На станцию прибыли глубокой ночью. До утра вагон простоял в тупике. Сквозь вспугнутый, настороженный сон до Павла доносились звуки незатихающего движения на главных путях. Попыхивая, взад-вперед неутомимо сновал юркий маневровый паровозик, в темноте раздавались невнятные возгласы, резкие свистки и лязганье буферов. Станция, очевидно, принимала и пропускала немалый грузопоток.

Словно из далекого забытья долетел до Павла и скрежет отодвигаемой тяжелой двери.

– Выходи-и!

Высыпав из вагона шумной гурьбой, люди зябко ежились спросонья на колком утреннем ветерке, суетливо охлопывали себя по карманам, торопились извлечь на свет кисеты с махоркой. Глотнув наспех две-три короткие нетерпеливые затяжки, становились в строй.

Отыскав глазами Николая Махтурова, Павел приветственно кивнул ему головой, привычно встал рядом. Следом, застегивая на ходу шинели, подошли Станислав Шведов и Андрей Кусков.

– Кажись, приехали, братва? А? – преувеличенно бодро поинтересовался Шведов, возбужденно вертя головой и осматриваясь вокруг с той, в данном случае деланой и неестественной, душевной приподнятостью, которая впору лишь при свидании с давно покинутым отчим краем.

Едва ли при этом он рассчитывал всерьез заинтересовать кого-то своим сообщением, скорее всего сказал без всякого умысла, из товарищеского участия к Махтурову и Колычеву, чтобы высказать свое доброе к ним расположение или завязать разговор. Но вышло вопреки намерениям.

Махтуров, правда, холодно покосился в его сторону, но промолчал, хотя относился нетерпимо ко всякого рода проявлениям фальши, легковесности и позерства, и ему стоило немало усилий переносить их без возражений. А пренебрежительно-беспечный, мало озабоченный постигшей его участью Шведов, который, казалось, не только не тяготился своей виной, как другие, не только не омрачался ею и не раскаивался, но, напротив, всячески бравировал и выставлял напоказ свое разудалое, бесшабашно-наплевательское безразличие ко всему, что касалось ближайшего будущего, вообще вызывал у него неприязненное чувство.

– Скажи уж лучше – докатились! – с ироничной усмешкой отозвался Павел. В отличие от Махтурова у него не было столь категоричной уверенности в том, что выпячиваемое молодечество, подчеркнутое небрежение своей дальнейшей судьбой – не мнимая, а действительная сущность характера Шведова, не шутовская маска, надетая им в расчете на броское внешнее впечатление, а истинное его лицо. Павел знал по себе, как придавливает, обезволивает человека на первых порах тюремная камера, как, попав в ее затхлую, мертвящую атмосферу, многие надолго перестают быть самими собой и либо отгораживаются от окружающих непроницаемой стеной замкнутости, либо рядятся в несвойственные защитные одежды из наносной грубости, показного удальства и разухабистости. Так или иначе приноравливаются к любому обличью, лишь бы не обнаружить, уберечь от жестокого и унизительного попрания свое настоящее, потайное. И потому не спешил выносить окончательное суждение о Шведове.

– А хотя бы и так! – беззаботно согласился Шведов. – Что с того? Все равно лучше, чем в тюремной камере клопов кормить да вонь парашную нюхать. Андрюха, подтверди!

Кусков с шутовской готовностью кивнул головой.

– Только и всего? Не маловато ли?

– Скучный ты человек, Колычев, занудный. А все знаешь почему? Не умеешь ты жизни радоваться, не ценишь. Честное слово. В армию ведь снова идем, на волю! Чего же тебе еще надо? Знаешь, как Горький говорил: жизнь – она красавица, ее любить надо. Вся штука в том и состоит, чтобы уметь ежедневно находить что-нибудь для радости и радоваться, радоваться! Понял, чудак, чему умные люди учат?

– Ты бы Горького-то хоть постеснялся трогать. Мужик он, конечно, авторитетный, зря не скажет, тут спору нет. Только не слишком ли вольно, молодой человек, вы его толкуете? Может, и был звон, да там ли он?

– А ты не сомневайся! Я ведь до танкового училища год в университете на филологическом проучился.

– Это дела не меняет. Все равно. Думаю, если что подобное Горький и утверждал, то, вероятно, прежде всего имел в виду того человека, о котором писал с большой буквы, а не такого ловца мимолетной радости, как ты. Из тебя пока что не только человека путного, но, как видно, и танкиста сколько-нибудь стоящего не получилось.

– Ну, насчет танкиста – это ты, положим, зря: не хуже других я в бой ходил. А что касается всего остального прочего, то это мы тоже – будем поглядеть, кто больше человек!

– Отставить разговорчики!

Начальник конвоя, немолодой младший лейтенант в белом овчинном полушубке и с автоматом на груди, дважды просеменил вдоль ломаной шеренги, просчитывая людей, и, убедившись, что все в полном порядке, подал отрывистую команду:

– Справа по четыре! Вперед – марш!

Колонна тронулась. «А он с замочком, да, пожалуй, не с простым, этот бахвалистый лейтенант!» – заключил про себя Павел, возвращаясь мыслями к разговору со Шведовым.

Обогнув пристанционный поселок окраиной, колонна, сопровождаемая конвоем, вытянулась на лесной проселок, уводивший к военным лагерям, где наряду с другими частями и специальными подразделениями формировался штрафной батальон, на пополнение которого и направлялась очередная партия досрочно освобожденных из мест заключения.

Кого только не свела своенравная судьба в эту пеструю, разношерстную компанию! Здесь были люди самых разных возрастов, социальной принадлежности и воззрений. Основную группу составляли бывшие военнослужащие, совершившие тяжкие проступки, разжалованные, лишенные наград и приговоренные судом военного трибунала к искуплению вины в штрафном батальоне. Их сразу можно было распознать по остаткам военного обмундирования и по тем едва уловимым, но безошибочным признакам, которые неизбежно присутствуют в каждом, кто прошел через фронт, был обстрелян, терт и прохвачен передовой, хватнув по ноздри всего, чем она пахнет.

Другую часть представляли гражданские лица, преимущественно рабочие и колхозники, осужденные за прогулы, опоздания на работу, воровство и другие прегрешения, за которые в условиях военного времени полагалась суровая кара.

Всем этим оступившимся людям Указ Президиума Верховного Совета СССР предоставлял возможность, став солдатом штрафного батальона, смыть свой позор кровью и, проявив мужество и геройство при защите Родины, вновь обрести честное имя.

Была среди общей массы и третья, самая малочисленная, но особая категория лиц – отпетые уголовники, воры-рецидивисты. Давно вжившиеся в лагерный быт, они привыкли, действуя скопом, угрозами, хитростью, а то и грубой силой, добиваться для себя лучших условий, поэтому выделялись более справной одеждой и упитанностью, в особенности воровская элита. Почти у каждого за плечами горбился до отказа набитый «сидор».

Наглые, бессмысленно жестокие, способные на любую подлость и гадость, уголовники обычно верховодили в тюремных камерах, терроризировали остальных заключенных, вызывая всеобщую ненависть и отвращение. Но теперь, попав в новую обстановку, заведомо нежелательную и неподходящую, они выжидательно присмирели, рассредоточились по колонне, стараясь из предусмотрительности не привлекать лишнего внимания к своим особам.

Но метаморфоза, происшедшая с уголовниками, не могла обмануть Павла. Слишком памятными и тягостными были ощущения, вынесенные из общения с ними в заключении, чтобы он мог поверить в возможность скорого примирения. Наоборот, крепла мысль о неизбежности столкновения.

Внутренне готовясь к стычке, Павел исподволь присматривался к уголовникам, особо выделяя из всей компании двоих, занимавших, в его представлении, верхние ступени воровской иерархической лестницы: рецидивиста-домушника Маню Клопа, невзрачного, рано постаревшего человека с испитым, отечным лицом, и вора в законе по кличке Карзубый, рослого, завидно сложенного детину, с ног до головы исколотого непристойными татуировками.

Тот и другой влились в их партию на пересыльном пункте и, судя по повадкам и почтительности, которой придерживались с ними прочие уголовники, были признаны и авторитетны в блатном мире, что само по себе свидетельствовало о воровской искушенности и заматерелости. От них исходила вся пакость, и с ними в первую очередь следовало держаться начеку.

Сейчас потертый полушубок Карзубого мелькал в голове колонны. Рядом семенил на коротких толстых ногах, обутых в добротные американские ботинки, напарник Мани Клопа, низкорослый жилистый вор-карманник по кличке Башкан. Чуть сзади, ближе к Павлу, кутая хилое тело в синюю бекешу, шагал и сам Клоп. Кусок его грязной морщинистой шеи, выглядывавшей из-под нахлобученной кавалерийской кубанки, назойливо маячил перед глазами и будил глухое раздражение.

В самом конце колонны плелись неказистый, щуплый Семерик и длинный, худосочный Гайер – дегенеративный малый со сплющенной, как дыня, головой, зыркающими хорчиными глазками и мокрогубым, постоянно жующим ртом. Сбоку, уткнув носы в поднятые воротники, сутулились по-бабьи рыхлый, толстозадый Яффа и очень осторожный, осмотрительный Тихарь, невыгодно для его рода занятий помеченный природой родимым пятном величиной с пятак почти по центру лба.

Продрогнув на встречном ветру, Маня Клоп на ходу скручивает цигарку и, прикрывшись полой бекеши, раскуривает, со смаком выпуская изо рта густую струю сизого махорочного дыма. Тотчас к нему из-под руки просовывается угодливо-заискивающая физиономия Бори Рыжего – «шестерки» Клопа, тащившего на себе его увесистый «сидор».

– Клоп! Не забудь – сорок! – просительно напоминает он.

Неписаное правило, рожденное солдатской средой и перенятое блатным миром: две трети самокрутки выкуривает владелец табака, а треть – товарищу.

Но соседство Бори Рыжего почему-то не устраивает Клопа.

– Оторвись, гад! Не высвечивай! – ощерив щербатый рот, шипит он.

Борю Рыжего буквально подкидывает и отбрасывает в сторону, будто щенка, поддетого пинком. Трусливо поджавшись, он шарахается прочь и вмиг растворяется за спинами тех, кто шел позади Клопа.

«Шакалы противные! Мразь! – угрюмо размышлял Павел, наблюдая за этой сценой. – С такой сволочью не то что в бой рядом идти – воздухом одним дышать тошно!»

Засунув зябнувшие руки поглубже в карманы, он попробовал перестроиться, уйти от одолевающих невеселых дум, принудив себя для начала тщательней следить за дорогой, поскольку все чаще и чаще стали попадаться на их пути глубокие выбоины, до краев наполненные жидким черным месивом, и можно было ненароком угодить по колено в одну из них. Но старательность, с которой он избегал предательских колдобин, отвлекала мало. Поплутав бесплодно, мысли вновь обретали прежнее, неприятное направление, перебороть настроение, снять с души тяжесть не удавалось.

Пробуждался март 1943 года. Днем раньше проселок обласкало первой по-настоящему весенней оттепелью. Дорога, разбитая и разъезженная с осени, обнажилась, откисла, в колеях заворошились мутные неспешные ручейки. Ночью, правда, почву прихватило морозцем, сковало ледком, но недостаточно. Под хрупкой корочкой была грязь.

С утра тоже было стыло и сумрачно. Затем совсем ненадолго проглянуло обогревающее солнышко, и снова небо подернулось знобкой серой мглой. В довершение ко всему пошел дождь вперемешку со снегом. Проселок размыло вовсе, обувь, особенно брезентовая, напиталась водой, идти стало много трудней.

Солдаты конвоя, шагавшие по обочине, безучастно поглядывали на своих подопечных, не торопили. Старших возрастов, набранные в конвойную команду из госпиталей, они тоже устали, вымокли и были не рады разыгравшейся непогоде.

Лишь начальник конвоя, останавливаясь время от времени, пропускал мимо себя колонну и совсем не по-командирски, а скорее отечески, больше для порядка, покрикивал, подгоняя отстающих:

– Тянись, ребятушки, тянись! Километров пять осталось, не боле. Аккурат к обеду поспеем.

Но его не очень-то слушали, хотя напоминание об обеде и отдыхе настраивало на определенный лад.

– Червячка заморить – это бы сейчас в самый раз. Кишки уж, наверно, к спине присохли.

– А интересно, наркомовские в штрафном полагаются или как? Не слыхал кто часом?

– Вона! Роток что лапоток, губа не дура!

– Оно конешно. Хоть после такого душа – ох и хорошо пошла бы, родимая. Ядре-она корень!

– А к тому стопарю неплохо б щей покислей да… потесней! – порхнул чей-то тонкий вздрагивающий голосок.

Признав в его обладателе самого молодого из всех – девятнадцатилетнего солдата Туманова, именуемого между собой попросту Витькой или Витьком, Павел против воли усмехнулся.

– Чего, чего? – словно опасаясь, что ослышался, переспросил Шведов. – Это что за немощь там объявилась? Ты, что ли, валенок вологодский?

– А че? – на полном серьезе возразил Витька. – Запросто могут и бабы быть, лагерь-то, сказывают, большой.

– Ну и фат! Потеха, да и только! – насмешливо воззрился на него Шведов. – Да ты хоть представляешь, с чем их едят?

– Кого? Щи или баб? – простодушно уточнил Витька.

Тумановская простота привела Шведова в восторг.

– Нет, вы только поглядите на этого хлыща – он еще спрашивает! Кого? – теперь уже откровенно издеваясь, передразнил он. – Эх ты, лапоть! Небось только и мог, что кругами вокруг них ходить да сопли пускать?! А туда же!

Туманов посчитал себя нешуточно оскорбленным.

– Ну ладно, ты! Ушлый какой отыскался! Думаешь, залетел бы я в штрафной, если б не энти бабы? Была у меня одна. За нее и погорел…

– А-а! – Шведов подломился в дурашливо-повинном поклоне. – Тадыть просим нас сердечно извинить за темноту и серость нашу. Ты уж, Витек, будь другом, не обижайся. Сразу-то и не разглядели, что за хрен такой. Но зато в штрафном – точняк, как только узнают, что ты к ним прибыл, моментально осеменительный пункт откроют…

– Гы-гы-гы! – понеслось отовсюду.

Даже сдержанный, скупой на улыбку Махтуров и тот просветлел.

– А иди ты! Трепач! – задыхаясь от обиды, бросил в Шведова ненавидящий взгляд Туманов и, уязвленный посыпавшимися насмешками, прибавил шаг.

…К исходу третьего часа пути колонна сильно растянулась. Дрожа от холода в мокрой одежде, люди понуро тащились по раскисшему проселку.

– Эге-гей, хмыри подколодные! Чего грабелки пообвесили? Держи уши топориком, хвост пистолетом!..

Сбив ушанку на затылок, долговязый белобрысый солдат заложил два пальца в рот и пронзительно, залихватски присвистнул:

– Привыкли паек задарма жрать, шушера этапная! Давай, давай шевелись, мазурики! Не все только нам горб надрывать, пора и вас, голубчиков, припрячь. А лесочка тут на всех хватит!

Шагавший с краю задиристый, заносчивый цыган Данила Салов, никому не прощавший обидного выпада в свой адрес, казалось, обрадовался случаю лишний раз позубоскалить:

– А и харя ты обезьянья! – с присущим акцентом и нарочитой медлительностью начал он, обратясь к обидчику с видом человека, знающего себе цену и не чуждого покрасоваться. – Да и чтоб грыжу тебе бесплатную заработать, и чтоб сыну твоему она потом досталась, да и с горбом в довесок!..

– Возьми себе, огрызок! Дарю взаимно!

– Ну ты, оглобля усохшая! Закрой хайло – кишки простудишь!

– Сам ты жертва аборта! – не унимался белобрысый, скалясь и похохатывая, шутя парируя все наскоки цыгана.

– У-у! – Взбеленясь от невозможности сокрушить, повергнуть противника, Салов яростно потряс вскинутым кулачищем.

Встреченная разухабистым посвистом и насмешливо-оскорбительным гоготом солдат, валивших строевой лес в приобочинных участках соснового бора, колонна штрафников, сопровождаемая их непрекращающимися озорными шуточками и выкриками, медленно приближалась к посту контрольно-пропускного пункта.

– Вот фрей клятый! Обрадовался, что его заместо коня в упряжку вперли! – болезненно переживая свое посрамление и как бы оправдываясь, вслух ворчал цыган. – Просил бы у начальника еще и овса к обеду, чтобы ржал получше да ишачил покрепче…

– Что, мора, уели тебя? – злорадно поддел его Кусков. – Небось щи цыганские только до поту жрать умеешь? Погоди, друг ситный, вот доберемся до фронта, так там ты безо всяких понуканий за двоих меринов пахать начнешь, особо если окопы под огнем рыть придется. Это тебе не в таборе котлы лудить да кур ворованных щипать…

Кусков, в прошлом солдат воздушно-десантной бригады, побывавший в переделках – левую его щеку от виска до подбородка просекал резкий глубокий шрам, а кожа сплошь была изъедена россыпью крошечных, точечных вкраплений – верных признаков живого знакомства с рванувшей подле миной, – не без оснований считал себя видавшим виды, умудренным бойцом и потому обращался к Салову тем добродушно-снисходительным – чуть свысока – тоном, который на правах бывалых нередко усваивают фронтовики по отношению к необстрелянным новичкам.

Вряд ли он хотел обидеть цыгана всерьез, но того подначка Кускова неожиданно взъярила. Смуглое лицо Данилы побагровело, исказилось бешенством. Глаза полезли из орбит.

– Вояка ты магаданская! Думаешь, если цыган, то смерти испугается?! Врешь, тля поганая! Да у меня братан с дядей на фронте! Одного уж медалью наградили! Не как ты, около фронта не ошиваются и после госпиталя домой на просушку штанов не бегают! До сих воюют…

– Это я-то около фронта ошивался?! – задохнувшись от наглого чудовищного обвинения, вскричал Кусков, наскакивая на Салова и зверея. – Запомни, гад, и другим закажи: не домой я бежал, а в часть свою добирался, в другую не захотел. И не штаны сушить, а за медалью, честно заработанной!..

Крайне возбудимый и непоследовательный, легко впадающий из одного неуравновешенного состояния в другое, цыган уже отходчиво улыбался, лукавил:

– Ты, Кусок, как тот Яшка-цыган, что на пересылке ко мне подходил. Помнишь? Он тоже, почти как ты, на суду оправдывался. Иду, говорит, я, гражданин судья, по переулку, а он узкий-узкий. И посередине, как назло, та лошадь разлеглась. Злющая-презлющая. Я, говорит, к ней с головы подошел – она кусается. Хотел ее с боков обойти – она брыкается. Тогда я хотел через нее перелезть, а она возьми да и понеси меня. Никак не остановлю. И куда бы занесла чертова кобыла – не знаю. Спасибо товарищ милиционер остановил. Благодарность ему за спасение человека надо объявить…

– Издеваешься, гад! – уловив за вкрадчивой ласковостью слов цыгана все тот же скрытый намек на дезертирство, взревел Кусков и, задрожав всем телом, двинулся на обидчика с кулаками. – Сравнил фронт с кобылячьим воровством и еще ржет как сивый мерин! Ты мне эти свои байки брось, конокрад паршивый, не то… – Разом исчерпав весь запас оскорбительных речений, он силился отыскать другие, более веские и значительные, которыми можно было бы ужалить противника побольнее, но не находил: – Небось полежишь, подлюка, под минами, живо щериться перестанешь, волком взвоешь!.. И если еще хоть раз трепанешь кому, что я от фронта бегал, – держись! Не посмотрю, что бугай бугаем, – враз трупом сделаю! Слово десантника!

Едва ли вспыхнувшая ссора закончилась бы миром, не вмешайся Шведов, оттеснивший Кускова с той грубоватой бесцеремонностью, которая обыкновенно присуща тому из друзей, кто верховодит и убежден в силе своего влияния.

– Брось ты, Андрюха, нашел с кем связываться! – удерживая того за борта шинели, урезонивал он. – Ему же лечиться надо, он больной, а ты внимание обращаешь…

Салов, поглядывая на них сбоку, властно и довольно ухмылялся, чувствуя за собой силу.

Колоритной и во многом для Павла загадочной и непонятной фигурой был этот цыган. Вызывающе дерзкий, бесстрашно-насмешливый, он, с одной стороны, отталкивал своей несдержанностью, грубостью, уродливыми блатными выходками, тем, что невозможно было предсказать его моментальных последующих движений души, похожих больше на вывихи, но, с другой стороны, привлекал тем, что, несмотря на все свои дикие воровские ухватки и выверты, не был подл, без особой нужды никого не задирал, ни с кем из уголовников близко не сходился и вообще держался подкупающе независимо, с достоинством, хотя и особняком. Впрочем, делать это ему было нетрудно, поскольку его массивная, крутоплечая фигура с отвесно повисшими тяжелыми руками, согнутыми в локтях наподобие кузнечных клещей, таила такую осязаемо-ухватистую мощь, что испробовать ее на себе охотников не находилось.

Угроза Кускова его ничуть не устрашила. Колонна между тем доползла до поста контрольно-пропускного пункта, и, пока начальник конвоя через дневального вызывал дежурного, а затем ходил с донесением в штаб, штрафники, сгрудившись у ограждения из колючей проволоки, которым была обнесена территория лагеря, с настороженным боязливым любопытством присматривались ко всему, что делалось внутри.

И всюду на обширной залесенной территории лагеря глаз наблюдал беспорядочное движение, строительную сутолоку. Сотни людей стучали топорами, шаркали пилами, долбили мерзлую землю ломами и кирками, перетаскивали на себе и перевозили на подводах свежий тес, рулоны толя, возы соломы. В одном месте заканчивали сооружение землянок, подгоняли дверные проемы и косяки, в другом устанавливали на стационары походные кухни, сколачивали навесы для умывальников и грибки для часовых.

От ближних обжитых землянок тянулись кверху бледные дымки, пахло оструганной щепой и чистым, настоянным на хвое воздухом, от которого пьянило головы и перехватывало острыми спазмами пустые желудки.

– Глянь, братва, никак тоже штрафники? – упавшим голосом предположил авиатехник Бачунский, скрытный, осмотрительный человек, не спешивший обозначать круг своих дружеских симпатий и привязанностей. И, как видно, не столько потому, что не нуждался в товарищеском участии, сколько из опасения ошибиться и довериться не тому, кому следует.

Проследив за его взглядом, Павел увидел полувзвод солдат, которые копали неподалеку от будки дежурного дополнительный колодец и одновременно сбивали ребристый сруб. Судя по меткам, оставшимся на ушанках от красноармейских звездочек, и отсутствию погон, это были проштрафившиеся бойцы. Но конвоя поблизости не было, и Павел неопределенно пожал плечами: мол, поживем – увидим!

Теряться в догадках долго не пришлось. Пооглядывавшись на партию вновь прибывших, трое наиболее любопытствующих солдат отделились от общей группы и, воровато озираясь, приблизились к колючему ограждению.

– С прибытьицем, кореша! Откель этапчик приплыл? – развязно осведомился передний, с угреватым лицом и двумя выбитыми верхними зубами.

Распахнув полушубок так, чтобы стало видно обнаженную исколотую грудь, навстречу выдвинулся Карзубый.

– Саратовские мы, керя! – картинно подбоченясь и смещая почему-то ударение в слове «саратовские» со второго на третий слог, горделиво возвестил он. – Еще вопросики будут?

– Гожо! Кажись, о вас ксива была…

Карзубый и угреватый обменялись значительными приценивающимися взглядами, точно обнюхались, как это делают по весне две дворняги, случайно встретившиеся на дороге. И, по всему, остались вполне довольны друг другом, потому что угреватый обернулся и взмахом руки позвал своих дружков, показав, что можно подходить, здесь те, кого они ждут. Вскоре между сторонами завязался оживленный заинтересованный обмен полезной информацией.

– А как здесь нащёт того, чтобы похавать? – некстати поинтересовался Боря Рыжий, когда возбуждение несколько поулеглось.

Угреватый насупился, смерил его брезгливым, притворно-недоумевающим взглядом:

– Ты че, паря, с катушек вертанулся, не знаешь? Специально для тебя седня на кухне индийского слона заварили. С хоботом и в галошах. Потому как перед тем он гриппом приболел…

– Слона, правда, повара сами сожрали, а тебе, огонек, рваную галошу оставили! – подхватил смешливый вертлявый солдатик с непрестанно меняющимся выражением лица, в распахнутой шинели и с медным кольцом на руке.

– А еще крем-брюлю комбат для вас приготовил, что супом ритатуй зовется. Это когда в котле по краям вода, а в середине две пшенины гоняются друг за другом с дубиной! – откровенно потешаясь, пояснил третий – молоденький ершистый парнишка, похожий на Туманова.

– Покурить у кого не найдется, ребяты? – робко попросил Покровский, немолодой, невероятно исхудавший солдат, наглухо заросший жесткой неопрятной щетиной. Он, наверно, потому и был такой худой, что постоянно обменивал скудный паек на курево. Табаку ему никогда не хватало.

Неуклюжая просьба Покровского подлила масла в огонь. Вместо махорки ему достается едкая реплика:

– Давай, батя, закурим! Но тока сначала твой, а потом каждый свой!..

– Не смеши, пахан. Кто ж так слабо просит? – наставительно укорил угреватый. – По-нашенски-то надо не так: дескать, не найдется ли у кого случаем бумажки, вашего табачку закурить, а то наши спички дома на пиянине остались…

Негромкий предупреждающий свист, донесшийся от колодца, вмиг оборвал смех, заставил потешавшуюся компанию настороженно прислушаться.

– Карефаны-ы! Ша-а! Комбат идет! Балтус!

Предупреждение это произвело магическое действие.

После краткого панического замешательства зубоскалы, пригнувшись, зайцами сыпанули прочь, с поразительным проворством расхватали брошенные ломы и лопаты, остервенело набросились на работу.

Испытав внутренний трепет, невольно подтянулись и образовали строй прибывшие на пополнение штрафники. Замерев, с тревожным ожиданием наблюдали за показавшимся молодцевато шагавшим командиром. Что же это за чудище такое, одно упоминание которого способно парализовывать людей страхом?

Грозным комбатом оказался невысокий сухощавый майор в ладно пригнанной офицерской шинели, новенькой фуражке с зеленым верхом и хромовых, до блеска начищенных сапогах. Уже по тому, как он шел, четко, выверенно, слегка пружиня стать, как был неотразимо, безукоризненно подтянут, собран и совершенно при этом естествен, непринужден, нисколько не заботясь и не прибегая к усилиям, чтобы сохранять эту внутренне присущую ему простоту и легкость, – уже в одном только этом чудилось немало разительного и обещающего. Показным лоском, выхоленностью Павла смутить было трудно: затрудняясь порой постичь причинно-следственные связи, он тем не менее обладал тонким чутьем на всякого рода искусственность и двоедушие.

Комбату он поверил. Поверил сразу и бесповоротно, уяснив как-то подспудно и вдруг, что его вылощенность – не фиглярская показуха, а определенный стиль жизни, где оселком является строгая обязательность и основательность, причем именно тот стиль и те достоинства, которые наиболее почитались самим Павлом и которых ему, к вящему сожалению, недоставало.

Остановившись в нескольких шагах перед строем, майор жестко прищурился, заложил руки за спину. Поодаль за спиной переводил дух раскрасневшийся от быстрой ходьбы, едва поспевавший за ним начальник конвоя, придерживавший обеими руками толстую брезентовую сумку с личными делами штрафников.

Все напряженно ждали, когда заговорит и что скажет комбат, но он молчал, холодно переводя взгляд с одного лица на другое. И от этого сурового молчания многим становилось не по себе. Майор, казалось, просвечивал каждого насквозь, безжалостно проникал в самые потаенные уголки душ, бесстрастно доставая и перебирая все, что там было запрятано заповедного и неприкосновенного.

Непостижимо, но, встретившись с его непреклонно-волевым, проницательным взглядом, Павел внезапно испытал такое, ставшее уже понемногу притупляться, мучительное чувство стыда и унижения, которое впервые пережил на тюремном дворе, когда, забывшись, вдруг услышал за спиной злой осадистый оклик: «Не верти головой, сволочь!» – и вслед за тем получил раздраженный тычок стволом под ребра. Тогда враждебный выпад конвоира буквально низверг и подавил его. С трудом соотнося свое «я» с кошмаром случившегося, он до того момента все же не представлял себя в такой степени падшим и отверженным, какая открылась ему в недружелюбном акте солдата-охранника. Трагедия хоть и произошла и была реальностью, но в сознании еще не утвердилась, не успела. Не было на нем и жалких рубищ уголовника, которые придадут ей законченные формы и размеры, их еще только предстояло надеть.

А пока, применяясь к ним умозрительно, он видел себя таким, каким предстояло стать, с какой-то чужой отстраненностью силясь признать и сопротивляясь допустить, точно ли это он, точно ли это дано ему. И сам поэтому существовал как бы в двух измерениях – старом и новом. Но больше в старом, в своем безупречном прошлом, продолжая пользоваться прежними мерками и считая себя хоть и тяжко виновным, но человеком.

В действительности, оказывается, его представления нуждались в поправках. Для конвоировавшего его солдата, как и для всех, с кем разделила его незримая черта, двух измерений не существовало, было лишь одно – настоящее. И в этом настоящем ему соответствовало лишь одно обозначение – «Сволочь!», мерзкое, презренное существо.

И вот то казнящее ощущение всплыло вновь, причинило боль. Все в Павле топорщилось, протестовало против того жуткого, несправедливого положения, в котором очутился он, в прошлом боевой командир и коммунист, против того незримо существовавшего знака равенства, который ставил его на одну доску с подонками общества. Но…

Закончив своеобразный смотр прибывшего пополнения, майор едва уловимо, загадочно усмехнулся и, так и не произнеся ни единого слова, удалился, знаком приказав начальнику конвоя приступать к приему-передаче штрафников. Странное поведение комбата вызвало между тем различные толки и предположения. Единодушными были лишь уголовники. Старый волк Маня Клоп сразу вздыбил шерсть и сделал стойку.

– Энкавэдэшник, падла! – просипел он. – Как рентгеном жгет, гад. Видал я таких – знаю…

– Через шкуру сверлит, начальничек! Как удав на лягушек, смотрел, – согласился Тихарь, с ожесточением сплевывая под ноги.

– У этой суки на восемь-восемь не проедешь. Будь спок – ухайдачит за милую душу. Зверюга! – мрачно подтвердил и Карзубый, нервно передергивая плечами.

– Что, кери, не нравится? Жареным запахло? – ехидно пособолезновал Шведов. – Думали, командиром штрафбата вам воспитателя из института благородных девиц назначат? А тут, как говорится, в самый цвет угадано. Такой вам, тюремной… сволочи, спуску не даст, как наведет шмон – живо дурью маяться перестанете.

– Шмон наводить пора и без комбата, – подал голос Павел. – Чтобы прочистить мозги и пообломать кое-кому рога, многого вовсе не требуется! – закончил он с той значительностью в голосе, которая одновременно определяет и серьезность намерений, и объект направленности.

Маня Клоп метнул в него злобный, полный бешеной ненависти взгляд, хищно ощерил беззубый, в черных цинготных провалах рот, предупредил хрипло:

– Что-то очень ты разговорчивым становишься, вояка! Мне это не нравится. Смотри, как бы раньше времени до дубового бушлата не договорился. Запросто схлопотать можешь…

– Дубовым бушлатом ты лучше Борю Рыжего постращай или Казакина. Меня не надо – пустой номер. Это во-первых. А во-вторых, советую учитывать: мы больше не в камере, а в армии. Здесь ваши шутки не пройдут. Туго соображаешь – растолкуем, не хочешь понимать добром – заставим худом!..

Появились расторопный черноусый старшина-сверхсрочник и двое сержантов, очевидно писари. Сержанты направились к начальнику конвоя, а старшина приблизился к шеренге штрафников, задорно, по-свойски подмигнул:

– Значит, восемьдесят три гаврика, у всех от пяти до десяти лет сроку, и у всех ни за что. По ошибке в штрафной направлены! Так, что ли, орелики?!

– А и ты умный какой! – немедленно раздался в ответ грубый уязвляющий голос Салова. – Може, завидуешь, взаймы попросить хочешь? Може, надоело тебе тут с бабами воевать да морду отъедать? Так ты попроси, я тебе свой срок отдам, все восемь не пожалею. У кого хошь попроси – каждый не… откажет. Мы не жадные…

Старшина, точно поперхнувшись, проглотил наигранно-благодушную улыбочку и сразу проникся начальственной строгостью. Выделив взглядом цыгана, недобро сощурился на него, беря на заметку, но от препирательств воздержался. Показав своим видом, что при случае Салову это зачтется, отошел в сторонку и, пока сержанты проводили сверку документов и перекличку, безучастно наблюдал за ними издали. Через полчаса, когда процедура приема была закончена и штрафники поступили под его начало, повел их в глубь территории, в солдатскую баню.

Оказавшись за полосатым журавлем шлагбаума, Шведов, «сделав ручкой» дежурному лейтенанту, дурашливо пропел:

Махтуров не выдержал, вспылил:

– Послушай, Шведов, уймись! По-человечески прошу. Вот уже где твое паясничанье! – Николай выразительно приставил большой палец к горлу. – И что за человек такой невозможный: мелет и мелет что ни попадя. Как только язык не устает!..

– А ты легче, Коля, легче! Не так близко к сердцу. И сладкого чтоб понемножку, и горького не до слез…

В просторном предбаннике, рассчитанном на сотню человек, предстояло сначала выстоять очередь к парикмахеру, расположившемуся со своим стулом посреди помещения, затем сдать свою одежду в дезкамеру, также по очереди получить в ковшичек жидкого мыла, раздобыть шайку и только после этого помыться. Не один раз перекурить успеешь, пока до моечного отделения доберешься.

Махтуров и Колычев оказались в середине стихийно возникшего неорганизованного потока людей, принужденных к маетному, терпеливому ожиданию. Подвигаясь неспешным чередом вперед, Павел засмотрелся на то, как бесследно исчезают в бездонной пасти «вошебойки» нанизанные на железные кольца вороха отслужившей одежды, и, спохватившись, поймал себя на неслышно отслоившейся мысли о том, что жизнь иногда неисповедимо возвращает человека к тому, что казалось ему навсегда пройденным и безнадежно канувшим. До мельчайших подробностей представился в памяти его зоревой день, день зачисления в военное училище. Явственно ощутилось то сладкое, поднывающее волнение и почти священный трепет, с которыми он переступал порог солдатского предбанника и которые не покидали его вплоть до самого счастливейшего из мгновений, когда, скинув с себя штатское, он облачился во все курсантское.

Совершив пробег длиной в семь лет, круг замкнулся: снова предбанник, снова предстоит начинать все сначала, с той лишь разницей, что за плечами хоть и тягостный, но солидный опыт прошлого. Ну что ж, если не дано иного, он готов попробовать вновь.

Дальнейший ход рассуждений Павла был прерван рванувшимся под потолок истошным воплем грузного мужиковатого солдата-дезинфектора:

– Ворюги проклятые! Нелюди! Отдайте хлеб с салом, сволочуги, или поприбиваю всех на месте! – Красный, распаренный теплом камеры, ошалело вращая белками глаз, он, выскочив из кладовой, неистовствуя, вломился в гущу штрафников, свирепо расшвыривая всех, кто попадался под руку.

Расступившись, штрафники, кто с опасливым недоумением, кто равнодушно, а кто со злорадным любопытством, наблюдали за мечущимся в шальном, угарном исступлении дезинфектором, ждали развязки.

– Убью скотину! – ревел тот, набрасываясь на ухмылявшегося хлипкого Семерика и тиская его квадратными лапищами с такой яростью, что у того от боли перекривило лицо.

– Отцепись, гад! Ты че, с дурдома, что ль, или отроду чеканутый? – извиваясь в грубых безжалостных руках разъяренного солдата, шипел Семерик. – Я те че, ты меня видел? Я у тебя в будке был? У меня где твой хлеб? Куда я его дену?

Защищаясь, Семерик отчаянно взывал принять во внимание свою совершенную наготу – невозможно-де ему, голому, утаить ворованное. Но очевидность его доводов с трудом доходила до ослепленного вспышкой гнева дезинфектора. Наконец, что-то замедленно сообразив, он сразу обмяк, став вялым и безразличным. Оттолкнув Семерика, обреченно передохнул и грузно, сгорбившись, прошагал к своей двери в камеру. Загляни он в тот момент случайно в моечное отделение, то увидел бы, как, затравленно торопясь, ломают руками горбушку хлеба и по-звериному рвут зубами застарелый кусок сала, пустив его по кругу, Маня Клоп, Тихарь, Гайер и Башкан.

Не успело улечься волнение от одного ЧП, как случилось новое.

– Где же табак-то?

Закончив стрижку, парикмахер, сутулый, подточенный нездоровьем солдат, обшарил все свои карманы, но кисета с махоркой не обнаружил. Растерянно потоптавшись на месте, он еще нагнулся, поискал рукой под стулом, но тщетно. Лицо его, сохранявшее до того усталое, но спокойное выражение, стало беспомощным, по-детски обиженным.

– Ребята, ну что вы, в самом деле? Ну хоть на одну закрутку оставьте, товарищи! – заискивающе упрашивает он штрафников, но в следующий момент, осознав несбыточность своих надежд, разражается визгливой матерной бранью.

Немного успокоившись, вновь делает слезную попытку:

– Ну, ребята, не ироды же вы в самом деле? Люди ведь. Отдайте хоть кису. На кой ляд она вам, пустая-то? А мне память. Дочка его вышивала, когда повестку из военкомата принесли. Аннушка. На что он вам нужен?..

– Ты, батя, если потерял память своей Дуньки, то высылай ей срочную ксиву, пусть она тебе новую сотворит. А на честных людей нахалку не шей. Нехорошо.

Нахально выставляясь, Яффа под одобрительные смешки своих прихлебателей свертывал толстенную, «семейную», козью ножку.

– Отдайте, ребята!..

Стало невыносимо больно и стыдно за обворованного и унижавшегося перед кучкой уголовников человека, за всех, кто был свидетелем этой постыдной сцены и тоже праздновал труса. Сдерживая закипавшую злость, Павел приблизился к Махтурову.

– Сколько можно терпеть, Коля? Не пора ли всю эту сволочь в чувство приводить? Давай врежем по разу между глаз – живо черное от белого отличать научатся!

Махтуров, пригнув голову, насупился:

– Врезать – не проблема. А доказательства у нас есть?

– Какие еще, к черту, доказательства! И так все ясно, как в белый день!..

– Ясно-то ясно, да не совсем! Кто видел, что это Яффа кисет увел или к дезинфектору лазил? Никто. А тронь его – себе же хуже может выйти. Сейчас всей сворой кинутся заявлять, что это мы украли, а на них сваливаем.

Оправдывайся потом, что ты не верблюд. Сам знаешь, в этом деле их толкачом в ступе не поймаешь, а я вовсе не уверен, что здесь нас вообще захотят слушать. Для командования батальона что мы, что они – один хрен…

– Но проучить-то гадов надо?

– Проучить обязательно надо. Согласен. Только без горячки, наверняка, чтобы не увернулись…

В душе Павел не мог не признать правоту друга, но что-то мешало ему согласиться с ним полностью, и он, едва удержавшись от резкого слова, первым толкнул дверь в моечное отделение.

– Подходи – подешевело! Гони водку – получай обмотку пятьдесят затертого размера!..

– А и кому усы – меняю на трусы! – рокотал цыганский бас.

В предбаннике стояли шум, гам и неразбериха.

Комплекты вещевого довольствия выдавались штрафникам без учета размеров. Шинель, обувь, белье нередко оказывались то великим, то малым, приходилось обмениваться на ходу. Старшина претензий не принимал: «Некогда. Сами между себя разберетесь!»

– Ну и видик у нас, братцы-ленинградцы! – оглядывая товарищей, не скрывал своего разочарования Шведов. – В таком обличье разве что улицы подметать, да и то ночами. Днем, пожалуй, лошади шарахаться будут.

– А ты думал, тебе генеральский мундир за твои художества положен, да еще, может, с геройской звездой? – с неожиданной для себя резкостью возразил Павел. – Нет, гражданин Шведов, – уколол он нажимом на слово «гражданин», – придется малость подождать. Пока что мы все того… Как отмываться вот, думать надо.

– Губошлеп ты, в сущности, Шведов, хоть и лейтенант в прошлом. О красивой форме, как дореволюционная мещанка о тряпках, загрустил. А того не вспомнил, что ни партийного, ни комсомольского билета возле сердца не осталось. Или тебе расстаться с ними так же легко, как съездить патрульных по физиономии? – с присущей прямотой рубанул Махтуров, намекая на то, что Шведов был осужден за драку с задержавшим его патрулем. – А о форме замолчи. Наша она, советская. Гордиться ею надо, а нам тем более. Колычев правильно сказал – роба ассенизаторская нам сейчас больше всего подходит, а не форма. Форму еще заслужить надо.

– Да что я такого сказал, что вы все утыкаете? – вскипел выведенный из себя Шведов. – Шуток не понимаете? Думаете, глупее я паровоза, не понимаю, что к чему?!

– Раз понимаешь – не трепли чего не следует. Шуткам тоже место и время знать надо.

– Знаешь что, Коля, сказал бы я тебе пару ласковых, да боюсь, не поймешь. До того вы с Колычевым прямые и правильные – аж скулы ломит. Не люди, а уставы ходячие.

– По-твоему, значит, быть прямым и правильным предосудительно?

– Прямым, но не прямолинейным до абсурда. В тебе ведь тонкости – в телеграфном столбе кривизны больше. Ну, виноват я, знаю. Неужели теперь носиться со своей виной как с писаной торбой и кричать о ней на каждом углу? Извини, не могу. Характер, понимаешь, не тот…

– Тебя никто и не заставляет!

– Зато ты попрекаешь. Что ни слово, то укор или поучение.

– Хорош, братва! Рви стоп-краны, – гася неприязненную вспышку, вмешался Павел. – Все мы здесь виноватые – лишний раз делить нечего. Главное, чтоб в будущем в норму все пришло. А ты, Шведов, в самом деле – укороти язык. Мозги у тебя не набекрень, так пусть он их не опережает…

Договорить им не дали: от порога раздалась команда выходить во двор и строиться в колонну по четыре. Спустя несколько минут неполная сотня штрафников нестройно прошагала по торной дорожке, уводившей сквозь редкий соснячок в юго-западную часть лагеря, где были оборудованы землянки под жилье.

По пути миновали второй КПП, рядом с которым, сразу за колючим ограждением, приютился в укромном закутке нешумный, но буднично-хлопотливый базарчик Голодные глаза жадно обыскали торговые ряды, выделили расставленные на земле крынки с молоком, сложенные горкой румянистые теруны – большие лепешки, искусно выпекаемые пензяками из тертого с кожурой картофеля, мешочки с ядовитым самосадом, миски с солеными огурцами и помидорами. И каждый, вероятно, в этот момент испытал один и тот же искус, потому что все очень уж углубились в себя, остерегаясь прямо смотреть на соседа. И только Салов, проводив базарчик в последний раз завистливым, тоскующим взглядом, шумно вздохнул, не то всерьез озлясь, не то делано печалясь:

– А и гляди, начальнички-то какие нам попали фартовые. Битые мужики, ничего не забыли: ни обмотки, ни мешки. А того не подумали, что они к пустому желудку как нищему легавый. Счас бы на тот толчок да попастись от вольного.

На его замечание никто не ответил. Оно лишь придало штрафникам невысказанной, самоедской горечи и желчи.

Вскоре по обе стороны дорожки возникли за деревьями и потянулись вереницей штабеля заготовленных бревен, навесы для лошадей, различные подсобные и складские помещения. Затем показались и жилые землянки.

Штрафников провели в дальний конец лагеря и определили в одну из четырех землянок, находившихся несколько на отшибе, в самом углу. В отличие от остальных, таких же приземистых, наполовину врытых в землю, эти четыре были обнесены колючей проволокой, хотя никем не охранялись.

Внутри помещение оказалось темноватым, поскольку окошек в стенах не делали, но достаточно просторным и удобным. По обе стороны широкого прохода тянулись земляные нары с деревянными подголовниками и щедро накиданной соломой вместо тюфяков. Слева и справа от входа стояли бачки с питьевой водой и пирамиды для оружия. Две железные бочки, приспособленные под печки, посвечивали раскаленными боками.

Бывалые солдаты, торопясь «забить» лучшие места – поближе к огоньку! – не мешкая полезли на нары, стали набивать вещмешки соломой – чем не подушка? Их примеру последовали и остальные. И только дружки Мани Клопа, не переносящие света, сговорчиво подались в дальний, теряющийся в потемках угол и сразу затеяли там какую-то шумную, подозрительную возню.

Вглядевшись в тот угол повнимательней, Шведов изумленно присвистнул, толкнул в бок Кускова.

– Вот дают, ловкачи! Глянь, Андрюха, что выделывают.

Приподнявшись заинтересованно на локте, Павел напряг зрение и явственно различил стоявшего на коленях Гайера. Сбросив шинель и гимнастерку, уголовник торопливо стаскивал с себя нательную рубаху. Затем еще одну и еще. Таким же образом появилась на свет лишняя пара кальсон.

Павел с трудом верил собственным глазам, ведь стоял в очереди вслед за Гайером и ничего подозрительного не заметил. Неужели тот смог стащить белье на глазах у целой сотни людей?

Между тем Карзубый, сграбастав рубахи и кальсоны, засунул их за пазуху и опрометью выскочил из землянки наружу. А когда через некоторое время вернулся, прошмыгнув в угол, следом по проходу распространился дразнящий запах вареного картофеля. «На толчок сбегал!» – догадался Павел, почувствовав против воли некоторую зависть к умению блатняков извлекать выгоду из любого положения.

Усевшись в кружок, «хевра», как величали себя уголовники, предалась шумному чванливому пиршеству. В центре, подогнув ноги по-воровски, важно восседал Маня Клоп, а по правую его руку – обласканный виновник торжества Гайер. Разыгрывая спектакль, рецидивисты умышленно громко чавкали, похвалялись блатной смекалкой и ловкостью, наперебой превозносили воровские заслуги Гайера.

– Я о тебе еще от Химика слух имел. Он о тебе на пересылке толковищу вел. Ты, говорил, Гайера не знаешь – чистодел, каких мало. У любого, мол, шкарята на ходу поблочит, – покровительственно признавал Клоп.

– Это еще что! – умилялся Семерик. – Ты бы видел, Клоп, как он в камере у одного фрея «сидор» по соннику увел, прямо с подголовы!

– А я его еще и по воле знаю! – похвалился Башкан, запивая кусок аппетитного, круто посоленного ржаного хлеба водой из жестяной кружки.

Мельком оглядев штрафников, Павел был неприятно поражен тем, с какой ищущей готовностью оказаться в кругу уголовников – только помани горбушкой хлеба – наблюдали за «хеврой» Туманов и некоторые другие. Уловка Мани Клопа и его дружков не хитрая, но верная, испытанная: когда рассудок приглушен воплями брюха, легче совратить, одурачить неокрепшую, неустойчивую душу ловкими бреднями о заманчивых благах воровской жизни. Глядишь, и попадет кто, вроде Бори Рыжего, в расставленные сети.

«Твари поганые! Знают, когда и на какую мозоль надавить, специально души травят!» – все больше и больше озлобляясь против ворья, думал Павел, устраиваясь на нарах так, чтобы не слышать противного чавканья, доносившегося из чуждого угла.

Рядом ворочался и тяжело вздыхал о чем-то напряженно размышлявший Махтуров.

– Знаешь, Паш, наверно, я давеча был не прав, – наконец раздумчиво, как бы освобождаясь от мучившей его тяжести, произнес он. – Никак нельзя нас с этой поганью уравнивать. Равная у нас только возможность искупить вину.

– Пожалуй…

Мучил голод. Из воровского закутка по-прежнему слышались намеренно громкие дифирамбы в честь чистодела – ширмача Гайера. Остальные штрафники подавленно молчали.

Ночью с ротной кухни пропали мясо и комбижир. На завтрак повар с повозочным привезли бачки с пустым супом.

Получив положенный черпак похлебки, Туманов поставил котелок на нары, с обиженной миной поскреб ложкой по дну.

– Не бойсь – не сломается! – деловито, будто и не иронизировал вовсе, утвердил степенный калмыковатый Костя Баев.

– Ну и харч! Что там был, что здесь – одна чертовина! Чтоб им всем повылазило!

– Неужто норма такая армейская, ребяты?

– Забыли повара съестнуху в котел бросить, что ли? Жмоты! У самого морда – только что не лопается. Кирпичи сушить можно!

– Глянь, глянь! И ухом не ведет, паразит такой! Будто его не касается!.. – поднялись отовсюду недовольные, возмущенные голоса штрафников.

– Норма как норма. И мы здесь ни при чем, – невозмутимо раздавая черпаки, парировал повар. – Если б не сперли мясо с жирами, был бы и вам добрый суп, как всем людям.

– Вот и кормили бы своей бурдой тех, кто спер. Мыто при чем?

– Вы же, сволочи, и сперли.

– Но-но! Кто это вы? Ты видел?

– Окромя вас, некому. Ни разу еще ничего не пропадало, пока вас на нашу голову не пригнали. Жулье!..

– Конечно! Если штрафники – значит, поливай грязью, да? Вали валом – опосля разберем?..

Но как ни шумели, как ни ворчали, а с похлебкой в один присест расправились. Не отказались бы и от добавки, да не положено. Потянулись к бачкам с питьевой водой – котелки ополаскивать. И лишь тогда разобрались, что «хевра» все еще усиленно чавкает в своем углу и опять, подначивая, во всеуслышание умением жить похваляется. Неспроста напоказ выставляются, наверняка нечисто дело. Взяло штрафников за живое.

– Да что же это такое делается-то? – вскипел обычно отмалчивавшийся, покладистый «указник» Сикирин, слесарь-сборщик с авиационного завода. – Ведь точно они стащили! Сто человек голодными оставили, негодяи! К стенке таких надо без всякой жалости! Выродки!..

– Но-но, батя! – раздался в ответ сытый ленивый возглас короткошеего Башкана, кичившегося своим умением повергать в драке противников ударами головой в живот. – Ты для того и создан, чтобы быдлой работной быть и на заводе вкалывать, а жрать за тебя, по нашенским законам, нам полагается. И перья не поднимай – вырву! Скажу, что так и было…

– Сам ты быдло! Ворюга!..

Перестали штрафники котелками греметь. Кто в проходе стоял, кто на нарах сидел – повернули головы в сторону Сикирина и Башкана, насторожились. До всех дошло – вот он, край. Не может так больше продолжаться, чтобы кучка подонков безнаказанно над целой сотней людей изгалялась. Давно в душах протест вынашивали, но открыто выразить в одиночку опасались: многих впервые на пересыльном пункте только увидели. Что за люди, кто друг, кто враг, кто грудью за тебя пойдет, а кто струсит – не поймешь. Время, чтобы узнать, требуется, а пока таились один от другого, приглядывались. Сикирин первым позорное малодушие преодолел. Призывом для всех его возмущенный голос прозвучал.

Единым махом выметнулся в проход Павел. Еще не сознавая ясно, что предпримет в следующий момент, двинулся в угол к уголовникам, тяжелея с каждым шагом телом и сжав кулаки. Боковым зрением успел заметить, как сорвались с нар следом за ним Махтуров и Шведов, застыл в выжидающей позе готовый кинуться на выручку десантник Кусков.

Обвальная тишина повисла за спиной. И сам Павел точно оглох, точно придавило его контузящей волной. Ничего не слышал и не видел пред собой, кроме замутненной наглой физиономии Башкана, захлебывающейся мелким поганеньким смешком.

– А ну, повтори, гад, что ты сказал! – надвигаясь на уголовника, сурово потребовал он, еле сдерживаясь от мучительного соблазна с ходу, с маху, не раздумывая, разнести вдрызг, исковеркать литым ударом ненавистную хамскую ухмылку.

Башкан как сидел у края нар, вполоборота к проходу, так и не пошевелился до самого последнего момента – как будто парализовало его. Тупо моргал, соображая с натугой, чего от него хотят и возможно ли такое. Наконец в мозгу что-то сработало, пробило. Лишь на мгновение покосился он на своих дружков, ища поддержки, и тут же, наливаясь звериной злобой, зарычал:

– Ах ты, вояка рогатая! Иди, иди! Щас я тя уделаю! Чище лошади будешь!.. – Выгнувшись, Башкан с хищной ловкостью подхватил спрятанный в складках расстеленной шинели финский нож.

Кажется, и не размахнулся Павел, лишь слегка отвел назад напружиненную руку и резко, коротко двинул ею снизу вверх, перенося упор тела на правую ногу – хряск! Страшный дробящий удар в подбородок опрокинул уголовника навзничь, отбросил к стене. И выдохнуть не успел, будто кусок в горле застрял. Но в следующее мгновение…

Никогда бы не подумал Павел, что может старый и тщедушный вор Маня Клоп так молниеносно отреагировать на его выпад. Видно, крепко укоренилась в нем воровская привычка никогда не расслабляться, быть всегда настороже. Как, когда очутился он на ногах – не мог потом припомнить Павел. Скорее почувствовал, чем увидел он занесенный над головой длинный и массивный, как тесак, остро отточенный кухонный нож, которым повара мясо разделывают. Плохо бы пришлось ему в эту секунду, если бы не Махтуров. Перехватив руку Клопа в кисти, Николай с такой яростью крутанул ее за спину, что у того хрустнуло в плечевом суставе.

Переломился пополам, позеленел от боли старый уголовник, но крик сдержал. Несчетно раз за свою собачью жизнь был жестоко избиваем – притерпелся. Прижав обвисшую руку к животу, тяжело дышал, ярился глазами. Интуицией загнанной души он уже понял смертельную опасность перемены, внезапно совершившейся в сознании враждебно настроенных людей. Точно знал: еще одно неверное движение, резкое слово – и они набросятся все разом, сомнут, растерзают в слепом мстительном порыве.

Почувствовали это и остальные уголовники.

Не выпуская из виду Колычева и Махтурова, потихоньку попятились в глубь нар Гайер и трезво расчетливый Тихарь. Вскинул вверх руки и сжался в комок, словно защищаясь от удара, рыхлый Яффа. Только Карзубый с каменным, бесстрастным лицом продолжал сидеть, как сидел, не двинувшись, как будто происходящее не имело к нему ни малейшего отношения. Вроде застыл.

– Возьми, Клоп, свою игрушку да научись ею лучше по назначению пользоваться. Безопасней для тебя будет, – как камни на землю, упали в тишину чеканные весомые слова Махтурова.

Взяв брезгливо тесак за кончик лезвия, он неожиданно швырнул его в лицо уголовнику. Швырнул с такой силой, что тот не успел увернуться. Удар ручки пришелся под правый глаз. Башкан и Яффа при этом пришибленно поджались.

Выдержав паузу, трусливо пережитую «хеврой», Николай предупредил с прежней, не притупившейся ненавистью:

– Если кто впредь пикнет или попытается сотворить подлость – смотрите, гады, пощады не будет. Или учитесь жить по-человечески, или… – Он старался говорить спокойно, значительно, но возбуждение брало верх, голос осекался, опускался до свистящего угрожающего шепота. – На первый раз прощается, но если повторится… Удавлю!

Сказал, как к стене припечатал, и сам словно от неимоверной тяжести освободился. Вздохнул свободно, широко.

– Пошли, Паш, выйдем, перекурим на воле. От этих гнид дышать здесь нечем.

И распалась державшая людей в напряжении бездыханная, онемелая тишина. Завозились с облегчением штрафники, заговорили. Многие вслед за Махтуровым и Павлом потянулись к выходу.

– Не зацепил он тебя?

– Да нет. Спасибо, Коля. Если бы не ты, черт знает, чем для меня бы все это кончилось. Никак от этой старой развалины такой прыти не ожидал…

– Почему один бросился? Думаешь, один только такой смелый, остальные трусы? Не веришь никому, что ли?

– Извини, Коля. Ничего я не думал. Натура у меня, что ли, такая: как до горячего доходит, сам себя не помню. Думай что хочешь, только в недоверии не упрекай. Тебе верю. Может, потому и бросился не раздумывая, что не сомневался – поддержишь, если что.

Последние слова Павел постарался произнести как можно тверже и значимей, не пряча лица, чтобы Махтуров мог воочию убедиться в его предельной искренности и расстаться со всякими болезненными сомнениями на этот счет. Их отношения и без того складывались непросто. Идти к ним по большей части приходилось ощупью, с величайшими предосторожностями и опаской, и поэтому каждому шагу требовалась дополнительная сопряженность с тщательной заботой и оглядкой на то, чтобы ничем их не смутить, не запятнать. Всякая неясность, недомолвка обязательно вели к подозрениям и недоразумениям. Вот почему Павел столь заботился о том, чтобы быть правильно понятым Махтуровым. Николай посмотрел ему в глаза долгим, по-махтуровски прямым, насупленным взглядом и помягчел, подобрел.

Выбрав место посуше, присели на груду досок, закурили. Вскоре вокруг тесный кружок образовался. Сикирин, Кусков, Туманов с Илюшиным, неразлучные степняки-колхозники Дроздов и Муратов – все наружу высыпали, наперебой случившееся обсуждали.

– Зря ты ему, Махтуров, нож отдал, – упрекнул Сикирин. – Как бы он теперь им по тебе не прошелся. Это же урки, они добра не понимают. До смертоубийства дойти может…

– Не в ноже дело, – отмахнулся Николай. – Нож он себе все равно найдет – не этот, так другой. А вот хвататься за него в следующий раз – подумает. И другие тоже…

– Помяни слово, Николай: как волка ни корми – он все одно в лес смотрит. Не простят они вам. Жди неприятностей.

– Не посмеют таперя. Таперича мы их сдюжим, – резонно вставил медлительный, покладистый Муратов.

А Дроздов непритворно изумился, будто только что открыл для себя то, что лежало на поверхности:

– И как это мы до сих пор молчали – понятия не имею. Здоровые молодые парни, фронтовиков вон сколько, а десяток задрипанных воришек на место поставить не смели! Плотнее меж себя нам держаться надо, вот что! Слышь-ка, Колычев, слух был – ты в армии-то ротой командовал?

– Командовал.

– Ну дак это… Будь в надеже, за вами держаться будем. Сильны они, волки, пока по носу не получают. А тут, глянь, сразу, как тараканы, по щелям поползли.

– Не сумлевайтесь, ребяты, – поддержим. Тока бы едино…

– Едино-то едино, – вздохнул Кусков. – Но за какой надобностью такую шваль в штрафной направляют – вот чего хотел бы я знать. Все равно ведь толков никаких не будет. Как были подонками, так и останутся. Солдаты с них, что ль, получатся? Ни черта! Морока одна…

– Сидели бы уж, как сидели по тюрьмам своим, канителься тут с ними.

– Может, под пулями-то образумятся?

– Кто? Клоп?!

– Жди, как же!

Тепло и по-домашнему покойно возле раскаленной печурки, как всегда покойно возле неброского, смиренного очага. Печная дверца открыта настежь. В полосе жаркого отблеска, тянувшегося из топки, сидит на корточках добровольный дневальный Костя Баев и задумчиво помешивает прутиком трещащие смолянистые поленца.

Благодать. Ни до, ни после обеда командование штрафников не беспокоило. Солдаты всласть отлеживались на нарах, томились бездельем. Наиболее усидчивые и дисциплинированные подлатывали бывшую в употреблении обувь, подгоняли по фигуре обмундирование. Мастеровой Сикирин, пристроившись бочком возле Баева, вырезал перочинным ножом что-то из дерева, кажется, портсигар.

Никто поэтому не заметил, как в землянку бесшумно опустилась и разместилась у входа группа офицеров и младших командиров.

– Встать! Смирно! – запоздало вскинулся зазевавшийся Баев, но выдвинувшийся вперед командир, в котором Павел без труда признал майора, встречавшего их у контрольно-пропускного пункта, отменил его команду, перебив властным, начальственным голосом:

– Вольно! Садись!

Ухо сразу уловило в выговоре акцент, присущий уроженцам Прибалтики.

Встав в полосе света, отбрасываемого печуркой, майор как бы в раздумье снял фуражку, привычно отер лоб тыльной стороной ладони, так же привычно, неспешно водрузил ее на голову, поправил двумя пальцами козырек и, вглядевшись в тонущие в полумраке нары, начал негромко, но внятно говорить, подивив опять всех отсутствием какого-либо предисловия:

– Вы все провинились перед Родиной и направлены в штрафной батальон искупать свою вину. Этим батальоном доверено командовать мне, майору Балтусу. За его дисциплину и боеспособность я несу полную и безусловную ответственность перед народом, партией и Советским правительством. Как командир и как коммунист. И я это доверие обязан оправдать и оправдаю. Предупреждаю: любое нарушение приказа или распоряжения вышестоящего командира в штрафном батальоне строго наказывается, и я буду карать виновных безжалостно, вплоть до расстрела, как командир и как член военного трибунала… – Он сделал в этом месте многозначительную паузу, дабы все могли прочувствовать с несомненной определенностью, что сие означает, и продолжал, едва приметно усмехнувшись: – Имейте в виду: с сегодняшнего дня вы становитесь самыми богатыми солдатами в нашей армии… – Снова загадочная пауза, нагнетающая напряжение. – У простого солдата может быть только одна смерть. Причем почетная. В бою. Во славу Родины. У вас же в запасе есть и другая – позорная. За повторное нарушение закона. Я уверен, что абсолютное большинство из вас хотя и оступилось, но осознает свою вину и осуждает себя судом совести. Несмотря на ошибки, большинство остались советскими людьми и патриотами. И постараются доказать это в предстоящих боях с фашистами. Вернут себе честное имя и самое дорогое и чтимое звание в нашем обществе – товарищ! Я не буду жалеть о тех, кто не отказался от своего позорного прошлого и надеется прожить так же в будущем. Я сказал все. Остальное – детали. Ваша дальнейшая судьба в ваших руках. Советую еще раз усиленно подумать над моими словами и сделать окончательный выбор. Больше душеспасительных разговоров на эту тему не будет.

Кончив говорить, комбат вновь поправил фуражку, наклонил голову и, повернувшись, все так же, без лишних слов, направился к выходу, жестом показав младшим командирам, чтобы приступали к своим обязанностям.

Знакомый старшина-сверхсрочник зычно скомандовал:

– Выходи строиться!

Не услышали старшину штрафники. В ушах еще властно звучал голос комбата. Сковал, захватил он их и не отпускал. Никак от смысла сказанного оторваться не могли. Так перед трудным пробуждением бывает: просыпается человек, уже слышать, сознавать себя начинает, а не хочет, не может ото сна оторваться, судорожно, изо всех сил цепляется за что-то тревожащее, ускользающее, мучительно схватить, понять хочет, а не может. Пришлось старшине повторить команду.

Подстегнутые его злым окриком, повалили в дверь. Выбравшись во двор, заметались вновь, настигнутые следующей командой старшины:

– Фронтовики! Направо отходи – к сержанту Николаеву. Рабочий люд – налево, к сержанту Сазонову. Ну, а тех, для кого тюрьма – дом родной, прошу до меня лично пожаловать!

Суматошно, наталкиваясь друг на друга, разобрались по шеренгам, построились. Один Салов в центре неприкаянным остался, потерялся как-то, затрудняясь, куда определиться. Попятившись под усмешливым взглядом старшины, подался было за Сикириным, но нарвался на окрик.

– Ты куда? – грозно осадил его старшина. – А ну, иди сюда! Р-р-работяга!..

Оглядел свое воинство, прищурился властно, как комбат:

– В шеренгу по одному! Становись!

Выждал время. Заметив, что Яффа по-бабьи животом из строя выпятился, ткнул его кулаком под пряжку. Шуткой вроде, но чувствительно. Яффа поморщился.

Карзубый решил старшину попугать, смелостью своей покрасоваться. Плечами пренебрежительно передернул, хмыкнул с напускным, подтекстовым безразличием:

– А начальничек-то у нас больно резвый. Ночью, гляди, как-нибудь выйдет с вахты, а до барака и не доберется. Где-нибудь под досками с переломанными ногами найдут…

Черноусое лицо старшины напряглось, губы в ниточку вытянулись.

– В штрафбате, к вашему сведению, за пререкания с командиром гауптвахта полагается. В случае необходимости разрешено применение оружия. Так что считайте, что я ваши слова пока не слышал, – подошел к Карзубому, просунул руку под небрежно затянутый ремень, встряхнул.

– В строю сначала стоять научись как положено и запомни, что в армии после команды «Стройсь!» разговаривать нельзя. Не на тюремном дворе. Когда спрошу, тогда отвечать будешь.

Справившись о необходимых сведениях, записал по порядку в список фамилии Карзубого, Тихаря, Яффы. Дойдя до Мани Клопа, старшина поднял голову от бумаг. Выслушивал, сощурясь, с тем хорошо известным хитроватым выражением на лице, с каким один из собеседников не мешает второму излагать заведомую ложь.

Выслушав, поправил грубовато:

– Не вторая у вас судимость, а пятая. Впредь попрошу ничего не забывать и не путать. У нас эти номера не проходят.

С обязанностями своими старшина быстро управился. Шеренга рецидивистов коротенькой оказалась – всего тринадцать человек, считая цыгана Салова. Занеся Данилу в описок последним, старшина притворно изумился:

– Неужели все вундеркинды? Одна посредственность осталась, – и, распустив уголовников, переключился на помощь сержанту Николаеву.

Надвинулся вечер. Большая часть землянки погрузилась во тьму. Штрафники ожидали ужин, негромко переговаривались.

– А что вы, братцы, приуныли? Не спеть ли нам, – раздался взбадривающий, решительный голос Шведова. – Яковенко, Ванюха, ты где там прижух?

– Здесь мы! – с суетливой, притомившейся от долгого ожидания радостью встрепенулся в темноте бывший техник-интендант Рушечкин. – Вань, вставай, слышишь – общество просит.

Минуту спустя в отблесках пламени появились фигуры смущенного всеобщим вниманием Яковенко, хрупкого, ясноглазого паренька с редким даже для девушки, словно окропленным утренней свежестью лицом, и полуобнимавшего его с бережной, горделивой торжественностью Рушечкина – скользкой, неприятной личности с приторными, слащаво-предупредительными манерами и постоянной готовностью либо мелко, назойливо опекать, либо подобострастно, лакейски услуживать всякому, кто более или менее заметен и влиятелен, чему, собственно, и был обязан прикипевшим, как клеймо, позорным, оскорбительным прозвищем «Чего изволите?». Но которое его, похоже, нисколько не смущало.

– Ну-с, так вот! Что желаете послушать – «Колыму», «Медвежонка» или другую какую лагерную? – примостившись на краешек нар неподалеку от Павла и Махтурова, угодливо поинтересовался Рушечкин, обращаясь, однако, по преимуществу к Колычеву, как бы с молчаливого согласия остальных признавая в нем новый, утвердившийся авторитет.

Павла передернуло. Он не выносил этого человека, занимавшегося махинациями на продовольственном складе, которым заведовал, и грязным развратом.

– Здесь нет лагеря, Рушечкин! – отрубил он, как скомандовал. – Здесь солдаты живут, что отправки на фронт дожидаются. И песни им тоже соответствующие, солдатские нужны. «Землянка», «Темная ночь» и «Священная война», к примеру. Какая к сердцу ближе, ту и запевай.

– А лагерные для других времен оставь, – угрюмо посоветовал Махтуров. – Если опять туда попадешь, то пригодится. Глядишь, кусок хлеба у подонков заработаешь. А нам они совершенно без надобности.

Враждебность тона Колычева и Махтурова не смутила Рушечкина. Помимо всего прочего, он обладал еще одним неоспоримым для людей его склада достоинством: мог в упор не замечать оскорблений и насмешек, если это было невыгодно.

– Я что же? Я не против, всегда пожалуйста. Я как лучше хотел. А так что же? Если люди просят – никогда не откажу, чего там… Давай, Ваня, «Землянку», что ли… – податливо лопотал он и, не дожидаясь согласия Яковенко, затянул:

И полилась, захватила близкая сердцу каждого фронтовика мелодия. Ваня Яковенко, служивший раньше в армейском ансамбле, вообще был солистом не из последних, да и у Рушечкина, на удивление, голос оказался приятным, задушевным. Пели они необыкновенно слаженно и проникновенно. Перевернуло, сдавило отчаянной болью скорбящие души штрафников, многое из дорогого и незабываемого всколыхнуло и напомнило. Кому оборона Москвы привиделась, кому гнилые болота под Ленинградом, а кому безвестный хутор в донских степях, где довелось похоронить лучшего друга или пролить кровь самому. Да мало ли что еще отзвуком возвратиться может!

Кусков, засумятясь, горячкой своего первого боя объялся, Туманову с Илюшиным стал рассказывать. Потом на Казань перекинулся, где в госпитале лежал, жену вспомнил. Так пережитым увлекся, что и о собеседниках забыл, не беспокоился, слушают ли его Туманов с Илюшиным или песня им дороже.

Шведов вполголоса подпевал, весь уйдя в придвинувшееся, проясненное прошлое, такое отсюда далекое и невозвратное. Махтуров, наоборот, руки за голову заложил, немигающим взглядом потолок подпер. Закаменел весь.

Песня, наиболее созвучная внутреннему строю чувств и мыслей, обостренных так, что любое прикосновение к ним отзывается острой, щемящей болью, песня, которая входит в тебя неизбывной, невысказанной тоской, – такая песня способна пробудить самое закоснелое сердце. Сначала робко, а потом все смелей, уверенней другие голоса тоскующий мотив подхватили. Даже уголовники общему настроению поддались. Подпевать не подпевали, но и не мешали, слушали с осмысленным вниманием. Похоже, и в их потерянных душах песня смогла затронуть какие-то тонкие забытые струнки.

После «Землянки» с особым подъемом «Священную войну» спели, да так мощно и грозно грянули припев, столько яростного, клокочущего чувства в него вложили, сколько прибывает солдату лишь в последний момент перед тем, как вымахнуть из окопа и устремиться на врага грудь в грудь, врукопашную.

Потом, отходя, нежной, бередящей «Темной ночью» забылись, и только затем кто-то на разные голоса попросил:

– «Деревушку» спой, Вань!

– «Деревушку», Вань, «Деревушку»…

Просили так обходительно, что отказать – значило бы обидеть. Яковенко благодарно кивнул. Очевидно, это была одна из самых любимых и примечательных песен в его репертуаре.

Необыкновенная одухотворенность певца и слышанная впервые песня захватили воображение Павла. А последние две строки, где каждое слово дышало непередаваемой скорбью разлуки, выведенные надорванной струной неутешного, отринутого сердца, пронзили его нестерпимой горечью вины и потери. Не менее глубоко, проникновенно принимали песню и другие штрафники. У большинства были матери, жены, дети, и каждый поэтому невольно отождествлял себя с лирическим героем и, завороженный этой подменой, мысленно неудержимо стремился к родному очагу, противоборствуя всему, что стояло на пути, верил, что пройдет через все испытания и вернется домой.

Давно принесли бачки с ужином, кипяток остыть успел, а штрафники все не отпускали Яковенко, наперебой упрашивали еще и еще раз повторить полюбившуюся «Деревушку»…

Понемногу успокоились, улеглись. В землянке установилась сонная, приморенная тишина, всхрапистая, неспокойно вздрагивающая, с блуждающим, невнятно оброненным взборматыванием, коротким сдавленным стоном, жалобным всхлипом или внезапно зашедшимся, неостановочным нутряным кашлем. Слышно было, как за стеной шумели на ветру крепкие сосны.

Павел, как ни старался поторопить сон, заснуть долго не мог. Столько пережито, передумано и выстрадано было за последний период, столько разъедающей горечи испробовано, что, кажется, ничего не осталось непередуманного, неперечувствованного, нетронутого. Единой клеточки не уцелело, чтобы живой, неподточенной, – все истерзано, все на сносях. Сверх уж невозможно добавить – не примется, все равно что лишнее отверстие в решете. Да и что проку в бесплодных, изнуряющих терзаниях ума, зачем травить, понапрасну надрывать душу, если все одно изменить ничего нельзя? Раз суждено – пусть будет так, как есть. Невозможно от креста отказаться – значит, неси, но себя не теряй. Так он рассудил и… наглухо замкнулся, затянулся на последнюю дырку, не позволяя расслабляться, раскисать.

А на первых порах донимали, изводили до исступления слепое отчаяние и боль. Думалось не столько о сути совершенного и предстоящего – это все находилось уже на задворках, – сколько страстно, безрассудно отвергалось, не принималось как ужасно неправедное все, что их определяло – злой неисповедимый рок или превратная судьба. Со всех сторон, со всех щелей подступала, стискивала пронзительная жалость, такой нестерпимой, незаслуженной обойденностьо переполняло, что хоть вой или задавись.

И всегда, едва только возносилась, прижимала обида, как неизменно, точно спасительная опора, являлось сердобольное, адвокатствующее прошлое – вот оно, рядом, милосердное, с протянутыми навстречу руками, готовое безоговорочно принять, утешить, полить бальзамом раны, уверить, как того хочется, во всех правдах и неправдах, оговорить все горести и несчастья, свалить их с больной головы на здоровую и тем самым усугубить боль, доконать излишним определяющим рвением. Не отрадней было и обращение к будущности.

И он приучил себя давать резкий укорот деморализующим умонастроениям, безжалостно вытравляя и искореняя любые расслабляющие поползновения, если они норовили совратить зазывной, искушающей негой сострадающего былого или пронять до жуткого обмирания стылой хлябью грядущего. Не всегда это удавалось. Но когда удавалось – всегда приносило облегчение.

Конечно, не одним днем текущим он существовал – были и цели, и устремления далекие. Но он сознательно ограничивал, сводил их к минимуму: чем меньше ждешь, тем меньше теряешь. И в этом минимуме, совсем приниженная, цеплялась за жизнь надежда на торжество справедливости, которая в конце концов распорядится по праву и возместит за все. Должна же она быть!

И вот теперь, когда судьба вновь круто завиражила и в полосе затхлого мрака и безысходности, в которой он задыхался, впереди реально обозначился манящий огонек добрых перемен, а замену тюремного заключения отправкой в штрафной батальон он именно так и расценивал, у крохотной надежды прорезался голос. Приглушенный опасливым недоверием – въяве ли? – но вполне различимый, требующий пересмотра и переоценки всех перипетий нежданно надломившейся жизни. И вот они, эти события, воскрешаясь с глухой болью на сердце и беспокойно сменяясь, проходили одно за другим перед мысленным взором.

Судьба не баловала Пашку Колыча. Не знал он в детстве ни материнской ласки, ни отцовской заботы. Обоих родителей унес страшный голод, поразивший Поволжье в небывало засушливом 1921 году. Словно о себе прочитал он впоследствии у Некрасова: «Из прихоти взятый чужою семьей, по темным углам я наплакался вволю». Батрачонку-сироте довелось хлебнуть лиха полной мерой. В кулацкой прижимистой семье кормили впроголодь, спать зимой отправляли в хлев, к скотине, зато на работу и лишний подзатыльник не скупились.

Припомнилось, как хмурым октябрьским днем 1928 года отвозили его в детдом. Зримо представилось перекошенное злобой лицо хозяина, швырявшего с крыльца во двор худые лаптишки и рваный заношенный пиджак с одним левым рукавом. Спасибо, возница жалостливый мужик попался. Дерюжку, которой коня на подворье укрывал, из-под себя вытащил, на продрогшего мальца накинул. Сколько лет прошло, а ничего не забылось…

Не рай и в детдоме был. Порой и голодно, и холодно, всяко приходилось. Но и хорошего немало познал, семилетку окончил, рабочую специальность приобрел. А дальше и вовсе несбыточное стало сбываться. По призыву Родины в военное училище поступил, кадровым командиром Красной армии стал. Как же он гордился своим званием! Да и личная жизнь к тому времени девичьей любовью согрелась. Счастье близким казалось.

Помешала война. Ко всему на фронте себя готовил. Самым худшим не смерть представлялась, со смертью он, как всякий военный, был примирен мыслью, что она одно из возможных и естественных для него следствий. Страшился другого – остаться беспомощным калекой, в особенности без ног. По-разному будущее представлялось. Но участь уголовника, жалкого, презренного отщепенца?!

Самое страшное – поддаться отчаянию, извериться, перестать бороться за свое человеческое достоинство, уподобясь забитому рефлексирующему существу, помыкаемому волей случая и обстоятельств. Павел оказался на грани этой катастрофы в первые же минуты пребывания в общей тюремной камере, когда его жестоко, до беспамятства, извозили в драке уголовники.

Полутемная камера с единственным окном, забранным сплошным козырьком, и тусклой, засиженной мухами лампочкой под потолком встретила его сдержанным говором и спертым, застойным воздухом, насыщенным запахами дезинфекции, парашной вони и потных, немытых человеческих тел. Переступив порог, он остановился, приноравливаясь к освещению и силясь разглядеть что-нибудь на тощих в полумраке двухэтажных нарах. Тут же непроизвольно отшвырнул носком сапога попавший под ногу кусок ватной телогрейки. Не ожидая плохого, не придал значения малопонятной, неизвестно к кому обращенной реплике, поданной из угла ленивым гнусавым голосом:

– Чего вылупились? А ну, полощите с него мой клифт – не личит он ему совсем!

В следующее мгновение ощутил касание чужих уверенных рук, бесцеремонно рванувших с плеч офицерский китель.

Впоследствии он узнал: перед тем как появиться в камере новичку, уголовники, по существующему у них правилу, расстилают у порога тряпку наподобие половичка. Наступить на него означает, что вошедший не причастен к блатному миру и не охраняется воровским законом. Таким образом сразу определяется, кто прибыл и какого отношения заслуживает. Уголовник половичок обязательно переступит.

Тяжело было сознавать, что в начавшейся драке за него никто не вступился. Но самое страшное заключалось в том, что и он, когда таким же образом экзаменовали следующего новичка, не поднялся с нар. Лежал разбитый, сломленный духом, безразличный и бесчувственный ко всему.

Труднее минут переживать не доводилось. Даже первоначальный приговор – высшая мера социальной защиты – не был воспринят им столь трагически. Там была суровая, беспощадная, но определенность – конец. Сознание окончательности, бесповоротности, неизбежности и закономерности, хотя и противоестественной. А здесь? Десять лет заточения, десять лет непрерывного кошмара, изнуряющей беспросветности и не менее противоестественного, отупляющего, бессмысленного прозябания! И что впереди? Жизнь, казалось, потеряла смысл.

Как-то ночью, особенно кромешной и беспродышной, ему вдруг представилось, что он не в камере, не на нарах, а лежит, придавленный почти к самому дну, под непроглядной морской толщей и ему ни за что не выплыть, не достичь поверхности, потому что вот-вот кончится запас воздуха в легких и он начнет задыхаться, захлебываться, как едва не задохнулся и не утонул мальчишкой, когда на спор с друзьями занырнул в такую речную глубь, что подняться обратно не хватало дыхания и он еле выкарабкался, чуть дотянул до света и воздуха, вытолкнув себя последним отчаянным усилием, одновременно с которым, не выдержав, потянул носом воздух. Нынешнее его положение, с известной долей условности, конечно, походило на то состояние.

Поймав себя на этой параллели, потянул нить дальше, выстроив и вовсе причудливую картину своей жизни, представшую как нечто неопределенное, состоящее из трех зыбких напластований. Нижний пласт – сиротское детство. Другой – самый плотный, массивный – период отбывания срока наказания, пробившись через который только и можно попасть в третий, животворный, пласт, определяемый как будущее, к которому отсюда, из глуби, пробиваться еще и пробиваться. Хватит ли вот дыхания?

Добравшись до этого непростого, не подвластного воле положения, воображение бессильно опало, смеркло. Мысли потекли привычным порядком, повернув к изначальному, что еще также требовало разрешения: как, почему?

Даже один на один со своей совестью он затруднялся пока определить и вынести окончательный приговор – за что ему такое выпало и в какой мере справедливо? Что стоит за погубленной судьбой – рок, случай, то непреднамеренное, исключительное стечение обстоятельств, которое бывает иногда сильнее воли и возможностей и противостоять которому человек бессилен, или за всем этим кроется что-то закономерное, неизбежное, что до поры до времени ускользало, было непознано, но неотвратимо привело к логическому завершению?.. Не поддавалось осмыслению: неминуемо это должно было с ним произойти или это произошло, потому что не могло не произойти при сложившихся обстоятельствах? И как разрешил для себя эту тонкость забубённый друг Сашка Михайлов? Да и решал ли вообще, может, и не думал, не терзался, забыв обо всем, как о нестоящем, проходном эпизоде, может, и не усомнился даже – не подвержен, неколебим, положив на душу с легкостью святой простоты, что все по совести и чести? Да так ли в действительности?..

