До Сальска я добирался четверо суток, и трое из них — на попутках.

Эшелон дотащил до станции, у которой название было сбито со щита ещё осенью, а новое повесить не собрались — дальше пути ремонтировали, и всё, что шло на запад, шло на колесах. Я стоял на обочине в госпитальной шинели короткой мне на ладонь с вещмешком, в котором болтались бритва, полотенце и две банки консервов, и ловил всё, что двигалось. Остановился ЗИС-5, потом полуторка с бочками, потом трактор-челябинец, тащивший на прицепе разбитую полевую кухню. Тракторист был глуховат и всю дорогу орал мне в ухо про свою деревню под Ольховаткой, и я отвечал что-то невпопад, потому что слышал одно слово из трёх.

Степь была голая и белая, с чёрными проплешинами там, где ветер сдул снег до земли. Вдоль дороги местами стояла техника — немецкая, наша, занесённая по башни, ободранная. Кто-то уже снял всё, что снималось. Один грузовик стоял ровно, аккуратно, будто хозяин отошёл на минуту. В кабине я заметил водителя и тут же отвернулся.

Бедро на морозе тянуло. На каждой остановке я слезал, топтался, разгонял кровь и лез обратно. Левый глаз слезился от встречного ветра, в итоге я додумался подвязать половину лица шарфом, и стало терпимее.

Сальск оказался кучей закопчённых стен и вокзалом без крыши. Что там было до войны — понятия не имею. Кажется, ничего особенного, обычный южный райцентр, каких по стране тысячи, и вспоминают его только те, кто в нём родился.

В комендатуре мне сказали, что таких, как я, за неделю прошло девятнадцать человек, и что полк мой стоит не там, где записано в предписании, а западнее, и что искать надо через БАО. БАО нашлось в бывшей МТС. Там мне налили щей, дали переночевать на соломе рядом с печкой и утром посадили в кузов к бочкам с маслом.

Всё. Дорога кончилась.

Аэродром я узнал раньше, чем увидел. Просто в степи появились правильные линии — колея, накатанная не как попало, а по одному следу, невысокие валы капониров, косые пятна маскировочных сетей, из-под которых торчали хвосты. Полуторка встала у крайней землянки, я спрыгнул и чуть не сел: ноги за три часа на бочках отсидел напрочь.

— Стой! Куда?

Часовой был в огромных валенках и в тулупе, из которого торчала одна голова.

Пока он изучал мои бумаги, шевеля губами и держа их на весу против света, я стоял и смотрел на самолёты. Отсюда было видно девять. Считать я начал автоматически, но потом остановил себя, потому что считать тут нечего, это не бой, а стоянка.

— Товарищ лейтенант. — Часовой сложил бумаги и мотнул головой вбок. — Второй капонир от края, там ваши.

Я пошёл. Снег был утоптан до костяной твёрдости, скрипел под каблуками, так что меня вскоре услышали.

Из-под сетки вылез Кондрат — в ватнике, перепоясанном ремнём, с чёрными по локоть руками — постоял, вытер ладони о штаны, и пошёл навстречу быстрее, чем ходил обычно.

— Ну, — сказал он и остановился в двух шагах.

— Здравствуй, Кондрат.

Он взял мою руку двумя своими и потряс.

— А я говорил. Мне тут сказанули, что списали командира. А я говорил — не может быть, чтоб списали!

Он потянул меня за рукав под сетку.

«Ласточка» стояла зачехлённая, колёса в колодках, мотор под утеплительным чехлом. Кондрат сдёрнул чехол с носа так, будто открывал что-то на выставке. Мотор был перебран, я это увидел по свежим шплинтам и по тому, как чисто было в подкапотном.

— Гоняли третьего дня на всех режимах. Обороты держит, на газовке до двух тысяч четырёхсот выходит и не дымит. Он подождал, пока я оценю. — Шпон на левой плоскости менял. Завод, командир, стал класть в три слоя, а раньше клали в пять и клея не жалели. У меня дома, если хочешь знать, комод из фанеры сорокового года, так его трактором не разорвёшь.

Я обошёл машину. На левом борту, ниже кабины, были звёздочки. Я посчитал, посчитал ещё раз и посмотрел на Кондрата.

— Одиннадцать.

— А сколько надо?.

— Кондрат, подтверждённых-то меньше.

— А транспортник? — он даже обиделся. — А который под Котельниковом? Я, командир, за что не видел, того не рисую. Мне Ерёма…

Он не договорил и хлопнул ладонью по плоскости — как хлопал, когда будил меня на рассвете. Плоскость отозвалась сухо.

К Бате я пошёл, как был — только сбил снег с сапог о порожек.

Землянка штаба была новая, доски попахивали сырой землей и дымом, на столе у Бати лежала фанерка с разграфлёнными мелом клетками. Не бумага. Фанерка. Значит, Заболотный выпилил ещё одну, а старая где-то в обозе.

Батя дочитал моё заключение до конца, потом вернулся к началу и дочитал ещё раз, и всё это время я стоял и смотрел, как у него на виске бьётся жилка.

— Месяц.

— Так точно.

— Годен к военной службе, месяц без лётной работы, потом осмотр по месту службы, — прочитал он вслух, будто мне, положил бумагу на стол и прикрыл ладонью. — А глаз?

— Компенсирую.

Он поднял на меня свой долгий взгляд с прищуром, от которого у всех в полку начинали чесаться лопатки, и держал его секунд пять.

— Ладно. — Он придвинул к себе фанерку. — Месяц ты у меня будешь ходить по земле. Дела найдется немало. С сегодняшнего дня — за старшего по хозяйству второй эскадрильи, всё, что не летает: дрова, землянки, караул, разгрузка. И с погонами разберись, а то мне их привезли, а пришить некому.

— Погоны привезли?

— Позавчера. Лежат в ящике.

По дороге от штаба меня перехватила кухня.

Спиридоныч стучал черпаком по краю котла — тем самым, выбитым из немецкой гильзы — и, увидев меня, замер.

— О, смотри-ка, живой!

— Живой.

— Тогда котелок давай. Или ты теперь с орденом, тебе на блюде?

Я подставил крышку от котелка — она же миска, он плюхнул мне туда каши с чем-то мясным, посмотрел, добавил ещё полчерпака и сверху шлёпнул кусок сала толщиной в палец.

— По лётной норме, — объяснил он в пространство.

— Я вообще-то месяц не летаю.

— Залетаешь. А то ходят тут, как жерди.

Рыжий пёс с перебитым хвостом, сидевший в трёх шагах ровно, как по линейке, шевельнул ушами. Спиридоныч запустил в него варежкой. Патрон отодвинулся на полшага и сел обратно.

Петра я нашёл у самой дальней машины.

Он сидел на ящике и подшивал перчатку, и когда обернулся, я снова, в который раз, споткнулся взглядом. Кожа на левой стороне лица была розовая и глянцевая, на морозе она краснела и блестела ещё сильнее, брови так и не отросли, и глаза у него слезились, как у меня.

— О, — сказал он и встал. — Вот это да!

Мы обнялись, и он хлопнул меня по спине так, что я закашлялся: лёгкие после декабря еще барахлили.

— Ну ты и худой, — заключил он, отодвинув меня на вытянутые руки. — В госпитале-то не кормили что ли?

— Кормили.

Я полез за пазуху и достал конверт. Он был мятый по углам, я его четыре дня оберегал, а он всё равно замялся, и газета, в которую я его завернул, протёрлась немного.

Пётр посмотрел на конверт, потом на меня.

Он не спросил, откуда. Взял его двумя пальцами за уголок, очень осторожно, как берут горячее, и пошёл за капонир, я остался стоять один посреди стоянки и разглядывать чужие маскировочные сети.

Его не было минут пятнадцать. Потом он вышел, сел обратно на ящик, положил руки на колени и стал смотреть в снег.

— Она мне сюда номер не писала. Полевую почту.

— Не было у неё номера.

— Ага. — Он потёр большим пальцем костяшку. — Ты понимаешь, что если б не ты…

Он не договорил. Взял перчатку с ящика, повертел и положил обратно.

— Спасибо, Коля.

Потом помолчал и спросил, как она держится. Я ответил, что нормально, только устаёт: ночные через двое суток на третьи. Он кивнул и больше в тот день ни о чём не спрашивал.

Писал он в ту же ночь — сидя на нарах, подложив под лист планшет, шевеля губами, и остановиться не мог часа полтора.

Погоны привезли не все.

Это выяснилось в землянке второй эскадрильи, куда притащили ящик и вывалили содержимое на нары. Полевые, защитные, просветы бордовые. Я взял пару и сразу увидел, что канты не те. Я почему-то держал в голове, что у авиации канты красные — не знаю, откуда взял, наверное, из какого-нибудь фильма — а они были голубые. Стыдно, конечно.

Указ я помнил: шестое января. А вот как это шло в частях, сколько тянули, кто шил и из чего — не помню совершенно. В учебнике этого не было.

— Это что ж такое, — Пахомыч сидел с краю и щупал погон, поворачивая его к лампе здоровым ухом вперёд, будто собирался его слушать. — Это ж золотопогонники. Я на них в двадцатом…

— В двадцатом кобылу пас, — не оборачиваясь, отозвался Кузьмин.

— Я в двадцатом, между прочим…

— В обозе. Сам рассказывал.

Пахомыч обиделся и ушёл, но через полчаса вернулся, потому что дратва была у него, а нитки у всех кончились.

Пришивали кто как. Голубь свои пришил первым и ходил в накинутой на плечи гимнастёрке, выйдя на мороз без всякой надобности, и стоял на виду, и делал вид, что смотрит в небо. Два ордена Красного Знамени у него на груди и погоны старшего лейтенанта — это, надо признать, впечатляло.

Барабаш пришил криво. Не просто криво, а с перекосом в разные стороны, левый выше правого на палец, и вдобавок стянул ткань так, что плечо пошло горбом. Он посмотрел на себя в осколок зеркала на стойке, и лицо у него будто опало.

— Дай сюда, — Клава отобрала гимнастёрку, не спрашивая. — Меченый, а ты чего сидишь? Снимай свою.

— У меня кубари.

— Ну и что, что кубари. Погоны-то тебе привезли.

Я снял. Кубари у меня были разные — один довоенный, эмалевый, второй крашеный, выменянный в госпитале у завхоза за дневную пайку сахара, и на солнце эта разница была видна за десять шагов. Расставаться с ними оказалось почему-то жалко.

Клава шила быстро, глядя не на иглу, а куда-то мимо, и говорила при этом про своего соседа из Урюпинска, который держал голубей и однажды из-за них подрался с шурином.

— А ты не крутись. Не крутись, говорю, иглой в шею попаду, додрыгаешься.

— Клав, а ровно?

— Ровнее, чем у тебя было.

Голубь с мороза вернулся, постоял в дверях, дал всем на себя посмотреть и заметил, что теперь по одному плечу будет видно, кто в полку кто.

— По плечу видно будет, — согласился Захарыч из угла. — А по фамилии в сводке — ещё лучше.

Голубь усмехнулся и гимнастёрку с плеч снял.

Заболотный прошёл вдоль нар, остановился, посмотрел на всё это через свои очки с проволочной дужкой и спросил, кто отвечает за сроки. Сам себе ответил, что отвечает командир эскадрильи. Оглядел нас неспеша и ушёл вполне довольный.

Гуреев принёс список и стал выкликать, кому расписаться в получении, и каждую фамилию, по своему обыкновению, называл дважды.

— Плужников. Плужников.

— Я.

— Кузьмин. Кузьмин.

— Да тут я, тут.

Кузьмин расписался, не глядя, и погоны сунул под подушку. Он сидел, подшивал подворотничок суровой ниткой, перекусывал её зубами и смотрел шов на просвет, и погоны свои даже не развернул.

— Носить-то будешь? — спросил его Барабаш.

— Привезут нормальные — надену. А эти из-под жернова, что ли, тянули.

И замолчал, и стал под нос подпевать что-то без слов, не разжимая губ.

Налетели в шестом часу, когда уже начинало смеркаться и когда всё уже стояло зачехлённое на ночь.

Я в это время был у дровяной кучи с двумя бойцами из БАО и пилой, у которой развод зубьев делали на глазок, отчего её уводило вбок, и мы третий раз спорили, кто её так испортил. Пила визжала. Из-за неё я и не сразу услышал.

Первым среагировал Патрон. Пёс вскочил у кухни, где ошивался с обеда, задрал голову и залаял — коротко, часто, глядя строго на запад, в сторону низкого мутного солнца.

— Воздух! — заорали от стоянки, и через полсекунды заорали ещё в трёх местах, и часовой начал бить в подвешенную гильзу.

Их было шесть. Мессершмитты, парами, шли низко над степью, прямо от солнца, и я их увидел только, когда первая пара уже вспухла огоньками на носах.

Дальше всё сделалось быстро.

Я упал за дровяную кучу, придавив кого-то из бойцов, и над нами прошло с тем сухим рвущим звуком, от которого внутри всё каменеет. По снегу впереди хлестнуло очередью — раз-раз-раз — и снег встал стеной, вперемешку с чёрной землёй из-под него. Что-то ударило по поленьям, и одно подпрыгнуло и стукнуло меня по колену. Секунды через три прошла вторая пара, следом третья, и всё это уложилось в такое короткое время, что я не успел даже как следует вжаться.

Потом стало тише, и в этой тишине завыло. Тонко, на одной ноте.

Я поднял голову. У третьего капонира горел бензозаправщик. Горел он столбом, с чёрным жирным верхом, и от него до сетки крайней машины было метров пятнадцать, и на этих пятнадцати метрах лежала бухта шлангов, а за ней — бочки.

— Оттаскивай! — орал кто-то. — Оттаскивай машину!

Я побежал.

И на последних метрах не добежал так, как хотел: бедро дернуло, нога стала чужая, и я доковылял, ругаясь вслух. Возле машины уже был Кондрат, ещё двое упёрлись в плоскости, кто-то навалился на стабилизатор.

— Раз-два — взяли!

«Пятёрка» пошла тяжело: стоило сойти с накатанного, и колёса резали снег до земли, и мы её выкатывали, упираясь и оскальзываясь, метр за метром, и я слышал, как у меня что-то хрипит в груди.

Оттащили. Сетка с одной стороны уже занялась — искры донесло — и там суетились с лопатами, кидали снег.

— Брезент! — крикнул я. — Брезент тащите, мокрый, накрывать! Снегом бензин не собьёшь, он под ним и дальше жрёт!

На меня оглянулись. Секунду — как на дурака. Потом побежали к землянке за брезентом.

Брезент был сухой, мочить его было негде и некогда, его сунули в сугроб, потоптались по нему ногами и понесли, и накрыли, и придавили лопатами по краям, и огонь под ним сначала вспух горбом, а потом сел.

Пахомыч потом три вечера рассказывал, что накрывать брезентом придумал он сам, в тридцать восьмом, на автобазе, когда у них загорелась яма.

Клава с двумя девчатами в это время таскала от горящей сетки ящики со снарядами — по два человека на ящик, бегом, спотыкаясь — и я подхватил третий и тащил его один, потом еще долго не мог разогнуть пальцы.

Мессеры разворачивались на второй заход. Я это понял по звуку — он изменился, стал плотнее, и с той стороны ударил наш ДШК, лениво, с опозданием, и трассы у него ушли явно позади.

Они прошли вдоль стоянки теми же парами, и я лег мордой в снег у капонира и видел перед собой только снег, а слышал всё: очереди, звон по железу, чей-то крик от землянки.

Когда поднял голову, вокруг машины на левом фланге лежала её обшивка. Не куски — шелуха, слоями, разбросанная метров на десять, и от свежих сколов на фанере ещё поднималась пыль.

И тогда завыло снова, только теперь не тонко, а по-человечески.

Он лежал у самого края капонира — тот парнишка из БАО, что спорил со мной про пилу. Его достало осколками, и нехило: одна нога у него была не там, где должна быть. Он не кричал. Выл сквозь зубы и пытался сесть.

Я дополз, схватил его под мышки и потянул. Он был лёгкий, килограммов шестьдесят, но я тащил его метров сорок и на середине подумал, что не дотащу — и всё равно дотащил.

— Санитара! Санитара сюда!

Прибежал Гуреев, без шапки, в расстёгнутой шинели, и сразу сел рядом на снег и стал держать парню голову. У него на рукаве осталась потом полоса.

— Тихо, тихо, милый. Тихо. Сейчас. Как зовут?

Парень сказал. Гуреев переспросил и повторил дважды, как всё повторял, и парень от этого почему-то немного успокоился.

Жгут накладывал я. Взял ремень и делал так, как учили ещё в училище и как я потом сто раз видел в полку. Руки работали сами. Мысли в голове были совершенно посторонние: что ремень новый, что за ремень с меня спросят, что надо будет записать, когда наложил, а карандаша нет.

Время наложения я нацарапал ему на лоскуте бинта угольком с дровяной кучи. Не помню, донесли ли этот лоскут до санбата.

Улетели мессеры так же, как пришли — на запад, в тёмное уже небо, и никто им вслед ничего сделать не мог.

Потери оказались такие: одна машина сгорела совсем, вторая с изрешеченной плоскостью, но живая, бензозаправщик, четверо раненых, из них двое тяжело, и убитых не было. Батя молча обошёл всё это с фонарём и ушёл в штаб писать.

Ночью на стоянке горела лампа под чехлом — Кондрат с Пахомычем чинили изрешеченную плоскость и ругались из-за клея.

Я сидел на ящике возле них, потому что идти спать не мог. Ладонь на правой руке была содрана и обожжена одновременно, Клава залила её чем-то жгучим и замотала, и теперь эта рука жила отдельной жизнью и дёргала.

Есть при этом хотелось так, что я сходил к кухне второй раз и доел холодное прямо из миски, стоя, придерживая ее забинтованной рукой. В той, прошлой жизни я после такого дня не то что не ел — я бы до утра сидел и пялился в стену.

Пётр принёс кружку. Чай был еле тёплый и пах жестью.

— Первый день, — сказал он, усаживаясь рядом. — Ты как знал.

— Ага. Я специально.

Мы посидели. Пахомыч в капонире объяснял Кондрату про завод и про пять слоёв шпона, а Кондрат отвечал ему, что это он сам утром говорил, и что вообще-то у него дома комод.

Патрон подошёл, обнюхал мои сапоги, посмотрел снизу вверх и лёг рядом с ящиком, привалившись к нему боком.

Летать мне было нельзя ещё двадцать три дня.

Уже со второго дня я для всего полка стал «безлошадным». Звучит немного обидно, учитывая, что раньше меня называли «самородок», но это временно. К тому же не самое точное определение, потому что самолет-то у меня был. А «безлошадным» звали обычно тех, чья машина в долгом ремонте, а то и вовсе сбита. Моя «Ласточка» стояла зачехленная, заботливо проверяемая Кондратом, готовая к бою. Проблема была во мне.

Машину, которая сгорела накануне, разобрали уже на следующий день. От нее осталась рама, мотор, спекшийся в один кусок, да шасси. В радиусе пяти шагов снег полностью растаял, но потом влага замерзла, и там частенько кто-нибудь поскальзывался.

Заболотный осматривал ущерб и командовал в своей вопросительной манере.

— Стойки куда?

— В обменный фонд.

— Повторите.

— В обменный фонд, товарищ инженер.

Заболотный снял очки, потер их рукавом и повернулся, было, уходить, но остановился и осмотрел место пожара еще раз.

В тех краях с дровами было туго. Мне почему-то казалось само собой разумеющимся, что их должны привозить. А привозить было неоткуда: до ближайшей посадки километров одиннадцать, и по ней к февралю уже неплохо прошлись, не мы, а до нас. Печей в полку было штук пятнадцать: землянки, штаб, санчасть, пара у БАО да кухня. Топили много и часто. В дело шли будыльи. Стебли от подсолнухов на полях торчали из под снега и толщины в них было с палец. Их ломали вручную, увязывали в снопы и увозили на санях. Горели они, конечно, хорошо, но быстро, и подкидывать надо было часто.

— Нужен кизяк, — объяснил мне пожилой ездовой из БАО по фамилии Нечипоренко. — Кизяк-то, товарищ лейтенант, хорошо тлеет, хоть всю ночь.

— А где мы его тут возьмем?

— В хуторе. Где ж еще?

Я не сразу вспомнил, что это такое, но в моменте сделал вид, что понял.

Хутор был в семи километрах к северу. Отыскался он по дыму. Было там всего восемь дворов, а когда-то стояло больше тридцати. Кирпичей кизяка нам выделили, но не за просто так: плотники из БАО пообещали поправить сруб колодца на той неделе, а мы пока привезли пилу, гвозди и котелки. Старушка, видимо, главная во дворе пристально следила за нами.

Три дня возили топливо: тот самый кизяк, солому, где что могли добыть по хуторам. На третий день Пахомыч объявил, что пилу надо, наконец, привести в порядок. У нее неправильно были разведены зубья, и из-за этого полотно шло неровно. Споры о том, кто ее испортил, ни к чему не привели.

Он ушёл и вернулся с двумя дощечками, между которыми полотно садилось намертво, и с расплющенным гвоздём. Разводил он сам, часа полтора, сопя и поворачивая пилу к свету, и не позволил притронуться никому. Потом мы распилили ею три шпалы, которые притащили с разъезда, она пошла ровно, и Пахомыч объявил, что развод — дело простое, если подходить с умом.

При Кондрате я болтался почти каждый день.

Толку от меня было немного: правая ладонь, содранная и обожжённая с того вечера, гнулась плохо и мокла под бинтом. Но подать, подержать, посветить, подогреть — на это годился.

Зимнее обслуживание оказалось работой без конца. Масло после последнего полёта сливали горячим в бидоны и тащили к печке, аккумуляторы уносили в землянку на ночь, а утром волокли обратно на санках, и Кондрат ругался, что так они выйдут из строя вдвое быстрее. Мотор грели лампой: под чехол заводили рукав, и надо было следить, чтобы тёплый воздух шёл на нижние цилиндры, потому что верхние и так прогреются.

— Свечи, командир, — говорил Кондрат, выкручивая очередную. — Заводской смазки в них кладут столько, будто их в Африку везут. А мы их бензином, бензином, а потом дуй, а потом опять.

— В двух посудинах мой. В одной сполоснул, во второй домываешь, тогда чистый дольше живёт.

— А, — Кондрат кивнул. — Так это само собой.

Мысль была из другой жизни, из гаража, где отец возился с «Жигулями» и где я лет в двенадцать держал ему лампу точно так же, как теперь Кондрату.

Дежурства у машин начинались затемно.

Я вставал в четыре, потому оказалось, что когда работаешь на земле, вставать надо раньше. Стоянка в темноте была тихая, только у капониров лязгало и попыхивало — грели моторы, и от чехлов шёл пар. Дальше начиналось самое неприятное, буквально как ножом по сердцу: небо серело, машины выходили на полосу одна за другой, и я стоял и смотрел.

Первые дни я даже придумал себе занятие — считал секунды между отрывом и уборкой шасси, будто это кому-то нужно. У Голубя выходило семь. У Плужникова девять, а один раз двенадцать, и Голубь на земле объяснил ему про это, отведя в сторонку и негромко, Плужников потом полдня ходил красный.

Барабаш летал с Кузьминым ещё с января. Оно и понятно: Кузьмин после пятого декабря остался один, а Барабаш числился при мне, а меня не было. Пока они выруливали, я стоял и прикидывал, как Кузьмин поведёт, куда он его поставит на развороте и успеет ли Барабаш перестроиться. Представлял я это до самого их отрыва.

— Иди-иди. — Спиридоныч глухо стукнул черпаком по краю котла, когда я третий раз за утро оказался у кухни. — Ходит тут, вздыхает. На, картошку чисть, раз безлошадный.

Картошку я чистил левой рукой, зажав нож как получится, Патрон сидел напротив и ждал очистки, но когда получал их, лишь обиженно нюхал.

Повязку мне меняли у оружейников, потому что там была лампа поярче.

Клава разматывала бинт быстро, не жалея, а последний слой отдирала рывком, и я каждый раз успевал только быстро вдохнуть.

— Не дёргайся.

— Я и не дёргаюсь.

Руки у неё как и раньше были чуть ли не самые убитые в полку: зимой пушки промывают бензином и работают насухо, пальцы у неё трескались до крови, и она обматывала их бинтом, как боксёр. Ладонь мою она осматривала со всех сторон, поворачивая к свету, потом лила немного спирта и дула на ладонь.

— Заживает?

— На тебе всё заживает, Меченый. Ты ж молодой.

Пополнение привезли двадцатого февраля, к вечеру, на двух полуторках.

Восемь человек: пятеро лётчиков-сержантов и трое из БАО. Сержанты стояли у машин кучкой, сущие новички, в новых, необмятых шинелях, с одинаковыми фанерными чемоданчиками, и озирались.

Гуреев вышел со списком.

— Ситников. Ситников.

— Я!

Он шагнул вперёд первым и улыбнулся всей физиономией — светлый, скуластый, курносый. Лет девятнадцать, может двадцать. Тощий, как все они тогда.

— Артём, — добавил он зачем-то и, кажется, сам смутился.

— Гладышев. Гладышев.

— Здесь!

Этот был из Куйбышева, длинный, с кадыком, и на всякий вопрос отвечал сначала «так точно», а потом уже по делу.

Машин на всех не хватало. Вечером в штабе Батя прикинул вслух, кого куда: машин тринадцать, исправных девять, а лётчиков теперь больше, чем машин. Двоих он решил отправить с Заболотным за матчастью, остальные пока ходили безлошадными вместе со мной.

Ситников за первый вечер успел познакомиться со всеми. Он спрашивал имена, повторял их вслух, чтобы запомнить, и через час звал механиков по имени, а Спиридоныча — Спиридонычем. На меня он налетел у входа в землянку, извинился, поднял голову — и застыл.

Рубец у меня идёт от брови через переносицу и вниз по щеке, в морозные дни его видно, как говорится, за версту. Он смотрел на секунду дольше, чем обычно. Потом дёрнулся, отвёл глаза, сказал «виноват, товарищ лейтенант» и полез в дверь, обернулся и посмотрел ещё раз.

Спросить не решился. Ни в тот вечер, ни через неделю.

В ночь на двадцать второе я был начальником караула.

Луна взошла поздно и была уже на ущербе, но светила так, что степь под ней стала светлой почти как днем, только тени лежали не там, где надо. Посты у нас были: два по стоянке, один у склада, один у бензохранилища. Гладышева поставили на дальний, к складу, потому что он сам напросился.

В половине третьего он выстрелил.

Мы прибежали втроём. Гладышев стоял, развернувшись к северу, с винтовкой наперевес, и дышал так, что было слышно шагов за десять.

— Стой, кто идёт! — крикнул он нам.

— Свои. По кому стрелял?

— Двигалось! Я окликнул трижды!

Двигалось метрах в сорока. Это оказался куст перекати-поля величиной с бочку, который ветром гнало вдоль склада, и теперь он лежал у проволоки, аккуратно пробитый в середине.

— Попал, — оценил старшина.

Батя разбирался утром. Сказал, что часовой действовал по уставу, что стрелять надо было выше. Куст с тех пор лежал у склада до самого отъезда.

А Гладышев к вечеру уже рассказывал, что стрелял он вообще-то на голос.

Пётр писал Маше через день.

Он ложился грудью на нары, подкладывал под лист планшет и мог просидеть так час, а то и два. Иногда он поднимал голову и уточнял у меня какую-нибудь ерунду: сколько километров от станции до госпиталя и есть ли там при госпитале печка в сестринской. Я отвечал, что печка, конечно, есть.

Сводки в те дни шли хорошие. Четырнадцатого взяли Ростов, шестнадцатого Харьков, и Гуреев читал это с гордостью, а Голубь заметил, что такими темпами к маю будем в Киеве, и на него зашикали со всех сторон, потому что говорить такое вслух в полку считалось плохой приметой.

Про Харьков я знал, что его отдадут обратно. Знал приблизительно: где-то весной немцы ударят под основание, город вернут и потом возьмут снова, а вот с числами у меня было пусто.

Ещё я был совершенно уверен, что нас погонят на запад, вслед за Ростовом, на Донбасс. Так уверен, что даже прикидывал вечерами, где там аэродромы. Ошибся, как выяснилось потом, полностью.

Двадцать третьего с утра построили полк, и Гуреев прочитал приказ к двадцать пятой годовщине. Спиридоныч по такому случаю выдал к каше по второму куску сала, а вечером пришёл эшелон.

Он встал на разъезде в шести километрах, и разгружать надо было ночью, потому что днём над разъездом прохаживалась «рама». Пригнали три полуторки, сани и всех, кто на земле, включая меня.

Ящики со снарядами к ШВАК идут по двое. Бочку с бензином вчетвером спускают по слегам, и если слега пошла — держать не надо, надо отскочить. Это единственное, что я твёрдо помнил из инструктажа. Работали в темноте, командовал старшина из БАО хриплым шёпотом, и за два часа я взмок так, что шинель под мышками стала сырой изнутри.

Ситников таскал наравне со всеми. Сперва он что-то бубнил себе под нос, а потом разговорился со мной.

— Товарищ лейтенант, а правда, что тут «фоккеры» появились?

— Говорят.

— А они как?

— Я их не видел. Говорят, тяжёлые: с пикирования хороши, а вверх, естественно, идут хуже.

Он подождал, не скажу ли я ещё чего-нибудь, не дождался и потащил свой ящик дальше. Через минуту вернулся и сообщил, что у них в училище инструктор говорил, будто «фоккер» легко горит с первой очереди, если попасть в маслорадиатор.

— Инструктор твой их видел?

— Не знаю.

— То-то и оно, что не видел.

К четырём утра эшелон разгрузили. Спиридоныч подогнал термос на санях с меринком, и мы стояли у саней, пили горячее и обжигались, и кто-то из БАО объяснял старшине, что грыжа у него началась не здесь, а ещё в сороковом.

Обратно я ехал в кузове и заснул на первом же километре. Разбудили меня уже на стоянке, тряся за плечо. В той, прежней жизни я после бессонной ночи отсыпался до вечера и всё равно ходил разбитый. Тут я поднялся, попил и пошёл к Кондрату. Оказывается, так можно было.

Двадцать шестого потекло.

Юг есть юг: снег осел за двое суток, поле стало пегим, а к обеду верхний слой раскис. Ла-5 садился, и за ним оставались две чёрные борозды. Заболотный уехал с Батей смотреть полосу, вернулся мрачный и весь вечер что-то считал.

С этого дня вылеты пошли через раз. Не потому, что не давали задач, а потому что колёса вязли. Механики стали мрачнее тучи: вымыть машину от грязи, пробить забитые щели, вытащить из-под щитков килограммы налипшей земли — и всё это, чтобы потом повторить.

— Завод, — говорил Кондрат, отдирая ком с подкоса, — про грязь не думал вообще.

Первого марта нас предупредили о перебазировании. Не сказали куда — сказали готовить имущество к погрузке и составить ведомости. Они-то мне и достались. Три дня я писал карандашом, разлиновав листы по линейке: лопаты штыковые, лопаты совковые, козлы, печи чугунные бывшие в употреблении, брезент палаточный, чехлы моторные — и всё это в двух экземплярах, и на второй день рука заболела сильнее, чем от ожога.

Батя, подписывая, поглядывал на меня.

— Восьмого комиссия.

— Так точно.

Комиссия приехала седьмого вечером, а работать начала восьмого с утра.

Восьмое женский день, и с утра Заболотный от имени полка вручил Клаве, Нюре и девчатам-оружейницам по куску трофейного мыла и произнёс речь на две минуты. Клава мыло понюхала и под общий смех объявила, что от него тоже бензином несет.

Приехал майор медицинской службы Дробышев, невысокий, с седой щёткой волос, и с ним женщина-военврач, которая всё время мёрзла и поправляла шинель. Устроились в санчасти, в землянке с двумя окошками, вырубленными под самым потолком. Света там было мало.

Таблицу повесили на дощатую стенку и подсветили лампой. Полковой врач передвинул ее дважды.

Я разделся до пояса, потом оделся, дышал, приседал двадцать раз и стоял с закрытыми глазами, вытянув руки. Бедро прощупали, поворочали ногу и заставили пройтись туда-сюда. Лёгкие слушали долго, дольше, чем я хотел.

— Хрипов нет. — Женщина-военврач отняла трубку и подышала на пальцы.

— Жёсткое дыхание, — отозвался Дробышев. — Декабрь, крупозная. Верхушки?

— Чисто.

Потом дошло до глаза.

Я знал, что будет с самого начала месяца и, если честно, из-за этого и не спал толком последние две ночи.

Закрыли правый. Я начал сверху и пошёл вниз, и на седьмой строке остановился.

— Дальше.

— Дальше не разбираю.

Дробышев подвинул лампу сам, потом отвёл её и посмотрел на меня.

— Не разбираете или не видите?

— Не вижу, товарищ майор.

В землянке стало тихо. Полковой врач кашлянул коротко, полез в свои бумаги и достал листок из госпиталя — тот самый, с моей февральской комиссией, где было написано «компенсирует».

— А это кто писал?

— Окулист. Старик. Фамилию не помню.

Тут я не соврал. Фамилию я забыл, ещё не уехав из госпиталя.

Дробышев читал листок долго. Потом сложил его, положил на стол и постучал по нему пальцем.

— Соколов, вы понимаете, что дальномерность бинокулярная?

— Понимаю.

— И как вы её замещаете?

Врать нельзя было. И правду говорить не хотелось — она состояла в том, что я считаю по кольцу прицела, укладываю в него размах и по тому, как быстро он растёт, беру дистанцию, и что это счёт, а не зрение.

— Кольцом, товарищ майор. У прицела кольцо, размах в него укладывается. Если он растёт быстро — близко. По этому и держу.

— Считаете?

— Считаю.

Женщина-военврач посмотрела на Дробышева. Дробышев продолжал задумчиво глядеть на меня.

— Девять сбитых, — сказал он в бумагу. — Из них шесть после ранения?

— Пять, товарищ майор.

Он ещё помолчал.

— Ладно. Летать вам никто не запретит, вас командир ваш из-под меня выдернет через голову дивизии, и я это знаю не хуже вас. Пишу: годен, ограничений по полётам нет. Только имейте в виду: правый у вас теперь работает за двоих, и уставать он будет всё раньше. Как начнёт садиться к вечеру — обращайтесь к врачу сразу, а не когда совсем прижмет.

Он писал и говорил, не поднимая головы, и почерк у него был мелкий и очень аккуратный, что показалось мне странным для медика

Я вышел на улицу и постоял.

Было плюс два, с крыши землянки капало в накатанную колею, и от стоянки тянуло бензином и разогретым маслом, там как раз запускали, и мотор схватил не сразу, а с третьего раза.

Кондрат шёл ко мне через поле, огибая лужи, и по шагам его я понял, что он всё уже знает — на аэродроме такое узнают раньше, чем сам скажешь.

— Ну что, командир?

— Годен.

Он вытер ладони о штаны, хотя они были чистые, и молча пошёл обратно к машине, и только шагов через десять обернулся.

— Так я чехол-то снимаю?

— Снимай.

Подняться, наконец, в небо я смог одиннадцатого.

Двое суток мело так, что от штаба до стоянки ходили, держась за верёвку, натянутую ещё в феврале. Потом все стихло, но сверху снег раскис, а снизу подмёрз, и Заболотный доложил Бате, что с полосой надо что-то решать, а что именно, не уточнил. Батя на мои взгляды не отвечал. Один раз только обронил, проходя мимо:

— Что ты суетишься? Раньше, чем полоса и погода позволят, всё равно не полетишь.

Одиннадцатого с утра стало тихо и бело от инея. Меня отправили не к «Ласточке», а к У-2, который обычно возил в дивизию бумаги и стоял на приколе, зачехлённый.

— В переднюю, — велел Батя, махнув рукой, и полез в заднюю часть кабины.

Я забирался в кабину и вдруг понял, что что-то не так. Неужели я что-то забыл за время, пока не летал? Но руки нашли всё сами, правда с задержкой, и она неслабо меня напугала.

Мы сделали пять кругов. Батя не вмешивался, только на третьем прокричал в переговорный аппарат, что ручку я тяну, как корову за рога. На пятом ручка у меня в руках словно ожила, и посадил он. Сели так, что касания я не почувствовал, лишь заметил, как хвост пошёл вниз.

— Живой?

— Живой.

— Завтра на своей. Один круг по коробочке. И не вздумай мне там крутить, я увижу.

Чехол Кондрат снял ещё восьмого и с тех пор каждое утро зачем-то протирал фонарь, хотя в этом не было необходимости.

Двенадцатого он подложил мне под шлемофон байковую подкладку, обошёл машину по кругу, потрогал колодки. Вместе с мотористом они провернули винт за лопасти, я залил, дал воздух. Мотор чихнул, выпустил немного дыма и заглох, но на следующий раз пошел ровно.

Взлетел, и все было хорошо до времени.

Машина ощущалась непривычно тяжёлой, крены я ловил с опозданием на полсекунды, а на развороте меня повело наружу, и я подобрал ногой позже, чем следовало. Сколько же я не был в воздухе? Месяца три не садился в кабину.

Посадку я запорол. Земля подошла рывком, я взял ручку, словно испугавшись, слишком рано, «Ласточка» приподнялась, зависла и села с козлом, потом со вторым поменьше, и покатилась, кивая, как будто соглашалась со всем, что я о себе в этот момент думал.

Кондрат подошёл, залез на плоскость и стал помогать мне с ремнями.

— Стойки живые, — доложил он в пространство. — Резина держит.

Пахомыч, оказавшийся тут же неизвестно зачем, сообщил, что фанера у нас крепкая, а вот на автобазе в тридцать восьмом один такой сел — и мост пополам.

Батя стоял у капонира и смотрел. Ничего не сказал. Это было хуже разбора.

В воздухе я к третьему полёту разошёлся, а вот сажал по-прежнему. Батя разрешил зону.

Там выяснилось главное. Виражи, боевые развороты, две бочки — всё это тело помнило, руки делали, и голова успевала. А на четвёртой перегрузке в глазах поплыло, и я закряхтел, как учили, и вытянул. И всё равно вылез потом из кабины на подгибающихся ногах и через минуту стоял за капониром, упёршись лбом в холодную землю бруствера, и меня выворачивало утренней кашей.

Голубь оказался рядом. Он ничего не заметил, а если заметил, то смотрел в другую сторону и свернул самокрутку.

— Первый раз после долгого всех полощет, — он лизнул край бумаги. — Кузьмина после госпиталя неделю мутило, он тогда ещё на табак ругался, будто табак виноват.

Оставалась посадка.

Она не выходила, и я знал почему. Правым я видел всё, а вот на выравнивании, когда важны последние два метра, земля переставала иметь расстояние: она была просто внизу, серая, и подходила резко. Полётов с шести я придумал свою схему. Перестал смотреть перед собой и стал поворачиваться влево-вперёд, метров на тридцать по борту, и там уже боковым зрением ловить, как бежит земля.

Ещё я попросил Кондрата навтыкать вдоль полосы вешек.

— Так а как же, — Кондрат воспринял это как само собой разумеющееся. — В грязи полосу и не видать вовсе. Особенно если снегом припорошит.

Он нарубил будыльев подлиннее, обмотал верхушки тряпками и поставил их через каждые тридцать шагов. На следующий день по этим вешкам садился весь полк.

Матчасть полк добирал весь март. Перегонщики ходили трижды, последние шесть машин пригнал Заболотный пятнадцатого, и вечером в штабе Батя назвал вслух, сколько теперь всего и сколько исправных — двадцать четыре и девятнадцать.

Из последних шести четыре были Ла-5Ф, и две из них с пониженным гаргротом. Такие только пошли, у нас их раньше никто не видел.

Одну мне позволили облетать.

Я сел в кабину и почувствовал разницу ещё до запуска. Спину за головой срезали и вместо фанеры поставили плекс. Я развернулся в ремнях и увидел небо там, где три месяца назад была фанера, а под ним стоянку, кухню и Патрона, идущего куда-то по своим делам. На «Ласточке» я три месяца назад крутил головой так, что к вечеру шея не поворачивалась, и всё равно нижнюю заднюю полусферу мне подглядывал ведомый.

В воздухе я ловил себя на том, что смотрю назад чаще, чем нужно, просто потому, что теперь можно.

На «Ласточке» приёмник стоял с осени, и я его почти не включал: в наушниках трещало от зажигания так, что через десять минут начинала болеть голова. Я был уверен, что с новыми машинами это кончится само собой — раз ставят, значит, работает — и тогда всё меняется: можно предупредить, можно навести, можно вообще сражаться иначе.

Передатчик мне поставили как ведущему, по одному на пару. Треск никуда не делся. Так что пользовались этим лишь по необходимости.

Я предложил Заболотному.

— Товарищ инженер, а если провода к свечам в оплётку убрать? Медную, и на массу. Тогда треска станет меньше.

— Оплётку? Оплётку. А медь откуда?

Он снял очки, посмотрел на меня через них на просвет и предложил начать с того, чтобы сержанты не жали кнопку локтем.

Кондрат всё это время стоял у крыла.

— Обзор, конечно, — согласился он. — Только вы поглядите, командир, как у неё зализ сделан. Пальцем ведёшь — ноготь цепляет. Спешка. Раньше бы такое с завода не выпустили.

— Раньше и войны не было.

— Так я и говорю: спешка.

Он ещё раз обошёл «эфку», потрогал зализ, поцокал и вернулся к «Ласточке», и уже возле неё сообщил в пространство, что мотор перебран, на газовке до двух тысяч четырёхсот выходит и не дымит, а что до обзора, так голову ещё никто не отменял.

Батя мне пересесть предложил один раз, вечером, между делом. Я отказался. Он посмотрел на меня секунд пять и ничего доказывать не стал.

«Эфки» ушли Голубю, Кузьмину, Захарычу и Петру. Артёму досталась та машина, которой в феврале разнесло плоскость: её собрали, зашили новой фанерой, и заплата слева была видна за полста шагов.

Ведомого мне назначили в тот же вечер.

— Ситников, — Батя провёл ногтем по фанерке. — Обкатывай. Времени тебе — до перебазирования.

Барабаш узнал об этом вторым и весь вечер держался поодаль, а потом подошёл к нарам и стал разглядывать что-то у меня над головой. Я глянул на него кивнул вверх, мол, не томи.

— Я не жалуюсь. С Кузьминым нормально.

— Конечно, нормально.

— Просто я думал, вернётесь — и как было.

Кузьмин из своего угла, не поднимая головы от подворотничка, заметил, что кто с ним слетался, тот от него уже никуда. Барабаш повеселел и ушёл.

Артём про назначение узнал раньше меня, не знаю от кого. На ужин он пришёл уже довольный, сел напротив и все смотрел на меня так, будто я сейчас начну рассказывать что-то важное.

— Ешь, давай. Чего смотришь?.

— Так я ем, товарищ лейтенант.

Ел он много и быстро, как и все мы. Я после трёх вылетов в день сметал свою миску, потом добирал у Спиридоныча и в промежутках грыз сухари. А всё равно оставался, по выражению Клавы, «жердью». В той жизни я после спортзала полдня ходил героем от одной куриной грудки. Тут я который месяц ел так, что дома бы испугались, и это было нормой.

Шестнадцатого потеплело до плюс шести, и полк устроил стирку.

Бочку поставили на кирпичи за землянками, с подветренной стороны, под ней развели огонь, воду возили с утра. Золы натаскали из печей и замочили в кадке, и Пахомыч руководил щёлоком лично, потому что мыло-то казённое, его на всех не напасёшься.

— Гимнастёрку в кипяток не суй! — орал он через двор. — Сядет!

Барабаш сунул. Гимнастёрка села так, что рукава стали ему почти по локоть, и он ходил вокруг бочки с ней в руках, растягивая.

— Ты её на себя натяни и высуши, — посоветовал Кузьмин, не оборачиваясь. — Она по тебе и станет.

— А если не станет?

— Тогда меняйся с Гладышевым. Он длинный, ему всё равно всё коротко.

Патрон утащил чью-то портянку и удрал с ней за капониры, его ловили втроём минут десять, и не поймали. А портянку он потом бросил сам, когда надоела.

Я стирал левой, правая ещё гнулась плохо: ладонь после того февральского вечера зажила, но кожа на ней осталась молодая и тонкая, лопалась от щёлока и от холодной воды. Клава посмотрела и молча вылила мне в шайку кипятку из ведра.

— Не грей руку в горячем, — тут же вмешался Пахомыч. — От горячего кожа дурная делается.

— От твоего щёлока она делается дурная, — Клава даже головы не повернула.

Артём стирал рядом, старательно, как отличник, и трижды переспросил, надо ли отдельно портянки. Потом рассказал, что дома, в Кирове, стиркой занималась бабка, а он таскал воду от колонки.

Первый совместный вылет мы сделали семнадцатого.

Я объяснил ему на земле, чертя прутиком по грязи: интервал такой-то, дистанция такая-то, на развороте наружный отстаёт, поэтому режь угол; потерял меня — не ищи глазами, а иди курсом, я сам подберу; в эфир не лезь, пока не позову.

В воздухе не вышло ничего из перечисленного.

Он прилип ко мне так близко, что я видел его лицо и как он держит ручку. Отогнать его я не мог: качал крылом, а он воспринимал это как одобрение и подходил ещё ближе. На первом же развороте его вынесло вперёд, он это заметил, убрал газ рывком, провалился вниз и потерял меня.

Я нажал кнопку и велел ему идти с набором на юг.

Он не услышал ни слова, метался внизу над степью, разворачиваясь то туда, то сюда, и я подбирал его сверху две минуты, и все эти две минуты в наушниках у меня трещало.

Сели. Артём вылез из кабины красный и мокрый, шлемофон в руке, и стоял передо мной по стойке смирно.

— Разбор потом. Сейчас пить и есть. Идём.

Приёмник его смотрели вечером втроём, с фонарём. Провода к свечам шли где попало, экранировки почти не было, и в наушниках стоял такой же треск, только гуще. Кондрат перебрал жгут, обмотал, что мог и объявил, что теперь будет лучше. Стало лучше примерно на треть.

Голубь, проходя мимо, поинтересовался, не радиостанцию ли мы тут строим, и заметил, что за всю зиму эта штука ни одному человеку жизни не спасла, а вот отвлекала многих.

Разбор был в землянке, на фанерке огрызком карандаша. Я рисовал ему пару сверху: где он, где я, куда смотрит он и куда я.

— Ты на меня не смотри. На меня хватит взгляда раз в пять секунд. Всё остальное время смотри назад и вверх. Твоя работа — не за мной ходить, а держать то небо, которого я не вижу.

— А если я вас потеряю?

— Все теряют. Не мечись только, иди на юг и не крути — я тебя найду быстрее, чем ты меня.

Он записал что-то в книжечку. Первый месяц они все что-то записывают.

Восемнадцатого и девятнадцатого мы отлетали ещё шесть вылетов, и на шестом он впервые продержался в паре весь маршрут, а на посадке подошёл на своей высоте, без подсказок.

Девятнадцатого возили стрелять.

Щит поставили за балкой в трёх километрах от поля: доски, сколоченные крестом, метра четыре в размахе, с намалёванным известью кругом посередине. Возили нас туда накануне, на полуторке, чтобы посмотреть на него глазами с земли, и Артём долго ходил вокруг и мерил его шагами.

Клава пушки готовила сама и всю дорогу ворчала, что после зимы им веры нет.

— Смазку кладут, будто её жалеть нельзя. Промоешь, а она в подающем всё равно где-нибудь сидит.

— И что тогда?

— А тогда, Меченый, ты нажмёшь, она тебе один снаряд выплюнет и задумается.

Первый заход я запорол. Открыл огонь далеко — мне казалось, что щит уже вот он, а он был ещё там — и трассы ушли под него, вспахав снег метрах в пятидесяти ближе. Я вышел, развернулся и на втором заходе заставил себя не смотреть на щит вообще, а укладывать его в кольцо и считать, как считаю в воздухе: не влез в кольцо — рано, влез с краями — пора. Тогда попал.

С третьего захода я положил очередь в круг, и это была работа не глаза, а арифметики.

Артём в первый раз промазал так, что мы не нашли, куда он попал вообще. Во второй у него пушки замолчали после десятка снарядов. Он сел злой, и Клава лазила в его машину до темноты и вытащила из подающего комок смазки с намотанным ворсом величиной с грецкий орех.

Третий раз Артем стрелял уже на следующий день и попал хорошо. На земле сначала докладывал спокойно, а потом всё-таки не выдержал и рассказал ещё раз с воодушевлением и сопровождая все жестами.

Дырки в щите считали Пахомыч с Кондратом и поругались: Кондрат уверял, что половина осталась с прошлой недели, и это видно по краям.

Двадцатого Батя дал нам учебный бой с Голубем и Плужниковым.

Голубь ушёл вверх сразу, как только мы разошлись, и сидел там, в солнце. Минуты три, и я знал, что он там, но всё равно потерял его на пару секунд. Этого хватило. Он свалился откуда-то из-за виска, прошёл между нами, и Плужников тут же оказался у Артёма в хвосте, а Артём этого не понял и продолжал добросовестно держаться за мной.

На земле Голубь снял шлемофон и посмотрел на моего сержанта долгим взглядом.

— Ни черта ты не понял.

Артём открыл рот.

— Ты ведомый, а не хвост. Ведомый смотрит, а не следует. Тебя двадцать секунд вели, а ты в это время держал мне интервал, красиво, как на параде. — Голубь надел шлемофон обратно зачем-то и пошёл к своей машине. От капонира обернулся: — За интервал, впрочем, хвалю. Ровно ходишь.

Артём после этого ходил как побитый до самого ужина.

Вечером я взял карандаш и на обороте старой ведомости — их у меня после февраля оставалась целая стопка — нарисовал «эфку» в три четверти, с земли, как увидел её в первый раз.

Артём подсел и стал смотреть через плечо.

— А меня можете?

— Тебя? Тебя могу.

Я набросал его портрет у крыла — шлемофон в руке, ноги врозь. Лицо, честно говоря, я вытянул сильнее, чем надо, но узнаваемо, а курносость передал точно.

Он смотрел на листок и молчал, потом попросил разрешения послать домой, и я сказал, что можно.

— Мамка не поверит, — заключил он. — Она думает, я тут в столовой служу. Я ей так написал, чтоб не боялась.

Пётр из своего угла заметил, что мать не дура, она всё равно знает.

Про Харьков в сводке сказали шестнадцатого или семнадцатого, я слышал не сам, мне пересказали у машины. Наши войска оставили город. В землянке в тот вечер было тихо, и Голубь свою шутку про Киев к маю больше не повторял.

Я знал, что так будет, и от этого знания не было ровно никакого толку. Зато в другом я ошибся полностью: весь месяц был уверен, что нас погонят на Донбасс, вслед за Ростовом, и даже прикидывал вечерами, где там поля.

Приказ на перебазирование пришёл двадцать второго.

Куда — узнали не сразу, а когда сообщили, у меня в голове щёлкнуло. Кубань. Про нее я помнил, что там было целое сражение, о котором пишут отдельно. Ещё там дрался кто-то знаменитый, и, кажется, на американской машине.

Имущество грузили в эшелон трое суток. Ведомости, которые я расписывал карандашом по линейке, пригодились: сверял их со мной сам Заболотный, спрашивая и сам себе отвечая. Печей чугунных бывших в употреблении оказалось на одну больше, чем в бумаге, и мы её вписали.

В последний вечер Кондрат выдернул свои вешки и связал их в вязанку — там, мол, таких не найдёшь, там подсолнух другой. Куст перекати-поля, который Гладышев в феврале прострелил на посту, так и остался лежать у проволоки. Гладышеву за месяц напомнили про него раз двести, и он уже сам рассказывал эту историю первым.

Спал я в ту ночь часа три и заснул мгновенно, едва лёг. В прежней жизни перед дорогой я крутился до утра и вставал с чугунной головой.

Перелетали двадцать седьмого, с одной посадкой на промежуточном поле, где не было ничего, кроме бензозаправщика и двух землянок.

Я вёл. Артём держался справа сзади, чуть выше, как договорились, и за весь маршрут не сказал в эфир ни слова, хотя ему наверняка хотелось: я это слышал по щелчкам, когда он нажимал кнопку и передумывал.

Поле, на которое мы сели, было раскисшее и рыжее, с лужами по колеям, и садиться на него пришлось по вешкам — их натыкали здесь до нас и точно так же обмотали тряпками. Техсостав пришёл следом, транспортным, вместе с ящиками, и Кондрат, ещё не отойдя от машины, полез смотреть, не набилось ли грязи под щитки.

Пахло здесь по-другому: не степью и не снегом, а мокрой землёй и прелой соломой.

Артём вылез из кабины, огляделся и спросил, всегда ли тут так тепло.

— Не знаю. Мы все здесь впервые.

На первом кубанском поле мы пробыли неполных две недели и за эти дни здорово намучались с глиной.

Она тут была такая, что на штык прилипала тяжелыми комьями, и её приходилось сбивать о край через раз. Капониры рыли все, кто был на земле: технари, БАО, безлошадные из мартовского пополнения. Лопат было меньше, чем рук, и копали по очереди. Мне это было на руку, так как кожа на ладони все еще была тонкой и нежной, и на второй день я ее здорово натер.

Руководил Пахомыч. Он объявил, что глину надо резать пластами, а не ковырять, и показал, как. Липатов, ведомый Захарыча из пополнения, по привычке потянулся к карману, чтоб записать в блокнотик, но спохватился, что его с собой нет, и наблюдал за Пахомычем, почти не моргая. Первый же пласт у него вышел красивый, а второй сорвался, и он объяснил, что это потому, что лопата не его, а казённая. И вообще у них на автобазе в тридцать восьмом копали смотровую яму, и то шло легче, хотя там был суглинок с камнем.

— Ты про автобазу-то не начинай, — попросил Кузьмин, не оборачиваясь. — Копай да и все.

За три дня выкопали шесть капониров, на четвёртый пошёл дождь, и два из них поплыли. Глина держала воду в себе как миска: на дне по колено, так что пришлось вычерпывать это вёдрами и котелками, передавая по цепочке. Заболотный стоял наверху, смотрел через очки и спрашивал, кто решал, где рыть. Сам себе ответил, что решал он. Постоял ещё и велел сделать отводные канавки, по одной от каждого капонира вниз по склону, и повторить велел вслух, чтобы все запомнили. Канавки и правда помогли. Мы потом ещё месяц перешагивали через них, как через окопчики.

Стояли мы частью в землянках, частью по хатам. Мне досталась хата на краю, с хозяйкой Христиной Даниловной, женщиной лет шестидесяти, сухой и прямой, как штакетина. Когда я пришел, она подмазывала пол — разводила глину в ведре, добавляла туда навоз и растирала это по земле ладонью, ровным тонким слоем. На мой вопрос, зачем навоз, ответила, что иначе потрескается. Первые сутки в хате пахло так, что я выходил подышать на крыльцо, но на третий день притерпелся. Спал я на соломе у печки, засыпал как убитый и просыпался от того, что за стеной кричал петух.

Про петуха она рассказывала, что он всю жизнь ночевал не в курятнике, а в бурьяне за сараем, сколько пыталась, не смогла его переучить. Тем и уцелел: немцы в бурьян не полезли. Про мужа сказала, что он на шахте в Донбассе с тридцать девятого. Успел он оттуда выехать со своими или остался под немцем, она не знала. Про сына не говорила совсем, хотя карточка стояла за стеклом в углу.

С Патроном у хозяйки вышла война. Пёс на второй день выяснил, что во дворе есть куры, и стал ходить туда как на службу — не хватать, а именно ходить, ровным шагом, глядя строго перед собой, отчего куры сходили с ума и носились как ненормальные. Христина Даниловна пыталась подловить его, а Спиридоныч божился, что пёс ни при чём, что это соседский кот курей пугает, и что вообще он пса от кухни гоняет с самого октября, а тот всё равно возвращается.

Кончилось тем, что хозяйка накрыла Патрона у самого курятника и огрела как следует. Пёс ушёл к кухне с видом человека, которого оклеветали, и три дня во двор не совался. На четвёртый я застал такую картину: Христина Даниловна сидит на завалинке, чистит бурак (так она называла свёклу), а Патрон лежит в двух шагах, положив морду на лапы, и ждёт очистки. Она ему кинула. Он понюхал, есть не стал, но с места не ушёл.

Спиридоныч в первую же неделю завел своего меринка в колею у кухни по самое брюхо. Телега села намертво, и вытаскивали её вшестером, подкладывая доски от ящиков, благо, меринок стоял в этой глине спокойно. Спиридоныч ругался на глину, на БАО, на того, кто дал ему такую телегу, и на самого меринка, который, по его словам, специально выбрал место помягче.

— Он у тебя умный, — заметил, сдерживая смех, Кузьмин. — Он тебе показывает, где ездить не надо.

Восьмого апреля мы перелетели ещё раз, ближе к морю. Поле было получше, с накатанной полосой и с настилом у стоянок, но капониры пришлось рыть заново, и глина тут была та же самая.

Кондрат первым делом достал из машины свою вязанку. Вешки, вывезенные из-под Сальска, он расставил вдоль полосы через тридцать шагов, обмотав верхушки теми же тряпками, и объявил, что здешний подсолнух ему не нравится: толстый, а внутри пустой.

До плацдарма от нового поля выходило минут двадцать пять хода.

Пятачок под Новороссийском, который взяли в феврале с моря, держатся с тех пор. А ведь про эту землю потом напишут книгу, ставшую едва ли не классикой, но название у меня вылетело.

До семнадцатого мы сходили на прикрытие четыре раза и никого не встретили. Я был ведущим, Артём держался справа сзади и чуть выше, море мы видели с высоты как серую полосу с блеском по краю.

Шестнадцатого вечером с юго-запада начало погромыхивать, и не переставало всю ночь. Я выходил на крыльцо два раза. За горами стояло ровное зарево без вспышек, от него небо в той стороне было светлее, чем над станицей. Хозяйка тоже вышла, постояла, завернувшись в платок, и ушла обратно.

Семнадцатого нас подняли затемно.

Батя ставил задачу у капонира при фонаре, положив фанерку на бочку. Немцы с утра навалились на Мысхако. Наши там держат берег и полоску виноградников от воды вглубь километра три, весь плацдарм как на ладони. Полку приказ прикрывать там войска, ходить восьмёрками, пары не рвать.

— Двадцать две машины, исправных четырнадцать, — он провёл ногтем по клеткам. — Над целью больше двадцати минут не висеть. Горючее считать не по прибору, а по часам. Кто потянет на авось — сядет в воду. Оттуда за зиму уже двоих достали, не наших.

Заболотный добавил, что бензина на сегодня отпущено на два вылета каждому, и что третий будет, если привезут.

Взлетели по звеньям. Я вёл вторую пару в восьмёрке Голубя, и всю дорогу до гор косился на Артема чаще, чем следовало.

Горы прошли на трёх с половиной. Дальше открылось море, и слева по борту встал дым. И не столб, а целая стена, серо-бурая, поднятая от берега вверх и растянутая ветром вдоль воды. Под ней что-то горело в самом городе и ещё южнее на голом склоне. Полоска берега, за которую там сражались, была шириной с ладонь.

А потом я поднял голову и даже слегка растерялся.

Транспортников в декабре я видел и больше — они шли колонной, и считать их было легко, потому что они были в одной плоскости и никуда не смещались. Тут невозможно было даже примерно подсчитать масштаб. Небо состояло из слоев: над самой водой тянулись двумя косяками «лаптёжники», выше кружило прикрытие, ещё выше сновали пары, и над всем этим, на пределе видимости, ходили чёрточки, которых не разобрать.

