У него есть целая жизнь, и она не здесь. У него камбэк с крупными спонсорами, который я сейчас саботирую. Сейчас для него это всё просто веселье и игры, потому что это не навсегда. — Я спорила с птицей. — И я использовала его. С этого всё и началось. Я искала быстрое решение проблемы и нашла…

Я осеклась.

Эль Сольдадо ждал.

— …и нашла в точности того, кого и ожидала.

Эль Сольдадо раздраженно нахохлился, а затем оглушительно гаркнул.

— Даже не начинай, а то я переименую тебя в Скаттла.

Он схватил с лотка для приправ пакетик с острым соусом, принялся им размахивать и разбрызгал соус повсюду. Я бросилась на него.

— А ну прекрати!

— Проблемы в раю? — Голос Чейза, прозвучавший по ту сторону стойки, был пронизан весельем.

Я выпрямилась с горстью перьев в руке; вся моя футболка была в остром соусе.

— Он первый начал.

— В этом я не сомневаюсь. — Чейз оперся о прилавок, а Эль Сольдадо возмущенно взмыл под стропила, чтобы сверлить нас обоих сердитым взглядом. Чейз посмотрел ему вслед. — Он часто так делает?

— Только когда имеет свое мнение на какой-то счет.

— И у него есть мнение насчет меня?

— У него есть мнение о всей моей жизни. Ты не особенный. — Я принялась вытирать прилавок, не глядя на него, потому что посмотреть на него означало вспомнить ту пещеру, и то, как он ощущался, и то, что дело было вовсе не в магии. Ни на капельку. — Чего тебе нужно, Перес? Мы откроемся только через час.

— И ты не сделаешь исключение для своего лучшего клиента? — В его голосе что-то неуловимо изменилось, и, когда я подняла глаза, он вертел в пальцах соломинку — чего я за ним раньше не замечала. Чейз не суетился; он был акулой, ради богини. — Сегодня вечером кое-что намечается. Вечеринка в полнолуние. Диего знает одного парня выше по побережью — настоящая тусовка. Свет, музыка, танцы. Там будет половина тура.

Я приподняла бровь.

— Ты приглашаешь меня на вечеринку.

— Да.

— И с чего бы мне хотеть пойти на эту вечеринку с тобой?

— Потому что я невероятно горяч и отлично танцую? — Он ухмыльнулся, но теперь я узнала эту ухмылку: ту самую, которую он приберегал специально для меня, и мое сердце предательски екнуло в груди. Я суетливо принялась мыть блендер.

— Да ладно тебе, тебе нужно выбраться из этого городка.

Я чуть не выронила стеклянную крышку блендера, когда рука дрогнула, а кровь отхлынула от лица. Краем глаза я заметила, как улыбка сползла с его лица.

— Послушай… я хочу, чтобы ты пошла, хорошо? Буду вести себя прилично, обещаю. Как настоящий джентльмен.

Я покачала головой.

Возьми себя в руки, Торрес.

— Не думаю, что это возможно, — сказала я.

Тень его улыбки вернулась.

— О, ну не знаю, я могу быть весьма очаровательным, когда захочу.

Он потянулся через прилавок и взял мою руку, которая всё еще дрожала. Она успокоилась в его теплой, уверенной хватке; мозоли на его пальцах, оставленные сотнями часов на доске, скользнули по моим костяшкам. Он поднес мою руку к губам, оставив на ней мягкий, целомудренный поцелуй. Он посмотрел на меня своими большими, темными глазами, и на какое-то мгновение я почти смогла ему поверить.

— Я заеду за тобой в девять. Скинь адрес в директ.

Он приехал рано.

Ну конечно, он приехал рано. Я всё еще была наверху, завернутая в полотенце, когда Лупе забарабанила в дверь так, словно пыталась ее выломать.

— Твой друг здесь.

То, как она произнесла слово «друг», прозвучало слогов на шесть.

— Скажи ему подождать.

— Я уже дала ему поесть.

Я уронила голову на дверцу шкафа.

— Он мне нравится, — сказала Лупе.

— Ты знакома с ним ровно четыре минуты.

— Три. И он мне нравится.

Я натянула платье — желтое, в цветочек. Я убеждала себя, что надеваю его потому, что оно удобное, а вовсе не потому, что оно открывает плечи. Моя заряженная магия и стряпня Лупе всего за несколько часов превратили его укус в бледную тень, но я знала: он всё равно его заметит. И я хотела увидеть, как потемнеют его глаза, когда он это сделает. Я на скорую руку соорудила прическу, прежде чем спуститься, и задержалась на лестнице.

Я заглянула за угол.

Чейз сидел за кухонной стойкой.

Он занял табурет с краю, лицом к плите, и, подавшись вперед, опершись предплечьями на столешницу, уплетал еду за обе щеки. На нем была темная льняная рубашка, оттеняющая его выжженные блондинистые волосы; из-под воротника выглядывали татуировки на шее. Рукава были закатаны, обнажая загорелые, жилистые предплечья. Выглядел он абсолютно сногсшибательно. Лупе стояла у плиты спиной ко мне, тараторя со скоростью сто слов в минуту.

— …это моя версия. Я добавила сушеный анчо, потому что моя абуэла всегда говорила, что дымок должен быть внутри ингредиентов…

— А не добавлен потом. — Чейз кивнул. — В самую точку. Я всё никак не мог понять, в чем секрет, но это именно оно.

Лупе повернулась, вытирая щеки в попытке скрыть румянец. По крайней мере, он производил такой эффект не только на меня.

— Ну, насчет секрета не знаю…

— Зато я знаю, и это просто невероятно вкусно.

Я осталась стоять в дверях. Они оба меня еще не заметили, а я не собиралась прерывать то, что здесь происходило: сияющую Лупе и Чейза, подавшегося вперед так, словно для него не было места лучше, чем эта маленькая кухня, где его просвещали насчет тонкостей приготовления моле. Я наблюдала, как всё тело моей кузины расслабляется, градус за градусом, как опускаются напряженные плечи. Ее дар исцеления никогда особо не работал на ней самой, поэтому видеть ее такой умиротворенной было настоящей радостью.

И Чейз — он не притворялся.

Он не пытался заработать на этом очки. Он зашел на мою кухню, поел еду моей кузины, понял в ней всё самое важное ровно за три минуты, и не хотел за это ничего, кроме, ее улыбки.

Шаги в коридоре.

На кухню ввалился Антонио. Он был крупным, широкоплечим мужчиной, и когда-то был красив — до того, как перестал работать и начал целыми днями сидеть дома на стряпне моей кузины. Его взгляд скользнул к Лупе, затем к Чейзу и остановился на нем, прищурившись.

— Это кто? — спросил он.

— Чейз, — легко ответил Чейз прежде, чем кто-либо успел открыть рот. Он не встал. Не протянул руку. Просто повернулся на табурете и оценил Антонио, выкрутив свою дерзость на максимум. — Ты — Антонио.

Желваки Антонио дрогнули.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Лупе упоминала тебя. — Чейз вернулся к своей тарелке. — Она потрясающе готовит. Тебе повезло.

Антонио подошел к холодильнику. Достал пиво, никому больше не предложив. Оперся о стойку и покосился на Чейза с плохо скрываемым раздражением.

— Ты здесь из-за этих штук с «РипТайд».

— Типа того.

— Подумаешь, великое дело. — Он неопределенно махнул пивом. — Ты объездил весь мир. Уверен, ты пробовал еду и получше.

Руки Лупе замерли на ложке.

Я это увидела.

Чейз это увидел.

— Моя девочка талантлива, — продолжил Антонио, кивнув на Лупе; и вот он — тот самый тон, призванный показать, что он, конечно же, вовсе не плохой парень. — Но она просто домашний кулинар. Она ведь даже нигде толком не бывала.

— Я ел в лучших мишленовских ресторанах. — Чейз взял еще кусочек, и для того, кто его не знал, это могло бы показаться просто непринужденной болтовней. — Я пробовал моле в лучших заведениях Лос-Анджелеса, Тусона, даже Мехико. И я не преувеличиваю, когда говорю, что это лучшее, что я ел за последние годы.

У Лупе вырвался тихий звук.

— Анчо, смесь специй и то, с каким старанием приготовлено мясо — это серьезный уровень. — Он отложил вилку и любезно посмотрел на Антонио. — Она готовит это для тебя.

— Ну да. — Антонио переступил с ноги на ногу.

— Каждый день?

— Ну, в смысле…

— Хм. — Чейз медленно кивнул, снова бросив взгляд на кастрюлю. Под его приветливой маской я видела пробуждающегося хищника, подобно тому, как отбойное течение скрывается под спокойной поверхностью океана. Я почти ожидала, что из него сейчас выскочит спинной плавник. — И ты ни разу не свозил ее куда-нибудь, чтобы она могла попробовать всю эту «лучшую» еду.

На кухне повисла абсолютная тишина.

Антонио посмотрел на Лупе.

Лупе смотрела на свое моле.

— С деньгами сейчас не очень густо… — пробормотал Антонио.

— Кроссовки на тебе не из дешевых. Всё дело в приоритетах, дружище. И если ты в ближайшее время их не расставишь, это совершенно точно сделает кто-нибудь другой.

Я всё еще стояла в дверях, почти не дыша. Антонио покраснел как рак, но ничего не сказал. Он никогда ничего не говорил.

Я вышла из-за угла.

— Селена. — Чейз посмотрел на меня через плечо, сияя. — Готова?

— Да, — ответила я.

Он попрощался с Лупе, уделив ей всё свое внимание, затем прошел мимо Антонио, хлопнув его по плечу чуть сильнее, чем следовало.

— Приоритеты, дружище.

Он взял меня за руку без малейших колебаний, и мы вышли в прохладу вечернего воздуха.

Мы направились к пляжу, и я прошла полквартала, прежде чем заговорить.

— Тебе не стоило этого делать.

— Чего? — спросил он со всей невинностью.

Я посмотрела на него. Он посмотрел в ответ: расслабленный, в теплом вечернем свете резкие черты его челюсти казались еще отчетливее.

— Чейз.

— Я просто говорил о еде.

— Чейз.

Он повел плечами.

— Некоторые люди идиоты. Не ценят того, что у них прямо перед носом. Очевидно же, что твоя кузина заслуживает большего, чем этот мудак. — Он приподнял бровь, глядя на меня. — Бьюсь об заклад, ты говорила ей то же самое.

Говорила. Наверное, миллион раз.

Он кивнул, когда тротуар под нашими ногами сменился дощатым настилом набережной.

— Иногда взгляд со стороны помогает.

— Спасибо. — Я не знала, что еще сказать, поэтому принялась накручивать локон на палец. — Не только за ситуацию с Антонио, но… я давно не видела, чтобы Лупе так улыбалась.

— Хотел бы я заставить тебя так улыбаться. — Он сказал это так небрежно, словно от этих слов мое сердце не пустилось вскачь, и чуть повернулся, чтобы оказаться ко мне лицом. Уголок его губ пополз вверх. — Кстати, ты выглядишь сногсшибательно.

— Снова вернулся к своим ужасным подкатам, Тибби.

Он рассмеялся, и этот звук разнесся над темной водой впереди нас.

— Просто говорю правду, детка.

Океанский бриз растрепал мои волосы, и они прилипли к губам. Он потянулся и убрал пряди с моего лица, заправив их за плечо. Его взгляд остановился на едва заметном синяке, потемнев на пару ударов сердца, как я себе и представляла, а затем между нами проскочила магия, поднявшись на поверхность: такая же голодная, как и он сам.

— Так как мы добираемся до этой вечеринки? — спросила я, разрушая момент.

— Ты же умеешь плавать, да? — Он поиграл бровями.

— Ты должно быть… оу…

Он снова рассмеялся, потянув меня за собой по причалу; доски гулко стучали под ногами.

— Вечно такая серьезная. Нет, Таннер кое-что нам подогнал.

— И это должно меня успокоить?

Он рассмеялся еще раз, и смех растворился в теплом вечернем ветре, который нес с воды запах соли. Он так и не отпустил мою руку; наши пальцы всё еще были переплетены, а его большой палец медленно вырисовывал круги на моих костяшках.

— Ты что, мне не доверяешь, Торрес?

— Я доверяю тебе ровно настолько, насколько смогу тебя отшвырнуть.

— Ты довольно сильная, так что приму это за «да».

Мы дошли до конца причала, где вода беспокойно билась о сваи, а на волнах покачивались два гидроцикла. Таннер стоял на одном из них, отчаянно размахивая обеими руками, словно пытался посадить самолет. Другой парень, с темными кудрями, склонился над вторым, пытаясь развязать узел; веревка скрипела, пока течение оттягивало гидроцикл от причала.

— Это Диего. Он тоже серфер и…

— Оборотень-дельфин! — встрял Таннер. — Знаете, мне реально нравится этот город. Так здорово просто говорить об этом вслух.

Диего выпрямился и протянул мне руку.

— Святой Диего? — спросила я, пожимая ее.

— Он самый. — Он перевел взгляд с меня на Чейза. — У меня только два, — сказал Диего с непроницаемым лицом.

— Всё в порядке. Я поеду с Таннером. — Я ухмыльнулась Чейзу.

— Во имя сисек Амфитриты, ни за что на свете. — Чейз крепко сжал мою руку и потянул за собой, перекидывая ногу через отвязанный гидроцикл, который сразу же просел под его весом. Он уперся рукой в сиденье и потянул меня вниз за собой.

— Увидимся на месте, млекопитающие. — Он отсалютовал Таннеру и Диего.

Двигатель под нами взревел, взметнув за кормой шлейф брызг; я едва успела обхватить руками его талию и прижаться щекой к теплым мышцам спины, как он дал по газам, и огни причала слились позади нас в размытые полосы.

Почти полная луна тяжело нависала над океаном, пока Чейз мчал нас вдоль побережья. Из-за грохота волн и рева мотора гидроцикла разговаривать было невозможно, поэтому я просто крепко держалась, наслаждаясь его теплом, контрастирующим с ледяными морскими брызгами, обдававшими нас со всех сторон.

Через несколько минут я это услышала.

А затем мы обогнули скалистый выступ, и я ее увидела.

Вечеринка была в самом разгаре: пульсирующая музыка, раскачивающиеся тела и воздух, наэлектризованный магией, которая не имела ничего общего с заклинаниями, но целиком и полностью — с молодостью, жизнью и легким опьянением. Огромные неоновые вывески освещали берег, отбрасывая свои насыщенные радужные блики на темные волны, которые, казалось, танцевали в такт глубокому басу.

— Держись! — крикнул Чейз через плечо, и я крепче стиснула объятия. Он прибавил газу, и нас тряхнуло, когда днище гидроцикла врезалось в песок; инерция вынесла нас прямо из полосы прибоя.

Он заглушил мотор, затем снова взял меня за руку и мягко помог слезть с сиденья.

— Миледи. — Он низко поклонился и приподнял воображаемую шляпу.

— Это ты так джентльмена изображаешь? — В мои сандалии набился песок, и я просто скинула их, решив не бороться с неизбежным.

— Очевидно.

Таннер и Диего причалили следом за нами; Таннер спрыгнул еще до того, как они полностью остановились, и помчался к толпе.

Чейз не отпускал мою руку. Он потянул меня за собой, лавируя между сумками-холодильниками, брошенными полотенцами и компашкой, пускавшей бутылку по кругу. Чем ближе мы подходили, тем громче становились басы, пока я не начала чувствовать их в грудине, в зубах, в подошвах ног.

— Потанцуешь со мной? — спросил он, чем немало меня удивил. Никаких самоуверенных требований, лишь смущенная ухмылка, пока он пятился вглубь толпы, держа теперь обе мои руки в своих.

Я подалась вперед, чтобы он мог меня услышать.

— Смотря с кем. Я танцую с Эль Тибуроном или с Чейзом Пересом?

Это был румянец или просто неоновый свет?

