Влипнуть в историю на ровном месте – это моё всё. Делать пикантные фотографии без ведома любовничков, признаюсь, все же не хорошо, хоть и прибыльно. Но кто ж знал, что новомодная певичка именно в этот день будет миловаться с грозовым облаком и акулой бизнеса по фамилии Лисовский? Я вот не знала и даже извинилась, а он не оценил и, что самое страшное, не забыл. Злопамятный мужлан! Думает, я начну слезы лить и умолять о прощении? Ага, сейчас! Ещё посмотрим, кто у кого извинения вымаливать будет! Книга содержит нецензурную брань.
И на что только не пойдешь ради пары снимков.
– Только не смотри вниз. Только не смотри вниз.
Ага. Те кто так любят давать подобные советы, хотя бы разок вылезли из окна двенадцатого этажа и прогулялись по узкому поребрику, на котором едва-едва помещается мой кроссовок, а он, к слову, совсем не выдающихся размеров – тридцать шестой, – чего нельзя сказать про камеру, болтающуюся за спиной. Вот это дура, так дура! Ну и я до кучи тоже. Нет чтобы объективчик поменьше прицепить, и с ним качества за глаза хватило бы. Так нет же. Мы ж за экспромт. Высмотрела с крыши противоположного здания открытое окно и стою теперь, как человек-паук, прилипнув к стене, и думаю, что будет более безопасно: попытаться как-нибудь перешагнуть-перемахнуть за колонну (заранее ведь посмотреть, что она, тварина бетонная, будет мешаться не захотела) или вернуться обратно к окошечку, из которого выползла, и быстренько лететь назад, на крышу. Авось что-нибудь удастся рассмотреть – объективчик-то позволяет. Вот только пока я тут стою и мыслями разбрасываюсь, из заветного окна, приоткрытого к слову чуть больше чем полностью, такие характерные стоны начали раздаваться, что ноженьки сами начали шаркать поближе к колонне.
– Ой, мамочки, что ж ты там так стонешь-то, как потерпевшая?
Вот под этот аккомпанемент из всхлипов и стонов, я делаю глубокий вдох, а потом переношу ногу за колонну и за каким-то лешим опускаю взгляд вниз.
«Мама!»
Такая там, внизу, красотища неописуемая, от которой кровь в жилах стынет. Машинки туда-сюда носятся, люди бегут по своим делам, тоже сюда-туда. И я тут, над их головами, изображаю муху, вцепившуюся в холодный бетон всем, чем только можно и нельзя. Интересно, сколько тут метров будет? Сорок? Или все пятьдесят? Бррррр! А ладошки потеют и скользить начинают, собаки! Каким-то нечеловеческим усилием воли я заставляю себя перестать смотреть туда, куда шмякнусь, если что-то пойдет не так (интересно, а что это может пойти не так?) и на выдохе перескакиваю за колонну. Уф! Кто молодец? Я молодец! И поребричек, такой родной уже и широченный, как проспект внизу. Чтоб я ещё раз куда-то полезла!
А за окном уже не то что стонут, там похоже феерия покруче жёсткого порно разворачивается. Аж кровать трещать начала.
– Маньячка ты недобитая, нимфоманка доморощенная, – бурчу себе под нос, а сама шаркаю ножками поближе, чтобы посмотреть кто это так нашу певичку окучивает.
Не, я не извращенка и уж тем более не фанатка. Вообще, всю эту слащавую попсятину не перевариваю на дух, но за пару фотографий, на которой Ариадна окажется в очень пикантном ракурсе, мне потом можно будет месяц не париться. С руками оторвут. Или руки оторвут, если поймают. Но я же не пальцем деланная – вспышку ещё на крыше отключила (а на кой мне эта вспышка?). Аккуратненько сейчас шторку отодвинем… Ага… Объективчик на кроватку и бушующих на ней направим и… Щелк.
Я сама вздрогнула от того каким оглушительным оказался звук затвора, раздавшийся в неожиданно резко повисшей тишине, а потом в мою курточку вцепились пальцами и оттолкнули от подоконника.
– Мама! – заорала я, размахивая руками и пытаясь кончиками пальцев на ногах продавить подошву кроссовок и ухватиться за край поребрика.
– Кто там? – испуганно раздалось из кровати.
– Заглохни и сваливай! – прорычал в ответ темный силуэт, удерживающий меня на грани падения.
И прозвучало это так, что я сама свалила бы подальше с превеликим удовольствием, если бы не болталась над пропастью в двенадцать этажей.
– Пупсик… – обиженно протянула Ариадна.
Ну а кто не обидится, когда тебя на самом интересном месте обламывают? Я бы тоже губки надула. Наверное. Не знаю. Ко мне папарацци в окна не ползают.
– Я сказал свали! – Пупсик рявкнул и стиснул мою куртешку с такой силой, что швы затрещали, и я тоже решила поторопить эту певичку в надежде договориться, оставшись один на один:
– Да уйди ты уже! Потом свою партию стонов достонешь! Не видишь что-ли тут и без тебя проблем вагон?
– Пупсик, выброси ее!
Ох какая ты кровожадная сучка!
– Я тебя сейчас сама выброшу! – заскрежетала я зубами, задыхаясь от злости, но от того, чтобы покрепче вцепиться в руку моего возможного убивца, не отказалась. Ещё и ему угрожающе прорычала. – Только отпусти меня и я тебя, козлина, по судам затаскаю!
Конечно, не в моем положении диктовать условия и уж тем более угрожать, но Пупсичек басовито рассмеялся и бросил через плечо уже совсем не так весело:
– Крошка, не заставляй меня повторять трижды, если не хочешь составить компанию этой мартышке.
«Чего? Это я мартышка? Да я тебе сейчас глаз на затылок натяну!» – проорала я. Мысленно, конечно же – жить хотелось ужас как. А вот Ариадночка распсиховалась и стала собирать свои вещички, разбросанные куда попало в порыве страсти и в приливе похоти.
– Ты пожалеешь, Пупсик! – разъяренно выкрикнула она, а я ещё и маслица в огонь подлила своим:
– Смотри, как бы самой не пожалеть! – усмехнулась и начала изображать стоны, которые пару минут назад могли слышать все желающие. – О-о-о, Пупсик! О-о-о, да! Ещё! Пупсик!
– Заглохни, мартышка, – оборвал мое разошедшееся веселье Пупсик и в виде дополненительного стимула на мгновение разжал свои пальцы.
– Мама! – заверещала я, пытаясь уцепиться за скользкое от пота запястье, одновременно кивая головой. – Все-все-все! Я молчу! Молчу я!
Грохнувшая, наконец, дверь возвестила о том, что теперь мы с этим Пупсенком остались тет-а-тет и можно пытаться начинать вести мирные переговоры.
– Может, уже как-нибудь втащишь меня внутрь? – спросила я.
– А может проверим, как ты летаешь, птичка? – очень недобро хмыкнув, задал встречный вопрос Ариаднин любовничек.
– Хреново я летаю, если честно. И плаваю тоже не очень. Как топор.
М-да. Переговорщик из меня видимо такой же. Может, только искренний. Летать я действительно не умею и плавать тоже. Боюсь до ужаса любой лужицы, у которой дна не вижу. Поэтому проверять свои навыки летного мастерства никак не хочу и оцениваю их здраво.
– Давай так. Ты меня внутрь пустишь, я извинюсь, и мы разбежимся. А?
– Да? – захохотал Пупс.
– Ну а какие ещё есть цивилизованные варианты?
– Как минимум один я тебе сейчас обрисую, – обдал меня льдом голос, а потом его обладатель сделал шаг к окну, и я стала висеть под недвусмысленно ужасающим углом. – Я сейчас тебя отпускаю, и плевать мне на твои извинения.
– Эй-эй-эй! Ты, это, завязывай так шутить! – вцепившись в запястье, замотала я головой, глянула вниз и заорала, переходя на ультразвук. – Мама! Да будь ты человеком, Пупсик!
А он только захохотал в ответ и протянул вторую руку:
– Камеру. Быстро.
– Ага. Разбежался!
– Ну как хочешь.
Проклятый садист высунулся из окна подальше и по одному начал разгибать пальцы. Мне хватило двух, чтобы все осознать и пойти на попятную:
– Ладно! Уговорил.
– Камеру.
Я кое-как отлепила одну ладонь и, нащупав за спиной болтающуюся на ремне камеру, протянула ее обладателю премии «Садист года». Понадеялась, что он ограничится вынутой флеш-картой, но нет же. Буквально за секунду все, ради чего я сюда ползла, оказалось в широченный ладони, а потом с хрустом сломалось. Хренасе дает! Ну и камере тоже пришлось бы несладко, не заверещи я, вымаливая не лишать единственной кормилицы. Пупсик послушал мои завывания, но не проняло. По глазам увидела, что могу хоть сто лет тут выть – ему фиолетово.
– Как зовут?
– Никон, – всхлипнула я.
– Я вижу, что у тебя «Никон». Тебя, дуру, как зовут?
– Забава.
– Издеваешься?
– Прикинь, ни капли, – огрызнулась я. – Тебя бы так родители назвали, вот я тогда тоже поугарала бы.
– Елисей, – рассмеялся Пупсик, протягивая мне ладонь. Благо хоть фотоаппарат не выкинул в окно, а опустил на подоконник. – Залезай, мартышка.
Сказано это было больше для проформы. Он сам втянул меня в номер, все так же удерживая одной рукой. Второй лишь в самом конце подхватил под колени и опустил на пол.
– Сядь, – рявкнул и пошел к кровати.
Опаньки, а Пупсик-то явно не Пупсик. У меня глаза полезли на лоб, когда я оценила нехилое такое телосложение Пупсика-Елисея, небрежно завязывающего сдернутую с постели простынь вокруг бедер. Шкафчик рядом с этим бульдозером какой-то тумбочкой кажется.
– Качалочка? – спросила я, прикидывая приблизительную ширину плеч бульдозера и объем его бицепсов.
– Типа того, – развернулся он, включая свет прикроватной лампы.
И вот тут я притихла. Мамочки мои! Писец котенку. То есть мне. Договориться точно не получится. Даже если на колени упаду и буду обещать достать что угодно откуда угодно. Такие, как Пупсик, сами находят. Быстро, качественно и на глушняк. Я судорожно икнула, рассматривая лицо своей смерти. Мощный квадратный подбородок с ямочкой и щетиной, нос с горбинкой, явно ломаный не один раз, и серые глазищи, от взгляда которых захотелось закопаться под ковер, а лучше сразу под плинтус. Добавьте к этому шрам, идущий через левую бровь до середины щеки, и вы поймёте.
– Мама, – как-то жалобно простонала я, а он злорадно ухмыльнулся и кивнул на мою курточку:
– Раздевайся.
– Я… – проблеяла я, озираясь на спасительное окно.
– Давай-давай. Ты меня вдоволь поразглядывала, теперь моя очередь, – скрестив руки на груди, Пупсик глянул за мою спину и помотал головой. – Не выгорит, Забава. Там метров сорок пять, а я обязательно тебя подтолкну, если решишься. Легонечко так.
И судя по взгляду и ухмылочке этот гад сейчас совсем не шутит. Толкнет. Обязательно толкнет. Ещё и посмотрит на мой полет и на то, как я шмякнусь. Мрак.
– Даю минуту на размышление, – поставил окончательную точку под моим незавидным положением маньячелло и снова стал буравить взглядом молнию куртки.
– А может как-нибудь без интима договоримся, а? – спросила я. – Я же орать буду. Обязательно.
– Будешь, – кивнул он, захохотав. – Но не в этот раз. Время не трать в пустую.
– Ну ты же вроде нормальный мужик… Извини, а?
– Угу. Тридцать секунд.
– Я девственница! – выпалила я и снова не помогло.
– В заключении патологоанатома попрошу сделать акцент на столь важном факте. Десять секунд.
– Елисей… – проканючив имя и захлопав ресничками аля котик из Шрека, посмотрела на непрошибаемое лицо и вздохнула. – Ни хрена ты не царевич, Елисей.
– Да и ты ни хрена не царевна.
– Ну да, – кивнула я и медленно потянула застёжку куртки вниз.
Скинула ее на кресло, стоящее рядом, снова попыталась разжалобить безчувственное бревно в простыне, и понурила голову. Вляпалась ты по самое не балуй, Забава. Фоток нет, флешки нет, сейчас ещё и трахнут с особым цинизмом. Оставшись в одних трусиках и лифчике, я набрала полную грудь воздуха и сделала шаг навстречу неизбежному. А неизбежное как-то незаметно для такой комплекции сместилось за мою спину и стало выворачивать карманы и ощупывать швы на одежде. Дважды. И вот это было странно, как минимум.
– Волосы подними и обернись – скомандовал бульдозер.
– Что, не нравлюсь? – съязвила я. На что в ответ прилетело глухое:
– Заглохни и делай то, что сказали.
– Да пожалуйста.
Я фыркнула, забирая свою гриву повыше, и окончательно запуталась. Быстрыми прикосновениями Пупс ощупал границу волос, расстегнул крючок лифчика и снова застегнул его обратно, а потом оттянул край трусиков и отпустил.
– Развернись.
– Все таки нравлюсь?
Ох, вот как попрет из меня, так хоть стой, хоть падай. Но шкафелло-маньячелло лишь легонько хлопнул ладонью по лбу, призывая замолчать, и снова начал прощупывать швы лифчика. Подозрительно хмыкнул и без зазрений совести заглянул в трусы.
– Одевайся.
– А?
– Быстро.
– Ну ладно. Если ты так просишь… – елейно пропела я и надула губки. – А я-то уже Бреда Пита представлять начала, чтобы уж хоть так…
– Довыеживаешься.
Бросив мне вещи, Елисей поднял с пола мой мобильный и быстро набрал на нем свой номер – вряд-ли так случайно совпало, что после нажатия кнопки вызова в номере начала раздаваться мелодичная трель откуда-то из-под кровати, а потом оборвалась.
– Оделась? – спросил он, сунул в руки телефон, камеру и вытолкал в коридор, одарив напоследок своим обворожительным оскалом и не менее обворожительным, – Свали.
Два дня я честно морозилась в своей квартирке, шарахаясь от каждого звука доносящегося из-за двери. После того, как меня вытурнули из номера отеля, я драпанула вниз с такой скоростью, что портье в холле не успел договорить: «До свидания». Ага. Хренушки вам, а не ещё одно такое свидание. Пропетляла три квартала, путая след, и в итоге заблудилась сама. Кто ж знал, что в центре такая угребищная планировка, и за видимым лоском высоченных небоскребов прячутся привычные девяти- и пятиэтажки панельных домов, а за перепрыгнутым забором начнутся настоящие джунгли из гаражей и складов непонятного назначения и происхождения. Только оказавшись там, я выдохнула более-менее спокойно и стала разбираться куда ж меня занесло. И ведь занесло. Прямо в распростертые лапы трёх гопников, решивших тут побаловаться дешёвым пивчанским под извечные семечки. Вот их мне только и не хватало для полного счастья. Гопников, а не семечек, естественно. Ну и арматурины, которую я вытащила из первой кучи металлолома.
– Ну давайте, голуби сизокрылые. Подходи по одному. Покурлыкаем!
И уж что-что, а откурлыкала бы я их от всей своей души. «Никон» с объективом тянули на двести тысяч с хвостом, и прощаться с ними я не намеревалась. Даже если бы и пришлось потом навестить друга, а по совместительству хирурга, Пашку. Он бы меня откачал и собрал из кусочков в случае чего, но этого случая не случилось. Гопасики остатками недотравленных алкашкой мозгов оценили мой настрой и кривую арматурину, а потом сложили один плюс один и, пообещав выцепить и совершить что-то очень неприличное со мной, все же свинтили в туман. Точнее, в ближайший полуразвалившийся склад. А я рванула обратно через забор и без раздумий вызвала такси, огорошив бабульку с лавочки вопросом: «Здрасьте, а вы не подскажете, где я сейчас нахожусь?»
И вот теперь два дня, как узник замка Иф, шарахаюсь по квартире, растягивая скудные запасы из холодильника на подольше. Ну не умею я делать запасы. Не умею и не к чему. Даже любимые макароны и те не покупаю по акции тележками, чтобы потом не тащиться до дома, сгибаясь под тяжестью сумок. Пачку, две и хватит. У меня магазин через двор, если что. Крышу с балкона видно. И вот ее-то я как раз и изучала, прикидывая хватит ли мне картофелины и двух сушек, чтобы ещё один день никуда не выходить. Кто знает этого маньячеллу? Вдруг с утра проснулся и решил все таки наказать? Хотя за что? Сам забрал флешку. И сломал.
– Гад! – выплюнула я тихонечко ругательство, будто этот Пупсик-Елисей мог услышать, и ретировалась с балкона в комнату под прикрытие, а точнее прямиком в шкаф-купе.
Писец – животное, поселившееся рядышком и никак не выпускающее из своих цепких коготков. Осталось только начать стучать зубами и молиться, но почему-то вместо молитв и просьб о прощении у меня в голове возник крайне дурацкий вопрос – влез бы в этот шкаф тот шкаф. Который Пупсик. И что-то мне подсказывало, что, если бы и влез, то потом шкаф, который купе, можно будет выкидывать. Треснет бедолага по швам, как моя юбка на заднице Маринки. А корма у нее о-го-го. От таких сравнений я захохотала и даже совершила короткую перебежку до кухни. Посмотрела на компьютерную мышь, которую Пашка притащил и привязал к полочке с намеком, и все же решила рисковать. Правда теперь уже с оглядкой. Вытащила из шкафа самые несуразные вещи: спортивки, безразмерную толстовку – опять же принесенную Пашкой, – и темные очки. Класс! Гопница-стайл. Фиг кто узнает. Ну и бандану, оставшуюся с ремонта, на голову намотала. На неотстиравшиеся пятна краски я вообще внимания не обратила – они только дополняли образ тютюкнутой на всю голову любительницы пивчанского. Кстати, да! Возьму бутылочку мартини и Пашку позову, если не на смене. Сто лет не собирались. Заодно и толстовку верну. Вот так!
Ох и на что я рассчитывала, когда все это напяливала? На то, что никто на меня внимания обращать не будет. Так? Так. Ау, люди, что ж вы тогда на меня пялитесь-то? М-да. Пока до магазина добежала все встречные-поперечные вслед смотрели, как на клоуна сбежавшего из цирка Дю Солей, а в магазине охранник прилип банным листом к заднице небезызвестной Маринки. Мрак. Ладно бы воровать пришла, но я ж не совсем кукухой тронулась обносить свой родненький продуктовый.
– Придурок, – прошептала себе под нос, в очередной раз убедившись, что моя персона точно ассоциируется у дядьки с бейджем как клинический вид воровки обыкновенной, но больше расстроило не это, а то, что любимых спагетти на полке не оказалось. – Блин.
Зато Пашкиного любимого сыра с плесенью хоть обмажься. И как он эту дрянь ест? Воняет хуже нестиранных носков, а Пашка только от счастья жмурится и лопает его. М-да. Деликатес вроде, только что ж этому дорблю запах нормальный не прикрутили? Выбрав самый вонючий кусман, я положила его в самый дальний от себя край тележки и двинула в мясной отдел, где придирчиво выбирала мясо и вкусняшку для себя любимой – сырокопченую колбасу. Потом в овощной, фруктовый, тот же кофе взять нужно – закончился, от слова совсем, ещё неделю назад, – заварки вроде как оставалось что-то, но с гулькин нос… Ну и, напоследок, водрузила на вершину получившейся пищевой пирамиды литровую бутыль Мартини. Писец. Каким образом я все это на своем горбу попру, даже не представляю, а вот охранник видимо представлял. Даже с каким-то сожалением посмотрел на карточку, которую я демонстративно медленно достала из кармана. Выкуси! Я честный фотограф, а не то, что ты там себе напридумывал. Чек, правда, не сильно порадовал окончательной суммой, но Пашка ведь друг? Друг. Значит, нечего жалеть. Тем более на Пашку. Один раз живем. Он, вон, мне картоху с огурцами солеными с дачи зимой постоянно привозит, хотя мог бы и не возить. И капусту квашеную, и грибочки, и ещё варенье теть Манино. Яблочное со сливой. Пальчики оближешь! Вот лучший друг! Хотя его жена с этого бесится постоянно и считает нас любовниками. А я ее сто миллионов раз предупреждала, что мы просто друзья, а она не верит до сих пор. И если уж совсем на чистоту, его Юлька меня саму бесила до тошнотиков. И что он в ней нашел? Истеричка нервная. Но, если Пашка ее любит, то и я люблю. А то, что от одного только ее голоса передёргивает…. «Пашенька, пересядь сюда, лапусик!» У-у-у, грыжа, психическая! Как будто от того, что он рядом со мной сидит, сразу заразу какую-нибудь подцепит. Лучше бы посмотрела хоть разок кого ему оперировать приходится. Вот там точно бывают кадры, к которым без скафандра лучше не подходить.
– Мое с кисточкой, пастафарянам! Борщецкий?
– Он самый, каннибал.
Пашка с порога начинает водить носом и, только скинув ботинки и намыв руки, разрешает обнять себя. Чисто по-дружески. Без всяких там подозрений и поползновений. Вот сколько дружим, столько и обнимаемся. Правда сейчас от него за километр несёт запахом больницы и каких-то лекарств – карьера хирурга вносит маленькие коррективы, но так даже веселее и сразу становится как-то спокойнее что-ли.
– А я тебе банку последнюю варенья притараканил, – улыбается он, показывая ладонью на пакет, с которым пришел.
– Юлька тебя потом сожрёт за нее, – я хмурюсь, но, блин, как же это приятно.
– Не сожрёт. А вот я бы чего-нибудь похомячил. Тем более моя лучезарная вчера свинтила к своим на неделю. Ну как свинтила, я ее отвёз и потом на работу. Ну и сама понимаешь, я так привык к домашней еде, что пельмени готовить не хочется.
– Дежурил?
– И дежурил, и кромсал, и даже спасал жизни аппендицитникам и одному плановому. Герой, не меньше.
– Время сколько, герой? – смеюсь я, и когда Пашка демонстрирует свои часы, уже на полном серьёзе соглашаюсь. – Герой. Ужинать будешь?
– А я что зря про похомячить говорил?
И да, с часами ничего страшного не происходило. Пашка их нигде и уж тем более ни в ком не забывал. Просто такой у нас с ним юмор. Чернушно-больниный. Привычный. А вот зверский аппетит после суток до сих пор меня пугает. Юлька, может, и внимания не обращает, что муж три тарелки супа перед вторым уминает – она-то с ним каждый день живёт, – только мне постоянно кажется, что Пашка лопнет, доедая второе, или у него в желудке живёт пара чужих.
– Мужика тебе надо, – блаженно жмурясь и орудуя ложкой со скоростью света, бурчит Пашка. – Такой борщецкий за зря пропадает.
– И как я потом буду кастрюлю на вас двоих делить, Рыжов? Моей на тебя едва хватает. Ведро варить что-ли?
– Ты, главное, найди, а там Юлька тебе хоть ведро, хоть кастрюлю подарит. Спит и видит, чтобы тебя, Путятишну, кто-нибудь охмурил.
– Пффф. Кто тогда ее бесить будет?
– А вот об этом я не подумал.
Пашка на мгновение замер с поднесенной ко рту ложкой, направив свой взор в потолок, а потом отрицательно помотал головой:
– Не, ты вне конкуренции. Даже Галочка не потянет.
– Ну если уж Галка не потянет, то я пас, – смеюсь я и подливаю борща в пустеющую тарелку. – Как она, кстати?
– Замуж выходит на днях.
– В смысле, замуж? Она же вроде не собиралась, или я что-то пропустила?
– Я ж тебе рассказывал, – хохочет Пашка и тянется к майонезу.
– Дед Мороз ее что-ли? Кумачев?
– Угу.
– Фигасе…
Вот уж чего я не могла себе представить, что Галка, та Галка, к которой на кривой кобыле не подъедешь, за полгода выскочить замуж надумает. Офигеть.
– А ты бы с нее пример брала, – Рыжов укантрапупивает борщ и идёт к раковине мыть тарелку.
И я на это самоуправство не возникаю – Пашка свой в доску, поэтому вымыть из дома деньги не сможет. Да и не верю в такие поверья. Я реалистка. Поэтому-то и достаю из холодильника бутыль Мартини с закусочкой, а потом с полочки колоду карт. Под разговор самое оно партеечку другую перекинуться в покер. Блеф – искусство, требующее постоянной тренировки. Да и отыграть сто рублей у Пашки давно стоило. Тем более, что он не против. Единственная корректива – сгонять за чем-нибудь покрепче. А ещё лучше взять пузырь водки и поэкспериментировать в нахождении методом перебора правильной пропорции коктейля – естественно это про мартини и водку.
– А пошли.
У меня на завтра никаких планов нет. Пашка с суток – тоже выходной, хоть и короткий. Настроение шикардосное. Чего бы не попьянствовать по-дружески. Вот с такими нехитрыми планами на вечер мы и пошли в магазин, а на обратном пути ржали дикими лошадьми – Пашка со своими чернушными рассказами про кромсалово (операции, для простых и непосвящённых) меня чуть не до слез довел. Не думала я, что такая трешнятина может звучать настолько весело. Что уж говорить, если звук разбившегося стекла пролетел мимо нас незамеченным, а вот раздавшиеся после него частые хлопки и маты мигом вернули в реальность, которая разворачивалась возникшим гангстерским Чикаго с его разборками. Пашка первым смекнул, что хлопают далеко не петарды, а вопли: «Мочи, суку!» ни разу не озвучка компьютерных шутеров. Толкнул меня в ближайшие кусты и сам нырнул в них рыбкой, до полноты картины придавив ладонью мою головушку к земле.
– Лежать! – шепотом скомандовал он, а сам по-пластунски пополз посмотреть, что происходит.
Угу. Вот только я загорать тоже не собиралась. Особенно сейчас. Приподнялась на локтях и ужиком поползла следом. Отвела в сторону мешающие обзору веточки и судорожно протолкнула комок, подступивший к горлу. «Писец, котенку. Нашел,» – пронеслось у меня в голове, стоило только увидеть знакомую фигуру шкафоподобного бульдозера в пиджаке, палящего из огромного пистолета в сторону микроавтобуса с тонированными стеклами. Вот тебе и спальный райончик. Тихо, мирно и спокойно. А Пупсик-Елисей рявкнул: «Прикрой» и рванул вперед, на ходу меняя магазин. Е-мое!!! Я, окажись в таком замесе, уже давно пятками сверкала, но бульдозер словно не замечал свистящие вокруг пули. Бабахалку свою поднял и на курок давит. БАХ!!! БА-БАХ!!! БА-БА-БА-БАХ!!! Ой, мамочки, что ж я тебе такого сделала, что ты сюда приперся и народ пачками почем зря крошишь? Еще и на лице, перекошенном от ярости только тупица не увидит единственное намерение перемесить тут все и вся.