В наушниках стояла каша. Кто-то с наведения орал позывной и высоту, кто-то отвечал, кто-то без всякого позывного кричал «прикрой, прикрой», и всё это сквозь треск от зажигания.

Голубь качнул крылом и пошёл вниз, на косяк.

Я пошёл за ним, но на развороте потерял полсекунды, и меня понесло по дуге шире, чем надо. Артём остался снаружи и отстал ещё сильнее.

«Лаптёжник» медленно лез ко мне в прицел, разворачиваясь, показывая брюхо с неубранными ногами. Я поймал его в кольцо, увидел, что он вот рядом, и нажал.

Трассы ушли под него.

Я вдогонку выпустил ещё, и вторая очередь тоже прошла ниже. Дистанцию я взял глазом, и напрасно.

— Сзади! Товарищ лейтенант, сзади!

Я уже валился влево, потому что за секунду до этого поймал левым глазом тень. Надо мной прошёл «худой», я успел разглядеть жёлтый нос и заклёпки на капоте. Его трассы ушли туда, где я только что был.

Артём крикнул, когда всё уже кончилось.

Дальше минут восемь я работал только на то, чтоб никого не потерять. Дважды выходил на пикировщиков и оба раза не успевал, потому что рядом обязательно оказывался кто-то чужой. Однажды я поймал в кольцо хвост с крестом, уложил размах, начал считать — и его увели у меня из-под носа, потому что к нему двое наших с другого полка.

Голубь сверху коротко скомандовал уходить.

Домой шли на последних каплях. Я поглядывал на прибор и говорил себе, что он врёт в хорошем смысле. На посадке даже задержал дыхание. Сел по кондратовым вешкам: отвернулся влево-вперёд по борту и поймал их боковым зрением.

Кондрат обошёл машину и нашёл три пробоины: две в правой плоскости, одну в стабилизаторе.

— Заплатку я к обеду поставлю, — доложил он в пространство. — Только фанеру опять привезли — как картон.

Артём стоял у своей машины и ковырял носком сапога глину. Наковырял ямку и стал её засыпать.

— Я поздно крикнул.

— Поздно.

— Я его видел, я…

— Ну и решал: тот или не тот. Ты кричи, пока решаешь. Отверну зря — мне не жалко, я и так полдня отворачиваю зря.

Он кивнул и ямку дозасыпал. От штаба махали: второй по готовности, заправка идёт.

— Ладно. Перезагружаемся.

— Чего?

— Заново, говорю. Как будто ничего не было.

Кондрат из-под плоскости отозвался, что перезарядку он смотрел и давление в баллоне полное.

Дальше дни слиплись. Восемнадцатого мы сделали три вылета, девятнадцатого четыре, а что было в каком, я не помнил уже к двадцатому и путался, когда Гуреев требовал рассказать для боевого листка. Он записывал за мной и всё переспрашивал время, но его я уж точно не мог сказать. Осталось от тех дней немного: горы, дым, море слева. И треск в наушниках, от которого к вечеру ломило за ухом.

Девятнадцатого мы вывалились на четвёрку «лаптёжников», уходивших к своим. Я взял ведущего и тянул к нему долго, потому что он всё добавлял газу, а сзади его стрелок бил короткими и аккуратно. И где-то на полпути у меня в затылке появилось нехорошее ощущение, от которого хочется втянуть голову в плечи.

Артём молчал. Он смотрел вперёд, на «лаптёжников», как потом оказалось.

Крикнул Голубь, и я бросил ручку от себя и вправо, и по тому месту, где мы только что шли, прочертили трассы. Целились по ходу не в меня, а в Артёма, и попали бы, если бы он не свалился вслед за мной. Что-то, а следовать за мной он научился с первого нашего вылета. Голубь нагрянул сверху и снял этого «худого» одной очередью, тот пошёл вниз, дымя, и утонул в море далеко от берега.

На земле Голубь не стал разбирать этот момент ни со мной, ни с Артёмом. Снял шлемофон, свернул самокрутку и заметил в пространство, что над водой все дуреют, потому что глазу зацепиться не за что.

Море и правда было хуже всего. Высота над ним врёт, горизонт стоит не там, где надо, и все двадцать минут я держал в голове одну и ту же мысль: если сядешь, рассчитывать не на что, разве что подберут быстро. Тогда же, девятнадцатого, я впервые увидел «фоккера».

Он прошёл выше и в стороне и шёл ровно, как утюг по доске. Артём после посадки опознал его первым и был этим страшно доволен.

— Товарищ лейтенант, «фоккер» же! Я его сразу…

— Молодец, углядел.

Пушки между вылетами заряжали в четыре руки, и Клава при этом ругалась не переставая.

— Ты снаряды-то не хватай, Меченый. Уронишь на ногу — сам себя спишешь.

— Ну я же нормально подаю.

— Ты подаёшь, а лента идёт криво. Отойди, я сама.

Ленту она укладывала быстро, глядя не в короб, а куда-то поверх него, и рассказывала, что вчера у Гаврилова в правой пушке нашла обрывок ветоши, и что ветошь эта точно не ее. Пальцы у неё были обмотаны бинтом по второй сустав, бинт серый от масла, и она его каждый вечер стирала и сушила на печной трубе.

— Ты бы рукам дала денёк отдохнуть, — кивнул я на её пальцы.

— Да? А пушки наши могут отдохнуть⁈

Я помнил, что пятачок удержат. Так что два дня меня эта мысль успокаивала. Казалось, что немцы навалятся разом и через день-два выдохнутся. Но они не выдыхались. Ходили как на работу, с утра до вечера, и к двадцатому меня начало мутить от одной мысли, что завтра опять то же самое.

Еще я все пытался вспоминать фамилию знаменитого летчика, который здесь отличился. Она крутилась на языке, начиналась то ли на «п», то ли на «к», и в какой-то момент я поймал себя на том, что стою у бочки и шевелю губами, перебирая варианты. Кондрат даже спросил, не заболел ли я.

Двадцатого нас подняли ещё до рассвета.

В этот день над плацдармом было тесно, как в маршрутке в час пик. Мы пришли на четыре с половиной тысячи, и внизу под нами уже кипел бой. Не было упорядоченного строя, просто месиво, в котором крутились и наши, и не наши, и вываливались вниз дымные хвосты. С наведения орали про группу с юга.

Голубь повёл вниз, и мы разошлись парами.

Я, как в тот раз, подобрался к «лаптёжнику», который уже уходил. Стрелок бил по мне длинными, и трассы проходили правее. Думая, что он мазила, перестал обращать на него внимание. Уложил размах врага в кольцо и начал считать. Как только влез с краями, я нажал.

Очередь легла ему в правую плоскость и в кабину, кусок фонаря сорвало и понесло, стрелок замолчал, и машина пошла вниз плоско, почти не меняя угла, и вошла в воду с длинным белым всплеском.

— Есть! — заорал Артём в эфир. — Есть, товарищ лейтенант, я видел!

— В эфир не лезь.

— Виноват.

Он держался за мной весь бой. Не блестяще: снова отставал на разворотах, один раз выскочил вперёд меня, испугался этого сам и убрал газ так, что провалился вниз. Но не потерял ни разу, дважды крикнул о заходе и во второй раз без опоздания.

Петру в тот вылет разбило маслорадиатор. Я услышал по эфиру голос Гаврилова — деловитый, очень громкий, он вёл его через горы и докладывал так, будто читал сводку. По интонации все на земле поняли, что дело плохо. Пётр перевалил, дотянул до поля с остановившимся винтом и сел на брюхо у самой кромки, распахав хвостом сотню метров глины. Вылез он сам, весь в масле, с почерневшей левой половиной лица и первым делом спросил про машину.

Заболотный обошёл её кругом, присел у мотора, поднялся и спросил, какой тут будет ремонт. И сам же ответил, что капитальный.

Сержант Липатов, ведомый Захарыча, из-под гор не вышел.

Захарыч сел, вылез, постоял у крыла, потом взял ветошь и стал вытирать руки, хотя руки были чистые, и посчитал вслух, какой это у него по счёту ведомый, сбился, и посчитал заново.

Вечером Гуреев сидел в штабной землянке и писал матери.

— Помнишь, откуда он? — спросил он меня.

— Из Куйбышевской области, кажется. Он с Гладышевым про Волгу спорил.

— Из Ульяновской. — Гуреев заглянул в список и повторил: — Из Ульяновской.

Батя в тот вечер стёр с фанерки одну фамилию и на её место ничего не вписал. Ставить к Захарычу было пока некого.

Кондрат подошёл ко мне у капонира, когда я уже собирался идти спать, и завёл разговор издалека. Про то, что краска у оружейников есть, что Клава даст, что кисточка тоже найдётся.

— Двенадцатую рисовать, командир?

— Нет. Не сегодня, давай завтра.

Кондрат постоял, поглядел туда, где у крайней машины сидел и курил Захарыч, и ушёл к машине проверять шплинты.

Двадцать первого и двадцать второго мы ходили ещё по три раза, и небо помаленьку начало пустеть. Я это заметил не сразу. Над плацдармом стало слышно свой мотор.

Двадцать третьего дождь лил с утра до обеда, поле раскисло, летали только третья эскадрилья и Голубь. Мы с Артёмом просидели полдня под плоскостью на ящиках, подстелив чехол. Он рассказал про Киров, про бабку, которая ругается в письмах, что он мало пишет, и про мужика с их двора, разводившего кроликов. Они у него один раз ушли все разом, подкопались под сарай, и их ловили по всей улице два дня.

Двадцать четвёртого мы сходили на плацдарм дважды, отходили свои двадцать минут и обошлись без встреч. Дым над берегом стоял тот же, и внизу всё так же сражались, а нам не досталось никого. Возвращаясь, я поймал себя на том, что жду щелчка в наушниках, а его всё не было.

Поле к вечеру подсохло, и от полосы при взлёте потянуло пылью. Пахомыч подклеивал Петру то, что осталось от капота. Он объяснял Кондрату, что клеить надо тонко, потому что если даже клея не жалеть, толку больше от этого не станет.

Артём сидел на ящике и подшивал подворотничок — суровой ниткой, перекусывая её зубами и рассматривая шов на просвет, точно как Кузьмин.

— Товарищ лейтенант, а вы море раньше видели? Ну, вблизи.

— Видел, Артем. Вот как тебя сейчас.

— А какое оно?

Я вспомнил Анапу, зонтики и катер, который возит кругами за деньги, и ответил, что вода солёная и что купаться в апреле не советую.

Он засмеялся и стал шить дальше.

Двадцать пятого привезли почту и горючее, так что рады были все, даже те, кому не досталось письма.

Гуреев принёс пачку, перевязанную шпагатом, сел на ящик у штабной землянки и стал разбирать её по списку, откладывая в сторону то, что раздавать было уже некому. Народ собрался вокруг раньше, чем он развязал шпагат.

Мне досталось два письма. Первое от матери, написанное ещё в конце января. По штемпелям выходило, что оно пришло сперва в тыловой госпиталь, откуда я к тому времени уехал, потом ушло на прежнюю полевую почту, дальше за полком на юг, и в конце концов догнало.

Мать волновалась, что я мало пишу. Рассказала, что зиму прожили сносно, корова отелилась и тёлку записали за колхозом. Соседка получает от своего весточки с осени каждый месяц. В декабре мать ходила в район спросить, нет ли на меня бумаги. Просила отписать про рану, правда ли все зажило.

За зиму я вообще-то писал ей четыре раза, но всегда очень сдержанно и коротко, мол, жив-здоров, служба идет, рана не беспокоит. Больше ничего не мог из себя выдавить. Стоило начать про кого-нибудь из тех, кого Николай знал, и я тут же стопорился: кто кому кем приходится, кого уже нет в живых и прочие детали. Когда я оказался в этом времени, проблемы с памятью удалось списать на сотрясение и в течение «больничного» все разведать. С матерью так не получится.

Второе письмо было от Шуры, от двенадцатого марта. Оно шло сорок четыре дня и, судя по штемпелям, успело побывать восточнее Ростова. Рассказала про фабрику. Там поставили две новые машины и дали норму, которую первую неделю не вытягивал никто, но потом приспособились. Люба, сестра ее, научилась писать всё, кроме твёрдого знака, никак он ей не поддается. В конце Шура опять просила карточку.

Отвечал я вечером, на четвертушке, выпрошенной у Гуреева, огрызком карандаша. Нормальный у меня кто-то увел. Пётр сидел рядом со своим листом и время от времени косился.

Я заверил, у Любы обязательно все получится. И как только будет шанс сфотографироваться, так и быть, пришлю ей карточку. Потом в конце добавил, что пусть Люба напишет мне сама хотя бы пару строк, я разберу. Про то, где мы стоим, писать было нельзя, а больше мне нечего было сказать.

Следующий ответ был матери, и провозился я с ним куда дольше. Вышло лишь восемь строк, из них шесть про то, что в целом у меня все хорошо. Приписал внизу, что рану на комиссии смотрел майор медицинской службы и остался доволен — единственное место, где я не пытался умолчать или отделаться общими фразами.

Двадцать шестого приехал капитан из штаба дивизии, по фамилии Ярцев, и после обеда нас собрали в землянке третьей эскадрильи — она была самая большая, с настилом на полу.

Ярцев расстелил на нарах карту, придавил её планшетом и фляжкой и начал с того, что за прошлую неделю дивизия потеряла столько-то машин. Половину уже на выходе из боя, когда люди считали, что отвоевались. Говорил он ровно, глядя поверх голов, и ни разу не сбился.

Потом дошло до дела. Ходить приказано было не восьмёркой в куче, а группами по высоте, с превышением одной над другой в шестьсот-восемьсот метров. Нижняя работает по бомбардировщикам, верхняя её прикрывает и вниз не лезет, пока не позовут. Пары размыкать шире, чем ходили зимой. И главное — в четырёх километрах от передка ставят радиостанции наведения, с проводом назад к аэродромам, с приёмником от постов ВНОС, там будет человек с биноклем.

— Позывные заучить сегодня. — Ярцев поводил пальцем по карте. — Станция у Абинской — «Ольха». Полк — «Кама», номер по паре. В четверг таблица меняется, кто не выучит — будет молчать всю войну.

Голубь сидел с краю и крутил в пальцах незажжённую самокрутку.

— Товарищ капитан, а если она мне навела, а я вижу другое?

— Значит, докладываешь, что видишь другое. Она для того и стоит, чтобы ей говорили. Ну, кто из вас ходил на плацдарм всю неделю? Что еще скажете?

Тут меня прорвало.

— Не втягиваться в вираж, когда их больше и они выше. Из виража не выйдешь. Пока крутишься, сверху свалятся ещё двое. Атаковал — ушёл вверх, посмотрел, зашёл снова.

— А если он сам в вираж лезет? — спросил кто-то из третьей.

— Если он один и ниже — пусть лезет.

Ярцев дослушал и постучал ногтем по карте.

— Правильно. Это и в приказе есть, только другими словами.

— В соседнем полку так с марта ходят, — вставил Плужников. — У них там свой умник придумал.

Голубь глянул на меня и промолчал, а вечером у капонира заметил, что если начальство соглашается с лейтенантом при всех, то в следующий раз с него и спросит.

— Так и пусть спрашивает.

— Вот и дождешься. — Он отвернулся и стал разглядывать небо на юге, там, где над горами стояла дымка.

Двадцать седьмого и двадцать восьмого мы летали на слётанность группами.

Заболотный к этому времени добыл где-то экранированные жгуты — провода к свечам в медной оплётке на массу — на четыре машины. Одну поставили Артёму. Передатчик у него стоял с марта: зимой их давали по одному на пару, ведущему. А с весны стали ставить всем, кому хватало. Треск после жгута убавился, и мы час гоняли по кругу над полем, отрабатывая, кто когда говорит.

— Пятый, я второй. Наблюдаю пару справа сзади выше.

— Понял.

— Пятый, я второй, наблюдаю…

— Не повторяй. Раз доложил — я услышал.

Он всё равно иногда повторял, потому что боялся, что не долетело. Заболотный потом собрал сержантов и объяснил, что кнопку жмут пальцем: прижмёшь её локтем вместе с планшетом — он будет работать всю дорогу, а сам ничего не услышишь.

Двадцать восьмого до вылетов Голубь погнал всю эскадрилью ходить пешком. Вообще это не он придумал, так делали и до нас, но у него вышло особенно мучительно. За стоянкой он начертил на глине два круга и стрелку на север, расставил пары и велел ходить, разведя руки, и на каждом развороте докладывать вслух, где ведущий и куда смотрит ведомый.

Двенадцать взрослых мужиков в сапогах ходили по кругу и бубнили.

— Ведущий слева впереди, интервал полста, смотрю назад-вверх.

— Куда смотришь? Ты на меня смотришь.

— Виноват.

Голубь дал вводную третий раз и на середине остановил всех рукой.

— Стой. Барабаш, где Кузьмин?

Барабаш огляделся. Кузьмин стоял у него за спиной, шагах в четырёх, и разглядывал что-то в небе с видом человека, которого тут вообще нет.

— Виноват. Потерял.

— Не потерял, а отвернулся. Ты на развороте пошёл наружу и в этот момент смотрел на палку. — Голубь носком сапога подвинул палку, изображавшую солнце. — Пройди сначала. И скажи вслух, когда его видишь, а когда нет.

Прошли сначала. На том же месте Барабаш опять пошёл наружу, но на этот раз доложил, что не видит, и Голубь заставил идти еще раз.

— Вот так и говори в воздухе. Не видишь — скажи. Хуже нет, когда все молчат, и каждый думает, что молчит только он.

Пахомыч, проходя мимо с ведром, наблюдал минуты три и потом поинтересовался у Кондрата, не отправить ли заодно и технарей. Мотор они и так знают, а кругами ходить ещё не пробовали.

Артём делал всё правильно с первого раза, и Голубь этого не отметил никак. Взмокли мы за час так, будто отлетали два вылета.

Вечером чинили сапоги.

У меня стёрся каблук на правом, да еще и криво, из-за этого нога вставала неровно. Понятно, отчего бедро к вечеру начинало ныть. В БАО была своя мастерская, но там держали по неделе, а Пахомыч делал за вечер и брал махоркой. Он сидел перед землянкой, разложив на чурбаке шило, дратву, кусок вара и нарезанную покрышку, и брал в работу по очереди. Дратву он ссучил при мне, протянул через вар и присадил на конец щетинку.

— Ставь ногу. Ещё ставь. Ты на пятку валишься, вот и стёрло.

— Ничего подобного! Нормально я хожу.

— Все валятся, кто в кабине сидит. — Пахомыч повернул сапог подошвой к свету. — Каблук тебе кожаный надо. У меня трофейная кожа есть, наберу слоями, будет как влитой.

— А это долго?

— Вечера три.

— А, ладно, ставь резину.

Он посмотрел на меня, но спорить не стал. Резину он посадил на гвозди быстро, стучал сильно и коротко.

Кузьмин рядом набивал подковки, держа гвозди губами, а Барабаш притащил подмокшие сапоги и сунулся к костру у кухни, где сушили портянки.

— Не суй к огню, — я перехватил его в дверях. — Сядут и потрескаются, потом за неделю развалятся. Сеном набей потуже, оно воду вытянет, к утру будут сухие.

— Сеном?

— Ну или соломой. Только поменяй разок, как отсыреет.

Барабаш посмотрел недоверчиво и пошёл за соломой, а Пахомыч объявил на всю землянку, что кожу у огня губят одни дураки, и что он лично это знает с двадцать девятого года.

Тогда Артем, наконец, осмелился спросить. Он сидел на корточках у стены, держал свой сапог за голенище и делал вид, будто внимательно его осматривает.

— Товарищ лейтенант. А это у вас откуда?

Он не показал рукой, но и так было ясно, про что он.

Я взял у Пахомыча шило и стал ковырять им дырку в ремешке. Все вокруг притихли.

Ответил Кондрат — он как раз проходил мимо с бидоном и остановился.

— Фонарь ему разнесло. Плексом посекло всё лицо и лоб. Сел сам, зарулил и вылез, а мы уж потом отмывали.

И пошёл дальше.

Артём покивал, будто даже не Кондрату, а каким-то своим мыслям, и полез с сапогом к Пахомычу. Больше он эту тему не поднимал.

В ночь на двадцать девятое началось.

Артиллерия работала с северо-запада с двух часов без пауз, а к четырём добавилось что-то потяжелее. Спал я плохо, чего со мной здесь почти не случалось: обычно ложился и проваливался, а тут лежал, слушал и думал про всякое, в том числе, что каблук надо было ставить кожаный, а не из покрышки.

Подняли нас затемно.

Батя ставил задачу у крайнего капонира при фонаре, положив фанерку на бочку.

— Двадцать машин, исправных пятнадцать. Наши с утра пошли на Крымскую. Полку — прикрытие войск, район покажут по радио. Первым вылетом идут двенадцать: нижняя группа восемь, ведёт Голубь, верхняя четыре, ведёт Кузьмин. Соколов с Ситниковым — в верхнюю.

Он провёл ногтем по клеткам и поднял голову.

— Верхняя вниз не сваливается. Хоть у вас там глаза лопнут, а без команды ведущего вниз никто не идёт. Понятно, Соколов?

— Понятно, товарищ капитан.

Взлетали в темноте по трём фонарям вдоль полосы, и пыль от передних висела так, что Артём после отрыва вылез правее, чем надо, но потом догнал.

Шли на пяти. Внизу тянулись горы, ещё синие, справа впереди светлело. Горы кончились, и вместо моря под нами легла равнина с блёстками лиманов, а на ней — дым: широкий, низкий, растянутый от станицы куда-то на восток. Море осталось слева за спиной.

«Ольха» отозвалась, когда мы были на подходе.

— Кама, я Ольха. Юго-запад, двадцать «лаптёжников», высота две тысячи, прикрытие выше на тысячу.

Голубь подтвердил и повёл восьмёрку наперерез вниз и вправо. Мы остались наверху, и минуты три я работал лишь глазами: над нами пусто, солнце слева, и там ничего не разобрать.

Потом внизу началось.

Косяк «лаптёжников» стал разваливаться, от него потянулись вниз две полосы дыма. Почти сразу от прикрытия отделилась пара «худых» и пошла к Голубю сверху сзади.

— Третий, я пятый, пара идёт на нижних. Атакую.

Кузьмин качнул крылом, я перевернулся через крыло и упал.

Скорость набралась такая, что «Ласточка» задрожала, а в ушах сделалось глухо. Ведущий «худой» шёл ровно, целясь по нижним, меня он не видел, и я подошёл вплотную. С такой дистанции промахнуться трудно.

Обе пушки ударили коротко. У корня левой плоскости вспухло белое, потом рыжее. Он завалился на это крыло и пошёл вниз.

Ведомый его дёрнулся за мной и отстал. Артём остался сзади и выше, как ему было велено, и доложил, что второй уходит вниз на юг.

Мы полезли обратно на высоту, и тут я понял, чего стоит этот новый расчет: пока лезешь, ты медленный, слепой и всем виден. Гаргрот у «Ласточки» высокий, назад-вниз я не вижу ничего, и всё, что у меня там было, это Артём.

Он и крикнул.

— Сзади пара, выше! Отворот вправо!

Я толкнул ручку вправо от себя, не переспрашивая. Трассы прошли левее и выше, и я поймал взглядом жёлтые носы, уходящие в сторону.

— Молодец. Держись, набираем.

Второй раз меня навели через десять минут: с юга шли ещё восемь, ниже нас на восемьсот. Я зашёл сверху, выбрал крайнего, ударил с шестидесяти метров и промазал. Тогда я был в шоке, но на земле потом понял, что я заметил его доворот на полсекунды позже. Видимо, сказался недосып.

Домой шли на остатках, и на посадке я перелетел и катился до самого края поля.

Кондрат ждал у капонира и, пока я вылезал, обошёл машину дважды.

— Пробоин нет.

— Да ну! Не может быть!

— Сам смотри.

Все и правда было целехонько, впервые за апрель. Зато у Артёма в правой плоскости было две дырки.

Батя выслушал доклад молча и спросил, кто разрешил верхней паре вниз.

— Я разрешил, — Кузьмин стянул шлемофон и вытер лоб рукавом. — Крылом качнул. Он доложил, как положено.

— Крылом. — Батя посмотрел на него, потом на меня. — Соколов, ещё раз пойдёшь без команды — будешь у Заболотного ведомости писать. Тебе это дело знакомое.

Между вылетами на стоянке стояла та еще суета: все спешат, мешаются друг у друга под ногами. Заправщик шёл от машины к машине, шланг тащили волоком. Клава с девчатами набивала ленты прямо у капониров, накрыв короба чехлом от пыли, и гоняла всех, кто подходил ближе, чем на два шага.

— Куда встал? Отойди, ты мне пыли нанесёшь.

— Я же просто стою!

— Ты стоишь, а с тебя сыплется. Она в ленту сядет, а потом мне отвечать, почему у тебя одна пушка молчала.

Питьевую воду Спиридоныч возил с утра во флягах и держал в термосе у кухни, кружка на цепочке. К обеду она была тёплая и отдавала жестью. Я выпивал по три подряд, а через двадцать минут в кабине во рту опять пересыхало.

Гаврилова подбили во втором вылете.

Мы услышали его на обратном пути, и голос у него был будничный и очень громкий, будто он сводку читал.

— Я четвёртый, перебило управление. Вправо не идет. Иду домой.

Кто-то спросил, чем помочь. Он ответил, что ничем, и больше в эфир не выходил.

Через горы он тянул один, и на поле это выглядело так: машина шла ровно, пока ей не надо было отворачивать. На развороте заносило влево, но потом выправилась.

Полосу Гаврилов взял с первого захода, а вот удержать её не смог: на пробеге машину повело, она сошла с накатанного, зарылась в раскисшую обочину и встала слегка на нос, задрав хвост.

К нему побежали от капониров — санитар, двое из БАО с огнетушителем, Кондрат с ветошью зачем-то. Я тоже рванул и только на полпути сообразил, что машина-то может гореть и разгореться в самый неподходящий момент.

Он выбрался сам, когда мы были ещё шагах в двадцати. Сполз с плоскости, сел на землю и стал стягивать шлемофон, но руки не слушались. Лоб был рассечён о прицел, и кровь заливала левый глаз. Он вытирал её рукавом, размазывая по всему лицу.

— Живой?

— Так точно.

— Голову подними.

Клава привела его в порядок за пять минут и всё это время выговаривала ему за ремни, которые он, судя по лбу, затянул слабо. Он не спорил.

Машину подняли к вечеру. Заболотный обошёл её, присел у хвоста, потом поднялся и спросил в воздух, чем это перебило. Сам решил, что осколком, и велел снимать тягу целиком, чтобы посмотреть, где она разошлась.

К ужину Гаврилов уже рассказывал о происшедшем в подробностях.

— Я, значит, ручку вправо — а её будто нету. Пусто. Я ей туда-сюда, а она гуляет. Ну, думаю, приехали.

— А чего в эфир не сказал? — спросил Барабаш.

— А чего лезть? Все равно никто не починил бы.

Тридцатого мы сделали три вылета, и в третьем я поймал в прицел «фоккера» и не достал: он ушёл вниз с разворотом, но я за ним не рвался. Артёма к тому времени оттёрли в сторону, прикрыть меня было некому.

Первого мая построили полк, и Гуреев прочитал приказ.

Стояли в гимнастёрках — стало уже по-настоящему тепло, за двадцать. Спиридоныч к обеду выдал по второму куску сала и по кружке компота, а после обеда мы ушли на плацдарм, вернулись, и весь праздник на этом кончился.

Второго и третьего работали по два раза в день. Небо над Крымской было устроено так же, как над Мысхако, только теснее: между нами и землёй помещалось три этажа, и сражались на каждом.

Четвёртого в сводке сказали, что Крымская взята.

Я услышал это у машины от Кондрата и первым делом почувствовал облегчение, к которому давно готовился. С этим ощущением я прожил полдня.

Немцы отошли километров на десять и сели на подготовленный рубеж с лиманами по правому флангу, с минными полями и с таким количеством зениток, что о них потом говорили больше, чем об истребителях. Пятого мы поднялись четыре раза, и в первом же вылете нас встретили плотнее, чем за весь апрель. У нас в эскадрилье потеряли машину, в третьей — сразу две, и одну с лётчиком. Я вернулся с восьмью пробоинами, из которых одна прошла в полуметре за бронеспинкой.

Сколько это будет продолжаться, я не помнил. Чем кончится к лету — тоже.

Вечером я сидел на ящике возле капонира и разминал правую ногу: за четыре вылета бедро здорово немеет.

Кондрат возился под плоскостью с заплаткой, потом вылез. Банка и кисточка стояли у него на ящике с обеда — значит, он всё решил заранее и ждал только меня.

— Тринадцатая выходит, командир.

— Так и есть.

— Я вот думаю, — он потёр ладонью о штаны, — может, я её пока не буду. А как четырнадцатая будет, я их сразу две и нарисую.

Я посмотрел на него. Кондрат смотрел на плоскость и был совершенно серьёзен.

— Рисуй тринадцатую.

— Ну гляди, командир, — сказал он, покачав головой.

Рисовал он долго, слегка высунув язык, а вышла звезда чуть крупнее остальных.

Артём подошёл, поглядел на звёздочки и ничего не сказал. Сел на второй ящик и стал прикидывать вслух, куда пойдёт после войны. Он хотел в гражданскую авиацию возить почту, например. Но для этого надо будет доучиваться, а где, он пока не знал, но был уверен, что скажут.

Патрон лежал у соседнего ящика и грыз чью-то стёртую подмётку.

Подъём назавтра был в четыре.

Шестого нас продержали в готовности до полудня, а подняли, когда над лиманами уже дрожало марево.

Немцы в тот день были южнее, на нас не выходили, и оба вылета кончились ничем. Во втором я несколько минут тянулся за парой «худых», уходивших со снижением на юго-запад, и не достал. Они шли на полном газу и знали места, а для меня это была чужая территория. В какой-то момент понял, что считаю не расстояние до них, а остаток горючего. Артём сзади молчал. Когда я отвернул, он доложил, что справа внизу горит скирда. Она продолжала гореть и на обратном пути. Больше в тот день ничего примечательного не было.

Седьмого не вернулся Ткачук из третьей эскадрильи. Его никто не видел падающим, и в эфире он ничего не сообщил. Я и не знал его особо. Но вспомнилось, как мы играли вместе в домино. Он был левшой и ставил плашки медленно и осторожно, будто это петарды. Мы еще посмеивались над ним, а теперь вот так.

В ночь на восьмое ветер подул с моря, и к утру небо сплошь затянуло тучами. Пошёл мелкий дождь, который, казалось, готов идти дни напролет. Взлетная полоса за полдня стала почти непригодной. Взлететь мы, наверное, ещё смогли бы, а вот сесть — вряд ли. Батя сначала перевёл полк в готовность номер два, а потом отпустил всех, кроме дежурного звена.

Механики обрадовались больше нашего. Кондрат с утра разложил на брезенте под плоскостью инструмент и полез в мотто, чтоб перебрать как следует. Обстучал патрубки, перебрал одну за другой все двадцать восемь свечей, разглядывая каждую на просвет. Я был при нем и подавал ключи, вспоминая, как меня впервые назначили его «помощничком». Он прервал мои размышления.

— Шестнадцатый цилиндр коптит, — объявил он куда-то в мотор. — Свечу-то я поменяю. Но виновата явно не она.

— А что тогда?

— Завод. — Буркнул он.

И я не решился расспрашивать дальше.

К обеду он вытащил ещё и фильтр, показал мне на ладони бурую кашу, которую из него выгреб, и сообщил, что если так пойдёт, к июлю будем масло цедить через портянку.

Спали в тот день много. Я лёг после обеда, думая отдохнуть полчаса, но открыл глаза только в шестом часу от того, что снаружи что-то дзынькнуло.

Девятое мая сорок третьего года было воскресеньем и ничем от субботы не отличалось. Я увидел, как Гуреев сменил листок на своём фанерном календаре, и замер с кружкой в руке, глядя в стену. Ровно два года ещё. Сколько еще всего должно случиться? Кто из наших встретит тот день? Я мотнул головой, резко выдохнул, допил и пошёл к машине.

Пополнение привезли в тот же день.

Сначала пришли машины — четыре Ла-5Ф, перегнанные с востока. Первая из них села так аккуратно, что залюбуешься. Перегонщики были усталые и угрюмые. Они отказались от всего, кроме чая и пары сухарей. Дождались попутку и уехали. Следом полуторка привезла пятерых лётчиков и мешок с почтой, до которой в этот день у Гуреева руки не дошли.

Новеньких выстроили у штабной землянки, и Батя обошёл их не спеша, вглядываясь в лица. У каждого он спрашивал одно и то же и ответы выслушивал, не меняясь в лице.

— Ну, сколько налетали?

— Сто восемнадцать часов, товарищ капитан.

— А на Ла-5?

— Двадцать два.

Четвёртым слева стоял сержант Зимин. Его округлые уши торчали из-под пилотки, шея была непропорционально длинная, а глаза все время бегали, не останавливаясь ни на чем дольше полсекунды. Пока Батя разговаривал с крайним, Зимин успел рассмотреть капониры, дежурное звено, Патрона, пришедшего поглядеть на новеньких, и меня. Вот тут он застрял. Смотрел без тени смущения, приоткрыв рот. Артём подошёл к нему тихонько сзади и коротко шепнул что-то. Парнишка моргнул и уставился в землю.

Вечером я нашёл их обоих у входа в землянку. Артём объяснял, где брать воду, и как тут все устроено.

— А ты сам-то откуда, Зимин?

— Из Горького, товарищ лейтенант. Сормово. У нас там завод, отец на нём с двадцать шестого, и я после семилетки тоже пошел в инструментальный цех.

Из вещмешка у него торчал уголок чего-то плоского, завернутого в тряпицу. Он поймал мой взгляд и вытащил.

Губная гармошка была немецкая, довоенная, с потёртой пластинкой на боку. Досталась она ему от дядьки, который в тридцать восьмом ездил с заводскими в Москву на выставку и там её выменял.

— Играть-то умеешь?

Он вместо ответа дунул, и над стоянкой разнеслась бодрая звонкая мелодия. Из-за капонира высунулся Лукин. За всю зиму он брался за свою гармонь, кажется, всего раз. А тут подошёл, послушал, наклонив голову, и ушёл, ничего не сказав. Вернулся через пять минут с гармонью в руках. Они вели какой-то молчаливый диалог, поглядывая друг на друга, время от времени кивая и поднимая брови. Зимин начинал, Лукин подхватывал.

К темноте у землянки сидело человек двадцать. Играли сперва задорно, ритмично. И Гаврилов не выдержал и попробовал отбить чечётку в сапогах по глине, вышло так себе, но хлопали ему от души.

Потом Лукин без всякого перехода взял «Вечер на рейде». Её к тому времени знали все, а на Кубани особенно, потому что море тут было под боком. Пели негромко. Зимин вёл тонко и чисто, и на второй строфе всем стало ясно, что у парня настоящий талант.

Когда допели, посидели молча, и Лукин стал перебирать что-то своё, вполголоса. Артём подсел ближе.

— Товарищ лейтенант. А вам ведь в госпитале орден вручали?

— Так точно.

— А как это было? Строй хоть был?

— Ага, скажешь тоже. — Мне отчаянно захотелось чем-то занять руки. — Палата на двенадцать коек, вот что было. Между обходом и обедом пришёл дядька из райвоенкомата.

Зимин придвинулся с другой стороны и забыл про гармошку.

— Достал ведомость на трёх листах, книжку с пустыми графами и коробочку. У него по госпиталю семь человек было, я четвёртый. Он прочел с листа и дал расписаться.

— А дальше?

— Ну что еще? Книжку заполнил. Написал в графе «мл. лейтенант», я говорю, что уже не младший. Он глянул на выписку и ответил, что в части поправят.

Артём ждал продолжения.

— На этом все.

— А ребята в палате что? — он стал вдруг очень серьезным, будто вел допрос.

— Коробочка по рукам пошла. Сосед напомнил, что носится справа. Да и все.

Сам я вспомнил про Ерёму, как его матери в Сызрань уже пришла бумага как его не стало тогда на полуслове.

— Товарищ лейтенант, а вы почему не носите? — Зимин казалось был искренне удивлен.

— Так надеваю на построения.

А он посмотрел на меня так, будто я сморозил глупость.

— Ты пойми, Аркадий, — сказал я со вздохом. — Награда — вещь хорошая, не спорю. Только не так уж это и важно.

— Почему это?

— Потому что кончится всё это — и таких железок будет, знаешь, сколько⁉ — я в раздращении шоркнул ногой по земле. — И никто не будет меряться, у кого больше. Важно будет одно: что дошли и что все вместе победили. А это будет, Аркадий, тут даже гадать нечего.

Он подумал и кивнул. Лукин растянул мех, и разговор на этом кончился.

Десятого нам выверяли оружие.

Пушки у «Ласточки» за апрель растряслись будь здоров. Машину загнали хвостом на козлы, вывели в линию полёта и подняли щит в отдалении — фанерный лист, разграфлённый углём в клетку, с точкой прицела посередине и двумя крестами по бокам — под правую и под левую. Клава командовала этим делом сама.

— Хвост выше. Ещё. Стой.

Затворы сняли, и в стволы вставили трубки. Я по очереди приникал к окуляру, ловил на щите крест и говорил, куда ушло от точки попадания, а Клава подкручивала внизу.

— Правая вниз-влево.

— Насколько?

— Да я почём знаю! Клетки на полторы.

— «На полторы». Тоже мне летчик. Считай точно, я тебе не гадалка.

Возились до обеда. Зимин крутился рядом, лез подавать ключи, был два раза послан подальше, а на третий пригодился. Колья в раскисшей после дождя глине держали плохо, щит повело, и его гоняли то подбить, то подложить камень под подпорку. За полдня он сбегал туда раз восемь и возвращался жутко довольный собой. К вечеру Клава дала по три патрона из каждой в отвал за капониром.

— А по щиту чего не бьёшь?

— Ага, чтоб от него труха одна осталась. Мне теперь подачу ленты надо проверить, а не дырок наделать.

В итоге она объявила, что теперь всё сойдётся, а если нет, то виноват будет не ствол.

— А кто?

— Меченый, вот ты сейчас договоришься.

Утром одиннадцатого нас собрали в третьей эскадрилье. На нарах лежала карта, а поверх неё две фотографии, ещё влажные, снятые накануне с большой высоты. Разведчик прошёл над плавнями западнее Варениковской и привёз снимок площадки, о которой до этого мы не знали.

— Двадцать одна машина, исправных семнадцать, — Батя постучал ногтем по фанерке с очерёдностью. — Работаем по площадке. Восьмёркой.

Заболотный склонился над снимками, поводил над ними пальцем, не касаясь, и стал считать вслух. Несколько раз сам себя поправил и решил, что четыре штуки в северном углу — макеты, потому что стоят слишком ровно и без следов от колёс.

— Сколько остаётся? Тринадцать остаётся.

Задачу расписали коротко. Мы четвёркой идём низом: Голубь с Плужниковым, я с Артёмом. Кузьмин с тремя — выше на две тысячи и вниз не лезет, пока не позовут. Третья эскадрилья одновременно работает по зенитным точкам, её шестёрка идёт с востока, наша четвёрка — с севера, через плавни. Заход делаем один. Второй только по команде Голубя. Батя повторил это дважды, пристально глядя на меня.

Я был уверен, что площадка окажется полупустой. Думал, что к маю немцы с Кубани почти всё стянули в Крым, и что мы придём и сожжём десяток развалин.

Раз предстояло идти низом, ясно, что карту по пути не посмотришь — на пятидесяти метрах глаза от земли не отведёшь. Плавни на снимке выглядели так, что запоминать там было нечего: камыш, вода, опять камыш. Значит, весь маршрут надо было держать в голове, и не мне одному. Если Артёма оттеснят или мне придётся отвернуть, домой он пойдет сам.

Вечером я загнал его за капонир и заставил закрыть глаза.

— Идём от поворота реки. Дальше что будет?

— Дальше… лиман. Длинный такой.

— Таких там три. Запомни, идём вдоль второго, потом вправо на дорогу и дальше по ней.

Он прогнал маршрут четыре раза, злился, на третьем сбился, на четвёртом прошёл чисто. Когда мы выходили, у капонира оказался Пахомыч с ведром и смотрел на нас с интересом.

— Неужто молитесь там напару?

— Заучиваем вообще-то.

— Дело хорошее, — согласился он, кивая с важным видом и поджав губы. — У нас на автобазе так шофёров гоняли.

Двенадцатого подняли в четыре.

Над плавнями стоял туман, и мы шли под ним на пятидесяти метрах, а местами и ниже. Внизу тянулся серо-жёлтый камыш без единого просвета, и от скорости он превращался в мутную полосу, по которой невозможно ничего засечь. Я держался за поворотом реки, считал ориентиры и второй раз за утро помянул добрым словом того, кто придумал компас.

Второй лиман. Дорога. Там минуту с небольшим. Площадка выскочила справа, как и должна была. Она была не полупустой. Два ряда «худых» вдоль южной кромки, под сетями что-то большое, бензозаправщик посреди поля, и в дальнем конце уже разбегался один, задрав хвост.

— Работаем, — Голубь даже не повысил голоса.

Разошлись веером на подходе. Я взял правый ряд. С пятидесяти метров по стоянке промахнуться нельзя, но и выбирать цель некогда, просто ведёшь трассу вдоль ряда, и она сама находит мишень. Обе пушки колотили так, что машину трясло. Немецкие плоскости рвались в клочья, брызгало в стороны стекло, потом слева от меня поднялось пламя. Это Артём достал заправщик.

По курсу пошли обваловки, я прошел над ними и полез вверх с разворотом. Зенитки проснулись уже на третьей секунде, и воздух над площадкой превратился в убийственную сеть. Мелкокалиберная бьёт короткими, и на бреющем ты её не слышишь. Просто видишь, как перед тобой возникает и уходит назад цепочка вспышек, и всё, что можно сделать, это идти прямо.

— Артем, ты где?

— Справа сзади. Целый.

Голубь все-таки развернул нас на второй заход. По уму не надо было этого делать: зенитчики работали во всю, а мы уже потеряли скорость и эффект внезапности. Но на поле разбегались ещё двое, и Голубь решил.

В этот раз меня достали. Хлопнуло где-то за спиной, машину повело влево, и запахло не ожидаемой гарью, а нагретым маслом. Я ногой выровнял и прошёл над стоянкой, полосуя всё подряд. Внизу горели уже четыре или пять костров, из них два с чёрным дымом. В этом дыму на середине поля стоял на брюхе тот, что разбегался первым. Вот так-то, гад.

Второй всё-таки взлетел. Я увидел его, когда уходил на север. Он оторвался, шёл над самым камышом, убирая ноги, и заваливался в разворот, чтобы не подставить брюхо. Скорости у него не было никакой. А у меня — двести восемьдесят и превышение метров восемьдесят.

Я довернул и всадил ему в мотор с сорока метров. Он даже не загорелся. Просто перестал лететь, клюнул, задел плоскостью камыш, и топливные баки наконец взорвались.

— Соколов, домой, — сказал Голубь в эфир, и голос его казался не таким сухим как обычно.

Домой шли на бреющем, врассыпную, собираясь уже над своей территорией. Кузьмин сверху доложил, что за нами никто не идёт. Давление масла поползло вниз ещё над плавнями. Я убрал наддув до самого малого, на каком она тянула, и последние километры слушал мотор, как не слушал никогда. Пока он шёл ровно, только грелся. Куда садиться, если застучит, я присматривал заранее — внизу шли поля, и одно из них было приличное.

Дотянул таки. Руки затряслись уже на земле, когда я отстегнул ремни и вылез из кабины. Такое бывает, и всегда когда дело уже сделано. Когда-то тряска выбивала из колеи, но сейчас я знал, что это нормально. Надо лишь посидеть на плоскости, подождать, пока пройдёт и подумать о чем-нибудь постороннем. Первая мысль была, что с утра ничего не ел.

Из шестёрки третьей эскадрильи не вернулись двое. Один сел на брюхо у своих, за Крымской, и к вечеру о нём сообщили. Второй — нет.

Барабашу перебило стопор хвостового колеса, на пробеге его развернуло поперёк полосы, но машину он не поломал.

Кондрат встретил меня у капонира и первым делом полез под фюзеляж к маслорадиатору. Ему разворотило осколком угол, и всё это время я летел, потихоньку выливая масло на землю. Кондрат вылез, вытер руки и посмотрел на меня как будто я с того света явился.

— Сухой, командир. Вон, на щупе одна плёнка. Ещё бы километров десять — и вставать тебе где-нибудь в поле.

— Да я считал.

— Ты считал. — Он поднял с земли ветошь. — А оно, видишь, вытекало.

Артём привёз одиннадцать пробоин, девять из них — мелочевка, которая прошлась по хвосту. Он ходил вокруг машины гордый, как именинник. Заправщик за ним записали отдельной строкой, и Гуреев к вечеру уже вывесил про это боевой листок.

Ужинали затемно. Спиридоныч налил по второму черпаку всем без разговоров, а когда Гаврилов сунулся за третьим, стукнул по краю котла так, что все вокруг вздрогнули.

Зимина в тот день на вылет не поставили, и он весь вечер ходил с таким лицом, ему вообще запретили летать. Гармошку он вытащил, только когда совсем стемнело, сел за землянкой один и стал играть тихо, вполголоса, если так можно сказать про гармошку. Играл он то же, что и в первый свой вечер. Я понял, что не стоит лезть к нему с поучениями, и пошел к себе.

В землянке лежал, слушал, и думал про Ткачука и про того, второго, о котором к вечеру так ничего и не сообщили. За то, что в сводке напишут одной строкой про уничтоженные на аэродроме самолёты противника, заплатили сегодня двое, и завтра будет ещё, и ещё. Так до той самой даты, знание которой мне тут ничем не поможет.

Подъём назавтра был в половине пятого.

Тринадцатого первое, что я увидел из землянки — водовозку на дальнем краю поля. Лошадь шла шагом, из крана под задним обрезом бочки текла вода на разбрызгивающую доску, и за подводой оставалась тёмная полоса шириной метра в полтора.

С пылью мы намучались будь здоров. После восьмого не упало ни капли. Ещё десятого Клава ругалась, что колья в раскисшей земле не держатся, а к тринадцатому верхний слой превратился в муку. С востока задул сухой ветерок и как следует просушил поле. Пыль от винтов вставала выше хвоста и в безветрие держалась над полосой минуты три. О взлете парами и речи быть не могло: ведомый входил в это облако и вылезал где придётся. Батя развёл интервал до сорока секунд и велел брать в сторону от чужого следа. Теперь шестёрка собиралась над точкой дольше, чем шла потом до передка. Поливали не всё поле, а начало разбега и рулёжку, воду брали из ерика за станицей, ходка за ходкой, и ко второму вылету от неё не оставалось следа.

Кондрат каждый вечер лазил с тряпкой в воздухозаборник и потом эту тряпку показывал мне.

‐ Ты глянь, командир. Это ж не пыль. Это наждак.

Про то, что к июлю будем цедить масло через портянку, он больше не шутил. Масло меняли чаще положенного, свечи выкручивали через день, а Заболотный протирал очки подолом и объявлял в воздух, что при такой пыли моторесурс уйдёт вдвое быстрее срока.

У меня от неё к вечеру начинался кашель. Клава заметила это и предложила банки. Я отказался, вспомнив, как она искреннее старалась меня подлатать в декабре.

Зато рубец на солнце вёл себя прилично: зимой он тянул кожу, а тут отпустил совсем. Правда загар на него не ложился, но это пустяки.

Боевых в тот день нам не дали. Голубь до обеда возил новичков по кругу и в зону, Зимину досталось два полёта подряд, и он вылезал из кабины красный и мокрый, порываясь объяснить, где именно понял свою ошибку. Мне к вечеру поставили новый маслорадиатор.

На земле после Крымской стало тихо. Немцы сели на рубеж и закопались, наши в него уткнулись, и обе стороны занялись подвозом. Раз наступление встало, ковырять рубеж полагалось авиации.

Четырнадцатого связной У-2 привёз бумагу, из которой следовало, что завтра к нам приедут договариваться.

Прибыли в шесть вечера двое на полуторке, когда мы отлетали свои три вылета и машины уже стояли зачехлённые. Капитан Бирюков, комэск бомбардировочного полка на Пе-2, и с ним штурман, фамилию которого я не разобрал и потом всю неделю называл просто штурманом. Бирюков был маленький, широкий, с выгоревшими добела бровями и с планшетом, распухшим так, что клапан не закрывался.

Сели в землянке третьей эскадрильи при двух лампах: Батя, Голубь, Кузьмин, Захарыч, я и Заболотный сбоку.

Бирюков разложил карту, придавил углы и заговорил.

‐ Взлёт у нас в семь ноль пять. Над излучиной я буду в семь тридцать две. Не в тридцать, а в тридцать две. Если вас там нет в тридцать четыре, я иду один: время над целью мне назначено, и двигать его я не могу.

‐ Будем, — Батя пометил на своей карте.

‐ Высота две двести, держу до сброса. На боевом я не маневрирую вообще, что бы там ни лопалось. Прошу понять сразу, чтобы потом не удивляться.

‐ Понимаем.

‐ В прошлый вторник нас водили. — Бирюков положил ладонь на карту. — Как началось, они всей группой ушли вверх драться, я это даже видел, красиво. А мне в хвост зашли двое и ковыряли четыре минуты. Четыре минуты, товарищ капитан. Я потом два экипажа хоронил.

Голубь качнулся вперёд.

‐ Так вы чего хотите? Чтоб мы рядом висели и смотрели, как вас бьют?

‐ Я хочу, чтобы шестёрка шла со мной. Со мной, а не над районом. Те, что выше, пусть дерутся сколько влезет, это их работа. А эти шесть чтоб я видел.

‐ Мы у вас в строю висим как привязанные. Истребитель живёт скоростью, а вы её не даёте.

‐ Ножницами ходите.

‐ Мы и ходим. Только на ножницах я горючего жгу вдвое, а его у меня на двадцать минут над целью и ни минутой больше.

Батя дослушал и погасил спор.

‐ Шестёрка идёт с вами. Четвёрка выше на восемьсот. Отход с превышением, домой вас доводим до излучины. Отставших не бросаем.

‐ Вот, — Бирюков ткнул пальцем. — Вот последнее и запишите себе.

‐ У меня записано.

Потом они с Заболотным сводили волну: станция у Бирюкова своя, у нас своя, и надо было устроить так, чтобы хоть как-то можно было переговариваться. Определили и сигналы, если радио сядет: покачивание с креном — «атакованы сзади», выходят вперёд и вправо — «идём домой»; со стороны бомбардировщиков красная ракета — «отстал, прикройте». Штурман всё это время молчал и в конце попросил кипятку.

Шестнадцатого поднялись в четыре.

Батя ставил задачу у капонира, при фонаре.

‐ Девятнадцать машин, исправных четырнадцать. Идут десять. Непосредственное прикрытие — шесть, ведёт Голубь. Ударная четвёрка — Кузьмин, превышение восемьсот. Соколов с Ситниковым — в шестёрку, слева от строя.

Он поднял голову и посмотрел на меня так, что захотелось ослабить ворот.

‐ Соколов. От девятки не отрываться ни при каких. Даже если он тебе перед носом брюхо покажет. Понял?

‐ Понял, товарищ капитан.

‐ Ты каждый раз понимаешь, а потом уходишь.

Время назначал не Батя, а Бирюков, так что до семи мы просидели у капониров. Барабаш за три часа дважды сходил к кухне и перемотал портянки. Взлетали с интервалом, и пыль всё равно догоняла. Я оторвался, убрал ноги и с минуту шёл, ловя мутное солнце сбоку, потом выбрался наверх к синеве.

Собрались над излучиной без опоздания. Девятка «пешек» шла тремя звеньями, плотно, как на параде, и солнце обводило им верхние кромки плоскостей. Я пристроился слева и чуть выше передней тройки.

Идти с ними было отдельной работой. Газ я подстраивал непрерывно и помнил, что запаса нет. Скорость истребителю нужна раньше, чем понадобится: разгон с их трёхсот шестидесяти до своих четырёхсот с лишним — это секунды и километр неба, а когда тебе заходят в хвост, ни того, ни другого уже не дают.

Голубую линию мы прошли на второй минуте после излучины. С воздуха она, конечно, не выглядела как прямая: лиманы в камыше, дороги между ними на насыпях, вдоль насыпей россыпь ячеек и разрытая земля.

Зенитки включились за три минуты до цели. Сперва клали ниже и правее, потом пристрелялись. Разрывы вставали чёрными кляксами и уходили назад. Одна вспухла прямо в строю, между вторым и третьим звеном. Никто не шелохнулся.

‐ Кама, я Верба. Ложусь на боевой, — сказал Бирюков скучающим голосом.

Девятка легла на боевой. Я отошёл в сторону и вверх, чтоб не мешать и чтоб солнце не било в глаза.

Бомбы пошли одновременно от всех девяти. Сверху это выглядит нелепо: из-под машин сыпется мелочь, крутится и отстаёт, а потом внизу встаёт пыль полосой. А потом понимаешь, что полоса эта в километр.

Дальше — разворот вправо со снижением, и вот тут они, наконец, разогнались, а мы ожили.

Сверху отозвался Кузьмин:

‐ Я третий. Четвёрка справа сверху, работаю.

Я их не видел. А Артём заметил.

‐ Пятый, я второй! Пара снизу сзади, идут под строй!

Я перевалил на крыло и упал вправо и вниз, разворачиваясь навстречу. Двое шли с набором, целясь в замыкающее звено, ведущий уже начал доворот. Дистанция была метров четыреста, и я знал, что с четырёхсот ничего не выйдет. Но ударил всё равно.

Трассы прошли перед ним, и он дёрнулся вниз — то, что надо. Атака сорвалась, замыкающая тройка прошла, стрелки у них замолотили. Второй «худой» полез вверх, я за ним не пошёл.

Артём остался справа сзади и не отстал ни на метр. Месяц назад он бы вылез вперёд. Потом стало тесно. Сверху свалилась четвёрка Кузьмина, кто-то прошёл поперёк, чей-то мотор тянул на восток белой нитью, в эфире хаос: позывной, высота, «прикрой», треск. Я держался левой стороны, трижды выходил на тех, кто лез под строй, и никого не достал: стрелять приходилось издалека только чтобы отогнать.

Голубь один раз рявкнул на всю группу.

‐ Не гоняться! Кто ушёл — того нет.

Правого крайнего в третьем звене зацепило на отходе, и чем — зениткой или очередью — я не заметил. Из мотора у него потянуло сначала белым, потом серым, и он стал отваливать вправо и вниз, отставая от девятки.

Восьмёрка ушла вперёд. Одна «пешка» осталась.

‐ Первый, я пятый. Отставший тянет. Разрешите остаться.

‐ Оставайся. Ситников с тобой.

‐ Верба, я пятый. Идём с вами.

‐ Понял, пятый. Спасибо, — ответил Бирюков со вздохом.

Мы с Артёмом легли по бокам от подбитого. Он шёл со снижением, внизу проходили те же лиманы, только очень медленно.

Двое появились справа сзади минуты через три.

Я их увидел вовремя: весь вылет только и делал, что выворачивал шею вправо назад, потому что слева против солнца ничего не разбирал. Они шли не спеша. Знали, что мы никуда не денемся.

‐ Артём, ты со мной. Не отрывайся, что бы я ни делал.

‐ Понял.

Ведущий пошёл первым. Я развернулся навстречу с набором и встал так, что он прошёл надо мной. Стрелок с «пешки» ударил по нему длинной и мимо. «Худой» вывалился слева, полез вверх и заложил вираж на новый заход.

И вот тогда он сделал ошибку — заложил вираж в мою сторону. Я довернул раньше, и он вылез мне в кольцо сам, боком, с задранным крылом. Когда он влез с краями, нажал.

Обе пушки вдарили между кабиной и хвостом. Оттуда полетело что-то плоское, кувыркаясь, потом машина осела, будто из неё вытащили стержень, и пошла вниз с левым креном без дыма. Я проводил её взглядом и заставил себя оторваться.

Второй уже был сзади.

‐ Отворот влево, отворот! — заорал Артём, и я бросил ручку влево и от себя.

Трассы прошли над фонарём. Я успел разглядеть на борту не номер, а угольник, и понял, что этот подойдёт ближе. Артём срезал угол и ударил ему в лоб, мимо, но тот отвернул.

Дальше минуты четыре мы толклись между ним и «пешкой». В вираж он не лез, после каждого захода уходил вверх, а нам подниматься за ним было нельзя: внизу тащился подбитый. На третьем заходе он достал Артёма — у того из левой плоскости вылетело несколько щепок.

‐ Живой?

‐ Живой! Управление есть!

На четвёртом заходе он не пришёл. Просто отвернул и ушёл на юго-запад, и я долго ещё не верил, что всё.

Излучину «пешка» перевалила на семистах метрах. До своего поля она не дотянула бы, и Бирюков разрешил садиться, где получится. Приземлился у нас: заходил длинно, шасси выпустил над самой границей поля, коснулся с перелётом метров на двести, но полосу удержал и встал у края, где кончался накатанный участок.

К нему побежали все. Лётчик вылез сам, штурман тоже. У стрелка-радиста перекосило люк, левое плечо и рука были в крови. Клава прибежала с ключом и монтировкой и командовала так, будто это её экипаж.

‐ Не тяни его! Не тяни, тебе говорят, дай я подлезу.

Люк она отжала за минуту. Стрелка увезли к врачу. Он был в сознании и по дороге объяснял, сколько дисков расстрелял.

Лётчик обошёл машину, посчитал дырки, сбился и пошёл считать заново с хвоста. На правом моторе не было половины капота.

‐ Это вы шли слева?

‐ Мы.

Он посмотрел на меня, потом на Артёма и ничего не добавил, только вытер ладони и пошёл к штабной землянке сообщить своим через дивизию. Штурман задержался, спросил, кто снял первого, и пообещал доложить: он видел, куда тот вошёл в землю.

К вечеру за ними приехала полуторка. У штурмана в носовой кабине осколком разворотило остекление, и панели там всё равно шли под замену — их сняли и оставили нам.

Ещё под вечер к нам сели двое «яков» из соседней дивизии: у ведомого потёк радиатор, и он не рискнул лететь через горы. Их закатили на дальнюю стоянку, и весь ужин технари ходили смотреть.

Плексом от «пешки» занялись сразу после ужина, у капонира, пока не стемнело. Материал был отличный: толстый, без желтизны, куски большие. Обычно на такое шли осколки от своих фонарей, а те мелкие и мутные на изломе.

Барабаш взялся точить мундштук. Приволок ножовку по металлу и зажал кусок между двумя дощечками.

‐ Не жми, — Кузьмин следил за ним, не поднимая головы от своего. — Полотном веди, а не плечом. Он у тебя оплавится и заест.

Он делал рамку для карточки — той самой из планшета с женой и Ленкой, углы у неё давно обтрепались. Он вырезал две пластины, скруглил края напильником и возился с кромкой. Прошёл шкуркой, наложил на сукно зубного порошка, плюнул и стал водить туда-сюда. Матовое на глазах становилось прозрачным.

Зимина к тому времени все уже звали Аркашей. Он взялся выпилить накладку на боковину гармошки. Достал самодельную чертилку, провёл по плексу две риски и полез к Барабашу.

‐ Ты по риске веди, а не на глаз.

‐ Умный какой.

‐ Я в инструментальном цеху три года отпахал. Там за такое по рукам давали.