— Может, сегодня вечером мы побудем просто тобой и мной?

Мной и им. Не ведьмой со слабой магией и не оборотнем-акулой, которого она использовала. Не профессиональным спортсменом и той, что выбыла из гонки. Просто двое людей в темноте, под хорошую музыку, с теплой рукой, сжимающей мою.

Я позволила ему увлечь себя в танец.

Толпа поглотила нас. Повсюду вспыхивали огни — розовый, затем зеленый, затем синий, окрашивавший кожу всех вокруг в неестественные цвета, — а песня состояла из одних лишь низких частот и зацикленного женского голоса поверх них. Чейз положил руки мне на талию. Я опустила свои ему на плечи, и мы задвигались. Всё выходило так легко, словно мы делали это миллион раз. Словно он знал меня лучше, чем кто-либо другой когда-либо.

Затем бит упал и ускорился. Его хватка стала крепче, и он покружил меня.

Все мысли улетучились.

Я позволила музыке захватить меня.

И сдалась ему и танцу.

Песок вздымался вокруг моих лодыжек, пот струился по линии роста волос. Кто-то расплескал свой холодный напиток на наши руки, но нам обоим было всё равно, мы просто продолжали двигаться. Он притянул меня ближе, наши тела прижались друг к другу в толпе. Его бедро скользнуло между моих, но руки целомудренно оставались на моей талии. Справа к нам подпрыгнул Таннер с двумя напитками в руках. Мы с Чейзом взяли по одному; красный стаканчик обжег холодом ладонь. Не успела я поблагодарить его, как Таннер снова умчался, подняв руки над головой.

Я рассмеялась и сделала глоток… чего-то невероятно крепкого. Я поперхнулась, а Чейз засмеялся, но тоже отпил и скорчил точно такую же гримасу.

Я рассмеялась в ответ, и это было приятно. Легко.

Я танцевала в его объятиях, на время забыв обо всем, что тяготило меня, и просто наслаждаясь музыкой и ощущением того, как он меня окружает.

Чейз притянул меня ближе, его губы оказались у моего уха, чтобы я могла расслышать его сквозь басы.

— А вот и она, — пробормотал он.

Мое сердце пропустило удар. Я откинула голову назад, чтобы посмотреть на него; огни скользили по его лицу, и на одну секунду я забыла все причины, по которым это было плохой идеей.

Прежде чем мой мозг успел включиться, я подалась вперед и поцеловала его.

Его глаза на мгновение расширились, а затем его рука легла мне на затылок; он приподнял мое лицо и ответил на поцелуй так, словно мы были просто двумя молодыми людьми, танцующими на пляже. Никаких сложностей, никаких оправданий — только его губы на моих и вкус соленой воды на языке.

А потом музыка стала тише, и мы отстранились друг от друга.

Толпа разочарованно загудела, а затем оживилась, когда из динамиков раздался слишком уж довольный собой голос.

— Тусовщики! Сегодня у нас в толпе особенный гость…

Чейз замер, прижавшись ко мне.

— …говорят, сам Эль Тибурон где-то здесь. Поднимайся сюда, чувак! Покажи этим людям, как акула крутит треки!

Луч прожектора заскользил по песку в поисках.

Чейз посмотрел на меня сверху вниз, и впервые за весь вечер его непринужденная ухмылка исчезла, сменившись… смущением.

— Ладно. — Он поднял руки. — В свою защиту скажу: я не говорил им, что приду.

— Лучше тебе подняться туда, Эль Тибурон. Твоя публика ждет.

Он нахмурился.

— Я не обязан. Я бы предпочел остаться…

Но я мягко отстранилась от него.

— Нужно давать людям то, чего они хотят, верно? И, может быть, я тоже хочу увидеть тебя там, наверху. Иди. Я буду здесь.

Он перевел взгляд с меня на сцену, затем наклонился и поцеловал меня в щеку.

— Я быстро.

Я смотрела, как он пробирается сквозь толпу, отдаляясь всё дальше и дальше.

Я сделала еще один глоток, когда кто-то врезался в меня, и я расплескала напиток прямо на себя. Вздохнув, я направилась к краю толпы.

Вне основной, извивающейся массы, мои пальцы ног зарылись в теплый песок, пока я наблюдала за Чейзом на сцене. Как только он поднялся, толпа взревела, и на свет появился Эль Тибурон. Он обменялся рукопожатиями с диджеем, который передал ему свои наушники. Он надел их на одно ухо и встал за вертушки, словно это была его вторая работа. Здесь он был в своей стихии — в центре внимания, широкая улыбка, все взгляды прикованы к нему. Толпа двигалась в его ритме, заряжалась его энергией, подчиняясь его легкому контролю над моментом. Неоновые огни раскрашивали его лицо в синие и фиолетовые тона, поблескивая на пирсинге в губе и подчеркивая резкие линии скул, изгиб его улыбки.

В это мгновение всё с грохотом обрушилось обратно.

Это была его жизнь.

Он был, черт возьми, знаменитостью: тем, кого люди знали и кому рукоплескали. Тем, кого ждали спонсоры и волны. Бухта Полумесяц была лишь остановкой в его туре, а я, скорее всего, была просто очередной зарубкой на его поясе.

Я это знала.

От этой мысли в груди всё сжалось, но я поняла, что это еще не самое страшное.

Куда хуже было то, что я действительно ненавидела его, потому что он был проблеском той жизни, которой у меня никогда не было. Жизни, от которой я отказалась еще до того, как осознала, что именно теряю. Стипендии, возможности, шанс стать кем-то — где-то в другом месте. Я выбрала бухту Полумесяц. Я выбрала семью, долг… привычное и безопасное. И в большинстве случаев я могла сказать, что нахожусь в мире с этим выбором.

Но иногда, в такие ночи, как эта, наблюдая, как Чейз сияет в мире, частью которого я никогда не была… ложь давалась не так легко.

Он поднял взгляд от вертушек и поймал мой. Улыбнулся той самой, останавливающей сердце ухмылкой. Поднял один палец и беззвучно произнес: «еще одну песню?», и я кивнула, потому что, что еще мне оставалось делать? Уйти? Плакать о своих собственных грустных жизненных решениях?

Он схватил микрофон, и поскольку он был Чейзом Пересом, а слово «тонкость» в его лексиконе отсутствовало, он произнес:

— Эта песня посвящается самой красивой девушке на пляже. Ты знаешь, о ком я, детка.

Он ни разу не сводил с меня глаз.

Поэтому я снова солгала себе и сказала, что это ничего не значит.

А потом я побежала к волнам.

Океан омывал мои пальцы на ногах, ледяной, несмотря на теплый летний воздух. Луна теперь низко висела над водой, и я чувствовала ее притяжение в своей крови, сильнее, чем когда-либо за последние годы.

Магия, которая удержала меня в бухте Полумесяц. Магия, которая заставила меня остаться, даже когда каждая логичная часть меня кричала: уезжай, беги, мчись за горизонт. Хватит гнаться за одобрением матери, просто отпусти это и сделай то, чего хочешь ты.

Трусиха.

Я была трусихой и осталась.

Но еще я была просто маленькой девочкой, которая хотела, чтобы мама сказала, что гордится ею.

Слезы текли по моему лицу, и я пыталась их вытереть, пока его песня продолжала играть.

Затем я почувствовала теплую руку на своем плече.

— Эй, — сказал Чейз. — Ты в порядке?

Я не смотрела на него. Я не могла. Если бы я посмотрела, он бы увидел всё, что я так отчаянно пыталась скрыть. Тоску, сожаление, все эти «что, если» и «могло бы быть».

— Я в порядке. — Голос предал меня, сорвавшись на последнем слове.

— Ты не выглядишь так, будто в порядке. Черт возьми, я знал, что не должен был туда подниматься. Мне жаль…

— Может, не всё крутится вокруг тебя, Чейз Перес.

Даже если и крутилось, хотя бы самую малость.

— Селена, я не…

Я вздохнула, уставшая от долгих лет сожалений. Я подняла лицо к луне, часто моргая, чтобы прогнать жгучие слезы.

— Иногда я жалею… что у меня вообще есть магия.

Какое-то время он молчал. Я почти слышала, как крутятся шестеренки у него в голове, пытаясь осмыслить мое признание.

Затем он осторожно спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Слова полились сами собой: плотина прорвалась потоком, который я не могла остановить.

— Ее ровно столько, чтобы просто ее чувствовать. Чтобы понимать, что именно находится вне моей досягаемости. Чтобы чувствовать притяжение этого места, даже когда я пытаюсь уехать. — Я с трудом сглотнула, в горле стоял болезненный комок. — Я — разочарование для своей семьи, сильнейших ведьм на побережье. С их точки зрения, я могла бы вообще не обладать магией. Если бы у меня не было магии вообще… может, меня бы не заставили остаться.

Он подошел ближе. Не прикасаясь, но достаточно близко, чтобы я могла чувствовать его жар, гудение его энергии. Эта дурацкая магия, которую я так ненавидела, потянулась к нему, пробужденная его близостью.

— Не понимаю, как кто-то вообще может считать тебя разочарованием.

В его голосе прозвучала такая ярость, от которой мое сердце болезненно сжалось. Я рассмеялась, и на языке остался горький привкус.

— Скажи это моей матери.

— И скажу. С удовольствием. Но Селена… ты — это гораздо больше, чем просто твоя магия. В смысле, конечно, было чертовски горячо, когда ты так взбесилась, что чуть не поглотила бедного Гэри песком, но… — Его улыбка смягчилась. — Это не лучшая твоя часть. Лучшая часть — это то, как ты продолжаешь бороться: за этих проклятых черепах, за свой турнир, за этот город. Я видел это, когда ты просто всухую размазала меня в волейбол, потому что ты, черт возьми, была сама как магия.

Я покачала головой.

— Моя магия… без тебя это практически ничто. Я знаю, что сейчас просто играю в кредит. — Я попыталась ему улыбнуться.

— Нет, я имел в виду волейбол. Это и есть магия, Селена.

Он видел меня.

Он посмотрел и увидел меня.

Мое сердце вырывалось из груди, когда он нежно провел большим пальцем по моей щеке, убирая с лица растрепанные ветром волосы.

— У тебя были стипендии, да? Наверное, из первого дивизиона. Но ты осталась, верно?

— Откуда ты можешь это знать?

— Потому что я знаю этот мир, Селена. И я был серьезен, когда сказал, что ты невероятна. Вот почему я никак не могу выкинуть тебя из головы.

— Но я не воспользовалась ими. — Дурацкие слезы, дурацкое сердце, дурацкая магия, вспыхивающая всюду, где его кожа касалась моей. — Я осталась в этом городе, со своей маленькой жизнью. Я провалилась еще до того, как всё началось.

На его лице появилась улыбка, которой я никогда раньше не видела, — и она была невыносимо грустной.

— Остаться — не значит провалиться. Выбрать место, людей, свою семью… — Он осекся. — Я знаю, какими сложными могут быть семьи.

И тогда я посмотрела на него. По-настоящему посмотрела на него. Искала на его лице подвох, ухмылку — то, что подсказало бы мне, что он просто говорит то, что я хочу услышать.

Я этого не нашла.

Я нашла лишь искренность, ярко и правдиво горящую в его темных глазах.

— У тебя тоже большая семья? — спросила я, осознав, что понятия не имею.

Уголок его рта дрогнул.

— У меня пятьдесят четыре брата и сестры.

Я поперхнулась.

— Что?

— Оборотень-акула, помнишь? Хотя я не всех из них хорошо знаю. Честно говоря, я вообще как-то не общаюсь с семьей с тех пор, как заболела сестра.

Теперь настала его очередь отвести взгляд — и моя очередь потянуться к нему. Я взяла его за руку, переплетя наши пальцы.

— Что случилось?

Он поморщился, но не стал колебаться, как это делала я.

— Оборотни-акулы — ну, вообще, оборотни в целом — могут быть довольно традиционными. В особенности моя семья придерживается «старых обычаев». Черт, мои родители проводят в воде больше времени, чем на суше, почти не пользуются технологиями, ну и всё в таком духе. Когда сестра заболела… они сказали, что это дело оборотней. Что мы сами заботимся о своих. Но никто никогда раньше не видел такой болезни, по крайней мере, у акул. А вот у людей она встречалась, и… ну, ей нужно было человеческое лечение.

Он замолчал.

— Я добился того, чтобы она получила это лечение, а они были против. С тех пор я ни с кем из них не разговаривал.

Иногда я ненавидела этот город, его нескончаемое однообразие. Но мысль о том, чтобы быть полностью отрезанной от Лупе, моей семьи, моей абуэлы, даже от мамы… я не могла себе этого даже представить.

— Но твоя сестра, ей теперь лучше?

Он вздохнул.

— Идет на поправку. Это всё экспериментальное лечение в специальной клинике в Майами. Но мы видим прогресс.

— Ей повезло, что у нее есть ты.

Он посмотрел на меня как на умалишенную.

— Не думаю, что это правда хоть для кого-нибудь.

Боль в его глазах чуть не разорвала мое сердце пополам.

— Мне повезло, что ты у меня есть. И черепахам тоже. — Я ухмыльнулась, надеясь, что он это примет.

Он принял, рассмеявшись.

— Вечно думаешь об этих проклятых черепахах, Торрес. Так парень может и приревновать.

Он всегда так со мной делал. Обладал этой сверхъестественной способностью брать самые тяжелые моменты и снова делать их легкими, вбирать в себя всю мою боль, чтобы мне не приходилось нести ее в одиночку.

— Не переживай. Ты гораздо симпатичнее, чем они.

Мы стояли рука об руку; у наших ног плескался океан, над нами светила луна, а в воздухе между нами висела тяжесть наших выборов. Это было мгновение, застывшее во времени: хрупкое, драгоценное и более реальное, чем всё, что я чувствовала за очень долгое время.

Мне хотелось сцеловать все слезы с ее щек. Хотелось крепко обнять ее и сказать, что она великолепна, прекрасна и идеальна, хоть я и знал: она лишь скорчит свою привычную гримасу и отмахнется.

Поэтому я довольствовался тем, что держал ее за руку, пока океан лизал наши щиколотки, а из нее выплескивалось еще одно признание.

— Слушай, извини, что я не рассказала тебе о волейбольном турнире, — сказала она, сжимая мои пальцы.

— Неужели я должен удивляться, что у женщины, использующей меня для секса, были скрытые мотивы? — парировал я, желая облегчить ее чувство вины. Ей не за что было извиняться; я всегда был более чем добровольным участником.

Она не заглотила наживку.

— Это было нечестно по отношению к тебе. Мне жаль.

Я живо вспомнил, как она ощущалась во время нашего матча. Как настоящая Селена сияла, словно маяк, а не пряталась под заимствованной магией.

— Очевидно, что он очень важен для тебя.

— Да, это так, он…

Она оборвала себя, всё еще защищаясь.

Но я больше не хотел, чтобы она это делала. Я сжал ее руку и смахнул слезинку с уголка ее глаза.

— Я же говорил: я вижу тебя, Селена Торрес.

— Это то, что я создала. Что-то, что было только моим, в чем я была по-настоящему хороша. Даже если… некоторые люди никогда не видели в этом ценности, для меня это всегда было чем-то правильным. Словно это то, чем я и должна заниматься. Мне правда небезразличен этот пляж и все, кто на нем живет. Это мой способ помочь им.

— Расскажи мне об этом поподробнее.

Она снова нацепила ту защитную гримасу, которую я уже так хорошо знал, но я не отпустил ее руку, и гримаса растаяла, сменившись чем-то более уязвимым.

— Это долгая история.

— У меня есть время.

— У Эль Тибурона, профессионального серфера и приглашенного диджея, есть время? — Она улыбнулась, и в этой улыбке было поровну готовности к бою и смеха — и в этом была вся она.

Оставить ее себе. Я хочу оставить ее себе именно такой.