С Михайловым Павел свел короткое знакомство в привокзальном ресторанчике, куда нередко заглядывали те из офицеров-фронтовиков, кто, как и Колычев, были направлены медицинскими комиссиями после серьезных ранений на доизлечение по домам. Несколько раз после того они встречались, проводили вместе время, а в злополучный вечер Михайлов, которому через день предстояло отправляться на фронт, затащил его к себе домой. И там, за застольем, Павел, непростительно расчувствовавшись, поведал ему историю своей растоптанной любви. Подплескивая водку в стакан, Сашка мутнел рассудком, бросал на жену свирепые, уничтожающие взгляды:

– Ну, не на меня напали! Не на мой характер! Мы там кровь проливаем, а они, значит, здесь… Обоих бы положил! Начисто!..

И надо же было тому случиться, чтобы потом Михайлов пошел его провожать до трамвайной остановки, хотя надобности в том никакой не было, и по пути произошла их встреча с Лелькой и ее поклонником-интендантом. Заметь эту пару раньше, Павел бы разминулся, не подав виду, что знаком. Но они вывернулись из-за угла, когда между ними оставалось не более полутора десятков метров, и он от неожиданности остановился, потом мотнулся было в сторону, но замешкался, сознавая, что поздно и так еще хуже. Лелька тоже заметно смутилась, сбилась с шага и, выдавая себя обращенным на него напуганным взглядом, инстинктивно прижалась к своему спутнику. Этой заминки, растерянности обоих было достаточно, чтобы Михайлов, разгоряченный недавним разговором, все понял и пошел напролом. Интендант, на беду, оказался тоже не из робкого десятка.

Дальнейшее Павел помнил смутно, слишком скоротечно все произошло. Только бился в ушах пронзительный, умоляющий Лелькин голос: «Паша, не надо! Паша!!» – и сквозь него два пистолетных хлопка…

Теперь, поостыв, он видел, что были во всей этой истории, помимо массы случайностей, и причины, которые следовало искать в себе.

Выздоровление наступало медленно, трудно. Отчасти этому способствовало сближение с Николаем Махтуровым, чья судьба показалась Павлу еще обиднее, несправедливее и трагичнее, чем своя собственная.

Зажатый тисками одиночества и безысходности, он стал примечать, что рядом подолгу не спит и мучается той же невысказанной болью еще один человек. Некоторое время они исподволь прислушивались и приглядывались друг к другу, испытывая одинаково мучительную потребность открыться, довериться кому-то, с кем можно было без опаски разделить наболевшее, сокровенное. Наконец в одну из ночей осторожно разговорились.

От Махтурова Павел узнал, что тот – старший лейтенант, артиллерист. В армии с августа 1941 года. Был тяжело ранен. После выписки из госпиталя получил назначение в военкомат. Осужден за утерю личного оружия. Пистолет «ТТ», оставленный им по забывчивости в ящике письменного стола, у него украли.

Больше всего Павла поразила нелепость, несущественность вины Махтурова, за которую приходилось расплачиваться такой дорогой ценой. К тому же Николаю было тяжелее в несколько раз: он был старше по возрасту, имел семью – жену и школьницу-дочь. Мысль о причиненном им горе доставляла ему невыносимые муки и страдания.

– Мне-то хоть за дело – идиот, разиня! – доходя до самоистязания, жестоко корил он себя. – А им-то за что такое наказание? Как представлю, что Веруську спрашивают в школе, где ее папа, – сердце разрывается. Врать и изворачиваться она не станет. Сам честности с пеленок учил. А папа в тюрьме! Представить невозможно. Лучше бы сдохнуть мне в том госпитале к чертовой матери! У-ух!..

Махтуров – по-мужичьи грубоватый, широкий в кости, пожалуй, несколько грузноватый и медлительный для своих лет, что, впрочем, лишь усиливало исходившее от него ощущение неколебимой, спокойной тверди и капитальной прочности, заложенных в основание его натуры, – этот, несомненно, мужественный, стойкий духом человек метался и стонал от отчаяния.

Лежа с ним нескончаемыми зимними вечерами бок о бок, Павел подвергал себя беспристрастному суду совести, спрашивал: «Как быть дальше, можно ли на что-то надеяться и чего-то ждать?» Ему казалось, что никогда и ничем не удастся смыть с себя позорное пятно, что оно будет довлеть над ним с неотвратимостью врожденного порока.

Махтурова это заботило куда меньше:

– Да ради одного только, чтобы моя дочь могла, не стыдясь за отца, прямо смотреть людям в глаза, я готов на все. А ты коммунист, хоть и бывший, но коммунист! Значит, должен бороться до конца, пока есть хоть какая-то возможность. На другое просто не имеешь права – обязан!..

И тогда тупая боль отчаяния начинала понемногу отступать. Надо было жить, бороться наперекор всему…

Иногда в полусне всплывало, уколов, как всегда, острой жалостью, родное милое лицо, заплаканное, жалкое, вымученное, с вздрагивающими вспухшими губами. Таким он видел его последний раз, пока шел от дверей трибунала до подножки тюремной автомашины. От последнего свидания он отказался. И прежде не переносил, как тяжелеют слезами глаза женщины, а в тот день вынести подобную сцену было вовсе сверх его сил.

Что же ты наделала, Лелька?!.

В ту же ночь не спали и в отдаленном углу землянки, где разместилось блатное инородье. Собравшись по указке Мани Клопа в три часа ночи на «толковище», потревоженная «хевра» обсуждала свои воровские дела, спешно решала, что предпринять, не откладывая, чтобы не оказаться в еще худшем положении.

Пренебрегая прочими, старый плут собрал вокруг себя лишь тех, на кого считал возможным опереться и кого, по существующему блатному этикету, обойти было нельзя. Но при этом даже с Тихарем и Карзубым Клоп хитрил, прикидывался, что признает и уважает их заслуги, что доверяет и откровенен с ними до конца, «на честнок». На самом деле прожженная пройда давно ни во что не верил: ни в воровской закон, ни в воровскую честность. Это байки и россказни для тех, кто зелен или безнадежно глуп.

Единственное, во что верил и на что полагался Клоп, – это гибкость и изворотливость изощренного в подлостях ума. Высшее достоинство – умение загребать жар чужими руками, умывая при этом свои. Поэтому втайне исповедовал и проводил другой принцип: пес ищет хозяина, слепой – поводыря, а хитрый – дурака. В любом деле требовались помощники, наполнители, без них не обойтись, и Клоп создавал это необходимое окружение привычными, проверенными способами.

Как никто другой из сообщников, он отчетливо представлял, что наступил момент спасать свою шкуру и время не терпит. Надо либо отрываться и уходить, и делать это немедленно, потому что более благоприятного случая в дальнейшем не представится, либо примириться и дать выставить себя под пули. Клоп вынашивал мысль о побеге. Но дезертировать из армии – не из зоны бежать, там в наказание новый срок положен, здесь – вышка. Клоп это отлично понимал, прикидывал, кто из его окружения на что способен и кому какую в соответствии с этим отвести роль в задуманной опасной игре.

Усевшись на подогнутые ноги в центре полукружья, он тасовал свои прикидки, выверял в последний раз, кто из собравшихся отличается большей тупостью и станет слепым, послушным орудием в его руках. Ему казалось, что все учтено. На отобранные у Яффы деньги были заблаговременно закуплены три бутылки самогона, закуска и табак. Соблюдая приличия, предписанные воровскими порядками, Клоп перед началом «толковища» разлил мутную жидкость по кружкам, следя за тем, чтобы всем было поровну. Тем самым намеренно подчеркивалось равенство всех собравшихся, ревниво ими оберегаемое.

Еще не прожевали ломтики соленых огурцов, не успели задымить закрутками, а заранее подученный Башкан ринулся очертя голову на сообщников с упреками и ругательствами. Ярость и нетерпение его выглядели вполне уместными и естественными: оскорбленная ударом Колычева «воровская честь» взывала к отмщению.

– Я ж на его удар не рассчитывал, думал, психует! Первым хотел ухайдачить, а он, падла, опередил! Если мы его с дружками сейчас не замочим – он нам всем башки поотворачивает, гад ползучий! Сука буду, если не так… Сидели, твари, – злобно покосился он на своих дружков, – ни один не бросился. Только Маня… – почтительный кивок в сторону Клопа, – ответ давал…

– Бросился, а толков? – насмешливо прищурился Тихарь: в душе он считал себя гораздо умнее и хитрее всех, и Клопа в том числе, но заявить о своих притязаниях в полный голос не смел, не хватало ему воровских заслуг. – Тот керя из анекдота, которого работяги захомутали и изметелили до полусмерти, тоже потом хвастался. На нем живого места не осталось, а он оклемался малость и в толки: целую неделю, мол, работяги теперь на освобождении просидят. Я, говорит, все кулаки им своими боками постер! Умора! Хе-хе! Так и Клоп…

В маленьких глазках Клопа метнулась звериная злоба.

– Замолчи, щенок! Паскуда! Недоносок! – Задохнувшись от бешенства, он буравил Тихаря помутившимся взглядом. Рука инстинктивно потянулась к ножу, потом в последний момент ухватила горло бутыли. Но Клоп взял себя в руки, смирив ради дела гордыню и решив отомстить Тихарю по-иному, подставив его при случае под удар. Нервно плеснул по кружкам самогон.

– Счеты с этим фреем мы сведем обязательно, – успокаиваясь, заговорил он, – не о том толк. Потом решим, кто с него расчет получит… – Пожевав сухими бескровными губами, Клоп с минуту размышлял, прикидывал, кого послать на это дело, но потом, решив, что заставит, кого следует, сам, без свидетелей, шел к главному: – Давайте, кореша, думать, как нам с этой командировкой завязывать. Кому как, а мне такая шкура, – он выразительно потряс полой шинели, – в плечах жмет. Когти, босяки, отсюда немедля рвать надо, пока до фронта не догнали, а там хана всем. Заградчики, истребители – запросто вышку схлопотать можно. А отсюда рванул – и вон она, воля, за будкой прямо. А на вышках лопухи стоят… Где лучше случай представится? Учтите, урки, сегодняшний начальничек живо намордники всем накинет. Я Кресты и Таганку, Магадан и Алданку проскочил, разных повидал. Таких гадов и в режимных поискать… Тот еще псина…

Слушая Клопа, сидевшие рядом уголовники тоскливо притихли. Хмурясь, молча обсасывали закрутки, прятали глаза. Куда-то еще ветер повернет? Первым не выдержал Яффа. Выпитый самогон в голову ударил, смелости прибавил. Да и обида на вожака за отнятые деньги нутро разжигала. Деньги он из самой тюрьмы ухитрился пронести и делиться ими с «корешами», даже с Клопом, не собирался. К тому же и Тихарь непочтение авторитету выказал. Яффа тоже решил свою независимость проявить.

– Ты, Клоп, хочешь когти рвать? Ну и рви на здоровье. Я видеть не видел, знать не знаю и слышать не слышал. А жить мне не надоело. Я за себя так скажу: я – вор-домашняк. Ты мне наколку дай – я любую хату уработаю, в любой шнифт баднусь. А запопал, схватил несчастье – так по 162-й статье. И срок известен, не один уж оттянул. А под вышку ты меня не подводи. Она мне как нищему кадило. Так? – Он почему-то вопросительно посмотрел на Карзубого. Очевидно, полагал, что сочувствие и поддержка того наиболее весомы, убедительны. Но Карзубый упорно отмалчивался, ничем не выдав своего отношения ни к предложению Клопа, ни к возражению Яффы. Помощь пришла с другой стороны.

– Вот Башкан не даст соврать… – неожиданно поддержал Яффу Гайер, не поднимая головы и что-то чересчур сосредоточенно разглядывая перед собой. – Скажет обо мне точно. Если, к примеру, где гроши помыть или на кухне что… Хоть днем, хоть по соннику уведу. И нож кому хошь под ребра суну – не задержится. Но против советской власти по такому делу на рога не полезу. И Карзубый не полезет… Ты, Клоп, как хошь, а нас в контру не тащи…

Карзубый слегка пошевелился, как бы одобряя. Смелея, опять ехидно и открыто осклабился пятнистый Тихарь.

– Собаки! – багровея с натуги, взорвался Маня Клоп, понимая, что почва уходит из-под ног и он остается в одиночестве. – Мало вам, видать, сроков на рога навешали, мало в изоляторах держали, что вы, падлы, лагеря защищать собрались? Контра?! Перещелкают вас, идиотов, на фронте – вот тогда будет вам контра! Мы – воры! И наплевать на то, кто лагеря охранять будет – синие фуражки или немецкие каски!..

Переполнившись ненавистью и презрением, Клоп уставился на Карзубого, требуя взглядом, чтобы тот высказался и заткнул глотки всем остальным.

– Ты, Маня, меня на восемь-восемь не бери. Битый я, и пробы на мне негде ставить, – глядя прямо в глаза Клопу, твердо проговорил Карзубый. – Вор я, как и ты, в законе, и воровской закон покуда не посучил. Меня, как девку, уговаривать не надо. Сам любого уговорю. Ты как хочешь, а я не в счет. На такое я узел завязал, прав Гайер. Не играется. Мне и тут пока светит. – И, смягчая тон, примирительно попросил: – Плесни-ка лучше, Клоп, остатки, а то выдохнется…

Клоп понял, что игра проиграна. Ошеломленный своим просчетом с Карзубым, которому верил больше других и на которого делал ставку, он переменился в лице, намереваясь было обрушиться на него со всей яростью, но сдержался, почуяв, что тем самым вызовет еще большее озлобление остальных. Верно оценив обстановку, взял себя в руки, решив дать «толковищу» мирный исход.

– Светит, говоришь? – презрительно скосился он на бывшего верного «керю». – Ну-ну! Посмотрим, до чего досветит…

Клопу ясно, что говорить больше не о чем. Смачно сплюнув в сторону Карзубого, он хватает бутыль, одним духом допивает остатки самогона прямо из горлышка и, не произнеся ни слова, демонстративно ложится на свое место, лицом к стене, натягивает шинель на голову.

Опасаясь новой вспышки его необузданной ярости, уголовники некоторое время сидят в растерянности, удрученные и настороженные. Затем, стряхнув в проход объедки, понуро расползаются по лежанкам. К разговору больше не возвращаются.

Единственным среди всех, кого удовлетворил такой исход «толковища», был Башкан. Засыпая, он радовался про себя, что удачно выкарабкался из щекотливого положения: не высказал своего прямого отношения ни к той, ни к другой стороне. Вроде бы и другом Мани Клопа по-прежнему остался, и в то же время от остальных не откололся. Ведь в душе он с Яффой и Карзубым заодно был. Но Клопа Башкан боялся животным страхом. Изучил его повадки, пока в тюрьме сидели вместе. Знал, что тот ночью руками задавить может и сбежать. Не посмотрит, что другом был и из одного котелка хлебали.

Фронта Башкан страшился не меньше. Но фронт пока что был еще вдалеке, а трибунал, которым грозил комбат, вот он, под боком. Попробуй рыпнись! Мысль о трибунале вынуждала его покорно ожидать свою участь.

Подъем не объявляли.

Просыпаясь в мглистых, проясняющихся сумерках, прибивались к составляющимся партиям группами, раскуривая пущенную по кругу, сообща налаженную «семейную» закрутку, травили утренние негромкие байки. Дожидались раскатистого гласа дневального:

– Получай завтрак и хлеб!

Пополоскав желудки жидкой перловой похлебкой, вышли на построение. Скользнул слушок, что поведут на работы.

Построением командовал незнакомый младший лейтенант, низкорослый, плотный и черный, как грач. Лейтенант этот немало подивил штрафников своим поразительно могучим голосом. У него оказался на редкость низкий, трубный бас.

– Дьякон! – восхищенно выдохнула шеренга, услышав его «Равняйсь!».

Младший лейтенант нервничал и, поторапливая штрафников, не стеснял себя в выражениях, таких крепких и замысловатых, что даже завзятый матерщинник и горлохват Салов пришел в благоговейное умиление:

– А и душа человек! По-нашенски, горлодер, молитвы чешет. После войны прямая дорога на завод, заместо гудка работать. Гуднет так гуднет…

Когда колонна проходила мимо штабного барака, младшего лейтенанта, споро шагавшего в голове, догнал сержант-посыльный, передавший ему какое-то распоряжение. Младший лейтенант напряг голосовые связки:

– Приставить ногу! Направо-о! Равняйсь!

Равнения не получилось: часть штрафников отвыкла или вообще не знала строя. Метнувшись вдоль шеренги, младший лейтенант тычками подровнял людей.

– Солдаты, мать вашу в душу!..

Перед строем появился черноусый старшина-писарь.

– Кого сейчас назову – пять шагов вперед. Халявин!

Никто не пошевелился.

– Халявин, – грозно прикрикнул старшина.

Из строя неуклюже вывалился озадаченный Карзубый.

– Порядников! – продолжал выкликать старшина.

Вперед шагнул Тихарь. Потом Клоп, Яффа и все остальные уголовники. Замкнул коротенькую цепочку цыган.

– Смирно! Равнение направо! – снова так трубно и осадисто рыкнул младший лейтенант, что у штабной коновязи всхрапнули и рванулись перепуганные кони. Подхватив на лету полевую сумку, он побежал навстречу приближавшемуся комбату Балтусу.

– Товарищ майор…

Но комбат оборвал его доклад нетерпеливым, упреждающим жестом руки. Не задерживаясь, прошел к основной шеренге, молча, неторопливо двинулся вдоль, вглядываясь в каждое лицо с какой-то долгой, непонятной пытливостью. Пройдя весь строй, вернулся к центру, где, стоя навытяжку, дожидались его старшина и младший лейтенант, прищурился на уголовников.

Поймав поданный им знак, старшина тем же порядком, в каком вызывал, стал возвращать уголовников в строй. Но теперь после каждой названной фамилии комбат добавлял воровскую кличку.

– Халявин! – раздельно называл писарь. И в спину, как хлесткий выстрел, бил резкий, с акцентом, голос комбата: «Карзубый!»

– Порядников!

– Тихарь! – убийственным эхом отзывался Балтус.

Комбат ни разу не ошибся и не затруднился. Назвал всех правильно. Дойдя до Салова, ожидавшего своей очереди с сиротски-приниженным видом, краешком губ усмехнулся, шевельнул пальцами – «В строй!».

Подождав, пока цыган выполнит приказание, негромко, но ровно настолько, чтобы это было слышно всем, причем с некоторым усилием, пояснил:

– Вчера вы познакомились со мной и частично с командованием штрафного батальона. А сегодня я счел необходимым познакомиться персонально с теми, кто, по моему убеждению, нуждается во мне в первую очередь не как в командире части, а как в члене военного трибунала. Я исхожу из прошлого опыта. При всем том надеюсь, что неприятных, нежелательных встреч у нас с вами состоится как можно меньше… Это еще одно мое глубоко личное пожелание… – Комбат машинально, двумя пальцами под козырек, поправил фуражку, полуобернулся к напрягшемуся в ожидании приказа младшему лейтенанту: – Поведете людей на третий участок! – взглянул на часы и уточнил: – До восемнадцати часов ноль-ноль. В девятнадцать доложите о результатах.

Дьякон четко откозырял: «Слушаюсь», – надавил вполпридыха:

– Ро-та! Нале-во! Шагом – марш!

Взяв ногу, колонна штрафников продолжила путь.

– А у комбата нашего, видно, и впрямь память на данное слово крепкая, – размыслив, заключил Шведов. – Как по писаному, каждому хмырю кличку вкатил. Это ведь он предупредил: смотрите, мол, я вас знаю и держу на замете. С далеким прицелом мужик, не зря клоповник переполошился.

– Да, работает крепко, – рассудительно поддержал Махтуров. – Двое суток всего прошло, как прибыли, другой бы и не чухнулся еще – ведь почти сотня нас, а этот уже всех гнид знает наперечет. Не скроешься.

– Кабы можно было на лбу у каждого прочесть, что за человек такой есть, – хорошо было. А поди-ка разберись на деле, кто какой. Не враз уразумеешь… – неизвестно к чему обронил за спиной с тяжким вздохом сожаления немолодой морщинистый солдат Петренко. Слова давались ему с трудом, каждое усилие отзывалось рвущимся хрипом и хлюпаньем в простреленных легких.

Поразительно, что он вообще заговорил. Сколько Павел помнил, тот сторонился компаний, уклонялся от расспросов и разговоров по душам, ничего сам о себе не рассказывал. Большей частью отсиживался в сторонке, уставясь перед собой в одну точку стылыми, остановившимися глазами. Смотрел и ничего не видел.

Странный это был человек. То ли нестерпимо мучила его раненая грудь, то ли испепеляла изнутри другая неведомая боль, только был он как неживой. Никто не знал ни его прошлого, ни того, есть ли у него семья и за что попал в штрафной батальон, – ничего, кроме полного имени-отчества – Иван Сидорович Петренко.

– Ты это о чем, Сидорыч? – откликнулся Павел, чтобы поддержать и, быть может, разговорить Петренко. – В комбате, что ли, сомневаешься? Зря. Комбат у нас что надо, на мякине не проведешь.

Петренко оставил его тираду без внимания.

Минут через десять дошли до места работы. На лесной полянке штрафников дожидалась подвода с шанцевым инструментом. Подивившись прыти, с какой «хевра» вооружилась ломами и лопатами, Павел значения этому, однако, не придал.

Копали котлован под ротную землянку, пилили стойки и обрешетник, обшивали досками земляные стены. Работали с охоткой, дело подвигалось споро.

Показав себя перед начальством рьяным служакой, младший лейтенант затем утратил к штрафникам интерес. Ни во что не вмешивался, не подгонял. Преимущественно сидел на чурбаке и с отсутствующим видом смолил одну цигарку за другой. Вероятно, сознание его было чем-то отравлено. Павел заметил, что на левой руке у него не хватает двух пальцев – безымянного и мизинца.

Лишь однажды он оторвался от своих дум, пристально вгляделся в работавших солдат. Здесь и открылась истинная причина усердия, проявленного уголовниками вначале. Лопаты и ломы они разобрали первыми, но не для того, чтобы стать застрельщиками в работе. Мигом сориентировались, приметили самых трудолюбивых и незаметно попристроились рядом. Стоит такой ухмыляющийся Яффа, опершись на черенок, и наблюдает, как сосед Сикирин за двоих совком наворачивает. Заметит, что младший лейтенант искоса озираться начнет, ковырнет лопатой раз-другой, выбросит для вида горсть земли и опять не шевелится. А неподалеку Тихарь около Баева той же тактикой пробивается: с утра потихоньку, а к вечеру не спеша.

Раскусил воровскую уловку младший лейтенант, рассвирепел. Согнал всех «сачков» в одно место, определил задание и сам с чурбаном поближе пересел. Для острастки свиданием с комбатом пригрозил. Подействовало. Хоть и бестолково в основном толчились: руки не тем концом вставлены, но к обеду пар со спины у всех пошел.

День выдался смурый, неприветливый. Сверху нет-нет да и присыпало сухим колючим снежком. Точно в полдень с ротной кухни подоспела подвода с термосами. Спасаясь от ветра, Павел, Махтуров и Сикирин спустились с котелками в отрытый наполовину котлован.

– Притомились, ребяты? – участливо спросил Сикирин, приметив, как Павел, смущаясь и стыдясь – отвык! – рассматривает свои стертые покрасневшие ладони.

– Есть малость.

– Примечаю, лопаты вам не в диковинку. Не чураетесь рабочего пота отведать…

– А чего нам его бояться? Силенкой бог не обидел, да и дело в прошлом привычное. Николай вон бог войны, а я – царица полей. Чего-чего, а земельки покидать довелось.

– Сродни ты мне как бы, Колычев. Как гляну на тебя – душа осекается. Ну прямо Митька мой, и все тут, чуток постарше только будешь. Бывает же так.

– Значит, бывает.

– Как же ты-то в штрафной угодил, Григорий Дмитрич? – полюбопытствовал, перебив, Махтуров. – Мужик ты вроде дельный, степенный. Если не секрет, конечно?

– Какой уж тут секрет, – горько покачал головой Сикирин, и Павел всем существом своим ощутил, что и с этим человеком жизнь обошлась не менее сурово и круто. – Сплоховал под старость лет. Сестра у меня в деревне, колхозница. Сыновей на фронт забрали, а картошки полон погреб. Ну, и написала она мне, мол, приезжай, забери, а то, не ровен час, пропадет. Сладился я аккурат с одним шофером – он из тех мест дрова для заводу возил, поехали. А на обратном пути она возьми, горемычная, да и сломайся. Сорок три километра пешком пер, а от прогула и суда не уберегся… Э-ээ! Да чего уж там вспоминать! Известно! Если зубами не уцепил – губами не удержишь. Давай, ребята, налегай на котелки, набивай брюхо, не то остывать начинает!..

К вечеру наломали спины, устали с непривычки. В землянку возвращались без привычных шуток и разговоров. После ужина сразу повалились на нары. Павел провалился в черноту, едва приклонился к жесткому изголовью.

На третий или четвертый день перед строем роты на утренней поверке вместо Дьякона появился щеголеватый старший лейтенант спортивного склада с золотой коронкой, поблескивавшей под верхней губой. Представился не без позерства:

– Временно исполняющий обязанности командира второй роты старший лейтенант Чиженко. Прошу любить и жаловать, а на взыскания не обижаться.

– Гусь! – подал реплику Карзубый.

Чиженко не обиделся.

– Гусь, да к тому же такой, что с любой свиньей уживусь, – подкупающе улыбнувшись, подтвердил он.

Штрафники оценили ответ, сдержанно рокотнули.

– Такой нам подходит!

– Вот и отлично. Взаимопонимание, значит, обеспечено…

В первый же вечер после работы новоявленный командир роты побывал в землянке у штрафников, обстоятельно, не упуская мелочей, ознакомился с их бытом, походя раздал солдатам всю махорку из кисета. А наутро в помещении появились и карбидные фонари, и свежие газеты, и даже бумага для писем. Ничего не упустил из виду ротный. Перед обедом стали регулярно зачитывать сводки Совинформбюро.

Восприятие у штрафников особое, обостренное. Доброе слово им долго помнится, а искреннее участие и расположение – тем более. Хоть и дисциплину с них жесткую новый ротный требовал, и в работе спуску не давал, а потянулись к нему душой люди. Безошибочным чутьем своим определили: не подличает Чиженко, не притворяется – по-настоящему людей в них уважает.

Новый ротный распределил штрафников по взводам. И к этому мероприятию продуманно подошел. Сначала костяки отделений из фронтовиков сформировал, следя за тем, чтобы поровну их везде оказалось, затем по нескольку человек из необученных к ним добавил и напоследок уголовников по двое-трое, как довески к хлебной норме, распределил.

Павел остался доволен: в один взвод с Махтуровым попал. Вместе с ними – Шведов, Кусков, Бачунский, Сикирин, Яковенко, Туманов с Илюшиным. Ребята неплохие. Лучшего, пожалуй, и желать не стоило. Бачунский по этому поводу образно высказался:

– Ничего ковчежек получился. Ною и то бог худший ассортимент подсунул: семь пар чистых и семь пар нечистых, а нам всего троица досталась. – Он имел в виду Карзубого, Тихаря и Яффу, тоже зачисленных во второй взвод. – Жить можно.

– А эта сволота чем лучше? – кивнул на Кабакина Шведов.

Кабакин, видный из себя тридцатитрехлетний солдат с благородной внешностью воспитанного интеллигента, вызывал у всех без исключения не меньшее отвращение, чем уголовники. Жалкий откровенный трус, призванный в армию летом 1942 года, он прочно осел на пересыльном пункте. Всякий раз, как только маршевая рота выстраивалась на поверку перед отправкой на фронт, у рядового Кабакина непостижимым образом обнаруживались в нижнем белье насекомые, и он беспрепятственно возвращался сначала в санпропускник, а затем в казарму, где, таясь от посторонних глаз, прикармливал в припрятанном спичечном коробке позаимствованных напрокат вшей.

Кабакина презирали даже уголовники. Изощряясь в издевках, они загоняли его на ночлег под нары, в угол с парашей, заставляли пресмыкаться. Одержимый животным страхом за свою жизнь, Кабакин сносил все, повиновался с отвратительной лакейской угодливостью.

– Да-а, подарочек…

С приходом Чиженко изменился и распорядок дня. С утра штрафники направлялись на строительные работы, а после обеда, как правило, изучали оружие, прорабатывали уставы. Отзанимавшись положенные два часа, шли на плац «рубать» строевую или в поле на тактические занятия.

Выпадали дни, когда полевые учения проводились от темна до темна. Возвращались вконец измотанные, в тяжелых, набравшихся водой шинелях и мокрых от пота гимнастерках. Наука воевать требовала полной самоотдачи. Но зато даже те, кто впервые надел военную форму, стали теперь походить на настоящих солдат. И выправку строевую обрели, и сноровки набрались.

«Хевра» тоже вроде присмирела, ничем особым себя не проявляла. В текучке армейских будней о блатняках совсем думать перестали. И напрасно. Витька Туманов, безалаберная, неприкаянная душа, вдруг выбрыкнул. И парнишка-то вроде открытый, бесхитростный, для товарищей последнего сухаря не пожалеет, и с виду тоже сама простота: худющий, тонкошеий, черты лица остренькие, воробьиные, и, как воробьиные яйца крапинками, веснушками мелкими усыпан, а поди ж ты, с характером оказался, чуть что не по нему – удила в зубы и вразнос.

К судимости своей легко отнесся: «Война все спишет. Мне бы только до фронта добраться – оправдаюсь!» – а на Шведова за насмешку пустячную обиду смертную затаил, а заодно и все его ближайшее окружение – Колычева, Махтурова, Кускова – к обидчикам пристегнул. Ничего умней не придумал, как в отместку к Карзубому прислониться.

После того как каждому взводу в землянке определенное место было отведено, очутились они на нарах рядом. Насторожиться бы Павлу следовало, а он их соседство чистой случайностью посчитал, не усмотрел опасного…

В один из дней штрафники всей ротой отрабатывали в поле тактическое занятие по теме «Стрелковая рота в обороне». Занятие полезное и интересное, тем более что учиться этому Павлу пришлось в основном на фронте. В училище преимущественно наступали.

С утра повзводно возводили на лесной поляне рубеж обороны. Руководитель занятия капитан Молоканов придерживался в обучении известного суворовского принципа и условностей не терпел. Окопы и ходы сообщения отрывали в полный профиль, по всем правилам оборудовали пулеметные гнезда и сектора обстрела для противотанковых ружей. Насыпали брустверы и замаскировывали их снегом.

Капитан Молоканов, припадая на левую ногу, поспевал из конца в конец, определяя позиции пулеметчиков и бронебойщиков, немногословно и толково излагал суть своих соображений и доводы, требуя исправлять ошибки и устранять недоделки. Павел, с пристрастием наблюдавший за его действиями, попытался мысленно представить, как развернул бы оборону он, окажись на месте Молоканова, и вынужден был ревниво признать, что в некоторых деталях капитан предвосхищал возможный оборот событий на участке значительно точней и глубже.

За полдень, когда рубеж обороны был готов полностью, Молоканов поднял роту в атаку на близлежащий взгорок. По сигналу ракеты штрафники вымахнули на бруствер и, вскинув наперевес лопаты, устремились на условного противника.

– Вперед! Урра-а!

Капитан с ракетницей в руке трусил сзади.

– Ложись!

Чертыхаясь, попадали на раскисшую, хлюпавшую землю. Ползли, озлобляясь на то, что вместо отдыха после окончания занятия придется долго сушить и чистить обмундирование.

– Рота! Отставить! Повторить сначала!

Недоумевая, потянулись опять в окопы.

– Что это такое?! – пробегая вдоль линии траншеи, возмущенно кричал капитан. – Это не рота в атаку бежит, а колхозное стадо к водопою несется. Сплошное удовольствие для вражеских пулеметчиков! Рассредоточиться! Цепью! Вперед! Марш!

Снова, отводя душу боевым кличем, бежали по вязкой целине, скользя и путаясь в полах шинели, но теперь не скопом, как в первый раз, а широким фронтом.

– Ложись! По-пластунски – вперед! – догонял сзади неумолимый голос Молоканова. – По-пластунски, а не на карачках!..

Падали и ползли снова, обливаясь потом, с ожесточением продирая тела по липкой весенней грязи.

– Рота! Короткими перебежками – вперед!

И так бессчетно раз, пока наконец не истощился запас вводных, круто менявших обстановку, и контратака на взгорок не прошла так, как хотелось руководителю занятий. А там – новое дело! Вместо законного перекура, в предвкушении которого были особо старательно преодолены последние метры до позиций противника, – атака в обратном направлении, на оставленный оборонительный рубеж. И опять – что за блажь такая?! – половину пути животами исполосили. Благо хоть без полной выкладки.

В полусотне метров от окопов залегли, прижатые к земле встречным пулеметным огнем.

– Гранаты к бою! По огневым точкам врага – огонь!

Вымещая злость, забросали пулеметные гнезда деревянными болванками, напоминавшими по форме гранаты.

– В штыки готовсь!.. Вперед!

Ворвались в траншею, «разметали» единым порывом врага, и дух вон. Теперь-то уж, кажется, все. Но не тут-то было.

Молоканов неутомим:

– Немцы по фронту! Приготовиться к отражению атаки!

«Да будет ли конец? Сколько можно измываться?» Штрафники начали поглядывать на Молоканова кто с тоской и унынием, а кто и с нескрываемой злобой. Но капитан и не думал униматься.

– На правом фланге у пулемета кончились патроны. Участок простреливается. Подносчики… – Указующий палец наугад упирается в обессилевших Сикирина, Покровского и Салова. – Цинки в руки. Ползком!..

Воспользовавшись тем, что Молоканов отвлекся, отдавая приказание «подносчикам», Тихарь, который находился в опасной близости от него, потихонечку попятился и, улучив момент, предусмотрительно юркнул на дно окопа. Но его маневр не ускользнул от внимания капитана.

– Фамилия?

– Порядников.

– Солдат Порядников, обрыв на проводе в двухстах метрах. На восстановление связи, ползком, туда и обратно, – марш!

Измотал Молоканов штрафников донельзя, на выжатые мочалки стали похожи. Словно боялся, что не успеет, и торопился за одно занятие вложить в них все, что знал и считал необходимым передать.

Когда с наступлением сумерек дал отбой и разрешил развести костер, никто шагу не ступил, чтобы хвои лежалой насобирать. Сам первую охапку принес.

Рассевшись вокруг огня, кто на чем смог, на валежнике и лопатах, опустошенно смотрели на желтый язык пламени, вяло, размагниченно курили. И почему-то совсем не досадовали, не кляли, как час назад, своего мучителя. Не хотелось. Выдохлась обида, вся вышла. Может, огонь так умиротворяюще на людей действовал, а может, подспудно правоту Молоканова чувствовали: для их же пользы старался.

Капитан тоже задумчиво курил, углубившись далеко в собственные мысли. Потом встрепенулся, обвел штрафников сочувственным, все понимающим взглядом.

– Наверно, клянете меня на чем свет стоит, скотина, мол, бесчувственная, и так далее?

Штрафники отмолчались.

– Ничего. Зато потом спасибо скажете. Дорогой ценой за этот опыт заплачено.

«Определенно, фронтовик, – уверился Павел, – и не здесь, на учебных полях, а где-нибудь в донских степях или под Сталинградом горькой юшки нахлебался…»

– Колычев? Слышишь! Да очнись ты, жлобина!..

Кто-то бесцеремонно тряс его за плечо, пытаясь добудиться. С усилием переборов сонную одурь, Павел приподнялся на нарах, встряхнулся.

– Ты Колычев?

– Я.

– Собирайся, в хозчасть вызывают! Писаря на тебя карточку затеряли, помпохоз им разгон устроил, сказал, чтобы немедленно новую заполнили. Давай двигай за мной, живо!

Поминая в душе недобрым словом растяп-писарей, Павел вышел вслед за расторопным, не в меру разговорчивым посыльным, мешавшим ему своей неумолчной болтовней сосредоточиться. По его представлению, было часов около одиннадцати. Лагерь спал, окутанный вязкой сумеречной наволочью, сквозь которую чуть виднелся стылый, суземистый диск луны. Под ногами крошился звонкий молодой ледок.

Миновав часового, безмолвно замершего под грибком, поднялись по крыльцу в помещение штаба, пошли по длинному коридору. Остановившись против нужной двери, посыльный выразительно ткнул в нее пальцем и удалился.

Переступив порог комнаты, Павел пронялся знобким холодком. Это была не канцелярия. В тесной, тонувшей в полумраке комнатушке стоял всего один стол с придвинутым к нему стулом. На столе горела лампа под матерчатым абажуром. Причем абажур был повернут таким образом, что свет падал в лицо входившего и почти полностью скрывал того человека, который сидел за ним.

Сообразив, что находится в кабинете начальника особого отдела, Павел по-военному вытянулся, одернул полы шинели, успев заметить, что сидевший за столом человек переменил позу, выставив на освещенный край стола тяжелые руки, перекатывавшие в пальцах остроотточенный карандаш.

– Присаживайся, Колычев. – Голос звучал буднично, приветливо, словно приглашение исходило от человека, проникнутого приятельскими симпатиями, искавшего и наконец обретшего возможность близкого, доверительного общения. – Закуришь? – Правая рука нырнула в приоткрытый ящик стола, предложила начатую пачку «Беломора».

Опустившись на стул, Павел взял папиросу, выигрывая время, долго разминал. Догадываясь о его состоянии, собеседник не спешил, закурил сам, с наслаждением затянулся.

– О причине вызова, вероятно, догадываешься? – Подняв глаза и приглядевшись, Павел различил на говорившем офицерскую гимнастерку без знаков отличия.

– Предположительно.

– Тем лучше. – Пальцы вновь завладели карандашом. – Хочу с тобой как хотя и с бывшим, но командиром и коммунистом поговорить. С делом твоим знаком – знаю. А вот что ты сам по этому поводу думаешь, чем сегодня совесть твоя живет – из бумаг, как ты понимаешь, не выяснишь… – Подчеркнув тоном последних слов значимость сказанного, выжидательно смолк.

Павел напряженно потупился. Его всегда охватывали непреодолимое смущение и неловкость, когда нужно было вслух подтверждать то, что и без того представлялось незыблемым и очевидным. Но может, он не так понял и особист добивается подтверждения вовсе не на прямой вопрос, а на скрытый, подтекстовый, который от него ускользнул?

Пауза затягивалась.

Не дождавшись ответа и истолковав молчание по-своему, особист, явно разочарованный, откинулся на спинку стула и, сбросив щелчком карандаш в ящик стола, сказал с расстановкой, как бы сожалея:

– Вижу, не понял ты меня, Колычев. Я ведь не на допрос тебя вызвал. Показаний не требую и протокола не веду. Просто хочу побеседовать – как советский человек с советским. Если тебе такой разговор неприятен – можем закончить. Я не настаиваю…

Несмотря на то, что лицо собеседника пряталось в полутьме, Павел почувствовал, как отчужденно холодны и неприязненны стали смотревшие на него глаза.

– Извините. Вы не так меня поняли. Я готов выполнить все, что от меня потребуется. – Собеседник выпустил изо рта струйку дыма, заговорил твердо, решительно:

– Политграмоту тебе читать не собираюсь. Но то, что считаю сказать необходимым, скажу. Ты вот не захотел прямо ответить на мой первый вопрос. Что ж, ответ для меня ясен и без слов, в противном случае не стал бы тратить на тебя время. Но рядом с тобой, Колычев, ходят еще десятки людей, чьи замыслы мы можем определить лишь весьма приблизительно. Среди этих десятков обязательно найдутся подонки и отщепенцы из недобитых классовых врагов, кто затаился до поры до времени и ждет только удобного случая, чтобы ударить в спину. Все те, кто своими действиями так или иначе наносит ущерб обществу – все эти блатняки, паникеры, трусы, дезертиры и мошенники, – наши внутренние враги. Своевременно обезвредить всю эту мразь, способную потенциально на прямую измену Родине, вырвать с корнем ядовитые жала – не только моя непосредственная обязанность как начальника особого отдела, но и долг каждого честного советского человека, гражданина и патриота…

Павел дрогнул, поднял голову:

– В случае необходимости нашел бы дорогу в этот кабинет и без вызова!

– Вот это признание я от тебя, Колычев, и ожидал услышать. – Голос начальника особого отдела обрел первоначальную мягкость и дружелюбность. Он удовлетворенно прихлопнул рукой по крышке стола, подался вперед, отрешаясь от сомнений: – А поначалу подумалось, ошибся я в тебе, бывший офицер, – и, взглянув на мрачно потупившегося Павла, заключил ободряюще: – Бывший, но, надеюсь, и будущий тоже.

– Для чего же направлять всю эту мерзость в штрафбат, если заранее известно, что вреда больше принесут, чем пользы? Где же логика? Не пойму я что-то.

Собеседник усмехнулся:

– Логика непростая, верно. Таких, как Маня Клоп или Карзубый, может, и зря из тюрем повыпустили. Этих вряд ли перекуешь – закоренели. Но выносить окончательный приговор всей компании все же нельзя. И среди блатняков найдется немало таких, кто одурачен, затянут воровской средой. Отдели их от Клопов и прочей накипи – хорошими солдатами могут стать. Я знаю немало примеров, когда штрафной батальон стал для заблудших дорогой к честной жизни. И потом, нельзя сбрасывать со счетов такой фактор, как национальное самосознание, патриотизм. Да-да, патриотизм, как это ни парадоксально. Ведь на путь прямой измены Родине, даже из самых завзятых, становятся единицы. Поэтому, не имея серьезных оснований, я не берусь категорически утверждать, на чьей стороне завтра будет тот же Клоп или Карзубый. В этом деле одинаково опасны как предельное недоверие, так и излишнее самообольщение. Мы должны знать точно, кто есть кто. Может быть, ты как раз и располагаешь какими-то достаточно определенными соображениями?

– Боюсь, что мои соображения основываются пока главным образом на эмоциях, а не на фактах. Непредубежденным мне сейчас быть трудно, да и, честно говоря, не ставил я перед собой такой задачи…

– Понимаю. Потому и пригласил тебя, чтобы помозговать вместе. Честь и нечисть с тобой одними дорожками ходит пока, из одного котла питается. Присмотрись. Объективно для нас опасность представляют как те, кто замыслил подлое предательство, так и те, кто ворует с общей кухни продукты. Серединки нет: кто не с нами – тот против нас. Последние подлежат безжалостному уничтожению. Вот так, Колычев, добренькими в ущерб Родине мы сейчас быть не можем. – Говоривший поднялся со стула, давая понять, что разговор исчерпан, протянул для рукопожатия жесткую сухую ладонь: – Вероятно, встречаемся не в последний раз?

– Я все понял. Разрешите идти?

– Надеюсь, предупреждать о том, чтобы наш разговор остался в тайне, не следует?

– Разумеется.

– Иди.

Из кабинета начальника особого отдела Павел вышел в состоянии радостного, приподнятого возбуждения. Самолюбие, обласканное уберегаемым в сознании голосом собеседника, все время произносившего «мы должны», «наша задача», как будто и не существовало между ними незримой, но существенной грани, торжествовало. «Нет, Коля! – мысленно горячо оспаривал он друга, пробираясь вытаявшей тропинкой и вспоминая прошлый разговор с Махтуровым в предбаннике. – Есть и в штрафном люди, которые и захотят понять, и поймут нас правильно».

Небо прояснило. Стало морознее и светлее. Приглушенный бревенчатой стеной, глухо тарахтел движок штабной электростанции. На вышках мирно перекликались часовые. И вдруг спокойную, отстоявшуюся тишину лагеря разорвали истошные мечущиеся вопли, крики и брань. Впереди, около соседних землянок, в которых разместили партию новобранцев, прибывшую накануне вечером, колыхалась колобродящая толпа, похоже, шла драка.

Когда Павел подоспел к месту происшествия, суматоха несколько поулеглась, но люди, выскочившие из землянок на шум и крики, не расходились, потревоженно гудели и толчились по всему пространству. Протиснувшись к центру, Павел содрогнулся, увидев на земле бездыханное тело, истерзанное, обезображенное до неузнаваемости. Судя по солдатским брюкам и гимнастерке, убитый относился к штрафникам: новобранцы прибыли поздно, обмундировать их не успели. Колычев отметил это сразу.

– Кто? – коротко спросил он, почувствовав рядом Махтурова.

– Кажется, Гайер, – выдвигаясь из-за спины, сквозь зубы отозвался Махтуров. – Гайер, – спустя минуту мрачно подтвердил он, склонясь над телом и чиркнув спичкой.

На обнаженной груди высветилась знакомая двухцветная наколка: кокетливая женская головка с распущенными русалочьими волосами, бутылка водки и шестерка треф, увенчанные изломистой корявой надписью, служившей, должно быть, откровением: «Что нас губит». Но вопреки ей в игривом прищуре красавицы теперь мнилась лукавая, ироническая ухмылка: уголовника сгубила воровская судьба, а отнюдь не три поименованных порока.

– Туда и дорога, что искал, то и нашел, – непримиримо выдохнул Махтуров. – Всю щеку парню располосовал и глаз повредил, гад… До конца дней без фронта кривым оставил. А все из-за чего? Из-за куска хлеба. Хоть бы голодным, сволочь, был…

– Ребята сказывают, не один он к ним шастал – с напарником. Кабы еще одного смертоубийства не приключилось, – высказал опасение прислушивавшийся к разговору Сикирин.

– А где остальные?

– Сразу и разбежались кто куды, попрятались. Испугались, как бы всем заодно башки не поотрывали…

Вскоре по обрывочным сведениям составилась полная картина случившегося.

Новобранцы, которым не смогли приготовить баню, расположились на ночлег, не выставив по беспечности или неведению дневальных. Этим незамедлительно и воспользовались уголовники, польстившиеся на содержимое их дорожных мешков и чемоданов. Выждав определенный час, Гайер с сообщником ночными татями скользнули внутрь помещения, на ощупь, ловко и бесшумно стали тащить сложенные в проходе домотканые торбы, узлы и самодельные баулы. Юркнув с добычей в кустарник, сразу за землянкой, с жадной торопливостью вспарывали ножами ткань, отрывали от крышек висячие замки.

Улов оказался более чем скромным: два кусочка сала, краюха зачерствелого ржаного хлеба и несколько вареных картофелин. Большего трудно было и ожидать. К месту прибытия у новобранцев из припасов почти ничего не остается. Но Гайер был упрям. Смехотворная для признанного чистодела добыча заедала его самолюбие, и он решился на второй «скок».

Обшарили весь проход, выудили еще два самодельных фанерных чемодана, но и этого показалось мало. Запрятав чемоданы в штабеля досок, вернулись снова. Гайер пошел на крайность, стал резать мешки под головами спящих.

Вспугнуло ли что его или спящий неловко повернулся, осталось неизвестным, только задел он лезвием лицо человека. Охваченный ужасом, из отчаяния перед тем, что должно было неминуемо произойти в следующую минуту, – полоснул еще…

Дикий вопль, прокатившийся по землянке, сорвал с нар полусонных людей. В суматохе сообщнику Гайера удалось выскочить за дверь и раствориться в ночи…

Гайера же схватили. Самосуд разъяренных людей был скорым и страшным. Измесили, растоптали ногами, превратив в кровавое месиво…

– Все равно ничего не поймут! – упрямо, будто споря сам с собой, подытожил Махтуров. – Стрелять всех надо без суда и следствия.

– Разберутся кому следует… – буркнул Павел, вызвав в памяти теряющийся в полутьме за абажуром образ человека, перекатывавшего в пальцах карандаш, и пожалел, что из ложной боязни оговорить удержался от признаний начистоту – о том же Гайере и его дружках.

Тем временем кто-то сбегал в штаб, и в сопровождении двух солдат взвода охраны прибыла вскоре подвода, запряженная понурой мосластой лошадью. Солдаты перекинули на телегу мертвое тело, повозочный тронул вожжами…

Штрафники, докуривая цигарки, взбудораженно толклись у входа в землянку, не спешили расходиться по местам, бурля праведным гневом по адресу разбежавшегося ворья. А в стороне от шума и колготни, застыв на груде бревен, горбилась одинокая фигура Салова. Он не курил и не дремал, как могло показаться поначалу. И вообще не замечал происходящего вокруг. Вроде оно для него попросту не существовало.

– Ишь ты, Сократ цыганский! Прямо ангел божий: я – не я, и лошадь не моя! – фыркнул, проходя мимо, Бачунский, заподозрив цыгана в попытке прикинуться, замазать глаза окружающим намеренной демонстрацией своей непричастности к случившемуся.

– Не трожь его, – насупясь, посоветовал Сикирин, – он со мной рядом спал. Не виновать понапрасну…

Реплика Бачунского, как и заступничество Сикирина, не достигли сознания Салова. Он их не слышал. Что-то неподдельно горестное, надломное почудилось Павлу в его окаменевшей позе, удержало у входа.

Уже захлопнулась дверь за последним солдатом, затихло и у соседей, а Салов все так же сидел, не шелохнувшись, глядя туда, где скрылась в ночи подвода, унесшая с собой Гайера.

Поколебавшись, Павел направился к цыгану, присел рядом. Наметив «дымнуть» напоследок, ощупал тощий кисет, разочарованно вздохнул – кисет был пуст. Салов, не поворачивая головы, протянул пачку «Красной звезды». Некоторое время курили молча, думая каждый о своем. И тут мору словно прорвало. Яростно отшвырнув окурок, он разразился потоком грязных ругательств, безадресных и бессмысленных, но необходимых ему, чтобы облегчить душу.

– Ты ж чистый, вояка! Случайно в тюрягу попал. Ни черта не смыслишь. Посмотрел вокруг, и все тебе плохие, меченые. Один ты хороший. Что ты на меня, как на жабу бородавчатую, смотришь? Думаешь, одни Клопы с Тихарями среди зэков водятся? А тех, кого жизнь туда силком прихомутала, не разглядел? На то у тебя мозгов не хватает?..

– Ты на горло-то не особенно нажимай, не такой уж я дуб, чтобы не понять, что другим понятно, – холодно посоветовал Павел, неприятно задетый агрессивным наскоком Салова. Ни ругаться, ни выслушивать оскорбления цыгана ему не хотелось.

Салов подломленно сник. Клокотавшая внутри беспредметная злоба вся, как пар из котла, из него вышла. И внешне он вроде бы ужался, шея в плечи погрузилась.

– Мне, может, деваться некуда. На кого обопрешься? У воров грабка длинная, сам знаешь. А жить кому неохота? Второй жизни не бывает, никакой начальник ее новую не выдаст. Не рукавицы, – в голосе пробились тоскливые нотки. – Ты вот меня спросил? Хочу я в этой хевре колупаться? Я, может, и сам бы Клопа с Башканом, как гнид, придавил. А куда завтра бежать? Замочат. Где хошь найдут… – Кисло покривился: – Жизнь, она как в блатной песенке напето: «Судьба тобой повсюду управляет, куда ведет – послушно ты идешь». Вот и моя судьбина скособоченная давно уж меня за рога по кочкам волокет. И как тот намордник скинуть – никто не помогет. Потому что цыганом на свет уродился – вор, значит, от рожденья!.. – Задохнувшись, как от оскорбительной несправедливости, вновь взвился, задрожал: – Вы цыгана сроду вору братом считаете, хоть и красть ничего не собирался! Все равно! Пропадет у кого вошь с головы, а табор мимо ехал – так и ту насекомую мы, цыгане, увели. И бог свидетелем не поможет. Потому, если и не надо что цыгану – все равно унесет. Один хрен отвечать, не сегодня, так завтра срок дадут. За то, что мора. Что от рожденья меченый. Я эту загадку с детства угадал.

Справедливости не ищи, нет ее – бесполезно! И в таборе одинаково. Спокон веку так ведется: вперед свекор наберется, а потом тому, кто старший в дому, – опять же ему. Яшка лошадей колхозных свел, а я, Данила, за него срок тяни и не рыпайся. Так старшие решили. Опять же от умных людей слыхал, не тот прав, кто прав, а прокурор. Потому как у него все законы в ящике лежат. Уважьте, говорю на суде, граждане судьи, хорошего человека – дайте хоть раз столько, сколько он просит. Ну и дали мне. Суки-и!.. – Впав в бешенство, цыган в порыве страсти надвинулся на Павла, яростно вскричал: – Ты подумал, если цыган, так у него одна дорога – по корявому проселку кочевать? В ямах да болотах колупаться да намордники по тюрягам таскать? Врешь, фрей паршивый! Данила, может, как ты, жить хочет! По-человечески! На фронт пойду. Увидишь, что цыган ничего в жизни не боится! Давно пуганый. На всем старом узелок завяжу! Бабу из табора уведу, все законы старые порушу. Больше о Данилу ноги не вытрешь! Не тряпка! Человеком стану! Уу-у! Сволочи-и!.. – Сорвавшись с места, цыган, как обезумевший, бросился, не разбирая дороги, прочь, через кустарник. И жуткий, звериный его подвыв еще долго гас в отзывчивой ночной выси.

Непрерывно поступало пополнение. Командование торопило штрафников со строительством жилья и подсобных помещений. За две недели соорудили несколько землянок, складских навесов. Вкопали в землю цистерны под питьевую воду. Двумя взводами доделывали тир для тренировок в стрельбе из пистолета. Оставалось обшить стенки досками и поставить барьеры.

На строительной площадке возникли и оформились определенные связи и отношения. Бесспорным авторитетом здесь стал Махтуров. Техник-строитель по профессии, он сообразно негласно утвердившейся табели о рангах осуществлял функцию главного распорядителя, намечавшего общий порядок работ и распределение сил и средств по отдельным участкам. Использование остальных проводилось по принципу здравого смысла и деловой пригодности: владеющие навыками плотницкого ремесла исполняли собственно строительную часть, остальные направлялись на подсобные, обеспечивающие операции.

Колычев в паре с Баевым и Шведов с Кусковым подносили тес, а Сикирин и Петренко, которых они обслуживали, стучали топорами и молотками. На подхвате у них Маня Клоп околачивался – подать, подержать. Все вроде при деле состоял. Путался, путался под ногами, куражась под истасканный воровской мотивчик: «Ты не знаешь, что в субботу мы не ходим на работу, а у нас суббота каждый день», – потом взялся без нужды подгонять новое топорище к обуху и доподгонялся – рассек-таки руку.

Павлу показалось, что не без умысла Клоп поранился: приелось, видимо, задешево представляться, надумал вовсе от работы увильнуть. Порадовался даже в душе: еще и лучше, если с глаз долой сгинет, опротивел до крайности своим кривляньем. Но рана у Клопа серьезной оказалась. Поначалу-то он скоморошничал, юродствовал. Настелил лапника на кучу выкинутой земли с подветренной стороны, натянул шапку на нос и, греясь на солнышке, похабные лагерные припевки смаковал. Даже когда под ногтями чернота проступила и рука, налившись подозрительной синюшной краснотой, бревном вспухла, нимало не обеспокоился. Со стороны смотреть – жуть берет, а ему все нипочем: посмеивается. Чему радуется – непонятно.

– Топай в санчасть, чудик! Доиграешься! Схватишь заражение – поздно будет, – припугнул Шведов.

– Смотри, в обморок не упади, дешевка. А мы привычные. На нас все, как на собаке, заживет.

– Чурбак с глазами!.. – бросил с досадой Шведов и отступился.

Почти до обеда Клоп таким манером кантовался. То, угомонившись, бока под солнцем прогревал, то, вдруг возбудясь, принимался «бацать» бешеную чечетку, сдабривая ее немыслимыми матерщинными припевками и ругательствами. Но перед концом работы не выдержал, видно, допекло, невмоготу стало. Сам в санчасть запросился. Ушел просекой, затравленно озираясь и волоча ноги.

Следом Туманова едва отправлять не пришлось. С некоторых пор стал примечать Павел, что он около Карзубого и Тихаря увивается. И спать рядом с уголовниками укладывается, и на работе возле них крутится, переговаривается постоянно о чем-то по секрету. Заподозрил, что не с добрыми намерениями блатняки Туманова привечают, неспроста возня вокруг него затеяна, но переговорить с парнем начистоту так и не собрался.

Тихарь с самого начала непыльную работенку себе приглядел: вызвался добровольцем топоры и лопаты затачивать. Божья благодать, а не работа! Сиди себе в затишинке под навесом и не спеша так, с прикидцей, напильничком – ширк, ширк. Притомился – передохни, не стесняйся. Перекури всласть. Упрекать некому, сам себе голова.

Так он и посиживал. Повертит в руках лопату или топор, скребанет по ним для отвода глаз напильником – и за папиросу. Дымком лениво, как сытый кот мышью, забавлялся. И Туманов к нему скоро пристроился, на подмогу вроде.

Сикирин, долго наблюдавший за Тихарем, наконец не вытерпел:

– Не мучь инструмент, идол. Он хоть и бессловесный, но все равно в твоих руках вопит. Поотшибать бы тебе их за такую работу.

Тихаря словом не проймешь. Если у Карзубого, как он сам признался, совесть с детства отморожена, то у Тихаря ее отроду не бывало. Покосился презрительно на Сикирина и опять невозмутимо за свое принялся.

Павла тоже злость взяла, отозвал Туманова.

– Не надорвался, работничек? Смотрю, ты сегодня весь день без продыху упираешься!..

– А че? Точим…

– Ты не финти! Артист из тебя ерундовский. Говори прямо: чего ради под блатного работать начал? Что у тебя с этой шушерой вдруг общего отыскалось?

Туманов виновато потупился.

– Я это… ничего общего. Не слепой… Только не знал я. Сказали, что не больно будет…

– Ну?

– Не могу я сегодня работать, Паш. Не по охоте сачкую, понимаешь… Вот, гляди! – Распахнув гимнастерку, Туманов украдкой показал свою грудь. – И руки тоже, – добавил пришибленно.

Кровь бросилась Павлу в лицо: тощая Витькина грудь была сплошь исколота. Здесь тебе и разляпистый якорь, и косой крест, и «Не забуду мать родную», и «Нет в жизни счастья», и еще кое-чего похлеще. Истерзанная иглой кожа воспалилась и болела, как обожженная.

– Дур-рак! – казня себя за то, что не углядел раньше и позволил блатнякам охмурить парня, вспылил Павел. – Врезать бы тебе разок как следует, чтоб запомнил, сопляк! Совсем без башки, что ли?

– Карзубый говорит, давай, говорит, скажу Семерику, чтоб заделал, пока в эшелоне не поехали. Там, говорит, ни сажи не достанешь, ни резину не сожжешь, а здесь все есть, и иголки тоже… Ну я и согласился. За полпайки махры всего… А что разнесло, так разве я знал? – Туманов покаянно заглядывал Павлу в глаза.

Павел взорвался, выведенный из равновесия Витькиной неразумностью: изуродовал себя, да еще рассчитался махоркой.

– Если хуже станет – немедленно в санчасть. И чтобы рядом с Карзубым и Тихарем я тебя больше не видел! Сегодня же вечером соберешь вещички и переберешься ко мне или Махтурову. Понял?

– Понял.

– Смотри!..

Долго после этого Павел не находил успокоения. Случай с Тумановым из головы не шел. Лишний раз убеждался, как иезуитски тонко используют уголовники, эти доморощенные психологи, малейшую зацепку, чтобы оплести, одурманить, задобрить лестью неприкаянную, ущемленную душу. И дружбу предложат, и хлеба не пожалеют, и на больное место умело подуют. Не заметишь, как против воли спутанным, накрепко приструненным окажешься. Особенно если, как у непутяя Витьки, в голове ни руля, ни ветрил.

Что же, впредь наука!

После обеда рота в оцеплении на стрельбище находилась. Проще говоря, «загорали». Часть солдат на постах стояла, остальные, собравшись в прогретой низине, блаженствовали на кучах лапника, дожидаясь своей очереди. Щурились на вовсю припекавшее солнце, бродили мыслями по заоблачным высям. Свежий, пьянящий воздух навевал тревожащую истому. Близился час отправки на фронт. Все настойчивей о том поговаривать стали. А раз заговорили – значит, точно.

Подремывая, Павел вполглаза наблюдал за Сикириным, взявшимся вырезать ложку из толстого сука. Ловко у него это получалось. И вообще последние дни Павел питал к этому человеку возрастающую теплоту и привязанность. Подкупали степенная рассудительность и неуступчивая, бескопромиссная справедливость Дмитрича, как все чаще стали величать его многие штрафники.

Рабочая косточка в Сикирине во всем чувствовалась. За лопату возьмется – земли обязательно за двоих выкинет, стенку после себя ровную оставит и бровку без напоминания зачистит. К топору прикоснется – заглядишься. Вроде и не спешит, а всегда больше других сделает.

Не обремененным делами Павлу видеть его не приходилось. Лишняя свободная минутка подвернется – и ту, как сейчас, с пользой употребит, не усидит без занятия, без интереса. Немногословный, а тут вдруг дал толчок азартному спору, захватившему всех штрафников.

– Скорей бы туда, что ли! – вздохнул протяжно, откладывая на колени недоструганную поделку. Видимо, отвечал вслух на выстраданные, неотступные думы. – Если выпадет судьба живым остаться, первым делом на завод отпишу. Так, мол, и так, дорогие товарищи. Хоть и обмишулился под старость лет Григорий Дмитрич, но теперь выправился… И семье, конечно…

Потянули штрафники ноздрями. У каждого думки такие по тайникам прятались, каждый надеялся.

– Помирать, что ли, заторопился, Григорий Дмитрич? – насторожился Рушечкин.

– Почему же помирать-то? – степенно возразил Сикирин.

– Будто не знаешь, какие дыры штрафными штопают?

– Ну и что с того? Раз судьба такая – никуда не денешься, как положит, так и будет.

– Смотря за что класть. Может, не за что.

– Как это?

– А за что мне, к слову говоря, подыхать? – заволновался Рушечкин. – У кого убийство или дезертирство – то ясно. За такие вещи да за измену Родине и до войны расстреливали. А я, может, всего ничего утащил, да и то от нужды, чтобы семья с голоду не опухла. Мне-то за что? Да если б не война, я те продукты на одну месячную зарплату купить бы смог, еще и на другие расходы осталось бы. Стал бы связываться?.. – Он судорожно перевел дыхание, призывая окружающих в свидетели своей правоты, но открытой поддержки не встретил.

– Так что ты этим хочешь сказать? – уничтожительно сощурился Бачунский. – Что твоя вина мешком муки измеряется и тебе за нее штрафного батальона, где надо под смерть подставляться, много, да? По-твоему, мне, скажем, за мою вину здесь в самый раз быть, а тебе, за твою малюсенькую, в чем я, признаться, сильно сомневаюсь, – нет?!

Павел приподнялся на локте, прислушался. Подобные настроения, какие высказал Рушечкин, краем уха слышать доводилось. Не всех изменение меры наказания на штрафной батальон устраивало, кое-кто, наподобие «хевры», предпочел бы отсидеться в тюремной камере, чем рисковать жизнью на фронте. Но такие перетолки исходили главным образом от блатняков, на общий суд пока не выносились. Впервые мнения открыто столкнулись.

– Я тебя лично в виду не имею. Тут и без того всяких личностей хватает. – Рушечкин многозначительно покосился на Карзубого.

– Ну и подлюка ты, видать, «Чего изволите?», – упорствовал Бачунский, отметая всякую попытку Рушечкина направить разговор в более мирное русло: – По твоему понятию выходит, что одна жизнь твоя разъединственно бесценная получается.

…Любопытный экземпляр Бачунский. Сколько Павел к нему ни приглядывался – вынести окончательное суждение затруднялся. Чувствовалось, что пограмотней многих будет и с опытом. Но ни того, ни другого не раскрывал, напоказ не выставлял, как бы себе на уме попридерживал. Вызвать себя на разговор по душам, втянуть в спор тоже не позволял. Послушает, прикинет, кто из себя что представляет, и, не привлекая внимания, отойдет, пряча усмешливый, плутоватый блеск под белесыми ресницами. Сам редко когда слово вставит.

И не кадровый командир вроде, а когда станковый пулемет изучали, удивил даже Колычева. Сержант, что занятия проводил, то ли не подготовился, то ли косноязычным уродился: полчаса маловразумительно бубнил под нос названия частей, но преуспел в деле мало. Павел и то с трудом его понял. Бачунский поднялся, деликатно попросил: «Разрешите, сержант, я повторю, возможно, чего из виду упустил». Да так повторил, что самому последнему солдату все стало ясно. И автомат у него – как скрипка в руках у маэстро.

С другой стороны, ни по-пластунски ползать не умеет, ни строевого устава не знает. За что в штрафной угодил, тоже помалкивает. Сегодня впервые с предельной откровенностью высказывался…

Рушечкин, смекнув, что разговор принимает нежелательный оборот, изобразил несправедливо обиженного человека.

– Ну-с так вот. Не понял ты меня, Бачунский. Я ведь что говорю? Зря никому подыхать неохота, а у меня семья, дети. О них думаю. А что касается сумы да тюрьмы, то, как говорится, не отказываюсь. Тут куда денешься? На фронт так на фронт. Я что? Я всегда пожалуйста. Обидно только, что шлепнуть могут почти ни за что. – Он с лебезящей суетливостью вытащил из кармана кисет, протянул Бачунскому. – Давай закурим лучше. Недопонял один другого просто. Бывает…

Но неуклюжая попытка Рушечкина дать задний ход лишь больше распалила Бачунского.

– Ты лисьим хвостом не мельтеши. Привык следы заметать. Ты лучше по-честному при всех скажи: виноватым себя считаешь? Черта с два! Ты на одну месячную зарплату продуктов упер? Трепло! А по какой цене продал? Может, сиротам подешевле отдал или инвалидам скостил? Три шкуры ты со всех содрал, отец-кормилец. А здесь Исусом Христом прикидываешься, морда спекулянтская!.. – Столько разящей, испепеляющей ненависти было в его словах, что у Рушечкина испарина на лбу проступила, будто вновь обвинительное заключение выслушивал. А Бачунский под молчаливое одобрение большинства продолжал с прежней неутихающей страстью: – Штрафной батальон ему, видите ли, не климатит. Шкуры своей жалко стало. А как же другие солдаты два года под смертью ходили, пока ты на складских харчах брюхо наедал да по бабам солдатским шастал? Это тебе хорошо, подходяще было? Скотина! И кисет свой спрячь. Я с тобой с… рядом не сяду. И запомни: таким, как ты, только в штрафном и место. Закруткой табака мне рот хотел заткнуть? Не выйдет! Обидно, что может чиркнуть слегка такого гада в бою и опять чистым на свой склад улизнет. Вот это действительно будет несправедливость так несправедливость, если хорошие люди погибнут, а такие вот уцелеют…

Рушечкин ощерился, сам перешел к нападкам.

– Не себя ли в хороших-то числишь? Еще неизвестно, за что тебя, голубчика, сюда упекли, кто из нас Исусом Христом прикидывается. Тоже мне, праведник выискался!..

– Во всяком случае, не за подлость сюда залетел…

– Ой-е-ей! Может, слезами по твоей порядочности умыться прикажешь?

– Не знаю, как по мне, а по тебе точно вторая смерть, о которой комбат в прошлый раз говорил, плачет. Точно тебя дожидается, никак стороной не обойдет.

– Каркнула ворона, а сыр выпал.

– Остынь, ребята! – веско урезонил Сикирин. – Больше, меньше виноват – неча попусту друг на друга яриться. Сказано – кровь рассудит!

Павел привстал, поставил последнюю точку:

– Правильные твои слова, Григорий Дмитриевич, и вовремя сказаны. До боя все равны, а после видно станет, кому амнистия, а кому трибунал.

– Не спишь, Колычев?

– Нет, а что? – нехотя отозвался Павел, притворно зевая.

Салов присел в ногах на краешек нар, нерешительно помялся.

– Может, закуришь цыганскую? – достал неизменную пачку «Красной звезды», повертел в пальцах. Папиросы эти – саловская примечательность. Где и как умуд рялся он их доставать, скрывала тайна, но в кармане они всегда у него были.

Внутренне противясь самому себе – понимал, что без причины цыган не подошел бы и что не следует обижать его отказом, – Павел все же извлек свой кисет с махоркой.

– Слыхал, братяй, что Клопу ночью грабку начисто отхватили?

– Ну да? – хоть и безразлична была ему судьба уголовника, но все-таки поразился Павел. Какой-никакой, а человек.

– Верняк! – уверил цыган. – Дохитрилась обезьяна рябая, сама себя руки лишила. – Он не скрывал какой-то своей недоброй радости и торжества.

Пытливо взглянув в лицо цыгану, Павел поразился; глаза у него неестественно светились.

– А и ты, вояка, в натуре, что ль, ничего не понял или на дурочку Данилу провести хочешь? Мужик вроде битый! – хохотнул он с превосходством. – Он же себе мастырку заделал. А вы уши развесили, тюфяки. Клоп что хотел? Он думал до времени в нору уйти, пока шухер после Гайера затихнет, а заодно и батальон, глядишь, на фронт отправят. Не климат для него оставаться: каждый шаг, фраера, секете, да и урки хвосты поджали. Голый он. Вот и заложил оскомину с зуба под шкуру. – Скребанув пальцем по эмали зуба, Данила наглядно продемонстрировал, как это делается. – Так в лагерях от работы кантуются. Раздует ему руку или ногу, он в санчасти дней девять отлеживается, а потом в бараке столько же задом нары утюжит. На освобождении. Резину тянуть урки умеют, а Клоп давно ученый. Не раз нитку с керосином под кожей протаскивал, а от нее хлеще раздувает. Он и мыло жрал. Сам хвалился. Чуть от кровавого поноса концы не отдал на Колыме. И тут все бабки подбил, да просчитался. Не в энту сторону повернуло, – опять сладострастно позлорадствовал цыган, – гангрена, санитар толковал, пошла. Живо от одной грабки освободили, да, гляди, еще в особый потащут. Он там сейчас, как тигра бешеная, икру мечет. А вы со Шведовым ему: «В санчасть топай, в санчасть!» Фонари! – Сплюнув с сердцем на пол окурок, Салов поднялся и вразвалку удалился на свое место.

«А ведь не ради одного злорадства цыган подноготину Клопа выложил, – задумался Павел. – Вроде предупреждает, что и от других блатняков подобных выкрутасов ожидать надо».

– Ну и твари! – заворочался неподалеку не спавший Бачунский. – Пока своими глазами не увидишь – не поверишь, что есть такие на свете.

Прихватив шинель, он пересел к Павлу на то место, где до него сидел цыган.

– На гражданке со шпаной и близко не сталкивался. Читал, конечно, «На дне» Горького, но то дно, а тут – помойка. Веришь ли, первое время прямо дико было. Как посмотрел на них – иезуит Лайола поблек. Идиотизм какой-то. Карточный долг обязательно уплати: жизни за это лишат, а отнять пайку у умирающего – в порядке вещей. Избить женщину – норма. Обречь своего же товарища на смерть во имя какой-то там воровской справедливости – закон. Помню, как в первый раз привели меня в карантин, в «Черную Индию» эту самую. Лежу ночью и заснуть не могу. Какой сон? Черепок от раздумий раскалывается. Да и сам, поди, такое пережил, – примолк он, омрачась прихлынувшим тяжелым воспоминанием. – Так вот, лежу и неразрешимым вопросом «Что день грядущий мне готовит?» маюсь. Тихо вокруг. Кто посапывает себе привычно, кто, как и я, над судьбой своей горемычной сокрушается. А в сторонке двое сопляков на нарах приспособились и в карты режутся. Так устроились, чтобы надзиратель их через волчок не заметил. По всему видать, не первая остановка у них в такой гостинице. Заморенные оба, затюрханные, короста да цыпки. А туда же – бывалых блатняков из себя корчат. И вот слышу, один в пух проигрался: сначала пайковый хлеб, а за ним и суп с кашей. И не на день, не на два вперед, а за полмесяца. Напарник, довольный, карты сложил и спать собирается, а проигравший – за руки его ловит, умоляет: «Давай, Карась, еще разок метнем – я тебе послеобеденный кипяток проиграю». А второй на полном серьезе так, вроде с сочувствием, отвечает: «Не-е, Филя, ты это брось! Что я, не человек, что ли, чтобы друга совсем голодным оставить! Кипяточек себе оставь, на пропитание. А то еще сыграешь в ящик – с кого тогда долг получу?» Представляешь? Вот так-то! – Бачунский сбил щелчком пепел с самокрутки в проход, резко переменил тему разговора: – Ты, Колычев, кадровый армеец или из запаса?

– Был ли кадровый, хочешь спросить? – хмыкнув, поправил Павел. – Оба мы с тобой бывшие. Сдается мне, что и ты службу не один годок потянул. Технарь?

Бачунский, тоже прихмыкнув, помедлил с ответом, словно взвешивал, идти или не идти на откровенность до конца.

– Ошибаешься, братишка, – не офицер я, младший командир. В мае сорок первого на 45-дневные сборы был призван, да так и застрял. Скоро два года, как из дома. А вообще-то окончил техникум, до призыва механиком работал. Служил в батальоне авиаобслуживания. Фронта настоящего, как тебе или Махтурову, понюхать не пришлось. Самолеты к вылету готовил и промашку однажды дал: закрутился и забыл молоточек в кабине. Под элеронную тягу он попал, летчик погиб. Вот так наши с тобой пути-дороги и пересеклись. – Помолчал, ожидая, вероятно, что Колычев на откровенность ответит откровенностью, но Павел не откликался. – Ну что ж, если не хочешь, о себе можешь не рассказывать…

Нежданно, не попрощавшись с ротой, отбыл в запасный офицерский полк старший лейтенант Чиженко. Пожалели. Свыклись, уверовав, что не временно исполняющим обязанности, а командиром он с ними на фронт отправится. Знать, не судьба.

Впервые батальон выстроили для осмотра по форме 20 – на вшивость. Выстроились поротно около землянок. Скинув и вывернув наизнанку гимнастерки и нательные рубахи, поочередно предъявляли их на проверку.

Осмотр проводила ротный санинструктор старшина Малинина, бойкая, коротко стриженная белобрысая дивчина лет двадцати с небольшим. Внешности самой заурядной: пройдешь мимо – не вспомнишь, но дерзкая и чрезвычайно изобретательная на язык. Из тех, кого затронь – не возрадуешься.

Пользуясь случаем, штрафники помоложе и понахальнее невозможно скабрезничали, липли к старшине с непотребными мужскими откровениями и намеками. Всерьез домогательств, конечно, не позволяли, просто хохмили – срамничали из озорства, вроде бы «честь штрафного мундира» обязывала их к тому.

– Гражданин старшина, разрешите полюбопытствовать: вы «за» или «на» грехи в штрафной направлены? Если верно второе, то, может, договоримся, а? – паясничая, учтиво осведомлялся Шведов.

– Ай-я-яй, Стась, как некрасиво! Женщина, может, в участии нуждается, а ты хамишь, невежа! – тут же укорял его Бачунский. – Не обращайте внимания, старшина: у него на почве женской недостаточности прогрессирующий застой в мозгах развился. Между прочим – тоже старшина, – галантно представлялся он.

– Да это же грабеж, братва! – подал голос Кусков. – Старшина, не слушай охальников! Или всем, или запечатай совсем…

И пошло и поехало…

Но недаром говорят, куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Витька Туманов, втайне болезненно переживавший за свой посрамленный Шведовым авторитет бывалого сердцееда, наклонившись к Малининой, тоже игриво разулыбался:

– Что-то в костях, старшина, ломота. Может, и вам охота…

Малинина перестала копаться в гимнастерке, прошлась по разрисованной Витькиной груди брезгливым надменным взглядом, точно оскорбительней предложения и представить не смела.

– Чего, чего? – И зарядила такую тираду! – Ах ты… занюханный!., сопляк!..Дон Жуан штрафной, мухами засиженный!..

Почти минутный, классически закрученный монолог Малининой поверг штрафников в благоговение. Несколько секунд над строем держалась придушенная тишина, потом шеренга дрогнула, всхрапнула и, сломавшись, забилась в корчах.

– Ой, братцы, не могу! Ага-га! Ну, Витек! Ну, удружил! – приседая на четвереньки, стонал Костя Баев. – Сдавай теперь свой станок мне, не нужон он тебе больше. Ну, отбрила так отбрила, черт в юбке, а не девка!

– Ниче, керя Туманыч, плюй! – колыхаясь тучной массой от сдавленного смеха, утешал цыган. – Нырнем нынче вечером к базарчику, я тебе другую кралю сблатую. Почище этой будет! Ты здорово не тушуйся!

– Не-е, у него ломота!.. Гы-гы! А у нас че? – гоготал Кусков.

Малинина невозмутимо наблюдала за задыхающимися от хохота штрафниками, милостиво пережидала.

На исхлестанного, уничтоженного насмешками Туманова было жалко смотреть.

И уже после осмотра, когда пересмешники понемногу успокоились и оставили оконфуженного парня в покое, Витька, робея, будто ненароком, как о совсем незначащем, навел у Павла справку:

– Паш, что это за сука такая, генерал, что ль, у Гитлера какой или эсэсовец?

– Кто? – не сразу сообразил Павел.

– Ну, Жуан этот самый, что Малинина давеча обзывалась.

Вид у Витьки был самый небрежный и независимый. Говоря, он крутил головой, смешно двигал большими оттопыренными ушами – наиболее примечательными во всей его внешности.

Павел прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Оказывается, из всего букета живописных эпитетов, которым его наградила ротный санинструктор, самым бранным для себя Витька посчитал непонятное имя Дон Жуан. Заподозрил, раз иностранное, то, вероятно, как-то с фашистами связано. Сопляка, пусть даже и засиженного мухами, он еще принимал, но это непонятное прозвище оскорбило предельно, тем более что и Шведов несколько раз его помянул.

– Дон Жуан-то? – призвав на помощь всю выдержку, серьезно и значительно переспросил Павел, стараясь ничем не обнаружить затаенного смеха. – Есть в литературе такой герой, испанец по происхождению. Знаменитый покоритель женских сердец, средневековый красавец-рыцарь.

Витькины уши сделали «ножницы». Он недоверчиво скосился на Павла: не разыгрывает ли? Но, встретив спокойный, утвердительный взгляд, просиял неподдельной ребяческой радостью, распрямился, будто на целую голову подрос.

– Я и сам знаю, что схож…

Торжествуя, бросился к другу Илюшину.

После осмотра всем батальоном проводили контрольные стрельбы. На стрельбах присутствовал сам комбат Балтус.

Сначала пристрелку личного оружия проводили командиры рот, штрафники наблюдали за ними со стороны. Офицеры отстрелялись неплохо, особенно командир восьмой роты старший лейтенант Дубинин, выбивший 45 очков из 50. Он последним к барьеру вышел. Спокойно, уверенно, как человек, заранее убежденный в результате, прицеливался, плавно нажимал на спусковой крючок. Ствол пистолета, точно в планшайбе укреплен, ни разу не дрогнул до выстрела.

– Хорошо стреляете, старший лейтенант, – сдержанно похвалил комбат, доставая из кобуры трофейный «вальтер».

Направившись к барьеру спорым, твердым шагом, как ходил постоянно, не доходя нескольких метров, Балтус вскинул руку и, казалось, не целясь, раз за разом выпустил в мишень все пять пуль – легко, непринужденно. Когда проверили – сорок семь очков.

– Н-да, класс! – не скрывая зависти и восхищения, сказал Махтуров, видимо, до объявления результата переживавший за комбата.

– Птицу видно по полету, – согласился с другом Павел, ощущая также благодарную гордость за своего командира, – не только на слово тверд, но и на руку тоже.

До сумерек захлебывались пулеметы, трещали на стрельбище одиночные винтовочные выстрелы. Рота за ротой выходили штрафники на огневой рубеж, решетили фанерные мишени. Комбат остался боевой подготовкой солдат в основном доволен.

Прозябнув на слякотном, пронизывающем ветру, возвращались в лагерь бегом. Сбрасывая на ходу мокрые грязные шинели, торопились к пышущим жаром печам.

Перед ужином разносили почту. Махтуров тоже получил пухлый солидный конверт – первое за время пребывания в штрафном батальоне письмо от жены. Счастливчикам уступали место у фонарей и печурок. Придвинувшись к свету, Николай, не отрываясь, читал послание. Он подолгу задерживался на отдельных строках, перечитывал их, что-то припоминая и сверяясь с памятью, читал дальше и вновь возвращался к начальным страничкам. Отложив последнюю, посидел в задумчивости, отыскал глазами Павла.

– Паш, иди сюда, – аккуратно сложив листки, протянул другу. – Прочти!

– Ну зачем, не надо! – запротестовал Павел.

– Прочти, я прошу. Тебя это тоже касается…

Павел нехотя, уступая лишь настойчивости товарища, взял в руки вырванные из ученической тетрадки листки, стал читать.

«Единственный наш, любимый!