Пахомыч встал над всеми и объявил, что толку не будет: склеить плекс нечем, а у Барабаша задумано хитро — мундштук наборный, слоями, с фольгой от папирос.

‐ А чего тут клеить, — я подгрёб к себе горку опилок. — Опилки собери, залей растворителем, пусть постоит с полчаса. Будет кисель. Так и склеится.

‐ Каким растворителем?

‐ У оружейников спроси. Или у Заболотного, у него в ящике стоит.

Пахомыч взял щепоть опилок, растёр, понюхал и повернул ко мне здоровое ухо.

‐ Это я знаю. Это разводка. Мы так у себя на автобазе в тридцать восьмом стёкла на приборах чинили — сотрёшь напильником, разведёшь и мажешь. Только у нас лучше выходило, потому что мы на солнце сушили.

‐ А тут, что, солнца мало?

‐ Тут ветер, — Пахомыч посмотрел на меня с некоторым сожалением. — Ветер пыль несёт, она в шов сядет, и шов будет серый.

Он ушёл за банкой, вернулся и всё делал сам, никого не подпуская.

Артём ничего не мастерил, сидел, обхватив колени, и наблюдал за Кузьминым. Потом взял обрезок, стал вытачивать что-то маленькое и прикрывал ладонью, когда кто-нибудь наклонялся.

Аркаша поднял голову.

‐ А вот скажите, кто с какого воюет? Видно я один тут в новеньких хожу.

‐ Ты не один, — отозвался Барабаш от своей ножовки. — Я с ноября.

‐ С ноября — это уже старик, — Кузьмин подул на кромку. — Я с сентября сорок первого. Только у меня из них четыре месяца госпиталя, так что считай не с сентября.

‐ А вы, товарищ старший лейтенант?

Голубь, проходивший мимо, остановился, но отвечать не стал: посоветовал Аркаше идти спать, раз подъём в четыре, и ушёл.

‐ Я с марта, — виновато сообщил Артём, не отрываясь от своего обрезка.

‐ А я с мая прошлого года, — Пётр щёлкнул костяшками. — Под Харьковом. Хотя это, если по совести, и войной-то назвать трудно.

Аркаша спросил, почему.

‐ А потому. Двенадцатого началось, а через полторы недели полка не было. Собрали остатки, отвели, дали новые машины и повезли обратно. Вот с тех пор и считаю.

Он вернулся к своему листку. Маше он писал каждый вечер.

Я сидел напротив и считал. Кубань сходилась, та самая из семейных баек, которые каждое девятое мая пересказывали за столом. Место совпало, и от этого мне стало не по себе ещё в апреле, когда я впервые увидел море слева по борту.

А год не сошёлся. Дома всегда говорили, с сорок третьего. Не с сорок второго, не «с весны сорок второго», а именно с сорок третьего. А то, что было десятого августа, когда я его вытаскивал из горящей машины и потом полтора часа не мог разжать пальцы, дома не рассказывали вообще. И «яков» на самом деле не оказалось. Тут стоял на дальней стоянке чужой «як» с текущим радиатором, Пётр подошёл к нему, спросил про фонарь, и всё.

‐ Командир, — Кондрат возник из темноты со своей банкой и кисточкой. Он их с обеда держал наготове, я видел. — Пятнадцатую?

‐ Рисуй. — кивнул я, продолжая думать о своем.

Он полез на плоскость и стал рисовать, а Пахомыч, не поднимая головы от киселя, заметил, что краску надо было брать у него, а не у оружейников: у них она жидкая и через месяц слезет.

Восемнадцатого мы ходили с Бирюковым ещё раз на дороги южнее, и сходили чисто: зенитки положили далеко, истребителей не было вовсе. Бирюков передал через связного, что потерь нет и что он это отметил, где надо.

Девятнадцатого и двадцатого летали на прикрытие войск по два раза. Немцы сидели на рубеже и никуда не собирались. Где-то в те дни я поймал себя на том, что назначил им конец мая, и прикинул даже, куда нас перебросят потом. К двадцатому Голубая линия стояла по-прежнему. Когда её прорвут, я не помнил. Знал только, что Тамань будет осенью.

У Артёма на третий день из обрезка получилась брошка: кружок с процарапанным изнутри самолётиком и звёздочкой, залитой краской с обратной стороны. Он показал её только мне, спрятал в карман гимнастёрки и весь вечер хлопал, проверяя. Правда, для кого это, так и не сказал.

Двадцать первого к полудню на метеопосту БАО намерили двадцать восемь градусов жары, и это в тени. А ее на нашем поле не было нигде, кроме как под плоскостями, и там все время кто-нибудь спасался от пекла. Пыль ненадолго прибило коротким дождиком в ночь на двадцатое, но толку было мало. Водовозка ходила от ерика и обратно без остановки.

Гимнастёрка, даже когда просыхала, вставала колом на спине. Сколько бы я нее не споласкивал, эффекта хватало ненадолго. Вода в термосе у кухни к обеду нагревалась и еще больше отдавала жестью. Я всё равно выпивал по три кружки подряд перед вылетами.

Кондрат приспособился мочить тряпку и подкладывать её мне под шлемофон вместо байки. Она высыхала за полчаса, но зато эти полчаса были сносные.

Пакет из дивизии привёз связной У-2 под вечер. Батя прочитал его у себя, потом вышел и собрал командиров эскадрилий, а через полчаса построили всех, кто был на земле.

Соседей накрыли накануне, в час дня. Восемнадцать «лаптёжников» под прикрытием заходили с юга из-за балки. Четыре машины сгорели на стоянке, две стояли на ремонте там же под сетями и сгорели вместе с сетями. Убито семеро, из них пятеро — технари.

‐ Готовность номер один — от рассвета до темноты. Звено, посменно, каждые два часа, — Батя оглядел строй, ни на ком не задерживаясь. — Люди в кабинах, не под плоскостью. Машины растащить по капонирам, стоящих в линию чтоб не видел. И сегодня же вырыть щели.

В самом низу бумаги от руки было приписано, что о засыпанных воронках докладывать в дивизию ежедневно к восемнадцати ноль-ноль. Гуреев прочёл эту строчку вполголоса, и Кузьмин из угла заметил, что воронки, стало быть, уже запланированы.

Щели мы рыли до темноты и потом ещё при фонарях. Копать было непросто: сверху сухая корка в ладонь, под ней глина, а глубже плотный серый грунт, который лучше было долбить киркой. Рыли по трое: двое в яме, один наверху оттаскивает.

Руководил, как водится, Пахомыч.

‐ Прямую не рой. Это тебе не укрытие, а открытая могила. Зигзагом иди. Через каждые три шага излом.

‐ А зачем? — Аркаша уже стоял по пояс в своей яме и был красный, как варёный рак.

‐ А затем, что осколок по прямой летит.

Заболотный поглядел в яму через свои очки, сощурив глаза, и спросил в воздух, какая тут глубина, и сам ответил, что метр двадцать. Велел углубить до метра шестидесяти.

‐ Метр шестьдесят, — повторил Аркаша с вызовом в голосе и сжал губы.

О том, что немцы в конце мая начнут ходить по нашим полям, я не помнил. Всё, что знал, касалось только небо над Кубанью. А что при этом творилось на земле, похоже, предстояло узнать.

Двадцать второго моя пара стояла в готовности с рассвета. Это самое муторное. Сидишь в кабине пристёгнутый, парашют под задом, шлемофон на голове, и не спишь, потому что нельзя, и не бодрствуешь, потому что заняться нечем. Через полтора часа спина мокрая, а ноги затекают так, что потом подгибаются.

Пётр стоял вторым дежурным, его машина была в соседнем капонире. Часов в семь разрешили вылезти размяться, и мы сели на ящики в тени под плоскостью, где еле помещались двое.

‐ Ну как там Маша? — я стянул шлемофон и положил его на колено.

Он ответил не сразу. Пошарил в кармане гимнастёрки и вытащил протёртый конверт.

‐ Письмо пришло с той почтой. Она теперь в сортировочном.

‐ Это как?

‐ А так, что везут раненых эшелонами, и надо на месте разобрать, кого куда: кого дальше на восток, кого в свой госпиталь, а кому сразу к врачу. И всё это, Коля, ночью, потому что днём станцию бомбят.

Он раскрыл конверт, посмотрел в него, но читать с листане стал.

‐ Пишет, что научилась спать сидя. Прислонится к печке и дремлет. Просыпается, говорит, всегда от того, что кто-нибудь позовёт «сестрица», и всё, вскакивает. Даже если это не ее зовут и вообще во сне бормочут.

‐ По-прежнему рук не хватает?

‐ Все так. Там у них девчонка из-под Вологды, окает так, что раненые нарочно её переспрашивают, чтоб она ещё раз сказала, и смеются. Но она не в обиде. И начальник отделения у них, старик, который под утро всех гонит спать, а сам до последнего не уходит.

Пётр помолчал, повертел конверт и убрал его обратно.

‐ Она рапорт подала. Проситься в полевой, поближе.

‐ А ты ей что?

‐ А я отписал, чтоб не выдумывала. — Он усмехнулся половиной лица, той, что не обожжена. — Она мне на это, что решает окончательно не она, а начальство, так что нечего и обсуждать. Ну и что я ей теперь скажу?

Я не знал, как реагировать и лишь сочувственно кивнул.

‐ Письма её у меня по номерам лежат, — добавил он через минуту. — Она их сама нумерует, знаешь же. Только четвёртого нет, потерялось где-то по дороге.

‐ Так спроси у нее, что там было?

‐ Спросил. — Он потёр большим пальцем костяшку. — А она мне в ответ, что не помнит. Столько времени прошло.

Он щёлкнул костяшками. Я попробовал повторить. Большим удалось, указательным тоже, а средний не дался, сколько я его не тянул.

‐ Не у всех получается, — сказал он. — У отца моего тоже не выходил средний. А у деда звонко щелкал.

В той жизни прабабку я не застал — её не стало задолго до меня. Бабушку помнил хорошо — она пекла обалденные пироги с сушёной вишней. А в каком году бабушка родилась, я не знал. Может даже у неё была сестра или брат.

Двадцать третьего и двадцать четвёртого мы ходили на прикрытие войск по два раза. Немцы сидели на своём рубеже, и было тихо настолько, что Голубь на разборе сказал: не нравится ему эта тишина, явно что-то готовится.

Двадцать пятого в двенадцатом часу я снова сидел в кабине.

Обед привезли прямо к капонирам. Спиридоныч взял телегу с меринком и подъехал. Разлил по мискам и понёс дежурным, потому что вылезать не разрешалось. Мне он подал миску прямо на плоскость и обозвал жердью.

Тревогу дали в двенадцать сорок.

Сперва хлопнула красная ракета от штабной землянки вверх и вбок, и почти сразу часовой начал бить в подвешенную гильзу, часто и без всякого ритма. Все, кто был на стоянке, бросились врассыпную.

Оповещение дошло поздно: провод от поста ВНОС перебило ещё утром, и сообщение пошло через соседей и дивизию. Вместо стандартных пятнадцати минут у нас осталось три.

Я завел мотор с первого раза, и Кондрат выдернул из-под колёс колодки и отскочил. Вырулил из капонира не как положено, а напрямик через кочки. Машина прыгала так, что у меня зубы пару раз клацнули. Артём шёл сзади, я его не видел, но слышал в наушниках, как он дважды жмёт кнопку и не говорит ничего.

Взлетал я поперёк полосы. Ветра почти не было, а оторваться было важнее, чем выдержать правильный курс. На ста метрах увидел их и понял, что мы нехило опоздали.

Они уже сыпались. Девять «лаптёжников» валились с двух тысяч по одному, вставая на крыло перед вводом, и над ними, выше и в стороне, ходили «худые».

Первые разрывы легли по восточной кромке поля, там, где стояли пустые бочки и старая рама от сгоревшей ещё в апреле машины. С южного края, наконец, заработал ДШК, следом второй, и трассы у них шли с опозданием.

‐ Второй, я пятый. Иду на выходящих. Смотри верх.

‐ Понял!

Бить их в пикировании бесполезно — не удержишь. А на выходе они медленные и идут по прямой. Я довернул и пошёл наперерез первому из отваливших. Он тянулся на юг метрах на трёхстах, и с левого борта у него по мне палили из задней кабины. Трассы шли мимо, но близко, и я слышал щелчки по правой плоскости.

Обе пушки ударили привычной короткой очередью, и я увидел, как у него отходит кусок капота, а следом лопается фонарь задней кабины. Он кивнул, попытался выправиться, но не смог, и вошёл в землю за дорогой километрах в двух от поля.

Дальше меня достали почти сразу.

‐ Пятый, сзади! Пара, сверху справа!

Я бросил ручку влево и от себя, провалился к самой земле, и трассы прошли выше. Дальше я шёл вдоль балки на бреющем, выжимая всё, что «Ласточка» могла дать на малой высоте. Трижды я ловил боковым зрением, как по глине справа проходит цепочка вспышек.

Ведущий у них был упрямый. Он лез за мной вниз, хотя на такой высоте это плохая работа для «худого». Второй остался выше. Артём вылез слева, поперёк курса, и дал длинную навстречу. Мимо. В лоб попадают редко: цель повёрнута к тебе торцом — винт да полоска фюзеляжа, и на всё про всё полсекунды, потому что дальше надо расходиться, а не целиться. Но тот отвернул первым и полез вверх.

Второй заход они сделали через четыре минуты, только это были уже не «лаптёжники», а «худые». Прошли парами вдоль стоянки, поливая всё подряд из пушки и пулемётов. К тому времени над полем были уже и Голубь с Плужниковым — вторая пара дежурного звена, взлетевшая следом за нами. Голубь свалился на них сверху, снял одного с первой очереди, и остальные ушли на юго-запад, не собираясь в строй.

Садиться было некуда. Полосу перепахало в трёх местах, и посреди неё стояла полуторка из БАО. Она переезжала поле, когда началось, там её и накрыло. От землянки выбежал боец с двумя флажками и стал показывать нам проход слева вдоль самой кромки, где уцелела полоса метров в двадцать. Не так-то много. Я зашёл длинно, притёрся у самой границы поля и катился, косясь влево на воронки. Пронесло. Артём сел следом и на пробеге всё-таки зацепил колесом край воронки, машину дёрнуло, но он удержался.

Я вылез и минуту стоял, держась за плоскость, потому что ноги были никакие. На поле горело в трёх местах. Две машины на дальней стоянке и склад БАО с чехлами и брезентом, от которого дым валил клубами. Тлела сеть на третьем капонире. Над всем этим стояла ещё не осевшая пыль.

Спиридоныч сидел на земле у своей телеги и орал на Патрона. Штанина у повара была разодрана от колена вниз, и он показывал ее всем проходящим мимо.

‐ Ты видал, а? Что он наделал⁈ Я стою, а он мне в ногу вцепился, как немец! И уронил! Я об оглоблю — вот, гляди! — и в канаву свалился!

Патрон лежал в двух шагах от телеги на боку без движения. Кухню зацепило очередью. Котёл пробило в двух местах, и остатки обеда вытекли на землю. Спиридоныча увели к санчасти, потому что он рассадил себе локоть.

Итоги подводили к вечеру. Сгорело две машины и одна повреждена. Разбило полуторку, водовозку и половину склада БАО. Убитых двое: моторист из третьей эскадрильи и боец из БАО, которого достало у горящего склада. Раненых семеро, из них двое тяжело, их увезли в санбат ещё засветло.

Батя обошёл всё с блокнотом, потом сел в штабной землянке писать, и лампа у него горела до утра.

А что произошло у кухни, поняли не сразу. Часов в семь Гаврилов, лежавший во время налёта в щели метрах в тридцати, рассказывал, как оно выглядело со стороны. Спиридоныч не побежал. Он стоял у телеги и держал меринка под уздцы, потому что тот норовил шарахнуться в сторону.

‐ А псина ему сзади в штанину. Дёрнула — он и полетел кубарем. Ей-богу, я думал, он его загрызть решил или бешеный стал.

Кто-то пошёл посмотреть. Там, где Спиридоныч стоял, в земле была строчка — десяток дырок сантиметров десять друг от друга.

Спиридоныч тоже пришёл. Постоял, поглядел на строчку, на свою штанину и ушёл, ничего не сказав, к кухне. Меринку не досталось ни царапины, зато оглоблю расщепило вдоль и хомут порвало. Патрона перенесли к землянке оружейников на куске брезента. Всю дорогу он молчал, только дышал часто.

Врача позвали, но он посмотрел от двери и сказал, что он не ветеринар. Взялась Клава.

Задняя левая лапа была перебита выше сустава. Клава состригла ножницами шерсть, промыла и плеснула сверху спирту из фляги.

‐ Держите его. Не за шею. За плечи, вот тут.

Держали втроём и всё равно не удержали. На третьем стежке пес рванул так, что Аркаша упустил его. Потом схватились вчетвером. Один раз Патрон обернулся и посмотрел на Клаву снизу вверх до того жалостливо, что она замерла на секунду.

Шила она быстро и всё это время рассказывала про соседа из Урюпинска, который держал голубей. Я эту историю слышал третий раз и понял, что ей просто важно не молчать в такой момент.

Кость она состыковала кое-как и предупредила, что срастётся, но не факт, что ровно. Шину сделал Пахомыч, из распаренной и подогнутой фанеры от ящика и соорудил прокладку из ветоши.

К ночи Патрон стал подтягивать шов зубами.

‐ Разлижет, — я поглядел на это дело. — Откроет рану за ночь, и всё сначала. Ему бы воротник.

‐ Чего?

‐ Воротник. Кружок вырезать, посерединке дырку под шею, один сектор убрать и свернуть конусом. Чтоб морда до задней лапы не доставала.

Пахомыч выслушал, повернул ко мне здоровое ухо и потребовал повторить про сектор. Кружок вырезали из фанерной боковины, обшили по краю тряпкой, чтоб не тёрло, и надели ему на шею. Патрон в нём стал похож на граммофон. Попытался лечь, стукнулся краем о землю и устроился всё-таки, задрав морду.

Воронки на полосе засыпали в ту же ночь. Носили землю в мешках и в чехлах, трамбовали чурбаками, поливали и трамбовали снова, а воду таскали вёдрами от ерика: водовозку разбило в первую же минуту. Аркаша носил наравне со всеми, и часа в два ночи, ставя мешок, спросил у меня, будут ли теперь так каждый день.

‐ Спойлер: будут.

‐ Чего?

‐ Оговорился. Неси давай.

Аркаша постоял, повторил незнакомое слово вполголоса и понёс мешок дальше. Недели через две я слышал, как Пахомыч объясняет новому мотористу, что спойлер — это такая штука на прицепе, тормозная, что видел он её на автобазе в тридцать восьмом и что называется она так потому, что портит разгон. Моторист поверил.

Шестнадцатую Кондрат нарисовал в тот же вечер, молча, никого не спрашивая. Спорить было не о чем: упал он в двух километрах, на виду у всего поля. Назавтра туда съездили из БАО и привезли кусок обшивки с номером.

Двадцать шестого нас подняли в четыре.

‐ Семнадцать машин, исправных десять, — Батя постучал ногтем по фанерке. — Наши с утра пошли на Киевское и Молдаванское. Полку задача — прикрытие войск. Ходим восьмёрками, пока не выбьют. Когда выбьют, будем ходить шестёрками.

В то утро я решил, что вот оно. Логика была простая: раз наши пошли, значит, прорвут. Я назначил себе срок — неделя, край десять дней — и первые двое суток ждал, когда в сводке появится слово «прорвана».

Не дождался. Вклинились на пару километров, а дальше всё встало, и небо над этими двумя километрами сделалось таким, каким я его не видел даже над Мысхако. Двадцать шестого мы отработали четыре вылета, и в первом же я насчитал в одном куске неба больше сорока машин.

Двадцать седьмого и двадцать восьмого — по три и по четыре вылета. Спали урывками у капониров, подстелив чехол. Есть я приучился в перерыве между заправкой и построением, стоя. И однажды заснул с миской в руках — Артём её у меня забрал, а я этого не почувствовал.

Двадцать седьмого в третьей эскадрилье не стало лётчика, которого я знал только по голосу: он всегда начинал доклад с «значит, так». Что с ним случилось, не видел никто. Барабашу осколком разнесло приборную доску — половину циферблатов вынесло вместе со стеклом. Домой он шёл по солнцу и по часам на руке, высоту прикидывал на глаз и сел лучше, чем ожидалось.

Голубая линия к тридцатому стояла там же, где двадцать шестого.

Патрон к концу месяца начал вставать. Первые дни он лежал у землянки оружейников и позволял себя кормить. Делали это все подряд, так что Клава повесила на стенку фанерку и велела отмечать чёрточкой, кто когда давал. Пёс за три дня разъелся так, что она грозилась снять его с довольствия.

Ходил он на трёх лапах, четвёртую держал на весу, и на поворотах его заносило. К гильзам он вернулся почти сразу: приволок первую двадцать девятого, положил на своё место и лёг рядом.

Спиридоныч штаны зашил сам, крупными стежками, и заплату посадил такую, что издалека видно. На вопросы про Патрона он отвечал, что пес дурной и что не зря он его гоняет с октября. А к ужину теперь ставил у телеги отдельную миску.

Тридцать первого вечером я сидел у капонира и разминал шею. За четыре вылета насмотрелся вправо-назад столько, что влево она поворачивалась через раз. Пётр устроился рядом на втором ящике со своим листком, подложив планшет.

Писал он долго. Я покосился и увидел, что он рисует собаку в конусе на трёх лапах и снизу что-то мелко подписывает.

‐ Ей понравится, — сказал он, не поднимая головы.

К первому июня Батина фанерка с очерёдностью вылетов пришла в полную негодность. За май её стирали столько раз, что в двух местах мел уже не чертил, и последние фамилии вписывались уже боком, поверх серых разводов. Новую Заболотный обещал выпилить, как только попадётся подходящий ящик.

Итоги мая нам зачитали после завтрака, без построения. Батя сел на снарядный ящик у штабной землянки, раскрыл блокнот и назвал, сколько полк потерял за месяц машин и сколько лётчиков. Потом назвал число вылетов — сперва по бумаге, а следом от себя, будто проверял, не напутали ли в штабе.

‐ Шестнадцать машин, исправных одиннадцать. К субботе обещают ввести в строй ещё три, — он захлопнул блокнот. — Обещают, я подчёркиваю.

Спиридонычу привезли котёл взамен пробитого, и он с ним воевал третий день. Котёл был чужой, от кухни другого образца, шире прежнего пальца на два, и в гнездо не садился. Повар ходил вокруг и высказывался так, что Гуреев дважды попросил не выражаться при девчатах. Кончилось тем, что Пахомыч срубил зубилом мешавший уголок, а Спиридоныч ещё неделю жаловался, что каша пригорает по краю, и что это вообще не котёл, а таз для белья.

Зимина в тот же день поставили к Захарычу. Тот оглядел его сверху донизу и поинтересовался при всех, умеет ли он молчать в воздухе, потому что летать-то нынче все умеют. Аркаша полдня ходил за ним следом, спрашивал про интервал на развороте и получал в ответ одно и то же: держись, где велено, а понимать будешь потом.

Переломного момента я ждал вместе со всеми. С двадцать шестого мая били в одно и то же место, и явно не просто так. Голубая линия стояла.

Второго нас подняли в четыре, и Батя перед вылетом отвёл меня в сторону от строя.

‐ Ситников у тебя летает второй месяц. Всё сзади да сзади держишь.

‐ Так на то он и ведомый.

‐ Он у тебя хоть раз в атаку ходил? — Батя смотрел мимо меня, на капониры. — Чтоб ты его прикрывал, а не он тебя.

Я начал вспоминать и не вспомнил.

‐ Заправщик в мае.

‐ Заправщик на земле стоял, никуда не летел. Пусти его вперёд. Один раз, на спокойном, и смотри сам.

Ходили восьмёркой на Киевское. Внизу — Голубь с Плужниковым и мы с Артёмом; сверху с превышением восемьсот Кузьмин с Барабашом и Пётр с Гавриловым. «Ольха» навела нас ещё на подходе до передка: с юго-запада шли бомбардировщики под прикрытием.

Дальше всё завязалось за полминуты. Косяк развалился раньше, чем мы до него дошли, потому что сверху уже работала третья эскадрилья, и вниз посыпались все разом. Я поймал одного на выходе из пикирования, довернул, подпустил и дал с полутора сотен. У него оторвало кусок правой плоскости вместе с элероном, машину закрутило.

А когда огляделся, Артёма сзади не было. Он не отставал никогда. Я развернулся с креном под девяносто, сжёг на этом всю скорость и увидел внизу и левее два дыма и три или четыре машины, расходящиеся в стороны. Пока довернул, не стало и их. Только что тут было не развернуться, а теперь — синева, сносимый вправо дым, внизу камыш, и больше ничего.

‐ Второй, я пятый. Ответь.

В наушниках трещало и кто-то кричал про пару справа сверху, так что народу вокруг хватало. Минуты полторы я ходил кругами, задирая нос, и не нашёл никого, а потом меня самого чуть не достали, и стало не до поисков.

Домой я пришёл один и ещё на рулёжке смотрел на восток. Сел Плужников, потом Голубь, потом Пётр с Гавриловым. Кузьмин с Барабашом пришли последними. Барабаш, вылезая, обстоятельно рассказывал, как у него на выводе повело ногу и он думал, что всё, приехали.

Кондрат подошёл, поглядел на пустой соседний капонир и ничего спрашивать не стал. Заправщик полз к нам от кухни, а я стоял и высчитывал остаток горючего у Артёма — по времени взлёта и по тому, сколько он мог отработать на полном газу. Выходило, что либо он уже сел где-то, о другом и думать не хотелось.

Он появился через двадцать шесть минут после меня. Зашёл криво, с недолётом, вытянул на газу и притёрся так, что все на стоянке выдохнули. Правая плоскость у него была разлохмачена по задней кромке, руль поворота держался на одной навеске, и по фюзеляжу от кабины к хвосту шла строчка, будто кто прошил на машинке. Он вылез, снял шлемофон и сел на плоскость, где стоял.

‐ Я вас потерял, товарищ лейтенант. Вы пошли вниз, а меня оттёрли.

‐ Кто оттёр?

‐ Пара. Они вылезли между нами. Я отвернул, потому что деваться было некуда, а обратно уже не попал.

Дальше он рассказывал кусками и не по порядку, всё время возвращаясь к тому, что уже сказал. Их было двое, потом стало трое, потом один куда-то делся. Он ушёл вниз, к самой земле, и там водил их над камышом. Один раз развернулся навстречу и дал очередь, попал или нет, не знает. Кажется, у того что-то отлетело от капота.

‐ Я потом просто пошёл на восток. По солнцу. Компас у меня крутило.

Пробоин насчитали девятнадцать, не считая мелочи на хвосте. Одна прошла по бронеспинке вскользь и оставила на ней светлую борозду. Артём на нее посмотрел и медленно провёл по ней пальцем.

‐ А чего мне было делать? — спросил он вечером.

‐ Всё то же самое. Только про скорость забыл.

‐ Я разгонялся!

‐ Ты разгонялся вниз. А потом сидел на трёхстах и ждал.

Он обиделся и полчаса молчал, а после ужина подсел обратно и стал разбирать со мной всё сначала, по минутам, чертя палкой по земле. Насчёт того, что он два месяца ходил за мной хвостом и в первый же самостоятельный день привёз девятнадцать дырок, я ему не сказал ничего. И Батя тоже. Он только вечером, проходя мимо, задержался у его машины, посмотрел на строчку по фюзеляжу и пошёл дальше.

Машину Артёма чинили полтора суток. Заболотный обошёл её кругом, спросил в воздух, идёт ли задняя кромка под замену целиком, ответил сам себе, что не целиком, а от третьей нервюры и наружу.

Фанеру ставили новую, на клею, прижимали струбцинами по краю, а середину давили мешками с песком, потому что струбцина туда не доставала. Руль поворота обтягивали заново: полотно принесли из БАО, а строчила укладчица Нюра. Эмалит клал Пахомыч и гонял всех, кто подходил с папиросой.

Клава набивала ленты рядом, под чехлом от пыли, и посмотрела на Артема, который крутился рядом с капониром.

‐ Мальчишка хороший. Только зря он борозду свою на бронеспинке всем показывает.

‐ А что такого?

‐ Примета, — она прижала звено большим пальцем. — У нас говорили: хвалиться, что мимо прошло, к следующей.

Третьего мы отработали три вылета и никого не встретили. Во втором я пустил Артёма вперёд и полчаса ходил у него сзади. Стрелять было не по кому, а курс он держал и один раз довернул сам, не спрашивая. Четвёртого утром Барабаш приставал ко мне у кухни с вопросом, правда ли, что «фоккера» от «худого» можно отличить по звуку, и если да, то как это услышать.

‐ Никак. У тебя в кабине свой мотор орёт.

‐ А Пахомыч говорит, можно.

‐ Пахомыч у нас глухой на одно ухо. Вот пусть вторым и слушает.

Он остался при своём и пошёл к машине, дожёвывая.

Вылет был обычный, на прикрытие войск, второй за день. Над Молдаванским нас потолкали минут двенадцать, никого не сбили и никого не потеряли. Голубь повёл всех домой. Передок прошли на трёх тысячах, потом стали снижаться. Внизу тянулись лиманы, потом пошла своя земля, и вот тут все и расслабились.

Их было двое, и они шли за нами от самого Молдаванского, выше и в стороне, и держались в солнце. Я их не увидел. В тот вылет вообще смотрел вправо.

‐ Барабаш, вверх!

Кузьмин крикнул вовремя. Только между «вверх» и тем, чтобы ручка пошла на себя, всегда есть время, и в тот раз его не хватило.

Я обернулся. Ведущий прошёл сверху сзади наискось, отработал по машине Барабаша длинной очередью, ушёл вниз и вперёд, разгоняясь, и второй за ним. Мы кинулись следом вчетвером и сожгли остатки горючего впустую.

У Барабаша загорелось в корне левой плоскости, там, где баки. Он прошёл ещё километра полтора со снижением, ровно, никуда не отворачивая, и в эфир не сказал ничего. Фонарь он не сбросил. Потом лонжерон, видимо, дожгло: плоскость отошла вверх и назад, и то, что осталось, пошло к земле кувырком, обгоняя её.

Упал он в километре от дороги на Абинскую, на своей территории. Туда съездили в тот же вечер на полуторке — Заболотный, Пахомыч и двое из БАО. Вернулись затемно, и Пахомыч, слезая через борт, попросил, чтоб его сегодня ни о чём не спрашивали.

Хоронили пятого утром у станицы, рядом с теми двумя, майскими.

Кузьмин после того вылета сел на землю у колеса, спиной к капониру, и просидел так, пока его не позвали. С декабря он имел привычку подпевать себе под нос, не разжимая губ. Механики к этому привыкли и по звуку определяли, где он. С пятого он перестал. Ведомого ему до самого отлёта не дали, и он ходил третьим в звене Голубя.

Вещи разбирал Гуреев. Разложил на плащ-палатке, переписал в тетрадь и стал складывать в мешок: бритва, ремень, кисет, две фотокарточки, мундштук наборный из плекса, с проложенной фольгой от папирос — тот самый, что они с Пахомычем клеили в мае и который вышел неожиданно красивым, слоистым, как леденец.

Дальше вышла заминка. Мать и сестра у Барабаша жили под Кременчугом, а Кременчуг был у немцев и оставался у них уже второй год. Гуреев посидел, потом достал свою жестяную коробку, вынул лишнее, положил внутрь сложенный вчетверо лист с адресом и убрал обратно в ящик. Мешок он сдал в штаб под расписку, до особого распоряжения. Кременчуг возьмут. В этом я был уверен твёрдо.

Шестого и седьмого стало заметно тише. Мы ходили на прикрытие войск, висели над своим квадратом по двадцать минут и возвращались. Седьмого в первом вылете нам всё-таки попались двое, разошлись с нами на встречных, и один после моей очереди задымился и ушёл со снижением на юго-запад. Записывать я его не стал, и Кондрату ничего не говорил.

Во втором вылете «Ольха» продержала нас над квадратом четверть часа и отпустила раньше срока, объявив, что в воздухе пусто.

Аркашу шестого впервые поставили с Захарычем на боевой. Вернулся он, зарулил, заглушился и минуты две не мог отстегнуться, потому что от волнения дёргал не за ту пряжку. Захарыч дождался, пока он выберется, и объявил при всех, что ведомый у него не потерялся, чего он лично не ожидал.

Восьмого разразилась гроза. Она собиралась с полудня, поднялась с юго-запада стеной и к вечеру накрыла нас так, что в землянке из-под наката текло в трёх местах. Гремело часа полтора. Вода на поле стояла озёрами, и к утру было ясно, что до вечера не подсохнет. Дежурное звено Батя оставил в готовности, а остальных после обеда отпустил к ерику — по эскадрильям и по очереди, не дальше запруды. Возвращаться по красной ракете.

Ерик за станицей был так себе. Но ниже станицы стояла полуразваленная мельничная запруда, и под ней ерик разливался в омут, глубокий, с песчаным дном у ближнего берега с ключами на середине. Вода сверху была тёплая, а на глубине такая ледяная, что ноги чуть не сводило.

Пахомыч выстроил всех ещё на берегу и объявил порядок. Сперва идут девчата и с ними Клава. Час чтоб духу мужского не было ближе двухсот шагов, потом уже мы. Порядок он же и охранял, стоя на бугре с полотенцем через плечо и время от времени покрикивая, что всё видит.

Час мы просидели в тени лозняка, и Спиридоныч, привёзший на телеге бидон с квасом, успел рассказать про соседку по квартире в Ростове, которая двенадцать лет держала на общей кухне свой примус и не давала им никому пользоваться.

Потом пошли мы. Вода проняла холодком так, что перехватило дыхание. Ил под ногами у берега был мягкий, тёплый, живой, а дальше начинался песок. Рубец на воде повёл себя странно: стянуло, потом отпустило, хотя после грозы часто побаливал.

Кондрат в воду не пошёл. Сел у самой кромки, разулся, опустил ноги и объявил, что плавать не умеет, а учиться в тридцать четыре года поздно. Его пытались уговорить, но он упёрся, и его оставили в покое. Гаврилов нырял с запруды, каждый раз с новой позы, и на третий раз достал со дна подкову. Ее весь вечер прикидывали к чему приколотить, а Пахомыч объяснил, что вешать её надо рогами вверх, иначе счастье вытечет.

Сам Пахомыч полез под берег за раками, объявив, что нащупает их с закрытыми глазами. В итоге вытащил руку с прокушенным пальцем.

Патрон в воду пошёл сразу без раздумий. Плавал он отлично, гораздо лучше, чем ходил. Вылез он у самой кучи с гимнастёрками, встал среди них и отряхнулся так, что досталось всем.

Артём плавал далеко и долго, вылез, оделся первым и сразу хлопнул себя по нагрудному карману. Пётр в воду зашёл последним и сначала не снимал гимнастёрки. На него никто не смотрел, и он это заметил, зашёл по грудь и лёг на спину, раскинув руки. Рапорт Маше вернули ещё в конце мая. Он сообщил об этом между делом, глядя в небо, и тут же стал рассказывать про деда, который в молодости переплывал Дон туда и обратно, а один раз проспорил и полез в воду в октябре.

Бани в станице не нашлось. Тут моются в хате, в корыте. Под баню приспособили пустой саманный сарай на краю, с земляным полом. Каменку сложили из битого кирпича и набили голышами с ерика, котёл взяли от разрезанной бочки, полок сколотили из двух снятых дверей и уложили на чурбаки. Топили по-чёрному: дым уходил в дверь и в дыру под коньком. Первую партию пустили, только когда он выветрился.

Веники Пахомыч навязал ещё в мае: прошлогодние, августовские, кончились под Новый год. Берёзы тут нет, так что резал дуб — ходил трижды в лесополосу за дорогой. Кто-то присоветовал вербу и был послан. Ругался он всё это время, что дуб тяжёлый, после берёзового им махать — всё равно что лопатой, и запаха никакого. Связал штук тридцать и развесил попарно в тени, где они за месяц и дошли.

Пар был на грани терпимого. Первый ковш плеснули, не рассчитав, пара человек крепко выругались, потом обвыклись.

‐ Ложись. Не так. Головой к стене ложись, дурак, там прохладнее.

Пахомыч работал веником как по разнарядке, коротко и деловито, и попутно рассказывал про соседа, с которым судился из-за колодца. Колодец стоял ровно на меже, копал его ещё отец Пахомыча, а пользовались все, и когда сосед в тридцать девятом поставил сруб и навесил крышку с замком, дело дошло до сельсовета, потом до района, а потом война пришла.

‐ Вот вернусь — и первое, что сделаю, — он приложил веником так, что я ойкнул, — сниму этот замок и повешу свой.

‐ А колодец?

‐ А колодец мой. Я про то и говорю.

Кузьмин мылся с нами. Посидел внизу, у двери, попарился без веника и ушёл первым. Лезть к нему не стали.

Бельё в тот день выдали из прожарки. Я натянул рубаху на еще мокрое тело, вышел в предбанник, сел на лавку и минут пять просто сидел, ни о чём не думая, и слушал, как в сарае гогочут. Ноги были ватные, а в голове пусто. Спиридоныч притащил ведро с квасом и раздавал кружкой.

Ночью я проснулся сам и полежал и минут десять. Соображал, чего не хватает. Было слишком тихо. Тишине не верил никто. Плужников за ужином объявил, что немец просто отдыхает и что через день-два всё поедет обратно. Ему никто не ответил. Дежурное звено держали с рассвета, а Батя велел углубить щели ещё на полметра.

Оно так и не началось. Я не заметил, в какой именно день все закончилось. До последнего я был уверен, что нас тут и оставят: раз здесь ещё не закрыто, значит, и мы никуда. Одиннадцатого связной У-2 привёз пакет, и вечером Батя собрал командиров эскадрилий, а потом и остальных. Перебазирование к северу.

Собирались двое суток. Заболотный ходил со списком и переставлял чужие очерёдности погрузки, с ним не спорили. Разбитую в мае машину раскурочили на месте: сняли приборы, колёса, а остов оттащили за капониры трактором. Кондрат перебрал у «Ласточки» всё, до чего дотянулся, и трижды гонял меня по режимам, слушая мотор с земли.

Двенадцатого из дивизии пришла бумага с подтверждением по второму июня. Кондрат взял свою банку, залез на плоскость и нарисовал семнадцатую, а потом долго тёр большим пальцем нижний луч, который у него поплыл.

Пахомыч сам снял веники с навеса, перевязал по десять и уложил в мешок.

‐ Куда ты их? Там что, дуба нет?

‐ Там, может, и берёза есть, — он затянул горловину и завязал двойным. — А может, и нету. Ты вот знаешь?

Улетали с утра тринадцатого. Рыжее поле осталось внизу, в заплатах засыпанных воронок, с чёрным пятном там, где горел склад, и с тремя тёмными прямоугольниками у станицы, которые сверху были похожи просто на землю.

Шли с двумя посадками, и вел нас чужой Пе-2. Штурман обернулся к нам через свою турель, махнул рукой, и на этом наше знакомство кончилось. Держались за ним как привязанные, потому что карт севернее Ростова не было ни у кого, кроме Бати.

Под Батайском садились на поле, которое зимой было немецким. Заправлялись из бочек вручную, на это ушло два с лишним часа. Кормили из местного БАО: пшённый концентрат и чай, заваренный до черноты. Плужников заглянул в кружку и объявил, что похожей краской у них дома красили полы.

Второй перегон вышел длинным. Внизу пошла степь, потом балки, потом рожь, ходившая волнами от ветра. У Гаврилова затрясло мотор, он отвалил и сел в Миллерове. Догнал нас через двое суток, злой, с прогоревшей свечой в кармане.

Пришли пятнадцатого под вечер. Поле было при деревне Дубровке, в стороне от большака, и с воздуха я его не увидел до последнего, пока Пе-2 не пошел на разворот. Полоса шла вдоль ржи, капониры были вырыты и обвалованы ещё до нас, а за крайним стояла берёзовая роща — жиденькая, но берёзовая.

Передовую команду отправили на два дня раньше нас, транспортным Ли-2, и когда мы сели, Кондрат уже стоял у капонира, готовый принимать. Ему в том Ли-2 было плохо все три часа, и он ещё сутки поминал дорогу недобрым словом.

Эшелон пришёл девятнадцатого. Пахомыч обошёл поле, постоял у рощи и повесил свои дубовые веники под новым навесом. Насчёт берёзы ему в тот же вечер подсказали.

‐ Дуб для спины полезнее, — он подтянул шпагат на связке. — Берёза — она для запаху.

БАО тут был другой. Спиридоныча новый начпрод в первый же день попробовал забрать к себе на общую кухню, и у них вышел разговор, после которого повар остался при полку. Вечером он стучал черпаком по краю точно так же, как стучал под Абинской, и мерин оставался при нем. Как он попал в наш эшелон, Спиридоныч не объяснял никому, а в старом БАО, похоже, хватились не сразу. Кормили первые дни плохо, потом наладилось.

Народу и машин мы привезли мало, и Батя объявил это без всякого построения, у крыла крайней.

‐ Четырнадцать машин, исправных десять. Обещают довести до штата. В этот раз, похоже, доведут.

Длилось это две с половиной недели. Машины шли партиями, а Заболотный принимал и в тот же день гонял моторы. Двадцать второго Гуреев собрал всех после обеда и говорил про два года войны. Слушали вполуха, потому что в этот день пригнали сразу семь новых.

Двадцать четвёртого пришли три Ла-5ФН. Мотор у них был другой: вместо карбюратора — насос и форсунки в каждый цилиндр, бензин шёл прямо в мотор. Перегонщик сказал, что таких пока считанные штуки и что нам, считай, повезло. Механики облазили все три. Кондрат щупал трубки к головкам и спрашивал, что делать в поле, если засорится, а перегонщик честно ответил, что не знает, потому что за перегон ни разу не засорилось.

Батя дал мне облетать одну. Пониженный гаргрот я видел ещё в марте и тогда от «эфки» отказался сам, так что дело было не в обзоре. Она шла вверх. Я поставил её на боевой разворот и вышел заметно выше, чем вышла бы «Ласточка», а потом повторил, потому что в первый раз себе не поверил. В итоге сказал Заболотному, что машина хорошая.

Одну отдали Голубю, вторую — Захарычу, третью — в третью эскадрилью. Меня никто и не спрашивал, и это было справедливо: в марте я отказался при всех, Батя такие вещи помнит. Я посмотрел, как её выруливают из капонира, и пошёл к «Ласточке».

Кондрат встретил меня с тряпкой в руке.

‐ Ну как?

‐ Вверх идёт лучше.

‐ И наша пойдёт, если ты её на четвёртой минуте душить перестанешь.

‐ Ты в марте про обзор что говорил?

‐ Что голову не отменяли. — Он полез под плоскость. — И сейчас скажу.

К вечеру Кондрат объяснял мотористам, что я от новой отказался сам, как в марте. Я не поправлял. Ложную стоянку начали двадцатого, километрах в шести к северо-западу, у Гнилого лога. Приказ пришёл из дивизии, а делали сами, вместе с БАО и с мобилизованными из Дубровки — бабы, старики и мальчишки лет по двенадцать.

Макет собирался из жердей и досок: фюзеляж — короб, плоскости — две доски враспор, обтянутые чем придётся, хвост — фанерка, если находилась, либо обрезки от ящиков. Сверху всё это мазали грязью и присыпали землёй. Издали получалось похоже, вблизи — сарай, и никого это не смущало.

Заболотный обошёл первые три и остался недоволен.

‐ Стоят ровно. Кто у нас так ровно ставит? Никто. — Он снял очки и стал протирать их подолом. — И следов нет. Самолёт что, сам на место пришёл?

Следы делали трактором и полуторкой: гоняли по кругу, к каждому макету и обратно, через день добавляли новые. Двоих из БАО посадили там жить, с ведром и с дымовыми шашками, чтобы по утрам над стоянкой поднимался дымок, будто греют моторы. Ночью зажигали фонари.

Мальчишки из Дубровки лезли под руку и таскали жерди. Одного, лет десяти, Пахомыч приставил к делу и через два дня уже учил его держать топор, а тот носил ему в кепке ранние огурцы и не брал за них ничего.

Двадцать шестого Гуреев вслух читал бюллетень по маскировке: на Кубани построили двадцать шесть ложных аэродромов, а один, у Славянской, немцы отбомбили тридцать четыре раза. Прочитал, как всегда, дважды.

Настоящее поле в это время закапывали. Капониры углубили, землянки перекрыли в три наката, машины растащили по краям, к самой роще, и накрыли сетями. Их натягивали не над каждой отдельно, а полосами, вместе с кустами и стогами. Ездить велено было по одной старой колее.

Немец приходил смотреть на нас каждый день. «Юнкерс»-разведчик летел высоко, с земли был виден след и точка в его начале. Первый раз нас с Артёмом подняли по звонку с поста ВНОС, когда он был уже над полем, и мы полезли за ним, отстав по высоте на добрую тысячу.

Так высоко и так надолго я до этого не забирался. Выше шести тысяч ручка становилась ватной, мотор на второй скорости нагнетателя тянул уже с усилием. В маске под подбородком набралась вода. Фонарь изнутри покрылся налётом, я тёр его перчаткой и сделал только хуже. Мы висели на шести двухстах, а он шёл выше и ушёл на северо-запад, не меняя курса и, по-моему, вообще нас не заметив.

‐ Пятый, я второй, — Артём был обиженный. — Я до него метров четыреста не дотянул.

‐ Успокойся, до него была тысяча.

Когда я вылез, постоял у колеса, держась за него, пока бедро не отпустило.

Заболотный к вечеру разложил на ящике листок, где у него было выписано время.

‐ Двадцать третьего в одиннадцать сорок. Двадцать четвёртого в одиннадцать тридцать пять. Двадцать пятого в одиннадцать пятьдесят. Заходит с юго-запада, уходит на север. Спрашивается: когда он придёт завтра? — Он подождал. — Правильно, около двенадцати.

‐ Значит, наверху надо быть в половине двенадцатого, — сказал я.

‐ А взлетать в одиннадцать.

Двадцать шестого мы взлетели в одиннадцать ноль пять и двинулись не в его сторону, а на восток, чтобы потом прийти со стороны солнца. Набирали двадцать три минуты. К семи с половиной я перестал чувствовать пальцы, хотя внизу стояло за тридцать. Изо рта в маске шёл пар, снаружи было тихо и очень светло, небо над головой стало тёмно-синим, как под вечер.

Мы висели и ждали.

‐ Пятый, я второй. Ниже нас, правее градусов на тридцать. Идёт от лога.

Я смотрел туда и не видел ничего. Солнце било в левую половину фонаря, и с той стороны плавало белое пятно, которое не уходило, сколько ни моргай. Внизу лежала жёлто-зелёная равнина, разлинованная межами, и на ней ничего не двигалось.

‐ Веди, — я довернул за ним. — Я сзади.

Он свалил машину влево и пошёл вниз с разворотом, и только на выводе я увидел то, что он наблюдал уже минуту: «юнкерс» с длинным остеклённым носом, идущий ровно и не спеша, как будто ему тут ничего не грозит.

Артём подошёл сзади снизу, ближе, чем выбрал бы я, и дал две очереди подряд. Правый мотор задымил сразу, густо и черно. Стрелок запоздало огрызнулся один раз, и мимо, а потом «юнкерс» опустил нос и пошёл вниз всё круче, вываливая за собой дым, и уже за нашей спиной вошёл в землю за дорогой на Скородное. Никто не выпрыгнул.

Я не выстрелил ни разу. Артём молчал всю дорогу домой, зарулил, заглушился и остался в кабине. Я подошёл, когда он уже вылезал.

‐ Товарищ лейтенант, а если вы тоже стреляли?

‐ Не стрелял я. Мне и не надо было.

Он постоял, посмотрел на свою машину и полез рукой в нагрудный карман, но ничего оттуда не достал. К вечеру пост ВНОС передал место падения и что горело до темноты. Батя вызвал Ситникова, спросил, первый ли у него в воздухе, и записал в тетрадь. А когда тот ушёл, повернулся ко мне.

‐ Второй раз пусти его раньше.

Одного я не понимал и спросил у Заболотного: зачем мы дали разведчику ходить над собой пять дней.

‐ А что он снял за пять дней? — Заболотный сложил листок вчетверо. — Тот наш лог он снял. Сорок штук на логу. А сегодня пошёл над нами. Разница есть?

Первого июля, ночью, ложную стоянку отбомбили.

Мы вылезли из землянок и смотрели с земли. Сначала повесили осветительные бомбы, потом пошли парами, минут двадцать, и гарью несло до самого поля. Рвалось хорошо: там были заготовлены бочки с отработкой и старая солома. Утром Заболотный уехал считать воронки и вернулся довольный: три макета разнесло совсем, у пяти посшибало плоскости. К вечеру их велено было поправить, и мы правили, потому что стоянка, которая после налёта не чинится, выглядит неправдоподобно.

Ночами по большаку проходили войска. Мы слышали это через рожь: гусеницы, потом машины. Днём на дорогах не было никого, а утром в лощине за Дубровкой под ветками стояло что-то длинное, укрытое рядами. Соседние поля заполнялись так же, как наше: за неделю в округе село три полка. И по вечерам, когда солнце уходило, с трёх сторон было слышно, как гоняют моторы.

За передок нам летать запретили. Ходили над своей территорией, прикрывали свои же аэродромы, а в эфир разрешалось работать только по тревоге — всё остальное время сидели на приёме. Молодых гоняли парами и четвёрками, стреляли по щитам на полигоне за рощей и заставляли рисовать по памяти силуэты. В первую очередь «фоккера», которого половина пополнения в глаза не видела.

Гуреев читал сводки, который день не происходило существенных изменений. Плужников однажды за ужином начал: «Вот когда начнётся…» — и сам осёкся. А я знал число. Пятое июля.

Сказать было некому. Я пробовал придумать, кому и как, и каждый раз упирался в одно: любой разговор кончается вопросом, откуда я это взял. Поэтому я делал, что мог.

‐ Кондрат. Мотор чтоб к третьему был весь.

‐ Он и так готов.

‐ Тогда просмотри ещё раз.

Он вытер руки.

‐ Командир, а чего третьего-то?

Я помолчал немного.

‐ Того, что четвёртого может быть поздно.

Кондрат покивал, слазил в мотор ещё раз, а через день я услышал, как он объясняет мотористу, что командир у него в штабе не последний человек и зря говорить не станет.

У Клавы в те дни работы было больше всех: на новых машинах пушки пришли в заводской смазке, и её выгоняли бензином. Она сидела под сеткой, мне поручила подавать ветошь.

‐ Меченый, а тебе никто не говорил, что ты вторую неделю злой какой-то?

‐ Не злой я вовсе.

‐ Ну не злой. — Она вытянула ленту, посмотрела на просвет и уложила обратно. — Ты ко мне четвёртый раз за неделю ходишь смотришь. И к Кондрату тоже. У тебя всё готово, Меченый, а на месте не сидится.

Я промолчал.

‐ Так перед вылетом ходят, — она прижала звено большим пальцем. — А его ведь нету.

Чернозём тут пылил не хуже кубанского, и к ночи опять начинался кашель. А рубец на лице к концу июня перестал тянуть совсем, и я про него забыл. В первый раз за год вспомнил, когда приезжал из дивизии фотокорреспондент. Снимали Голубя у новой машины, я попал в кадр с краю, и на снимке через всю левую половину лица шла белая полоса: вокруг загорело, а она нет. Я попросил отпечатать заодно и мне, фотокорреспондент записал фамилию в блокнот вместе с полевой почтой. Обещал прислать. Шуре карточка была обещана ещё весной.

Почта догнала нас двадцать девятого. Две недели полк не получал ничего, а потом привезли сразу мешок. Гуреев разбирал его до темноты. Мне досталось три письма, одно от матери.

Отвечал я вечером, на ящике за землянкой. Обычно у меня выходило восемь строк, из которых шесть ни о чём. На этот раз я начал стандартно. А потом сидел и добавлял. Про то, какая тут рожь — у нас, писал я, такой не было. Про берёзы, мальчишку с огурцами и прочее. Вышло полторы страницы.

Аркаша Зимин завёл тетрадку — сшил из накладных, чистой стороной внутрь — и переписывал туда в основном стихи из газет, с чужих листков, на слух. У Гаврилова была тетрадь потолще, и в ней, среди прочего, лежал переписанный от руки Есенин, страниц на двадцать, доставшийся ему в училище от соседа по койке. Гуреев про эту тетрадь знал и ни разу ничего по этому поводу не сказал.

У меня как-то спросили, могу ли наизусть что-нибудь рассказать. Я честно попробовал вспомнить хоть что-нибудь целиком и обнаружил, что не помню ни одного стихотворения до конца, кроме школьного, про дуб у лукоморья, да и там путался в середине.

Воду возили из деревенского колодца, к полудню она в бачке становилась тёплой и отдавала железом. Я намочил портянку, обмотал ею флягу и повесил на колу в тени. Через час фляга была практически холодная. А к вечеру я её уже не нашел, видно кто-то унёс. Потом многие стали делать так же, а Пахомыч пытался припомнить, где такое уже видел. Второго июля Батя собрал всех и объявил, что с завтрашнего дня полк в готовности номер два от рассвета и до темноты, дежурное звено — в номер один. Отлучаться с поля запрещено всем. На вопрос, что случилось, он не ответил.

Третьего Кузьмину наконец дали ведомого — сержанта Лапшина из последнего пополнения, тихого и очень старательного. Кузьмин увёл его к капонирам и до темноты чертил перед ним схемы прутиком по земле. Вечером Пахомыч, проходя мимо, придержал меня за рукав и махнул в ту сторону головой, мол, слушай. Кузьмин мурлыкал себе под нос, не разжимая губ.

Четвёртого было воскресенье, и день вышел очень длинный. С утра стояла духота, лётчики валялись в тени под сетями и резались в домино. Патрон перетаскал за день гильз больше обычного и сложил у землянки оружейников горкой; к вечеру её кто-то разворошил сапогом, и он собирал заново.

После обеда с запада стало погромыхивать. Далеко, ровно, без грозовых пауз. Все делали вид, что не слышат. Дежурное звено просидело в кабинах два часа и никуда не пошло.

Часов в шесть нагрянули тучи с юго-запада, и полчаса лило так, что от капониров до землянок бежали по щиколотку в воде. Потом начало парить. Заболотный походил по полосе, пощупал грунт и доложил Бате, что к утру будет нормально.

К ночи пошёл слух. Сначала его принесли из БАО, потом подтвердили из штаба уже с подробностями: будто на передке взяли сапёра, который снимал свои же мины, и будто он всё сказал. И точное время, и что артподготовка у них назначена на ночь. С этого момента пошли разговоры о чем угодно, только не о последних вестях. Гаврилов рассказывал, как они с братом воровали яблоки и как их гоняла собака по кличке Найда. Аркаша сидел с гармошкой на коленях, но не играл, просто смотрел на нее, время от времени тяжко вздыхая. Батя прошёл вдоль стоянки часов в десять, когда стемнело, и велел спать. Легли одетыми.

В половине одиннадцатого на западе ударило. Все, кто был в землянке, вышли и стояли босиком в мокрой траве. Било минут двадцать, потом кончилось. Я потом лежал на нарах и слушал, как в накате возятся мыши. Всё уже просчитал: сколько нас, сколько машин, кто с кем идёт и что я делаю первые пять секунд после взлёта. Потом стал думать, что где-то на западе, километрах в сорока, тоже лежат и не спят.

Началось в третьем часу, и не оттуда, откуда я ждал. Ударили наши. Стена звука поднялась с запада и с северо-запада разом. Мы стояли у землянок, задрав головы. Низ неба над рожью моргал и дрожал от желтых вспышек.

Кондрат стоял рядом в одной нательной рубахе.

‐ Наши, — он послушал ещё. — Наши, командир. Ишь как дают.

Стояли долго. Потом стало стихать, и в паузе, на грани слышимости, донесся ответный огонь.

Батя вышел из штабной землянки уже в шлемофоне.

‐ От машин не расходиться. Завтракать сейчас.

Спиридоныч грел кашу при одном фонаре и стучал черпаком по краю котла тише обычного. Ели молча и быстро. Небо на востоке было ещё темное, но уже с серой полосой понизу.

Артём подсел ко мне со своим котелком и зевнул так, что у него хрустнуло в челюсти.

‐ Товарищ лейтенант, а сегодня какое? Я вчера письмо начал, а число не поставил?

‐ Пятое, — я поставил котелок на землю. — Пятое июля.

Котелки собрали в темноте, и больше в тот день никто за стол не садился.

К машинам разошлись в четвёртом часу. Кондрат уже стянул чехол с фонаря и вытирал плекс изнутри, хотя делал это и вчера вечером. Я влез, пристегнулся и сидел, положив руки на борта. С запада тянуло гарью, но пахло не по-нашему — не порохом, а чем-то сладковатым.

Сидеть в кабине в готовности номер один я научился ещё в прошлом году, и весь секрет тут один: не думать. Если начнёшь — время замедлится. Поэтому я в третий раз проверил, как ходит рукоятка перезарядки, потом смотрел, как Кондрат в полутьме пристраивает под правое колесо колодку, потом слушал, о чём говорят у соседнего капонира.

Гаврилов объяснял Лапшину, что портянку надо мотать углом внутрь, а не наружу, и что его самого этому в позапрошлом году учили. Лапшин отвечал, что у него и так всё в порядке.

Небо посветлело быстро, и сразу стало видно, что оно не пустое. Высоко на юго-западе тянулись тонкие ниточки, и их было много. Соседей подняли раньше нас, ещё затемно, и не на прикрытие, а по немецким полям. Мы это узнали только к обеду от связного: пошли большой группой, вернулись не все и не так, как рассчитывали, потому что немцы к их приходу были уже в воздухе.

Первую восьмёрку повёл Батя. При мне он этого не делал ни разу. Взлетали с интервалом, потому что мешала пыль. Я разбегался по своей колее, левее чужого следа, и всё равно поглядывал на компас и прислушивался к гулу. За рощей собрались и потянули на запад. На подходе к передку глаза у меня разбежались.

Небо было забито. Внизу под нами тянулись клинья бомбардировщиков, один за другим с промежутками. Выше и правее точки, которые ходили кругами; ещё выше кто-то перестреливался, и оттуда падал длинный чёрный хвост. По земле от горизонта до горизонта лежала сплошная серая полоса, в ней то и дело мерцали вспышки.

‐ Кама, я Тополь. Впереди справа ниже вас, двадцать «лаптёжников». Прикрытие сверху.

‐ Бьём передних, — это уже Батя. — Не растягиваться.

Их оказалось не двадцать, а почти вдвое больше, они шли двумя группами с полной подвеской. Я потом много раз пробовал вспомнить этот первый заход по порядку и не смог. Помню, что довернул за Батей, впереди развернулось звено «мессеров» и прошло встречным курсом так близко, что я увидел заклёпки на капоте.

Когда мы вывалились на них сверху, крайний слева «юнкерс» сбросил всё разом, не доходя до цели, и полез вверх с левым разворотом. Я пошёл за ним, и в прицеле у меня были неубирающиеся ноги в обтекателях и край гранёного фонаря кабины стрелка. Он бил в меня и мазал, трассы уходили выше. Я подтянул, взял поправку и нажал. В этот момент между нами прошёл кто-то третий — снизу вверх, поперёк метрах в сорока — и я рванул ручку так, что в глазах потемнело. А после впереди не было уже ни «юнкерса», ни третьего.