— Нет, но у Чейза Переса — есть. Разве ты не знаешь, Торрес, что я переплыл бы весь океан, лишь бы увидеть твою улыбку?

— Снова вернулся к своим дурацким подкатам.

— Но они же работают?

— Работают.

Ее улыбка изменилась, став абсолютно открытой. Той самой, которой я ждал несколько недель, поэтому, разумеется, мне нужно было всё испортить.

— Тебе ведь сейчас до жути хочется меня поцеловать, да?

Она фыркнула, игриво толкнув меня в грудь.

— Не будь идиотом. Мне хочется ударить тебя по лицу.

— Своими губами?

— Чейз…

— Признай это. Ты таешь. Я неотразим.

— Ты невыносим, — сказала она, но при этом смеялась, и это было самое прекрасное из всего, что я когда-либо видел.

Она подалась вперед и прислонилась своим лбом к моему.

У меня перехватило дыхание, совсем чуть-чуть.

Акула медленно всплыла и замерла в ожидании броска; всё ее внимание сфокусировалось на тех нескольких дюймах, что разделяли наши губы, а всё остальное внутри меня стихло, чтобы уступить ей место.

— Селена.

Она приподняла лицо, коснувшись своим носом моего.

Я закрыл глаза, в ожидании, когда наши губы встретятся, как вдруг…

— Убери от нее руки, Перес.

Грёбаные млекопитающие.

К нам топал этот тюлень Эллиот — и на этот раз он был не один. Под его рукой примостилась девушка: ее фиолетовые волосы ловили неоновый свет, в одной руке был стакан с выпивкой, а на лице играла резкая улыбка. Магия исходила от нее волнами, неконтролируемая; крошечные электрические разряды щекотали мне нос.

Рядом с ней Эллиот весь подобрался, став одновременно более расслабленным и более напряженным. Его рука широко легла ей на талию, словно боясь, что она может от него улететь.

Акула во мне поняла это мгновенно.

Насытившаяся пара.

Хотя выглядели они оба не то чтобы очень уж насыщенными.

Возможно, именно поэтому Усатый был в таком паршивом настроении, а магия Вайолет сходила с ума.

С какого перепугу он вообще лезет к Селене, когда у него на руке висит эта новая ведьма? Когда Селена — моя?

Акулу это обрадовало.

Моя.

Но этот таскающий трибуны ночной перекус стоил мне крайне романтичного поцелуя с Селеной, которая отступила на шаг; улыбка исчезла с ее лица.

А вот это было непростительно — и для меня, и для акулы.

Вся эта энергия перетекла в менее приятную часть меня, и эта часть не была злой. Злость — это горячо и глупо. Это было нечто более древнее и терпеливое — первобытное желание существа, нашедшего цель и не видящего причин не разорвать ее на куски.

Мое сердцебиение замедлилось, зрение сузилось, пока не остался только он. Я позволил ему увидеть мои акульи зубы.

— Эллиот. Какой нежеланный сюрприз. Разве ты не должен быть занят спасением каких-нибудь черепах?

Он сердито уставился на меня, что для добычи выглядело даже очаровательно.

— Не думал, что акулы любят вечеринки. Слишком много свидетелей, когда они впадают в безумие.

Осторожнее. Ты даже не представляешь, Усатый, насколько ты к этому близок.

Я взглянул на Селену: она смотрела только на меня. Она хмурилась, но я прекрасно понимал, что скрывалось за этим взглядом.

Покажи мне, на что ты способен, Перес.

Моя девочка. Такая же любительница соревноваться, и почти такая же дикая, как и я.

— Смотря когда. Иногда в толпе охотиться даже проще.

Я позволил взгляду скользнуть по женщине рядом с ним, и, о, Эллиоту это совсем не понравилось. Он начал что-то там вякать в мою сторону, но где-то через предложение мне наскучило, и я перестал слушать. Акулу не волнует мнение морских львов и всё в таком духе.

— Ты всегда столько лаешь? — спросил я после того, как он всё никак не мог заткнуться.

Я чувствовал взгляд Селены сбоку, словно солнечные лучи, и акула приосанилась под ним, потому что какой-то древний инстинкт решил, что она должна это увидеть. Она видела мою полуобращенную форму — ну, делала с ней гораздо больше, чем просто видела, — и пришло время показать ей всё остальное. Хищника.

Я хотел повыделываться перед Селеной, а не забить друг друга насмерть языками.

— Ты подобрался слишком близко к моим людям. Обычно в таких случаях я кусаю, — огрызнулся Эллиот.

О, крутой парень, да?

Я наконец-то оторвал взгляд от Селены и снова перевел его на его девчонку.

— Должен сказать, мужик. Прыгаешь явно выше своей весовой категории. И как только парню, от которого несет рыбозаводом, удалось отхватить такую?

Рука Эллиота крепче сжалась вокруг нее.

— Не смей.

— Осторожнее, щенок. Звучишь так, будто защищаешь территорию.

Наконец-то.

Для оборотня эти слова были как наркотик, пробуждающий инстинктивную потребность защищать то, что принадлежит ему. Мое сердце забилось еще медленнее, акула умоляла пролить кровь — совсем чуть-чуть. А где-то на задворках сознания я отметил, как та часть меня, которая воспринимала всё это как игру, затихает: человек уступал штурвал.

— Потому что так и есть, а ты на моей территории.

Хорошо, но недостаточно.

Если я хотел, чтобы дело зашло дальше пары ударов, мне нужно было, чтобы он потерял контроль.

— Было бы жаль, если бы твоя маленькая водная ведьма вляпалась во что-нибудь грязное.

— Перес.

Вся его туша морского льва подобралась, свободная рука сжалась в кулак; каждый защитный инстинкт, которым он обладал, сработал одновременно — в точности как я и планировал.

— Что? — Я развел руками. — Какой обидчивый. Ей вообще разрешено разговаривать, или ты и это делаешь за нее?

Девушка с фиолетовыми волосами лишь потягивала свой напиток, и, что гораздо важнее, Селена всё еще не сводила с меня глаз.

— Чейз… — низко произнесла Селена, предупреждающе, но ее магия искрилась под кожей. От меня ей было этого не скрыть.

— А что, я виноват, что эта шавка не может удовлетворить свою…

Этого оказалось достаточно.

Эллиот отпустил ее и бросился на меня; акула была готова, уже перенося вес…

Он ударил меня всем весом, без малейшей техники. Мы вместе повалились на песок, его плечо впечаталось мне в грудину, и воздух вырвался из меня с кряхтением.

Акуле было плевать.

Акула была в восторге.

Я подвел предплечье ему под челюсть, толкнул, скручивая, и мы перекатились: неоновые огни смазывались по небу каждый раз, когда мы переворачивались. Он был сильнее меня.

Я был быстрее.

Он замахнулся кулаком, словно кувалдой, а я пригнул подбородок, чтобы принять удар на боковую часть черепа, а не в висок. От боли у меня потемнело в глазах — губа оказалась разбита, но я всё равно рассмеялся.

— Может, ты всё-таки не просто перекормленный маскот из океанариума.

— Заткнись, — он врезал мне коленом по ребрам, и они возмущенно хрустнули.

Я подсек его ногу, использовал его же инерцию и перевернул нас. Удержал его под собой на полсекунды, прежде чем он начисто меня скинул; мы оба вскочили на взрытый песок, тяжело дыша и кружа друг вокруг друга.

Во рту чувствовался вкус крови.

Моей собственной.

Акула распробовала ее и стала еще громче; древний, глубокий гул безумия зазвучал в ушах, нашептывая, что следующий удар не обязательно должен быть кулаком.

В ход могли пойти зубы.

Потому что она была моей.

А я никому не отдаю то, что принадлежит мне.

Эллиот это увидел. Что бы там ни отражалось на моем лице, он это увидел — и заколебался.

А я — нет.

Я бросился вперед, метя вниз…

И тут сто тридцать фунтов разъяренной ведьмы врезались мне в бок, сбив меня на задницу.

— МАЛЬЧИКИ. ХВАТИТ.

Селена навалилась на меня всем своим весом, прижав предплечьем мою ключицу к песку. Ее глаза пылали, магия искрилась — тот самый огонь, от которого у меня всегда подкашивались колени. Позади нее замер Эллиот, потому что никто в здравом уме не станет шевелиться, когда Селена Торрес выглядит вот так.

К счастью, я был не в здравом уме.

Акула успокоилась, удовлетворенная ее тяжестью на мне, и мои руки инстинктивно обвились вокруг ее талии. Вся та кровь, что до этого питала только мой акулий мозг, тут же нашла себе применение получше.

— Эллиот, я в порядке. — Она сердито посмотрела на меня сверху вниз. — Чейз, ты мудак. Вам обоим нужно перестать меряться чле…

Эллиот кашлянул и оттащил Вайолет подальше.

— Не думаю, что тут есть с чем сравнивать, Торрес. — Я подался бедрами ей навстречу, совсем чуть-чуть; она вздрогнула, прежде чем взять себя в руки, крошечные искры магии скопились на моей коже под ее светящимися пальцами.

— О нет, абсолютно нет. — Селена слезла с меня; я обиженно выпятил губу, и моя разбитая губа отозвалась болью. Она закатила глаза, но всё же протянула руку, чтобы помочь мне встать.

Эллиот что-то крикнул мне в ответ, но прежде чем я успел отреагировать, она схватила меня за плечо и развернула к себе.

— Шевели ластами, Ариэль. Пока та морская ведьма не пришла за должком.

Я оглянулся на нее через плечо.

— Я просто скажу ей, что я парень одной-единственной ведьмы.

Она так и не убрала руку с моего плеча, направляя меня вверх по пляжу, подальше от прощальных выкриков Эллиота, пока басы не поглотили их. Ребра ныли, губа пульсировала, а я всю дорогу ухмылялся как идиот, потому что она меня так и не отпустила. Будто я тоже был ее.

Селена наконец остановилась у кромки воды, опустила руку и развернулась ко мне.

— О чем ты вообще думал? — требовательно спросила она.

— О том, что этот болтливый ластоногий пытался влезть между нами.

Ее глаза слегка расширились.

— Ты ревновал к Эллиоту?

Да.

— Нет. Просто подумал, что это полный отстой, когда парень, у которого есть своя пара, так усердно старается…

— Подожди. — Она подняла руку. — Кэтрин — пара Эллиота? Откуда ты вообще мог это знать?

Я пожал плечами, стряхивая песок с воротника.

— Просто оборотничьи штучки.

— Значит, ты знал. — Она скрестила руки на груди. — Ты знал, что у него есть пара, что он ничему не угрожает, и всё равно спровоцировал его на драку в песке. Зачем?

— Ты же знаешь, как мне нравится, когда ты на меня кричишь, Торрес.

Повисла секундная пауза, а затем она рассмеялась — тем самым настоящим смехом, который резонировал в ее груди, — и от этого звука всё внутри меня, включая акулу, успокоилось.

— О, я знаю. — Селена прикусила губу, и в ее ухмылке проскользнуло что-то лукавое. — Знаешь, пару раз мне показалось, что вы двое скорее поцелуетесь, чем начнете махать кулаками.

— Значит, я был прав. — Я ухмыльнулся, наклоняясь ближе. — Тебя это заводит. Это я тут акула, но почему-то именно ты почувствовала вкус крови.

Она не стала отрицать. Просто посмотрела на меня снизу вверх; неоновый свет скользил по ее лицу. А потом ее ухмылка стала абсолютно дикой, и на одну искреннюю секунду я испугался за свою жизнь.

— Что? — спросил я.

— Как насчет того, чтобы сходить на настоящую вечеринку, Перес?

— Уже почти полночь.

Она рассмеялась.

— О, ночь только начинается.

Я пробыл на заднем дворе не больше тридцати секунд, как какая-то случайная тиа всунула мне в руку банку пива Modelo, и ко мне пристала женщина, которой на вид было лет сто пятьдесят.

— Побресито, такой худенький, — сказала она.

В следующее мгновение в моей другой руке оказалась бумажная тарелка, настолько доверху набитая рисом, фасолью, каким-то мясом и лепешками, что я удивился, как она еще не схлопнулась под собственной тяжестью.

— Грасиас, мамасита. — Я подмигнул ей, и она больно ущипнула меня за щеку.

— Не флиртуй со мной, кокето. Ты этого не переживешь.

— Абуэла, он очень хрупкий. Поосторожнее с ним.

Рядом со мной материализовалась Селена, и ее абуэла ущипнула ее за щеку куда нежнее, как я успел заметить, прежде чем скрыться в толпе. Селена перевела взгляд с моих занятых рук на мое лицо и ухмыльнулась.

— На вечеринках у Торресов никто никогда не остается голодным.

— Я уже понял.

Музыка играла громко и зажигательно; задний двор был забит под завязку людьми, которые разговаривали, танцевали, а парочка, возможно, даже пыталась подраться, хотя их быстро разняли. Над головами свисали гирлянды с лампочками, заливая всё вокруг теплым светом. Кто-то поставил складной стол, прогибавшийся под таким количеством еды, какое эта толпа ни за что бы не осилила: гора карне асада, всё еще шипящего с гриля, миски с рисом, фасолью и пико-де-гайо, стопка лепешек, завернутых в кухонные полотенца, чтобы не остыли. От гриля, где двое тиос спорили из-за мяса, валил дым. Дети носились между ног взрослых, несмотря на то что был уже почти час ночи. Весь двор пах цитрусами и древесным дымом, а сквозь музыку можно было разобрать три разных разговора на двух языках одновременно, и ни один из них не был тихим.

Это было хаотично и многолюдно.

И никто здесь ни перед кем не притворялся.

Это был дом.

Я выдвинул стул из-за ближайшего столика, но обнаружил, что он уже занят спящим малышом.

Селена усмехнулась, забрала у меня тарелку, завернула немного мяса в лепешку и поднесла ее к моему рту. Я откусил, возможно, специально прихватив и ее пальцы, и издал очень немужественный стон.

— Блядь, как же вкусно.

— Ты еще даже не пробовал моле.

Я поднял взгляд и увидел Лупе, которая хлопотала над своей кастрюлей на уличной горелке, медленно помешивая варево и не особо на него глядя.

— Нужно еще минут двадцать, — сказала она в пустоту. — Антонио всегда говорит, что я тороплюсь. Он любит потемнее. — Пауза. — Любил. Любит. Да пофиг.

Мы с Селеной переглянулись и подошли к ней.

— Как по мне, пахнет идеально.

— Оно еще не готово. — Лупе еще раз помешала варево, затем отложила ложку и вытерла руки о фартук, выдавив из себя улыбку, которая так и не коснулась глаз. — Извините. Ешьте. Тут много. У нас всегда много.

Она уже собралась ускользнуть, но Селена схватила ее за плечо.

— Что случилось?

— Я его выгнала. Он обозвал меня, а я просто… я просто больше не хотела с этим мириться.

— Он причинил тебе боль? Я надеру ему задницу, если он только попытался… — Я бы, наверное, сделал гораздо больше: акула во мне явно не насытилась сегодня вечером.

Она покачала головой.

— Нет, он просто ушел. После шести лет, он даже не…

Она закрыла лицо руками и разрыдалась; Селена крепко ее обняла.

— Всё хорошо, миха. Ты заслуживаешь гораздо большего.

Селена посмотрела на меня поверх плеча своей убитой горем кузины. Ее взгляд метнулся между Лупе и танцполом, и я всё понял.

— Это его потеря, Лупе. У этого парня ни вкуса, ни мозгов. Я всерьез говорил то, что сказал тогда у вас на кухне.

Лупе издала влажный, икающий смешок.

— Ты разглядел в нем за две минуты больше, чем я за шесть лет.

— Не все могут быть такими же умными и красивыми, как я, но это мой крест, и я его несу.

Вот она, снова эта улыбка.

Селена прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и это было единственной наградой, которая мне требовалась.