Ты представить себе не можешь, какая у нас с Веруськой сегодня огромная радость! Пришла с работы, а в почтовом ящике – письмо. От тебя! Когда поняла, что от тебя, – сделалась как чумовая. Держу в руках конверт, вижу, что твой почерк, а вскрыть не могу. Боюсь. Мертвая вся, и пальцы не слушаются.

Ох и наревелась же я от счастья за тебя, родной наш папка, – до одури! Ты снова в армии, на свободе! Можно ли верить этому чуду? Я не смогла разобраться и понять до конца, где ты сейчас находишься. Неужели рядом? Ты чего-то недоговариваешь, утаиваешь от меня, но делаешь это, как всегда, неловко. Да и женская догадка почти всегда сильней мужской хитрости. Так надо, да, родной? Но как бы там ни было, я бесконечно благодарна судьбе за тебя, за то, что она не отвернулась от всех нас.

Родной мой! Судя по всему, тебе пришлось пережить немало всякого и еще предстоит впереди тяжкое испытание. (За что только? Неужели за то, что до войны были уж очень счастливы?!) Все эти дни думала о тебе, пыталась ставить себя на твое место. Наконец-то выполнила твое давнишнее пожелание и перечитала все, что смогла достать, о твоем кумире Ф. Э. Дзержинском. У него есть мысли, высказанные как будто специально о нас. Вот послушай, я сделала выписку: «В каких бы трудных условиях вам ни приходилось жить, не падайте духом, ибо вера в свою силу и желание жить для других – это огромная сила». Ты ведь у нас сильный, правда? И у тебя есть мы. Сделай так, чтобы выдержать, чтобы вернулась наша прежняя жизнь. Сделаешь? Умница. Ты всегда был хоть и упрямым, но понятливым и покладистым. А я только и живу мыслями о твоем возвращении, о твоей любви, мое счастье.

Да, да, мое счастье, и не хмурься, не возражай! Все равно не послушаюсь, буду говорить и писать, как на сердце лежит. Помнишь, в день нашей свадьбы я тебе сказала, что навек твоя, вся до капельки? Я нисколько не преувеличивала и с тех пор не изменилась. Такую меня и принимай. Прости за откровенность, которой, быть может, причиню тебе невольную боль: ты всегда стеснялся выражать свои чувства словами, взъерошивался и выражал видимое неудовольствие, когда это делать пыталась я. Я сознавала, конечно, что это от натуры, а не от недостатка чувств ко мне, но все-таки в глубине души огорчалась. Иногда мне так хотелось, чтобы ты взвился и закричал о любви, как от боли: «Я люблю тебя! Я люблю!..» Но ты гордый упрямец.

Я, наверное, несусветная дуреха? Да? Ну и пусть. Я все-таки женщина, ты простишь мне эту слабость. Помнишь, однажды я даже наскочила на тебя с упреками. Я тогда изучала Белинского. Помнишь: «Всякая любовь истинна и прекрасна по-своему, лишь бы только она была в сердце, а не в голове». И мне нравилось думать, что мужчина (читай ты) любит больше головой и глазами, а женщина (читай я) – сердцем и ушами (то бишь отзывчива на ласковое слово, признание).

А ты сразу полез в бутылку: «О любви сказать лишь могут руки…» И еще что-то наподобие, вроде того, что настоящая мужская любовь немногословна, что истинное чувство в словах не нуждается и проявляется через действие. Так, кажется. И мы поссорились.

Милый мой бука! Я совсем не хотела тогда обидеть. Глупая, бессердечная эгоистка! Сама не знала, чего хотела. Ведь стоило прижаться к тебе, как вся переполнялась счастьем! И дурела от этого «Я люблю! Я люблю!..». Оно рождалось под твоими руками и губами, когда ты целовал меня. Но мне, как той ненасытной старухе из сказки о Золотой рыбке, все чего-то не хватало. Боже, да был ли тогда кто счастливее меня!..

Может, глупо сейчас все это вспоминать и ни к чему, но почему-то хочется, чтобы ты об этом знал. Раньше бы не сказала, ты и меня приучил к сдержанности, но не сегодня. Ника, родной, любимый, хороший! Люблю тебя! Как хочется увидеть тебя, прижаться к тебе – крепко, крепко! Так хорошо с тобой, и так плохо без тебя! Помни об этом всегда. Что бы ни случилось, я любила и всегда буду любить тебя!

Родненький мой! Так много хочется сказать, а слов не хватает, не те все слова. Ты спрашиваешь, как мы живем? Здоровы ли? Ничего живем, помаленьку, как все. Первые дни после несчастья с тобой я, правда, спасовала, все из рук валилось, ходила как в воду опущенная, но потом поправилась. Из библиотеки перешла на работу на фабрику. Ты понимаешь почему. А Веруська у нас молодец, крепкая – в отца. Учится добросовестно, как ты наказывал. В школу, правда, без прежней охоты ходит, но про тебя почти ничего не расспрашивает. Понимает. Насупится по-махтуровски и молчит. Тебе, наверно, лучше знать, что за думы в такие минуты в душе вынашивает. Ты у нее солнышко в окошке. Пальтишко бы ей купить, из старого выросла. Назавтра просила твое письмо в школу…

Странно все-таки устроена жизнь человека. Когда ты был на фронте, я страшно трусила. Боялась, что тебя убьют. Постоянно казалось, что вот, мол, я преспокойно сижу в своей библиотеке, а тебя в этот момент уже нет в живых. Стала панически бояться стуков в дверь, почтальонов – всего, что могло принести мне весть о несчастье. Теперь ты снова в армии, а я этому, как безумная, рада.

И еще: я все время жила ожиданием. Иду с работы или отлучусь куда-нибудь ненадолго, а в голове одна мысль: «А вдруг он приехал, сидит, ждет, волнуется?» Я так, бывало, уверю себя в этом, что бегу домой сломя голову, как сумасшедшая. Прибегу, а на двери – замок. Все равно не верю: а вдруг, думаю, не дождался и пошел встречать, и мы как-нибудь дорогой разминулись. Смешно? И по ночам странно так бывало, проснусь в неясной тревоге и никак не могу больше уснуть. Жду: вот заскрипит калитка, стук в дверь – и ты заходишь Ты, ты, ты… Родной бесконечно! Я опять теперь буду тебя так ждать.

Ника, милый! Уже второй час ночи, а я никак не могу с тобой расстаться. Керосину в лампе чуть-чуть на донышке – трехдневная норма догорает. Придется торчать в очереди или сидеть в темноте. Ну и пусть. Хоть одна минуточка – а наша. Ведь ты как будто напротив за своими чертежами сидишь, а я тебя цитатами из Белинского донимаю. Помнишь, когда мы готовились к экзаменам? И когда будешь читать это письмо, я тоже рядом с тобой буду. Прости, что так много говорю о своей любви, я так боюсь ее потерять. Ужасно, милый, если это произойдет. Лучше уж умереть.

Поругай меня, родненький, за такие упаднические настроения. Поругай, а! Мне очень этого хочется. Ведь я слабая, и мне так не хватает сейчас твоей поддержки. Вся жизнь связана с тобой, и это так замечательно. Вот когда начинаешь по-настоящему понимать и ценить прошлое. В настоящем-то мы бываем зачастую непростительно беспечны и расточительны.

Чуть совсем не забыла. Ты пишешь, что у тебя появился настоящий, замечательный товарищ, что он тоже саратовец. Наверно, он очень одинок. Ты ведь так скуп на дружбу. Познакомь нас с ним, мы будем ему писать. Только смотри, сделай это как-нибудь поосторожней, не обидь – ведь ты в таких делах бываешь ужасно прямолинейным.

А письмо твое я положу к себе под подушку. Так холодно без тебя!

Поцелуй нас, милый!

Потрясенный, Павел едва дочитал письмо до конца. Говорить он не мог. Молча вернул Николаю конверт и, забравшись на нары, укрылся с головой шинелью. А Махтуров, растревоженный воспоминаниями, должно быть, не сознавая вполне, какую сумятицу чувств вызвала в душе друга исповедь его жены, прилег сбоку и, задумчиво и мягко улыбаясь, стал вспоминать о дочери:

– Я ведь сына хотел, а родилась Веруська. И знаешь, переменился, как стала подрастать, – лучше моей нет. Строгая такая, понятливая… А однажды обидел. Три годика ей было, она уж говорить у нас начинала. Трудные слова выговаривает, а фамилию свою – ну ни в какую, коверкает, и все. Я с ней и так, и сяк, и по буквам, и по слогам – ничего не помогает. Смеется – и говорит по-своему. Приду с работы, с порога спрашиваю: «Как твоя фамилия?» А она уж дожидается и радостно так мне сообщает: «Махлулая!» Чувствую, озорует, лукавит. Возьми как-то раз да и скажи с досады: «Нехорошая ты девочка, Веруська. Не любишь ты своего папу, и папа тебя любить не будет». Как она бросится ко мне, как вцепится своими ручонками в шею да как заплачет. «Неправда, папочка, миленький мой, хороший. Я тебя очень люблю. Просто у меня плохие зубки, и я никак не выговорю!» До сих пор себе простить не могу… А это уж лет пять ей было. Ну да, март на дворе стоял, подтаивало. Мне надо было над учебниками посидеть. Выпустил я ее на улицу и приказал: «Смотри в лужи не лезь, посуху и по снегу ходи». Ладно, говорит. А через час является домой, промокшая насквозь, в валенках даже вода хлюпает. Ася за голову схватилась. Что ж ты, говорю дочурке, наделала, негодница такая. Ведь ты мокрая с ног до головы! А она серьезно так смотрит на меня и отвечает: «Ну, папа, как же я буду сухой, если сегодня снег всмятку…»

Под наплывом бередящих грез о доме Махтуров весь ушел в себя, отстранился от всего, что могло вспугнуть, разрушить хрупкие, дорогие видения. Павел тоже терзался потревоженной болью.

Будто ему, а не Махтурову пришло то письмо. Лельку и только Лельку, а не неведомую Асю, видел в далекой, затерянной ночной глуши, склонившейся над листком бумаги возле вздрагивающего, притухающего огонька керосиновой лампы. Ее голосом говорили с ним строки письма. Именно такой, чистой, верной, тоскующей, казалась и жила в его воображении любимая. Ожиданием такой любви, возвышенной и преданной, был движим, когда торопился, возвратясь после долгой разлуки, к знакомому подъезду. Минувшая драма снова в подробностях ожила перед ним.

Пересекая запущенный дворовый скверик, мимолетно омрачился, не приметив на прежнем месте заветной садовой скамеечки с отломанной средней рейкой на спинке. Ее исчезновение отозвалось смутным щемлением, потому что все предметы и вещи, сопутствовавшие в прошлом святейшему таинству встреч с любимой, были сейчас исполнены для него особого смысла, и хотелось платить им за это данью признательности.

А глаза уже нетерпеливо искали скрытое разросшейся тополиной кроной знакомое филенчатое окно на втором этаже: «Дома ли?» Прибавил шаг, слыша, как громко и горячо ответило сердце на призывное стремление, как задохнулось в приливе жаркого, обволакивающего предчувствия чего-то необыкновенного и желанного, что ожидало его.

Вот и нужный подъезд с бетонной площадкой. Толкнув входную створку, очутился в душной, насыщенной кухонными парениями полутьме лестничного разворота. Теперь двенадцать ступенек наверх, поворот, еще шестнадцать, и в глубине простенка – обитая цветной клеенкой дверь, которую неистово жаждал и за которой на целых шесть месяцев, отпущенных ему медицинской комиссией, мог расслабиться и отойти от жуткой окопной жизни.

Поднялся по ступеням и нажал кнопку звонка, стараясь унять громкий неукротимый стук сердца и уловить за дверью приближение шагов. Но не услышал. Дверь отварилась внезапно и бесшумно.

Лидия Николаевна, в неизменном своем полинявшем ситцевом халатике, заметно сдавшая, осунувшаяся, отступила на шаг от порога и, близоруко щурясь со света, всматривалась в представшего перед ней человека. Наконец признала.

– Паша? Ты?! – бескровно прошептала она и обронила бессильно руки с выскользнувшей на пол крышкой от чайника.

Он с комком в горле порывисто подступил к ней и, смущаясь вдруг прихлынувшей нежности и собственной смелости, неловко обнял ее и прижал к груди. И, кажется, назвал мамой.

– Паша!.. Живой!.. Что же это? Боже ж ты мой!.. – По жалко сморщившемуся лицу Лидии Николаевны текли слезы, она говорила что-то частое, неразборчивое и прятала лицо у него на груди. Он столь же нескладно, угловато успокаивал:

– Ну что вы, Лидия Николаевна. Не надо плакать. Все хорошо… Я вернулся…

– Конечно, это хорошо… это хорошо… – всхлипывая, твердила она, словно в беспамятстве, а он уже торопился:

– Леля… Леля где?

– Леля? – Она вздрогнула и отстранилась, приподняла странно напрягшееся лицо. – Леля на работе, где ж ей еще быть…

Припоминая впоследствии эту сцену, он ясно видел испуг и растерянность, мелькнувшие в глазах Лидии Николаевны при имени дочери, и то, как она, колеблясь и мучаясь, не приглашала его войти в дом, стоя у порога. Скинув с плеч вещмешок, он сам неуклюже протиснулся в прихожую, посчитав, что надо дать взволнованной женщине побыть одной и тогда она быстрее и легче придет в себя.

Помешкав, прошел в зал, застав в нем привычный порядок, памятный ему по полуторагодичной давности. Тот же самодельный столик под клеенкой в окружении трех разномастных стульев и с будильником посередине, плетеная коричневая этажерка с книгами в углу, а на стенке – незатейливый коврик ручной работы, «баб-Нюрино наследие», как шутливо определяла его родословную Лелька. Единственное дополнение и изменение – плотная светомаскировочная занавесь на окне.

Мельком, осматриваясь от стола, глянул внутрь Лелькиной комнатки и обомлел: на ее кровати, раскинувшись поверх покрывала, спал человек в нижней, нательной рубахе и синих армейских галифе. Средних лет, светловолосый, с правильными чертами лица, он отдаленно напоминал Лельку, и это определило последующий ход мыслей Павла. «Борька!» – толкнуло его. «Ну конечно, Борька!» – проникаясь изумленным возбуждением, прикидывал он, разом припоминая все, что рассказывала ему Лелька о своем старшем брате, тоже кадровом командире Красной армии. Ослепленный счастливой догадкой, совершенно упустил из виду, что его вероятный шурин – военный инженер, а не интендант, о чем свидетельствовали знаки различия на кителе, висевшем на спинке стула подле спящего.

Он еще не успел примериться к своим соображениям, как спящий, почувствовав, вероятно, присутствие постороннего, обеспокоенно завозился, открыл глаза. Взгляды их встретились. Секунду они смотрели друг на друга с напряженным ожиданием, как застигнутые врасплох люди, взаимно озадаченные и силящиеся прозреть, что им следует ждать для себя – хорошего или плохого – вслед за прояснением ситуации. Потом незнакомец резко сбросил ноги на пол и стал сидя обуваться, не выказав внешне признаков беспокойства.

И эта его бесстрастность подкупила и спровоцировала Павла на обидную промашку. Окончательно поверив, что перед ним брат любимой, он в избытке чувств шагнул в комнату, стиснул его за плечи.

– Слушай, Борис!.. Вот здорово! Ни за что не думал еще и тебя дома застать. И Лидия Николаевна ничего не сказала. Недаром говорят, что удача, как и беда, не ходит в одиночку. – Засуетившись, он выскочил обратно в зал, подхватил вещмешок, стал выкладывать припасы на стол. – Такое дело надо отметить… Сейчас мы и за знакомство, и за родство предстоящее! И так на целый год опоздали!..

– Ошибаешься, капитан. Виктором меня зовут, а не Борисом. Виктором, да еще и Андреевичем, – с хмельным вызовом поправил незнакомец, появляясь за спиной у Павла, и, пристегнув к поясу кобуру, не задерживаясь, прошел дальше. – Извини, сполоснуться со сна требуется.

Павлу стало не по себе. Неужели имя Лелькиного брата перепутал? Тьфу ты черт. А он, видно, с характером – обиделся. Да нет, что за чушь такая – Борис он, точно. Ни о каком Викторе и речи не было. А может, контузия подводит или другой это кто из родственников, не Борис? Ну и положение.

Ругая себя за непростительную суетливость – надо было сначала познакомиться, а потом бросаться с объятиями, – Павел присел на стул, решив дождаться Виктора и исчерпать недоразумение. Терпеливо выждал несколько минут. Тихо в квартире, будто затаилось все живое. И Лидия Николаевна куда-то запропастилась. Со всем изведясь от томительного ожидания, выглянул в прихожую – пусто. Прошел до кухни и умывальника – тоже никого. Лишь на плите в открытой алюминиевой кастрюльке пучилось с шипением и горело, убегая через край, забытое на огне молоко. И почему-то была распахнута настежь дверь на лестницу.

Внутри все дрогнуло и напряглось, обдало жаром, а руки и ноги враз отяжелели, точно уличил себя в низком или чрезвычайно нелепом поступке. Сознавал уже что-то, но в голове не укладывалось. Как же, только что было под рукой, и на тебе – нет. Стерег, стерег, а не усмотрел – увели, украли. Но не могли украсть, нельзя было украсть. Что он без этого? А может, все показалось и дело в другом: свалился как снег на голову, переполошил. Лидия Николаевна, наверно, к Лельке на работу побежала. На радостях и про молоко забыла, ничего удивительного…

Вернувшись к столу, присел, сцепив в задумчивости голову руками. Но вот на лестнице послышались быстрые, летящие шаги. Приблизились к двери, не задерживаясь, простучали по прихожке, устремились прямо к нему – Маша Бубнова, соседка по подъезду, раза два ходили вместе в кино. Налетела вихрем, чмокнула в щеку:

– Паша! Целый, невредимый?! Ну и слава богу. Не всем такое счастье выпадает! А о ней, суке, не думай – наплачется еще по тебе. Давай собирайся к нам, нечего тут у нее рассиживаться!..

Маша, не давая ему опомниться, решительно, напористо собирала со стола и складывала в вещмешок его консервы, колбасу, хлеб. А он не понимал – о чем это она? Послушно кивал головой и глупо улыбался…

Работы и учения отменены. Штрафной батальон выведен на просеку и построен поротно, в одну линию, вдоль ограды лагеря. Все ждут прибытия представителей командования. Но причина общего построения вроде ясна: пришел час отправки на фронт.

Ждать приходится долго. Майор Балтус, свежевыбритый и торжественно-осанистый, появляется перед строем в сопровождении необычно многочисленной группы командиров. Вся свита, за исключением двоих – майора интендантской службы и капитана-военврача, которые следовали за комбатом неотступно, остановилась поодаль, на границе вырубки, а Балтус стремительно прошагал к центру восьми ротных прямоугольников.

Как и предполагалось, началась обычная предотправочная процедура. Двигаясь вдоль строя первой роты, незнакомый капитан в длиннополой кавалерийской шинели и кубанке с красным верхом задавал штрафникам односложные, стандартные вопросы: все ли вещевое довольствие получено и есть ли другие жалобы и претензии. Удовлетворившись ответом, шел дальше.

Когда дошел до второй роты, произошла заминка: кто-то из штрафников пожаловался на проносившиеся подошвы. Его поддержали недовольным гудом еще несколько голосов. Кусков для наглядности выставил на всеобщее обозрение ногу в разбитом ботинке с выглядывавшей из него портянкой.

На помощь капитану подоспел майор-интендант, стали о чем-то вполголоса совещаться. Вмешался комбат: «Заменить!» Подгоняемые властным, повелительным взглядом хозяйственники из обозно-вещевого снабжения кинулись исполнять его приказ.

Следом за капитаном пошли штабные писари, уточнявшие списочные составы рот, и военврач – весьма колоритная гражданская личность в овчинном полушубке, солдатской шапке-ушанке, но при холеной интеллигентской бородке и щегольских усиках. С саквояжем в руках, исполненный величия и достоинства, он степенно шествовал вдоль строя, придирчиво всматривался в штрафников. Наметив жертву, подступал к ней на цыпочках, смущал непривычной, чуждо звучавшей деликатностью:

– Простите! На что жалуетесь?

Штрафники ни на что не жаловались, все, как один, были здоровы. Поразительно, но непреложно: бежит от солдата хворь. Целыми днями на холоду, в слякоти, и обувь насквозь промокшая, и шинель колом смерзлась, и в воронке с ледяной водой искупался, и измотался до крайней степени, а поставь градусник – норма. Ни грипп, ни простуда не берут. Иной раз и захочется в санчасть угодить – не заболеть, отдохнуть денек, отоспаться на чистой постели, так нет: здоров как буйвол.

В заключение, после утряски всех вопросов и недоразумений, строй штрафников обходил сам комбат, сопровождаемый несколькими офицерами, из которых Павлу был знаком лишь начальник штаба батальона. Балтус, как обычно, был сдержан, непроницаем. Замечаний никаких не делал, но для себя брал на заметку всякую мелочь. Изредка он останавливался, бросал одну-единственную фразу:

– Вопросы ко мне есть?

Вопросов не было, и комбат следовал дальше.

По пятам за ним шли начальник штаба и сутулившийся невысокий офицер с отсутствующим, безразличным видом. Может, и не задержался бы на нем взгляд, если бы не кусочек тоненького ошкуренного прутика, который он машинально вертел в пальцах правой руки, знакомо раскатывая его, как карандаш. «Начальник особого отдела», – догадался Павел, отмечая для себя его внешность.

Закончив обход, Балтус вернулся к середине строя, выждал некоторое время, собираясь с мыслями, затем обратился к солдатам с короткой напутственной речью. Говорил скупо, раздельно, как отдавал приказ.

– Штрафники! В трудное для себя время Родина очень гуманно отнеслась к совершенным вами ошибкам и преступлениям. Она готова простить каждого, кто искренне раскаивается в содеянном и полон стремления искупить вину кровью. Вам предоставляются все возможности, чтобы воспользоваться этим правом. Родина дает вам все, что полагается солдату, ее защитнику, а ждет и требует одного – оправдания доверия в предстоящих боях с фашистами. Только пролитая на поле брани кровь освободит вас от позора и дальнейших обязательств штрафника. Поймите это. Правда, верно и то, что командованию батальона предоставлено право снимать судимость и с тех, кто проявит в бою исключительное мужество и геройство, но не будет при этом ранен. И я этим правом буду пользоваться, но… – комбат возвысил голос, и штрафники обратились в слух, – это в исключительных случаях. Кроме того, среди вас обязательно есть и такие, кто считает свою вину не столь большой, чтобы рисковать за нее жизнью. Хочу уточнить: они глубоко заблуждаются. Положение о двух смертях, о которых мне приходилось уже говорить, распространяется на всех одинаково.

В пору всеобщей опасности нет разделения на большую и малую вину – есть единый для всех гражданский долг! Хоть и по разным причинам и в разной степени, но вы пренебрегли им, изменив тем самым общей цели, – общий за это и единый спрос. Прошу усвоить эту мысль поосновательней, ибо в дальнейшем вряд ли нам представится возможность для повторной беседы на эту тему.

Штрафники! Получен приказ командования об отправке нашего отдельного штрафного батальона на фронт. Выражаю уверенность, что в вашем лице Родина и наша армия получат хорошую боеспособную часть. Оружие мы получим по прибытии к месту назначения. У меня все. Готовьтесь к отправке!

…На фронт! Возбужденные, взбудораженные, штрафники толклись в проходах, собирали и укладывали немудреные солдатские пожитки в «сидора» и вещмешки, распределяли выданный в дорогу сухой паек. Кое-кто торопился черкнуть и отправить домой коротенькую весточку. Брились.

На душе у большинства было светло и приподнято, как в Чистый понедельник.

Майор Балтус нервничал. Откинувшись на спинку стула, с заметным усилием сдерживал бурлившее раздражение, поминутно отвлекался, вспыхивая в споре с воображаемым собеседником под действием приходящих на ум новых, еще более убедительных доводов, выстукивал нервную дробь на крышке стола. Оправдались его худшие предположения: батальону предстояла отправка с неукомплектованным штатом командиров рот.

Чехарда с командирами рот, отсутствие командиров взводов вызывали у него возражения с самого начала, и он неоднократно высказывал свое несогласие в соответствующих инстанциях, доказывал, что неразбериха с кадрами офицеров усложняет и без того непростую обстановку в батальоне. Но его неизменно уверяли, что волноваться не стоит, со временем все образуется и штатное расписание будет заполнено.

Но вопреки заверениям поступивший приказ на отправку уведомлял, что прибытие командиров рот в батальон следует ожидать по пути его следования на фронт, а на должности командиров взводов предписывалось срочным порядком назначить лиц из числа самих штрафников. Абсурдность действий, вынуждавших его делать впопыхах то, что требовало обстоятельности и продуманности, представлялась Балтусу недопустимой несуразностью и служила поводом его неутихающего раздражения.

Кроме него, в кабинете за массивным столом, заваленным папками с личными делами штрафников, находился еще один человек – начальник особого отдела Давыдов, приглашенный комбатом для обсуждения и утверждения кандидатур на должности командиров взводов. Задачей Давыдова было предлагать людей, сообщать необходимые анкетные данные и свои короткие обоснования, а Балтус, исходя из изложенного, либо соглашался: «В приказ!» – либо просил уточнить какие-то детали.

Кончив говорить и видя, что комбат в очередной раз погрузился в свои размышления, Давыдов исподволь наблюдал за ним, не мешая и не обнаруживая нетерпения.

– Все? – вернувшись к разговору с ним, спросил Балтус.

– С первым все.

– Пошли дальше.

– Командиром второго взвода второй роты рекомендую Колычева. – Давыдов потянулся к стопке папок, отыскал нужную и, открыв, стал читать: – Колычев Павел Константинович, год рождения одна тысяча девятьсот восемнадцатый, гвардии капитан. На фронте с первого дня. Был награжден орденом Красного Знамени и медалью «За отвагу». Два внеочередных присвоения воинского звания. Последнее получил, уже находясь в госпитале. Был членом ВКП(б) с июля 1941 года.

– Что у него? – прервав начальника особого отдела, быстро спросил Балтус. Спросил больше по привычке, от желания скорее покончить с этим вопросом, потому что кандидатура сомнений у него не вызывала.

Давыдов помедлил с ответом:

– Групповая драка с применением оружия на почве ревности.

Балтус поджал губы, брезгливо поморщился.

– Н-да!.. Ну а личные ваши впечатления?

– Самые благоприятные, – подтверждая вздохом сожаления столь досадное несоответствие, продолжал Давыдов. – Характера независимого, бескомпромиссного. Решителен. В роте создал вокруг себя здоровое ядро, пользуется авторитетом. Люди за ним тянутся. Ну и фронтовая аттестация соответствующая. С этих точек зрения вполне надежен. Пожалуй, излишне горяч, в том смысле, что может действовать напролом, не взвесив предварительно последствий…

– Это не он там с ворьем расправлялся?

– Он. О драке, кстати, умолчал.

– Колычев, Колычев? – Балтус напряг память, помял подбородок, пытаясь представить облик того, о ком шла речь: – Среднего роста, плотный, темноволосый. Глаза и лоб умные. Особенно лоб – высокий, крупно лепленный. Хрящеватый, слегка раздвоенный на кончике нос…

– Выглядит значительно старше своих лет, – подхватывая, закончил Давыдов.

Балтус задумался, поддавшись влиянию странного, влекущего ощущения. Теперь, когда он вспомнил и отчетливо представил облик человека, который при встречах всегда виновато отводил глаза, в нем вдруг ожил и заговорил, поднявшись из глубин подсознания, необъяснимый, но настойчивый и давно зародившийся интерес к нему. Так бывало, когда в поле зрения попадали неординарные, своеобразные личности и у него проявлялось обостренное чутье на взаимную предрасположенность, предопределенность будущих отношений, которые неизбежно поведут к тому, что судьбы этих людей станут ему небезразличны и он примет в них деятельное участие. Подсознание в таких случаях его не обманывало.

– Что-то у него не того… – вслух с сомнением произнес Балтус, приглашая Давыдова разделить или оспорить возникшее предположение. – Год на фронте, два повышения в звании, награды… Налицо все качества неглупого, далекого от неуравновешенности человека, если не сказать больше. И вдруг – мелодрама! А, Петр Андреевич? Что-то плохо совмещается, не находишь?

– Признаться, и у меня на этот счет были сомнения. Люди склада Колычева менее всего подвержены неразумной злобе. Он скорее из тех, кто из гордости и ложного сострадания возьмет на себя часть чужого груза. По принципу: пусть лучше мне будет хуже. Но… – Давыдов развел руками, – пути господни, говорят, неисповедимы. Откровенно говоря, жаль парня: боевой толковый офицер, а так переломал себе жизнь из-за какой-то нестоящей девки. Ведь если даже повезет уйти из штрафного, все равно с таким клеймом в армии потом не оставят.

Балтус в знак согласия раздумчиво покивал головой.

– Надо бы мне с ним познакомиться поближе… Однако, Петр Андреевич, отвлеклись мы с вами. Кто там следующий?

До станции добрались вместе с опускающимися сумерками. Издали разглядели в тупике состав теплушек с вкрапленным в середину пассажирским вагоном.

Пока месили проселочную грязь – разогрелись, взмокли. От шинелей валил пар. Пульман же дохнул ледником.

– Бр-р! – зябко поежился неприхотливый Костя Баев. – Видать, с севера в нашем купированном холод везли.

– Не боись, братва! – подбодрил усмешливый возглас Кускова. – Глянь, сколько дров и соломы на платформе навалено. Налетай!

Проявив завидную расторопность, стали устанавливать железные печурки, таскать дрова и солому, заделывать щели в стенах вагона. Вскоре под руками мастерового Сикирина затрепетал чахлый и чадный, но приветный огонек коптюхи. Баев, Муратов и Дроздов разожгли печурки. Стало веселее. Замерцали робкие огоньки и в соседних теплушках.

Сложнее обстояло дело с размещением. Нары хоть и двухъярусные, но вместить роту численностью в сто двадцать с лишним человек, конечно, не могли. Пришлось некоторым, к большому неудовольствию, располагаться на полу. Заняли весь проход, ногой ступить негде стало.

Понемногу разобрались, перестали ворчать и выяснять отношения. Совсем было уж настроились на обычный предсонный треп, когда в проеме двери возникло несколько человеческих теней. По нарам метнулся тонкий луч карманного фонарика.

– Колычев! – окликнула одна из теней голосом комбата.

Павел торопливо выбрался в проход, вытянулся по стойке «смирно»: «Я!»

Луч света уперся ему в лицо.

– Будете исполнять обязанности командира второго взвода. Старшим в вагоне – тоже вы. Назначьте дневальных, печи топить всю ночь. Следить за порядком! Утром явитесь за приказом к начальнику штаба. Ясно?

– Так точно, гражданин майор!

– Выполняйте!

Комбат с сопровождающими лицами проследовал к соседнему вагону, а Павел, ошеломленный, все стоял посреди прохода и не смел, отказывался верить своему негаданному назначению. Старшим в вагоне – куда ни шло. Это понятно. У комбата безвыходное положение: должен же кто-то за порядок в пути следования отвечать. Но командир взвода?! Мысли путались.

Штрафники, не меньше его пораженные крутым поворотом событий, ждали дальнейшего. Уняв волнение, Павел громко вызвал:

– Добровольцы дневалить есть?

– Я!.. Я!.. – разом отозвались Сикирин и Баев.

– Мы! – Дроздов за двоих с Муратовым.

– И я тоже, – пробурчал Салов.

– Отлично! Приступайте к обязанностям!

Задвинули дверь, закопошились. Проследив за исполнением, Павел протиснулся на свое место между Махтуровым и Бачунским. Он окончательно успокоился, посчитав свое производство во взводные временным. Комбат ведь сказал «будете исполнять» – пока, значит. По прибытии на место пришлют лейтенанта, и делу конец.

Махтуров отмолчался, а Бачунский не утерпел.

– Ну и как теперь величать себя прикажешь – гражданином взводным или Павлом по старой памяти? – осведомился он.

– Да брось ты! Какой там, к черту, гражданин взводный – калиф на час! – отмахнулся Павел.

– Ну-ну! – притворно посочувствовал Бачунский. – Выходит, и для штрафбата верно: дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут…

– Яковенко! Слышь, соловей днепровский, спел бы что для души, а? – попросил чей-то голос.

– Какой петь – дыхнуть нельзя! – возмутился другой. Но на него зацыкали, зашипели.

– Вань, будь другом, уважь общество!

– Украинскую, Вань, про черные очи!

Приподнялись на нарах, потеснились, создавая простор вокруг певца. Уступая настойчивым просьбам, Яковенко было запел, но вскоре расстроенно смолк, оборвав песню на полуслове: получалось чересчур уныло и безысходно.

Точила Яковенко неотступно черная хмарь. И виной тому была тоскливая боль по семье, которая находилась в оккупации и о судьбе которой известий не имелось. Непередаваемо подавленным и одиноким он выглядел, когда в роту приходил письмоносец. А сегодня в особенности. И сколько ни упрашивали потом – петь Иван отказался наотрез. Да и настроение у остальных тоже переменилось. Лишь Туманова это мало затронуло.

– Слышь, Андрей, как думаешь, смогет наш Ванюшка за Утесова спеть или не смогет? – допытывался он у Кускова.

– А че не сможет? Запросто! – уверял Кусков. – Талант у него. Если захочет, и Козловскому не уступит…

Повинуясь безотчетному желанию, Павел поднялся, осторожно спустился в проход и, переступая через дремавших солдат, пробрался к печурке, около которой о чем-то мирно беседовали Сикирин и Салов. Походя обратил внимание на подсвеченное отблесками огня лицо Карзубого, который, прикрыв веки, наблюдал за Яффой, занятым склейкой самодельных карт.

Выбрав поленце потолще, присел к открытой топке. Салов предупредительно, но без угодливости протянул неизменную пачку «Красной звезды». Помедлив, Павел взял папиросу. Цыган несмело, с оглядками, но верно пробирался к тому новому, манящему и тревожному, что мерещилось впереди его мятущейся душе. Почти совсем отошел от компании блатняков, стал держаться ближе к Сикирину, находя в нем молчаливое понимание и одобрение. Глядя на Сикирина, даже умываться по утрам приучился, хотя раньше и полотенца в руки не брал. Все эти перемены не ускользнули от пристрастного внимания, с которым следил за ним Павел.

– Ложился бы отдыхать, Константиныч, управимся, чай… – по-свойски заметил Сикирин. Он считал для себя более удобным обращаться к Павлу, величая его одним отчеством.

– Успею еще бока отлежать.

Салов прозрачно хмыкнул.

– Боится он, – снисходительно пояснил Сикирину, – вдруг все заснут, а я тебя по башке поленом – в дверь да под откос. Думаешь, он поверил, что я дневалить по охоте вызвался? Данила не малахольный – понимает! А и молодец у нас гражданин взводный – умный! – щурясь в упор на Павла, откровенно насмехался цыган.

Яффа, прислушивавшийся к его словам, вдруг отложил недоклеенные карты, утер рукавом сбегавшую по подбородку слюну, ощерился:

– Ты че светишься, морда лошадиная?! В придурки лагерные подался? Смотри, допрыгаешься – замочим, и пикнуть не успеешь!

На Салова угроза Яффы не подействовала, он даже головы в его сторону не повернул, а Сикирин неожиданно вскипел.

– Перестань каркать, гадина клятая! Кончилось ваше царствие людей жизни лишать, как бы своей не лишился! – Плюнув в сердцах на железный печной бок, он указал пальцем на зашипевшее место. – Из тебя такой же пшик может получиться.

– Заткнись, дешевка! – Тело уголовника напряглось, готовое к броску, глаза злобно заблестели. Потянувшись к куче дров, он выхватил увесистую суковатую палку.

Но в руке Сикирина в тот же миг появилась раскаленная кочерга.

– Не сметь! – решительно и властно гаркнул Павел, вскакивая и становясь на пути Яффы. – Рядовой Василевич! Предупреждаю, скрывать не стану – будешь наказан по всей строгости дисциплинарного порядка.

– А пошел ты… начальничек! Боюсь я твоей гауптвахты! И тебя тоже! Расхрипатился!..

– Я командир взвода и старший вагона, мой приказ – для тебя закон. Что скажу – то и сделаешь!

– А мне все равно, кто ты есть. Плевать я хотел на твои указки. Своим вон указывай, чтоб не совались куда не надо. А к блатнякам не лезь. – Огрызаясь, Яффа, однако, сдавал назад, поближе к Карзубому, и там присел.

Взбешенный наглостью уголовника, Павел задохнулся, ущемленный вдобавок еще и сознанием того, что, дав увлечь себя сварой, лишь выказал свою слабость, держался совсем не по-командирски. Не утешала и поддержка голосов, заворчавших со всех сторон на Яффу. Досадуя, вернулся к огню, успев заметить, что все уголовники неподалеку от двери расположились и не особенно склочничали, как обычно, за лучшие места на нарах. Случайно ли цыган паясничал?..

Шло время. И снова, как в ночь прибытия на станцию, мыкался по путям трудяга маневровый, звучали рожки стрелочников, перекликались голоса. Наконец состав дернулся и, набирая ход, простучал по стрелкам.

Поехали.

Эшелон идет без остановок. Угнетаемые бездельем, штрафники торчат у раскрытой двери или отлеживаются, дымят самосадом. На верхних нарах, прямо над Павлом, – возня, хохот. Собрав вокруг себя тесный кружок, Кусков тешит друзей своими байками, в основном, конечно, про баб. Знает их Андрей чертову уйму, готов рассказывать часами – только попроси.

Костя Баев – ни с кем не спутаешь! – давится козлиным смешком, никак продыхнуть не может.

– Ну так вот, – прорывается сквозь смех голос Кускова, – вертаются с фронту два друга и ну своих жен с ходу пытать, как, мол, жить-поживали, мужнину честь берегли…

Щекотливые ситуации Кусков под восторг слушателей подает представлением в лицах, при этом безбожно привирает голосом и манерами, но не в ущерб впечатлениям своих зрителей.

Баев, кажется, совсем задавился смехом.

– Вот так-то, друг Туманыч, мотай на ус! – поучает рассказчик. – Красивых в жены выбирать надоть, хоть с прибытком в доме будешь. Кумекаешь? А ты к Малининой, к белобрысой этой, подваливать надумал. Да она тебе и лапши на уши навешает, и без сапог оставит!

– Дак я че, жениться, что ль, на ней… Сказанешь тоже! – полыценно отнекивался Туманов.

На одном из разъездов, пока дожидались встречного эшелона, вдоль состава пробежал солдат-почтальон с газетами и забросил в каждую теплушку по нескольку экземпляров «Правды», «Красной звезды» и саратовского «Коммуниста». Газетами необходимо было распорядиться старшему, но Павел проглядел момент, и они пошли нарасхват. Возникла давка.

Завладев газетой, один из штрафников – Покровский – тут же свернул ее трубочкой и под шумок сунул под шинель – на раскурку. Но другие увидели, подняли крик. А уголовникам только того и надо: за собой шкод не замечают, в порядке вещей, но за остальными зорко следят, чуть что – первые горлохваты и поборники справедливости.

– Ага-а! Стащил, гад! Бей его! – торжествующе взвыл Тихарь, с воплями набрасываясь сзади на Покровского.

Получив тычок в шею, Покровский отлетел к противоположной стороне, а там на него налетел Башкан, опрокинул на пол. И уже вдвоем на распростертого с остервенением накинулись.

– Не сметь! Разойдись! По местам! – Расталкивая штрафников, Павел бросился к дерущимся, поймал Тихаря за отворот шинели и отбросил на кучу дров. Махтуров и Бачунский тем временем навалились на Башкана.

– Назад! По местам! – свирепо осаживая попрыгавших в проход штрафников, рявкнул Павел, хватая одновременно за грудки поднимавшегося Тихаря и притягивая его грудь в грудь.

– Пусти, гад! Ему можно, да? Пусть не хапает, фраер! По-честному надо! – опаляя ненавистью, хрипел в лицо Тихарь, но не вырывался.

Сзади на всякий случай изготовился к броску Шведов. Павел разжал руки.

– Хватит! – И Покровскому, размазывавшему кровь по лицу: – И ты тоже – смотри у меня!

Сделал знак, чтобы расходились по местам. Успокаиваясь, наблюдал, как штрафники, подчиняясь приказу, нехотя забирались опять на нары.

– Газеты сдать!

Круглый Рушечкин услужливо покатился по проходу, собрал стопку газет.

Водворив порядок, Павел развернул «Правду»:

– Слушать всем. От Советского информбюро…

Вопреки ожиданию сводка оказалась предельно сухой и лаконичной. После недавнего сообщения о взятии Харькова предполагали услышать известия об успешном развитии наступления на Полтаву и Сумы, но о том не упоминалось. Говорилось лишь о возросшем ожесточении боев. На других фронтах изменение обстановки носило местное значение. Самая горячая точка – Воронежский фронт.

Закончив читать, Павел взглянул на число. Номер газеты был свежий.

– Стало быть, недалеко нам ехать, – деловито прикинул Костя Баев, определяя наиболее вероятное место назначения штрафного батальона.

У него тотчас нашлись горячие сторонники и противники.

– Не скажи. Где наступают, там и без нас обойдутся. А вот где припекает – отсюда не видно. Куда нас еще завернут – бабушка надвое сказала.

– Кто сказал, что не видать? Распрекрасно даже видно, и гадать нечего – под Харьков кинут…

Доморощенных стратегов в каждом подразделении хватает. И тут тоже – схватились, заспорили.

Призвав крикунов к порядку, Павел перешел к чтению «Красной звезды». Таким образом, сменяясь попеременно, зачитали все три газеты – от названий до адресов редакций. Интересовало все. Под впечатлением сообщений о подготовке к севу, о перевыполнении планов по выпуску вооружения вспоминали о родных краях, семьях, предполагали, кто и чем сейчас занят, как работает. Жизнь тыла и фронта неразрывно перекликалась с думами, тревогами и надеждами вчерашних рабочих и колхозников, надевших солдатские шинели. Комментировали содержание газетных полос всяк по-своему.

В «Коммунисте» попалась заметка об успешном ходе ремонта тракторов в Сосновской МТС. Дроздов и Муратов переполошились:

– Это ж наша МТС! О нас пропечатано!..

Выпросили газету, каждую строчку раз по пять перечитали.

– Мой «СТЗ» на стану в колхозе остался, Дуське Фроловой, поди, передали, – сокрушенно припомнил Дроздов, – и че с ним делать будет, дуреха, – ума не приложу. Не петрит ведь ни бельмеса. А в нем бы только кольца поменять да перетяжки вовремя делай – весну-то и отпахал бы…

– Можа, инвалид какой с фронту подвернется, – высказал догадку Муратов, но и сам, верно, не очень на нее полагался.

Сикирину родной завод припомнился.

– Ты со мною не спорь! – напирал он на Туманова. – Говорю тебе, про нас в «Правде» прописали – значит, слушай. Н-ский авиационный на 156 процентов план выполнил. Наш это завод, точно. У нас знаешь какие мастера? Во! – показал он большой палец. – Я сам двадцать три года у станка простоял. Всей твоей жизни не хватит…

– Наш – ваш! Сто пятьдесят шесть процентов! – непонятно на что озлясь, поднялся Бачунский. – Фронту самолеты нужны, а он за картошкой трубачил, мастер хваленый…

Сикирин обиженно крякнул, но возражать не стал. Пойми, какая муха этого Бачунского укусила: то молчит, слова не добьешься, то к каждому пустяку цепляется, поедом ест.

У Павла свои заботы: распоряжение комбата до сих пор не выполнил. Надо было сбегать в штабной вагон, пока встречного дожидались, – забыл. Теперь мучился.

Махтуров, сосредоточенно молчавший рядом, пошевелился:

– Как тебе сегодняшняя оперативка?

– А что? – схитрил Павел, догадываясь, какие думы обуревали товарища. Еще когда зачитывал сообщение об обстановке под Харьковом, насторожился. Не понравилась она ему.

– Брось, не финти! – недовольно нахмурился Николай, не поверив в его простодушие. – На немецкое контрнаступление смахивает эта ожесточенность боев под Харьковом. Не находишь?

– Судя по формулировке – похоже.

– Неужели после Сталинграда очухались, гады, и опять наступать начнут?

– Поживем – увидим, – уклончиво отозвался Павел. Ему, как и Махтурову, не хотелось верить, что после победы под Сталинградом инициатива сможет перейти к противнику.

Колышлей, Сердобск позади остались. А поезд все шел и шел. Всякий раз, минуя станции, сбавлял ход, но не останавливался. Вагон мерно покачивало. Железная крыша прогрелась под солнцем, добавила духоты.

Витька Туманов с полчаса сбоку примащивался. Физиономия постная, виноватая. И так приляжет, и эдак, и носом многозначительно пошмыгает, а Павел все не замечает.

– Паш!

– Чего тебе?

– Напиши письмо, а…

– Какое еще письмо? Зачем?

– Ну, мамке моей письмо… что на фронт еду.

– С какой стати я его писать должен? Твоя мать – ты и пиши. Шкодничать – так ты мастер, находишь время. А письмо дядя за тебя должен…

– Дак я это… Ты потише!.. – зашептал Витька. – Я только печатными умею, и то плохо. Напишу – мать и соседям, и в сельсовет понесет – без толку. Не разберут… А Кусок со Шведовым засмеют…

– Ну балбес! – непритворно изумился Павел. – Не ходил в школу, что ли?

– Ходил. Только я это… в третий не перешел. – Витька подвигал ушами, смущенно потупился. – Напиши, а! Мол, жив, здоров и едет громить фашистских гадов. Ну, приветы там разные. Только про штрафной не надо. А то еще пойдет показывать…

– Ладно, неуч, не учи. – Павел потянулся к вещмешку за бумагой и карандашом. – Как мать-то зовут?

Витька просиял, заторопился:

– Пелагеей Тимофеевной, – пристроился рядом, заглядывая через плечо.

Поименовав под диктовку всех родственников, коим Витька, как водится, пожелал такого же доброго здравия, в котором пребывал сам, Павел сообщил, что солдат Туманов находится на хорошем счету у командования и в предстоящих боях с фашистами, несомненно, проявит себя геройски. Не забыл поблагодарить мать за хорошее воспитание сына-бойца и для солидности подписался официально: исполняющий обязанности командира взвода П. Колычев. «Исполняющий обязанности», по его представлению, должно было прозвучать для малограмотной женщины особо значимо и весомо.

Проставил на треугольнике обратный адрес, протянул Туманову:

– Визируй давай!

– Чего-чего?

– Роспись свою министерскую, говорю, ставь.

– A-а! Это я щас…

– Должок за тобой.

Витька не понял.

– Матери я написал, что солдат ты – хоть к ордену представляй. Не ради красного словца написал. Понятно?

Сообразив, Витька заморгал преданно и благодарно:

– Я за тебя, Паш… Куда хошь… Если че – ты это… Ты тогда сам меня…

– Ладно, ладно. Иди уж… Дон Жуан штрафной.

Проводив Туманова, потянулся, намереваясь прилечь, и замер. Слух уловил матерщинную перебранку. Матерились в противоположном углу. Один, сиплый и незнакомый, голос над остальными взвивался. Дело подвигалось явно к скандалу. Павел поспешил на шум.

Добравшись, разглядел знакомые лица. В полном составе уголовники: тут и Карзубый, и Тихарь, и Башкан с Яффой, и Семерик с Борей Рыжим. Кружком расселись, а спиной к проходу – чужой штрафник, не из второй роты. Он-то больше всех и разоряется. Руками с картами размахивает, слюной брызжет. Против него на разостланной шинели – Тихарь. Ноги под себя поджал, набычился, глаз с колоды не спускает. Разгоряченный, даже ушанку, которую, по обыкновению, нахлобучивал на самые брови, чтобы прикрыть родимое пятно, с головы смахнул.

Остальные за игрой наблюдают. Не вмешиваются.

– Ну что, босяки, идут они за два куска? – потрясая парой поношенных хромовых сапог, кричал незнакомый солдат.

Тихарь презрительно кривил губы:

– Косая! – Предупреждал: – Косая, Длинный, или совсем не играется. Не идет – дрек. Гроши на кон, а кончилась мазута – и бою конец. По закону.

Тихарь подоткнул под ноги выигранную раньше кожаную тужурку, поправил высившуюся перед ним стопку смятых денег с наручными часами поверх. Его партнер по игре, рыжеватый штрафник с белесыми, словно присыпанными мукой бровями, с отчаянием швырнул сапоги на кон.

– На, гад, заметано! Хавай за полторы!

Тихарь удовлетворенно двинул бровями:

– Мечи!

Тот, кого он называл Длинным, подхватил засаленную колоду, сбросил карты. Фортуна снова была на стороне Тихаря. Сапоги перекочевали к нему за спину.

Проигравший вытряс из вещевого мешка последнее, что в нем оставалось, – пару нательного белья и шерстяные носки.

Сыграли еще раз. Тихарь невозмутимо сгреб и эту ставку. Ухмыляясь, воззрился на партнера, показывая своим видом, что играть с ним бесполезно, результат будет прежним.

Разразясь отчаянными ругательствами, белобровый штрафник в поисках денег обшарил карманы, вывернул их наизнанку.

Павла кольнуло: командир взвода, а карточной игрой загляделся. Перегнулся из-за спины белобрового, забрал колоду.

– Не в лагере, Порядников. Последний раз предупреждаю. – И обратился к незнакомому солдату: – Кто такой? Откуда?

– Ну, из третьей роты. Чего надо-то?

– Надо, чтобы ты на первой же остановке смылся отсюда и больше не показывался.

– Карты отдай сначала. Тихарь, чего он напрашивается?

При иных обстоятельствах Тихарь мог бы и в драку кинуться, спасая свой авторитет, а тут, когда все выигранные тряпки в мешок упрятал, сам повод искал игру закончить. Оттого лишь для вида рысьи глаза сузил, имитируя вспышку злобы, но с места не двинулся. Только просипел:

– Уйди лучше по-хорошему, вояка. Мы тебя не трогаем, и ты не лезь. Сами как-нибудь разберемся! – а тем временем часы и деньги по карманам распихивал.

Длинный на него уставился, за руку потянул:

– Айда до нас. Я там еще шмотье найду. Закончим.

Тихарь несговорчиво мотнул головой:

– Не идет. Тащи сюда. Не я до тебя привалился. – Павел плюнул с досады, но на рожон лезть не стал.

Все равно играть будут. Пусть лучше между себя счеты сводят, чем остальных кознями донимают.

Присев рядом с дневальным, издали наблюдал за вздорящими блатняками. А спор у них разгорелся с новой силой.

Подъезжали к крупной узловой станции Ртищево. По всем расчетам, здесь должна была меняться поездная бригада. В этом случае Павел наметил сбегать в штабной вагон за приказом, а затем – смотря по обстоятельствам. Не теряя времени, надел шинель, затянулся ремнем.

Видя его приготовления, Баев тоже забеспокоился. Прихватив вещмешок, опустился с нар, стал подсчитывать деньги. Получалось небогато.

– Салом вряд ли разживешься, а на табачишко да на картошку в аккурат хватит. Глядишь, и на коробок спичек останется, – с присущей склонностью выставлять грустное смешным резюмировал он, помышляя о базарчике, который наверняка существовал вблизи станции.

Вот наконец протяжный паровозный гудок, и состав, лязгнув буферами, замер на путях.

Спрыгнув на землю, направился скорым шагом к штатному вагону. Ближний тамбур оказался запертым на ключ. Добежав до второго, разглядел в глубине за мутными разводами на стекле лицо часового. Постучал.

– Стой! Чего надо? – послышался раздраженный оклик.

– По вызову комбата. Приказано явиться утром. – Часовой что-то пробурчал в ответ, но Павел не расслышал, что именно. Спустя минуту в тамбуре появился ладный щеголеватый сержант в форме пограничника, должно быть, начальник караула. Щелкнув замком, сержант приоткрыл дверь, окинул Павла беглым небрежным взглядом.

– К начштаба? – вяло, бесцветно полувопросил он.

– Так точно, гражданин сержант!

– Проходи.

Сопроводив Павла по коридору до нужного купе, сержант негромко постучал в неплотно притворенную дверь. Дождавшись отзыва, посторонился, пропуская Колычева вперед.

Переступив порог купе, переоборудованного под походный кабинет-спальню, для чего из него были убраны обе верхние и нижняя левая полки, Павел оказался лицом к лицу с моложавым, не старше тридцати лет капитаном, подтянутым и аккуратно расчесанным на пробор. Строгий вид капитана, сдержанность убранства купе, в котором не было ничего лишнего, кроме самого необходимого: прибранная постель, две табуретки и стопка книжек на квадратном столике, застеленном кипенной салфеткой с незатейливой вышивкой по углам, – все это создавало ощущение того особого духа и уклада, которым отличаются люди, следующие независимо от условий раз и навсегда заведенным правилам и привычкам.

– Рядовой штрафной солдат Колычев! Прибыл по распоряжению командира батальона!

Поднявшись из-за стола, начальник штаба усвоенно одернул гимнастерку, на которой поблескивал орден Красной Звезды, неожиданно мягко и приветливо улыбнулся.

– Знаю, знаю. Приказ на вас комбат еще вчера подписал. Присаживайтесь, пожалуйста. Майор хотел с вами лично побеседовать.

Переведя взгляд с дочиста отмытых полов на свои давно не чищенные сапоги, Павел в нерешительности замялся. А сообщение о предстоящем разговоре с самим Балтусом и вовсе повергло его в замешательство.

– Ничего, ничего! Проходите! – ободрил хозяин купе и представился: – Капитан Соболевский, Евгений Михайлович.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил Павел.

Он не очень-то доверял внешним проявлениям благоволения высших чинов к низшим, будучи убежден, что чаще всего этим маскируются иные цели, поэтому прошел к столику и сел на одну из предложенных табуреток, следуя форме, но не духу приглашения.

– Ну как ваша дикая орда – управляетесь? ЧП еще никаких не произошло?

– Да нет. Пока вроде все нормально.

– Нормально – в смысле для ненормальных! А? – заговорщически подмигивая ему, засмеялся Соболевский, как бы говоря: «Рассказывай, рассказывай – я-то знаю!»

Павел не обиделся, шутку принял:

– Можно и так…

– Простите! – Оборвав смех, Соболевский направился к двери, приоткрыл ее пошире. – Присыпало меня, знаете, в траншее – не могу в закрытом помещении, давит.

– Знакомая вещь, – сочувственно отозвался Павел. Бледность лица и нервный тик, борясь с которым Соболевский мученически прикрывал левый глаз, говорили, что начальник штаба – вчерашний выходец из госпитальной палаты. Павел хотел из вежливости поинтересоваться еще, где воевал и был ранен капитан, но в купе, очевидно уведомленный, вошел майор Балтус.

Всегда собранный, подтянутый, не позволявший на людях никаких послаблений, комбат на этот раз предстал перед Павлом хоть и в форме, но без ремня и – что совсем не укладывалось в сознании! – в обычных комнатных шлепанцах. Эти стоптанные тапочки так расходились с прежним устоявшимся представлением о суровом, властном командире, каким привыкли видеть и знать его штрафники, что Павел, наверное, не смог скрыть своего изумления.

– Познакомились? – буднично спросил Балтус, скользнув взглядом по Соболевскому и жестом усаживая вскочившего при его появлении Колычева. – Тогда к делу. Скажите, Колычев, как отнеслись штрафники к вашему назначению командиром взвода?

– Насколько я понимаю, вас интересует вопрос дисциплины и подчинения? – уточнил Павел, продолжая стоять и впервые осмеливаясь смотреть в лицо комбату прямо и открыто.

– Допустим, – уступчиво согласился Балтус, и Павел удовлетворенно отметил, что верно понял направление мыслей комбата. Балтус, видимо, не был уверен, что штрафная среда примет выдвиженцев из своего круга без противодействия. Ответ Колычева должен был убедить или разуверить его в своих опасениях.

– По-разному, гражданин майор, – твердо ответил Павел. – Фронтовики и те, кто не ловчит, – с пониманием. Прочим, по-моему, безразлично, кто и какой у них командир…

– Надо полагать, прочие – это уголовники и тому подобный сброд? И они приемлют лишь один довод – силу, кулак?

– Да.

– Ну что ж! – массируя пальцами жесткий подбородок, повеселел Балтус. – Вы, кажется, и этим доводом владеете неплохо. – В его колючих серо-зеленых глазах проскочила лукавинка.

Павел смутился. Он не предполагал, что о его драке с ворьем может быть известно комбату.

Балтус отбросил шутливый тон, стал серьезен:

– Что доверие оправдаете – верю. Что трудно придется – тоже предвижу. Поможем. Ошибаться будете – поправим. Но поблажек и скидок не ждите. Спрашивать жестко будем. Особенно за дисциплину. Позвольте в связи с этим один совет-напутствие. Штрафной батальон – не казацкая вольница и не лагерная зона. Всякий приказ здесь должен быть выполненным безусловно, всякое нарушение, проступок наказаны, вплоть до расстрела. Но поскольку совсем не считаться с вывихами в психике определенной части нашего контингента нельзя, постольку не будем особенно придирчивы к мерам, которые вы изберете для поддержания дисциплины. Но крайние меры только для крайних случаев, помните, что вам доверены люди. Как командир вы вправе требовать, но при этом нельзя забывать: требовательность оправданна, когда идет рука об руку с заботой и пониманием нужд солдат. – Последние слова комбат подчеркнул паузой. – Когда понимаете вы – лучше и охотнее понимают вас. Как в бою, так и вне его. Впрочем, на этот счет у меня имеется одно мудрое изречение. Сейчас я вам его зачитаю. – Достав из нагрудного кармана серую записную книжицу, отыскал нужную страничку. – Вот, специально для командиров!.. – Свел к переносице брови, стал читать резким, суровым голосом, каким говорил всегда перед строем: – «Каждый из вас должен уметь подойти к самым отсталым, самым неразвитым красноармейцам, чтобы самым понятным языком, с точки зрения человека трудящегося, объяснить положение. Помочь им в трудную минуту устранить всякое колебание. Научить их бороться с многочисленными проявлениями вялости, обмана или измены». Ленин, том тридцать девятый, страница двести сорок шестая. Это указание как будто бы для нас с вами. В штрафном батальоне, как ни в какой другой части, необходим именно такой подход к солдатам. Принимая решение, надо точно знать, что из себя представляет исполнитель, на какой ступени развитости он находится. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Думаю, что вполне, гражданин майор.

– Я тоже надеюсь. На этом можно было бы закончить, но у меня имеется к вам еще один вопрос. Скажите, Колычев, только откровенно, за что вы осуждены?

Это было как удар в солнечное сплетение, полученный в тот момент, когда его перестали опасаться и совершенно не ждали. Призвав на помощь всю выдержку, Павел лихорадочно собирался с мыслями, стараясь определить, что и до какой степени может быть известно комбату.

– Вы же знаете из личного дела, гражданин майор, – сделал он слабую попытку уйти от прямого ответа.

Попытка не удалась.

– С личным делом я, безусловно, знаком. Это верно. Но согласитесь: одно дело бумаги, а другое – живой человек. Допустим, что некоторые положения обвинительного заключения представляются мне, мягко говоря, спорными. А я хотел бы в отношении вас полной ясности.

Павел потупился.

– Гражданин майор, разрешите не отвечать на этот вопрос.

Брови Балтуса приподнялись.

– Ну что ж! Иного ответа я, собственно, и не ожидал. Было бы хуже, начни вы уверять меня в роковой судебной ошибке.

– Извините! – Павел испытывал мучительное чувство стыда и неловкости. Сам того не ведая, комбат затронул в нем самое что ни на есть больное, незажившее, что постоянно жгло, мучило его и в чем он не хотел признаться ни одному человеку, даже Махтурову.

От Балтуса не ускользнула происшедшая с ним перемена. Мгновение он колебался, взвешивая, добиваться ли ему от Павла полного признания или ограничиться достигнутым. Сказал, добрея:

– Вы плохо защищены, Колычев. Поверьте, надо перечеркнуть всю мою двадцатилетнюю службу в органах, чтобы заставить усомниться в вашей порядочности. Могу лишь предполагать, как в действительности происходили события, но абсолютно убежден, что далеко не так, как удалось вам их представить суду и следствию.

Балтус смолк, предоставляя Павлу возможность возразить, опровергнуть его умозаключения. Но это был всего-навсего акт великодушия, потому что, высказываясь, майор искоса внимательно наблюдал за Колычевым и по действию своих слов видел, что не ошибается. Павел подавленно молчал, не в силах противиться прозорливости этого во многом непостижимого для него человека.

– Вы не оспариваете?

Павел вновь не отозвался, лишь приподнял голову, немо прося уволить его от ответа.

– Я рад, что не ошибся, – продолжал удовлетворенно Балтус. – Сейчас получите на руки приказ и действуйте. Прибытие командира в вашу роту ожидается в Балашове. У меня все. Вопросы будут?

– Вопросов нет, гражданин майор.

– В таком случае – желаю успеха. Я вам верю. – Прихватив со столика какую-то книгу, Балтус вышел из купе.

– Интереснейшая личность! – кивнув вслед комбату, проговорил Соболевский, не проронивший в присутствии майора ни единого слова. – Мы знакомы едва месяц, но скажу я вам… Вы к нему не бойтесь обращаться, он только с виду такой неподступный, а вообще-то – редкой души и ума незаурядного. Я еще только краешком за что-нибудь зацеплюсь, а он уж все понял и обдумал. Заметили, как нервничал? Нет?! Еще как. Пять рот без командиров, да и вас, взводных, только-только утвердили. Все предвидеть надо, везде успеть – скиксуешься, пожалуй. Так, кажется, среди вас выражаются? – Выглянув в коридор, он подозвал сержанта, приказав принести выписку из приказа о назначении командиров взводов и отделений по второй роте.

Заполучив требуемую бумагу, пробежался глазами по машинописным строчкам.

– Ну вот, кажется, все в порядке – Акимов, Колычев, Бадаев и Курбатов. Бадаева вы должны знать, а Курбатов и Акимов переводятся из других рот. Заодно здесь и отделенные – Бачунский, Махтуров, Шведов. Устраивает?

– Вполне. Будь моя воля – тоже их бы назначил.

– Тем лучше. На этом с вами и попрощаемся. – Соболевский с видимым сожалением – дела, дела! – протянул на прощание руку. – Можете быть свободны, Колычев.

Вновь, как и после встречи с начальником особого отдела, Павел пережил сильнейшее душевное волнение. Он с восхищением и благодарностью думал о комбате, поражаясь редкой цепкости и проницательности его ума, и был не в состоянии постичь, как мог этот человек, на плечах которого тяжким бременем лежали ответственность и многочисленные обязательства по формированию штрафного батальона, как мог этот человек, буквально задавленный непроворотной массой всевозможных срочных, спешных, неотложных дел, как мог он в такой сутолочной обстановке еще и разглядеть в одном из многих соприкоснувшихся с ним штрафников то, что казалось самому Павлу запрятанным в потаенных уголках души. И чем больше раздумывал Павел над необъяснимостью этого феномена, тем сильнее проникался к комбату симпатиями. В нем исподволь вызревало убеждение, что майор Балтус один из тех редких, хоть и в несчастье встреченных людей, кто оставит заметный след в его судьбе.

Да и начальник штаба капитан Соболевский тоже, видно, человек душевный и благожелательный. Не посчитал зазорным подать руку штрафнику, хотя инструкцией этого делать не полагалось.

Заходить на базар передумал. Купил стакан махорки прямо на платформе у инвалида и повернул назад, к своему эшелону.

В вагоне никого не оказалось. Достав вещмешок, наскоро перекусил сухим пайком и, чтобы скоротать время, принялся за составление списка своего взвода.

За этим занятием и застали его вернувшиеся с базара Махтуров и Бачунский.

– Вон он, голубчик, где пришипился, а мы с ног сбились, разыскивая! – возвестил Бачунский, первым возникая в проеме двери. – Ты чего это сидишь не шевелишься?

– А что случилось?

– Он еще спрашивает! Коля! – притворно изумился Бачунский. – Ты случайно не знаешь, отчего друзья начинают глупеть и задыхаться от гордости?

– От чинов, Саша, от чинов. Все зло от них! – в тон ему завздыхал Махтуров.

– От необмытых! – внес существенную поправку Бачунский, смеясь и шельмовато подмигивая. – С вас, дорогой товарищ, причитается за назначение. Или зажать хочешь? Не выйдет!

– Обойдетесь до более подходящего случая, – отмахнулся Павел. Ему и в голову не пришло придать этой реплике сколько-нибудь серьезное значение.

– Ничего подобного! – с жаром возразил Бачунский. – До более подходящего случая еще дожить надо. Ну-ка, Коля, не стесняйся, выкладывай, что у нас там на торжественный момент припасено.

Не дожидаясь согласия Колычева, Махтуров решительно полез на нары и, развязав вещмешок, стал доставать и расставлять на импровизированном столике банки свиной тушенки, хлеб, бутылку водки.

– Да вы что, ребята, в своем уме? – встревожился Павел, видя, что дело принимает нешуточный оборот.

– Вполне, – флегматично ответил Махтуров, убеждая в серьезности своих намерений. – Порядок есть порядок. Пока никого нет, пропустим по сто граммов.

Павел недоверчиво переводил взгляд с одного на другого, словно надеясь, что все окончится шуткой. Но ожидания его были вконец развеяны Бачунским.

– Да ты друг нам или только взводный? – нахраписто подступил он, и Павел сдался.

– Ладно, черт с вами! – сказал он. – Но прежде я вам и другое решение комбата объявлю: вы оба и Шведов назначаетесь командирами отделений. Так что если с кого и причитается, то со всех одинаково.

– Брось подыгрывать! – не поверил Бачунский. Павел молча протянул ему выписку из приказа.

– Бачунский! – отыскав в списке свою фамилию, со смешанным чувством изумления и недоверия прочел тот. – Командиром первого отделения. Махтуров – командиром второго отделения. Слышь, Николай, в самом деле – на, глянь!

Перечитав строки приказа, Махтуров, не задумываясь, выгрузил из мешка все, что намеревался было оставить про запас.

– За такой приказ, братва, не грех и двойную наркомовскую норму принять.

Павел промолчал.

– Принято! – торжественно объявил Бачунский. – Заодно возблагодарим и ртищевских спекулянтов, позаботившихся о наших желудках. Хотя вся моя наличность плакала в их кошельках и платочках. Даже на махру не осталось! Ерунда! До фронта всего ничего осталось – дотянем!

– Перебьемся! По горбушке на брата старшина обеспечит, а кипяток на каждой станции бесплатный.

Разлили водку по кружкам.

– За что выпьем?

– Предлагаю за то, чтобы все хорошо у нас впереди было, чтобы снова не только гражданами, но и товарищами для всех стать.

– За дружбу!

– За дружбу! – клятвой отозвался звяк воедино сведенных кружек.

– Откровенно, ребята: рад доверию, горжусь, – признался Бачунский спустя некоторое время. – Верят, значит, что хоть и виноватые мы, но люди, были ими и остаемся. Вроде как при тифе: пока болеешь – заразный, а подлечился – опять здоровый.

– Ну, что касается здоровья, то обижаться не на кого – сами у себя его отняли, самим и возвращать, – насупленно возразил Махтуров.

– С чего ты взял, что я на кого-то обижаюсь? – задетый его укором, спросил Бачунский. – Нисколько. Я не оправдывать себя хочу. В конечном счете одинаково: живы останемся, значит, вину искупим, погибнем – тоже судимость снимут и в похоронках напишут, что пал геройской смертью за Родину. Система нехитрая. Но сам для себя я в том и другом случае честным хочу быть. Чтобы не только документы, но и совесть чистая была. Потому и не должности, а доверию рад, ответственности.

– Это ты верно заметил, – поддержал Павел, – чтобы и совесть, и документы… без скидок!

Ложка, которой он потянулся к тушенке, так в банке и застряла: снаружи послышался приближающийся многоголосый говор. По-видимому, возвращалась с базара группа штрафников.

– Шабаш, ребята! Прячь бутылку и кружки!

В вагон шумной ватагой ввалилась большая группа солдат, среди которых были Шведов и Кусков.

– Так-так! – многозначительно произнес Шведов, подозрительно оглядывая друзей и принюхиваясь к воздуху. – Значит, есть повод? – Но вдаваться в подробности предусмотрительно не стал.

– А ты бы подольше шлялся по базару! – огрызнулся Бачунский. – Собственно, с тебя тоже причитается.

– За какую провинность – если не секрет? – в обычной своей дурашливо-ироничной манере полюбопытствовал Шведов.

– За производство в отделенные!

Новость была воспринята Шведовым бесстрастно, по крайней мере внешне.

– За что же к нам такая немилость? – напуская на себя еще больше шутовской глубокомысленности, вопросил он и насмешливо пояснил: – Ведь пуще всех печалей нам барский гнев и барская любовь.

Окружающим так и осталось неясным, действительно ли безразлично отнесся он к своему назначению командиром отделения или привычно спрятал чувства за завесу напускного равнодушия и небрежения.

– Кстати, гражданин взводный, вам бы сейчас очень не помешало находиться на базаре. Там наша шатия-братия устроила такой грандиозный шухер, что для наведения порядка прибыл сам комбат во главе комендантского взвода.

– Что там творится! – перебивая Шведова, подхватил Кусков. – Вай-вай-вай!! Шум, гам и дым коромыслом. Как саранча, по базару прошлись. Сначала вроде как положено, за деньги, потом как стали хватать все что ни попадя. Настоящая грабиловка. С милицией сцепились, лейтенанта одного избили… Комбат сейчас всех разгоняет, человек двадцать арестовал и в КПЗ при вокзале посадил. Будут теперь дела. Може, из наших тоже кто попался…

Тут в голове эшелона тревожно и протяжно заревел паровозный гудок. Дело, вероятно, и впрямь принимало нешуточный оборот.

– Ну, держись теперь! – обреченно обронил сзади Баев.

У Павла от недоброго предчувствия сжалось сердце.

Минут через пять эшелон потихоньку тронулся. Со всех сторон, россыпью, перемахивая через станционную ограду, неслись к нему штрафники с мешками и свертками в руках, на ходу запрыгивая в теплушки. Машинист нарочно придерживал пары, чтобы отставшие могли догнать состав.

Мимо проплыло старинное здание вокзала, потянулись платформы и пакгаузы. Под ногами дробно простучали выходные стрелки.

Павел с тревогой огляделся вокруг, проверяя, все ли на месте. Штрафники, грудясь у двери и на нарах, возбужденно обсуждали подробности беспорядков, учиненных на ртищевском вокзале, прикидывали, сойдет или не сойдет с рук им это безобразие. Большинство склонялось к мысли, что виновным несдобровать, – комбат был в ярости. Всюду взгляд натыкался на потные разгоряченные лица, подозрительно блестевшие глаза. По вагону предвестником беды распространялся резкий сивушный дух.

Предчувствие не обмануло Павла. Не успели отъехать десятка километров, как с верхних нар мешком свалился на пол Покровский. С трудом поднялся на нетвердых ногах и, выхватив из кармана поллитровую бутылку, с перекошенным от ненависти лицом бросился на солдат:

– Расшибу сволочей!

Увернувшись от удара, Шведов коротко и сильно ткнул его в челюсть.

Вскинув руки, Покровский отлетел спиной к стене вагона, осел по ней, бессильно обвиснув, на пол и вдруг заплакал, встал на четвереньки и побито пополз под нары, что-то бессвязно бормоча и по-пьяному жалко всхлипывая, и вскоре там затих.

Все это произошло столь неожиданно и скоротечно, что никто из штрафников не успел понять причины безумного буйства Покровского.

– Че он возбух-то, ребят?

– А черт его, дурака, знает!

– Дак кривей вина он, не видите, что ли?

– Ну да? Тверезый будто садился…

– Ну дак что? Успел уже, долго, что ль? Засосал пузырь, и шары на лоб…

Шведов, похоже, испытывал неловкость и угрызения совести за то, что так безжалостно саданул хлипкого Покровского. Потирая ушибленную руку, говорил, словно оправдываясь:

– Полудохлый, тварь, а бутылкой машет. Ты знаешь, взводный, на какие деньги он дряни свекловичной нализался? Опять, собака, за старое взялся. Не хотел я говорить – белье ведь он с себя продал. Сам видел, как на базаре кальсонами тряс. Надо было отнять, а я, дурак, мимо прошел. Еще концы отдаст ненароком – отвечай тогда как за хорошего, живой он там, что ли? Эй! – Наклонившись, Шведов подергал Покровского за ногу. Тот пьяно замычал, прикрыл голову руками.

– Не трожь! – посоветовал Павел. – Проспится, ни черта ему не сделается.

Он полагал, что одним происшествием дело не ограничится, и не ошибся. Вскоре драка в углу среди уголовников вспыхнула.

– За что бьешь? – взвыл на весь вагон штрафник Таныгин, известный больше по кличке Семерик, вскакивая на ноги и намереваясь бежать. Но получил удар в живот и распластался на полу, добитый сбоку.

С кошачьим проворством метнулся к нему Тихарь и моментально сверху оказался. Вцепился обеими руками в горло и, стервенея, стал колотить его изо всех сил головой о дощатый настил.

– Брось, гад, что делаешь!

Шведов, по воле случая вновь оказавшийся к месту происшествия ближе своих друзей, подскочил к Тихарю и, схватив его за шиворот, рванул на себя, отбросил назад. Безуспешно цепляясь за стойки нар, Тихарь отлетел к стене. На мгновение блеснуло у него тонкое жало финки. Но, разглядев перед собой подоспевших Колычева и Махтурова, вовремя спохватился. Поднимаясь с колен, спрятал лезвие обратно в рукав. Все в нем дрожало от возбуждения, от ненависти, но он пересилил себя. Отряхнув пыль с ладоней, полез на верхнюю полку, уже оттуда просипел, задыхаясь от клокотавшей злобы:

– Вы, фреи чистой воды, в наши босяцкие дела лучше не суйтесь. Без вас разберемся, а то допроситесь…

– Чего допросимся? – Павел подступил вплотную к нарам, приподнялся, ступив ногой на перекладину. – Договаривай!

– Тогда узнаешь! – буркнул Тихарь, но на всякий случай отодвинулся подальше, вглубь, принялся с ожесточением ломать горбушку хлеба на разостланную тряпку.

По существу, он трухнул, и Павел укротил гнев, отступил, сознавая, что дальнейшее выяснение отношений не имеет смысла.

Посчитав инцидент исчерпанным, наверх к Тихарю молча полезли Карзубый, Яффа и Башкан. Боря Рыжий по очереди стянул с каждого сапоги, заботливо разложил портянки на просушку. Затем притащил и подал котелок с водой, сам, однако, оставаясь внизу.

Тихарь в знак благодарности швырнул ему небрежно сверху кусок горбушки. После этого уголовники приступили к трапезе. Чинно, мирно, будто и не было недавней драки.

А внизу, в проходе, валялся избитый Семерик…

В Аркадаке штрафникам готовилась встреча. Эшелон был направлен прямиком в тупик, под стволы ручных пулеметов и автоматов, которыми солдаты заградительного батальона и бойцы взвода местной комендатуры, выставленные в оцепление, упирали в проемы дверей.

– Не выходить из вагонов! Назад, живо! Всем по своим местам! – размахивая зажатым в руке пистолетом, кричал метавшийся по платформе командир заградчиков, осаживая приготовившихся было попрыгать на землю штрафников.

А из штабного вагона тем временем выгружались по тревоге автоматчики комендантского взвода. Следом по ступенькам лесенки спускались начальник особого отдела, командир комендантского взвода и дежурный по эшелону старший лейтенант Наташкин.

Взяв автоматы на изготовку, бойцы комендантского взвода двумя рукавами растекались вдоль состава, загоняли обратно тех штрафников, кто не внял предупреждению и все-таки опустился на землю.

Сбившись к дверям, штрафники с любопытством и опаской следили за тем, что произойдет дальше.

– Н-да, ехали – веселились, а приехали – прослезились, – мрачновато пошутил Махтуров, и Павел, раскаивавшийся в душе за то, что позволил уговорить на выпивку, последствия которой могли обернуться для всех троих большими неприятностями, случись что-нибудь серьезное, определил по настроению друга, что и того терзают те же мысли.

– Кое-кому, кажется, и вовсе «Слезай-приехали!» командуют, – сказал Бачунский, указывая в голову эшелона, откуда по направлению к ним двигалась группа автоматчиков во главе с незнакомым лейтенантом-танкистом. Останавливаясь поочередно около каждого вагона, лейтенант вызывал двоих-троих штрафников, которых тут же заключал под арест.

Когда процессия достигла теплушки второй роты, число арестованных превысило двадцать человек. Приблизившись к двери, лейтенант сверился со списком, выкликнул:

– Василевич, Порядников – на выход! – Собираясь, Тихарь и Яффа стали совещаться, брать или не брать выигранные тряпки. И брать, и оставлять их на попечение Карзубого и Башкана было в равной мере опасно. Наконец воровское чутье подсказало – брать. Отнимут или нет – неизвестно, а от своих компаньонов наверняка назад не получишь. – Кому приказано – выходи! Долго еще вас ждать? – начиная терять терпение, прикрикнул лейтенант.

Прихватив мешки, сначала Яффа, а за ним Тихарь торопливо спустились вниз, присоединились к арестованным.

– Давно пора их к порядку призвать! Сволочи!

– Еще бы вон тех двоих не мешало за компанию с ними отправить! Тоже хороши штучки!.. – раздались возгласы.

Препроводив арестованных в пустовавший до той поры вагон-гауптвахту, лейтенант собственноручно навесил на дверные скобы массивный амбарный замок. По обе стороны теплушки заняли посты автоматчики-охранники.

Следуя обратно, бойцы, подгоняемые лейтенантом, задвигали тяжелые двери теплушек и для верности закручивали их проволокой.

– Так-то оно лучше. Не хотели по-человечески – повезут как скотов! – резюмировал Махтуров. – Безопасней и спокойней будет.

Под лязг опустившихся защелок Башкан, кривляясь, попытался было затянуть блатную ухарскую песенку, но сорвался на крик:

– Эй, урки, этапчиком запахло! Куда гонют-та? Можа, и на Бакинский порт повернут! На Колыму, в края полные!

– Повернут, повернут. Если на фронте уцелеешь, то обязательно тебя, гада, опять туда отвезут, не беспокойся. Никуда те края от тебя не денутся, – успокоил его Бачунский.

Башкан как-то сразу скис, да и остальные дружки и прихлебатели присмирели. Не огрызались в ответ, как обычно.

Павел решил, что настал выгодный момент укрепить командирский авторитет.

– Халявин!

– Чего? – после продолжительной паузы нехотя отозвался Карзубый.

– Не «чего», а «я». Пора наконец усвоить. Живо сюда!

Думал, не подчинится приказу Карзубый, настраивал себя на то, что, возможно, придется проявить твердость. Но Халявин, похоже, нутром почувствовал его настрой. Спустился с нар, вразвалку подошел к Павлу: «Чего надо?»

– Возьмешь веник и подметешь проход, чтобы ни одной соринки в щелях не осталось. До утра будешь дневалить у печки, в завтрак тебя Сидорчук сменит. Повтори приказание.

Карзубый побелел: ему, вору в законе, на глазах у целой роты махать веником? Слыханное ли дело! Но неглупый он был, чтобы не понять тайного умысла взводного, и потому пойти наперекор не решился. Глядя вкось, буркнул под НОС:

– Ладно, чего повторять-то…

Отошел к печке, вроде бы за веником, но едва Павел отвернулся, как уселся на дровишках перед топкой, а подметать Борю Рыжего заставил.

Павел вспыхнул, но подавил гнев: для начала с Карзубого было достаточно и этого. Но ровным, спокойным тоном приказал порубить дрова помельче и сложить поленницей. Сам стоял рядом, дожидаясь исполнения приказа.

Очнувшись, застонал от боли Таныгин. Приподнялся, ощупал распухший нос и разбитый затылок, пошатываясь, побрел к бачку с водой, стал смывать с лица ссохшуюся коркой кровь.

– Красиво тебя дружки разукрасили – лучше некуда. От долгов теперь можно не скрываться – все равно никто не признает, – с издевкой заметил Бачунский. – Только зря тебя, наверно, спасали, холуя воровского. Небось опять половой тряпкой им под ноги стелиться будешь?