Зато дважды я отвернул от своих. Один раз это был Гаврилов, второй — вообще чужая машина с белой полосой на киле, из какого-то другого полка. Развернуться было негде. В наушниках орали все сразу, потому что волны у соседей были рядом.

‐ Второй, где ты?

‐ Справа сзади, я второй!

Домой шли минут пятнадцать, и всю дорогу я летел, задрав голову, потому что за спиной у меня могло быть что угодно. Артём знал это без напоминания и держался так, чтобы видеть мою заднюю полусферу.

Сели в половине шестого. Первое, что я услышал, вылезая, что где-то за рощей уже гоняют мотор. Заправку и зарядку мы немного переиграли ещё третьего. Раньше как шло: сел, зарулил, заглушился, подошёл заправщик, следом оружейницы с лентами. А вот с боеприпасом Кондрат по моей просьбе смухлевал: ящики с патронами и запасной баллон для перезарядки перетащили из общего склада к самому капониру под бруствер, чтобы Клаве не бегать за ними после каждого вылета.

‐ А если в них попадёт? — забеспокоился Кондрат.

‐ Так не кучей же лежат, а по одному под накатом.

Заболотный, узнав об этом, прошёлся вдоль капониров, посчитал шаги от склада до стоянки и согласился, только велел до заката растаскивать обратно, от греха.

В первый день это дало минут десять. Пятого — и того больше, потому что одним заходом Клава успевала набить сразу вторую ленту, пока подходил заправщик. Она работала с двумя девчатами, и на них было страшно смотреть уже к обеду. Ленты набивали с ночи, но их всё равно не хватило. Она затягивала лючок и разгибалась не сразу.

‐ Меченый, у тебя левая опять греется?

‐ Не знаю. Я ничего такого не заметил.

‐ Ты стрелял-то сколько?

Я ответил — три раза. Она посчитала на пальцах остаток и объявила, что тогда явно больше, и чтоб не выдумывал.

Второй раз ушли в семь сорок. Ходили над Быковкой, там уже горело в трёх местах, дым сносило на восток длинными косыми полосами. В этом дыму всё и произошло.

Нас потолкали сверху. Я успел увидеть пару, которая валилась на нас из солнца, крикнул и пошёл вверх навстречу, и мы разошлись. А когда я вывалился из виража, ни пары, ни Артёма не было.

‐ Второй, я пятый.

Ничего. Треск, чужие голоса, кто-то далеко и очень спокойно требовал «Тополь» на приём. Второго июня, над Киевским, было ровно то же самое, и тогда он шёл домой один двадцать шесть минут и привёз девятнадцать пробоин. Я развернулся и полез вверх, потому что искать надо там, где выше.

Он появился через шесть минут, сверху и сзади на хорошей скорости и пристроился как ни в чем ни бывало. Потом на земле Кондрат сказал, что видел, как он заходил, и это было красиво.

‐ Я вас видел всё время, товарищ лейтенант. Только подойти не мог.

‐ Скорость какая была?

‐ Четыреста двадцать.

В моменте разбирать было некогда. Внизу под дымом шли «юнкерсы» на второй заход, и мы двинули за ними. Я в тот вылет попал наконец по одному в правую плоскость, но он оттянулся дальше и ушёл со снижением на юг, записывать я его не стал.

К девяти на поле стало не пройти. Приехала полуторка с боеприпасом из БАО, потом вторая, потом трактор поволок за капониры машину третьей эскадрильи с разбитым хвостом. Гринька, тот мальчишка из Дубровки, которого Пахомыч в июне приставил к макетам, притащился с утра и не ушёл ни в обед, ни к вечеру. Его гоняли раза четыре. К третьему вылету он таскал воду от бочки, а перед темнотой сидел на бруствере и спал сидя, свесив голову.

По ложной стоянке у Гнилого лога в то утро отработали дважды. Мы это видели с воздуха на подходе, над логом стояли столбы дыма. Заболотный к обеду съездил туда сам и вернулся в приподнятом настроении.

‐ Сколько там утром стояло? Сорок. А сейчас двадцать восемь. Спрашивается, что с остальными двенадцатью? Правильно, они в щепки. И это, товарищи, самые полезные щепки в дивизии.

Нюра со своими девчатами просидела в землянке весь день. Парашют после каждого вылета не перекладывают, но у одного из третьей эскадрильи пришлось: он выбирался из кабины через залитую водой стоянку и упустил парашют в лужу. Нюра развесила его на растяжках у землянки.

‐ Тут особо не учиться надо, просто делай каждый раз одинаково, — объяснила она Гриньке, который стоял и расспрашивал, сложно ли потом складывать.

Спиридоныч подъехал к капонирам с термосами, как ездил на Кубани. Никто не хотел есть. Он постоял, поругался, налил всё равно и оставил. Меринок его в тот день ходил спокойно; Спиридоныч уверял, что мерин разрывов совсем не боится.

Третий вылет был в двенадцать, и он оказался самым длинным.

Шли восьмёркой: внизу Голубь с Плужниковым и Пётр с Гавриловым, выше мы с Артёмом и Кузьмин с новым сержантом Лапшиным. «Тополь» вывел нас на группу «хейнкелей», шедших на дорогу. Вышли мы удачно — со стороны солнца и с превышением.

Голубь пустил Плужникова первым. Сам он на своей новой «эфэн» остался сзади и сверху, а Плужникова отправил в атаку. Тот пошёл хорошо: подобрался снизу, ударил по крайнему, отвернул через низ и стал догонять ведущего. У «хейнкеля» задымил левый мотор.

Дальше всё сложилось в минуту. Прикрытие свалилось сверху, и было их не двое и не четверо, а куда больше, и завертелось все так, что я потерял из виду и Голубя, и Петра.

Первого пропустил над собой — увидел только тень, скользнувшую по крылу, и как впереди слева воздух прошили две дорожки. Ушёл переворотом вниз, вывел у самой земли, поймал в развороте второго и не достал. Мотор к тому времени грелся, температура масла стояла у верхнего предела, я держал жалюзи настежь и всё равно косился на прибор все чаще.

Потом я взял третьего. Он устремился вверх на боевом развороте и на верхней точке провис. С полутора сотен я всадил ему в корень плоскости, он завалился на крыло, и падал долго, и потом внизу вспухло чёрное облако. Артём в эфире выдал что-то нечленораздельное и тут же дважды нажал кнопку.

Восемнадцатая. Посчитал я её только вечером, а тогда просто отвернул и стал искать своих. Домой пришли врозь, и на стоянке я насчитал шесть машин. Потом сел Гаврилов, стало семь.

Плужников не вернулся. Голубь заглушился, посидел в кабине с минуту, потом вылез и пошёл к штабной землянке. Бате он доложил, что в ту минуту на них навалились сверху двое, что он крутился с ними, и вниз смотреть было некогда. А когда вышел, внизу уже никого не было. Пётр слышал в эфире полслова и не разобрал даже голоса.

Пост ВНОС в тот день был перегружен и передавал только самое основное. К вечеру из пехоты пришло, что у Раково днём горел на земле Ла-5 и лётчик из него не вышел, по времени сходилось. Батя записал в тетрадь с вопросительным знаком и сказал Гурееву пока ничего не отправлять.

Я подошёл к Голубю перед четвёртым вылетом, когда он сидел на ящике и наматывал на руку ремешок от планшета.

‐ Он «хейнкеля» успел снять. Точно, я видел дым.

‐ Это ведь я его пустил вперёд.

‐ Так и надо было. Он у вас с ноября летает.

Голубь посмотрел как будто сквозь меня пустым взглядом.

‐ Ни черта ты не понимаешь.

Больше он в тот день не сказал мне ни слова.

Вещи разбирать было некому и некогда. Гуреев только переписал в тетрадь то, что лежало в планшете, а остальное так и осталось на нарах. Кто-то из третьей эскадрильи вечером, не разобравшись, начал было туда укладываться, и его увели.

Зенитчики за рощей в тот день работали трижды, и гильз у них насыпалось столько, что Патрону хватило бы до осени. Он до них не добрался. Весь день пролежал в щели за землянкой оружейников и вылез только в темноте. Это заметили из-за того, что впервые за месяц у оружейников под стенкой ничего не прибавилось.

Захарыч со своим Аркашей вернулся из третьего вылета последним, и от капонира было слышно, как он его отчитывает. Из всего разноса разобрать получилось примерно такое: летал ты, говорит, сегодня прилично, а докладываешь как на именинах у тётки, растекаешься; докладывай коротко, а красиво выводить на гармошке своей будешь.

Пётр сидел между вылетами на бруствере с планшетом на коленях, начинал письмо, писал строчки три и складывал обратно. Обожжённая половина лица у него в жару блестела, и он всё время промакивал её рукавом. Гаврилов рядом стягивал сапог и обнаружил, что портянка сбилась в жгут и натёрла ему до крови.

Четвёртый вылет был в четыре часа по тревоге. Взлетали шестёркой прямо из-под сетей, и я разбегался, все еще тяжело дыша после того, как рванул к машине. Шли низко, на двух тысячах, потому что «Тополь» кричал, что «лаптёжники» уже на подходе, и высоту набирать некогда. Мы их встретили над самой позицией, когда первое звено ещё только становилось в круг.

Я успел, пока круг не замкнулся. Прошёл сверху вдоль строя, потом развернулся и повторил с другой стороны, и звено рассыпалось. Они рванули куда попало, и половина груза легла в поле. Потом я нажал на гашетку в третий раз, и ничего не произошло.

Пушки молчали. Я успел подумать про воздух и перезарядку, глянул на манометр — давление было. Значит, боекомплект кончился. Оставалось просто делать вид. Я ещё дважды заходил на них пустой, и они отваливали.

‐ Пятый, я второй, у вас не работает?

‐ Молчи.

‐ Понял.

Он не понял, но замолчал, а на земле спросил, и я объяснил, что в эфире такое не говорят, потому что нас слушают не только свои.

После я вылезал из кабины и понял, что правая нога от бедра вообще не чувствуется. Постоял, держась за борт, потом пошёл потихоньку. Кондрат отвернулся и стал что-то делать с колодками.

Кузьмин со своим Лапшиным отходил все четыре вылета, и тот не выстрелил ни разу. Сержант переживал это тяжело и после четвёртого сидел у хвоста, ковыряя землю каблуком.

‐ Ты чего? — Кузьмин присел рядом. — Сегодня четыре раза увидел, где ведущий. Больше от тебя пока ничего и не надо.

‐ Так я же ни разу…

К этому времени я перестал понимать, который час, и считал по солнцу и числк заправок. Есть не хотелось, только пить, и я выпил подряд две кружки тёплой воды, и меня чуть не вывернуло. Спиридоныч сунул мне горбушку с солью и стоял, пока я её не сжевал.

Перед пятым Батя обошёл капониры и остановился у моего.

‐ Ситников как?

‐ Держится. Сегодня терял меня раз, но нашёл сам за шесть минут.

‐ Вперёд когда пустишь?

Я посмотрел туда, где под сетью стояла машина Голубя, и на ней уже сидел моторист.

‐ При случае пущу.

‐ Ты вроде все понимаешь, а все равно медлишь. Хватит. — Батя постучал костяшкой по обшивке. — Завтра.

Кондрат к пятому вылету намочил тряпку и подсунул её мне под шлемофон, не спрашивая, и в тот день она высыхала раньше, чем я отрывался от земли. Гимнастёрка к вечеру пропиталась потом, и на лопатках были белые разводы.

Пятый вылет был перед закатом и оказался пустым. Нас подняли встречать своих «илов», возвращавшихся с юга. Мы взяли их на середине пути и довели до поля, никто нам не помешал. Небо к вечеру опустело. Внизу от каждого куста лежала длинная тень, дороги были в пыли, по ним то и дело шли на запад. Садились в сумерках. Я зарулил, снял перчатки и не смог удержать флягу — не то чтобы руки тряслись, просто пальцы не слушались.

Итог за день Батя объявил у крыла крайней машины, при одном фонаре, и на этот раз без блокнота.

‐ Утром было двадцать девять. Сейчас двадцать пять. Не вернулись трое: Плужников, из третьей — Савельев и Тарасов. Ещё одна лежит на брюхе под Скородным, лётчик цел, машину может и вытащим. Исправных на утро инженер обещает восемнадцать. Вылетов за день на полк шестьдесят три.

Он помолчал.

‐ Завтра то же самое. Только раньше.

Ночью механики работали при лампах под сетями. Заболотный ходил со своим списком и переставлял очерёдность, с ним не спорили. У двух машин меняли плоскости, у одной — весь хвост. Кондрат вытащил из воздухозаборника тряпку и показал её мне, как обычно, но в этот раз пыли в ней было столько, что она стояла колом.

‐ Командир, ты бы поел да лёг.

Я поел. Съел свою порцию и добавку, и ещё полкотелка каши, оставшейся от третьей эскадрильи, и Спиридоныч смотрел на это с одобрением. Артём подсел ко мне на бревно у землянки. У него после дневных вылетов остался на скуле красный отпечаток от маски, и он его то и дело тёр.

‐ Товарищ лейтенант. А долго так будет?

Про то, что мы выстоим, я знал твёрдо. Но как все будет продвигаться, кто знает? Память подсказала, что переломный момент будет двенадцатого у Прохоровки. Но это ничего не решало здесь и сейчас.

‐ Долго.

‐ А зимой оно как было? Так же?

‐ Ага, а еще прохладно. — Я покосился на него с усмешкой.

Он засмеялся, и это был первый смех, который я услышал за сутки. Потом он вытащил из кармана свою пластинку из плекса и стал доводить край надфилем при свете фонаря. Кружок был уже гладкий, и звёздочка с обратной стороны залита краской, а он всё равно её вертел и проверял.

‐ Кому хоть?

‐ Потом скажу. — отмахнулся он.

Гуреев обошёл всех перед сном с почтой, которую привезли ещё утром и до которой ни у кого не дошли руки. Мне ничего не было. Фамилии он начал было выкликать дважды, но на втором в темноте на него шикнули, потому что половина уже спала.

Я лёг в первом часу, не разуваясь, и отрубился в ту же секунду.

От воскресного ливня к шестому не осталось и следа. По полосе в начале разбега нарезала круги водовозка, чтоб хоть как-то прибить пыль.

Батя поставил задачу у крыла крайней машины: прикрытие войск южнее Яковлева. Восьмёрка, ведёт Голубь. Ведомого ему так и не дали. Он ходил третьим, пристраиваясь то к Петру, то к нам, и на предложение взять кого-нибудь из пополнения ответил, что пока побудет один.

‐ Не пойдет, — Батя даже не обернулся. — Сегодня посмотришь, завтра возьмёшь.

Артёма я пустил вперёд в первом же вылете. Не потому что выбрал подходящий момент, а потому что спокойных дней с пятого числа явно не предвиделось. А ждать идеального удобного случая пришлось бы до осени.

‐ Второй, идёшь первым. Я сзади и выше. Стреляй с двух сотен, не ближе.

Он ответил дважды нажатой кнопкой.

«Тополь» вывел нас на девятку «лаптёжников» ещё на подходе с превышением и от солнца — в то утро нам вообще везло с солнцем. Артём свалился на них сверху и сзади, как я его гонял всю весну, и нацелился на замыкающего. Я держался метрах в трёхстах позади и правее. Первый раз за много месяцев мне было по-настоящему нечем себя занять, кроме как крутить головой.

Он ударил коротко и точно. У «юнкерса» вспыхнуло под правой плоскостью, он вывалился из строя и полетел вниз с разворотом. Артём отвернул через низ, стал разгоняться и ушёл у меня из-под крыла туда, где я его уже не прикрывал.

Пара противников нарисовалась ожидаемо сверху. Ведущий уже доворачивал, когда я перевёл на него нос и дал длинную, неровную очередь через полнеба. Попал я или нет — не знаю. Он вздрогнул, шарахнулся вверх, второй ушёл за ним, и на этом всё кончилось.

‐ Второй, скорость.

‐ Есть скорость!

Домой он шёл, задрав нос, я это понял даже сзади. На земле вылез, снял шлемофон и посмотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас начну.

‐ Отвернул ты куда?

‐ Вниз, товарищ лейтенант.

‐ И подо мной прошёл, я на тебя чуть не сел. В следующий раз двигай через верх и в мою сторону.

Кондрат в это время уже стоял у соседнего капонира и объяснял Артёмову мотористу, парнишке из последнего призыва, что краску надо разводить по-другому и что звезду лучше класть в два слоя, иначе через неделю от неё останется лишь ржавая тень.

Седьмого и восьмого все шло по той же схеме, только чаще, по четыре вылета. К обеду в глазах плыло, и я перестал считать, сколько раз мы отбивали одну и ту же дорогу. Немец лез на Обоянское шоссе, и нас держали над ним с рассвета.

Восьмого мы потеряли двоих из третьей эскадрильи. Одного я знал по голосу в эфире — тот всегда начинал доклад с «ну», будто раздумывал, что дальше сказать. К вечеру Заболотный объявил, что исправных четырнадцать и что если завтра не пригонят, то послезавтра он начнёт собирать одну из двух.

Пригнали девятого: четыре Ла-5Ф и шесть лётчиков. Голубь взял себе Мезенцева — долговязого, с обгоревшей на солнце шеей, увёл его к капониру и до темноты чертил ему что-то прутиком по земле. Кузьмин, проходя мимо, задержался, посмотрел и пошёл дальше.

И как раз девятого мне пришла в голову идея насчет воды. Это случилось, когда меня второй раз за неделю чуть не вывернуло после первой же кружки. Возили воду из деревенского колодца, к полудню она в бачке нагревалась и отдавала железом. Пили все очень много, литра по три-четыре, потому что жара стояла за тридцать, а в кабине и того больше. Спиридоныч воду подсаливал — так было уже заведено. Так поили кочегаров, работников на литейке, откуда он был родом, и щепоть на ведро он бросал не задумываясь. Помогало через раз. Меня к четвёртому вылету всё равно мутило, в голове звенело, а ногу сводило в самый неподходящий момент. Вот я и подошел к повару.

‐ Спиридоныч, ты сахару туда сыпь.

‐ Куда?

‐ Да в бачок с водой. Ложку на ведро в добавок к соли.

Он поставил черпак и посмотрел на меня как будто я заговорил на другом языке.

‐ Солёное с сладким предлагаешь мешать, так?

‐ Ага.

‐ Ты сколько сегодня летал?

‐ Три раза.

‐ Оно и видно.

Он отвернулся, а я не мог объяснить. Почему соль без сахара усваивается вполовину хуже. Я и сам не знал точного механизма. Поэтому налил себе кружку, бросил соли на глаз и ложку сахара из его же мешочка, размешал пальцем и выпил при нём, не поморщившись, хотя это было непросто. Спиридоныч следил за мной, как за человеком, который на спор ест мыло.

Через полчаса меня уже не мутило, о чём я ему доложил. Через два дня тоже все было отлично. Он подумал сутки, поговорил с Клавой, потом ещё сутки молчал, а на третий день выставил у капониров отдельный бачок и вывел на нём мелом «летчикам». Сахар туда шёл из его личного мешочка, и об этом он напоминал каждому, кто подходил. Пахомыч, разумеется, вспомнил, что на автобазе у них шофёрам летом давали то же самое, только не с сахаром, а с квасом, и что от кваса вообще-то было бы еще лучше.

Хуже всех повёл себя меринок. Сладкое он учуял на второй день, повадился к бачку и лизал доску, на которую попадали капли. Спиридоныч в конце концов перевесил бачок повыше и полдня ходил косился на меринка.

Десятого нас подняли на разведчика, но поздно, его не догнали: к пяти тысячам он был уже недосягаем. Артём потом полчаса вздыхал в эфир, забывая отпускать кнопку.

Лапшин с пятого числа ходил чернее тучи: не выстрелил ни разу, потому что Кузьмин держал его в такой узде, что тот и головы не смел повернуть без разрешения. Десятого вечером я услышал у кухни обрывок разговора. «А я тогда для чего?» и ответ, что для того, чтоб ведущий был жив, а настреляться он ещё успеет.

В те же дни у Пахомыча пропали веники. Он привёз их с Кубани в мешке. Бани на новом месте не было и пока не предвиделось. Веники висели под навесом, и раз в неделю он их перебирал. Девятого насчитал двадцать четыре вместо тридцати.

Нашлось всё у мотористов: обломанным дубовым веником удобно было выметать из-под чехлов то, что обычной метелкой не получалось. Пахомыч постоял над обломками, сказал про этих ребят пару крепких слов и унёс остальные к себе. И с тех пор спал прямо под ними.

Гринька из Дубровки к тому времени прижился на поле окончательно. Мать его гоняла домой, он возвращался. Таскал воду, подавал ветошь, бегал за папиросами, а Пахомыч пристроил его к макетам на логу. За неделю он загорел до черноты и обзавёлся немецкой пряжкой, которую носил на верёвке и никому не давал в руки.

Одиннадцатого в воскресенье было тихо до странности. Мы отходили два вылета и не встретили никого. С запада всё так же гудело и стояла бурая муть до половины неба, но в нашем квадрате было пусто, и «Тополь» дважды переспросил, точно ли мы там, где нам положено.

После обеда нас построили. Строй вышел короткий и не сильно парадный: дежурное звено осталось у машин, а половина полка была в замасленном, потому что переодеваться никто не стал. Гуреев вынес папку и нёс её двумя руками, и по этому все догадались, что будет, раньше, чем он раскрыл рот.

Приказом войскам фронта, от имени Президиума Верховного Совета Союза ССР, за образцовое выполнение боевых заданий командования и проявленные при этом доблесть и мужество… Голубеву — третий орден Красного Знамени. Тот самый, который, по январской записке Гуреева «ходил выше» с декабря по июль. Голубь вышел, взял коробочку, козырнул и вернулся в строй. Лицо у него было в точности то же, что за завтраком. Потом Гуреев назвал Воронова. Пётр сперва не двинулся. Гаврилов ткнул его в спину, тот шагнул и пошёл, и по дороге к Бате оправлял гимнастёрку одной рукой.

Лист на него Батя писал восьмого декабря при мне за одним столом с моим, и с тех пор про этот лист не было вестей. Гуреев объяснил уже потом: по дивизионной картотеке Воронов с августа сорок второго числился не вернувшимся с боевого задания, поправку послали отдельной бумагой и на месяц позже, а наградной пролежал там, где лежат бумаги на выбывших.

Орден Красного Знамени. Четырнадцать личных на декабрь, оговорка про ноябрьское взыскание в характеристике — и всё равно не срезали. В строю Пётр стоял как положено, а когда разошлись, сел на бруствер и раскрыл книжку. Но смотрел не на орден. Он водил пальцем по строчке с отчеством, где было выведено «Афанасьевич» через «а», как оно и должно быть. В прошлогоднем извещении, том, что вручили Маше под Камышином, писарь поставил «о».

‐ Ей напишу сегодня же, — он закрыл книжку и подержал её в ладони, взвешивая. — Она эту бумагу с осени носит.

Потом Гуреев взялся за второй документ, уже по дивизии, и там пошёл технический состав. Кондрату с двумя мотористами — медали «За боевые заслуги». Механик приколол ее тут же, слегка криво, и до вечера лазил с ней в мотор, а к ночи тёр керосиновой тряпкой.

К вечеру Гуреев обошёл всех с почтой. Мне пришло два письма, одно от матери. Карточки из дивизии в этот раз не было. Фотокорреспондент, снимавший Голубя в июне, фамилию мою записал в блокнот вместе с полевой почтой и, судя по всему, тем и ограничился.

Пётр писал Маше на бруствере, подложив под лист планшет. Он к тому времени завёл привычку рисовать на полях, и в тот вечер рисовал собаку — не Патрона, а какую-то другую, лохматую.

‐ А наш-то почему до сих пор прихрамывает? — спросил Пётр, не поднимая головы.

‐ Так не удивительно. Кость криво срослась, теперь это навсегда.

‐ Напишу, что он уже бегает, — сказал он и дорисовал собаке хвост.

Аркаша сидел поодаль и играл вполголоса ту самую бодрую вещь, которую привёз с собой в мае. Лукин пришёл с гармонью, послушал, сел рядом, но разворачивать не стал.

Ночью на двенадцатое пошёл дождь: сначала едва капало, потом разошлось и лило часа полтора с громом где-то в стороне Прохоровки. В землянке потекло из-под наката в двух местах, Пахомыч подставил котелки. Я лежал, слушал воду и думал лишь о том, что завтра двенадцатое.

Я помнил, что под Прохоровкой сойдутся танки и что после этого немец покатится назад. Сколько там сгорело за один день, я как-то слышал, но запоминать не было нужды.

Было бы лучше бы, если бы точно знал, кто из наших не сядет вечером? Не факт.

Подняли нас в половине пятого. Дождь кончился, полоса подсохла сверху и была вполне пригодна. Пыли впервые за неделю не было совсем, и это оказалось единственным подарком за все сутки.

Батя ставил задачу быстро, без фанерки.

‐ Впереди штурмовиков идём. Наша работа — чтоб над ними было пусто, когда они придут. В драку с прикрытием не лезть, связать и держать. Штурмовики за нами через двенадцать минут, они не маневрируют.

Восьмёрка: внизу мы с Артёмом и Пётр с Гавриловым, выше Голубь с Мезенцевым и Кузьмин с Лапшиным. Взлетели в пять сорок.

Внизу тянулся туман по низинам, белый и ровный, из него торчали верхушки посадок. Мы вышли на нужный район, и я увидел то, что виделось потом во сне лет десять.

Тринадцатого и четырнадцатого враг ещё пытался мериться силами, только уже не так рьяно, будто по инерции. Мы отходили в те дни по три вылета и один раз вообще никого не встретили.

А числа с семнадцатого стало ясно, что он пятится. Сначала об этом сказал Гуреев со сводкой в руках, затем подтвердили с земли, а потом мы и сами увидели. К двадцать третьему мы стояли ровно там же, откуда всё начиналось восемнадцать дней назад.

Рука зажила быстрее, чем я ожидал. Врач размотал бинт на четвёртые сутки, помял предплечье, велел сжать кулак и остался доволен. Седьмой осколок сидел на прежнем месте. Напоминал он о себе редко и почти всегда ночью, когда я ложился на левый бок: тянуло изнутри с тупой болью, как больной зуб, на который пока можно махнуть рукой.

Двадцать шестого нас перебросили вперёд. Недалеко, километров на тридцать, на поле за Гостищевом, где до нас стоял штурмовой полк и оставил после себя вытоптанную полосу и восемь пустых капониров. Мы расположились кое-как со всем хозяйством, поставили две пары под сеть у самой канавы, а после двадцать восьмого, когда пригнали ещё шесть, стало и вовсе не повернуться.

Собирались сутки. Гринька, который к тому времени таскал в кузов всё, что подавали, вдруг встал и объявил, надо все переложить, иначе стремянки уйдут вниз, а нужны они будут первыми. Пахомыч дернулся было спорить, но и пробурчал.

‐ У нас на автобазе так и возили с тридцать восьмого да еще мелом на борту писали, что где лежит.

Подписывать у нас не стали, только переложили как надо. Гринька за нами не поехал. Он крутился у полуторок с утра, а когда стало понятно, что колонна уходит, встал у заднего борта и молчал. Мать его пришла к обеду и тоже постояла, обняв мальца за плечо. Пахомыч вынес Гриньке из-под навеса свой топор с топорищем, стянутым проволокой под самым обухом, и сунул в руки, ничего не объясняя. Гринька взял, кивнул, сжав губы и глядя в землю, и отошёл на пару шагов. Немецкую пряжку он так и носил на верёвке, и сейчас рассеянно поглаживал ее пальцем. А когда полуторка тронулась, он бежал за ней метров сорок.

Патрон ехал во второй машине в ногах у Спиридоныча на мешках. Прыгать в кузов сам он теперь не мог, его подсаживали, и он от этого не то чтобы обижался, но всякий раз оглядывался, кто именно его берёт.

На новом поле было хуже с водой и лучше с тенью. Колодец один на всю округу, вода жёсткая, зато вдоль дороги стояли ветлы, и под ними до полудня держалась прохлада. Спиридоныч привёз свой бачок для воды с надписью мелом и повесил на том же уровне, что и в Дубровке, чтоб не доставал мерин.

Двадцать восьмого пригнали пополнение: шесть машин и четверых лётчиков. Батя обошёл их не спеша и каждому задал стандартные вопросы. Один, круглый и весёлый, ответил про Ла-5 бодро — что имеет на ней двенадцать часов и что машина ему нравится. Батя смотрел на него молча секунд десять, и веселья у того поубавилось.

Второго июля Заболотный доложил Бате при мне: двадцать семь машин, исправных двадцать два. Столько за весь год я в полку не видел ни разу.

Я прикинул, что дальше. После Прохоровки фронт пойдет на запад, Белгород возьмут в начале августа. Помнил про салют. Дальше было сложнее: Харьков брали то ли три раза, то ли четыре.

Второго вечером Батя собрал всех у крыла крайней машины и предупредил, что завтра с рассвета работаем над своими танками. Их будет много, они пройдут вперёд. И кто в такой обстановке ударит по своим, отвечать будет лично перед ним.

Артподготовка началась в пять утра и била почти три часа. Я слушал её уже из кабины в готовности, поставив ноги на педали, и в какой-то момент поймал себя на том, что собираюсь считать паузы. А их не было.

Взлетели в восемь двадцать. Восьмёрку вел Голубь: внизу мы с Артёмом и Кузьмин с Лапшиным, выше Голубь с Мезенцевым и Пётр с Гавриловым. Мезенцева он с июля так ни разу вперёд и не пустил, держал справа сзади и разговаривал с ним в эфире короткими сердитыми словами. Я это видел и не лез.

На подходе я минуты полторы просто смотрел вниз. По двум дорогам сплошным потоком шли наши колонны. А прямо по стерне россыпью ползли танки, и орудия их были повёрнуты на запад.

‐ Кама, я Тополь. Юго-западнее вас группа, идут на колонны. До двадцати, высота две.

‐ Работаем, — Голубь не повысил голоса ни на полтона.

«Лаптёжники» шли двумя девятками и уже начинали пристраиваться в круг над головной колонной. Прикрытие висело выше и правее, и его было мало — четвёрка, может, шесть.

Голубь с Мезенцевым и Пётр связали верхних. Мы вчетвером свалились на строй. Я взял крайнего справа. Он был прямо передо мной, и стрелок начал бить метров с четырёхсот, задирая трассу. Я подошёл на двести, довернул, взял поправку по кольцу и дал короткую. Отвалился обтекатель с правой ноги, потом задымило под кабиной, он повалился на крыло, и для него все было кончено.

Я отвернул через верх и стал искать Артёма. Он был там же, где я его оставил, и работал сам. Ведомый пары, которую он выбрал, шарахнулся от него влево прямо в поле, а его собственный груз лёг метрах в трёхстах от дороги в лощину, и не задел никого. Второго Артём достал уже на выходе короткой очередью с полутора сотен, и тот полетел к земле, оставляя за собой полосу густого дыма — подтверждения на него, правда, потом не пришло, и мы его не записали.

Строй развалился. Дальше минут восемь они разбегались, а мы гонялись за ними, и всё это происходило прямо над нашими колоннами, на глазах у тысяч человек. Внизу с грузовиков махали руками. Кто-то, я видел, палил в небо из винтовки, только бы в нас не попали.

‐ Не гоняться! — Голубь всё-таки повысил голос. — Кто ушёл, того нет. Сбор над дорогой.

Домой пришли все.

‐ Слева места больше нет, я мерил. — Кондрат уже стоял с банкой и кистью. — Начну справа второй ряд, а то оно косо ляжет.

‐ Начинай. — устало ответил я.

В какой-то момент эти звезды стали терять для меня значимость. Разве что иногда я задавался вопросом, какая будет последней.

За третье августа полк сделал сорок восемь вылетов и потерял одного, да и того потом вернули: сел на брюхо в расположении наших танкистов, вылез и приехал к вечеру следующего дня на броне, в чужом комбинезоне и совершенно счастливый.

Четвёртого немец подтянул истребители, и над районом стало жарче. Пятого я за четыре вылета выстрелил раз шесть и не попал ни разу.

Про Белгород узнали в тот же вечер из дивизии по телефону. Гуреев вышел из штабной землянки, встал посреди поля, прочитал вслух, и, против обыкновения, второй раз читать не стал.

Около полуночи он прошёл по землянкам и всех поднял. Приёмник был у связистов, ящик с ободранным лаком. Его вытащили наружу и поставили на снарядный ящик. Народу набежало человек шестьдесят. Стояли в темноте, кто в чём, половина босиком, и слышно было, как в роще возятся птицы. Потом сквозь треск донесся голос, и все замолчали.

Читали приказ. Сказано было, что Москва будет салютовать сегодня в двадцать четыре часа двенадцатью залпами из ста двадцати орудий. До двенадцати оставалось ещё полчаса. Мы продолжали стоять, кто-то курил, несколько человек метнулись за сапогами. Потом началось, в приёмнике залпы звучали глухо и далеко, будто били в подушку, и между ними была ровная пауза. Я стоял между Кондратом и Артёмом и думал, что в школе про это была ровно одна строчка. Первый салют, август сорок третьего, Орёл и Белгород, двенадцать залпов. Кажется, за войну насчитали не одну сотню таких залпов.

Кузьмин рядом снял пилотку и держал её в руке, пока не кончилось. Артём смотрел на приёмник так, будто там можно было что-то разглядеть. У меня защипало в глазах, я проморгался и еще сильнее стиснул зубы.

Шестого вечером Батя разрешил выдать тем, кто отлетал, сто грамм. Наливал Спиридоныч, мерным стаканчиком, и держался при этом торжественно как никогда.

Восьмого мы перелетели на бывшее немецкое поле у Томаровки. Оно было большое и обжитое: полоса укатана, рулёжки отсыпаны щебнем, у капониров дощатые настилы. Всё это при отходе завалили так, что первые сутки мы в основном разгребали. Полосу перед уходом пробовали портить, но времени у них было мало, и вышло небрежно: две воронки в начале разбега, которые засыпали к вечеру, и одна ямина в стороне, куда всё равно никто не рулил. По краям стояли и лежали их машины. Три «юнкерса» без моторов, «мессер» без хвоста, срезанного явно своими на металл, что-то транспортное, обгоревшее до рёбер. И повсюду железо, жесть, банки, ящики, провода, тряпьё.

Я обошёл ближний скелет кругом и остановился.

‐ Жесть. — протянул я.

‐ Где жесть? — Кондрат обернулся. — Тут дюраль один, я уже смотрел.

Объяснять я ничего не стал и вообще пожалел, что открыл рот. Но рядом оказался Аркаша и немедленно вклинился: у них в инструментальном жестянщики именно так и ругались, когда лист вело коробом, слово это цеховое, старое, а Кондрат просто с листом не работал. Тот ответил, что он работал со всем. Спорили минут пять, и с той недели «жесть» пошла гулять по полку, а к концу августа так говорили уже все, включая Пахомыча, который, разумеется, слышал это ещё на автобазе.

Трофеев набрали от души и долго делили. Механикам достался инструмент, и Кондрат ходил счастливый с плоскогубцами, у которых ручки были обтянуты чем-то красным. Клава уволокла ящик немецких щёток по металлу и потом ими вычищала стволы, утверждая, что наши хуже. Пахомыч нашёл рулон толстой промасленной бумаги, разрезал на куски и раздал всем под матрац, объяснив, что от земли сыростью тянет и что об этом никто не думает, пока не заболит поясница.

Гуреев два дня ходил с блокнотом и переписывал бортовые номера с обломков, а потом вывесил боевой листок: тридцать одна машина, из них четырнадцать целых.

А в трёх километрах, в деревне, стояла целая баня. Деревни как таковой не было — половину сожгли, половину растащили на блиндажи. А банька уцелела, потому что стояла на отшибе у ручья и была маленькая и неказистая. После кубанского саманного сарая с каменкой из битого кирпича, где мы в июне топили по-чёрному, эта показалась нам роскошью. Сруб, чугунная дверца, полок в два яруса, и топилась она по-белому, без всякого выветривания. Немцы ею, судя по всему, пользовались: внутри висела чужая полка с гвоздями и стояло цинковое корыто.

Пахомыч достал веники из-под своих нар, где они лежали с самой Дубровки, и перевязал заново. Оставалось двадцать четыре. Он раздавал их в предбаннике по одному и каждому смотрел в лицо, будто прикидывал, стоит ли доверить такую ценность.

‐ Ты им работай с умом, — предупреждал он. — не хлещи как попало.

Пошли партиями по восемь, начиная с тех, кто утром не в готовности. Жар держался такой, что Кузьмин было полез наверх, но уже через пару минут слез обратно.

Я забрался на верхний полок и минут пятнадцать подряд не думал ни о чём. Рубец в пару отпустил совсем, и я про него забыл на весь вечер. Артём парился отчаянно и неумело, обжёгся, полез вниз, потом снова наверх. Пётр пришёл с последней партией, вдвоём с Гавриловым.

После я сидел на бревне у ручья, и бабка из уцелевшей хаты вынесла нам молока в двух кринках, и брать за него ничего не стала, просто стояла рядом и смотрела, как мы пьём. Патрон лежал тут же и грыз найденный где-то немецкий сапог, отбирать не стали.

Одиннадцатого меня разбудили в четыре, и с этого дня началось. Я был уверен, что теперь всё пойдёт как по накатанному: они бегут, мы идём следом, через неделю Харьков. Из школьного курса выходило именно так.

Мы отходили пять вылетов. Двенадцатого шесть. К обеду двенадцатого исправных машин осталось шестнадцать. Заболотный, у которого Батя каждый вечер спрашивал, сколько будет готово к утру, с того дня отвечать точно перестал: говорил «сколько успеем» и уходил.

Тяжёлее всего было тринадцатого. Нас подняли по тревоге в час дня шестёркой, и «Тополь» вёл нас голосом, потому что бомбардировщики шли низко и посты их заметили поздно. Восемнадцать «юнкерсов» под прикрытием работали по нашим танкам, которые с утра держались у высоты южнее Богодухова и уйти оттуда не могли.

Радио у меня сдохло на четвёртой минуте. Сначала пошёл треск, потом стало тихо. Я щёлкал переключателем и стучал по коробке кулаком, не помогло. Артём заметил быстро. Подошёл ближе, чем ходил обычно, встал почти вплотную и смотрел на меня, пока я не обернулся.

Я показал ему рукой на ухо и махнул ладонью поперёк. Дальше мы работали вдвоём и молча. Он держался у меня на крыле и не отставал ни на метр, а я вёл его туда, куда сам считал нужным, и не мог ни спросить, ни предупредить.

Первый заход был чистый. Мы обрушились на замыкающее звено сверху, я всадил ведущему в правый мотор с полутора сотен, и он потянулся в сторону со снижением. Следом из строя вывалились ещё двое — сбросили бомбы на пустое поле и отвернули, не дожидаясь своей очереди.

На втором заходе нас достали. Прикрытие налетело из-под солнца, а я в ту минуту как раз довернул на юг, и левая половина фонаря вспыхнула белым. На две-три секунды я перестал видеть слева вообще. Первую пару обнаружил только потому, что Артём качнул машину с креном — атакованы сзади. Я рванул вверх и вправо, очередь прошла там, где меня уже не было. Дальше завертелось, и в этой карусели я поймал себя на том, что ору вслух в мёртвый шлемофон, будто меня кто-то слышит.

«Фоккера» я достал у самой земли. Он гонялся за кем-то из наших над самой стерней, и я ринулся на него сверху сзади с большой скоростью и проскочил бы мимо, если бы он не начал разворот. Тут он и попался: я довернул, повёл его по кольцу и дал длинную очередь. Он зацепил плоскостью землю и покатился, разваливаясь на лету, метров триста.

Гаврилов в эти минуты куда-то делся, и никто из нас не видел, что с ним стало. Пётр обнаружил, что ведомого нет, когда всё уже кончилось. Он ходил над районом лишних четыре минуты, потом ещё три. Домой пришёл последним, с пустыми баками, и заруливать не стал — заглушился на краю поля и остался сидеть в кабине.

Я подошёл. Он вылез, снял шлемофон, обожжённая половина лица у него блестела от пота, и он её не вытирал.

‐ Я не пускал его вниз. Он сам ушёл.

Постояли молча минуты три. Потом он спросил, что у меня с радио, и я ответил, мол, сдохло, и он покивал так, будто это было важно.

Гаврилов пришёл через трое суток пешком шестнадцатого утром. Сел он западнее Мурафы, той, что под Краснокутском за передком, машину сжёг сам. Двое суток отлёживался в скирде и шёл ночами на восток, а на третью наткнулся на боевое охранение у Мерчика. Там его полдня продержали, пока разобрались, и уж потом отправили в полк. Сапоги на нём были чужие, на размер больше, ноги стёрты в кровь. Пётр, когда его увидел, ничего не сказал вообще — подошёл, взял за плечо и подержал глядя в глаза.

Врач промыл ему ноги, замотал и запретил сапоги на неделю. Пахомыч выдал ему из своих запасов чьи-то опорки на два размера больше, и Гаврилов шаркал в них по полю. И объяснял каждому встречному, что портянку мотал правильно, углом внутрь, и что дело не в этом, а в чужих сапогах.

Семнадцатого мы перелетели ещё раз, за Грайворон, на поле, которого, по-хорошему, не существовало: передовая команда с БАО двое суток катала там полосу катком, взятым у какой-то дорожной части. Тылы за нами не поспевали. Бензин привезли только к вечеру восемнадцатого.

Такого мне видеть ещё не приходилось. Погода стояла, немец ходил, работа была, а мы сидели. Батя за эти полтора суток съездил в дивизию, вернулся чернее тучи и никому ничего не объяснил. Заболотный паузой воспользовался и загнал в ремонт всё, до чего дотянулся, так что к утру девятнадцатого исправных у него было восемнадцать вместо шестнадцати.

Клава одна обрадовалась этой паузе. Разобрала обе мои пушки, промыла, собрала и гоняла ленту вручную, а меня посадила рядом на ящик считать вслух звенья.

‐ Меченый, левая первый патрон подаёт с задержкой. Считай точно.

Я насчитал восемь задержек из десяти. Она полезла менять пружину и со мной больше не разговаривала.

Кормили в те дни скверно. Кухня отстала вместе с остальным хозяйством, и Спиридоныч двое суток варил концентрат на воде, добавляя туда что придётся. Мучился он от этого больше нашего: подходил, смотрел, как мы едим, и повторял, что это не еда, а недоразумение, и что вот на месте он развернётся. Я тем не менее съедал свою порцию и добавку сверху.

Девятнадцатого привезли почту, и мне пришло сразу пять писем и конверт из дивизии.

В конверте была та самая карточка. Фотокорреспондент про меня всё-таки не забыл, только шёл снимок два месяца. На нём у новой машины стоял Голубь, а я попал с краю, вполоборота, и через всю левую половину лица у меня шла белая полоса.

Я держал эту карточку и мне стало странно. В той жизни у меня было тысяч десять фоток, и ни одной я не держал в руках, просто листал большим пальцем, зная, что неудачный кадр можно переснять. Артём заглянул через плечо и объявил, что вышло хорошо и что я тут строгий. Кондрат смотрел дольше и заметил только, что машина на снимке не наша.

Двадцатого немец под Ахтыркой ещё огрызался, и нас гоняли туда дважды. Двадцать первого нас перебросили юго-восточнее, под Богодухов, на скошенное поле у самой дороги, и оттуда до Харькова было меньше часа туда и обратно.

Двадцать второго вечером Батя собрал наших у капонира и посчитал вслух, не открывая тетради.

‐ С третьего числа полк сделал пятьсот девяносто четыре вылета. Не вернулось семеро. Двое пришли сами, один в госпитале. Сбитых на полк тридцать один, подтверждённых двадцать два. Он помолчал, глядя мимо нас, в сторону дороги.

‐ Не расслабляться. Они ещё трепыхаются.

За ужином Аркаша достал свою гармошку, но играть не стал: продул, постучал о ладонь, вытряхнул пыль и убрал в карман. Лукин посидел рядом и ушёл спать. Все были никакие.

Осколок в предплечье в ту неделю зашевелился. По ночам тянул сильнее, а к двадцать второму под кожей нащупывалось что-то твёрдое и подвижное, и я трогал его пальцем перед сном, как шатающийся зуб.

Я лежал на свежих нарах, где доски ещё пахли смолой и не были ошкурены, слушал, как за стенкой Пахомыч в третий раз объясняет кому-то про промасленную бумагу и поясницу, и считал в уме, сколько нам осталось до Харькова. Выходило немного.

В ночь на двадцать третье на юго-востоке стояло зарево. Часовой у крайнего капонира разбудил моториста посмотреть, тот разбудил ещё кого-то, и к трём часам у бруствера топталось человек десять. Спорили, что горит. Одни говорили ‑ Харьков, другие ‑ что до Харькова полста километров, а значит, ближе, и скорее всего склады у станции. Разошлись, ничего не решив. В пять нас подняли.

Задачу Батя поставил в шесть у полуторки.

‐ Сопровождаем «илов». Работают по дороге на Мерефу, там немец отходит. Восьмёрка. Ведёт Голубев.

Он посмотрел на нас и повторил про дорогу ещё раз, глядя на меня.

‐ Наши пойдут низко и по два захода. Второй самый опасный, к тому времени их уже будут ждать. Чтоб над ними было пусто, связали и держите.

Внизу шли мы с Артёмом и Кузьмин с Лапшиным, выше Голубь с Мезенцевым и Пётр с Гавриловым. Взлетели в шесть сорок, собрались над рощей и пошли на юго-запад, догоняя штурмовиков уже за передком.

По дороге тянулись машины, повозки, между ними пешие, и всё это сбилось у моста через мелкую речку в пробку километра на полтора. «Илы» вошли двумя шестёрками с высоты метров триста и прошли вдоль колонны. После первого захода на дороге горело в четырёх местах, а с обочин побежали в стерню.

‐ Кама, я Тополь. Юго-восточнее вас пара, идут снизу.

На самом деле их навалилось из-за дыма шесть, четвёркой и парой, и они устремились именно туда, куда «илы» должны были прийти во второй раз.

‐ Работаем, ‑ скомандовал Голубь. ‑ Мезенцев, вперёд. Я сзади.

Я даже головой дернул. С июля он держал парня справа сзади и не пускал дальше, чем на длину собственного крыла, и сколько Мезенцев ни просился, ответ был один.

Мезенцев пошёл неровно, с перебором по крену, и первую очередь дал явно рано, метров с четырёхсот. Но четвёрка внизу распалась. Голубь достал крайнего на выходе, когда тот отваливал вправо. Я видел, как от него полетели куски, и он завалился на спину.

Мне достался другой. Он проскочил над моей кабиной в развороте, слишком быстро и слишком близко. На выводе он провис, я довернул, повёл его по нижнему обрезу кольца и дал длинную. Попал в корень правой плоскости и куда-то дальше по фюзеляжу. Он не загорелся, скорее потерял управление: пошёл вниз пологой спиралью, всё круче, и врезался в стерню километрах в двух от дороги. Двадцать вторая. Пост потом подтвердил, потому что видели с земли артиллеристы.

‐ Пятый, справа сзади! ‑ Артём. И тут, не дожидаясь ответа: ‑ Ушёл, я его отогнал.

Второй заход «илы» отработали, как положено, и никто им не помешал. Мост не тронули ‑ не за ним шли ‑ но на подходе к нему дорога встала намертво, и я, отворачивая, видел сверху, что там уже ничего не движется.

Мезенцев вылез из кабины и стоял у плоскости, ожидая разноса, а Голубь прошёл мимо и бросил на ходу, что во второй раз пусть ближе подходит, а то так и будет пугать. Парень постоял ещё немного и пошёл за ним.

Кондрат уже нёс свою банку.

‐ Второй ряд справа, как и говорил. Краска ложится ровнее, чем слева.

‐ Что ж, рисуй. Так даже лучше будет.

‐ Краску, командир, я развожу гуще, чем в июле. Она так меньше шелушится. Видел, у нас третья звезда плохонькая стала.

Он лазил по борту ещё минут двадцать, а я сидел на бруствере и ждал заправщик.

Клава пришла с двумя девчатами и лентами. Она в те дни была сердитая: ящики с патронами вскрывали прямо на земле у капониров, крышки срывали чем попало, и патроны были в песке и пыли. Каждый она обтирала тряпкой на колене.

‐ Меченый, ты сколько дал очередей?

‐ Три. Одну длинную.

‐ Длинная это сколько? ‑ Она затянула лючок и разогнулась. ‑ Полторы секунды или четыре? Мне же по остатку набивать.

Я не знал. Такое никогда не считал. Но от этого зависело, сколько Клаве сейчас набивать и сколько раз придется разогнуться.

Патрон в то утро приволок к землянке оружейников четыре гильзы, и все были немецкие, найденные где-то за дорогой. Заднюю лапу он теперь заносил вбок и на бегу заваливался, но его это не останавливало.

Неделя, на которую врач запретил Гаврилову сапоги, закончилась двадцать третьего. Он с утра обулся, походил час, потом снял и вернулся к пахомычевым опоркам, у которых к тому времени были разрезаны задники.

Второй раз мы с Артёмом пошли в одиннадцать. Задача была простая на словах: посмотреть дороги западнее города и доложить, что там. С высоты я узнавал город плохо, потому что ни разу не видел его целым.

В нем горели отдельные полосы и пятна, дым стоял столбами там, где было безветренно. Чёрных прямоугольников без крыш было столько, что я перестал их отмечать. По улицам с востока входили наши, я видел танки на перекрёстках и пеших вдоль домов.

Про Харьков я знал одно: этот раз последний. Больше его не отдадут. Одиннадцатого числа я себе пообещал, что возьмут через неделю ‑ из школьного курса это выходило само собой. Промахнулся на пять суток. А что там было в городе за эти два года и сколько людей в нём осталось к августу, понятия не имею. На дорогах западнее было пусто, а на юго-западной отходили колонны противника. Я передал квадрат и направление. Вот тут по нам и открыли огонь.

Зенитки стояли у переезда, две или три, малый калибр, и работали грамотно, с упреждением, не по мне, а по тому месту, куда я шёл. Рванул вверх и вправо, Артём ушёл вниз, и это его подвело: внизу его подхватили ещё и пулемётами.

‐ Пятый, я второй. Меня зацепило.

‐ Живой?

‐ Я живой. Машина тоже. Но бензином тянет.

Домой мы шли двадцать две минуты, и это время я держался рядом и смотрел на его правую плоскость у корня. Дыма не было. Он сел первым, зарулил, заглушился и вылез бледный как полотно.

Пробило бак в центроплане, у самой кабины. Две дырки затянуло само ‑ у бака под обшивкой слой сырой резины, её от бензина разносит, и она заплывает в пробоину изнутри. Но часть успела вылиться в отсек, и в кабине стоял такой дух, что Кондрат, сунувшийся туда первым, вылез и минуту стоял, отдуваясь.

‐ Тут бы искры одной хватило, ‑ он вытер руки. ‑ Ты чего тумблеры не выключал?

‐ Так я летел.

Заболотный пришёл, посмотрел, велел вскрыть люк и снять бак.

‐ Дырок сколько? Три. Затянуло сколько? Две. А третья почему нет? Потому что края рваные и лоскут загнуло внутрь. Вот вам и весь протектор, товарищи.

Он снял очки, протёр их подолом и ушёл к третьей эскадрилье, а Артём до вечера ходил вокруг машины и заглядывал в снятый бак с обоих концов.

Пахло от него так, что рядом не курили. Комбинезон он снял ещё на стоянке, а гимнастёрка под ним всё равно пропиталась, и к обеду его отправили к бочке. Он извёл на себя два ведра и тёр докрасна, а толку чуть. Нюра, проходившая мимо со свёрнутым полотнищем, остановилась и сообщила, что бензин из хэбэ не уходит вообще, придётся выбросить. Артём ответил, что вещь казённая и выбрасывать он ничего не будет. Гимнастёрку он потом вывесил на растяжку у землянки, где она провисела двое суток и всё равно пахла.

Вечером он сидел на бревне и в третий раз за месяц доводил надфилем свою пластинку из плекса. Я подсел, не понимая, что там еще можно делать.

‐ Ты её так насквозь протрёшь. Нормально же уже.

‐ Не протру, ‑ он посмотрел кружок на просвет. ‑ Тут ещё с этого краю неровно.

Я не стал спорить. Все хотелось спросить, кому это, но было ясно, что, как созреет, сам скажет.

Про Харьков объявили после ужина. Гуреев вышел из штабной землянки с бумажкой. Приказ прочитал дважды и после второго раза ещё пересказал своими словами: салют будет двадцатью залпами из двухсот двадцати четырёх орудий, и это второй такой за месяц.

Слушали его человек тридцать. Половина полка спала: с одиннадцатого числа, если не считать тех полутора суток без бензина, мы отходили по пять-шесть вылетов, и механики третьи сутки не вылезали из-под машин. Приёмник у связистов включили, но ставить его на ящик посреди поля никто не пошёл, и до салюта досидели немногие. Я в их числе. Залпы в приёмнике звучали так же глухо и далеко, как в начале месяца. В первый раз у меня щипало в глазах, а тут я поймал себя на том, что считаю, сколько нам ещё летать до темноты.

Кузьмин стоял рядом и в этот раз пилотку не снял.

‐ Ленка у меня в письме спрашивает, сколько городов осталось, ‑ он говорил, глядя в приёмник. ‑ Я ей отписал, что много. А сколько ‑ сам не знаю.

Дальше по моей памяти шёл Донбасс, потом осенью река, и там, кажется, будет несладко.

Двадцать четвёртого нам дали передышку: с утра надуло низкую облачность с дождём, и на вылет нас так и не подняли. Батя отправил полуторку на хутор за соломой. Землянки на новом поле рыла передовая команда за двое суток. Нары в них сколотили из чего нашлось, доска к доске, а матрацы остались с обозом на прежнем месте. Три ночи спали прямо на досках. Пахомыч поехал старшим, и меня взял за компанию.

Хутор стоял в балке километрах в четырёх. Восемь дворов, из них четыре целых. Немцы ушли оттуда в начале августа и явно спешили: у крайней хаты так и валялись ящики, распоротые мешки и телефонная катушка, размотанная до половины.

Народ вышел не сразу. Сперва мальчишка лет семи выглянул из-за плетня и спрятался. Потом появились две женщины, потом остальные. Всего человек пятнадцать, и мужиков среди них было двое: один совсем старый, второй лет сорока, с рукой на перевязи из мешковины.

Соломы они дали, сколько просили, и денег не взяли. Пахомыч всё равно оставил им три банки консервов и полмешка сухарей и наплел, что это не плата, а по учёту так надо. Старик оказался кузнецом. Он походил вокруг полуторки, потрогал задний борт, где у нас была накладка на проволоке, и высказался про эту накладку так, что Пахомыч обиделся и полез спорить. Кончилось тем, что старик вынес из-под навеса кусок железа и они вдвоём перекладывали накладку часа полтора, а я за это время в одиночку навалил полный кузов. Горн у мужика стоял под навесом холодный третий год: инструмент забрали в сорок первом, а молоток и одни клещи он закопал в огороде под грушей и теперь выкопал.

Мальчишка, которого мы первым заметили, осмелел к середине дела и подошёл смотреть. Он был босой, стриженый под ноль и очень серьёзный. Постоял, послушал, а потом отчётливо сказал в пространство четыре немецких слова подряд ‑ как команду, с той самой интонацией.

Пахомыч выпрямился и посмотрел на него.

‐ Это ты где такому научился?

‐ У нас в хате стояли двое.

Он ещё что-то добавил, уже про то, кто из этих двоих был какой, но говорил быстро и глотал окончания, и я понял примерно половину. Бабка забрала его за руку и увела в хату, а он оттуда всё равно высовывался.

Женщина в тёмном платке всё это время стояла у колеса и ждала, пока я на неё посмотрю.

‐ Сынок, а вы откуда идёте?

‐ От Богодухова.

‐ А до вас которые шли, они через Ольшаны шли или низом?

Я не знал. Она объяснила, кого ищет: сына угнали в апреле сорок второго вместе с другими, эшелон стоял на станции четыре дня, и её к нему пустили один раз, а потом эшелон ушёл, и с тех пор ничего. И теперь она спрашивала у всех, кто идёт с той стороны, не видел ли кто. Я ответил, что не видел, и что спрашивать надо будет в военкомате, когда его тут откроют, и что списки будут. Про списки я сказал наугад и до сих пор не знаю, соврал или нет. Она покивала, поблагодарила и отошла к плетню. А потом вернулась и принесла нам груш в подоле ‑ мелких, твёрдых, с горчинкой.

В кузове на обратном пути Пахомыч рассказывал про свою кобылу Марту, которая в тридцать шестом распорола бок о борону, и как он ей вешал ведро на морду, чтоб не оборачивалась на рану. Я это слышал уже раза четыре и всё равно не перебивал.

Немало проблем нам доставляли мухи. Спиридоныч воевал с ними третьи сутки. Кухня стояла у ветел, тень, тепло, рядом яма с отходами ‑ лучше не придумаешь. Он завешивал котлы марлей, гонял их полотенцем, ругался так, что близко к кухне лишний раз старались не проходить.

Я взял пустую бутылку из немецких, которых у нас после Томаровки было навалом, обрезал горлышко ножом, налил на дно воды с сахаром и пошёл к Пахомычу за бумагой. Он отрезал от рулона сколько я показал и спросил, зачем. Я свернул при нём воронку, вставил узким концом в горлышко, не доводя до воды, и объяснил, что мухи вниз полезут, а вверх уже никак.

‐ Это ты откуда взял?

‐ Само придумалось.

Он посмотрел на бутылку, потом на рулон и отрезал ещё три куска на всякий случай, но выдал их не мне, а Спиридонычу. Через час на дне копошилось десятка два, к вечеру бутылка была полна на палец. Спиридоныч посмотрел, посчитал, сколько сахару туда ушло, и обозвал это разорением. К вечеру, впрочем, у него на кухне стояло четыре таких бутылки, а к концу недели ‑ восемь. Сахар в них он добавлял уже свой, из личного мешочка, и каждому подходящему про это напоминал.

Почту привезли двадцать четвёртого вечером, вместе с бензином. Мне пришло два письма. Одно от матери, второе от Шуры от двадцатого июля. Оно шло тридцать пять дней и разминулось с моей карточкой в пути. Ее я отправил девятнадцатого, в тот же день, как получил из дивизии, и даже написал на обороте, что вот, обещал весной.

Про фабрику она в этот раз писала мало. Люба перешла во второй класс. Мать болела в июне, теперь ничего. А в середине письма, что она выходит замуж.

Его зовут Николай, что меня, признаться, слегка царапнуло. Он вернулся в мае, работает на той же фабрике в наладке. Рука после ранения у него работает плохо, и что дальше служить его не взяли. Расписываться будут в сентябре. И дальше она писала, что рассказала ему про переписку и показала мои письма, и что он сказал ‑ пиши, если человеку это нужно, и мешать не будет.

Я перечитал два раза и ответил коротко. Поздравил. Написал, что наладчик на фабрике ‑ это человек, без которого фабрика встанет, и что рука разработается, если её каждый день заставлять, а не жалеть. Это я знал по себе, потому что сам после ожога в сорок втором разрабатывал пальцы через боль, и все удалось. Дополнил, что карточка идёт им навстречу и чтоб не удивлялись. Про то, что писать больше не надо, я не обмолвился ни словом, и она тоже не написала. Оно и так было понятно.

Конверт я отдал Гурееву, и он сунул его в жестяную коробку. К вечеру дождь кончился, и полк впервые за три недели садился ужинать не в темноте.