– Лайк! – проорал бульдозер, прячась за припаркованную машину и снова отщелкнул магазин.
Кто ему должен был поставить этот самый лайк, я не поняла, но от раздавшейся канонады со стороны изрешеченного внедорожника, прижалась к земле и сдавленно зашипела на Пашку. Рыжов навалился на меня всем своим телом, закрывая от возможного рикошета, а так как весил он под центнер с гаком, то мои косточки захрустели и раньше пострадали бы от многочисленных переломов.
– Слезь ты, – прохрипела я, пытаясь вдохнуть воздуха.
– Лежи и не рыпайся! – зло огрызнулся он в ответ, как будто я в таком положении могла что-то сделать.
А за кустами побоище явно перешло в заключительную стадию: завизжала резина и выстрелы стали звучать гораздо реже. Я бы даже сказала прицельнее что-ли. Ба-бах, а потом звенящая тишина, и снова ба-бах. Лишь когда Пашка стартанул через кусты, я с жадностью сделала первый вдох и ужиком, ужиком, ужиком. Выглянула через веточки и тоже рванула вперёд. На помощь. Пашке, естественно, а не шкафу, приехавшему по мою душу. Даже позлорадствовать не успела, оценив расплывающиеся кровавые пятна по белоснежной рубашке – хренушки тебе Пупсик, а не мстя невинным девушкам. Только вот высказать все это вслух последователь Гиппократа мне тоже не дал. Окликнул по имени, чтобы помогала, а не стояла истуканом, и стал рвать рубаху на груди бульдозера.
– Лайк, – прохрипел шкаф, отталкивая руки Пашки.
– Сиди спокойно, я врач! – проорал он в ответ, и Пупсенок кивнул, а потом заметил меня:
– О, старые знакомые, – улыбнулся Елисей. – Ты тут как оказалась? Ариадну в такую дыру не затащишь.
– Я живу здесь, так-то. Будто не знаешь, – огрызнулась я, прижимая оторванный край рубахи к груди Елисея. – Что я тебе сделала?
– Ты что решила, что я за тобой приехал? – захохотал он и помотал головой, увидев, что из под моей ладони толчками пробивается кровь. – Сдалась ты мне, мартышка, – поднял взгляд на подошедшего шкафчика поменьше и спросил, – Лайк, пацаны где?
– Босс… – слишком глухо и понятно прозвучал ответ.
– Сука, – сквозь зубы прошипел Елисей, пытаясь подняться на ноги. – Сам как?
– Так, цепануло малеха.
– Лайк, давай наших подтягивай. Меня заштопаем и съездим в гости с ответным визитом, – угрожающе рычал бульдозер, размахивая пистолетом, хотя едва держался на ногах.
– Далеко собрался? – тут же подхватил мстителя под руку Пашка и без сомнений потащил в сторону подъезда. Моего.
– Паш? – протянула я, прекрасно понимая, что именно задумал этот спаситель всех и вся.
– Не дотянет он до больнички. Лайк, или как тебя там, давай подхватывай с другой стороны.
Пинцет мне в фальцет! Только этого не хватало. Но спорить с Рыжовым, в котором от Пашки сейчас остался исключительно хирург, уже во всю отдающий распоряжения кому и что делать, я не стала. И двери подержала, и полбутылки водки в рот Пупсу влила для анестезии – ага, пока Лайк своему начальничку аккуратненько по затылку не вмазал, тот не отрубился, – и потом ещё хрен знает что делала. В ассистенты Пашка меня записал сразу и без шансов отвертеться, стоило только уложить опавшего кабана на стол в комнате, а Лайка погнал в аптеку. Треш. Полнейший трешняк. Это хорошо ещё, что меня от вида крови не мутит. Юлька бы точно здесь все ублевала – от маленького пятнышка на халате мужа в обморок хлопнуться может, а здесь… Мать моя женщина, роди меня обратно. Осмысливать произошедшее, я начала только оказавшись в ванной. Застопорилась, отмывая в раковине руки, посмотрела в зеркало и нервно дернулась, когда в квартире хлопнула входная дверь и стали раздаваться мужские голоса, среди которых Пашкин рык звучал громче всего.
– Паш, чего тут, – спросила я, выглядывая в коридор. Оценила трёх шкафчиков, аля Лайк, и труханула. – Здрасьте…
– Дюк, возьми Быка и заметите следы, – худосочный мужчина, вынырнувший из комнаты с охапкой пропитанных кровью вещей в руках, на фоне дяденек в пиджаках выглядел скажем честно не очень, но два кабанчика чуть не по струнке встали, услышав распоряжение, а потом испарились. – Кабан, пройди со шмотками до чердака, двери вынеси и выйдешь через черный ход. Кровищей наследи так, чтобы ни у одной плешивой твари вопросов не возникло.
Третий качок испарился ещё быстрее, а дяденька-командир мягонько так подхватил меня под локоток и повел на кухню.
– Уделите мне, пожалуйста, пару минут…
– Забава, – подсказала я.
– Сергей Яковлевич, – представился мужчина и показал ладонью на табурет. – Присядем?
Опустившись на самый краешек, я окончательно притихла и только взяв в руки протянутую стопку, до краев наполненную водкой, выдохнула:
– Спасибо, но я не пью так…
– Надо, – с нажимом произнес незнакомец, и я решила не усугублять свое положение. – Вот теперь можно и поговорить, – улыбнулся он, присаживаясь напротив. – Я искренне хочу принести свои извинения за то, что вам пришлось во все это ввязаться. Неудачно получилось, но, с другой стороны, если бы не вы и не ваш муж…
– Паша мне не муж, – уточнила я.
– Тогда прошу простить за такое предположение. Вашу помощь и все хлопоты мы компенсируем, – на стол лег пухлый конверт, который Сергей Яковлевич придвинул ко мне, – но я бы хотел попросить вас еще об одной маленькой услуге.
– Какой?
– Понимаете, Забава. В свете последних событий, ну и исходя из того, что сказал ваш…
– Друг. Павел, – снова подсказала я.
– Да, спасибо. Судя по словам Павла и тому, что с минуты на минуту нагрянут наши доблестные блюстители порядка, мы сейчас не сможем перевезти Елисея домой незаметно. Может вам не составит труда на пару дней, скажем так, обеспечить убежище моему шефу? Естественно за отдельную плату.
– В смысле, убежище? Он что – преступник?
– Ну что вы, Забава, – рассмеялся мужчина. – Вы же сами прекрасно видели, что Елисей защищался. И разрешение на огнестрельное оружие у него есть. Как и у охраны. Это я вам гарантирую. Просто небольшая предосторожность.
Рядом с первым конвертом на стол опустился второй. Немного потоньше, но тоже пухлый.
– Естественно, продукты и вещи мы привезем. Все вопросы с полицией тоже утрясем самостоятельно. Вам нужно будет просто несколько дней посидеть дома и по мере своих сил поухаживать за Елисеем. Уколы и перевязки мы попросим делать вашего друга.
– А вас не смущает, что у меня однушка? – зачем-то промямлила я. И в этот момент на стол опустился еще один конверт.
Только не подумайте, что я продажная или меркантильная. Ни о каких деньгах речи не шло, когда мы с Пашкой (вернее, Пашка с моей жалкой помощью) спасали шкаф, который, к слову, совсем недавно меня чуть не укокошил. Это хорошо, что я отходчивая и не злопамятная. Чистое золото, а не характер. И кивнула совершенно случайно. Да и фиг с ним, чего я оправдываюсь? Вы бы сами отказались от таких деньжищ за два дня в няньках? Вот и я не смогла. Тем более, что Пашке конвертик в разы толще достался, и он взял. А как не взять? На зарплату хирурга особо не разгуляешься, а тут, считайте, и сверхурочные, и ещё в экстренной обстановке, плюс помощница из меня аховая – одни нервы. Пашка, вообще, мог просто скорую вызвать, а он такие швы наложил – закачаешься… Короче, да, нас купили. Как и наше молчание. Мерзкое послевкусие, которое никак не исчезало. Хотя ничего мерзкого мы не сделали. Еще Сергей Яковлевич все так красиво расписывал, что отказаться не получилось. Потом правда ещё инструкций навыдавал на случай появления бравой конницы в погонах и номер своего телефона оставил. Опять же на всякий случай. А потом они исчезли, как и все следы проведенной на дому операции. Как будто и не было ничего. Хорошо хоть его архаровцы замотанного в мумию Пупса на диван со стола переложить догадались. Я бы родила, если бы решила сама провернуть такое. Пашка тоже посидел часика два и домой поехал отсыпаться и отмываться. Продолжать вечер ни у него, ни у меня настроя не осталось по понятным причинам, одна из которых полностью оккупировала мой диван. Так вот почему я про однушку пыталась втемяшть доброму и щедрому фею? Интересно, как фея будет звучать в мужском роде? Фей? Фейщик? Мрак! Короче, пусть будет фей. Так вот. Вещала да не довещала. А теперь спать мне где? На полу? Я, конечно, не привередливая ни разу, но квартира моя, и диван в ней тоже как бы мой! Как бы – потому что Пашка на время дал, но всем знать об этом не стоит. Особенно Юльке. М-да. Был бы этот спящий принц не таким сверхгабаритным, так и быть легла рядышком, но нет же. Места свободного ни миллиметра не оставил. Вот поэтому я и вытащила из шкафа надувной матрасик, на котором ютилась до появления дивана. Подушку, придавленную рукой подстреленного кабана-переростка, еле выдернула и попыталась уснуть. Как же. Только-только глаза закрыла (специально ждал что-ли) и больной, оставленный под мое чуткое опекунство, захрапел, как здоровый. Здоровенный такой локомотив. Локомотивище! Ешкин кот! За какие грехи-то? Сперва сам чуть не убил, потом самого чуть не убили, а меня чудом не подстрелили, и теперь храпеть? Ау, Елисей, принц гадский, знаешь как это называется? Мрак!
Час я честно терпела, потом намешала себе адскую дозу мартини с водкой вместо снотворного, затем перепробовала все нагугленные способы более-менее мирной борьбы с храпящим и его храпом, но видит бог, терпение у меня не безграничное и результат оказался более чем эффективным. Прямо идеальным. Не то, что у всех этих «посвистите» и «переверните». Этого вурдалака переворачивать – кран вызывать нужно, а не моими руками. Не хотела, честное-пречестное, но влупила со всей дури кулаком в бочину мучителю – такому бугаю можно и с ноги бить, не пробьешь, – и с удивлением услышала, как он крякнул и следом сладенько засопел. Ну прямо сама милота. А мне только этой тишины и не хватало. Даже не помню, как глаза закрывала – вырубилась, едва коснувшись подушки головой.
Утром первая мысль, посетившая мою непроснувшуюся головушку, обрадовала простым и в то же время абсолютно логичным: «Приснилась тебе, Забавушка, вся эта чепуха. Просто перепили вчера с Пашкой, вот сны такие безумные и привиделись.» И, да, я даже не удивилась тому, что сплю на полу – лучшее место в доме, то есть диван, естественно Пашке отдала, а сама на матрасике улеглась. Правда не помню, чтобы мы с ним препирались. Обыкновенно, если Павлунтий остается с ночевкой, то битва за место под солнцем, то есть за надувной матрасик, у нас идет крайне длительная и ожесточенная. Он, как жентельмен (именно так, а не дже, как у всех нормальных людей – у Пашки «Смешарики» давно в любимых мультиках прописались, и поросюха Нюша чуть ли не ван лав, но не про это сейчас) … Так вот. Он же, как жентельмен, за мою тушку переживает, а я за его. Часа по полтора препираться можем. Но, видимо, вчера я каким-то макаром умудрилась одержать победу с самого начала. Или Пашка так устал с суток, что выпендриваться не стал. Правда снова вскочил с утра пораньше и ванную оккупировал, отмокает под душем, как всегда после хорошей попойки. И это звуковое сопровождение окончательно все расставило по полочкам. Как же хорошо-то стало. Я потянулась и пошла на кухню ставить чайник. Проходя мимо ванной постучала в дверь и весело спросила:
– Каннибал, кофе будешь?
И когда в ответ раздался бас, явно не Пашкин, сказать, что я труханула, значит ничего не сказать. Только на роду мне написано думать после дела. Как в дешёвых ужастиках героини лезут в подвал, так и я потянула дверь на себя, вместо того, чтобы сделать что-то умное и правильное. Хотя бы усвистать подальше могла, но нет. Заглянула в щёлочку, увидела в своей крохотной ванной, полирующего челюсть моей бритвой, Пупсика и захохотала, как припадочная. Нежно-розовая бритва в руках такого шкафа смотрелась просто уморительно. Крохотная и, блин, розовая!!! Ой, мамочки, не могу! Это такая комедия, хоть сразу на Оскар заявляйся. Добавьте к этому едва сходящееся на бедрах шкафчика полотенце с лисичками… Оскар обеспечен.
– Стучаться не учили, мартышка? – спросил бугай, разворачиваясь. Обдал ледяным взглядом, полным презрения, и захлопнул дверь. Ещё и на защёлку закрылся.
– Сам ты мартышка, – выкрикнула я, а в ответ услышала:
– Кофе вари.
– Сам сваришь! Я тебе не прислуга, хамло!
Погрозила кулаком в закрытую дверь и потопала ставить турку на огонь. Демонстративно на себя одну, конечно же. У меня принципы с делом не расходятся. Вот только принц тоже оказался принципиальным, вернее, подлой скотиной. Стоило мне отвернуться за кружкой, и это чудище в полотенце сграбастало турку своей лапищей и весь кофе, до самой последней капелюшки, перелило в кружку, которую, к слову, умыкнуло у меня из-под носа. От такой наглости я даже слова поперек сказать не смогла – открыла рот, чтобы расписать в красках кто на самом деле так поступает, и как таких упырей называют, а потом посмотрела на бинты и… Нет, я его не пожалела. У меня так-то кофе украли! Просто решила проявить заботу, о которой Сергей Яковлевич попросил. Вот именно попросил, а не приказал. Сразу видно, что человек с большой буквы. Не то, что этот хам и гад, полезший в холодильник. Достал из нее мою колбасу, Пашкин сыр и начал готовить себе любимому бутербродик. Ну как бутербродик… Располовинил батон и нарубил в него сыр и колбасу, оставив мне самый хвостик. Вот тут меня окончательно переклинило. Мало того, что не у себя дома, так ещё хозяйничает так, будто меня вообще тут нет, а он один одинешенек.
– А ты не охренел часом? – прорычала я, наблюдая за тем, как недобитый подранок в два укуса почти ополовинил бутер-переросток.
– Нет, – невозмутимо ответил шкаф и, пригубив кофе, взял опять мой же телефон.
– Да ты… – задохнулась я от такой наглости, а он только поднял ладонь и бросил в трубку:
– Это я.
– Головка от часов «Заря», – пробурчала себе под нос еле слышно, но ледышки-глаза моментально приморозили мой настрой поглумиться.
Аж по коже мурашки побежали. Кабанина. Пользуется тем, что я маленькая и в ус не дует. Ещё и рассматривает так, словно вещь в магазине выбирает.
– Не уверен я, что из нее сиделка выйдет. Нормальных не было? – произнес он в трубку, а затем, видимо в ответ, припечатал, смотря мне в глаза. – Бесит.
Знал бы ты, бульдозер, что у меня ровно те же ощущения от твоего присутствия, но я-то молчу из вежливости, а не жалуюсь не пойми кому. Вот только плевать он хотел с высокой колокольни на мое присутствие.
– Пришли какую-нибудь другую. Давай Викулю. Да, именно ее, я не ошибся. Пусть возьмёт с собой все, что у нее появилось новенького. Да. И это тоже. А это обязательно. Хочу. С ней у меня и проблем нет, и подлечит она меня правильно.
У меня даже сомнений не возникло в способах лечения, которыми эта Викуля заслужила свою нормальность. Слишком недвусмысленно были произнесено ее имя, с акцентом на предстоящую оргию. Что ещё этому кабану может хотеться с утречка пораньше? Естественно превратить мою квартирку в публичный дом его похотливого святейшества. Кобелина!
– Все. Жду с нетерпением, – проворковал мартовским котом тестостероновый переросток и снова полностью переключился на бутербродик.
Я, может, и маленького роста, но сейчас, стоя, была повыше сидящего за столом нахлебника. Капельку, конечно. Только с психологической точки зрения эта самая капелька играла на руку мне, а не ему. Подошла почти вплотную, для пущего эффекта приподнявшись на носочки, и медленно процедила:
– Презервативчики есть или выдать?
– Не пользуюсь, – отмахнулся бульдозер, скривив лицо.
– Естественно, – ухмыльнулась я.
И в этот момент бугай поднялся на ноги и начал теснить меня к стене. Впечатал в нее и двумя пальцами поднял подбородок так, чтобы я видела ледяные глаза.
– Слушай сюда, мартышка. Я цацкаться с тобой не собираюсь и уж тем более спрашивать разрешения что и когда делать. То, что ты со своим дружком вчера случайно оказалась рядом, не дает тебе права так со мной говорить. Скажи спасибо, что ограничился флешкой, а не свернул твою шейку, – прохрипел он, проведя мизинцем по моему горлу, и кивнул, когда у меня в голове всплыло произошедшее в отеле. – Именно, девочка. Я такие косяки не забываю. Так будь добра, завали свою варежку и не отсвечивай, чтобы не попасть под горячую руку. У меня вчера двух парней положили, и я не в настроении с тобой соревноваться в остроумии. Денег тебе за причиненные неудобство отвалили. Поэтому, ты молчишь, киваешь на любой мой чих, а я делаю вид, что ты не та мартышка, которая лезла в окно. Ясно?
К концу своей речи бульдозер практически заморозил меня своими глазищами, и я при всем желании кивнуть в ответ на его вопрос не смогла бы. Даже не сомневаюсь, что такому типчику укокошить кого-нибудь – раз плюнуть. Но, как уже и говорила раньше, иногда я начинаю думать после дела. Вот и сейчас приподнялась на цыпочках, чтобы немного ослабить хватку и с не меньшей яростью зашипела:
– А ничего, что эта мартышка с ее другом спасли одного кабана? Случайно проходили мимо, но вместо того, чтобы пойти домой, притащили его сюда и совершенно случайно вытащили из его туши семь пулек. Счастливое число, кстати, не находишь? И не кажется тебе, что кабан мог хотя бы сказать спасибо за такую случайность, а не угрожать? – выгнув бровь, я приблизила свое лицо к лицу Елисея и, не мигая, уставилась в его глаза.
Такая вот я иногда дерзкая и бессмертная. Почти Дункан Маклауд, только в юбке. Вернее в халате. Стою, раздуваю ноздри, будто это моя, а не его, рука сейчас сместилась на его, а не на мою, шею. И от ощущения его без сомнений сильных пальцев на коже у меня окончательно сорвало тормоза – шагнула вперед и с вызовом прохрипела:
– Ну? Я жду.
Кто там говорил, что за мгновение до смерти перед глазами проносится вся жизнь? Хрен вам в рыло! Ничего перед моими глазами не пронеслось. Как стояли два этих айсберга, так и продолжали стоять. Даже на миллиметр не шелохнулись в сторону, а вот температура на кухне точно упала градусов на двести, а то и триста. По какой еще причине мне могло показаться, что кожа под пальцами Елисея начала гореть огнем, и от его дыхания пересохли губы?
Сколько мы простояли, буравя друг друга глазами, я не знаю. В этот момент время словно замерло и перестало отсчитывать секунды и минуты. Он все так же держал свою ладонь у меня на горле. Может, лишь немного ослабил эти смертельные тиски, но не убрал полностью, оставляя за собой право диктовать условия и ставить точки. А я, ощутив это, начала понемногу давить сильнее. Упиралась горлом в ладонь, едва не задыхаясь, и, отвоевав еще один миллиметр, снова двигалась вперед. Если этот шкаф привык все решать с позиции силы, то я ему докажу, что такую мартышку, как я, ему проще уконтропупить, чем заставить лебезить. Примерно так я думала в тот момент, но стоило только зазвенеть моему телефону и пальцам упыря придавить горло чуть сильнее, предчувствие собственной мучительной кончины тут же обрисовалось во всех красках.
– Ответь, – окатило меня презрением с головы до ног.
Рука исчезла, а ее обладатель даже не потрудился отойти в сторону. Тоже мне принципиальный. Я, может, и поболее принципиальная. И фыркнуть могу с не меньшим презрением, а то и большим. Пихнула в грудину амбала (чуть пальцы не сломала), подошла к столу и на максимальном спокойствии ответила Пашке:
– Привет, каннибал. Как твои делишки? – пусть этот кабан Елисей знает, что меня ни капли не проняло от его угроз.
– Привет, пастафарианка. Как там больной?
– А что с ним будет? – я обернулась к предмету обсуждения и ровно так же, как осматривали меня, окинула его взглядом. – Ножки работают, ручки тоже. На отсутствие аппетита не жалуется. Холодильник уже на половину опустошил.
Елисей недобро посмотрел на меня, на что я только улыбнулась и, один в один он, выставила вперед ладонь. Не видишь, люди разговаривают?
– Это хорошо, – рассмеялся Пашка. – Только я к тебе чего звоню. Можешь ему сейчас сама антибиотики вколоть? Меня на работу вызвали – Вальчиков бухой приперся, а на сегодня плановых два вагона. Давай, Путятишна, выручай. А вечером я подскочу, как освобожусь, и сам кольну.
– Да не вопрос, Павлунтий, – расплылась я в хищной улыбке. – Давай рассказывай что и в каких количествах ему колоть. Если не будешь успевать, то я и вечером уколю.
О, да. Ты правильно все понял, Елисейчик. Сейчас я из твоей задницы такой дуршлаг сделаю, и хрен ты отмажешься. Врач сказал – больной сделал. Вернее, приспустил штанишки и лег на кушеточку. Выслушав краткий инструктаж и передав трубку будущей жертве, чтобы по полной проникся безысходностью своего положения, я чуть-ли не на крыльях полетела в комнату и достала пакет с медикаментами. Набрала в шприц чуть больше необходимого объема из ампулы, ногтем пощелкала по цилиндру, а затем выпустила воздух и тонкую струйку. Ну прямо медсестра из фильма.
– Ну, больной, – елейно пропела я Елисею, приглашающе похлопав по дивану. – Оголяемся и на животик ложимся. Как там говорят? Больно не будет. Будто комарик укусил.
Комарик. Гы-гы-гы! Протерла спиртиком оголенную часть задницы, размахнулась и от всех своих щедрот всадила в подставленную филешку иглу на всю ее длину. И нет, я не садистка ни разу. Вообще, я за мир во всем мире и пацифистка до мозга костей. Только как же меня заулыбало от сдавленного стона. Кто там про горячую руку говорил? Вот теперь полежи, кабанчик, и не отсвечивай, чтобы вечером не напроситься на повторение процедур в моем исполнении. Я не супергерой, но в последнее время помогать страждущим у меня в привычку входить стало.
Все же укольчик немного охладил пыл и кровожадность во взгляде бульдозера. Я уж даже подумала, что в ампуле помимо антибиотиков еще и успокоительное было подмешано. Слонячья доза. Но нет же. Либо на такую тушу ее оказалось мало, либо у кабана врожденный иммунитет. Полчаса Елисей пролежал на животике безжизненным куском мяса, а потом встал и отжал мой ноутбук. Да блин! Неужели попросить сложно? Алло, кабанина ты бескультурная! Я как бы не просто так в интернетах шарахаюсь. У меня работа простаивает. Угу. Только колокольня, с которой поплевывали на мой привычный ритм жизни, стала еще на пару этажей выше. Одарив максимально испепеляющим взглядом уткнувшегося в экран ноутбука, я пошла на кухню. Еще и дверь табуреткой подперла, чтобы этот шкаф не отжал телефон. Своими вещами пользоваться надо, а не чужие тырить! Вот. Ну и так как завтракать я еще не завтракала, а готовить что-то вкусное – это самой спровоцировать проглота и остаться голодной, – то и заморачиваться не стала. Насыпала в тарелку хлопьев и залила их молоком, попутно изучая новые заказы в закрытом чатике для таких же любителей делать фотографии за денюжку. И то, что запрос на Ариадну в неглиже все еще висел, да еще и ценник немножко подпрыгнул вверх, не могло не радовать. Значит к певичке никто, кроме меня, так и не смог подобраться. Хотя… Блин… Ну вот на кой было флешку ломать? Я бы подфотошопила ее немного и тушку любителя попахать «сладкоголосую нимфу» заблюрила до неузнаваемости. Не в первый раз такое делать. Но нет же. У-у-у-у!!! Свалилось счастье на голову, когда не ждала.
Вообще, я ни разу не специализируюсь на таком. Просто заказы фотографа на праздники сваливаются хоть и часто, но платят за них несоизмеримо меньше. Пыжишься несколько часов, сотни снимков делаешь, потом обработка лучших, а заказчик губы дует, что долго. Сами бы попрыгали с камерой, выбирая лучшие ракурсы! А тут один, два, максимум три, кадра – лишь бы видно было лицо заказанной жертвы, – и все. Правда иногда ради этого кадра приходится в такую задницу лезть, что сто раз подумаешь, и потом пятками сверкать, чтобы злые дяденьки охранники в эту самую задницу камеру не затолкали. Тут я, конечно, немного утрирую – до такого еще ни разу не доходило. Но сломанные руки и ноги – это бывало. Не со мной, но все же наслышана. Лизун после одного такого неудачного заказа полгода на костылях по городу перемещался. Ну да ладно. Меня еще ни разу не поймали. А, ну да… Но ведь отпустили же? Правда теперь приходится в няньку играть. Только это меньшая из возможных бед. Два денька перетерплю и забуду, как страшный сон.
Ну так про что я? Ах да. В общем, позавтракала я, паре знакомых в чатике приветы отправила, посуду помыла и пошла обратно в комнату. А там два шкафа – один напротив другого. Один правда молчаливый и деревянный, а второй ни разу не молчаливый, но деревянный тоже. Обернулся на звук моих шагов и снова начал красоту наводить. Бинты, стоя перед зеркалом, разматывает и пластырем результаты чужой прицельной стрельбы заклеивает. Марафет наводит что-ли перед приходом своей Викули? Я, может, и не сильно разбираюсь в способах произвести впечатление на девушек с низкой социальной ответственностью, но забинтованная мумия меня на сексуальные игрища точно не настроила бы. Если только на секс из жалости. И то из очень большой жалости. Плюхнулась на диван и без зазрений совести стала рассматривать спину своего подопечного. А на ней, мать моя, от шрамов всех форм и размеров места пустого с гулькин нос. Вот прям живое пособие на тему «Последствия отсутствия коммуникативных навыков» да и только. Вчера, когда оперировали с Пашкой, не видела (не до разглядываний было как-то), а сегодня глаза на лоб полезли. И с каждым новым исчезнувшим слоем бинтов, мое удивление, как этот кабан вообще до сих пор передвигается на своих двоих, только росло.