Таныгин, не отвечая, молча умылся, молча забрал с нар свой вещмешок и перекинул его поближе к Туманову с Илюшиным. Те потеснились, освобождая ему место рядом с собой. Примостившись подле, Таныгин страдальчески поморщился и затих, смежив веки. Потом Семерик, встрепенувшись, хрипло выдавил:

– Думаете, вор я, как они? Ошибаетесь. Спросите, почему за них держался? Так сдуру поверил, что они настоящие товарищи. Думал, с ними не пропадешь. Один другого в беде всегда поддерживают. А теперь сами глаза мне открыли. Выучили дальше некуда, больше не лопухнусь. Ведь за что он меня бил, гад? Думал, я деньги его притырил. Он, когда Длинного в меченые карты обыграл, меня на толчок послал, шмотки продать. Я кожан один только толкнул, и то еле-еле взяли за полторы тысячи, а он за горло схватил. Спрашивает, сколько себе припрятал. А я стакан махры и то себе не купил.

Туманов и Илюшин отчужденно молчали, должно быть не очень доверяя Семерику, хотя по-человечески ему и сочувствовали. А Павел, размыслив, решил, что не простит Тихарь своей «шестерке» попытки найти защиту у «фреев», не простит и непременно отомстит, хотя бы для того только, чтобы другие из-под влияния не уходили. Надо было поддержать парня на первых порах.

Утром прибыли в Балашов. Солдаты комендантского взвода разнесли по теплушкам сухой паек и бачки с кипятком. Из вагонов никого не выпускали. Обещанное пополнение офицеров в батальон здесь не поступило.

Перед вечером эшелон утомительно долго стоял на каком-то безымянном разъездике, а с наступлением темноты втянулся на пути воронежской станции Лиски.

Забегали по платформе офицеры из военной комендатуры, заметались по щелям вагонов светлячки карманных фонариков. Топоча сапогами, кинулись вдоль состава солдаты комендантского взвода, загремели дверными задвижками.

Штрафники взялись за «сидора» и вещмешки.

– Ну, братцы, прибыли!..

В вязком ночном небе бродили грузные, бомбовозные гулы авиационных моторов, неистовствовали зенитные батареи.

Подгоняемые резкими, требовательными окриками «Быстрей! Живей!», штрафники взвод за взводом торопились перебраться через разбомбленные пути на пристанционную площадь. Держа ориентир на различимый остов водонапорной башни, карабкались по бесформенным грудам опрокинутых, вздыбленных цистерн и площадок, спешили как могли. Но нервозное приказное «Быстрей! Живей!» настигало их всюду, где обозначалась малейшая заминка.

На площади впопыхах строились колоннами поротно и пропадали в лабиринтах мертвых пустых улиц, стремясь скорее выбраться за окраину, подальше от опасности.

– Подтянись! Не отставать!

Кляня непроглядную темь и распутицу, месили густую воронежскую грязь до позднего рассвета. Как ни спешили, но отдалились от станции не более чем на полтора десятка километров. С восходом солнца спустились в залесенную балку: комбат разрешил пятнадцатиминутный привал. Наскоро перекусили, пересчитали людей и снова в путь.

Шли весь день, сделав в пути всего одну непродолжительную остановку – на обед. Ночью дали пятичасовой отдых, и опять многокилометровый изнурительный марш. Несмотря на то что шли налегке, без оружия и прочего солдатского снаряжения, стали выдыхаться. Многие постирали ноги, набили спины вещмешками.

Двигались по следам недавних ожесточенных боев, среди голых, истерзанных гусеницами полей, бесконечных воронок и жутких пепелищ на месте человеческого жилья. Ни сел, ни хуторов – все разрушено, сожжено, обращено в холодные печальные руины, серевшие островками изрытвленного затвердевшего снега, державшегося еще кое-где в теневых впадинах.

За год войны в окопах Колычев попривык и притерпелся ко всему, из чего складываются фронтовые будни, многое из того, что стало обыденным, повседневным, перестал замечать и воспринимать остро. Теперь это казалось странным, но никогда прежде страшные картины разрушений не вызывали в нем столько смятенных чувств. Там, на передовой, в пылу боев, сердце у него, конечно, заходилось от жалости и сострадания при виде жертв и разрушений, но тогда, вначале, трудно, невозможно было вообразить, какие масштабы примет несчастье, помыслы преимущественно направлялись к тому, чтобы выстоять, победить, и этой великой, святой цели подчинялось все. Любая цена казалась необходимой, несомненной. Но какова она в реальных измерениях? Раздумья на этот счет отодвигались вглубь, на неопределенное время.

Но сейчас, пожалуй, впервые с такой обнаженностью представились ему неохватные размеры бедствий и разорения на всей обширной оккупированной территории. Сколько же неимоверных усилий потребуется в действительности от каждого, чтобы возродить к жизни искалеченное и порушенное. И хотя по обочинам дороги громоздилось столько разбитой вражеской техники, сколько ему видеть нигде не приходилось, Павел не мог избавиться от невеселых своих размышлений.

Угнетало и другое. От встречных раненых, добиравшихся в тыл своим ходом, стало известно, что обстановка под Харьковом угрожающе обострилась. Город вновь сдан фашистам, и они, развивая успех, настойчиво рвутся к Белгороду и Волчанску. Бои якобы ведутся уже по берегам Северского Донца. От таких известий на душе становилось муторно.

Но той же дорогой, которой двигалась колонна штрафного батальона, густым, непрерывным потоком шла к фронту мощная боевая техника: танки, артиллерия, накрытые чехлами грозные установки реактивных минометов – «катюши». Обгоняя, с натугой ползли по раскисшей, изрытой воронками дороге автомашины с пехотой и различными грузами в кузовах. Низко над головами, курсом на запад, тянулись эскадрильи штурмовиков. Над ними чертили небо быстрокрылые истребители. И у солдат, ощущавших свою причастность к этой силе, вопреки вестям с передовой крепла уверенность.

На исходе дня колонна свернула с большака на заброшенный лесной проселок. Затеплилась надежда на близкий конец пути. Даже такие физически крепкие и выносливые штрафники, как Салов и Кусков, шли на пределе сил, а остальные, кто послабее, вроде почерневшего, натужно сипящего Петренко, вымотались вконец в ожидании спасительной команды «Стой!». И когда она действительно раздалась, многие без сил повалились на землю.

– Командирам рот развести людей по землянкам и явиться с докладом в штаб! – вслед за первой передали вторую команду комбата.

Подоспевшие квартирьеры повели подразделения штрафников к жилью. Батальон достиг своеобразного перевалочного пункта. В чахлом мелколесье и кустарниках по обе стороны дороги прятались рубленые служебные бараки и добротные солдатские землянки. До недавнего времени в этом месте стояла войсковая часть, ушедшая с боями вперед. Оставшиеся после нее помещения использовались для размещения на дневки и ночевки подтягивавшихся к фронту подразделений.

Взводу Колычева досталась просторная ухоженная землянка, сухая и теплая. Предшественники в ней останавливались запасливые и хозяйственные. Сена на нары в достатке натаскано. Дрова заготовлены и порядком сложены. Даже березовая кора на растопку возле печки лежала.

– С понятием мужики были, – оглядев все это хозяйство, отметил Костя Баев и опустился на корточки перед топкой.

Едва добравшись до нар, штрафники обессиленно валились навзничь, как были, в мокрых грязных сапогах и шинелях, какое-то время приходили в себя.

Шведов, однако, и тут остался верен своей натуре. Прежде чем лечь, громко объявил с порога:

– Внимание! Передаю последние известия! Отделенный Шведов принимает горизонтальное положение и просит его без особой нужды не беспокоить. Обращаться разрешаю только в случае прибытия пшенно-супового довольствия. Рядовой Кусков! Временно принимаешь команду на себя. Обеспечить полный порядок и тишину. Повторите приказание!

– Есть обеспечить порядок и тревогу по случаю ужина.

А часа через два, отдохнув и подкрепившись горячим ужином по усиленной раскладке, повеселели, задымили махрой. Ударились в воспоминания и разговоры, которые обычно заводятся в солдатской среде в минуты покоя и сытости.

Блаженно потягиваясь, Муратов захватил в горсть пук лежалого, но душистого сена, растер на ладони. Толкнул радостно в бок Дроздова:

– Глянь-ка, колхоз напоминает – духовитое. Бывалычи, пошлет бригадир за кормами, намечешь мажару. Апосля дня три от тебя такой запах идет. С полынкой. Богато у нас ее в степу…

– Ну и че? – недовольно отозвался Дроздов.

– Богато ее, говорю, дома-то… – с тоскливиной повторил Муратов, теряясь от равнодушия друга.

– Ну и че?

Ваня Яковенко, заинтересовавшись, тоже разнотравья набрал, отделил от пожухлой массы полевой цветок, поднес к носу:

– Смотри-ка, прошлогодний, а весной пахнет!

– Вот и я говорю! – обрадованно встрепенулся Муратов.

– Эх-хо-хо-хо-хо-о!.. – заглушая всех, протяжно и сладострастно вздохнул Кусков. – Еще б хотя по одной бабе на отделение комбат расстарался, и я б здесь до победы воевать согласился.

– А кто против?

– Известно, воевать так воевать – пиши в обоз!

– А и зачем на отделение? – послышался задиристый голос цыгана. – Ты засыпай скорей. Глядишь, на полное брюхо какая-никакая и приснится. На всю ночь твоя!

– Точно, братва! – подхватил Туманов. – Тушите свет!

Все заржали, а Костя Баев, переждав, деловито посоветовал:

– Слышь-ка, взводный, пока не поздно, прикажи этим бугаям на ночь брюки-то снять. Или пусть пуговицы расстегнут от греха подальше.

– Это для чего? – подыграл Павел.

– Дак, боюсь, несчастный случай приключиться могет, – невозмутимо продолжал Костя, – коль дойдет у них дело до баб – гляди, пуговицы с ширинок срываться начнут. Хорошо, если в потолок, а не дай бог стрельнет какая Туману в лоб. Что тогда? Это ж форменная контузия произойдет. Не дотянет пацан до передовой! – под взметнувшийся хохот заключил он.

– Зато комбат ему справку под печатями спроворит, как он на защите родины пострадал!

– Ага, жди! Сказано – кровью оправдаться можно. А у него не контузия даже будет, а конфузия!..

– Прикажи, взводный, прикажи! – катаясь в приступе смеха по нарам, просил Бачунский. – Салову и Кускову!

И пошло и поехало.

Среди ночи Павел проснулся от толкнувшегося под сердце холодка, прянул глазами на то место, где Василевич с Порядниковым на ночлег устраивались. Никуда не делись, здесь они, голубчики, и Халявин, конечно, рядышком. Разделись до нательных рубах и сапоги с ботинками сушиться выставили. После гауптвахты, отбытой Тихарем и Яффой, прыти у блатняков поубавилось, даже материться и огрызаться стали меньше. Тем не менее Павла не покидала подозрительность: не в овечью ли шкуру рядятся волки? Или приближение фронта с неизбежной развязкой так примиряюще на них действует?

Сразу после утренней проверки Колычева срочно потребовали в штаб. Вызов к начальству всегда сопряжен для подчиненных больше с тревожными, нежели с приятными ожиданиями, а если к тому же знаешь за собой грех – вовсе неуютно на душе становится. Подозвал Махтурова:

– Составь строевку и выдели наряд на кухню. Меня в штаб вызывают. В общем, смотри тут…

– Ладно, сделаю… – хмуро пообещал тот.

Оба избегали смотреть в лицо друг другу, потому что связывали вызов в штаб с выпивкой в вагоне. И как Павел ни старался придать мыслям иное направление, они упорно возвращались к тому, что болело.

Около штабного барака привычно пробежался пальцами по пуговицам, одернул шинель и, приготовившись к худшему, толкнул входную дверь.

Дежурный офицер рапорта слушать не стал. Не отрываясь от каких-то бумаг, красноречиво ткнул пальцем через плечо в одну из раскрытых дверей, показывая, чтобы поторапливался. Еще из коридора увидел Павел за столом фигуру начальника особого отдела, в задумчивости перекатывавшего в пальцах карандаш. При дневном свете лицо его казалось землистым, нездоровым, но глаза смотрели из-под широкой дуги бровей приветливо, как доброму знакомому.

Жестом попросил закрыть за собой дверь и указал на стул. Неторопливо достал пачку папирос, подвинул на край стола ближе к Павлу. Характерным движением сбросил карандаш в приоткрытый ящик стола.

– Ну как, освоились с новой должностью? Какие трудности?

Спросил с теплотой и участием. От сердца отлегло. Павел почувствовал себя раскованно, свободно. Неожиданно для себя самого стал подробно рассказывать, что произошло в дороге, что продолжало смущать и настораживать. Выложил все без утайки, как на духу.

Собеседник, подымливая папиросой, слушал не перебивая и вроде бы безучастно. Но каждый раз, когда в рассказе Павла проскакивала примечательная, видимо, неизвестная ему деталь, приподнимал брови.

– Н-да! – задумчиво произнес он после некоторого молчания. – Так как по-вашему, способны Василевич или Порядников на дезертирство?

Вопрос требовал категоричного, однозначного ответа. У Павла его не было. С одной стороны, считал, что хоть и мерзкие типы Карзубый с Тихарем и Яффой, но все же не настолько, чтобы стать предателями. Хотя, с другой стороны, гарантировать этого не мог.

– Вряд ли, – поколебавшись, предположил он. – Если б думали сбежать, то лучшего случая, чем при выгрузке на станции, не найти. Не пытались ведь.

Начальник особого отдела рассеял его заблуждение. Сказал, скорее отвечая собственным мыслям, чем возражая Павлу:

– Ни один из них не пойдет в отрыв тогда, когда от них этого больше всего ждут. В этом отношении они психологи тонкие. – Помолчал, что-то выверяя, подвел черту: – Но если и попытаются, далеко отсюда не уйдут. Есть кому за ними присмотреть. Сегодня мне интересней, что вы о других сказать сможете.

– Ну, Махтуров, Шведов, Бачунский, Кусков, Баев, Сикирин – мужики крепкие, вне всяких сомнений. За них могу поручиться, как за самого себя. Туманов, Илюшин, Яковенко – ребята молодые, но тоже надежные. Что касается остальных… Рушечкин – негодяй, но до какой степени, судить пока затрудняюсь. Кабакин – слизняк, мразь. Покровский – алкоголик, за сто грамм все, что угодно, заложит…

Лицо собеседника вдруг стало чужим и холодным.

– Жестко ты, Колычев, людей судишь – жестко и примитивно. Мудрые утверждают, что друзей и недругов надо оценивать равной мерой. И чтобы быть объективным, следует соблюдать две вещи: во-первых, не спешить судить других, а во-вторых, не поддаваться эмоциям и предвзятости. Пьяница Покровский, конечно, симпатий и сочувствий не вызывает. С точки зрения чисто нравственной – личность аморальная, падшая. Но чем лучше Кусков, пользующийся у вас неограниченным доверием? Ведь Покровский хоть и алкоголик, но в прошлом неплохой солдат, был награжден медалью «За отвагу». Будучи раненным, вытащил с поля боя командира роты. А Кусков – дезертир! Кстати, уверен, что не один Покровский белье с себя продал, найдутся еще ему подобные. Так где же логика?

– Кускова в дезертиры привели не убеждения, а неразумность, безрассудство. А это, как я понимаю, не столько вина, сколько беда человека! – запальчиво возразил Павел.

– Мне бы вашу уверенность! – хмыкнул начальник особого отдела. – Но увы! Не встречал еще такого негодяя, который бы не сознавал своей подлой сути и не пытался скрыть ее. Почему вы, собственно, так уверены, что Кусков не из тех, кто ловко прикидывается и водит нас за нос? На чем основывается ваше убеждение, что, добравшись до передовой, он не побежит на ту сторону с поднятыми руками?

Считать Кускова потенциальным предателем Павлу было обидно и неприятно, но возразить он не решился, потому что все его доводы и впрямь основывались лишь на интуиции.

– Я намеренно утрирую ситуацию, – пришел ему на помощь начальник особого отдела, видимо, развивая вслух давно занимавшие его мысли, – но исключить такую возможность не имею права. В основе жестокости, утверждал Маркс, лежит трусость. Поэтому мне проще понимать и предугадывать истоки и мотивы побуждений уголовников – они, так сказать, явны. Но Кусков… Не отрицаю, может быть, вина его от собственной глупости. А если это мишура, прикрытие?

– Этого невозможно не почувствовать, когда спишь бок о бок и делишь одну закрутку, – хмуро вставил Павел.

– К сожалению, возможно. Иначе наша встреча с вами не имела бы смысла. Кстати, каково общее настроение людей, что говорят в связи с неблагоприятной переменой на нашем фронте? Болтун из маловеров и паникеров сейчас для нас страшнее врага.

– Хоть и разные у нас люди во взводе, но правильно понимают – не сорок первый сейчас, – убежденно сказал Павел.

Было заметно, что начальник особого отдела принял его заверение сдержанно. Вероятно, собственные его представления на этот счет не были столь определенны.

– Вы, я убеждаюсь, человек достаточно твердых воззрений – это неплохо для любого дела. Но все-таки советую не слишком доверяться интуиции и быть осмотрительней. Ну а в случае чего, не бойтесь… не бойтесь быть откровенным. Лучше перестраховаться, чем наоборот. А мы сумеем разобраться во всем объективно…

«Не зря человек кабинет занимает, сразу школа чувствуется», – подумалось Павлу, когда он возвращался назад.

Землянка встретила его потревоженным шумом. Оказывается, за время его отсутствия во взводе побывал почтальон – пришли долгожданные весточки из дому. Счастливо улыбавшийся, раскрасневшийся Бачунский показывал Махтурову и Шведову вложенную в письмо фотографию. Протянул и Павлу. На карточке была снята девушка лет двадцати пяти с неулыбчивым, но не строгим, а скорее грустящим лицом, в летной форме. На обратной стороне надпись, сделанная химическим карандашом: «Береги себя и для меня».

– Летчица?

– Ага! – с гордостью подтвердил Бачунский. – Аэроклуб окончила, сейчас в женском авиаполку на «У-2» летает. С характером дивчина. Я ведь после суда перестал ей писать, подумал, тюремщик, не стою. Сама, гляди, через ребят материн адрес достала, пишет, что все равно ждать будет.

Бачунский переживал нескрываемую, неподдельную радость. Видимо, хоть и перестал писать любимой, но не верил, что распадется их связь, надеялся. И теперь весь лучился от гордости за свою избранницу, за то, что не обманула она его вымученных ожиданий, оказалась верной ему.

Порадовавшись за товарища, Павел сослался на занятость и поспешил выскользнуть из землянки, чтобы избежать нежелательных расспросов или очередного приглашения Махтурова почитать письмо от жены. Как назло, тот, кого меньше всего в такую минуту видеть бы хотел, под руку подвернулся – Рушечкин. Расплылся навстречу в приторной, противной улыбке:

– Вы, командир взвода, кажется, в штабе были? Случайно не узнали, когда нас на передовую погонят?

Как резануло слух это слово «погонят». Но Павел подавил вспышку неприязни, ответил хоть и грубовато, но сдержанно:

– Гоняют, Рушечкин, скот, а мы люди. Я, например, сам на передовую бегом готов бежать. И другие того же хотят, кто человеком себя считает.

Рушечкин последнее его замечание пропустил мимо ушей. Выждав ради приличия, не скажет ли взводный что еще, вздохнул с притворной озабоченностью:

– По-разному судимость-то снимается, Павел Константинович. Может статься, что в первом же бою пуля между глаз застрянет – тоже судимости как не бывало. Ну-с, так вот. А у меня больная жена и двое детей дома остались. Им не снятая судимость нужна, а я – Рушечкин, живой и невредимый.

– Даже трус? – поддел Павел, думая отпугнуть Рушечкина и оградить себя от последующих его излияний. Но Рушечкин вроде не заметил его язвительной колкости.

– Это все лирика, Павел Константинович! А проза жизни в другом. Ну на что, посуди сам, я или, к примеру, ты мертвый, хоть и герой, своей семье нужен? Может, кусок хлеба лишний им с того света послать сможешь? Не пошлешь! А кусок им нужней, чем мое геройство…

– Как эта твоя философия называется, знаешь? – недобро поинтересовался Павел, крайне удивленный фамильярностью обращения Рушечкина, особо разительной при тех натянутых отношениях, которые между ними существовали. Он ожидал смутить, остеречь собеседника, но Рушечкин и на этот раз выказал заметную стойкость и глухоту к его предостережению.

– К чему это, Колычев? Мы же живые люди! Как ни тасуй понятия, а болит-то у всех одинаково.

– Болит-то у всех одинаково! – приходя в тихое бешенство от того, что Рушечкин хотел уличить его в двуличии, подхватил Павел. – Только совесть свою потеряли не все.

– А за что подыхать? За центнер муки и сотню банок тушенки? Жить я хочу! И не скрываю этого!.. Может быть, не столько для себя, сколько ради детей. Кому они без меня нужны?

– Может, для их спасения руки поднимешь да на ту сторону в бою перебежишь?

– Демагогия, Колычев, не провоцируй! К фрицам не побегу, не беспокойся. Советский я человек. Но подыхать за здорово живешь – не хочу!

– Советский?! – задохнулся от возмущения Павел. – Прилипала ты советская! Советская власть тебе нужна только до тех пор, пока в ней можно устраивать свое хапужное благополучие. И рисковать за нее своей шкурой ты, конечно, не хочешь.

Теперь, когда забрала были подняты, Павлу не хватало выдержки его противника. Горячась и досадуя, что неспособен собой управлять, он весь дрожал от возбуждения. Рушечкин же, напротив, оставался внешне неколебим.

– А кому охота?

Это уж было слишком, но, как ни странно, подействовало на Павла отрезвляюще.

– Однажды я предупреждал тебя, Рушечкин: держись от меня подальше. Предупреждаю в последний раз, иначе будешь отстаивать свою философию в другом месте, – не желая дальше продолжать спор, Павел круто повернулся и зашагал опять в землянку.

А вслед слышалось недоуменное:

– И чего не понравилось? Только и сказал вслух, что другие про себя думают. Сам такой же. Не правда, что ли? А в бой все равно всех погонят. Все там будем.

Ища уединения, Павел ушел в глубь леса и, выбрав укромное местечко, прилег под кустом на пригретую солнцем, приметно парящую землю. Впервые за многие дни у него было так легко и умиротворенно на душе.

Вторые сутки жили штрафники как на отдыхе: ни занятий, ни работ, и питание по полной фронтовой норме. Единственная забота – наколоть и натаскать дров в землянку. С чьей-то легкой руки поналепили из хлебного мякиша шахматные фигурки и шашечные кружочки, расчертили на кусочках фанеры черно-белые поля и, обнаружив внезапный, прямо-таки ребяческий пыл, азартно сражались за самодельными досками или с не меньшей страстью болели, следя за ходом поединков.

Вскоре выявились свои чемпионы и авторитеты. Лучшим шахматистом, несколько неожиданно для Павла, имевшего второй разряд, оказался Костя Баев. Выиграть у него никому не удалось. Уже по дебюту, после десятидвенадцати ходов Костя неизменно получал либо лучшую позицию, либо материальный перевес.

Проиграв ему в первый раз, Павел захотел немедленного реванша, посчитав в запальчивости свою неудачу случайной. Ему, как взводному, сделали исключение, дали попытку отыграться. Но и вторая партия, хоть и отличалась большим напряжением и упорством, закончилась с тем же результатом. Ущемленное самолюбие бунтовало, не хотело мириться с проигрышем. Павел заикнулся было о новой игре, но ему дружно прокричали: «На мусор, взводный! Нечестно!» – и он вынужден был покориться.

– А может, вдвоем попробуем? – великодушно предложил Махтуров, занимая его место за доской.

Но Павел его предложения не принял. Скрывая неловкость, пошутил натянуто:

– Бесполезно. С ним только уголовникам сражаться – у них что ни ход, то мат.

– Это точно, – довольно подтвердил польщенный победитель. – Но и ты, взводный, не очень прибедняйся, кумекаешь недурно. Попотеть с тобой приходится.

Штрафная биография у Баева одна из распространенных: самовольная отлучка. После второго ранения был выписан в запасный полк, а до дома – всего ничего, каких-то две с половиной сотни верст. Ну и махнул, рассчитывая заглянуть на часок и обернуться за сутки. Родня встретила, как водится в деревнях, бабьими причитаниями и самогоном. Загулял, отпустил тормоза. Несколько дней пролетели в хмельной одури, а потом пришло горькое похмелье.

– И скажи ты, какое дело! – недоумевая, кручинился Костя. – Знал ведь, что закатают на всю катушку, а удержу не было. День просрочил, а там уж все равно стало, пока не приехали и не заарестовали…

С учетом молодости и ранений получил штрафной батальон.

«Однако выиграть я у него должен! Только не надо горячиться и спешить!» – думал Павел. Он лежал на спине, закинув руки под голову, и, обозревая мысленно обе проигранные партии, все еще переживал допущенные промахи.

Забывшись, начал было разморенно подремывать, но тут до слуха донесся шум приближающихся шагов. Кто-то невидимый, продираясь напрямик через кустарник, шел прямо на него. «Несет же нелегкая! – с неудовольствием подумал Павел. – Другого места найти не мог!» Он быстро поднялся на ноги и, уклоняясь от встречи, подался в сторону. Но не прилег снова, как намеревался, под солнышком, а, пройдя несколько десятков метров, повернул назад, поддаваясь безотчетному чувству.

Выйдя бесшумно на край полянки, увидел стоявшего к нему спиной немолодого солдата, в котором тотчас признал Петренко. Собрался было его окликнуть, но тут подумал: зачем его сюда принесло, молчуна?

Не подозревая, что за ним наблюдают, Петренко отстегнул ремень, распахнул свободнее шинель и неловко, по-стариковски, опустился на колени. Нашарив что-то в грудном кармане, долго держал перед собой, рассматривал. Потом стал старательно и любовно пристраивать к стволу березки, под которой сидел. Приладив, оперся руками в колени, безвольно поник и замер, как перед иконой, в горестной неудобной позе.

Зайдя крадучись сбоку, Павел рассмотрел, что Петренко беззвучно плакал. Крупные медленные слезы, набухая в ресницах, скатывались по его худым щетинистым щекам, каплями свисали с подбородка. Он не чувствовал и не утирал их. Будто застигнутый приступом внезапной нестерпимой боли, конвульсивно сглатывал и коротко, просипленно стонал.

Перед ним – Павел теперь находился в нескольких шагах и отчетливо видел это – прилаженная к стволу стояла слегка выцветшая, видимо снятая со стены, старая семейная фотография, на которой были сняты сам Петренко, в надетой по случаю расшитой, праздничной рубахе, его жена, простоволосая и тонколикая молодайка, и трое детей – двое мальчиков и девочка. Давясь подступившими рыданиями, Петренко скорбно и безысходно раскачивался над ней, как над покойником, и оседал все ниже и ниже, пока наконец не повалился лицом вниз и не взвыл по-бабьи в голос, жутко и безумно.

– За что же так-то, господи?! Тося, родная! Слышишь ли?.. Что же я наделал-то, изверг! Нет мне прощенья… нет! Тося, как жить-то теперь? А?! Не простят ведь меня дети-то, а, Тося? Нужен им такой отец!.. В детдом их теперь отвезли… Отнял у них мать, отнял!.. Не могу! Ирод проклятый!.. Не хочу!! Не хочу больше!

Тося! Может, и мне к тебе лучше? Что же ты, Тося, не могла потерпеть? Ведь не убитый я еще был… У-уу! Ну что же ты молчишь, ответь хоть слово! Прости, слышишь! Прости ты меня заради господа! Больно-то ведь как было! Не помнил, что творил!.. Тося-а! Прими, слышишь, прими! Сам я себя порешу! Сам!..

Вскочив, Петренко подхватил валявшийся на земле ремень и, перекинув его через сук, стал неслушающимися, неверными пальцами закреплять петлю.

– Петренко, не сметь!

Набежав сбоку, Павел с разгона ткнул его руками в плечо, опрокинул наземь. Силясь привстать, Петренко, как бы борясь с наваждением, пьяно, оторопело мотал головой, таращил бессмысленные, полные смертной тоски глаза. Похоже, он был невменяем, не признавал Колычева и не осознавал до конца происходящего.

Павел с силой тряхнул его за отворот шинели:

– Ты что, Сидорыч, спятил?

Петренко, всхрапнув простреленной грудью, с неожиданной яростью и проворством вскинулся на голос, ткнул Павла кулаком в лицо. Защищаясь, Павел опять сшиб его с ног, навалился сверху.

– Уйди, гад! Все равно мне теперь!.. Слышишь?! Убил я ее, изверг!.. Всех убил… и себя убью! Пусти!.. Слышишь! – придушенно хрипел Петренко, сопротивляясь изо всех сил.

Но Павел, захватив руки, накрепко припечатал его к земле и держал до тех пор, пока он, исчерпав всю злобную страсть, не обмяк и не затих совсем.

Постепенно из обрывочных выкриков-всхлипов у Павла сложилось представление о трагедии, разыгравшейся в семье Петренко. Вернувшись из госпиталя домой, он застал у жены инвалида, ставшего ей новым мужем.

Может, и перенес бы он свое горе иначе, если бы новоявленный родитель не принуждал детей называть его отцом, наказывая за непокорность. Как услышал об этом Петренко от сынишки, чуть не тронулся рассудком. А напившись, взъярился и, не помня себя от захлестнувшей ненависти, застрелил и жену, и инвалида того. В результате сам в штрафбате, жена на кладбище, а дети в детдоме. Вот и носил в себе непомерную тяжесть, пока предел не наступил.

– Закуривайте, товарищи! – Нашарив в кармане пачку «Беломорканала», старший лейтенант Суркевич с торопливостью спохватившегося человека обнес ею каждого из присутствующих.

«Товарищи», прихватив по папиросе, украдкой многозначительно переглянулись. «Что сие значит?» – немо вопросил Павел у сидевшего напротив комвзвода-три, бывшего командира батареи Акимова. «Я же говорю – чудик! Чего с него взять», – также глазами, в которых прыгали усмешинки, ответил тот. А нервный, порывистый и нетерпимый комвзвода-четыре Глеб Курбатов, прозванный штрафниками за глаза Глебкой-капитаном, презрительно поджал сухие губы, уставился на старшего лейтенанта с нескрываемым насмешливым пренебрежением: «Ну-ну! Посмотрим, что дальше будет!»

Настраиваясь на разговор, Суркевич достал из планшетки потрепанный блокнот и, постукивая по нему кончиком карандаша, в свою очередь прошелся изучающим взглядом по лицам взводных, словно прикидывая, с кого удобнее начинать знакомство.

Ни час назад, когда Суркевич впервые предстал перед ним в качестве командира роты, ни сейчас, когда он, обойдя после построения землянки штрафников, пригласил к себе командиров взводов, чтобы познакомиться с ними поближе, Павел не мог привыкнуть к мысли, что этот маленький, по-мальчишечьи щуплый и сутулый старший лейтенант в несоразмерно длинной шинели и тонких интеллигентских очках на птичьем лице – его новый ротный. Весь его несуразный, потешный, а на фоне штрафного батальона и вовсе чужеродный облик настолько расходился со сложившимися представлениями Павла о командирах, что он был не в силах побороть в себе чувства разочарования.

Кашлянув, Суркевич наконец заговорил, настраиваясь на установление доверительных контактов:

– Представляться второй раз не вижу необходимости. Фамилию, надеюсь, запомнили – старший лейтенант Суркевич. Военная моя специальность – артиллерист. Ни взаимодействовать со штрафными подразделениями, ни тем более командовать ими мне не приходилось. Но так как это делать предстоит, то я хотел бы начать со знакомства с вами. Насколько я понимаю, вы все в прошлом офицеры?

Акимов и Колычев согласно кивнули.

– В таком случае кто, например, вы? – натолкнувшись на вызывающий, напрашивающийся взгляд Курбатова, остановил он на нем свой выбор.

Курбатов вытянулся по стойке «смирно». Стал докладывать с неприятной, коробящей резкостью:

– Исполняющий обязанности командира четвертого взвода штрафной солдат Курбатов!..

– Да вы садитесь! – запротестовал Суркевич, желая направить разговор в русло благожелательное, непринужденное.

Помешкав – не по уставу вроде, да и непривычно со старшими по должности сидя разговор вести, – Курбатов тем не менее присел. Но тона не сменил, продолжал рубить фразы, словно листок по учету кадров зачитывал.

– …Уроженец Костромской области. Год рождения – 1909-й. Социальное происхождение – из крестьян-бедняков. В РККА с 1931-го. Разжалован из капитанского звания на основании нарушения приказа НКО за номером 227…

– Достаточно! – хмуро прервал ротный, не дослушав его до конца. Неприязненный тон Курбатова дал понять ему, что беседы по душам, как задумано, с командирами взводов не получится, если не придать ей другого направления.

И он поспешил сгладить неловкость, заговорив с Акимовым, а затем с Колычевым и Бадаевым. Стал расспрашивать, что за люди во взводах, чему обучены, как с дисциплиной. Под конец приказал взять на учет бывших членов партии и комсомольцев и списки представить ему без промедления.

Вполне оценив обходительность и доброжелательность нового ротного, то есть чисто человеческие его качества, Павел в то же время не изменил своего первоначального мнения о нем и расположением не проникся, скорее наоборот. Слишком неказистым, мало подходящим для условий штрафной роты показался ему Суркевич. Охотно соглашаясь, что артиллеристом он мог быть и неплохим, Павел, однако, как ни пытался, не мог представить его в роли командира и воспитателя сотни людей с весьма непростыми характерами. На этом месте представлялся ему человек совершенно иного склада.

– Без головы они там наверху, что ли? – вслух высказал он свои сомнения, когда все четверо взводных возвращались назад. – Неужели никого более подходящего подобрать было нельзя. Батальон-то ведь штрафной…

– Таких хлюпаков только сюда и направлять! – с пол-оборота завелся желчный Курбатов, кривя сухое нервное лицо. – Двойная выгода.

– Не понял что-то я, объясни! – сдержанно переспросил Павел.

– Наивный ты человек, Колычев! – не справляясь с раздражением, заговорил Курбатов. – Да в любой другой части от такого Суркевича потребуется, чтобы он головой соображал, людей и технику берег. А в штрафном проще простого. «Вперед!» – и все тут. Ни думать, ни бояться. Даже за потери никто не спросит. Чем больше нас перебьют по его милости – тем лучше. Воздух станет чище…

– Ну, ты это брось! Говорить – говори, да не заговаривайся! Такими вещами, знаешь, попусту не бросаются.

– А это так командир пятой роты Доценко своим солдатам популярно объяснил. В назидание, так сказать…

– Ну и что с того? Мало ли чего по запальчивости да по глупости ляпнуть можно. Своя голова для чего на плечах – только продолжением шеи, что ли, служит?

– Да кому она нужна, штрафная кровь?! Кто ее, скажи, жалеет? – ожесточаясь, возразил Курбатов. – Плевать на нее хотели – бесценок!

– Брось, Глеб, горячку ведь несешь. И сам не хуже меня это знаешь. Закусил удила и городишь черт-те что. Как это, кровь – бесценок? Соображаешь, что говоришь?

– А иди ты знаешь куда?! Поучи свою бабушку, а меня не надо.

Курбатов сердито замолчал, Павел тоже. Акимов и Бадаев в спор не вмешивались, держались позади. Так и разошлись по взводам: первые двое – насупленные, непримиренные, вторые – смущенные таким непростым разговором.

Сигнал тревоги врасплох не застал. Накануне беспроволочный солдатский телеграф известил точно: в ночь батальон выступает на передовую. Устраиваясь на ночлег, заранее собрали и увязали вещмешки, порядком сложили обувь в проход, чтобы все было под рукой.

Вынырнув, как и положено взводному, первым из сутолочной бранящейся тесноты землянки, Павел торопил людей в строй. Не дождавшись вечно последнего Яффу, бросился с докладом к Суркевичу.

На огромном, поглощенном непроглядной тьмой пространстве, пришедшем в движение, слышались требовательные командирские голоса, шум тяжелой беспорядочной беготни и суматохи. Всюду, где во мраке угадывалась колыхавшаяся масса солдатского строя, запаленно сипели и откашливались люди, ярились на отставших.

В глубине слившейся с землей черноты, там, где пролегал проселок, приглушенно урчали моторы грузовиков, тускло посвечивали затемненные фары. В направлении к ним удалялись шагавшие на посадку солдаты.

Суркевич приказал выводить взвод на дорогу, к машинам. Павел слышал, как подгонял и распекал он затем Акимова, прибывшего с докладом позже остальных взводных.

Второй роте выделили под погрузку четыре «Студебеккера», по одному на взвод. Тесновато, но терпимо. В кабине первой машины поместился старший лейтенант Суркевич, во второй обосновалась ротный санинструктор старшина Малинина, в третьей и четвертой – Акимов и Курбатов. Павел предпочел ехать наверху, с товарищами.

Кузов грузовика взяли штурмом: наградой за расторопность служило место на откидных сиденьях. Проследив за погрузкой, Павел полез через борт последним. Не успел распрямиться, как со всех сторон послышалось:

– Давай до кучи, взводный! Потеснимся малость…

– Притуляйся до нас, Колычев, бронь приберегли!.. Малое дело – место в машине. – Павел мог бы своей властью освободить для себя любое, но все-таки приятно, когда люди сами, по своей охоте о тебе заботятся.

Разглядев Махтурова, протиснулся к самой кабине, вклинился между ним и Кусковым. Можно было ехать. Но приказа на отправку колонны почему-то не поступало. Судя по усилившемуся шуму голосов в хвосте колонны, посадка солдат там застопорилась.

Прислушавшись, Павел разобрал словесную перепалку, вспыхнувшую между начальником штаба батальона капитаном Соболевским и вконец издерганным командиром транспортной роты.

– Где, я вас спрашиваю, еще четыре машины? – наседал на автомобилиста Соболевский. – Вы же докладывали, что все в порядке!

– Так точно, товарищ капитан. В пути поотстали. Должно, подойдут скоро.

– Отстали? Что вы мне голову морочите, старший лейтенант? Так надо было сразу и доложить, а не молчать до последней минуты.

– Не хотел беспокоить раньше времени. Должны подойти, всяко случается…

– Мне не объяснения ваши нужны, а машины. Понимаете – машины! Что прикажете теперь делать с десятой ротой? На головах размещать?..

Конец ссоре положил властный голос комбата:

– Немедленно установите наличие солдат на каждой машине и рассредоточьте по ним роту. Через пятнадцать минут доложите о готовности к маршу. В случае неисполнения понесете строгие наказания!

Не ожидая ответа, комбат, сопровождаемый тенью следующим за ним ординарцем с автоматом на груди, удаляется в голову колонны, где стоит его «Додж». А вслед ему вдоль вытянувшихся вереницей «Студебеккеров» уже бежал дежурный по батальону, делая на ходу меловые отметки на кузовах, откуда выкрикивали цифру меньше тридцати.

Отправка задерживается, и Павел для страховки пересчитывает своих солдат дважды. Особое внимание Карзубому с дружками. Но поведение их беспокойства не вызывало. Карзубый, бесцеремонно согнавший с сиденья одного из молодых солдат, мирно подремывал, привалясь к стенке борта. Яффа пробрался к кабине и тоже неплохо устроился на полу, в затишке. Один Тихарь пока не определился: стоя у борта, все еще раздумывая, куда лучше податься, какое место занять.

Колонна продолжала стоять, и солдаты стали дружно подремывать, зарывшись носами в отвороты шинелей. Потянуло сквознячковым ветерком. Дорожную грязь прихватило морозцем. По колеям и обочинам, различимые в свете фар, побежали юркие белые змейки. Поземка, точно защищая дорогу от воздушного налета, прилежно затягивала ее, как маскировочной сетью, полосатым, извивистым узором.

Где-то далеко на юго-западе, где проходила линия фронта, полыхало зарево большого пожара. Багровые отсветы вставали над изломанной линией леса и, то опадая, то вспыхивая с новой силой, озаряли весь горизонт.

Наконец пришла долгожданная команда «Приготовиться к движению!». Громче заработали моторы, колонна тронулась. Время от времени узкие полоски света, залетая в кузов от сзади идущего «Студебеккера», подсвечивали лица нахохлившихся солдат, и Павел, успевая в эти короткие мгновения охватить всех взглядом, постепенно успокаивался.

На одном из ухабов сильно тряхнуло. Задремавший было цыган прикусил язык, взъярился и, не справляясь со злобой, набросился на сидевшего сбоку и что-то мычавшего под нос Шведова.

– А и смотри ты, еще один зануда объявился! Тенор – мать его в душу! Ему в курятнике кудахтать, и то петух заклюет. Шаляпин, как из блохи начальник!.. – кутаясь в поднятый воротник, бурчал он, пытаясь снова пристроиться поудобнее.

Кусков, давно нашедший в Туманове и Илюшине преданнейших слушателей, травил очередную байку. Яковенко и Рушечкин негромко спорили о предполагаемом направлении колонны. Большинство же солдат сонно клевали носами или покуривали украдкой в рукав.

По-прежнему было темно и сыро.

Брезжил мутный, жиденький рассвет, когда колонна достигла ближних тылов передовой. Выгружались на территории бывшей машинно-тракторной мастерской, в уничтоженном, покинутом поселке. Кирпичное здание мастерской с наполовину обрушенной крышей и сорванными, валявшимися у входа железными створами ворот было, пожалуй, единственным более или менее сохранившимся строением во всей округе. Остальное лежало в развалинах.

Попрыгав на землю, солдаты, в особенности из необстрелянных, пугливо прислушивались и приглядывались к той неведомой стороне, откуда доносились отзвуки вялой, нечастой перестрелки, держались поближе к взводным. Взводные, не получив указаний от ротных, вызванных по прибытии в штаб, к комбату, не спешили строить людей, выжидали, строя догадки, какой поступит приказ – на марш или на дневку. Занятый этими мыслями, Павел проследил появление Суркевича, услышал только его голос:

– Командиры взводов – ко мне!

Оклик был недовольный. Командира роты следовало заметить пораньше. Сведя брови к переносице, Суркевич насупленно ожидал, когда будет выполнено его распоряжение. Сказал, не скрывая своего раздражения:

– Батальон располагается на дневку. Приказываю построить и провести проверку личного состава. Третьему взводу готовиться в караул, четвертому – выделить наряд на кухню. Человек двенадцать. Остальным заняться устройством и размещением. Об исполнении доложить. Вопросы ко мне будут?

– Все ясно, гражданин старший лейтенант.

– Действуйте.

При появлении ротного штрафники сами построились и теперь ждали указаний взводных. Привычно отдав команду «Равняйсь! Смирно!», Павел начал перекличку солдат, глядя в листок со списком фамилий.

– Баев!

– Я!

– Бачунский!

– Я!

– Василевич!

– Я!

«Отлично, отлично!» – машинально отметил Павел, радуясь, что Яффа отозвался, как положено, хотя до настоящего момента упрямо «нукал» и каждый раз приходилось его поправлять.

– Дроздов!

– Я!..

И так далее до Тихаря. На фамилию Порядников из строя никто не отозвался.

– Порядников! – грозно повторил Павел, думая, что тот зазевался или «фокусничает». Но отзыва опять не дождался.

Вскинув глаза, похолодел: в строю не хватало двадцать девятого бойца. Сколько ни смотри – семь по четыре, без замыкающего. Куда делся, рожа пакостная? Закипая гневом, прошелся взглядом по соседним взводам. Может, как бывало не однажды, валяет ваньку и пристроился куда-нибудь «по ошибке»? Но тщетно. Тихаря поблизости не было.

«Ну, гад, дождешься ты у меня!» – пригрозил про себя Павел, представляя, с каким наслаждением вытрясет из Тихаря душу, когда тот явится. Но тут пришла пронзительная паническая догадка: «Сбежал!» Сбившись, мысль заработала с лихорадочной быстротой, восстанавливая, когда и где видел Тихаря в последний раз. Память незамедлительно выдала на поверхность несколько моментов, в которых явственно предстала воображению сгорбленная, неподвижная фигура уголовника, жавшаяся к заднему борту. Сколько помнилось – все время он там сидел. А до каких пор помнится? Часов до двух, до трех ночи. Потом – провал. Кажется, успокоился и задремал сам. А он, значит, все точно рассчитал, выждал и ушел по-тихому. Ну конечно, недаром ему и кличка такая дана – Тихарь!

Стоп, только без паники и не усложнять! Укротив нахлынувшие подозрения, Павел попробовал вернуться к исходному пункту. Может, напрасно, может, и не девался он никуда, а отирается где-нибудь невдалеке с прихлебателями из других взводов или живот у него схватило?..

Разные, случайные мысли приходили в голову, и каждая вначале обнадеживала, представлялась спасительной, но, не успевая утвердиться, отметалась, опровергалась другой, усиливая разброд и сумятицу. Но должен же был кто-то его видеть…

– Бачунский! Был здесь Порядников, когда выгружались?

– Не помню, – пожал тот плечами.

– Василевич, Халявин! Куда этот выродок запропастился?

– А мы че, пастухи ему, что ль?

От этих вряд ли чего по-доброму добьешься. У них одна песня: видеть не видели, знать не знаем.

– Кто видел здесь Порядникова? – Строй молчал. – Та-ак! – Павел помедлил. – Туманов, Илюшин! Обегите другие взводы, если надо – обыщите все кругом. Но чтобы эта пятнистая образина немедленно была здесь! Даю вам полчаса! Ясно? Выполняйте.

– Есть!

Минут через двадцать посланцы возвратились ни с чем. Сомнений не осталось. Выражаясь языком донесения, во время марша к передовой солдат штрафного батальона по фамилии Порядников дезертировал из второго взвода второй роты. Вор-рецидивист, имевший ранее четыре судимости за кражи, совершил новое тяжкое преступление – уклонился от защиты Родины. Теперь это стало очевидным даже для тех, кто вначале усматривал в отсутствии Тихаря обычную самовольную отлучку. Один Салов держался прежнего мнения.

– А и чего стоим? Другие взводы давно распустили. Позанимают все хорошие места – на улице куковать будем! – раздался его недовольный, сварливый голос. – Давай командуй, взводный. Не псих же он, чтобы бегать! Явится. Ему не привыкать на гауптвахте сидеть…

С тяжелым сердцем отдал Павел команду. Второму взводу отвели место в одном из боковых помещений, где раньше размещался токарный или слесарный цех. Из цементного пола на месте старых фундаментов торчали вверх железные шпильки и обрывки подводящих кабелей. Как во всякой мастерской, где проводится ремонт техники, остро пахло маслами и бензином.

Туманов и Илюшин притащили откуда-то чугунную буржуйку и, приладив ее около окна, занялись поиском дымоходных труб. Шведов с Кусковым заделывали и утепляли ветошью выбитые оконные звенья. Сикирин мастерил коптюшки. Остальные таскали на подстилку охапки соломы.

Надо было идти с докладом об исчезновении Тихаря к ротному. Но Павел тянул, продляя каждый раз собою установленный срок, хотя понимал, что задержка с донесением наверняка осложнит его положение.

Не то чтобы верил, что пропавший вот-вот объявится самым благополучным образом, но все же надеялся. Надеялся, потому что не представлял себе предстоящего объяснения с начальником особого отдела. Одна мысль о том приводила его в безнадежное отчаяние.

Ведь именно о Порядникове как о потенциальном дезертире спрашивал особист. И он, Павел, по сути дела, отвел от него подозрения. Ротозей! Как теперь будет расценено его поведение, поймут ли правильно снова? Где гарантии, что не пособничал, не дал ложные показания? И поделом, если заподозрят. Предупреждали ведь дурака: «Смотри, будь бдителен!» Нет, возомнил о себе черт-те что!..

И чем дальше размышлял Павел подобным образом, тем собственная вина представлялась ему все более и более тяжкой. Медлить с донесением было больше нельзя. Оглядев с тоской занятых делом солдат, направился к выходу.

Суркевича ни в одном из взводов не оказалось. Где находится командир роты, ни Бадаев, ни Акимов, ни Курбатов сказать не могли. Поразмыслив, Павел решил искать его возле стоянки штабных машин.

С разных концов лежавшего в руинах поселка к мастерской несли и тащили волоком добытливые штрафники обломки бревен и досок, куски кровельного железа. Многие копошились в огородах, воровски шныряли по заброшенным погребам, отыскивая остатки запасов картофеля. Павел бессознательно приглядывался ко всем, кого примечал глаз, искал среди встречных знакомую фигуру, но не находил.

Не нашел и ротного. Спросил о нем у автоматчика, дежурившего у штабного фургона, – не был. Заглянул в расположение походных кухонь – тоже нет. Зашел даже в санвзвод – не видели. Обреченно вздохнув, пошел назад.

А Суркевич, оказывается, давно возвратился в расположение роты, принял рапорты командиров взводов, проверил, как устроились солдаты, и с полчаса как дожидался Колычева, нервно прохаживаясь у входа мастерской.

– Ну что у тебя, где тебя носит?

– ЧП во взводе, гражданин старший лейтенант, – откозыряв, доложил Павел. – Пропал солдат Порядников.

– Как пропал, когда? – меняясь в лице, переспросил Суркевич.

– Пока ехали, вроде в машине был, а здесь как сквозь землю провалился. Нигде нет…

– Что за человек?

– Из уголовников. Только что вернулся с гауптвахты.

– Может, болтается где, по погребам лазит? Надо послать людей на розыски.

– Уже посылал. Безрезультатно. Нет нигде, и никто не видел. Да и времени около двух часов прошло. Не мог не вернуться, если бы хотел.

– Подозреваете побег, дезертирство?

– Так точно.

– А может, плохо искали, найдется еще?

Павел безнадежно вздохнул. Знал бы ротный, что за личность Порядников, не терял бы время на расспросы. Снова корил себя за беспечность: почему не принял во внимание, что Тихарь у заднего борта пристроился. Ведь не в его характере добровольно поступаться чем-нибудь в пользу ближних. Наоборот, привык урывать все самое лучшее для себя, и здесь, по всему, должен бы был затеять драчку за место на скамейке, согнать с него слабого, как это сделал Карзубый. Так бы он непременно и поступил, если бы другое на уме не держал. Не сообразил Павел этого раньше, прошляпил. Но с другой стороны, не пристегивать же каждого к поясу. Мера ответственности известна. И надеяться, собственно говоря, не на что. Вряд ли уйдешь отсюда далеко, тем более с такой отметиной на лбу.

Неприятно в своих промахах сознаваться, но, излагая эти соображения, Павел представил виноватым прежде всего себя.

Выслушав, Суркевич насильственно улыбнулся:

– Досадно, конечно, но виноватить себя напрасно не стоит. С меня как с командира роты спрос не меньший. Сделаем вот что: я сейчас иду с донесением к комбату, а вы соберите людей в помещении и до моего возвращения никого за порог не выпускать. Передайте от моего имени тот же приказ остальным командирам взводов.

Записав в блокнот фамилию Тихаря, ротный поспешил в штаб, а Павел, удрученный, вернулся во взвод.

Пока он разыскивал Суркевича и объяснялся с ним, солдаты закончили обустройство своего пристанища. И окна заделали, и солому вдоль стен настелили, и буржуйку растопили, и даже проходы вымели. Все порядком, с особой тщательностью, будто тоже виноватились и старались притупить горечь от побега Тихаря.

Встревоженные и расстроенные случившимся, подошли Махтуров и Бачунский.

– Надо бы Муратова попытать. Он рядом с Тихарем сидел. Не мог не заметить, когда тот исчез. Не иголка с воза упала.

– Давайте его сюда. Муратов!

Отозвали в сторону испуганного Муратова. Но добиться от него вразумительных объяснений не смогли.

– Не, не я… я с краю сидел. А с ним еще трое чужих было, что не из нашей роты подсадили, – твердил он, помертвев. – Може, они видали. А я ничего не знаю…

Павел понял, что Муратов, если что и заметил, все равно теперь в том ни за что не сознается. Для него высшей инстанцией полжизни колхозный бригадир был, а тут – жутко подумать! – с особым отделом знакомство свести пришлось бы. Затаскают. Слухи-то об особисте вон какие ходят, один страшней другого. Чего доброго – вообще назад вернут. Нет, ничего не видел. Упаси боже!

Перед обедом впервые получили боевое оружие. В основном это были видавшие виды винтовки, собранные трофейными командами на полях сражений. Зато автоматы оказались совершенно новыми, в густой заводской смазке. По пять штук на взвод. Один Павел оставил себе, оставшиеся распределил Махтурову, Бачунскому, Шведову и Баеву, чем, кажется, вызвал обиду у Кускова.

Занялись чисткой.

Салову старенький карабин без штыка достался. Цыган сразу по-хозяйски расположился на шинели, принялся заботливо менять смазку. Павел, заинтересованный, украдкой наблюдал за ним. Думал, что цыган оружие плохо знает, а еще хуже ухаживать за ним станет. Очень уж неряшлив и неопрятен он был. Пуговицу пришить – и то со скандалом приходилось заставлять. Но на этот раз пришлось Павлу дивиться Данилиному усердию.

Затвор Салов без чьей-либо подсказки на новой портянке разобрал. Смазал как положено, собрал и за ствол принялся. Тоже на совесть продраил. По довоенным стандартам и то, наверно, в пирамиду разрешили бы поставить.

Основательно, не торопясь, почистил свою трехлинейку Сикирин. Из-под каждого винтика грязь убрал, а напоследок штык бережно протер и ремень по себе подогнал.

Ивану Яковенко взялся помогать Кусков. Хоть и не один час на изучение винтовки был потрачен, но не все постигли премудрость мосинского изобретения. Путаются. Не враз стебель, гребень и рукоятка друг к другу подходят и злополучная пружина на место становится. Несколько раз под руководством Кускова разобрал и собрал затвор Яковенко, пока научился без заминки выполнять всю процедуру.

Дроздов и Муратов запросили помощи у Баева и не ошиблись. Наставник им действительно толковый попался.

Не ожидал Павел такого прилежания от солдат. Даже гоп-компания в кружок собралась, коллективно чистку проводит. И инструктор у них свой объявился – Боря Рыжий. Оказывается, действительную в свое время отслужил и винтовку неплохо знает. Но ученики ему попались – можно бы хуже, да некуда. Не по нутру Карзубому и Яффе «шестерка» в роли наставника. За винтовки держатся больше для отвода глаз, чтобы взводный не придрался, а чистку и смазку оружия за них Боря проводит.

Придирчиво осмотрев каждую винтовку, Павел разрешил составить оружие в пирамиду.

К этому времени прибыли машины, груженные цинками с патронами и продовольствием. Суркевич вывел роту на разгрузку. Под занавес у «Студебеккеров» появился посыльный из взвода охраны. Объявил торжественно:

– Так что, гражданы-товарищи, кто на взводы поставленный, велено получить пистолеты. Старшина страсть как нервничает, чтобы не задерживались, значит!..

– Нам, что ли, пистолеты? – не поверил Павел, справляясь у Курбатова.

Курбатов, как всегда, передернул нервно ртом:

– Сказал, командирам взводов. Нам, значит. И переврал – так не велика важность.

– Вам, вам, кому же еще?! – подтвердил старшина-оружейник. – Благодарите комбата. Приказал всем взводным, кроме автоматов, еще и по пистолету выдать. Получайте быстрей да сматывайтесь. Тянутся, тянутся по одному, будто у меня и дел больше никаких нет…

Пистолеты и кирзовые кобуры, как и винтовки, бывали в употреблении, но получали их с волнением. Что-то вроде скромного праздничка на душе переживали. С гордостью на пояса нацепили.

Бачунский, как увидел, съязвил:

– Ну вот, теперь наш гетман, как и положено, при булаве и клейнодах. Издалека видно, что взводный. А то штрафник и штрафник – ничем от рядового не отличается.

Верно подметил. Пистолеты стали у командиров взводов вместо знаков отличия, других не было. Около часа провозился Павел, пока привел запущенный «ТТ» в порядок. А к нему Акимов как смола прикипел: махнем да махнем. Когда пистолеты выдавали, он в штабе находился, помогал ротному составлять списки и припозднился. Последнему у оружейника остался только «наган». А Акимову до смерти «ТТ» хотелось. Вот и пристал к Колычеву.

– Тебе, – говорит, – один черт какой, а я к «ТТ» привык.

«Наган» у него хороший, почти новый. Можно было бы и сменяться. Но жаль Павлу стало труда, что на чистку своего «ТТ» затратил. Отказался от обмена. Ушел Акимов глубоко обиженный, будто в чем-то большем обойденный.

– Ну, смотри, Колычев! Доведется тебе с просьбой обратиться – тем же отвечу. Учти, я злопамятный!.. – пообещал он на прощание, но Павел оставил его угрозу без внимания.

Перед отбоем во взвод заглянул с двумя автоматчиками знакомый лейтенант-танкист. Тот самый, что в эшелоне гауптвахту организовывал. Отыскал глазами Яффу, подмигнул как старому знакомому.

– Везет тебе, Василевич! Вторично за твоей персоной почетный эскорт высылают. Честное слово, не многим у нас такая честь оказывается. Обычно одного раза хватает, чтобы надолго запомнить.

Потускнел Яффа, заозирался вокруг загнанно. Карцеров и гауптвахт он давно перестал бояться, привычное они для него дело. Но особый отдел – не то место, куда без опаски ходить можно. Там шутки шутить не расположены, следующий порог – трибунальский. Обеспамятел даже, шарил дрожащими руками в соломе, мешок свой отыскать не мог, а он напротив, у стенки стоял.

Сообразив, что по делу Порядникова его на допрос вызывают, оборвали говор штрафники. Кого еще потянут? А галантный лейтенант рассыпался в любезностях перед Халявиным. Совместную прогулку с дружком предложил.

Карзубый, правда, марку выдержал. Вида, что струхнул, не подал. Шинель внакидку на плечи небрежно набросил и засвистел сквозь зубы демонстративно. Мне, мол, бояться нечего, нет на мне вины, а чужую не пришьете. Первым на выход пошел, а Яффа следом, как побитый, поплелся.

То ли от того, что в помещении угарно пахло бензино-керосиновой смесью, то ли от переживаний виски у Павла заломило, обложило тупой болью. Чтобы развеяться, подался наружу на свежий воздух. Присел с подветренной стороны за стеной, закурил. Неподалеку, устроившись на маховике локомобиля, также покуривая, вели неторопливый разговор «односельцы» Дроздов с Муратовым и прибившийся к ним незнакомый штрафник.

– Ты вот, Василий, тракторист, а я, к примеру, простой колхозник, – убеждал голос Муратова, – а о земле мы все едино болеем. А тут поглянь, что деется! Через неделю, видать, сеять можно зачинать, а работников нет. Пустая земля-то останется… что баба бездетная. Люди сказывали, в Ленинграде-то страсть народу померло с голодухи, пожевать нечего. А тут – пустая стоять будет. А жирная земля-то, поглянь-кось! Сколь уродить может!..

Дроздов как захандрил беспричинно дня два назад, так по любому поводу изливает желчь, оспаривает товарища. Хоть и не прав, но возразит.

– В Ленинграде – с голоду. А у нас что – досыта? – потягивая самокрутку, бурчит он. – Я что, в радиатор от хорошей жизни сунул? В ночь хотел подкрепиться чуток. И подкрепился… Ты смотри, нам теперича на тех полях робить, где огоньком пашут, а пулями боронят. Нам хлеба хватит. А вот кто дома анчуткам нашим кусок припасет? На одной мякине да на лебеде – долго ли протянешь?.. – И, не закончив разговора, Дроздов резко поднимается со станины, зло отшвыривает окурок. – Э-э, да что переливать из пустого в порожнее. Бедному Ванюшке везде камушки.

– У нас на Оренбуржье не слаще, – с тоской отозвался незнакомец. – Вот письмо получил. Месяц, почитай, шло. Пишут, на хуторе пять стариков осталось. И тягла нет. Дохнет скот от бескормицы. Поди, тоже много насеют…

– Во-во…

Собеседники вдруг всполошились, дружно поднялись. Оказалось, из-за угла вывернулась фигура ротного. Павел тоже вскочил.

– Вот ты где. О чем задумался-то? – бросил Суркевич, подходя. – Сиди, сиди. Мы с тобой и сидя прекрасно можем поговорить. Есть о чем.

Говоря так, Суркевич озабоченно осматривался, подыскивая, на что присесть, чтобы не запачкать шинель. Выбрал полешко, стукнул им оземь, чтобы облетела грязь. И эти его приготовления, показавшиеся Павлу неуместными, неприятно задели и озлили его. Весь день у него на душе скребли кошки, весь день он мучился сомнениями и тревогами, ожидая поминутно вызова к комбату или начальнику особого отдела. Не знал, к чему себя готовить. А ротный, вернувшись из штаба, наверняка осведомленный о том, какая участь уготована в верхах его взводному, не спешит прояснить ситуацию, ободрить, посочувствовать, хотя догадывается, конечно, о его состоянии. И сейчас, сопоставив недавнюю замкнутость, отчужденность Суркевича и теперешнее его неестественно выглядевшее дружеское расположение, Павел почему-то усмотрел в этом плохое предзнаменование. Заподозрил ротного в желании подсластить приготовленную напоследок горькую пилюлю.

– Не ровесники мы с тобой случайно? Тебе сколько?

– Двадцать пять.

– Ну вот, год разницы всего. Да и во всем остальном, я чувствую, ты мне ближе других. Давай откровенно, Колычев: я тебе верю и сочувствую. Ты в прошлом кадровый командир, я – учитель. Вообще, воспитатели. Признаюсь честно – нелегко мне сейчас ориентироваться. Я вроде бы сам по себе, как сбоку припека. Что за люди, кому можно довериться, на кого положиться – понятия не имею. Сколько еще порядниковых среди них таится, а может, и похуже есть. Объясни.

Павел отстраненно молчал. Слишком коротким было их знакомство с Суркевичем и не настолько близко зашли отношения, чтобы доверяться до конца. И хотя убеждался, что не с камнем за пазухой пришел к нему ротный, и понимал его положение, раскрыться все же не захотел. Прикрылся иронией:

– Плохого советчика себе выбрал, ротный. Неважный из меня знаток душ человеческих. Порядникова тоже не считал способным на предательство. Так что могу отвечать только за себя.

– Ну это ты напрасно. Положим, в Порядникове не разобрался, ошибся – случается. Но Порядников не правило – обидное, неприятное, но исключение. Погоду-то не он определяет, – заволновавшись, возразил Суркевич. – И как быть мне, если даже ты, находясь среди них, ни о ком с уверенностью судить не берешься? Несерьезно, Колычев.

Павел и сам чувствовал шаткость и неубедительность своего довода, но упрямство пересиливало. Возможно, момент был ротным выбран для этого не совсем подходящий или другое что подспудно мешало, но не хотел он после случившегося навязывать ему своего мнения. Пусть сам к людям присматривается и самостоятельно решает, кто есть кто. Снова хоть и не прямо, но уклонился от сути разговора: разные, мол, люди в роте, в душу каждому не заглянешь.

Суркевич сник, угадав подоплеку его неподатливости.

– Не хочешь, значит, откровенно…

– Если откровенно, то как в зоопарке у нас. Всякой всячины полно: и волки и овцы есть, и лисы и шакалы, скрытые и явные – какие угодно. На то он и штрафной батальон.

Сравнение это пришло экспромтом и самого Павла удивило такой образностью. Суркевича оно тоже поразило. Почти разочаровавшись в Павле, он вновь взглянул на него с возрастающим интересом и любопытством.

– Ну, а самого себя ты, Колычев, к какому виду животных причисляешь?

Павел не нашелся что ответить. И не потому, что не хотел, а потому, что вопрос ротного на этот раз поставил его в тупик. А в самом деле, интересно, кем он тому же Суркевичу представляется или ему подобным? С прошлым более-менее благополучно: кадровый командир, или офицер, как сейчас именовать стали. А в настоящем и будущем? Преступник, убереженный от тюрьмы счастливым жребием? Командование батальона ему доверие оказало, а он и его не оправдал. Может, потому и ушел Тихарь из-под носа, что комвзвода у него был лопух?! Имеет право ротный так о нем думать? Вполне. И сам бы он на месте Суркевича засомневался: а пойдут ли за таким растяпой в атаку штрафники или поднять их за собой ему тоже не по силам окажется?

Суркевич, кажется, понял причину его колебаний. Сделал вид, что и не надеялся получить ответ, вроде и необязателен он совсем, поскольку спрошено в шутку. Поспешил воспользоваться возникшей паузой как предлогом, чтобы прекратить тяготивший обоих разговор. Поднявшись, сухо приказал:

– Пошлите кого-нибудь за другими командирами взводов. Разговор у меня ко всем есть.

Командиры взводов явились по вызову одновременно. Избегая быть подслушанным, Суркевич предложил пройти на улицу. Расположились на краю садового участка под безлистой, чудом уцелевшей яблоней. Усадив взводных на землю, Суркевич некоторое время сосредоточенно прохаживался взад-вперед, заложив руки за спину.

Быстро темнело. Плотные текучие сумерки на глазах скрадывали округу. Ротный откашлялся.

– С минуты на минуту может поступить боевой приказ, и батальон выступит на передовую. Хочу, чтобы между нами не осталось неясностей. Боевая задача должна быть выполнена любой ценой. Другого исхода для штрафников не существует. Вам это известно. Соответственно определяется и мера ответственности. Отвечать за последствия в первую голову нам – мне и вам. Трудно допустить поэтому, что наши желания и стремления не совпадают. Не сомневаюсь, что знаете это не хуже меня. И говорю так не потому, что питаю страсть к нравоучениям или подозреваю вас в недооценке серьезности положения. Нет. Но в роте налицо тревожные признаки. Командование батальона обеспокоено случаем дезертирства во втором взводе. Мне предписано принять все меры, исключающие подобные проявления, обеспечить высокую готовность штрафников к выполнению боевого приказа.

Павел покосился влево, на Акимова и Курбатова, потом вправо, на Бадаева. Все трое внимательно следили за речью командира роты, но принимали ее по-разному. Горячий, экспансивный Курбатов, оскорбленный определением «штрафники», кривил рот. Акимов, вольно привалясь спиной к яблоне, по привычке потирал пальцем застарелый рубец на щеке, имел вид скорее отсутствующий. Коренастый Бадаев, опершись на правую руку, левой в задумчивости постукивал по носку сапога свернутой в трубочку и ставшей ненужной в темноте тетрадью. После перенесенной контузии он, не доверяя своей памяти, старательно заносил в нее все приказы и распоряжения ротного.

А мальчишески ломающийся голос Суркевича обретал суровость.

– Я требую ужесточить дисциплину. Никакого попустительства вредным настроениям, расхлябанности и нарушению порядка. Пресекать их в корне. В случае крайней необходимости не останавливаться перед применением личного оружия.

– Как оружие? Против своих? – вскинулся Бадаев.

– Что значит против своих? – сурово воззрился на него Суркевич. – Речь идет о тех, кто в боевой обстановке откажется выполнять распоряжения, проявит трусость или попытается бежать. Считать таких дезертирами и предателями, расстреливать на месте. Без жалости…

– Это приказ командования? – опережая Павла, сухо уточнил Курбатов.

– Пока неофициальный. Он вступит в действие с того момента, как батальон получит боевой приказ и станет считаться находящимся в боевой обстановке. Применение оружия включается в понятие «любой ценой». Лично я буду пользоваться этим правом, невзирая на личности.

Заключительные слова прозвучали предупреждением.

– А ведь это он в наш огород камушек запустил, насчет личностей-то, – призадумался Бадаев, когда четверо взводных возвращались в подразделения. – Птенец птенцом, а коготки кажет: смотрите, дескать, в случае чего не пожалею и вас.

Высказывание Бадаева не было откровением для остальных. Последняя реплика Суркевича нанесла чувствительный укол каждому.

– А ты думал, если взводный, то – цаца? – вспылил Курбатов. – Еще как шлепнет, за милую душу.

– Да бросьте вы, ребята! Чепуха все это, – возразил Акимов. – Нагнал на него комбат страху за Колычева, он и не соображает с перепугу, что мелет… Без толку нас на испуг брать. Все четверо крещеные-перекрещеные, знаем, под чем ходим. И остальные что к чему понимают. А если и драпанула какая сволочь – туда и дорога. Сам себе приговор подписал. Стоит из-за одного подонка переполох поднимать!..

– Так-то оно так, – согласился Бадаев. – Только не завидую я тому, кто ему под горячую руку попадется. Чует мое сердце – птенец с характером. Видал я таких в бою, знаю. Хлипкий, хлипкий, а упрется – пиши пропало. Не дрогнет рука, если понадобится «освободить» кое-кого от судимости в связи со смертью при защите Родины…

– Вот именно. Допишут после боя в общую кучу потерь, и вся недолга, – желчно подтвердил Курбатов.

Следующий день выдался дождливым. С утра так развезло, что даже в наряд на полевую кухню, куда за благо попасть почитали, добровольцев не нашлось. Пришлось выделять приказным порядком.

После поверки собрал всех вокруг печи. Сначала ознакомить с очередной сводкой Совинформбюро. Читать поручил Рушечкину. Что ни говори, а голос у него внушительный, величавый, под Левитана работает. Потом, отложив газету, приступил к главному:

– Вчера у нас с ротным состоялся неприятный разговор. Скоро в бой, а у командования батальона возникли серьезные сомнения насчет нашего взвода. Может, и еще кто, как Тихарь, о дезертирстве подумывает?..

Пока говорил, исподволь наблюдал за выражением лиц штрафников, подмечал, кто и как реагирует. А когда упомянул, что за неисполнение приказа в боевой обстановке командирам рот и взводов предоставляется право применять оружие, кто-то пораженно присвистнул.

Обстановку разрядил Кусков.

– Понятненько! – с удовлетворением заключил он. – Это, значится, как у нас в десантных. Если запасной не открывается, то отрывай… Больше не пригодятся. Я за себя так скажу, взводный. Мне моя судимость – как кость в горле. И если я в бою вдруг спутаю ориентир и побегу не в ту сторону – пусть первый патрон из твоего «ТТ» мой будет!

У Кости Баева дыхание перехватило:

– Я два раза раненный. Со смертью в прятки не игрался. Не боюсь подыхать. Но только не от своих. Как трус не желаю принимать. Так что, взводный, не сумлевайся: жив буду – не подведу. Спины моей немец не увидит. Ты тоже. Слово…

Скептический, заносчивый Шведов, чуждый всякой, как он выражался, слюнявости, и тот, ломая гордыню, признал:

– Я не обижаюсь, что в штрафной попал, – поделом. Что искал, то и нашел. Но что касается воинской доблести, то ты, Колычев, не думай, что мне она безразлична.

Штрафники согласно кивали головами, поддерживали товарищей одобрительным гулом. Но выступать больше никто не стал. А хотелось Павлу услышать, к примеру, Кабакина или Рушечкина. Но не разглядел их за чужими спинами.

Разойдясь по местам, переваривали услышанное. Собравшись побриться, Павел раздобыл прибор, намылил щеки. Подошел цыган. Как всегда, достал пачку «Звездочки», повертел в руках: предлагать вроде неудобно, занят человек. Задымил сам, сосредоточенно посапывая и поглядывая на Павла сбоку. То ли дожидался, когда он бриться закончит, то ли с мыслями трудно собирался. Наконец он решился:

– А и что говорить, я, взводный, того – цыган. Темнота. Не учился, как некоторые. Зады лизать тоже не привыкший. А паря ты правильный. Держи пять и знай: Данила никогда не побежит. Может, я в лагерях-то не одну косую встречал. Она там за мной, может, с колуном гонялась. А я от нее когти не рвал. Честно скажу – сама отваливала. И здесь не побегу. Рядом буду. Увидишь. У цыгана слово верное, не как у Кускова. Он треп любит, ему какая вера?

Руку его протянутую Павел взял, да и покаялся: с такой радостью ее Салов тиснул, что пальцы сплющились и одеревенели. Ему бы подковы в цирке гнуть да кочерги узлом завязывать.

– Осторожней, ты!.. – отдернув руку, поморщился от боли Павел.

Цыган, светясь довольством, смотрел на него с выражением превосходства, совсем как мальчишка, одержавший верх.

– Это я так, шутя. А если хрустну по-настоящему – ни один лепило не склеит, хоть профессором будет! – похвастался он и, сдвинув угрожающе брови и снизив до предела голос, неожиданно предложил: – Любого придавлю, только укажи…

Поздним вечером появились во взводе Карзубый и Яффа. Прямых улик против них не было: сами дезертировать не пытались и дезертирству не помогали. Обоих поэтому отпустили. Можно бы было посчитать, что отделались легким испугом, если бы не разительная перемена, происшедшая в отношениях бывших дружков. Будто черная кошка пробежала между ними, пока находились в особом отделе.

Карзубый от порога решительно прошел на свое место, а Яффа, войдя следом, подозрительно замешкался, задержался около буржуйки, вроде перекурить. Боря Рыжий, который раньше от приближения Яффы в дугу сгибался, раньше всех понял, что к чему. Оглядев выжидательно того и другого, вдруг проявил неслыханную дерзость:

– Слышь, Яффа, ты что здесь устроил такой мандраж – потолок может рухнуть…

Ни за что не посмел бы Боря Рыжий поднять голос на своего покровителя, да разорвал бы его на куски за такую выходку Яффа, если бы не особые обстоятельства, пока неведомые окружающим, но хорошо понятные блатнякам. Яффа лишь огрызнулся:

– Лощ ты, а не босяк Урка из тебя липовый, рога на лбу цветные носишь. Не дотумкал, что я любой припадок замастырю, ни один лепило не разберет.

И хотя Яффа отвечал Боре Рыжему, все понимают, что это уловка. Не пристало вору в законе распинаться перед «шестеркой», не тот ранг. Оправдывается он таким образом, конечно, перед Карзубым, чей авторитет в блатном мире не менее значим, чем его собственный.

– Мастырник ты, хля! – с ненавистью и презрением отзывается Карзубый, устраиваясь на соломе. – Намастырничал в особняке, сразу раскололся. Заткнись лучше, порча, а то вкатаю в лоб – враз клоуном станешь…

Карзубый дотягивается до мешка Яффы и вышвыривает его в проход. Карзубый неглуп и отлично сознает, что, не порви он немедленно с Яффой, его влиянию на других будет нанесен урон. К этому обязывает и воровской этикет. И он порывает с бывшим сообщником, делая это демонстративно, у всех на виду.

Ночью по тревоге снова погрузились на «Студебеккеры» и тронулись в путь. Поначалу двигались прифронтовым проселком, вдоль которого тянулись стоянки тыловых частей, санбатов, ремонтных подразделений и иных «хозяйств». Показалось, что машины идут в обратном направлении, туда, откуда прибыли двое суток назад. Но громыхание фронта, удалившееся было вправо, вскоре стало приближаться. Впереди обозначилась линия переднего края. Вдоль нее совсем близко дрожали зарницы, а в вышине с невнятным шелестом распускались холодные гроздья осветительных ракет.

Вправо, километрах в трех, шел ожесточенный ночной бой. С обеих сторон в нем участвовали пушки и минометы. Они лупили с такой яростью, что разрывы мин и снарядов слились в сплошной грохот. Просекая ночную высь, небосвод обшаривал луч прожектора, к канонадному гулу примешивалось тяжелое уханье бомбовых разрывов. Земля гудела и вздрагивала, встряхивая грузовики.

Миновав позиции тяжелой артиллерии, «Студебеккеры» ныряли в овраг и, подстраиваясь один к другому, глушили моторы. Солдаты спрыгивали на землю.

– Первая рота, шагом марш!

– Пятая! В походную колонну!

– Вторая рота! По четыре – становись! – раздавались во тьме приглушенные команды.

Командование торопит. И командиры рот, наспех проведя проверку людей, уводят штрафников по дну оврага к передовой.

– Прекратить курение!

– Отставить разговоры! – передаются по цепи распоряжения Суркевича.

Но солдаты и без предупреждения насторожены обстановкой, движутся молча, стараясь не звякнуть, не загреметь металлом, придерживают оружие и котелки. Иногда, правда, порхнет под оступь чей-то сдавленный матерок, но и только.

Яростная пальба на правом фланге постепенно слабела, шла на убыль. Но беспокойство сохранялось по всему участку. Фашисты беспрерывно подсвечивали окрестности, всюду возникали короткие злые перестрелки. То вдруг взъярится наш «максим» и зайдется в ответном лае немецкий «МГ», то наоборот.

Двигавшаяся впереди колонна пятой роты неожиданно резко останавливается, и, налетая друг на друга, останавливаются шагавшие вплотную за ней солдаты второй роты. Одновременно над вражескими позициями повисают сразу несколько осветительных ракет. Слух улавливает нарастающий, свистящий лет мины.

«Ш-ш-ш-ш» – и ощутимый толчок встряхивает землю под ногами. За первым взрывом следуют два других, почти слившихся, а за ними, с небольшим интервалом, – еще три. Разрывы ухают далеко за спиной, но ночь искажает представление о расстоянии, и кажется, что гитлеровцы обстреливают участок, на котором тенями застыли ряды штрафников. Сердце невольно обмирает при зловещем, нарастающем звуке летящей мины, и кое-кто из новичков не выдерживает, приседает на корточки, закрываясь руками.

– Не трусь, ребята! Это не наши! – подтрунивая над сжавшимся молодняком, подает голос Кусков.

В темноте человек чувствует себя менее уязвимым. Ночной покров, скрывая его, вызывает ощущение защищенности. Вот почему, пока темно, солдат, застигнутый обстрелом на ровном месте, испытает не больше страха, чем обычно, скажем, в окопе или укрытии. Иное дело, если в этот момент зависнет над головой ракета и сорвет, как колпак, оградительный ночной покров. Высвеченный, как на ладони, не защищенный со всех сторон, солдат сознает себя открытой пойманной мишенью. Не только зловещий посвист мин и снарядов, но любой другой подозрительный звук, направленный в его сторону, кажется смертельно опасным, нацеленным в него. И тогда трудно сохранить самообладание, не броситься в страхе на землю.

Павел давно, еще до войны, подметил это различие в реакции организма на один и тот же раздражитель в зависимости от освещенности. Помнится, как был поражен, впервые открыв это явление. Случилось так, что дважды за день ему повстречался на пути слепой, передвигавшийся с помощью палочки по неровной, выщербленной мостовой. Первый раз это произошло утром, а второй раз – непроглядной полночью. Утром Павел прошел мимо, посочувствовал инвалиду не больше обычного. А вот ночью, когда он сам шел с трудом, поминутно оступаясь и спотыкаясь, постукивание палочки слепца, бредущего впотьмах навстречу, пронзило его острой жалостью. Если нелегко зрячему, то каково слепцу?

И он был ошеломлен, осознав, что, в сущности, слепому передвигаться ночью нисколько не труднее, чем днем, потому что смена времен суток мало что для него меняет, и, значит, разница собственных ощущений Павла – следствие разного воздействия света и тьмы.

Одинаковыми должны бы быть и ощущения солдат, находящихся под обстрелом на открытом месте, но свет и темь разительно их изменяют. Была действительно между всем этим какая-то связь…

Ракеты гаснут.

– Вперед! Не растягиваться! За мной – марш! – подгоняет оклик ротного, и взвод прибавляет шаг.

Кто-то спотыкается, вскрикивает. На него тотчас обрушиваются упреки. Все вместе шумят больше виновного. Позади остаются три или четыре поворота, и там, где овражек переходит в пологую лощину, штрафников поджидают связные сменяемой части. При очередной вспышке ракет над вражескими позициями впереди удается различить обрушенные постройки и колодезный журавель с протоптанной к нему широкой тропой.

– Пятая?! Где пятая? Топай сюда!

– Шостая? Шостая?..

– Вторая? Где вторая? – волнуясь, перекликаются голоса связных, разыскивающих нужные им роты.

– Здорово, штрафнички!

– Привет, гвардия!

К старшему лейтенанту Суркевичу приближается невысокий солдат с поблескивающим на груди автоматом, уточняет:

– Вторая, товарищ командир? Извините, что не разгляжу ваше звание.

– Вторая.

– Приказано вашу роту на наше место проводить. Разрешите выполнять? – И, не дожидаясь ответа Суркевича, связной направляется к узкому ходу сообщения, начинающемуся отсюда, из ложбины.

Бросив на ходу командиру первого взвода Бадаеву: «Следовать за мной!» – ротный тоже исчезает в темной щели.

Пока пробираются по траншеям к передней линии окопов, Павел удовлетворенно отмечает, что оборонительные сооружения настроены по всем правилам инженерной науки. Пулеметные гнезда соединены с основными ходами сообщения и окопами, отрытыми в полный рост переходами, а из ячеек наблюдателей просматривались впереди остатки проволочного заграждения и спиралей Бруно. Судя по всему, оборонительный рубеж возводился нашими, а затем перестраивался и укреплялся фашистами.

Противник по-прежнему вел себя неспокойно, вешал над головами осветители и постреливал.

– Старая, значится, тактика. Сидит немчура в окопе и со страху в воздух лупит. Показывает, что не спит, – со снисходительным пренебрежением пояснял на ходу Туманову и Илюшину Кусков. – Ракету повесит, а за ней очередь. Хоть часы по нему сверяй. Вот считайте: девять секунд ракета горит, а на десятой он обязательно очередью врежет.