— Так могу я пригласить шеф-повара на танец, или она слишком занята? — Я протянул ей руку.

Лупе перевела взгляд с меня на Селену, которая ободряюще кивнула. Она взяла мою руку, и я повел ее на танцпол.

Лупе хорошо танцевала, но начала скованно, нервничая. Мы двигались целомудренно, моя рука почтительно лежала на ее спине, и я вел ее в медленном ритме. Но точно так же, как я умел читать волну, я прочитал, как ей нравится двигаться, и когда музыка ускорилась, я не дал ей погрузиться в хандру. Вскоре она уже кружилась в моих руках, и теплая улыбка, которую я видел на ее кухне, вернулась.

— Знаешь, — заметила она, переводя дыхание между поворотами, — судя по тому, как Селена о тебе отзывается, я ожидала увидеть ряды острых зубов. Ну, или хотя бы хвост.

— Только в полнолуние.

— Она назвала тебя… — Лупе наморщила нос, вспоминая, — «спонсируемым тусовщиком из братства с комплексом бога».

— А это, кстати, весьма неплохо. — Я раскрутил ее от себя и притянул обратно. — Если она не будет осторожна, «РипТайд» может нанять ее писать рекламные тексты.

Это вызвало у нее настоящий смех — всё еще со слезами на глазах, но настоящий; и на другом конце двора я увидел Селену, которая смотрела, как я рассмешил ее кузину, и мягко улыбалась.

Затем Лупе прищурилась, всё еще поддразнивая, но теперь изучая меня более пристально.

— Дело в том, что она много о тебе говорит. Как будто постоянно о тебе думает… — Она не закончила фразу.

И под мерцающими лампочками гирлянд, в ароматах чили и цитрусов, в толпе, где никого не назовешь незнакомцем, но которая знала тебя так близко, что это могло бы задушить, я тоже захотел быть узнанным.

— Что ж, это чувство взаимно.

Лупе приподняла бровь.

— А ты ей об этом говорил?

Песня закончилась, и я не ответил.

Затем музыка сменилась.

Кто-то из младших кузенов завладел проводом AUX и включил гораздо более быструю музыку, из-за чего некоторые люди разошлись по краям площадки, в то время как другие, наоборот, сбежались из-за своих столиков. Лупе, издав громкий «грито», закружилась в сторону какого-то кузена, а передо мной вдруг оказалась Селена с поднятыми бровями.

— Ладно, звезда серфинга. Теперь моя очередь.

Я поймал ее руку, установил рамку и увлек ее в танец — быстрая работа ног, повороты, наклоны — и она отвечала мне на каждый счет, смеясь, ее волосы разлетались во все стороны.

Она была мощной силой на волейбольной площадке, и такой же силой она была здесь: читала мое ведение, предугадывала, подстраивалась, бросала вызов.

Весь двор обратил на нас внимание.

Кто-то присвистнул.

Я раскрутил ее и снова притянул к своей груди. Она тяжело дышала и улыбалась, глядя на меня снизу вверх.

И вот она снова. Светилась.

— И где, — потребовала она ответа между поворотами, — ты научился танцевать кебрадиту?

— Должны же у мужчины быть свои секреты, Торрес.

— Абсолютно нет. Профессиональный серфер, диджей, а теперь еще и танцор. Это просто нечестно.

— Возможно, я полон множества талантов.

— Возможно, ты просто выпендриваешься.

— Ради тебя? Всегда.

Я наклонил ее, просто чтобы посмотреть, как она закатит глаза вверх тормашками, и она рассмеялась. Мне впервые за много лет было так легко в собственной шкуре. Мои пальцы погрузились в мягкую ткань ее платья и теплую плоть под ним. Я притянул ее ближе, чтобы чувствовать, как колотится ее сердце, и не хотел, никогда не хотел ее отпускать.

— Селена.

Она напряглась в моих объятиях.

Одно слово, и женщина, которую я держал, изменилась у меня на руках. Я поднял ее из наклона, и она выскользнула из моей хватки. Музыка продолжала играть, но мы остановились. Я повернулся, чтобы найти источник голоса.

Марина Торрес стояла на краю патио, одетая для совершенно другой, куда более пафосной вечеринки, чем та, на которой находилась.

Селена сжалась прямо у меня на глазах. Это была не та упрямая, яростная женщина, которую я знал, и не та девушка с дежурной улыбкой для клиентов.

Это было нечто худшее. Она стала маленькой, словно кто-то погасил весь тот свет, что лился из нее. Я посмотрел через двор на женщину, которая это сделала.

Ее мать.

Ее семья.

Ее главный противник.

Скажи это моей матери.

— Ты раскраснелась, — произнесла Марина достаточно приятным тоном. — В такую жару нужно быть осторожнее. И это… — легкий жест в сторону распущенных волос Селены, ее босых ног на траве, всего ее радостного беспорядка, — ну. Люди ведь смотрят, миха.

Она обратила свою любезность на меня.

— Чейз, как чудесно снова вас видеть.

— Миссис Торрес. — Я не отпустил руку Селены. Она попыталась высвободить ее, но я легко удержал, сделав вид, что не заметил. — Надеюсь, вы приятно проводите вечер.

— О да. — Теплота осталась на ее лице, но в следующих словах я услышал лед. — Знаете, я ждала вас в «Соленой сирене» тем вечером. Я освободила весь вечер, чтобы обсудить ваши волны, а вы просто сбежали. — Легкий, уязвленный смешок, исключительно для публики. — Я сидела там как дура.

— Кое-что случилось.

— Ммм. Что ж. — Она снова нацепила улыбку. — Теперь-то вы здесь. Пройдемтесь со мной — буквально на пять минут. Я многое могу сделать для человека в вашем положении, а океан бывает весьма избирателен в том, кому он благоволит. Нам стоит поговорить до начала трансляции.

Она протянула руку в сторону более тихого конца патио.

Она была так уверена, что я ее приму.

— Я пас, спасибо.

Уверенность дрогнула.

— Всего пять минут…

— Я сейчас занят. — Я кивнул в сторону танцпола позади нас. — Но спасибо за предложение.

— Чейз. — Голос Селены был тихим. Она напряглась рядом со мной, уже справляясь со своим разочарованием. — Всё в порядке. Иди поговори с ней. Это просто бизнес, я не…

— Но это не так. — Я не сводил глаз с Марины. — В смысле, что всё в порядке. Я пришел на эту вечеринку ровно по одной причине, и не ради того, чтобы проводить деловые встречи.

Губы Марины сжались в тонкую линию.

А затем я это увидел: в ход пошел мягкий голос, очарование человека, который всегда добивается своего.

— Понимаю. Что ж, я надеялась, что вы настроены более серьезно. Мужчина с реальными перспективами редко проводит выходные на маленькой вечеринке на заднем дворе, танцуя с… — ласковый, уничижительный взгляд на собственную дочь, — ну. Это мило. Но лето ведь не длится вечно, не так ли? Селена прекрасно это понимает.

— Забавно.

Селена замерла рядом со мной, словно каменная статуя.

— Я бывал на многих крупных мероприятиях. Спонсорские гала-ужины, церемонии награждения — ну, знаете, всякое такое. — Я обвел взглядом двор: дым от гриля, смех, улыбающуюся и всё еще танцующую Лупе. — И ни одно из них не стоило танца с вашей дочерью. Так что, пожалуй, я вернусь к этому занятию, если вы не против.

Любезная маска удержалась на ее лице, но в глубине глаз бушевала буря.

Хищник во мне узнал другого хищника.

Я полностью это проигнорировал.

— Как очаровательно, — заметила Марина.

— Бывает, находит. — Я поднял руку Селены, ту самую, которую всё еще держал, когда музыка снова заиграла быстрее. — Прошу прощения.

Я увел ее обратно в центр импровизированного танцпола, подальше от матери, и почувствовал, как она возвращается к себе с каждым ударом ритма.

— Тебе не обязательно было это говорить, — сказала она сквозь музыку.

— Это всё было правдой.

Она прикусила губу.

— Она заставит тебя за это заплатить.

— Пусть выставит мне счет. — Я раскрутил ее и притянул обратно. — Танцуй, Торрес. Твоя абуэла смотрит, а я пытаюсь произвести хорошее впечатление.

Музыка стала еще быстрее, и я не собирался давать ей поблажек. Я кружил ее снова и снова, пока у нее не осталось другого выбора, кроме как сосредоточиться на работе ног, а не на том, что там варилось у нее в голове. Я наблюдал, как напряжение снова тает, как она находит себя, находит свое тело.

С краев площадки люди начали раз за разом выкрикивать: «Киебрала!», и я крепче обхватил ее за талию, чтобы мы могли двигаться еще быстрее.

— Полегче, пендехо!

Но улыбка вернулась, и она не сбилась ни на единый шаг.

— Не волнуйся, Селена. Я тебя не сломаю.

Песни постепенно стихали, а Чейз так и не отпускал меня: одна рука покоилась у меня на пояснице, другая всё еще сжимала мою. Гирлянды над головой слились в размытое золотое свечение. Моя мать удалилась на поиски своей покорной публики, и чем дальше она отходила, тем легче мне становилось дышать.

— Ты в порядке?

Он не стал делать из этого проблему. Просто поудобнее перехватил руку на моей спине; это теплое давление успокаивало.

Я кивнула.

— Она жестокая, этого у нее не отнять. Каждый раз бьет по самым больным местам.

— Это так очевидно?

— Я тоже хищник, Торрес. И я узнаю атаку, когда ее вижу. — Он медленно покружил нас. — Если тебе от этого легче, она не права.

— Насчет чего?

— Насчет всего. — Он посмотрел на меня сверху вниз. — Иногда люди с исключительным талантом забывают, сколько труда потребовалось, чтобы достичь вершин, как усердно они сами ради этого работали. И они никогда не замечают этого в других. Но то, что ты построила здесь, Селена? Это потрясающе. Ты создала сообщество, нечто такое, что отдает больше, чем берет. Не забывай об этом.

Мне нечего было на это ответить, поэтому я просто прижалась лбом к его ключице и позволила ему вести в танце. На несколько тактов я позволила себе просто быть в его объятиях — не контролировать чужие эмоции, не готовиться к очередному удару.

В безопасности.

Это было настолько чуждое чувство, что я почти не узнала его.

Когда песня закончилась, я не стала отстраняться.

— Поехали ко мне, — пробормотала я ему в рубашку.

Он замер.

— К тебе?

— Именно это я и сказала.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня; на его лице читалось осторожное выражение, словно он думал, что ослышался.

— Не усложняй.

— Я не усложняю. — Но он всё еще вглядывался в мое лицо, и его привычной легкой ухмылки не было и в помине. — Я просто хочу убедиться, что ты действительно хочешь меня впустить.

Честный ответ был прямо здесь, рядом с той золотой магией, которая наполняла меня каждый раз, когда он был рядом; ответ, ожидающий, когда же я пойму, что это всегда было нечто большее, чем просто секс-магия. Ночь была теплой, и он встал между мной и моей матерью, даже не моргнув, несмотря на то, что она предлагала ему волны, триумфальное возвращение и лайки в соцсетях. Все преграды, которые я воздвигла — он просто турист, спонсируемый корпоративный мудак, невыносимый, эгоцентричный тусовщик из братства… он всё равно уедет — всё это с грохотом рухнуло, когда его рука легла мне на поясницу, а его сердце билось в такт моему.

— Я хочу… — Я заставила себя выдержать его взгляд. — Я хочу, чтобы этой ночью были только ты и я. Никаких сделок, никакой магии…

— И никаких черепах? — спросил он; ухмылка начала возвращаться.

— Пендехо, я тут пытаюсь быть с тобой искренней. — Я нахмурилась.

Он рассмеялся, поднес мою руку к губам и нежно поцеловал костяшки пальцев.

— Хорошо, — выдохнул он.

И ни капли шутки в голосе.

— Хорошо?

— Хорошо.

И, поскольку он не мог удержаться, уголок его рта пополз вверх.

— К концу ночи я буду знать все твои секреты.

— Узнаешь три. Может быть.

— Я вытяну и остальные. — Затем, тише, только для меня, без всякой игры на публику: — У меня есть время.

Он взял меня за руку, позволяя увести его из света в темную, звездную ночь.

***

Я возилась с ключами у двери, промахиваясь мимо замочной скважины смущающее количество раз.

Чейз обнял меня сзади, зарывшись носом в мои волосы.

— Нервничаешь, Торрес?

Я наконец-то вставила этот дурацкий ключ в эту дурацкую скважину.

— Нет. Мы ведь уже делали это раньше.

— Тогда почему ты дрожишь?

Его зубы скользнули по коже под ухом.

— Я не дрожу.

Я дрожала. Блядь, в прошлый раз он был наполовину акулой, и я нервничала меньше, чем сейчас. Потому что тогда всё крутилось вокруг него, а сейчас — вокруг меня. Вокруг того, что я заявляла о своих желаниях, а это означало признать не только то, что я хочу его, но и то, что я хочу, чтобы он остался.

— Чейз… — Что, черт возьми, я должна была сказать? Ты мне нравишься? Пожалуйста, выбери меня, а не свою потрясающую жизнь?

Нет, потому что был куда более пугающий вариант. Забери меня с собой.

— Ты ведь надела это платье сегодня, чтобы я мог пялиться на это, да? — Он провел мозолистым большим пальцем по едва заметному синяку на моей шее. Он снова это делал; давал мне путь к отступлению.

— Может быть.

— Мне понравилось. — Он целовал нежную кожу. — Какая-то часть меня жалеет, что всё так быстро зажило. Мне нравится идея оставлять на тебе свои метки.

— Чтобы, когда твой цирк уедет из города, я тебя вспоминала? — Так было проще. Просто выплеснуть всё сейчас, чтобы обошлось без обид, хотя мое сердце знало, что для этого уже слишком поздно.

Он развернул меня так, что я прижалась спиной к металлической сетчатой двери.

— Я начинаю серьезно уставать от того, что ты постоянно пытаешься от меня сбежать, Селена. — Он был так близко, и его глаза были черными до самых краев.

— Я думала, тебе нравится сам процесс охоты, Чейз. — Мое сердце колотилось, но я не боялась его. Я боялась того, насколько сильно мне потом будет больно.

— Не с тобой, и не теперь. — Он откинул мои волосы назад и наклонился, снова целуя синяки. — Я… я не могу дышать, когда тебя нет рядом, Селена. Всё остальное — эти соревнования, мой спонсор, черт, даже сам серфинг — всё это душит меня. А ты… ты как кристально чистые тропические воды. Когда я с тобой, я могу быть просто Чейзом, и я надеялся, что ты сможешь быть просто Селеной. Только ты и я.

Я искала подвох, шутку, но нет: его стены были полностью разрушены. Я видела мужчину, который защитил мою кузину, который бросал мне вызов на каждом шагу так, как никто другой никогда не осмеливался, и который зажег меня изнутри — моя магия поняла это еще до того, как осознало сердце.

— Чейз, через несколько дней ты уедешь…

— Кто сказал? Да, у меня в расписании пара соревнований, но я же говорил: у меня есть время, Селена. Для тебя у меня есть всё время мира.

— Ты останешься? — Мои пальцы крепче сжали его бицепсы.

Он ухмыльнулся.

— Я останусь так надолго, как ты мне позволишь, детка.

Я схватила его за волосы и поцеловала. Поцеловала, потому что никогда не хотела отпускать. Он навалился на меня всем весом, подхватил под бедра и поднял так, что я обвила ногами его талию.

Он повозился с дверью, но всё же открыл ее и понес меня вверх по лестнице, не отрываясь от моих губ; затем он попытался занести нас в комнату Лупе, я хихикнула и указала ему на другую. Он пинком распахнул дверь и сбросил меня на кровать, но вместо того, чтобы опуститься следом, остался стоять и оглядел комнату.

— Просто проверяю, не висят ли у тебя уже мои постеры, — сказал он, ухмыляясь мне сверху вниз.