– Охренеть, – прошептала я. Поднялась с дивана и подошла поближе. Даже пару особо кривых белесых отметин потрогала. Интересно же. – Ты случайно не пробовал бронежилет носить?
– Пробовал, – пробасил в ответ шкафчик. Завел руку себе за спину и пальцем-сарделькой ткнул в те шрамы, которые я до этого ощупывала. – Вот эти от него и остались на память.
– Охренеть, – снова прошептала я. – Тебя взрывали что-ли?
– И это тоже было, – усмехнулся Елисей. Оторвал кусок пластыря и протянул мне. – На лопатке заклей. Не достаю я.
– Угу.
Осторожно залепив, покрывшуюся корочкой запекшейся крови, размашистую царапину, я выглянула из-за спины и посмотрела в зеркало. Присвистнула, увидев, что грудине трактора досталось ни капли не меньше, и в свое бессмертие верить как-то резко перехотелось. Вот этот шкаф может. Живой Дункан Маклауд, етить. Только вместо меча у него пистолет. Ну сами подумайте. Как ещё объяснить тот факт, что ещё вчера Пупсика, нафаршированного свинцом, можно было отпевать, а сегодня он уже по квартире шарахается, словно в него витаминками стреляли. Моща! Я настолько впечатлилась, что бугры бицепсов продавить попыталась – каменные. Ого! Тракторище только хмыкнул на мой проснувшийся исследовательский интерес и даже развернулся, когда я потянула его за руку, чтобы по полной рассмотреть. Ну и пощупать естественно. А посмотреть было на что. Плечи широченные, ножищи мощные, запястье едва обхватить смогла, а грудина ходуном ходит. И все это бугрится, словно Дункан Маклауд Халка мочканул. Пинцет мне в фальцет! Еще и глазищи ледянющие. Смотрят так, словно насквозь пробивают.
– Ты кто? – спросила я. – Инопланетянин?
– С какого? – усмехнулся шкаф.
– А вот это все, – протянула я и ладошками обвела тело. Правда на уровне плечей пришлось развести их до предела и то не хватило. – Стероидами что-ли наколол?
– Еще предположения будут? – недобро пробасил Халк и я замотала головой.
Какие еще могут быть предположения? Я такое впервые вижу и ответить что-ли сложно? Ну правда. Только вот ответа я не услышала, а дверной звонок да. Сперва услышала и потом почувствовала. Пупс без особых усилий поднял меня над полом и опустил на диван, а сам пошел открывать. В нарушение инструкций, кстати. Но разве он меня слушать станет? Естественно нет. Вот и я не услышала ничего. Ни одного скрипа. Хотя под такой тушей пол не то, что скрипеть, стонать должен. Жалобно так. Угу. Видимо, этот Пупс – инопланетянин, если левитировать умеет. М-да. Попала ты, Забава. И вот стою я на диване, инопланетное происхождение осмысливаю, а в комнату Пупс со спортивной сумкой в руках возвращается, и за ним тетенька лет пятидесяти пяти с пучком на голове и в очках. Это что? Он по старушкам что-ли угорает? Гы! Вот ты какая, Викуля!
– Добрый день, – смерила она меня взглядом, а я в ответ только кивнула.
– Выйди! – это тоже мне, но уже от трактора.
– Да пожалуйста, – фыркнула я. Спрыгнула с дивана на пол и пошла на кухню. Правда перед тем как закрыть дверь не удержалась и обернулась. – А она ничего, если тебе такие по вкусу.
Ляпнула и чудом успела дверь захлопнуть – в мою сторону полетел кроссовок. Явно с целью попасть в голову и лишить сознания. Не попал, но намек я осознала. По крайней мере от звука удара подошвы пятьдесят последнего размера в дверное полотно дернулась и ретировалась на кухню.
– Мартышка, – прохрипел я, стиснув зубы до скрежета. И уже потом, выдохнув, помотал головой. – Вот как с такими няньками сохранять спокойствие, если её хочется придушить?
Чисто риторический вопрос, на который Виктория отвечать не стала. Эти разглагольствования не по делу не входят в круг ее обязанностей, а вот повторный осмотр как раз входит. И избежать его я не смог бы при всем своем желании. Вытравить врачебное прошлое из секретаря, прошедшего со мной огонь, воду и медные трубы не получалось. Да и сколько раз она меня выцарапывала с того света не сосчитать. Поэтому натянул спортивки и минут двадцать молчал, дожидаясь вердикта. Тот факт, что жить буду, меня не удивил – не из таких передряг выбирался, – а уважительную характеристику швам оценил. Не часто мне такое слышать приходилось от Виктории Александровны. И ее коллегам тем более. Что такое врачебная солидарность бывший хирург, а теперь мой секретарь, не знал. Рубила правду-матку, не взирая на чины и регалии, за что и поперли ее из больницы. Такая вот жизненная перипетия. Но там, где потеряла Третья клиническая, я приобрел и врача, и секретаря, и ангела-хранителя в одном лице. С Мироновой мы познакомились примерно так же, как и с другом Мартышки. Правда тогда Лайка еще не было, и водителем у меня работал Шамиль. Земля тебе пухом, брат. Довез меня до больницы, чудом вытащив из-под огня на своем горбу. И на мое счастье дежурила в отделении именно Виктория Александровна. Заштопала, ментам не сдала, хотя по всем правилам должна была, а потом еще и домой приезжала проверить как я иду на поправку. Мировая тетка. Немного циничная, но это уже издержки профессии и одна из тех черт, которые мне в ней нравятся. До того момента, когда она в пух и прах разругалась с начальством, я трижды попадал к ней на стол, и каждый раз Миронова без вопросов зашивала, лечила и выхаживала. Неудивительно, что узнав о ее увольнении, вопрос о приглашении в мою компанию был решен крайне быстро. Я не разбрасываюсь ценными кадрами и готов платить столько, сколько реально стоит их работа. Может, только просьба о должности секретаря тогда мне показалась странной – зачем врачу вся эта бумажная волокита, если можно спокойно жить и без нее, я не понял, но потом, оценив и сравнив со всеми предыдущими секретутками (грешен, каюсь), ни разу не пожалел. Виктория за месяц выстроила вокруг себя, и меня соответственно, такой четкий механизм, что сейчас я без раздумий грохну любого, кто предложит заменить Миронову на «более эффектную помощницу главы компании». Именно с ее приходом секс и работа стали взаимоисключающими вещами.
– Захочешь снять напряжение, спустись к экономисткам, а здесь – твой кабинет! Львы у себя в логове не гадят.
Бесхитростная фраза, звучавшая каждый раз, стоило мне вызвать какую-нибудь девочку поболтать на кожаном диванчике. Но она сработала. Особенно подкрепленная таким щедрым сравнением. Льстить Миронова не умела и не собиралась. Поэтому лев перестал «гадить» в своем логове и начал думать на работе исключительно о работе. И это не могло не дать результат. Два контракта с итальянцами, три с китайцами, а потом «Лисовский и Ко» получил крайне прибыльный госзаказ, а сам господин Лисовский заминированный автомобиль. Маленький такой презент от конкурентов. Не задержись я у стола Мироновой, каким-то чудом почувствовавшей неладное, лежал бы сейчас на кладбище вместе с Шамилем. Пятиминутное опоздание и рванувший в десяти метрах от меня автомобиль стали неприятным сюрпризом для обидевшихся и началом долгой и крайне кропотливой работы для сбшников. Месть – блюдо, которое подают холодным. Эту истину мне тоже втолковала Виктория. Устраивать ответные взрывы и покушения я не стал, хотя очень хотел и даже соответствующий приказ отдал, но потом жажда крови переросла в нечто новое и более жестокое. Мне стало мало прийти к жене Шамиля и сказать, что заказчик найден и прикопан в лесу. Вернуть Лере мужа, а их детям отца я не мог. Но обеспечить их так, чтобы они ни в чем не нуждались, стало идеей фикс. Моих денег Лера не взяла ни копейки. Не могла. Вот тогда-то кровавая пелена окончательно спала с глаз и я стал думать головой. Льва на то и называют царем зверей, что он думает. Первоначальный приказ был отменён. И вместо того, чтобы утопить заказавших меня в крови, я утопил их бизнес. Забрал все до последней копейки и перевел на счёт Леры. Теперь и она и ее дети могли вообще не думать ни о чем. И после того как в новостях показали сюжет, что глава одной компании застрелился у себя в кабинете, она позвонила и сказала: «Шакалу шакалья смерть. Спасибо». Шамиль не вернулся домой, но теперь Лера и я окончательно закрыли вопрос мести. Она умолчала только об одном – за несколько минут до рокового выстрела именно ее голос сообщил Крытаеву, за что именно с ним так поступили. И винить Леру за это я не собирался. Все и так знали, что с Лисовским шутки заканчиваются крайне плохо. И теперь эта истина получила ещё одно подтверждение. Лев всегда отвечает за всех в своем прайде. Возможно, не сию секундно, но всегда крайне жестоко.
– Что с семьями пацанов? – спросил я, когда Вика, наконец, закончила проверять мое состояние и убрала в свою сумочку стетоскоп и тонометр.
– Первоначальные компенсации уже переведены, организацией похорон занимаются.
– Ментовка?
– Официально ты пропал без вести. Сергей решил эту идею не отрицать и спрятал Лайка на своей загородной вилле.
– Как он?
– Пара царапин. Бедро по касательной зацепило и вывихнутый мизинец. Пока я не приехала, он даже не замечал, – Миронова протянула мне футболку и стала рассматривать комнату.
Особо в ней не на чем было зацепиться: диван, шкаф-купе, стол со стулом и магнитная доска с фотографиями, пришпиленными магнитами с динозавриком от «Растишки» или чего-то подобного. Вика закрыла шторы и потом сняла один из снимков и показала его мне:
– Елисей, посмотри. Этот тебя штопал?
Присмотревшись, я кивнул, и Вика вернула фотографию со смеющейся мартышкой и ее другом обратно с улыбкой человека, вспомнившего что-то очень приятное.
– То-то мне показались швы знакомыми. Если память не изменяет, то вроде Павел, – Миронова нахмурила брови и несколько секунд терла переносицу, а затем кивнула. – Да. Точно. Рыжов Павел. Помню, как он мне ассистировал. Сразу почувствовала, что хирургия – это его призвание. Если он тебя так прооперировал в домашних условиях, то за «Тройку» я спокойна. Главное, чтобы не спился. Не хочу в нем разочароваться.
И как бы Вика не пыталась спрятать свои мысли за улыбкой, я все равно заметил, что увольнение из больницы для нее не прошло безболезненно. Той работы, которой обеспечивали ее мои охранники и я сам, явно не хватало, чтобы чувствовать себя в первую очередь востребованным врачом. Она бы с лёгкостью променяла мой офис на операционную. При условии, что руководить ею будет тоже врач, а не бюрократическая крыса, лезущая со своими оптимизациями в святая святых. Но эта секундная слабость испарилась так же быстро, как и возникла. Вику заинтересовало что-то ещё, и я подошёл к ней, стараясь угадать что именно.
– Забавная девочка, – произнесла она задумчиво. – Строптивая.
– Я бы сказал, что дерзкая.
– Возможно. С такой ты точно не соскучишься.
– Это точно, – усмехнулся я, потирая задницу.
Вернулся к сумке и начал доставать из нее остальные вещи, которые по мнению Вики мне могли потребоваться: бритвенные принадлежности, гель для душа, зубная щётка и паста, пара трусов, носки, тапочки, ноутбук, часы и телефон. Тот, с которым я приехал, Сергей забрал с собой и скорее всего уже выкинут или лежит в сейфе в разобранном виде. Перестраховываться для начальника службы безопасности уже давно стало правилом хорошего тона. То, что я не послушал его и проигнорировал предупреждения о возможной слежке и встрял в перестрелку, теперь компенсируется с лихвой в другом. Серёга землю носом будет пахать, но к моменту моего возвращения в строй на столе возникнет папочка со всеми явками и паролями. Только и тут все оказалось гораздо прозаичнее. Пока я спал и цапался с мартышкой служба безопасности в очередной раз доказала, что ест свой хлеб не зря. Папочка, лежащая на самом дне сумки, стала чуть ли не самой приятной находкой.
– Так-так-так, – теперь уже пришла моя очередь улыбаться. – Что же вы, Владимир Ярославович, до мокрухи опуститься решили? Неужели вам так сильно этот контракт нужен?
– Аналитики просчитали возможное финансовое положение «Сибила» и, если отчёты от вашего засланного казачка верны, то да. Ты спутал все карты Палину с контрактом. Лиховецкий только ждёт распоряжения по поводу складов.
Я долистал папку до конца и бегло просмотрел несколько накладных, в которых от обилия текстовыделителя начинало рябить в глазах. Хорошо иметь нужных людей, сидящих на нужных местах. Ну и прозорливость того, кто выделил все, что могло меня заинтересовать в первую очередь, тоже.
– Акции «Сибила»?
– Потихоньку падают, – с нескрываемым садизмом произнесла Миронова, опускаясь на диван. Разгладила юбку и спросила, – Что хочет лев?
И этот вопрос сейчас прозвучал лишь с одной целью – получить мое одобрение на уже подготовленную операцию. Накладные я и так получил бы не сегодня, так завтра. Котировки акций конкурентов отслеживаются отделом аналитики едва ли не с большим вниманием, чем мои собственные. Ну и покушение. Лев такого не простит и в любом случае захочет крови. Так почему бы не подготовиться заранее к трапезе? На моих губах заиграла кровожадная улыбка.
– Все особо ценное аккуратно вывезти, а склады сжечь. Сегодня же. Завтра, как только акции упадут до минимума, скупить через подставные пятьдесят один процент и передать мне. А дальше будем разделять и властвовать.
– Что-нибудь ещё?
– Мяса. Викуль, пусть привезут нормального мяса. Я с голоду подохну.
– Хорошо, – рассмеялась она. – Пара дней на диете тебя не убьет, но сытый лев – добрый лев. Я передам.
– И ещё. Гуля и Галла нужно перевезти. Я хочу после всего этого пару дней побыть один.
– В резиденцию или домик? – уточнила Вика.
– Домик. Там спокойнее.
– Я распоряжусь и сегодня же отправлю туда ребят все подготовить к твоему приезду.
Вика поднялась и посмотрела на меня с какой-то материнской гордостью. Улыбнулась и негромко произнесла:
– Если тебе будет интересно, то Аллочка больше всех убивалась, когда узнала, что тебя подстрелили.
– Аллочка?
– Елисей, ну как так? – покачала она головой. – Аллочка, бухгалтер, – Вика ладонями показала размер груди той самой переживательной Аллы и закатила глаза, когда я пожал плечами. – Ты имена тех с кем развлекаешься вообще не запоминаешь?
– А смысл, Вик?
– Ну да, – рассмеялась она. Постучала каблуком и начала описывать внешний вид одной из моих многочисленных Заек.
Только я никак не мог вспомнить лицо, сколько бы Вика не старалась. И через три минуты просто махнул рукой:
– Ладно, пусть будет Аллочка. Скинь мне ее фотографию и выпиши девочке недельную командировку.
– Вот теперь я точно могу сказать, что лев здоров. Не переусердствуй и побольше отдыхай, – озвучила неизменный эпикриз Миронова и пошла к дверям.
Проводив ее и закрыв замки, которые даже от самого тупого вора не спасут, я посмотрел на часы и пошел на кухню. Каждый раз после заварушек у меня просыпался поистине зверский аппетит, и ждать приезда службы спасения с запасом продуктов на голодную я не намеревался. Тем более, что в холодильнике вроде как стояла кастрюля.
Я не уверен что именно меня удивило больше – то, что в кастрюле оказался борщ, или то, что она была наполовину пустой. Когда ты долго питаешься исключительно отборными продуктами, то волей-неволей вырабатывается нюх на их свежесть. И я мог поклясться, что борщ был приготовлен вчера. Но, черт побери, борщ – это не то блюдо, которое готовит себе одинокая девушка. А мне-то уж можно поверить. Статистическая выборка ой какая большая. И подавляющая масса из нее питалась далеко не борщами и пюре с котлетами, обнаруженными на сковородке. Листик салата, приправленный лимонным соком и присыпанный какой-нибудь пылью специй. Все в угоду сохранения фигуры. А фигурка у мартышки очень даже ничего. Я бы сказал, что в моем вкусе. Точёная, и крайне радующая взгляд. Чего нельзя сказать о характере. Одни только полыхнувшие огнем глаза моментально разбудили внутри ответную злость. Ей не нравилось, что я ползаю в ее холодильнике, а мне не нравилось то, что она считает, что я обязан спрашивать разрешения. За все неудобства уже уплочено, поэтому сиди и не вякай. Ну а ополовиненная кастрюля ещё и подбросила дровишек в полыхающий гнев. И мне, и ей. Мне потому, что оставленного будет маловато и кто-то меня оставил голодным, а ей из-за того, что я собираюсь съесть то, что готовилось явно не для меня. Повторюсь, статистика показывает, что девушки крайне редко питаются чем-то таким. Листик, лимонный сок, а дальше вы помните. И пока я разогревал суп на плите, и изучал содержимое морозилки на предмет наличия в ней сала, мартышка буравила мой затылок взглядом похлеще перфоратора.
– Не подавись, – вместо пожелания приятного аппетита бросила она и поджала губы.
– И не надейся, – ответил я, запуская ложку прямиком в кастрюлю.
Пачкать тарелку, по сто раз переливая в нее суп было лень, да и сам процесс такой зашкаливающий наглости откровенно веселил. Я не собирался строить из себя галантного кавалера или учтивого гостя и тем более отказывать себе в удовольствии побесить мартышку и отыграться за мастерски воткнутую в кость иглу. Щедро поперчил суп, размешал его ложкой и стал есть, наблюдая за все сильнее полыхающими глазами. Как там сказала Вика? Забавная и строптивая? Второе – точно в десяточку. Кобылка явно не объезженная. Вон как фыркает. А вот на счёт забавной… Хм, либо Мироновой уже доложили про имя моей няньки и она его так переиначила, либо снова что-то почувствовала и так незаметно намекнула-попала. Забава. Интересное имечко. Забавное.
– Какая у тебя фамилия? – спросил я, и в ответ не услышал ни звука. Лишь глаза налились адским огнем, пытаясь испепелить. Давай, мартышка, пробуй, а мне не составит труда узнать все прямо сейчас. Вытащил телефон, набрал номер Лиховецкого и спросил, – Сергей, какая фамилия у моей няньки?
– Так. Забава Андреевна Путятина, – через секунду ответил он. – Двадцать пять лет, не замужем. Работает фотографом-фрилансером. Приводов в ментовку нет, судимостей тоже. Что ещё тебя интересует? У меня досье перед глазами.
– Пока все, – сбросил вызов и выразительно посмотрел на девушку, слышавшую разговор от и до. Зря я что-ли громкую связь включал? – И?
И снова презрение во взгляде и абсолютная тишина. О-о-о, новая тактика? Забавно, Забава. Давай поиграем. И не таким язык развязывал.
– Рыжов Павел тебе кто? Муж или любовник? – вот тут я точно промахнулся, но зубками Забава заскрежетала. Того и смотри сорвётся. А мне только это и нужно. – Фотографии на стене явно говорят, что он тебе не просто знакомый, мужских вещей в шкафу нет, но борщ варишь. Зачем?
А вот и терпению конец пришел – забегали глазки в поисках чего-нибудь потяжелее, чтобы этим самым тяжёлым огреть меня по голове. И улыбочка кровожадная на губах заиграла, когда в поле зрения попал графин, стоящий на столе.
– Не советую, – помотал я головой и едва успел увернуться.
За долю секунды она умудрилась схватить графин, размахнуться и с шипением грохнуть о мою голову. Вернее прочертить по диагонали то место, где она была. В тишине кухни отчётливо раздался треск бьющегося стекла и следом цокающие звуки от скачущих по полу осколков, разлетевшихся во все стороны. И к моему сожалению большая часть попала в кастрюлю. Поел называется. А вот это ты зря, Забава. Я очень злой, когда голодный. И тебя предупреждали. Перехватив тонкое запястье, сдавил его ровно настолько, чтобы она разжала пальцы и выронила оставшийся в руке осколок с ручкой – ещё не дай бог покоцается. И снова едва успел увернуться. Теперь уже от нацеленных в глаза ногтей. Ох ты ж! Глаза-то не пострадали, но все же по щеке чиркнула своими когтищами и останавливаться на этом не собиралась. Поэтому пришлось и второе запястье перехватить, а потом, придавить к первому и пальцами сжать. Из этих наручников ещё никто не вырывался. Ну? Что теперь ты предпримешь? Все? Сдаёмся? Как же. Фыркнула и, оттолкнувшись ногами, решила боднуть головой. И здесь уже мне стало не смешно. Ну даже если и боднешь ты, дура, то потом грохнешься на стол, а на нем все осколками усыпано. Еле успел рукой подхватить. Только удержать на весу не получилось. Сперва прострелило бочину и отдало так, что пальцем пошевелить не смог, а следом и предплечье – всем своим щенячьим весом мартышка рухнула на мою руку и заулыбалась, когда я зашипел, ощущая каждый чертов осколок, вгрызающийся под кожу.
– И? – спросила она с вызовом. – Что теперь посоветуешь?
– Слезь. Только аккуратно, – как можно спокойнее ответил я. – На осколки не наступи. Двое раненых – это уже перебор.
Ну же! Шевели быстрее мозгами! Я медленно разжал пальцы и отпустил ее запястья, а потом смахнул ладонью стеклянное крошево на пол, чтобы Забава могла опереться о стол, только пальцы кроме осколков ощутили ещё и что-то липкое. Черт!
– Только аккуратно, – повторил я, поднимая ладонь так, чтобы эта дикая кошка увидела капли крови с прилипшими к ней блестящими острыми гранями стекляшками.
На мое счастье она не грохнулась в обморок и все же послушалась. Максимально аккуратно приподнялась над столом и покачала головой, увидев медленно расползающуюся на дешёвой полиэтиленовой скатерти лужицу, в которой лежала моя рука.
– Ты в тапках? Дай мне.
И когда я снял их и подтолкнул поближе к ее ногам, Забава пошлепала в комнату. На столько быстро на сколько это было вообще возможно с учётом того, что она могла натянуть мой тапок на обе ноги сразу. Вернулась уже в своих, прижимая к груди объемный пакет, косметичку и настольную лампу, а ногой толкая перед собой мои тапки.
– Чего расселся? – спросила она. – Руку подними.
– Не командуй, – огрызнулся я, но все же приподнял руку и попытался пошевелить пальцами – слушались они откровенно дерьмово, и это напрягало.
А Забава свернула скатерть и расстелила на столе пару одноразовых пелёнок, поставила лампу так, чтобы она светила на мою руку и, забрав волосы в пучок, натянула перчатки. Да они тут все врачи что-ли? Щедро заливая порезы перекисью, Забава смывала запузырившуюся кровь и пинцетом для выщипывания бровей вытаскивала осколки, бурча себе под нос. Да, согласен, что я не подарок, но и ты не девочка-ангел. Вот только придется потерпеть, если не поубиваем друг друга раньше. Вытащив очередной, приличный такой, осколок, Забава тут же промокнула выступившую кровь ватным диском и склонилась ниже, высматривая возможный отколовшийся кусочек. Ее макушка оказалась прямо у меня перед носом и даже, если бы не хотел, то все равно пришлось вдохнуть запах ее волос. Немного горький и терпкий аромат полыни пощекотал ноздри и медленно стал растекаться по легким, будоража воображение, подкинувшее очень такую откровенную картинку, где она выгибается, прикусывает губы, разбросав волосы по антрацитовому шелку простыней, а я, подхватив ее под поясницу, прижимаю к себе и вдыхаю, ставший приторно-терпким, запах, смешанный с еле уловимой пряностью. И эта картинка была настолько яркой, что мои пальцы инстинктивно сжались, сминая эти воображаемые простыни.
– Не дергайся. Хуже ребенка! – словно сквозь густой туман раздалось у меня в голове, и я выдохнул. – Ещё скажи, что больно. Конфетку дать?
Если бы ты знала какую именно конфетку мне сейчас хочется, то точно перестала нести эту чепуху. Помотал головой, прогоняя наваждение подальше, и увидел перед собой сине-зеленые глаза, обрамленные длинными пушистыми ресницами.
– Мальчику бо-бо? – с издёвкой спросила она, выгибая одну бровь. – Может подуть? – сложила губы трубочкой, будто на самом деле собиралась дуть, а потом отодвинулась назад и уже с ехидной улыбкой показала отогнутый средний палец. – Потерпишь.
– Сломаю нахрен, – прохрипел я севшим голосом и это прозвучало если не угрожающе, то достаточным для того, чтобы Забава выгнула бровь.
– А знаешь что? Сам достанешь. Не маленький, – кивнула она себе и протянула мне пинцет. – Сломаешь своими граблями, я тебя ночью придушу, кабанина.
И я рассмеялся. Мартышка, ты всерьез решила угрожать мне? Ты и придушишь? Я хохотал до слез, только по полыхнувшим огням в глазах понял, что нет, не шутит.
– Допустим, что у тебя это получится, – ухмыльнулся я. – Тело куда денешь?
– Через мясорубку пропущу и в унитаз смою.
– Допустим. А кости?
– А ты пинцет сломай и узнаешь, – она поднялась и ненавящево, будто случайно, отпнула мои тапки подальше в коридор. – И не забудь убрать за собой.
– Обойдешься.
– Поогрызайся, шкафина. Я как раз вспомнила, что у Пашки сегодня операций много. Пойду, позвоню. Скажу, чтобы сильно не торопился. Намек ясен?
От такого намека у меня заныла задница и дернулась щека, а она это заметила. Очень сомневаюсь, что на ее губах заиграла довольная улыбка просто так. Случайно.
В дверь позвонили буквально через секунду после того, как я замел куцым веником осколки и выбросил их в мусорное ведро к пакету, в который свалил пеленки со следами крови, перчатки и пустую бутылочку из-под перекиси. Подошёл, посмотрел в глазок и одними губами выматерился. Все же принесло. Два дрища в форме цвета мокрого асфальта. Гроза уголовного мира и криминала, которых в песочницу без присмотра отпускать страшно – пара малолеток. Таких совочком по башке огреть и табельное отнять на раз-два. Стоят, препираются кто у них за старшего. Но сейчас их появление было ой как не с руки. Прижал палец к губам, вышедшей на звук звонка мартышке и прошептал:
– Там менты. Откроешь, скажешь, что видела перестрелку, помогла затащить раненого, а потом они ушли наверх. Поняла?
– Иду! – громко прокричала она, развязывая поясок на халате, и демонстративно посмотрела на шкаф. – Догадаешься, что нужно сделать?
– Не умничай.
– А то что? – широко зевнула она, растрепала волосы и толкнула меня в сторону комнаты. – Вали уже!
Сумку со своими вещами я запнул под расправленный диван, мимоходом откинул одеяло и понадеялся, что оно хоть немного будет похоже на то, что девушку выдернули из кровати. Черт! Я едва успел закрыть за собой дверь, как Забава залязгала замком.