И точно, только отгорела ракета, как раздалась очередь из немецкого «шмайсера».

– Ну, что я говорил? – удовлетворенно хмыкнул Кусков.

Взводу Колычева достались два добротно укрепленных, закопавшихся глубоко в землю просторных блиндажа.

Недолги солдатские сборы. Получили приказ, подхватили тощие вещмешки, разобрали оружие, накинули шинели и готовы в путь-дорогу.

Так и здесь. Жили солдаты в блиндажах, может, неделю или две, а снялись и ушли за считаные минуты. И печь не потухла, и обмотки кто-то второпях забыл, и плащ-палатку снять с двери времени не хватило. Даже тяжелый застоявшийся дух, образовавшийся в тесном непроветриваемом помещении от смеси въедливого самосада, кислой портяночной вони и оружейного масла, и тот не развеялся.

Буднично потрескивал, плавая в консервной банке, подслеповато мерцавший фитилек, едва освещавший переворошенную, истертую в труху солому на нарах и груду окурков в углу.

Еще толчились в проходе, распределялись по местам, а Кусков успел заглянуть в соседний блиндаж, где оставались со своими аппаратами связисты сменяемой части.

– Значится, пощипали гвардию основательно. Сильные бои были, – рассказывал, вернувшись. – Толкуют, в полку у них и двух сотен не наберется, а с позиций не снимают. Подвинули только чуток на фланг. А остальное место нам.

– А ты, Кусков, поменьше всяких слушай. Этому, что ль, тебя в десантных-то обучали? Может, и там бабий брех за правду принимал? – недружелюбно оборвал его Махтуров. Но Кусков не обиделся, пояснил миролюбиво:

– То, Махтурыч, не бабы, а связисты. Они всегда знают…

Суркевич, обходивший взводы с проверкой, сообщил, что подвинутый на фланг стрелковый полк оставил на местах пулеметный взвод и боевые охранения, и Павлу оставалось выставить всего два поста в траншее и наблюдателей.

На первое дежурство занарядил самых надежных – Баева и Кускова, а на смену – отделенного Шведова и Сикирина. И сразу перед взводным возникла неразрешимая проблема: как определять время. Часов во взводе ни у кого не было. Сегодня постов только два, но завтра их станет пять или шесть. Что делать тогда?

Выручил Шведов.

– Связисты же рядом. Разреши, взводный, доскочить до них. Может, выручат чем.

Вернулся довольный. Потряс в воздухе одолженными на срок часами.

– Держи, взводный. До утра тебе свой будильник их сержант дает. Хоть и немецкая штамповка, но все не по звездам гадать будешь.

Блиндажи оказались тесноватыми. Мест в них от силы человек на двадцать. С трудом разместились. Укладывались спать на боку, впритирку один к другому, ворчали. Но как бы там ни было, а позднее время давало о себе знать – стали засыпать.

Не шел сон только к Яффе. Впервые остался он один, без дружков. Причем они отринули его сами. Карзубый с Борей Рыжим устроились в другом блиндаже, с Яффой у них было кончено. Оказавшись чужим среди своих и не став своим для чужих, он мучительно размышлял, как быть дальше.

Поднявшись в шесть часов, Павел выбрался в траншею, дошел до Шведова. Фашисты, видимо, не догадывались о переменах, происшедших у них под носом. Было тихо. Лишь на участке соседней роты вяло постреливали. Такие ленивые перестрелки почему-то всегда по утрам завязываются. Будто прощупывают друг друга очередями: «Не спишь?» – «Нет». – «И я тоже не сплю». – «Ну и добро!»

Погода тоже благоприятствовала штрафникам. Туман такой плотный выстелился, что в пяти шагах человека не разглядеть. Перекурили втихомолку, и Павел направился к соседям-связистам вернуть часы. У них узнал о причинах ночной заварухи на фланге. Оказывается, стрелки проводили разведку боем, чтобы уточнить расположение вражеских огневых точек и тем самым облегчить штрафникам задачу в предстоящем бою. Рассчитывали взять «языка», но не смогли.

Вернулся в блиндаж, а там Кусков, едва прикорнув после дежурства, зубы скалит, Рушечкина допекает:

– Ну что, каптенармус, гляжу, оживел ты? А я за тебя извелся вчера-то. Как бы, думаю, в овраге тебя кондрашка не хватил. Хе-хе-хе!..

Бывший интендант и впрямь заметно приободрился. На передовой, которой он панически боялся, наслышавшись о ней всяких ужасов, к вящему удивлению, не только с ним, но и вообще ни с кем из солдат ничего не случилось, и он воспрянул духом. Даже ответил на подначку Кускова:

– Говорили – передовая, передовая! Жили до нас здесь люди, и что? Пока шли, я ведь примечал: всего два снаряда около траншеи разорвались, а остальные мимо прошли. В тылу и то, как налетят, обязательно кого-нибудь накроют. А тут нет. Разговоров больше…

– Ну, дает интендант! Уморил так уморил! Настоящая передовая, Рушечкин, для нас начнется, когда немчура пронюхает, что мы сюда пришли. Вот тогда, будь уверен, угостят так угостят – из всех видов!.. Так всыплют, что закукарекаешь!..

– Слышь, Бачунский! Много у тебя еще таких героистых в отделении-то?

Тут, приоткрыв полог, проскользнул в помещение Туманов, успевший с утра пораньше побывать у пулеметчиков. Сообщил удрученно:

– Не повезло. Ни одного фашиста не увидел. Ни черта в такой туманюке не разглядишь. Старший сержант там у ребят злющий и здоровый, как битюг. Мотай, говорит, отсюда, штрафничок, а то беды с тобой, чего доброго, не оберешься. А так ничего ребята. Табачком угостили, не жалеют…

Почти следом за Тумановым в блиндаж протиснулся ротный. Придирчиво осмотрелся, но замечаний не сделал: порядок кругом. Оружие в пирамиде, мусора нет, и дневальный у печи сидит, за топкой следит. Вызвал Колычева наружу.

– Ну как у тебя, все нормально?

– Пока без происшествий.

– Гляди в оба. Из блиндажей никого не выпускать. Фашисты не должны почувствовать, что замена частей произведена и что штрафной батальон сюда прибыл. Чтобы ни одной блудной души в окопах не болталось! Это приказ комбата. По нужде и то разрешаю только по одному человеку отпускать. Понятно?

Павел склонил голову в знак согласия и одобрения.

– Дело. Сам об этом подумывал.

– Тем лучше. И вот еще что: на кухню сегодня выдели самых надежных. На завтрак выдадут наркомовские. Проследи, чтобы без глупостей обошлось. Я сейчас загляну к Курбатову, потом вернусь к себе. Если что – сразу ко мне.

– Ясно. Будет исполнено.

– Действуй.

Обойдя блиндажи, объявил приказ ротного, строго-настрого запретил всякое бесцельное хождение наверх. Следить за этим, помимо дневальных, обязал отделенных Шведова и Махтурова. А на батальонные кухни, замаскировавшиеся в овражке, неподалеку от передовой, отправил троих солдат во главе с отделенным Бачунским, наказав строго-настрого, чтобы без глупости обошлось.

Сам выбрался в траншею. Надо и связь с соседними взводами установить, и секторы обстрела уточнить, и общее представление о позиции для себя составить, чтобы в случае тревоги знать, кого по каким местам расставить. Да и к пулеметчикам желательно самому заглянуть, удостовериться, что к чему.

Туман расползался, отрывался от земли, мало-помалу обнажая холодное сумеречное пространство. Забравшись в ячейку наблюдателя, Павел терпеливо вглядывался в смутно проступившие впереди хуторские постройки, где проходила передняя линия немецкой обороны, пытался представить картину боевых действий, прошедших на участке, и положение каждой из сторон.

Чуть правее окопа, шагах в двадцати, стыл дюжий фашист. В шинели, но без каски. Длинные светлые волосы, намокнув, свесились набок. Видно, недавно фашисты в атаку ходили. Да и по всему полю, поросшему гривками жидкого кустарничка, виднелись серые бугорки убитых. Добро, что конец марта, прохладно еще, иначе от трупного запаха не знали бы куда деваться.

Показалось что-то дежурному пулеметчику или на самом деле фашисты подозрительно завозились, но воздух расколола раскатистая, тревожная очередь. В ответ серия мин вздыбила землю у пулеметного гнезда, разметала штабель ящиков из-под снарядов. Присев на дно окопа, Павел переждал стрельбу и выбрался в траншею. Подступы к вражеским позициям почти совсем открытые, ровные, и он думал о том, что преодолевать их придется броском, под кинжальным встречным огнем. Это наверняка приведет ко многим потерям.

Вернулся в блиндаж как раз вовремя: Бачунский с солдатами завтрак доставил, дымящуюся гороховую похлебку со свининой. Давно такой не ели.

– Ну и нюх у тебя! – подивился он. – Захочешь скрыть – не скроешь.

– Какой же я солдат, если к котелку опоздаю?

– Ну а наше дело – поперед взводного не суйсь, но и не отставай! – обрадованно, будто только того и ждал, подхватил Кусков, суетливо пробираясь к термосам с котелком наготове. – Туманыч, двигай за мной! Учти, это первая заповедь солдата!..

– А для Туманова в особенности, – подпустил шпильку Баев. – Худой, как смерть в мешке, а жрать ему за троих подавай. Не покормишь – может взводного вместе с пистолетом за один мах проглотить…

«Сто грамм» наркомовских и вовсе настроение подняли. Покровский успел-таки под шумок выменять на хлеб у непьющего Илюшина его порцию, выпил двести и, просветлев, умиленно посматривал по сторонам. Заметил, что Сикирин к своей норме не притронулся, сказав, что лучше перед сном выпьет, подсел к нему на нары.

– Слышь, Дмитрич, отдай мне свою «сотку». А завтра – я тебе свою. Как принесут на завтрак, так сразу и отдам. Двести – это еще туда-сюда. А что «сотка»? Ни уму ни сердцу… Идет?

Сикирин, оторвавшись от котелка, сложил пальцы в заскорузлую, внушительную фигу и вывернул ее к носу Покровского.

– А вот этого не хочешь? Кому, может, и отдал бы, только не тебе, пьянчуге.

Покровский сконфуженно попятился.

– У Тихаря набрался, – хмыкнул ему вслед Бачунский. – Тот все твердил: умри ты сегодня, а я завтра.

Подавленный, растерянный вернулся в блиндаж Муратов, отпрашивавшийся по нужде. Молча пробрался на свое место и прилег, отвернувшись к стенке. О чем-то пошептавшись с ним, запросился «до ветру» и Дроздов. Пришел тоже сам не свой, будто подменили человека.

– Во, вояки! – ехидно поддел Бачунский. – Не успели боевой приказ получить, а уж сортир понадобился.

Вскоре, однако, открылась и подлинная причина странного поведения солдат. Отхожее место, как и положено, находилось в конце тупиковой траншеи, мимо нескольких блиндажей до него пройти надо было. Муратов на обратном пути блиндажи попутал и по ошибке не в свой заглянул. А в нем трупы пятерых стрелков лежали, похорон дожидались. Прошлой ночью из-за смены частей до них руки не дошли. У троих лица шинелью прикрыты. Этих, видно, сразу вместе положили. Двое других – ненакрытые. У одного ступни босые, синие. Сапоги, наверно, порезали, когда с пробитых ног стаскивали. А другой, совсем молоденький парнишка, в дугу согнулся. Живот миной разворочен. Маялся, видать, бедняга, страшно перед смертью. Так и застыл с выражением нестерпимой муки на лице. Этих, по всей видимости, позже принесли, по одному. Привычное вообще-то дело на передовой. Но новичкам и в оторопь, и в жуткое любопытство. С души воротит, а неотвратимо тянет посмотреть. То один, то другой по нужде отпрашивается, а по пути с содроганием, но обязательно украдкой под плащ-палатку в мертвецкую заглянет.

Павел не возражал: пусть привыкают. Как всегда, на сытый желудок дружно «дымнули» цигарками. А тут и ротный санинструктор старшина Малинина во взводе объявилась. В самую точку, что называется, угодила. И хотя пришла она с определенной целью – проверить наличие индивидуальных пакетов, – приход ее грозил для некоторых обернуться неприятностью, потому что кое-кто эти самые пакеты использовал на чистку оружия, все обрадовались поводу побалагурить.

К общему довольству, Калинина не выказала особого раздражения, обнаружив пропажу части бинтов. Поворчала для порядка, а недостачу из своих запасов восполнила, Бачунский ее в самом начале тонкой лестью ублажил. Знаете, говорит, что из всех старшинских должностей ваша самая почетная.

– Это почему же?

Бачунский указал взглядом на эмблемы в петлицах санинструктора:

– Эти знаки – символ милосердия и человечности. В старой армии это были горящие свечи, они означали: «Светя другим, сгораю». Эмблемы с тех пор изменились, но суть-то одна. Верно?

Комплимент Малинина приняла с благодарностью, но на хитрость не поддалась.

– Такие знаки не только старшины, но и все остальные медики носят.

– Да, но не все их оправдывают! – не смутился Бачунский. – А наш санинструктор человек добрый для других. Это каждый подтвердит.

Недоверчиво усмехаясь, Малинина покачала головой.

– А ты с подходцем-то парень, а? Ну ладно, так и быть. Если выбирать придется, тебя первого перевяжу и вытащу.

Она, конечно, всерьез не приняла ни одного слова Бачунского, потому что они были проявлением привычной для нее липучей мужской назойливости, с которой она свыклась и на которую поэтому отвечала столь же безучастно и механически, будто, например, кипятила шприц или протирала смоченной в спирте ваткой место укола.

– Ты, отделенный, особливо на ту перевязку не рассчитывай, – со степенной лукавостью посоветовал Сикирин, после того как Малинина, закончив проверку, удалилась в соседний блиндаж, – еще, чай, не один сыщется на это дело…

Целая история приключилась с получением и раздачей медальонов на случай смерти, или «смертных», как проще и чаще называли их сами солдаты. Представляли они собой небольшие пластмассовые коробочки, закрывавшиеся наглухо, и предназначались для хранения кусочков бумаги с фамилией и домашним адресом владельца. Их выдавали на передовой каждому бойцу, и при известных обстоятельствах они служили для опознания погибшего.

Если размыслить здраво – целесообразность медальонов неоспорима. Но не любили их солдаты. Возьмешь в руки, и такое чувство прохватит, будто себя на смерть обрекаешь. Поэтому, распорядившись получить и выдать медальоны штрафникам, Суркевич приказал взводным лично проследить за тем, чтобы все без исключения оформили их как положено.

Процедура эта хоть и продвигалась совместными усилиями, все же затянулась надолго. И не столько потому, что не один Туманов среди штрафников грамотой не отличался, сколько из-за поднявшегося жуткого шума и гама.

Салов, например, потешался и ржал жеребцом:

– Не Туман ты, выходит, а баран! Дурья башка! Я, цыган, и то в грамоте больше разбираю…

– Тише ты, грамотей без лаптей! – урезонивал его Бачунский. – Смотри, какой апостол конокрадских наук выискался!

– А мне зачем без толку писать? – сомневался Ваня Яковенко. – Убьют меня, так все равно похоронку некуда посылать. Родные-то в оккупации.

– Ты пиши, пиши, раз велено. Не век им в оккупации быть.

Муратов вообще медальон брать отказался. С ужасом на него уставился, будто ненароком с нечистой повстречался, лицом помертвел. Суеверный, оказывается. Пришлось насильно заставлять его взять медальон.

Загвоздка вышла и с указанием номера части. Ведь если убьют в бою, значит, судимость будет снята и в похоронке укажут, что погиб за Родину честно. Для чего тогда штрафной указывать? Заспорили, загалдели. Наконец рассудили – и Павел согласился – обратиться за разъяснениями к ротному, а пока вместо номера оставить прочерк.

Пока судили и рядили, сходил в соседний блиндаж, к Махтурову, узнать, как у него дела подвигаются. С порога натолкнулся на Карзубого. Как будто специально тот его дожидался. Рот до ушей растянулся.

– О, взводный! В самый раз! На погляди, а то, может, напутал чего. Или нет, давай лучше я сам прочитаю, а то еще не разберешь. В писарях-то мне кантоваться не приходилось, да и в школе особо не задержался.

– Ну, давай читай, – разрешил Павел, думая, что неспроста тот чтение вслух затевает.

– Халявин, Александр Васильевич. Год рождения – 1913-й, домашний адрес и постоянное место жительства – вологодская тюрьма.

Дочитав до этого места, Карзубый, предвкушая торжество, выжидательно осклабился:

– Пойдет, что ли?

– Ну вот, у тебя и имя, оказывается, есть, да еще и звучное, как у Суворова. А ты кличку какую-то паршивую на себя нацепил и отзываешься на нее по-собачьему…

Улыбка медленно сползла с лица Карзубого. Затея оборачивалась против него.

– Что касается твоего постоянного места жительства, – невозмутимо продолжал Павел, – то не ахти, конечно, адресок, но указан правильно. К сожалению, правильно. У нас в стране каждый волен выбирать себе место в жизни. Ты выбрал тюрьмы. Но при желании прописку можно сменить. Возможность есть. Было бы только стремление.

Карзубый уже не скрывал своей злости.

– Ладно, взводный, хорош. Срисуй клоуна с кого другого – с меня не надо! – отрезал он и, сунув злосчастный медальон в карман, отошел.

Вечером они столкнулись вновь. Зайдя перед самым отбоем в блиндаж, Павел увидел, что Карзубый, пристроившись около дневального, точил нож. Насторожился.

– Для какой надобности, Халявин, тебе эта штуковина понадобилась, на кого остришь? Или по особому отделу соскучился?

Карзубый открыто посмотрел ему в глаза, ответил прямо, не таясь:

– Я с ножом, как себя помню, никогда не расставался. И сейчас при случае мне им сподручнее будет фрицев курочить. А ты сразу – «особый»!

Почему-то Павел поверил ему.

Поздно вечером в штаб батальона поступил боевой приказ. А в полночь командиры взводов были вызваны к командиру роты.

Протиснувшись по узкому крутому спуску в землянку ротного, Павел вслед за Акимовым нырнул под жесткий полог палатки, прикрывающий вход. В глаза ударил яркий, слепящий свет карбидного фонаря, горевшего в полную силу под самым накатником. Из-за спины распрямившегося Акимова не сразу разглядел Суркевича.

Стоя под фонарем, вполоборота к вошедшим, ротный сдержанно отозвался на доклад о прибытии, показав взглядом, что следует проходить и располагаться вокруг железной печурки, возле которой, опустившись на одно колено, хлопотал ординарец, немолодой и под стать своему командиру низенький и невзрачный штрафник по фамилии Черноок.

Суркевич, выждав, когда изготовится писать в своей помятой тетради Бадаев, поднял голову, обвел присутствующих беглым взглядом.

– Товарищи! Получен боевой приказ. Пришло время на деле доказать Родине и командованию, что и в штрафном батальоне служат советские люди. Хоть и с пятном, но советские. И любой приказ Родины для них свят… – начал он чуть приподнято и торжественно заготовленную, видимо, заранее речь, но тут же осекся, натолкнувшись на страдальческую гримасу Курбатова. Готовясь поставить перед командирами взводов боевую задачу, Суркевич прежде хотел сказать что-то высокое и значительное, отвечающее значению момента. Но при этом он боялся показаться смешным, наивным или в чем-то несостоятельным. Мина Курбатова, перед которым, как перед самым опытным, он больше всего боялся обнаружить свои промахи, смутила его, и он, изменив первоначальному намерению, перешел сразу к сути дела:

– Немец на нашем участке непуганый. Стрелки в атаку не ходили, довольствовались обороной. Смена частей тоже прошла, по всей вероятности, для противника незамеченной. С живой силой у него также негусто: во-первых, выдохлись, а во-вторых, по сведениям разведки, сняли фашисты отсюда один полк. В настоящее время против нас находится не более двух потрепанных батальонов пехоты без танков.

– Какого же рожна нас бросают на этот участок, если фашисты не заботятся о его обороне и даже ослабляют? – недоуменно вопросил Акимов.

– Командование намечает удар на этом участке не случайно. Собственно, поэтому и не предпринимались здесь попытки наступления, чтобы усыпить бдительность фашистов и ударить наверняка. Дело в том, что в нескольких километрах за вражеской обороной пролегает рокадная дорога, по которой гитлеровцы снабжаются боеприпасами, продовольствием, вывозят раненых. В пристанционном поселке располагается крупная дивизионная база снабжения, различные склады, мастерские по ремонту броневиков и автомашин. В связи с этим первая задача, которая возлагается на наш батальон, – это прорыв вражеской обороны на занимаемом участке и удержание коридора, чтобы затем сконцентрировать удар и освободить саму станцию. Если наступление будет развиваться успешно, командование введет в прорыв свежие силы, а батальон останется оборонять пристанционный поселок.

– Танков нет, а огневые возможности противника? Они изучены? – снова спросил Акимов.

– Система огня фашистов выявлена достаточно, огневые точки нашей артиллерией пристреляны. Артподготовка поэтому будет короткой, всего пятнадцать минут. Этого достаточно, чтобы подавить вражеские батареи и загнать солдат в укрытия. Сигнал атаки – серия красных ракет на рассвете.

– Подозрительно что-то, – гнул свое сомневающийся взводный-три. – Не нарваться бы на «приятную» неожиданность. Если я правильно понимаю, подвижных средств поддержки нам тоже не выделяется?

– Нет. Минные поля у фашистов отсутствуют, так что весь расчет строится на быстроте и внезапности натиска, что мы с вами и призваны обеспечить. Фашисты уверены, что нашим на этом участке не до наступления.

– Проще говоря – лоб в лоб, у кого крепче, – подытожил Бадаев.

– В первом эшелоне идут наша четвертая, пятая и шестая роты – полтысячи штыков. Для закрепления выделены третья, седьмая, восьмая и девятая роты. Первая и десятая остаются в резерве у комбата. Словом, первым принимать крещение выпадает нам. Это для нас одновременно и высокая честь, и особая ответственность…

Курбатов, пряча лицо, мучительно морщился и нетерпеливо ерзал на месте. Никчемные вопросы Акимова, потому что замысел и картина предстоящего боя просматривались отчетливо и без сделанных им уточнений, и манера Суркевича, который, ставя боевую задачу, излагал ее не в том порядке, какой предписывался боевым уставом пехоты и как привык это делать сам Курбатов, выводили его из себя, и он, внутренне накаляясь, с трудом дожидался конца.

Суркевич, искоса поглядывая на Курбатова, тоже терзался неловкостью. Обговаривая детали боя, он вынужден был по некоторым соображениям замалчивать то, что тем не менее не составляло секрета по крайней мере для Курбатова и Колычева: рота находилась в центре боевого порядка и при наступлении должна была неизбежно понести самые большие потери. И ему казалось, что строптивый взводный, изобличая его едкой усмешкой, думает о нем скверно.

Закончив говорить, он окинул присутствующих суровым напутственным взглядом.

– Все ясно, товарищи?

– Ясно.

– Понятно.

– В таком случае – по местам! Желаю удачи! Ко мне направить по одному связному. Можете быть свободными!

Поднявшись с шумным вздохом облегчения, Курбатов первым направился к выходу.

Впереди грохотало и беспорядочно рвалось. Тяжелые снаряды с гулом проходили над головами и мощно, осадисто ухали в немецких окопах, взметывая высоко вверх рваные пласты мерзлой земли вперемешку с обломками бревен и досок. По линии обстрела поднималась сплошная дымно-пылевая завеса. Оттуда тянулись в сторону штрафников косматые, расплывающиеся хвосты.

В траншею выскочили с первым залпом артподготовки. Тесно в ней стало от серых шинелей и защитных гимнастерок. Предвидя рукопашную, многие солдаты сбросили шинели и оставили их в землянках, рассудив, что налегке управляться с оружием будет сподручнее. Припав грудью к холодной, вздрагивающей земле, с затаенной опаской смотрели через траншейный бруствер на канонадный шквал, терзавший вражескую передовую.

Там, у этой вздыбленной, содрогавшейся в огненных просверках черты, куда через несколько минут предстояло им устремиться, ожидала каждого роковая неизбежность, которая теперь своевольно и наверняка отсчитывала кому-то последние мгновения. И все, кто находился в траншее, томились мучительно-тягостным ожиданием неизвестности, глушили в себе перехватывающий спазм дурного предчувствия.

Как всегда перед тем, как махнуть на бруствер, мелко-мелко забилась на груди неуправляемая жилка. Павел стиснул зубы, напряг мускулы до судорог – не помогало, жилка продолжала биться.

Поймав на себе быстрый тревожный взгляд Бачунского, огляделся по сторонам. Кусков и Баев, присев на корточки, торопливо и сосредоточенно докуривали цигарки. Махтуров, придерживая автомат левой рукой, машинально, заученно проверял пальцами правой руки пружину диска. Неподалеку, оставшись без своего близкого дружка Илюшина, которого Павел отрядил связным к Суркевичу, по-заячьи озирался Туманов.

«Эх, не врезали бы прицельно по окопам! – мелькнула у Павла опасливая мысль. – Будет крошево». И, точно подслушав его мысли, заговорила немецкая артиллерия. Но вражеские снаряды летели через окопы и рвались далеко позади. Вероятно, не предполагая о готовящейся атаке штрафников, фашисты стремились подавить или ослабить губительный огонь советских батарей.

Наконец в воздухе зависли рассыпающиеся грозди сигнальных ракет. Атака! Судорожно сжав автомат и напружинившись, Павел рванулся на бруствер:

– Вперед! За Родину!

Но не услышал своего то ли сорвавшегося, то ли перекрытого гулом артиллерийской стрельбы голоса. На мгновение обмер, напрягая слух и пытаясь определить, поднялись ли за спиной солдаты.

– Аа-а-а-а! – отозвалась сзади траншея.

– Ыы-а-а! ый! …от! – откликнулось справа и слева и, набирая силу, взметнулось ввысь и вширь, мощно покатилось вперед, заглушая даже пальбу.

Боль, надежда, страх и отчаяние, теснившиеся в груди и не находившие до того выхода, теперь, раскрепощаясь, рванулись из сотен опаленных глоток, зашедшихся звериным воем и таким яростным матом, какого не слышал, наверно, свет с самого дня своего сотворения. Слившись воедино и грозно окрепнув, этот торжествующий рев лавиной покатился на немецкие окопы.

Вспомнив предупреждение ротного о том, что взводные в атаке должны держаться чуть сзади своих солдат, чтобы всех видеть и управлять, Павел переждал, когда волна перекатится через него, оглянулся назад. По краю опустевшей траншеи, отчаянно крича и матерясь, метался отделенный Бачунский.

– Рушечкин! «Чего изволите?», сволочь! Где Рушечкин?! – сквозь орудийный грохот донесся до Павла его растерянный, взвивающийся от негодования голос.

Спрыгнув в отчаянии назад, в траншею, Бачунский побежал в дальний тупиковый конец, где, вероятно, затаился улизнувший Рушечкин.

Павел выругался, поклявшись устроить после боя Рушечкину нещадную выволочку, и бросился вдогонку за своими солдатами.

Схватывая мельком спины бегущих штрафников, сверкание примкнутых к стволам штыков, он ждал и готовился к тому, как полоснет по ним безжалостный встречный огонь. Сейчас фашисты, это чувствовал кожей, разбегаются из укрытий по окопам и вот-вот ударят. Впереди, вырисовываясь из крутых волн дыма, проступали очертания горящих обрушенных построек, изломанная линия передовой немецкой траншеи.

Обернувшись на бегу в последний раз, Павел увидел Бачунского, который выволакивал за шиворот из нужника упиравшегося Рушечкина и награждал того пинками, заставляя бежать в атаку вслед за товарищами.

Краем глаза выхватил Махтурова с открытым, перекошенным ртом, но что он кричал, слышно не было. Слева, приотстав на несколько шагов, мчался в распахнутой, хлопающей шинели Шведов, а впереди, обогнав всех, несся саженными скачками цыган Салов.

Утро серое, холодное. Сверху сыпалась снежная крупа, а солдаты на бегу рвали ворота гимнастерок, задыхались. Наши батареи перенесли огонь вглубь, на вторую линию вражеской обороны, а в рядах штрафников заплясали минные разрывы, появились первые раненые и убитые.

Когда до немецкой передовой осталось метров сто пятьдесят, траншея ожила, встречая цепь атакующих хлещущим ружейно-пулеметным огнем. Сверкающие трассы и веера очередей, перекрещиваясь, носились по всему задымленному пространству, но ни треска выстрелов, ни посвиста пуль по-прежнему слышно не было. В непрекращающемся реве полутысячи солдатских глоток – бесконечное протяжное «Ыыыыы-ы-аа-а!» и мать-перемать.

Прямо перед Павлом мелькали развевающиеся полы шинели Таныгина. Скользя подошвами по осклизлой земле, он вдруг словно споткнулся, подвернувшись, как-то замедленно стал заваливаться на бок. Павел едва успел перескочить через его распластанное тело. В следующий момент выронил винтовку и осел, схватившись за живот, долговязый Петренко.

На миг из-за спин бегущих показались склоненные над треногой лица двух вражеских пулеметчиков и искрящийся язычок пламени на кончике ствола. Пулемет возник неожиданно, видимо, фашисты переместили его с фланга. До окопов оставалось не более полусотни метров, но преодолеть их на прицеле в упор было невозможно, увернуться – тоже. Сознание это определило мгновенно, и ноги сразу сделались ватными. Бросить гранату? Вряд ли успеешь – срежут. Да и впереди свои – Салов и еще кто-то неопознанный. Упасть, вжаться, втиснуться в землю? Но поле ровное – ни бугорка, ни впадинки.

Мозг еще перебирал варианты, но он уже чувствовал: спасения нет, и, оглушенный саднящими ударами сердца, продолжал приговоренно бежать на пулемет, физически ощущая, как сейчас или секундой позже грудь вспорет тяжелая свинцовая очередь.

Но очереди все не было. И до него не сразу дошло – почему. Точно всплывая из небытия, отстраненно фиксировал он, как второй номер расчета, очкастый гитлеровец в наплюснутой пилотке, внезапно приподнялся на руках и, подхватившись, бросился наутек. А на голову другого в тот самый момент, когда он приподнимался на ноги, безуспешно, но до последнего провозившись с заевшим затвором, обрушил страшный удар приклада цыган Салов. Обмякнув, гитлеровец ткнулся ничком на пулемет. Набежавший следом штрафник с маху всадил ему в спину штык для верности и, уперевшись ногой, рывком вытащил винтовку.

Уже взлетев на изрытый, усеянный гильзами бруствер и нависнув над провалом траншеи, успел заметить, как сбоку, метнувшись круто вправо, накрыл гранатой ячейку наблюдателя, в которой мелькнула фашистская каска, Махтуров и как прямо на выставленный штык прыгал Кабакин.

Спрыгнув вниз, прижался спиной к стенке, загнанно дыша и выставив перед собой ствол автомата, готовый в любой миг полоснуть очередью вправо и влево. Унимая дыхание, вслушивался в шум боя, стремясь определить, что происходит вокруг и что делать самому. Немецкая траншея зигзагообразная, кто скрывается за поворотом – свои или чужие, понять непросто. Отовсюду слышались разрывы ручных гранат, частая трескотня выстрелов. Судя по всему, штрафники, ворвавшись в окопы, уничтожали вражеских солдат, выкуривая их из щелей и укрытий.

На размышления ушли мгновения. Сориентировавшись, Павел наметил было рвануться по траншее влево, как сверху, выбросив ошметья грязи, свалился в окоп Туманов. Вероятно, сзади ему мнился преследователь, потому что он, совершенно ошалев и не разглядев в трех шагах Колычева, суматошно подхватился и, не раздумывая, кинулся к ближнему траншейному излому, откуда в это время вывернулся матерый немецкий ефрейтор.

Столкнувшись с фашистом грудь в грудь, Туманов отлетел назад, но не упал, а срикошетил по стенке окопа и застрял в середине прохода. Гитлеровец вскинул автомат. Но еще прежде выстрелов Витька, объятый погибельным страхом, жутко, по-предсмертному взвизгнул и рухнул на колени, инстинктивно выбрасывая вверх винтовку и прикрываясь ею, как щитом. Автоматная очередь, пущенная почти в упор, прошла вскользь по плечу, разодрав гимнастерку.

Второй раз повезло ему тем, что из-за поворота, откуда выскочил фашист, появился Шведов, скосивший ефрейтора сзади.

– Наша берет, взводный! Драпают фрицы! – торжествовал Шведов, торопливо и разгоряченно меняя опустевший диск.

Вместе они выбрались из траншеи и, припав за пригорочек, стали хлестать по удиравшим гитлеровцам так, что накалившиеся стволы автоматов задымились. Опомнились, когда увидели штрафников, устремившихся вдогонку за вражескими солдатами. Поднялись сами. Но в это время средь общего шума и треска слух выделил позади какие-то несуразные, выпадающие из тональности боя разгульные крики. За спиной происходило что-то непонятное.

Оглянувшись, Павел увидел неподалеку группу штрафников, бежавших по ходу сообщения. Достигнув немецкого блиндажа, солдаты проворно юркнули внутрь и вскоре выскочили из него, торопливо распихивая что-то по карманам.

– Табак, босяки! Турецкий! – умильно голосил чернявый штрафник, бежавший последним, и потрясал в воздухе пачками прессованного трофейного табака.

– Братва! Житуха! – завопил другой, появляясь из-под разорванной плащ-палатки, прикрывавшей вход в соседний блиндаж, и призывно замахал над головой бутылками, которые он держал за горлышки, как гранаты.

В другом месте из дверного проема в траншею летели офицерские чемоданы. Их на лету подхватывали нетерпеливые руки и тут же вспарывали ножами и штыками. Добыча моментально исчезала за пазухами, поясами и голенищами сапог. Один из штрафников поспешно натягивал на себя офицерскую меховку.

Внутри у Павла похолодело. Произошло непредвиденное. В то время как основная масса солдат, развивая удачное начало атаки, преследовала бегущих гитлеровцев, стремясь на их плечах ворваться во вторую оборонительную линию, иные осели в отбитых окопах и, растворившись по немецким блиндажам, набросились на трофеи.

Ужаснувшись последствиям, которые нетрудно было представить, Павел вне себя от бешенства рванулся к траншее.

– Прекратить бардак! А ну, вперед, мерзавцы! Вперед, в атаку!

Спрыгнув на дно, он указал Шведову, без слов понявшему его намерение, в один конец, сам побежал в противоположный, на ходу выхватывая из кобуры пистолет. За вторым или третьим поворотом налетел на троих штрафников, склонившихся над добротным кожаным чемоданом. В длинноруком, что, сидя к нему спиной, орудовал ножом и был без шапки, но с туго набитым вещмешком за плечами, узнал Яффу. Теряя остатки самообладания, крикнул в ярости:

– Василевич! А ну, вперед, шкура! Прибью на месте!..

Но Яффа и не подумал подняться, лишь злобно ощерился, повернув к нему искаженное гримасой лицо. И тогда Павел, не раздумывая, саданул его ручкой «ТТ» прямо по шее. Яффа ткнулся головой в землю.

– Вперед, гад, сказал! Пристрелю! – упирая ствол пистолета ему в бок, зловеще приказал Павел.

И Яффа понял, что не стоит больше искушать судьбу и терпение взводного. Прихватив винтовку, сиганул за бруствер.

Спасаясь от Колычева, другой уголовник нырнул в отростковый ход и влетел в прилепившийся на отшибе и потому не замеченный другими блиндаж. Влетел и тотчас вывалился из него задом, получив прикладом по темени. Только низкий накат, не позволивший фашисту размахнуться как следует, уберег его от верной смерти.

– Братцы, немцы тута! Живые! Дерутся, гады! – точно жалобясь, возопил пострадавший, отбегая и машинально смахивая с лица наплывавшую из-под шапки кровь.

Павел сорвал с пояса пару гранат и зашвырнул их в блиндаж. Мощный взрыв вздыбил бревна накатника, разметал земляную насыпь. Когда дым и пыль слегка рассеялись, из-под обломков выполз орущий дымящийся немец, которого Павел прикончил из пистолета.

На взрыв вывернулся из-за выступа Бачунский, которого Колычев не видел с момента начала атаки.

– Труба, взводный! – прокричал он. – Сейчас немчура очухается и попрет назад, если не будет нашим подмоги. Стреляй сволочей!..

– Помогай!

Вдвоем они набросились на десяток штрафников, выгоняя их из окопа, но безуспешно. Те кинулись врассыпную по ходам сообщения и пропали. Точно так же, надрывая голосовые связки, метались по траншее другие взводные, потрясали пистолетами, угрожали, пытаясь выгнать солдат, но угрозы не помогали. Получив пинка или тычок, штрафники отбегали на несколько шагов и растворялись в блиндажах и щелях.

А время уходило. Было ясно, что, оторвавшись от преследования, фашисты успеют укрепиться во второй линии обороны и выбить их оттуда будет гораздо труднее, чем если бы ворваться в нее на плечах отступавших. Во всяком случае, лишней крови прольется немало. Возможно, что и атака сорвется, захлебнувшись на подступах. На карту ставилось многое.

«Следующего пристрелю!» – пронеслось в распаленном мозгу. Махнув пистолетом Бачунскому, чтобы следовал за ним, Павел кинулся по боковому ходу сообщения к основной траншее, где послышался топот множества бегущих ног и отчаянно матерящийся голос Курбатова:

– Куда! А ну, вперед, мерзавцы! Крохоборы, кусочники поганые. Последний раз говорю, кретины, – вперед! Или сейчас наглотаетесь у меня свинца!..

Возникнув на гребне бруствера с пистолетом в руке, неиствовавший взводный в запале, не целясь, послал несколько пуль вдогон удиравшим штрафникам и, обнаружив Колычева, не разобравшись, что к чему, обрушился на ТОГО:

– Колычев, разве… Чего рот разинул?! Бей скотов, иначе загубим всех к чертовой матери!

Выпустив еще пару пуль в воздух, Курбатов, брызжа слюной, вновь припустил в погоню за беглецами.

И штрафники, знавшие крутой нрав взводного-четыре, почуяли, что бешеный Глебка-капитан дошел до точки, не остановится перед расправой. Кидались через бруствер и наддавали ходу вслед за атакующими. Усилиями других взводных наконец удалось очистить траншею.

Решив поначалу объясниться с Курбатовым, Павел затем, перегорев, отказался от своего намерения, выбрался наверх, чтобы выяснить обстановку.

Похоже было, что штрафникам не удалось ворваться во вторую линию обороны и передовая цепь атакующих залегла, прижатая к земле плотным, секущим огнем противника. Стрельба усиливалась, разрасталась по всему фронту. В дыму кое-где еще мелькали бегущие согнувшиеся фигурки приотставших солдат, но продвижения вперед не было. Напротив, назревала немецкая контратака. Время было преступно упущено.

– Сейчас еще жарче станет, дадут нам фрицы огоньку на раскурку! Идиоты! – почти в самое ухо прокричал, подползая к нему на четвереньках, Бачунский, и Павел в душе с ним согласился. Перелом уже определился, изменить что-либо было невозможно, и он почувствовал, как охватывает его стылое безразличие.

Сзади, в оставленных окопах, хлюпнули минометные разрывы, поднялись пыльные фонтаны. Фашисты начали обстрел потерянных позиций. Глянув через плечо, Павел увидел, как, вспугнутые близкими взрывами, выскакивали из траншеи последние прятавшиеся в ней штрафники, как, уходя из-под обстрела, изо всех сил припускали они вдогонку за остальными. И подгонять не надо.

В поле зрения попал Карзубый. За шиной – выпирающий горбом трофейный ранец, винтовку, как дубинку, прикладом по земле волочит, но бежит ходко, не особенно кланяясь пулям и не ища укрытий.

Подождав еще некоторое время, но так и не выявив в грохоте боя ничего для штрафников обнадеживающего, потому что захлебывались в основном вражеские пулеметы и «шмайсеры», Павел приподнялся и побежал наугад вперед, увлекая за собой Бачунского.

Они благополучно преодолели около двухсот метров, когда слева и почти в спину хлестнула злая, раскатистая очередь немецкого пулемета. Стригущая трасса, цыкнув мимо уха, легла впереди наискось, взбив землю и брызнув мерзлой крошкой. Павел с маху распластался на животе. Придержав дыхание, прислушался, осторожно поднял голову. По всей вероятности, в спешке не заметили огневых точек фашистов, которые уцелели и теперь давали о себе знать.

Кто-то из штрафников, находившихся ближе всех к ожившему пулемету, швырнул в него одну за другой пару гранат, и он замолчал. Но как только бойцы поднялись, по ним ударило несколько «шмайсеров», а под ноги полетела длиннохвостая немецкая граната. Однако кто-то, видно, из опытных солдат уже карабкался к траншее, во фланг засевшим фашистам, и, достигнув ее, мешком перевалился на дно. Вскоре там бабахнули ручные гранаты, и все было кончено.

Выждав, Павел рванулся к примеченной впереди воронке. Встречный огонь становился все злее. Местность была открытая, и стригущие очереди густо носились над полем, пронзая его во всех направлениях. Они с Бачунским сделали несколько удачных перебежек, прежде чем свалились в какую-то яму, где уже обосновались двое штрафников. Отсюда до вражеских позиций было не больше ста метров.

Осторожно высунувшись, Павел огляделся по сторонам. Впереди, раскинувшись в неестественных позах, лежало несколько срезанных очередями солдат. Человек пять пряталось за бортом подбитого немецкого бронетранспортера. И еще в разных местах за пригорками, кочками, в воронках шевелились серые бугорки, но нечего было и думать, чтобы они поднялись под огнем.

Пристрелявшись, немецкий пулеметчик бил по шевелившимся целям на выбор, подбираясь к намеченной жертве стегающими шажками. На глазах у Павла, не выдержав ожидания своей очереди, пятеро штрафников, вскочив из-за взгорка, бросились бежать, но успели сделать лишь по нескольку шагов. Пулеметные очереди вспороли им спины.

Наткнувшись глазом на вмятую в землю станину противотанковой пушки, Павел бросился к ней, призывая за собой Бачунского и бойцов. Плюхнувшись на живот, изготовился для стрельбы из автомата. Отсюда хорошо просматривалась немецкая траншея, было видно, как бежала к ней цепь автоматчиков – очевидно, подмога – и как двое гитлеровцев под руки, волоком, оттаскивали к грейдеру, из-за которого появились, своего сраженного офицера.

– Бей по целям, прижимай фашистов огоньком! – прокричал Павел бойцам, припадая к прорези прицела.

Бачунский, перекинув флажок автомата на одиночную стрельбу, стал бить прицельно. Павел же полоснул несколькими жаркими очередями, но не был уверен, что именно от его выстрелов поредела цепь немецких пехотинцев.

Видя, как запрыгивают в окопы подоспевшие на выручку автоматчики, как, растекаясь ручьями по ходам сообщения, устанавливают они пулеметы и подтаскивают следом минометы, большая группа штрафников срывается со своих мест и в животном страхе бросается под огнем наутек.

– Куда?! Ложись! – мертвея от мысли, что стадный порыв может захватить и увлечь за собой остальных, закричал Павел, но тут по искромсанной осколками станине стеганула длинная, стремительная крупнокалиберная очередь, высекла искры. Инстинктивно отпрянув, Павел со злой тоской подумал опять, что, не задержись они в первой линии, атака бы не захлебнулась.

Об этом же, но значительно раньше подумал и майор Балтус, следивший в бинокль за действиями штрафных рот со своего наблюдательного пункта. И когда Павел, укрываясь за орудийной станиной, прикидывал, попытаются или нет контратаковать фашисты, что означало для распластавшихся под огнем штрафников быть неминуемо смятыми, сзади уже накатывалась новая волна наступающих: поднятые по приказу комбата, в атаку пошли роты второго эшелона.

Обернувшись на мощное перекатное «Ыы-ы-а-а!», Павел узнал в бежавшем впереди офицере командира седьмой роты капитана Губанова.

Несмотря на яростный встречный огонь, густой вал атакующих, подхватив прижатых к земле солдат второй роты, докатился до немецких позиций. Фашисты, дрогнув почему-то раньше, чем следовало ожидать, стали поспешно отходить за грейдер, отстреливаясь и унося раненых.

Скоротечная схватка в траншее, и – броском вперед, к полотну дороги. Взлетев на грейдер, Павел увидел в низине разбитый, горевший пристанционный поселок На южной его окраине, где находилась нефтебаза, бушевало пламя и распускалось клубившееся чадное облако. Раздуваемое ветром, оно расползалось окрест, ограничивая видимость. В самом поселке, похоже, шел бой, но как и какие подразделения могли его атаковать, было непонятно. В северном направлении уходила растянувшаяся колонна крытых брезентом тяжелых грузовиков. Параллельно, по железнодорожной ветке, набирая скорость, вытягивался товарный состав.

Позже станет известно, что пятой роте удалось прорваться к поселку с фланга и завязать бой на подступах. Вот почему, опасаясь окружения, немцы бросили окопы на передовой и откатились назад, хотя и не успели выбраться со станции находившиеся там тыловые и ремонтные подразделения.

Ворвавшись в поселок, штрафники ввязались в уличную перестрелку с засевшими в домах и постройках вражескими солдатами и проморгали немецкую контратаку.

Предприняв обходной маневр, около батальона автоматчиков, поддерживаемых четырьмя бронетранспортерами, ударили штрафникам во фланг, намереваясь расчленить их надвое и одних оттеснить правым крылом к оставленным окопам, а других, с левого края, отрезать, окружить и уничтожить в поселке.

Хлынув в разрыв, образовавшийся между цепями наступающих, гитлеровцы вначале отсекли и сковали боем их второй эшелон, а затем, начав его понемногу отжимать, отрядили часть сил на уничтожение тех, кто, не подозревая о возникшей за спиной опасности, брал приступом станцию, находясь в уверенности, что враг разбит и останется лишь подавить разрозненные очаги сопротивления.

Распаленный горячкой боя, Павел зло и настойчиво пробивался к центру поселка. Он давно потерял из виду бойцов своего взвода и дрался в одиночку, впрочем, мало тяготясь этим обстоятельством, потому что рядом бежали и действовали, применяясь, как и он, к обстановке, другие штрафники, и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя уверенно.

Однажды его едва не подсекла автоматная очередь из низенького заднего оконца, в виду которого он неосторожно пересекал чье-то подворье. Увернувшись, Павел броском перекинул тело за угол приземистого амбарчика и, припав за бревенчатый сруб, яростно надавил на спусковой крючок. Автомат дернулся и смолк: кончились патроны. И в тот промежуток времени, пока менял диск, внятно расслышал возбужденные, переполошенные крики:

– Немцы, братва! Отходи!

– Окружают!..

Сначала озлился. Какие еще, к черту, немцы, откуда? Наткнулись, наверно, на десяток недобитков и вопят, паникеры. Но суматошные крики, перебиваясь, возникли и справа и слева и стали подозрительно смещаться в одном направлении – обратном.

Забеспокоившись, Павел ползком добрался до зарослей садовых кустарников и, сильно пригибаясь, побежал к окраине. Выскочив проулком в нижнюю улицу, в смятении замедлил бег: по широкому пологому склону, с которого ворвались в поселок они, теперь катилась изломанная цепь немецких автоматчиков.

Горячечное возбуждение, владевшее Павлом, враз схлынуло, в голове поразительно прояснело. Не занимая ум вопросом, что произошло в тылу, он решал, как действовать. И понимал, что есть всего две возможности: либо без промедления занимать круговую оборону, либо готовиться к прорыву, но не в одиночку, не мелкими группами, а возможно большим числом людей – скопом. От первого варианта пришлось отказаться: при ограниченном запасе патронов обороны надолго бы не хватило. Оставалось второе. Кинув быстрый взгляд по сторонам, постарался определить, есть ли кто поблизости, кого можно было бы организовать на прорыв.

– Взводный?! Колычев?! – донесся до него негромкий, но вместе с тем обрадованный оклик.

Сбоку, за поваленным плетнем, зашевелился, приподнимаясь, солдат в сползшей на самый нос ушанке и с заляпанным грязью лицом.

– Сикирин? Ты?! – вглядевшись попристальней, поразился Павел. Почему-то его он здесь встретить никак не ожидал.

– Я, взводный, – устало утираясь рукавом и поправляя шапку, отозвался, приближаясь к нему, Сикирин. – Сюда вот на своих двоих добрался, а отсюдова, гляди, вынесут…

– Ничего! Авось не пропадем! – ободрил Павел. Он сказал это со злой решимостью, и Сикирину передалась его уверенность. Он почувствовал во взводном человека, который знает и может что-то особое, чего не знает и не может он, но что принесет всем спасение.

Неподалеку курился свеженьким дымком бревенчатый сарай, около которого скопилось десятка три штрафников.

– Держись за мной, Дмитрич! Прорвемся!

– Эх, помирать, так с музыкой. Давай командуй, взводный! – поспешно согласился Сикирин, и они вдвоем побежали к укрывавшимся за сараем солдатам.

Промедление могло стоить жизни, и Павел, определив еще на бегу, что из командиров рот и взводов в группе штрафников никого нет, властно и непреклонно закричал издали:

– Слушай мою команду! К прорыву готовьсь!..

Решительность командира, сохраняющего в критическом положении выдержку и хладнокровие, способность расчетливо действовать, мгновенно соизмеряясь с обстоятельствами, всегда отрезвляет солдат, чьих душ коснулось отчаяние. Если командир в лихую минуту тверд и неустрашим, вера бойцов в него безгранична. Они, не колеблясь, исполнят любой приказ, даже умрут, но не усомнятся в необходимости этого шага, потому что в их глазах он уже не только командир, а спаситель.

– У кого есть гранаты – все ко мне! Сикирин и еще трое… – Павел наугад ткнул пальцем в попавшихся под руку солдат. – Ты, ты и ты! Заворачивать сюда всех, кто есть поблизости. Только скрытно. Живо давайте!..

Сикирин и названные бойцы, разделившись по двое, шмыгнули в противоположные стороны. А Павел, выделив из общей массы десяток бойцов, показавшихся ему более надежными, вооружил их собранными гранатами и выдвинул вперед, рассредоточив по фронту приблизительно на одинаковом удалении друг от друга. План был прост: подпустить фашистов как можно ближе, дружно забросать гранатами и прорываться.

Строго предупредив каждого гранатометчика в отдельности, чтобы ни в коем случае не бросали раньше его команды, укрылся за углом сарая и стал наблюдать.

Фашисты набегали на них кучно. Это было на руку: легче забросать разом. Павел молил про себя, чтобы перед самой окраиной они не рассыпались в цепь. Справа и слева трещали вразнобой винтовочные выстрелы. И это тоже было кстати. Взвод автоматчиков хоть и с опаской, но все же держал прицел на сарай, за которым затаились, готовясь к броску, около полусотни штрафников.

Когда гитлеровцы приблизились метров на тридцать, Павел, стараясь пересилить треск автоматных очередей, выкрикнул, напрягая горло:

– По фашистским гадам – огонь!

Почти одновременно бабахнули гранатные разрывы. И, еще ничего не различая перед собой, Павел рванулся вперед.

– За мной! Ура-а!!

Дальнейшее помнилось отрывочно. Слыша за собой устрашающий мат, он бежал, судорожно хватая ртом воздух, падал, уворачиваясь от выстрелов, вскакивал и снова бежал, успевая нажать на спусковой крючок на мгновение раньше того, кто попадался на его пути. И всюду в круговерти рукопашной, схватываясь, надсадно хрипели, рвали и душили друг друга катавшиеся по земле, по-звериному рычавшие люди. Ругань, хрип, предсмертные стоны, треск раздираемой одежды, выстрелы – все смешалось в жутком хаосе.

В какой-то момент увидел Салова. Вывернувшись из-за копешки сена, цыган столкнулся с немецким автоматчиком. Растерялись оба. Немец про автомат забыл, а Салов выронил карабин. Но в следующий момент, подчиняясь инстинкту самосохранения, Данила ухватисто сцапал гитлеровца за горло и даванул со страшной силой. Голова фашиста, оказавшегося плюгавым, закачалась поверх лапищ цыгана, как мыльный пузырь, и, подергавшись судорожно, обникла.

Отшвырнув обмякшее тело, Салов, забыв про карабин, бросился дальше безоружный.

Сикирин тоже один на один с фашистом сошелся. Немец вскинул автомат, намереваясь всадить в него очередь, а патроны в рожке кончились. Гитлеровец сунулся было к раструбу сапога за запасными, но достать не успел. Штык ему в грудь Сикирин с такой силой вогнал, что сталь не выдержала и обломилась.

Дрались с нечеловеческим ожесточением. Стреляли в упор, колотили штыками, били прикладами и ножами. Немало своих товарищей на поле оставили, но прорвались.

Кровавый туман полоскался в глазах, когда Павел, задохнувшийся, опустошенный, тяжело свалился в одну из траншей за грейдером, откуда они совсем недавно вышибли немцев. Здесь спешно закреплялись все, кому посчастливилось вырваться из рукопашной костоломки.

Стрелять с тыльной стороны траншеи неудобно: блиндажи не там врыты и пулеметные гнезда не туда смотрят. Орудуя лопатками, а то и штыками, наспех приспосабливали ее для ведения огня, отстреливались от наседавших гитлеровцев.

Немцы подтянули из резерва и ввели в дело полк охранной дивизии и роту саперов, и еще около часа бой грохотал вовсю, потом напряжение его стало ослабевать. Штрафники удержались на занятом рубеже.

Откатившись к поселку, фашисты закидали окопы минами. Одной из них изрешетило Сикирина.

Павел, успевший к тому времени собрать остатки своего взвода, находился рядом. Только отдал приказ, чтобы все, кроме наблюдателей, укрылись в блиндаже, как послышался вой мины и впереди, на бруствере, рвануло. Взрывная волна больно толкнулась в уши, сверху осыпало комьями земли.

Когда подбежал к осевшему на дно поперек траншеи Сикирину, тот был еще в памяти, но быстро слабел и терял голос. Заглянув в его полные смертной тоски глаза, понял: отходит.

– Паш, сынок! – одними губами позвал Сикирин. – Отвоевался я, видать…

Задохнулся так, что из-под ресниц выкатились слезинки и побежали по опавшим щекам. С трудом перевел дыхание и, тускнея, выдавил едва разборчиво:

– Не почти… отпиши домой…завод. Честь по чести я…

Горлом хлынула кровь. Еще одно слово, кажется, «сыну», прошептать успел и сник, обронив набрякшие мастеровитые руки.

Сглотнув подкативший к горлу комок, Павел подозвал двух штрафников и приказал отнести тело в блиндаж. Пока укладывали на плащ-палатку, отдавая последние почести погибшему, стоял с обнаженной головой.

Нескольких минут не прошло, как в укрытие спустился, – снаружи крик:

– Бачунского ранило!

Выскочил в траншею, а Бачунского навстречу на плащ-палатке несут.

– Ранен? Куда?

– Ерунда. Осколками руку и ногу пробило, – объясняет, точно извиняется, а в глазах радость несдержанная плещется. – Если не добавят мне фашисты сегодня, то месяца через полтора вновь зачислят на довольствие в БАО старшину Бачунского…

Сопроводив штрафников с Бачунским до временного медпункта, под который самый крепкий офицерский блиндаж в пять накатов выделил, Павел спустился внутрь проверить раненых. Следом, несмотря на запрет, явились Салов с Тумановым, а чуть позже – непривычно сдержанный, непохожий на себя Карзубый. Трофейную пачку табаку принес. Протянул Бачунскому.

– Возьми, пригодится.

Бачунский глазами у Павла спросил, что делать: подношение-то из тех трижды неладных трофеев, из-за которых в первой линии заминка произошла и лишняя кровь пролита была. Павел отвернулся: поступай, как знаешь.

Жалко было расставаться с Бачунским. Вроде бы и дружбы особой между ними не водилось, но за последнее время очень сблизились, потянулись друг к другу. Жалко и чуть-чуть завидно: чистый теперь человек.

Уходить собрались, а Бачунский, приподнявшись на здоровой руке, вдруг попросил, смущаясь:

– Сними с меня пояс, Паш. Возьми на память.

Понял Павел, что обидит отказом, принял дар. А на душе еще муторней стало.

– Ты тоже здесь оставайся! – жестко бросил Туманову, которому, уступая его просьбам, до этого разрешил оставаться в строю.

– Но у меня же царапины…

– Никаких «но». Ранен – значит, все. Туго придется – позовем!

Немцы усилили обстрел позиций, подключив к минометам тяжелую артиллерию, и Павел, обеспокоившись, выбрался в окопы, где за наблюдателей были оставлены Махтуров и Шведов. Боеприпасы у штрафников на исходе. Подвезут или нет – неизвестно. Ротного с самого начала атаки из вида потерял, и до сих пор с ним связь не установлена. Может, и в живых его нет. Попросил товарищей поделиться соображениями: как быть?

– Я видел, где подносчики утром цинки складывали. С километр отсюда, не больше, – припомнил Шведов. – Давай пару человек – сползаем. Может, повезет…

– Действуй! Если что – соберите все автоматы и патроны с убитых фашистов. На худой конец и они сгодятся…

Салов и без подсказки сообразил, что к чему. Как потерял у копешки свой карабин, немецкий «шмайсер» поднял. Да и у других они появились.

Пока ожидал возвращения Шведова, уточнил окончательно потери. Выходило, что убитых восемь, а раненых одиннадцать. Рушечкина миной накрыло, еще когда первую линию брали. Чувствовал бывший техник-интендант, что первый и последний это для него бой. Неизвестно, что стало с Кусковым. Видели, как он тащил на себе раненого командира четвертой роты. Во взвод пока не вернулся.

Вскоре возвратился с бойцами Шведов. Притащили несколько цинков с патронами. На душе полегчало.

Немцы пока активных действий не предпринимали. Не любят ходить в атаки без поддержки брони.

– Взводный? Колычев? Где взводный?! – забился на входе в блиндаж вздрагивающий, задыхающийся голос связного Илюшина.

– Здесь я!

– К командиру роты! Срочно!

– Жив Суркевич! Где он?!

– Фу-ты, еле вас разыскал. Думал, уж не осталось никого… – отходя от собственных переживаний, с облегчением частил Илюшин. – А ротный на своем наблюдательном ждет. Он в атаку с первым взводом ходил. Взводного Бадаева сразу ранило, а комвзвода-три Акимова тут же, погодя, убило. Ротный оба взвода объединил, и они вперед вырвались. Оторвались от своих, а потом никак. Из других рот вокруг себя старший лейтенант солдат собрал, а сюда уж последними пробились…

С горечью вспомнил Павел о том, что не сменялся пистолетом с Акимовым. Вроде бы как виноватым остался.

Немцы лупили по окопам без продыху. Откашливаясь от пыльной взвеси и тротиловой вони, где ползком, где перебежками благополучно добрались с Илюшиным до наблюдательного пункта командира роты. Суркевич размещался в большой воронке. Павел застал его сидящим на пустом ящике от немецких снарядов, застывшим в напряжении над телефонным аппаратом. Старший лейтенант ждал связи со штабом батальона, но отзыв не шел. Очевидно, на линии был обрыв.

Кинув в раздражении молчавшую трубку, Суркевич поднял серое от грязи и копоти лицо, и Павел поразился отражавшемуся на нем выражению бесконечной измученности. Едва приметный прежде светлый пушок над верхней губой потемнел от пыли, точно усы за несколько часов боя отросли, прибавив к его облику сразу с десяток лет. Пересилив себя, старший лейтенант попытался улыбнуться, но улыбка вышла блеклой.

– Потери во взводе большие?

– Восемь убитых и одиннадцать раненых. Судьба одного пока неизвестна. Пропал куда-то.

Суркевич горестно кивнул. Потянувшись к распоротой осколком полевой сумке, достал свой измятый блокнот и, раскрыв на коленях, приготовился записывать.

– Давай диктуй!

Заглянув в блокнот через плечо ротного, Павел разглядел на листке список убитых. Последняя фамилия в нем значилась под двадцать вторым номером. Стал перечислять своих: Василевич, Кабакин, Петренко, Покровский, Рушечкин, Сикирин, Таныгин, Фалин.

После каждой фамилии Суркевич напрягал память, стараясь припомнить, что из себя представлял тот или иной штрафник, но тщетно. Слишком мало времени на знакомство с солдатами ему было отпущено. Однако Сикирина без труда припомнил. Прищурившись, посожалел:

– Жаль, хороший мужик был. – Помолчав отстраненно, тяжко вздохнул. – В других взводах потери еще больше. Тридцать похоронок писать уже надо, да еще неизвестно, сколько у Курбатова. Ты его, кстати, не видел? Цел он, что ли?

– Цел был, на левом фланге у меня окапывался.

– Вот, думал в ученических табелях расписываться, а приходится в похоронках, – без всякой связи заметил Суркевич и, устыдившись невольно вырвавшегося признания, нахмурился. – Приказано нам, Колычев, во что бы то ни стало удержаться на занятых рубежах до темноты. По возвращении выделишь наряд на кухни, людей покормить надо. Легкораненых тоже попридержи, на случай если полезут фашисты. Возьми на учет патроны и гранаты, подели поровну…

– Сделал уже.

– Подбросить еще должны… А неплохие у нас все-таки солдаты, а, Колычев? Я сомневался, думал – штрафники, пистолетом поднимать в бой придется, а они ничего, дерутся отчаянно.

Павел отмолчался. Не стал рассказывать ни о Рушечкине, ни о том, что произошло при взятии первой линии фашистской обороны, как непростительно промедлили, набросившись на трофеи, и как кое-кто драпал под огнем. Это досадные эпизоды. А в основном люди бились достойно. Если кто и смалодушничал – что ж, понять можно. Для многих это вообще первый бой, да еще и непростой. Цигарку о носок сапога притушил, намереваясь наверх выбраться.

В это время в воронку Курбатов свалился. Конец разговора услыхал, передернулся от возмущения.

– Вы меня извините, гражданин старший лейтенант, но называть мерзавцев хорошими солдатами недопустимо. Так вину не искупают. Добежали до первой траншеи и мышиную возню из-за тряпок затеяли. Все на свете забыли из-за немецких объедков. Стреляй негодяев – все равно вперед не идут. Потом кровью расплачивались, крохоборы проклятые. У меня в строю всего одиннадцать человек осталось. Сколько людей понапрасну положили и за что, спрашивается? За сигареты паршивые и наклейки серебристые на бутылках. Если расстреляет кого теперь комбат – не жалко, твари поганые…

Суркевич, выслушав не прерывая, ответил спокойно:

– Люди не ангелы. В обычных частях и то дерьмо попадается, а у нас тем более. Сразу от этого не избавишься. Вы почему-то другого не видите, Курбатов. А ведь основная масса штрафников, и вы сами в том числе, на пулеметы грудью шла. Восемь километров до станции немцев гнали. Это как, по-вашему? В семье, конечно, не без урода, но в большинстве своем, как я убедился, штрафники солдаты хорошие…

Наверху раздался шум, и затем в воронку свалились двое солдат, тащивших третьего – раненого. Раненым был молоденький связист, посланный незадолго до прихода Колычева на линию устранить обрыв. Вероятно, его накрыло осколками разорвавшейся мины.

Вызванный по распоряжению Суркевича немолодой санинструктор, осмотрев раны, покачал головой и отошел в сторону, не стал перевязывать.

– Не жилец! – буркнул, оправдываясь, в усы. – Полчаса еще промучается, не больше. А у меня бинтов всего шесть штук осталось, для тех, кто еще жить должен. Полета их у меня там лежит, а я один… – Сумку за спину забросил и, вскарабкавшись наверх, пополз к полузаваленной траншее.

Пожилой связист, находившийся у аппарата, тоскливо огляделся вокруг, подул в трубку, точно ожидая чуда, но чуда не произошло.

– Так что, товарищ старший лейтенант, нет связи, и связистов боле никого не осталось – один я. Как прикажете, мне идти или кого еще пошлете?

Ответа ротного Павел дожидаться не стал, не его дело.

Буркнув: «Ну, я пошел!» – заспешил во взвод. Пробирался перебежками, чутьем угадывая, где шмякнется следующая мина. В блиндаж не вошел, а ввалился и только тогда дух перевел.

Привыкнув к полутьме помещения, разглядел в глубине серевшие лица своих солдат, кружком рассевшихся вокруг Карзубого, который выкладывал на расстеленную шинель из немецкого ранца мясные гороховые консервы, галеты, колбасу и сливочное масло, расфасованное в коробочки.

Карзубый как раз банку консервов ножом вспорол. Увидев взводного, замешкался, суетливо подвинулся, освобождая председательское место.

– Ну что, командир, о Карзубом скажешь? Думал, я с одного Рыжего шкуру драть только умею? Да я сегодня, вон отделенный соврать не даст, – кивок в сторону Махтурова, – двух гитлеров на чистяк заделал. Да еще одного законно пометил, наверно, уж копыта отбросил. А мне жизнь не дорогая! Меня смертью не запугаешь. Жизнь у меня отроду пропащая, несчастливый Карзубый на свет уродился. Мне никто в жизни хорошего не уготовил. Шесть лет через решетку на белый свет смотрел.

Павел, неприятно пораженный, оглядел напряженно понурившихся штрафников. К еде никто не притрагивался, хотя с утра маковой росинки ни у кого во рту не было. Его решения дожидались. Первым побуждением было наброситься на Карзубого, пристыдить товарищей, виновато прятавших глаза, резкими, обидными словами, но в последний момент пересилил себя. Понял, что не этого от него ждут. К тому ж люди измучены, если посылать кого-то на кухню и потом ожидать возвращения – сколько времени понадобится.

Может, и не так поступать следовало, но подсел с краю, потянулся за кусочком колбасы. Подобрели все лицами. Мог ли он их обидеть, после того как в таком пекле вместе побывали? Девять человек всего осталось: Махтуров, Шведов, Кусков (вернулся-таки!), Баев, Яковенко, Илюшин, Салов, Халявин и Сидорчук. В полном составе второй взвод, и ждать больше некого. Острой болью отозвалось в сердце воспоминание о Сикирине, да и о других погибших, кого не особенно жаловал, по-другому подумалось.

Перекусили. Баев забеспокоился, предложение внес:

– Бачунскому с Тумановым, да и другим ребятам, пожевать бы что-нибудь отнести в дорогу, а?!

Халявин, приняв это на свой счет, суетливо потянулся за ранцем, с готовностью вытряхнул его содержимое в круг.

– Да я разве что… против или как? Да по мне другу хоть все отдать. Еще возьмем. Я, Карзубый, такой, за дружбу ничего не пожалею. Берите что хотите…

Отобрали с десяток пачек сигарет, пару банок консервов, галеты и несколько коробочек с маслом.

Хотелось Павлу пойти самому, попрощаться напоследок. В санбат ребят отправят – наверняка больше ни с кем не увидишься. Но не решился, ротный вслед строго предупредил: «Из взвода ни шагу!»

Спустя полчаса Баев вернулся огорченный – опоздал. Раненых успели отправить. Продукты назад принес, вернул их владельцу…

Ночью штрафники сдали позиции прибывшей с переформировки стрелковой дивизии, а сами были отведены в тыл и размещены в тех же блиндажах, которые занимали перед атакой.

В темноте разошлись по своим землянкам, хотя могли свободно поместиться в одной, и, не сговариваясь, улеглись каждый там, где спал раньше.

Пусто и непривычно тихо в землянке. Умылись, почистили оружие, привели в порядок обмундирование, но все как-то вяло, безучастно, сторонясь общения с ближними. Той особой приподнятости, которую обычно ощущает солдат, отойдя от боя, почему-то не было. Напротив, томило растущее чувство неприкаянности. Переговаривались редко и вполголоса, точно боялись громкого слова. Все вокруг напоминало о тех, кто не вернулся.

Прямо напротив, у стенки, сиротливо притулился вещевой мешок Сикирина, аккуратно перетянутый красной тесемкой. Витьки Туманова шинель, как всегда, неряшливо брошена, до полу свисает. Другой мешок, соломой набитый, в головах у Рушечкина. А на том месте, где Петренко спал, в изголовье, прилаженное на гвоздочке, висит домашнее полотенце, петухами расшитое. Припомнилось, как он с этим рушником умываться ходил, а потом на стенку вешал.

Ничего не тронуто. Никто из оставшихся в живых к чужим вещам не притронулся. Будто ушли товарищи в боевое охранение или в наряд на кухню и вот-вот вернутся.

Но не вернутся.

И без того на душе пасмурно, а тут еще почтальон, как назло, заявился, газеты с письмами принес. Сложил их горкой на тумановскую шинель и дальше пошел. Проглядел Павел стопку писем, а сверху треугольник Григорию Дмитриевичу Сикирину. Дня три, как он его дожидался, только о нем и говорил. Рушечкину в настоящем конверте. И Фалину треугольник.

Вчера утром они письмами были, которых с нетерпением ждали, а сегодня никому не нужные листки бумаги. Что с ними делать, куда деть? Выбросить? Рука не поднимается. Отослать обратно? Тоже не выход. Перетасовал машинально, перечитывая знакомые фамилии, и со вздохом отложил. Пусть ротный решает, как с ними дальше быть.

Одно с собой забрал и к соседям направился. Что-то долго не показывается Махтуров, не приболел ли, случаем? Сутки всего минули, а округа разительно преобразилась. Вчера еще передовая была, а теперь – тыл. Пусть ближний, но тыл. Не свистят пули, не рвутся мины. Ходят солдаты без опаски в рост и не кланяются каждому шороху или посвисту. В открытую дымят печи, и никто не озабочен, чтобы дым в землю отводить. Полевые кухни к самым блиндажам подкатили. Неподалеку замаскировалась на огневых позициях тяжелая артиллерия.

Из землянки связистов взрывы хохота раздаются. У обозочных тоже гармошка запиликала. «Катюшу» кто-то неумело подбирает. А около штабного автобуса, откуда писаря, как школьники на перемену, высыпали на солнышко погреться, Карзубый, щедро скупив их внимание трофейным табаком, о своих подвигах во вчерашнем бою рассказывает, пистолетом немецким хвалится.

– Чей, думаете? – вопрошал горделиво и сам же отвечал: – Лейтенанта фашистского. Как мы их прихомутали во второй линии, он отбежал за разбитый бронетранспортер и залег. Дальше не бежит, собака, и по нашим, гад, шмаляет. А сам на солдат своих орет, чтоб не драпали, значит. Молодой, гад, а настырный. Ну, думаю, сейчас я тебе замастрячу перышко в бок, оторешься ты, гад. И ползком к нему, по ложбинке. И чухнуть у меня, собака, не успел, как я ему финяк по самую рукоятку в спину заделал. Во, два патрона у него еще осталось. – Победно оглядывая слушателей, Карзубый демонстрировал почти пустую обойму. – Пистолет и бочата я с него сблочил.

Насчет немецкого лейтенанта Карзубый нисколько не привирал. Махтуров, бывший очевидцем, подтвердил сдержанно, что в бою Халявин действительно уничтожил гитлеровского офицера и вообще после того, как запрятал трофейный ранец где-то во второй траншее, действовал дерзко и умело, с завидным хладнокровием. Карзубый знал отзыв отделенного и потому похвалялся историей с фашистским лейтенантом все утро, благо желающих его слушать за щедро отваливаемый табачок было достаточно.

Некоторые бойцы оказывались в числе слушателей во второй раз, и можно было не сомневаться, что они будут слушать еще, пока не иссякнет у рассказчика дефицитный трофей.

День был предоставлен штрафникам для отдыха, и только солдаты резервной первой роты всем составом копали большую братскую могилу.

Перед вечером куцые ротные шеренги были выстроены перед свежеотрытой ямой. К этому времени похоронная команда свезла к ней тела убитых штрафников, уложив их двумя длинными рядами. Состоялась церемония погребения.

Несколько штрафников, спустившись в яму, принимали и укладывали окровавленные, истерзанные тела убитых, застывшие подчас в скрюченных, неудобных позах, накрывали их шинелями. Уложив один ряд, клали поверх другой. Как ни вглядывался Павел, узнать никого из своих бойцов не смог.

К строю вышел майор Балтус. Тяжело снял с головы фуражку с зеленым верхом, в скорбной задумчивости обвел медленным взглядом ротные шеренги, всматриваясь в солдат.

Вмиг послетали солдатские ушанки, все замерли по стойке «смирно». Лишь легкий парок поднимался над стрижеными макушками.

Комбат говорил глухо, с продолжительными паузами. В траурной нависшей тишине слышно было даже, как он глубоко выдыхал в промежутках между раздельно произнесенными фразами. Но слова его не всегда доходили до сознания Павла. На душе было так сумрачнотоскливо и пусто, как бывает только на похоронах бесконечно близкого и дорогого человека, с потерей которого утрачивалась частица очень личного, невозвратимого в себе самом. И слушал он поэтому рассеянно, притупленно, вроде сказанное совсем не касалось его.

В памяти удержались отрывочные фразы о том, что погибшие честно исполнили свой воинский долг перед Родиной, что народ навсегда забудет совершенные ими в прошлом ошибки, а правительство снимает судимости. Остальное, что говорится в подобных случаях, быстро улетучилось.

Потом, проходя строем по краю могилы, бросали вниз горстки мороженой земли. Солдаты похоронной команды докончили начатое, подровняли холм и установили на нем дощатую пирамиду с красной звездой.

Вернувшись, спустились в блиндаж к Махтурову. Николай, ни слова не говоря, взялся за вещмешок, достал бутылку водки.

– Помянем по русскому обычаю тех, кого с нами не стало, – хмурясь, сурово проговорил он, словно предупреждая тоном возможное возражение. – Любой из нас сейчас в той могиле мог бы лежать. Знать, счастливее мы. – Откупорив бутылку, жестом показал, чтобы подставляли кружки. – Ну, а вы что сидите, особого приглашения дожидаетесь? – подстегнул окриком Карзубого и Борю Рыжего, оставшихся в нерешительности на своих местах. – Чай, не обсевки в поле. Давай, Сидорчук, жми к соседям, зови всех сюда. Один мы взвод, одна семья.

Халявин радости, что к общему кругу пригласили, скрывать не стал. Суетливо с нар соскочил, к Махтурову дернулся. Вспомнив о чем-то, назад вернулся. Перетряхнул тряпье в изголовье, выхватил бутылку с цветной наклейкой и, торопясь, кинулся с ней, намереваясь приобщить к выставленной поллитровке отделенного.

Махтуров, сдвинув непреклонно кустистые брови, осадил его уничтожающим взглядом.

– Убери! Этой гадостью товарищей не поминают… – Осекшись, Карзубый попятился, недоуменно смаргивая и растерянно оправдываясь:

– Дык я ж как лучше хотел!.. У меня и водяра в заначке имеется. Ты б сказал, Коль… Я счас!.. – Вновь заспешив, он метнулся на нары, к изголовью, быстро поменял злополучную трофейную бутылку на отечественную. – Вот!..

«Коля!» – про себя отметил Павел. Впервые слышал он от Карзубого, чтобы тот кого-нибудь человеческим именем назвал. Прежде для него все «фреями» да «дешевками» были.

Пришли приглашенные Шведов с Кусковым, Баев с Илюшиным и Салов. Вся десятка собралась.

Махтуров, прицелясь глазом, разлил водку примерно равными долями по кружкам и приспособленным под них сорокапятимиллиметровым гильзам. Попросил всех встать и почтить память товарищей минутой молчания. Едва закусить успели – в дверях посыльный от Суркевича появился.

– Командира взвода – к ротному.

Павел поперхнулся. Уже на бегу, натягивая шинель, распорядился:

– Смотри, ребята, чтоб тихо без меня! Старший Махтуров!

– Не боись, взводный! Порядок будет!

Суркевич встретил его хмуро, неприветливо. Вторая рота понесла самые большие потери, и он остро переживал, хотя личной вины его в том не было. Сухо, без интереса, точно тяготясь тем, что надо это узнавать, расспросил, чем заняты, как настроение, и тут же отпустил, приказав выставить в окопах три поста и ночью самому проверить, как штрафники несут службу.

Возвращаясь обратным путем мимо походных кухонь, Павел вдруг увидел впереди фигуру комбата, нервно прохаживающегося взад-вперед по тропинке. По всем признакам майор кого-то поджидал, и ожидание это затягивалось.

Штрафники побаивались своего командира батальона и, хотя без дела он никого не наказывал, по возможности старались встреч с ним избегать.

Та же привычка сработала и у Павла. Завидев комбата, он юркнул вбок, в кустарник, решив переждать, когда тот удалится. Тем более что с противоположной стороны к нему уж виновато трусил помощник по хозяйственной части майор Чередников. От внимания Павла не ускользнуло, что Чередников хоть и равный по званию, но, подбежав, вытянулся перед Балтусом, как перед самым высоким начальством.

Выслушав, насупясь, его сбивчивые оправдательные объяснения, Балтус холодно произнес:

– Я вас вызвал затем, чтобы вы организовали и назавтра отправили в санбат раненым по две банки консервов, по буханке хлеба и по паре пачек махорки на брата. Отправку проконтролируете лично и о времени исполнения доложите мне.

Чередников, кажется, опешил. Попробовал было неуверенно возразить:

– Но как же, товарищ майор?.. Они же с сегодняшнего дня с довольствия сняты. Согласно положению…

Балтус, отвергнув доводы подчиненного резким, нетерпимым вскидом головы, заговорил требовательно и недовольно, досадуя, что приходится пояснять вещи, которые понятны и без того:

– Двести одиннадцать человек, товарищ майор, смерть у нас с довольствия сняла, а остальных вы списать поторопились. Донесение на них я еще не подписывал и подпишу только завтра. А что касается положений, то я не хуже вас их знаю.

– Но… – заикнулся было опять Чередников, но Балтус вновь не дал ему договорить:

– Выделите то, что я сказал, из трофейных сборов и исполняйте. Все! – и зашагал по направлению к штабу.

Глядя ему вслед с недоумением, Чередников машинально сдвинул фуражку на затылок, озадаченно потер лоб.

В еще большей степени распоряжением Балтуса был поражен Павел. Не всякий комбат на подобный шаг отважится. Да и что они ему, раненые штрафники? Другой и не вспомнил бы.

Как отвели батальон в тыл, так и не тревожили. Ходившие между солдат слухи уверяли, что можно отдыхать спокойно: на передовую пошлют не раньше, чем поступит пополнение. Попробовал Павел на эту тему с ротным потолковать, но безуспешно. Суркевич намеки без внимания оставил. Понять, конечно, понял, но ответить определенно то ли не захотел, то ли не имел права.

Вольготное, беззаботное время для штрафбатников настало. Людей в ротах мало. Выставят утром наблюдателей, наряд на кухню, восемь дневальных да тех, кто с ночных постов пришел, в блиндажах оставят – вот тебе половина состава. Остальные, чуть что, – в поле. Заладили одно и то же занятие проводить. «Сон и его охранение» называется. Залягут в ложбинке и подремывают, выставив одного-двух наблюдателей, чтобы ротный или комбат врасплох не застали.

От безделья начали шкодничать. Сначала у старшины санроты спиртовые запасы ополовинили, потом у соседей-связистов кухню обчистили. Наконец, у офицеров-артиллеристов чемоданы уперли. Без последствий такое, понятно, остаться не могло.

Лопнуло терпение у комбата. Построили батальон по тревоге. Балтус, выйдя к строю налегке, при двух орденах Красной Звезды на необмявшейся габардиновой гимнастерке, долго, выразительно молчал, по обыкновению едко, со значением усмехаясь. Так долго и выразительно, что даже тем из штрафников, у кого не было особых причин для беспокойства, и то не по себе стало.

– Ну что ж, граждане солдаты! – с нарочитым усилием выговорил наконец он, точно сожалел, обманувшись в своих лучших ожиданиях. – Я думал, что, посмотрев смерти в глаза, человек сделает правильные выводы и не станет размениваться на мелочи. К сожалению, я ошибся. Мразь остается мразью. Мало ее среди вас, но есть. Троих негодяев я сегодня отдал под трибунал. Восьмая рота честно боевой приказ выполнила, и мы не позволим пятнать ее честь… Не намерены нянькаться и с остальными! Предупреждаю: тот, кто с этой минуты попадется на воровстве, будет расстрелян немедленно! Перед строем!

Прекратились после того построения ЧП в батальоне, не стало жалоб на штрафников и от соседей.

В один из дней с утра заравнивали и засыпали на дороге ухабы и промоины, а после обеда отправились в поле. Ротный получил у комбата разрешение провести с солдатами занятия по ознакомлению с трофейным оружием. Намеревались провести стрельбы из немецких автоматов и пулеметов. Набрали с собой «шмайсеров» и «МГ-34». Вышли всей ротой, за исключением дневальных.