Аркаша расположился у ветел, где посуше, и взял гармошку. Он с двадцать второго её не доставал вообще: продул тогда, постучал о ладонь и убрал. А тут заиграл ту самую бодрую мелодию, которую привёз в мае. Я в тот вечер наконец спросил, что это за музыка, и он удивился.

‐ Так это же марш. Из «Весёлых ребят».

‐ А, ну точно.

‐ Дядька мой её на гармошке и играл. Он меня научил, только я тогда половину не вытягивал.

Лукин сидел рядом с самого начала, с гармонью на коленях. Когда Аркаша дошёл до конца и продул инструмент, тот вздохнул, растянул мехи и начал совсем другое ‑ медленное, ритмом похожее на вальс.

Это была «В лесу прифронтовом». К нам её привезли весной, с пополнением, и с тех пор не пели ни разу: вещь была не для гулянки, а другого случая не подворачивалось. Аркаша подхватил не сразу, послушал такт, потом подтянул тонко, поверху, и они пошли вдвоём, Лукин иногда поднимал брови, и этого хватало, чтобы понимать друг друга.

К середине пели уже человек двадцать. Пётр сидел с планшетом на коленях и дописывал Маше, а на полях рисовал ветлу с полуторкой под ней. Маша всё так же была в сортировочном ‑ рапорт ей вернули ещё в мае, и Пётр с тех пор эту тему не поднимал.

Две женщины с хутора, привёзшие на бричке молоко в обмен на соль, простояли всю песню у брички. Та, что помоложе, вытирала глаза углом платка, держа одной рукой вожжи. Когда кончилось, она высморкалась и деловито спросила у Спиридоныча, будет ли он завтра брать творог, потому что, если да, тогда привезёт.

Я сидел на бревне, вытянув правую ногу, потому что бедро с дождя тянуло весь день, и слушал.

За спиной у меня в четырёх километрах стоял хутор, где женщина ищет сына с апреля сорок второго, а старик третий год не топил горн. Через восемьдесят лет от всего этого останется абзац мелким шрифтом в конце параграфа. Подкрадывались неудобные мысли, и я их гнал, потому что назавтра надо было летать, просто делать дело.

Двадцать пятого нас гоняли под Ахтырку четыре раза. Немец там давал серьезный отпор, но как будто из последних сил. Из третьей эскадрильи в тот день не вернулась одна машина. Двадцать шестого мы прошли над тем же местом и не встретили никого, по дорогам на запад шли уже только наши.

Двадцать седьмого Батя объявил, что полк выводят на пять суток для приведения в порядок и что за это время должны пригнать машины взамен списанных. Он сидел на подножке полуторки и в тетрадь не смотрел.

‐ Пять суток. Это не отпуск. ‑ Он подождал, пока до всех дойдёт. ‑ За август у полка шестьсот девяносто один вылет. Восьмерых не досчитались, из них двое вернулись своим ходом. Кто за пять суток машину не поднимет, будет объясняться со мной отдельно.

Заболотный из-за его спины уточнил, что в ремонте девять и что за пять суток он поднимет семь, если привезут плоскости.

Осколок вышел сам, в ночь на двадцать девятое. Он ходил под кожей вбок и вверх с середины месяца, и я его щупал каждый вечер, хотя врач ещё в июле велел не лезть. А в ту ночь он встал ребром и продавил кожу изнутри. Я проснулся и почувствовал, что рукав присох к руке. Потрогал ‑ торчит. Взял двумя пальцами и вытащил, вышел он легко, как заноза.

Утром я показал его врачу. Тот повертел железку на ладони, поднёс к свету и вернул.

‐ Семь недель. Я вам говорил ‑ месяц-два.

Он прижёг дырку йодом, залепил и запретил мочить двое суток. Осколок я сунул в тот карман, где с декабря лежала расплющенная пуля из лонжерона.

К обеду про это узнал Кондрат и потребовал показать. Смотрел он долго, катал железку по ладони, потом ушёл, вернулся со стреляной гильзой и вытряхнул на доску шесть штук ‑ три молочных плексовых и три с рваными краями, те самые, июльские. Разложил их в ряд, положил седьмой.

‐ Вот теперь все. — Сказал он тоном довольного коллекционера, которому позарез не хватало еще одной вещицы.

Он ссыпал их обратно, обжал гильзу пассатижами и унёс.

Солому раздали к ночи, по охапке на нары. Пахла она пылью и мышами, и первые полчаса было непривычно, чесалось всё, но усталость взяла свое. Спиридоныч выпросил себе две охапки сверх нормы и понёс их не в землянку, а к кухне. Наутро у него за кухней, между колесом и стенкой, обнаружилась выстеленная соломой яма. Сам он объяснял, что это чтоб дурной кобель не лез под телегу и не пугал мерина.

Первого числа закончились пять суток. Семь машин из девяти Заболотный поднял, как и обещал, а всё прочее так и осталось лежать: у второй эскадрильи с июля не было половины чехлов, у нас на стоянке было три ведра, и одно из них Пахомыч третий месяц собирался запаять.

Приказ пришёл утром второго. Полк перемещался на юг, и Батя объявил это у полуторки, стоя на подножке.

‐ Идём двумя перегонами. Тылы пойдут своим ходом, догонят.

Ага, и догонять они нас будут три недели. Прибыли мы четвёртого. Первый перегон дался легко. Второй делали в пыли: ветер тянул с юго-востока, и земля показывалась урывками. Сели на поле у станции, название которой вскоре вылетело из головы.

Донбасс начался с терриконов. Они шли по горизонту один за другим, серые, правильной формы. Первые полчаса я думал, что это высоты. За посёлком стоял копёр, взорванный так, что железо сложилось внутрь, как палатка, и рядом с ним — водокачка без верха.

Поле нам досталось хорошее, ровное, с твёрдым грунтом. А вот пыль тут была не такая, как на Кубани. Своя, полевая — обычная, серо-бурая, но с породных отвалов за посёлком тянуло угольной мелочью, и рулёжку до капониров кто-то до нас отсыпал той же породой. К вечеру всё, что стояло вдоль неё, становилось серым и чёрным. Отмыть въевшуюся грязь было той еще задачей. За неделю руки у меня стали как у людей из посёлка. К вечеру же в горле саднило как в декабре, я откашливался и боялся, как бы опять не свалиться с жаром.

Заболотный в первый же вечер посчитал вслух при Бате: наличных двадцать четыре, исправных двадцать одна, двадцать вторая будет к утру, если найдётся тяга.

‐ А найдётся тяга? Не знаю. Поищем.

Он поднял очки к свету, посмотрел сквозь них и ушёл, не дожидаясь, что ему на это ответят.

Бензина на поле было двенадцать бочек. Если летать как положено, полку в сутки надо бочек полсотни. Привозили десять, в хороший день пятнадцать, и то не каждый день. Сначала думали, что это на сутки, потом — на двое, потом перестали прикидывать. Заправщик стоял у крайнего капонира сухой, и раздавать ему было нечего. Водитель его, чернявый и хмурый, слонялся без дела и объяснял, что он не виноват, склад так и остался под Харьковом, дорога забита — последний раз он оттуда шёл почти двое суток. Бензин выдавали бочками прямо на стоянки, под роспись механику, потому что перекачивать его лишний раз значило половину растерять по шлангам.

Батя развёл вылеты по парам и по часам. Кому два, кому один, а кому сидеть у машины и ждать вызова.

Заправлялись вёдрами. Бочку выкатывали к машине по двум слегам, ставили набок на козлы, сливали в ведро. Дальше его несли к плоскости и заливали бензин в бак. Я или моторист держали воронку с замшей. Она была одна на эскадрилью, её берегли и сушили на солнце, Кондрат носил её за пазухой.

‐ Двадцать одно, — считал он вслух. — Двадцать два. Командир, не дёргай, оно мимо льётся.

Замшу он мне подавал в тряпке и голыми руками брать не давал.

‐ Он этилированный. Прольёшь на руку — мой сразу. Он через кожу проходит. К вечеру голова затрещит, а ты будешь думать, что напекло.

Моторист у соседнего капонира в тот же день тянул из бочки шланг ртом, чтоб пошло самотёком, и глотнул. Отплёвывался он долго, потом сидел бледный, и Пахомыч ходил вокруг и рассказывал, как в тридцать девятом одного такого умника увезли, и он две недели не работал.

На заправку после вылета уходило бочка с четвертью. Точнее не скажу, я в вёдрах не считал. С бочками, конечно, вышла история. Их надо было закатывать на кузов, а доски у нас были короткие, и Пахомыч предложил тянуть верёвкой в две петли: конец через борт, петля вокруг бочки, тянешь на себя — она сама идёт вверх и не виляет.

Третью бочку они с мотористом упустили. Она съехала обратно по слегам, соскочила, встала на ребро и покатилась под уклон прямо к кухне, набирая ход. Спиридоныч увидел её метров за двадцать и повёл себя как человек, у которого котёл уже один раз пробило: он не побежал, а взял свой черпак и заорал на неё. На удивление помогло — бочка вильнула на кочке, легла плашмя и остановилась в трёх шагах. Хохотали все, кроме Спиридоныча. Он потом до вечера рассказывал каждому, что вот так и прибьет кого-нибудь — не пулей, а бочкой.

Зато с едой у нас в те две недели было лучше, чем за всё лето. Огороды в посёлке уцелели — их немцы обобрали, но не все и не до конца, а кое-что бабы попрятали в бурьяне и в ямах. Спиридоныч ездил туда с меринком через день и возвращался то с помидорами, то с кабачками, то с кукурузой. Менял он на соль, мыло, один раз на пустую бочку, которую у него потом Пахомыч чуть не отобрал обратно.

Помидоры были мелкие, тёплые от солнца и лопались в руках. Я съедал за раз штук восемь, потом обед, потом добавку, и Спиридоныч на меня смотрел с уважением, как смотрят на хорошую лошадь.

Арбуз он привёз один. Здоровенный, треснувший с боку. Резали его на крыле у крайней машины на девятнадцать частей. Гаврилов стоял над ножом и следил, чтобы делили честно. Досталось всем по узкой дольке. Ерунда по большому счету, но я помню тот арбуз до сих пор лучше, чем половину боёв за сентябрь.

Клава к нам на поле пришла на третий день ругаться.

‐ Меченый, у тебя в казённике пыли на палец. Ты её что, специально возишь?

Угольная пыль и правда просачивалась всюду: в лючки, затвор, под ленту. Клава завела такой порядок — после каждого вылета стволы чехлить тряпичными манжетами, а лючки не открывать без надобности. За нарушение пилила лично. В тот день она прогнала обе мои пушки немецкой щёткой из томаровского ящика, а меня посадила рядом держать фонарь.

На второй день Гуреев отдал мне записную книжку. Она была немецкая, ещё томаровской добычи, в клеёнчатой обложке, листы в клетку. Первые четыре страницы исписаны чужой рукой — столбики цифр и фамилии. Гуреев их аккуратно вырезал ножом, и книжку принёс мне.

‐ Ты нарисуй что-нибудь для листка. Механиков, например, они у меня третий месяц не отмечены.

Рисование в той жизни это было чуть ли не единственное, за что меня хвалили без оговорок. Здесь оно пригодилось неожиданно: за первый год я извёл на самолёты и чужие портреты столько бумаги, что представить сложно. Просили все: кто-то домой отправить, кто-то так, на память.

В тот вечер я сел на бруствер и стал рисовать. Кондрат стоял на плоскости и вытирал тряпкой воздухозаборник — он делал это каждый вечер, я его в таком виде видел раз двести. А все равно оказалось, что нарисовать это трудно. Не машину — её я мог с закрытыми глазами — а то, как он стоит: одна нога согнута, плечо вниз, локоть отведён. Я испортил два листа и только на третьем уловил позу.

Дальше пошло само собой. Спиридоныч с меринком и бачком, на котором мелом написано, до какого уровня наливать. Патрон, тащащий гильзу и заваливающийся на бегу. Клава с щёткой, забравшаяся в открытый лючок по локоть. Нюра со свёрнутым полотнищем через плечо.

Потом я перевернул страницу и нарисовал Гриньку, бегущего за полуторкой. Его я рисовал по памяти, и вышло плохо, потому что лица я уже не помнил. Только пряжку на верёвке у него на шее и тот топор. На следующей странице получился Барабаш — вот его я вспомнил целиком, с ямочкой на подбородке и с этой его фишкой рассказывать, разводя руками.

Артём заглянул через плечо и минуту молчал.

‐ Здорово получилось! А меня нарисуешь?

‐ Тебя я уже весной рисовал.

‐ Так то весной…

Нарисовал я его через день, у машины, и он отправил портрет матери в тот же вечер, свернув вчетверо и переложив бумагой, чтоб не потерся.

Задачу на разведку Батя поставил восьмого.

‐ Пойдёте парой. Надо знать, что у немца на дорогах за Барвенковом и где он сажает свои. Пройдёте низко. Если по вам откроют огонь — тем лучше, значит, есть что прикрывать. Место запомнить и доложить точно.

Он посмотрел на меня строго.

‐ Точно, я подчёркиваю. А не «примерно у переезда».

Взлетели в семь двадцать. Шли на двухста метрах, потом опустились ещё, и я вёл Артёма над самой стернёй, ориентируясь по дороге и по железке. Внизу мелькало убранные и неубранные поля, чёрные квадраты пожарищ, стадо, разбежавшееся от нас в стороны, и один раз — бабы на огородах, которые даже голов не подняли.

Первую батарею мы нашли на пятой минуте. Прошли над развилкой, и справа сзади встало четыре разрыва, мелкий калибр с недолётом.

‐ Пятый, справа от дороги, у копны. Четыре ствола.

‐ Вижу. Держись.

Мы прошли вдоль дороги, и по нам пальнули ещё в двух местах. Раз даже из тридцати семи миллиметров, и работали они с упреждением. Я бросил машину вниз и вправо, вышел из-под трассы, и мимо кабины мелькнуло уж очень близко. По фонарю щёлкнуло, и слева по плексу разбежалась белая звезда. Смотреть туда стало бесполезно: трещинки преломляли солнечные лучи и слепили глаза. Секунды три я вёл машину по правому борту и по приборам, потом приноровился заглядывать поверх неё.

Дорога была забита. Не колонной — обозом, повозками, скотом, между ними стояли машины, и всё это тянулось на юго-запад километра на четыре. Я запомнил развилку, мост, отметку у высоты и то, что у самого моста стоят зачехлённые стволы.

А на обратном пути нам попалась «рама». Она ходила восьмёрками над нашим передком спокойно и деловито на полутора тысячах и корректировала — там с утра работала артиллерия. Пехота эту тварь ненавидела больше всего, и я её понимал: пока она висит, накрывают всё, что шевельнётся.

‐ Второй, я атакую. Прикрой сверху.

Первый заход я запорол. Подошёл сзади снизу, как учили, а она в последний момент завалилась в разворот с креном градусов под шестьдесят, я проскочил. Стрелок из задней гондолы бил всё это время длинными очередями и попал. Потом Кондрат нашёл две дырки в правой плоскости, у самого закрылка.

Второй заход я строил уже спокойнее. Дал ей выйти из разворота, зашёл справа сверху, взял прицел с упреждением и дал длинную с полутора сотен, а потом ещё и короткую, но ближе. Правый мотор задымил, потом сорвало капот. Она пошла вниз с креном, и левая балка сложилась ещё в воздухе.

‐ Есть! — заорал Артём. — Пятый, есть, она горит!

Подтвердили её в тот же день и с земли, и по телефону: артиллеристы, над которыми она висела, дозвонились до дивизии сами и просили передать спасибо. Гуреев эту фразу потом зачитал всему полку.

Кондрат полез было с банкой краски сразу, но потёр борт пальцем, посмотрел и объявил, что на угольную пыль краска не ляжет.

Дежурство у машин начиналось в четыре утра. Из землянки выходишь в темноту и в холод — в сентябре в степи к утру выстывает так, что уже не веришь, что днем может быть жарко. Роса на чехлах, на бруствере, сапоги мокрые до колена, пока дойдёшь. Кондрат уже там, стянул чехол с фонаря наполовину, и над машиной пахнет бензином и остывшим маслом. Влезаешь в кабину, пристёгиваешься, кладёшь руки на борта и сидишь.

В это время в кабине главное занять мысли чем-нибудь отвлеченным. Сначала небо на востоке становится серым, потом хорошо видно капот, полосу и терриконы за ней. Кто-то у соседнего капонира кашляет. Спиридоныч подвозит термосы прямо к стоянкам, потому что дежурным от машин отходить нельзя, и чай у него в такое утро крепкий, он обжигает губы через край кружки, и от этого становится как-то спокойнее.

Артём сидел у меня на плоскости, свесив ноги, и рассказывал про своего деда, который до войны держал пасеку под Кировом и качал мёд в двух видах, гречишный и какой-то ещё. И что дед обещал ему отдельный улей на свадьбу.

‐ А ты женишься?

‐ После войны обязательно. — Он слегка покраснел, но все же смог произнести ответить с таким гордым видом, будто это уже вопрос решенный.

Кондрат из-под плоскости отозвался в своем репертуаре.

‐ Ты, главное, вернись. А невесту тебе найдут, за этим дело не станет.

И в чем он не справ⁉

Десятого мы с Артёмом сели на чужое поле. Вышло глупо. «Ясень» навёл нас на группу над Барвенковом, её мы не нашли, зато пару «мессеров» встретили. Проходили с ними минут шесть, никто никого не сбил, а горючего у меня после этого оставалось на донышке. До своих было минут сорок. До штурмовиков, которые сидели в двадцати километрах — двенадцать. Сели у них. Поле было хуже нашего, с ямами, и стояли на нём «илы» вперемешку с воронками. Нас встретил техник, посмотрел на звёзды на моём борту, посчитал их пальцем в воздухе и сходил за начальством.

Первым делом я спросил про бензин, и начальник склада, интендант с толстым лицом и очень тихим голосом, ответил не сразу.

‐ Вам семьдесят восьмой. У меня он есть.

Я даже обрадовался, но рано.

‐ Он у меня весь расписан под завтрашние вылеты, до последнего литра. А вы в моей ведомости не значитесь. Звоните в дивизию. Дадут указание — оболью хоть до краёв.

Пока в дивизию дозванивались, стемнело. Нас накормили и положили в землянке у механиков. Там пахло портянками и махоркой, горела гильза с фитилём, и человек шесть сидели и разговаривали про свои дела: у них накануне не вернулся экипаж, и они разбирали, куда он мог сесть.

Я достал книжку и стал рисовать эту землянку. Надо было чем-то руки занять. Через полчаса за спиной стояло трое.

‐ Слышь, лейтенант. А человека можешь? — сказал кто-то у меня над плечом.

Я нарисовал их старшину. Он сидел прямо со строги выражением лица как будто позировал для официального фото, а вышел у меня с усмешкой, потому что всё время дёргал углом рта. Ему понравилось. Потом нарисовал ещё одного, белобрысого и совсем молодого, и тот сразу спрятал листок за пазуху и не стал хвастаться остальным.

Утром техник принёс нам двести литров, отмерив по своей мерке, и на бумаге это оформили задним числом. Интендант при этом на меня не смотрел. А старшина, тот самый, притащил к машинам полкуска хозяйственного мыла и банку тушёнки. Я сперва отказался, и он сунул гостинцы Артёму.

Домой мы пришли к девяти. Батя разбирать не стал, только спросил, сколько у меня было на посадке. Когда я ответил, зыркнул так, что стало не по себе.

Посёлок стоял в двух километрах, и туда ходили за водой. В колодце у нас на поле вода была солоноватая и мутная. А в посёлке, хоть и через раз, но работала колонка, и очередь к ней с вёдрами стояла с шести утра. Народ вернулся не весь: половина дворов пустая, окна забиты, а те, кто вернулся, жили в основном в погребах и в землянках, потому что хаты стояли без крыш.

Меня возили туда дважды, и оба раза я разговаривал со стариком по имени Игнатьич. Он был штейгер, тридцать лет под землёй. Руку ему покалечило в сорок первом, когда шахту рвали свои при отходе. Снимали подъёмную машину, торопились, сорвалась станина и прижала кисть к раме. Вправили как сумели, врачей тогда никто не искал. С тех пор рука не разгибалась. Немцы потом два года пробовали откачивать шахту, не вышло. А перед уходом взорвали копёр и утопили насосы.

‐ Вода в третьем горизонте стоит. Её теперь года полтора качать, — он смотрел не на меня, а на террикон. — А кто качать будет? Ребят угнали. Кто остался, шибко старый.

Я спросил, много ли угнали. Он ответил сразу, не задумываясь: в апреле сорок второго сорок один человек, в мае сорок третьего ещё восемьдесят шесть. Видно было, что он этот счёт держит в голове, да и спрашивают явно не первый раз.

Я нарисовал его копёр, сложившийся внутрь, водокачку без верха, бабу с двумя вёдрами на переднем плане. Игнатьич посмотрел через плечо и ничего не сказал, просто стоял и смотрел.

Четырнадцатого мы перелетели вперёд, на поле западнее Барвенкова, взятого четырьмя днями раньше.

Немец отходил, но делал это отнюдь не покорно. Над дорогами сражения кипели каждый день. Шестнадцатого не вернулся лётчик из третьей эскадрильи — сгорел на глазах у своих, никто ничего сделать не успел. Семнадцатого Мезенцева подбили, он сел на брюхо в двенадцати километрах у наших танкистов. Вернулся на следующий день на попутной с распухшим носом и очень довольный собой, потому что перед этим успел сбить пару противников.

Голубь его встретил у капонира и сначала не сказал ничего. Постоял, посмотрел, потом уточнил, зачем он пошёл вниз один.

‐ Так он же уходил, товарищ старший лейтенант.

‐ Еще один пойдешь — не вернёшься.

И ушёл. А через час я видел, как они вдвоём сидели на бруствере, и Голубь выкладывал перед ним стреляные гильзы, переставлял их и что-то говорил, а Мезенцев кивал.

Восемнадцатого Пётр привёз двадцать одну пробоину. Одна была в консоли размером с кулак. Он вылез, обошёл машину кругом, потрогал пальцем края и пошёл к Заболотному.

‐ Клеить будем? — спросил он.

‐ Клеить. А что мне, новую тебе везти? — Заболотный уже лез под плоскость. — Плоскость целая? Целая. Лонжерон цел? Значит, летаешь.

Вечером Пётр писал Маше и на полях нарисовал террикон и будку у переезда. Почта догнала нас девятнадцатого вместе с первой машиной тылов. Мне было одно письмо от матери, и в нём она в третий раз за лето спрашивала, не связать ли к зиме шерстяных носков и куда их слать.

Отвечал я под навесом огрызком карандаша и написал, что вязать пока не надо, тут стоит жара, и что с зимним у нас всё в порядке. Про то, где мы, писать было нельзя, а больше я и не нашелся что сказать.

Артём рядом дописывал своё и вслух прикидывал, дойдёт ли к октябрю.

‐ У нас же теперь всё быстрее пойдёт. Связь наладят, и будет как по расписанию.

‐ Ага. Дойдёт в лучшем виде. — Заверил я его.

В этот момент я вспомнил свою «почту» из прошлой жизни, сообщения, которые приходили мгновенно, и момент, когда видишь, что пользователь прочитал. Такое случалось со мной иногда, и каждый раз я потом прикидывал, чем бы отговорился, если бы ляпнул что-то не к месту.

Двадцатого нас перебросили ещё раз, ближе к Павлограду, и там мы наконец встретились с полноценным прикрытием. Немец собрал что мог и держал переправы через речки, по которым отходил.

Я в тот день вышел в небо дважды и во второй раз достал «худого» на выходе из атаки. Он, дымясь, ушёл со снижение. Следить за ним было некогда, так как на хвосте висели двое. Подтверждения не пришло ни в тот день, ни позже, и мы его не записали. Артём переживал из-за этого больше, чем я.

К двадцать второму бензин наконец стал приходить нормально: пригнали заправщики, привезли шестьдесят бочек, и вёдра мы убрали. Кондрат в тот вечер долго вытирал ладони, а потом развернул замшу и повесил её сушиться отдельно, на гвоздь.

Заболотный доложил, что исправных девятнадцать. Четыре из них, уточнил он сам у себя, держатся на честном слове, а это категория не ремонтная, и он это докладывает заранее.

Дождь пошёл в ночь на двадцать третье, первый настоящий за месяц. Мы сидели под навесом у кухни, человек десять. Аркаша гармошку не доставал. Он с Лукиным и с Кондратом делал новую воронку из немецкой канистры, и они втроём спорили с чего начать. Патрон лежал под скамейкой и обрабатывал кость, добытую днём. Соломенную яму за кухней Спиридоныч выстелил ему заново на второй же день.

Про реку в полку уже говорили вслух как будто это уже решено. Какой это будет месяц, и сколько мы там простоим, я не знал, но уже не злился на себя.

Вытащил книжку и по памяти нарисовал того белобрысого паренька. Первый портрет остался с ним, а мне он не давал покоя третий день, уж больно хмурый он тогда получился. Лицо я запомнил, а фамилию не спросил.

Днепр я впервые увидел из кабины. Последняя неделя сентября прошла тихо: погода стояла пасмурная, с моря тянуло низкой облачностью. За семь дней полк отходил четыре вылета, из них два впустую. А в первый день октября мы перегоняли машины на новое поле, шли на полутора тысячах, и слева по курсу открылась вода — широкая, свинцовая, с песчаными отмелями и длинными островами, поросшими лозой. Правый берег стоял над ней стеной, обрывистый и жёлтоватый.

Ее точно возьмут. Только от этого не легче, потому что платить за неё всё равно нам. Поле нам дали под Царичанкой, на луговине у Орели. Село называлось так же, как два соседних, все три на «-овка», и связные их путали всю дорогу.

Дождь пошёл в ту же ночь и лил двое суток. Полоса держалась за счет плотного дерна, а рулёжки накрылись за сутки: по ним ползали бензовозы и подводы, траву с корнем содрали колёсами, и дальше пошла размокшая глина.

Землянки нам достались готовые от какой-то тыловой части: три наката, нары в два яруса, а печек нет. Их Пахомыч добывал двое суток. Первую привёз с разбитой станции, вторую они с мотористами склепали из бочки из-под масла: вырезали зубилом дверцу, согнули колосник из арматуры, а трубу скатали из кровельного железа, содранного с разбитой водокачки, и стыки прихватили фальцем. Она сначала дымила так, что сидеть в землянке было невозможно.

Топили чем придётся: с Орели возили лозу и сухой камыш, у баб выменивали солому. Всё это давало огонь хороший, но недолгий. Уголь у нас был донбасский. Пахомыч, который таскал за полком мешок с вениками через три аэродрома, при отъезде выпросил на станции четыре мешка, и половина в них была не уголь, а штыб — угольная мелочь, которую там и за уголь не считали. В печке он прогорал за час.

Я взял пригоршню, помял, сходил к обрыву за глиной. Смешал на глаз, где-то на три части штыба одну глины, воды долил до состояния крутого теста, и к вечеру под навесом стояло десятка два чёрных шаров с кулак.

‐ Это что за навоз ты тут наделал? — Пахомыч стоял под навесом, заложив руки за спину.

‐ Пусть подсохнут хорошенько, и тогда гореть будут долго.

‐ Под навесом они у тебя до ноября сохнуть будут. Клади на бочку, ближе к трубе. И переворачивай потом, чтоб не потрескались.

Тут он был прав, и я переставил. Попробовали через неделю. Шар держал жар часа полтора и не рассыпался. Пахомыч постоял, поворошил кочергой, посмотрел.

‐ Тут глины много. Больше трети не клади, задыхаться будет.

К концу недели такие шары сушились у половины землянок, и Пахомыч ходил показывать, как надо.

Первые три ночи, пока Пахомыч возился с печками, спали одетыми, а сменные портянки сушили под собой. Потом стало тепло, даже слишком: у кого нары были ближе к трубе, к утру вылезали в одной гимнастёрке, а у входа изо рта шёл пар. Мезенцев в первую же тёплую ночь ухитрился прожечь себе рукав, потому что повесил шинель прямо на трубу, и потом три дня отбивался от советов.

Заболотный в первый же вечер доложил Бате: наличных двадцать три, исправных пятнадцать. Он снял очки, подышал на стёкла и добавил, что пятнадцать — это сегодня, а насчет завтра он не обещает, потому что запчастей нет, а то, что было, он уже поставил.

Батя собрал нас четвёртого у полуторки. Дождь к тому времени кончился, и с реки тянуло сыростью и гарью.

‐ Работаем над переправами. Одна выше города, у Аул, вторая много ниже, за Днепропетровском. Обе наши. Немец их бомбит с рассвета и до темноты, а в последние дни начал и ночью захаживать.

Он подождал, пока все подойдут ближе.

‐ Ходить будем восьмёркой, эшелонированно. Смена через сорок минут. Кто пришёл на точку — доложил, кто сменился — ушёл сразу, горючки на ожидание не будет. Разрыва между сменами быть не должно.

Пятого подняли в семь. Восьмёрку вёл Голубь: внизу мы с Артёмом и Кузьмин с Лапшиным, выше Голубь с Мезенцевым и Пётр с Гавриловым.

Переправа сверху выглядела странно. Моста я не увидел, хотя знал, что есть. Там был паром — чёрный прямоугольник посреди воды, тянущийся к правому берегу. Правее и выше по течению вставали всплески: с высот по нему пристреливались, хотя нас над рекой в тот момент ещё не ждали. На отмели у левого берега торчали из воды рёбра затонувшего судна.

‐ Кама, я Ольха. С юго-запада группа. До двадцати, высота две с половиной.

Они шли девяткой и ещё столько же сзади, и над ними висело прикрытие — я насчитал шесть, потом сбился.

‐ Работаем, — Голубь как всегда был спокоен. — Верхних беру я. Пятый, третий — по бомберам.

Мы вчетвером зашли с солнца на первую девятку. Мой был третьим слева. «Лаптёжник» с воздуха выглядит смешно, пока не увидишь, что он делает с переправой. Стрелок открыл огонь издалека и задирал трассу выше, чем нужно. Я подошёл на двести, положил его в нижний обрез кольца, взял поправку в полкорпуса и дал длинную.

Правая плоскость у него отломилась почти целиком. Он завалился и пошёл вниз плашмя, вращаясь, бомбы у него сорвало ещё в воздухе. Двадцать четвёртая. Упал он в воду метрах в трёхстах от отмели.

Строй развалился. Дальше девятка сбросила беспорядочно, вторая довернула и полезла в разворот, и над водой минут пять крутилась каша из машин, трасс и дыма.

Второго я поймал уже на выходе, он уходил на бреющем над самой водой к своему берегу, и я пошёл за ним. Скорости было мало, высоты чуть, но метр за метром я нагонял и, кроме его хвоста, не видел уже ничего.

‐ Пятый, сзади! Пара, сверху справа!

Я даже успел подумать, что Артём ошибся. Но нет. Он вылез поперёк, наискось, с недопустимо близкого расстояния, и дал длинную по ведущему той пары почти в лоб, с ракурсом, из которого невозможно попасть. И все же враг шарахнулся вверх и в сторону — на такой дистанции никто не полезет дальше — и очередь, которая должна была пройтис по моей кабине, ушла в плоскость и винт.

Машину тряхнуло. По левой консоли будто саданули кувалдой, а потом все забилось в такт винту, так что тряслось всё сразу: ручка, педали, приборная доска, зубы. Мотор рвался вперёд и вбок и тащил за собой остальное.

Я убрал газ, и стало легче. Ведомого той пары Артём отогнал, дал ему вслед и, кажется, попал: тот ушёл вниз с дымом, но пологом. Записывать мы его потом не стали.

‐ Второй, я пятый. Винт побит. Иду домой.

Рация мне не ответила. Я щёлкнул тумблером туда и обратно, послушал пустоту в шлемофоне и понял, что теперь немой.

Артём подошёл слева, ближе, чем положено, и я увидел его лицо. Он показал рукой на нос моей машины, потом вниз, потом отошёл вперёд и вправо — тот самый сигнал, что мы согласовали в мае с бомбардировщиками Бирюкова и с тех пор ни разу не применили.

Домой мы шли двадцать восемь минут. Тысяча четыреста оборотов, больше двигатель не выдерживал: на пятнадцати сотнях начиналась такая тряска, что немели пальцы и в глазах двоилось. Высота была шестьсот, потом пятьсот. Я держал ручку двумя руками и считал про себя, сколько ещё до поля.

Артём шёл справа сзади, чуть выше. Раза три он выходил вперёд и снова становился на место, проверял, вижу ли я его.

Полосу я поймал с прямой, без круга. Заходил длинно и низко, потому что добавлять обороты на выравнивании боялся — думал, оторвёт мотор с рамы. Сел жёстко, с козлом, и всё это время меня трясло вместе с машиной.

Кондрат вскочил на плоскость, когда едва я остановился. Замки я расстегнуть не смог: пальцы не гнулись и ходили сами по себе. Он отстегнул их сам, вытащил меня за плечи и поставил на крыло.

‐ Ты руками не маши, командир. Постой так.

Я постоял. Полминуты в ушах гудело, и земля была, казалось, смещалась в сторону. Лопасть срезало на треть — не отломило, а смяло и вывернуло. В левой консоли Кондрат насчитал одиннадцать пробоин, две в лонжероне. Заболотный приехал на подводе, обошёл машину и заговорил сам с собой.

‐ Мотор на раме держался? Верно. А мог не удержаться, и тогда мы бы с вами разговаривали в другом месте. — Он полез под плоскость и оттуда добавил: — Винта у меня нет. Ни одного. Заявку подал ещё в сентябре.

Артём сел в двух минутах после меня, зарулил и пришёл пешком. Пробоин у него не было ни одной. Он постоял, посмотрел на лопасть, потрогал смятый край пальцем и вдруг стал объяснять, что подошёл слишком близко и мог сам задеть меня по хвосту.

Вечером у кухни он рассказывал это уже всем нашим, как чуть не рубанул меня винтом. Кузьмин слушал, помешивая в кружке.

‐ Ты не про это рассказывай. Ты скажи, сколько до него было, когда ты палить начал.

‐ Не знаю. Метров сто наверное.

‐ Явно меньше, — Кузьмин допил и пошёл к себе.

Голубь подошёл позже, когда почти все разошлись. Он не хвалил никого никогда, за весь год я слышал от него подобное раза полтора от силы.

‐ Правильно вышел. — Он постоял ещё немного и добавил: — Второй раз так близко не подходи, не сумеешь вывернуть.

Артём кивнул и потом полчаса сидел, выпрямив спину. Я в тот вечер так и не нашёл, что ему сказать. Утром отдал свой шлемофон, тот, что помягче, с разношенными наушниками, а себе взял его — новый и тугой. Объяснил, что у меня уши мёрзнут. На улице стояло плюс двенадцать.

Винт нам обещали в дивизии и велели приехать самим. Поехали седьмого: Кондрат, Пахомыч, шофёр и я. Ехать было сорок километров вдоль реки, и половину пути дорога была раскисшая, разбитая гусеницами до вязкой каши. На третьем километре мы сели. Полуторка зарылась задними колесами по ступицу и мотала вхолостую. Толкали, подкладывали ветки, снова толкали. Потом шофёр обошёл машину, посвинчивал колпачки с задних скатов и стравил гвоздиком воздух на глаз.

‐ Ты что творишь? — Пахомыч влез между ним и колесом. — Резину порвёшь.

‐ Не порву. Сядет пониже, след пойдёт шире. У нас так под Изюмом всю осень ездили. Только на твёрдое выйдем — подкачать надо, а то разует.

Машина пошла. Не сказать, что бодро, но пошла и до более твёрдого грунта дотянула сама. Обратно тем же способом прошли ещё два таких места. Пахомыч всю дорогу молчал, а вечером объяснял мотористам, что скаты приспускать — дело известное и что он это знал ещё на автобазе.

К реке мы вышли у самой переправы, потому что склад стоял там же, в балке. И вот тут я увидел с земли то, на что смотрел сверху уже неделю.

Берег был изрыт так, что живого места не осталось. Воронки, между ними колеи, разбитая повозка, дохлая лошадь под брезентом, и всё это в песке, перемешанном с гарью. Понтоны стояли не на воде, а под берегом, в вырытых нишах, укрытые сетями и лозой. Наплавной мост, оказалось, они наводят с темнотой за два часа, а перед рассветом разводят и растаскивают, и днём будто никто реку и не переходил.

Мост, впрочем, у них был и постоянный. Только я его не нашел сразу.

‐ Так ты его и не увидишь. — Сапёр был немолодой, с обмотанной тряпкой ладонью. Он сидел на бревне и сращивал трос, зажав его коленями. — Он под водой идёт. Настил сантиметров на двадцать ниже уреза. Едешь — колесо до половины в воде.

Я переспросил, серьёзно ли. Он объяснил, что сваи били по всей нитке, куст через пять метров, поверху пустили прогоны и настил, а по краям натыкали вешки. Шофёр идёт по вешкам, потому что настила под водой не разглядеть, и первую машину он вёл сам, желающих не было.

Ниже по течению, в двух километрах, у них была ещё и ложная переправа: брёвна на проволоке, макеты понтонов из горбыля, старая полуторка без мотора на берегу, а рядом натоптано и накатано специально. Её бомбили регулярно, и сапёр это аккуратно подсчитывал.

‐ Восемнадцать раз. Один раз даже попали.

Кондрат по дороге назад молчал полдороги, а потом сказал, что вот это и есть работа, а не то, что некоторые. Винт на складе нам не дали. Он там был и позавчера ушёл в соседний полк, у которого машина стояла с четырнадцатого числа. Кладовщик показал нам пустой стеллаж и сказал, что мы третьи по списку. Дали обещание и бумагу.

Без машины я, впрочем, не сидел. Лётчиков в полку было больше, чем исправных машин, и Батя давно развёл вылеты по часам, так что за эти дни я отлетал три раза на чужих, и неудобно на них было всё: педали, обзор, натяг ремней, даже запах в кабине был неправильный.

Дегтярёв из третьей эскадрильи не вернулся девятого. Его сбили над правым берегом, парашюта никто не видел, и машину искать было негде.

Пока моя стояла без винта, Кондрат добрался до фонаря. Левую створку с той белой звездочкой с Барвенкова он снял и поставил другую, выменянную у соседей за две свечи и банку тавота. Плекс был мутноватый, зато целый, и в первом же вылете я поймал себя на том, что смотрю поверху по привычке.

Бедро в те дни тянуло с утра до вечера. С реки шла сырость, ночью в землянке было жарко, а к четырём утра всё выстывало, и первые шаги от нар я делал потихоньку чуть боком. К обеду расхаживался.

Картошку копали двенадцатого всем полком, кто был свободен. Поле стояло за селом, немцами не убранное — они откатились в конце сентября и до картошки уже не добрались, а бабы своими силами бы не справились, так что предложили нам за работу половину.

Спиридоныч руководил этим как генерал: ходил вдоль борозд, тыкал черпаком в мешки и требовал мелкую отдельно, потому что мелкая пойдёт первой, а крупная долежит. Мешков набралось сорок с чем-то.

Патрон в тот день был счастлив как никогда. Он бегал по борозде за мышами, хромая и заваливаясь на левый бок, копал передними лапами и ни одной не поймал.

Кино привезли шестнадцатого. Передвижка приехала на своей полуторке с движком, который трещал так, что его отогнали за землянки, и с двумя ящиками лент.

Экран натянули из простыней, сшитых по два полотнища, между вкопанными столбами. Народу набралось человек полтораста: пришли и БАО, и связисты, и половина села. Сидели на снарядных ящиках, на соломе, на чехлах. Мальчишки залезли на крышу землянки, и Пахомыч их оттуда сгонял дважды, а на третий раз плюнул.

Сначала показали киножурнал. Потом пошла картина «Она защищает Родину», уже виденная многими, но это никого не смутило.

Лента рвалась четыре раза. Экран становился белым, движок за землянками продолжал трещать, и в темноте начинался ор — кто требовал механика, кто советовал ему, что делать. Механик, парень лет двадцати с потемневшими от масла руками, склеивал молча и быстро.

Я сидел на ящике между Артёмом и Кондратом и смотрел не столько на экран, сколько по сторонам. Полтораста человек в темноте, лица подсвечены снизу отражённым светом, у кого-то огонёк папиросы. Женщины из села сидели тесной группой слева и переговаривались. Одна из них в самом тихом месте сказала соседке что-то про свою невестку, и шикать на неё никто не стал.

В той жизни я ходил в кино обычно один и выходил из зала, уже глядя в телефон. А тут кино смотрели все разом, и половина зала знала друг друга по имени.

Патрон утащил у механика обрывок ленты, тот самый брак, что он отрезал при склейке, и потом двое суток таскал его к землянке оружейников и укладывал рядом с гильзами.

Почта пришла на другой день. Мать всё-таки связала носки и отправила их ещё в августе, не дожидаясь моего ответа, о чём и сообщала отдельной строкой, с некоторым вызовом. Они были толстые, серые, с двойной пяткой. У реки в октябре они оказались очень кстати, и я об этом ей написал.

Двадцатого Гуреев вышел с бумагой и прочитал вслух, что фронт наш теперь называется Третьим Украинским. Полк отнёсся без восторга. Кузьмин заметил, что теперь всё переписывать. Пахомыч спросил, будет ли из-за этого задержка с довольствием, и, не дождавшись ответа, сказал, что будет обязательно.

Пётр в тот вечер писал Маше и на полях нарисовал паром и вешки на воде. Он писал ей теперь коротко и часто, а рисовал всё лучше.

Клава в те дни воевала с сыростью. С реки наползал туман, к утру всё было мокрое, и патроны в лентах покрывались налётом. Она завела порядок: на ночь ленты снимать, протирать и держать в ящиках в землянке, а не в машине.

‐ Меченый, ты вчера ленту оставил.

‐ Так дождь был, я думал, под чехлом высохнет.

‐ Он под чехлом как раз и не сохнет. — Она отвинтила крышку, показала мне зелёный налёт на гильзе и вытерла его тряпкой у меня на глазах. — Хочешь, чтоб у тебя над рекой подача встала?

Повторять ей не пришлось.

Лапшин сел на плацдарме девятнадцатого. Ему разбили управление, и он дотянул через реку на левом развороте, потому что вправо машина не шла, и сел на пятачке между воронками у самого обрыва.

Вернулся он через двое суток ночью на пароме, а потом на попутной. Пришёл в чужой шинели, серый лицом, и первым делом попросил есть. Про эти двое суток он рассказал немного и неохотно. Что плацдарм — три километра в глубину и простреливается насквозь, что немец кладёт по нему методично. Что он просидел в щели с пехотой, ему выдали лопату, и он ею работал. Что вылезали только ночью.

‐ Мы летаем сорок минут и домой, — он смотрел в кружку. — А они там сидят. И им до вечера ещё далеко.

Кузьмин ничего ему не сказал, только подвинул поближе хлеб.

С двадцать третьего немец над рекой закружил всерьёз. За три дня мы отходили по четыре вылета, и это были дни, когда небо над переправой ни минуты не пустовало.

Двадцать пятого нас подняли в третий раз уже в четвёртом часу пополудни. К парому шли «юнкерсы», восемнадцать штук в двух группах, и прикрытия у них было столько, сколько я давно не видел.

Мы связали верхних, а Голубь с Мезенцевым и Пётр свалились на первую группу. Внизу горело уже что-то на воде — паром или буксир, и дым тянуло по реке длинной полосой.

Первая группа отбомбилась беспорядочно и полезла на разворот. Пётр достал ведущего второго звена и потом ещё минуты полторы висел у него на хвосте, хотя тот уже валился. Гаврилов в эфире дважды напомнил ему про высоту, а на третий просто ушёл вперёд и подрезал ему угол, и Пётр отвернул.

Мне достался «мессер», который подбирался к Артёму сверху, и мы с ним минут шесть ходили по кругу, теряя высоту виток за витком. Он был неплох. Я вспотел так, что щипало глаза, кряхтел на перегрузке, чтоб не поплыло в глазах, и на седьмом или восьмом витке он не выдержал: рванул вверх и ушёл на свою сторону. Не догнал его, потому что у меня к тому времени тянуло из-под капота дымком, и я решил не искушать судьбу.

Дымок оказался ерундой — прогорела прокладка. Но домой я шёл, всё время косясь на приборы.

За переправу в тот день заплатили двое: не вернулся лётчик из третьей и погиб на пароме кто-то из понтонёров. Я слышал, что убило командира отделения, того самого, с обмотанной ладонью, или нет, спрашивать не стал.

Днепропетровск взяли двадцать пятого. Мы узнали об этом вечером из дивизии, и Гуреев прочитал сводку у кухни при полном сборе.

Салюта не слушали: приёмник у связистов накрылся ещё третьего дня, а ходить за четыре километра к соседям желающих не нашлось. Я лёг в девять и заснул мгновенно.

Двадцать шестого с утра над рекой стоял туман, и вылетов не было до одиннадцати. Кондрат к тому времени, наконец, добрался до звёзд. Двадцать третью, ту, что осталась с Донбасса, он так и не нарисовал, а потом стало не до того. Теперь он развёл гуще, чем обычно, обмыл борт бензином, дал просохнуть и вывел обе, двадцать третью и двадцать четвёртую.

‐ Ровно вышло, командир. Посмотри-ка с этой стороны.

Звёзды и правда легли ровно, и краска на них была темнее, чем на прошлых.

Двадцать восьмого нам велели идти за реку. Батя собрал нас у полуторки, подержал бумагу в руке и сложил её вчетверо, так и не прочитав вслух.

‐ Перелетаем тридцатого. Наземный эшелон идёт ночью, двумя рейсами, через верхнюю переправу, у Аул. Что не влезет во второй рейс — бросаем здесь.

Тридцатого шли шестёрками низко, потому что облачность стояла на восьмистах. Реку я пересёк над самой переправой и успел разглядеть всё, что видел с земли три недели назад: ниши под берегом, лозу на понтонах, дохлую лошадь, которую так никто и не убрал, только брезент с неё сдуло. Вешки на воде стояли двумя ниточками, и по ним ползла машина, по ступицу в Днепре, а за ней вторая.

Правый берег после воды пошёл сразу вверх. Прибрежная полоса километра на два была сплошь рябая от воронок, дальше они шли пятнами: по дорогам, по балкам, по тем местам, где кто-то стоял. Посадки выбиты, сёла — серые пятна с торчащими печными трубами. Дороги расползлись в полосы разъезженной грязи шириной колей в двадцать, потому что каждый ехал по целине, обходя предыдущего.

Поле нам досталось немецкое километрах в десяти от воды. Они сидели на нём до двадцать пятого и уходили в спешке: полосу портить не стали, только протянули поперёк одну борозду плугом, ее наши батальонщики закатали за трое суток.

На западном краю лежали два «юнкерса» со сложенными плоскостями, обгорелые до серого металла, и «мессер» без хвоста, стоявший на брюхе почти ровно. Пацаны из соседнего села успели облазить их до нас и вынесли всё, что откручивалось.

Землянки были отделаны, как дачные веранды: стены обшиты доской впритык, паз в паз, нары одноярусные, у входа скребок для сапог из стальной полоски. Сапёры прошли всё за сутки до нас, сняли две мины у входа в штабную и и одну в печке штабной землянки, привязанную шнуром к вьюшке. После этого Пахомыч трогал палкой всё подряд, включая котёл Спиридоныча, за что и получил черпаком по руке.

У штабной землянки остался немецкий рукомойник: бак литров на двадцать на столбе, а внизу педаль, и от нее проволочная тяга к клапану. Наступаешь — течёт, отпускаешь — перестаёт, и обе руки свободны. Пахомыч осмотрел его со всех сторон, подёргал тягу и объявил, что у них на автобазе в тридцать седьмом такой стоял в мойке, только там жали не стопой, а коленом в планку, и воды жрал вдвое меньше. К вечеру он перевесил бак пониже и подтянул проволоку, а на другой день ходил и показывал желающим, как правильно наступать.

Мезенцев в первый же вечер нашёл на стене надписи химическим карандашом, столбиком, и притащил Гуреева переводить. Тот отказался и велел вымыть стену.

Через час после посадки на стене штабной землянки у Гуреева уже висел фанерный календарь с отрывными листками, а рядом гвоздь для боевого листка. Календарь он таскал за полком с зимы, лист отрывал сам и никому не давал, потому что один раз кто-то дернул два сразу.

‐ Соколов. Соколов, ты мне сверху над заголовком штурмовиков нарисуй. Илов нарисуй, мы с ними теперь работаем.

Я набросал ему четвёрку в развороте над балкой, а внизу, для веса, зенитку с задранным стволом. Рисовал долго: сверху и сзади я эти машины видел каждую неделю, а сбоку Ил выходил у меня похожим на утюг.

‐ Ты лица потом нарисуешь, — Гуреев подышал на карандаш. — Только красивее, чем есть, не делай.

Он сидел в тот вечер над письмами. У него была своя система, я её знал давно и всё равно каждый раз удивлялся: тетрадь в клеёнке, где столбиком фамилии, адреса и даты отправки. Одним письмом дело у него не кончалось. Он писал матери снова через месяц, и ещё через месяц, и так год подряд, пока она отвечала, а в тетради против фамилии прибавлялась новая дата.

‐ Ты мне про Дегтярёва скажи что-нибудь. Я его толком не знал.

Он был из третьей эскадрильи, рыжий, с обкусанными ногтями, и в столовой всегда садился спиной к стене. Один раз занял у меня махорки и отдал через неделю вдвое, потому что забыл, что уже отдавал. Это я Гурееву и рассказал.

‐ Годится. Про махорку нам не надо. Напишу, что был совестливый.

Первое своё такое письмо он писал полдня, о чём как-то обмолвился зимой. Потом стал писать по три за вечер. В ту же неделю он вырезал из дивизионки стихи и приколол на КП рядом с боевым листком. Стихи были те самые, которые к сорок третьему году переписал себе в блокнот, кажется, каждый второй.

Артёму Гуреев в тот вечер выдал бумагу и конверт без спроса.

‐ Ситников. Ситников, бери и пиши.

‐ Да я уже два отправил с Донбасса ещё. Ответа нет.

‐ И третье пиши. Давай, а ответа не жди. Почта за нами не поспевает, мы четвёртое поле за два месяца меняем, вот оно и ходит кругами.

Артём взял конверт и потом весь вечер сидел над листом, а написал строк восемь.

Тридцать первого нас подняли на сопровождение. Восемь Ил-2 из штурмового полка, сидевшего за рекой, шли на балку километрах в тридцати западнее передка, где с ночи собирались танки и артиллерия. Позывной у них был «Клён», ведущий разговаривал коротко и не спорил. Нас пошло шестеро: мы с Артёмом над ними, Голубь с Мезенцевым выше на восемьсот, Пётр с Гавриловым ударной парой ещё выше.

Илы шли метрах на ста, над самыми посадками, и держаться над ними — удовольствие то еще. Мы ходили ножницами, теряя на каждом развороте по десятку километров скорости, всё время хотелось прибавить газу и уйти вперёд.

Балка открылась за селом. Илы разошлись и встали в круг, и тогда снизу пошло вверх всё сразу: трассы жёлтые, красные, зелёные, автоматические пушки с четырёх точек, и между всем этим уже вставали разрывы их эрэсов.

‐ Кама, я Клён. Работаю.

Второй заход они делали уже сквозь дым. Я видел, как передний Ил положил серию по дороге, из-под неё вылетела повозка вместе с лошадьми. За ним следующий прошёл над самой землёй, и от него посыпались мелкие бомбы, а земля за ним встала стеной.

Пару «мессеров» я увидел поздно. Они свалились с востока от солнца, и первый уже устремился к тому Илу, что выходил из круга последним.

‐ Пятый, справа сверху! Пара!

Я довернул им навстречу и полез вверх, теряя из виду Илов. Ведущий немец от лобовой отвернул — они почти всегда отворачивали, если ты идёшь ровно и не мигаешь — и подставил брюхо на выходе. Я поймал его в кольцо, взял поправку в полтора корпуса и дал длинную с восьмидесяти метров.

От него посыпалось: обшивка с фюзеляжа за кабиной, потом что-то от плоскости, и он повалился через крыло вниз, уже не управляемый, и вошёл в землю у самого края балки, метрах в трёхстах от того места, куда только что клали Илы.

Второй прошёл над нами и рванул вверх, на него сразу свалился Пётр. Я этого не видел, так как крутил головой и искал вторую пару, она ведь явно должна быть.

Пётр за ним потянулся вверх дальше, чем стоило, и Гаврилов двинул следом, потому что нельзя бросить ведущего.

‐ Воронов. Наверх, к группе, — сказал Голубь сверху, и голоса он не повысил даже теперь.

‐ Пятый, сзади чисто, — Артём висел где положено. — Я слева.

Вторая пара действительно была, выше на полторы тысячи, вниз она так и не пошла. Постояли, посмотрели и ушли на запад. Почему так бывает, каждый объясняет по-своему: то ли горючее на исходе, то ли приказ, то ли просто в тот день не захотелось.

Одному Илу всё-таки досталось. Он вышел из круга с дымом из-под правого крыла, тянулся к реке и терял высоту метр за метром. Я подошёл к нему справа и держался рядом, а Артём сзади и выше. Стрелок у него в кабине шевелился и один раз поднял руку.

До реки он не дотянул. Сел на брюхо на луговине между воронками километрах в четырёх, не дойдя до воды, и проехал, задрав хвост, метров сорок. Мы прошли над ними дважды. Оба вылезли — сначала стрелок, потом лётчик.

Дома я вылез из кабины и первые шаги делал не спеша, чтоб размять бедро. Кондрат этого не заметил или сделал вид, а Артём глянул и промолчал. Кашель начинался обычно после ужина. Пыли тут было меньше, чем в Донбассе, зато с реки тянуло сыростью.

Первого нас подняли в семь на смену над переправой, и мы не увидели никого. Над водой висела дымка, солнце било в неё снизу, и река от берега до берега светилась так, что любо-дорого. Сорок минут я крутил головой, считал под собой баржи и по три раза проверял, где Артём. Сели в одиннадцать.

Ночами к тому времени уже подмораживало. Ноябрь на правом берегу начался с северного ветра, и рубец на лице снова дал о себе знать. В тепле землянки отпускало через полчаса, а на поле возвращалось. Я к этому притерпелся за год и научился не трогать лицо лишний раз, от этого только хуже.

Кондрат встретил меня у капонира с чехлом наперевес и сообщил, что масло с утра идёт густое, пора переходить на зимний режим, а зимнего масла на складе нет и не будет до декабря.

К одиннадцати к нам приехали с благодарностью. Трое зарулили на трофейном «опеле», выкрашенном в зелёный поверх старой краски. Тот самый лётчик, стрелок с рукой на косынке и их замполит. Привезли повидла, про которое Пахомыч сказал, что это брюква, коробку эрзац-кофе и ящик с шестью банками свиной тушёнки.

Спиридоныч сварил кофе на всех в ведре и потом сказал, что ведро после этого выпаривал дважды.

‐ Ну и гадость, — объявил Пахомыч, допив.

‐ Так ты вторую кружку зачем берёшь?

‐ А чтоб распробовать до конца.

Что бывает кофе из желудей, я знал, но говорить не стал. Кузьмин уже объявил, что это цикорий, а Мезенцев настаивал будто каштаны, и спорили они так увлеченно, что жалко было мешать.

Патрон в те дни таскал к землянке оружейников немецкие гильзы. Они были другого калибра, длиннее наших, и он сложил их отдельной кучкой.

Почту привезли в полдень. Полуторка пришла с левого берега, с ней ехал Гуреев — он с ночи мотался за реку в дивизионные тылы — и не стал ждать, пока мешок отнесут на КП, а полез в кузов прямо там, у края поля.

Тревогу дали, когда он уже спрыгнул. Их не увидели вовремя. Восьмёрка «лаптёжников» шла с юга, низко вдоль балки, а прикрытие держалось выше и позади. Наблюдатель на посту разглядел их, когда до поля оставалось меньше минуты. Дежурная пара — Голубь с Мезенцевым — взлетала уже под разрывы.

Я в тот момент шёл от своей машины к КП метрах в двухстах от полуторки и увидел, как первый переваливается через крыло над западным краем. До капонира было столько же назад, сколько вперёд до щели, и я не успевал ни туда, ни туда.

Голубь оторвался за секунды до того, как на полосу обрушились бомбы. Он не ждал ведомого, сразу после отрыва убрал шасси и ушёл вправо с разворотом на высоте метров тридцати, чтобы уйти из-под линии пикирования. Мезенцев двинулся следом, когда разрывы уже встали поперёк полосы, и вылетел из этой стены земли и дыма левее, чем должен был. Как он это проделал, никто потом не мог объяснить.

На второй круг немцы не пошли. Отбомбились с одного захода, растянувшись цепочкой: первые положили по стоянке третьей эскадрильи, последние — вдоль рулёжки, где стояла полуторка и минуту назад собирался народ за письмами. Разбежаться успели не все.

Потом прошлись по полю двое из прикрытия с бреющего. Это было даже страшнее, потому что бомбу хотя бы слышишь. Я лежал в канаве у капонира, вжимаясь щекой в землю. Когда стихло, в ушах стоял тонкий звон, и сквозь него я услышал, что кричат у полуторки. Она горела. Мешок с почтой лежал в стороне в траве, часть писем разнесло по краю поля.

Гуреев лежал на спине в десяти шагах от кузова, рядом с ним сидел на корточках посыльный из штаба, мальчишка лет восемнадцати, и держал его за рукав обеими руками. Он говорил быстро, что они стояли у борта, он повернулся посмотреть, откуда воет, а его Гуреев взял за шиворот и бросил в канаву, сперва он даже не понял, кто это сделал.

Я опустился рядом и понял, что поднимать нашего политработника нельзя. Гимнастёрка ниже рёбер была разорвана и по ней стремительно расползалось темное пятно. Левый сапог смотрел носком в землю, а колено при этом лежало ровно. Я стянул с себя куртку и накрыл его до груди. Прибежала Клава с санитарной сумкой, встала на колени с другой стороны и стала перетягивать выше колена. Руки у неё не дрожали, и я старался смотреть только на них.

‐ Соколов. Соколов, ты? — Гуреев очнулся.

‐ Я. Лежи, не шевелись.

‐ Пить.

Пить ему было нельзя. Я разорвал свой перевязочный пакет, отмотал от бинта конец, смочил из фляги и провёл ему по губам. Он потянулся за ним подбородком и попросил ещё, я провёл снова.

‐ Кто ещё? Кто ещё лежит?

‐ Никого, — соврал я. У третьей стоянки в это время выносили моториста, и было ещё пятеро раненых, из них двое тяжело.

Он полежал, глядя в пустое небо.

‐ Почту… разнеси. Собери и разнеси. Воронову два. Два Воронову, я смотрел.

‐ Разнесу.

‐ Ситникову нет ничего. Опять. Ты ему… ты как-нибудь помягче.

Артём стоял в трёх шагах позади, я его не видел, но слышал, как он дышит.

‐ Коробка где? Коробка.

Коробка лежала у колеса в траве. Жестянка из-под чая с китайцем на крышке. Осколок пробил её насквозь, и китайца разорвало поперёк.

Я вложил её ему в руку. Пальцы легли сверху, но не сомкнулись.

‐ В ней адреса. Адреса в ней и тетрадь. Дегтярёву матери я не дописал… Тебе говорю, потому что ты про Дегтярёва рассказывал. Больше некому.

‐ Допишу.

‐ Ты не по бумажке. Слышишь? Не по бумажке пиши, они это сразу видят.