– Ой, – удивлённо произнесла она и зевнула. – Здрасьте.
– Добрый день, – почти синхронно и неприкрыто пуская слюни ответили ей.
Защитнички херовы. А девочка молоток. Моментом врубилась.
– А мы тут с обходом ходим, – произнес один голос. – Тут такое дело… Вчера у вашего дома перестрелка была. Может, вы видели что-нибудь?
– Ой. Это такой ужас! Да вы проходите, не стесняйтесь. Может чайник поставить? Вы же, наверное, с утра на ногах, товарищ капитан?
Капитан? Я еле сдержался, чтобы не загоготать. Оба, судя по погонам, рядовые, которых опера отправили ноги топтать, но от такого щедрого «повышения» в голосе названного капитаном важность прорезалась. Ещё и перед вторым выпендриться решил:
– Спасибо, гражданка…
– Путятина, – подсказала мартышка.
– Рядовой Петров, осмотрите квартиру, а я пока опрошу гражданку Путятину. Вы ведь не возражаете?
– Конечно-конечно. Только у меня там бардак. Я после вчерашнего заснуть боялась и только под утро задремала.
Ага. Рассказывай сказки. Дрыхла без задних ног. Уж я-то видел, но озвучивать и уж тем более выскакивать из своего укрытия с криками: «Врёт!» естественно не стал. Даже наоборот, притих, прислушиваясь к шагам. «Капитан» с Забавой пошли на кухню чаевничать и вешать лапшу друг другу на уши, а вот «младший» поперся в комнату. Через оставленную узкую щёлочку мне прекрасно было видно, что он к своим обязанностям отнёсся крайне поверхностно: мельком глянул на постель, зачем-то на балкон вышел и, перегнувшись через перила, посмотрел вниз, а потом поспешил на кухню, где соловьём заливалась гражданка Путятина. И уж пела она так складно и, главное, расплывчато, что при всем желании ничего определенного подчерпнуть из ее «воспоминаний» не получилось бы. «Шла себе, никого не трогала, а тут война. Перепугалась, спряталась, и потом, как затихло, домой побежала. Да, двух амбалов видела. Со спины. Нет, лиц не разглядела – перепугалась же. Какое там приметы запоминать – тут свою задницу сохранить бы в целости и сохранности. Домой забежала, на замки все закрылась и в комнате спряталась. Почему в полицию не позвонила? Так испугалась же и не подумала как-то. А вдруг выследят и потом убьют? Товарищ капитан, вы же меня защитите?»
Комедия, одним словом. Навешав годовой запас лапши на уши поплывшим блюстителям закона и кое-как выпроводив их за порог, Забава подошла к шкафу и сдвинула дверцу в сторону.
– Слушай, шкаф, а когда в ментовку сразу после садика брать начали? Или у них требования такие, что берут только дрищей? – спросила она и скользнула взглядом по моим рукам.
– Возможно.
– М-да, – протянула Забава и прыснула от смеха. – Им хотя бы памперсы выдали. Ха-ха-ха-ха! Ой, не могу! Пришли… а тут такое… в шкафу стоит… Ха-ха-ха-ха! Мамочки мои! – она замотала головой и потом театрально развела руки, выпучив глаза в удивлении. – Ой, а кто это тут у нас прячется? Сюрпри-и-из!!!
И после этого я сам захохотал в голос. Действительно, сюрприз.
Вечером шприцевая экзекуция повторилась. Меня передернуло от одного только вида извлеченной из упаковки ампулы и ехидно-довольной улыбки, сопровождающей весь процесс нарочито неторопливой подготовки к неизбежной для меня процедуре. Чертова садистка растягивала удовольствие. И когда она натянула перчатки и приглашающе похлопала ладонью по дивану, мне ничего не оставалось, как лечь и стиснуть зубы. Выберусь отсюда и отыграюсь на Лиховецком так, чтобы в следующий раз свои решения о месте, где меня прятать, лучше обдумывал. Лайка же к себе увез… Я дернулся, когда ягодицу обожгло от хлопка ладони и повернул голову, чтобы прорычаться о распускаемых не по делу руках, как увидел пустой шприц в руке мартышки. Стерва! Стоит, смотрит ангелочком, а острый язычок за зубами все же не удержала.
– Такой взрослый мальчик, а уколов, как дите малое, боишься.
И внутри заклокотало. Только непонятно от чего больше. От прозвучавшей издевки или все же от того, что ждал очередной садизм, а в итоге получил другое. Стерва! Еще и из комнаты ушла, оставляя последнее слово за собой. Ну уж нет, мартышка. Со мной такие шутки не проходят! Я рывком поднялся с дивана, сунул ноги в тапки и пошел в сторону кухни, решая, что мне понравится больше: высказать все, что о ней думаю, и потом свернуть шею или, наоборот, свернуть шею, молча смотря в глаза. Вот только раздавшаяся трель дверного звонка спутала все планы, и я рванул назад, в шкаф.
– Привет, Путятишна. Не день, а какое-то беличье колесо, – прозвучал уставший до чертиков голос. – Давай, я сейчас твоего кольну, а ты мне чего-нибудь поесть сообразишь? С утра маковой росинки во рту не было.
– Топай сразу на кухню, каннибал. Я уже все сама сделала. Пюреху с котлетами будешь?
– А борщецкий?
– А борщецкий этот кабан уничтожил, – даже не пытаясь говорить тише, ответила Забава, и я заскрипел зубами.
– Обидно, конечно, но переживу. Где он сам, кстати?
– В шкафу посмотри. Он обыкновенно там прячется, – рассмеялась мартышка и позвала, – Эй, Пупсик, заканчивай носом хлюпать и выходи. Дядя доктор приехал.
«Придушу!» – захрипел я, отодвигая в сторону дверь, а из коридора донеслось:
– Ну, что я тебе говорила? И вот так от каждого шороха.
Я чиркнул по горлу ребром ладони, смотря прямо в глаза этой веселящейся мартышке, но в ответ не увидел ни капли испуга. Показала язык и с гордо поднятой головой пошла на кухню разогревать ужин.
– Так. Футболку снимаем. Я сейчас руки помою и посмотрю, как у вас дела, – тоном не терпящим возражений произнес друг этой стервы и тоже ушел, но в ванную.
Во время осмотра, уже второго за день, я успел перебрать все известные мне способы умерщвления и практически закопал тельце стервы под ёлочкой, стоящей на заднем дворе моего домика. Обязательно вверх тормашками. Чтобы и в аду ей не было покоя, а мне грело душу осознание того, что эта мартышка довыеживалась. Как же она меня бесила. Одним своим присутствием умудрялась вызвать клокочущую злость, а когда открывала ротик… Не удивительно, что в двадцать пять она не замужем. Жить с такой каждый день – подписать себе приговор. Ну или быть законченным мазохистом. Я даже попытался нарисовать в воображении портрет будущего мужа мартышки и расхохотался – картинка вышла крайне удручающая и забавная. Черт! И тут ее имя… Видимо я слишком провалился в собственные мысли и на моем лице выражение гнева, приправленное бурчанием, стало слишком заметным, чтобы не обратить на него внимание.
– Вас что-то беспокоит? – спросил Рыжов, отлепляя очередной, к моему счастью последний, пластырь.
– Меня? – переспросил я. – Ничего. Ещё долго?
– Столько, сколько будет нужно.
Никуда торопиться Рыжов явно не собирался, и мне, если говорить на чистоту, эта неторопливость тоже начинала капать на нервы. Сколько можно смотреть и обрабатывать то, что уже осмотрено и обработано Викой? Но нет же. В очередной раз залил все перекисью, промокнул оставшиеся капли и заклеил по-новой. Ровно так же, как делала Миронова, если я попадал под ее опеку.
– А с рукой что?
– Немного порезался. Ничего особенного.
– Особенное, не особенное – это мне решать.
Да чтоб вам! Иди уже на кухню, там тебе мартышка ужин разогрела! Как же. Размотал, прощупал края порезов и снова эта перекись, ватки, бинтики. У Вики что-ли заразился этой педантичностью или сам по себе такой?
– Викторию Александровну Миронову знаешь? – спросил я, решив выяснить этот вопрос.
– Да, – кивнул он в ответ, не поднимая головы. – Я у нее практику проходил и даже успел немного поассистировать. Хирург от бога. А что?
– Да так. Просто интересно.
Выяснять причины моего интереса он не стал, и разговор закончился так же, как и начался. Замотав мою руку бинтом, Рыжов стянул перчатки и махнул рукой, чтобы я одевался, а сам пошел ужинать. Вернее, сперва мыть руки – естественно, хирург же, – а потом уже за стол. И хотя меня никто не приглашал, я тоже побрел на запахи, распространяющиеся по квартире со скоростью света. Продукты привезли почти сразу после того, как свалили менты, так что имею полное право. Но вот чего я точно не ожидал увидеть, так трёх тарелок – то есть меня все же в рассчет мартышка приняла. Только и здесь решила подколоть. Я сильно сомневаюсь, что самая большая тарелка, на которой с лёгкостью мог уместиться торт, а скорее всего именно под торт она и была рассчитана, была поставлена для Рыжова. То количество пюре, выложенное горкой, и шесть котлет ему при всем желании было бы не осилить. Чего нельзя сказать обо мне.
– Не знаю, как у вас там принято, но мы, нормальные люди, едим с тарелок и вилками пользуемся, – не преминула вставить свои пять копеек на мой немой вопрос мартышка. – И, да. Посуду мыть тебе. Паш, салат бери. Пупсик сегодня банкует, – улыбнулась Рыжову и плюхнулась на табуретку.
– Стаканы какие-нибудь организуй, язва, – бросил я и пошел в комнату за бутылкой вискаря, без которой не обходилась ни одна такая экстренная доставка провизии. Вернулся, поставил в центр стола и протянул ладонь Рыжову. – Елисей.
– Павел, – ответил он с удивлением.
– Давай сразу на ты и по пять капель за знакомство и удачную операцию.
– Не возражаю.
– Алло, каннибал. А ничего, что после хирургических вмешательств алкашка вроде как противопоказана? – влезла мартышка, отодвигая один из стаканов к краю.
– Я ни о каких вмешательствах знать не знаю и пять капель такому шка… – Рыжов немного замялся, подбирая более корректный эпитет, – шка… шикарному образцу, выдающихся размеров, – нашелся он, – капля в море.
– Нормальный тост, – я быстро наполнил два оставшихся поблизости бокала и один протянул в конец офанаревшему Павлу. – Будем.
– А-а-а? – вопросительно протянул он, косясь на Забаву, и тряхнул головой. – Слушайте, давайте уже завязывайте. Чего выеживаетесь?
– Не понимаю о чем ты, – ухмыльнулся я и опрокинул виски в рот.
– Кто выеживается, каннибал? Я? Совсем что-ли? – вспыхнула мартышка и протянула ему свой стакан. – Наливай давай!
По первой все накатили в разнобой и ни разу не за знакомство. Мартыху перекосило от крепости вискаря, но, посмотрев на меня, решительно показала на бутылку и просипела:
– Между первой и второй…
– Путятишна, не гони лошадей, – предупредительно произнес Павел, а я кивнул:
– Наливай.
Распахнул холодильник и начал выкладывать все, что более-менее подходило под понятие закусок. О моих вкусовых предпочтениях настолько хорошо знал всего один человек – Вика. Она видимо и составляла список необходимых продуктов, которые мне нужно отправить помимо основного рациона. Оливки, сыр, несколько палок колбасы разных мастей, пара банок консервированных персиков… Все то, что я люблю, и без чего процесс выздоровления превратится в мучение. Для няньки. Лев становился крайне нервным, если не находил в холодильнике чего-нибудь эдакого. Ну и куда же без ответного реверанса на «банкующего».
– Ого! По какому поводу такой праздник? – спросил Рыжов.
– У меня внеочередной день рождения. Стол накрыт, вискарь соответствует, компания тоже, – я хотел сказать «какая-никакая», но не стал, – так почему бы и не отметить?
И действительно. Я при всем желании не смог вспомнить, когда вот так с кем-то сидел. На крохотной кухне, где до всего можно достать не вставая. Чертовски напоминает поезд с его комнатушками-купе. Такая же теснота, незнакомые люди, с которыми ехать несколько дней, а потом разбежишься. Ностальгия проснулась что-ли? Да если и так, черт с ней с ностальгией.
– Предлагаю за случайности, – произнес я, поднимая свой стакан. – Если бы не ваша помощь…
Коротко звякнуло соприкоснувшееся стекло, и взгляд мартышки чуточку потеплел. По крайней мере мне так показалось.
Еще до встречи с Мироновой я уяснил одну простую истину. Если хочешь узнать, что человек из себя представляет, просто напои его. Алкоголь развязывает язык лучше любой сыворотки правды. Главное, не переборщить с вопросами, подкрепленными стопочкой, и не перешагнуть за грань, когда человек начнет откровенно вырубаться. Для достижения этого состояния бутылки виски на троих было маловато, а для установления лёгкой развязанности в самый раз. Тем более, что после четвертого тоста, мартыха сама стала распрашивать кто я и с чем меня едят. Вернее, за что чуть не уконтрапупили. Язык сломаешь пока выговоришь эти ее словечки. Интерес все же наружу выбрался, как ни крути. Сидит, глазками своими сканирует, ресничками хлопает, принюхивается и носик морщит каждый раз как выпить собирается. Забавно так. Черт, прицепилось же. Мило морщит. Мило. Ну вот скажи, на кой черт ты вискарь нюхаешь? Что ты в нем хочешь почувствовать, сомелье диванный? Смех да и только. Покрутив в пальцах стакан, я поднес его к носу, втянул воздух и оглушительно чихнул, едва не облив вискарем Павла.
– Будь здоров, – сказал он.
Я кивнул не в силах ответить, чихнул снова, а мартышка, стерва, замахала рукой и засмеялась:
– Расти большой, – задыхаясь от хохота, прохрюкала она и захохотала пуще прежнего. – Ой, мамочки!
Посмотрела на меня из-под ресниц, и я поплыл.
Сперва справа раздался кашель. Не деликатное покашливание, когда решают намекнуть, что чьи-то взгляды слишком затянулись, а именно кашель. Сдавленное перханье подавившегося человека. И сразу же телефонный звонок. Тревожный и требовательный. Одной рукой я хлопнул по спине покрасневшего Павла, другой подхватил трезвонящую трубку и пошел в комнату.
– Да.
– Лис, десять минут на сборы. Машина у подъезда.
– Спускаюсь.
Лиховецкий прекрасно знал, что выделенных десяти минут мне хватит с лихвой: вытащить из-под дивана сумку, закинуть в нее ноутбук и спуститься в тапочках вниз – минуты три от силы.
– И он сбежал, так и не попрощавшись, – протянула за моей спиной Забава.
– Ещё скажи, что скучать будешь, – пробурчал я, застегивая молнию на сумке. Поднял ее и развернулся, чтобы увидеть улыбку на лице. Стерва, одним словом.
– Даже адресок не чиркнешь? – спросила она и засмеялась.
– Письма писать собралась?
– Ага. Мелким почерком, – кивнула, а потом фыркнула. – Обойдешься. Не в этой жизни, Пупсик.
– Не беси меня, мартышка.
– Пупсеночек, – нарочито елейно пропела Забава, хлопая ресничками.
И у меня от показушной милоты, абсолютно не вяжущейся с этой стервой, в голове щелкнуло. Я даже не услышал, как хлопнулась на пол сумка – в ушах зашумела закипающая кровь. В два шага преодолел разделяющее нас пространство и прижал к стене, сжав подбородок Забавы пальцами:
– Придушу, – прохрипел я, смотря в ее смеющиеся глаза. – Ещё раз так назовешь и точно придушу. Поняла?
– Грабли свои убрал, если хочешь отсюда на своих двоих выйти, – прошипела она в ответ и, когда я убрал руку, медленно процедила, – Пупсик.
Как же у меня внутри все заклокотало. А Забава даже не подумала извиниться или хотя бы отвести взгляд. Стоит, смотрит с вызовом, словно проверяет на прочность. И самый смех, мне это нравится. Нравится, черт побери. До такой степени, что захотелось прямо сейчас смять ее губы в поцелуе и с треском разорвать ее халатик, прижав к стене поднятые руки. Перед глазами вновь поплыла картинка, где она будет до крови кусать мои плечи и хрипло стонать в ответ на каждое движение. Настолько яркая и физически ощутимая, что мне пришлось рывком выдернуть себя в реальность. Поплыл ты, Лис, как пить дать поплыл. Еще и едкая улыбочка – подтверждение. Стерва!
– Живи, – бросил я так, словно мое великодушие в последний момент решило заменить смертный приговор на помилование.
Поднял отброшенную сумку и пошел к дверям. Махнул на прощание ладонью Павлу, на последних каплях самообладания удержавшись от того, чтобы не хлопнуть дверью. Еще не хватало показать мартышке, что я психую.
– Елисей Гордеевич.
Один из охранников стоявших на площадке перехватил из моих рук сумку, а второй протянул бронежилет. Ненавижу эту сбрую, но сейчас натянул ее без препирательств – хотелось как можно быстрее оказаться там, где никто не будет капать мне на нервы ежесекундно.
– Мы выходим.
Стандартная процедура. Один охранник спускается передо мной, второй бдит за тылами. Сегодня это Дюк и Бык – парочка Твикс. Внешне похожи, как две капли воды, но ни разу не родня. Хотя этот вопрос до сих пор обсуждается, когда они заходят в качалку. Пацаны с самого момента появления в моей охране держатся вместе, что только подкидывает дополнительных вопросов об их родстве. Что говорить, если даже я Лиховецкого напряг пробить возможные похождения одного из отцов парней на сторону. Но нет. Левая и правая палочка Твикс были заделаны на разных заводах. Просто у природы свои очень своеобразные шутки.
Оказавшись внутри автомобиля, я кивнул Сереге и Лайку, сидящему за рулем, и с удовольствием начал рвать липучки на бронике. Справа, на подушке сиденья, лежала плечевая кобура с моим любимчиком внутри. Батя, как и я, не мог представить себя без ствола, но именно этот Дезерт Игл дарил мне ощущение безопасности и как влитой лежал в ладони. Большая пушка для большого дяденьки. Выщелкнув магазин и проверив ход затворной рамки, я довольно хмыкнул и, собрав обратно, сунул Орла в кобуру. Лев снова в строю и готов к бою.
– Лайк, как нога?
– Царапина. Виктория Александровна пару швов наложила по привычке, а так все нормально.
– Ясно, – кивнул я и переключился на сбшника, – Серега, к чему такая срочность? Сам говорил, пару дней здесь мариноваться.
– Результаты вскрытия пацанов пришли, – ответил он, протягивая несколько листов с зубодробительно мелким текстом и четыре фотографии.
Отложив в сторону нечитаемое в таких условиях творчество паталогоанатома – Лайк гнал машину словно за нами несся вприпрыжку сам дьявол, – я стал рассматривать снимки. И они мне не нравились. Очень не нравились. Два аккуратных входных отверстия, по одному на каждого из моих уже бывших охранников, красовались ровно напротив их сердец. Стреляли явно не из пукалок, с которыми выскочили из микроавтобуса камикадзе Палина – из таких пробить броник не получилось бы при всем желании. Да и подъехали они сзади, а парней положили ещё в машине. Направление стрельбы немножечко не совпадает. Я бы сказал, очень не совпадает. Ну и фотографии пуль, извлечённых из тел, даже не специалисту давали понять, что они ни разу не пистолетные.
– Снайпер? – озвучил я предположение, и Лиховецкий кивнул:
– СВД. Стреляли с крыши девятиэтажки, мы на ней гильзы нашли. И при таком раскладе у меня два вопроса. Зачем ему мочить пацанов, если ты у него был как на ладони? Я с крыши двор осмотрел – тир. Перещелкать всех, как два пальца обоссать. И второй. Если уже есть стрелок, то на кой ляд нужна вся эта показуха с наездом? Чтобы тебя отвлечь? Не вяжется. И гильзы в ту же копилку. Палин дилетанта вряд ли прислал бы. А тут получается и стреляли не в тебя, и следы за собой не убирали, хотя времени на отход вагон. Короче, не стыкуется.
– Если только изначально не планировал вывести пацанов, чтобы взять меня живым. Чем не вариант? – спросил я, и Серёга покачал ладонью. Согласен, так себе вариант. Бредовый.
– Меня бы тогда первым грохнули, – сухо произнес Лайк. – Я с тобой шел. И потом тоже мог.
Этот факт окончательно разбил мою и без того хлипкую теорию в пух и прах. Тем более зачем я сдался Палину живым, когда от мертвого ему больше пользы, у меня никаких мало мальски логичных идей не было. Заложник из меня крайне поганый. Во-первых, я живым хрен дамся, а во-вторых, при первом удобном случае начну крошить в фарш всех без разбора. Требовать выкуп? Слишком глупо. После того, как я окажусь на свободе, Палин могилу выкопать не успеет. Лично прибью. Да и Лиховецкий ещё до первого требования о деньгах уже будет мчать со своей командой бойцов на выручку – маячок, вшитый в пиджак, найти без понимания что и где искать ой как проблематично. Но пока нет ответов на все вопросы, оставаться надолго в незнакомом месте крайне глупо. Да и Сереге обеспечить мою защиту в разы проще там, где он знает каждый сучок и деревце. Везде, где только можно, камер и датчиков движения наставил, превратив загородный домик почти в неприступную крепость. Незаметно подойти не то что к дому к забору не получится. Лиховецкий, знающий расположение всего, пробовал. Дай ему волю, еще все подходы заминировал бы, чтобы уже гарантированно без наличия танков никто не смог пробиться. Да и на этот случай у него точно что-то было припасено.
Оставшуюся часть пути до домика мы ехали практически в тишине. Лайк и так не отличался особой разговорчивостью, а на загородной трассе полностью сосредоточился на дороге. Серега сперва что-то изучал в телефоне, а потом закемарил. Работа у него в последнее время крайне напряжённая, поэтому любую свободную минуту он тратит на сон. Ещё и ночью сегодня ему не спать – поедет лично командовать маленьким отрядом диверсантов-клептоманов и пироманов по совместительству. Надо будет ему премию выписать и отпуск. Хотя бы на пару недель. Чтобы ни стрельбы, ни погонь и вместо моей рожи счастливые лица Жанны и Петьки. Вроде про Гоа он что-то говорил. Вот туда всем семейством и сошлю. За заслуги перед отечеством. Когда с Палиным разберемся. Я даже напоминалку в телефоне забил и потом решил проверить почту. Отчёты, техническая документация, несколько приказов, требующих моего личного подтверждения – все стандартно и подождёт до дома. А вот письмо без темы с крякозяблами вместо текста прочитал, если это так можно назвать. Отбил похожий по крякозяблости ответ и прикрыл глаза.
Дом, изначально задумывавшийся как место для отдыха от всех и всего, встретил меня светом из окон и тремя машинами на площадке парковки. Крузак для меня – на случай, если я внезапно захочу смотаться за хлебушком, фургончик с логотипом одного из магазинов – Вика видимо решила забить холодильники под завязку, а третья, соответственно, Викина. Классически красная малышка Киа Пиканто, в которую кроме ее хозяйки влезет только пара сумок. Вернее сумочек. Один раз я честно попытался в нее сесть и больше так издеваться над собой не собирался. «Идея обтягивающего автомобиля пришла ко мне ночью». Где-то давно услышанная фраза тогда очень ярко и, главное, вовремя всплыла в памяти под хохот секретаря.
– Мальчики, большое спасибо.
Миронова вышла из дома следом за двумя перепуганными до усрачки курьерами, чиркнула в их планшете, протянула деньги и помахала на прощание ладошкой. А мальчики даже пересчитывать наличку не стали. Дверями хлопнули и рванули на своем фургончике на форсаже, что не могло не улыбнуть. Меня и Вику да, а их что-то не очень. Ещё и Гуль, стоящий рядом с Мироновой недремлющим часовым, зевнул во всю свою пасть, словно все происходящее ему настолько фиолетово, что в сон клонит. Рисуется. Коротко свистнув, я присел на корточки и похлопал подбежавшего пса по бочине. Тот лишь ткнулся мордой мне в колени и замотал кочерыжкой хвоста, негромко проворчав что-то недовольное. Соскучился засранец.
– Ну пойдем, посмотрим где твой братишка? – произнес я, поднимаясь, и пошел к крыльцу.
– Продукты в холодильнике, бар обновлен, Аллочка в каминной, – отчиталась Миронова, пропуская меня в дом.
Золото, а не секретарь. Все помнит, ничего не забыла. Тоже премию выпишу. Но в отпуск не отпущу. Да и сама она никуда не рвется. Как и Аллочка, прилипшая к дивану. Только если у первой причину такого нежелания отдыхать можно смело объяснить трудоголизмом, то у второй… Сидящий напротив ротвейлер вообще не особо располагает к каким-то поползновениям, а когда к нему присоединяется второй… Тут икнуть лишний раз побоишься. Что Аллочка и делала. Очень качественно. Как и минет. Ярко-красные пухлые губы сразу напомнили мне их обладательницу и то, что она ими вытворяет.
– Галл, Гуль, гость, – коротко скомандовал я, и оба пса моментально утратили интерес к девушке.
Синхронно повели носами, запоминая запах, и переместились поближе к камину на излюбленные кресла. Галл, перед тем как устроиться на своем, аналогично Гулю ткнулся в мои колени, здороваясь и бурча, а потом потрусил составить компанию братику.
– Привет, Зайка. Испугалась?
Аллочка испуганно покосилась на развалившихся ротвейлеров, потом посмотрела на Вику и кивнула:
– Очень. Елисей Гордеевич.
– Ну что ты, Зайка. Они же такие милашки.
– Милашки, Елисей Гордеевич, – кивнула она. – Только страшные.
– Как на работе? Никто не обижает?
– Нет, Елисей Гордеевич. Все хорошо.
Вот заладила хуже попугая. «Елисей Гордеевич, Елисей Гордеевич». Как будто я не знаю как меня зовут. Или думаешь, что Вика не в курсе зачем тебя сюда привезли? Шифруешься до победного? Угу. Как же. Приехала по зову шефа обсуждать бухгалтерские проблемы. С сумкой. И в платье, через декольте которого мне без особого труда видно полное отсутствие лифчика. Что-то не припомню, когда я вводил подобный дресс-код. Но такая «подготовка» не может не радовать.
– Виктория Александровна, вы можете быть свободны.
– Как скажете, Елисей Гордеевич. Из охраны останутся Твиксы, – отчеканила Миронова и оставила нас с Аллочкой наедине.
Ну как наедине? Галл с Гулем никуда не ушли.
– Ты голодная? – спросил я, подходя ближе к девушке.
– Нет.
– А вот я бы чего-нибудь съел. Чтобы потом… – недоговорив что именно будет потом, я довольно заулыбался.