День под настроение выдался совсем безоблачным, теплым. Шли строем, твердо печатая шаг. Задорно горланили сочиненную кем-то из штрафников и полюбившуюся всем песню. На всю округу раздавался припев, сопровождаемый лихим пересвистом Станислава Шведова:

Сзади и чуть сбоку шел в своей длиннополой шинели Суркевич и довольно улыбался. И тут роту настиг запыхавшийся связной от комбата. Выслушав его, Суркевич повернул роту назад:

– Ро-та-а! Правое плечо – вперед! Шире шаг!

Почти два километра месили распаренную, раскисшую пашню, пересекая наискось поле, чтобы сократить путь к плацу. Взмокли от пота, будто под дождем побывали. А на плацу небывалое творилось. Не только штрафников выстраивали, но и все другие батальонные службы: медиков, поваров, связистов, шоферов.

Построением командовал командир пятой роты старший лейтенант Доценко, кадровый офицер средних лет и располагающей наружности. Но не любили его штрафники. Все они были для него на одно лицо – преступники, дезертиры, скоты и бандиты. Различия не делал. Куда ни шло, если бы ротный был только груб и высокомерен, но он и в бой с ними не ходил, старшим вместо себя одного из взводных назначал.

– Немецкой пули не побоюсь, не трус. Но получить очередь в спину от этих подонков – увольте, не желаю! – объяснял он свои действия в кругу командиров рот.

Солдатское радио те слова по батальону разнесло. Возможно, не совсем так выразился Доценко, но смысл точный. После этого стали штрафники ненавидеть его в открытую.

На плацу командир пятой смотрелся. Командовал и держался – залюбуешься. Прежде чем второй роте занять свое место, приказал сдать трофейное оружие, что и было сделано.

Спустя несколько минут появились майор Балтус и незнакомый подполковник, шедший от него по правую руку. Эмблем на погонах подполковника не было видно, но вольная, несобранная поступь и портфель в руке выдавали в нем нестроевого командира – врача, юриста, интенданта.

Немного приотстав, за ними шел сутуловатый капитан в больших роговых очках. В таком порядке они и встали перед ротными шеренгами. Сзади выстроились большой группой командиры и начальники различных служб батальона.

Солдаты взвода охраны притащили из штаба небольшой квадратный столик, установили его в центре построения, накрыли красным сукном.

К столику выдвинулся с папкой в руках один из старших сержантов с офицерской портупеей через плечо и в фуражке с зеленым верхом, как у комбата. Балтус все это время с отсутствующим видом смотрел себе под ноги.

Судя по приготовлениям, Павел предположил, что в батальон прибыло высокое начальство и что будут либо итоги боевых действий подводить, либо что-нибудь наподобие состоится.

Но в действительности произошло то, чего вряд ли кто ожидал вообще.

К строю, показавшись из-за штабелей снарядных ящиков, приближался конвой. Трое солдат с автоматами вели четвертого – в распоясанной, обвисшей шинели и без оружия. И чем ближе подвигалась процессия, тем меньше оставалось у Павла сомнений: вели Тихаря. Он шел сгорбясь, пошатываясь и нетвердо ступая, точно был слаб или нетрезв.

По команде послушно остановился там, где указали, и стоял, тупо, отрешенно уставясь перед собой. Ни разу не поднял головы, не посмотрел в сторону бывшего своего взвода. Похоже, он вообще никого не узнавал, замкнувшись от цепенящего страха.

Теперь стало понятным назначение неширокой ямы, отрытой в сторонке.

По знаку подполковника старший сержант открыл папку и стал внятно и протяжно зачитывать: «Именем Союза Советских Социалистических Республик! Военный трибунал…»

Пока сержант зачитывал приговор, Павел, не отрываясь, следил за выражением на лице Тихаря. Оно не менялось, оставаясь безучастным. И даже когда прозвучали заключительные строки: «…приговорил солдата штрафного батальона Порядникова Анатолия Ивановича к высшей мере социальной защиты – расстрелу», – и по рядам штрафников прокатился негромкий шумок, в нем ничего не дрогнуло. Казалось, что смысл происходящего до приговоренного не доходит, что он совершенно невменяем.

Но нет. Послушный команде «Иди!», Тихарь сделал последние полтора десятка шагов, отделявшие его от ямы. Сам повернулся лицом к строю и только тогда, вдруг вскинувшись, рухнул на колени и забился в истерике, исступленно и дико воя:

– Не стреля-ай! Отсижу-у!

Разлетелась до пояса разорванная трясущимися руками гимнастерка, обнажая синюю от татуировки грудь. На прыгающих губах запузырилась пена. Захлебываясь судорожными, бессвязными выкриками, Тихарь, в безотчетном порыве отвратить страшный миг, вскочил на ноги, выбросил вперед кулаки, как бы отталкиваясь от надвигающейся смерти:

– Не хочу!.. Не надо! Жи-ить!!

Треск трех автоматов заглушил его голос, и тело дезертира, подломившись в поклоне, полетело в яму…

Дальнейшие занятия в штрафном батальоне в тот день отменились. Роты развели по блиндажам, и никаких приказов впоследствии не поступало.

Расстрел Тихаря оставил у солдат взвода Колычева тяжелый осадок. Расходились с ощущением без вины виноватых: как-никак, а служили-то вместе. Отлеживаясь на нарах, долго отчужденно молчали. И только Халявина с Сидорчуком смерть бывшего дружка, вопреки логике вещей, казалось, ничуть не огорчила. Карзубый будто даже злорадствовал:

– Плохо ему обыск делали. Анашу не отобрали… Он ее всегда в поясе носил. И перед расстрелом курнул. Знал, куда ведут. Он трус был несусветный. Ножа и того боялся. В драку никогда не лез. Везде хитрил…

Сообщение не произвело должного действия, и Карзубого это задело. Он, видно, рассчитывал, что его осведомленность будет воспринята и оценена иначе.

– А ведь это Тихарь тогда с Гайером был. Дело прошлое, а я знал. В ту ночь он от смерти увернулся. Хвастал, что фартовым уродился, мол, счастье ему везде в жизни валилось. Валилось, да провалилось. На полную катушку схлопотал, дальше некуда… Все на чужом горбу норовил, гад, проехаться. На дело со всеми вместе ходил, а чуть пахло жареным – сразу в кусты. Не одного кореша под монастырь подвел, шакал…

Но и новое откровение Карзубого не нашло отклика. Оно тоже повисло в воздухе.

– Ладно, заткнись! Надоело! – вяло оборвал его Павел, и больше к этой теме не возвращались.

Рано утром Павла растолкал Шведов.

– Глянь, что на улице творится, – криво усмехаясь, сообщил он, пренебрежительно кивая на дверь и предлагая выглянуть наружу.

– А что там может быть? – недовольно спросил Павел. Часа два назад он обходил с проверкой посты, ничего примечательного в округе не обнаружил и теперь досадовал, что Шведов бесцеремонно нарушил его сон.

– Ну ты выйди, выйди! – бесстрастно, но настойчиво убеждал Станислав, и Павел, начиная заинтересовываться, поднялся: не такой человек Шведов, чтобы волновать по пустякам.

Вокруг блиндажей были расставлены красные флажки, за чертой которых расхаживали солдаты взвода охраны при полной боевой выкладке, в касках и с автоматами на изготовку. Ясней ясного, что караульную службу несут. И объект охраны понятный.

– За черту не выходить! – предупредил ближайший часовой.

– Вот это да! – с изумлением присвистнул Павел.

– Ага!.. – отозвался Шведов.

Вскоре, всколыхнутые необыкновенной вестью, высыпали из блиндажа и остальные штрафники. Стали ждать, что дальше будет. Карзубый попытался было «не заметить» оцепления и пройти, как обычно, в соседний взвод, но был остановлен окриком:

– Куда прешь! А ну, назад! К флажкам не подходить! Стрелять буду!

Карзубый притворился простачком.

– Да ты что? Я только бритву свою у корешей заберу, побриться хочу, – но, увидев направленный в грудь ствол автомата и враждебно вспыхнувшие глаза охранника, ретировался, уязвленно ворча и злобясь.

– Как волков обложили, легавые…

– Давно ль ты в зайцы переписался? – хмуро поддел Махтуров.

– Смотри, как бы сам не взвыл…

Командование взялось жесткой рукой наводить порядок и дисциплину. Днем непосредственно у блиндажей охрана больше не выставлялась, но свобода передвижения ограничивалась подразделением. Уход за пределы батальона приравнивался к дезертирству, а в соседнюю роту – к самовольной отлучке, за которую полагалась гауптвахта.

Кусков раздобыл кусок фанеры, прибил над входом в блиндаж, написав на нем корявыми печатными буквами: «Улица Суркевича, дом 2, квартира Колычева. Без стука не входить!» Вскоре и на других блиндажах подобные указатели появились.

Вскоре в батальон поступило первое пополнение. Маленькая маршевая рота в шестьдесят два человека. Во взвод Колычева влилось двое новичков: Федор Панькин и Базар Джабаев. Первый – кругленький, пухленький, вместо глаз узенькие щелочки, по земле шариком катится. Словоохотлив. С порога свою историю выложил. Действительную перед войной отслужил на ДВК, на фронте с 42-го года. Был ранен на Кавказе, лежал в госпитале в Куйбышеве. В день выписки подрался на вечеринке из-за одной медсестры с солдатами из аэродромного охранения. Того, что первым его по скуле съездил, ударил попавшимся под руку ножом.

Джабаев – колхозник из-под Ташкента, сухой, мускулистый. Все свои двадцать пять лет прожил безвыездно в родных местах. По-русски понимает плохо, говорит еще хуже. Павел его личное дело смотрел – коротенькая биография и приговор. Послали его на станцию за зерном, а он на обратном пути мешок с ячменем знакомым продал. Его Павел на попечение к цыгану сначала определил.

Салов по-татарски и по-узбекски немного изъяснялся. На этом основании приказал ему Павел с Джабаевым винтовку изучать, специально для этого затвор у ротного достал. Но то ли цыган в учителя не годился, то ли ученик ему неспособный попался, только и трех дней Салов не выдержал, взвыл в отчаянии: «Возьми, взводный, его к такой матери. А и что я – из железа кованный?! Легче блоху кузнецом сделать, чем с ним ишачить. Кишки он у меня все проел».

Старший лейтенант от души смеялся, узнав об эксперименте с Саловым. Ты б, говорит, еще высшую математику его заставил преподавать, нашел профессора.

Смех смехом, но Джабаева перевел в третий взвод, где было двое уроженцев Средней Азии. Панькин же во взводе прижился.

В середине апреля полная маршевая рота прибыла, как раз под обед угодила. Штрафники над котелками трудились, когда в блиндаж партию новичков из семи человек привели. Как вошли, так у порога скучились, заозирались. И только один, самый замурзанный и хлипкий, фертом по проходу двинулся, окурок под ноги швырнул и сплюнул вдобавок. На дневального Илюшина с бранью набросился за то, что тот ему замечание сделал. Морду, кричит, рогатик, тебе сверну. Павел было тишком с шинели приподнялся, думая поставить замурзанного на место, но Карзубый его опередил. Соскочив с нар, так тому по шее врезал, что тот кувырком покатился. Карзубый плечи развернул, зубы оскалил.

– Ты меня, гнида, знаешь? – спрашивает зловещим шепотом с придыханием. – Слыхал, кто такой Карзубый? Счас я из тебя такую черепаху замастырю, что очи на лоб повыскакивают! А ну, гад, брысь под юрц и сиди, дешевка, не вякай!.. – Новичок сразу скис.

Сидорчук его за шиворот приподнял и носом в угол направил:

– Сиди, идол, и не вертухайся, а то еще добавки выпросишь.

Впервые, пожалуй, воровская субординация на пользу общему делу пошла. Усмехнувшись, Павел предупредил потерявшего форс уголовника:

– Смотри, керя, или как там тебя. Если еще грозить кому вздумаешь или пакостить – не поздоровится. Считай, что хорошо пока отделался.

Карзубый, довольный тем, что только одно его имя повергло в страх новичка, подсел к Павлу:

– Баклан это, взводный, – не урка. Я из таких в момент юшку выпущу Ты скажи, если что. Быстро в чувство приведу! Любому глотку заткну.

Павел ответил ему грубовато, но не оскорбительно, стремясь не задевать самолюбия:

– Я, Халявин, командир взвода, и власть мне достаточная предоставлена. Могу и без кулаков заставить дисциплине подчиняться. А за желание помочь спасибо. Желаю и тебе со старой жизнью прощаться. Не слепой ведь ты, да и мозгами, вижу, не обижен, соображаешь.

– Ладно, только без этого… Не люблю, когда учат, – насупился Карзубый. – Сам как-нибудь разберусь…

Халявин отошел, сохраняя независимый вид, а Павел достал листок со списком взвода и приступил к знакомству с новичками.

Все шестеро оказались рабочими-уральцами. Указники. Осуждены за прогулы и опоздания на заводы. Начал беседу с самого представительного, выделявшегося из всех богатырским ростом и статью. Коричневая кожа на лице позволяла предположить – сталевар. Долго надо у мартенов простоять, чтобы она так продубела. Догадка подтвердилась. Зовут Федор Пермяков.

Яков Густельский и Алексей Ерохин, наоборот, ничем не примечательны, бесцветны. С такими встретишься на улице, а покажи через пять минут – долго думать будешь, видел ли когда.

Ефим Садчиков – крепкий чернявый мужик с усами под Чапаева. В годах. Сообщив свои данные, первым делом поинтересовался номером полевой части. Записал на листочек для памяти и за письмо уселся. Писал долго и трудно, так что всякому понятно – непривычное это для него занятие. Павлу почему-то подумалось, что на Урале у Садчикова осталась любимая и обязательно большая семья.

Шукшин Федот. Молодой с нагловатым взглядом, дерганый. Не понравился сразу. Решил, что из приблатненных, вроде Сидорчука. Немало таких в войну появилось в тюрьмах. Обыкновенный мужик, а попадет в тюремную камеру и начинает из кожи лезть, под уголовников подделываться.

Спросил Шукшина о военной подготовке. Федот головой с достоинством тряхнул, дескать, обо мне беспокоиться не надо. «Я, взводный, сам кого хочешь обучить могу. Зачеты по военному делу на Халхин-Голе сдавал. Потом еще три года в Монголии оттрубачил. Что к чему, разбираю».

Вишняков Иван. Нескладный, сутулый, одно плечо выше другого. На вопросы отвечал сбивчиво, робко. В отчестве своем и то запутался. Павел на него в сердцах прикрикнул:

– Да ты что, в самом деле, имя отца, что ль, забыл?!

Вишняков и вовсе потерялся. Шукшин за него вступился:

– Ты, взводный, на него здорово не напирай. Он так мужик ничего, сойдет, токо запуганный…

Павел с укоризной себя одернул. Недавно солдат из тюрьмы, наверно, шок у него еще не прошел. Сам ведь тоже нелегко в себя приходил после камеры. Наконец очередь и до блатного дошла. Совсем другой человек перед взводным предстал: ни грубости, ни спеси. Зарапортовал, как тюремному надзирателю:

– Николаев, Василий Игнатьевич, уроженец Вольского района Саратовской области.

Чуть статью и срок по лагерной привычке не назвал. Перебил его Павел:

– А ты оружие, Николаев, знаешь?

На лице Николаева отразилось замешательство.

– А как же?! – с неподдельным изумлением воззрился он на Павла, будто и подозревать его в обратном грешно было. – Знаю, гражданин начальник. Финкой редко когда промахнусь, ну а если ломиком по черепу…

Вот и поговори с таким типом.

Разместились на нарах с трудом. Павел с докладом к ротному пошел: тесно. Но старший лейтенант второй блиндаж занять не разрешил. Таков приказ комбата. Балтус считал, что солдатам так легче будет притереться, обжиться, а взводным лучше присмотреться к новичкам. Кроме того, ожидалась новая крупная партия пополнения.

Стали поговаривать об отправке на передовую. К середине апреля немецкое наступление на воронежском направлении полностью выдохлось. Бои приняли позиционный характер. Но на отдельных участках, где фашисты продолжали отчаянно атаковать, очаги напряжения все еще сохранялись, и схватки там в иных случаях носили исключительно упорный и кровопролитный характер. Гитлеровцы не считались с потерями, но советские войска, пополняясь резервами, стойко защищались, чувствуя, что враг на издыхе и скоро должен наступить перелом.

Вскоре штрафной батальон был выдвинут на особо опасное направление, образовавшееся в результате прорыва нашей обороны. Поставленная ему боевая задача обязывала любой ценой остановить рвущегося вперед противника, ликвидировать брешь.

С поля доносился запах влажной весенней земли. Лежа за грудой разметанного накатника на краю оползшей воронки, Павел рассматривал в бинокль постройки животноводческой фермы, где закрепились фашисты, вытеснив оттуда вконец измотанные затяжными боями подразделения наших стрелков.

До фермы, примыкавшей левым боком к перелеску с излучиной неширокой мелкодонной речушки, было метров восемьсот. В окуляры отчетливо просматривались поврежденные обстрелами дома, приземистые кирпичные строения скотных базов, рухнувшая силосная башня, остатки городьбы и вороха снарядных ящиков, громоздившихся в беспорядке по всей территории.

Справа, на затравеневшем лугу, раскинувшемся от фермы до сухого буерака, обозначенного кустарниковой порослью по склонам, чернели коробки трех мертвых танков: двух немецких – с развороченными бортами и одного нашего – взорванного.

Фашисты наверняка получили подкрепление. Ночью в их расположении слышался шум моторов и ощущалось движение. Но ни в глубине позиций, ни в первой линии не было заметно явных признаков, подтверждавших это предположение. Наоборот, вражеские окопы, прикрытые местами маскировочной сетью, казались безлюдными, пустующими.

– Ну что там? – нетерпеливо заерзав под боком, спросил Шведов. Ему хотелось взглянуть в бинокль самому, и он начинал тяготиться ожиданием очереди.

– Тишина, – неопределенно ответил Павел, сползая пониже и передавая ему бинокль. – По всей вероятности, готовность номер один.

Шведов молча занял его место, припал к окулярам, а Павел, приспустившись, распахнул для свободы шинель, закурил, поджидая.

Вторая рота снова находилась в центре боевого порядка, но теперь это было выгодно, потому что самые большие беды и неприятности для обороняющихся возникают обычно на флангах и стыках, в направлении которых по ходу действий фашисты зачастую наращивают атакующую мощь. В лучшем положении, пожалуй, были роты второго эшелона, которые закреплялись в полукилометре позади. Но зато им пришлось всю ночь окапываться, отрывать себе окопы, в то время как передовые подразделения заняли готовые позиции, потеснив стрелков.

По траншее распространялся легкий дымок. Утром у повозочных убило двух лошадей, и штрафники, нарубив конины, варили ее в котелках и касках, разводя огонь прямо в окопах. По ходам сообщения шныряли солдаты, собирающие древесные обломки для костров. Фашисты вроде не обращали внимания, но как только двое штрафников рискнули выбраться за дровами по ту сторону бруствера – резанула пулеметная очередь.

– А знаешь, как мы их однажды весной 42-го околпачили? – сползая к нему задом, вдруг возбужденно опросил Шведов. – Прямо удивительно!

Павел стал слушать.

– Я войну начинал в Прибалтике, в танковой дивизии Черняховского. Тогда он еще полковником был. Отходил с ним от самой Риги до Новгорода. А там, скажу тебе, гиблый край для танкистов – леса и болота. Да и пехоте тоже несладко, в землю никак не зарыться: копни на штык и – вода. Через просеку тоже не побежишь, каждый сантиметр у них, у собак, пристрелян. Как патроны подтаскивать или баланду, так беда. А тут как раз в апреле немцы день рождения Гитлера готовились отмечать, портретов его уйму навезли. Как они к нам попали – не знаю, но чья-то умная голова сразу им применение нашла. Выставили мы их ночью на палках лицом к фашистам. Плотно так один к одному поставили, на самых опасных местах. И что ты думаешь? Сразу стрельбу прекратили. Мы чуть ли не в рост ходим, а они молчат. Попробуй-ка пальни по фюреру! Кишка тонка. Здорово придумали, а? – косит он на Павла глаза. Но есть в них и какая-то настороженность.

Павел отнесся к рассказу Шведова с нескрываемым недоверием, приняв его за один из тех распространенных солдатских трепов, которые во множестве ходили по фронту.

– За кого ты меня вообще-то принимаешь?

– Как за кого? За Колычева!..

– Слушай, Шведов! Давно хочу тебе сказать: не всегда я твои подтексты улавливаю. Не понимаю, когда ты серьезно говоришь, а когда треплешься. Что у тебя за натура такая? Накатывает, что ли, время от времени?

– А ты здорово по этому поводу не расстраивайся. Я сам себе и то не каждый день нравлюсь. – Он опять говорил в своей снисходительно-ироничной манере. – И потом, знаешь: жизнь ведь долгая школа. В ней учатся до скончания дней своих. Так что есть у нас у всех шанс со временем постигнуть непостижимое.

Мысль о школе жизни, правда, несколько переиначенная Шведовым, принадлежала майору Балтусу. Комбат высказал ее в своем обращении к тем из штрафников, кому предстояло испытывать судьбу во второй раз. Он еще сказал, что надо быть готовым к тому, что и второй экзамен может оказаться не последним на пути к желанной цели. Чем напутственные слова Балтуса не устраивали Шведова, который явно иронизировал над ними, Павел понять не мог.

– Вас бы с Курбатовым в один взвод свести. Тот постоянно желчью исходит, все ему не так и не эдак, и у тебя заходы бывают. То вроде бы ничего, то совсем ни к черту – и близко не подходи. Весь ядом пропитан…

Спустились в траншею. Шведов впереди, Павел сзади.

– Ты в предчувствия и знамения веришь?

– Еще чего…

– А я верю. Тошно мне что-то с самого утра. Шлепнут, наверно, сегодня.

– Ну вот, придумал!

– Точно. Меня предчувствия не обманывают. С детства подметил. Однажды три года подряд в семье пятого августа несчастья случались: сначала дед умер, потом сам на велосипеде расшибся, полноги снес, потом на отца похоронка пришла – погиб в Испании пятого августа. С тех пор опасаюсь этого дня и числа. С патрулями, кстати, тоже подрался пятого, правда, ноября.

– Брось, не ерунди! Чепуха все это. Сроду бы не подумал, что ты такой ереси веришь.

– Нет, правда. Меня ведь прошлый год почти в это самое время на тот свет чуть не спровадили, неделькой позже только. Тоже вот так с утра-то маялся…

– Ну и что с того?

– А то, что обязательно со мной что-нибудь плохое должно случиться. Вот посмотришь!

– Выбрось из головы! Видал я таких, знаю. Заблажит, заблажит и в бой уж заранее мертвяком бежит, пули ждет, страхом весь скован. А если б не блажил да не раскисал – точно жив бы остался. Перебарывать себя надо.

– Блажь блажью, а если предчувствия оправдываются?

– Мистика. Несколько раз случайно совпало – и ты запомнил. Потому что больно. А то, что до и после того тысячу раз не оправдалось, во внимание не принимается. Потому что не задевает. Проверь. Сразу излечишься.

– Русский словам не верит. Подождем до вечера.

– Давай! Только помни, что я сказал…

Баев, как только они вернулись в блиндаж, торжественно поднес каждому по куску дымящейся конины: «Вкуснятина!» Но поесть не успели. Только присели, как послышался нарастающий вой немецких самолетов. Все замерли. Бомбардировщики зашли на цель, построились кругом. Спустя время земля тяжело, глубинно ухнула, словно выдохнула долго удерживаемый вздох.

Близкий разрыв покорежил накатник. Воздушная волна сорвала прибитый к дверным косякам брезент, затушила коптюшку. Вихрь песка и пыли больно хлестанул по лицам. Кто-то истошно закричал, но тут же осекся.

Гром разрывов с каждой секундой нарастал и вскоре превратился в сплошной грохот. Помимо бомб, на окопы обрушился огонь вражеских дальнобойных орудий.

Серия бомб вновь сильно встряхивает блиндаж, смахивает на пол котелки с кониной, густо присыпает землей сквозь щели наката.

Солдаты отплевываются от пыли, протирают глаза. Шведов знаками показывает наружу: «Началось!» Павел соглашается. Совмещение бомбежки с артналетом – это увертюра перед атакой.

Минут десять он напряженно вслушивается в канонаду наверху, стремясь по вою и свисту определить, когда кончится бомбежка. Наконец «Юнкерсы» уходят. Но артогонь продолжает свирепствовать с неослабевающей силой.

Беспокойство Павла растет, заставляет выбраться в траншею. Разглядеть что-либо впереди трудно. Окопы заволокло непроглядной дымно-пылевой наволочью, сквозь которую прорывались огненные всплески частых разрывов. В горле першило от скапливающегося внизу тротилового смрада. Сила обстрела убеждала в основательности намерений фашистов.

Свалившись назад в блиндаж, прокричал, стараясь пересилить канонадный гул:

– Приготовиться к отражению атаки! Гранаты к бою!

Двадцать минут гулял по окопам огненный смерч. Обрушивал и заваливал траншеи и ходы сообщений, поднимал в воздух блиндажи, рвал телефонные провода. Шальным осколком, залетевшим в дверной проем, ранило Вишнякова. Зазубренный кусочек металла пробил ему коленную чашечку и, впившись в ложе винтовки, расщепил его.

Вишняков дико вскрикнул, заваливаясь на спину. Сидевший рядом с ним Густельский, ошалев, бросился к выходу. Но Салов успел схватить его за гимнастерку и сдернуть на пол. Цыган что-то свирепо кричал и размахивал руками над распростертым бойцом, но что именно – Павел разобрать не мог. Видел только, как под воздействием его слов глаза Густельского обретали осмысленное выражение.

Кусков, сбросив автомат, подбежал к раненому и, разорвав индпакет, стал быстро и профессионально накладывать повязку, знаками прося у Баева еще один бинт. Забившись в дальний угол, Садчиков наблюдал за ним остановившимся, помертвевшим взглядом. Губы его непроизвольно подергивались.

Проходит еще несколько минут в напряженном ожидании, прежде чем немецкая артиллерия переносит огонь в глубь обороны. Толкаясь и матерясь, штрафники вываливаются в окопы.

Сизые пороховые облачка еще висели над воронками, но поднятая разрывами сплошная пыльная завеса, которую стаскивало с траншеи ветром, быстро редела и таяла. В прояснявшейся дали виднелись надвигающиеся на окопы серые коробки немецких танков.

Орудийный гул перекрывал железный лязг и рев их моторов, зато хорошо различимы были снопы искр, вылетавшие из выхлопных труб. За танками шла пехота, но не цепью, как обычно, а разрозненными группами, укрывавшимися за броней. Как только танкисты делали остановку, чтобы обстрелять позиции штрафников с места, залегали и пехотинцы, строча из автоматов.

Танки, похоже, вели дуэль с батареей ПТО, огневой рубеж которой находился позади участка, занимаемого второй ротой.

– А не очень-то лезут! Ученые! – кричит Махтуров, указывая на немецких пехотинев, жмущихся к броне.

– Дрейфят! – подтверждает Павел, стрельнув по сторонам быстрым, коротким взглядом, успевая привычно оглядеть всех своих солдат.

Илюшин, перебежав в свежую воронку, устраивается за наползью вывернутого взрывом грунта, раскладывает подле себя гранаты. Слившись худеньким телом с землей, неотрывно следит за приближающимся танком.

В ближнем окопе, присев на корточки, Кусков и Яковенко набивали автоматные диски. По левую руку, поставив свой автомат к стенке траншеи, стрелял из чужой винтовки Шведов. Бил не торопясь, на выбор.

Баев, Карзубый и Сидорчук залегли в просторном окопе наблюдателя. Все трое обстреливали вражеских пехотинцев из автоматов, а пристроившийся в ногах Панькин сноровисто перезаряжал им опустевшие диски.

За этих беспокоиться не следовало, дело свое знают. А вот новичкам из необстрелянных явно не по себе. Пермяков, Густельский и Садчиков потерянно жмутся к бывалому Шукшину, уповая на его руководство и помощь. Против воли пригибаются и кланяются каждому близкому разрыву. Бесприютный Николаев забился в угол траншеи и даже не пытался выглянуть за бруствер.

Подозвав к себе знаками Махтурова и Шведова, Павел указал на уральцев.

– Накроет всех к чертовой матери одним снарядом! Разберите по себе! Николаева за гранатами отправьте. Пусть еще поднесет.

Махтуров и Шведов живо порядок навели. Шукшина с Густельским в конец окопа отправили, а остальных по траншее между собой расставили.

Немецкие танки между тем преодолели половину расстояния до окопов. Вот головная машина делает очередную короткую остановку, и ее башня с длинным стволом, как собачий нос, нащупывающий след, медленно сворачивается набок, отыскивая цель.

Каждая клеточка тела непроизвольно сжимается, когда танковая пушка замирает, оказавшись на одной линии с тобой. Кажется, что немецкий танкист высмотрел именно тебя и в следующий момент накроет снарядом. Хоть и не впервые приходится отражать Павлу танковые атаки, но избавиться от этого неприятного ощущения все-таки нелегко.

Снаряды ложатся кучно, с небольшим перелетом. «Третий, четвертый, пятый!» – машинально отсчитывает разрывы Павел, ткнувшись лицом в ладони. Над головой с характерным шелестом проходит стая «эресов», подсвечивающих огненными хвостами. На месте их разрывов поднимается копотная стена дыма.

Уходя из-под нового залпа реактивных минометов, немецкие танки с пехотой устремляются вперед. Почти одновременно с их рывком, сразу после запева «катюш», открывают огонь полковые минометчики. Десятки кустистых куполов распускаются в гуще вражеской пехоты, и видно, как падают на землю подкошенные, опрокинутые взрывами фигурки солдат.

Вырвавшийся вперед средний танк «Т-3» круто разворачивается на месте, оставляя позади ребристую ленту перебитой гусеницы. Грозная боевая машина сразу становится неподвижной мишенью, которую без труда расстреляют наши артиллеристы.

– А и чего же ты рожу-то отвернула, красавица?! – торжествует в окопе Салов. – Или не по шерсти гриву причесали?!

Приникнув к прорези прицела, цыган берет на мушку башню фашистского танка, ждет, когда откроются люки и танкисты начнут выпрыгивать.

В это время снаряд ПТО останавливает другую «тройку», и она окутывается клубами дыма. Не выдержав плотного встречного огня, поворачивают вспять два других уцелевших танка. За ними перебежками под непрекращающимся обстрелом минометных батарей отходят и автоматчики.

Постреляв им вслед больше для нервной разрядки, потому что попасть на таком расстоянии трудно, штрафники возбужденно сгрудились вокруг Колычева, поглядывая в поле, где неподвижными бугорками серели трупы гитлеровских солдат.

– Человек тридцать, не меньше! – довольно определил Шведов. – Транзитом на тот свет отправились.

Но радость штрафников была недолгой. В ослабевшей ружейно-пулеметной трескотне вдруг ясно обозначились всплески гранат, рев дизельных моторов и перестук пулеметных очередей на левом фланге. По всем признакам бой там разгорался с предельным ожесточением и складывался для обороняющихся не столь успешно, как на центральном участке.

– Кажись, прижимают фрицы наших-то, а? – недоумевая, как это может происходить, предположил Кусков, будто советуясь с окружающими.

– Ага. Должно, до горячего дошло, – утвердительно отозвался Баев. – Слышь, как припекает?

Вскоре, снявшись с позиций, на левый фланг уходит батарея ПТО, за артиллеристами движутся разведчики и комендантский взвод стрелков. Стелясь над самой землей, к горячей точке скользнула пятерка штурмовиков. Минуту спустя ветер донес оттуда серию бомбовых взрывов.

– Вот и ответные посыпались! – осклабился цыган. – Сбоку смотреть – ничего, терпимо. А самому попадать неохота. Так, что ли? – снисходительно ухмыляясь, смотрит он на Густельского.

– Да уж… – сконфуженно мнется тот. – Поначалу-то чуток не того было. После оклемался малость…

Отходя от пережитого волнения, уральцы закуривают, подтрунивают над собой.

Откатившись на исходные позиции, фашисты по обыкновению вымещают злость, обрушив на окопы удар тяжелой артиллерии, и Павел отправляет солдат в укрытие.

Потерь во взводе, кроме раненого Вишнякова, нет, но тревожит неизвестность. От ротного опять ни слуху ни духу. А на левом фланге обстановка обостряется.

Стрельба, отодвигаясь вглубь, уже в тылу слышится. Любому солдату понятно, что теснят фашисты соседей, туго им приходится.

Отсиживаться в блиндаже, теряясь в догадках, нестерпимо. Решил наведаться в четвертый взвод, к Курбатову. Посоветоваться, согласовать свои действия на всякий случай. Махтуров намерение одобрил.

– Дойди. Может, ему что известно. Как бы не влипли мы тут в историю. Всерьез, видать, прижимают…

Курбатов знал не больше, но, действуя на свой страх и риск, послал к месту событий на разведку двоих солдат и с минуты на минуту ожидал их возвращения, терзаясь нетерпением и тревогой. Кипел злостью на Суркевича.

– Черт знает что за ротный! Как бой – так в первый или третий взвод, с концами. Где, чего, как? Тычься тут, как слепой, на ощупь!..

– Зря ты так. Твой опыт с его не сравнить. Ты еще подсказать ему сможешь, а он тебе – вряд ли.

– А пошел он. И ты тоже. Чего прибежал?

– Думаю, вдвоем нам кашу придется расхлебывать, связь держать надо. Сообщай, если что…

– Ладно, сообщу. Ты тоже не молчи.

Заманчиво, конечно, было дождаться курбатовских разведчиков, узнать от них, что и как, но долгое его отсутствие могло вызвать беспокойство у товарищей, и Павел поспешил во взвод. В любой момент мог поступить приказ и от ротного.

– Немцы, взводный! – не своим голосом вскрикивает Костя Баев, случайно обернувшись назад.

Переждав обстрел, взвод только что высыпал в окопы.

Несколько секунд Павел с тревогой и надеждой всматривается в набегающих солдат, появившихся из неглубокого овражка за позицией взвода Курбатова. Он еще сопротивляется мысли, что это фашисты, ожидая распознать в цепи своих, штрафников или стрелков. Но обознаться невозможно: на солдатах черные каски и мышиные кителя.

К тому же, опережая цепь, из кустарника продралась тупая морда немецкого бронетранспортера. Осматриваясь, повела стволом. Сейчас очередью врежет.

– Ложись!

Но было поздно. Долгая, раскатистая очередь стеганула на мгновение раньше, чем прозвучала команда Павла. Он успел инстинктивно пригнуться, ощущая, как тяжелая, крупнокалиберная трасса впилась в стенку окопа над головой, прошлась выше по бровке, вспоров насыпь бруствера. Кто-то навалился на него сзади и обвис, не шевелясь. Павел вздернул плечами, показывая, что ему неудобно и пора обоим подниматься, но тотчас понял, что придавивший его солдат мертв, тело было безжизненно.

Выбравшись из-под убитого, Павел с острой жалостью признал в нем Яковенко. Пулеметная очередь снесла ему затылок, разбрызгав по спине и плечам крупинки мозга. В десятке шагов впереди, слепо шаря руками по стенке траншеи в тщетной попытке за что-нибудь уцепиться, оседал на дно с простреленной грудью богатырь Пермяков.

Сознавая, что раненого надо перевязать и оттащить в укрытие, Павел пошарил глазами по траншее, прикидывая, кому из бойцов поручить это дело. Желательно, чтобы были покрепче. Заметив поблизости Садчикова и Ерохина, подозвал их к бескровно-побелевшему Пермякову.

– В блиндаж! Живо! Перевязку сделайте!

И, не оглядываясь, побежал по траншее к ответвлению, где, как ему показалось, скрылся Махтуров.

Высунувшись из окопа, Николай пытался остановить окриком трех штрафников соседнего взвода, которые, попав под хлесткий секущий огонь второго бронетранспортера, ворвавшегося на фланг курбатовской траншеи, удирали со всех ног.

– В окопы! В окопы… вашу мать! Занимай оборону!

Добежав до первого поперечного отростка траншеи, беглецы с ходу попрыгали на дно, принужденные к этому не столько криком Махтурова, сколько густо зароившимися вокруг пулями. А бронетранспортеры ходко накатывались на позиции четвертого и второго взводов. Правый, урча мотором, как рассерженный пес, переваливался через курбатовские окопы. Левый приближался к участку, занятому бойцами Колычева. Его можно было остановить гранатой, выдвинувшись навстречу по поперечному траншейному ответвлению. И Павел уже знал, что сейчас так и сделает, что пропустит бронетранспортер над собой и потом накроет его сзади точным, выверенным броском. Махтуров отсечет пехоту. Все это уже было ему знакомо, и он, переполняясь ознобом возбуждения, представлял каждое свое последующее движение, фиксируя напоследок в памяти точку, в которой они должны будут сойтись с бронированной коробкой. Еще ему вдруг почудилось, что над бровкой мелькнули чьи-то головы, раздумывать особо было некогда.

– Николай, прижми пехоту! – беря в левую руку автомат и напружиниваясь, прокричал он Махтурову.

– Ты куда?

– Прикрой огоньком!

Махтуров кивнул, показывая, что понял, сделает. Добежав, пригнувшись, до нужного ответвления, Павел услыхал за поворотом автоматную трескотню и перекрывавшую ее знакомую, круто замешенную матерщину. Привалившись спиной к стенке траншеи и упираясь ногами в противоположную сторону, Салов в азартном, безрассудном упоении, не скрываясь, поливал фашистов длинными размашистыми очередями.

– Отходи, взводный! Отходи!.. Я их, б… Ага, с… Давай, давай! Я вас по-цыгански разделаю! Чище лошади будете! – горячечно сверкая выкатившимися из орбит белками, кричал он.

Припав рядом за брустверную насыпь, Павел, лихорадясь, выглянул за кромку, ища бронетранспортер, который, по его расчетам, должен был накатываться на них несколько левее, и тотчас нырнул назад, прижавшись грудью к вздрогнувшей от гранатных разрывов земле. Его опередили.

Еще не успели опасть взгорбившиеся перед носом машины черные бугры, как кто-то там, в дальнем конце траншеи, вновь приподнялся и на мгновение мелькнул над бровкой в замахе рук. Снова бабахнуло два взрыва и чуть погодя – еще два.

Одна из гранат разорвалась на корпусе машины, повредив пулемет, и бронетранспортер, сорвав накатистый бег, споткнулся, прокатился несколько метров по инерции и замер. Залегли и сметенные взрывами автоматчики.

– Кусок со Шведом работают! – догадавшись по выражению лица, о чем он хочет спросить, прокричал Салов, приникая к автомату. – Подмогай, взводный! Сыпь фрицам уголька в мотню!

«Молодцы ребята!» – в приливе благодарного чувства подумал о Шведове и Кускове Павел, отмечая, что обезвреженный бронетранспортер начинает сдавать назад. Немецкий офицер пытается поднять залегших солдат: до окопов один ведь бросок, но валится наземь, сраженный очередью в спину. Кто-то в тылу гитлеровцев поднимается из брошенной траншеи и, перебежав за поваленное дерево, бешено обстреливает автоматчиков сзади. Это Курбатов. Оказывается, он не отошел, а пропустил волну наступавших через себя и теперь здорово помогает взводу Колычева.

Попав под двойной огонь, фашисты стали расползаться, ища укрытия в воронках и промоинах.

– A-а! Не нравится штрафная закуска, сволочи! На, получи еще! Глотай, глотай! Мы не жадные! – распаляясь все больше и больше, ревел Салов, не замечая, что выбрался на край траншеи и стреляет с колен.

Но в это время из овражка нестройной толпой вываливаются еще до полусотни гитлеровцев и с устрашающим криком «Хо-о-о!» устремляются к позициям штрафников.

– Курбатов! Сзади! Отходи к нам! Прикроем! – поднимаясь на руках и напрягая голосовые связки, закричал Павел, сознавая, что двумя-тремя минутами позже тому несдобровать.

Но в ответ Курбатов пренебрежительно отмахивается.

– На-ка, выкуси! Курбатов свое в 42-м отбегал. Пусть теперь немцы от него бегают! – доносится сквозь пальбу его желчный ярящийся голос.

– Глеб, не дури! Отходи!..

– Пошел ты… У себя смотри не пропусти! А за меня не беспокойся!..

«Ну и черт с тобой!» – плюнув с досады, подумал Павел.

Отказавшись от попытки убедить Курбатова, он огляделся по сторонам, примечая, кто из бойцов взвода где находится. В запасе было несколько минут, которые он собирался использовать на то, чтобы собрать и расположить людей под рукой на случай рукопашной драки в окопах. Рядом с товарищами и командиром солдат действует решительней, обороняется стойче.

Сзади оглушительно рвануло, раз и другой, с визгом пронеслись над головой осколки, и они с Саловым свалились на дно траншеи вместе с накрывшим их пластом земли, отвалившимся от стенки. Но тотчас вскочили, отряхиваясь и отплевываясь от пыли.

– Салов! Отсюда ни шагу! Передай Шведову и Кускову – обороняться здесь будем! Я сейчас вернусь!

– Понял! – Подхватив автомат, цыган побежал в дальний конец отростка, где были Кусков и Шведов, а Павел выскочил в основную траншею, повернул туда, где оставался Махтуров.

Но тот и сам уже бежал навстречу, увлекая за собой маленького Панькина.

– Там еще кто-нибудь есть?

Махтуров оглянулся на Панькина, тот отрицательно покачал головой.

– Давай за мной! – развернувшись в обратную сторону, приказал Павел.

Втроем они пробежали несколько десятков метров до узкой траншее, прихватили с собой Густельского с Шукшиным и, не встретив больше никого, вернулись назад.

Теперь, считая Салова, Кускова и Шведова, их было восемь человек – немало. Отослав Панькина, Шукшина и Густельского в центр, Павел и Махтуров залегли у самого поворота. Стали ждать, как повернутся события дальше.

Немцы, распахнув ворота кителей, набегали, дико крича и беспрерывно строча из автоматов. Очереди свистели над головой, густо сыпали по брустверу. Но уже проявлялось в их беге что-то нерешительное. Оказалось, к штрафникам с тыла пришла подмога.

Павел не видел, когда за спиной появился расчет сорокапятимиллиметрового орудия. Обернулся, лишь услышав близкий орудийный хлопок. Выкатив пушку на прямую наводку, артиллеристы били по отползавшему бронетранспортеру. Оттуда же, из глубины обороны, к ним на выручку спешила большая группа солдат, скученно, неровно выбежавших из редколесья. Бойцы с разбегу махали в траншею, растекались по окопам.

На Павла и Махтурова сверху свалился рослый сержант с гвардейским знаком на гимнастерке, а за ним еще с десяток бойцов, притащивших с собой станковый пулемет.

– Держись, штрафнички! Сейчас мы им врежем!..

Сержант быстро, сноровисто установил «станкач» в развороченном миной гнезде, ловким движением пальцев перевел на нужную отметку рычажок на прицельной рамке, предварительно сдув с нее пыль, и припал к прорези, надавив на спуск. Выпустив коротенькую прицельную очередь, сержант подправил прицел и ударил по распавшейся и наполовину залегшей фашистской цепи, не скупясь, длинно и раскатисто.

Артиллеристы между тем разбили бронетранспортер, и он, осев набок, занялся огнем. А в далеком тылу у фашистов возникли силуэты двух стремительно приближавшихся «тридцатьчетверок». Их появление определило переломный момент.

Отстреливаясь, немецкие автоматчики стали отходить назад, к овражку. В самый раз было их преследовать. Павел полез наверх, намереваясь скомандовать «Вперед! За мной!», но перед глазами вздыбилась земля. Жарко пахнувшая в лицо волна сбросила его вниз, в висок ударил жесткий мерзлый ком земли, и он, кажется, провалился в короткое беспамятство.

Мина шмякнулась около пулеметного гнезда, вывернув с корнем «станкач» и расшвыряв расчет – ладного сержанта-гвардейца и его напарника, второго номера. Кто-то из них корчился и стонал неподалеку в проходе. Приподнявшись с некоторым усилием, Павел встряхнулся, превозмогая слабость и одновременно удостоверяясь, что не ранен.

Все, кто был в траншее, выскочили из нее и вразброс бежали к овражку, в котором растворялись немецкие солдаты. Хватнув с облегчением побольше воздуха, Павел рванулся следом.

Части штрафников, видимо соседней роты, удалось просочиться к овражку раньше, и фашистам приходилось пробиваться через их заслон. По склонам в кустарниках всюду слышались заполошные крики, мат и рваные автоматные очереди.

Приметив на бегу, как несколько фашистов, выскочив из кустов, проворно шастнули под близкий уже край оврага, Павел взял правее, наперерез. И здесь, у самой кромки, неожиданно наткнулся на своего ротного. Суркевич лежал в неглубокой воронке за ручным пулеметом. Серое, как приклад старого «ДТ», который он сжимал в руках, лицо его еще жило напряжением боя, хотя огня он уже не вел.

Распластываясь рядом, Павел заметил неподалеку бездыханное тело ординарца Черноока. Каким образом они оказались в этом месте, было непонятно. Хотел было спросить, но в это время прямо на них вывернулись из кустов четверо ошалевших от бега немцев. Секундное замешательство, и фашисты, пригибаясь, бросились наутек.

Суркевич, припав к пулемету, запустил вслед длинную очередь. Забился на пламегасителе желтенький язычок вспышки, полетели в сторону золотистые брызги стреляных гильз. Сменив неторопливо диск, ротный снова припал к прицелу. Не поворачивая головы, недовольно процедил сквозь зубы:

– Что надо? Собирай взвод! Курбатов ранен, бери под команду его людей! Назад ни шагу, здесь у нас последний рубеж. Приказ комбата – держаться! Четвертую, кажется, смяли…

Сумятица боя шла на убыль.

Привалившись плечом к прогревшемуся излому траншеи, Павел расслабленно перекуривал, вполуха вслушиваясь в затихающую стрельбу на левом фланге. На отдельных участках пальба там порой усиливалась, взмывала до отчаянной ноты, прорываясь гранатными всплесками и злым перестуком пулеметов, но беспокойства уже не вызывала. Резервные шестая и восьмая роты, поддержанные танками, вышибли фашистов из захваченных у четвертой роты окопов и теперь разделывались с теми, кто, отходя под нажимом, яро сопротивлялся, упорно цепляясь за каждый колок, за каждый взгорок.

А в центре, вернувшись в окопы, штрафники подправляли поврежденные обстрелом блиндажи, подравнивали обрушенные минами и снарядами стенки траншей, раскидывали завалы.

Пользуясь относительным затишьем, подбирали своих раненых и убитых. По распоряжению Павла Баев, Садчиков, Илюшин и Густельский сносили их на плащ-палатке к блиндажу, где находились Вишняков и Пермяков. Раненых перевязывали и заносили внутрь, а убитых – их было пока двое, Яковенко и Ерохин – заворачивали в одеяла и клали в воронку неподалеку.

Сначала со склонов овражка принесли обсыпанного землей, не подававшего признаков жизни Шукшина. Тяжелая контузия и ранение. Сильно истек кровью. Потом Сидорчука, угодившего под автоматную очередь, доставили. Этому повезло исключительно. Четыре пули пробили мякоть бедра, и ни одна кость не задета.

Сидорчук как узнал, что не больше полутора месяцев в госпитале проваляется и с ногой останется, в санроту заторопился. Его в блиндаж, а он ни в какую. Тащите в тыл, кричит, и все тут.

Кликнули Колычева.

– Ты чего дурью маешься? Какая еще тебе, к черту, санрота сейчас привиделась? Потемну раненых приказано эвакуировать. Не знаешь, что ли?

– Отправь, взводный! До ночи тут еще сто раз накрыть может! Не только копыт – башки ни за хрен лишишься! Человек ты или кто? Отправь, говорю! Век помнить буду!

– Как я тебя отправлю? Людей под пули подставлю?

– Скажи Карзубому и Ханыге, они не побоятся! – Ханыга – кличка Василия Николаева.

– Да ты что в самом деле?! – теряя терпение, вскипел Павел. – А в окопах кто останется?! Кто это меня за такие вещи по головке погладит?..

– Плевать мне на твои окопы! Не штрафник я больше, конец судимости! Понял? Давай отправляй, падла, пока добром прошу! Чистый я теперя!..

Такова психология многих штрафников: пока не ранен, жизнью своей мало дорожит. И не только из бравады. Что о ней особо думать – пропащая! Но как только зацепит в бою – все. Штрафник больше не штрафник и жизнь сразу по-другому оценивать начинает. Руками и зубами за нее цепляется. Точно до этого момента она у него отнята была, а теперь ее нежданно-негаданно возвращали.

Последним притащили Салова. По тому, как не донесли до блиндажа и тяжело опустили провисшую до самой земли плащ-палатку на край воронки, в которой лежали убитые, стало ясно: принесли мертвого.

Павел внутренне сжался. Мысленно он приготовился к плохому, иначе цыган давно вернулся бы во взвод, но упрямо отвергал самое худшее. В нем почему-то крепко сидело убеждение, что с Саловым этого произойти не может.

– Ну? – нетерпеливо спросил он, подходя и требуя взглядом ответа у Баева.

– Кажись, отошел, – снимая шапку и ею же отирая устало со лба испарину, понуро отозвался Баев. – Тяжеленный, однако…

Салов был весь изодран в клочья и залит кровью. Сердце под гимнастеркой не прослушивалось.

– Видать, гранатой в него сблизи шарахнули, – сочувственно заметил Баев, – всего осколками посекло…

Павел поднялся с колен, молча скорбно распрямился над неподвижным телом цыгана. Подошли другие, обступили кружком, сдернув ушанки.

– Непростой ты мужик был, Данила Салов, но солдат исправный. Если и сцеплялись мы с тобой когда – что ж, я худого не помню. Вечная тебе память!

Тут шелохнулся Кусков:

– Извини и меня, если зазря наскакивал…

И все остальные выразили молчаливое согласие с его словами, попрощавшись с товарищем. Да поторопились.

Очнулся цыган. Дрогнули спекшиеся губы, пить чуть слышно попросил. Карзубый, опередив всех, с фляжкой к нему метнулся.

– Давай бинты сюда, ребята! Собирай в кучу! – заволновался Кусков.

Пока бинтовали, натревожили раны. Салов вновь в беспамятство впал. Шестнадцать ран на теле насчитал у него Кусков. На вопрос, будет ли жить, с большим сомнением пожал плечами:

– Почем мне знать, что я, доктор?

Салов разговор услышал. Собрав последние силы, упрямо выдохнул:

– Всех переживу! Хоронители!..

– А что? И выживет. Мы бы – нет, а он – выживет! – забегая сбоку поперек пути Кускову и Шведову, сыпал скороговоркой Панькин, когда штрафники по распоряжению Павла расходились по окопам.

Отправив солдат по местам, Павел задержался у блиндажа, поджидая спустившуюся туда с Саловым четверку носильщиков и раздумывая, не послать ли Илюшина за Малининой. Мимолетно скользнув взглядом по сторонам, оторопел, увидев майора Балтуса, энергично шагающего в сопровождении двух автоматчиков вдоль окопов его взвода. Комбат шел, не сгибаясь, в полный рост, придерживая рукой висевший на груди новенький автомат. И что совсем привело Павла в полное замешательство – так это потрепанный вид майора, свидетельствующий, что он недавно вышел из боя.

Участвовать в боях в порядках штрафников командиру штрафного батальона положением запрещалось, и, подбегая к нему с докладом, Павел недоумевал, в силу каких чрезвычайных причин мог тот оказаться на передовой во время действий.

– Где Суркевич? Когда вы его последний раз видели? – требовательно спросил майор, выслушав доклад.

– Там, на склонах, – указал Павел на овражек, – когда фашистов погнали. После боя не видел.

Прикинув что-то в уме, Балтус посуровел.

– Усильте наблюдение. Не успокоятся фашисты сегодня. Держаться здесь до последнего человека. Сзади позиций для вас нет. Ясен приказ?

– Так точно, гражданин майор!

Поколебавшись, Балтус неожиданно понизил голос, сказал, скупясь на теплоту:

– Это хорошо, что у тебя еще одиннадцать человек в строю. У других меньше. Берегите людей…

Пожав со значением на прощание руку, комбат зашагал дальше, в соседний взвод.

А через несколько минут оттуда пришел назначенный им вместо выбывшего Курбатова штрафник Богаевский – невысокий, крепко сбитый солдат, подвижный и разбитной. Мельком его Павел знал, у Курбатова он был отделенным. Слышал, что бывший кавалерист, родом с Кубани и на гармошке неплохо играет. И еще одна особенность: обращаясь к собеседнику, обычно задается риторическим вопросом, при этом машинально почесывает пятерней за ухом. «Ну как, – говорит, – брат взводный, Сталинград держать будем? У меня всего девять гренадер осталось, а комбат приказывает кровь из носу, а стоять. У тебя-то сколько в наличии?»

– У тебя, Богаевский, девять и у меня одиннадцать. Вот так и будем стоять, как под Сталинградом…

Закурили. Павел о Курбатове спросил. В грудь и в ногу его, оказывается, ранило. Ничего страшного, отлежится. Богаевский о нем с признательностью отозвался, и Павел тоже с участием подумал.

Гримаса судьбы. За трусость Курбатов был осужден в штрафной батальон, а трусом от природы никогда не был.

До вечера фашисты еще дважды поднимались в атаку на позиции штрафников, и оба раза их отбили на подступах, не подпустив к окопам, и почти бескровно для взвода Колычева. За это время ранило одного Густельского, да и то пустячно: осколком кусочек мышцы на бедре вырвало.

Ужин по утренней строевке получили, хотя повара никто обманывать не собирался и Павел его лично предупредил, что во взводе десять человек осталось.

– А наше дело телячье, – отмахнулся тот. – Написано восемнадцать. Начальство приказало по утренней раскладке выдать. Ему виднее…

На полный списочный состав взвода отпустили водку и табак. И Павел, что не без ведома комбата это сделано, понял.

За котелками и разговор памятный вспыхнул.

– И все-таки как ни крути, а невезучие мы ребята, – с непритворной горечью выдохнул Шведов. – Вон Пермяков. День всего на передке побыл. Немца живого и того как следует рассмотреть не успел, а получил свои девять граммов по ребрам и наше вам ручкой, благополучно отбыл в госпиталь. Месяца два на белых простынях отваляется и уйдет как ни в чем не бывало чистеньким. Или Витек Туманов? Покорябали чуть-чуть плечо, и тоже уже товарищем стал. Легким испугом за вину свою расплатился. А мы? Сегодня с Андрюхой думали, крышка нам под тем транспортером! В каких только передрягах не были, фашистов кучу на тот свет отправили, а все – граждане!

– А Сикирин, Яковенко чем хуже тебя? – насторожился Павел. – Самую дорогую цену за реабилитацию заплатили. О них ты подумал? Ты, может, завтра свое по ребрам схлопочешь да за Пермяковым отправишься, а они уж все…

Примолк Шведов. Не отповеди – сочувствия, видно, от товарищей ждал. Голову обиженно к котелку пригнул, но с Павлом, чувствовалось, все равно не согласился. Да и Павла самого порой обида подмывала: почему это не его, а Пермякова или, скажем, Бачунского ранило. Но тотчас он уличал себя в недостойной, мелкой человеческой зависти и, стыдясь и негодуя, что может быть ей подвержен, решительно подавлял подобные настроения. Смешно и нелепо в таком деле считаться заслугами, а роптать и обижаться – вообще грешно: живые, здоровые как-никак.

Кусков подлил масла в огонь.

– А мне, значится, если хотите знать, – эта бумажка о снятии судимости без особой надобности. Перед своей совестью я чистый, и ладно. А на остальное наплевать. Воевать все равно где, что у нас в ШБ, что в гвардии. Если уж суждено, одинаково пулю там и здесь схлопочешь…

– Мне бы твои заботы! – насмешливо сощурился Махтуров. – Это семьи у тебя нет, за одного себя отвечаешь, потому и без особой надобности. А мне лично даже очень нужно, чтобы моя дочь незапятнанного отца имела! И за ту, как ты сказал, бумажку я жизни не пожалею.

– Ну ты даешь, Кусков! Точно не в ту степь ударился! – поддакнул и Панькин. – Это сейчас тебе все равно, в какой части воевать, и пуля дура – тоже известно. Только потом как быть? Все с орденами, медалями вернутся, а у тебя – шиш! Стыдно на глаза людям показаться. Спросят, что ж ты, Андрей, хуже всех? Что отвечать будешь? Мол, воевал, как все, но в штрафном не награждают. Да? Опять же насчет совести. Думаешь, там без бумажки поверят, что она у тебя была и есть? Как же, держи карман шире! А удостоверьте, скажут, товарищ Кусков, сей факт соответствующим документом, чтоб с печатями и подписями. А честное слово к делу не подошьешь…

– Дошлый ты, однако, мужик! – заступаясь за товарища, вскинулся Шведов. – Все наперед знаешь. И дырки под ордена, наверно, на гимнастерке проделал? Только когда Кусков под транспортер лез, тебя почему-то рядом не было…

Спорили азартно, зло, но, как говорится, к общему мнению не пришли. Даже Карзубого спор привлек – головой вертел и что-то усиленно соображал. А Баев потом признался:

– Я что молчал? Вас слушаю – вы правы. Шведова с Андрюхой – они. Каждый по-своему вроде бы верно рассуждает. Повезло Туманову с Бачунским, чего уж там!

В сумерках в блиндаж заглянул пожилой, давно не бритый сержант, помощник командира взвода саперов.

– Ребята, мы сейчас мины по переднему краю ставить начнем – пособите огоньком, если что. Ночь – она и есть ночь. Мы хоть и привычные, но всяко может получиться.

Сообщение сапера вызвало довольное оживление. Прикрыться минами было очень кстати. Предстоящая ночь пугала Павла возможностью беспрепятственных вылазок со стороны фашистов, и он вздохнул с облегчением, освобождаясь от давившей тревоги.

– Давай, отец, ставь побольше! Не беспокойся! Прикроем с полным удовольствием! – наперебой загалдели обрадованные штрафники.

Но ночь прошла спокойно, помощь саперам не потребовалась. Под утро проверил посты и, успокоенный, прикорнул. Вздремнуть, однако, не дали. Богаевский разбудил. Хотел было Павел послать его подальше, но сдержался. Необычно возбужденным выглядел Богаевский. Должно быть, серьезное что-то случилось.

– Чего тянешь? Говори!

– Суркевича, старшего лейтенанта, нашли! – выпалил тот. – С самого вечера искали. Комбат приказал: живой или мертвый, а чтобы к утру был. А я в чем виноватый? Взвод, суток нет, как принял, да и в третьем взводе он был. А искать мне. Всю округу излазили, двух раненых притащили, а его нет. Я уж подумал, может, немцы его утащили. Сам решил счастья попытать, а он у самых окопов в воронке лежит без сознания. Сто раз мимо ползали, а туда заглянуть и не подумали. В овраге все искали…

– От меня-то что требуется? – раздраженный его словоохотливостью, перебил Павел.

– Дай людей, в санвзвод его отнести. Мои глаз не смыкали, с ног валятся. Сочтемся после.

Павел возражать не стал. Суркевич штрафников не обижал и в бою за их спины не прятался, наравне со всеми в пекло лез. Если б можно было из взвода отлучаться, сам бы его понес. Растолкал Махтурова. Ему, как самому надежному, решил ротного вверить. Николай согласился с готовностью: «Сделаю!»

Прихватив Баева, Садчикова и Илюшина, направились в расположение четвертого взвода.

Суркевич в сознание не приходил. Лежал недвижимый, накрытый до подбородка плащ-палаткой. Маленький и беспомощный, как ребенок. Молча попрощался с ним Павел.

Как ни привыкаешь к потерям товарищей на фронте, но никто из них, с кем был более или менее близок, не исчезает из памяти бесследно. Каждый в душе борозду оставляет. Жаль было расставаться и с Суркевичем. Хоть и не сделал ротный лично для него ничего особенного, но и то, что прошлым не попрекал, не унижал достоинства, тоже немало.

На обратном пути думал о жестокости войны. Еще один бой, как вчера, и к вечеру строевку не на кого подавать будет, может, и самого в расход спишут. Обратил внимание, что в окопах десятая рота появилась и «пэтээровцы» с длинноствольными ружьями на участке замелькали.

День, однако, прошел по фронтовым понятиям спокойно. Артналеты и перестрелки в порядке вещей, а до настоящего боя дело не дошло. В последующие тоже.

…В одну из темных, дождливых ночей, будто специально предназначенных для смены частей, штрафной батальон сняли с передовой и отвели в глубокий тыл на доукомплектование.

Деревушка называлась Лопатино. Разоренная, покинутая населением, она, как незатягивающаяся язва прошлогоднего кострища среди сочной весенней зелени, мертво и угрюмо таилась в сени ивовых куп на дне живописной лощины с тихой родниковой речкой и потому еще, наверно, была определена под размещение штрафного батальона, что не только в ней самой, но и во всех близлежащих хуторах не осталось никого из местных жителей.

Разместились тесновато, но под крышей. Первая, вторая и третья роты остановились на постой в бывшем поповском доме, а остальные, вместе со штабом и прочими батальонными службами, обосновались в двухэтажном кирпичном здании семилетки, возведенной в черте усадьбы священнослужителя незадолго до начала войны.

Передовая, с грохотом разрывов, грязью, кровью и смертью, с постоянным изматывающим нервным напряжением, осталась километрах в семидесяти. Оттуда не доносилось ни одного тревожащего отзвука. Мирный покой и щедрая предмайская теплынь растекались по 236-й округе. От земли, с окрестных рощиц и луговых низин исходил такой крепкий и упоительно-чистый дух свежести и всеобщего обновления, что бередило душу и поневоле начинало грезиться впереди что-то радостное и несбыточно-волнующее…

Три дня комбат отдал на откуп штрафникам. Срок достаточный, чтобы обжиться на новом месте, не спеша привести в порядок обмундирование, помыться с парком в курных баньках и всласть отоспаться. Котловое довольствие, правда, скуднее против прежнего стало, зато в погребах разбомбленного по соседству железнодорожного полустанка обнаружили запасы старого, проросшего, но годного в пищу картофеля и по вечерам варили и пекли его на кострах.

Вторую роту между тем принял новый командир – лейтенант Ульянцев. Человек на первый взгляд ровный, требовательный, но не придирчивый и, что самое главное, настроенный вполне доброжелательно. От внимания Павла не ускользнуло, что ни робости, ни отчужденной настороженности, ни панибратства, которые характерны для большинства офицеров, впервые попадающих на командирские должности в штрафной батальон, новичок не обнаружил. Напротив, тон и подход к солдатам с самого начала были взяты им те, которые наиболее располагают к доверию и поиск которых на первых порах немало затрудняет других командиров, искаженно, понаслышке представляющих штрафную среду.

С этой точки зрения Ульянцев возражений у штрафников не вызвал. Раздумались о другом. Странным показалось, что ни ордена, ни медалишки у нового ротного и звание всего лишь лейтенантское. На передовой порядочные люди месяца через два-три в старших ходить начинают, а этот до сих пор не повышен.

Взяло любопытство. Был или не был лейтенант Ульянцев на фронте? Ротный при знакомстве о своем прошлом умолчал, сами спросить постеснялись, но между себя, поспорив, решили, что не был. Потому, мол, о себе и умолчал, что сказать нечего – в тылу голубчик отсиживался. Все равно что приговорили.

Следующий день у второй роты как раз был банным. Ульянцев тоже к солдатам присоединился. Припозднился, правда. Некоторые вымыться успели, когда он в моечной появился:

– Не обидитесь, орлы, если я вас потесню немножко? Не бойтесь, я щуплый, много места не займу…

– Боялась, которая давалась!

– Гы-гы-гы!..

Штрафникам приятно, что ротный их не чурается, попросту держится. Кто кусок мыла подает, кто свободную шайку протягивает.

Прислушиваясь к гомону, возникшему вокруг Ульянцева, Павел снисходительно усмехнулся, усматривая в затее ротного тайный расчет на то, чтобы вызвать у штрафников выгодное о себе представление, расположить их к себе. В то же время интересно и самому, чтобы Ульянцев раскрылся побольше, определить, таков ли он на самом деле, каким хочет казаться. «Давай, давай! – мысленно поощрял Павел ротного. – Посмотрим, что ты за птица такая».

– А лейтенант-то битый, – тронув его за локоть, проговорил Махтуров, выразительно показывая глазами на Ульянцева.

Незаметно покосившись на ротного, Павел обнаружил на теле у него несколько застарелых рубцов и шрамов, а на груди – совсем свежий, чуть затянувшийся. Несомненно, это были следы ранений.

– Где это вас так пометили, лейтенант? – Ульянцев, похоже, не только ждал этого вопроса, но и нисколько не заблуждался насчет его подоплеки. Утвердившись в своих предположениях по напряженному вниманию, с каким штрафники приготовились его слушать, он непритворно вздохнул:

– География обширная. Вот это, – он потер пальцами рубец на бедре, – память о городе Истре. Зарубка на боку – Селижарово напоминает, а на груди – Воронеж до смерти забыть не даст. Вот такая получается своеобразная рельефная карта, – с горечью заключил он свой рассказ. – А вообще-то по образованию я учитель физики, до войны был директором школы трудновоспитуемых. Теперь, думаю, смогу без особого труда преподавать и географию…

– Так вы давно на фронте?

– С июля 41-го.

– Фи-фи! – тоном недоверчивого удивления присвистнул Павел.

Дальше играть в прятки не имело смысла, и он спросил напрямую:

– Простите за нескромность, но почему в таком случае вас не повысили в звании?

Ульянцев не обиделся: начистоту так начистоту. Ответил все в том же шутливом духе:

– Фашисты, сволочи, виноваты, как бельмо я у них в глазу. Не успею появиться на виду – тут же продырявят. Ни в одной части по их милости поэтому долго не задерживался. Только начну приживаться – ив госпиталь.

– А к нам, если не секрет, каким ветром занесло?

– Перед последним ранением я здесь отдельной штрафной ротой командовал. Учли, так сказать, мой опыт и вашу нужду…

– А-а-а…

Вот, оказывается, почему новый ротный хоть и на ощупь, но не без успеха общий язык со штрафниками находит – старые они для него знакомцы.

Зауважали после того разговора штрафники лейтенанта Ульянцева, помимо всего прочего, усмотрели с ним родственную связь: тоже вроде как судьбой человек обойденный. Солдатские будни меж тем потекли установленным чередом. Со дня на день ждали пополнение, но его не было две недели. Правда, непредусмотренное, самодеятельное пополнение однажды в батальон все-таки поступило. И прибыло оно в составе одного человека целевым назначением во второй взвод второй роты.

Произошло это так. Перед самым подъемом кто-то легонько потянул Колычева за руку и позвал знакомым, извиняющимся голосом: «Паш, слышь, вставай!» Еще не придя в себя, Павел испытал раздраженное беспокойство оттого, что голос, хоть и узнанный, не мог принадлежать никому из тех, кто находился рядом. И вдруг точно прорезало: да ведь Витька это, Туманов!

Вскинувшись, протер в изумлении глаза. Нет, не мерещится – Туманов. Как есть, собственной персоной. Шинель на одно плечо наброшена, рука на перевязи, и носом растроганно шмыгает.

– Витька?! Ты, что ли?

– Ага…

Сграбастал его в охапку:

– Братва, подъем! Смотри, кто к нам явился! – зашумел так, что разом всех переполошил.

– Точно Туман, чертяка! Как сюда дорогу нашел? – с угловых нар обрадованно вопросил Кусков. – Слышь, Славк, крестник твой явился…

Все, кто и не знал Туманова, вокруг собрались, табак наперебой предлагают, тискают. Ждать ведь не ждали и думать перестали.

Витька от всеобщего внимания сконфузился.

– Ну че вы повылупились-то? Невидаль, что ль, я какая? – пробормотал смущенно. – Куда ж мне, кроме вас, податься? Свои тут…

– Постой, постой! – насторожился Павел. – А как это тебя с такой рукой из госпиталя выпустили?

Прилив бурной, безотчетной радости, вначале захвативший его целиком, теперь схлынул, и он не шутя встревожился закравшимся подозрениям.

Туманов независимо пришмыгнул носом:

– А меня, Паш, никто и не выписывал. Наоборот, дальше в тыл хотели отправить. Так я и сбег от них. Домой, значит, к вам. А то куда ж еще?

– Как сбег? – опешил Павел. – Да ты соображаешь, что это значит, дурья твоя голова, или совсем уж вертанулся?!

Совсем вертанутым Витька, по всей вероятности, себя не считал и потому, поморгав озадаченно, потянулся взглядом к товарищам, ища у них сочувствия и поддержки. Но не нашел. Лица у всех вытянулись, стали каменными.

– Ну дела! – обреченно проронил Кусков. – Упекут теперь голубчика опять на всю катушку. За милую душу…

– Что с приветом товарищ – сомнений не было. Но что до такой степени?! – уничижительно щурясь, покачал головой Шведов. – Это ж надо быть Тумановым! Ей-ей, другого такого чудика во всем батальоне не найти. Только у нас во взводе…

А Баев и Махтуров, очевидно, не в силах постичь убийственной простоты тумановских умозаключений, смотрели на него с одинаковым выражением жалости и недоумения на лицах.

Туманов, впрочем, тоже недоумевал:

– Че вы испугались-то? Я ж не куда-нибудь, а в свой батальон, назад… Че тут такого особенного?..

– Может, думаешь, тебя по головке за такие вещи погладят, благодарность объявят?

– Ниче я не думаю. Пришел, и все, а там пусть делают че хотят.

– Ну да, конечно. Главное – мы жалаем! – поддразнил Кусков. – А там хоть трава не расти…

Потом вместе стали думать, как быть. Возвращаться в полевой госпиталь с повинной и замять дело чистосердечным раскаянием Витька наотрез отказался. Переговорить с ротным? Но Ульянцев человек новый, Туманова не знает и вряд ли захочет взять беглеца под защиту. Перебрав все возможные варианты, сошлись на том, что лучше всего идти взводному просителем к самому майору Балтусу, минуя все другие инстанции. Страшновато, конечно, но и непутяя жалко. Будь что будет.

На штабное крыльцо Павел как на эшафот поднимался. И случилось так, что комбат навстречу из дверей появился. Запрещено штрафникам без вызова в штаб являться, сразу догадался, что неспроста пожаловал. Ответив на приветствие, придержал шаг.

– Слушаю вас.

Показалось Павлу, что недовольство и резкость в его голосе прозвучали, заволновался. Готовился суть дела изложить четко, убедительно, а получилось невнятно, просительно. Думал, не дослушает комбат, отмахнется. Но ошибся.

Морщинки на сурово сведенном лице Балтуса вдруг разошлись, холодные глаза подтаяли.

– Как-как – домой, говорит, вернулся? – недоверчиво переспросил он. – Прямо так и сказал?

– Так точно, гражданин майор! К себе, сказал, домой, значит, – повторил Павел, приходя в тихое изумление от того, что это обстоятельство возымело на комбата столь сильное действие.

– Так-так!.. – хмелея непривычным для него возбуждением, проговорил Балтус и даже прошелся с волнением взад-вперед по крылечку. – Это штрафной батальон-то дом? Впервые слышу. Не было еще в моей практике такого случая… Вот что! – вновь повернулся он к ожидавшему его по стойке «смирно» Павлу. – Пусть этот возвращенец сам ко мне обратится. – И, бросив взгляд на часы, уточнил: – В четырнадцать ноль-ноль, в штабе. Я его лично хочу увидеть.

Провожали Туманова в штаб всем взводом. Гадали: как комбат Витькиной судьбой распорядится? Шведов стоял на том, что намылит ему Балтус шею и отправит под конвоем в госпиталь. Махтуров и Баев того же мнения придерживались, считали, что лучшего и желать не следует, если дело без трибунала кончится. А Кусков, забыв про прежде высказанное опасение, яро всех оспаривал, убеждая, что Балтус – «мужик мировой» и Витьке ничего не сделает.

– Комбата, ребята, понимать надо. Не такой он души, как с виду кажется! – горячился он и выдвигал доводы:

– В бой, значится, вместе с нами ходил – раз. А его никто не заставлял, запрещено даже. Кого без дела наказал? Думаете, не знает, что в траншее делалось, когда барахло немецкое потрошили? Знает. Другой на его месте давно кой по кому из крохоборов поминки бы справил, хоть бы и для острастки, а он стерпел. С понятием потому что. Это два. Вот увидите, и Витьку оставит…

У Карзубого на каждый случай в запасе пример из лагерной или тюремной жизни имелся. Тоже с Кусковым не соглашается.

– В Магадане, – вспоминает, – раз тоже мужик один освободился. Старый был бродяга, никого на свете у него больше не осталось. Срок-то отбыл, а топать некуда. Походил, походил по городу и вертается обратно в лагерь. Просится у начальника, чтобы назад в зону взял. По-старому вроде жить не может, а начинать по-новой – поздно. Последние деньки в лагере решил дожить. Так его силком из КВЧ за хобот вытянули, справку в карман запихали – и гуляй, керя, на все четыре. Ну, тот битый был. Враз в хату к начальнику режима залетел, шмотки смотал и новый срок заработал. А так разве возьмут назад? Не-е, отправят Тумана, и думать нечего.

Бессловесный Илюшин, с жадной надеждой следивший за спорщиками, то загорался, то потухал в зависимости от того, какой довод высказывался – за или против возвращения дружка во взвод.

Туманов вернулся во взвод с парализовавшей всех постной миной. Тяжело переступил порог, обреченно поплелся в дальний угол, где спали Кусков и Садчиков. Приблизившись к последнему, оперся здоровой рукой о его плечо и… расплылся в торжествующей улыбке:

– Ну-ка ты, квартирант, ищи себе другое место. Хозяин из командировки вернулся!

Словно опомнившись, все разом, шумно выдохнули.

– У-y, рожа противная! – срываясь с нар, взвыл Кусков. – За него как за человека переживаешь, а он еще издевается, паразит!..

Повскакав с мест, штрафники вновь, как и при встрече, окружили Туманова тесным кольцом.

– Витьк, че комбат-то?

– Оставил?

Витька, обретя горделивый, независимый вид, с рассказом не торопился. Подогревая любопытство товарищей, небрежно, как будто других никогда и не курил, извлек из кармана пачку «Казбека», пустил по кругу:

– Угощайтесь, ребята, комбат подарил.

При этом широко и глуповато улыбнулся, упиваясь растерянностью вконец заинтригованных друзей.

– Да не тяни ты, олух царя небесного! Говори быстрей, че за разговор у вас там был? – подступил к нему Кусков. – Не то получишь счас у меня.

– А ниче особенного, – осанисто поддернулся Витька. – За руку комбат со мной поручкался, не ожидал, говорит. Что ж ты, спрашивает, опять в штрафной хочешь? Ага, говорю, в свой взвод хочу. Покачал он головой, а сам, ета, улыбается. Вообще-то, говорит, не имею я такого права, но раз так получилось, прикажу, говорит, тебя зачислить во взвод охраны, а все остальное – спать там и на занятия ходить – можешь со штрафниками. В общем, по-старому, с вами, значит…

– Ну да?

– Брешешь!

– Че брешешь-то?! На десять дней от работы и занятий освободил, для поправки здоровья. На перевязку в санчасть ходить приказал. А потом начальника штаба позвал и велел, чтоб справку мне об освобождении выдали. Чтоб чин-чинарем. Во, глядите! – Витька вытащил пальцами из кармана гимнастерки вчетверо сложенный листок и потряс им в воздухе. – Тут про это черным по белому пропечатано. На, Паш, зачитай.

Развернув листок, Павел прочел вслух коротенький текст, отпечатанный на машинке: «По постановлению Военного Совета № 107 от 27 апреля 1943 года Туманов Виктор Кузьмич, 1923 года рождения, согласно Указу Верховного Совета СССР от 14 декабря 1941 года считается несудимым».

Листок пошел по рукам. Своими глазами хотели убедиться. Махтуров дважды справку перечитал. Как к священной реликвии прикасался, побледнел даже. Павел тоже укол зависти к Туманову ощутил: повезло парню, вся дрянь у него за плечами осталась. А он, бывший капитан, когда такой документ получит, да и получит ли вообще? Многие его не дождутся. Хоть и грешно чужой радости завидовать, но как не подумать: с разной меркой судьба к людям подходит, не равным мерилом счастье и горе отпускает…

За ужином Витька достал из вещмешка припрятанную бутылку водки, рассказал о тех раненых штрафниках, которых одновременно с ним в санбат отправляли, и в первую очередь о Бачунском.

– Нас с ним вместе положили. Ну, побыли мы неделю, а тут на отправку в тыл назначать стали. И опять же меня и его вместе. Ну, его-то ясное дело, он лежачий, а мне-то, думаю, на черта такое дело сдалось. Тут как раз шофера одного нашенского повстречал, он вас сюда перевозил, а сам больной, язвенник. Ну, узнал у него адресок и рванул до вас. Вот. А Бачунский без справки о снятии судимости в тыл ехать отказался. Такую бучу поднял – прямо умора! И начальник отделения прибежал, и замполита вызвали, а он ни в какую! «Не поеду!» – и все тут. Так своего и добился!.. А у Муратова ногу оттяпали. Астрашенный лежит. В жару, и меня не узнал. Ну, скелет один остался. Не знаю, жив будет или нет… А главное, ребят, удивление было, когда нам жратву со штрафбата привезли. Хлеб, консервы и махры вдосталь. Другим завидно, об них никто не беспокоится. Так кто-то по санбату слух пустил, что вроде как с особой части мы. Не штрафники, а ударники-штурмовики. Во-о!..

Целую неделю Витька справкой о снятии судимости по батальону похвалялся, всем желающим прочитывать давал. Слух о каком-то «ненормальном», добровольно вернувшемся в батальон, пошел гулять по ротам и взводам. На Туманова стали приходить смотреть из других подразделений, его знали в лицо, останавливали. И вскоре его начали признавать даже последние уцелевшие в округе собаки.

Так Витька стал знаменитостью всего штрафного батальона. Никаких документов, кроме личных дел, хранившихся в штабе, штрафникам иметь не полагалось. Они были единственными, как кто-то подметил, беспаспортными солдатами во всей армии. Туманов, наверно, стал единственным среди них во всей армии, кто этот заветный документ имел и продолжал служить в штрафном добровольно.

Как-то под вечер, на исходе второй недели, едва вернулись с полевых учений, еще от пота остыть не успели – тревога.

– Выходи, стройся!..

Разобрали оружие, подхватили вещмешки и – во двор. А душу злость разъедает. Ясно, что не боевая тревога. Если б на передовую выступать, то колонна автомашин поблизости моторами бы урчала. Первый признак. А так? Покормили бы хоть сначала.

Ротный на вопрос о причинах тревоги лишь загадочно ухмыльнулся: увидишь, мол. Конспиратор.

Ворча и недоумевая, построились. Наконец между ротных шеренг появился дежурный по батальону.

– Смирно! Равнение напра-во!

Двое автоматчиков принесли и торопливо установили по центру строя знакомый стол под красным сукном. Писарь стал раскладывать на нем какие-то бумаги. На штабном крыльце тем временем собралось все командование батальона во главе с комбатом. Балтус в сопровождении начальника штаба Соболевского и командира комендантского взвода спустился со ступенек и направился к столу. Остановившись сбоку, обвел строй пристальным взглядом.

Павел переглянулся с Махтуровым: «Сейчас опять какого-нибудь дезертира на полную катушку благословит». Судя по приготовлениям, и другие штрафники о том же подумали.

Но Балтус, задержав взгляд на левом фланге, где замыкающими стояли бойцы взвода охраны, неожиданно вызвал из строя молоденького солдата. Сам сделал несколько шагов ему навстречу и, полуобняв по-отечески за плечи, подвел, оробевшего, к столу. И только после этого стал говорить:

– Штрафники! В боях за Советскую Родину пал смертью героя солдат Сергей Степанович Чигирин. А это его брат, Чигирин Виктор Степанович, по зову собственного сердца и материнскому наказу пришедший на замену погибшего. Я хочу, чтобы вы знали, с чем обращается к вам мать сыновей-солдат, простая русская женщина. Слушайте, о чем просит и что наказывает она вам, своим защитникам…

По знаку комбата вперед выдвинулся сержант – писарь с письмом в руках – и стал зачитывать его ровным, хорошо поставленным голосом:

«Дорогие сыночки! Защитники наши!