Прибежал врач, разрезал гимнастёрку, посмотрел секунду и полез в сумку за шприц-тюбиком. Уколол в бедро, наложил повязку поверх, подоткнул мою куртку с боков и сказал мне, чтоб я его не двигал. Потом поднялся и пошёл к третьей стоянке, где кричали. По тому, как он поднялся, я всё понял. Гуреев заговорил спокойнее.

‐ Жене моей напиши, что не мучился.

Я ждал, когда он повторит или скажет еще что. Он смотрел куда-то мимо моего плеча, я держал его руку с коробкой и говорил, что напишу, разнесу почту сегодня же. Он один раз кивнул, и его рука в моей руке стала тяжелее, чем была.

Клава сидела на пятках и молчала. Потом собрала свою сумку, встала и пошла к землянке оружейников.

Убило в тот день двоих: Гуреева и моториста из третьей эскадрильи, восемнадцати лет. Сгорела одна машина, две посекло осколками. Полуторка выгорела до рамы. Осколок пробил поварской котёл в двух места. Спиридоныч потом дня три говорил об этом, потому что это было легче, чем вспоминать остальное.

Голубь с Мезенцевым догнали немца километрах в тридцати и одного сбили. Про это тоже сказали вечером.

Похоронили второго числа за селом у ветряка. Батя сказал лишь пару слов, которых я из-за ветра не расслышал, и надел шапку, когда уже закапывали. Наградной посмертно он писал сам весь вечер и вслух заметил только, что в дивизии срежут.

Патрон приволок к холмику гильзу и положил её сверху. Сводки до приезда нового человека читал сам Батя и уходил, не дожидаясь вопросов.

Тетрадь и коробку он велел взять мне. Я разбирал их два вечера в землянке при лампе из гильзы. В тетради было сорок с чем-то фамилий, и напротив каждой адрес и столбик дат. Против некоторых столбик обрывался: значит, отвечать перестали. Против других шёл дальше — Соснин, тридцатое ноября сорок второго, Кинешма, отец на речном. Адрес был отцовский, а отвечала всегда мать. Одиннадцать строчек в столбике, одиннадцать месяцев подряд.

Мать Соснина писала крупными печатными буквами и в последнем письме спрашивала, нельзя ли узнать, есть ли над её сыном хоть какой-нибудь знак, потому что она с отцом после войны поедет, а куда — не знает.

На дне лежала фотография. Две девочки на табурете лет шести и десяти, старшая щурится на свет. На обороте круглым почерком: «Валя и Тася, июнь 1941».

Имени его я до того вечера не знал. Он и записки свои подписывал одной фамилией, и в полку его звали так же. Прожил рядом с человеком год, ни разу не спросив, как его зовут. Гуреев Илья Тимофеевич, тысяча девятьсот второго года рождения. Жена Зинаида Егоровна, дочери Валя и Тася, эвакуированы с заводом в Курган.

Письмо жене я написал на третий вечер с четвёртой попытки. Рассказал, что он не мучился и до последней минуты говорил про работу. Про то, чем он занимался в эти минуты, написал подробно: почта, кто кому, и что мальчишку он столкнул в канаву раньше, чем упал сам.

Потом взял немецкую записную книжку и рисовал его по памяти — за столом, с чернильницей, рука лежит на тетради, голова чуть набок. Лицо вышло не сразу, я испортил два листа. Последний рисунок вложил в конверт.

Матери Дегтярёва дописал его письмо своим почерком, извинившись отдельной строкой. Матери Ткачука написал заново, потому что от Гуреева там была только первая фраза.

Под конец я сидел словно выпотрошенный. Придумать слова оказалось полбеды. Каждый раз надо было примерить это на себя, потом снять и жить дальше, а он так делал год подряд и по вечерам ещё вывешивал боевой листок.

В школе про политработников говорили одно: поднимали в атаку. Такими они были и в кино — с наганом впереди, и это не больше двух минут. Фамилий не называли, я не помню ни одной. А этот год писал матерям и дул на каждую строчку, чтоб не смазать

Календарный листок за первое ноября я оторвал в тот же день вечером. Второго и третьего отрывал утром. Четвёртого пришёл, а листок уже висел за третье в стопке на гвозде: Артём встал раньше меня.

Пятого мы летали дважды — на прикрытие переправы и на разведку дорог западнее. Погода стояла ясная, немец над рекой в тот день не показался вовсе, и мы отходили обе смены впустую.

Коробка с китайцем стояла у меня в изголовье до самого приезда нового человека. Кондрат предложил запаять угол за десять минут, я сказал, что не надо.

Шестого ноября мокрый снег начался до рассвета, и к семи грязь еще более жидкой. Полоса держалась на старом плотном дёрне, а рулёжки расползлись окончательно: заправщик вяз там, где вчера проходил свободно.

Настил начали делать в тот же день. Немецкие землянки на дальнем краю поля стояли пустые, обшитые доской, и Пахомыч ходил вокруг них двое суток, пока не выпросил у Бати разрешение разобрать две. Гвозди выпрямляли тут же, на железке: новых не было ни одного.

‐ Ты по нему потише давай, — Пахомыч поймал шофёра за рукав. — Он же на глине лежит, и держится на честном слове.

Заболотный приехал на подводе смотреть, обошёл настил по краю и заговорил сам с собой.

‐ Выдержит подводу? Выдержит. А заправщик полный? Вот про это я не поручусь.

Наступление на этом участке кончилось пятого, и настало то самое затишье, когда наверху уже всё решено, а до нас решение ещё не дошло. Летали мало и впустую: сходить к передку, отвисеть сорок минут над своими, вернуться. Шестого во втором вылете мы с Артёмом минуты четыре крутились с парой «худых» между двумя слоями облачности и разошлись, никого не сбив. Я дважды стрелял и оба раза мимо.

К вечеру связисты воскресили приёмник. Лампу к нему выменяли у соседей на аккумулятор и кусок мыла, и старшина их божился, что теперь возьмёт хоть Владивосток.

Киев взяли шестого. Приказ прочитали днём, а салют назначили на семнадцать часов, и к пяти у землянки связистов стояли все, кто был свободен. Стемнело уже. Приёмник хрипел, голос уплывал и возвращался, сзади шикали на кашляющих. Двадцать четыре залпа из трёхсот двадцати четырёх орудий.

‐ Триста двадцать четыре, — Кузьмин загибал пальцы, будто пересчитывал. — Двенадцать было. Двадцать было. Такого не было ни разу.

‐ Столица республики, — объяснил Голубь.

Пахомыч всю передачу простоял к рупору здоровым ухом и потом спросил, не сказали ли про мосты. Они его занимали второй месяц: пока через реку идёт паром, зимнее масло придется ждать чуть ли не до весны. Увы, про мосты речи не было.

Седьмого был праздник, по крайней мере такой, какой возможен в наших условиях. Погода с утра стояла нелётная: облачность на двухстах, морось. Батя вышел к кухне с бумагой и прочитал приказ Верховного Главнокомандующего к двадцать шестой годовщине, а после приказа объявил, что готовность номер два держим до темноты, и разойтись далеко он никому не даст.

Спиридоныч в тот день превзошёл себя. Он с вечера выменял в селе трёх кур и полмешка фасоли, картошка была своя, ещё с левого берега. На второе он выдал картошку с мясом, которое не надо было выискивать в миске. По кружкам разлили сто грамм.

Аркаша достал свою губную гармошку, когда убрали посуду. Играл он сначала сам по себе вполголоса, потом Лукин принёс свою и подхватил тот самый марш из «Весёлых ребят», с которого у них всё весной началось. Пели вразнобой, кто помнил слова, кто подсвистывал. Кузьмин отбивал такт ладонью по колену. Патрон получил свою долю отдельно в миску, и Спиридоныч не забыл проворчать, что пес дурной.

Зима подступала быстрее, чем к нам ехало зимнее хозяйство. Масло оставалось летнее, к утру густевшее до патоки. Кондрат сливал его вечером в бочку и держал у печки, а утром грел и заливал снова. Аккумуляторы на ночь таскали в землянку. Мотор перед первым запуском подогревали лампой через брезентовый рукав под чехлом, и на это уходило минут сорок.

Сапоги у всех были постоянно сырые. Сушить их близко к печке нельзя: кожа коробится и трескается по сгибу. Я накопал песка под обрывом, рассыпал его на куске кровельного железа и держал на плите, пока тот не перестал липнуть к руке. Потом сшил из портяночных обрезков два мешочка, набил и положил греться сбоку на кирпичи. Горячий мешочек в голенище за ночь вытягивал влагу, но сапог не портил.

‐ Ты чего в сапог насыпал? — Пахомыч заглянул мне через плечо.

‐ Песок. Я его просушил, согрел, так что сырость должен хорошо вытянуть.

‐ Песок, — повторил он. — Песок это ты, положим, зря. У нас на автобазе рукавицы так сушили, только мы клали не песок, а овёс. Он лучше и не сыплется, если прогорит шов.

Овса у нас не было, а песка сколько угодно, и вскоре мешочки лежали на плите у половины землянок. Пахомыч ходил и объяснял, что греть надо в меру. Гаврилов положил свой близко к самому жару и ушёл ужинать. Вернулся, когда в землянке уже пахло палёной тряпкой, песок высыпался на плиту и рядом на пол. Он собрал его, чтоб на завтра сделать все по уму.

Двенадцатого мы с Артёмом сидели в дежурном звене с рассвета. Облачность стояла на двухстах пятидесяти, местами ниже, из неё сеялся мелкий дождь. В такую погоду немец повадился ходить одиночками: выползет под кромкой, пройдёт по дороге, где тянутся наши тылы, отбомбится наугад и уйдёт обратно. Посты его засекали поздно, пока доложат, пока свяжут, он уже разворачивается.

С КП ударил выстрел, и над полем взлетела зелёная ракета. По настилу мы проехать не могли, так что приходилось выруливать «вручную». Кондрат с мотористом упирались в плоскость, еще несколько человек подкладывали доски под колеса на развороте.

‐ Пятый, я Ольха. Цель одиночная, идёт на юго-запад вдоль дороги. Высота ваша, под кромкой. Курс двести сорок.

‐ Понял, двести сорок.

Дорога под нами шла чёрной размокшей полосой, по ней ползли на запад повозки, машины и при нашем появлении шарахались в стороны по привычке.

«Юнкерс» мы взяли на четвёртой минуте. Восемьдесят восьмой серый с жёлтой полосой по фюзеляжу шёл метрах на ста восьмидесяти, чуть ниже нас, и в дымке его было видно как в мутной воде.

‐ Второй, вижу. Атакую.

Он поздно заметил нас и сделал единственное, что мог: задрал нос и ушёл в облака. Я двинул за ним. Секунды три ещё видел его хвост, потом вокруг стало серо, и всё исчезло. Приборов у меня было три: стрелка поворота, шарик и вариометр. Левый глаз слезился, я моргал и вытирал перчаткой, а стрелка ползла вправо, и я её выравнивал ногой. Потом ручка сама пошла на меня, и я тянул её, не понимая зачем, а скорость всё росла. Сколько я так шёл, не помню, по ощущениям минуту, на деле секунд двадцать.

Я вывалился вниз с креном за тридцать, потеряв полторы сотни метров, и первое, что увидел, была земля не там, где ожидал.

‐ Пятый, я второй! Я под вами!

Артём в облака не полез. Он остался внизу и ходил кругами под кромкой.

‐ Ольха, я пятый. Потерял. Где он?

‐ Пятый, он у вас справа, шесть километров. Вырвался и идёт на бреющем.

Немец соображал не хуже нас: в облаках без ориентиров ему тоже было несладко, так что оставалось снижаться. На полусотне метров с его размахом в разворот особо не ляжешь.

Догоняли мы его минуты две. Он шёл над верхушками двух рядов голых тополей, ныряя в каждую балку, и стрелок бил длинными назад через верх. Трассы шли выше и левее, потом приблизились.

‐ Второй, отстань правее. Он тебя ведёт.

Сзади к нему соваться было нечего, а снизу на такой высоте не подойдёшь. Я обошёл его справа, вынес машину вперёд метров на четыреста и развернулся навстречу наискось, с четверти: с этого ракурса его стволы не доставали, зато и на прицеливание оставались секунды. Размах у него за двадцать, значит, на сотне он должен упереться в третье деление кольца. Я поймал момент и дал длинную по левому мотору.

Он задымил густой чёрнотой, потом пламя показалось из-под капота и растеклось по плоскости назад. Он попробовал тянуть, приподнялся метров на пятьдесят, свалил на крыло и лёг брюхом на пахоту, проехав по грязи метров полтораста с разворотом. И дальше ему оставалось просто гореть.

‐ Есть! — Артём кричал так, что в шлемофоне затрещало. — Пятый, есть, горит!

Стрелок достал меня на выходе, когда я проскакивал над ним. По правой плоскости ударило коротко и глухо, приборы ничего не показывали ещё минуты три. Потом потянуло бензином, и я, повернув голову, увидел, что с задней кромки правой плоскости тянется белесая струйка и тут же тает.

‐ Ольха, я пятый. Иду домой. Бак пробит.

Пахло бензином. Я поймал себя на желании открыть фонарь, хотя знал, что этого делать не стоит. Обороты держал малые, скорость не поднимал, и до поля тащился двадцать две минуты.

Артём шёл справа сзади и один раз вышел вперёд, посмотреть на мою плоскость снизу. Потом вернулся на место.

Сел я с прямой, без круга. Мотор выключил в конце пробега сам, не доруливая до поворотной дорожки. Кондрат добежал раньше, чем осела грязь из-под колёс.

‐ Ты на чём долетел, командир?

‐ На честном слове. — заверил я, с упоением вдыхая свежий воздух.

Он влез на плоскость и стал считать. Четыре пробоины в правой консоли, одна в баке чуть выше нижней панели. Протектор её затянул, но не сразу и не насухо: резина набухла вокруг дырки и осталась вздутой, а по обшивке вниз тянулась потёчка. Слили из бака остатки.

Заболотный полез под плоскость, вылез оттуда с ладонью в бензине и понюхал её.

‐ Клеим, — сказал он. — Бак снимаем, вулканизировать нечем, будет заплата на клею и обжим. Летать будешь послезавтра.

Про экипаж рассказали потом. «Юнкерс» упал в трёх километрах от дороги у балки, и пока он горел, к нему бежали с двух сторон. Вылезли двое, отошли от машины шагов на двадцать, там их и взяли. Подтверждение пришло бумагой из дивизии на третий день.

Четырнадцатого паузе пришёл конец. Наступление возобновилось, и в первый же день мы отходили по три вылета, а на второй по четыре: прикрытие войск, сопровождение штурмовиков, снова прикрытие, и так до темноты, которая в ноябре наступала рано и была единственным, что нас останавливало.

С полутора тысяч было видно, как танки идут не по дороге, а рядом с ней, широкой полосой, и за каждым тянется чёрный след. Немец держался за высоты у балок и тащил с юга всё, что мог наскрести.

Двадцать второго из третьей эскадрильи не пришли двое сразу, и что с ними, никто не видел. Вечером Батя переписал фанерку заново, сдвинув всех на строчку вверх. К концу месяца прошли километров двадцать. Это считалось хорошо.

Письмо от Тищенко пришло пятнадцатого. Я не сразу понял, от кого: почерк изменился, буквы стали крупнее и заваливались влево. Он писал, что с апреля в ночном полку на У-2, и локоть его там никого не смущает: ручку держать можно и полусогнутой рукой. За ночь ходят по пять раз, а если ночь длинная и цель близко, то и по семь. Идут на семистах, у цели убирают газ и планируют, только мотор потрескивает. Что в открытой кабине холодно так, как ему в жизни не было, и что с прошлой зимы он приноровился класть под комбинезон газету, на грудь и на спину. Про награду написал одной фразой и будто мимоходом: медаль «За отвагу» в августе.

А потом шли вопросы. Кто жив. Кондрат, Пахомыч, Клава, Голубь, Спиридоныч, Батя. Жив ли рыжий кобель, который таскал гильзы.

Отвечал я два вечера. В первый написал полторы страницы и порвал, потому что вышло слишком бодро и неправдиво. Во второй написал по порядку. Что Ерёмы нет с декабря прошлого года, Барабаша с июня, Плужникова с июля. Гуреева убило первого ноября на этом поле и его коробка с адресами стоит у меня. Что рыжий жив, хромает на левую заднюю и гильзы носит по-прежнему, а после кино утащил у механика обрезок ленты. Последний его вопрос стоял отдельно внизу и был обведён рамкой: возьмут ли обратно в истребители, если комиссия даст. Тут я долго сидел с карандашом. Написал, что не знаю, от полка это не зависит, да и там он на своём месте.

Домино к зиме перебралось в землянку. Летом в него резались под сетями, а теперь играли при лампе из гильзы на перевёрнутом снарядном ящике, и очередь на место у печки была длиннее, чем на игру. Плашки были самодельные, выпиленные ещё на Кубани из плекса, желтоватые, с процарапанными и залитыми краской точками, а дупель шесть был светлее прочих: его делали отдельно, взамен потерянного.

Играли чаще всего Пахомыч со Спиридонычем против Кондрата и кого попадётся. Пахомыч стучал плашкой так, что подпрыгивали остальные, и объявлял свой ход за два хода вперёд, чем сбивал с толку всех, включая себя.

‐ Рыба! Считай, Спиридоныч, у меня двадцать два.

‐ У тебя двадцать восемь.

‐ Двадцать два!

‐ Ты дупель под рукой держишь. Убери руку.

Патрон утащил тот самый светлый дупель на четвёртый вечер, когда все отвлеклись на заправщик. Искали час, обшарили солому у кухни, обвинили друг друга. Нашлась плашка утром у землянки оружейников, уложенная рядом с гильзами. Клава принесла её, держа двумя пальцами.

‐ Меченый, ваше?

‐ Наше. Спасибо! Ав то уже обыскались.

‐ У соседа моего в Урюпинске галка при голубятне жила, тащила всё блестящее. Пуговицу принесла раз, шурин потом эту пуговицу…

Историю про шурина она не закончила, потому что её позвали.

Ковригин приехал девятнадцатого к обеду на попутной вместе с бочками. Услышали его раньше, чем увидели. Крупный, седой, в шинели, которая жала ему в плечах. Лет под пятьдесят, а может, и меньше, просто седина старила.

‐ Ковригин. Прохор Саввич. Где командир?

Голос у него был такой, что на другом краю поля Кондрат поднял голову от капота. К вечеру у него на столе лежали три папки с завязками и разграфлённый лист. К концу вторых суток он знал, сколько в полку человек и кто в наряде, а фамилии выкликал один раз и переспрашивать себя не позволял.

Полк принял его плохо. Вслух никто ничего не говорил, а подходить не спешили. Ковригин завёл порядок расписываться в получении письма, и первым расписался Мезенцев, а вторым Пахомыч, который потом до вечера объяснял, что подпись это не шутка и что он в тридцать девятом из-за одной подписи чуть не пошёл под суд по делу о колодце.

Бумагу Ковригин держал далековато от глаз и, читая, отводил ещё дальше, чуть не на вытянутую руку. Явно нужны были очки, но он их не носил принципиально и на вопросы отвечал одинаково: глаза у него рабочие, а стёкла бьются.

Двадцать второго с почтой пришли два ответа. Мать Дегтярёва писала крупно, с сильным нажимом, и в первых строках благодарила за то, что ей ответили живой рукой, потому что до этого приходили одни бумаги. Спрашивала, где это было, и тут же сама писала, что про могилу спрашивать не станет, а хочет знать хотя бы место.

Мать Ткачука писала мелко на четвертушке. Сына у неё не было с мая, письма из полка приходили все эти месяцы, она сложила их по порядку и перечитывает. А в последнем почерк оказался другой, и она спрашивала, что случилось с тем, кто писал раньше. Оба конверта я убрал в планшет, а не в жестянку.

Коробку отнёс на другой вечер. Ковригин сидел один при лампе из гильзы, разложив на столе свои графы. Я поставил жестянку на угол стола и сверху положил тетрадь в клеёнке.

‐ Это Гуреева. Адреса и тетрадь.

Он взял коробку, повернул её к свету, посмотрел на пробоину и на разорванного поперёк китайца и поставил обратно. Потом взял тетрадь, раскрыл на вытянутой руке, отвёл дальше и через несколько секунд протянул мне.

‐ Читай.

Он слушал не перебивая, а после каждой строчки спрашивал коротко: кто был, откуда, есть ли жена. Про половину я не мог ответить ничего. Сёмин, второе звено, август сорок второго, и всё, что я о нём знал, это как он своеобразно держал папиросу. Про сержанта из августовского пополнения я не знал даже имени: фамилия и деревня в Пензенской области.

‐ Дальше.

Соснин, Кинешма, отец на речном, столбик из одиннадцати дат подряд, последняя за октябрь. Ерёмин. Барабаш. Плужников. Ткачук. Дегтярёв. Против пяти или шести столбик обрывался на второй дате, и почему, я не знал.

Ковригин слушал и водил пальцем по своему листу, будто перекладывал туда прочитанное.

‐ Начнём с тех, у кого оборвалось, — сказал он. — Сегодня три. Завтра три.

‐ Их не всех знали в полку. Некоторых и я не застал.

‐ Так и напишем, что не застали. Врать не будем, а написать надо. Женщина ждёт не рассказа, а хоть какого ответа.

Он придвинул чернильницу и стал перебирать перья, выбирая, каким писать. Живых он к тому вечеру знал по спискам и человек шесть в лицо, а сел за тех, кого не видел никогда.

Тетрадь я забрал у него из-под руки на минуту и раскрыл на двух местах.

‐ Вот эти две мои. Дегтярёва и Ткачука.

‐ Почему?

‐ Я им уже писал своей рукой. Они мне ответили.

Он не стал спорить или уточнять уточнять. Взял карандаш, послюнил и вывел против обеих фамилий поперёк графы: «Соколов». Потом придвинул мне свой лист.

‐ Распишись вот тут. И раз в месяц докладывай, отправил или нет. Мне не для отчёта, просто чтоб не забыть.

Я расписался. Внизу листа он от себя приписал число. Коробка осталась у него на столе. Через неделю я увидел её там же: он держал в ней перья и огрызки карандашей, а адреса переписал в папку с завязками по алфавиту, и носил ее под мышкой всюду, даже к кухне.

Двадцать пятого привёз почту. Историю эту потом рассказывали всю зиму. Ковригин на третий день заметил, что сержант Ситников за столом прячет хлеб в карман и что писем ему нет с сентября. Спрашивать и утешать не стал: взял бумагу, съездил в дивизию, оттуда на обменный пункт полевой почты и нашёл там наш мешок, лежавший с середины октября. Мы сменили четвёртое поле, а в бумагах у них значились по старому.

Мешок привёз сам на студере, договорившись с шофёром за банку тушёнки, и вывалил его на стол в столовой.

‐ Ситников! Пять штук. Расписывайся.

Артём, чуть не спотыкаясь, подлетел, поставил подпись и ушёл с письмами за землянку. Вернулся через полчаса с красными ушами. Мать была жива, дед тоже, пасека стояла, ульев осталось четыре из девяти. Один дед держал отдельно и обещанного не отменял.

В тот вечер к Ковригину подошли трое, потом ещё двое. Спрашивали про запросы и денежные аттестаты. Он всем отвечал одинаково громко и каждому называл срок: к четвергу, к субботе, после первого.

Пахомыч, впрочем, оставался при своём мнении дольше всех и сказал о нём коротко.

‐ Орёт как на плацу. Ну ничего, зато слышно.

Снег лёг двадцать девятого и в этот раз не растаял. Поле за ночь стало белым и ровным, воронки обозначились сероватыми пятнами, и полосу с утра укатывали катком, который БАО приволок откуда-то ещё летом и до того дня держал без дела.

Кондрат в то утро стянул чехол с фонаря и обмёл его рукавицей.

‐ Командир, лючки закрывай. Снег наберётся, днём подтает, за ночь схватится, и утром у тебя элерон пойдёт как по песку. А виноват буду я.

Я в тот вечер отвечал матери Дегтярёва. Вопроса у неё было два, и на оба надо было отвечать честно. Про то, где это было, я написал, что могилы нет и машину не нашли, а место назвать могу. Описал как сумел и добавил, что если после войны она соберётся ехать, пусть напишет мне, дорогу я объясню.

Восьмого декабря нас подняли раньше обычного, а вылета не дали. Батя собрал всех у КП, подождал, пока перестанут переговариваться, и объявил, что полк уходит с этого направления.

‐ Куда, спрашивать не надо. Сам не знаю. Знаю, что на север своим ходом.

Ковригин к обеду уже сидел со списками. Он расписал, кто летит, кто идёт с эшелоном, что грузить в первую очередь и что бросить, если не влезет, и на каждый пункт завёл отдельную строчку. Пахомыч простоял над этим листом минуты три, потом ушёл и вернулся с вопросом, в какой графе у него значится наковальня.

‐ Ни в какой.

‐ Тогда впишите. Она одна на полк, второй такой не будет.

Наковальню вписали. Отдельным вопросом стал Патрон. Пёс к самолётам за полтора года притерпелся, но лететь ему было не на чем, а бросать его не собирались. Спиридоныч объявил, что повезёт его с термосами, и на этом разговор кончился.

Собирались трое суток. Землянки, которые копали в ноябре, оставляли чужим людям; Кондрат перед уходом снял с моей стоянки два кола и мотки проволоки, потому что на новом месте, по его словам, ничего не будет.

Перелёт разбили на два этапа с промежуточной посадкой. Первый прошёл ровно, и на промежуточном поле мы просидели полдня, дожидаясь погоды, а заправлялись из бочек, потому что заправщика у хозяев не было, он стоял на другом конце поля и не заводился.

Второй этап дался тяжелее. Верхний край облачности норовил спуститься всю дорогу. К середине маршрута мы шли на трёхстах, и Лапшин потерял группу в снежном заряде — вошёл в него вместе со всеми, а вышел один. Он сел на чужое поле у железной дороги и просидел двое суток, пока погода не позволила подняться. Прилетел сердитый и с полными карманами чужого табака.

Новое поле лежало юго-западнее Киева за большим селом. Это было обыкновенное колхозное поле, ровное и широкое, с остатками сгоревшего коровника на краю. Землянки нам достались готовые немецкие, но без печек, их увезли. Первые две ночи спали одетыми.

Печку добыл Ковригин. Он уехал в БАО с утра, просидел там полдня, вернулся с двумя железными печками, накладной на них и обещанием третьей к субботе. Ее привезли в понедельник.

Труб к печкам не полагалось. Пахомыч резал из немецких бочек, разворачивал на бревне и прошивал заклёпками, которые делал из гвоздей. Первую трубу он поставил себе, вторую нам, а с третьей вышла заминка: печка приехала другая, с патрубком шире, и труба на неё не села. Две ночи он ходил вокруг и объяснял, что печку эту делали не так и не те.

‐ Ты глянь, где шов. Шов у нормальной сзади, а тут сбоку. Значит, лепили из чего было.

Переходник он в итоге склепал. Наземный эшелон шёл неделю. Он прибыл девятнадцатого вечером, и первым с задка второй машины спрыгнул Патрон, ополоумевший от долгой езды. Обежал стоянку по кругу два раза. Клава потом рассказывала, что всю дорогу он спал на мешках, а на остановках стерёг термосы.

Спал я в те недели как убитый: ложился в чём был, накрывался чем придётся и отрубался. Ел за двоих. Спиридоныч второй черпак наливал всем без разговоров.

Пётр писал Маше каждый вечер, как и весь год. Она оставалась в сортировочном, рапорт её лежал где-то без движения, и говорил он об этом спокойно.

‐ Решает начальство, — он щёлкнул костяшками. — Она мне так и написала. Второй раз уже пишет одно и то же, только другими словами.

Пятнадцатого потеплело. Снег сошёл за три дня, и под ним оказалась не земля, а настоящее тесто. Поле, которое с воздуха выглядело нормально, вблизи превратилось в болото: сапог входил по щиколотку и вынимался с хлопком. Полосу отбили по самому гребню, где грунт был потвёрже, укатали. Она кое-как выдерживала, а всё остальное стало непроходимым.

С этого дня главной работой в полку стало вытаскивание машин. Настилы клали из чего придётся: из горбыля, плах разобранного сарая, снарядных ящиков, набитых глиной. Каждый капонир получал свою дорожку в две доски, и по ним самолёт не ехал сам, его катили. Восемь человек на машину: двое за плоскости с каждой стороны, двое на хвост, один впереди с доской наготове. На сто метров уходило четверть часа, и после каждой такой стометровки плечи гудели до вечера.

Гаврилов на третий день поскользнулся у хвоста и провалился в глину. Его-то вытащили, а сапог один остался в земле. Заболотный обошёл поле по краю с палкой, тыкая ею в грунт через каждые пять шагов.

‐ Держит? Не держит. А если по гребню? По гребню держит, пока не проехали трижды.

Он вытер палку о голенище и велел ставить машины ближе к полосе,вплотную, отменив собственное же рассредоточение.

Вылетать в такие дни получалось через раз. Полк вставал в четыре, механики грели моторы, лётчики сидели одетые, а потом приходило либо «отставить по погоде», либо «отставить по состоянию аэродрома», и разница между этими двумя формулировками была только в том, что крыли последними словами.

От безделья все стали дерганные. Кузьмин третий день подряд заводил разговор о том, что на Кубани грязь хоть и была, но нормальная, потому что высыхала за сутки, а эта не сохнет вовсе. Мезенцев с Гавриловым чуть не подрались из-за места у печки, и разнимал их Голубь.

Пахомыч в один из этих дней объяснил, что земля тут не такая, как у него дома. Там у них суглинок, а он хоть немного да держит. Сосед его, тот самый с колодцем, поставил в тридцать девятом на суглинке сарай без фундамента, и тот стоял добротно. А у другого соседа на такой же вроде земле повело за зиму.

Захарыч в те дни ходил мрачнее прочих. Он водил третье звено с сорок второго года и на земле не находил себе места.

Двадцать второго на поле явился приезжий из тыла дивизии, молодой, чистый, в новом полушубке. Стал объяснять у полуторки, что полк недорабатывает по количеству вылетов. В соседней части при тех же условиях налетали вдвое больше. Слушали его молча. Захарыч дослушал до конца, посмотрел на его сапоги, не тронутые грязью, и предложил ему посчитать, сколько времени полк тратит на то, чтобы протащить одну машину сто метров, а потом умножить это на двадцать. На этом тему и закрыли.

Ковригин к тому времени завёл порядок, который сначала раздражал, а потом прижился. Раз в два дня в одно и то же время он читал сводку вслух у кухни. Голос его доставал до дальних капониров, так что бежать никому не приходилось. К третьей читке на краю поля стали появляться бабы с детьми и старик с палкой из ближайшего села. Ковригин делал вид, что не замечает, а читать начинал, дождавшись, пока они подойдут.

Двадцать четвёртого началось наступление. Мы узнали об этом по гулу, который с утра стоял на западе и не прекращался, и по тому, что задачу нам поставили ещё в темноте. Погода была дрянь, но летали в тот день все.

С двадцать пятого пошло: прикрытие войск, сопровождение штурмовиков, разведка дорог. Наши шли вперёд быстрее, чем успевали тылы, и уже к тридцатому стало ясно, что мы серьезно отстаём от передка.

Двадцать седьмого мы с Артёмом пошли на разведку погоды. Это работа тихая и неприятная. Взлетаешь до рассвета один или парой и смотришь, что там на маршруте: где кромка, где видимость, где сыплет. Возвращаешься и докладываешь, а там уже поднимают или нет весь полк.

Кромка в то утро оказалась рваной. Над нашим полем стояла на трёхстах, километрах в двадцати западнее провалилась до полутора сотен, а дальше, уже за передком, вдруг разошлась, и в дыре была видна земля до горизонта, серая, мокрая, вся в полосах.

По дороге на юго-запад в направлении от нас шла колонна. Я развернулся и прошёл вдоль неё в стороне, считая. Машины парами, интервал ровный, между ними подводы, в голове что-то гусеничное. Насчитал до сорока и сбился, потому что колонна уходила дальше, за дымку.

‐ Берёза, я пятый. Дорога на юго-запад, движение большое, идут на запад. Голова у моста.

‐ Пятый, повтори по кварталу.

Я повторил. Артём в это время висел выше и правее и дважды коротко нажал кнопку, что означало у него: понял, вижу, я на месте.

Дома нас ждали. Батя выслушал, переспросил про голову колонны и поднял шестёрку через двадцать минут. Штурмовиков он вызывать не стал: пока заявка дойдёт, пока их выпустят по такой погоде, колонна будет уже за рекой.

Шли низко, под самой кромкой, и вышли на дорогу с юга. Голубь вёл, я шёл замыкающей парой, и весь подход занял одиннадцать минут, из которых десять мы висели над мокрыми полями с редкими скирдами и одной колокольней, которую я потом использовал как ориентир.

Первый заход получился как в учебнике. Колонна нас не ждала: машины стояли плотно борт к борту. Я взял вторую пару грузовиков от головы, дал длинную с двухсот метров и увидел, как из-под тента брызнуло. Артём работал следом, чуть правее, по подводам.

На втором заходе с обочины ударили сразу три точки: две малокалиберные и одна крупная из-за сарая у переезда. Трассы пошли навстречу медленно, как всегда кажется, и я вспомнил, что второй заход по одному и тому же месту нам запрещали ещё в сорок втором.

‐ Кама, хватит. Уходим.

Голубь произнёс это,не повышая голоса, и мы разошлись.

Я вышел вправо с набором, и в этот момент по машине ударило. Не сильно, но все же качнуло. Приборы держались. Мотор продолжал работать.

‐ Пятый, за тобой чисто.

Это была последняя фраза, которую я в тот вылет услышал. Дальше в шлемофоне не стало ничего: ни треска, ни фона, ни чужих голосов на соседней волне. Я щёлкнул тумблером туда и обратно, потом ещё раз, подёргал шнур у колодки. Тишина.

Потом потянул рукоятку, чтобы приоткрыть фонарь, не вышло. Я дёрнул второй раз, упёршись ладонью, и понял, что рельс погнуло.

Сидеть в закрытом ящике, из которого не выйдешь и в который никто не докричится, оказалось хуже, чем я думал.

Артём подошёл близко слева и глянул. Я показал ему на шлемофон и провёл ладонью поперёк горла. Через минуту он качнулся с креном. Атакованы сзади. Я дернул головой и увидел их сам: пара вышла из облачности сверху сзади, серые, с квадратными законцовками, и это были не «худые».

Уходить вверх мне было нельзя. Кромка висела в двухстах метрах над головой, а лезть в облачность без радио и с заклиненным фонарём я не собирался. Оставалось крутиться внизу, и это было даже к лучшему: «фоккер» тяжёл, на малой высоте в горизонтали с нами ему тесно.

Ведущий прошёл мимо, не достав, и рванул обратно вверх. Ведомый был более борзым. Он бросился за мной в разворот, и я дал ему затянуть себя ещё немного, а потом бросил машину в другую сторону так, что заскрипело, и в кабине потемнело по краям. Он проскочил вперёд и вверх, подставив брюхо.

Дистанцию я взял по кольцу: размах у «фоккера» десять с половиной, значит на полутора сотнях он должен упереться во второе деление. Дал одной длинной, с него сорвало кусок капота, и он потерял управление. Ведущий его дважды прошёл сверху, не заходя, и ушёл на запад.

Я выдвинулся вперёд и вправо. Артём понял и пристроился, домой мы шли двадцать пять минут. Садиться пришлось с закрытым фонарём и без разрешения с земли. На круге я покачал с крыла на крыло, показывая, что иду с ходу, не знал при этом, смотрит ли кто-нибудь. Красной с земли не дали, полосу освободили. Я потом допытывался, кто первым сообразил, и никто не признался. Полосу я видел через боковину, а не поверх борта. Сел жёстко, но по центру.

Открывали меня снаружи. Кондрат с мотористом били по раме, потом подсунули монтировку, и фонарь съехал с третьего раза, со скрежетом.

‐ Ты чего сидишь-то? Вылезай.

‐ Да сейчас я.

Осколок нашли за бронеспинкой. Он вошёл сзади снизу, разворотил приёмник, оборвал жгут к передатчику и на выходе погнул рельс фонаря. Кондрат вытряхнул из ящика горсть стекла и железа, подержал на ладони и сообщил, что это раньше было радиолампой.

Заболотный приехал через час, посмотрел, поковырял отвёрткой и увёз ящик с собой, пообещав поставить снятый с той машины, которую всё равно не поднимут раньше весны.

Дорога после нас горела в трёх местах, и вечером по ней работали уже штурмовики. Двадцать седьмую Кондрат вывел в тот же день.

Тридцать первого взяли Житомир. Сводку слушали у Ковригина всей толпой, и Кузьмин по обыкновению пытался сосчитать залпы, но их было плохо слышно.

Новый год мы встретили в хате. Ковригин сам об этом позаботился: обошёл село, нашёл вдову с двумя детьми, у которой печь была цела и просторно, договорился и на другой день привёз ей от БАО дров и керосину. Стол составили из двух, лавки принесли от соседей. Ёлку никто не рубил. Аркаша притащил сосновую ветку и воткнул её в гильзу от сорокапятки; на ветку повесили полоски от фольги и вырезанную из жести звезду, которую Пахомыч сделал за час.

Сто грамм разлили в двенадцать. Спиридоныч расстарался снова: были котлеты и отменная тушёная капуста с салом.

Дети хозяйки, мальчик лет шести и девочка постарше, сидели на печи и внимательно смотрели вниз. Артём часа полтора вырезал им обоим по самолётику из плекса, а потом ещё показывал, как надо держать.

Хозяйка весь вечер стояла в дверях и не садилась, сколько её ни звали. Муж её был на войне с сорок первого, а вестей нет с сорок второго. Ковригин записал себе фамилию на манжету, чтобы утром переписать в тетрадь.

Аркаша в ту ночь играл, но недолго и негромко, потому что дети спали. Лукин свою гармонь даже не принёс.

Тетрадку Аркаша завёл ещё летом на Курской дуге и с тех пор она заметно потолстела. Сшита она была из накладных чистой стороной внутрь. Он переписывал туда стихи из дивизионки, с чужих листков, на слух.

Второго января он сидел с ней у печки, и вокруг собралось человек шесть.

‐ Тут строчка не сходится, — Аркаша тыкал карандашом. — Мне так надиктовали, а по счёту слогов на один больше.

‐ Значит, тебе неправильно надиктовали.

‐ Надо будет узнать.

Кузьмин из угла заметил, что у него дома жена часто вырезала из газет и складывала в жестянку из-под монпансье. Потом попросил переписать ему одно и уточнил, что не для себя, а к письму приложить. Артём тоже попросил тетрадку, но никто так и не узнал, что и зачем он выбрал.

Шестого пришёл приказ по армии. Наградные, написанные Батей ещё за осеннюю работу, за Днепр и за ноябрь, дошли до армии и вернулись обратно списком. Раздавали у полуторки без строя, потому что строить полк в такую грязь было бы издевательством, да и через сорок минут двое уходили на задание.

Батя читал фамилию, человек подходил, брал коробочку и отходил. Ковригин стоял рядом с ведомостью и требовал расписываться.

‐ Ситников. Красная Звезда.

‐ Соколов. Красное Знамя.

Вот оно, не срезали на этот раз. Подавив вздох облегчения, я похлопал Артема по плечу. Он свою коробочку открыл сразу и потом весь день носил её в кармане, не привинчивая. Гимнастёрка была под комбинезоном, а его он снимать не собирался.

Кондрату дали медаль «За боевые заслуги», Клаве «За отвагу», Гаврилову Красную Звезду. Кузьмину пришло то же, что и мне, и он посмотрел на коробочку, потом расписался и ободряюще улыбнулся мне. Орденские книжки обещали к концу месяца.

Захарыч уехал десятого. Бумага на него пришла ещё в конце декабря, но с оказией и с погодой всё сложилось только к десятому. Уходил он в соседний полк дивизии, заместителем командира по лётной части.

Прощание вышло короткое, потому что за ним прислали У-2 и лётчик торопился засветло вернуться. Захарыч успел с утра побриться, а бритву потом оставил Кондрату, сказав, что там ему выдадут новую.

Он обошёл всех, каждому пожал руку, с Батей постоял отдельно. Аркаше он сказал что-то очень тихо, тот кивнул и отошёл к машине.

Уже у самолёта Захарыч обернулся.

‐ Ну вот теперь уже всё.

Так он объявлял после каждой своей кости в домино, сколько его помнили, и все настолько привыкли, что засмеялись до того, как поняли, что он сказал это правда в последний раз.

У-2 разбежался по полосе, оторвался, развернулся над полем и ушёл на северо-запад. Аркаша стоял и смотрел ему вслед дольше остальных. Кузьмин, проходя мимо, тронул его за плечо и ничего не сказал.

Вечером Батя вызвал Аркашу и объявил, что тот идёт ведущим пары. Аркаша ответил «есть», вышел, а через минуту вернулся и спросил, кого ему дадут. Дали сержанта из третьей эскадрильи, фамилию которого я в тот вечер не запомнил.

Третье звено Батя до весны оставил за собой. Фанерку он переписал в тот же вечер, и на ней впервые за долгое время не убавилось ни одной фамилии, а просто одна переехала в другой полк.

К середине января наступление встало. Немец подтянул с запада всё, что мог, и ударил под Винницей. Для нас это значило вот что: до сих пор мы гонялись за уходящим и с каждой неделей летали всё дальше, а теперь задачи пошли на юг, и там нас ждали.

Четырнадцатого поле раскисло окончательно, и полёты прекратились. Мы сидели в землянках, топили, чинили, играли, и всё это было бы даже неплохо, если бы не понимание, что где-то там сейчас происходит.

Кондрат в тот день перебирал свечи, все двадцать восемь, разложив их на чистой тряпке в порядке цилиндров. Накануне он менял тросы, а до того двое суток возился с фильтром, и на всё у него была одна присказка.

‐ Раз ты сидишь, я и залезу куда давно надо. В сентябре не дал, в октябре не до того. Теперь у меня неделю не полетишь, даже если небо откроется.

Спорить с ним было бесполезно.

Двадцать третьего января Батя вызвал меня одного и держал у себя минут двадцать. Разговор был не про то, как летать. Он спрашивал, кого я возьму шестым, кого поставлю в верхнюю пару и что буду делать, если у кого-то на маршруте откажет мотор.

‐ Поведёшь группу. Не пару. Привыкай.

Полк к тому времени перебрался восточнее, на площадку у большого разбитого имения, где уцелели каменные подвалы и половина конюшни. Полоса тут лежала на песчаном взгорке и держала лучше прежней. Это оказалось единственным её достоинством.

Обживались мы там неделю. В подвалах было сухо и холодно, как в погребе, и Пахомыч первым делом заявил, что жить в камне зимой хуже, чем в земле, потому что камень тепла не держит, а вытягивает. Печки перетащили туда же, вывели трубы в отдушины, и через три дня в подвалах можно было спать без шинели.

Хуже было с водой. Колодец у имения немцы завалили, и водовозка ходила к речке за взгорок, четыре раза в день. Мороки с этим хватало: дорогу разбили за неделю, прорубь за ночь затягивало, и шофёр каждый раз начинал с того, что рубил лёд. Сырую врач запретил пить, так что всё шло через кухню. Спиридоныч ругался с БАО через день, потому что у него и без того на плите места нет. Однажды он достал где-то вторую бочку и стал кипятить впрок.

‐ Была ничья, — сказал он. — Теперь наша.

Первый раз я повёл группу двадцать шестого на прикрытие войск, и всё прошло так буднично, что вечером я даже усомнился, была ли разница. Она обнаружилась на третьи сутки, когда «Берёза» дважды вызвала первого, а я промолчал, не привык еще.

Двадцать восьмого замкнули кольцо. Ковригин читал сводку у конюшни, стоя на ящике, и на слове «Звенигородка» кто-то сзади присвистнул. Названий этих никто из нас не знал, но карту у Заболотного видели все. Получалось, что кольцо небольшое и лежит от нас километрах в ста тридцати.

‐ Много их там? — спросил Гаврилов.

‐ В сводке не сказано.

‐ А по-вашему?

‐ По-моему, узнаем.

Пётр в те дни получил от Маши сразу три письма, шедших разными путями. Читал он их по порядку номеров и после третьего сидел довольный весь вечер: рапорт её всё-таки завернули, и оставалась она там же, где была.

‐ Начальство решило, — он щёлкнул костяшками. — Первый раз я этому начальству благодарен.

На полях ответного письма он в тот вечер нарисовал конюшню с проваленной крышей и подводу у входа. Артём в те же дни пришил себе с изнанки гимнастёрки под нагрудным карманом второй кармашек из шёлкового лоскута. На вопрос Гаврилова, что он туда собрался класть, ответил, ничего.

Задачу поставили тридцатого, Батя был краток как всегда. Окружённых снабжают по воздуху, площадка внутри кольца одна, ходят на неё в сумерках и в плохую погоду. Полку с завтрашнего дня работать по этим трассам.

А потом влез Заболотный со своей арифметикой.

‐ Сколько им надо в сутки? Тонн полтораста. Сколько берёт машина? Полторы, если не жадничать. Считайте сами, сколько рейсов.

Он снял очки, подышал на них и вытер подолом.

‐ А теперь считайте, сколько из них должны пройти мимо нас.

Батя дослушал и не перебил, из чего все поняли, что цифры он знал заранее.

Первый вылет по новой задаче я сделал первого февраля и никого не нашёл. Погода была такая, что смотреть особенно было не на что: кромка на четырёхстах, под ней дымка, земля видна пятнами. Мы отходили сорок минут по своему квадрату, дважды прошли вдоль предполагаемого маршрута, ничего не увидели и вернулись.

Пустой вылет дело обычное. Непривычным оказалось другое: за эти сорок минут я наговорил в эфир больше, чем за предыдущий месяц. Держи интервал. Не отставай. Второй, довернуть влево. Тюрин, где ты. К посадке я хрипел, а к вечеру у меня сел голос, и Спиридоныч, ничего не спрашивая, налил мне отдельно чего-то горячего с малиной.

Голубь на разборе ничего не сказал. Уже потом у капонира он прошёл мимо и остановился.

‐ Ты им объясняешь. Не надо так.

‐ А как?

‐ Скажи коротко по делу и молчи. Они не глухие, а пугливые. Когда ты в эфире всё время, думают, что ты нервничаешь.

Он пошёл дальше, потом обернулся и добавил, что это не упрёк, а то, что ему в своё время сказали точно так же.

Аркаша в те же дни возился со своим Тюриным.Тюрин был из третьей эскадрильи, попал в полк осенью, летал ровно и молча. Главная его особенность — он всё делал на полсекунды позже, чем нужно. Аркаша гонял его по земле: ставил два ящика, обозначая пару, и заставлял ходить вокруг, показывая, где тот должен быть на развороте. Со стороны это выглядело глупо. Кузьмин из-за угла конюшни наблюдал за этим с ухмылкой, а потом бросил Аркаше, что тот всё делает правильно и пусть не обращает внимания.

Второго февраля на разборе Заболотный показывал по карте, откуда они заходят, и говорил, что немцу тяжело: аэродромов подходящих мало, погода общая на всех, а возить надо каждый день без пропусков.

‐ У них логистика сыпется, — согласился я.

В землянке стало тихо. Батя поднял голову.

‐ Что у них сыпется?

‐ Подвоз. Снабжение. Оговорился.

Заболотный посмотрел на меня поверх очков и сказал, что слово, надо полагать, из новых, и что за бумагами он последний год не поспевает. На том и разошлись.

Шестого я завёл привычку, от которой потом уже не отказывался: перед вылетом собирал всех у своей плоскости и минуты три говорил, что делаем. Не как сражаться, а кто где идёт, за кем смотрит и что каждый делает, если меня не будет слышно.

Первые два раза это выглядело неловко: стояли, переминались, Кузьмин смотрел в сторону с выражением человека, который в полку с самого начала и слушает мальчишку. На третий раз он сам подошёл первым и встал ближе всех.

Восьмого мы их нашли. Шестёрку я собрал ту же: мы с Артёмом впереди, Аркаша с Тюриным справа сзади, Кузьмин с Лапшиным выше на четыреста. Взлетели в половине четвёртого, когда до темноты оставалось часа полтора, и пошли на юго-восток под кромкой.

‐ Кама-первый, я Берёза. В вашем квадрате прошли двое. Идут низко, курс сто десять.

‐ Понял, первый.

На этот раз я отозвался сразу. Мы срезали угол и вышли на них через семь минут. Их было пять. Шли они в размытом строю метрах на двухстах, крупные, двухмоторные, с застеклёнными носами. Не транспортные: под фюзеляжем у каждого висело по паре длинных обтекаемых контейнеров на бомбодержателях, и сбрасывать они их собирались, судя по всему, на парашютах, не садясь.

Я поймал себя на том, что уже долго молчу.

‐ Кама, вижу пятерых, слева ниже. Прикрытие пара сверху. Третий, свяжите верхних. Мы вниз.

Кузьмин ответил одним словом, и его пара пошла вверх. Дальше я сделал единственное, что мог придумать: развернул нас в сторону и прошёл выше них, не атакуя, чтобы зайти с носа. Заходить сзади на такую машину значит лезть под три ствола сразу. Спереди у неё один, и на встречных курсах он тебя вести не успевает.

‐ Второй, за мной. Зимин, Тюрин, пропустите нас и бейте задних.

Первый заход я сделал в лоб и чуть сверху. Всё сложилось быстрее, чем я успел испугаться. Он рос в прицеле рывками, я взял упреждение по кольцу, дал длинную с двухсот и увидел, как от левого мотора потянулась чернота. Мы разошлись так близко, что я в подробностях рассмотрел его остекление и человека за ним. Он не загорелся. Просто стал терять высоту, снижаясь ровно и без крена, и через полминуты плюхнулся на поле, снеся ящики под брюхом.

Второго взял Артём снизу сбоку длинной очередью по правой плоскости. Тот загорелся сразу от мотора до хвоста и пошёл вниз плоско, не разваливаясь. Артём в эфире не издал ни звука, и это было для него ново.

Я развернулся на второй заход и увидел, что строй у них рассыпался окончательно: двое отвернули на юг, один полез было вверх, к облакам, и передумал, потому что до них было далеко.

Аркаша с Тюриным зашли на задних, и тут Тюрин потерял голову. Задний бомбардировщик отвернул вправо и пошёл вниз, к самой земле, и Тюрин рванул за ним. Он поймал момент, у него получалось, гнал того над полем, и он уходил от нас всё дальше. А истребители у нас над головой всё ещё крутились с Кузьминым.

‐ Тюрин, назад.

Тишина.

‐ Тюрин, я первый. Назад. Он не твой.

Он вернулся. Не сразу, секунд через двадцать, и эти мгновения я запомнил лучше, чем оба захода. Оставшиеся двое ушли в дымку на юго-восток, и я не стал за ними гнаться. Кузьмин связал верхних намертво: ни один из пары к нам так и не пробился, и когда мы собрались, обе стороны разошлись без результата, что в тот день меня устраивало.

Домой шли шестёркой, и это было главное. А потом отказал компас, начал врать. Картушка стояла как приклеенная, потом дёргалась и вставала опять. Я минуты три не понимал, что происходит, потому что привыкаешь верить прибору. Густой снег пошёл минут через десять.

‐ Кама, я первый. Компас встал. Идём по времени.

Считать пришлось вслух, и хорошо, что рядом был Артём, который слышал и мог поправить. Другого способа не было: держишься за то, что помнишь, и меряешь дорогу часами, а куда тебя при этом сносит, узнаёшь только на месте.

Землю я видел кусками: то дорога, то посадка, то белое поле. Полтора часа, которые были у нас до темноты, кончились ещё в бою. Вывела нас насыпь. Одноколейка с разбитой водокачкой на повороте лежала от нас в шестнадцати километрах, и её мы за январь выучили лучше собственной полосы, потому что ходили вдоль неё каждый раз. Я довернул на водокачку, а от неё пошёл по насыпи, и она вывела куда надо.

Сели в темноте по одному с большими интервалами. Последним заходил Тюрин: с первого раза промазал и ушёл на второй круг, и эти три минуты все стояли на полосе и молчали.

Потом он долго стоял у своей машины и ни с кем не разговаривал. На разборе я про него не заикнулся. Сказал Аркаша, коротко и сам, не дожидаясь вопроса: что виноват он, а не сержант, потому что не проговорил заранее. Батя выслушал и распорядился, чтобы на завтра пара шла в том же составе.

С Тюриным я поговорил на другое утро у машины, и разговор вышел короткий. Я спросил, что он видел, когда пошёл за тем бомбардировщиком. Он ответил, что видел противника. Я уточнил, что кроме него, он подумал и честно ответил, что ничего.

‐ Вот и всё, что я хотел узнать.

Он ждал разноса и не дождался, и от этого, по-моему, ему было хуже. Аркаша потом доложил, что тот полночи не спал. Я ответил, что это его дело, а не моё, и что учить сержанта будет он, а не я.

Тот, которого я посадил на поле, упал в двадцати километрах на нашей стороне, и на другой день туда поехали. Ездили Заболотный с двумя мотористами, Ковригин по своей надобности, и я напросился.

Тряслись полтора часа на полуторке, и последние два километра шли пешком, потому что дальше проехать было нереально. Дорогу показывал мальчишка лет двенадцати из ближнего села.

Машина лежала на брюхе посреди чёрного мокрого поля, целая на вид, только со свёрнутым винтом и вспоротым брюхом. Экипаж взяли ещё вечером. Внутри пахло горелым и бензином, всё было выворочено пехотой, и по полю вокруг валялось то, что из неё вытряхнули.

Ящики под брюхом лопнули при ударе. В одном были патроны, в другом что-то в промасленной бумаге, а третий, самый лёгкий, оказался почтой.

Мешки лежали в грязи, часть разорвало. Письма были повсюду: белые, серые, синеватые, некоторые в вощёной бумаге, ветер гонял их по полю.

Заболотный обошёл машину кругом, залез внутрь, вылез и стал диктовать мотористу, что снять. Снимали приборы, генератор и часы с доски. Их Заболотный забрал себе лично, объявив, что они пойдут в мастерскую.

Ковригин стоял и смотрел на поле. Потом нагнулся, поднял одно письмо, повертел его в руках, отвёл на вытянутую руку, ничего не разобрал и положил обратно в грязь лицевой стороной вверх.

‐ Поехали, — велел он через минуту.

В машине по дороге назад он молчал, а на нашем поле, не заходя к себе, пошёл сразу в землянку и до вечера писал.

С десятого числа немец полез выручать своих снаружи. Полторы недели мы работали по четыре вылета, иногда по пять, и всё в дрянную погоду, между снежными зарядами. Немецкие танки шли навстречу котлу, наши двигались им наперерез, а над всем этим стояла февральская муть, в которой видишь лишь на два километра.

Тринадцатого нас подняли на прикрытие войск в такую погоду, что взлетать пришлось по одному с интервалом и собираться уже над облаками, куда мы выскочили как из воды. Наверху было солнце, ослепительное и совершенно ненужное, а внизу лежала белая вата без единого разрыва. Мы висели над ней сорок минут, слушая, как под нами кто-то кого-то просит помочь и не может объяснить, где он.

Пробиться вниз мы не могли: под облаками, по докладам, было двести метров и снег. Так и вернулись. Это оказалось хуже пустого вылета, потому что в пустом ты хотя бы никого не слышишь.

Спали урывками. Голос у меня сел окончательно, и Клава принесла завёрнутый в тряпочку кусок какого-то жуткого варева из мёда и лука, велела рассасывать. Пришла проверять на другой день.

‐ Меченый, ну как ты?

‐ Рассасывал, но пока ничего не изменилось.

‐ Врёшь. У тебя оно как лежало, так и лежит. — Она посмотрела на тряпочку, потом на меня. — Ты в эфире орёшь, а горло у тебя одно. Не дури.

С двенадцатого им стало некуда садиться. Площадку внутри кольца немцы потеряли, и груз начали кидать на парашютах. Сбрасывали ночью и в непогоду приблизительно. Из-за этого контейнеры находили где угодно, включая места, до которых окружённым было далеко. Один упал в километре от нашей полосы у канавы, его приволокли на подводе.

Разбирали всем полком. Внутри был бензин в плоских банках, консервы, галеты, что-то в тюбиках и упаковка с медикаментами. Спиридоныч взял консервы и унёс, ни с кем не советуясь. Пахомыч отделил парашют, объявив, что шёлк в хозяйстве не пропадёт, и сдержал слово: до весны из этого шёлка вышли подшлемники половине эскадрильи.

‐ Стропы отдельно смотай, — командовал он мотористу. — Стропа хорошая.

Ковригин потребовал составить опись и передать по команде. Опись составили, но парашют в неё не попал. Патрон в тот день утащил у Пахомыча моток строп и уволок его к землянке оружейников на свой склад. Стропу нашли к вечеру, размотанную по всему проходу, Патрон при этом лежал в середине и на людей смотрел с удовлетворением. Пахомыч сматывал её обратно двадцать минут и всё это время объяснял псу, что у того нет ни стыда, ни понимания, что такое тащить нельзя.

Семнадцатого началась метель. Она пошла с вечера шестнадцатого и к утру закрыла всё. Мы не летали ни в тот день, ни на следующий; полоса не просматривалась на треть длины, и стоять на ней было бесполезно. Именно в эту ночь окружённые пошли на прорыв.

Мы узнали обо всём только к вечеру и по кускам: сначала от связистов, потом от Ковригина, потом от шофёра, который ездил в дивизию и вернулся под утро. Вышли не все. Шли колонной и попали под танки на открытом месте у оврагов. Снег был такой, что ни свои, ни чужие ничего не видели дальше десяти шагов.

Восемнадцатого распогодилось, и мы прошли над тем местом. С четырёхсот метров было видно достаточно. Мы прошли один раз, и Батя, ведший в тот вылет группу сам, второго захода делать не стал.

Кондрат за эти три недели похудел заметнее, чем я. Он спал у машины, в яме под чехлом, потому что от подвалов до стоянки было идти двадцать минут по грязи, а поднимали нас в четыре.

‐ Ты не смотри, — сказал он. — Я летом отосплюсь.

Летом он собирался отсыпаться второй год подряд.

К двадцатому всё кончилось. Немцы перестали летать в ту сторону. Работы стало меньше, погода испортилась опять, и полк на несколько дней осел на земле. Пахомыч в один из этих дней объяснял мотористу, почему у соседей вечно чего-то не хватает.

‐ У них логистика хромает. Это когда подвоз есть, а порядка в нём нет.

Моторист покивал.

Я в тот вечер сидел у печки и считал по своей книжке, сколько за февраль вышло вылетов, и получалось сорок один. Я дважды сбился, потому что в конце месяца записывал уже не каждый день.

Ковригин зашёл ко мне с папкой и потребовал доложить по своей форме: отправил ли я за месяц те два письма, о которых договаривались в ноябре. Я отправил одно. Он записал, поставил число и спросил, почему второе не ушло.

‐ Времени не было.

‐ Его у тебя и в марте не будет.

Он закрыл папку, завязал тесёмки и ушёл. Второе письмо я написал в ту же ночь.

Пятого марта на юго-западе артиллерия била до полудня, мы в тот день не летали, потому что от полосы осталась одна укатанная кишка, и та расплывалась.

Ковригин прочитал у кухни сводку, в которой не было ещё ничего, кроме слова «наступление». Названия пошли на другой день, все незнакомые. Заболотный вынес карту, придавил по углам гайками и показал, где это.

‐ Отсюда досюда сто двадцать. За неделю уйдут.