В ответ на такую невинную шалость щеки Аллочки вспыхнули, а язычок предупредительно прошёлся по губам, оставляя на них влажный след. Ох ты ж, стесняшка-нимфоманка. Сразу с козырей решила зайти? И хотя определенный орган сразу же изъявил вполне адекватное желание отдаться на заклание этой губастенькой Зайке прямо здесь и сейчас, я повел ее на кухню. Нормально поесть у мартышки у меня не получилось. Так, больше закусывал, чем утолял голод. А заниматься акробатикой под урчание желудка я не люблю. Показал холодильник, опустился на стул и стал наблюдать. М-да… Из всего обилия продуктов Аллочка выбрала то, что по ее мнению подходило под понятие быстрого перекуса. И, черт побери, это могло быть что угодно, но не салат же! Меня аж передернуло от вида помидоров и огурцов. Ау, там ветчина лежит! Отрежь кусок потолще, хлебушек им накрой, а потом уже сверху свои помидоры лепи. Хрена лысого. Лучше бы Вика вообще про тебя промолчала. И если я докапывался до мелочей, то мой член плевать на них хотел. Он уже спал и видел, как Аллочкины пухлые губы обхватывают его и начинают посасывать. Ещё и она обернулась в этот момент. По глазам прочитала ход моих мыслей и без лишних разговоров потянула край спортивок вниз. Что там говорила Вика про пару дней и диету? О, да, Зайка! К черту этот салат. Я без него точно проживу.
Уже глубокой ночью мой телефон тренькнул пришедшим сообщением, и я сперва посмотрел на имя отправителя, а потом бесшумно выбрался из постели, оценив со стороны спящую в ней девушку. Вроде бы все при ней: красивая, фигурка шикарная, секс тоже на уровне. Только на постоянку не подойдёт. Пару раз в месяц перепихнуться – да. Но чтобы видеть ее лицо каждое утро… Не-е-е-ет. Не хочу. Сам не знаю почему, но не хочу и все. Сказать, что я удивился такому странному желанию завязать с разгульной жизнью, не скажу. Просто в какой-то момент времени поймал себя на мысли, что начинаю присматриваться к каждой, оказавшейся в моей постели, и примеряю их на роль, если не жены, то спутницы на более продолжительный, чем пара ночей, срок. И Аллочка на эту должность не тянула. Ещё и салат… Финальный штришок, разбудивший так и не насытившийся желудок. Я пошел на кухню и с каким-то диким восторгом откромсал от ветчины кусман в два пальца толщиной. Сварганил себе бутерброд и только после этого запустил пришедшее видео. Короткий, буквально в пятнадцать секунд, ролик, а на моих губах появился довольный оскал. Склады Палина полыхали так, словно их щедро облили бензином. Яркие языки огня поднимались практически до неба, освещая собой суетящихся вокруг пожарных. Я насчитал двенадцать машин, но сколько их там на самом деле меня особо не волновало. Затушить бушующее пламя они не могли, даже если и пытались. Большая часть видимых мне расчетов проливала соседние склады, чтобы огонь не перекинулся на них, а здания, принадлежащие Палину, никто толком не отстаивал. И с каждой секундой нанесенный им ущерб становился все больше, а стоимость акций «Сибила» меньше. Утром их, почти обесценившиеся, начнут скупать, и лев, то есть я, поставит очень жирную и эффектную точку.
Что сделает любой адекватный человек, когда на его голову свалится нехилая такая сумма денюжек? Наверное, понесет в банк и положит их на свой счёт. Может, купит что-нибудь весомое. Например, машину. Мне бы хватило точно, но я ж не любая и видимо не совсем адекватная. Доверие к банкам у меня испарилось несколько лет назад, когда эти (попытаюсь максимально корректно и без оскорблений) гандольеры штопаные заблокировали мою карту и все деньги тютюкнули в счёт погашения долга кого-то там хитросделанного. Не знаю каким долбоклюем нужно быть чтобы перепутать фамилии Путятина и Путилина, только это было бы еще половиной беды, но не заметить что у должника имя не Забава, а Карина… Я тогда чуть офис не разнесла. И претензию накатала, и судом угрожала. Фигушки. «Пока человек, на счет которого поступили деньги, не напишет заявление и не согласится вернуть ошибочно начисленную сумму, мы, к сожалению (ага, верю), сделать ничего не можем». За-ши-бись! Какая-то Карина Путилина набрала кредитов по самое не балуй, а я за нее один загасила. Вернёт она мне деньги? Угу. Сто раз. Эти пи… (ну вы поняли) ручками развели, и никто никому ничего не должен. Просто верх ответственности и показатель внимательности. После такого единственным банком, который видел мои кровные, стала трехлитровая банка из-под соленых огурцов с наклейкой «Июль 2017». Отменные огурчики, к слову, были. Смолотила и даже не заметила. Что-что, а все эти закрутки-варенья у тети Мани шикардосные! Вот. В общем, с банками все понятно. Теперь к чему-нибудь весомому перейдем. Пашка свой конвертик честно на три части распатронил и Юльке про одну рассказал. Вроде как на работе по ошибке начислили. Что делать будем, жена любимая? И тут я Юльку зауважала, если честно. Про зарплату хирургов все в курсе? А она и подавно. Я бы так быстро не родила гениальную по своей простоте идею – раз ошиблись, то это их проблема. Если чухнут и попросят вернуть, то вернем. Если не заметят, то считай, что это твоя премия за все сверхурочные/праздничные/ночные. Ну а так как к бухгалтерии Третьей клинической долларовый конвертик имел такое же отношение, как я к балету, то ясен пень никто ничего чухать не то что не собирался, а даже не знал и уж тем более не планировал. Юлька – мозг! Правда этот хитровы… хитрый мозг тут же начал присматривать себе шубу, но Пашка же тоже не пальцем деланный. Сдай он ей всю сумму, тогда в деградацию умственных способностей друга я поверила бы. Две трети каннибал принес в автосалон и, сдав в трейд-ин свою развалюху, взял новехонькую Октавию. Юльке прочесал по ушам, что машина вообще ни разу не нулевая и просто сто-пятьсот раз крашеная, чтобы выглядела нормально, а разницу в стоимости занял у меня. «Там всего-то двести тысяч, Юль. Да и Забава сказала, что можем отдавать, как получится.» Откуда у меня такие сбережения Юлька выпытывать у мужа не стала. Странно, конечно. Но прокатившись в новеньком авто, позвонила и, о чудо, спасибо сказала. Хорошо хоть Пашка меня заранее предупредил о своих махинациях, а то я бы точно его схему порушила. Короче, вот вам живой пример того, как нужно и можно грамотно распорядиться богатством. И Пашка на новенькой машине рассекает, и Юлька шубу получит. Все довольны, все счастливы. И тут я со своей трехлитровой банкой. Сидела, репу чесала, ничего адекватного не придумала. Машину мне не надо. Я бы сказала, что противопоказано мне владение любым видом транспорта. И ездить не умею, и прав нет, и потом кто ее ремонтировать будет, когда я ее за неделю превращу в состояние трухи? На своих двоих как-то поспокойнее будет. Шубу? Тоже туда же. Мне ее и надевать-то некуда. Юлька хоть перед подругами и свекровью похвастается, а мне перед кем? Поэтому, мечта любой нормальной женщины выскочила из моего списка возможных хотелок с хлопком пробки откупоренной бутылки шампанского. Ах да, я же забыла сказать, что ящик купила. Чтобы запас был и отметить. Вот. Правда бокалов подходящих у меня нет, но это для меня не критично. Из стакана шампусик пьется не хуже, к слову.
И вот сижу я такая вся распрекрасная и разбогатевшая, шампанское попиваю и на банку свою смотрю. Ручки уже чешутся ее содержимое спустить. Только не в пустоту. А в голове – она родимая. Ну вот ничего не приходит на ум. Все-то у меня есть и ничего мне не нужно. Буратина, блин, хоть и на голову деревянный, а свои пять сольдо прикопал. Может и мне так же? Угу. Во двор ночью выйду и в песочницу прикопаю, чтобы потом их кто-нибудь нашел. Но как говорится, не бывает худа без добра. Не знаю как так получилось, но умудрилась я сесть на свой телефон. Ну как сесть. Рухнула, а он в ответ взял и сломался. И тут меня понесло. Вот прямо озарение снизошло. В жизни никогда себе Айфоны не покупала, а тут собралась ведь и пошла, и купила. Новенький, последней модели и на полном фарше. Хочу вот, чтобы все по максимуму. Фиг знает зачем, но обратно его я уже не верну. Потом зашла похвастаться обновкой к знакомому фотографу, работающему официально консультантом, а неофициально промышляющий тем же, что и я. И все. Вот гад ты, Женька! На кой мне этот Canon показал? Я ж и так по нему сохла, а, подержав в живую, кукушкой тронулась окончательно. Двести девяносто тысяч!!! Двести и еще девяносто!!! И это только тушка без объектива. Чем я думала, когда небрежно произнесла: «Заворачивай. Беру»? М-да… В общем, с помощью Женьки я триста тысяч только за новую зеркалку с сумкой отдала, а потом повелась на объективы и ноутбук. На старом мне ведь не работалось? А тут и синхронизация с Айфоном, и экран сверхчеткий, и цвета натуральные… В итоге, вышла я от него счастливая до ужаса и на такси домой отправилась. Хоть тут мозгов хватило на автобусе не ехать. Вот бы гопнички порадовались, когда я им и телефон, и фотоаппарат, и ноутбук принесла прямо в ручки. Все нулевое и классное. Они такое ой как любят себе забирать, а я распаковывать. И если сперва ругала себя за такие растраты, то потом, расставив все покупки на столе, похвалила. Это ж как я теперь развернусь с такими-то девайсами? Сказано – сделано. Залезла в чат, заказ поинтереснее нашла и под покровом ночи отправилась отбивать стоимость обновок. Правда перед этим пришлось ещё немного потратиться, но я себе слово дала, что костьми лягу, но каждую копеечку верну. Как будто у меня кто-то их забирать собирался.
Так как я девушка хоть и спонтанная, но иногда крайне рассудительная, то и жертву себе выбирала такую, чтобы гарантированно и стопроцентно. Загородный домик, депутат Селезнев с молоденькой полюбовницей и отсутствие охраны на самом участке. Сейчас столько всего заказчики сами за тебя сделают, только сходи и фотографию сделай. Прямо прогулка по парку. Оплата, конечно, в таких случаях копеечная, но мне же протестировать, а не заработать. Хотела бы, поехала как все на званый ужин Приблудина. Там и Ариадна петь будет (доберусь я до тебя когда-нибудь!), и всяких чиновников-авторитетов пруд пруди. Но я не все. А вот домик Селезнева, как оказалось, по соседству с замком Приблудина стоял. Посмотрела я из окна такси на толпящихся у входа братьев по оружию и отвернулась. Пробиться и урвать хоть что-то стоящее вряд ли у кого-то получится. На таких приемах охраны хоть в банки консервируй. Камеру отнимут и потом забодаешься обратно ее выпрашивать. Еще раз убедилась, что все правильно сделала и стала со своей новехонькой юбки-шорт пылинки стряхивать. Вот никогда бы не подумала, что для такого простого задания буду маскироваться, но лишний раз подстраховаться – признак мастерства. Поэтому-то я сегодня и еду в наряде больше подходящем для какой-нибудь гувернантки или прислуги: серая плиссированная юбка до колена, белая рубашка, пиджачок в тон юбке и туфельки на низком каблуке. И у таксиста вопросов нет – возвращается работница из города, и у тех, кто потом увидит случайно, подозрений не вызову – домой поехала рабыня Изаура. Серенькая такая мышка. Невзрачная. Очки нацепить – училка, как пить дать. Из машины вышла, водителя поблагодарила, чем только укрепила свою легенду и пошла к служебным воротам звонить. Естественно никуда я звонить не собиралась и просто поднесла палец к кнопке, краем глаза провожая таксиста. И только он скрылся за углом, в одно мгновение перемахнула через кованную калитку. А на что мне юбка-шорты была нужна? Осмотрелась и пошла под защитой тени от живой изгороди к дому, где должна миловаться классическая парочка депутат-секретарь. Да уж. Никакой фантазии. Что с выбором профессии любовницы, что с домом. Первый этаж под камень, второй из круглого бревна. Никогда такого не понимала и вряд ли пойму. А вот бассейн на заднем дворе – круть. Я медленно обходила территорию, рассматривая все вокруг. Мне спешить некуда и трава у газона шаги полностью глушит, хоть бегай. Мысленно прикинув расположение хозяйской спальни, я пошла на второй заход. Теперь уже присматривая возможные пути проникновения внутрь дома. И что бы вы думали? Как по заказу: и окно приоткрыто, через которое, если очень сильно постараться постанывания слышно – музыка с соседнего участка этот любовный дуэт маскирует, и дерево рядом растет. На такое залезть после прогулки по поребрику на высоте двенадцатого этажа раз плюнуть. До первой ветки попрыгать правда пришлось, но потом я только успевала ноги переставлять – за минуту забралась на уровень окна и осторожно в него заглянула. Мать моя женщина, роди меня обратно! Это ж какой жиртрест Селезнев! Ой, мерзость. Мне даже его секретаршу жалко стало. Что он тебе наобещал-то, если ты с таким в постель легла? Бррр! Ужас тихий. Я только плеваться не начала пока фотоаппарат доставала из кофра. Никон. Новенький пока пусть дома полежит. Навела объектив на колышущееся сало над красавицей, дождалась момента, когда тюль от ветерка в сторону сдвинулась, открывая всю картинку супружеской измены, и несколько раз на спуск надавила. Щелк-щелк-щелк! Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера. Легче простого. Фотоаппарат обратно в сумку и можно смело вниз, а потом делать ноги. Вот только, как говорится, не говори гоп пока не увидел куда прыгнул. Так и я. Решила немного срезать и спуститься другим путем, более удобным, как мне казалось, а ветка под ногой взяла и хрустнула. Я с перепугу шагнула дальше, вместо того, чтобы застыть и прилипнуть к стволу, и в итоге вместе с веткой грохнулась вниз. Хорошо еще, что высота была небольшая, а вот участок, как назло, большой. И соседский. С охраной. И она меня, с небес рухнувшую, сразу же приметила. С двух разных сторон ко мне кабанчиком метнулись два бугая, а я сперва ломанулась к изгороди, а потом, осознав, что не успею, рванула к ближайшему навесу. Довыпендривалась. Все же так просто, Забава. Ты же умнее всех. Угу. Лучше думай, как отсюда смыться и ножками быстрее перебирай. Только где там. Первый кабанчик нагнал меня еще на половине пути, а второй за руку схватил спустя секунду.
– Ой, мальчики, а что это вы такие дерзкие? – спросила я, напустив в голос как можно больше пренебрежения. – Работу решили потерять? Вы хоть знаете кто я такая?
Поверить не поверили, но руку кабанина с моего запястья все же убрал. Окинул взглядом мой наряд и спросил:
– Покажите, пожалуйста, ваш пригласительный. Если он у вас, конечно, есть.
– А как я по-твоему сюда попала? Включи свою башку! Да я тебя мужу сдам, а он только за то, что ты меня пальцем тронул в бетон закатает живьем!
– Будьте добры ваш пригласительный, – все так же непробиваемо проталдычил второй, а первый решил включить добряка:
– Я приношу вам свои искренние извинения, но это закрытое мероприятие. Если у вас есть пригласительный, я сам ему расскажу о случившемся казусе и принесу самые глубочайшие извинения.
– Он у мужа, – брякнула я.
– А кто ваш муж? – спросил второй, но под моим испепеляющим взглядом примолк и даже сделал шаг назад.
Правильно. Бойся меня!
– Будьте любезны, – попросил первый с такой широкой улыбкой, хоть в рекламе зубной пасты снимайся.
– Сейчас узнаете, – прошипела я и завертела головой. Увидела массивную фигуру со спины и перекрестилась пяткой, умоляя ее обладателя повернуться. И да, чудеса случаются. – Вот он, – показала я пальцем на Пупсика и уже на полной наглости пошла к нему, взмахнув рукой. – Елисей! Любимый!
За те несколько дней, пока подставные фирмы выкупали акции «Сибила» и переоформляли их, я отчётливо укрепился в том, что Аллочка не перешагнет порог моего дома больше ни разу. Там, где ее губы творили чудеса, выдаивая меня до последней капли, заканчивались все плюсы и начинались минусы. Оказалось, что она вегетарианка, зожница и черт ещё знает кто, а мне, жизни не представляющему без хорошего стейка с кровью, от одних только нотаций по поводу загубленных коровок и свинок становилось тошно настолько, что на третий день я отбил сообщение Вике с мольбами спасти. И когда за расстроившейся Зайкой приехала служебная машина, мы с Твиксами выдохнули. Их она умудрилась задолбать едва ли не больше моего. То они не так ходят, то подсматривают, то бдят недостаточно тщательно, то слишком. И им все это приходилось молча терпеть. Черт знает, как отреагирует босс на попытку поставить на место зарвавшуюся не по статусу. Но босс в первую очередь все же мужик, а потом босс. В честь освобождения из-под гнета вездесущей Аллочки-листоедки мы вытащили из холодильника мясо и нажарили столько шашлыков, что даже Гуль с Галлом к концу вечеринки от вида шампуров начали испуганно шарахаться. Я отъедался так, словно с минуты на минуту вернется это исчадие вегетарианства и все мучения начнутся по-новой. Но, к счастью, не вернулась. Вика, наслушавшись моих жалоб, загрузила Аллочку работой по полной – сослала в архив проверять отчетность за прошлый год.
А потом были похороны, и каким дерьмом я себя на них чувствовал описать невозможно. Стоять рядом с гробами пацанов, видеть их лица и лица их родных. И хотя никто меня не обвинял, я сам назначил себя виновным в их смертях.
– Елисей, – негромко отозвала меня в сторону Лера, когда церемония прощания подошла к концу. – Как ты?
– На их месте должен был быть я, Лер, – глухо ответил ей я.
– Даже не смей об этом думать! – зло прошептала она. – Ты сам прекрасно знаешь, что в случившемся нет твоей вины. Не ты нажимал на курок!
– Но я мог поехать один.
– И что тогда? Посмотри вокруг. Посмотри, я говорю! – дернула меня за руку, и я поднял глаза. – Все здесь знают, что ты не просто начальник. Все. И ребята тоже это знали. Каждый из них готов за тебя принять пулю. Скольких ты сам прикрывал? Кому из них не помог? Квартиры, путевки, нас и детей наших кто лечит? Фирма? – Лера заглянула мне в глаза и помотала головой. – Нет, Елисей. Ты это делаешь, а не фирма. И не потому что купить хочешь, а потому, что по-другому не умеешь.
Лера достала из сумки пачку сигарет и закурила, забывая стряхивать тонкий столбик пепла. Он падал куда придется, но ни я, ни она этого не замечали.
– За девочек не переживай. Я их к себе заберу, пока ты не найдешь его, – произнесла Лера.
– Почему ты так уверенно это говоришь? – спросил я.
– Потому что по-другому не может быть. Если нужно, то я сама его убью. Просто дай мне пистолет и покажи кого. Никто ничего не узнает.
– Никуда ты не пойдешь! Совсем с ума сошла? О детях подумай! – прорычал я, и Лера посмотрела мне в глаза:
– Ты его уже нашел, – без капли сомнений произнесла она, и я не стал ей врать, кивнул. – Уничтожь его, Елисей. Забери у него все. Ты ведь не простишь. Ты спать не сможешь. Или привези его к нам. Так даже будет лучше.
– Нет. Этого не будет, Лер. Так девочкам и скажи, – я зверел с каждой секундой. Ещё не хватало, чтобы они устроили резню. – Я все сделаю сам.
– Хорошо. Если что, мы скажем, что ты был у нас.
Лера вдавила носком туфли окурок в землю и пошла к плачущим женам Макса и Тимура, обняла каждую и повела к машине. А у меня от их горя мир перед глазами заволакивало кровавой пеленой. Я не хотел больше ждать, зная, что каждую минуту острочки Палин радуется жизни. Поднял глаза на подошедшего Серёгу и прорычал:
– Собирай ребят. Прокатимся с ответным визитом вежливости.
Со стороны все выглядело, как кадры из дешёвого боевика. Пять тонированных в ноль внедорожников влетают на парковку перед офисным зданием, и из них выскакивают серьезные, настроенные крошить и убивать, ребята. Только мне было плевать. Рявкнул на выскочившего из своей будки охранника и, не останавливаясь ни на мгновение, пошел к лифтам. Рамка металлоискателя верещала, как поросенок – у каждого с собой ствол, а то и что-то посерьёзнее, плюс броники. Лиховецкий даже за столь короткое время умудрился всех вооружить до зубов. Ангелы смерти со своими косами, увидев мой отряд, точно пошли бы всей своей братией писать заявления на увольнение. Остановить наше продвижение не смог бы никто, и секретарша Палина, побелевшая в ответ на мой вопрос: «У себя?» подавно. Я рванул дверь, вошёл в кабинет и с нескрываемым садизмом произнес:
– Продолжайте, господа.
Вот уж на что не рассчитывал, так на такой приятный бонус. Интересно, по какому поводу собрание, Владимир Ярославович? Я опустился на свободное кресло, забрал у соседа его папку и начал изучать ее содержимое. Ух ты! Да у вас тут кризис намечается? Серьезно? Сидите и думаете, как фирму на плаву сохранить? Ну что ж, послушаем. Меня, как акционера, это тоже очень интересует. Откинувшись на спинку, я махнул ладонью говорившему до моего появления, чтобы продолжал, и пощелкал пальцами. Папка, опустившаяся на стол, моментально приковала к себе взгляды всех собравшихся. А вот это правильно. Зря что ли мои аналитики за вас головы ломали? Но с удовольствием послушаю. Вдруг ваши предложения лучше окажутся.
Палин смотрел на меня с ненавистью, но до победного пытался сохранить лицо.
– Продолжайте, – кивнул он, ослабляя галстук.
Дергаешься, Владимир Ярославович. Не ждал, что я так быстро из мертвых восстану и за тобой приду?
Откашлявшись и пробежав глазами по листу, стоящий руководитель одного из отделов, неуверенно произнес:
– В свете сложившейся ситуации я предлагаю сократить тридцать процентов штата, – посмотрел на меня, помотавшего головой, и поправился. – Сорок процентов, Владимир Ярославович.
– И тоже не верно, – ухмыльнулся я. – Вы же просчитывали суммы выплат сокращенным?
– Да, – неуверенно протянул докладчик.
– И то, что сократить людей вы сможете только через два месяца тоже учли? Зарплатные фонд на этот период в расчет включили? Ну как так? Простите, как вас по имени отчеству?
– Сергей Витальевич.
– Да вы присаживайтесь, Сергей Витальевич. В ногах правды нет, – я великодушно разрешил опуститься на свое место такому инициативному теоретику. Поднялся со своего и медленно пошел в сторону Палина. – Итак, господа. Ни для кого из вас не секрет, что акции «Сибила» сейчас находятся в такой глубокой заднице, что проще объявить компанию банкротом и начинать искать новое место работы. Интересно, что ничего такого никто из вас даже предположить не мог. Да, Владимир Ярославович? – остановившись рядом с Палиным, я достал из кармана небольшой пакетик и по одной начал выставлять перед ним гильзы. Семь пистолетных и две от СВД. – Какое-то странное стечение обстоятельств. Форс-мажор. Контрактов нет, последний тендер прошел мимо, еще и склады с оборудованием сгорели. Прямо черная полоса. Одни убытки.
– Что тебе нужно? – прохрипел Палин.
– Печати, уставные документы, все. И прямо сейчас.
– Ты зарвался, Лисовский! – Палин вскочил с кресла и гневно показал на дверь. – Забирай своих отморозков и выматывайся отсюда!
– Ну что же вы, Владимир Ярославович? Нервы совсем не бережете. Ещё не дай бог сердечко прихватит, – я упивался своим триумфом и начал цинично вколачивать гвозди в крышку гроба. – Заморозить все счета, особенно личный господина Палина. Подготовить документацию по передаче «Сибила». Всем желающим уволиться написать соответствующие заявления и принести до восемнадцати часов. Рассчитать выплаты без учёта премиальных. Предоставить для проверки всю бухгалтерскую отчетность за этот и прошлый год. Уволить за несоответствие занимаемой должности весь отдел планирования и аналитики. Подготовить приказ о переходе службы безопасности под руководство Лиховецкого Сергея Яковлевича. Открыть все сейфы и предоставить ему доступ в служебные помещения. Электронные ключи обнулить, доступ к рабочим программам заблокировать всем, кроме бухгалтерии. Тем, кто решит остаться, явиться на рабочее место завтра к девяти утра. Дальнейшие распоряжения им выдадут новые руководители. Выполнять!
В кабинете повисла гробовая тишина, и я медленно обвел всех тяжелым взглядом.
– Привыкаем работать по-новому. Дважды я повторять не собираюсь. Все свободны, – прорычал я и повернулся к покрывшемуся пятнами Палину. – Освободите кабинет, Владимир Ярославович. Вы уволены.
– На каком основании? – оскалился он.
– На том, что теперь это моя компания.
От изначальной идеи раздробить и продать «Сибил» с молотка я отказался, когда увидел план поглощения, разработанный аналитиками и экономистами. Да, он был крайне рискованным, но по расчетам долгосрочная прибыль с лихвой окупила бы все расходы и вливания на первых порах. Тем более пару не особо интересных проектов можно было перекинуть и тем самым загрузить работой решивших остаться в штате, а таких оказалось немало – практически весь младший состав. Подставные фирмы продолжали скупать летящие в пропасть акции, и к концу недели я уже мог похвастаться восемьюдесятью процентами. Верхом наглости стало предложение продать Палину его пакет. За бесценок. И ему ничего не оставалось, как согласиться – выплаты дивидендов я заморозил на неопределенный срок в связи с реорганизацией, а по факту просто душил оставшихся акционеров, вынуждая их избавляться от своих акций.
Неделя выдалась настолько адской, что пятницу я ждал как манну небесную. Встречи, переговоры, совещания смешались в одну непрекращающуюся мешанину из лиц и информации, в которой несколько часов сна пролетали незамеченными. В пятницу до обеда я промотался по объектам, отметил, что мое вынужденное отсутствие никак не повлияло на работы, и все идёт с опережением сроков. Это не могло не радовать. Только выражение моего лица вряд ли напоминало хоть какое-то подобие радости. Обед, совмещённый Викой с очередной встречей с партнёрами, окончательно превратил меня в выжатый лимон. В офис я возвращался с единственным желанием – послать всех к чертям и уехать отсыпаться до понедельника. Вошёл в кабинет и тяжело вздохнул – небольшая стопка документов и кружка с черным кофе на столе недвусмысленно говорили, что до отдыха ещё далеко. Черт!
– Вика, я надеюсь это последнее на сегодня? – спросил, беря в руку первый и несомненно крайне важный приказ.