Тяжело мне было читать извещение о гибели моего Сережи, сына моего любимого. Слез не хватало выплакать горе мое – материнское. Слов таких нет, чтобы описать его на бумаге. Ведь я, мать, как и ваши матери, растила кровиночку свою для жизни, а не для смерти преждевременной. Не для войны проклятой нянчила и грудью кормила. Но фашистские изверги напали на нашу землю, разрушают города и села, издеваются над мирными жителями, убивают старых и малых. Хотят превратить наших людей в рабов кровожадного фюрера. И в такое время каждая мать прокляла бы своих детей, если бы они не встали на защиту родной земли, своего дома, родных и близких. Если бы не стали мстить ненавистным оккупантам за горе, кровь, слезы нашего народа. И я гордилась Сергеем, когда он ушел добровольцем на фронт. Горжусь и сегодня, что погиб он как герой, до конца выполнив свой священный долг и мой материнский завет истреблять как можно больше озверелых захватчиков. Пока этой погани совсем не останется на всем белом свете. И прошу я командование вашей части принять в нее второго моего сыночка, Витю, и ручаюсь за него материнским словом, что и он в боях с фашистами не посрамит нашей фамилии и памяти старшего брата. Будет ее достойным и отомстит ненавистным ворогам за его смерть, выполнит то, чего не успел выполнить Сережа.

Дорогие сыночки, защитники! Громите крепче фашистскую гадину, мстите душегубам за наши материнские слезы, за все загубленные ими жизни. За разбитые судьбы человеческие. Низкий поклон вам, родные, и искренние пожелания скорой победы и возвращения домой. Чигирина Анастасия Ивановна. Мать…»

Писарь кончил читать, но в напряженной тишине, казалось, все еще витало зазвеневшее на высокой ноте слово «Ма-ать»!

– Слышали – Ма-ать! – повторил комбат. – Ну, а что же мы с вами, дорогие сыночки, своим матерям ответить можем, чем их порадовать? Тем, что гвардией наизнанку называетесь? Знаю, что многие этим званием, как медалью «За отвагу», гордятся и даже песню про то сочинили. Хорошая, на мой взгляд, песня, слова в ней правильные. Что касается боя – деретесь неплохо. Ну, а чем еще похвастать можете? Может, тем, что воровством, драками и другими постыдными делами занимаетесь? Или, может, тем, что матерей вспоминаете, когда в атаку идете, да и то самыми что ни на есть наипохабнейшими словами?! Я проверил, за последнюю неделю вторая рота всего девять писем сдала. И у других не лучше. Забыли матерей, дорогие сыночки!! Придется помочь вспомнить.

Сейчас всем раздадут бумагу, и чтобы каждый в обязательном порядке написал и сдал письмо домой. Это приказ. На исполнение его даю час. Через час чтобы каждый взводный представил своему командиру роты столько писем, сколько у него значится солдат по списочному составу. И пусть попробует у меня кто-нибудь увернуться. Проверю лично. У меня все. Вопросы будут?

– Будут! – отозвался из строя Карзубый. – Гражданин майор, а если писать некому, сирота?

И с других сторон загомонили тоже. У одного родные в оккупации, у другого – в эвакуации и адрес неизвестен. Третий, как Карзубый, вовсе никого не имеет. Как быть?

Выслушав невозмутимо вопросы и прекратив шум жестом руки, Балтус остался непреклонным:

– Писать будут все. Кто из детдома – в детдом. У кого семья в оккупации – семьям погибших товарищей. А кто никаких адресов не знает – Чигириной Анастасии Ивановне. С сегодняшнего дня она становится матерью нашего батальона. Никогда не убьют фашисты всех ее сыновей. Несколько сот теперь их у нее будет. Ясно? И первое письмо ей напишу я. У меня семья тоже в оккупированной Риге. Еще вопросы будут?

Вопросов не было.

– Командирам рот развести подразделения! Выполнять приказ! – отдал распоряжение комбат и удалился. Автоматчики следом потащили «дежурный» столик.

В помещение вернулись возбужденные.

– Ну, комбат! Ну, комбат! – вслух изумлялся Шведов. – Надо ж до такого додуматься?! Ну, номерок откинул! Полтысячи оторвяг, а он им – письма маме писать!.. Ну, дела!..

– А про нашу роту – это он точно сказал. Костя вон, наверно, уж и адрес своих детишек позабыл, – засмеялся Кусков.

– Ты не очень-то скалься! – огрызнулся уязвленный Баев. – Гляди, кабы к следующему разу он твоих незаконнорожденных не отыскал. Еще и алименты платить заставит!..

– А взводный-то, взводный, братва! – покатывался Кусков. – Ведь этот гад как читал-то?! Подобрали же! Как выдаст с чувством «Дорогие сыночки, защитники!» – аж до кишок достает. Ну, думаю, мамуля, благодари бога, что рож этих сыночков не видишь, а то б окочурилась. Смотрю, а взводного при этих словах аж скручивает, прям землю глазами пашет…

Кто с удовольствием, кто шутки ради, но уселись за письма все, кроме Карзубого. Тот неожиданно заупрямился.

– Слышишь, взводный, мне кому писать? Начальнику режима, что ль? – вертя в руках полученный листок бумаги, мрачно пробурчал он.

– Ты брось придуриваться! – разозлился Павел. – Слышал, кому сам комбат писать будет? Тому и ты пиши!

– Комбат, комбат!.. А я какого… той маме написать могу?

Скомкав в сердцах листок, Карзубый демонстративно повалился на нары. «Ну и черт с тобой, не пиши! Все равно есть резерв – Витька Туманов. Во взводе не числится, а письмо матери написать должен», – проследив за ним взглядом, подумал Павел. Но вслух приказал:

– Помоги Туманову!

Сам сел писать семье Сикирина. Письмо вдруг получилось длинным, заканчивал последним, второпях. Ровно через час отнес нужное количество писем ротному.

Вернулся во взвод, а там ругачка до потолка. Сыр-бор из-за пленных разгорелся: брать их или не брать. Халявин с пеной у рта правоту свою доказывал:

– Мне, – стучал себя в грудь, – никто не укажет, как с фашистскими гадами поступать! В каждой газете написано, что уничтожать их надо, как бешеных собак. До того он в меня шмалял, а как увидел, что драпать некуда и хана ему, – так грабки вверх выкинул. А я его за это что – в зад целовать должен? И жизнь его гадскую сохранять? Выкуси! Карзубый не так судьбой обученный. Ты хотел мне пулю, а я тебе – нож! И квиты. Зад об зад, и кто дальше прыгнет. Оно как получилось? Я в окоп – вон Ханыга видел, не даст соврать, рядом был, а гитлерюга винтарь бросил, как нас увидел, и грабки вроде кверху тянет, а сам выгадывается: может, лучше патрон в патронник загнать да шарахнуть по нам. А мне че думать? Я фигуру ему с ходу под ребра сунул, и кранты! Кто скажет, что не прав?!

– Во-во! – зло поддержал Кусков. – Пусть их, гадов, гнилая интеллигенция в плен берет, кто свои руки об их поганую кровь замарать брезгует. А я как в десантных под Смоленском выбрасывался, вдосталь насмотрелся, как они наших раненых добивали. Хорошо, если пулю в голову отпустят, а то наизмываются сначала. У троих десантников на груди и спинах звезды повырезали. Не забыл я. Для нас, штрафников, значится, середки нет: мы в плен не сдаемся, и они нам тоже без надобности.

Садчиков за них горой поднялся. В одном бою всего побывал, до живого немца не добрался, а лютостью переполнился.

– Да я их, – кричит, – руками давить буду только за то, чтобы в плен не попадали. Эт-та где ж справедливость?! Они, падлы, людей убивают, а их в плену кормить и поить будут, содержать. А моя семья с картошки на лебеду с водой перебивается! Не нужны в тылу лишние рты, своим не хватает!..

Махтуров, не отвечая на выпады Кускова и Садчикова, смерил презрительным взглядом Карзубого.

– Ты, Халявин, сам выродок, каких мало, если уж по справедливости говорить. Орешь, что фашист – гад. А на себя оглянись! Сам чем занимался? Продовольственные карточки у людей крал, детей на голод обрекал. Забыл? Сам не хуже того фашиста. Выходит, тебя тоже задавить надо. Да еще и в первую очередь. Именно за то, что свой. Тот хоть враг, а ты среди нас рос.

Карзубый, как ужаленный, на ноги подскочил:

– Кто фашист? Я?!

– Ладно, сядь и особенно перед глазами не прыгай! – холодно посоветовал Махтуров. – Тоже мне – борец за справедливость выискался. В том и разница у нас с фашистами, что их методы – человеконенавистнические, а наши – гуманные. Мы пленным свастику на груди вырезать не будем. Судить по всей строгости закона – да, а издеваться – нет. За то и воюем…

Баев золотой серединки держался:

– Зверствовать, конечно, не надо. А что до пленных, то брать их необязательно. Особо если в первой линии. Тут точняк, что по нашим стрелял и, может, кого из товарищей жизни лишил. Ну, и кончай его на месте. Бой есть бой. Выстрели в голову, чтобы не мучился, и дело с концом. А ножом бить – не знаю, как у кого, а у меня лично рука не поднимается. Человек все же…

Кускова последнее утверждение взбеленило. Сорвался с места, за поддержкой к Колычеву бросился:

– Гляди, взводный! Баев людей нашел! Фашисты у него, значится, людьми стали! – И к Баеву: – А ты видел, как эти люди стариков да детей в сараи загоняли и живьем сжигали? Бензинчику подплеснут и палят! Я под Ярцевом видел. Хотел бы знать, как бы ты после этого запел!..

– Когда фашист оружие бросил – значит, все, больше не солдат. А безоружного, как и лежачего, не бьют, – вставил Шведов, с насмешливым прищуром следивший за спорщиками. – Может, он и не фашист совсем, а мобилизованный и воевать против нас не хочет, потому что Гитлера ненавидит и родные у него в концлагере сидят. Кто знает, может, он из тех шести миллионов, что на выборах за Тельмана голосовали? А вы – бить. Разберутся с этим вопросом кому следует. Кого надо осудят и в расход. Кто меньше виноват, того по-другому накажут. Каждый свое получит…

Приход командира роты охладил пылкие страсти, но спорщиков не примирил. Попросили быть судьей.

Ульянцев на нары присел, пачку папирос по кругу пустил.

– Вообще-то говоря, Шведов прав. Уничтожать надо тех, кто не сдается, а не тех, кто воевать не хочет и просит пощады. Даже варвары и то пленных брали. А в настоящее время существует так называемая Гаагская конвенция, предусматривающая определенные нормы обращения с пленными. В соответствии с этими нормами мы и поступаем. А тот, кто, как фашисты, их нарушает, считается международным преступником.

– Хитро, – недоверчиво покривился Кусков, – а мы все-таки по-своему будем, как удобней…

– Ну что ж, – пожал плечами Ульянцев, точно говоря, мол, вольному воля, и, прекращая спор, достал из кармана газету.

Зачли оперативную сводку Совинформбюро, поговорили о положении на своем, Воронежском, фронте и опять о наболевшем – о Втором фронте заспорили. Скоро или не скоро думают его открывать союзники, кость им в горло. Насели на ротного – отвечай, с высоты виднее.

Ульянцев, попыхивая папиросой, по обыкновению отшучивался:

– С Рузвельтом и Черчиллем мне бесед вести не доводилось, что у них на уме – неизвестно. Но есть в Америке такой сенатор – Трумэн. Так тот прямо заявил: «Если побеждать будут немцы, надо помогать русским. Если русские начнут побеждать – надо помогать фашистам». Простые американцы и англичане, конечно, понимают, кто у них враг, но у власти стоят другие, такие, как этот Трумэн, и их немало. Вот и судите, как они Второй фронт открыть торопятся…

Часто так ротный запросто во взвод заходить стал. Обыкновенно перед ужином. Сводку последних известий перескажет, новостями поделится. Послушает, о чем солдаты разговоры ведут, выводы для себя делает. Примечает, кто чем дышит, в какую сторону глядит. Иногда несколькими уточнениями ясность в спорный вопрос внесет, подправит кого или, наоборот, мысль поточнее выразить поможет. И вскоре стал примечать Павел, что, о чем бы ни зашла у солдат речь, все чаще стали слышаться ссылки на авторитет ротного: «Спроси ротного, если не знаешь!» или «Чего споришь, так ротный сказал!».

И этих доводов обычно хватало, чтобы заставить противную сторону если не пасовать, то хотя бы усомниться в своей правоте.

Наконец одна за другой прибыли четыре большие, полнокровные маршевые роты. Тесно стало в помещениях, коридоры и те заселили. Во взвод Колычева девятнадцать солдат добавилось. Дневальный привел пополнение в сумерках.

Готовясь провести со вновь прибывшими собеседование, Павел достал тетрадь со списком взвода, придвинул поближе к себе коптюшку. В это время от группы новичков отделился высокий, плотно сбитый детина и, уверенно шагнув вперед, угрожающе двинулся на Карзубого, высверлив того хищным, рысьим ВЗГЛЯДОМ:

– Так это ты, порча, воровской закон продал? А ну, иди сюда, дешевка, счас я тя уделаю, что до утра не дотянешь!

Павел успел заметить, как, выдохнув «Фиксатый!», в страхе метнулся за спины солдат Николаев. В следующий момент Карзубый выхватил нож и кинулся на обидчика. Кинулся, но либо сил не рассчитал, либо недооценил противника. Здоровым и ловким тот оказался. Увернувшись от удара, страшно и коротко хокнул нападавшего в солнечное сплетение.

Переломился Карзубый и финку из рук выронил. На самом деле не дожил бы до следующего утра. Фиксатый блеснул выхваченным из-за голенища кинжалом. Руку уже занес для удара, но… сам переломился, взвыв от боли. Махтуров поймал его за кисть и безжалостно крутанул за спину. А подоспевший Кусков со всего маха рубанул его ребром ладони по шее. Таким приемом его учили в десантных войсках снимать часовых.

Фиксатый рухнул рядом с Халявиным. Выждав с минуту, Махтуров потрепал его за плечо – вставай!

Фиксатый послушно приподнялся, морщась и ощупывая онемевшую шею.

– Нож я у тебя, друг, забираю. Верну после, со временем, если поумнеешь, конечно. Другой появится – руку совсем переломаю. Ложку и ту держать не сможешь, – бесстрастно проинформировал Николай. – И вообще для начала усвой: здесь тебе не лагерь, а взвод. Хоть и штрафного батальона, но Советской армии. И порядки тоже армейские. Мои слова не убедят – другие товарищи тоже подскажут. Паскудничать вздумаешь – уделаем так, что ни одна санчасть не восстановит. Это точно, как то, что фамилия моя Махтуров, а его – Кусков. Советую запомнить.

– Запомню, не сомневайся! – хрипло пообещал Фиксатый, злобясь на обоих исподлобья.

– Ну-ка, иди сюда! – властно потребовал Павел, давая понять, кто здесь командир.

Фиксатый повернулся на голос.

– Фамилия?!

– Макаров.

– Кличка – Фиксатый?

– Это всем известно. – Манеры и тон его постепенно приобретали прежнюю наглость.

– Сколько дней на свободе за последние пять лет был?

– Послезавтра три дня исполнится… – с издевкой.

– Так, ясно! – Вглядевшись в Макарова вблизи, Павел обнаружил, что у того не хватает половины левого уха: то ли отморожено, то ли оторвано. Ухмылка хоть и неприятная, но вовсе не как у кретина. Наверняка неглуп и хитер. – С тобой разговор у нас особый! – и перевел взгляд на остальных. – Кто еще знакомство привык начинать с ножа – пять шагов вперед! Смелей, смелей! – подбодрил он, видя, что никто не пошевелился. – Все равно не скроетесь!

– Никто и не скрывается! – Вперед выступили два развязных приблатненных типа. Беглого взгляда достаточно, чтобы не ошибиться: те еще, из махровых. – Начальник!

– Фамилия?

– Заливайко. Кличут Химиком, – через губу, с усмешечкой.

– Следующий!

– Ранчин. Никола Монах.

– Очень приятно! – усмехнулся Павел, отмечая, что Ранчин молод и, по всей вероятности, лишь проходит выучку у своих более старших и видавших виды наставников. – Все, больше химиков и монахов нет?

Новички отмолчались.

– Что ж, тем лучше. Остальных прошу подходить в порядке очередности!..

Когда фамилия последнего солдата была занесена в список, Павел собрал новичков вокруг себя:

– Считаю своим долгом предупредить о следующем: штрафной батальон – особая часть, и порядки в нем тоже особенные. За воровство, поножовщину, мародерство – трибунал. Это правила писаные, вы о них наслышаны. Но существуют и неписаные, которые тем не менее строго обязательны для всех без исключения. Старое у вас за плечами, и попрекать им у нас не принято. Штрафники себя братьями зовут. В бою раненых не оставляют и не отходят, на смерть друг за друга идут. Так же и во всем остальном: последний кусок с друзьями делят. Но тех, кто подличает, ворует, выхитривается или еще что – наказываем своим судом. И приговор, как в трибунале, бывает обычно один. Это прошу учесть особо. Скидок и поблажек никому не будет!

Кажется, прочувствовали все. Только один, массивный, с короткой бычьей шеей, махнув рукой, презрительно хмыкнул:

– Пуганые мы, корешок! Ты свою бабушку лучше попугай.

– Корешков в другом месте поищешь, а я командир взвода. Пугать никого не собираюсь, пока только предупреждаю. Но учти, за словом и дело не задержится. Можешь поподробней узнать об этом у своих дружков… – Для вящей убедительности Павел как бы невзначай поправил на ремне кобуру с пистолетом.

Позже, когда все разместились, к нему и Махтурову подсели трое державшихся особняком новичков из бывших фронтовиков. Федор Гайко, Николай Жуков и Александр Богданов.

Гайко в прошлом младший лейтенант. В штрафбат загнала беспечность. В запасном полку встретил старого товарища-однополчанина. Встречу обмыли. После оба ответ перед трибуналом держали.

Жуков и Богданов – солдаты. Первый дослуживал действительную, когда началась война. Фронт, госпиталь, команда выздоравливающих. Обычный путь многих солдат с необычным концом, приведшим на скамью подсудимых.

Богданов старше годами, из запаса. Получив после второго ранения месячный отпуск, ехал домой. Пассажирского поезда, как все, дожидаться не стал, запрыгнул на тормозную площадку проходящего воинского эшелона. Часовой потребовал, чтобы он спрыгнул, но Богданов выполнить требование отказался. Слово за слово – часовой не шутя пригрозил оружием. Богданов его с площадки столкнул.

– И на кой он мне сдался, этот воинский? – рассказывая свою историю, недоумевал Сашка. – Говорил же комендант, что следом пассажирский идет. Так нет же, не поверил. И часовой этот? Надо было спрыгнуть, и черт с ним. Да зло взяло: не понимает, что ли, что из госпиталя домой?

– А может, ты шпион?! На роже-то у тебя об этом не написано. А часовому в таком разе – труба! – подсмеивался Жуков.

– Так это я сейчас соображаю. А тогда озверел. «Ах ты, думаю, гад, я там кровь проливаю, а ты…»

С этими ребятами с полуслова друг друга поняли. В общих чертах ознакомили их с порядками в штрафном батальоне, те в свою очередь предупредили, чтобы опасались мести Фиксатого и компании. С одной маршевой ротой с ними прибыли – законченные подлецы.

– Что ж, по рукам, братцы? – улыбаясь открытой улыбкой, подвел черту под разговором Гайко. – На нас троих можете полагаться как на самих себя.

– Добро!..

Кроме Гайко, Жукова и Богданова, приглянулись Павлу четверо портовых грузчиков-волгарей – Воробьев, Петрунин, Фокин и Хасматулин. Осуждены за кражу нескольких ящиков с консервами, совершенную при разгрузке парохода. В прямом смысле пытались концы в воду упрятать: выкинули за борт, надеясь потом достать. Не тут-то было, попались. Так всей бригадой после трибунала и были направлены в штрафной батальон. Все четверо до войны отслужили действительную, а Фокин еще и в освобождении Западной Украины участвовал. С оружием знакомы, уставы знают.

Рослые, как на подбор, закаленные на речном причале, они не то что уголовников – самого черта за пояс готовы заткнуть. Чуть что – не раздумывая, грудью один за одного встают.

Обижаться грех – пополнение в основном неплохое во взвод поступило. Вот только троица Фиксатого. Тяготило предчувствие: натерпится с ними беды. Фиксатый с Химиком, пожалуй, почище Мани Клопа будут. Недаром Карзубый, придя в себя, собрал свои вещички с прежнего места и перебрался под бок к Махтурову, расстелил свою шинель между ним и Шведовым. Тем самым был обозначен его окончательный отход от блатного мира.

Карзубый не из робкого десятка и пойти на такой шаг мог только в крайнем для себя случае, когда другого не остается. Подтверждало опасение насчет личности Фиксатого и то, что уже наутро после того, как он появился во взводе, на поклон к нему сбежалась нечисть со всего батальона, чествовали как знаменитость.

И вскоре худые предчувствия стали сбываться. Первой жертвой тайной мести уголовников едва не стал Махтуров. От смерти его уберегла чистая случайность.

На третий или четвертый день после стычки с Фиксатым Махтуров, не подозревая о стерегущей его опасности, направился перед отбоем в туалет. Школьный туалет находился метрах в семидесяти, в конце двора. К нему вела узенькая тропинка. На дворе с вечера накрапывало, небо наглухо затянуло густой непроглядной наволочью. Было скользко и темно.

На самом входе Махтуров оступился, подвернул ногу и, не удержав равновесия, упал на одно колено. Падая, почувствовал за спиной выметнувшегося из-за угла человека. Нож скользнул по боку, распоров гимнастерку и слегка задев кожу. Пока вскочил и прислушивался сквозь гулкие удары сердца, стараясь определить направление бегущего, хлюпающие шаги смолкли за сараем. Сгоряча кинулся вдогонку, но, пробежав несколько шагов, остановился: бесполезно, да и не нужно. И без того ясно, чья рука тот нож направляла.

Трезвея рассудком, повернул назад, во взвод.

Мельком глянув в сторону вошедшего и не заметив в его лице ничего настораживающего, Павел отвернулся, думая о чем-то своем. Не усмотрел ничего подозрительного и в том, что Николай, подойдя к коптюшке, неторопливо стянул с себя гимнастерку и что-то рассматривал в ней на свет. Почувствовал неладное только тогда, когда враз стихли вокруг разговоры и все с настороженностью уставились на Махтурова, медленно и недобро двинувшегося с гимнастеркой в руках к компании Фиксатого.

Троица, внешне никак не реагируя на происходящее, дожевывала толченую картошку, добытую сверх положенного на ужин. Как сидели до ухода Николая на одном месте, так и сидят тихо и мирно. Полное алиби налицо.

Приблизившись к уголовникам, Махтуров изобразил на лице понимание важности процедуры – трапезы. Подождал, пока доедят и ложки вылижут. Но на большее показного спокойствия не хватило. Резким движением швырнул гимнастерку на колени Фиксатому, сказал врастяг, с угрожающим придыхом:

– Ты ее, Фиксатый, зашей, пожалуйста! И пусть она больше никогда не дырявится. Иначе тебя самого штопать во многих местах придется. И учти: дважды я повторяться не люблю!

Макаров прикинулся непонимающим, обиженное удивление разыграл:

– Ты че, Никола? До меня, что ль, имеешь? Я в чем виноватый? Все свидетели – с места не вставал! – А сам напрягся весь, готовясь к любой неожиданности. – Ей-ей, Махтурыч, зря ты на меня клеишь…

Махтуров набычился, сведя к переносице кустистые брови и вперив в Фиксатого тяжелый, немигающий взгляд. От напряжения взбугрились на шее жилы и кровь вытемнила лицо. Макаров тоже сбросил маску невинного, исходил ответной нескрываемой ненавистью.

Опережая события, Химик с необыкновенной верткостью подхватил гимнастерку с колен Фиксатого и перекинул ее Монаху:

– А ну, дешевло, зашей, раз Махтурыч просит! – и к Николаю: – Ты присаживайся, Никола. Пока Монах заделает, мы мяса похаваем. Хочешь мяса? Вот, долю босяки выделили, на всех хватит! – торопливо разворачивая бумажный сверток, с наигранным заискиванием приглашал он.

Не отвечая, Махтуров вплотную надвинулся на Фиксатого. Павел тревожно переглянулся с Кусковым и Шведовым. Рука непроизвольно потянулась к пистолету, расстегивая кобуру. Показалось, что драка неизбежна. Но Николай сдержался. Гимнастерку из рук Монаха вырвал и опять ее на колени Фиксатому перебросил:

– Я тебе, собака, сказал зашить. Ты меня понял? Своими руками… Последний раз говорю: бери иглу и шей! Не доводи до плохого! – И, обернувшись к Химику, продолжавшему маслено улыбаться, добавил: – Мясо, Химик, любите? И человечинкой не брезгуете, так, что ли, тварь поганая?!

Потянувшись к сапогу Химика, Махтуров с напускной медлительностью вытащил из-за голенища нож. Переломив лезвие у основания ручки, бросил обломки на пол.

– Ну так как же?

Фиксатый едва приметно повел глазом, и Монах, поспешно сдернув с головы ушанку, передал ему иголку с ниткой. Фиксатый взялся за гимнастерку. Николай осторожно примостился на краешке нар сбоку от Химика. Так и сидели они молча, парализовав остальных тревожным ожиданием развязки.

Когда штопка была закончена, Махтуров взял гимнастерку и достал из кармана самодельный нож. Фиксатый мгновенно на ноги подскочил, попятился, затравленно озираясь. Приготовился к защите и Химик. Презрительно усмехнувшись, Николай распорол зашитое и, повернувшись, прошел на свое место. Сам за иголку взялся.

Вздох облегчения колыхнулся по комнате. Сразу преувеличенно громко заговорили, стульями застучали. Будто и не было ничего. Павел следил за Махтуровым. В общих чертах он уже представлял, что могло произойти с другом во дворе.

Зашив и надев гимнастерку, Николай жестом показал на дверь, предлагая выйти покурить. Рассказав Павлу о случившемся, предупредил:

– Не за одним мной они охотятся, тебя то же ждет. Ясно как дважды два. Осторожней нам надо быть. Вишь, как чисто работают, сволочи? Не придерешься, все в комнате, никто не выходил. Не его это рука гимнастерку мне расхватила, шестерок за себя послал, гад.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Павел, – надо предупредить ребят, чтобы в туалет и вообще по одному не ходили. Пока за руку не схватим – осторожность не помешает. Но если что – пристрелю гада на месте!

Когда вернулись в помещение, солдаты притихли, догадавшись, что не просто покурить вызывал на улицу взводного Махтуров и что принято какое-то решение. Выждав, когда все обратят на него внимание, Павел, обращаясь к Фиксатому, предупредил, твердо и раздельно выговаривая каждое слово:

– Если еще чья-нибудь гимнастерка во взводе продырявится, смотри – наутро тебя найдут в том же туалете утопленным. И никакого следствия проводиться не будет. Понял?

Павел намекал на то, что случилось накануне в шестой роте. Там вор у вора мешочек с табаком увел. Уголовники виновного отыскали и устроили самосуд. Собрались поутру в кустарнике за туалетом, уселись в круг, а укравшего в центр вытолкали. Разбирались недолго, больше орали и матерились. Потом притащили из сарая метровый чурбак и, подняв обреченного за руки за ноги, с маху опустили на него спиной.

Солдаты охраны опоздали, уголовники успели разбежаться по ротам. Происшествие чрезвычайное. В подобных случаях виновных обычно отыскивали и наказывали. Но на этот раз Балтус изменил установленному порядку – оставил дело без последствий. Всезнающее «солдатское радио» утверждало, что комбат, выяснив из личного дела неприглядное прошлое убитого, якобы сказал в оправдание своего исключительного решения: «Если сами мерзавцы его к смерти приговорили, значит, мерзавец вдвойне и того достоин. До первого боя числить в строю, потом списать в потери».

Именно этим подтекстом были окрашены слова Павла, и Фиксатый прекрасно его понял. Дернулся ущемленно, пырхнул рысьими глазами.

– Я за себя только отвечаю! За других не ответчик!

– И я о том же говорю, – спокойно уверил его Павел. – За себя и ответишь. С этого момента будем считать отношения выясненными. Другого не жди, – и, скользнув беглым взглядом по Монаху и Химику, добавил: – Остальных это в равной мере касается.

Считая, что сказано достаточно, Павел прошел и лег на свое место. Посоветовавшись с Махтуровым и Шведовым, ротному о происшествии решил не докладывать.

И начались в батальоне ЧП за ЧП. Комбат потребовал от командиров рот установить в подразделениях жесткую дисциплину, разрешил применять крайние меры.

Утром Павел стал свидетелем того, как Ульянцев на деле осуществлял установку комбата. Умывшись, штрафники бродили по двору, ожидая проверки. Ульянцев на кухне задержался и в роту чуть ли не бегом поторапливался. За углом наткнулся на Саблука. Развалившись на молоденькой траве, тот блаженно жмурился на солнышко. Ротного, конечно, заметил, но не поднялся при его приближении, даже ухом не повел. Ульянцев шаг сбавил, остановился. Саблук, тот самый солдат, что при знакомстве заявил Павлу: «Пуганые мы, керя!» – неповоротливый, с мощным торсом и крупной, точно наплюснутой на шею головой, за что сразу был окрещен среди штрафников кличкой Буйвол, и после этого не пошевелился. В упор ротного не видел.

– Встать! – негромко приказал Ульянцев. – Почему не приветствуете?

Саблук приоткрыл сонные бесцветные глазки, недовольно поднялся.

– Ну че надо?

Ульянцев побелел.

– Садись!

Саблук послушно, все с той же развальцей и ленцой, с какой поднимался, опустился на землю. Лишь в свиных глазках мелькнуло выражение недоброго интереса.

– Встать! – повысил голос ротный. До Саблука, кажется, стало доходить.

– Чего драконишь, лейтенант? – с угрозой прищурился он на Ульянцева, не спеша стал подниматься. – Смотри, на передке пули и спереди и сзади летают. Ненароком одну и в затылок схлопотать можно…

– Молчать! – разъярясь, вскричал Ульянцев, отступая на шаг назад и расстегивая кобуру пистолета. Под подбородком крупно заходил кадык.

С Саблука вмиг сонливость и вялость слетели. Живо на ноги вскочил и по стойке «смирно» вытянулся.

Ульянцев трясущимися руками пистолет выхватил.

– За невыполнение приказания в штрафном батальоне командир обязан применять оружие без предупреждения! Знаешь об этом, мерзавец?! – и, указав стволом пистолета на расщепленный тополь, росший шагах в пятидесяти, прикрикнул: – А ну, бегом, туда и обратно!

Саблука как взрывной волной подбросило, застоявшимся иноходцем подхватился. Раз десять в оба конца сгонял, упарился, а Ульянцев, держа его под пистолетом, все повторял команду. И только когда Саблук вконец выдохся и едва держался на ногах, поставил его перед собой.

Пряча пистолет, уведомил напоследок:

– Еще раз не подчинишься приказу или будешь разглагольствовать о том, где и как пули летают, – шлепну на месте. И фронта не увидишь. Ясно?

Саблук, загнанно дыша, кипел злобой, но возражать ротному не смел.

После того как нескольких человек комбат отправил под трибунал, а троих из них расстреляли перед строем, безобразия в батальоне прекратились, но дисциплина внедрялась с трудом. Мелкие стычки между командирами подразделений и блатняками происходили постоянно.

В тот день, когда Ульянцев привел в чувство Саблука, пришлось и Павлу столкнуться с компанией Фиксатого.

Весь день вторая, четвертая и девятая роты проводили в поле тактические занятия. Отрабатывали атаку на укрепленный пункт противника. Наступали под прикрытием танков и артиллерии, условных, конечно, на разбомбленный железнодорожный полустанок. Действовали в обстановке, максимально приближенной к боевой: рвались в лужах взрывпакеты, огневые точки подавлялись деревянными болванками вместо гранат.

Ночной дождь раскиселил чернозем, земля не просохла, налипала комьями на сапоги и шинели. Но ложились в грязь и ползали по ней исправно. Сачков не было. И причина тому – сам комбат, обосновавшийся с биноклем в руках на наблюдательном пункте посреди поля.

Ошибок и условностей Балтус не прощал. Четырежды поднимались роты в атаку и четырежды отводились на исходные. Дважды по-пластунки преодолевали полосу препятствий, отбивались от контратак выбитого из первой линии «противника», контратаковали сами. К концу учений вымокли и извозились до крайней степени. Но, вопреки ожиданиям, почти не роптали. Слишком очевидной была польза от совместных учений, в особенности для тех, кто в боях пока не участвовал. Немало ценного почерпнули для себя и взводные: сразу виднее стали промахи, допущенные раньше, когда не удержали пристанционный поселок. А главное – спайка, чувство локтя у солдат вырабатывалось.

Возвратившись в расположение батальона, дотемна оттирали оружие, чистили обувь и шинели. Лишь Фиксатый, после того как сдал винтовку, швырнул на нары грязную шинель и завалился поверх, отдыхать. Глядя на него, и Химик с Монахом рядышком растянулись.

Понаблюдав за троицей со стороны и не обнаружив у нее желания приводить себя в порядок, Павел скомандовал уголовникам подъем:

– Вам что, особая команда требуется?

После случая с Махтуровым Фиксатый враждебность в открытую не выказывал, напротив, старался ничем лишним на себя внимание не обращать, и тут овечкой прикинулся.

– Мы ж винтари честь по чести продраили, сам сказал – порядок. А с этих шкур, как подсохнут, грязь сама отвалится. Устали ж, взводный!

– Грамотный! – Сграбастав в охапку все три шинели, Павел выкинул их в коридор. – Ужинать и спать явитесь после того, как почиститесь. А сейчас – марш отсюда!

Заворчали, но поднялись. Минут через десять Павел выглянул во двор, проверить, чем заняты. Увидел, что Монах один за всех отдувается, всем трем шинелям лоск наводит, а Фиксатый с Химиком под деревом в карты режутся. Вскипел, хотел было накричать, но передумал.

Карзубый тоже не сразу с подчинением дисциплине примирился, а сейчас солдат как солдат, не хуже других. Перегибать не следует. Для начала достаточно и того, что хоть и не своими руками, но приказ исполняют.

После утренней поверки разнесли почту. В числе счастливчиков неожиданно оказался и Павел. Это было тем более удивительно, что адреса своего он никому не сообщая и писем ни от кого не ждал. Когда выкликнули его фамилию, он не поверил, принял за розыгрыш. Но треугольник был действительно адресован ему. На мгновение подумалось – Лелька! Неужели сама нашла? Даже жаром изнутри обдало. Но рука, выводившая его имя, была незнакома.

Недоумевая, торопливо развернул листки, исписанные мелким бегущим почерком, и, не удержавшись, взглянул на подпись – Бачунский. Сашка. Не забыл, дружище, спасибо.

Подошел заинтригованный Махтуров:

– От нее, да?

Павел покачал головой:

– Сашка. Бачунский.

– А-а! – Николаю стало неловко за свое предположение, но оба постарались этого не заметить. – Ну как он, что пишет?

Павел предложил читать вместе.

Бачунский сообщал, что лежит в госпитале, в Камышине, что дела идут на поправку. Верный своей язвительной, ироничной натуре, с юмором писал, что ходит пока с помощью дополнительных средств передвижения, но это не беда, поскольку эскулапы – да продлятся их дни! – залатали пробоины так тщательно, что и латок не заметишь. В скором времени обещают вообще отпустить домой на откорм. Так что если не обопьется с радости самогонки, то в недалеком будущем будет кому на аэродроме хвосты заносить. Сожалел, что нет возможности увидеться. В конце, как водится, следовали приветы, и среди прочих Сикирину, Яковенко, Салову.

Баева, Кускова, Туманова, Илюшина – всех весточка от Бачунского обрадовала. Только Шведов омрачился.

– До следующего письма и из нас наверняка кто-то не доживет, – криво усмехнулся он. – Как для Яковенко, оно опоздает. Мимо цели приветы окажутся.

Остальных мрачное замечание Шведова покоробило.

– Опять за свое принялся? – задетый его неуместной репликой, вскинулся Павел. – Не можешь ты не сунуть ложку дегтя, когда у всех радость.

– Просто я трезво смотрю на вещи и называю их своими именами, – не меняя тона, упрямо возразил Шведов. – Сколько нас, старичков, из взвода уцелело? Восемь человек. После каждого боя становится меньше. И в следующем наверняка кого-то накроет. Так что хочешь не хочешь, а кто-то из нас уже в скором покойничек.

– Ну и что с того, даже если это и так, – начиная раздражаться всерьез, вопросил Павел. – Что касается лично меня, то я намерен добраться до Берлина, командировочные за Сикирина, Яковенко и других отметить. А ты не трави души остальным.

– Оптимист. Думать-то ведь не запретишь?

– Думать можно что угодно, но надо ли говорить? – насупясь, вставил Махтуров. – Тем более что и момент неподходящий.

– Да ну вас, – отмахнулся Шведов и отошел.

Никто не понял, для чего затеял он весь этот нелепый разговор и что за хандра его в последние дни съедала. Но настроение было испорчено.

Вечером коллективно писали ответ Бачунскому. О гибели Сикирина и Яковенко договорились не сообщать, незачем человеку лишний раз душу бередить. Вообще решили умолчать о последнем бое, зато о тыловом своем житье-бытье расписали красочно. В конце схитрили. Мало того что расписались неразборчиво, заковыристо, еще и на две подписи сделали больше. Пусть думает, что живы товарищи.

Самым довольным из всех остался Витька Туманов. Выцарапав с сопением четыре крупных печатных буквы «Тума» и старательно пририсовав к ним росчерковую загогулину, он с обожанием оглядел свое произведение.

– Вы там закорючек каких-то наставили, Бачун и через биноклю не разберет, чья рука корябала, а мои буквы сразу видно, не спутаешь…

Весна и молодость брали свое: началось повальное увлечение штрафников женским персоналом из санвзвода.

Появление в ротах санинструкторов и раньше взводным немало неприятностей доставляло. Комбат органически не переносил грязи и беспорядка. Бывая в помещениях, раздражался, заметив под нарами плохо выметенный мусор или окурки, «разносил» командиров рот и взводов, а дежурных и дневальных нередко отправлял на гауптвахту. Однажды за плевок на пол определил одного из штрафников на десять суток в «смотрители» туалета.

Жестко спрашивал за антисанитарию и с ротных санинструкторов. Те в свою очередь изводили чрезмерной придирчивостью командиров взводов. Чуть что – жалоба ротному, никаких упущений и мелочей не прощали. Показалось Малининой, что в помещении плохо стены от копоти очищены и побелены, – Колычеву замечание от ротного, у Жукова исподняя рубаха в пятнах оказалась – опять Павлу внушение сделано, Фокин котелок как следует не помыл – и за то ему на вид поставлено.

За чистоту и порядок стал спрашивать строже некуда. И пол дневальные под его наблюдением с утра мели и мыли, и потолок обмахивали, и в грязной обуви вовнутрь никого не пропускали, а больничной палаты, как хотелось санинструктору, из помещения все равно не получалось. Что поделаешь, если нары не матрасами, а соломой застланы. Что ни делай, а труха в проходах скапливается. Да и повернуться негде солдатам, тесно, спать чуть ли не друг на друге приходится. Нелегко в таких условиях идеальный порядок поддерживать.

Ко всему прочему у некоторой части штрафников вдруг особые чувства к старшине Малининой обнаружились. К каким только ухищрениям не прибегали, чтобы найти повод лишний раз на глаза ей попасться. Один от противостолбнячного укола увернется, другой вроде как подозрительную сыпь на теле углядит, третий вовсе что-то немыслимое на себя наговаривает. А в ответе за все – взводный, все шишки на него валятся.

Дошел до того, что встреч с санинструктором больше, чем с самим комбатом, опасаться стал. Пожалуй, дойдешь, если даже Шведов в числе зараженных любовным вирусом оказался.

Подходит однажды к Павлу после очередной стычки его с Малининой и вроде как бы шутя предлагает: «Хочешь, взводный, помогу – ручная станет!»

– Да ну? – насмешливо усомнился Павел, догадываясь, к чему он клонит, и приходя в развеселое состояние духа: кого-кого, а увидеть Шведова в кругу соискателей благосклонности Малининой ему и не мнилось. – И ты, Брут?

Шведов насупился, задетый его тоном, но не отступил.

– Слово танкиста. Закручу любовь, и охнуть не успеешь, – надменно пообещал он. Надменность его проистекала, очевидно, из желания дать почувствовать Павлу, что свои возможности он знает и остальные, кто бы они ни были, – ему не конкуренты.

Прикинув мысленно Шведова в роли пары для Малининой, Павел невольно хмыкнул:

– Трудное, по-моему, для тебя, Слав, дело старшину Малинину приручить. Уж больно ты на Печорина не похож, да и она далеко не княжна Мери. Может, лучше Махтурова попросим. За ним, пожалуй, любая пойдет…

Шведов обидную подначку мимо ушей пропустил, скорчил независимую мину:

– Посмотрим!..

– От меня-то что требуется? – сообразив, что без особой нужды Шведов его в свои сердечные тайны посвящать не стал бы, спросил Павел.

Шведов оживился:

– Назначь сегодня после отбоя Кускова дневалить, я с ним договорился!

– А если залетишь?

– Не залечу. Не первый раз замужем.

Щекотливое положение: что разрешить, что запретить – одинаково невозможно.

– A-а! Черт с тобой, иди! Пусть мне будет хуже! – махнул рукой Павел. Столько невысказанной надежды таилось за просьбой товарища, что у него не хватило мужества отказать.

– Да ты не волнуйся, все будет нормально! – стал благодарно уверять Шведов и вдруг сразил наповал: – Знаешь, я даже стихи сочинил. Хочешь, прочитаю?

– Ты пишешь стихи?

– Да так, для себя немного…

– Ну, давай! Хотя от поэзии, я, откровенно говоря, далековат.

– Только ты это… не очень, и потом – никому! – предупредил Славка и прочитал с чувством:

Ну как?

Павел уловил в вопросе надежду, предполагающую однозначный ответ.

Четверостишие ему понравилось, и он собрался сказать что-нибудь теплое, одобрительное, но с языка неожиданно сорвалось совсем другое:

– Это у Малининой-то в глазах томная сладость и полыхающих чувств метель?

– А что? – насторожился Шведов.

– Ну ты даешь! – засмеялся Павел. – Отметелить она может, это точно. А насчет всего остального… Сомневаюсь!

Получилось грубо и нехорошо. Шведов потух, видимо, раскаиваясь, что поделился с ним самым сокровенным.

Обругав себя мысленно последними словами, Павел поспешил смягчить боль, нечаянно причиненную товарищу.

– Извини, это я сдуру, – повинился он. – Стихи вообще-то ничего, только, мне кажется, незаконченные, недоговоренные. Еще же что-то должно быть, да?

– Должно, – вяло подтвердил Шведов. – Только не получается ни черта. Вертятся в голове две вроде неплохие заключительные строчки: «Ты послушай немеющим сердцем, как умеет любить штрафник», – а начало не идет, и все тут. Вроде и чувствую, о чем сказать: пока, мол, той метелью захвачен и что-то там не произошло – ты послушай… А выразить не могу, ни рифмы, ни тональности не нахожу.

– Может, до вечера-то еще и найдешь, – посочувствовал Павел. – А дальше-то и к прозе в самый раз переходить.

– Скажешь тоже – до вечера! Третий день уж мучаюсь…

После ужина Шведов незаметно из взвода ускользнул и направился к штабу. Заранее приглядел, где зазнобу свою невзначай повстречать можно. Павел, как и условились, дневальным Кускова назначил, а сам прилег, намереваясь дождаться его возвращения и посмеиваясь в предчувствии того конфуза, который тому предстояло пережить. Но время шло, а Шведова не было.

Утром, улучив момент, отозвал его в сторону:

– Ну как на любовном фронте? Можно поздравить?

Шведов болезненно сморщился, отвел глаза. Без слов ясно: не ко двору пришелся козел.

– Хоть расскажи, что ли! – попросил Павел, сдерживая смех, чтобы не оскорбить больного самолюбия.

– Полный афронт, и рассказать нечего, – вздохнул Шведов, но сам уже улыбался: – Встретил ее сразу. На ящике у санвзвода сидела. Как сейчас соображаю – дожидалась кого-то. Тут я и подрулил. Ну про погоду, про вечер хороший и еще там про разное поговорили. Вроде бы все в норме. С понятием девка. Только я это, к делу собрался переходить, а она меня на таран: «А ты, случаем, не из певчих?» – «С чего это ты, – говорю, – взяла?» – «Да так, – отвечает, – почему-то кажется, что ты мне сейчас фронтовое танго под названием «Война все спишет» исполнить собираешься. Так не трудись, не надо. Я его в лейтенантском и капитанском исполнении до осточертения наслушалась. Лучше топай, дорогуша, спать, во всех отношениях для тебя полезней будет». Я было к ней с того и с этого бока подсыпаться – дохлый номер. В конце концов пришлось врубать четвертую – и на исходные. Хорошо хоть с юмором баба, не так обидно…

– Ну да, – машинально поддакнул Павел, думая о том, что капитанов Малинина, вероятно, для красного словца помянула, а вот с командиром девятой роты старшим лейтенантом Наташкиным он их раза два в укромных местечках примечал.

Неизвестно, как глубоко на самом деле была уязвлена гордыня Шведова, но вскоре представился случай, частично возмещавший ему моральный ущерб.

Рота на утренний осмотр выстроилась. Ненароком и комбат из штаба вышел. Прошелся вдоль строя, замечание Колычеву сделал за то, что Заливайко небритый был. Собрался уходить, и санинструктор Малинина навстречу спешит. Поприветствовала как положено и мимо хотела прошмыгнуть.

Балтус ее остановил, неторопливо поправил на плече завернувшийся погон. Предупредил глухо:

– Распорядком дня, товарищ старшина, ночью сон на своем месте предусмотрен. Будете нарушать – посажу на гауптвахту и откомандирую из батальона. Вам ясно?

– Так точно, ясно, товарищ майор!

– Идите!..

Штрафники тоже для себя из предупреждения комбата выводы сделали. С той поры к любви охоты у них поубавилось.

Однажды к штабу подошли две битые-перебитые «тридцатьчетверки». У одной башня насквозь тяжелым снарядом пробита и отверстия лишь для виду тонким листовым железом заварены, у другой вместо пушечного ствола торчал короткий уродливый обрезок. После обеда комбат назначил танковую обкатку рот.

В поле вышли всем батальоном. По замыслу, штрафники, вооружившись макетами противотанковых гранат, должны были поротно занимать оборону в окопах и траншеях на узком участке и, пропустив прорвавшиеся танки «противника» над головой, поразить их сзади броском гранаты на моторную часть. Танкистам предписывалось сделать по два захода на каждую роту.

Сначала прошел обкатку сам комбат. Перед тем как сделать танкистам первый заход, Балтус, к всеобщему удивлению, созвал командиров рот и предложил всем вместе с ним испытать себя на танкобоязнь. Именно предложил, а не приказал. И хотя несогласия никто из ротных не выразил, все-таки язвительно уточнил у Доценко:

– А вы, товарищ старший лейтенант, сами в окоп спуститесь или опять взводного за себя пошлете?

Вопрос был задан негромко, но, несомненно, с расчетом на то, что его отчетливо расслышат близстоящие штрафники. Доценко дернулся, разгадав намерение комбата, ответил что-то неразборчивое. В траншею же спустился вторым, следом за Балтусом.

По приказу комбата над окопом, где он поместился, установили красный флажок. Танкисты получили задание сбить флажок.

Штрафники, кто с любопытством, кто с затаенным страхом, прилипли взглядами к зеленой фуражке комбата, до последнего момента видневшейся над бровкой окопа. Вот она нырнула на дно, и почти тотчас над тем местом нависла стальная громада танка. Перескочив с ходу через траншею, «тридцатьчетверка», стрельнув выхлопными газами, устремилась дальше, но вслед ей уже летела граната, пущенная рукой комбата.

Выбравшись из окопа, Балтус тщательно отряхнулся от пыли, густо ссыпавшейся со стенок под тяжестью машины, неторопливо проследовал к наблюдательному пункту. Павел решил пройти испытание характера тем же манером.

Но осуществить задуманное сразу не удалось. При первом заходе головная «тридцатьчетверка» пролетела над участком, занятым третьим взводом, а вторая – по флангу, над окопом, в котором укрывался Фокин. И пока танки возвращались на исходные позиции, штрафники донимали «счастливчика» жадными расспросами о самочувствии.

Фокин, помаргивая добродушными глазами, вроде сам себе дивился:

– Дак че, пока на других смотришь – не страшно, соображаешь, что безвредная игра. А как сам в окопе сидишь и он на тебя, как тигра, прет – дух заходится. Плюхнулся на донышко, носом в рукав – и считать. Замычка у меня такая. А уж как навалился да жаром даванул – думал, тут и похоронит. Маслом вот горячим на шею капнул…

Посмеивались, бодрясь, но в душе вряд ли кто желал на месте Фокина побывать. А головная «тридцатьчетверка» в повторном заходе шла прямо на второй взвод.

Неотрывно следя за ее продвижением, Павел потихоньку выдвинулся по траншее навстречу. Ему хотелось очутиться непременно под днищем. Он не ощущал ни азарта, ни хмельного безрассудства, не думал, как сочтут его поступок другие. Его это не заботило. Было лишь желание проверить себя, утвердиться.

Рычание мотора и лязг гусениц заставили его сжаться в комок. Сверху, с бровки, сыпануло землей, дохнуло жаром от перегревшегося железного нутра и удушливым газовым выхлопом. Но на опасность непроизвольно реагировало только тело, мозг оставался холодным. И едва над головой ощутилось свободное пространство, Павел поднялся и швырнул гранату. Получилось удачно.

После, наблюдая за солдатами других рот, вспоминали пережитое волнение, благодушно вышучивали «слабаков». Особенно досталось Николаеву и Хасматулину, попавшим на язык Кускову.

– Взводный к танку, – потешался рассказчик, – а Ханыга, как увидел, значится, «тридцатьчетверку» вблизи – носом в землю и ходу на карачках. А навстречу Хасматулин лбом борозду торит – от другой машины спасается. Соткнулись головами и сопят, никак в толк не возьмут, что к чему. Так и бодались, пока Фокин их не растащил. Потеха!..

– А Петруня? – дополнял Туманов. – Так по стенке задом елозил, что теперь никаких ниток не хватит штаны штопать…

Павел не слушал. В нем что-то сместилось, будто была все это время внутри гнетущая тяжесть и вот ее не стало. Совершенно необъяснимо вдруг вспомнился Сашка Михайлов.

И вспомнился легко, без боли. Павел это чувствовал вполне отчетливо…

Незаметно пролетел май, наступил июнь. Штрафной батальон по-прежнему находился в Лопатине, на пополнении и отдыхе. Прибыла еще одна маршевая рота. Во второй взвод добавилось пять человек. Ребята добрые, рабочий класс. Сикиринцы, как про себя окрестил их Павел. С оружием знакомы, изучили на заводском всеобуче. Неприхотливы и исполнительны.

Постепенно окрепла в подразделениях дисциплина. Балтус налегал на тактические учения. С утра и до позднего вечера роты находились в полях. За месяц штрафники перекидали тысячи кубометров грунта, избороздили округу ломаными траншеями и противотанковыми рвами, понастроили блиндажей, эскарпов, пулеметных гнезд. В иные дни выматывались так, что сил хватало едва добраться до лежанок. Ладони от сухих мозолей как наждачная бумага стали. Проведи рукой по голенищу сапога – царапина останется. Но как ни тяжело земельку лопатить, а на вольном воздухе все-таки лучше, чем уставы учить или строевой заниматься.

Наводило на размышления странное для летней поры затишье, установившееся на фронте. Об обстановке на переднем крае солдаты прежде всего по количеству раненых, отправляемых в тыл, судят. Мало их стали возить. Почти не видят штрафники машин с красными крестами на дорогах. Зато ночи напролет по всем проселкам идут к фронту войска, движется грозная боевая техника.

Судя по всему, назревали масштабные события: мощное наступление или сильнейший контрудар. Потому и приберегают до времени штрафной батальон, дают солдатам возможность обрести крепкую боевую выучку. Так думал Павел в начале июня, не предполагая, что находится на пороге грандиозного танкового сражения, которое развернется через месяц между Орлом и Курском и войдет затем в историю под именем Курской дуги.

В конце второй декады июня штрафной батальон был поднят по тревоге. В роты поступил приказ разобрать оружие и строиться в колонну на проселке.

Почти одновременно к месту построения подошли «Студебеккеры», появились снующие между ротных шеренг со списками в руках штабные писаря.

По команде лейтенанта Ульянцева, бывшего дежурным по батальону, приступили к довыдаче оружия тем, кто его еще не получал. Процедура несложная, отлаженная. Поочередно получают солдаты винтовку или автомат, подходят к писарю, сообщают, какой роты, взвода, номер и вид оружия, расписываются в ведомости, куда заносятся эти данные, и возвращаются в строй.

Все шло обычным порядком, пока не дошла очередь до солдат соседней третьей роты, куда попало с пополнением несколько человек каких-то раскольничьих религиозных сект. Один из них – осанистый представительный мужик с взлохмаченной окладистой бородой – демонстративно заложил руки за спину и брать винтовку отказался.

– Как это ты не возьмешь? Спятил, дядя? – недобро веселея, спросил сержант-писарь.

– По божескому учению живу, – невозмутимо пояснил бородач. – Вреда ни человеку, ни зверю не делаю. Как учит Господь Бог в Священном Писании «Не убий», так и курицы за свой век жизни не лишил. За веру страдать готов, а сатанинское изделие в руки не возьму.

– Возьмешь, еще и попросишь! – убедительно пообещал писарь, ничуть не смущенный его тирадой.

Подозвали лейтенанта Ульянцева и командира третьей роты. Но и их совместные усилия не увенчались успехом. Раскольник стоял на своем, и никакие угрозы, казалось, не могли поколебать его фанатичной решимости «пострадать за веру». Больше того, в других ротах единоверцы объявились. Плюются в ответ на приказ получить оружие.

Забавный на первый взгляд случай грозил обернуться неприятностью. Распорядившись продолжать выдачу винтовок и автоматов, а отказчиков выделять и строить в сторонке, Ульянцев направился с докладом в штаб, к комбату.

Раскольников человек сорок набралось. И самый авторитетный у них «борода» из третьей роты, что первым бузу затеял. Напористее других оказался. Гимнастерку расстегнул и с нательным крестом к собратьям подступает, к стойкости духа взывает.

Минут через двадцать в сопровождении лейтенанта Ульянцева появился майор Балтус с сухим, бесстрастным выражением на лице – явным признаком неудовольствия. Ориентир верный выбрал. Выцелив взглядом бородача, будто с одним им разговор повел:

– Мне сказали, что вы отказываетесь брать оружие. Это правда?

Раскольники загалдели разом. Каждый по-своему объясниться хочет. А комбат будто не слышит. На черную с проседью бороду уставился, одного бородача видит, от него одного слова ждет.

Не дождался. Стушевался тот.

– Смирно! Прекратить галдеж! – вскинул вверх руку Балтус, властно обрывая крикунов, и, найдя опять глазами бородача, спокойно продолжал: – В бога верите? Ваше дело. В данный момент меня это меньше всего касается. А вот защита отечества – священный долг каждого гражданина. Это закон нашего социалистического общества, и отказ от его выполнения именуется изменой Родине. В обстановке военного времени измена карается высшей мерой. К вам же проявили гуманность – направили в штрафной батальон. Но вы, кажется, неправильно расценили этот акт. Властью, данной мне государством, сейчас все, кто откажется выполнять приказ, будут расстреляны на месте. Вот вы, вы и вы, – он указал пальцем на бородача и еще двоих его собратьев, из тех, что особо рьяно пытались разъяснить остальным положения своей веры, – пять шагов вперед!..

Но прежде чем кто-то вышел из строя, Балтус обернулся назад и, отыскав глазами командира комендантского взвода, распорядился:

– Взвод охраны сюда, и расстрелять немедленно!

Командир комендантского взвода от неожиданности сморгнул, замешкался. Балтус поторопил:

– Приговор трибунала получите после! Исполняйте! – поняв растерянность подчиненного, с нажимом добавил он.

Тишина над дорогой повисла мертвая. Слышно было, как мерно гудела в вышине мошкара да тонко попискивала в кустарнике залетная пичуга.

Зная, что комбат слов на ветер не бросает, онемели в страхе раскольники. Никто из них из строя так и не вышел. Повернувшись вновь к ним лицом, Балтус тонко усмехнулся, будто иного увидеть и не ожидал.

– Может, кто неправильно понял приказ или передумал? Даю три минуты на получение оружия, – вроде бы с сочувствием сообщил он и вдруг, переменясь в лице, рявкнул со всей мочи: – А ну, бегом марш!

Дружно сорвавшись с места, бунтари со всех ног кинулись к грузовику с оружием. В гуще бегущих мелькала и взлохмаченная борода зачинщика.

Понаблюдав за ними с минуту ровным, поскучневшим взглядом, Балтус направился было к штабу, но, передумав, вернулся с полдороги к строю, дождался, когда последний солдат получит винтовку.

– Штрафники! С незапамятных времен русские верили в бога, но никогда это не мешало им мужественно и героически защищать свою Родину от иноземных захватчиков. Преображенцы Петра, чудо-богатыри Суворова, матросы Нахимова шли в бой за веру, царя и отечество. Всегда, когда над отечеством нависала смертельная опасность, верующие становились в ряды его защитников. Вспомните, Пересвет и Ослябя тоже были монахами, но не в кельях они прятались, когда надо было отстаивать Родину, а выступили на ее защиту с мечом в руках.

Мы тоже верующие. Наша вера – честь, свобода и независимость любимой Родины, ее светлое коммунистическое будущее. Во имя этой веры я не остановлюсь ни перед чем. Это не пустая угроза – последнее предупреждение. Через час батальон выступает на передовую. В боевой обстановке не до сантиментов – я буду беспощаден, потому что другого мне не дано.

Командирам рот обеспечить получение сухого пайка на личный состав, солдатам готовиться к маршу. Исполняйте!..

Отграненный командирской строгостью голос комбата буквально ввинчивал каждое слово в сознание штрафников – крепко и надежно, как шурупы в стену. Отстраниться от их влияния было просто невозможно.

Инцидент был исчерпан.

Командиры рот скомандовали «Шагом марш!», и солдаты разошлись повзводно по помещениям. Поповский дом наполнился громким говором и суетой. Готовиться к маршу, собственно, нечего. Котелки и саперные лопатки всегда при штрафниках, а прочие пожитки – в вещмешках и «сидорах» наготове. Винтовку через плечо, автомат на шею, мешки за спину, прошелся несколько шагов, прикидывая, не жмет, не давит, – и все сборы. Толкотни и разговоров больше.

Павел преимущественно за Фиксатым, Химиком и Монахом наблюдал. Неспокойно на сердце было. Автономное подразделение они во взводе. Вроде и живут под одной крышей вместе со всеми, и спят рядом на нарах, и на учениях, и в строю бок о бок, а все равно от остальных будто незримой перегородкой отгорожены. И враждебности явной не выказывают, наоборот, даже заискивать перед взводным стали, а чужие.

На что настроились, с какими мыслями и планами на передовую собираются? Не с теми ли, что и Тихарь в свое время? Всего ожидать можно, в особенности от Фиксатого. Тонко работает. На всю шушеру в батальоне влияние имеет, а уличить не удается, ни в чем не подкопаешься. Как крыса: весь день в воде, а на берег сухой выходит.

Что замыслили, какую подлость ждать? Внешне вроде все благопристойно, теми же хлопотами, что и остальные, озабочены. Но не верит им Павел.

Иное дело Халявин. За него отбоялся. Этот теперь никуда не уйдет. После стычки с Фиксатым постоянно вблизи Махтурова и Кускова держится, всегда настороже. Понимают ребята, что тяжело ему сейчас – от своих оторвался и к ним не прибился, пробовали пойти на сближение. Но Карзубый, хоть и держался поблизости, оставался замкнут и молчалив.

Не миновать ему с Фиксатым встречи на узенькой дорожке, и уйти с нее суждено лишь одному. Вот о чем думал Павел, размышляя над поведением Халявина.

Не принимал он в расчет и самодеятельного актера Николаева. Урку из себя корчил, пока среди колхозников и солдат в маршевой роте находился, во взводе всякую блатную придурь быстро с него пообтрясли.

На всякий случай предупредил Махтурова, Шведова, Кускова и Баева, чтобы присматривали за троицей Фиксатого. Гайко, подметив их секретничанье, напомнил Колычеву:

– Уговор наш, взводный, помнишь? Меня, Жука и Богдашу рядом держи. Если что – не подведем!

Наконец появился Ульянцев, в пилотке и солдатской телогрейке, туго перетянутой ремнем. Отозвав в сторону взводных, сообщил, что машин мало и разместиться на них могут лишь три роты. С первым рейсом отправятся третья, пятая и шестая роты. Второй же предстоит грузиться одной из последних.

– Пока можете отдыхать, – разрешил он, – но людей не распускать, держать под присмотром. Под личную ответственность!..

Последнего, третьего, рейса пришлось ждать очень долго. Измаялись, слоняясь без дела. Грузились уже на закате солнца, а выгружались в сумерках. Доехали благополучно, без происшествий.

В темноте по ленивому постреливанию и вялым взлетам ракет определили недалекую передовую. Но оказалось, что им не сюда, а много дальше. Подчиняясь команде, построились ротными колоннами и двинулись по какой-то бесконечно петлявшей проселочной дороге. Определить направление пути из-за частых поворотов было трудно, но по тому, что фронт все время оставался справа, Павел предположил, что проселок рокадный.

Шли молча, погруженные в собственные думы. Павел пытался думать о том, как может сложиться у него в дальнейшем, если предстоящий бой окажется для него удачным, но мысли упрямо сбивались на товарищей, на то, что кто-то из них и впрямь, как сказал Шведов, потенциальный покойник. И хотя он почему-то не сомневался, что с ним ничего страшного не случится, на душе было маетно.

Не сумев перебороть неприятных ощущений, Павел испытал благодарное чувство к ротному, когда тот, негромко окликнув, подозвал его к себе, предложив идти рядом.

– О чем думаешь?

– Да так, по мелочам…

– Уверен в своих?

– Как сказать? Не во всех…

– И я о том же. Слышал, как Саблук мне говорил, что на передовой пули и спереди и сзади летают?

– Если б всерьез думал стрелять сзади, языком бы не брякал, – усмехнулся Павел, посчитав, что ротный опасается не того, кого на самом деле остерегаться надо. – Не та собака страшна, что лает, а та, что исподтишка кусает.

– Саблук, может, и сгоряча болтанул, – согласился Ульянцев, – а вот святая троица твоя мне очень не нравится. Уж больно тихие и благообразные. Не находишь?

– И сомневаться нечего – на все способны! – вздохнул Павел, коря себя за самонадеянность, с какой чуть раньше о близорукости ротного подумал. И, решившись каяться до конца, рассказал Ульянцеву о случае с Махтуровым.

– Ну вот, недаром, значит, у меня предубеждение против них, – испытывая удовлетворение оттого, что не ошибся, проговорил тот. – Собственно, об этом и я тебя хотел предупредить. На передовой пули действительно спереди и сзади летают. Так чтобы затылком их не ловить – помни и в бою не зарывайся. Твое дело боем руководить, а не со штыком на немцев лезть. В атаке позади взвода должен быть, чтобы всех в поле зрения держать: кого подогнать, кого поднять, если залег…

– А товарищам потом как в глаза смотреть, если все время за их спинами прятаться?

– Я не говорю, что ты должен прятаться. Но ты командир взвода, и твой долг обеспечить выполнение боевого задания. Сейчас не 41-й, чтобы впереди всех с пистолетом бегать. Умный правильно поймет, а на последних не равняются.

С точки зрения здравого смысла Ульянцев был прав, но, с другой стороны, была в его словах какая-то едва уловимая ущербность, которая мешала Павлу признать его правоту безоговорочно.

– Ладно, посмотрим, – буркнул он. – У нас глаз везде не меньше, чем у Макарова с компанией. Пусть они нас лучше боятся…

Марш продолжался. Часа через два круто свернули, но не к передовой, как ожидали, а, напротив, в глубь обороны. Огненные вспышки за спиной остались. Постепенно отдалились и затихли звуки стрельбы. Короткая июньская ночь бескровно истаивала, когда добрались до места назначения.

Нежилым холодом и гнилой сыростью дохнуло на штрафников из давно заброшенных землянок. Глубокие, но тесные – человек на пять-шесть, – они, видимо, сооружались наспех и походили скорее на обыкновенные ямы, накрытые бревнами. Земляных нар и то не было. По осклизлому накатнику пробивалась пелена хилой белой плесени, углы полнились лягушачьими стадами.

На место жительства пришлось впервые определяться без Махтурова, Кускова и Шведова. Их и Костю Баева распределил по соседним землянкам – для надежности. С собой оставил Туманова с Илюшиным и Карзубого…

Побудку не устраивали. До обеда проспали как убитые. В полдень Павел выбрался из землянки и, жмурясь от яркого света, кинул несколько раз руками, разминаясь и разгоняя сонную одурь, огляделся вокруг.

Слева тянулся неровной полоской редкий кустарник, справа, метрах в двухстах, извивался неглубокий овражек. Вдали за неровным холмистым полем виднелись постройки села или деревни. А далеко позади, у самого горизонта, зыбились в мареве контуры лесного массива и пологой высотки.

Подумав, Павел направился к овражку. По дну его струилась неглубокая ключевая речка с хрустально-прозрачной водой, сквозь которую можно было рассмотреть мельчайшие голыши на песчаном дне. Вода притягивала негой и прохладой.

Кое-где по берегу уже мелькали обнаженные тела солдат, сохло распластанное поверх зарослей кустарника выстиранное обмундирование. Вокруг царила удивительная умиротворенная тишина. Солнце забралось в зенит, но не пекло, а ласково пригревало, почти не тревожа упоительной свежести низин. Дышалось легко, свободно и проясненно. Хотелось наслаждаться и радоваться.

Павел повернул назад, в землянку. Прихватив замызганное вафельное полотенце и обмылок, снова спустился в овражек и, желая в эти минуты побыть наедине с самим собой, побрел вдоль берега подальше, туда, где виднелась тростниковая поросль и речка переходила в овальное болотце.

Приглядев местечко, не торопясь разулся, скинул обмундирование и, присев на прогретый солнцем речной камень, с наслаждением опустил ступни в воду.

Долго сидел в полузабывчивости, обласканный теплом и покоем, разнеженно прислушивался к мерному журчанию речушки.

Над поверхностью воды и над берегом висело множество крупных стрекоз с голубыми, отливавшими глянцем крыльями. Одна из них опустилась на тростинку в трех шагах от Павла и уставила на человека любопытный глаз-пуговицу. Подивился. Не замечал раньше, что такие большие и осмысленные у них глаза.

Вдруг погрезилось, что все это: и погожий июньский день, и тихая речушка, и он сам, сидящий над ней, – все это уже когда-то было. Конечно, это один из их предвоенных выходных. А вот и она сама – Лелька. Тихо подкрадывается к нему сзади, сейчас озорно обхватит за шею, повалит…

И до того явственно представилось, как в следующий момент захлестнутся на шее тонкие милые руки, что он вздрогнул и невольно обернулся. Чертовщина!

Поднявшись, Павел старательно постирал задубевшие портянки, крепко их отжал и развесил сушиться на ветках ивняка. Поеживаясь, полез в воду, чтобы отмыться самому.

Случайно взгляд упал на округлый черный предмет, видневшийся под спутанными водорослями. Подумалось – черепаха. Сделал несколько шагов, осторожно подсунул руку. Оказалось – немецкая каска. Ржавая, насквозь пробитая снайперской пулей. Брезгливо повертел в руках. На внутреннем кожаном ободке различил расплывшуюся или стершуюся готическую вязь букв. Машинально прочитал имя владельца – Карл Готберг.

Размахнувшись, зашвырнул каску подальше. В одно мгновение померкло все настроение. Бурые пятна ряски стали казаться высохшими лужицами человеческой крови. Выбравшись на берег, в сердцах скомкал недосохшие портянки, натянул сапоги на босу ногу и заспешил во взвод.

На полдороге встретил запыхавшегося Илюшина – ротный срочно вызывает. Ульянцева нашел в расположении кухонь, тот распекал за нерасторопность поваров. Досталось и Павлу.

– Где тебя черти носят?

– Выкупаться ходил…

– Нашел время! Давай быстро четырех человек и старшего с ними, продукты с помпохозом получать. Да смотри, чтоб надежные были. На армейские склады поедут. Чтоб из блатной шатии и близко никого не было!

Старшим Павел Баева назначил, а с ним – Гайко, Богданова, Жукова и Фокина. Только одних отправил – других встречать надо. В «досыл» прибыла в батальон еще одна маршевая рота с пополнением – человек сто. Во второй взвод новеньких распределили. Карманные воришки, сопляки. Моложе Витьки Туманова. Сукотин по кличке Карасюк и Ромашов – Куркуль.

Первый – рыхлый, вялый, будто больной. Идет – нога за ногу цепляется. Второй, напротив, чересчур энергичен и общителен. Не успел во взводе появиться – почти со всеми обзнакомился, чечетку с лихим перестуком сбацал и двадцать метров на руках на спор прошел. Сукотин за ним как привязанный ходит, во всем подчиняется.

Плохо, что военному делу не обучены, винтовки в руках не держали. Ротный приказал организовать обучение. Но когда, как? Может, без хлопот определить их в подносчики патронов да научить диски заряжать?

Наудачу подвернулся под руку Кусков:

– Ниче ребята, а? Дурцу вышибить – глядишь, люди получатся.

– Вот ты этим и займешься! – поймал его на слове Павел.

Среди ночи Павла разбудил Баев. В дороге ребята задержались, да и на разгрузку машин время требовалось. В остальном все в норме.

Вместе с Баевым пришли Махтуров и Шведов. Спустя минуту из соседней землянки заявился Кусков. Туманов сам выскочил – нюх на еду у него собачий.

Баев развязал вещмешок и по-крестьянски степенно выставил в центр две фляжки, пару банок «Второго фронта», как называли мясные американские консервы, и булку черного хлеба, которую тут же порезали крупными кусками.

– Ешьте, братцы, честным трудом заработано. За погрузку выдали, – сказал он. – Не все интенданты жмоты. Посчастливило нам.

– А это зачем? – с неудовольствием покосился Павел на фляжки, в которых была, конечно, не вода.

– Ты хоть помнишь, какое сегодня число? – спросил Шведов.

Павел покопался в памяти – 22 июня.

– То-то! – удовлетворенно укорил Шведов, считая, что тем самым вопрос о целесообразности фляжек решен положительно.

В этот момент снаружи послышался шум шагов, и все насторожились. Шаги направлялись к двери землянки. Кого нелегкая несет? Через порог дружно ввалились Гайко, Жуков и Богданов.

– Разреши, взводный, к вашему шалашу, – сияя безмятежной улыбкой, ради приличия попросил Гайко, а сам уже пробирался вперед, заранее уверенный, что не окажется в этом кругу лишним. – В тесноте, да не в обиде.

Обид появление друзей ни у кого не вызвало, но разместиться всем стало невозможно. Павел глянул на циферблат – два часа.

– Давай наружу. Тут неподалеку ложбинка есть. Только тихо.

Ночь тихая, теплая. Расположились в укромной низинке, на траве. Первую стопку и слово предоставили взводному.

Не любил Павел и не умел тосты произносить. Если, случалось, просили в компании – отнекивался. Сказал просто:

– Вторая годовщина сегодня, ребята, исполнилась, как война началась. Как началась – знаете. Сегодня другой день: позади Сталинград, впереди – Берлин. Давайте выпьем за то, чтобы третью годовщину в мирной обстановке пришлось встречать, за то, чтобы и у нас с вами в дальнейшем все хорошо было. За победу!..

Ребята все здоровые, в расцвете сил, наркомовская норма им – все равно что слону дробина. Разлили по второй, разговор веселей пошел.

Костя Баев пилотку снял, расстегнул ворот гимнастерки, стал рассказывать, что в тылу, по дороге видел:

– Жуть, сколько войску идет. Позади нас живого места от солдат нет, как саранча налетели. Везде нор понарыто. Куда ни глянь – голова из земли торчит.

Пушка на пушке, замаскированные стоят. А снарядов и мин разных – видимо-невидимо навозили. Вдоль дороги, сколько ехали, везде ящики в штабелях. Если такой силой на фашиста обрушиться – побегут…

– А на армейских складах, где продукты получали, кроме нас, еще грузились с батальонов авиаобслуживания, – перебил его Гайко. – Так я с ребятами разговаривал. Они тоже хвалились. Говорят, самолетов понагнали – сотни. И «МиГи», и «ЛАаГГи», и штурмовики. На откорме стоят. Никому полеты не разрешаются. А машины новенькие, прямо с заводов. Приказа ждут…

– Ну, значится, и мы в кон, без нас такая заварушка не обойдется! – возбужденный их сообщениями, решает Кусков. – Помню, под Смоленском у нас одно стрелковое: винтари да гранаты, а у него и танки, и артиллерия, и минометы. Кровь из зубов со зла шла, а скажи ж ты, и тогда мы его били. А с теперешней техникой – и подавно…

– Было и у нас что в 41-м им преподнести! – с мрачной загадочностью, сразу привлекшей внимание остальных, сообщил Шведов. – О «КВ» кто-нибудь знает, что за машины? У меня экранированная была, один вес – под шестьдесят тонн. Махина! Ее семидесятипятимиллиметровая не брала. Где шли наши тяжелые танки, там немцы назад откатывались, не терпели удара. Однажды, под Сольцами, мы их километров двадцать гнали. Так все побросали: и пушки, и автомашины, и обозы. Пленных еще тогда несколько сот взяли. О каждой такой штуке и кто на ней командир, ежедневно в Москву докладывали. Не каждого к ней допускали, только после спецпроверки…

– Ври больше! – не выдержал Жуков. – Может, скажешь, о тебе по утрам лично товарищу Сталину докладывали? Или Ворошилову? Так, мол, и так, жив вроде лейтенант Шведов. Не пропадет Россия!..

– Сундук без крышки! – презрительно осадил его Шведов. – Я тебе о 41-м годе говорю, когда их на всех фронтах единицы имелись. О каждом и докладывали.

– А че, вполне может быть, – зажегся Баев. – «КВ», мужики, точно всем танкам танк. Немецкие против него г… И что мало их изготовили – тоже правда. Я всего раз только и видел. Ничего невероятного нет, что в Москву докладывали. Думаете, о первых «катюшах» не сообщали? И сейчас, поди, извещают, где они находятся. Не товарищу Сталину, конечно, а кому надо, кто за ними следить поставлен.

В конце концов сошлись на том, что фашистам хороший удар подготавливается. С тем и разошлись по землянкам.

Наутро, чуть свет, в землянку заглянул ротный. Не поздоровавшись, как обычно, прямо с порога хмуро окликнул Колычева.

– Выйдем! Разговор есть!

«Донесли!» – с тоской думал Павел, шагая следом за Ульянцевым, который, не оборачиваясь, уводил его к той самой низинке, где они ночью выпивали.

Спустившись на дно, Ульянцев, все в том же тяжелом для обоих молчании, присел на камушек. Колычеву присаживаться рядом не предложил. Папиросы достал, тоже не угостил. По-прежнему, не глядя на Павла, сказал с горечью обманувшегося человека:

– Не оправдывайся! Ты ведь офицер, хоть и бывший. Я тебя уважал, думал, положиться можно. Сам знаешь, ни разу с тебя за дисциплину не спросил, хоть и мог бы. Верил, что сам не хуже все понимаешь. А ты? Вместо того чтобы других за это наказывать, сам с ними водку пьешь. Не ты их, а они тебя, выходит, на свой манер воспитывают. Могу я после этого на тебя надеяться?

Павел виновато прокашлялся.

– Ладно, иди! Будем считать, что ничего не было. Но если повторится – не обижайся…

Обдумывая на обратном пути разговор с ротным, Павел терзался угрызениями совести. Меньше всего он хотел причинить неприятность Ульянцеву, которого искренне уважал. Но постепенно чувство вины перед ним сменилось глухим раздражением: хоть бы отматерил, накричал, что ли, – не так бы скверно на душе было. Все-таки мужской разговор. А то как с провинившимся школяром душеспасительную беседу провел. Благородством усовестил.

Думать так об Ульянцеве было несправедливо, Павел это сознавал, и потому раздражение его росло, обещая отравить настроение на весь день.

По счастью, через час штрафные роты были выстроены по тревоге, батальон получил приказ выступить на передовую. За время многочасового марша, который проходил по бездорожью, напрямую через поля и перелески, Павел отвлекся от тяготивших дум, на их место пришли другие, и он вообще перестал вспоминать о неприятном эпизоде.

Занимали вторую линию обороны на участке, вытянувшемся вдоль кромки незасеянного поля. Сооружали ее по всем правилам инженерной науки, но до конца начатого не довели. Многое осталось незавершенным, и штрафники, едва разместившись и передохнув, приступили к работам. Углубляли до полного роста траншеи, копали добавочные блиндажи, укрепляли пулеметные гнезда, маскировали брустверы свежим дерном.

Работали споро, без понуждения. Это не на тактических учениях землю в поле перекидывать – фронт рядом. Лето в разгаре, а немец молчит. Неспроста…

Как ни говори, а вторая линия – далеко не передовая. Ни стрельбы, ни бомбежки. Размагнитились штрафники от сытой, спокойной жизни. За воздухом и то перестали наблюдать. Пост ВНОС был только для видимости. Заберутся солдаты в ячейку наблюдателя и лежат подремывают да байки травят. Тихо в небе. Раза два-три за день пройдут стороной самолеты, но свои. Привыкли к ним. Тревоги не подают.

За десять дней, что стояли на новых позициях, только однажды фашистская авиация о себе напомнила. Как-то в разгар работ, когда тесно в траншеях от солдат было, вывалилась из туч пара «мессеров», сыпанула свинцом вдоль линии окопов. Но успели штрафники рассыпаться по блиндажам, щелям и укрытиям. Белью, что выстиранным на траве сохло, запас фашистских пуль достался. Во втором взводе кожух у станкового пулемета пробило, вода из него вытекла.

Но потери в батальоне были, хотя и не от вражеской авиации. В моду у штрафников самодельные стаканчики из сорокапятимиллиметровых гильз вошли. Найдет солдат гильзу, обпилит края, пробьет сбоку отверстие, закрепит на цепочке от немецкой протирки – и носит на поясе. Протирки эти в ходу были: и пистолеты на них крепили, и котелки над кострами вешали.

Один из необстрелянных штрафников, желая обзавестись стаканчиком, нашел немецкую противотанковую мину – взрыватель у нее медный, по форме подходящий – и втихаря притащил ее в землянку, припрятал от товарищей. Ночью разбирать стал…

Наутро штабной писарь занес пять фамилий штрафников в графу невосполнимых потерь. Но случай этот был единичным.

Передний край, похоже, тоже жил устоявшейся, обычной для позиционного противостояния жизнью. На отдельных участках проходили незначительные стычки, перестрелки, возникали короткие артдуэли. Ночами проводились поиски, разведка боем. Обоюдные. И внешне, из солдатского окопа, обстановка на фронте казалась вполне спокойной, хоть и несколько странной.

Нагнетание тревоги и нервозности ощущалось в другом, и штрафники особо почувствовали это в последних числах месяца – в том, что ежедневно во второй линии стало появляться большое армейское начальство. Солдатской шинелью, накинутой поверх генеральского обмундирования, внимательного глаза не обманешь. «Чужого» офицера сразу приметят, обглядят.

Да и новые части каждую ночь прибывают. Стрелки на пополнение передового края выдвигаются. На правом фланге артиллеристы обосновались, восьмидесятипятимиллиметровые орудия замаскировали. Сразу за позициями штрафников зенитчики со своим хозяйствам расположились. Связисты повсюду снуют, новые линии полевых телефонов тянут. И главное – дня не проходит, чтобы танковые командиры разведку местности не проводили. Одни проведут – другие на смену являются.

По всему чувствовалось, что особо на этом участке танков немецких ждут. Не случайно в этот период и в штрафном батальоне специальную, одиннадцатую, роту организовали – пэтээровскую. Со всех подразделений в нее бронебойщиков собрали и вооружили противотанковыми ружьями.

По батальону пошли гулять слухи, что у немцев появились будто бы какие-то сверхмощные тяжелые танки, которые они пустят на этом участке. Броня у них якобы непробиваемая, и потому бронебойщиков специально обучают, какие места у них наиболее уязвимые, чтоб наверняка били. Павел слухам значения не придавал. Какого только солдатского трепа о секретном фашистском оружии по окопам не ходило. И о лучах смерти разговоры велись, о бомбах невероятной силы рассказывали. В свое время о шестиствольном миномете всяких небылиц немало было, а на поверку вышло – ничего особенного, ни в какое сравнение с нашей «катюшей» не идет.