Про неделю он угадал, а про нас нет. Танки ушли вперёд по земле, по которой едва ли могло пройти что-то, кроме них. Мы остались сидеть: взлетать с раскисшего поля ещё можно, садиться на него после дождя уже никак. Восьмого нас подняли один раз, и я привёз на колёсах по пуду глины, Кондрат отбивал её деревянным молотком до темноты.

К тому дню передок отодвинулся на сорок минут ходу: сорок туда, сорок обратно, на работу над квадратом оставалось десять минут. Успеваешь глянуть, да и всё.

Восьмого вечером Батя собрал лётчиков в хате у поворота.

‐ Вперёд уходит половина. Двенадцать машин и я. Механиков по одному на две. Барахла берём сколько влезет в два Ли-2. Объясняю сейчас, чтоб потом ко мне никто не шёл.

‐ А остальные? — Голубь стоял у притолоки.

‐ Остальные сидят тут и ждут, пока просохнет. Кому не нравится, пусть обижается молча.

Список он читал по фанерке. Мы с Артёмом, Голубь с Мезенцевым, Кузьмин с Лапшиным, Аркаша с Тюриным, Пётр с Гавриловым. Двенадцатым шёл сержант из третьей эскадрильи, которого приткнули Бате в ведомые.

Улетели девятого, в единственное окно за ту неделю. Шли низко под кромкой над землёй, которая вся блестела. Дороги угадывались по застрявшим на них машинам.

Площадку нам выбрали на длинном взгорке, рядом шла старая каменная дорога. По ней рулили, с неё же выходили на разбег, сворачивая на грунт в последний момент. Немцы поле портить не стали, зато взорвали водокачку и мост ниже села.

Кондрат прилетел вторым Ли-2 вместе с Клавой, её девчатами, ящиками и Ковригиным. Вылез побледневший и первые полчаса сидел, глядя в одну точку.

‐ Второй раз, командир, меня в этой американской бочке возят.

‐ Так ты не смотри в окно. И вообще, «бочку» эту как раз наши и делали.

‐ Все равно чувствуется, что не свое. А, ладно… — он махнул рукой и опустил голову, пытаясь отдышаться.

Бензин в бочках привезли эти же «дугласы», с этого началась морока на две недели вперёд. Свой заправщик стоял в ста километрах позади. Возили вёдрами и цедили через замшу.

Спиридоныча не было четыре дня. Кормились у танкистов, стоявших в селе, и я до сих пор помню тамошнюю кашу. На четвёртый день пришли наши грузовики, и первым с подножки слез Спиридоныч в своей засаленной телогрейке, следом свели меринка, у которого дрожали ноги.

‐ Где кухня?

‐ В Ольшанке, в канаве. Вытащим.

Вытянули её через сутки трактором, взятым у ремонтников за две банки тушёнки. Ужин в тот вечер был самый обыкновенный, но мы ели его молча, и почти все взяли немного добавки. Патрона привезли той же машиной. Он обошёл выгон по кругу и к вечеру занял себе место под навесом, где чинили плоскости.

С двенадцатого началась работа, ради которой нас сюда и посадили. Танки стояли впереди без горючего. Дорог не было, и им всё везли по воздуху: «дугласы» садились на площадку у Весёлого Кута, километрах в шестидесяти западнее нас, разгружались за полчаса и уходили обратно. Площадка была короткая с балкой по одну сторону. Немец про неё знал.

Батя ставил задачу коротко.

‐ Шестёрка. Висите над точкой всё время, пока они там. Не гоняться, вниз всем сразу не рваться. Ведёт Соколов.

Поднялись в девять двадцать, и через двадцать три минуты я увидел площадку сверху: полоса среди чёрного поля, три «дугласа» на земле и цепочка людей от них к дороге. Бочки катили вручную. У края поля их перегружали на волокуши из жердей, а брошенные подводы стояли вдоль дороги одна за другой, севшие по ступицу.

‐ Кама, я первый. Стали над точкой. Третий, ваш ярус тысяча восемьсот. Зимин, мы с вами внизу.

Я развёл нас так, чтобы кто-нибудь всё время смотрел на запад, и мы принялись ходить над этим пятачком по одной и той же кривой. Двадцать минут ничего не происходило. Потом подал голос «Граб».

‐ Кама, я Граб. С запада на вас четверо. Идут низко.

Низко означало, что нападать они не собираются. Их задача пройтись по земле, и я знал, во что превратится площадка, если они по ней пройдут: три машины с полными баками и люди с бочками на открытом месте.

‐ Понял. Третий, держи верх, что бы ни было. Второй, за мной.

Я пошёл вниз с разворотом, чтобы выйти им во фланг. «Худые» шли парами метрах на ста, и первую пару я взял в прицел раньше, чем они меня заметили. Дистанция ложилась скверно: я был выше и сзади под большим углом и не был особо уверен в упреждении. Дал длинную с трёхсот и промазал. Он рванул вверх и влево, ведомый за ним, и вот это было хорошо, потому что наверху поджидал Кузьмин. Вторая пара продолжала идти на площадку.

‐ Зимин, вторая пара твоя. Бей переднего!

Аркаша был правее и выше меня на полторы сотни, и он свалился на них почти отвесно. Я в тот момент выходил из своей атаки с набором и видел всё боком: как он подошёл сзади снизу метров на восемьдесят, дал короткую очередь. У переднего от левой плоскости отлетела панель и пошла кувыркаться. Тот завалился на крыло, ударился о землю плашмя и растёкся огнём по стерне метров на сто.

Тюрин при этом остался, где стоял. Не полез вниз за вторым, не потянулся вверх за первой парой. Я это отметил и промолчал. Кузьмин достал первого ведущего сверху, и тот уходил на запад с чёрной струёй от мотора. Гнаться за уцелевшей тройкой я не стал: «дугласы» ещё стояли, и бочки ещё катили.

Мы отходили над площадкой ещё двадцать минут. Транспортники поднялись один за другим, вытягиваясь у самой границы полосы. Последний прошёл над балкой так низко, что я решил, там он и останется.

‐ Кама, я Вьюк. Спасибо, ребята.

Голос был немолодой и очень усталый. Домой пришли все. Аркаша вылез, снял шлемофон и стоял, пока Кондрат не подошёл и не спросил, чего он ждёт. Тогда он пошёл к Тюрину и говорил ему что-то минут пять, а тот слушал и смотрел в сторону. Подтверждение пришло на второй день бумагой от танкистов, и Батя её читал вслух, чего обычно не делал.

Пятнадцатого и шестнадцатого лил дождь, и вот тут стало по-настоящему тошно: с юго-запада шли сводки одна лучше другой, а мы сидели по хатам.

Хозяйка, у которой стояли мы с Артёмом и Петром, была старуха лет семидесяти, сухая, с прямой спиной. Мужиков в доме не осталось. По вечерам она варила взвар и доставала сушёные груши из холщового мешочка, отсчитывая по штуке. Артём попросил ещё одну. Она объяснила, что это не её, а невесткино, вот та вернётся, у нее и спрашивать.

Шестнадцатого я сидел у окна и рисовал. Бумагу выдал Ковригин: пачку старых бланков, чистых с оборота. Взял он за неё заголовок для боевого листка и потребовал, чтобы там непременно был танк.

Сначала я нарисовал «Ласточку» с хвоста, как её видно от капонира. Потом Кондрата у неё на плоскости, и он вышел похоже, особенно спина. Потом взялся за третий лист и минут через десять обнаружил, что рисую дом.

Он был обыкновенный. Пять окон по фасаду, крыльцо сбоку, наличники, за домом сарай, а перед домом забор из штакетника, какого тут никто не ставил.

Я отложил карандаш и стал считать. Оставался год с небольшим. Крупные события я помнил: летом будет Белоруссия, дальше пойдёт Польша. Когда возьмут Одессу, весной или летом, в каком месяце, вспомнить не мог.

Год с небольшим. За полтора года до того дня я не умел ничего, кроме как держаться за ручку и не потерять ведущего, так что срок выходил немаленький. И тут до меня дошло, что впервые за всё это время я думаю не про завтрашний вылет.

Если доживу, то куда? Дом у Кольки Соколова был, и мать, я ей полтора года писал письма, ни разу её не видев. Приехать к женщине, которая ждёт сына, и стоять у неё в сенях. Об этом думать не хотелось, хоть такая картина и представлялась неизбежной.

В авиации остаться, пожалуй, стоило. Инструктором где-нибудь в тёплом месте, чтобы курсанты приходили такие же, каким пришёл сюда Артём, и чтобы их после шести недель никуда не отправляли.

‐ Ты крыльцо не туда поставил.

Пётр стоял за спиной с кружкой и смотрел на лист.

‐ Почему не туда?

‐ У тебя оно на закат. Зимой с той стороны наметает, будешь каждое утро откапываться. Крыльцо на юг ставят, если есть возможность.

Он сел на лавку и стал объяснять про пятистенок: где идёт капитальная стена, почему у отца на Придаче сарай стоял отдельно, и как это было неудобно всем, кроме отца.

‐ Ты нарисуй нормально, я Маше пошлю. Она такое любит.

Кузьмин слушал с другого конца лавки, где чинил перчатку, и в какой-то момент поднял голову.

‐ Вы бы это дело бросили.

‐ Какое?

‐ Дома строить. — Он перекусил нитку зубами. — Порадуешься, а потом вдвое горше.

Пётр щёлкнул костяшкой и не ответил. Кузьмин посидел ещё немного, потом достал из планшета свою рамку из плекса, посмотрел на неё против света и убрал обратно.

Восемнадцатого распогодилось, и пошло по три вылета. Девятнадцатого взяли Могилёв-Подольский, наши вышли к Днестру сразу в нескольких местах и в ночь на двадцать первое перебрались на тот берег на чём попало. Двадцать второго нам приказали перелетать снова.

Новое поле лежало километрах в пятнадцати от Днестра, у дороги, оно было немецкое: бетонная рулёжка, обрубки капониров, восемь сожжённых машин по краям. Полоса цела, землянок нет. Лётчиков положили в хате у дороги на соломе вповалку, Батя лёг там же у порога. Технари ушли к сапёрам в школу без крыши, накрыв угол брезентом. Клаву с девчатами хозяйка забрала к себе за занавеску.

Пахомыч приехал двадцать третьего и в первый же вечер объявил, что здешняя земля хуже прежней, потому что в ней камень.

‐ Ты возьми ком, разотри. Чуешь? Сохнет быстро, а держит плохо.

Двадцать пятого нас подняли в семь утра восьмёркой на прикрытие войск, шедших на Бельцы. Утро было ясное, первое по-настоящему ясное за месяц, и из-за этого всё выглядело чужим. Земля лежала бурая в проталинах, а по дорогам шли на юго-запад столько наших, сколько я за войну ни разу не видел.

Немец в тот день дрался всерьёз, потому что ему было куда отходить и надо было успеть.

‐ Кама, я Граб. Западнее вас, высота три, до шестнадцати. Идут на колонны.

‐ Понял.

Восьмёрку вёл я. Внизу мы с Артёмом и Пётр с Гавриловым, выше Голубь с Мезенцевым и Кузьмин с Лапшиным. Шли на трёх с половиной, и первым я увидел прикрытие: восемь точек выше и левее на солнце.

‐ Первый, я Голубь. Верхние мои?

‐ Твои. Мы по нижним.

Мы ринулись вчетвером наискось на группу, шедшую в правом пеленге. Это оказались «фоккеры» с бомбами под брюхом, их было девять.

Первого я взял сверху в четверть и промазал, он сбросил и ушёл подо мной вниз. Пётр прошёл справа сзади по второму, и тот сбросил не туда, куда собирался. Их работа была положить бомбы на дорогу, а они скинули их в поле.

Потом сверху надвинулись те, кого держал Голубь, и небо перестало быть просторным. Я тянул за одним, уходившим со снижением на запад, и почти достал, когда вывернул на солнце. Левый глаз помутился, и я моргнул, потерял этого «фоккера» на секунду и больше не нашёл.

‐ Первый, сзади! Первый, справа сзади, двое!

Голос был Тюрина. Я бросил машину вправо и вниз через них, потому что вверх было нельзя. Трасса прошла там, где я только что был. Прижало так, что по краям поплыло серым, выровнялся я метров на четыреста ниже.

Один из них проскочил, полез вверх разворачиваться, и в этот момент подставил мне брюхо. Считать я ничего не стал. Он влез в кольцо целиком, как в оправу, и я дал длинную вдоль борта от мотора. У него встал винт, машина осела, потеряла скорость и пошла к земле, вращаясь по горизонтали.

‐ Второй, я первый. Где ты?

‐ Справа выше. Я тут.

Собрались минут через шесть все восемь и пошли домой на двух с половиной, растянувшись. Вот тогда я и почувствовал в кабине бензин. Стрелка бензиномера стояла ниже, чем ей полагалось. Я смотрел на неё, потом на часы и не мог сообразить, когда это случилось: удара я не помнил.

‐ Кама, я первый. Пробит бак. Иду с вами, но если сяду раньше, не удивляйтесь.

Считал я вслух и кусками. До дома пятьдесят минут по прямой. Расход на этом режиме я знал примерно, а сколько уходит в дыру, непонятно. Стрелка падала не камнем, значит, протектор затянуло, но не насухо.

‐ Первый, я второй. У тебя течёт снизу.

‐ Сильно?

‐ Тянется как ниткой.

Я убрал обороты до тысячи четырёхсот и пошёл со снижением. Артём висел справа сзади и молчал. Последние двадцать минут я не думал ни о чём, кроме стрелки. Она давно лежала на нуле, а мотор всё работал.

Полосу я увидел с двенадцати километров. Сел с прямой, без круга, и на пробеге метров за сто до конца мотор чихнул и встал. Машина прокатилась ещё немного и остановилась поперёк собственного следа.

Кондрат полез под плоскость раньше, чем я открыл фонарь. Вылез оттуда с чёрными руками и сказал, что дыра одна снизу, в центроплане справа, и что протектор своё сделал, только поздно.

‐ Сколько там осталось?

‐ Сейчас сольём и посмотрим.

Слили. Он поставил ведро на бетон, посмотрел в него, потом на меня, потом опять в ведро.

‐ На четыре минуты. Может, на пять.

Двадцать девятую он нарисовал на другой день, разведя краску гуще обычного, и потом ещё раз прошёлся по нижнему лучу.

Двадцать шестого мы вышли на границу. Узнали раньше сводки от Заболотного: он приехал из дивизии в обед и рассказывал у полуторки, не снимая шинели, что ночью двадцать седьмая армия вышла к Пруту и что там уже стоят пограничники и ставят столбы. Слушали молча. Потом кто-то спросил, какие столбы.

‐ Полосатые, — сказал Заболотный. — Обыкновенные пограничные столбы. Они на этом месте с сорок первого года не стояли.

Вечером по радио читали приказ Верховного. Сначала кому он обращён, потом чем овладели: Днестр форсирован, взяты Бельцы, Фалешты и Глодяны, войска вышли на государственную границу по реке Прут на фронте в восемьдесят пять километров. Потом пошли номера дивизий, которым присваивали наименование Днестровских, и список был длинный. В конце объявили благодарность и назначили салют: двадцать четыре залпа из трёхсот двадцати четырёх орудий.

Кузьмин по обыкновению считал залпы вслух и сбился на шестнадцатом. Я стоял и вспоминал, что в учебнике про этот день была фотография: пограничный столб, рядом двое и подпись в две строки. Спиридоныч ушёл к котлу, не дослушав, и полночи там чем-то гремел. Утром выяснилось, что он напёк на всех оладий.

Двадцать восьмого нас водили на прикрытие войск уже за Бельцы. На обратном курсе я прошёл над той самой рекой, петлявшей между голых ветел, и с четырёхсот метров разглядел на нашем берегу свежий накат брёвен и людей около него. Река была узкая и мутная от паводка.

В тот вечер я решил, что теперь покатится быстро, и держался этой мысли до середины апреля. Двадцать девятого пришла бумага. Ковригин ходил с ней полдня, а к вечеру объявил, что тридцатого построение и чтоб все были в порядке. Кто в чём будет стоять, он потребовал доложить ему лично и завёл под это отдельный лист с росписями.

Порядок дался тяжело. Гимнастёрки за месяц по хатам и соломе стали такими, что их проще было выбросить. Утюг нашли в селе, чугунный на углях, у старухи, к которой Ковригин ходил договариваться про молоко. Она его дала под честное слово, а потом дважды приходила смотреть, цел ли. Очередь вёл Пахомыч по списку и никого не пускал вперёд, включая себя.

Сапоги были отдельной бедой. Гаврилов взялся тереть свои мокрой тряпкой и только развёз грязь по голенищу.

‐ Дай подсохнуть, потом щёткой, — я забрал у него тряпку. — По мокрому только вгонишь глубже.

‐ Так к утру не высохнет.

‐ Высохнет, если у печки поставить. Не вплотную только.

Пахомыч, стоявший тут же со списком, немедленно объяснил всем, что вещь эта давно известная и что у них на автобазе шофёры мокрые сапоги не чистили никогда, а сушили и обмахивали, и выходило лучше, потому что щётка конская.

Комдив прилетел тридцатого к одиннадцати на У-2 и минут десять разговаривал с Батей у самолёта, прежде чем идти к строю. Строились на бетоне у края. Полк собрался почти весь: вторая половина перелетела двадцать седьмого, когда их поле, наконец, схватилось, а наземный эшелон дотащился следом, так что стояли и механики, и оружейницы, и БАО. Ветер тянул с запада. От села подтянулись женщины с детворой и старик с клюкой, очень похожий на того, что ходил слушать сводки ещё под Киевом, и мне на секунду показалось, будто он шёл за нами всю зиму.

Патрон вышел из-за капонира, прошёл вдоль всей первой шеренги, хромая, никем не остановленный, и лёг слева у самого фланга. Комдив на него посмотрел и ничего не сказал. Сначала читали приказ по армии.

Воронову вышел второй орден Красного Знамени. Он шагнул, взял коробочку, вернулся и всю дорогу назад держал руки по швам, как первогодок.

Голубеву дали орден Александра Невского, наверное за декабрь. Этот я видел близко впервые: серебряный, с красной эмалевой звездой и профилем посередине, на солнце он блеснул как-то по-особенному.

Кузьмину вышел орден Отечественной войны первой степени. Тюрину, к общему удивлению, медаль «За отвагу», и Аркаша хлопнул в ладоши раньше всех.

Зимину и Заболотному дали по Красной Звезде.

Потом комдив взял второй лист, и Ковригин, стоявший сбоку, шагнул вперёд. Читали Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР. Число я не расслышал, после смотрел его в грамоте.

Прочитали моё имя целиком с отчеством, которое я за полтора года так и не научился считать своим. Дальше пошли цифры. Четыреста два боевых вылета, сто восемь воздушных боёв, двадцать восемь самолётов противника, сбитых лично. Двадцать девятая стояла на борту пятый день и в бумагу не попала, потому что писали ее в феврале. Об этом я в ту минуту и думал, больше ни о чём.

Я вышел из строя и прошёл двенадцать шагов. Орден Ленина оказался тяжелее, чем я ждал. Золото, белый барельеф посередине, и висел он на пятиугольной колодке под жёлтой лентой с красными кантами по краям. «Золотая Звезда» лежала отдельно, на вате: колодочка прямоугольная, под красным муаром, сзади штифт с гайкой. Грамоту комдив отдал последней, и её я сунул под ремень, потому что руки были заняты.

Комдив пожал мне руку и сказал что-то короткое, чего я не разобрал из-за ветра. Я козырнул и пошёл обратно.

Пётр стоял на своём месте, и, когда я встал рядом, он щёлкнул костяшкой большого пальца. Один раз, тихо. Больше он за весь строй не шевельнулся.

Потом объявили благодарность личному составу, и на этом кончилось. Разошлись быстро, потому что через сорок минут уходило дежурное звено.

Дырку в гимнастёрке я сделал сам, и криво. Гайка вмяла материю, звезда повисла углом.

‐ Погоди ты, — Кондрат отобрал у меня и то и другое. — Ты гвоздём что ли? Оно ж поползёт по краю, у тебя гимнастёрка сама на нитках держится.

Он вернулся через полчаса с двумя лоскутами кожи от старой краги, прорезанными аккуратно крестом. Один подложил с изнанки под штифт, второй под булавку колодки.

‐ Теперь сидит. Только гайку не тяни, а то материя лопнет.

Батя нашёл меня уже в темноте у капонира. Постоял, посмотрел на машину, потом на меня долгим просвечивающим взглядом, от которого мне всегда было неуютно.

‐ Третье звено с завтрашнего дня твоё. Я его с зимы за собой держал, хватит.

‐ Понял.

‐ Молодой у тебя там один с ноября. Двенадцать вылетов. — Батя застегнул шинель. — Списки на потери пишет командир звена. Своей рукой.

Вечером я перерисовывал дом набело на хорошем листе. Крыльцо на юг, сарай отдельно, наличники с прорезью, а забор всё-таки оставил, хотя Пётр и говорил, что штакетник у них не ставят, а плетут из лозы. Он подошёл, посмотрел через плечо и попросил дорисовать за домом грушу.

‐ Какую грушу?

‐ Обыкновенную. У нас во дворе стояла.

Третье звено я принял у Бати на подножке полуторки, и вся передача уложилась в четыре минуты. Фамилии, бортовые номера, у кого что не долечено. Про Косых он добавил отдельно, что тот с ноября, машины своей нет.

Косых был длинный сержант с большими кистями, которые он не знал куда девать, и с привычкой повторять два последних слова любой команды. Скажешь ему «идёшь справа сзади» — получишь «справа сзади». В школе за это, наверное, хвалили.

Летал он чисто и держался за ведущего будто их связали верёвкой. Третьего апреля я взял его на прикрытие войск вместо Артёма, у которого меняли шланги, и мы отходили пятьдесят минут без единого выстрела. На земле я спросил, что он видел.

‐ Вас видел, товарищ лейтенант.

‐ А кроме меня?

Он подумал и честно ответил, что ничего. Тогда я взял у Ковригина два бланка, положил перед ним карандаш и велел нарисовать землю, над которой ходили: дорогу, реку, где горело.

‐ Я не умею.

‐ Мне не картина нужна, просто набросай схему.

Рисовал он минут двадцать и сдал лист, на котором было всё: дорога, речка, село у поворота, лес. Нарисовал он это по карте, которую разглядывал перед вылетом, потому что речка у него шла не в ту сторону, а горевшего в то утро склада не было вовсе. Я положил лист на колено и ткнул в речку.

‐ Она у тебя куда течёт?

Он посмотрел, подумал и ответить не смог.

‐ А склад за селом горел до самого обеда. Его тут нет.

Я сложил лист и сунул в планшет, а на другой день дал ему такой же снова.

Наступление к тому времени выдыхалось. Четвёртого и пятого нас возили за Прут, на ясское направление, дальше пошли дожди, и по два вылета в день считалось много.

Двенадцатого Батя собрал всех у кухни и объявил, что уходим. Куда, он не назвал: маршрут был расписан по этапам, и дальше первой посадки нам знать не полагалось.

Наземный эшелон грузился двое суток и ушёл по железной дороге четырнадцатого; Ковригин расписал погрузку построчно, и наковальня стояла в списке выше половины имущества БАО. Летели тремя прыжками, с ночёвкой на втором поле, где нас накормили.

Двадцатого мы сели на новом месте. Земля тут была другая. С воздуха всё выглядело зелёным и ровным. Лес обступал поле с трёх сторон: сосняк, дальше ольха и то, что росло прямо из воды у болота.

Кондрат в этот раз вылез из транспортника почти нормальный: лёг на мешки, как закрыли дверь, и не вставал. Потянул носом и сообщил, что пахнет как в погребе. Аэродромной пыли тут не было, и дышалось намного легче.

Поле нам досталось хорошее: сухой песчаный взгорок с крепким дёрном. Землянки начали рыть в первый же день и на полуметре наткнулись на воду. Копали заново выше по склону, и всё равно к утру в яме стояла сырость, и местами просачивалась вода. Кончилось тем, что рыли на штык, а дальше наращивали стены и обваловывали снаружи, так что жильё вышло наполовину над землёй.

Режим Батя объявил ещё на посадке в трёх фразах, а полностью его читал Ковригин, когда собрался весь полк. Над своим полем не ходить. Круг не строить, садиться с прямой. За линию фронта только по приказу парами ниже трёхсот. Передатчик на перелётах и облётах держать выключенным, работать разрешалось только на боевом вылете и только по команде. Машины после посадки закатывать под сети и лапник, следы от колёс заметать. Дым от кухни до рассвета и после заката.

‐ Это как это так? — Спиридоныч встал с чурбака.

‐ Так. Обед готовить с ночи, держать в термосах.

‐ А если скиснет?

‐ Будет холодное и не скиснет.

Спиридоныч ушёл и долго еще ворчал, что кашу он готовил при трёх командующих и ни разу ещё в темноте.

Сети натягивали два дня, на кольях выше плоскостей, чтоб не ложились на киль, и вплетали лапник, меняя его каждые четыре дня: жёлтая хвоя видна сверху за километр. Ложных стоянок нам делать не велели. Зато в шести километрах за болотом стоял чужой ложный аэродром, и в первую же неделю немец отработал по нему двумя заходами. Мы слушали это из землянок.

Комары пошли к концу апреля и это было что-то с чем-то. К вечеру они вставали от болота столбом. Дымокуры жгли до темноты, потом гасили из-за того же режима, и дальше каждый спасался как умел: Артём завешивал вход парашютным полотном и всё равно вылезал утром в пятнах, я мазался тем, что выдал полковой врач, хватало этого часа на два. Спал я при этом как убитый.

Двадцать пятого подошёл наземный эшелон, шедший одиннадцать суток: Пахомыч, Клава с девчатами и Патрон, спавший всю дорогу на мешках. С ними прибыло пополнение — шесть человек, из них двое из училища, остальные после госпиталей.

‐ Ты пол не настилай сразу, — Пахомыч обошёл все землянки в первый же вечер. — Пусть выстоится. Настелешь по сырому, через неделю его выпрет горбом, и будешь ходить как по волне.

Клава объявила, что здешняя сырость хуже донбасской пыли, потому что пыль хотя бы видно, и велела снимать ленты каждый вечер и держать в ящиках на бумаге, а ящики подняла на чурбаки.

Двадцать седьмого перегонщики пригнали девять машин, и это был первый раз за год, когда их пригнали больше, чем мы потеряли. Заболотный в тот вечер считал вслух и остался очень доволен.

‐ Наличных тридцать одна. Исправных двадцать шесть, к субботе будет двадцать восемь. Лётчиков тридцать четыре. Разделите тридцать четыре на три. Разделили? Вот с этого дня у нас снова три эскадрильи, а не то, что было зимой.

Полк тогда работал не целиком: половина сидела на раскисшем поле, половина уходила вперёд с двенадцатью машинами. Задачу ставил Батя, разбор вёл он же, и никто не задумывался, что вообще-то это работа не командира полка.

Двадцать восьмого поехали за дровами. Печки понадобились не для тепла, а на просушку: отсыревало всё за двое суток. Лес нам показали за третьим поворотом, там же рядом оказалось то, что осталось от деревни.

Стояли печные трубы восемь или девять, я не считал, и между ними росла трава по колено. Сгорело это не вчера, судя по тому, как всё осело. Мы бы проехали мимо, если бы Гаврилов не заметил дым.

Он шёл из-под земли метрах в двухстах от труб у самой опушки. Там были вырыты землянки, и в них жили. Вышел старик, за ним две женщины, потом из-за них выглянули четверо детей. Старик подошёл к полуторке и первым делом спросил, не мы ли будем пахать.

‐ Мы не пахать, отец. Мы за дровами.

Он кивнул, будто так и думал, и объяснил, что земля тут хорошая, сеять надо сейчас, а семян нет и лошади нет, и что хочет знать он одно: начинать или опять всё побьют. Женщины стояли и слушали.

‐ Начинайте, — я не стал ничего добавлять.

Пахомыч отгрузил им два мешка угля. Спиридоныч назавтра послал туда с оказией соли. Пилили до темноты, взяли сушняк по краю вырубки, свалили одиннадцать штук и раскряжевали на месте. В прошлой жизни у меня после часа с бензопилой отваливались руки, а тут я к концу дня ещё и грузил. Назавтра ничего не болело, кроме зашитого бедра.

Двадцать девятого пришли бумаги. Их привезли пакетом из дивизии вместе с новыми позывными станций наведения. Ковригин сначала держал лист на вытянутой руке, а потом дал мне, чтобы я прочитал вслух.

Батя стал майором. Бумага на него лежала где-то с января, и Ковригин её выкапывал полтора месяца, при том что наградные на весь полк Батя пишет сам от руки. Погоны нашлись не сразу; он ходил в старых ещё два дня, потом Кондрат взял у него гимнастёрку и перешил всё вечером при коптилке.

Заодно он забрал и мою, повертел, посмотрел на просвет и остался недоволен.

‐ Кожа села. Я говорил, гайку не тяни так.

Лоскуты от старой краги он выделил ещё в марте. Теперь вырезал новые, побольше, и заставил меня стоять рядом, пока пришивал. Ниже в том же пакете шло присвоение очередных званий, и в этом списке я был старшим лейтенантом. Приказ подписали двадцать первого марта, а шёл он до нас пять недель, так что на построении я уже был им, сам того не зная.

Тогда же принесли письмо от Тищенко. Ночи у них стали короткие, светает к трём, за ночь выходит вдвое меньше, а последний раз он возвращается уже посветлу и от этого злится. Свой ноябрьский вопрос про истребители он в этом письме не повторил.

В тот же вечер я отчитался Ковригину по своим двум фамилиям по форме и с датами. Матери Дегтярёва отправлено двенадцатого апреля. Матери Ткачука ушло ещё в марте, и ответа не было: она в прошлом письме спрашивала, что случилось с тем, кто писал ей раньше. Я не стал отвечать ни тогда, ни теперь. Ковригин вписал обе даты в графу и напомнил, что срок следующего доклада к десятому.

Поздно вечером на фанерке у штабной землянки появился приказ по полку, и в нём было три фамилии. Голубь принимал первую эскадрилью. Двоих из пополнения расписали по звеньям, и одного, того, что после госпиталя, отдали мне.

Голубь стоял у фанерки вместе со всеми, прочитал, отошёл и до конца вечера к этому не возвращался. За ужином его спросили, как оно теперь. Он ответил, что теперь ему ещё и бумаги писать, и попросил передать соль.

Двадцать восьмого над нашим районом впервые прошла «рама». Тридцатого в четыре утра меня поднял посыльный.

В штабной землянке горела коптилка, и над картой стояли Батя и Заболотный. Третий день она ходила одинаково: не над полем, а восточнее по большой дуге и уходила всегда в одну сторону.

‐ Пойдёшь парой, — Батя ткнул карандашом в карту. — Не звеном. Пара, и всё.

‐ Понял.

‐ Радио включишь, когда увидишь. Не раньше. И сделай так, чтоб она упала у нас.

Заболотный подтянул карту к себе.

‐ Если она сядет на той стороне, они посмотрят плёнку. А если она упадёт тут, никто ничего не узнает. Разница вам понятна?

Мы с Артёмом взлетели в пять двадцать, ушли на восток низко над лесом и полчаса болтались над болотом на восьмистах, набирая и снова снижаясь, чтобы не висеть на одном месте. Солнце вышло из-за леса и легло слева, и я развернулся так, чтобы оно не мешало.

Рама вышла ниже нас из дымки над самой водой. Я пошёл вниз, довернув на солнце, чтобы подойти сзади и снизу под балку, куда стрелку не достать. Она развернулась мне навстречу с креном, который на истребителе не повторишь, и я проскочил под ней, а надо мной потянулась трасса.

‐ Второй, я первый. Она вертится. Я не достаю.

‐ Понял.

Мы пробовали ещё дважды. Оба раза она уходила в вираж, нас выносило наружу за счёт скорости, и на третьем заходе о правую плоскость ударило коротко и звонко. Стрелок работал спокойно, короткими, и в четвёртый раз попал бы куда надо.

Тогда я развёл нас по разные стороны от неё.

‐ Второй, я первый. Держись слева и низко. Не стреляй. Я захожу справа сверху.

В ответ он дважды щёлкнул кнопкой. Я подошёл справа и сверху, дал короткую с большой дистанции и потянул вверх, не доводя атаку. «Рама» сделала то, что делала весь этот час: развернулась навстречу тому, кто её атакует. Только я был уже наверху, а изнутри её собственного крена, снизу слева, выходил Артём.

Он подошёл на полутора сотнях, я сверху видел его и держал палец на кнопке, зная, что мне отсюда не достать.

Он дал длинную вдоль гондолы. Стекло разлетелось. Она перевалилась через крыло, зацепила левой балкой воду и пошла по болоту плашмя, поднимая чёрную стену. Дыма почти не было.

‐ Первый, я второй. Она села.

‐ Вижу. Домой.

Сапёры добрались туда к обеду по гати и привезли кассету с плёнкой, мокрую и целую, а с ней фотоаппарат, который Заболотный немедленно унес в мастерскую.

Кондрат к обеду уже стоял у борта с открытой банкой и с кистью. Ему объяснили, чей это счёт. Он постоял, закрыл банку и ушёл, а вечером я слышал, как он объяснял мотористам, что командир нынче работал не на себя.

Первого мая Ковригин прочитал у кухни приказ Верховного. В перечислении зимних дел среди рек стоял Прут. Кузьмин дослушал до конца и заметил, что про нас там не так-то много.

После обеда я пошёл к Бате. Вопрос был простой: Косых пятый в звене при четырёх машинах, ходит через раз и от этого не растёт. Батя выслушал не перебивая и показал карандашом куда-то мимо моего плеча.

‐ К Голубеву иди. Это теперь его.

Голубь сидел у землянки оружейников на бревне и разбирал слипшуюся пачку ведомостей, держа их на весу.

‐ Ты её сколько раз атаковал? — спросил он без выражения, когда я уже было открыл рот, чтоб решить про Косых.

‐ Четыре.

‐ Много. — Он подобрал три стреляных гильзы и выставил их на доске в ряд, потом переставил крайнюю за среднюю. — Вот это она делает всегда. Ты знал?

‐ Знал. — под его испытующим холодным взглядом мне стало здорово не по себе.

‐ Ни черта ты не знал, раз трижды подряд лез на неё одинаково. На четвёртый сделал правильно. Только больше не тяни, бак не резиновый.

Про Косых он выслушал молча, глядя на свои ведомости.

‐ Он ничего не видит, кроме ведущего.

‐ И не увидит, пока летает раз в неделю. — Голубь отряхнул колено и поднялся. — Машину ему дадут в конце месяца, я поставил его в заявку. А пока дай ему пару. Не себя, а пару. Чтоб рядом был человек, за которого страшно.

Разбивать пару, сложившуюся с зимы, я не стал. Решил через день брать его вместо Артёма. Тот на это ничего не сказал, только в такие дни приходил на стоянку раньше всех и торчал у моего капонира, пока мы не садились.

В тот же день нам дали баню. Ставили её до этого сами: готового сруба не нашлось, целой деревни рядом не было. Пахомыч взял двух механиков, свалил десяток сосен и срубил её за шесть дней, невысокую, вросшую в склон. Каменку сложили из битого кирпича от печных труб, дверцу приспособили от немецкой печки. Полок вышел в один ярус, зато во всю стену. Топили по-чёрному и потом полчаса выветривали.

Воду грели в двух бочках. Веники Пахомыча наконец кончились. Он достал их из-под нар, где они переезжали с августа сорок второго, развязал, и первый же рассыпался у него в руках трухой. Второй тоже.

‐ Это климат, — объявил он в пространство. — Тут сырость, а потом сушь. Они у меня в Дубровке как новые лежали.

Кругом стоял березняк, и лист на нём только развернулся мелкий и клейкий. Артём с Гавриловым за час наломали на весь полк. Пахомыч смотрел на них с сомнением и заметил, что резать надо после Троицы, но взял.

Ковригин прибил у входа лист с графами и объявил, что расписываться будем после, а не до.

‐ Почему после? — спросил подошедший Петр.

‐ Потому что вдруг вы сперва распишетесь, а потом очередью поменяетесь.

Пошли партиями по восемь. Я забрался на полок, Кузьмин устроился рядом и подпевал что-то мелодичное себе под нос. Косых вымылся первым, а потом стоял в предбаннике одетый, ждал остальных.

Вечером Аркаша достал гармонику. Стихи он переписал в тетрадь ещё в марте из дивизионки, а мелодии у них с Лукиным оказались разные: Аркаша привёз свою зимой от связистов, Лукин свою от танкистов на Днепре, и каждый держался за собственную. Гаврилов сказал, что может где-то есть и третий вариант, который будет получше их.

‐ Так это ж печатали без нот, — Аркаша листал тетрадь. — Слова есть, а чья музыка, никто не знает.

Кончилось тем, что Лукин заиграл свою, Аркаша через восемь тактов подхватил, и спорить стало не о чем. Песня была любимая многими, про огонёк в окне, который девушка не гасит, пока её парень на фронте. Слушали человек двадцать, и Спиридоныч стоял у котла с полотенцем через плечо и не уходил.

Рисунок дома я к тому дню переделал, чтоб было все, как Петр просил: крыльцо на юг, сарай отдельно, наличники с прорезью и груша за домом. Пётр посмотрел его на свету, свернул трубкой и ушёл в землянку писать письмо.

С пятого мая по ночам пошли эшелоны. Днём на дорогах не было никого. Движение через станцию Гряда в двадцати километрах восточнее шло ночью. И с рассветом всё это надо было куда-то девать: в лес, под сети, в балки, куда днём никто не заглядывал.

Косых к тому времени сдал мне четырнадцать листов. На последних у него появились стрелки, река шла в правильную сторону, да и сам стал держаться увереннее.

Двенадцатого мая в семь утра «Вяз» дал нам работу. На Гряде под разгрузкой стояли три эшелона, и с запада на них шло восемь «лаптёжников» под прикрытием. Подняли шестёрку. Ведущим я, слева Артём, за нами Аркаша с Тюриным, замыкали Кузьмин с Лапшиным. Косых остался на земле: на такую работу я взял тех, кто ходит парами с зимы.

Встретили их километрах в десяти от станции: строй пеленгом ниже нас и четвёрка «фоккеров» выше и сзади.

‐ Кама, я первый. Третий, верхние ваши. Мы по нижним, сверху.

Кузьмин пошёл вверх, а мы вчетвером свалились на пикировщики раньше, чем те начали заход. Первого я догнал сзади и снизу из-под хвоста куда стрелку не довернуть, и дал с полутора сотен по правому крылу и мотору. С него посыпались мелкие куски, он завалился вправо и выпал из строя вниз. Второй сбросил в поле, не доходя до станции.

Дальше стало теснее. Сверху пришли «фоккеры»; Кузьмин придержал не всех, и один прошёл через нас насквозь, стреляя на ходу.

‐ Первый, снизу справа один!

Голос был Лапшина, и снизу справа действительно лез «фоккер», решивший подойти оттуда, где я его не увижу. Я перевернулся через крыло и ушёл под него вниз. Но «фоккер» успел рвануть вперед и выше. Я дал вдогон, не попал и отпустил.

Аркаша в это время догонял «лаптёжника», уходившего на запад со снижением. Настиг он его над лесом и сбил чисто с полусотни метров. Эшелоны на Гряде не тронули: одна бомба легла в тридцати метрах от четвёртого пути, порвало провода, и всё.

Тот, которого я взял в начале, до земли дошёл. Нашли его к вечеру в трёх километрах от станции в болоте: пятно и масло на воде, обломков со дна не достали. В дивизии решили не записывать.

Домой пришли вшестером. У Артёма насчитали шесть пробоин по левой плоскости, три из них насквозь, все они предназначались мне. Батя вечером сел писать на него наградной.

Разбор в этот раз вёл не он. Голубь развесил на доске схему, нарисованную от руки, и гонял нас по ней сорок минут: где была четвёрка прикрытия, почему Кузьмин отпустил двоих, зачем я тянул вдогон, когда уже было ясно, что не достаю. Батя стоял сзади у входа и не вмешался ни разу. Один раз он открыл рот, и Голубь, не оборачиваясь, сказал, что сейчас дойдёт и до этого.

Косых встретил нас у стоянки с бланком в руках. Пока нас не было, над полем прошёл на большой высоте немецкий разведчик с юга на север, а потом отвернул на запад. Косых записал время, курс и высоту, как сумел, а сверху нарисовал лес и болото с тем самым ложным аэродромом. Всё было на месте.

‐ Он туда смотрел, товарищ старший лейтенант. Он два раза над ним прошёл.

‐ Хорошо. Отнеси Заболотному.

‐ Заболотному, понял.

Он побежал через поле, размахивая листом, а Патрон, который забросил гильзы и таскал к землянке оружейников уже еловые шишки, поднялся и захромал следом.

Вторая половина мая прошла так, будто нас тут и не было. За линию нас не пускали. Работали над своей стороной: прикрытие района, дежурное звено с рассвета, изредка перехват одиночного разведчика, который приходил на семи тысячах и уходил до того, как мы до него добирались. В воздухе полк держал столько же машин, сколько в апреле, притом, что на земле их стало вдвое больше.

Двадцать восьмого перегонщики пригнали ещё четыре. Одну отдали Косых, он обошёл её три раза кругом, потрогал хвостовое колесо, потом заглянул под капот, где всё равно ничего не понимал.

В тот же день Аркашу с Тюриным перевели во вторую эскадрилью: её разворачивали заново с конца апреля и брали туда по готовой паре из каждого звена. Аркаша сходил выяснить к Голубю, потом к Бате и вернулся собирать вещи.

Счет у меня до этого не сходился. На четыре машины приходилось шесть человек, из них двое безлошадных — Косых с ноября и Ремизов с апреля, которого после госпиталя и не выпускали в воздух. Теперь стало четверо на четыре.

Ремизова я поставил Косых в пару в тот же вечер. Ремизов пришёл с наземным эшелоном в конце апреля, до нас воевал полтора месяца в другом полку, был сбит на девятом или десятом вылете и с марта лежал. Осколок вынули из-под лопатки, рука поднималась не до конца, и каждое утро он шагал пальцами по косяку вверх насколько мог, как ему велели в госпитале.

‐ Летал когда последний раз? — спросил я.

‐ В марте. Двадцатого. Нет, девятнадцатого, двадцатого я уже в санитарном ехал.

Косых на назначение отреагировал так, что я не мог понять, доволен он или нет. Он посмотрел на Ремизова сверху вниз и спросил, какого тот года.

‐ Двадцать четвёртого.

‐ Двадцать четвёртого, — повторил Косых. — Я двадцать третьего.

На этом старшинство было установлено, и дальше он гонял его по стоянке два часа, показывая на ящиках то, что Аркаша когда-то показывал Тюрину.

Голубь наблюдал за этим от землянки оружейников, где сидел со своими ведомостями. Теперь он располагался там каждый вечер: комэск пишет вдвое больше бумаг, чем командир звена, и Голубь делал это так же, как летал — молча и не отвлекаясь.

Летнее обмундирование привезли в начале июня, и полк на два дня сел за иглу. Гимнастёрки пришли новые, но не на всех, и старые надо было привести в порядок, потому что Ковригин объявил, что летом смотреть будут строже, а на кого именно, он не уточнил. Подворотнички резали из простыни, которую он же и выпросил в БАО. Сапоги были у всех разбиты после весны.

Пахомыч сидел на чурбаке с колодкой между колен и работал дратвой, отпуская советы через плечо. Кузьмин чинил своё сам, ниткой в четыре сложения, перекусывая её зубами и глядя на шов против света.

Ремизову сапоги достались на размер больше. Он честно наматывал портянку в два оборота, но нога всё равно гуляла.

‐ Ты не портянкой набирай, — Кузьмин отобрал у него сапог и заглянул внутрь. — Ты стельку положи в два слоя, войлок под пятку. С портянкой за час собьёшь ногу.

Стельку он ему вырезал сам ножом по чурбаку и оба слоя прошил по краю. Клава резала из немецкого кожаного чехла нашивные заплаты на локти, взамен ничего не просила, просто велела не мешать.

Я в те два дня подшил свою старую гимнастерку, в которой стоял на построении в марте, и обнаружил, что ткань на груди держится больше на кружках из кожи, которые мне вырезал Кондрат.

Немец за весь июнь наше поле так и не нашёл. Зато по чужому макету за болотом отработал в первой половине месяца ещё трижды, и мы каждый раз слушали это из-под лапника и считали заходы.

Комары к июню перешли из бедствия в разряд погоды. Полковой врач выдал какую-то мазь, которую он называл заумным словом, а Спиридоныч — дёгтем с кремом. Хватало её на полтора часа. Пахомыч как-то сказал, что его комар не берёт по причине сорока лет курения, и соврал: утром у него на шее было столько же укусов, сколько у всех.

Одиннадцатого июня пришла первая настоящая гроза. Шла она с запада, и на поле собрались все, кому не надо было работать. Над лесом стояла чёрная стена с рыжим низом, и внутри нее то и дело вспыхивало.

‐ Успеем машины дочехлить? — Заболотный держал очки в руке и щурился на запад.

Я посчитал от вспышки до звука. Вышло около двадцати.

‐ Километров семь. Минут десять у нас есть.

‐ Это откуда семь?

‐ Считаешь до грома и делишь на три. Три секунды — километр.

Он снял очки, вернул их на нос и дёрнул дужкой с проволокой. Потом сходил в землянку, вынес карту, нашёл на ней озеро с той стороны и сказал, что до озера как раз семь, а значит, гроза сейчас над ним.

Накрыло нас через двенадцать минут. Дочехлили всё, кроме двух машин у дальнего капонира, и с этого дня Заболотный считал грозы сам.

К середине июня стало ясно, что я ошибся. С весны я был уверен, что летом сорок четвёртого будет Белоруссия. Масштабная операция, названная именем полководца. Я решил, что начнётся это в первых числах июня, ведь это начало лета.

Первые числа прошли. Затем десятое, пятнадцатое. Ночью через Гряду тянулись составы, днём на дорогах пусто, а мы чехлили машины, меняли лапник и штопали локти. К двадцатому я перестал ждать и начал думать, что перепутал год.

Сколько там было наших дивизий, я не помню. В учебнике было страницы полторы текста, и мне запомнилось фото, на котором пленные шли колонной по мостовой, а по краям стояли люди и смотрели.

Шестнадцатого мы ездили в лес и привезли оттуда две пилотки земляники. Ехали за жердями для настила под сети, а земляника попалась по дороге на старой вырубке, где солнце достаёт до земли. Артём увидел первым и заорал так, что Спиридоныч, дремавший в кузове, подскочил. Собирали в пилотки, потому что больше не во что.

На обратном пути мы завернули к деревне, от которой остались одни трубы. Земля за землянками была вспахана и зеленела, полоса шла ровная, длинная, огибая обгорелый угол.

Старик вышел к машине сам. Пахал он на себе вдвоём с невесткой, потому что лошади так и не было, а семена выменяли в соседней деревне. Взошло, по его словам, хорошо. Он сказал это и бережно потрогал ближний стебель. Большую часть ягоды мы отдали детям.

По вечерам у нас теперь читали стихи, и я к этому оказался не готов. Началось с того, что Аркашину тетрадь взял почитать Ремизов и попросил переписать себе три штуки. Тетрадь пошла по рукам. По вечерам в землянке стояла тишина, какой там сроду не было, — сидят и скрипят.

Аркаша бдительно следил, чтоб чего не попортили и спорил из-за одного слога, доказывая, что в дивизионке напечатали неправильно и что он слышал, как читали по-другому.

‐ Тут «и» лишняя. Без неё ложится, а с ней спотыкаешься.

‐ Так напечатано же.

‐ Мало ли что напечатано. Наборщик тоже человек.

Двадцать второго нас собрали в третьем часу дня. Батя стоял у карты, придавленной по углам всё теми же гайками, и говорил минут пять. Дивизия переходит на боевую работу с завтрашнего дня. Радио на перелётах держать выключенным до последнего. Готовность номер один с трёх ноль-ноль. Дальше пошли высоты, ярусы, позывные и время смены, я записывал, а сам приметил число. Двадцать третье, значит.

‐ Соколов.

‐ Я.

‐ Пойдёшь ведущим восьмёрки. Смена сорок минут, потом вас меняют. Не увлекайся. — На последней фразе Батя посмотрел на меня на этот раз мельком без прощупывания.

По итогу двадцать третьего мы никуда не полетели. С рассвета с северо-востока шёл гул, ровный и далёкий, к обеду стало понятно, что там началось. У нас было пусто. Подняли одну пару над своим районом, она вернулась ни с чем, и до вечера полк простоял в готовности. Батя ходил вдоль стоянки и ни с кем не разговаривал.

Ночью я не спал, и не я один. Часов с одиннадцати над нами пошли на запад У-2. Шли не строем и не группой, а вразнобой поодиночке, с промежутками в минуту-полторы, и это тянулось всю короткую ночь без перерыва. Мотор у них слышно долго: сперва подходит, потом будто висит над головой, удаляется, и не успевает затихнуть, как уже подходит следующий.

Тищенко писал в мае, что ночи стали короткие и что за ночь у них выходит вдвое меньше, чем зимой. Я лежал и считал их. На четвёртом десятке сбился. Если он и был там, я не мог этого узнать.

В четыре утра туман поднялся по грудь, а сверху над ним было чисто. С трёх ноль-ноль мы сидели одетые. Часов с четырёх с востока слышалась артиллерия, и это было не как под Прутом и не как в марте: тут били сплошняком без пауз.

Нас не подняли ни в шесть, ни в семь, ни в девять. Туман осел на кустарник, а выше шла рваная облачность метрах на двухстах. Штурмовиков над передним краем не было слышно — значит, сидели на месте и они. Спиридоныч, впервые за два месяца получивший право развести огонь при свете дня, варил и был до того доволен, что даже никого не ругал.

В двенадцать облачность как будто сдуло. Не то чтобы разъяснило совсем, но верх поднялся на девятьсот, и в просветах проглянуло солнце. Через двадцать минут после этого мы выдвинулись.

Восьмёрку я развёл по ярусам ещё на земле у плоскости, как завёл с зимы: нижняя четвёрка на восемьсот под самой кромкой, Кузьмин со своими двигаются поверху, смотрят вниз через прогалины в облаках. Косых с Ремизовым шли внизу справа от меня. Косых получил единственное указание: смотреть назад и вниз и докладывать всё, что увидит, даже если ему покажется.

‐ Даже если покажется, — отозвался он.

Квадрат нам достался над самым прорывом, там, где через передний край шла дорога с гатью через низину. Внизу это выглядело будто кто-то распорол землю поперёк. Дым от переднего края стоял стеной километра на три и наклонялся к югу. Дорога была забита нашими, и всё это тащилось на запад очень уж медленно.

‐ Кама, я Вяз. Ниже вас слева работают горбатые, прикрытие у них своё. Смотрите на запад.

Первые двадцать минут на западе ничего не было. Потом из-под кромки вырулила группа. Шли они на другую цель и нас поначалу не видели: девять «лаптёжников» и над ними пара прикрытия. Целились они на гать.

‐ Кама, я первый. Третий, верхние ваши. Второй, шестой, за мной по нижним.

Достать их до сброса мы не успевали, я это понял ещё на развороте. Они пошли вниз из-под самой кромки по одному, вытянувшись в наклонную цепь, и первые три отбомбились по низине раньше, чем мы подошли. Гать не задели. Столбы встали чуть правее в болоте.

Дальше они по обыкновению собрались в круг над лесом, прикрывая друг другу хвосты. Круг у них получился корявый, потому что двое ещё выходили из пикирования и в него не встали. За этих двоих я и взялся. Заходить снаружи по кругу — дело долгое: проходишь по большому радиусу, а тебя ведут четыре стрелка сразу. Я двинулся поперёк, ниже них, над самыми верхушками деревьев, вышел на того, кто ещё тянулся вверх на выводе с малой скоростью и задранным носом, и подошёл к нему снизу-сзади метров на сто двадцать. Стрелок у него в этот момент смотрел вверх, откуда я по логике и должен был появиться. Дал короткую по кабине и по левой плоскости. Он даже не загорелся. Просто перестал подниматься, лёг на крыло и ушёл в лес вертикально, там полыхнуло смесью огня и дыма, и через секунду ещё раз посветлее.

Второй успел довернуть, и стрелок у него работал уже как надо длинными, трасса прошла впереди меня. Я поднырнул под него и вылез с набором вправо, в этот момент Артём крикнул мне про верхних, а Кузьмин уже спускался на пару прикрытия.

‐ Первый, сзади справа выше пара!

Голос был Косых. Я развернул нижнюю четвёрку навстречу, и «фоккеры» до нас не дошли: увидели, что мы идём в лоб, и отвалили вверх и на запад. Гнаться я не стал.

Сверху Кузьмин прижал одного из первой пары к земле, тот ушёл со снижением, дымя. Строй у них к тому времени распался, и они уходили на запад поодиночке.

Сменили нас на сорок второй минуте. Обратно шли на восьмистах, и я под собой видел ту же дорогу, только на ней теперь было вдвое больше народу и машин.

Ремизов привёз две пробоины в стабилизаторе и сел последним, потому что кружил, ожидая своей очереди, хотя мог заходить сразу. На земле он вылез и минуты полторы стоял, держась за борт.

‐ Первый боевой с марта, — проговорил он в воздух отдуваясь, как после бега. — С девятнадцатого. Ну, с двадцатого.

Кондрат к вечеру вывел на борту тридцатую.

‐ До киля ещё на четыре хватит, командир. Дальше уже на киль полезем, а там краска не держится.

Дальше дни сливались один с другим. Двадцать пятого — четыре вылета, двадцать шестого — пять. Передок отодвигался быстрее, чем мы успевали привыкнуть, и квадрат каждый раз давали новый, километров на пятнадцать западнее вчерашнего. Немецких истребителей стало мало: они появлялись парами, работали снизу, из-под леса.

Двадцать шестого у кухни читали приказ по Витебску. Ремизов спросил, далеко ли это от нас, и Заболотный вынес карту и показал: выходило далеко, хотя по нынешним временам не очень.

Двадцать седьмого днём нас держали на земле, и это было странно, потому что погода стояла как на заказ. Заболотный прошёл мимо стоянки с бумагой в руке, потом второй раз, потом третий, и в конце концов его перехватил Гаврилов.

‐ Товарищ инженер, а чего сидим?

‐ Заправлены? Заправлены. Ленты набиты? Набиты. Значит, сидите и не спрашивайте.

В шесть вечера собрали лётный состав, и Батя объяснил задачу. Юго-восточнее Бобруйска мы замкнули кольцо, и немцы всю ночь и весь день собирались на одной дороге, чтобы идти на прорыв. Она идёт по излучине, с одной стороны река, с другой болото, свернуть некуда. По ней сегодня будет работать вся армия.

‐ Вся — это сколько? — спросил кто-то из третьей.

‐ Вся. — Батя сложил карту вдвое. — Нам с вами дают верх и время. Взлёт в девятнадцать ноль пять, работаем над районом, никого туда не пускаем и никому не мешаем. Особо: не мешать. Внизу будет тесно.

Мы поднялись в пять минут восьмого и встали над излучиной на двух с половиной тысячах. Солнце было ещё высоко, до заката оставалось часа два с лишним, и видно было далеко во все стороны.

Первыми снизу прошли штурмовики. Восьмёрка, за ней ещё, и потом третья. Они шли на четырёхстах вдоль дороги, разворачивались над болотом влево и заходили снова. Потом выше двинулись девятки бомбардировщиков, с этого момента я перестал даже пытаться считать.

Они шли волнами с интервалом в несколько минут, каждая своим ярусом, и в какой-то момент я насчитал под собой и рядом с собой шесть групп сразу, идущих в четырёх разных направлениях. Никто ни с кем не столкнулся. Как это было разведено, я не знаю до сих пор; думаю, кто-то за это отвечал головой. Работа у нас была одна — смотреть на запад и никого не пускать, пока внизу работают наши.

‐ Кама, я первый. Ярус держать. Вниз никому.

Дорога к тому времени была уже не дорогой. Она стояла в дыму от края до края. На двух с половиной тысячах я почувствовал запах гари или мне это только казалось. В просветах между заходами становилось видно, что там. Машины стояли в три ряда, это тянулось километров на пять. Где-то поднимался чёрный столб от бензина, где-то дотлевали обозы — низкий белесый дым стелился вдоль дороги, в других местах взрывались короткие вспышки. По болоту от дороги во все стороны разбегались лошади.

Я смотрел на это минут сорок с перерывами на развороты. Один раз с юга полезла пара «фоккеров» не к нам, а вниз, к штурмовикам. Она шла над самым лесом, как они привыкли за последние дни. Косых их увидел раньше меня.

‐ Первый, я шестой. Ниже нас справа над лесом двое. Идут на север. Дистанция тысячи полторы.

Он доложил как надо твердым уверенным голосом. Я развернул звено вниз, мы вывалились им наперерез, и они, увидев, что сверху идут четверо, отвернули в лес и ушли, ничего не сделав. Больше в тот вечер к нам никто не явился.

Свои сорок минут мы отработали, нас сменили, потом сходили ещё раз в девять и пробыли там почти до десяти, когда снизу уже почти нечего было видеть из-за дыма.

Расспрашивать никто не бросился: все всё видели со своих ярусов и в свои часы. Первый час после посадки в полку стояла обычная суета: чехлы, ленты, ужин, кто-то ругался из-за ключа.

Двадцать девятого взяли Бобруйск. Днём мы ходили над дорогами западнее города и видели, что осталось. Тридцатого перелетели вперёд на площадку у сожжённой МТС в шестидесяти километрах от прежнего поля.

Спиридоныч приехал грузовиком на другой день и обнаружил, что место под кухню занято чужим БАО. Слышно его было от штабной землянки.

‐ Я тут при трёх командующих становился! Я тебе покажу, где твоя бочка!

Бочку он в итоге отбил, а место всё равно уступил и до вечера рассказывал, что сделал это из великодушия. Ремизов вечером сидел на ящике и переписывал из тетради стихотворение, шевеля губами. Косых стоял рядом и ждал, когда тот освободится. Они с ним теперь везде ходили вдвоём, и Косых по дороге объяснял ему что-нибудь важное.

Патрон приехал той же машиной, обошёл новое место по кругу и к темноте приволок к землянке оружейников кусок немецкой телефонной трубки.

За первые дни июля мы встретили одну пару противника, и та ушла на запад, едва нас увидев, не приняв боя. Преследовать ее не стали. Небо над нашими квадратами стояло высокое и чистое. С утра до вечера там проходили только свои: штурмовики шли волна за волной на трёхстах, выше тянулись девятки, ещё выше кто-то тянулся с востока на запад.

Работы от этого меньше не стало, просто она стала другой. Немецкие тылы и остатки частей, не успевшие уйти на запад до третьего числа, теперь шли только ночью, а с рассветом заводили обозы и машины под деревья и стояли там весь день. Значит, искать их надо было в лесу.

Стояли мы всё там же, на площадке у сожжённой МТС, куда перелетели тридцатого. Наземные подтянулись за сутки, чужое БАО у нас так и сидело под боком, и Спиридоныч с ним каждое утро что-нибудь делил.

Задачу первого июля Батя ставил у карты, приколотой к фанере четырьмя гвоздями.

‐ Истребителей вам больше никто не обещает. Дают дороги. — Он провёл ногтем по синей нитке шоссе. — Один заход, и уходим. Кто пойдёт по второму разу, будет объясняться со мной.

Мезенцев спросил, а если после первого захода там ещё останутся.