— Мне это ни к чему, когда у меня есть оригинал, — бросила я в ответ, стягивая с него шорты. Его глаза полыхнули диким огнем, но я не была уверена, от моих ли слов, или от того, как я обвела языком головку его члена.

Не успела я продолжить, как он положил руку мне на плечо и толкнул меня на спину; навалившись сверху, он устроился между моих бедер и снова поцеловал, его язык медленно сплетался с моим.

— Осторожнее с губой, Чейз.

— Плевать, — его руки скользнули от моих бедер вверх, стягивая платье через голову.

Затем он спустился обратно, запоминая каждый изгиб, словно видел меня впервые.

— Ты такая, блядь, красивая.

Я вцепилась в край его футболки, стягивая ее, и позволила кончикам пальцев скользнуть по шестиугольному узору татуировки под его челюстью и ниже, по груди. Мы оба были полностью обнажены.

Он качнул бедрами, скользя всей длиной члена по моей киске, но так и не входя. Он прикусил мою шею; острая боль вспыхнула, когда он задел синяк. Я тихо застонала, двигаясь вместе с ним.

— Чейз, ты мне нужен.

— Правда, детка?

Я прикусила губу, но кивнула.

— Ты мне нужен. — Я провела ногтями по его щеке и посмотрела глубоко ему в глаза. — Мне нужен весь ты, Чейз Перес.

Он улыбнулся — той самой настоящей улыбкой, которую я так любила, — а затем снова поцеловал меня, растягивая меня долгим, медленным толчком.

Я застонала, проведя языком по его пирсингу, и он крепко прижал меня к себе. Я не торопила его. И не хотела торопить. Мне хотелось быть так близко к нему, как только могут быть близки два человека, и как можно дольше. Он перекинул мои ноги себе на талию и толкнулся глубже, и когда он проскользнул по тому самому идеальному месту внутри меня, моя кожа засветилась, пульсируя в такт его движениям.

Моя магия не искрила. Не вырывалась наружу, не била дугами. Она просто двигалась вместе с ним, медленно нарастая во что-то, что, как я знала, могло меня уничтожить; но я приветствовала это, потому что впервые за долгое время знала: я подниму глаза, а он будет там, смотреть на меня в ответ.

— Чейз, я…

— Знаю, детка. — Он снова поцеловал меня, не дав договорить. — А теперь отпусти контроль ради меня. Я держу тебя. Я всегда буду тебя держать.

И я отпустила. Моя спина выгнулась, так что он терся о меня снова и снова, и я позволила себе издавать любые звуки, какие только хотела. Я бесстыдно цеплялась за него и доверяла ему довести меня именно туда, куда мне было нужно.

— Вот так, хорошая моя. Кончи для меня, — пробормотал он мне в ухо, тяжело дыша; я чувствовала, как он дрожит под моими пальцами.

Я разлетелась на куски, крепко сжимая его ногами и киской, и он снова укусил меня в то же самое место. Клянусь, я слышала, как он пробормотал: «Моя», пока его бедра беспорядочно пульсировали.

Минуты тянулись, пока мы лежали, тяжело дыша, и ни один из нас не хотел отпускать другого. Он нежно целовал мою покрытую синяками шею, затем спустился к груди и животу, пока не прижался к нему щекой. Я зарылась пальцами в его волосы, рассеянно поглаживая, пока он не издал удовлетворенный вздох.

— Думаю, океан всё еще знает, о чем говорит, — пробормотал он в мою кожу.

— Что ты имеешь в виду?

— Это место особенное.

Горький смешок сорвался с моих губ прежде, чем я успела его сдержать.

— Бухта Полумесяц? Особенная?

Он поднял голову, провел большим пальцем по моей щеке, затем по нижней губе.

— Она же создала тебя, верно?

Я тихонько вздохнула, и он нежно поцеловал меня в губы, после чего перевернулся на спину, заложив руки за голову.

— Ну, сезон серфинга длится не круглый год. В межсезонье я буду здесь, и, может быть, смогу выманить тебя к себе. Я, конечно, не такой вкусный, как моле Лупе, но, держу пари, смогу вытаскивать тебя отсюда хотя бы пару раз в год. Черт, может, мы даже запишем тебя на какие-нибудь открытые турниры. AVP и WSL делят кучу площадок — могли бы жить вместе во время сезона. — Он снова ухмылялся.

— А что, всё так просто? Ты серфишь, а я просто магическим образом ворвусь в мир волейбола будучи никем, и…

— Эй, прекрати. — Он взял меня за подбородок. — Ты — Селена, мать твою, Торрес, восходящая звезда TikTok и владелица малого бизнеса. Ты не «никто». Ты — история грандиозного возвращения, которая только и ждет своего часа, а уж я-то знаю из надежных источников, как люди обожают такие истории.

— Чейз, в моей жизни ничего не давалось так просто.

— А ты хоть раз позволяла этому случиться?

Он посмотрел на меня сверху вниз, затем обнял за плечи и притянул к себе так, что мне не оставалось ничего другого, кроме как прижаться к его груди.

— Ты боец, Селена. Ты сражалась за этот пляж, за этот город, даже за этих проклятых черепах. И боже, как же я люблю в тебе этот бойцовский дух, детка. Но не забывай бороться и за то, чего хочешь ты сама. Позволь хорошим вещам случаться с тобой. Ты их заслуживаешь.

Он действительно видел меня, не так ли?

— А что, если я не знаю, как это делается?

— А ты когда-нибудь пробовала?

Нет. Я всегда выбирала трудный путь — какой-то врожденный комплекс мученицы. Но, может быть, только может быть, в этот раз я могла бы выбрать то, чего хочу я. Может быть, я могла бы перестать искать одобрения у той, которой, очевидно, всегда было плевать, и просто взять то, что хочу.

— К тому же, в твоей жизни теперь есть я, а я невероятно легкий на подъем. — И эта дурацкая, блядь, великолепная ухмылка.

— Пендехо. — Я поцеловала его и прижалась к его боку, позволяя его теплу убаюкать меня, пока я не провалилась в глубокий, счастливый сон.

***

На следующее утро я проснулась в теплой дымке. Никакого будильника, никаких сожалений, никакой ноющей боли под ребрами, напоминающей обо всем, чем я не смогла стать. Только более глубокая, куда более приятная боль.

Чейз всё еще был здесь.

От этого я немного растаяла.

Он лежал на животе, закинув на меня руку, и крепко спал. Его защита была снята, тщательно выверенного лица Эль Тибурона не было и в помине. Просто мужчина со взъерошенными блондинистыми волосами, заживающей разбитой губой и татуировкой, каждую деталь которой я теперь знала наизусть.

Он остался.

Он остался так, словно это было легко, словно это было само собой разумеющимся, и в утреннем свете всё в моей квартире выглядело лучше, чем было на самом деле — включая ситуацию, в которой я оказалась по уши.

Я позволила себе насладиться этим.

Целых пять минут быть счастливой и не сопротивляться этому.

Я лежала, слушала его дыхание, смотрела, как подрагивают его ресницы, и больше ни о чем не думала.

А затем я встала, потому что мне нужно было открывать закусочную, а в мое окно стучала чайка.

— Извращенец, — прошептала я Эль Сольдадо, и он каркнул в ответ.

Чейз простонал, и я наклонилась над ним, целуя его в щеку.

— Спи. Мне нужно открывать закусочную.

Он хрюкнул, но, не открывая глаз, поймал мое лицо руками, поцеловал один раз, затем перевернулся на другой бок и тут же снова уснул.

Я ухмылялась всю дорогу до «Укуса акулы», пока Эль Сольдадо парил у меня над головой. Клянусь, вид у него был подозрительно самодовольный.

Я успела поднять рольставню лишь наполовину, когда разразилась буря.

Годы наблюдения за настроением моей матери сделали меня гиперчувствительной к ее ауре. Я подняла дверь до конца, обернулась — и вот она: в солнцезащитных очках, хотя солнце едва взошло, и выглядит безупречно.

— Ты светишься. — Это прозвучало не как комплимент, а скорее как обвинение.

— Еще рано, мама. Мы закрыты.

— Я тебя не задержу. — Она окинула закусочную взглядом, как делала всегда — оценивая ее для покупателя, который никогда не придет. — Я хотела поговорить с тобой до выходных. Насчет мальчика Переса.

— Тут не о чем…

— Он опозорил меня вчера вечером. — Ах да, опозорил тем, что выбрал меня, а не ее. Никто раньше так не делал. — На глазах у моих людей. Отказался от совершенно разумного разговора ради каких-то там танцулек. Я спустила это на тормозах, потому что ты, казалось, веселилась, а с тобой это бывает так редко. — Она поставила свою сумочку на мой чистый прилавок. — Но я обдумала это, и была бы плохой матерью, если бы промолчала. Миха, будь с ним осторожнее.

— Я в порядке.

— Уверена, что ты чувствуешь себя в порядке. — Она потянулась и заправила локон мне за ухо — нежно, сплошной материнский инстинкт и скрытые когти. — Но я всю жизнь наблюдала за такими мужчинами, как он. Они приезжают, берут то, что им интересно, а потом сезон заканчивается, и они возвращаются к тем масштабам жизни, которых на самом деле хотят. У него есть всё, миха. Камбэк, спонсоры, целый мир, который не имеет ничего общего с этим местом. Ты ему не нужна. — Пренебрежительный жест в сторону закусочной, в мою сторону. — Ты правда думаешь, что такой мужчина останется? Здесь? Ради этого?

— Ты его не знаешь.

— Я знаю, кто он такой. И я знаю, кто такие мы. — Ее голос смягчился, и именно по этому я поняла, что сейчас последует удар ножом. — Мы — женщины Торрес. Единственное, на что мы всегда могли рассчитывать — это точно не мужчины. Это семья, это кровь, это магия, которая живет в этом месте, что мы построили. Этот мальчик исчезнет уже в понедельник, а я всё так же буду твоей матерью, и этот город всё так же будет твоим домом, и ты еще скажешь мне спасибо за то, что я напомнила тебе, где твое настоящее место.

Она снова взяла свою сумочку, словно разговор был окончен.

— А что, если мое место вовсе не здесь?

Она замерла.

— Что ты сказала?

— Ты права, ты всегда будешь моей матерью, и этот город всегда будет моим домом, но, может быть, мне не обязательно здесь оставаться. Может быть, мне пора двигаться дальше.

Ты — Селена, мать твою, Торрес.

— Миха, у тебя истерика. Да, разбитое сердце всегда доводит до такого. Твое место здесь, с твоей семьей, со мной.

И как у меня ушло столько времени, чтобы это понять? Ну конечно, она хотела, чтобы я была здесь, не потому что заботилась обо мне, а потому что я была ей нужна. Ей нужно было, чтобы я была маленькой, чтобы она на моем фоне могла быть большой. Она была самой могущественной морской ведьмой в маленьком городке, а я — ее маленькой, красивой дочерью, которую можно было держать при себе как идеальный контраст для ее власти.

Борись за то, чего хочешь. Но для этого не обязательно пускать в ход зубы и когти. Иногда самая главная битва — это просто отпустить то, за что ты держался слишком долго.

— Конечно, мама. Ты права. Ты всегда права.

Она взяла меня за лицо и поцеловала в щеку.

— Я люблю тебя, ми корасон. Вот увидишь. Я буду рядом, как и всегда. Надень что-нибудь подходящее в субботу.

А затем она ушла.

Я вцепилась в прилавок, чтобы унять дрожь в руках, но это не помогло. Слезы покатились по щекам. Двадцать восемь лет неисполненных желаний вскипели и вырвались наружу. Двадцать восемь лет желания иметь мать, которая видела бы во мне дочь, а не конкурентку. И я позволила себе это. Скорчившись за прилавком бизнеса, который построила сама, я плакала и оплакивала отношения, которых у меня никогда не будет. Но я больше не собиралась выбирать их вместо того, чего хотела я, вместо того, что было правильно.

Эль Сольдадо слетел на прилавок и потерся головой о мою щеку, словно какой-то пернатый кот.

— Это всё из-за тебя, знаешь ли. Я бы могла просто прожить остаток жизни в застое, если бы ты не влез, — сказала я, ласково поглаживая его по голове.

Он каркнул, а затем захлопал крыльями так быстро, что мои салфетки разлетелись во все стороны. Я бросилась ловить их, спасая от этого мини-урагана.

— Прекрати. У меня еще нет для тебя картошки фри…

Он захлопал крыльями еще сильнее, затем откинул голову назад и вздохнул.

Разве чайки умеют вздыхать?

Он слетел с прилавка и приземлился на волнорез у кромки песка в нескольких футах от меня.

— И это вся эмоциональная поддержка, которую я получу на сегодня?

Он снова вздохнул, так что, видимо, чайки всё-таки умели это делать, а затем задергал головой взад-вперед в сторону воды.

Словно хотел, чтобы я пошла за ним.

— Принимать приказы от летающей крысы. Что в этом нового?

Я перемахнула через прилавок, и он взлетел.

Я побежала за ним, позволяя ветру высушить все слезы.

Эль Сольдадо какое-то время водил меня кругами, пока мое сердце не заколотилось о ребра, как отбойный молоток, и мне больше не хотелось плакать. Каждый раз, когда я пыталась остановиться, он пикировал вниз и клевал меня за щиколотки.

Когда я физически больше не могла сделать ни шагу, я рухнула на песок. Он приземлился рядом, прыгая взад-вперед.

— Слишком вымоталась, чтобы плакать. Теперь ты доволен?

Он взъерошил перья и дернул меня за шнурок.

— Puta madre, cabrón. Оставь меня в покое.

Ему это не понравилось. Он захлопал крыльями так, что песок полетел мне в глаза, и оглушительно гаркнул.

Я вскочила, чтобы схватить его, но он легко отпорхнул и приземлился на скалистый выступ в нескольких футах от меня.

Я уставилась на него. Он уставился на меня, а затем клюнул морскую звезду, которая застряла за пределами своей приливной лужи.

— Córtala! — Я доковыляла до камней, и он снова отлетел на недосягаемое расстояние, оставив морскую звезду в покое. — Тебя-то я знаю? Вечно где-то застреваешь.

Она застряла между двумя камнями, один из лучей неестественно вывернулся.

Я приготовилась к долгому процессу выманивания ее обратно в лужу, но теперь под моей кожей гудела магия, готовая вырваться наружу. Мне больше не нужно было опускать руки в воду, шептать и ждать медленного притока силы, на который в удачный день уходило минут пять. Я просто потянулась к ней, и морская звезда потянулась в ответ.

Это был маленький, яркий пульс, состоящий из сотен крошечных движущихся частей. Она переползла мне на ладонь, и я опустила ее в более глубокую лужу по другую сторону камней. На всё про всё ушло одиннадцать секунд.

Раньше такое спасение составляло весь мой утренний ритуал. Теперь это было почти так же легко, как дышать; моя магия была наполненной и мягкой, а не прерывистой и хаотичной.

Эль Сольдадо наблюдал за мной с вершины камня.

— Если ты пытался мне таким образом что-то доказать…

Он снова вскрикнул, и на этот раз звук показался более настойчивым. И направленным не на меня.

Я оглядела небольшое скопление приливных луж. Всё выглядело как обычно, но чувство тревоги не отпускало, заставляя меня замереть. Морская звезда, с которой теперь всё было в порядке, уже присосалась к камню чуть ниже уровня воды, но ее крошечный пульс жизни изменился. Словно он потускнел и наполнился статикой.

Я опустила руку в воду, и на этот раз прислушалась по-настоящему.

С водой было что-то не так. Не то чтобы она была загрязнена — такое я чувствовала и раньше: тупую, маслянистую мертвенность стоков после шторма.

Это было другое. Вода боролась с захватчиком, словно с болезнью.