– Нет, – цинично обрушила мои надежды Миронова. – В девять у тебя званый ужин у Приблудина.
– Твою ж мать… – протянул я. – Может…
– Нет, нельзя, – заблаговременно ответила на неозвученный вопрос Вика. – И ты сам знаешь почему.
– Тендер. Будь он неладен.
– Умница. Поэтому, пей кофе и заканчивай с бумажками. Смокинг и туфли в шкафу, Карину привезут к восьми.
– Кого? – опешил я. – Какую ещё Карину?
– Елисей! Ты сам просил найти кого-нибудь поэффектнее.
– Не помню. Ладно. Пусть будет Карина. Я ее хотя бы знаю?
– Почему я не удивлена? – рассмеялась Вика и протянула мне фотографию. – Неделя в Альпах в прошлом году. Ты был от нее в восторге. И ещё… Она не вегетарианка.
Одно это уже делало кандидатуру моей спутницы достойной внимания. После пары дней, проведенных с Аллочкой, вегетарианство стало одним из пунктов, который вызывал дикое отвращение. Я посмотрел на фотографию жгучей брюнетки с аристократическими чертами лица, поднял глаза на Вику, и она дополнила отсутствующие на снимке подробности:
– Метр девяносто, четвертый размер.
– Свои? – уточнил я, и в ответ увидел кивок, а потом услышал классический цинизм Мироновой во всей его красоте:
– Командировку оформлять?
– Я подумаю.
К семи я расквитался со всеми делами и до хруста позвонков потянулся в своем кресле, прикрывая глаза и откидываясь на спинку. Десять минут такого отдыха, если и не убрали из них мешок песка полностью, то снизили неприятные ощущения до более-менее терпимого уровня. Вика бесшумным призраком вошла в кабинет, забрала подписанные документы и спустя ещё пять минут мягко тронула меня за плечо:
– Елисей. Все готово.
– Иду. Спасибо, Вик.
– Кофе?
– Да. Покрепче.
Вот он идеальный секретарь. Все помнит, ничего не забывает и предугадывает желания. Я помассировал виски и пошел в соседствующую с кабинетом комнату. Принять душ, переодеться, проглотить адский по крепости кофе и недовольство Вики по поводу того, что я криво завязал галстук. Она быстро развязала его обратно и буквально через несколько мгновений я увидел в отражении зеркала идеальную бабочку.
– Вик, как думаешь, Карина подойдёт на роль моей жены? – спросил я, улыбаясь.
– Нет, – ответила она. – Если только ты не хочешь брак по расчету. И даже в этом случае нет.
– А что в этом плохого?
– Для нее? Ничего.
– А для меня?
Миронова отошла на шаг, критично осматривая мой внешний вид, а потом спросила:
– Какого цвета у нее глаза?
– А при чем тут глаза, Вик, – рассмеялся я, услышав такой нелепый вопрос.
– Ну же, Елисей, напрягись. Ты смотрел на ее фотографию.
– Вик, хоть убей, не помню.
– Вот, – многозначительно произнесла она. – Сейчас ты не придаешь этому внимания. Посмотрел, нравится, женюсь. Первое время ты честно будешь играть в семью. Может даже со своими зайками и кошечками перестанешь встречаться в открытую. Только рано или поздно тебе наскучит прятаться, и ты начнёшь все по-новой, а ей даже стараться не нужно будет, чтобы поймать тебя на измене. Дождется подходящего варианта и отсудит половину состояния. Что в этом плохого для тебя? Все. Хочешь добровольно загнать себя в клетку и ещё за это заплатить? Очень сомневаюсь. Но решать естественно только тебе.
– Спасибо за заботу и честность.
– Всегда пожалуйста, Елисей Гордеевич.
Первым делом, спустившись к автомобилю, я посмотрел в глаза сидящей на заднем сиденье девушке в вечернем платье и отметил для себя, что они карие. В принципе, мог бы и догадаться. Темные волосы – темные глаза.
– Елисей, – с придыханием в голосе произнесла Карина и не дожидаясь ответного приветствия мягко коснулась губами моей щеки, стоило только сесть рядом.
– Лайк, к Приблудину, – распорядился я и повернул голову к девушке. – Великолепно выглядишь, Карина.
Не Зайка, не Кошечка, не Рыбка. И видимо, это простое обращение по имени для Карины значило что-то больше, чем мало волнующий факт для меня. Ее губы тронула улыбка, а ладонь переместилась с сумочки на мое бедро и начала его осторожно поглаживать.
– Тяжёлый день? – спросила Карина.
– Насыщенный, – кивнул я и удостоился ещё одной улыбки и томного взгляда.
– Тебе нужно выспаться, Елисей, отдохнуть, расслабиться и ни о чем не думать. Как тогда, в Альпах. Если хочешь, я могла бы принести тебе завтрак в постель.
Возможно, в любой другой день я не обратил бы внимания ни на ладонь, разгуливающую по бедру, ни на пальцы, намекающие на продолжение вечера, ни на тембр голоса, откровенно говорящего, что будет все, что я только ни пожелаю. Принял бы, как само собой разумеющееся. Но не сегодня и не сейчас. Карина предлагала себя настолько открыто и прямо, что меня заинтересовал всего один вопрос, и я решил получить на него ответ прямо здесь, в машине. Придвинулся к ней ближе и, положив ладонь на колено, стал пальцами собирать платье, поднимая его край выше. И в ответ не увидел ни капли смущения на лице. Наоборот, отвела ногу в сторону, чтобы мне было удобнее скользнуть по бедру к трусикам, а потом и под них. Впервые прикосновение к лону отозвалось внутри каким-то непонятным протестом. И вместо довольного «хочу», стало растекаться по венам досадным разочарованием. Я даже обрадовался раздавшийся трели мобильного и поспешил ответить на звонок.
– Лис, ты новости смотрел? – торопливо произнес Лиховецкий и выдохнул в трубку так, словно только что пробежал пару километров.
– Нет.
– Палин попал в аварию. На глушняк.
– Черт, – в моей голове закружились мысли, переваривая услышанное, и первое, что пришло на ум – Лера. Не послушала и решила сама свести счёты. – Серёга, срочно едь к Лерке! Бери ее и девчонок за шкирку и вези ко мне.
– Я и так у нее, Лис. И это точно не она.
– Тогда кто?
– Никто. Не справился с управлением и выскочил на встречку. В новостях говорят, что пьяный в нулину был.
– Твою мать, Серёга, – гневно выпалил я. – Ты решил самое главное напоследок оставить или подготовить, как в том анекдоте?
– Так я просто спросил, смотрел ты новости или нет, – возмутился он. – Сам только узнал. Что не так?
– Ладно, проехали. Главное, что не Лера… Серёга? – медленно протянул я имя сбшника, стыкуя его дыхание с местоположением. – Ты там чем так упахался, пахарь?
– Охренел, Лис? Вообще краев не видишь? В гости зашли с моими на минутку, вроде как девчонок проведать, слово за слово, чаек-тортик, а Петька с Леркиными в индейцев играть начал. Кого думаешь они своей лошадью назначили, дядя Елисей? На кой хер ты вообще им про индейцев рассказал? Пока всех накатал семь потов сошло. Своих заведешь, поймёшь какую свинью ты мне подложил!
– Лошадь? – захохотал я. – Даже не конь?
– Пошел ты! – психанул Лиховецкий и сбросил вызов.
– Все хорошо? – промурлыкала Карина.
– У меня может быть по-другому, Зайка?
Все званые мероприятия, на которых я был, у меня не вызывали ничего кроме дикой скуки. Побывал на одном – считай видел все. Ничего нового не будет. Мужчины в костюмах меряются своими состояниями и обсуждают дела, а их спутницы занимаются практически тем же. Точнее, демонстрацией успешности и состоятельности и обсуждением слухов. Ску-ко-та. Если бы не тендер, то ноги моей здесь не было, но за блестящей внешностью каждой прибыльной сделки всегда кроется кропотливая работа. И этот званый ужин – одна из частей. Не особо приятная, но необходимая.
Поприветствовав хозяина дома и его супругу, встречающих каждого приглашенного лично (новый закидон?), мы с Кариной прошли через дом на террасу и спустились к остальным гостям, расхаживающим около фуршетных столиков, расставленных под навесами. Под самым большим на импровизированной сцене у стойки микрофона извивалась в подобии танца – он видимо должен был дополнять трагизмом песню про неразделенную любовь, – певичка, с которой меня застукала мартышка. «Ты меня прогнал, когда я любила…» Забавное совпадение. У меня на губах появилась лёгкая улыбка и стала чуть шире от игры слов «забавная Забава».
– Желаете бокал шампанского?
Я отмахнулся от официанта, и он со своим подносом переместился к Карине, повторив вопрос. Вот тоже забавный момент. Каким-то образом на всех подобных мероприятиях прислуга знает кто пришел с женами, а кто, как я, с эскортом. Если бы пришел с женой, то бокал шампанского первой предложили ей и только потом мне. А так как Карина мне не жена, то и шампанское ей предлагалось второй. По остаточному принципу. Я хмыкнул себе под нос и, подхватив бокал виски у следующего официанта, повел Карину на ещё одну стандартную и не менее скучную процедуру – обмен приветствиями и любезностями. Тот ещё ад. И в нем всегда есть свои маленькие черти – если жены приглашенных смотрели на Карину свысока, но делали это едва заметно, согласно статусу и положению, то такие же «спутницы» всем своим видом демонстрировали плохо скрываемый интерес: каким образом она умудрилась отхватить себе «папика» моложе пятидесяти. И именно сегодня это раздражало.
К концу «круга почета» градус моего раздражения, помноженного на вновь проснувшееся отторжение одной только близости Карины, поднялся до такой величины, что я отправил ее поболтать с кем-нибудь, а сам пошел к бару. Выцедил порцию виски, постучал пальцем по бокалу, чтобы бармен повторил, и обернулся, почувствовав чей-то пристальный взгляд на своем затылке. Окинул взглядом тех, кто по моему представлению мог так смотреть, и не увидел никакого интереса к моей персоне. Я даже не успел удивиться такой странности – со стороны, где не было и быть не могло ни одного приглашенного, чей-то женский голос позвал меня по имени, добавив к нему «любимый».
Вечер автоматически перестал быть скучным, когда мои глаза увидели несущуюся ко мне мартышку. Летит по газону, придерживая ладонью болтающуюся во все стороны сумку, не подходящую к ее наряду ни цветом, ни размером, и следом, не отставая, топают два охранника. Я улыбнулся, наблюдая за этой погоней, а Забава припустила быстрее на последних метрах и, едва не впечатавшись в мою грудь носом, затараторила шепотом:
– Срочно подыграй мне! – приподнялась на носочках, неуклюже клюнула в губы и, обернувшись, грозно произнесла подошедшим охранникам, – Еще вопросы будут, мальчики?
«Мальчики» неуверенно переглянулись, и один из них окончательно растерявшись произнес:
– Прошу извинить меня за бестактность, но вы не могли бы показать ваше приглашение и сказать кем вам приходится эта девушка?
– Ещё раз повтори, – прорычал я, приобнимая в ответ Забаву и делая каменное лицо – мартышка протолкнула что-то в карман моих брюк, и ощущение от ее пальцев чиркнувших быстрым прикосновением по ягодице, заставило сердце громко ухнуть.
– Еще раз приношу свои извинения, но эта девушка сказала, что она ваша жена…
– У тебя есть какие-то сомнения в этом? – и если мой голос мог заморозить обоих охранников, то пламя, несущееся по венам с сумасшедшей скоростью, испепелить в одно мгновение – ладошка Забавы легла мне на талию, а сама она прижалась в поисках защиты и жалобно всхлипнула:
– Я ему говорила, а он не поверил. И этот еще за руку схватил больно, – Забава ткнула пальцем в сторону одного из охранников. – Убей их, Пупсик.
– Придушу, – прохрипел я, сатанея от этого ненавистного «Пупсика», но охранники приняли все на свой счет.
Тот, который хватал Забаву за руку, икнул и отшатнулся назад, будто расстояние в два метра смогло бы его спасти, вздумай я с ним разобраться за такую непомерную наглость, а второй, говоривший до этого момента пришибленным соловьем, сейчас едва смог произнести: «Извините».
– Я не слышу, – прорычал я.
– Приношу свои самые искренние извинения.
– Забава Андреевна.
– Приношу свои самые глубочайшие извинения, Забава Андреевна, – повторил охранник, посмотрел на своего, теперь уже окончательно онемевшего и непрерывно икающего, напарника и добавил. – За нас обоих. Такого больше не повторится.
– Мальчики, я же вас предупреждала, – покачала головой Забава, а потом выдохнула, – Елисей, покажи им приглашение и пусть они уже исчезнут. Меня это всё ужасно утомляет.
– Нет-нет, Забава Андреевна, мы не сомневаемся, что…
– Нет ты посмотришь, – процедил я. Вынул из внутреннего кармана приглашение с золотым тисненым вензелем и развернул текстом от себя. – Читаем крайне внимательно. «Господин Лисовский плюс один». Прочитали? А теперь исчезли, пока я не передумал.
Повторять не пришлось. Оба архаровца испарились из поля зрения, а следом и ладошка Забавы.
– Да ты прямо зверюга, – одобрительно оценила она мой рык. Состроила грозную моську и пробасила, стараясь повторить испугавшую до усрачки охранников интонацию во всей красе, – Читаем внимательно. «Господин Лисовский плюс один», – прыснула от смеха, забрала бокал из моей руки и, сделав глоток, скривилась. – Мерзость. Ладно, господин Лисовский, спасибо, что выручил, но мне пора. Отдай флешку и я исчезну, чтобы не мешать тебе наслаждаться собственной важностью.
– Нет.
– Ты охренел? – Забава грозно посмотрела на меня снизу вверх и протянула ладонь. – Флешку верни.
Только я снова помотал головой. Достал из кармана брюк требуемый Забавой предмет, посмотрел на него и переложил во внутренний карман пиджака, что тут же отозвалось яркой вспышкой гнева в смотрящих на меня глазах.
– Отдай я сказала! – прошипела Забава, приближаясь почти вплотную.
– Нет, – прохрипел я в ответ.
И чем дольше смотрел в ее глаза, тем отчётливее видел в них скачущих за языками пламени бесенят и все сильнее хотел, чтобы она осталась. Провел языком по внутренней стороне нижней губы, переместив свой взгляд на ее едва тронутые помадой губы, и отчётливо понял, что хочу снова ощутить их прикосновение. Не куцее подобие поцелуя, а настоящий и обжигающе жадный поцелуй. Что-то мне подсказывало, он будет именно таким.
– Что на флешке? – спросил я, усилием воли перескочив обратно на пылающие гневом глаза.
– Музыка, – огрызнулась Забава. – Вообще, какая тебе нахрен разница? Это моя флешка и что на ней тебя не должно волновать.
– Музыка, говоришь? А в сумке у тебя плеер или целая аудиосистема, судя по размеру?
– Да! Обожаю качественное звучание. Уж всяко получше этой попсятины, которую любят слушать некоторые. А кто-то и не только послушать, – недвусмысленно добавила она, посмотрев на сцену, где танцы перешли в категорию «еще немного и уже стриптиз».
– Видимо крайне ценные у тебя записи, если ты их спрятала ко мне в карман? Или решила дать послушать? Может ещё скажешь, что охрана бегала за тобой, чтобы попросить переписать?
– Типа того. У нас, как оказалось, очень совпадают вкусы.
Я усмехнулся и, взяв Забаву за локоть, повёл подальше от бара, чтобы нас никто не услышал.
– Ты понимаешь, что за снимки с этого ужина Приблудин тебя из-под земли достанет?
– П-ф-ф, сдались вы мне все вместе взятые, – фыркнула она в ответ. – Да даже если и так, то тебе-то какое дело?
– Такое, что я твою задницу прикрыл, а у меня с Приблудиным тендер намечается, – зло прошипел я этой бравирующей не к месту мартышке. – Я год его обхаживал, а тут ты со своей камерой выскочила, папарацци чертова. Поэтому все, что сейчас есть на этой твоей флешке с «музыкой» и хоть как-то может повлиять на мою сделку или не дай бог сорвать ее, касается меня лично. Очень так сильно касается. Порядок цифр возможных убытков озвучить или это тебя тоже не волнует? Сколько тебе пообещали за снимки? Тысячу? Две?
К концу своей обвинительной речи я почти навис над Забавой и был готов убить без суда и следствия, и в то же время тонул в омуте ее зелено-голубых глаз без надежды выплыть. Проклятая стерва словно специально возникала там, где ее не ждали, и приносила с собой ворох проблем. Да она сама – одна большая проблема! Я мазнул взглядом по ее приоткрывшимся губам и в висках снова застучало. Черт. Черт. Черт! Черт!!! «Лис, отведи глаза, пока все не зашло слишком далеко!» Но нет. Я продолжал сжимать пальцами пиджачок на ее груди, не давая отстраниться. Только она и не собиралась этого делать. Наоборот, сделала шажок навстречу, сминая и без того крохотное расстояние между нами, и стала покусывать губу. Сердце ухнуло с такой силой, что я рванул Забаву на себя.
– Ладно-ладно, не психуй! – подняв вверх руки, недовольно пробубнила она. – Чуть что, сразу угрозы. Мирные переговоры вести не учили? Весь пиджак измял своими граблями!
Я разжал пальцы, и пока девушка поправляла свою одежду, попытался угомонить разбушевавшееся не на шутку хочу. Там, где от вседозволенности с холеной Кариной хотелось взвыть и сбежать подальше, эта стерва одним взглядом умудрялась вызвать такую бурю эмоций, что мозг разрывало на части от противоречивых желаний: я одновременно хотел прибить Забаву за то, что она творит, и в это же время смотрел на все это с восхищением. Даже ее прическа-шишка и костюм, настолько нелепый и неуместный на приеме, будоражили кровь и заставляли силой держать себя в руках. Я на мгновение задумался, как будет выглядеть, если Забава наденет платье, и заскрежетал зубами. Черт!!! Да хватит уже фантазий!!!
– Зубы не сточи. Сам все смял, а потом потерпеть минуту не может, – припечатала она мое еле сдерживаемое возбуждение, принятое за раздражённое нетерпение. Расправила последнюю складку и подняла взгляд на меня. – Я вообще не здесь фотографировала, а на соседнем участке. Если что.
– И?
– Что и? – спросила она с вызовом. – Твой тендер никак не пострадает. Это я тебе гарантирую на все триста процентов. Доволен?
– Нет.
– Ау, шкаф! Что теперь тебе ещё надо? Ты спросил, я ответила. Гони флешку обратно!
– Во-первых, ты не ответила что именно на ней, а во-вторых, гарантировать триста процентов – это попахивает каким-то разводом, как минимум. В свободное время мужей по фотографии случайно не возвращаешь?
– А что? Тебе надо? – едко ответила вопросом на вопрос Забава и, помотав головой, протянула, – Вот ты тугой. Такой большой шкаф, а антресолька-то пустая.
– Давай повыпендривайся ещё тут. Что на флешке?
– Пинцет мне в фальцет. Ты мертвого задолбаешь, – выдохнула она и кивнула, – Ладно. Так и быть. На ней пара фотографий некого депутата Селезнева Г. В. с его любовницей. Как зовут не знаю. Оба немного голые и очень увлечённые телами друг друга. Все. Доволен?
– Нет.
– Да что теперь-то не так тебе? Нет там больше ничего!
Я отчаянно искал хотя бы одну вескую причину, чтобы эта стерва задержалась подольше, но как назло ничего в голову не приходило. Она хочет уйти, я хочу, чтобы она осталась – нестыковка интересов на лицо. Ещё и Карина, заинтересовалась, с кем это я тут решил поболтать. Окинула взглядом спину моей собеседницы и медленно и неотвратимо, прямо как айсберг к «Титанику», стала приближаться ко мне. Черт. Если сейчас ещё начнутся сцены ревности, а они начнутся, то я точно кого-нибудь грохну. Только если… В экстренных ситуациях моя голова способна творить чудеса.
– Значит так, Забава, – быстро произнес я. – Я твою задницу прикрыл, теперь твоя очередь. Чтобы все по справедливости.
– Ну допустим. И что ты хочешь?
– Сзади тебя идёт девушка, бледно-розовое платье, брюнетка. Она меня, скажем так, бесит. Очень. Сделаешь, чтобы она отсюда свалила, я отдаю тебе флешку, и мы квиты.
Забава развернулась, увидела Карину и протянула мне свою сумку:
– Подержи. Ничего такая фифочка. И чем она тебя так пробесила?
– Не твое дело.
– Ой-ой-ой, какие мы гордые. Не дала? Ладно, дай сто баксов и скажи как ее зовут.
– Зачем?
– Давай быстро.
– Карина, – произнес я имя своей спутницы и опустил в подставленную ладонь купюру.
– Ох, Карина, молись чтобы ты оказалась не Путилиной, – пробубнила Забава и пошла сперва к бару, где взяла бокал красного вина, а потом прямой наводкой к Карине-айсбергу.
И после того, что учудила Забава, я мог смело вычёркивать номер телефона Карины из списка контактов. Теперь она вряд ли ответит на звонки, даже если я начну трезвонить сутками напролет. Как там Забава сказала? Гарантия триста процентов? Хрен там. Все пятьсот.
Забава перехватила идущую навстречу девушку, что-то ей сказала, протянув деньги, и когда на лице Карины возникло мягко говоря крайне удивлённое выражение, подняла бокал и перевернула, окатывая вином с головы до ног до полноты картины. Быстро. Эффектно. С гарантией качества. Секундное замешательство, сопровождающее охами и ахами свидетелей произошедшего, и оскорблённая такой выходкой Карина полетела в сторону дома, бросая на меня гневные взгляды. Сказать, что я был шокирован? Не то слово. У меня вообще пропал дар речи. А когда довольная Забава подошла обратно, отряхивая ладошки, я только и смог, что кивнуть в ответ на вопрос:
– Проблема решена?
Вернул сумку и посмотрел на протянутую ладонь.
– Ау! Тупить заканчиваем и возвращаем флешку.
– Что ты ей сказала? – спросил я, доставая из кармана карточку.
– Очень деликатно намекнула, что мне, как жене, крайне не нравится, что рядом с моим мужем вьются всякие накрахмаленные фифочки. Флешку, – поторопила Забава.
– Хм… А деньги?
– На такси дала. Я же не могу отправить ее в таком виде домой пешком?
Только я засомневался, что она поступила бы так же великодушно и щедро, будь моей настоящей, а не выдуманной, женой. И еще. Я ошибся, посчитав ее проблемой. О нет. Проблема оказалась в том, что с каждой минутой меня все больше воротило от предсказуемой доступности Заек и Рыбок и все меньше хотелось отпускать этот свалившийся на голову ящик Пандоры. Я лишь на долю секунды коснулся пластиковым торцом флешки ладошки, а потом, посмотрев на Забаву, резко отдернул руку и убрал единственное средство шантажа обратно в карман – не хочу отдавать. По крайней мере сейчас.
– Я не поняла, – недовольно произнесла Забава, провожая свою флешку взглядом. – Мы же вроде как договаривались?
– Отдам, не переживай ты так. Только не здесь. Свидетели нам не нужны, – сказал я.
Взял ее ладонь в свою и, опустив на сгиб локтя, повел к дому. Вечер явно начинал мне нравиться все больше.
Нет, я, конечно, люблю всякие сюрпризы, но исключительно от тех, кого знаю, и исключительно в день рождения. Мой. А так как на календаре далеко не май месяц, и Пупсика я знаю от слова «никак», то идти с ним под ручку неведомо куда было верхом глупости. Угу. Мне бы флешечку обратно и пятками сверкать поскорее в сторону дома…
– Слушай, давай ты мне флешку незаметно в сумку перекинешь и я побегу уже, а? У меня дома кошка некормленная. Воет уже бедолага с голодухи на весь подъезд. Бабули потом мозг выклюют.
– Не ври. Нет у тебя кошки.
Да блин! Что ж ты такой внимательный-то там, где не нужно?
– Ой! Только вспомнила, что обещала Пашке позвонить! Пашка он же очень волнуется, что уже так поздно и я не дома, – снова включила я фантазию на полную катушку, но и тут вышел облом.
Пупс резко остановился и, развернув меня лицом к себе, прорычал:
– Слушай, кошатница, кончай заливать. Пол часа тебя не убьет, и время ещё детское. Если ты, конечно, малое дитё и в десять горшочками звенеть начинаешь, то зачем время тянешь?
– Кто тянет? Я? – обомлела я. – И какими ещё нафиг горшочками?
– Теми, которые «чистить зубы, писать и спать».
– Сволочь беспардонная!
– Я? И это мне говорит мартышка, вломившаяся в два дома без приглашения за один вечер, – хохотнул трактор в костюме и сделал приглашающий жест рукой. – Прошу, кошатница. Сейчас свободную от посторонних глаз комнату найдем и можешь лететь спасать кошек-мозгоклюек, горшки и голодных бабулек.
– У тебя десять минут, максимум, – поставила я ультиматум.
– Договорились, – кивнул шкаф-переросток и хитрожопо улыбнулся.
Открыл дверь, и я поняла, что хрен куда смоюсь, а в доме вряд ли найдется хоть один «свободный от посторонних глаз» закуток. Народа в нем было, как селедок в банке, и одна из них сразу же подошла к нам. Пипец
– Елисей, мой мальчик, – пропела приторно моложавая бабуля в струящемся платье в пол, явно перебарщивающая с пластикой, косметикой и чем-нибудь ещё омолаживающе-разглаживающим. Протянула свою морщинистую куриную культяпку Елисею, по которой я и поняла, что она бабуля, и потом посмотрела на меня. – Какая яркая и экстравагантная у тебя сегодня спутница, мальчик мой.
– Ох, вы меня явно переоцениваете. Мне до вас, как до Луны, – изобразила я реверанс и натянула на лицо самую милую улыбку, толкнув хитрожопого вруна кулаком в бок – ты у меня сейчас так взвоешь, гадина. – Пупсичек, ты нас не представишь?
– Анна Сергеевна, Забава, – прорычал на грани дозволенного приличиями Пупс. – Забава, Анна Сергеевна.
– Какое милое имя, – улыбнулась мне бабуся и следом шкафу-дегенерату. – Елисей, мальчик мой, я что-то не понимаю или пропустила? А как же та брюнетка, с которой ты приехал? Или это был не ты?
– Милый, тут есть ещё кто-то, кто хочет познакомиться с моим ангельским характером? – пропела я. – Боюсь, что Анна Сергеевна, – кивнула в сторону бабули, – не оценит, если я каждую твою секундную слабость начну поливать вином.
Бабуля расплылась в подобии улыбки, которая больше всего подходила под определение оскала, и по-старушечьи заквохала-засмеялась. Тронула меня своей культяпкой и, понизив голос до шёпота, посоветовала:
– Думаю, вину мы найдем более подходящее применение, а для таких целей, моя милая, фонтан подойдёт гораздо лучше. Пары минут хватит. Да и розы будет чем удобрить.