‐ Значит, пусть. Заявку на «горбатых» подам я.

Своих Голубь собрал отдельно у крайнего капонира и говорил минуты три. Квадраты по парам, кто где смотрит, куда выходить после захода. Про второй он не повторил, зато сказал, во сколько выходить, если кого-то потеряли из виду.

Второго июля мы взяли восьмёркой дорогу за рекой, ту, что шла на юго-запад через сплошной лес. С высоты она читалась как трещина в зелёном полотне: узкая, тёмная, с рыжими выбоинами на поворотах. У брода дорога выходила на открытую местность, и вот там-то мы их и нашли.

Стояли плотно. Подводы, две гусеничные машины, между ними лошади, и всё это сбилось у съезда к воде, потому что настил на броду был разбит, его чинили.

‐ Кама, я первый. Работаем поперёк. Пара за парой, интервал двадцать. Второй заход не делаем.

Я зашёл первым с северо-востока наискось из-под солнца и прошёл над этой кашей на ста метрах, дав длинную от съезда к воде и до головы. Ла-5 в этом деле неудобен: обе пушки на капоте бьют кучно, но их всего две, поэтому очень уж тянет задержаться на второй круг, а нельзя. Третьим или четвёртым от съезда стоял грузовик с бочками в кузове, и его разнесло сразу.

Снизу в ответ донеслась винтовочная трескотня, и один раз откуда-то из-за подвод ударило очередями. Артём прошёл следом за мной с интервалом секунд в пятнадцать. Дальше пошли Косых с Ремизовым, потом Кузьмин. Когда я развернулся посмотреть, у съезда все было в огне: от бочек занялись соседние машины, дым шёл низко и тянулся вдоль воды на юг, так что хвоста колонны было уже не разглядеть. По лугу во все стороны разбегались лошади, и одна тащила за собой опрокинутую повозку.

‐ Первый, я шестой. По моей паре с опушки бьют. С правой опушки.

‐ Понял, не лезь туда. Собираемся.

Обратный путь занял минут двадцать, и я всю дорогу пересчитывал в голове, что мы сделали за эти пять минут у брода. Получилось больше, чем за всё прошлое лето в воздухе. Работа была нетрудная, и это было непривычно.

Ремизов на земле вылез, обошёл машину и нашел четыре дырки в правой плоскости, две из которых пришлись в сантиметрах от бензобака. Кондрат, зашедший к соседу за ключом, посмотрел и объяснил, что это ерунда, а вот если бы пуля прошла на ладонь левее, тогда бы Ремизов сейчас разговаривал не с нами.

‐ Спасибо, — Ремизов подумал и добавил: — Утешил.

Третьего числа взяли Минск. Мы узнали об этом к вечеру, когда связной У-2 привёз пакет из дивизии. Ковригин собрал у кухни всех, кто был на земле, вытянул руку с листом и прочитал приказ раскатисным голосом. Салют в тот вечер давали из трёхсот двадцати четырёх орудий, двадцать четыре залпа. Приёмник у нас в те дни работал через раз, так что этот салют послушать не удалось.

В Минске я один раз был. Часа четыре между поездами зимой; помню эскалатор на вокзале, кофе, который я взял и не допил, потому что спешил. Город толком не изучил и не запомнил. Тогда казалось, что не время глазеть на достопримечательности и любоваться красотами. А ведь наверняка было на что посмотреть…

Поле было сухое, ровное и без единой тени, и к полудню на стоянках стояло такое пекло, что фонарь нельзя было тронуть голой рукой. Кондрат затянул мою кабину куском парашютного шёлка от контейнера.

‐ До вылета. Сам сниму, ты не трогай

Третьего же днём Артём с Гавриловым нашли за фундаментом МТС четыре улья. Стояли они в бурьяне, три пустых и разбитых, а четвёртый живой. Артём обошёл его, послушал и объявил, что семья хорошая, и брать надо сейчас, пока цветёт луг. К августу уже ничего не возьмешь: обычно в августе идёт гречиха, а ее сеять три года было некому.

Дальше он полдня выпрашивал у Клавы марлю, соорудил себе сетку на пилотку, развёл дымарь из консервной банки и полез. Работал он спокойно и медленно, и всё равно вылез с шишкой над бровью и с двумя на шее.

Мёду вышло полведра, тёмного, в крошках воска. Артём попробовал с ножа и сказал, что тёмный он от сот, которые никто три года не менял, а сам мёд свежий, липа пополам с лугом. Спиридоныч сперва долго объяснял, что мёд у него в раскладке не значится и он его не примет, а потом взял и раздал на весь полк по ложке, а остаток отнёс Клаве. Она выдавала его, если у кого горло заболит.

Гаврилов свою ложку съел за две секунды и объявил, что после войны заведёт пасеку. Артём, у которого пасека была уже фактически, посмотрел на него с сомнением.

В ночь на четвёртое в лесу за нашим полем стреляли. Началось около часа северо-восточнее, километрах в трёх: сперва одиночные, потом длинная очередь, потом всё стихло минут на двадцать и началось ближе. Полк подняли.

Воевать на земле нам было особо нечем. У лётчиков пистолеты, у технарей карабины, а стрелковая рота, которая должна прикрывать поле, была у чужого БАО и стояла у складов в четырёх километрах. Пахомыч притащил свою винтовку, которую возил за полком ещё с Донбасса, и уселся с ней на ящик у капонира с таким видом, будто ждал этого два года.

Батя расставил посты вокруг стоянок, приказал не курить и не орать и всю ночь ходил сам от поста к посту. Я сидел с Артёмом и Гавриловым у крайнего капонира на ящиках и слушал лес. До рассвета никто не вышел. Спали в ту ночь, кажется, только Спиридоныч и Патрон.

А утром они вышли сами к кухне. Их было четырнадцать. Впереди шёл высокий без пилотки с палкой, на которой висело что-то белое. Не флаг, конечно, а скорее кусок нательной рубахи. Шли медленно, растянувшись, и шагов за пятьдесят до кухни остановились и подняли руки.

Спиридоныч в этот момент стоял к ним спиной и мешал в котле. Первым их заметил моторист из второй, заорал, и дальше понеслось: кто-то бежал за карабином, кто-то, наоборот, залёг, а Пахомыч возник из-за термосов со своей трёхлинейкой и очень громко объявил всем, что стрелять по кухне никому не даст.

Порядок навёл Ковригин. Он вышел на середину, поднял руку и рявкнул так, что немцы сели все разом, не дожидаясь перевода.

‐ Оружие на землю! Здесь! Кучей!

Оружия у них оказалось три винтовки без патронов и один штык. Их посадили на землю в стороне от кухни. Патрон подошёл, обнюхал крайнего, гавкнул один раз для порядка и потерял к ним интерес, зато утащил у них из кучи брезентовый ремень и уволок к землянке оружейников. Спиридоныч посмотрел на сдавшихся с прищуром, сходил к своему термосу, вернулся и объявил Ковригину, что надо покормить, иначе они тут и лягут, а потом объясняй. Ковригин махнул рукой и ушёл звонить.

Дал он им остатки утреннего, вываливая в подставленные котелки. Один из немцев, совсем молодой, с обвязанной кистью, ел стоя на коленях и держал котелок обеими руками. Другой, пожилой, в очках с одним стеклом, всё пытался что-то объяснить Клаве, и Клава слушала его с абсолютно каменным лицом, а потом посоветовала ему есть, пока дают.

Пахомыч подошёл, когда он разливал. Постоял с винтовкой в опущенной руке, посмотрел, как молодой становится на колени, чтоб удобнее было держать котелок обеими руками.

‐ Корми, — он говорил ровно и негромко. — И я уйду.

‐ Куда это ты собрался?

‐ К машинам. Тут я на это смотреть не стану.

Спиридоныч выпрямился с черпаком и хотел что-то ответить.

‐ Я под Абинской в кузове вёз то, что от Барабаша осталось. — Пахомыч сказал это, глядя перед собой. — В плащ-палатке. Так пропиталась, что сжег ее потом.

Он повернулся и пошёл к капонирам, здоровое ухо в нашу сторону не подставил, хотя всегда так делал, чтоб лучше нас слышать. Спиридоныч постоял, потом стукнул черпаком по краю котла и стал наливать дальше.

К кухне Пахомыч в тот день больше не подходил. Вечером Спиридоныч отнёс его миску к капониру, накрыл крышкой и оставил на ящике, не говоря ни слова. Пахомыч поел там один, когда стемнело.

Забрали немцев к обеду на полуторке. Уводили мимо стоянки, и Ремизов долго смотрел вслед, а потом спросил у меня, много ли их там ещё в лесу.

‐ Много.

Заболотный в тот день ходил вокруг машин и трогал чехлы.

‐ Заправлены? Заправлены. Ленты набиты? Набиты. Часовые стоят? Вот и хорошо, что стоят. Теперь у нас противник ходит пешком, а мы к этому не приучены.

Вечером четвёртого Голубь сидел на своём бревне у землянки оружейников с ведомостями на коленях, рядом с ним стоял Ремизов. Я шёл мимо и притормозил. На доске у Голубя лежали три стреляных гильзы. Он двигал их по одной, не поднимая головы.

‐ Ты вчера где был, когда я разворачивался?

‐ Справа сзади, метров двести.

‐ Двести. — Он переставил дальнюю гильзу ближе к средней и подвинул среднюю в сторону. — Я разворачиваюсь влево. Ты на внешней стороне. Через полкруга ты где?

Ремизов посмотрел на гильзы и сказал, что позади.

‐ Позади и один. Ни черта ты не понял. Не за мной ходи, а по кругу внутри, тогда догонишь.

Он собрал гильзы в горсть и ссыпал в карман. Ремизов ушёл. Голубь вернулся к своим ведомостям, а я постоял ещё немного, глядя на него, как салага на инструктора.

Пятого нам дали работу над самым котлом. Задача была странная. Немцы в лесах восточнее и юго-восточнее собирались в группы и по ночам шли на запад к Барановичам, а наши их ловили и гнали обратно. Всё это перемешалось так, что на одной дороге в пяти километрах могли идти те и другие. Плюс к тому по этим же дорогам вели пленных длинными колоннами под охраной в десяток человек.

Батя разжевал нам все яснее ясного.

‐ По дорогам работать только по опознанному. Не разобрал — не бей.

‐ А как определять-то? — спросил кто-то из третьей.

‐ Глазами. С малой высоты. — Батя посмотрел на нас поверх карты. — Понимаю. Другого способа нет.

Восьмёрку повёл Голубь. Он взял себе Мезенцева и Кузьмина с Лапшиным, мы с Артёмом и Косых с Ремизовым шли второй четвёркой ниже и справа. Взлетели в девять сорок.

Над квадратом висела лёгкая дымка, и с двух тысяч земля читалась плохо. Мы спустились до тысячи и дальше шли вдоль просеки. Первую колонну увидели минут через семь: она вытянулась километра на полтора по дороге между двумя массивами.

‐ Кама, я первый. Иду смотреть. Пятый, прикрой.

‐ Понял.

Он ушёл вниз один. Мезенцева оставил наверху, и тот послушался, хотя ему это далось тяжело — я видел, как его было повело. Голубь прошёл над колонной на ста метрах, потом развернулся и прошёл вдоль неё обратно ещё ниже. Я с высоты видел его тень, бегущую по кюветам рядом с ним.

‐ Кама, всем. По этой не работать. Пленные. Идут на восток, конвой наш.

Мы отошли на юг и через десять минут нашли вторую в четырёх километрах, там, где дорога ныряла в лес и шла лощиной. Эта стояла под деревьями и с высоты угадывалась только по тому, что просека в одном месте была темнее.

Он опять пошёл вниз один. По нему ударили на выходе. Я это видел сверху: снизу от лощины поднялся короткий частый веер, четыре трассы разом пролегли впереди его машины, а он в этот момент как раз доворачивал.

‐ Первый, по вам с лощины!

‐ Вижу. — Он произнёс это ровно, как всегда, и через паузу добавил: — Колонна не наша. Работаем. Поперёк по одному интервал двадцать. Зенитка у них одна, четырёхствольная в голове. Она моя.

Он прошёл над лощиной по длинной оси, нацелясь в то место, откуда били. Трассы сошлись у него на носу, но он всё-таки додавил, и снизу заклубился белый дым. Дальше мы отработали как учили. Кузьмин с Лапшиным, я с Артёмом через двадцать секунд с другой стороны, Косых с Ремизовым замыкающими. Я дал по крытым машинам, стоявшим под деревьями впритык одна к другой, увидел, как вспыхнула одна из них, и ушёл на бреющем над самыми верхушками.

Второго захода никто не делал.

‐ Кама, я первый. Собираемся. Домой.

Он как всегда сказал это ничего не выражающим тоном, как будто только что ничего не произошло. Я пристроился слева и сзади и пошёл рядом. Голубь держал высоту, но шёл медленнее обычного, и на развороте у реки его вынесло наружу метров на полста. Я тогда решил, что у него побита плоскость.

‐ Первый, я пятый. Как машина?

Он ответил не сразу.

‐ Идёт.

Больше он в эфире не сказал ничего до самого поля, кроме одной фразы. Километров за десять он вызвал Мезенцева и велел ему встать справа и не отходить.

На поле он пошёл на посадку первым, хотя вообще-то всегда садился последним. Ведущий смотрит, как сели остальные, а потом уже сам. Это была его фишечка ещё с сорок второго. Он сел чисто и коротко у самой границы и покатился, не поднимая хвоста, до конца полосы.

Я сел третьим и на пробеге ещё ничего не понял. Потом увидел, что его машина стоит поперёк съезда с работающим винтом. Мезенцев был там первым. Он стоял на плоскости и обеими руками тянул фонарь назад, а тот сдвигался максимум на ладонь.

Кондрат сходил за монтировкой, отжал направляющую, и фонарь отъехал. Мотор всё это время работал на малом газу. Кондрат перегнулся через борт и выключил магнето сам. Винт крутанулся ещё несколько раз по инерции и замер.

В наступившей тишине было слышно, как кто-то бежит от штабной землянки. В кабине было темно. Я не сразу понял, почему так. Правый борт от приборной доски и донизу был мокрый, правая перчатка блестела. Он сидел прямо и держался левой за борт. Ноги стояли на педалях как надо.

Прибили его снизу справа через пол. Педали были мокрые. Мы разрезали ремни ножом. Клава подставила плечо снизу, я держал его под мышки, Мезенцев и Кондрат тянули с плоскости. И всё равно это заняло, наверное, минуты три. Он молчал. Один раз, когда его перекладывали через борт, он сжал зубы и втянул воздух.

Положили на разостланный чехол прямо на землю. Врач подоспел, когда его уже спустили. Батя пришёл следом. Постоял, посмотрел, сжав губы, потом спросил у врача.

‐ Довезём?

‐ По дороге — нет.

Больше он ничего не сказал и рванул к штабной землянке. Не выходил, пока не добился своего. Голубь был бледный и очень спокойный. Он смотрел вверх и моргал часто, будто ему в глаза светило.

‐ Все сели?

‐ Все. — я зачем-то резко кивнул, хотя он не смотрел на меня.

‐ Мезенцев тоже?

Мезенцев стоял в двух шагах с вытаращенными глазами и не мог ничего произнести. Я ответил за него, что сел целый.

Он медленно прикрыл глаза и позвал меня. Я нагнулся ближе.

‐ Бате доложи. Первая колонна была наша. Пленные. Я смотрел, там конвой… с флажком у головы. — Он остановился, и потом голос его затих до шепота. — Чтоб не подняли по ней вечером.

‐ Доложу.

Потом он сказал, что холодно, и попросил закрыть дверь. Кондрат сбегал в землянку и принёс шинель, и его накрыли по грудь. Санитарный У-2 пришёл с северо-востока через пятьдесят минут и сел с ходу с закрытой кабинкой позади лётчика на одного лежачего. Лётчик немолодой и злой от усталости командовал сам: заводить головой вперёд, вдвоём, не торопясь и не переваливая на бок.

Поднимали его вчетвером. Голубь на секунду открыл глаза, посмотрел куда-то мимо нас, вверх, и снова закрыл. Меня отправили к хвосту придерживать, чтоб машина не кивала, пока его заносят внутрь.

У-2 порулил к границе, оторвался коротко и двинулся на восток над самым лесом. Слышно его было ещё долго. Никто не расходился минуты две.

Артём в тот вечер, не спрашивая, забрал у меня парашют, шлемофон и планшет и унёс в землянку. Потом принёс кружку воды и сел рядом на ящик. Просидел он так, пока не стемнело, и ни о чём не спрашивал.

Вечером механик Голубя вымыл кабину. Он натаскал воды в двух вёдрах, лазил туда с тряпкой, менял воду и лазил снова, и делал это, кажется, до темноты. Потом сидел на плоскости и курил.

Батя переписал фанерку в тот же вечер. Первая графа была теперь без фамилии, а ниже, где раньше стояло третье звено, появился я. Он вызвал меня и сказал, что временно до приказа эскадрилья на мне, ведомости и бумаги у оружейников. Потом достал кисет, стал сворачивать сакрутку, и я понял, что разговор не кончен.

‐ Он воюет с двадцать второго июня, — проговорил Батя, глядя на бумагу. — С первого дня. Под Белостоком. Из его полка к августу сорок первого осталось четверо.

‐ Он не рассказывал.

‐ Не из таких, да, чтоб рассказывать. Я в личном деле читал.

Ковригин пришёл со своей папкой уже к ночи и стал спрашивать, кому писать о происшедшем. Оказалось, что никто не знает ни во второй, ни в третьей, а Кузьмин, провоевавший с ним рядом два года, ответил, что Голубь ни разу ни о ком не упоминал.

Батя назвал сестру. Она в Свердловске, замужем, фамилия другая, и он помнил её потому, что писал на неё аттестат.

Ковригин записал на манжету, чтобы утром перенести в тетрадь, и уже занёс карандаш над графой, но я попросил не отправлять.

‐ Почему же?

‐ Потому что, — тут я понял, что готов сорваться на него или хотя бы выхватить его дурацкий карандаш и сломать. — нечего тут писать. Он живой!

Он посмотрел на меня пару секунд, подумал и закрыл папку.

Казалось, я вообще не смогу уснуть, но, в конце концов, отключился и проспал до подъёма без единого сна. Утром шестого Ремизов, как всегда, шагал пальцами по косяку землянки. Достаёт он теперь на две доски выше, чем в мае.

Пётр в тот день подошёл ко мне на стоянке и просто постоял рядом. Он щёлкнул костяшками, потом ещё раз и сообщил, что в марте под Бельцами Голубь на развороте влез между ним и солнцем, и он тогда рявкнул в эфир пару крепких слов. А кто в это время сидел у него сзади сверху, он узнал только вечером на разборе.

‐ И я же тогда не сказал ему ничего, не поблагодарил.

Кузьмин в тот вечер достал из планшета плексовую рамку с карточкой и долго держал её против света. Ничего при этом не говорил, и никто к нему не подходил.

Мезенцева я в тот же вечер поставил ведущим пары, а ведомым дал ему сержанта из майского пополнения. Он просился в любую, хоть замыкающим, лишь бы летать, и я это понимал.

Шестого я в первый раз повёл эскадрилью полным составом и там же над дорогой у переезда сделал то же, что и Голубь: спустился сам, посмотрел и только потом дал команду. Внизу оказались наши танкисты, шедшие по опушке. Я потом полчаса сидел в кабине на стоянке и не вылезал.

Шестого, седьмого и восьмого мы работали над котлом по три-четыре раза в день. По ночам к окружённым с запада ходили транспортные и сбрасывали грузы на парашютах; их ловили ночники, а мы по утрам видели на полянах белые купола, до которых никто не дошёл. Восьмого взяли Барановичи.

Я был уверен, что с окружёнными покончат за двое суток. Ну за трое. Так это выглядело в учебнике: стрелки сошлись, овал заштрихован, дальше следующий параграф. А они шли и шли — группами по пятьсот, по тысяче, по две, ночами через леса, болота. В один из этих дней прорвались на нашу сторону настолько удачно, что БАО в двадцати километрах от нас потеряло две машины и одного человека.

Кончилось это только к одиннадцатому или двенадцатому, и то, как сказали потом, не совсем. Десятого мы перелетели вперёд ближе к Барановичам. Лёту оказалось двадцать пять минут, наземные добирались трое суток.

Ведомости я вёл плохо. У Голубя в них были свои сокращения, которые он никому не объяснял, и частично догадывался, а что-то придумывал заново. «Н/в» против фамилии я расшифровал только на третий вечер, и то с помощью Ковригина: он сначала не смог прочитать, потому что мелко, заставил читать вслух меня же, а потом сообразил в одну секунду, что это «не выпускать».

Бумагу в дивизию Ковригин отправил еще шестого, наутро. Ответ пришёл через неделю: поступил пятого, оперирован, шестого эвакуирован в тыл, номер госпиталя такой-то.

Госпиталь нашёлся сразу, он стоял под Гомелем. Ковригин написал туда и получил ответ ещё через десять дней: Голубев поступил седьмого, а девятого отправлен дальше в тыл. К тому времени мы стояли уже под Барановичами, а следующий наш адрес полевой почты пошёл в дивизию только с эшелоном. Ковригин отправил третью бумагу и сказал, что больше ничего сделать не может.

Больше до конца июля мы о нём ничего не узнали.

До передка от барановичского поля получалось двадцать пять минут в один конец. Работали мы над ним пятнадцать, редко двадцать, а дальше уже надо было разворачиваться. Садились с таким остатком, что Кондрат каждый раз с мрачным лицом лез мерить сам. Батя через день ругался с дивизией по телефону, ему отвечали, что площадку впереди для нас все еще ищут.

Заболотный посчитал это вслух ещё пятнадцатого, стоя у моей плоскости и загибая пальцы.

‐ Двести километров. Туда двадцать пять минут, обратно двадцать пять. Сколько остаётся? Пятнадцать. А если драка на боевом режиме, так и десяти не выйдет. Вот и летайте.

Эскадрилью я вёл третью неделю и понял наконец, из-за чего Голубь каждый вечер сидел на бревне у оружейников. Бумаги не кончались. Расход боеприпасов, налёт по каждому, кто на чём летал, у кого какой ресурс до регламента, заявки, наряд на завтра. Его сокращения я к июлю разобрал почти все, кроме двух, и махнул рукой. Вместо этого завёл себе доску с двумя гвоздями, нарезал девять картонок по числу машин, и каждый вечер техники сами вешали свою картонку налево, если машина готова, и направо, если нет.

Спиридоныч в эти дни воевал с жарой. Кухня стояла у леса, стоянки растянулись на километр с лишним, и вода в бидонах, которую он с утра развозил по капонирам, к полудню становилась тёплой и противной, а квас к вечеру начинал играть. Мешковину он мочил и обматывал бидоны сам, как делал ещё под Курском, и ставил их на сквозняк между капонирами. Помогало часа на три.

‐ А ты полей её в полдень ещё раз, — я подошёл, когда он уже уезжал.

‐ Учи учёного. — Он не обернулся.

Восемнадцатого Батя собрал лётный состав в третьем часу и объяснил, что нам меняют работу. Дальше на юго-запад разворачивалось наступление на люблинском направлении, а нам поставили другое: одноколейка от Барановичей на запад, на которой железнодорожные бригады переставляли рельсы под нашу колею и латая всё, что немец порвал при отходе. По ней теперь днём и ночью шли на запад снаряды, бензин в цистернах, понтоны на платформах и маршевые роты.

‐ Участок двадцать два километра. Мост через реку и два разъезда. Сменами по сорок минут четвёркой. — Он провёл ногтем по карте от гвоздя до гвоздя. — Держаться над линией, а не над эшелоном. Прицепитесь к эшелону — упустите мост.

Мезенцев спросил, что делать, если эшелон под разгрузкой, а бой в пятнадцати километрах.

‐ Значит, у тебя эшелон. Тебе за линию отвечать, а не за счёт.

Своим я добавил, что смотреть надо на запад и вниз. За две недели немец над этой дорогой никого не тронул, и из-за этого все ходили спокойные.

Девятнадцатого и двадцатого мы отходили по три смены и не увидели ничего, кроме своих. Внизу ползли платформы с танками под ветками, у моста стояли краны, и по насыпи в обе стороны бегали люди с лопатами. Артём на второй смене от скуки принялся считать вагоны и сбился на девятом эшелоне.

Двадцатого вечером Ковригин читал у кухни сводку и неожиданно замолчал, чего с ним не бывало. Войска первого Белорусского вышли к реке Западный Буг. К государственной границе.

‐ Так это же мы, — Гаврилов оглянулся на всех сразу. — Мы-то досюда не дошли. И что теперь, всё?

‐ Левое крыло, — Мезенцев показал рукой на юго-запад. — От нас километров триста. Фронт-то длинный.

‐ Граница, а не всё, — Кузьмин сидел на чурбаке и подшивал подворотничок. — До конца ещё далеко.

Пахомыч, чинивший рядом чей-то сапог, воткнул шило в колодку и сообщил в пространство, что от двадцать второго июня и до нынешнего числа вышло три года и двадцать восемь дней, и теперь ему любопытно, сколько мы будем идти до их границы.

Двадцать первого в воздухе мы были с восьми до без двадцати девять. Пошли вчетвером: я с Артёмом и Косых с Ремизовым. Косых с конца мая летал на своей машине и уже не так цеплялся за ведущего, а вот Ремизов был у нас четвёртым по всем статьям и знал это.

Встали на тысяче двести над серединой участка и заходили вдоль линии галсами, разворачиваясь то у моста, то у дальнего разъезда. Внизу под нами полз длинный состав, и над паровозом висел дым, тянущийся на юг. Солнце стояло высоко и справа, так что смотреть на запад было удобно.

‐ Первый, я шестой. Западнее моста над лесом четверо. Идут низко.

Я развернулся и сначала ничего не увидел. Они шли по речной пойме на бреющем, четыре точки вровень с берегом, и заметны были только по теням, которые бежали по светлому песку отмелей.

‐ Понял, вижу. Шестой, ты за верхними. Второй, за мной по нижним.

У двоих передних под фюзеляжем висело по бомбе. Им оставалось перед мостом подскочить на горке метров на двести пятьдесят, отработать по цели и уйти низом, на всё это уходило секунд двадцать. Я разменял высоту на скорость и пошёл вниз наперерез, забирая правее, чтобы выйти на переднего не сзади, а сбоку и сверху, откуда его не прикрывает пара.

Он рванул вверх, как я и думал, только раньше, чем я рассчитывал, и мне пришлось доворачивать через крыло. К сиденью прижало будь здоров. Я вынес точку на полкольца вперёд по его носу и дал. Ударила одна пушка, вторая молчала, и понял я это уже на выходе.

Очередь всё равно легла куда надо: по мотору и дальше по фонарю. С него сорвало капот, «фоккер» перевалился на спину над самой водой и вошёл в пойму плашмя, подняв стену воды и чёрной грязи. Рвануло там или нет, я со своего разворота не разобрал.

‐ Второй, у меня одна не бьёт. Держись правее.

Артём дважды щёлкнул кнопкой. Второй бомбовоз к этому времени уже сбросил, не доходя до моста, и я успел увидеть, как на насыпи метрах в трёхстах за краном рванули клочья земли.

Верхняя пара свалилась на нас сверху сзади, и Косых с Ремизовым их не удержали: одного отвернули в сторону моста, а второй прошёл между ними и пристроился мне в хвост. Я его не видел.

‐ Первый, сзади! Сзади близко!

Голос был Ремизова, он крикнул так, что я рванул ручку раньше, чем понял куда надо. Трасса прошла выше и правее, меня уронило на крыло и понесло вниз, к пойме. Земля приблизилась быстрее, чем я хотел: под мной пошли верхушки, и я выровнялся метрах в двадцати над водой, задев тенью песок.

Немец за мной вниз не пошёл. Проскочил сверху, набрал высоту и оттуда развернулся на второй заход, этих секунд мне хватило. Я прижался ещё ниже и пошёл вдоль поймы по её изгибам, на такой высоте он мог бить по мне только сверху и сзади, а на выводе непременно зацепил бы деревья. Позади меня раз хлестнуло по воде.

Потом он бросил это дело. С одной пушкой и с моей скоростью после всего этого гоняться за ним было бы глупо, и я не стал. Он ушёл на запад.

‐ Не преследовать. Собираемся над мостом.

Артём успел дать вдогон второму бомбовозу и утверждал потом, что видел дым. Этого никто больше не видел, и записывать не стали.

Движение по линии встало на пять часов. Яму засыпали, шпалы подвезли к вечеру, и к полуночи участок открыли.

На земле Клава полезла на плоскость, как только я откинул фонарь.

‐ Меченый. Сколько очередей и какой длины?

‐ Две. Первая с полсекунды, вторая длинная, секунды на полторы. Правая после первой замолчала.

Она полезла в лючок, не дослушав. Через полчаса пришёл оружейник и доложил, что в пушке всё чисто, а давления в системе нет и половины того, что положено; цифру он назвал, я её тут же забыл. Кондрат к тому времени уже лежал под фюзеляжем с мыльной водой и кистью. Набили давление, и пузырь встал не на резьбе, а на самой трубке у штуцера, только откуда именно, было не понять. Трубку он снял, обезжирил, промазал мелом с керосином и оставил, а к обеду назавтра позвал смотреть: по белому вдоль трубки проступила тёмная волосина в полтора сантиметра.

‐ Завод, — объявил он и подал мне трубку, будто я мог там что-то разглядеть.

Тридцать первую звезду он вывел на другой день, дождавшись, пока с линии позвонят и скажут, что у поймы в двух километрах лежит тот самый. Постоял, померил пальцами до киля и сообщил, что дальше хватит ещё на три, а потом придётся думать.

Разбор я в тот раз провёл не так, как привык. Раздал всем четверым по листу и велел нарисовать бой: где кто был в момент, когда я пошёл вниз, и где через минуту. Косых сдал первым и почти правильно. Ремизов нарисовал себя там, где его в тот момент быть не могло, посмотрел на чужие листы, сообразил и покраснел.

‐ За мной ты присмотрел, — я сложил его лист вчетверо. — А себя на схеме поставил там, где тебя не было. Смотри за мной и держи в голове, где ты сам. Иначе однажды крикнешь и влезешь под ту же трассу.

Про то, что он мне, скорее всего, спас жизнь, я не сказал ни ему, ни при нём. Вечером у землянки это сделал Артём: подсел к нему на ящик и минут пять рассказывал, как со стороны выглядела та трасса и куда она шла. Ремизов слушал, кивал и шагал пальцами по косяку вверх, будто занят делом.

Двадцать третьего привезли почту и пачку газет за неделю. Ковригин разложил их по числам, ту, что за восемнадцатое, подержал на вытянутой руке дольше обычного и протянул мне.

Читал я стоя, у котла, и человек тридцать слушали. Семнадцатого июля по Москве провели пленных. Пятьдесят семь тысяч с лишним колоннами от Ленинградского шоссе через город, шли они несколько часов, и по обеим сторонам стояли москвичи.

‐ Пятьдесят семь тысяч, — Ремизов посчитал что-то в уме. — Это ж как наших четырнадцать у кухни, помноженное…

‐ Не считай, — Кузьмин перерастал подпевать себе под нос. — Собьёшься.

Спиридоныч стукнул черпаком по краю котла и заметил, что кормить такую ораву — это ж сколько котлов надо.

А я стоял с газетой и думал совсем не о том. Фотографию с этой колонной я видел в учебнике: разворот, мостовая, люди по краям тротуара. И вот это случилось на прошлой неделе за восемьсот километров отсюда. В полку об этом говорили до конца ужина, а потом Гаврилов завёл разговор о том, что мыло опять выдали дегтярное.

Двадцать четвёртого пришёл пакет из дивизии, и в нём был приказ. Эскадрилью за мной закрепили, и слово «временно» из фанерки Батя стёр рукавом при мне.

‐ Ведомости теперь твои по-настоящему, — он сворачивал самокрутку и на меня не смотрел. — И списки тоже твои. Понял?

‐ Понял.

‐ Списки твои, — он повторил это и посмотрел прямо в глаза.

Потом добавил, уже сворачивая разговор, что по штату на эскадрилье капитан, как у Голубя и было, а у меня старший лейтенант с апреля и полгода выслуги выйдут только к октябрю.

В тот же вечер я отчитался по своим двум фамилиям. Матери Дегтярёва письмо ушло в срок, ответа пока не было. А матери Ткачука я в тот вечер, наконец, написал то, что не хотел сначала: писавший ей раньше был наш политработник Гуреев Илья Тимофеевич, погиб первого ноября на аэродроме. Три строчки, а сидел я над ними час. Ковригин вписал дату в графу и ничего не сказал по существу, только спросил, точно ли я поставил отчество.

Двадцать пятого нас перебросили вперёд на сто двадцать километров на выгон у шоссе за сожжённым местечком: лететь двадцать минут, наземным двое суток.

С наземным эшелоном внезапно приехала корова. Как она к ним попала, Спиридоныч объяснял трижды и каждый раз с новыми детялями. По последней версии она вышла на дорогу сама с обрывком верёвки на рогах и пошла за телегой, и он её не звал. Ковригин, услышав про это, потребовал бумагу: откуда взята, у кого, есть ли хозяин. Бумаги, естественно, не было. Тогда он завёл строку в ведомости и отправил запрос в сельсовет. Он там и правда был — председатель, стол и половина хаты. Через неделю оттуда пришёл ответ, что скот по округе не учтён, заниматься этим пока его некому, а если хозяйка объявится, они сообщат. Ковригин подшил ответ к своей строке и остался доволен.

‐ Пиши: корова, одна, — диктовал он Спиридонычу и заглядывал через плечо. — Партизанка это что?

‐ Кличка.

‐ Клички в ведомость не пишут. Зачеркни.

Доила её Клава, потому что больше никто не умел, молока выходило литра четыре. На полк это было ничто, и Спиридоныч сливал молоко в бидон и держал для санчасти, а что оставалось, отдавал по кружке тем, кого фельдшер назовёт.

Двадцать шестого вечером было тихо. Вылетов дали два, оба пустых, и после ужина человек десять сидели на брёвнах у крайнего капонира, и народ разговорился, что делать после войны.

Начал, кажется, Гаврилов со своей пасекой, которую он держит уже третий месяц исключительно в разговорах. Артём слушал его с таким лицом, будто хотел поправить, но не стал. Кузьмин слушал, ковыряя щепкой в трубке, и заговорил, когда все уже забыли, что он тут сидит.

‐ Комнату дадут, — он это выговорил не сразу. — Обещали ещё в сороковом. Ленке ремень куплю, раз просила. Только она с сорок первого не растёт у меня в голове, ей там как было восемь, так и есть.

Косых сообщил, что вернётся в свой техникум, доучится год и пойдёт на завод.

‐ На завод, — повторил он веско, как будто кто-то собирался его отговаривать.

Ремизов сказал, что не думал. Мезенцев начал спорить с Гавриловым насчёт того, сколько стоит рамочный улей. Пётр щёлкнул костяшками и объявил, что у него всё расписано: пятистенок на Придаче, крыльцо на юг, груша за домом. Маша ему отписала весной, что рисунок повесила над койкой в общежитии, и с тех пор он про этот дом говорил так, будто он уже стоит.

‐ А ты, командир? — спросил Гаврилов.

Я в тот момент как раз прикидывал, что осталось меньше года. Прикинул, что где-то тут скоро будет Варшава, и с ней что-то очень плохое, восстание какое-то, не помню точно.

‐ Я, наверное, поеду посмотреть, — я поймал себя на середине фразы и договорил уже про другое. — Города посмотрю. Я до войны нигде толком не был.

Косых на это заметил, что смотреть будет не на что, и сам себе возразил, что ведь отстроят. Артём молчал весь вечер, а когда стали расходиться, придержал меня за рукав. Достал из-под гимнастёрки, из того самого кармашка, который пришил зимой, брошку. С зимы он её отполировал так, что падающий свет словно задерживался в ней, и она светилась.

‐ Настя её зовут, — он повертел кружок в пальцах. — Через дом от нас. Я ей ещё в сорок втором сказал, что вернусь.

‐ Так отправил бы. Столько времени возишься с ней, лучше уже и не сделать.

‐ Не отправлю. — Он убрал её обратно и застегнул карман. — Мешок мой помнишь? Который Ковригин на обменном откопал. Он там с октября лежал, а нашёлся зимой. Сам отдам.

Он поднялся с бревна, отряхнул колени и пошёл спать. Двадцать седьмого был Брест. Немцы там сидели крепко, город был для них важен. Пока шоссе на запад ещё держалось, по нему шли колонны: тягачи с орудиями, грузовики, обозы вперемешку с пешими. К вечеру шоссе перерезали, и дальше они полезли через лес и пойму, бросая всё, что не пройдёт по болоту. Мы восьмёрками висели над северной окраиной сменами по сорок минут. Истребителей в те дни почти не было, зато работала зенитка. Двадцатимиллиметровые доставали тысяч до двух, тридцатисемимиллиметровые повыше, и мы ходили выше трех, вниз не совались.

Крепость я увидел на втором заходе. Она лежала слева под крылом в развилке двух рек, красная, битая, с проваленными крышами и чёрными пятнами. Я сделал над ней круг шире, чем надо было по задаче, и ушёл в свой квадрат.

В тот день из третьей эскадрильи не вернулся один. Зенитка достала его на нижнем ярусе, он потянулся на восток. Над лесом от машины повалил чёрный дым. Парашюта не видели, но лес там был наш. Батя до вечера сидел у телефона. Из дивизии ничего не сообщили.

Двадцать восьмого к вечеру мы узнали, что Брест взяли. Приказ Ковригин читал уже в темноте у кухни. Местные подошли послушать: четыре бабы и старик, которые ходили к нам с молоком и картошкой. В самом приказе было сказано и про час, и про залпы: в двадцать три ноль-ноль, двадцать залпов из двухсот двадцати четырёх орудий. В двадцать три ноль-ноль у нас на стоянках работали при синих лампах, оружейники набивали ленты на утро, а Заболотный ходил и торопил, потому что подъём был в три.

Тридцатого мы первый раз пошли работать за Буг. Задача была простая: сопроводить группу штурмовиков и вернуться. Немецкой авиации над районом не было третий день, и весь вылет свёлся к тому, что мы полчаса ходили над «илами», пока те работали по хуторам.

Реку я узнал сразу, потому что ждал её с самого взлёта. Она шла с юга на север, широкая, мутная, с песчаными косами. На нашем берегу стояли понтоны и очередь машин. По дороге к переправе шли на запад наши, а по обочине навстречу им на восток тянулись люди с узлами и тележками, их было столько, что обочина выглядела как вторая дорога, только двигалась медленнее.

Дальше начиналась заграница, и я всю дорогу ждал, что она будет чем-то явно отличаться. Но нет. Те же хутора поодиночке, длинные узкие полосы поперёк дороги, лес с вырубками. Три сожжённых деревни на пятнадцать километров как у нас за спиной. Черепицы, правда, попадалось больше, и она чаще была целая, да у развилок стояли распятия под навесами. Костёл с острой башней я увидел один, и он тоже стоял целый.

Государственная граница с полутора тысяч была рекой и ничем больше. Я прошёл над ней три раза, пока ходил над «илами», и на третий перестал разглядывать.

‐ Кама, я первый. Закончили, идём домой.

Разговор на земле в тот вечер вышел совсем не такой, как четыре дня назад на брёвнах. Мезенцев притащил карту, и на ней считали, сколько от Бреста до Варшавы и от Варшавы дальше. Выходило немного.

‐ До Берлина, если по прямой, — Мезенцев вёл пальцем и морщился, — шестьсот с чем-то.

‐ По прямой. — Кузьмин ставил чайник на кирпичи и на карту не смотрел. — По прямой и от Барвенкова было недалеко. Ты по дорогам считай. И на каждой речке прибавляй.

Батя, проходивший мимо, остановился, посмотрел на карту через плечо Мезенцева и уточнил, всё ли у него заправлено и снаряжено на утро. Мезенцев ответил, что всё. Батя пошёл дальше, а карту тут же свернули.

Первого августа пришёл ответ на ту третью бумагу, после которой Ковригин развёл руками ещё в начале июля.

Голубев Андрей Степанович, капитан, поступил четырнадцатого, состояние тяжёлое, оперирован повторно, госпиталь номер такой-то, город такой-то. Дата на бумаге стояла двадцать четвёртое июля. Значит, на тот день он был жив.

Второго принесли письмо. Конверт чужой, почерк тоже. Половина письма ушла на извинения за чужой почерк: правая рука пока не держит карандаш, надиктовывает соседу, а тот пишет как умеет. Про себя он написал скупо. Ногу не стали отнимать, через месяц обещают костыли, кормят прилично, заняться нечем. Зато про полк спрашивал подробно: кто взял эскадрилью, летает ли Мезенцев ведущим и с кем поставили Ремизова, потому что новичка одного бросать нельзя. Внизу стояла уже его слегка покосившаяся подпись.

Я перечитал это три раза, потом отдал Артёму, а тот понёс к капонирам. Отвечал я в тот же вечер и провозился до темноты. Написал, что эскадрилью взял я, а два его сокращения в ведомостях так и не разгадал, и пусть объяснит, пока лежит. Что Мезенцев ведёт пару и справляется. Про Ремизова расписал отдельно: с кем летает, как сдал схему боя и как двадцать первого числа над мостом успел крикнуть раньше, чем я увидел сам. Земля за рекой лежит полосами, крыши на ней красные; названий я не ставил, всё равно бы вымарали. Тридцать первую взял над тем же мостом с одной пушкой. О том, что было сразу после того, как его увезли, писать не стал. Он должен знать, что у нас все хорошо, и только.

За Буг нас перевезли в первых числах августа, на жнивьё у хутора с обгоревшей крышей. Лететь двадцать минут, наземным трое суток, потому что через переправу очередь стояла круглые сутки.

Небо на этом берегу оказалось другим. Весь июль мы ходили в пустоте и привыкли к ней настолько, что молодые перестали крутить головой. А тут немец подтянул к переднему краю всё, что у него было, и уже на третий день над передком стояла такая карусель, какой я не видел с Курска. Передок к середине августа ушёл от Бреста километров на сто пятьдесят к северо-западу и упирался в реки, которых там было много и все поперёк дороги.

Батя объяснил это у полуторки, сидя на подножке.

‐ Отучайтесь ходить как на прогулке. У них тут аэродромы под боком, подлётное время десять минут. Значит, они будут меняться чаще нас и приходить свежими.

‐ А нас сколько будут поднимать? — Мезенцев подался вперёд. — Эскадрильей, как раньше, или больше?

‐ Больше. Полковой группой, ярусами. Пойдёт та, что готова, а не та, чья очередь.

Ярусами мы до этого работали редко и вразнобой. Делить их Батя нас посадил втроём тут же на карте, разложенной по капоту.

Опарин, комэск второй, капитан и старше меня на четыре года, сразу забрал себе средний, потому что у него шли две пары, ходившие вместе с зимы. Юдин из третьей молча взял верхний, и я понял почему: у него в эскадрилье после июля летали в основном майские и августовские, наверху спокойнее.

‐ Значит, мне низ. — кивнул я.

‐ Тебе низ, — Опарин провёл ногтем по излучине. — Ты над самой водой висишь, тебя оттуда и будут выкуривать. Только я тебя сверху не всегда разгляжу. Начнётся — зови, а не жди, пока я сам увижу.

Спорить было не о чем. Нижний ярус достаётся тому, у кого пары старше.

Это просто на бумаге и очень неудобно в воздухе. Внизу тебя сносит к цели, вертишься над пятачком, а всё, что происходит выше, слышишь только по эфиру, и он забит так, что своего позывного не разобрать.

Двенадцатого августа они пришли двумя группами с интервалом минут в шесть. Первая была ложная: четвёрка «фоккеров» полезла прямо на средний ярус, задрала его вверх и потащила на себя. Кузьмин на них не бросился и своих не пустил. А молодой из третьей рванул и через сорок секунд оказался один на трёх тысячах. Нижний ярус я держал двумя парами: мы с Артёмом и Мезенцев с Нечаевым. Нечаев за три месяца сказал в эфире слов десять, зато ни разу не отстал. Вторая группа шла на нас снизу вдоль реки. Восьмёрка с бомбами.

‐ Кама, я первый. Ниже нас по реке восемь. Иду вниз. Верхним — работать по прикрытию.

Пространство словно сжалось, а время ускорилось. Я поймал ведущего второй пары на подходе, когда он приподнялся перед сбросом, и достал его короткой с полутора сотен: у него отвалилась половина крыла, и он ушёл в воду, не переворачиваясь, плашмя. Бомбы остальных легли в реку метрах в сорока от понтонов, и те от волн заходили ходуном, но остались невредимы.

Потом мы час не могли разойтись. Они лезли парами, мы прижимали их к воде, где им негде было развернуться, и оттуда они уходили на запад. Один зашёл мне сзади, но Артём успел предупредить.

Молодой из третьей не вернулся. Его сняли ещё на первой группе, там, где он остался один. Юдин пришёл ко мне вечером, спросил, не заметил ли кто парашюта, узнал, что нет, и со вздохом ушел. В третьей того парня знали шесть дней.

Домой я привёл всех своих. Тридцать вторую подтвердили в тот же час с переправы: он лёг в воду у всех на глазах. Кондрат вывел её вечером и померил пальцами до киля.

‐ На две ещё есть. Потом на киль пойдём.

С середины августа пошло пополнение, и вот тут началось то, к чему я оказался не готов. Машины стали приходить быстрее людей. За две недели перегонщики пригнали одиннадцать штук, и Заболотный впервые на моей памяти считал вслух с недовольным лицом, цифры у него сошлись неправильно: наличных стало больше, чем тех, кого на них можно посадить.

‐ Тридцать четыре машины. Лётчиков тридцать один. Из них с боевым опытом восемнадцать. Понял, что получается?

‐ Понял.

‐ А раз понял, скажи это своим командирам звеньев. Своими словами.

Батя обходил новичков не спеша и каждому задавал два вопроса подряд: сколько налетали и летал ли на Ла-5. Один назвал сорок часов, другой тридцать восемь, третий сказал «около сорока», и напротив этого Батя постоял дольше, чем перед остальными. На Ла-5 из четверых летали двое.

Один из четверых, невысокий и очень серьёзный, на третий день пришёл и попросился в ведомые ко мне.

‐ Ко мне нельзя. — отрезал я.

‐ Почему? — он вскинул голову, и даже походило на вызов, но в его взгляде читалась искренняя просьба.

‐ Потому что у меня ведомый есть, и он лучше тебя. Пойдёшь к Косых, Бурцев.

‐ К Косых, — повторил за мной кто-то сзади, и я обернулся, но Косых стоял с таким лицом, будто это не он.

Мне досталось четверо. Дорохова и Ярцева я отдал во второе звено, где после мая недобор, Бурцев ушел к Косых, как я и говорил, а Федотова оставил при себе на земле, потому что он сел с третьего захода и до конца недели летать ему было незачем.

‐ Три вещи. От ведущего не отрываться, что бы вы там ни увидели. За уходящим не гнаться. Увидел что-нибудь — скажи вслух, даже если ошибся.

Дорохов спросил, можно ли стрелять, если сам заметит цель.

‐ Нельзя. Скажешь мне, и я решу.

Потом я услышал собственный голос со стороны и понял, что говорю Батиными словами и с его паузами. В сорок втором меня от этого передёргивало.

Со вторым звеном вышло хуже. Командира там нет с апреля, с тех пор как Голубь ушёл на эскадрилью, и всё это время его водил Кузьмин, не будучи назначен. Я предложил его Бате.

‐ Я его спрашивал. В январе спрашивал и в мае.

‐ И что?

‐ И то. — Батя послюнил карандаш и вычеркнул что-то у себя. — Он тебе пару поведёт хоть завтра. А списки писать не пойдёт. Один раз написал и больше не хочет.

Уговаривать я его не стал, потому что понимал, о чём он. И звено осталось как было: без командира при живом человеке, который его водит.

Приборы у новых машин были не те, к которым четверо новичков привыкли в школе. Летали они на яках, а там мотор другой, следить надо за температурой воды и масла. Тут температура головок. В первую неделю каждый из них искал на доске привычные показатели.

Важно было и другое. Цифры и деления есть на приборах, и красная черта на пределе стоит с завода. Только чтобы этим пользоваться, надо считать все, сравнить с тем, что помнишь, а это лишний взгляд и полсекунды. Я ещё в сорок втором стал ставить себе вторую метку белилами не там, где предел, а где стрелка стоит на моей машине в нормальном режиме. Мотор у каждой свой, и место у стрелки своё.

За два года я это никому, кроме Кондрата, не показал. А эти четверо смотрели на доску как на витрину. Метку по трафарету не начертишь: её надо ставить каждому по его мотору и после прогрева. Я взял у Кондрата банку, в которой он держал белила отдельно от звёздных, и ходил по машинам четыре вечера.

Заболотный застал меня на третий день.

‐ Ты мне чего там? По стеклу мажешь что ли?

‐ По ободку. Стекло чистое.

‐ Смотри у меня. Замажешь шкалу — я тебе сам её отскребу вместе с твоей риской.

Он полез в кабину, посмотрел с двух сторон, потом сел на крыло и сказал, что при взгляде сбоку риска всё равно уходит от стрелки и верить ей до конца нельзя. Я согласился. Он ещё посидел и добавил, что для человека, который прибор видит третью неделю, это лучше, чем ничего.

‐ Только смотреть он теперь будет на риску, а не на шкалу. Через месяц цифру прочесть не сможет, — как будто в воздух пробормотал инженер.

Я сказал, что буду гонять новеньких по цифрам на земле, чтоб не разучились.

‐ Вот с этого и надо было начинать.

Он собрался было уходить, но вдруг спохватился.

‐ Мотор перебрали — метку кто перенесёт? Ты? Или он сам вспомнит?

Возразить мне было нечем. Уговорились так: риску ставит механик, а не лётчик, и после каждой переборки делают заново. Заболотный записал это себе на манжету и ушёл недовольный, потому что работы у него прибавилось.

Через неделю идею подхватили и во второй эскадрилье. Опарин при встрече спросил, кто это придумал, я или инженер. Я сказал, что Заболотный.

В первых числах сентября наши вышли к Нареву и зацепились на том берегу у Ружан и у Сероцка. Мы подтянулись следом на поле у соснового бора километрах в тридцати восточнее реки. На этом поле полк простоял до конца октября. Задача была одна: сорок минут проходишь ярусами над излучиной, потом тебя меняют, а через два часа идёшь снова. По три вылета на человека в хороший день, по одному в плохой. Квадраты нам давали разные, но скоро землю выучили все: излучина, две переправы, сгоревший мост выше Сероцка и место у Ружан, где стояли зенитки и куда лезть не следовало.

Про Варшаву в полку говорили мало и осторожно, а с середины сентября ночами туда ходили наши У-2. Возили они не бомбы, а патроны, гранаты, муку и медикаменты, сбрасывали с полусотни метров. Один раз я видел их с земли: они шли низко по одному с большими интервалами.

Двадцатого сентября Батя вызвал меня вечером на КП и положил передо мной чистый бланк.

‐ Наградные я пишу сам. Ты знаешь.

‐ Знаю.

‐ Вот этот тоже писать буду я. А описание подвига напишешь ты. Воронов у тебя в эскадрилье, работа его вся при тебе, и врать про него мне не надо ни строчки. — Он подвинул чернильницу. — Три эпизода. Коротко и по числам. Пишу на Героя.

‐ Срежут?

‐ Может, и срежут. — Он посмотрел на меня тем своим взглядом, от которого всегда было неуютно. — Пиши так, чтоб не за что было.

Сидел я над этим до третьего часа ночи и извёл четыре листа. Эпизоды выбрал не самые громкие, а те, которые проверяются по чужим бумагам: двадцать третье июня, когда он в первый день операции сходил над дорогой три раза подряд; девятнадцатое августа, когда привёл машину с перебитой тягой правого элерона и сел на неё; и десятое августа сорок второго года, которое я помнил лучше всего на свете и о котором написал восемь строк канцелярским языком, ни разу не назвав себя.

Цифры мне дал Ковригин из своей тетради: боевых вылетов четыреста с лишним, боёв около ста, сбитых лично двадцать шесть. Он же и заставил меня переписать первый лист, потому что я в двух местах поставил «мы».

‐ В наградном «мы» не бывает, — сказал он и вернул мне лист. — Тут один человек.

А про второй лист Батя сказал сам, когда я уже собрался уходить.

‐ На Голубева тоже пишу. Второй раз.

‐ Первый же срезали. Есть смысл?

‐ Срезали. — Он обмакнул перо и не поднял головы. — Значит, напишу второй. Больше я ничего для него сделать не могу.

Записка от Голубя пришла в конце сентября, и на этот раз писал сам. Почерк на середине второй страницы слегка поплыл к низу, но потом выровнялся — видно было, где отдыхал.

Первым делом ответил насчет сокращений. Те, которые я так и не разгадал в его ведомостях, означали «резерв по времени» и «переходящий остаток». Дальше он писал, что ходит на костылях по коридору до окна и обратно, что правой рукой уже держит ложку и почти справляется с карандашом, и что летать ему не дадут. Эта фраза звучала как бы между делом без какой-либо драмы. Потом он спрашивал про Ремизова.

Я отвечал два вечера. Про Ремизова написал, что тот ходит ведомым у Косых и что за август у него две пробоины и ни одной чужой машины, зато он ни разу никого не потерял из виду. Голубь, я думаю, оценил бы порядок.

Баню начали ставить в двадцатых числах сентября, так как похолодало, а до этого мылись в реке в основном.

Место у ручья за опушкой выбрал Пахомыч и объявил, что это единственное правильное место на всю округу, поскольку вода тут проточная и таскать её недалеко. Сруба, разумеется, не было. Разобрали пустой сарай на хуторе, у которого всё равно не было половины стены. Полк занимался этим три воскресенья.

Дрова заготавливали в бору. Валили сушняк, пилили двуручной, а Гаврилов с двумя молодыми таскали к дороге и складывали в поленницу, которую Пахомыч дважды перекладывал, потому что она у них выходила криво и заваливалась внутрь.

‐ Ты клади комлем наружу. Комлем. И через ряд поперёк, а то она у тебя поедет.

Печку сложил Кондрат из битого кирпича и половины немецкой бочки. Топили её так, что первый пар вышел с угаром, и всех выгнали проветривать на полчаса. Второй заход был уже как надо.

Партизанка к сентябрю отъелась и давала уже шесть литров. Патрон к октябрю приволок к землянке оружейников подкову, кусок телефонного провода и немецкую каску, всё это разложил рядом с гильзами, соблюдая свой порядок.

Немцы ударили по Сероцкому плацдарму четвёртого октября. Мы ходили по три-четыре раза в день. В перерывах на стоянках стало тихо. Никто не доставал писем, не было других обычных занятий. Сидели у капониров, кто на ящике, кто на плоскости, и ждали, когда снова лететь.

Восьмого меня подняли по тревоге с дежурства. Погода была дрянная: облачность метров четыреста, под ней морось, видимость по горизонту километра три. «Вяз» дал нам корректировщика над излучиной — тот пристроился под самой кромкой и висел там, сволочь, спокойно, потому что в такую погоду его никто не ждал.

Нашли мы его не сразу. Ходили минут двенадцать, дважды влезали в облако и оба раза выходили не там, где рассчитывали.

‐ Первый, я второй. Правее и ниже. Над рощей.

Это была не «рама», а «костыль», старый горбатый «хеншель» на неубирающихся ногах. Мы заметили друг друга одновременно, и он сразу рванул в облако. Я двинулся наперерез не за ним, а туда, где он должен был выскочить, если пойдёт по прямой, и угадал, но не полностью: вышел он метрах в двухстах правее и уже разворачиваясь.

Я достал его со второго захода длинной очередью с близкой дистанции. Он сел на брюхо в поле за рощей в расположении своих.

Пятнадцатого Заболотный пришёл ко мне сам, что бывало редко, и минуты две говорил о постороннем, прежде чем перешёл к делу.

Ласточку списывали. Ресурс мотора вышел ещё в августе, второй раз его продлевали под личную ответственность инженера, шпон на левой консоли повело от сырости, а лонжерон в двух местах смотрели дважды и оба раза говорили «пока ходит». Машин теперь хватало, и держать в строю первую серию с высоким гаргротом не было смысла.

‐ Я её три раза оставлял. — Он снял очки и сунул их в карман, не протирая. — Четвёртый не оставлю.

Кондрат воспринял это как личное оскорбление и до вечера ходил вокруг машины, трогая обшивку в тех местах, которые сам же и латал. Потом сел на плоскость и закурил. Я подошёл и сел рядом, мы просидели так, пока не стемнело, и ни один из нас не сказал ни слова.

Новую мне подобрали из последней партии. Гаргрот пониженный, за головой бронеспинка, а по бокам от неё стекло.

Я сел в неё, развернулся в ремнях и через плечо увидел полосу, дальний капонир и Патрона, который шёл через поле по своим делам. Прямо назад за спинку всё равно не посмотришь, и стекло по краям уже помутнело.

Первый вылет на ней я испортил тем, что всё время оглядывался.

Клава к новой машине пришла в тот же день с ключами и с бумажкой, на которой у неё был записан свой порядок: какие лючки открывать, какие нет, как чехлить стволы к ночи, когда снимать ленты.

‐ Меченый. Тут сырость, а не Донбасс. Ленты на ночь снимаем и в ящик, а ящик в землянку.

‐ Так они же в машине под чехлом.

‐ Под чехлом они как раз и не сохнут.

Двенадцатого пришёл приказ по армии, и Артёму дали Красное Знамя за май — за те шесть пробоин по левой плоскости, которые предназначались мне.

Вручали у штабной землянки без строя, потому что собираться в те дни было некогда. Артём взял коробочку, посмотрел на неё, сунул в карман и пошёл к машине, а через час я увидел, что орден он уже надел.

Про переучивание заговорили тогда же в середине октября. В дивизии два полка ставили на новую матчасть, и один из них — на «яки». Слух этот ходил неделю, потом подтвердился, и в полку немедленно начали считать, кого куда возьмут: сначала в шутку, потом всерьёз, потому что на «яки» брали не всех, а тех, у кого налёт и счёт.

‐ Тебя первого и заберут, — Мезенцев ткнул Петра локтем. — У тебя двадцать шесть.

‐ Да ну! Куда я поеду⁈

‐ А тебя и не спросят.

Пётр щёлкнул костяшками и ничего не ответил, я сидел рядом и думал. «Яки». Отец поднимался с рюмкой каждое девятое мая и повторял: три года, с сорок третьего, Кубань и «яки». Кубань не сошлась по году. «Яки» не сошлись в принципе, потому что за два года при мне он на них не летал ни дня.

А теперь говорят такое. Я встал пошёл к себе, всю дорогу до землянки прикидывал, что из этого следует. Если его заберут, я перестану видеть его каждый день. Если не заберут, значит, «яки» будут потом.

Девятнадцатого наши перешли в контрнаступление и к началу ноября вернули то, что немец отгрыз в начале октября. Работали мы в эти дни много и без особых событий, если не считать, что двадцать шестого у Лапшина заклинило триммер руля высоты, и он всю дорогу домой давил ручку от себя, сел так, что Заболотный потом долго разглядывал след от колёс.

А потом пошли дожди, и всё встало. Поле раскисло за трое суток. Полосу отсыпали песком с ближнего карьера. Летали по вызову парами, и то не каждый день.

В начале ноября Ковригин повесил у кухни новый календарь, разграфлённый от руки, и Лапшин на другой же день пересчитал в нём дни до Нового года.