Я чувствовала это своей магией — песчаное, царапающее гудение, даже несмотря на то, что вода казалась кристально чистой. Оно было в песке на дне лужи. На камнях. На морской звезде, которую я только что перенесла. Оно было повсюду, теперь, когда я знала, к чему прислушиваться.

Я внимательно осмотрела лужу.

Там, застряв под каменным выступом, куда ее затолкнул прилив, лежала половина бутылки, бледно-зеленая и наполовину растворившаяся.

Этикетка почти исчезла, но я смогла прочесть нижнюю половину логотипа, угловатую «R» и голографическую молнию, а остальное мне и не требовалось.

«РипТайд».

Их новые биоразлагаемые бутылки. Те самые, которые должны были распадаться в океанской воде за десять дней. Последние несколько недель они валялись по всему пляжу; люди думали, что раз они биоразлагаемые, то их совершенно не обязательно нести до мусорки.

И эта бутылка действительно распалась. Она разложилась в воду, в песок, в камни, в каждое живое существо в этой приливной луже.

Но она не исчезла. Вместо этого она превратилась в нечто гораздо худшее.

Я вытащила руку, но царапающее гудение осталось на коже.

У меня не было объяснения этому чувству. Но стоя над приливной лужей с мертвым гудением на пальцах и глядя на половину зеленой бутылки на дне, оно мне и не требовалось.

Моя магия знала.

Океан знал.

Происходило что-то очень, очень неправильное, и это было дело рук «РипТайд».

Это было важнее любых соревнований и даже нескольких черепашьих гнезд.

Эти бутылки вот-вот должны были разойтись по всей стране, и тогда они заразят каждый пляж — а вместе с ними и весь океан.

Я выхватила бутылку из воды и побежала так быстро, как только могла. Я знала, что должна сделать.

Это было так же неизбежно, как прилив, и оно точно так же смоет всё на своем пути.

— Окей, — произнес Чейз, глядя на стеклянные банки, выставленные на прилавке «Укуса акулы». — На что я смотрю?

— Возьми.

Он поднял банку: песок и вода с северного пляжа закружились внутри. На свету песчинки вспыхивали и мерцали, как крошечные кристаллы под поверхностью.

— Биоразлагаемые бутылки «РипТайд» исчезают, — начала я, — это правда. Я искала целые, и большинство из них растворились как минимум наполовину всего за день-два. — Я забрала банку у него из рук и слегка встряхнула; мерцание закружилось миниатюрным торнадо. — Но они не разлагаются биологически, Чейз. Они просто распадаются: всё глубже и глубже, за пределы того, что может увидеть глаз, на частицы, слишком мелкие, чтобы их можно было легко обнаружить — или убрать. На этикетке написано «разлагаемые в морской среде», а на деле они просто растворяются в море — распадаются на микропластик, который мы не сможем оттуда вытащить.

Он поставил банку очень осторожно, словно держал в руках бомбу.

— Ты этого не видишь, но я чувствую — каждую песчинку от дюн до линии прилива. Это место всегда принадлежало мне. — Я покачала головой. — Я должна была почувствовать это раньше. Я была так зациклена на… — Но это сейчас неважно. — Знаешь, каково теперь там, на северном участке? Это как шум там, где должна быть тишина. Как рак, который распространяется быстрее, чем мы можем с ним бороться. — Мой голос дрогнул. — Черепашата вылупятся и проползут через это сегодня вечером или завтра. Они съедят свою первую пищу в воде, наполненной пластиком, слишком мелким, чтобы его можно было выплюнуть. И дело не только в них. Дело в каждом существе на этом побережье. И я единственная, кто это заметил.

— Нет, — тихо ответил Чейз. — Не ты одна.

Я замерла.

Он смотрел на банку, плотно сжав губы.

— Я убеждал себя, что это из-за толпы, из-за шума соревнований. Вода была… — Он подыскивал слова; я впервые видела его таким неуверенным. — Встревоженной. Там, за отмелью, есть какое-то вмешательство. Шум, как ты и сказала. Я возвращался с каждого сета с таким чувством, будто спал в комнате с включенным телевизором. — Он посмотрел на меня. — Ближе к стокам из лагеря всё еще хуже. Диего тоже это чувствует.

— Тогда ты знаешь, что я не…

— Я знаю, что ты не ошибаешься.

Это было не то чтобы обнадеживающе, но я продолжила напролом.

— Я попросила Темпест и спасателей провести несколько магических тестов, а образец она отправила в университет выше по побережью. Я не сказала ей, что образец с нашего пляжа — по крайней мере, пока не сказала. Но она всё подтвердила. Пластик в песке, в воде. Уверена, он и в рыбе тоже. И его не было вот здесь. — Я указала на другую банку с лунной водой, которую собрала в прошлое полнолуние.

Я обхватила руками банку с загрязненной водой, глядя на мерцание внутри.

— Это могло появиться только от бутылок «РипТайд». Результаты из лаборатории будут только сегодня вечером, но я уверена, они всё подтвердят.

Чейз стоял так неподвижно, что казался манекеном.

— И что ты будешь делать дальше?

Я постучала пальцами по прилавку.

— Опубликую отчет. Но что могут сделать лабораторный отчет и местная служба спасения против команды юристов гиганта по производству напитков… ты же понимаешь, мне это не выиграть. Нам это не выиграть.

— Нам?

Я совершенно не могла его прочитать, и мне казалось, будто земля разверзается между нами.

— Спроси меня о следующей части плана.

Я дрожала.

— Даже если бы мы каким-то чудом смогли это предать огласке, соревнования завтра. Тысячи людей, тысячи бутылок, растворяющихся в воде. Но… — У меня еще никогда так не сжимало грудь. — В субботу соревнования будут транслировать на всю страну в прямом эфире. Ты будешь давать интервью, неважно, выиграешь или проиграешь. Тридцать секунд. Ты мог бы рассказать всем правду на фоне их логотипа. От этого им уже не отвертеться.

Он не пошевелился.

— Селена.

— Это та же битва, которую мы вели…

— Это не та же битва.

Он не повысил голос. Он прозвучал абсолютно ровно, и от этого было только хуже.

— Испортить парочку палаток и заставить «РипТайд» потерять немного денег — это шалость. От этого можно откреститься. А то, что ты предлагаешь — это чтобы я уничтожил их флагманский продукт в их же собственном эфире, с их нашивкой на груди. Они не проглотят такие убытки. Они уничтожат меня. Это прямое нарушение контракта. Они заберут назад…

Он осекся.

Не убегай. Пожалуйста.

— Заберут назад что, Чейз?

Три удара сердца, четыре… пять.

Воцарилась полная тишина.

— Три года назад… ну, ты знаешь. Все знают. Из-за меня мой лучший друг чуть не погиб. Моя сестра заболела, и я не знал, что делать. Моя семья и слушать не хотела, а всё вокруг было слишком громким, слишком, блядь, громким. Роль Эль Тибурона — единственное, что заставляло всё это прекратиться. И я пошел на этот опасный шаг, а он пошел за мной, как делал всегда. Он чуть не умер, и его карьера была окончена. — Он поднял взгляд. — Деньги от «РипТайд» оплачивают его лечение. И лечение моей сестры тоже. Это единственное, что имеет значение. То, что я… выплачиваю этот долг.

Он зарылся руками в волосы.

— У меня достаточно побед, Селена. Я выхожу туда не ради себя. Каждая волна, которую я беру, оплачивает то, что я натворил. Всё остальное — просто шум.

— Всё остальное?

Я не буду плакать.

Его лицо исказилось, смягчилось.

— Селена… — Он покачал головой. — Ты просишь меня поджечь банк. Выбрать между людьми, которых я люблю.

Мне хотелось потянуться к нему, обнять и просто утонуть в этом чувстве, потому что в глубине души я его понимала.

Полностью.

Я знала, каково это — любить свою семью настолько сильно, что ради них ты готов на всё. Отдать всё: свои мечты, свою радость — лишь бы они были рядом, лишь бы были живы. Продолжать выплачивать долг поколениями, потому что альтернатива — это узнать, кто ты есть без всего этого. Мы были сломаны одинаково. Думаю, я почувствовала это еще в ту первую ночь на пляже. Стоя здесь, я понимала, чего именно это ему будет стоить, и верила каждому его слову.

И ничто из этого не могло извлечь ни единой частицы пластика из моего песка.

— Я не прошу тебя бросать их. Есть другие спонсоры, программы защиты информаторов, юристы, которые…

— Нет такого варианта, при котором деньги продолжат поступать в этот промежуток. Я прокручивал это в голове каждую ночь на протяжении трех лет — концы с концами не сходятся. Лечение Мэй не станет на паузу ради моей совести. — Он отступил на дюйм, но это ощущалось как конец всего. — Действуйте без меня. Отчет из лаборатории, журналисты…

— Всё замнут и засекретят, и ты это прекрасно понимаешь. — Мой голос был таким тихим, что я сама себя едва слышала. — Чейз, это гораздо больше, чем ты и я. Речь не только о моем пляже и даже не о бухте Полумесяц. «РипТайд» — национальный бренд. Эти бутылки разойдутся повсюду.

— Я знаю это, блядь, Селена.

То, о чем я его просила, было несправедливо. И как бы это ни разбивало мне сердце, я понимала его. Потому что однажды, целую жизнь назад, я сделала похожий выбор. Осталась с тем, что знала, с чем свыклась, вместо того чтобы шагнуть в неизвестность.

— Вот то, о чем ты умалчиваешь, поэтому я скажу это за тебя. Ты почувствовал это. Ты чувствуешь это той частью себя, которая всегда была связана с океаном, и всё равно вышел с волн и взял в руки их бутылку. Это не говорит долг, Чейз. Это значит — нацепить улыбку и делать селфи, чтобы не сталкиваться с реальностью. Именно так ты не позволяешь себе ничего хотеть.

— Не надо. — Впервые он сказал мне это таким тоном. — Селена… пожалуйста.

Я схватилась за край рольставни над прилавком и потянула ее вниз, потому что моему телу нужно было что-то делать, а смотреть на него я не могла.

— Я понимаю, — сказала я. — Правда понимаю. Я знаю, что делаю то же самое.

— Тогда…

— Но это важнее нас обоих.

Я не могла сдержаться. Я сократила разделявшее нас расстояние, обхватила его лицо руками, и в тот момент, когда мы соприкоснулись, всё показалось правильным. Моя магия запела, сердце успокоилось, и я позволила себе это, зная, что когда я уйду, будет только больнее.

Но некоторые вещи стоили этой боли.

— Они отравляют всё вокруг, Чейз. Сначала этот пляж, потом всё побережье, а затем и весь океан. И они не остановятся, ты же знаешь, что не остановятся, даже когда их ткнут носом в факты. Они посчитают прибыль, и то, что правильно, всегда проигрывает тому, что лучше продается. Но я не хочу, чтобы ты продавался, Чейз Перес.

Не знаю, какого эффекта я ожидала от этих слов.

Это была просто правда.

— Я хочу снова увидеть твою настоящую улыбку. Я хочу остаться с тобой, куда бы это нас ни привело. Я хочу, чтобы мы возвращались домой — вместе.

Я приподнялась на носочках и поцеловала его, и его оцепенение рассыпалось вдребезги: его язык тут же проник в мой рот, и я ответила ему. Ответила, обвивая руками его шею и прижимаясь ближе, позволяя золотому свету наполнить меня в последний раз.

Я молилась, чтобы этот раз не был последним.

— Селена. — И затем, тише: — Детка…

Я отпустила его и ушла, не оглядываясь.

Если бы я обернулась, я бы осталась. Я бы снова упала в то, что легко, в то, что удобно. Я могла бы заполнить свою жизнь им, или семьей, или даже волейболом, и просто игнорировать то, что происходит вокруг. Могла бы сказать себе: «Это слишком масштабно, зачем пытаться бороться? Кто-то другой справится лучше», и позволить этому потонуть во всей той остальной боли, от которой я отгораживаюсь каждый божий день.

Но это был мой пляж. Это был мой дом. Если я не защищу его, если не буду за него бороться, этого не сделает никто. Он сказал, что ему нравится мой бойцовский дух. Что ж, вот какова его цена.

Моя магия недовольно гудела по мере того, как расстояние между нами росло, всё ещё желая тянуться к нему; но теперь я не могла игнорировать тьму, пронизывающую ее — пронизывающую почти каждую песчинку на моем пляже.

Я побежала.

Я побежала, потому что не могла сделать этот выбор за него.

Я бежала так быстро, как только могла, надеясь, что он именно тот мужчина, которым я его считала — тот, что скрывался под годами улыбок и логотипов. Тот, кто пожертвовал стольким, ради спасения сестры и заботы о друге, тот, кто был умным и забавным, и кто, несмотря на все свои акульи зубы, был готов почти на всё, лишь бы заставить меня смеяться.

Тот, кто крепко держал меня, кто принял в себе всё самое уродливое, что я в него бросала, и просто сказал: «Покажи мне всё, на что ты способна».

Она убежала и не оглянулась, а я не стал ее останавливать, потому что единственное, что я еще мог для нее сделать — это не усложнять. Потому что я не был тем мужчиной, которым она меня считала. Я был Эль Тибуроном, спонсируемый «плохим парнем», которого от катастрофы отделяли лишь одна ухмылка и одно рискованное движение. Потому что я был не таким, как она.

Я ничего не создавал.

Я разрушал.

Эль Тибуроном быть было легко, и он не задавал вопросов. Ему за это платили.

Я не хочу, чтобы ты продавался.

Мне еще никто такого не говорил. Люди хотели Эль Тибурона. Им нужны были ухмылка и зубы. Им нужна была та версия, которая во всех смыслах продавалась. Товар, которым можно торговать для продвижения продукта и называть это жизнью. А ведьма в закусочной маленького городка посмотрела на этот товар и попросила то, чего не было в меню.

Я хочу снова увидеть твою настоящую улыбку.

Я зачерпнул горсть песка у себя под ногами и почувствовал в нем статику. Вся моя карьера умещалась в этой статике — каждый доллар, каждая волна; всё, что я построил, чтобы исправить свою ошибку, на самом деле, лишь усугубило всё в разы.

Разве это не вся история моей жизни?

Я держал бутылку и улыбался, потому что мне никогда не платили за то, чтобы я смотрел глубже.

Я хочу, чтобы мы возвращались домой.

Домой.

То, от чего я уплывал последние три года, ни разу не задавшись вопросом: а к чему я плыву? Потому что ответ был — ни к чему. Я решил, что у меня нет дома. У меня был долг и логотип на груди, чтобы его выплачивать. А потом Селена просто вернула его мне, словно он всегда был рядом; и хуже всего было то, что в ту же секунду, как она это произнесла, я понял, где именно он находился.

Это не было местом.

Это был звук ее дыхания, когда она засыпала в моих объятиях.

Это был смех моей сестры, который становился всё звонче с каждым звонком.

Это был старый друг, который просто сказал «привет».

Я хотел быть тем Чейзом Пересом, в которого верила Селена.

Я хотел быть мужчиной, который заслуживает этого слова.

Дом.

Но если тебе нужен дом, ты должен перестать уплывать. Должен перестать бежать и наконец-то починить то, что сломал.

Я достал телефон.

Пролистал до имени, на которое не позволял себе нажимать уже слишком давно, и позвонил Маркусу.

Прошло два гудка.

Затем экран загорелся, и вот он — Маркус: постаревший, бледнее, чем я его помнил, с очками для чтения, сдвинутыми на волосы, а позади него — кухня, теплая и обжитая.

Секунду он молча смотрел на меня.

Три года тишины сжались до одного мгновения.

— Хм, — произнес он. — Мэй. С тебя двадцать баксов.

— Что? — раздалось откуда-то за кадром.

— Я же говорил, что он позвонит до трансляции. А ты говорила, что никогда. — Он повернул телефон, и там оказалась она: заворачивала нечто, похожее на гигантский буррито. Она прищурилась, глядя в камеру, и всё ее лицо озарилось радостью.