Едрить-колотить! А бабулька-то ещё та юмористка-чернушница, оказывается. Я с лёгкостью представила, как она помогает мне топить «конкуренток» в пресловутом фонтане, а потом, размахивая лопатой с профессионализмом потомственного копателя могил, роет очередную ямку за кустами розочек-гладиолусов. Обязательно с тем же смехом-квоханьем, доносящимся из-под инквизиторского колпака. Тихий ужас, но меня таким точно не испугаешь.
– Анна Сергеевна, а у вас роз много? – спросила я, поглаживая сдавленно хмыкнувшего Пупса так, будто успокаивала загулявшего и задолбавшего своими похождениями по самое не балуй кобеля перед кастрацией. – У нас этот вопрос в последнее время стал очень острым. Стоит только отвернуться, и какая-нибудь фифочка уже тут как тут. Даже сюда пролезть умудряются.
– Милая моя, когда я вас познакомлю со своим мужем, вы поймёте почему мне стало нравиться цветоводство. И не переживайте, мою оранжерею не зря называют самой большой, – понимающе кивнула она и посмотрела на «моего мужа». – Найдем пару свободных клумб, – тронула меня за ладонь и улыбнулась, – Что-что, а кобель у вас знатный. Даже моему фору даст.
И мы с ней весело захохотали. Вот уж думать не думала, что у меня найдется общая тема для разговора с бабулькой. Тем более такая кровожадненькая.
Отсмеявшись, Анна Сергеевна повела меня знакомиться с «моим любимым кобелем», как она ласково охарактеризовала своего мужа, нежно тронув его за плечо. И да, Герман Оскарович хоть и оказался седым на всю голову мужчиной, но без сомнений мог крутить интрижки за спиной своей благоверной – не соответствуя возрасту, подтянутый, крайне импозантный и с первой минуты располагающий к себе. Такой с лёгкостью вскружит голову, и не успеешь моргнуть глазом, как окажешься в постели. Вот только я никогда не замечала за собой тяги к пожилым ловеласам, о чем сразу же его и предупредила. Добавив, что участь прогуляться с Анной Сергеевной до фонтана, а потом и в оранжерею меня не прельщает. Видимо, с ним мы тоже оказались на одной волне, а после намека Пупса, что он раньше откажется от тендера, чем оставит меня с Приблудиным наедине, я ни капли не удивилась прозвучавшему приглашению составить компанию поужинать за хозяйским столом. Кайф! Тут еще и кормят на халяву! А говорили, что все эти званые вечера скукотища смертная. Угу. Сто раз. Может в фильмах все эти мадамы и джентельмены и разговаривали исключительно о погоде, расшаркиваясь друг перед другом каждую минуту по поводу и без, а тут мы, на вершине Олимпа, болтали обо всем так непринужденно и весело, что я совсем потерялась во времени. Еще и вино в мой бокал подливали стоило только опустить его пустой на стол. Халявушка и вкусняшки – рай!
– Елисей, а почему ты прятал от нас этот бриллиант, если не секрет конечно? – спросил Приблудин, покачивая в ладони бокал коньяка.
– Никаких секретов, Герман Оскарович. Забава очень занятая девушка, и едва смогла вырваться со съёмок.
– Съёмок? – удивился мужчина. – Она модель? Не удивлен, не удивлен, – удостоил меня восхищенным взглядом и пригубил янтарной жидкости.
– Фотограф, – поправил Елисей, и я, уловив в голосе прорезавшиеся ехидные нотки, пнула его под столом. – Вы бы видели ее работы, – я натянула на лицо самую скромную улыбку, а сама со всей дури вдавила каблук в ласту разболтавшегося муженька. Он повернулся ко мне, как ни в чем ни бывало, и спросил, – Как называется твой стиль, любимая? Современный экспрессивный барокко?
– Именно, любимый, – сквозь улыбку прошипела я в ответ, бросая недвусмысленные взгляды, чтобы он заткнулся. Хрен там.
– Вам обязательно стоит посмотреть ее работы. Они настолько пропитаны откровенными эмоциями, что сам начинаешь чувствовать их всем телом. Такая страсть, желание, отрешенность от мира. А модели у нее – обыкновенные люди. Со своими недостатками, настоящие. Такая дикая концентрация чувственности, что не передать словами.
– Может, вы как-нибудь покажете их? – спросила Анна Сергеевна. – Я очень люблю современное искусство и с превеликим удовольствием заехала бы к вам в студию поболтать и посмотреть, милая моя. Где она находится? Наверное, где-нибудь в центре? О, я обожаю все эти творческие мастерские. Герман, помнишь тот уютный чердачок Лаврушкина? Прелесть, просто прелесть! Забава, теперь вы просто обязаны нас позвать! Я уже горю от нетерпения все увидеть своими глазами!
– Я бы с удовольствием, – пролопотала я в ответ, краснея – ладонь Елисея опустилась мне на колено и, сжав, приподняла, чтобы высвободить вдавленную в пол туфлю, и потом опустила. – Вот только у меня нет студии.
– Как же так, моя милая? Неужели Елисей не может снять для вас какой-нибудь уголок? Елисей! Это не делает тебе чести!
– Я бы с радостью, Анна Сергеевна, но Забава предпочитает снимать дома у моделей, и, хоть мне это не нравится, ничего не могу поделать и тем более переубедить. Вдохновение – очень тонкая субстанция.
Я опустила руку под стол и стала по одному разгибать пальцы, так и не выпустившие мою коленку. Елисей лишь немного ослабил свою хватку и с вдохновением, о котором только что говорил, продолжал сдавать меня с потрохами, не говоря ни слова прямым текстом. И выходило, что я чуть ли не самый замороченный по своим закидонам фотограф в мире.
Ну да. Конечно же так и есть. И свет я выбираю естественный, и ракурс, и камеру ставлю так, чтобы модели не стеснялись. Все так. Только убери свои грабли!
Наши пальцы воевали, отталкивая друг друга, пока Елисей не провел одним по коленке. Случайно или нет, не знаю. Только от ощущения затрепетавших в животе бабочек я замерла, с силой придавливая его ладонь, и тут же, осознав, что делаю только хуже, отдернула обратно. Мои уши вспыхнули огнем, и естественно это заметили все сидящие за столом.
– Милочка моя, не стоит стесняться, когда говорят о вашем творчестве. Я вообще удивлена, что Елисей так увлеченно о нем рассказывает. Обыкновенно мужчины только и могут, что говорить о делах.
– Просто… просто я с ним так и познакомилась, – выдохнула я пересохшим губами. Схватила бокал и сделала жадный глоток, – Сфотографировала украдкой, а он заметил и подошёл. Да, Пупсик?
Его глаза опасно сверкнули, и ладонь, наконец, исчезла.
– Да, птичка моя. Никогда не забуду этот день. Ни-ког-да.
– Герман, они такие лапочки! – всплеснула руками Анна Сергеевна. – Какая пара!
Но там, где бабуле привиделась романтика, я за хриплыми нотками в голосе услышала опасность и судорожно сглотнула, боясь отвести взгляд первой. Ещё бы избавиться от этих бабочек, запорхавших по животу с новой силой. Так, словно они решили пробиться наружу и полететь к полыхающим глазам Елисея.
– Анна Сергеевна, Герман Оскарович, прошу нас извинить, но мы с Забавой вынуждены вас покинуть, – произнес он. – Да, любимая?
– Не… – начала я и тут же поняла, что будет только хуже. Вздохнула и обречённо кивнула. – Да, любимый.
Скомкано попрощавшись с четой Приблудиных, шкафина-переросток чуть ли не волоком потащил меня в сторону дверей, а потом и к машине. Я едва успевала переставлять ноги, чтобы не грохнуться. Да и в этом случае Елисей вряд ли замедлился. Распахнул дверь, втолкнул меня в машину и прорычал:
– Лайк, домой.
– Хорошо, босс.
– Здрасьте, – пропищала я, медленно смещаясь по сиденью к пассажирской двери со своей стороны. Вот только выедем за ворота и я сбегу. Главное, выбраться, а там уж как-нибудь оторвусь.
Машина неторопливо покатила по дорожке, а моя рука начала осторожно подниматься к матовой металлической ручке. Еще чуточку, еще немножечко…
– Ничего не забыла? – негромко произнес Елисей. Достал из кармана пиджака мою флешку и покрутил между пальцев.
– Отдай!
– Не сейчас.
– Да ты, козлина, мне ее вообще когда-нибудь отдашь? Только и слышу «потом, не сейчас, не здесь»… Свинья ты! – вынесла я вердикт, скрестила руки на груди и уставилась в окно.
– А ты голову включи, мартышка, – прорычал он. – Селезнев, по-твоему, кто?
– Депутат! – выплюнула я. – Толстый, жирный и мерзкий депутат.
– Сейчас, может быть, и депутат, а до этого чем он занимался?
– Без понятия. Наверное, как и все, воровал и грабил!
– Забава! – прогремел он так, что я вздрогнула. – Он отставной генерал ФСБ! Подумай своей думалкой к кому ты за компроматом полезла!
– Ой, да хоть ЦРУ, ФБР и МИ-6 вместе взятые! Мне не за его погоны деньги платят. И, вообще, тебе какая разница? Я в твои тендеры-шмендеры не лезу? Не лезу! Вот и ты не лезь в мою работу! Кажется, кто-то слишком в мужа заигрался и забыл, что я не твоя собственность!
– Не лезть? – спросил Елисей. – Хорошо, – достал свой мобильный и через мгновение мой завибрировал, извещая о входящем звонке. – Пару дней твоя флешка полежит у меня, чтобы ты все взвесила и подумала о том, что делаешь. Захочешь и дальше в чужом белье копаться – позвонишь. Отдам без вопросов. Все.
– А я и не сомневалась, что ты свинья!
– Кто бы говорил, – прорычал он. – Лайк, сперва отвезем эту наивную папарацци домой.
– Я и ножками дотопаю. Не хочу отвлекать ваше свинейшество от увлекательного процесса охмурения высоколобых шлюшек! Лайк, останови! – выкрикнула и вжалась в спинку кресла от испепеляющего взгляда.
– Лучше помолчи, – прохрипел он, стиснув челюсти.
– Да пожалуйста. Не очень-то и хотелось.
Я отвернулась к окну и демонстративно молчала всю дорогу до дома. Вышла из машины и максимально ехидно улыбнулась в затонированное стекло, показав фак. То, что этот шкаф увидел мое послание, я не сомневалась. Даже не видя глаз, почувствовала пугливые мурашки, высыпавшие на затылке. Кабанина недобитая! Сволочь недостреленая! Мужлан конченый!
В подъезде мне пришлось достать телефон и включить на нем фонарик – какая-то очередная сволочь выкрутила все лампочки, чтобы не тратиться на покупку. Что за день-то такой? Сволочь на сволочи. Я осторожно поднялась до своей двери, вставила ключ в замок и дважды повернула, бурча себе под нос где я видела и самого Елисея, и его угрозы. И только сделав шаг через порог почувствовала тревогу, а потом меня рывком дернули в сторону комнаты и придавили рот ладонью. Все это в кромешной темноте и ни разу не ласково. Я попыталась заорать и позвать кого-нибудь на помощь, но услышала только свое сдавленное мычание и угрожающее:
– Еще раз пискнешь и я тебе язык вырежу, сучка.
Из моих рук вырвали сумку и кто-то, наконец, щелкнул выключателем. Мамочки! В комнате все было перевернуто вверх дном, а перед глазами хищно улыбалось пугающее одним своим видом лицо.
– Где снимки? – спросил его обладатель, и я сквозь ладонь затараторила, что понятия не имею о чем идет речь. – Смелая или тупая? – спросил меня мужчина и поднес к моим глазам мобильный, на котором крутилось видео прогулки по участку Селезнева.
Вот тут я труханула не на шутку. Протолкнула подступивший к горлу липкий комок страха и заревела.
– Пусто, – донеслось откуда-то сбоку.
– Еще раз спрашиваю. Где снимки? – прошипел мужчина и медленно убрал ладонь.
– У меня их нет. Честно.
– Похоже, тупая, – оскалился он.
И мою щеку обожгло от хлесткой пощечины. Слезы брызнули из глаз с новой силой, но разреветься мне не дали. После второй, еще более жестокой, меня бросили на диван, а в лоб уперлось холодное дуло.
– Считаю до трех. Раз, два…
Я увидела, как напрягается и белеет палец на спусковом крючке, и одними губами произнесла:
– Они у знакомого.
– Звони, чтобы вез их сюда. Прямо сейчас, если не хочешь, чтобы я продырявил твою башку.
– Хорошо, – кивнула я. Трясущимися руками взяла протянутый мобильный и нажала на последний звонивший номер в списке вызовов, умоляя взять трубку.
– Что тебе? – прорычал Елисей после восьмого гудка.
– Тут… Снимки… Меня… – прошептала я и зажмурилась, чувствуя все усиливающееся давление металла. – Привези флешку, а то меня убьют, – всхлипнула и заревела.
– Скажи, что они будут через десять минут, – рявкнул он и сбросил вызов.
– Через десять минут, – повторила я, боясь пошевелиться.
– Если твой знакомый опоздает хоть на секунду… – мужчина замолчал и покачал головой. Чем-то щелкнул и меня парализовало от страха.
Я дрожала, как припадочная, глотала слезы и мысленно считала секунды, которые Елисей тратил в пустоту. Ну не верила я, что он мог уехать далеко. А что, если этот шкаф подумал, что мой звонок – очередная жалкая попытка вернуть флешку? Может ведь? Посмеётся и не приедет. А меня тут убьют. Я тихонечко всхлипнула и застонала от очередной пощёчины. В голове зазвенело так, словно кто-то ударил по ней кувалдой.
– Ни звука, – негромко произнес мужчина, и я кивнула, прижимая ладонь к горящей огнем щеке.
«Да где же тебя носит?» – мысленно проорала я. И в этот момент дверь с грохотом слетела с петель, а в квартиру влетел Халк. Его кулак с хрустом впечатался в челюсть первому мужчине, оказавшемуся на его пути, и пока обмякшее тело падало вниз махина уже нашла новую жертву. От удара ногой в грудь второй пролетел комнату поперек, вмазался спиной в дверь шкафа-купе и вместе с ней оказался внутри. Я только хлопнула ресницами и выдохнула – приехал.
– Живая? – рявкнул Елисей, заметил на щеке след от пощечины и через секунду уже прижимал к стене ударившего меня, держа его за горло.
Сдавленно хрипя и дергая ногами над полом, еще недавно опасный мужчина сейчас выглядел жалкой тряпичной куклой. Болтается, хватаясь за запястье Елисея, а тот свободной рукой сноровисто обшаривает карманы своей жертвы, будто она ничего не весит. На пол упал пистолет, обойма, связка каких-то тонких металлических пластинок и моя фотография.
– Кто заказал? – прорычал Елисей, встряхнув мужчину.
– Се… Се… – прохрипел он.
– Селезнев?
– Да.
– Собирайся!
Я подскочила с дивана и стала метаться по комнате, не зная за что хвататься. Разбросанные по полу вещи, путались под ногами и постоянно отвлекали. Я понятия не имела что в таких случаях брать и поэтому стала сгребать в охапку все подряд.
– Сумку возьми! – подсказал Елисей.
– Ага, – шагнула к шкафу и тут же замотала головой. – Там… Там этот лежит…
– Сейчас.
Раздался глухой удар, следом звук брякнувшейся о пол черепушки, и Халк пошел к изуродованному шкафу. За ногу вытащил из него бессознательное тело, не особо с ним церемонясь – ещё одна головушка встретилась с полом, – и потом вытащил из-под обломков двери мой чемодан.
– Собирайся.
– Ага.
Я свалила на диван собранные вещи и начала их аккуратно укладывать, а за спиной раздался обречённый вздох:
– Ты тут два часа собираешься паковаться? Отойди уже.
Оттеснив меня в сторону, Елисей за минуту утрамбовал в чемодан мои пожитки и кивнул в сторону стола:
– Ноутбук брать будешь?
– Ага.
– Попугай.
– Ага.
Я подошла к своему столу и всхлипнула: мой новенький, ещё ни разу не опробованный, Canon валялся в углу рядом с батареей и по обилию обломков вокруг него только тупой не смог бы догадаться, что ему каюк. Полный и безвозвратный. Развернувшись к лежащему на полу мужчине, я со всей дури впечатала ему носком туфельки прямо между ног и потом ещё раз, уже по ребрам.
– Сейчас он ничего не почувствует, – хохотнул Халк.
– Зато, когда очухается, почувствует. Гнида! Уродина! Триста тысяч на ветер! – я нанесла очередной удар по ребрам, а затем два по яйцам. Чтобы запомнил, козлина, что женщин бить нельзя. И ломать их фотоаппараты тоже.
– Хватит, – остановил меня Елисей, дёрнул за ладонь и потащил на выход.
Мне определенно не стоило тащить ее к себе. Дома я бы точно свихнулся раньше, чем она сможет спокойно дойти от душа до спальни или куда-то ещё. Чертова стерва одним своим присутствием выворачивала меня наизнанку, завернув нервы в такой тугой комок, что даже потасовка в ее квартире – дракой это избиение и то не назвать, – не смогла снять напряжение ни на йоту. Услышал всхлипывания в трубке и перед глазами все заволокло кровавой пеленой. Ведь предупреждал же! Предупреждал! А потом? Что это было? Горящая от пощечины щека, и внутри рвануло. Я хотел не просто крови, я хотел переломать каждую косточку тому ублюдку, что поднял на нее руку. Чтобы каждая тварь знала – мое трогать нельзя. Мое? Лис, тебе срочно нужно к психиатру или на пару дней вызвать всех своих Заек и Рыбок, чтобы вытрахать из головы любое упоминание о зелено-голубых глазах и имени Забава. Но нет. Вместо кабинета психиатра будет квартира. Моя квартира. Бросил ее чемодан в багажник, и сел на переднее пассажирское. Хоть что-то умное.
– Лайк, на Никольскую.
– Хорошо, босс.
И она. Сидит притихшей мышкой, шмыгает носом, будто провинившаяся школьница, застуканная с сигаретой на заднем дворе. Еще и эта юбочка в копилку. Лис!!! Черт побери! Она бедовая! Отвези ее к Рыжову, приставь на время охрану и забудь, как страшный сон. И понимаю, что так будет правильно, но не хочу. И охране придется не сладко – перекрошу их только за то, что они будут к ней ближе, чем я. Мое я защищу лучше! Мое и не мое одновременно. Черт. Черт! Черт!!! Паркинг, лифт, дверь.
– Поживешь здесь, пока я все утрясу. Чувствуй себя, как дома, – я иду по квартире и показываю что где находится, старательно держась подальше. – Ванна, кухня, кабинет, спальня, гостинная. Короче, разберешься. Если нужен ноутбук, он в кабинете. Пароля нет. Продукты в холодильнике, ключи оставлю на столе. Если что-то будет нужно, позвонишь. Пришлю пацанов, они в магазин сходят. Доставку не заказывай. Сама никуда не выходи. Думаю за день-два я разрулю все непонятки и ты сможешь вернуться домой. Двери вставят и приберутся. Все. Обживайся.
Я шагаю в сторону, чтобы обойти ее по широкой дуге и, не дай бог, не задеть или оказаться слишком близко. В голове и без этого такой кавардак, что без бутылки не разберешься. Только Забава сама шагнула в ту же сторону, преграждая путь и тихонечко просипела:
– Спасибо.
Уйди ты, мартышка! Не доводи до греха!
– Не за что, – выдавил я, борясь с желанием взять ее за подбородок и убаюкать поцелуями без сомнений болезненные отметины от ладоней на щеках.
– А ты куда?
– Домой.
– А это тогда что?
– Квартира.
– А я?
– Что ты?
Охренительный диалог, который по хорошему стоит отложить на попозже. Желательно на тот момент, когда я буду в состоянии думать головой, а не чем-то другим. А-а-а!!! Что ж ты так смотришь-то жалостливо?
– Может… Может ты сегодня тут, а? – спросила Забава и взяв меня за ладонь произнесла. – Как-то страшно одной.
Все. Голова окончательно выключилась от одного прикосновения. Пишите письма мелким почерком здравому смыслу с пометкой «до востребования». Зачем кивнул? Зачем Лайка отпустил? Зачем вообще остался? Еще и двери закрыл сам, и в душ погнал отмокать после стресса. Вроде как проявил заботу, а по факту нашел повод хоть на какое-то время спихнуть ее подальше и поперся на кухню чайник ставить. Шах и мат, Лис. Поплыл, один словом. Хорошо хоть в морозилке бутылка водки нашлась. Плеснул себе в кружку и проглотил, не чувствуя вкуса и крепости. Вода водой. Холодненькая правда, что не может не радовать. Налил ещё одну порцию, и после нее в голове щелкнуло, что налегать не стоит. Меня пьяного обязательно потянет на приключения, а этой стерве только домогательств сегодня не хватает до полноты картины. Вот на кой черт спрашивается остался? И, главное, что дальше делать? Что-что? Разруливать. Сам побещал, сам и звони.
– Сергей, у меня проблема, – произнес я и в двух предложениях обрисовал всю прелесть ситуации.
– Вот только ФСБ нам не хватало. Девочка где сейчас? – спросил Лиховецкий.
– На Никольской.
– А флешка?
– У меня.
– У тебя, – протянул он. – Короче, до утра один хрен ничего не предпринимай. Флешку в сейф, девочку из квартиры ни на метр. Я завтра с ранья Селезневу встречу забью, съезжу, попробую договориться. Ему эти снимки светить вряд ли захочется. Думаю, утрясем по-мирному. Да. Так и сделаем. Я тебе потом отзвонюсь что и как.
– Нет, Серега. Я поеду сам.
– Добро. Тогда скину тебе время и место, ребят туда на всякий пришлю.
– Договорились, – я пожевал губу и добавил. – И еще. Я там дверь вышиб. Пришли кого-нибудь. Ну и в квартире пусть приберутся.
– Сделаем. Не парься. Девочке только объясни, чтобы больше так не шалила.
– Давай не сегодня. Она и так пришибленная после всего. С утречка мозги пропесочу обязательно.
– Ладно. Тогда утром будь на связи. Спокойной ночи, Лис.
– Спокойной, Серый.
Спокойной… Как же. Я сильно сомневался, что смогу сегодня уснуть. И причина этой бессонницы сейчас плескалась в душе, а мне бы в кабинет попасть. Дверь в ванную хоть из матового стекла, но все же силуэт увижу, если мимо пойду. Класс. Просто шикарно. Я в своей собственной квартире иду мимо двери ванной с закрытыми глазами, чтобы не смотреть на девушку, которую привел сюда сам. Джекпот в номинации «тормоз года» сорван Елисеем Лисовским. Аплодисменты, овации, трусики… Что? Я даже пару раз моргнул, чтобы проверить что именно за вещь лежит на полу рядом с раскрытым чемоданом, но если и с первого раза трусики не исчезли, то и после второго остались ровно на том же самом месте. С теми же кружавчиками и почти прозрачной тканью. Апперкот с последующим нокдауном. В жизни не замечал в себе склонностей к фетишизму, но видимо сегодня все идёт не пойми как, а потом переворачивается с ног на голову и дальше летит кувырком. Я наклоняюсь, поднимаю невесомое белье и вместо того чтобы убрать в чемодан, прячу себе в карман. Квартира моя, все в ней мое – логика странная, но сейчас она оправдает любой мой закидон на раз-два.
– Забава, спальня в твоём распоряжении, я буду в кабинете.
Я рад, что шумящая вода достаточно хорошо скроет любой намек на волнение в моем голосе. И после того, как из ванной доносится еле слышное: «Хорошо, спасибо», решаю как можно быстрее перетащить в кабинет все, что мне может потребоваться до утра, чтобы лишний раз не проверять свои нервы на прочность. Подушка, плед, кружка с водой, телефон, зарядка… А вот с диваном я прикурил. Что в собранном, что в разобранном состоянии, мне на нем будет тесновато, но, как говорится, нам бы день продержаться да ночь простоять. Завтра с Селезневым перетрем и поеду домой. Там и кровать нормальная, и от этой стервы подальше.
Не уверен, что именно сработало: Викина методика разделения секса и работы или мое нахождение в кабинете. Может, все сплелось в кучу и поэтому я с головой смог провалиться в бухгалтерские отчёты. Проверял, пересчитывал, снова проверял и пересчитывал до рези в глазах и скачущих по строчкам цифр. Посмотрел на часы и решил – хватит. У меня уже три часа как законный выходной, штат бухгалтеров и их начальник спят, так какого черта я делаю то, за что деньги получают они? Закрыл ноутбук, разделся и примостился на диванчике по диагонали. Денёк выдался адский. Да и завтра, вернее уже сегодня, предстоит не легче. Плевать. Разберемся. Подбил подушку, чтобы стало хоть немного удобнее и закрыл глаза.
Раз овечка, два овечка, три овечка… На двадцатой парнокопытной, перемахнувшей заборчик, до моего уха донеслись осторожные шажки. Протопали до кухни и пошли обратно. Только совсем не в спальню.
– Елисей, – тихонечко позвала меня Забава, приоткрыв дверь. – Халк… Пупсик, блин!
– Господи, да что ты шарахаешься, как неприкаянная?
– Ты спишь?
– Да! Что ещё может делать нормальный человек ночью? Я сплю, и ты иди спи! – взрыкнул я в ответ, не открывая глаза. Перевернулся на другой бок и погнал все овечье стадо обратно за забор.
Сорян, девочки, но начинаем снова. Раз овечка, два овечка, три овечка…
– Елисей… Елисей…
– Да уйди ты!
– Не могу. Мне там страшно.
– Детский сад…
– А если бы тебя убить хотели, – начала она, а потом запнулась и вздохнула. – Ну да. Что-то я забыла… Прости… А тебе тогда было страшно спать в первый раз?
– Нет.
– Ну да… Ты вон какой… смелый. А я нет, – потопталась и недоверчиво спросила. – Что, вообще ни капельки?
– Тебе приспичило именно сейчас поговорить? – пробурчал я, разворачиваясь обратно и разлепляя глаза. – До утра не терпит?
– Ну страшно же.
– Не было мне страшно. Ни капли. Я после первого покушения в бессознанке провалялся неделю. Когда башка не работает, особо не поволнуешься. Как-то так, – махнул рукой и демонстративно зевнул. – Я ответил, шуруй спать. У меня дел с утра невпроворот.
– А после второго?
Сначала мне показалось, что она стала стоять чуть ближе, а потом, присмотревшись, понял – не показалось. Пока зубы мне заговаривала, на полметра от двери отошла. Реально боится что ли? Здесь-то чего?
– Там не до этого было. Пацанам больше досталось. И после третьего тоже страшно не было, – заранее ответил я, увидев приоткрывшийся для вопроса ротик, и снова изобразил зевок.