Однако Ульянцев, собрав взводных, предупредил, что, по сведениям, имеющимся в штабе батальона, новые тяжелые танки у фашистов действительно появились и что очень вероятно их использование на направлении, обороняемом штрафниками. Поэтому подступы к окопам густо минируются, а взводам в достатке распределяются противотанковые гранаты.

Чьего ждать наступления – нашего или немецкого – ротный сказать не мог. Но чье-то начаться вскоре должно было. Это сомнений не вызывало.

Военный совет Шестой гвардейской армии распространил в частях и подразделениях обращение, в котором, признавая необычную суровость предстоящих боев с фашистами, призывал солдат к стойкости и героизму. Смысл обращения, как его понял Павел, сводился к тому, что здесь, на курско-белгородской земле, как и под Сталинградом, должны быть сорваны и похоронены крупные стратегические замыслы противника. Следом появился приказ командования и по штрафному батальону. Обращаясь к штрафникам, Балтус писал:

«Настал день, когда вы, советские люди, сможете полностью искупить свою вину перед Родиной, партией и народом и навсегда забыть о позорном пятне. От вас требуется одно: где прикажут – бить и гнать ненавистных оккупантов. А если скажут обороняться – стоять насмерть, превратить свои рубежи обороны в могилу для фашистов. Выражаю уверенность, что поставленная перед батальоном задача будет с честью выполнена. Проявившие смелость и отвагу будут немедленно представлены к снятию судимости и восстановлению в прежних воинских званиях».

Приказ как приказ, если б не заключительные строки. Не только Павлу, но и многим другим штрафникам они пошире дверь в новую жизнь приоткрывали. На что Махтуров, скрытный и скупой на чувства, и тот зажегся. Никогда раньше не доводилось Павлу видеть его в таком откровенно радостном возбуждении.

– Ну, братцы, третья попытка последняя: или – или! – приподнято говорил он Шведову и Гайко. – Либо снова три звезды на погоны, либо одну, над общей ямой! Серединки у меня не бывает. А если жив останусь, глядишь, к званию и орден верну. Заслужу. А как получать – к самому наркому обращусь, попрошу старый возвратить. А что? Не все ли равно, новый дать или прежний вернуть? Как думаешь, Станислав, возможно такое?

Павел, пораженный тем, как глубоко тянулись мысли друга, с любопытством наблюдал за ним со стороны. Такого за Махтуровым прежде не замечалось, и он не мог раньше представить этой разительной перемены в товарище.

– Мне бы и одного звания хватило, – скромно вздыхал Шведов. – Товарищ гвардии лейтенант Шведов! Это же музыка!

– А мне ваши звания – как телеграфному столбу бантик! – неожиданно пошел вразрез Гайко. – Полком все равно не командовать – рылом не вышел, а взводный – невелика птица. В атаку рядом с солдатом бежит, одной мине кланяется. И орден мне без особой надобности, не в наградах дело. И смерти не боюсь. А вот как домой заявлюсь? У нас в семье ведь все коммунисты: и отец, и мать, и старшие братья. Батька с 1919 года в партии, красноармейцем в бригаде Котовского служил. Большевик, котовец – этим званием все дорожим. Лейтенантов сотни тысяч, а как батька – поискать. Как ему сказать, что исключенный? Нет, мне бы в кандидатах партии восстановиться…

– Кто про что, а шелудивый про баню! – с издевкой заметил со своего места Баев. – О золотых погонах забеспокоились, ваши благородия! Господа офицеры!

Костя с утра не в духе. Язвит, слова никому не пропускает. Сначала с Кусковым из-за пустяка поссорился, потом с Химиком сцепился, едва разняли. Муторно на душе у него. Вчера письмо получил. У всех сейчас дома трудно, у всех бед хватает. А у Баева жена и дочь хлопковым жмыхом отравились, обе в тяжелом состоянии в больнице лежат. Второй ребенок у соседки обитает, дом и хозяйство без пригляду остались.

Махтуров о беде Баева не знал, вскипел оскорбленно:

– Слушай, ты! До сих пор я тебя за человека считал! Пойми, если способен, я о погонах не ради погон пекусь. Но в них я хоть и маленький, но Махтуров! А без них – никто, бывший штрафник. И орден тот мне не от тещи в подарок достался! Кровью своей я его заработал, под Ленинградом! Потому и дорогой!..

Баев замкнуто отмолчался. Остальные тоже сделали вид, что заняты своими делами. Разговор оборвался.

На календаре в этот день значилось 4 июля 1943 года.

Наверху грохотало и неистовствовало. Будто сорвался и свирепо бушевал над землей невиданной, невообразимой силы шквал. Блиндаж трясло. Ошалело повскакивав с нар, штрафники хватались за оружие и с горячечно бьющейся мыслью «Немцы!» кидались к выходу.

Над траншеями стоял адский гром канонады. Сотни снарядов, расчеркивая и оттесняя ночную тьму, неслись над головой с воем и посвистом. Приготовившись к немецкому артобстрелу, Павел не сразу сообразил, что снаряды летят не с ожидаемой, а с противоположной стороны, из нашего тыла. Сначала увидел сплошное колыхавшееся зарево орудийных вспышек в глубине обороны, затем занявшуюся пожарами деревню, находившуюся в руках фашистов километрах в двух-трех за передним краем, а уж потом только проникся догадкой: «Да ведь это наша артиллерия обрабатывает их позиции! Наша!»

А в окопах уже обнимались и кричали «Ура!», подбрасывая вверх пилотки. Раз наши начали артподготовку, значит – наступление! Теплое, торжествующее чувство распространилось по телу. Павел непроизвольно глянул на светящийся зеленоватым светом циферблат часов. Стрелки показывали ровно три.

Никого в блиндажах не осталось, все наружу высыпали. Ходят, толпятся в траншеях, руками размахивают, впечатлениями делятся. Даже Фиксатый с Химиком носы из-под накатника высунули, на небо боязливо поглядывают.

А канонада продолжала греметь с прежней незатихающей мощью. Потянулись возвращающиеся с боевого задания «штурмовики». Когда к переднему краю подходили – не слышали штрафники, спали. Теперь разглядели, сколько их на штурмовку ходило. Идут и идут под прикрытием истребителей, все небо вокруг собой заполонили.

Низкий слитный гул моторов, различимый сквозь грохот орудийной пальбы, осаживает, сдавливает воздух, плотными, тугими струями толкается в уши, наполняет голову шумом и звоном. Гуд идет и по земле, тяжелым вздохом отвечающей на каждый разрыв бомбы или дальнобойного снаряда.

«Пожалуй, второй Сталинград наши фашистам приготовили, – облокотившись о край окопа, думал Павел, всматриваясь в огненные всполохи, возникавшие по линии немецкой передовой. – Не удрапать им отсюда живыми!»

В фашистской обороне, казалось, не осталось живого места: и далекие, исчезающие из поля зрения фланги, и ближние тылы – все было охвачено огнем, дыбилось и рушилось.

Подошел Гайко, что-то возбужденно говоривший на ходу. Павел не расслышал. Приблизился к нему вплотную, переспросил:

– Что?

– Не позавидуешь, говорю, фрицам! – наклонившись к плечу, прокричал Гайко. – Под таким прочехвостом не то что фюрера – маму родную позабудешь как зовут!

– Да уж! – ответно улыбнулся Павел. Сейчас он жалел, что штрафники находятся во второй линии и не будут среди тех, кто первым устремится в наступление.

Артподготовка длилась минут тридцать-сорок. Но ожидаемого вслед за ней атакующего броска гвардейцев, занимавших передовые позиции, не последовало. В окопах стрелков царило непонятное спокойствие.

Немало озадаченные таким положением дел, штрафники не знали, что предположить. Но теряться в догадках долго не пришлось. Вскоре, после того как смолкли наши орудия, а точнее, в 5 часов 30 минут, открыли ответный ураганный огонь немецкие.

Вся сила удара обрушилась на передний край, на гвардейцев. Теперь их позиции подверглись столь же массированному налету, как чуть прежде немецкие. Во вторую линию вражеские снаряды не залетали, но, опасаясь смещения огня в любой момент, Ульянцев приказал взводным отвести людей в укрытия, оставив в окопах лишь наблюдателей.

Проследив за исполнением приказа, Павел спустился в блиндаж последним. С порога пересчитал людей. Все на месте. Сидят скученно, со сжатым в руках оружием. Лица в полутьме серые, напряженные. Пересиливая озноб возбуждения, ждут, готовые в любой момент по команде выскочить наружу, хоть и трудно поверить, что гитлеровцам удастся прорваться сквозь оборонительные рубежи гвардейцев.

А на передовой временное затишье, наступившее по окончании артналета, вновь взорвалось грохотом боя. Фашисты пошли в атаку.

Ожесточенная схватка, то затихая, то разгораясь вновь, длилась до темноты. Гвардейцы выстояли, стойко отразив все удары противника, не сдали ни пяди земли.

Следя за боем, штрафники с напряжением ждали своего часа.

С рассветом схватка возобновилась с новой силой. По батальону поползли слухи, что по всему фронту идут тяжелые танковые сражения и что фашистам кое-где удалось потеснить наши части. Снова, как летом 41-го и 42-го годов, немцы рвались вперед.

Седьмого июля положение на участке передовой перед позициями штрафников стало критическим. К полудню через вторую линию в глубь обороны переместился штаб одного из стрелковых полков. Отошла в тыл санрота, а следом – хозяйственные подразделения. Переменила позиции тяжелая артиллерийская батарея.

Фашисты продолжали беспрерывно атаковать. Шум ожесточенного боя не затихал и ночью.

Все чаще и чаще стали залетать во вторую линию шальные дальнобойные снаряды. А с рассветом впервые налетела шестерка «Юнкерсов» и отбомбилась по участку шестой и восьмой рот. Появились первые убитые и раненые.

Вскоре через позиции штрафников стали отходить с передовой ближние тылы полков и отдельных батальонов. У всех на устах вымученное, как невольное признание, но полное неостывшей злости слово «Жмут!».

Против окопов второго взвода завалился в воронку отставший от своей части полевой автохлебозавод. Штрафники помогли вытащить машину, расспросили водителя об обстановке на передке. Представления шофера о сложившейся на оборонительных рубежах ситуации основывались в основном на слухах, но достоверным было то, что выбирался он из-под оставленного нашими стрелками села Озерное и, значит, гитлеровцы находились на расстоянии двух-трех километров.

Подтверждением тому служила и наша авиация. Сбивая наступательный порыв противника и одновременно прикрывая отход своих тылов, эскадрильи бомбардировщиков уже летали недалеко и поражали цели, находясь в поле зрения штрафников. Тут же разгорались схватки истребителей.

В сумерках стали отходить и строевые части первого эшелона. Отходили до самого утра. Тут же сурово, деловито закапывались в землю, устанавливали противотанковые орудия, пулеметы, подносили ящики с патронами и снарядами, тянули связь. Привычно, без паники, делали свое солдатское дело – готовились к новому бою.

Между тем неясным оставалось положение на других участках фронта. Как там складывается обстановка, держатся или отходят наши – штрафникам было неизвестно. Сведения оттуда до них не доходили. Третий день не поступали в роты и газеты. Полное неведение.

– Неужели опять попрут, гады, а? – с сомнением вопрошал Шведов, обращаясь к Павлу и сменившему его в окопе наблюдателя Баеву, когда они втроем присели на корточки перекурить. – Слышь, взводный! Помнится, ты отмечать командировочные до Берлина по прямой навострялся, путь, говорил, открыт.

– А ты не так, что ли, думал?! – огрызнулся Павел. – Я и сейчас от своих слов не откажусь. Преподнесут им еще тютю к носу, подожди!

– Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить!

– Я другого никак в толк не возьму, братцы! – силился понять фронтовую обстановку Баев. – Собственными же глазами видел, сколько у нас всякой техники по тылам напихано, сколь матушки-пехоты в резервах напрятано. А сюда не подбрасывают. Почему? – сокрушается он, заглядывая в ожидании ответа в лицо каждому из собеседников.

– Сие, пожалуй, не только нам, грешным, но и не каждому командиру дивизии дано знать, – глубокомысленно изрек Шведов. – Секрет Верховного главнокомандования.

– Как бы там ни было, а далеко немцев не пустят, – стоял на своем Павел. – Слышали, что за спиной у нас целая танковая армия в резерве стоит? Не зря она там стоит. Научились и наши кое-чему за два года войны. Как преподнесут сюрпризик – так долго икаться будет…

– С точки зрения высокой стратегии – оно конечно! – согласился Шведов. – Танковая армия – аргумент убедительнейший, да тут я с тобой, пожалуй, спорить не буду. Катуков ею командует, он еще в 41 – м, под Москвой, фашистам ижицу прописывал. Его бригада первой гвардейство заслужила. И тут наверняка прищемит фрицам хвост. Все сходится. Но какого ж тогда черта мы отступаем?..

В тот же вечер, ближе к полуночи, в штрафном батальоне состоялось экстренное партийное собрание. Случайно оказавшись в тот момент в расположении штаба – разыскивал ротного, Павел стал нелегальным его участником.

Прежде всего его поразил численный состав коммунистов. На собрании, разместившись под деревьями на снарядных ящиках, присутствовало никак не меньше трех десятков человек – офицеров, работников штаба и солдат, представлявших различные службы. Почему-то и в мыслях не возникало, что в штрафном батальоне может быть столько членов и кандидатов ВКП(б).

Притаившись воровски за штабным автобусом, никем не замеченный, как тать ночной наблюдал за этим собранием Павел. Обжигался стыдом, порываясь уйти, но не мог.

Вел собрание грузный лысоватый старший батальонный комиссар, совершенно Павлу незнакомый, даже мельком его в батальоне видеть не приходилось. Был он почему-то в упраздненной форме, без погон, с тремя прежними прямоугольниками в петлицах и комиссарской звездой на рукаве, говорил негромко, так что слов не было слышно совершенно. Но странно, Павла не покидало ощущение, что он все слышит комиссарский голос, и слова, будто обращенные и к нему, бывшему члену партии и командиру Колычеву, ясно всплывали и отпечатывались в его сознании: «У коммунистов в предстоящих боях есть только одна привилегия – первым подниматься под пули врага и вести за собой остальных, одна заповедь – быть всегда там, где труднее всего. Этого требуют от нас партийный долг и совесть. Иной позиции для члена партии нет и быть не может. И каждый коммунист должен доказать это не на словах, а на деле…»

Так говорил секретарь партбюро их стрелкового полка старший политрук Метелин. Говорил тогда, в горьком и тягостном июле 41 – го, когда коммунисты роты, в которой командовал взводом лейтенант Колычев, собрались на свое первое с начала войны фронтовое партийное собрание. Собрались на полянке, под кронами вековых карельских елей, неподалеку от насыпи недостроенной железной дороги на Алакурти. Роте предстояло прикрыть собой отход на Кандалакшу тылов и дивизионного медсанбата.

Тогда, в 41-м, Павел был равным среди товарищей по партии, мог честно смотреть им в глаза и рядом с ними клялся не щадить своей жизни для разгрома ненавистного врага.

Рота приказ выполнила, и первым верность партийной клятве проявил сам старший политрук Метелин, заменивший погибшего командира роты. Потом Павел выводил глухими чащобами остатки почти целиком перебитой роты, и бойцы несли на плащ-палатке тяжелораненого, умирающего комиссара.

Метелин лежал молча, расслабленно, с застывшим выражением отстраненности на быстро высветлявшемся и заострявшемся лице. Навсегда отложились в памяти его последние, с трудом произнесенные слова:

– Сумку, полевую, передай в политотдел. Там все записано, кого к награждению представить…

Среди представленных к награждению был и Павел. Ему не в чем упрекнуть себя, тогда он сделал все возможное, что требовалось от него как от коммуниста и командира. А сейчас?

И раньше нелегко было, но, пожалуй, только в эти минуты, когда он скрывался, жалкий и противный себе, за фургоном автобуса и уворовывал право быть в одном ряду с коммунистами, – только теперь с такой острой, щемящей болью прочувствовал он, что значит быть исключенным из партии.

Не к нему обращается через старшего батальонного комиссара в трудную минуту партия, не с ним советуется.

Отверженный! И никогда не изжить, не вытравить из себя этой непроходящей боли.

Горько и обидно до спазм в горле. И снова оживает в памяти старший политрук Метелин, звучит его голос и видится поляна, затерявшаяся в глуши могучих карельских лесов, суровые лица товарищей-коммунистов, напряженно слушающих своего комиссара. И еще.

Почему-то навязчиво всплывает перед глазами черное трясинное зеркало с застоявшейся вонючей водой на краю полянки. Тогда, в 41-м, он приметил его лишь вскользь. Но сейчас оно вдруг вырисовалось в памяти четко, зримо, до мельчайших черточек и оттенков. И Павел понял почему.

От болотца тянуло тяжелым зловонным духом. Вернее, тогда, два года назад, на поляне Павел его не чувствовал. Зато явственно ощутил сейчас…

– Немцы!

– Танки! – стеганули по нервам заполошные крики наблюдателей, раздавшиеся одновременно по всей линии обороны.

И в следующее мгновение с истошным криком «Фашисты!» в блиндаж по входным ступенькам скатился ногами вперед взъерошенный, перепуганный Ефим Садчиков. Глаза круглые, белые, и крик в горле застревает.

– Чего орешь?! Не глухие! – осадил его Кусков и, ловко подхватив брезентовую сумку с противотанковыми гранатами, полез наверх, в ход сообщения.

– По местам! – скомандовал Павел и, придержав взглядом Баева и Махтурова, напомнил, косясь на троицу Фиксатого: – Берете на себя! Только осторожней…

Сам побежал к ячейке наблюдателя. Давно ее для себя облюбовал. И обзор по фронту из нее хороший, и оба фланга просматриваются, и команды по цепи в оба конца легко отдавать. Про себя отметил, что собранно, без суеты штрафники по местам разбегаются. По порядку, без лишней торопливости разбирают патроны и гранаты, растекаются по траншее. Даже привычной матерщины не слыхать. Не прошли даром учения.

Когда заскочил в ячейку и приподнялся над бровкой, увидел: впереди, примерно в километре, двигались на них рассыпанным строем немецкие танки. По контурам определил – в основном обыкновенные «Т-4». Лишь два – приземистые, с длинноствольными пушками – были незнакомы. Вероятно, те самые «Тигры», о которых столько уже велось разговоров.

Танки шли на большой скорости, быстро увеличиваясь в размерах. Минных ловушек не опасались. Они перестали существовать под ударами фашистской авиации, пробомбившей за полчаса перед тем широкую полосу перед позициями штрафников. Пехоты за танками не было. «Значит, работенка в основном для артиллеристов и бронебойщиков, – удовлетворенно определил Павел, – легче бить будет гадов».

Стоя у бруствера, он неотрывно следил за накатывающейся на траншею танковой лавиной, стараясь предугадать развитие событий и раскладку сил. Острие бронированного удара фашистов направлялось против позиций пятой роты, но несколько левофланговых машин, вздымая шлейфы серой пыли, мчались прямо на окопы, занятые штрафниками второго и четвертого взводов второй роты. По танкам вели непрерывную стрельбу наши противотанковые орудия, но пока безуспешно.

Заполняя округу грозным ревом моторов и лязгом гусениц, железная громада неудержимо стремилась вперед. Танкисты с ходу обстреливали окопы штрафников, и над ними поднималась, клубясь и перекатываясь, серая пыль.

Определив для себя рисунок боя в случае прорыва вражеских танков, Павел огляделся по сторонам и похолодел. Пустыми показались окопы, нет солдат. Но оторопь длилась недолго, стоило лишь присмотреться внимательней. Затаились, сровнялись с землей штрафники, во все глаза наблюдая за мчавшейся на них рокочущей, извергающей огонь и гром стальной лавиной, и, вероятно, робели, впадая в растерянность от ее кажущейся неодолимости и неуязвимости, цепенели каждой клеточкой тела, предчувствуя приближение решающей минуты, когда придется сойтись с бронированными чудищами один на один.

Танков было много. Грозный гул и железный лязг устрашающе надвигались. Павел вновь кинул взгляд по сторонам. Ничего удивительного, если у кого-то из необстрелянных сдадут нервы. В такой обстановке и бывалому солдату не по себе в окопе делается. Нет, пока, кажется, все в порядке.

Между тем артиллеристы пристреливались. К общему ликованию штрафников, четыре крестастых машины в центре строя, оборвав свой бег, выкинули пламя и копотно задымили. Но остальные упрямо выдерживали взятый курс.

Открыли огонь выдвинутые вперед бронебойщики. Один из расчетов занял позицию в бомбовой воронке немного левее ячейки наблюдателя, в которой обосновался Павел. Первый номер – черный угрюмый штрафник азиатского происхождения – неторопливо приладил ружье и, отправив на дно напарника, чтобы не зацепило случайным осколком, сосредоточенно припал к прицелу, ловя головной танк Поймав, долго вел его, подпуская на ближнюю дистанцию.

Сбоку Павлу видно было, как натянулась у него на скуле коричневая кожа и сошелся в щелочку раскосый глаз. Хладнокровный. Первый выстрел сделал, когда до танка меньше сотни метров оставалось. Но промахнулся – качнуло того на выбоине. Второй снаряд чиркнул вскользь по броне, вспыхнув яркой короткой искрой. Но зато третий угодил в самое сердце. Дернувшись, машина по инерции прокатилась еще несколько метров и встала, испустив легкое облачко из-под моторного люка, вслед за которым прорвался язык ослепительно белого пламени.

В откинувшемся люке башни показалась черная фигура танкиста, но тотчас сникла, изрешеченная гроздью пуль, густо сыпанувших по броне. Десятки бойцов, с жадной мстительностью подстерегавшие этот момент, разом нажали на спусковые крючки. Но торжество было недолгим.

Вывернувшись из крутых волн дыма, распускаемых подбитой машиной, второй танк, очевидно засекший воронку с бронебойщиками, с ходу выстрелил по ней из пушки, одновременно хлеща из пулемета по окопам штрафников. Тяжелая трасса с воем пронеслась над головой, заставив Павла присесть и прижаться к стенке окопа. Следом позади ячейки треснул перелетный орудийный снаряд. За ним с коротким промежутком – другой, но гораздо ближе, почти сразу за кромкой траншеи. С визгом взмыли вверх осколки, принудив Павла пригнуться ниже. Потом столб разрыва взметнулся над самым бруствером, накрыв его весомым пластом обвалившейся стены.

Когда Павел, переждав осколочный град, вновь приподнялся над бровкой окопа, головной танк, перебирая змеившимися гусеницами, уже нависал над воронкой бронебойщиков. То ли патрон заело, то ли капсюль не сработал, но выстрелить еще раз наводчик не успел. Бросил ружье, нырнул в последний момент на дно. Но слишком мелкой была воронка, чтобы можно было спастись…

Под танк полетели гранаты, и он, теряя гусеницу, тяжело осел назад, в воронку, задрав кверху еще не остывший ствол орудия. По нему без промедления со всех сторон хлестнули пулеметные очереди, зацокали бронебойные пули.

Ближняя «четверка» попыталась было приблизиться к подбитой машине, чтобы взять ее на буксир, но около ее носа вздыбилось несколько гранатных разрывов, и она вынуждена была попятиться, оставив надежду оказать помощь гибнущему экипажу.

Словно шаровая молния, вонзился в обреченную машину артиллерийский снаряд, и она пыхнула костром. Это был шестой танк, горевший на подступах к позициям оборонявшихся. И он как бы ставил точку на наступательном порыве фашистов. Танки стали медленно отползать, огрызаясь пушечно-пулеметным огнем. Прикрывали их отход два тех самых приземистых незнакомых танка, пятившихся задом.

Что лобовая броня у них гораздо прочнее, убедились штрафники собственными глазами. Несколько прямых попаданий снарядов выбили из башен «Тигров» лишь пучки искр. Обыкновенный «Т-4» эти снаряды прошили бы насквозь.

Пробравшись в ячейку к Павлу, Махтуров щупал отползавшие «Тигры» азартно горевшими глазами и сожалел, как охотник, упустивший вспугнутую ДИЧЬ:

– Уйдут, собаки! А ведь еще бы чуть-чуть – и можно было рвануть их гранатой!..

Не отвечая, Павел думал о том, что, получив по носу, фашисты непременно обрушат на передний край артиллерийско-минометный огонь либо авиацию, а возможно, то и другое сразу. Незадачливый танковый наскок (он никак не мог понять, на что рассчитывали гитлеровцы, организуя его без поддержки пехоты) – лишь прелюдия к настоящему, серьезному бою, который, по всей вероятности, растянется на весь день и поглотит все силы.

– Потери во взводе есть? – спросил он у Махтурова.

– Саблука осколком в шею, сразу наповал… Садчикова задело. Больше не знаю.

– Давай – в траншею и, как только начнется обстрел, немедленно отводи людей в укрытие, без приказа. Понял? Они сейчас начнут…

И точно. Не успели танки скрыться из поля зрения, как вражеская артиллерия начала гвоздить передовую. Над окопами взвихрились тучи серой пыли и дыма, закрыли небосвод. Роями носились визжавшие стальные осколки.

Через несколько минут после начала обстрела от Ульянцева прибежал связной Илюшин и, плюхнувшись рядом с Павлом, задыхаясь, передал приказ ротного на отход в укрытия.

– Давай быстрей, взводный! Ротный велел сразу… А то Монаха вон сейчас по кумполу врезало. Отторопился!..

В блиндаже было сумрачно и душно.

У самого входа, поближе к свету, перебинтовывал окровавленную руку Петрунин, нервничая и негромко ругаясь на своего помощника – Хасматулина. Тут же накладывала повязку на рассеченный лоб Садчикову санинструктор Малинина.

Садчиков под ее руками ойкал и корчился. Малинина фыркала, грубовато утешала:

– Тоже мне, воин царя небесного! Кожу ему поцарапало, а он расскулился, как сопливчик. Другим ноги отрывает, и то ничего – молчат. А этот, гляди, и в обморок, чего доброго, хлобыстнется, здоровила такая!..

Разглядев в полутьме Махтурова, тоже примостившегося на нарах неподалеку от входа, Павел пробрался к нему, расслабленно откинулся спиной к стене. Махтуров, смежив веки, не пошевелился. Напротив, свесив ноги в проход, сидел на краешке нар Туманов и, как бывалый солдат, занимался диском – набивал патроны.

Другие штрафники тоже потихоньку возились: кто оружие протирал, кто гранаты перебирал, кто перекуривал в ладонь.

Но Павел хорошо знал: кто бы чем ни занимался, а сторожким ухом обязательно ловит все, что происходит снаружи.

Артиллерийский налет тем временем продолжал бушевать с неослабной силой. Однажды рядом с блиндажом рванул тяжелый фугасный снаряд, земля туго толкнулась Павлу в спину, и сквозь покоробленный накат просыпалась струя пыли.

Едва развеялось напряжение, как дверь со скрипом отворилась и через порог со стоном перевалился незнакомый раненый штрафник, вероятно, из соседнего взвода.

Освоившись с полумраком и разглядев санинструктора, раненый сипло просит:

– Сестричка, перевяжи! Зацепило меня малость, кровью исхожу…

Малинина, протиснувшись сквозь тесно сидевших в проходе солдат, подхватывает раненого и, втаскивая его на нары, набрасывается с упреками на Хасматулина, который, вместо того чтобы помочь санинструктору, лишь подвинулся, уступая дорогу.

– Чего статуей стоишь?! Помочь не можешь или контузило?! Раненый ведь…

Усадив стонущего штрафника, ловко распарывает ножом штанину и сноровисто накладывает бинт на глубокий кровавый разрез.

– Счастливый ты, дядя, – успокаивает она немолодого солдата. – Кость целая. Через месяц дома калинку-малинку с жинкой на пару сплясать сможешь. Завидую я тебе: сама горазда сплясать, да вот некогда и не с кем…

Последние слова Малининой тонут в близком, сокрушающе грохнувшем разрыве. Блиндаж встряхивает так, что, сорвавшись с гвоздей, падают со стен котелки и тухнет под потолком коптюшка. Пока кто-то из солдат пытается засветить ее вновь, Шведов пробирается к выходу и, очутившись рядом с санинструктором, трогает ее за плечо.

Обернувшись и признав старого знакомого, Малинина иронически улыбается:

– A-а! И ты, моя любовь, оказывается, здесь. Живой! А у меня уж вся душа изболелась. Вдруг, думаю, да и убьют еще. И в загс идти не с кем. На весь век одной оставаться.

– Ты лучше за свою любовь из девятой роты побеспокойся, а обо мне кто-нибудь другой пострадает. Найдутся! – не остается в долгу Шведов. – Подумаешь, Мэри Пикфорд штрафная! Ничего ты человеческого не способна понимать, рваная галоша у тебя вместо сердца. Поняла? И если есть что значительного – так это юбка. За ней только и тянутся!..

– Зато у вас, кобелей, сердца чересчур отзывчивые, все юбки, какие есть, подряд обжалеть готовы! – вспыхнув, не осталась в долгу Малинина. – Сердцеед захудалый!.. Может, подарком себя мнишь? Так я это сама как-нибудь решу…

– Реша-алка у тебя!

– Моя-то ничего, а вот твоя – точно не в порядке, с уценки, видать, досталась. Иначе бы здесь не был!

Неподходящая обстановка, шквал огня над головой гуляет, а заулыбались солдаты: «Молодец девка, боевая! Так и надо, иначе в штрафном не продержишься».

– Слава! Слава! Ну как некрасиво, а? – сдерживая распиравший его смех, с укоризной проговорил Кусков. – Одна-единственная дама среди нас, а ты хамишь. Нехорошо! Из игры надо по-честному – бито так бито!..

Шведову хватило ума и самолюбия, чтобы не дать посрамить себя окончательно и кончить дело шуткой.

– Мадам?! – скоморошно подался он к Малининой. – Тысячу извинений! Отныне молчу и бледнею!..

Слышно было, как в тылу залпом ударила наша тяжелая артиллерия и фугасные снаряды прошли в направлении немецких позиций. Минут десять продолжалась ожесточенная артдуэль, потом стрельба с обеих сторон внезапно оборвалась, как обрезало.

Не дожидаясь команды, солдаты повалили к выводу.

Артиллерийский смерч разворотил и обрушил окопы, перегородил ходы сообщения завалами. Почти у самого входа в блиндаж, в проходе валялся согнутый полковой ручной пулемет, чуть дальше зловещим хвостом торчал из стенки траншеи стабилизатор неразорвавшейся мины, свисала с бруствера голова убитого наблюдателя.

Над разбитыми дымящимися окопами вились копотные хлопья и клубы рассеивающейся белесой пыли. Цепляясь за поверхность почвы, расползались, затекая в воронки и ходы сообщения, точно их всасывало изнутри, желтые клочковатые облачка толового смрада. Нагретый солнцем и взрывами воздух был сух и колок, опалял рот.

Бегло схватив сознанием все эти детали, Павел, привычно пригнув голову, чтобы она была вровень с бровкой окопа, побежал по проходу к своей ячейке. По земле уже катился гул ревущих танковых моторов. Фашисты шли в атаку.

Вновь бронированная лавина надвигалась на оборонявшихся рассыпанным строем, но теперь за танками кучно бежала пехота. Это были автоматчики со «шмайсерами» и в темных, отсвечивающих под солнцем угловатых касках. Бежали они ходко, напористо, и потому, наверно, на взгляд снизу, из окопа, казались свежими, здоровыми, только что подброшенными на передовую из резерва.

Павла охватило смутное беспокойство. Выбравшись из ячейки в траншею, он из конца в конец пробежался вдоль участка обороны своего взвода, проверяя, как приготовились штрафники к отражению танковой атаки, подбадривая на ходу новичков и отдавая необходимые советы и распоряжения.

Когда вновь вернулся на свое место, на поле впереди трудно было что-то различить: все оно от края до края вспучилось пыльными столбами разрывов, заволоклось пеленой непроглядного дыма. Это снова, как и в первый раз, встречь накатывающейся железной лавине ударили со всех стволов наши артиллеристы, минометчики и истребители танков.

Несколько минут тянулось напряженное томительное ожидание. Со всех сторон ревело, грохотало, вспыхивало и клокотало. Потом из клубов пыли и дыма вывернулся первый танк, большой и грузный, и, осмотревшись, двинулся на ближайший окоп, грозно покачивая длинным ищущим стволом.

Но когда до танка осталось метров семьдесят и Павел уже отдал команду «Гранаты к бою!», справа, из лощинки, вдруг выскочили наши «тридцатьчетверки» и устремились в лобовую на фашистов. «Три, пять, восемь, двенадцать…» – машинально отсчитывает Павел, переполняясь рвущимся наружу восторгом. И еще он краем глаза успевает заметить, как вскидывается на бруствер Шведов и, потрясая автоматом, кричит в порыве рвущегося наружу торжества:

– Ура! Наши красавицы! Дави фрицев, братва-а-а…

– А-а-а-а! – взвывает ответно траншея, и с этим воем, перевалив через бруствер, штрафники бросаются вслед за «тридцатьчетверками» в слепую, яростную контратаку.

Несколько мгновений Павел борется сам с собой, понимая, что надо убедиться, не затаился ли кто в опустевших окопах, но затем решительно вымахивает на бровку и, сильно пригибаясь, с автоматом в левой руке, бежит вдогон за скрывшимися в дыму солдатами своего взвода.

Пыль, гарь, едкая пороховая вонь сбивают дыхание, разъедают глаза, выжимая слезы. На бегу совершенно невозможно определить, кто в кого стреляет, кто кого бьет и кто от кого бежит. И Павел, пробежав несколько десятков метров, останавливается и настороженно прислушивается, пытаясь сориентироваться на слух.

«Тридцатьчетверки», ведя беспрерывный пушечнопулеметный огонь, похоже, протаранили вражеский порядок. Орудийный гром и железный лязг удалялись в сторону немецких позиций. Неподалеку, завалившись одним боком в воронку, чадно коптила прошитая снарядом немецкая «тройка», а впереди, в густом дыму, ярким факелом полыхали две столкнувшиеся лоб в лоб машины – вражеская и советская. Горела пропитанная горючим земля. Языки пламени бежали по траве далеко в стороны.

Глянув вбок, Павел увидел, как в волнах дыма метрах в двадцати выскочили несколько солдат и побежали в обход объятых пламенем танков. Не раздумывая, он бросился за ними.

От горящих машин даже на расстоянии несло нестерпимым жаром, насыщенным бензиновыми парами и запахом горелой краски. Прикрываясь ладонью, Павел забежал за противоположную сторону, но никого из штрафников не увидел. Оглядываясь и соображая, куда они могли деться, заметил фигуры двух бойцов, которые тащили под руки обмякшее тело раненого товарища. По черным шлемам и дымящимся комбинезонам определил, что это танкисты с одной из подбитых «тридцатьчетверок».

Скорее догадавшись по выражению лица, нежели расслышав, о чем спрашивает Павел, один из танкистов ткнул оттопыренным большим пальцем себе за спину: «Там, за бронетранспортером!»

Обегая уже остывающий разбитый немецкий бронетранспортер, Павел грудь в грудь столкнулся с дюжим автоматчиком, намеревающимся шастнуть в низинку. Фашист с ходу смел его с пути, коротко и сильно долбанув в челюсть. Ошалев от удара, Павел все же успел сгруппироваться на земле и принять на ноги кинувшегося на него сверху гитлеровца.

Потом, побросав в горячке автоматы, они долго катались, сцепившись, по земле и, выбиваясь из сил, надрывно хрипя и задыхаясь, старались задушить один другого. Павел не мог поручиться за исход поединка: немец был тоже крепким и тренированным парнем. Но счастье было на стороне Павла, и он понемногу брал верх.

Пока они, ослепленные дикой яростью, рвали и ломали друг друга, из той самой низинки, куда стремился фашист, выскочили еще трое гитлеровцев – двое солдат и офицер. Но до бронетранспортера добежать не успели. Следом, хлеща по ним из автоматов, вывалилась шестерка преследователей – Махтуров, Гайко, Жуков, Богданов и Фиксатый с Химиком. Гитлеровцев скосило огнем.

Увидев склонившиеся над ним взволнованные лица товарищей, Павел с трудом приподнялся, плохо соображая и почти ничего не слыша, кроме бухающих ударов сердца и шума в голове. Его подняли, ощупали, сунули в руку подобранный автомат. Кажется, торопили. А он не мог сдвинуться с места, тупо уставясь на Химика, который, воровато оглядываясь, обшаривал труп убитого немецкого офицера. Почему-то именно Химик с Фиксатым никак не вмещались в его сознание.

Приноравливаясь к обстановке на слух, подались на звуки удаляющегося танкового боя. Скатились в глубокий овраг и, выскочив по крутому склону на противоположную сторону, устремились к видневшемуся в полукилометре разбитому селу, где, видимо, скапливались штрафники.

Подступы к поселку изрезаны гусеницами наших «тридцатьчетверок» и буквально устланы трупами гитлеровских солдат. Танковый бой уже перевалил через село, и слитный гул моторов вперемешку с резкими орудийными хлопками слышался далеко впереди за его пределами.

На втором дыхании преодолели небольшой подъем перед околицей. До окраинных развалин оставалось не более сотни метров.

И тут из-под каменной стены обрушенного сарая в лицо набегавшим штрафникам брызнула очередь немецкого пулемета. Метнувшись в сторону, Павел с разбегу ныряет в сухую промоину. Рядом распластываются и шестеро остальных его солдат. А сзади, от оврага, перекрывая дробный пулеметный перестук, доносится голос ротного:

– Вперед! Вперед! Закрепляйтесь на окраине!..

Пулемет бил безостановочно, не давая поднять головы. Гранатой его было не достать – далековато. Припав грудью к земле, Павел лихорадочно прикидывал, что предпринять. Попытаться подавить его огнем семи своих автоматов или не рисковать и дожидаться, когда это сделает ротный, несомненно наблюдавший за ними из оврага. Должен же он хотя бы отвлечь пулеметчика на себя, чтобы облегчить их положение. Переглянувшись с Махтуровым, догадался по глазам, что Николай думает о том же.

– Приготовиться к броску! – передал он по цепочке.

Ждать пришлось недолго. Из-за спины по вражескому пулемету ударил наш ручник, и, как только тот захлебнулся, Павел рванулся вперед.

– За мной. Ура-а!

Полосуя из автомата по удиравшим гитлеровцам, мелькавшим среди стволов покалеченного фруктового сада, он единым рывком преодолел расстояние до окраины поселка и, не оглядываясь, не поджидая товарищей, слыша лишь накатывающийся сзади многоголосый матерщинный рев, устремился в улицу, сознавая, что село фашистами брошено и те десятка два разбегающихся в панике солдат, которых он видел, – всего лишь остатки, прятавшиеся до поры до времени по укрытиям.

Выскочив первым на противоположную окраину, сразу за которой начинались постройки животноводческой фермы, свалился под стену обрушенного коровника, призывным взмахом руки сзывая солдат своего взвода.

Выждав, когда последний бегущий за ним штрафник распластается под стеной, выглянул из-за угла, прицениваясь к обстановке. Слева, вдоль линии силосных траншей, скапливался и без промедления закапывался в землю взвод Богаевского. И дальше, сколько видел глаз, наблюдались сплоченные группы штрафников, занимающих оборону. Но вот справа виднелись лишь разрозненные одинокие фигурки солдат, очевидно, тех, кто в пылу боя потерял и теперь отыскивал свои подразделения.

Павел поманил к себе Махтурова.

– Сколько человек во взводе собралось?

– С тобой тринадцать наших и пятеро чужих.

– Кто из наших? – Он имел в виду тех, кто пристал к их семерке.

– Баев, Карзубый, Фокин, Хасматулин, Вексин и Шарадников.

– А Шведов с Кусковым? Этих разве нет? Туманов?

Махтуров пожал плечами: может, еще подойдут.

– Та-ак! – помрачнел Павел. – Вот что, возьми пулемет, Гайко, Жукова, Богданова и прикрой справа. По всей вероятности, здесь окапываться будем. Слева у нас Богаевский, а справа что-то неясно пока, смотри сам…

– Я понял!..

– Действуй! Если что – сообщай.

Отправив на левый фланг Баева, Фокина и Карзубого со вторым пулеметом, Павел распределил по местам остальных солдат и в последний раз пробежался по ним взглядом, выверяя, надежна ли такая расстановка людей. И в тот самый момент, когда ему с беспокойством подумалось, что пора бы уже и ротному дать о себе знать, появились лейтенант Ульянцев в извоженной грязью распахнутой телогрейке и сопровождающий его связной Илюшин.

– Колычев? Как у тебя?

– Нормально.

– Собирай взвод в кулак и закрепляйся. Здесь стоять будем. Комбат приказал держаться до последнего, пока остальные роты не подойдут!

– Кто у нас в соседях?

– Пятая и часть седьмой роты. Комбат тоже здесь, где-то вместе с ними. Смотри, нагрянет!

– Ладно, не беда.

– Ты вот что, Колычев! Я сейчас загляну к Таранцеву с Тутковым, а потом, если обстановка позволит, хочу забраться вон на ту штуковину, – он показал на обрубок водонапорной башни, – и взглянуть с нее… на округу. Ты тоже подходи, вместе посмотрим, пораскинем, что к чему. Минут так через пятнадцать. Добро?

– Добро.

Ровно через пятнадцать минут они встретились у расстрелянной башни, вскарабкались наверх. С высоты хорошо просматривался весь большой, дворов на триста, поселок. Всюду, вдоль и поперек улиц, виднелись отрытые ходы сообщения, оборудованное укрытие, прорубленные в углах домов пулеметные амбразуры. Похоже, в замыслы противника входило превратить село в крепкий оборонительный пункт.

Теперь волею судьбы он должен был стать таковым для штрафников. Оглядывая систему огневых точек и ходов сообщения, Павел с удовлетворением отмечал, что держаться на таких рубежах будет много легче. Его внимание привлекла коробка двухэтажного кирпичного дома, находившегося за позициями взвода Богаевского. Собственно, от здания оставались лишь стены первого этажа и цокольная подвальная часть, угадывающаяся по входному провалу, но на железных балках вдоль стены чудом удерживалась бетонная лестница, и если расположить на площадке одного из солдат, то лучшего наблюдательного пункта и желать не надо. И вообще, пожалуй, целесообразнее отойти и закрепиться двумя взводами в том доме. Обзор по фронту перед ними, правда, ухудшится, его ограничат развалины окраинных дворов, под прикрытием которых фашисты, конечно, попытаются подобраться ползком почти вплотную к обороняющимся, но зато защищенность последних должна стать значительно выше.

И еще одно немаловажное обстоятельство – крепость тыла. Позади дома, шагах в ста, высилась мрачноватая старинная приходская церковь. Пламя пожаров и разрушительная сила снарядов, обратившие улицы поселка в груды испепеленных руин, оказались бессильными перед ее каменной твердью. Избитая, но неколебимая, кажущаяся на фоне всеобщей разрухи еще более массивной и неприступной, холодная громада храма с его метровыми стенами и узкими, как бойницы, окошками в случае крайней нужды могла тоже стать для штрафников и надежным убежищем, и новым бастионом.

– Что скажешь? – нарушив его размышления, поинтересовался Ульянцев.

– Думаю, нам с Богаевским лучше отойти к двухэтажному дому, удобнее там немцев встречать. Да и церковь сзади… тоже пригодиться может.

– Ну что же, – помолчав, отозвался Ульянцев, – значит, наши мнения совпадают. Давай сейчас к Богаевскому и отходите к двухэтажке, закрепляйтесь. Слева будет пятая рота, справа прикроемся первым и четвертым взводами. Я иду к ним и подтягиваю сюда. Встречаемся на наблюдательном – под лестницей.

– Есть! – Проворно спустившись вниз, Павел побежал исполнять распоряжение ротного.

Взвод, пока он отсутствовал, вновь обрел своих ветеранов – Шведова, Кускова, Туманова, а вместе с ними Сухотина и Ромашова. Все были бесконечно рады друг другу, переживали волнующие минуты душевного подъема и участия. А для Павла возвращение в строй друзей и бывалых бойцов было отрадным вдвойне – как товарищу и как командиру, получившему в нужный момент добрую подмогу.

Передав Богаевскому приказ Ульянцева, он поднял и повел людей к новому участку обороны. Спустя несколько минут солдаты были под стенами двухэтажки. Обследовав подвальное помещение, Павел остался доволен. Перекрытия, хотя местами пробитые, в основном сохранились и надежно удерживали горы рухнувшего сверху битого кирпича, а небольшие подвальные оконца, расположенные на уровне земли, обеспечивали достаточно широкий сектор обстрела и наблюдения.

Производя расстановку людей, Павел по ходу дела присмотрел и обследовал поблизости просторную землянку, в которой у немцев располагалась санчасть. Обнаружив в помещении запасы бинтов и медикаментов, решил, что надо с помощью ротного срочно разыскать и направить сюда санинструктора, и с этой мыслью направился на поиски Ульянцева.

Лежа на лестничной площадке, Ульянцев наблюдал в бинокль за противником. Взобравшись по ступенькам к нему наверх, Павел примостился рядом.

Фашисты отошли за незасеянное поле и окопались по гребню сухой балки. Очевидно, накапливали силы. Оттуда изредка долетали мины, постреливали пулеметы. Пока обстановка перед фронтом второй и пятой рот беспокойства не вызывала, но левее, куда ушел танковый бой, канонада не только не удалялась, но, казалось, наоборот, подавалась в обратном направлении.

Уловив в грохочущей сумятице невидимого боя тревожное обстоятельство, Ульянцев и Павел некоторое время выжидательно прислушивались, стремясь определить, что кроется за этим – временный сбой или переломный момент? Потом Ульянцев, повернув к Павлу обеспокоенное лицо, сказал:

– Усиль наблюдение, а я пока к соседям, в пятую роту добегу. Узнаю, как у них. Боюсь, обходят нас фрицы… Да и с фронта с минуты на минуту должны появиться.

Потом Павел обошел посты наблюдения и, прихватив с собой Туманова, вернулся к лестничной клетке. Возле пролета тот придержал его за руку.

– Гля, Паш, раненые, что ль, ковыляют?

– Где?

Проследив за его взглядом в направлении тяжелых немецких грузовиков, «бюссингов» и «зауеров», кучей догоравших в глубине улицы за церковью, Павел увидел картину, от которой его пробрала жуть.

Вывернувшись из-за церкви, к ним приближались два полуобнявшихся штрафника, с трудом державшихся на заплетающихся ногах. Один из них был наполовину бос – снятый сапог держал за верх голенища на уровне груди, другой, повыше ростом, рябой, обхватив напарника за шею левой рукой, правой прижимал к телу каску, старательно оберегая ее от толчков.

– Иль пьяные? – пугаясь собственного предположения, продолжал гадать Туманов.

Но еще до того, как, оступившись, подломится и плеснет через край каски жидкостью высокий рябой солдат, стало ясно, что перед ними вдрызг пьяные люди и что в сапоге и каске у них – трофейный шнапс. К тому же из-за машин выворачивается целая группа расхристанных, возбужденно жестикулирующих штрафников.

– С пятой роты они, взводный! – будто это обстоятельство могло хоть в какой-то мере изменить положение дел, подсказал Баев.

«Мерзавцы! Кретины!» – стервенея от ярости и омерзения, Павел едва владел собой, страшась того, что в какой-то миг выдержка изменит ему и он круто расправится со штрафниками.

Но к месту происшествия уже бежали, размахивая пистолетами, лейтенант Ульянцев, с исказившимся от гнева, решительным лицом, и грузноватый Богаевский.

– Что же вы делаете, скоты безмозглые?! Жизней вам не жалко?! – Налетев на рябого солдата, Ульянцев с ходу выбил у него каску с водкой, и она, звякнув о камень, покатилась в пыль. Вдогон полетел и кирзовый сапог.

Для многих штрафников все происходящее перед их глазами представлялось забавным зрелищем.

– Гля, гля! Вот это похмеляет!.. – восторгался за спиной Туманов, наблюдая, как ротный в приступе ярости тычет в бок рябого стволом пистолета.

Но солдат пьян до бесчувствия. Хоть ты его бей, хоть режь. Бессмысленно, глуповато улыбаясь, бубнит свое:

– Ты не ругайся, лейтенант. В машинах ее на всех хватит. Ты нам скажи – мы тебе хошь бочку прикатим. Мы ж ее не себе – мы ее другим несем…

Это было уже чересчур. Ульянцев задохнулся от бешенства и сознания бессмысленности своих попыток что-либо спрашивать и доказывать. Нашел глазами Богаевского.

– Уничтожить!.. Взорвать к чертовой матери!.. Богаевский, сам! Пару гранат, и чтоб духу не осталось! Колычев! Проверь своих, водки нам тут только не хватает!..

Богаевский затрусил к разбитым грузовикам, и вскоре оттуда донеслись всплески гранатных разрывов, а Павел, отправив на лестничную площадку Туманова, чтобы вел наблюдение, в сопровождении Баева спустился в траншею перед домом, в которой занимал оборону его взвод. Пробираясь за ним по узкому проходу, Баев вспоминал, как однажды на аэродроме под Ельней гитлеровцы нарочно оставили антифриз и как наши, учуяв спиртовый дух, хватанули его по кружке и без пересадки отправились на тот свет.

– Может, и здесь так сделали, – предполагал Костя, – отравили чем шнапс да и подсунули нам?

Но в траншее все было благополучно. Махтуров и Шведов заверили, что все солдаты на месте, никто не отлучался. Только Павел вздохнул с облегчением, как сверху раздался отчаянный вопль Туманова:

– Танки! Танки!..

Солдаты прильнули к земле, потянулись к гранатам. Но то отходили наши «тридцатьчетверки». «Одна, две, три, четыре, пять…» – по привычке пересчитывал Павел появляющиеся в поле зрения закопченные, в рубцах и вмятинах боевые машины и ждал, когда покажутся следующие. Но следующих не было. Счет обрывался на пяти. По отходящим «тридцатьчетверкам» била тяжелая артиллерия. Кустистые взрывы, поднимавшиеся по курсу танков, надвигались на позиции штрафников. И как только они достигли окраины поселка, заговорили в общем хоре еще и тяжелые немецкие минометы.

Выбросив высоко вверх столб черного дыма, рванула возле подвала первая мина. Вторая угодила в угол здания, и тотчас начали рваться сложенные под стеной цинковые ящики с патронами. Обстрел набирает силу, и вскоре все вокруг тонет в сплошном дыму и оглушительном грохоте.

Проследив, пока разбегутся по разным концам траншеи Баев и Шведов, Павел с Махтуровым спустились по ходу сообщения в подвал и, прильнув к амбразуре, напрягли слух, ожидая, что вот-вот в трескучем шуме канонады возникнут рокочущие гулы чужих танковых моторов.

Мучительно текли минуты ожидания. Снаряды и мины неистово вгрызались в искромсанную, перевороченную землю, яростно крушили кирпичные стены, взбрызгивая тучи визжавших осколков и каменной крошки. Крутой горячий дым, распространяясь низом, полз в щели, вызывая удушье и кашель.

Но вот огневая мощь налета стала ослабевать. Определив это по стихающему гулу пальбы, Павел пошевелил плечами, сбрасывая со спины весомо осевшую пыль, и, утерев со лба горячечный пот, выглянул в амбразуру. Налет еще не стих, но он уже не сомневался: идут!

Гитлеровцы появились одновременно по всему фронту: и на задымленном, заволоченном сизыми клубами поле, и из оврага перед позициями пятой роты. Возникая из косматой разлезающейся наволочи, относимой ветром за околицу, они нестройной, но довольно плотной массой набегали на окраинные порядки домов и, достигнув их, с маху бросались наземь, укрывались в развалинах. Потом, переведя дух, поднимались снова и, горбясь, перебежками упрямо продвигались вперед, с каждым разом подступая все ближе и ближе к траншее штрафников.

Со своего места Павлу было хорошо видно, как расчетливо, скупыми очередями косили из пулеметов мелькавшие среди руин фигурки фашистов Гайко и Фокин, как клокотала дружным автоматным огнем вся траншея.

Павел тоже открыл огонь, но стрелял хладнокровно, экономно, хорошо прицелясь. В какой-то миг ему показалось, что сзади была произнесена его фамилия. Кинув быстрый взгляд через плечо, он обомлел, разглядев за спиной майора Балтуса, спустившегося в подвал в сопровождении двух автоматчиков из личной охраны. Поразили горевшие сухим страстным огнем глаза и загнанный, встрепанный вид комбата. Фуражку он, очевидно, потерял, гимнастерка истерзана, рукоятка пистолета выглядывает из кармана галифе.

Отодвинув Павла плечом от амбразуры, Балтус с минуту оценивающе прикидывал позицию взвода.

– Здесь стоять будешь, взводный! Отходить некуда, и такого приказа не жди! Последний рубеж для вас – церковь! Понял?!

– Есть, последний рубеж – церковь, гражданин майор!

– Патроны береги! И помни – стоять насмерть, до последнего! Отойдешь дальше – расстреляю!

– Слушаюсь!

– Удачи тебе!

Проводив взглядом перекрещенную ремнями спину комбата, скрывшуюся за входным проемом, Павел вновь приник к амбразуре. Гитлеровцы за это время успели скопиться и закрепиться в развалинах. Прячась в воронках и за фундаментами домов, они беспрерывно строчили из автоматов по траншее штрафников, исхлестывая ее перекрестными очередями, а потом разом вскочили и скопом бросились вперед, на позиции обороняющихся.

Но остервенелого порыва хватило фашистам только для того, чтобы одолеть половину дистанции, отделявшей их от рубежей обороняющихся. Не вынеся встречного губительного ружейно-пулеметного огня – настоящего свинцового ливня, разившего их в упор, – они вынуждены были распластаться на этой предельной для себя черте. Уцелевшие, не обращая внимания на раненых, стали поспешно отползать под защиту спасительных укрытий. Но не все. С десяток наиболее матерых вояк, невзирая на страстное стремление штрафников изничтожить, изрешетить их пулями, все же упрямо продвигались вперед.

На какой-то непродолжительный период установилось относительное затишье. Гитлеровцы, откатившись назад, собирали свежие силы для повторного броска, а штрафники добивали тех, кто не отступил и залег на полпути.

После краткой передышки фашисты повторили попытку ворваться на позиции штрафников. На этот раз они действовали осторожней, но настойчивей. Часть солдат обстреливала траншею из укрытий, а другая часть под прикрытием их огня группами, перебежками наступала. Кое-где им удалось просочиться так близко, что пришлось отбиваться гранатами. Но в конце концов и этот натиск врага был отражен.

Убравшись в развалины зализывать раны, гитлеровцы вызвали на штрафников огонь своих 105-миллиметровых минометов. Сознавая, что обстрел может нанести взводу большие потери, Павел отвел людей в подвал, оставив в траншее лишь двух наблюдателей. А раненые уже были.

Постанывал, сидя на полу с рассеченным бедром, Хасматулин. С наспех обмотанной рукой жался под стенкой тщедушный Николаев, совсем ослабевший от большой потери крови. Опустившись на корточки, он пытался перебороть бившую его мелкую дрожь, но тщетно. Возле Хасматулина, тоже с перебитой ногой, но вдобавок еще и с задетым боком, полулежал Богданов.

Павел намеревался отправить раненых после отражения атаки, но с началом минометного обстрела от этой мысли отказался. Да и без обстрела снимать с позиций четверых солдат для транспортировки лежачих, когда каждый человек на счету и немцы могут кинуться в любой момент, было рискованно. На всякий случай послал с донесением к ротному Туманова, но тот не вернулся. Может, тоже ранен…

Хасматулин, перестав стонать, неожиданно просит совсем о другом:

– Мне бы перевязку, взводный. Прикажи, пусть сделают, а так я, в случае чего, и стрелять могу. Меня раньше срока не провожай. С кем отбиваться будете? Вон Богданов в ноги и в бок раненный, так его – конечно… А я с Фокиным пока. Он меня не бросит. Земляк.

– Силен казанский татарин! – одобрительно отзывается Гайко, набивая патронами опустевший пулеметный диск.

– Бинта бы мне, – снова просит Хасматулин, – а то крови я много потерял.

Гайко достает и перебрасывает ему свой индивидуальный пакет:

– Держи!

В это время наблюдавший за фашистами у амбразуры Махтуров дает длинную очередь.

– Зашевелились, гады!

Подхватившись, штрафники ныряют в ход сообщения, разбегаются по своим местам. Окинув взглядом опустевшее помещение, Павел вдруг замечает в дальнем темном углу еще две, помимо раненых, притаившиеся фигуры. «Да ведь это Фиксатый с Химиком!»

– А ну, марш в траншею, мерзавцы!

Химик поднимается и, пятясь по стенке к ходу сообщения, вопросительно смотрит на своего дружка. Фиксатый, не отрывая глаз от Павла, напротив, отползает вглубь, к пролому в перегородке.

– Назад, говорю! – вскидывая автомат, кричит Павел, захлестнутый волной безудержной ненависти к уползающему трусу.

Замерев, Фиксатый смотрел на Павла остановившимися глазами. В руках у него тоже была винтовка.

Хасматулин на всякий случай поднял свой автомат, поставил рожок на боевой взвод.

В следующее мгновение сорвался со своего места и, опережая события, бросился к Фиксатому Махтуров. Сграбастав того своей лапищей за воротник, поволок к выходу в траншею и вышвырнул головой вперед.

– Не стоит на такую мразь патроны расходовать. Может, еще пригодится, гад, когда немцы кинутся. Подержу их на мушке. Шлепнуть всегда успеется…

Минометы по-прежнему гвоздили позиции штрафников. Под прикрытием их огня фашисты короткими перебежками и ползком опять продвигались вперед. Забеспокоившись, Павел выбрался в траншею. Решил сам проверить людей. В такой кутерьме трудно уследить со стороны, кто убит, кто ранен, кому и где требуется незамедлительная помощь.

В центре наткнулся на Шведова и Кускова. С ними Ромашов и Сухотин. Правее в десятке метров залегли Фиксатый с Химиком и чуть поодаль – Махтуров. В самом конце – Жуков и Гайко за пулеметом. Решил, что здесь все нормально, повернул в противоположную сторону.

За Кусковым и Шведовым плотно в землю вгрызлись Вексин, Шарадников и Халявин. На фланге – Баев и Фокин за пулеметом. От сердца отлегло. Живы ребята, не ранены. Среди знакомых попало, правда, несколько чужих лиц. На миг в душу закралось подозрение: «Не дружки ли Фиксатого вокруг концентрируются?» – но он тотчас прогнал от себя черные мысли.

Карзубый, заметив взводного, скупо улыбнулся: все нормально, мол, не особенно-то побаиваемся.

Гитлеровцы между тем серьезных попыток прорваться к позициям взвода не предпринимали. Павел понимал, что неспроста, и все чаще с беспокойством поглядывал в сторону соседей. Там, на участке пятой роты, становилось жарко. Видимо, нащупав слабину в обороне, фашисты усиливали натиск. Яростная, ожесточенная стрельба слева нарастала с каждой минутой, поднимаясь к самой высокой, звенящей ноте, за которой должен был неизбежно последовать обрыв.

Чувствуя приближение критического момента, с тревогой оглядывались в ту сторону и другие штрафники. И перелом вскоре наступил.

Сначала в яростный захлебывающийся треск пулеметов и автоматов ворвались беспорядочные частые всплески гранат, а затем стрельба, опав, покатилась в тыл. Пятая рота отходила. Это было совершенно очевидно. «Шмайсеры» заливались почти за спиной. В довершение ко всему, конечно, поднялись в атаку и фашисты, скрывавшиеся в развалинах перед обороной второго взвода.

Мысль Павла тревожно заметалась. Ожидая естественного приказа на отход – иначе западня! – на него вопросительно оглядывались Махтуров и Шведов. Но Павел медлил. И в этот момент наконец появился Туманов.

– К церкви! К церкви! Лейтенант Ульянцев приказал отходить! Три танка и автоматчики в тыл просочились!..

Следом Богаевский прибежал, тоже торопит:

– Отходи быстрей! Мне вас прикрывать приказано! Мои из последних сил уж держатся!..

У церкви, организуя круговую оборону из остатков разбитых подразделений, с пистолетом в руке метался командир первого взвода Таранцев. Встречая стекавшихся под стены божьего храма потерявших управление штрафников, немедленно поворачивал их против врага, направляя одних в старые окопы на подступах, других в глубокие воронки по всему церковному двору. Павла как обухом по голове оглоушил.

– Лейтенант Ульянцев в голову ранен! Командование ротой приказал принять тебе!.. Да какая тут, к черту, рота?! Ты вот что, Колычев, занимай со своими церковь и прикрывай огоньком сверху, а мы здесь с Богаевским обоснуемся. Здесь все и ляжем, если что…

Командира первого взвода Таранцева Павел недолюбливал. Чересчур самолюбив и заносчив был разжалованный младший лейтенант. При случае всегда норовил поставить себя выше других. Вращаясь среди равных, имел неприятную привычку поучать всех, как несмышленышей. Вот и сейчас получалось так, что, передав Павлу приказ Ульянцева, он командовал и отдавал распоряжения сам, хотя, наоборот, должен бы был их выслушивать.

Но пререкаться Павел не стал. Не до щепетильности и гонора сейчас. Бросив Таранцеву сквозь зубы согласие «Действуй!», побежал к церковному крыльцу, увлекая за собой солдат своего взвода. Внутрь заскочили уже под ударившими очередями немецких «шмайсеров».

Последними юркнули в дверь еще семь-восемь незнакомых штрафников.

Ясный, солнечный день на улице, а под сводами мрачной, как средневековый замок, церкви стоит пыльный застойный полумрак. В ноздри сразу ударяет едкий сильный запах конского пота и навоза. Свыкшись с темнотой, Павел бегло осмотрел помещение. Кругом ветхость и запустение. Пол завален кучами мусора, битым щебнем и кусками кровельного железа с рухнувшей вниз колокольни.

Фашисты приспособили церковь под конюшню.

Вдоль стен были сделаны кормушки, вбиты крючья под сбрую и прочую конскую утварь. Сторонкой лежали бочки из-под воды, горка фуража и копешка сена.

Подумав, что бочки, деревянные колоды и обломки кровли могут понадобиться, если вдруг придется баррикадировать вход, Павел приказал наугад нескольким солдатам подтаскивать все это хозяйство к двери, а остальным – занимать круговую оборону по окнам.

Еще раньше его приказа Шведов, подхватив одну из колод, приставил ее к забранному кованой решеткой окну и, припав к ней, открыл огонь по перебегавшим в поле зрения фашистам. У следующей бойницы пристраивался с раздобытым где-то ручным пулеметом Кусков. Слышно было, как его въедливый, сварливый голос поносил всех святых угодников и их приспешников: неловко ему, высоковато, да и сектор обстрела ограниченный – кладка толстая, а оконце узенькое.

В последний момент прибыли двое посыльных от Таранцева, притащили цинки с патронами. После Павел не раз помянул добрым словом предусмотрительную распорядительность не почитаемого им командира первого взвода.

Приняв патроны, огляделся, пересчитывая глазами солдат. Халявин, забравшись по лестнице на хоры, пристроился у верхнего круглого окошка и, обложившись гранатами, призывно помахал Павлу рукой:

– Давай, взводный, ко мне, с верхотуры их бить сподручнее и командовать тебе удобней!..

Павел не отозвался. Еще раз внимательней обежал взглядом людей – ни Фиксатого, ни Химика. А ведь были. Своими глазами видел, как вместе со всеми заскочили внутрь помещения, а наружу никто не выскакивал. Куда делись?

Заглянул в алтарь, прошелся по темным углам и закоулкам – бесполезно. Решил, что успели все-таки наружу незаметно выскочить, трусы паршивые. Обратил внимание на два больших окна. Фашисты их, конечно, возьмут под прицел.

Вернувшись, расставил солдат по местам: пятерых к входной двери, одного наверх – наблюдателем, остальных по окнам. В алтарь отправил самых надежных – Махтурова, Туманова, Жукова и Гайко с пулеметом. Сам забрался наверх, на хоры.

Внизу под стенами разгоралась яростная схватка.

Особенно трудно приходилось на участке, где закрепились остатки взвода Богаевского. Здесь дело доходило до рукопашной, и Павел приказал Кускову и Фокину переместиться с пулеметами и поддержать изнемогающих от напряжения солдат третьего взвода.

Пулеметы поубавили пыл фашистов, заставив их откатиться и залечь. Но положение штрафников, оборонявшихся вокруг церкви, оставалось сложным. Бой шел по всему поселку, постепенно смещаясь к противоположной окраине, и они, по существу, находились в тылу у гитлеровцев, теснивших подразделения штрафного батальона. Надеяться можно только на свои силы.

А силы таяли. И наконец перед вечером, впустив последних уцелевших под стенами солдат, Павел приказал забаррикадировать входную дверь. Горстка штрафников, укрывшихся в церкви, оказалась полностью блокированной.

Окружив церковь, гитлеровцы не пытались, как предполагали осажденные, взять ее штурмом, а довольствовались малым: захлопнув мышеловку, сторожили жертву, ведя прицельный огонь по окнам. Вреда штрафникам он не причинял, и Павел, помня об экономии патронов, запретил солдатам ввязываться в перестрелку, разрешив отвечать одиночными выстрелами и то лишь наверняка.

Бой, гремевший до глубокой ночи, так и не выплеснулся за пределы села. Отсюда Павел заключил, что обе стороны дерутся на пределе сил и что гитлеровцам пока не до горстки чужих солдат, оставшихся у них в тылу. Они оставляли их на потом. Правда, в сумерках фашисты подтащили совсем близко противотанковое орудие и сделали по церкви несколько пробных выстрелов. Но ожидаемого результата не достигли. Снаряды не пробивали кирпичную толщу стен, и от дальнейшего обстрела они отказались.

Благо, что не поняли другого. Каждый снаряд выбивал с внутренней стороны массу брызжущих кирпичных осколков. Почти шрапнелью были они для штрафников. Ромашова так увесистым куском по голове навернуло, что свалился наземь без памяти. Ну а кто синяками и шишками отделался, тот вовсе не в счет.

Пользуясь передышкой, Павел провел учет боезапасов и продовольствия. Результат получился малоутешительный. Патроны и гранаты еще имелись, а вот воды не оставалось совсем. После долгого взвешивания «за» и «против» решили под прикрытием темноты попытаться выбраться наружу и собрать все, что попадется под руку, с убитых в пределах церковного двора.

За полночь, когда тьма загустела, в перерывах между редкими всполохами осветительных ракет двое добровольцев – Кусков и Шведов – выбрались ползком на паперть и, скользнув по ней ящерицей, бесшумно растворились внизу.

Переживая за друзей, Павел с сохнущей от волнения гортанью ждал и готовил себя больше к тому, что вот-вот тишина вздернется, вспоротая раскатистой, захлебывающейся автоматной очередью, и пойдет вокруг греметь и сверкать. Но было до жути тихо.

Минут через сорок, показавшихся штрафникам бесконечно долгими, благополучно приполз назад Кусков, притащив две наполовину опорожненные солдатские фляжки с водой, пяток гранат и несколько горстей патронов. А Шведова не было. Минуты текли за минутами, а он все не возвращался. И было по-прежнему на удивление тихо.

Наконец, когда ожидание стало совсем нестерпимым, возле паперти возникло какое-то неловкое тяжелое движение.

– Принимай, братва! – позвал голос Шведова, и в следующий момент он сам, сгорбясь под тяжестью чьего-то безвольно обвисшего тела, рванулся вверх по ступенькам и распластался под дверью. Тотчас взвилась осветительная ракета, полоснула запоздалая очередь. Но поздно. Десяток рук уже втянули вовнутрь и Шведова, и его бездыханную ношу.

– Кто? – спросил Павел, наклонясь к лицу опустившегося в изнеможении на корточки товарища.

– Малинина, – хрипло, сквозь затрудненное, сдавленное дыхание отозвался тот.

– Где ж ты ее нашел?

– Здесь, неподалеку, в воронке присыпанная лежала. Возьми, там у нее сумка, я туда все сложил…

Потянувшись за санитарной сумкой, Павел ощутил неживой холод руки Малининой.

– Да она мертвая вроде?

– Живая была! – упрямо, зло возразил Шведов.

– Зачем ты ее приволок-то?

– А пусть знает, что и штрафники – люди!

Остаток ночи прошел спокойно. Судьбу осажденных должно было решить утро.

Часу в шестом гитлеровцы начали губительный для штрафников обстрел церкви из тяжелых минометов. Первой же миной, залетевшей внутрь через пролом в крыше, ранило Карзубого и одного солдата из пятой роты. Через двадцать минут уже было трое убитых и восемь раненых. Выбыл из строя Костя Баев. Крупный осколок ударил его в спину и вышел наискось в бок, повредив ребра. Замолчал пулемет: Фокину перебило обе ноги, слегка задело за руку Кускова.

Раненых пришлось срочно перетащить в наименее поражаемый осколками алтарь. Солдат на все окна хватать перестало, и Павел, чтобы не выказать немцам своей слабости, приказал штрафникам перебегать от одного к другому и стрелять из каждого. Несколько раз поменял позиции пулеметов. Но уловка не помогла, разгадали ее фашисты.

Одному из гитлеровцев удалось подкрасться близко к церкви и зашвырнуть в незащищенное окно пару гранат. Добавилось двое раненых, один из которых умер, не приходя в сознание. Хорошо, что гранаты у немцев слабые, не то бы значительные потери были.

Павел был вынужден отозвать из алтаря Махтурова и Туманова, оставив лишь Гайко и Жукова – по одному на каждое окно. Измученные ранами, бессонницей и голодом, штрафники держались на пределе возможностей. В особенности донимала всех жажда. Воды не осталось даже для раненых.

– Есть еще у кого вода? – в последний раз без всякой надежды спросил Павел, с запозданием сознавая, что задавать этот вопрос не следует, ибо тем, к кому он обращен, слышать его оскорбительно.

Штрафники хмуро отмолчались.

На исходе были и патроны. Ждал и боялся Павел услышать этот надрывный крик: «Патроны кончились!» Не представлял, какое решение в этом случае принять. Не видел выхода. На прорыв не кинешься – в дверях положат. Сидеть с пустыми автоматами и дожидаться, когда ворвутся внутрь или забросают их фашисты гранатами снаружи? Одна надежда оставалась: держаться всеми силами до прихода своих. Должны они обязательно перейти в контратаку и выручить. Ведь знает комбат, что в церкви часть штрафников засела и держится. Не должен в беде оставить.

Размышляя подобным образом, Павел не сразу заметил, что Туманов его к себе подзывает. Витька по примеру Шведова колоду к окну приткнул и боком к стене на ней пристроился. В щель стрелял, страхуясь от ненароком брошенной гранаты.

– Чего тебе, патроны, что ль, кончились? – приблизившись вплотную, с тревогой спросил Павел.

Туманов, повернув к нему перепачканное, чумазое лицо, отрицательно качнул головой:

– Не-е. Я запасливый, патроны еще есть, – а сам норовит незаметно всунуть ему в руку фляжку, – глотни вот…

У Павла повело судорогой рот.

– Ты что, шкура, приказ не слышал?! Неси сейчас же раненым! – схватив за плечо, рывком сдернул с колоды щуплое тумановское тело. – Иначе душу вытрясу, иуда!..

Впервые Туманов поперек Павла пошел, затрясся, как припадочный, визгливый голос на фистулу сорвался:

– Не пил я сам! Баеву Косте и Карзубому выпоил! Два глотка только оставил – тебе! Пей, а то сам выпью, глотку тоже, как наждаком, дерет!

– Ладно, извини… Сам виноват… лезешь под горячую руку, – чувствуя себя так, будто только что был уличен в постыдном деле, насупленно извинился Павел. – А воду, всю до капли, – все равно раненым! – И, взяв протянутую Тумановым фляжку, побежал в алтарь.

В окно вновь влетела и разорвалась у входной двери немецкая граната. Обнаглели фашисты, поняли, что штрафники из последних сил держатся. Подтянулись к церкви и караулят, когда у окон смена произойдет. Как только почувствуют, что незащищенным осталось, так гранату без промедления зашвыривают. Да и огоньком прижимают. Шальные пули с тонким зловещим посвистом по всем направлениям носятся.

Забежав в алтарь, наткнулся на Фокина, который, матерясь и страдальчески морщась от боли, с трудом полз к двери, волоча перебитые, перетянутые вместо бинтов обмотками ноги.

– Помоги, взводный. Сам хотел, да не получается. Так пронзают, сволочи, что в голове мутится. А мне бы до окна добраться. Все равно ведь теперь… а так я, глядишь, хоть парочку фрицев да на тот свет с собой прихвачу.

– Куда я тебя такого?

– Тащи, взводный, наверх, на хоры. Там залягу. А то на руках поползу!

Здоров портовый грузчик. Пока втащил наверх его могучее тело, задохнулся и обессилел.

– Ну вот, теперь полный порядок, – обосновавшись за пустовавшим оконцем и притерпевшись к боли, проговорил Фокин. – Бывай, взводный. Сейчас фрицево племя получит от меня последний штрафной приварок!..

Спускаясь вниз, Павел услышал, как за спиной ударил фокинский автомат. И почти одновременно в сознании выделилось, что долго не отвечает пулемет Гайко.

Заскочив вновь в алтарь, Павел увидел под стеной обливающегося кровью Гайко. Разорвав на себе гимнастерку, Федор пытался перевязать голову. Но прежде, чем Павел успел броситься к нему на помощь, в трех шагах от него шлепнулась на пол очередная немецкая граната.

Несмотря на треск перестрелки, явственно услышалось, как стукнулась она о доски и, сделав несколько оборотов, остановилась. Парализованный тем, что неизбежно должно было произойти в следующие мгновения, впился в нее остановившимися глазами. Показалось, что слышит даже, как она шипит, будто шкварчащее сало на сковородке. А мысли бежали сами собой, помимо скованной воли. Больше десятка раненых на полу и Жуков с автоматом у окна. Они все или он один?

Нет, он не выбирал, выбор был предрешен, он только подумал, что возможны два исхода. А сам уже кинулся на гранату, накрывая ее своим телом. И уже чувствуя под собой ее холодок, инстинктивно, все сильней и сильней, до боли, вжимался телом в пол. Кажется, что при этом успел еще подумать без сожаления, как о вполне неизбежном, что вот и конец, все. А взрыва все не было. Расслабляясь и обмякая, Павел машинально отсчитывал секунды и, уже понимая, что его и не будет, потому что счет перевалил за двадцать, все еще не мог в это до конца поверить. Продолжал считать все медленней: тридцать, тридцать один, тридцать два… Наконец, сознавая нелепость своего дальнейшего промедления, с опаской приподнялся, опираясь на ватные, бесчувственные руки, сел на колени. Неразорвавшаяся граната маячила и двоилась в глазах.

Окончательно придя в себя, схватил ее за ручку и, бросившись к окну, швырнул мимо опять припавшего к пулемету Гайко. Кажется, никто, кроме двоих-троих раненых, ничего не заметил. Жуков как стрелял, так и не оборачивался.

– Как ты? Здорово задело? – наклонившись к уху Гайко, прокричал Павел.

– Средне. Чуть-чуть правей – и было б худо.

– Надо держаться, друг. Сможешь?

Гайко скосил на Павла сердитый глаз:

– За нас не беспокойся, взводный! Выдержим…

Выскочив из алтаря, Павел, держась стены, побежал в дальний конец, на ходу подмечая, кто из уцелевших солдат и где держит оборону. И тут его подстерегал новый удар. В одном месте, опустившись на кучу битого кирпича, лежал и умирал с распоротым осколком гранаты животом Шведов.

– Станислав! – Рванувшись к нему с упавшим сердцем, Павел опустился рядом на колени, испуганно и суетливо встряхнул за плечо. – Славка, друг! Как же это?..

– У-у! – слабо застонав, Шведов приоткрыл веки, повел отрешенным, угасающим взглядом.

– Плохо тебе? – Но можно было и не спрашивать. Шведов не ответил, вновь смежив отяжелевшие веки.

– Ладно, лежи. Сейчас я тебя перевяжу, легче станет… – Достав индивидуальный пакет, Павел зубами разорвал плотную бумагу.

– Не надо. Конец мне, – выдавил Шведов.

– Оставь это, слышишь! Все будет хорошо!..

Но Шведов уже судорожно вытягивался. Сознание и силы уходили из цепенеющего тела, и он, страшно напрягаясь, будто пытался их задержать, наконец, собрав остаток воли, вскинулся в последний раз:

– А неохота подыхать, Паша! – и сник навсегда.

Оглушенный, придавленный смертью друга, Павел стоял на коленях над его бездыханным телом, не в состоянии постичь случившегося. Как же так, Славка? Потом машинально достал выглядывавший у того из-за голенища какой-то тряпичный сверток и так же бессознательно развернул. В чистом куске байки оказалась завернутой пара новеньких лейтенантских погон…

Едва оправился от одного потрясения, как сзади, в алтаре, громыхнул подозрительный гранатный взрыв. Подозрительный потому, что рванул, как показалось, где-то ниже уровня пола и по звуку походил на нашу «лимонку».

Тупо соображая, бросился в ту сторону и через несколько десятков шагов наткнулся на ползущего навстречу Халявина. Свежая рана на голове, и след кровавый позади остается. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: последние минуты Карзубый доживает.

Увидел взводного, обрадовался глазами, хотя лицо кривила недобрая, застывшая ухмылка. Припал подбородком на руки, отдышался и, словно боясь, что не успеет высказаться, заторопился, хрипя и сглатывая слова:

– Я тебя тогда зарезать хотел, взводный… Дурак был. Думал, Клоп с Тихарем – люди, а ты против шел. Мозги наизнанку были, не разбирался тогда, как жить надо… – выдохся, упал головой: то ли сознание потерял, то ли сил набирался. Павел собрался было уже отойти, но Карзубый вновь приподнялся, захрипел предсмертно: – Поздно Карзубый жизнь понял. Пропади он пропадом, блатной мир! Гады они. А мне подыхать не страшно. Не трус Карзубый. Не собакой под ножом подыхаю. Отомстил я им. Это я, Карзубый, гранатой их сейчас накрыл. В подвале они, твари, Фиксатый с Химиком, притырились. Отсидеться думали. Они и в плен договорились сдаться, если бы немцы ворвались. Сам слышал, гад буду… – на последнем выдохе обмяк и потерял сознание.

…Бывший вор в законе по кличке Карзубый, он же солдат штрафного батальона второй роты второго взвода Халявин, стал последним погибшим среди оборонявшихся в церкви штрафников.

Часа через полтора под ударами извне побежали фашисты. Сначала поодиночке, робко, а потом целыми подразделениями. Кровавая пелена застилала Павлу глаза, и он не сразу понял, в чем дело, не разглядел, что силуэты танков, появившихся среди деревьев, – свои. До сознания дошло, когда тяжелый «ПС» прямо под стену церкви выполз.

Тут и нервы сдали. Видел, как потрясал автоматом ошалелый от счастья Туманов и кричал: «Наши!» – но голоса его не слышал. Потом откуда-то навалился на него чуть не задушивший в объятиях Кусков, побежали мимо церкви с криком «Ура!» первые автоматчики, и штрафники бросились раскидывать баррикаду у входа.

Кто-то, выскочив на паперть, уже тоже вопил «Ура!» и стрелял в воздух, а он все еще не мог прийти в себя. Вышел на ступени и ослеп от яркого света. Земля и небо закачались и слились в одно целое. Еще немного, и упал бы, кажется, от слабости. Не понял, откуда Махтуров взялся, на шею кинулся. Вздрогнул, ощутив на щеке его горячую слезу.

Да, у крутого, железного Махтурова, далеко не сентиментального, у которого, казалось, слез и быть не может, на мокрых щеках и подбородке висели крупные прозрачные градины. И он их не стыдился.

– Пашка, родной! Живы!!

Слюна во рту загустела так, что трудно было сглотнуть. Машинально отцепив с пояса пустую фляжку, поднес к губам. Тянул из нее воздух, не сознавая, что делает.

Окончательно пришел в себя, когда раненых и убитых стали на крыльцо выносить. Здесь и комбата увидел. Сам раненый, со свежей повязкой на голове, Балтус порывисто обнял его, прижал к себе:

– Спасибо, капитан Колычев! Второй взвод честно приказ выполнил, вы свою вину искупили полностью. Заготовьте список на всех, кто был с вами. Благодарю вас, капитан! – И тут же, спохватившись, поправился: – Товарищ капитан!

Так и стояли они четверо – Колычев, Махтуров, Кусков и Туманов, – обнявшись, посреди церковного двора. А мимо них бежали вперед солдаты в новеньких гимнастерках с гвардейскими значками, разматывали провода связисты. Потом пошла артиллерия. Где-то за оврагом громыхали танки и самоходки. И, будто радуясь, приветствуя начавшееся наступление, щедро сияло с высоты искристое июльское солнце.

1981 г.