— Чейз!

Она втиснулась в кадр рядом с Маркусом.

— О боже мой, ты ужасно выглядишь. Правда же, он выглядит просто ужасно?

У меня не было в этом никаких сомнений, потому что я так себя и чувствовал. Годами я представлял, как пройдет этот разговор. Я прокручивал его в голове снова и снова: как его лицо исказится, когда он положит мои извинения на одну чашу весов, а свое плечо — на другую; и в каждом из этих сценариев я оставался должником.

Но я не мог представить, что Мэй будет рядом с ним.

— Привет, — выдавил я. — Привет, Маркус. Привет, Мэй.

— Привет-привет, — легко ответил Маркус. Затем — потому что он всегда читал воду лучше всех, и именно поэтому я хотел, чтобы он был со мной на каждой волне, — его взгляд скользнул по моему лицу, и от былой легкости не осталось и следа.

— Мэй. Оставь нас на…

— Еще чего. Я слишком долго этого ждала. — Она положила подбородок ему на плечо. — Говори, Чейз.

И я заговорил. Не обо всем. Не существовало версии, которая вместила бы в себя весь сегодняшний вечер.

То, что из меня вылилось, было куда меньше и от этого звучало еще хуже.

— Я думаю… — Слово застряло в горле. — Мне нужно кое-что сделать. Кое-что важное. И если я это сделаю, деньги перестанут поступать, а деньги — это… Маркус, деньги — это весь смысл моего существования. Это единственное, на что я годился.

Я глубоко вдохнул.

— Я звоню, потому что понимаю, что больше так не могу, и мне нужно было сказать тебе это лично, прежде чем я приму решение, потому что я буду принимать решение о твоей жизни.

В трубке повисла тишина.

Глаза Мэй заблестели от слез.

Маркус смотрел на меня так, как когда-то смотрел на лайн-ап. Он всегда был хорош, потому что умел ждать: готов был выжидать правильную волну, вместо того чтобы бросаться в воду очертя голову.

Так мы уравновешивали друг друга.

— Чейз, — тихо сказал он. — Ты думал, что берешь мое прощение в аренду?

— Я не это…

— Думал, что если платеж не пройдет, я заберу его обратно? — Он медленно покачал головой. — Я простил тебя еще в больнице, чувак. Конечно, поначалу я злился. Моя карьера пошла прахом. Но знаешь, чем я занимался, пока лежал в той палате? Прокручивал в голове ту волну. Не твое решение позвать меня — а всё, что я сделал не так. Я ведь тоже этого хотел. Мне был двадцать один год, я считал себя бессмертным и пошел с тобой, потому что хотел эту волну больше всего на свете. Я хотел славы. И если уж на чистоту: я хотел выйти из твоей тени, и от этого стал идиотом.

Он выдохнул.

— Но теперь я старше и умнее. И я был бы признателен, если бы ты перестал вычеркивать меня из принятия моих же собственных решений только ради того, чтобы тебе было за что чувствовать себя виноватым.

— Маркус, я вообще не должен был нас туда тащить! Твоя карьера…

— Сейчас я руковожу программой для новичков. Мэй тебе не рассказывала? — перебил он. — Адаптивный серфинг для людей с ограниченными возможностями. И у меня отлично получается. Моя жизнь на этом не закончилась, Чейз. Но мне почему-то кажется, что закончилась важная часть твоей. Раньше ты любил серфинг, чувак. А теперь я смотрю на тебя по телеку и… ну, ты сам не свой.

— Можешь ты хоть раз в своей чертовой жизни перестать быть таким понимающим, пожалуйста?

Он рассмеялся.

— Послушай меня. Деньги помогли. Не буду кривить душой — они помогли. И не только мне. Мэй сейчас здесь благодаря тебе.

— Привет. — Мэй помахала своим буррито.

— Думаешь, я смотрю на тебя и чувствую благодарность? Я смотрю на парня, который когда-то серфил так, будто океан был его домом, а теперь улыбается так, будто ему больно, — и я выключаю звук. — Он вздохнул и провел рукой по лицу. — Так что, что бы ты там ни собирался сделать, мое благословение у тебя есть. Оно всегда у тебя было. И если тебе нужно было услышать это вслух, мне жаль, что тебе потребовалось три года, чтобы позвонить, потому что я сказал бы это еще три года назад. Ты никогда не должен был тащить всё это на себе ради нас. Сбрось этот груз.

— Подписываюсь под каждым словом, — эхом отозвалась Мэй.

— Мэй, твое лечение. Не думаю… не думаю, что я достаточно силен, чтобы выбрать это вместо тебя.

Выражение ее лица смягчилось.

— Настоящая семья никогда бы и не попросила тебя об этом. Слушай, я чувствовала себя виноватой после нашего прошлого разговора, ясно? Из-за того, что дразнила тебя насчет денег. Поэтому мы с Маркусом изучили кое-какие варианты. Оказывается, сейчас появляется куча благотворительных фондов, связанных со всеми этими новыми оборотническими болезнями. И спонсируют их хорошие люди, Чейз. Люди, которые хотят поступать правильно. Так что и тебе пора сделать то же самое.

Я не мог вымолвить ни слова.

Мэй заполнила тишину, как это умеют только младшие сестренки.

— Бьюсь об заклад, дело в девушке. Ты наконец-то нашел хорошую девушку, Чейз?

— Ну конечно, он нашел девушку. — Маркус ухмыльнулся. — Это единственная причина, по которой любой парень берется за ум.

— Говоришь по собственному опыту? — Она подмигнула ему, и крошечная часть моего мозга отложила это в долгий ящик, чтобы расстроиться по этому поводу попозже.

Сейчас у меня не было особого морального права читать кому-то нотации.

— И еще: если ты собираешься спалить свою карьеру дотла в прямом эфире в эту субботу — честно предупреждаю, я вырежу этот кусок и закреплю у себя в профиле, — добавила она.

— Откуда ты знаешь, что это…

— Акульи инстинкты.

Губы Маркуса дрогнули.

— Звони почаще, придурок. Нам о многом нужно поговорить.

— Пока, Чейз! И пришли мне ее фотку! — Мэй широко улыбнулась, и экран погас.

Я сполз по стене закусочной; голова шла кругом.

Я никогда не представлял себе это так.

Отпущение грехов.

От этого должно было стать легче. Это должно было ощущаться как разрешение сжечь свою карьеру ради девушки, пляжа и дома.

Но шум не утихал. Я слишком долго был Эль Тибуроном, а у Эль Тибурона были свои привилегии. У него были чемпионские титулы и слава; его вытаскивали на сцену диджеить, у него был директ, заваленный сообщениями от девчонок; он путешествовал по миру, улыбался и всегда получал то, что хотел.

Вот только он никогда не знал, чего хотел на самом деле. Он вообще никогда ничего по-настоящему не хотел, потому что хотеть означало остановиться и позволить боли настигнуть его. Но тут сквозь всё это прорвалась ведьма со вкусом магии на губах.

Она посмотрела на меня, увидела все мои острые зубы и шероховатости, и улыбнулась. Она приняла ту часть меня, от которой я бежал дольше всего. Пришло время перестать бежать.

Я подошел к прибою и обратился: мир вокруг расцвел чувствами, которым нет человеческих аналогов. Я поплыл прямо вперед: за линию брейков, за отмель, в глубокую темноту, которая была моей медитацией и моим покоем с самого детства. Она была моим домом, как бы я ни пытался от него сбежать.

Наконец я замедлился и позволил себе это почувствовать, позволил океану заговорить со мной — как тогда, до того, как я попытался загнать акулу внутрь себя и запереть на замок.

Статика была повсюду.

Не только пятном возле стоков лагеря — она пронизывала всё, подобно тому, как магия вплеталась в саму суть этой бухты. Вот только это было нечто обратное — это была неправильность, отравлявшая воду.

Океан говорил мне об этом, но я игнорировал это, точно так же, как игнорировал многое за последние несколько лет.

Но ее я не мог проигнорировать.

Она докричалась до меня сквозь мили океана и ни разу не попросила меня быть тем, кого видел во мне весь мир. Она хотела Чейза Переса, со всей его акульей сущностью, и позвала меня домой.

В свой.

В мой.

Одна и та же вода, пропитанная древней магией — магией, достаточно старой, чтобы, возможно, даже превратить корпоративную марионетку из студенческого братства в того, кто сражается за правое дело.

Я завис на глубине, позволяя этой неправильности царапать меня до тех пор, пока не осознал, что больше никогда не смогу ее игнорировать. Затем я развернулся к берегу.

Впервые на моей памяти шум исчез.

Я не убежал от него.

Он исчез.

Теперь я знал, что есть разница между тишиной, потому что ты движешься слишком быстро, чтобы слышать, и тишиной, потому что ты наконец-то знаешь, что делать.

Пришло время снова стать Чейзом Пересом.

А он был очень хорош в разрушении.

В тот же вечер лаборатория прислала мне отчет. Всё подтвердилось. Уровень микропластика в воде превышал все мыслимые нормы. Маленькие красные графики это доказывали.

Я переслала отчет Чейзу без всяких комментариев, потому что мне больше нечего было сказать из того, что я еще не сказала.

Теперь всё зависело от него.

Но… я бы не была собой, если бы у меня не было запасного плана.

Я написала репортеру, который освещал мой турнир, и отправила отчет в комиссию по охране побережья. Но всё это казалось слишком незначительным.

Он не ответил. Поэтому я перестала проверять телефон и занялась тем, что умела лучше всего. Сосредоточилась на текущей задаче — проведении своего турнира.

И, черт возьми, это был лучший турнир из всех.

Лист регистрации буквально взорвался после того, как видео, где мы с Эллиотом играем против Чейза и Таннера, стало вирусным. Это прославило нас на всю округу, а затем подтянулась и половина серф-тура; за одни выходные мы собрали для службы спасения Эллиота больше денег, чем за последние три года вместе взятые. Мне показалось, что я видела, как он плачет, глядя на цифры, и, если честно, я тоже прослезилась.

На рассвете в субботу я дважды — ладно, трижды — проверила натяжение сетки. Что бы там ни рушилось вокруг, это построила я, и это было круто, и уж точно не было чем-то «маленьким».

Я посмотрела вверх по пляжу, на лагерь «РипТайд». Неправильность в песке гудела под моими босыми ногами, напоминая о том, что «круто» — не значит «закончено». Впереди меня ждала битва, что бы ни случилось сегодня.

Трансляция соревнований по серфингу начиналась в десять.

На набережной установили гигантский светодиодный экран, на котором шел прямой эфир. Сейчас там крутили пре-шоу: кадры волн с дрона перекрывались растворяющимся в брызгах логотипом «РипТайд», и всё это сопровождалось звуками гудков и раздражающе частым миганием света.

Я смотрела на экран от своей сетки, потому что просто не могла не смотреть.

Из колонок заиграл какой-то рок в стиле «разведенных батянь», и логотип «РипТайд» сменился логотипом WSL. Затем экран переключился на Таннера.

Он улыбался, мокрые длинные волосы лезли ему в глаза; он размахивал руками, рассказывая о волнах.

— Лучшие трубы, чувак! Воу-хо! Просто заходишь на волну, ловишь трубу и прячешься в самом пекле!

Я знала, что где-то сейчас сияет от гордости моя мать, ведь это были ее условия, и скоро об этом скажут на национальном телевидении. Диктор поблагодарил местного консультанта Марину Торрес, чьи прогнозы сделали возможными эти выходные.

Вот и оно.

Ее имя в свете софитов.

Слава, которая всю жизнь держала меня в тени.

— Миха!

Вспомни солнце — вот и лучик.

Она шествовала по пляжу, а следом семенил ее кружок ведьм. Большинство приняло бы их за утонченный книжный клуб или, может, за попечительский совет какого-нибудь благотворительного фонда, но я чувствовала магию, пульсирующую в каждой из них. Одни из самых могущественных ведьм Восточного побережья под предводительством моей матери.

— Миха, ты это видела? Они поблагодарили меня лично. О, это будет просто чудесно для городского туризма.

Она подошла и обняла меня, исключительно на публику, но мои глаза были прикованы к экрану.

Там показывали Чейза.

И мое сердце упало, потому что там был он — Эль Тибурон. Микрофон прикреплен к рашгарду от «РипТайд», зубастая ухмылка, которая не коснулась глаз. Он выглядел как оживший постер. Выглядел именно так, как я его когда-то обвиняла.

Он не останется ради тебя, миха.

Несколько женщин постарше взвизгнули, как школьницы.

— Какой красавчик.

— Интересно, ему нравятся женщины постарше?

— Марина, ты же говорила, что он приходил на одну из твоих вечеринок?

Она просияла.

— Да, и скажу вам так. Танцор из него просто отличный.

Снова визг, и я сжала кулаки.

— Думаю, мы с ним понимаем друг друга. Мы оба знаем, как играть на публику. Он понимает, в какую игру нужно играть, чтобы добиться успеха.

Она наклонилась ближе, словно делилась со мной секретом, а не выдавала очередной односторонний монолог.

— Тебе стоит обратить на это внимание, миха. Никто бы сюда не пришел ради твоей маленькой игры, если бы мы не привели камеры. Я так благодарна за то, что смогла внести свой вклад в морскую службу спасения.

— Мама. — Я сделала глубокий вдох.

— Да, ми корасон?

— Можешь ты хоть раз в жизни, пожалуйста, просто завалить ебало?

Судя по тому, как быстро краска сошла с ее лица, можно было подумать, что я дала ей пощечину.

Возможно, это понравилось бы ей больше.

Дамочки вокруг нее захихикали, но мне было абсолютно плевать, что они там бормочут.

Всё мое внимание было сосредоточено на Чейзе.

На экране диктор спрашивал Чейза о его возвращении — о том, что эти выходные значат для его карьеры.

— Очень многое, — сказал Чейз; ухмылка не сходила с его лица, а мой желудок ухнул еще ниже, потому что это был голос бренда. — «РипТайд» поверили в меня, когда больше никто не верил. Три года поддержки. Так что я должен им…

Его ухмылка дрогнула — совсем чуть-чуть, — словно что-то пыталось прорваться на поверхность.

— Я должен им правду.

Он сунул руку за пояс шорт и достал телефон в водонепроницаемом чехле.

Включил экран, и я увидела логотип университетской лаборатории.

— Это лабораторный анализ, — продолжил Чейз, и Эль Тибурон исчез, сброшенный, как ненужная змеиная кожа. Мой Чейз твердой рукой поднял экран, показывая его национальной аудитории. — Проведенный по заказу Морской службы спасения бухты Полумесяц. Он показывает, что флагманский продукт «РипТайд» вообще не разлагается биологически. Он распадается на микропластик. Прямо сейчас он на этом пляже, в этой воде, под волной, на которой вы все ждете, что я буду серфить. — Он посмотрел прямо в объектив камеры. — И у меня есть веские основания полагать, что в «РипТайд» об этом знали, но всё равно использовали лживый эко-брендинг.

Я не была уверена, дышу ли я.

— Этот океан заслуживает большего, чем красивый зеленый логотип и пустые обещания. — Чейз поднял телефон повыше. — Отчет есть в моем Инстаграме, каждый может с ним ознакомиться. Защитите наш…

Трансляция прервалась.

Сорокафутовый экран почернел. Затем, через несколько мгновений, на нем появился застывший логотип «РипТайд» и надпись: ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАВАЙТЕСЬ НА ЛИНИИ, ТЕХНИЧЕСКИЕ НЕПОЛАДКИ.

Но было слишком поздно: я знала, что этот отчет уже заскринили на тысячах телефонов, что он прошел ту точку невозврата, после которой ни одна команда юристов не смогла бы запихнуть джинна обратно в бутылку.

Весь пляж взорвался шумом. Люди на набережной возмущенно кричали, подняв телефоны и снимая происходящее. Вдалеке мне показалось, что я услышала истошный визг белого мужчины средних лет.

Я уже бежала. Я не принимала такого решения. Его приняло мое тело, потому что оно всегда знало, как поступить правильно, задолго до того, как это доходило до меня.

Песок летел из-под ног, пока я мчалась на предельной скорости через весь пляж к палаткам «РипТайд» и к мужчине, который только что уничтожил свою карьеру ради того, чтобы поступить правильно.

Я увидела, как он выходит из палатки, сканируя толпу, словно хищник в поиске.

А затем он увидел меня.

И тоже побежал.

Мы столкнулись на полпути, где-то на нейтральной полосе между его пляжем и моим; он оторвал меня от земли и закружил. Я зарылась пальцами в его волосы, его руки крепко обхватили меня, и магия хлынула вверх, золотая и ослепительная — потому что это никогда не было просто магией.

Это всегда были две родственные души, взывающие друг к другу еще до того, как их глупые мозги успевали это осознать.

— Ты сделал это, — выдохнула я ему в шею, смеясь и совершенно точно не плача. — Я знала, что ты это сделаешь.

— Извини, что мне потребовалась минутка на раздумья. — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и вот она — настоящая улыбка. Предназначенная мне, открытая и беззащитная, на глазах у всех. — Ты всё еще гордишься мной, детка?

Я всё-таки плакала.

— Очень горжусь. Но Чейз… ты же потеряешь всё.

— Да нет. — Он поцеловал меня в лоб, в скулу, в уголок губ, словно не мог остановиться. — Всё, что мне нужно, прямо здесь.

Позади нас мигал экран, но я видела только его.

Мужчину, который только что доказал в прямом эфире на всю страну, что будет бороться — что останется — ради меня и этого места, которое я всегда называла домом.

Я поцеловала его на моем пляже, и золотой свет полился из меня через край. Я даже не пыталась его сдерживать.

Пусть все видят.

Пусть вся бухта увидит, насколько это здорово — наконец-то набраться смелости и заявить о том, чего ты на самом деле хочешь.

— Ненавижу прерывать такой момент, — протянул Таннер. Он всё еще был насквозь мокрым. Позади него шагал Диего. — Искренне. Это было прекрасно. Десять из десяти. Очень трогательно. — Он ткнул пальцем в Чейза. — Но в следующий раз, чувак, предупреждай. Одно сообщение: «Хей, Таннер, я тут собираюсь размазать нашего спонсора в прямом эфире. Наверное, тебе стоит отпороть логотип со своих шорт». Это всё, о чем я прошу.

— Следующего раза не будет, — ответил Чейз, так и не спустив меня на землю.

— Следующий раз есть всегда, чувак. — Таннер ухмылялся, и, несмотря на его ворчание, ухмылка была искренней. Он протянул руку и крепко сжал плечо Чейза — чисто по-мужски. — Если тебе от этого легче, ты поступил правильно.

— У Дерека там инсульт в VIP-палатке, — мягко вставил Диего.

— Значит, мы, скорее всего, остались без спонсора, — жизнерадостно подытожил Таннер. — Бездомные. Опозоренные.

— А разве ты и до этого технически не был бездомным? — спросил Диего.

— А это значит, — Таннер обвел руками хаос на пляже, — что наше расписание абсолютно свободно. Ну, за исключением турнира по волейболу сегодня днем. — Его взгляд скользнул ко мне. — У меня есть личные счеты с одной женщиной с дробовиком вместо руки, которая чуть не снесла мне лицо.

— Но ведь не снесла же. — Я улыбалась от уха до уха.

— А может, так было бы даже лучше. — Диего хлопнул его по спине, из-за чего Таннер обиженно надул губы и попытался взять Диего в захват за шею.

Диего легко увернулся, и Таннер переключил внимание на Чейза, который сам сделал себя мишенью, опустив меня на землю.

Пока Чейз и Таннер занимались чем-то, напоминающим возню двух малышей, Диего встал рядом со мной.

— Играй сегодня в полную силу. — Он кивнул в сторону трибун, которые постепенно заполнялись людьми, пришедшими с набережной после соревнований по серфингу. — Там на заднем ряду сидит женщина. Видишь, в синем поло? Стаи делятся информацией. Она видела мое видео и расспрашивала о тебе. Я сказал ей, где тебя найти, и теперь она здесь.

— И кто же она такая?

— Вполне возможно, что она отвечает за регистрацию команд на турнир AVP America.

Пляж ушел у меня из-под босых ног.

— Диего… — начала было я, и мой голос издал какой-то постыдный писк.

— Не надо. — Он поднял руку. — Стаи заботятся о своих. А Чейз всегда был частью стаи, даже если сам этому сопротивлялся, так что теперь ты тоже ее часть. Так что иди и покажи им, из чего ты сделана, Селена.

Я повернулась к Чейзу; он наконец отцепился от Таннера и смотрел на меня так, словно только что наблюдал, как на меня свалилось то самое чудо, на которое он надеялся, словно это была лучшая часть всего этого катастрофического, карьеро-разрушительного, идеального утра.

— Иди, — сказал он с ухмылкой. — Покажи им всем свою настоящую магию, Торрес. Увидимся в финале. — И он подмигнул.

И я показала. Игра была моей еще до того, как началась. И на этот раз я не смотрела на трибуны в поисках одобрения.

Вместо этого мой взгляд находил мужчину, который ни разу не отвел глаз и ни разу не попытался приглушить мое сияние.

И что бы ни готовило нам будущее, я знала: мы покорим его вместе.

Зарываясь пальцами ног в мягкий, теплый песок Южной Калифорнии, я думала только об одном.

Это была просто охуенная идея.

На трибунах было лицо, которое я любила больше всех на свете: Чейз Перес. С его выжженными блондинистыми волосами, чертовски сексуальными татуировками на шее и руках и в нелепой футболке «Селена Торрес — в сборную США», он победно вскидывал кулак в воздух.

— Соберись, Торрес! — крикнул он с трибун.

Точно, собраться. Это был финальный матч отборочного турнира, и если мы с Самантой выиграем, нам гарантировано место в олимпийской сборной. И проигрывать мы не собирались.

Весь последний год мы шли к тому, чтобы стать главной командой сезона. Она была из Флориды, оборотень-дельфин, потерявшая напарницу из-за травмы прямо перед квалификацией в прошлом году. Таннер нас вкратце представил друг другу, и с тех пор нас было не остановить.

Саманта играла с таким напором, который заставлял и меня выкладываться на полную; мы стали идеальной командой: читали каждую передачу еще до того, как мяч отрывался от пальцев соперниц, и отправляли его ровно туда, где их не было.

Первый сет матча мы взяли с наскока. Во втором они подстроились, вцепились зубами, заставили нас попотеть, и так было даже лучше, потому что где-то в этой мясорубке я вообще перестала думать и просто играла. Позволила телу думать за меня, играла по-звериному, с ухмылкой на губах и песком в волосах. К третьему сету другая команда уже поняла, что их песенка спета. На матчболе мяч чисто сорвался с моей ладони, по дуге перелетел через две пары вытянутых рук и нетронутым приземлился в дальнем углу.

Саманта закричала. Толпа повскакивала с мест. А я повернулась к трибунам в поисках одного-единственного лица, но Чейз был уже на полпути вниз еще до того, как я его нашла — в этой своей дурацкой футболке, с настоящей улыбкой и раскинутыми руками.

Он поймал меня у подножия трибун и закружил в воздухе — совсем как на пляже год назад, и песок полетел во все стороны.

— Олимпиец, — произнес он мне в волосы.

— Не сглазь.

— Дело в шляпе. Я уже купил нам билеты на самолет.

— Чейз…

— Ни за что на свете я не поехал бы без тебя.

Потому что, разумеется, он вошел в самый первый официальный состав сборной США по серфингу. Я ни секунды в этом не сомневалась, ведь этот прошедший год стал величайшим сезоном в его карьере.

Он пришел ко мне примерно через месяц после фиаско с «РипТайд». Они с парнями-дельфинами остались в бухте Полумесяц, катались для себя и давили на «РипТайд» в соцсетях, требуя оплатить очистку пляжа. Те сдались, потому что репутационный удар обошелся бы им дороже.

Нам с Темпест удалось сотворить временное заклинание, чтобы помочь черепашатам войти в очищенное от пластика море, но даже со всеми ведьмами города мы не могли сдерживать его вечно. Темпест даже по секрету сказала мне, что магия моей матери всё только усугубила, взбаламутив дно океана так, что пластик оказался погребен глубоко под слоями песка. Но мы боролись, и пока мы смотрели, как передовые машины очищают пляжный песок и фильтруют океан за счет «РипТайд», Чейз достал телефон со своей застенчивой ухмылкой.

Это был незнакомый мне логотип небольшой компании, производящей доски для серфинга из переработанных рыболовных сетей и океанского пластика.

— Новый спонсор. Сами на меня вышли, после… — Он кивнул на пляж. — Оказывается, разнос крупнейшего гринвошера индустрии в прямом эфире — это отличное резюме для спонсоров, которые действительно хотят делать добрые дела.

— Они надежные?

— О да. — Его голос упал, ухмылка смягчилась, и я поняла, что он ждал подходящего момента, чтобы рассказать мне. — В этот раз я провел домашнюю работу: встретился с основателями, всё разузнал. Оказывается, компания тайно спонсирует клиники по всему побережью. — Он посмотрел мне в глаза. — Такие, как та, где лежит моя сестра. Это не единичный случай. У кучи оборотней появляются новые болезни. Загрязнение убивает наших людей, и никто это не изучает, потому что нельзя просто взять и привести наполовину обратившегося подростка в обычную больницу. — Пауза. — Мэй и Маркус вывели меня на них.

Я улыбнулась ему.

— Ты нашел спонсора, который платит тебе за серфинг и тайно спонсирует медицину для оборотней.

— Я нашел того, кто позволяет мне быть настоящим Чейзом Пересом. — Он пожал плечами, но уши у него слегка покраснели. — Мне потребовалось двадцать шесть лет и орущая на меня ведьма, но я наконец понял, для чего на самом деле предназначен.

— Когда приступаешь?

— В соцсетях — прямо сейчас. Но скоро межсезонье, так что, полагаю, нам с тобой просто придется продолжать тренировки здесь, дома, до самой весны.

Дома. Я обожала слышать это слово из его уст. Я наклонилась и поцеловала его; под нами был чистый песок бухты Полумесяц. Весь последний год мы вкалывали до седьмого пота — ну, или до стертых хвостов, в случае некоторых из нас. Конечно, Чейз поддерживал мою магию полностью заряженной, но в волейболе всё всегда сводилось к поту и парочке слезинок, и моя магия значила всё меньше и меньше. Тяжелый труд привел нас к этому моменту: мы оба отправлялись на летние Олимпийские игры 2028 года.

***

— Давай же, давай.

Я перегнулась через ограждение на Лоуэр-Трестлс, пока Чейз ждал идеальную волну. Бронзовая медаль тяжело висела у меня на шее, хотя я спрятала ее под куртку, потому что не была полной пендехой. От ноунейма до бронзового призера всего за два с небольшим года — сказать, что я была на седьмом небе от счастья, значит ничего не сказать.

Но мой звездный час уже прошел. Теперь был черед Чейза. Я смотрела, как он выбирает идеальную волну, и кулаки Маркуса сжались на перилах рядом со мной.

— Давай, Чейз! — крикнула Мэй, когда он стартовал, и он оседлал волну так, словно был королем всего океана. У него даже не было конкурентов, и я знала, что золото принадлежит ему еще до того, как он выполнил катбэк, оставив длинную белую дугу на всем склоне волны.

Позже, на подиуме, после гимнов, он поднял свою золотую награду и подмигнул в камеру.

— Это — для самой красивой девушки на пляже. Ты знаешь, о ком я, детка.

В тот вечер на праздничном ужине он был просто невыносим.

— Чей-й-йз, дай посмотреть. Буквально на секундочку, — заныла Мэй.

— Ни за что. Ты ее поцарапаешь. Это чистое золото, знаешь ли.

— Да, знаю. Ты сказал это уже тысячу раз, — ответила Мэй, пытаясь дотянуться до медали, которую он держал вне ее досягаемости.

— Дай ему порадоваться, Мэй. У тебя всё равно есть свое собственное золото, — подшутил Таннер с другого конца стола. — Кстати, поздравляю.

Мэй просияла, в тысячный раз вытягивая руку и демонстрируя помолвочное кольцо от Маркуса. Яблоко от яблони.

— Отличный ход, Маркус. Идеальная долгосрочная месть парню, который похерил твою карьеру — жениться на его сестре. — Диего ухмыльнулся, и прежде чем кто-либо успел ответить, Мэй запустила ему в лицо сырной палочкой.

— Уж лучше он, чем оборотень-дельфин, — огрызнулся Чейз, взяв Диего в удушающий захват еще до того, как тот успел стереть сыр с лица.

— Руки прочь, Тибби. — Таннер бросился на защиту своего товарища по стае как раз в тот момент, когда подошла официантка с очередной порцией пиццы и пива, и выражение ее лица было мне прекрасно знакомо. Я и мечтать не могла, что когда-нибудь окажусь по другую сторону баррикад — шумной клиенткой, а не девушкой с натянутой улыбкой. Но я не натягивала улыбку уже два года, с тех пор как наконец наняла сотрудников в «Укус акулы» и стала заниматься только планированием меню и логистикой. Теперь с клиентами разбирались подростки.

Пока над столом продолжала летать еда, Чейз сжал мою руку и наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Хочешь рассмотреть поближе, детка?

— Вообще-то у меня есть своя.

— Да, но моя-то из чистого золота. Да ладно тебе, я же знаю, ты хочешь на нее посмотреть. — Он поболтал медалью у своего лица.

— Пендехо, — пробормотала я, но всё же поцеловала его, а затем увернулась от целого куска пиццы, который шлепнулся на пол начинкой вниз, под многострадальный вздох официантки.

Позже Чейз выгнал Таннера из их общей комнаты и повалил меня на картонную кровать. Он нарочито театрально снял медаль и положил ее в футляр, поигрывая бровями.

— Иди уже сюда, — простонала я, закатив глаза.

Он ухмыльнулся, захлопнул футляр и практически рухнул на меня.

Полагаю, даже акулы устают после целой недели соревнований олимпийского уровня, потому что всего через пару поцелуев его дыхание замедлилось, и он отключился. Я скатила его с себя, прижалась к его боку и ласково гладила по волосам, пока его веки подрагивали во сне. Я прижалась ухом к его груди и слушала ритмичное биение его сердца.

Я подождала, пока не убедилась, что он крепко спит, затем осторожно высвободилась из его объятий и сползла с хлипкой кровати. На цыпочках подошла к его чемодану и приоткрыла коробочку в свете, падавшем из окна.

Вместо массивного золотого диска я увидела нечто поменьше. Тоже золотое. Кольцо с камнем, похожим на овальный аквамариново-синий топаз.

Я резко обернулась и обнаружила Чейза прямо позади себя; он стоял на одном колене.

— Я знал, что ты не сможешь устоять. Ты никогда не могла. — Его дурацкая, мать ее, ухмылка. Я еще никогда не была так счастлива ее видеть.

Он протянул руку и достал кольцо из коробочки, которую я держала.

— Селена Торрес, ты — лучшее, что когда-либо со мной случалось. Ты научила меня бороться за то, что правильно, и снова любить. Ты моя, и я намерен оставить тебя себе навсегда. Ты выйдешь за…

— Да! — Я схватила его так резко, что мы повалились на пол, и я стала целовать его везде, куда только могла дотянуться.

— Я люблю тебя, Чейз Перес. Спасибо, что помог мне получить всё, о чем я когда-либо мечтала.

— Тебе не нужна была моя помощь для этого, детка. Ты всегда была магией сама по себе. — Он рассмеялся.

— Да, но ты тот, с кем я хочу ею делиться.