Вот только на этот раз внимательно всмотрелся в темноту и отчётливо заметил крохотный шажок в сторону дивана. Не показалось. Значит, реально трусит. А я вроде как большой, смелый и сильный. Вот и тянется бессознательно. Нормально, видать, накрыло. Даже ехидство свое поглубже в задницу затолкала. И мне теперь что с этого? Всю ночь с тобой вошкаться, глупая?
– Ладно, черт с тобой, – вздохнул я и хлопнул по свободному пятачку дивана. – Посидишь немного, поговорим, а потом уйдешь. Двадцать минут хватит?
– Ага, – мигом повеселела Забава и мышкой юркнула по плед. Свернулась калачиком у меня под боком и выдохнула с каким-то облегчением что ли.
– Слушай, мы так не… да черт с тобой. Спи, Забава.
– Сплю.
Повозилась, устраиваясь поудобнее, и действительно засопела уже через несколько минут. А я нет. Не могу. Лежу, как на иголках, и пошевелиться лишний раз боюсь, чтобы, не дай бог, не задеть. Сорвусь ведь, как пить дать, сорвусь. Что ж ты такая трусливая-то, мартышка? Знаю, что обязательно пожалею и сам себе подкидываю проблем, но все же обнимаю ее, и она не отталкивает мою руку. Наоборот, прижимается спиной к моей груди, а ладошкой вцепляется в пальцы. Вроде бы и не сильно, но так, чтобы не убрал. Ещё и вздыхает так, будто только сейчас ей стало окончательно спокойно. А у меня внутри заворочалось какое-то неведомое, но до ужаса приятное, умиротворение. Прижал к себе Забаву покрепче, чтобы ей было тепло, и в ответ захлестнуло этой волной снова. По самую макушку. Спи спокойно, моя маленькая. Пока я рядом тебя никто не обидит. Что? Какая нахрен твоя и уж тем более маленькая? Уплыл окончательно? И, да, уплыл. От запаха ее волос, от тепла ее спины, от пальцев, оказавшихся в плену ее ладошки. Черт, какая же она маленькая… Выдохнул, Лис, и спать! Сам говорил, что дел невпроворот.
Раз овечка, два овечка, три овечка…
«Лев всегда знает что и зачем он делает и никогда ни перед кем не отчитывается. Потому что, лев всегда прав и его поступки не обсуждаются.» Именно поэтому я распечатал одну единственную фотографию с флешки Забавы и три, пришедшие утром от Лиховецкого. Убрал в конверт и поехал на встречу. Без охраны. Льву не нужна охрана, она нужна жертве льва.
– Геннадий Викторович?
– Допустим.
Я опускаюсь на стул, еле сдерживая улыбку. Заплывший жиром мужчина с поросячьими глазками и генерал ФСБ? Смешно. А с учётом того, что тарелки с его завтраком полностью занимают всю поверхность стола, и подавно.
– Я по поводу фотографий. Ваших.
– Допустим. Где эта шлюшка? Тебя прислала что ли?
А это ты зря, селезень жирокрылый, так на холодец с утра налегаешь. Я вроде бы должен сейчас быть жертвой и вымаливать прощения, а ты смотреть на все эти унижения свысока и поплевывать на мою спину, но нет. ФСБ-шник уже не торт. И на двух охранников за его спиной мне плевать. Девочка моя, и выражения нужно выбирать. Особенно, если ты генерал, а она по дурости натворила делов.
– Слушай сюда, боров, – я облокотился на стол, подняв соусницу, и наклонил ее над тарелкой Селезнева. – Я очень не люблю, когда такие уроды, как ты, присылают ублюдков, которым без разницы на кого поднимать руку. Ударив мою женщину, ты оскорбил меня, а я терпилу включать не собираюсь, – убедившись, что соусница опустела, я взял перечницу, открутил крышку и снова перевернул над тарелкой. – Жри, любитель погорячее.
– Да что ты себе позволяешь? – задохнулся от возмущения поросенок.
– Жри я сказал. А чтобы у тебя появился аппетит, я кое-что покажу, – я достал из кармана конверт и начал выкладывать снимки на стол по одному. Прямо в тарелки с салатами.
Меня, в принципе, никогда не интересовали ориентация и наклонности власть имущих, но те снимки, что за ночь накопал Лиховецкий, даже меня заставили дернуться от омерзения. И после них фотографии, сделанные Забавой, казались не просто шалостью, а чуть ли не выставляли Селезнева ангелом во плоти. Ну потрахался с секретаршей, ну и что? А то. Секретарше хотя бы есть восемнадцать. И вроде как по обоюдному согласию все происходило.
– Ты ешь, ешь, – я придвинул тарелку ближе к застывшему Селезневу и, сделав приглашающее движение рукой, поднялся. – Ещё раз чихнешь в ее сторону и ты труп.
«Утро начинается с кофе,» – избитая фраза, но видимо, она не про меня. М-да. Там, где нормальные и адекватные люди субботнее утро встречают кружечкой черного, как смоль, эспрессо, я ломанулся в центр, чтобы шантажировать и угрожать – это даже для меня что-то невероятное и выходящее за рамки. Только почему все внутри довольно урчит и убеждает в правильности произошедшего? «Ты пообещал разрулить. Разрулил. Молодец, возьми пирожок с полочки.» Кстати, пирожки. Я свернул к кофейне, припарковал «Тундру» поперек линий парковочной разметки – мне на пять минут, не больше, – и пошел к дверям.
– Доброе утро, – приветливо улыбнулась девчушка лет восемнадцати, стоящая за стойкой.
– И вам того же. Двойной эспрессо без сахара, что-нибудь девчачье с пенкой и каких-нибудь булочек.
– Что написать на стаканчиках?
– Не понял, – застопорился я.
– Ну-у-у это такая фишечка для поднятия настроения. Как зовут вас и вашу девушку?
– Елисей и Забава, – отвечаю, отмечая, что на «вашу девушку» нутро реагирует тягучим и довольным урчанием. Моя.
Девушка на мгновение поднимает на меня удивленный взгляд – да, девочка, имена редкие, – и потом быстро пишет на одном стаканчике мое имя, а под ним рисует жмурящийся от удовольствия смайлик. Второй же удостаивается небольшой короны, под которой красуется имя Забавы, и несколько сердечек. Мне становится смешно. Принцесса, блин.
– Тогда еще добавьте банан, – хмыкая в кулак, произношу я, а потом, увидев нарисованный на своем стаканчике продолговатый предмет, больше смахивающий на детородный орган, начинаю хохотать в голос и протягиваю девчушке сотку баксов. – Держи. Сработала фишечка.
– Ой, у нас сдачи не будет.
– Это чаевые. Заказ с карты оплачу.
Бредятина полнейшая с этими бананами-сердечками, но настроение прыгает куда-то высоко. Генералы, ФСБ, проблемы… Да пусть все они идут лесом. У меня выходной, и грузиться до понедельника ничем не хочется. Расплатившись и забрав картонный поддончик с двумя «поднимающими настроение» стаканчиками и пакет с круассанами, я вышел из кофейни и свистнул пареньку, собирающемуся запарковаться перед моей «Тундрой». Не надо, братишка, мне настроение портить. Я ведь могу обидеться, что ты выезд блокируешь из принципа, и обязательно захочу проверить силовой бампер на твоей машине. Потом будем ждать пока приедут менты, и в итоге две минуты на то, чтобы я спокойно уехал, растянутся в несколько часов. Оно тебе надо? Не надо. Молорик. Парковка большая и пустая, а я тоже могу быть принципиальным. Даже там, где не прав.
Уже на подходе к лифту меня посетила дурная мысль, что все эти кофе-пирожки с утра Забава может расценить неправильно. Что именно неправильного может быть в банальщине «хочу кофе, купил себе, вспомнил, что дома не один, поэтому купил второй» я додумывать не стал. Я не психолог, но любой из этих мозгоправов подтвердит, что стресс нельзя пускать на самотёк. Да и что, черт побери, такого в кофе? Мартыху вчера вон как выстегнуло: домой вломились, напугали до усрачки, потом я ещё со своим «уйди, не мешай». Просто кофе. Без намеков и подтекстов. Все правильно, Лис. Любой другой на твоём месте поступил так же. Зафиксируй и не парься. Ну и не буду. Ключ в замок вставил, повернул, открыл дверь и чуть не оглох. Я, конечно, сам сказал, чувствовать себя как дома, но это не означает, что можно врубать музыку на всю катушку.
– Забава! – гаркнул я, скидывая ботинки. – Забава, твою мать!
Хрена лысого! Перекричать жёсткие гитарные рифы, раздирающие в клочья динамики, моей глотки не хватит. Накрыло ее, как же. Стресс у нее. Я тут психологические познания включаю, чтобы ей полегче стало, а она, стерва, музычку слушает! Какие в задницу могут быть намеки, если эта коза уже с порога умудряется разозлить? «Освоилась смотрю? Знал ведь, что боком выйдет, но нет. Припер к себе домой, пригрел, задницу твою отмазал. А ты ещё и подпевать вздумала? У-у-у!!!»
Орет себе в ванной, заглушая и душ, и музыку, и хрен ещё знает что.
– Бес, говоришь? Ангелы? Свалилась на мою голову, стерва! – прорычал я, выдергивая из розетки провод.
Музыка резко оборвалась, а через мгновение, оставляя на полу мокрые следы вперемешку с хлопьями стекающей пены, из ванной выскочила Забава Андреевна собственной персоной. В чем мать родила. Твою ж…
– А-А-А!!! – завопила она, увидев меня. – Какого лешего? Отвернись, кабанина! Извращуга!
Хрясь! Стаканчики выпали из моих рук, шмякнулись о пол, забрызгивая и его, и мои брюки тем самым пресловутым двойным эспрессо и чем-то девчачьим с пенкой. Только я этого не заметил. Шрамик над ладошкой, прикрывающей низ живота увидел, крупные капли воды на ключицах увидел, даже впадинку пупка рассмотрел, а то, что иду по растекающейся жиже, нет.
– Только тронь! Убью! – угрожающе проорала Забава и попятилась назад, когда я стал расстёгивать пиджак. – Я тебе глаза на жопу натяну, озабочка недобитая! Отвернись!
Даже если бы и мог, не отвернулся.
– Не ори ты, истеричка, – тихо произнес я, подойдя ближе, и зажмурился от резанувшего по ушам ультразвука:
– Насилуют! Спасите-помогите! Насилуют! Уйди нахрен! Грабли свои убрал!
– Да заглохни, истеричка голожопая! – рявкнул, накидывая свой пиджак на мокрые плечи. – Сдалась ты мне, как снег эскимосу!
– Сам ты голожопый эскимос! – прошипела Забава, закутываясь. – Хрен ли пялишься?
– Хочу и пялюсь! И чего бы не попялиться, если ли ты голая по квартире носишься?
– Как хочу, так и ношусь! – выплюнула она, – Эксгибиционист!
– Что?
– Что слышал, извращенец!
Я посмотрел на эту брызжущую гневом стерву и рассмеялся.
– Хрен ли ржёшь, упырь?
– Я тебе одну тайну открою, знаток извращений. Эксгибиционизм – это когда демонстрируют, как ты. А когда подсматривают – это вуайеризм.
– Значит, ты этот, вуйелирист… вулеарист! Во! Вулеарист ты!
– Вуайерист, – захохотал я, мотая головой.
– Кабанина!
– Мартышка!
– Пупсик!
– Убью!
– Только тронь! – зыркнула снизу вверх и поскакала в ванную, старательно прикрывая все, что только можно. Хлопнула дверями, снова их приоткрыла и потом опять хлопнула, выбросив мой промокший пиджак. – Стучаться научись, лбина!
– А ничего, что это моя квартира? – выкрикнул я, поднимая пакет с выпечкой пока до него не добралась кофейная лужа.
– И что с того? Халат дай!
– Сама возьмёшь!
– Не беси меня, извращуга! А я-то все думала, почему у тебя двери стеклянные? А ты этот, который вулеа… Фак! Короче, ты понял, кто ты!
М-да. Вот и попили кофеечек с булочками. Я снял промокшие насквозь носки и пошел в спальню. Поднял халат, лежащий на краю кровати и понес к ванной. Пару раз стукнул костяшками по двери, естественно отвернувшись. Второй раз удержаться у меня не получится. Я не каменный и не слепой. И когда она приоткрылась, завел руку за спину.
– Держи. Кофе будешь, вулеаристка?
– Буду!
– Поогрызайся ещё.
– Ой, боюсь-боюсь! И что ты сделаешь?
– Что я сделаю? – прорычал я и резко развернулся, раскрывая дверь. – Бесишь!
Чертова стерва! Подхватив брыкающуюся Забаву и перекинув ее через плечо, я пошел на кухню, игнорируя сыплющиеся ругательства и острые ногти, которыми она царапала все, до чего могла дотянуться.
«Как же ты меня бесишь! Нет, ну надо же додуматься выскочить голой из душа! Стерва! Ночью припёрлась, утром чуть не с ногами на мне дрыхла, и теперь ещё это! Все! Задолбала!»
Перехватив за талию, я опустил ее на стол и зажал руки, заведённые за спину. От разбушевавшегося не на шутку возбуждения у меня окончательно снесло крышу и, лишь увидев в глубине зелено-голубых глаз испуг, по мозгам хлестануло раскаленной плетью. Я глубоко вдохнул, мысленно сосчитал до десяти и выдохнул.
– Сиди. И только попробуй рыпнуться.
– Мужлан! Скотина! Свинья-переросток!
– Забава! – выорал я ее имя, стиснув пальцами подбородок. – На минуту заглохни и не рыпайся! Сложно?
– Ненавижу!
– Взаимно!
Обменявшись испепеляющим взглядами, я отпустил ее запястья, потом подбородок и медленно процедил:
– Посиди. Минуту. Пожалуйста.
И пока она фыркала и старательно затягивала поясок, сходил за пакетом из кофейни. Достал из ящика тарелку, выложил на нее круассаны – как они остались целыми? – и протянул Забаве:
– С добрым чертовым утром.
Она недоверчиво посмотрела на рогалики, потом на меня и засмеялась. Так заразительно, что я тоже невольно улыбнулся. Поставил тарелку на стол и отошёл к плите.
– Не знаю как ты, а я хочу кофе, – сказал я и уже мысленно добавил. – И ещё тебя, стерву. Прямо на этом столе.
Сердечко колошматилось в груди как припадочное, ещё и эти проклятые бабочки в животе запорхали, затрепетали так, что вот-вот вырвутся наружу и пушистый зверёк песец предстанет во всей красе. Я медленно сползла со стола и с опаской посмотрела на спину Пупса, громыхающего посудой в поисках турки. Под тканью его рубашки легко угадывались вздувшиеся до безумия бугры мышц, а пальцы стиснули турку так, словно хотели раздавить ее в лепешку.
– Может, лучше я? – спрашиваю, делая шаг, и вздрагиваю от хриплого рыка:
– Лучше не подходи…
– Хорошо, я просто предложила.
Он не оборачивается и мотает головой, шипя себе под нос что-то раздражённое. Отбрасывает в раковину ложку, и я успеваю заметить, что она согнута в двух местах. Ясненько, психуем. Ну-ну. Я в гости не напрашивалась.
– У тебя кофе на брюках, если что.
– А у тебя язык без костей, – парирует Елисей, закипая по-новой. – Если что.
– Зато я честная.
– И судя по всему без комплексов, – усмехается, грохает турку на плиту и, развернувшись, облокачивается задницей на край столешницы. – Давай сразу расставим точки над i?
– Давай, – я разламываю круассан пополам и протягиваю одну половину Елисею. – Будешь? – фыркаю, увидев отрицательное движение головы. – Как хочешь.
– Слушай, Забава… С Селезневым у тебя больше проблем не будет.
– Спасибо.
– Не перебивай!
– Я просто сказала спасибо.
– А я попросил не перебивать!
– Когда? Что-то я не слышала: «Забава, не перебивай меня, пожалуйста».
– Черт, ты можешь помолчать хотя бы минуту?
– Могу, – киваю и впиваюсь зубами в круассан.
Сижу, лопаю, никого не трогаю, а Пупс молчит. И зачем спрашивается просил молчать, если сам молчит. Я отправляю в рот последний кусочек и выразительно смотрю на его запястье с часами, мол время-то на исходе. Как начну сейчас перебивать, не остановишь.
– Губы не облизывай, пожалуйста, – хрипит он.
И у меня от этого хрипа внутри все задрожало, а бабочки запорхали с восторгом, подбивая на то, что в здравом уме ни одна нормальная девушка делать не станет. Попросили же. Культурно даже. Но я медленно провожу кончиком языка по верхней губе, будто слизываю оставшиеся крошки, а сама только и жду повторения этих хрипящих ноток в его голосе. Вот только не зря же говорят, что иногда, а вернее всегда, нужно думать перед тем как что-то сделать. И ответная реакция стала для меня полной неожиданностью – глаза Елисея опасно вспыхнули, а сам он медленно наклонился над столом и прошипел мне в лицо:
– Я не знаю зачем тебе эти игры, но ни к чему хорошему они не приведут, мартышка. Мое терпение не безгранично.
Распрямился и вышел сперва из кухни, а потом и из квартиры, оставив меня в гордом одиночестве хлопать ресницами от удивления. Куда? В смысле ушел? А кофе? Бабочки в животе расстроенно взмахнули своими крылышками и застыли, исчезли, словно и не было их. И сколько бы я так ещё сидела, переводя взгляд с круассанов на дверь, не знаю. Только со стороны плиты раздалось громкое шипение и по кухне начал распространяться запах пригоревшего кофе.
– Ой! – подскочила я и уставилась на полностью гладкую панель, по которой расползалась кофейная пена. – Да блин!
Переставила турку в раковину и тихонечко выругалась – понапридумывают же гады этих сенсорных панелей. Пока разберёшься, что за что отвечает, кукухой двинешься. И ведь инструкции нет, и Пупс ничего не объяснил, будто я с такими наворочками каждый день живу.
– Да как тебя вырубить-то, хрень ты проклятая?
Я тыкала во все пиктограммы, хоть как-то напоминающие привычные мне символы газовых горелок, но пока нашла ту самую, нужную, переплевалась по самое не балуй. Логику того, кто придумывал управление панелью, не то что женской, ее и логикой-то назвать язык не поворачивался. То, что все можно решить простым звонком и одним вопросом, я даже в расчет не брала. Гордость не позволила взять в руки телефон и набрать номер Пупса. Он тут психует, а я ещё звонить буду первая? Ага, не дождется! Фигушки! Вот только когда плиту оттерла и пошла затирать кофейную лужу в комнате, увидела стаканчики с надписями и вся эта хваленая гордость куда-то мигом улетучилась. Стало стыдно и обидно одновременно. Он же вроде мне помогает. Вчера так вообще, считай спас, ещё и к себе привез, а я… Дура. Спасибо сказать нормально и то не смогла. Молодец, Забава. Умница. Вот и сиди теперь одна в чужой квартире с тряпкой.
– А вот не буду!
Сама себе сказала и решила извиниться. Правда сперва лужу затерла, пол намыла и даже переоделась – я как никак в гостях, а не у себя дома. Вот. Позвоню и извинюсь. Угу. Как же. Полчаса вокруг телефона курсировала – речь готовила. А потом, нажав на иконку вызова абонента, долго слушала длинные звонки. И чем дольше они гудели в ухо, тем явственнее становилось понимание – не ответит. Снова набрала номер, и опять тишина в ответ. Довыеживалась. Звонить в третий раз я не стала. Посмотрела на телефон и позвонила Пашке. Он-то всегда ответит и выслушает. Не то, что этот кабан обидчивый!
– Привет, Путятишна! – весело прозвучало после третьего гудка. – Мы тут решили немного пельменей налепить с Юлькой, поэтому на громкой. Давай вечером к нам, а?
– Привет, Паш. Привет, Юль, – поздоровалась я. – Я бы с радостью, но тут так все… Наверное, не смогу.
– А чего не смогу? – спросила Юлька. – Ноги в руки и дуй к нам. Пельмени же.
– Не, Юль. Мне нельзя, – я обвела взглядом свое убежище и выдохнула. – Пока нельзя.
– А что так? У тебя что-то случилось? – с пол пинка почувствовал мое упадническое настроение Пашка. Зашваркал чем-то по столу и включил следователя. – Рассказывай. Все.
– Да тут я видимо что-то не так сказала, а он обиделся… Паш, может, ну ее эту громкую, а? Стыдно пипец.
– Я тебе выключу громкую! Вернул телефон на место! А лучше дай мне! – пресекла Пашкину попытку пообщаться тет-а-тет Юлька. – В смысле обиделся? – это уже мне. – Ты чего начудила?
– Ну он попросил кое-что не делать, а я сделала, – честно призналась я, заливаясь румянцем. Вот уж Юлькиного осуждения мне только не хватало. – Только тут такое… Ну я же не специально, он сам… Юль, дай Пашку, а?
– Ещё чего! Больно он разбирается. Ты вообще где? Дома?
– Нет. У Елисея.
– В смысле? Вы уже съехались что-ли? Паш, ты почему мне ничего не рассказал? Опять ваши секреты?
– Да я сам не в курсе, если что, – Пашка видимо придвинул телефон к себе, так как его голос стал звучать громче. – Путятишна, ты там не молчи, рассказывай.
– Да что рассказывать-то?
– Правду и только правду!
– Стыдно, Паш.
– Путятина! Я врач и, поверь мне, стыдного повидал столько, что тебе фантазии все представить не хватит! – возмутился Пашка, а Юлька добавила:
– Да! А я жена врача! Рассказывай!
– Ну ладно, – я набрала полную грудь воздуха и на одном дыхании выпалила. – Короче, я в душе была, а он приехал и кофе привез с круассанами. А я музыку слушала громко и он ее выключил. Я выбежала, а он кофе уронил и потом пиджак свой дал, а потом на кухне попросил губы не облизывать, а я облизала. И он ушел.
Вывалила все и чуть не сгорела от стыда – тишина в трубке была настолько убивающей и звенящей, что я тихонечко протянула:
– Ау?
– Я чего-то малость в шоке, – осторожно, словно сапёр на минном поле, протянул Пашка.
– А ну иди отсюда. Не чего уши греть! Это женский разговор! – тут же загремела Юлька и судя по звукам и возмущенным возгласам выпихнула мужа из кухни. – Так. Секундочку. Дай я переварю.
– Угу, – кивнула я, скрестив пальцы. Вот сейчас как начнется вынос мозгов…
– Ты из ванной голая что ли выскочила? – спросила Юлька.
– Ну да, – снова кивнула и зажмурилась – вот сейчас точно меня, дуру, закопают.
– Так. Ясно. И он что?
– В смысле, что?
– Забава, вы с ним это… спали?
– Ну да. Мне ночью страшно стало и я к нему пришла, а он меня обнял и…
– Забава! – осекла меня Юлька. – Я тебя не про сон спрашиваю, а про другое!
– Тогда нет.
– Нет, – повторила Юлька и уже повеселевшим голосом констатировала. – Ну тогда мне все ясно. Я бы даже сказала, что все предельно ясно.
– Что?
– Все! – хмыкнула она. – Ты над мужиком зачем издеваешься?
– Я?
– Я, блин! Кто ещё?
– Я так-то не хотела. В смысле издеваться. Ну и… в том тоже… Наверное. Я не знаю, Юль.
– Вот ты даёшь, Забава. К мужику приехала и говоришь, что сама не знаешь чего хочешь, – фыркнула Юлька. – Он тебе вообще как?
– Ну-у-у… – протянула я. – Он большой такой, сильный. Очень.
– Забава! Я тебя не спрашиваю как он выглядит. Тебе он нравится или нет? Да-да, нет-нет. Что сложного ответить?
Я покусала губы и, зажмурившись, кивнула. Угу. Юлька, наверное, так и увидела.
– Забава? – спросила она, и я снова кивнула, теперь уже озвучив вслух:
– Ну да.
– Слава тебе, Господи, дождалась! – выдохнула Юлька с нескрываемым облегчением.
И до меня только сейчас дошло, что Пашкины рассказы про то, что Юлька спит и видит как бы меня кто-нибудь захомутал, далеко не шутки. Прикольная ситуевина. А Юлька, окончательно повеселела:
– Так, слушай и запоминай. То, что он обиделся и ушел, фигня полная. Вернётся, как миленький. Вот тут-то ты его и бери за жабры. Обед приготовь, обязательно вкусненького чего-нибудь, ну и сама не теряйся. Прическу, макияжик, а там, считай, он уже все поймет. Вот. Только не ляпни чего-нибудь. Я тебя умоляю, Забав. Ты и так не подарок, а тут… Ой, это в голову не бери. Я что-то не туда думаю. Поняла?
– Угу, – кивнула я. – Только он трубку не берет.
– Да мало ли что он там сейчас не берет. Попсихует, перебесится и ответит. На худой конец эсэмэску отправишь. А ещё лучше сфотографируй накрытый стол и отправь. Что-что, а от домашней еды они никогда не откажутся. Тем более спать-то ему где-то нужно. Придет. Как миленький, придет. Все. Ты, главное, там не раскисай, а я за тебя кулачки держать буду.
– Ладно. Спасибо, Юль, – поблагодарила я Пашкину жену, и потом хлопнула ресницами – перед тем, как она нажала на кнопку отбоя, до меня донеслось радостное:
– Господи, да неужели нашелся…
Конец предложения оборвали короткие гудки и я так и не услышала, кто именно нашелся. Но даже с учётом того, что Юлька мечтала меня сбагрить подальше, в ее совете был смысл. Приготовлю обед, Пупсику позвоню и вроде как извинилась. Логично же. А то, что Юлька там себе напридумывала, так это ее проблема. Мне своих хватает.
Ох, как же я развернулась. Аж самой страшно. Что-что, а готовить я люблю и, главное, умею. Убойное сочетание. Особенно, когда есть из чего. Поэтому, первым делом я отправилась на кухню ревизировать содержимое холодильника. Мамочки мои, чего в этой хламине двухдверной только не было! Свеклы. Ее родимую я не нашла, а без нее борщ ни разу не борщ. Заклинило меня приготовить именно его, хоть кол на голове теши. Тем более, что Пупс, когда у меня отлеживался, уплетал его за обе щеки. Можно сказать, борщ – мое коронное блюдо. А с учётом обнаруженного количества мяса – кулинарное извинение выйдет таким, что не простить меня будет невозможно. Отобрала самые лучшие куски и села доставку заказывать. Мне же выходить нельзя? Нельзя. А свеклы нет. Поэтому, пусть привезут. Правда и доставку запретили, но я же не для себя. И всего-то свеколка. Никто и не узнает. Ага. Улицу и дом через геопозиционирование узнала, а с номером квартиры так вообще легкотня – вышла, табличку на двери посмотрела, и все. Так и запишем в графе: «Никольская 23—23.» Уф! Я даже повеселела и полетела на кухню готовить. Вот сварю борщ, фотографию отправлю и все. Приедет. Как пить дать, приедет.
Больше всего на свете мне хотелось свернуть кому-нибудь челюсть. А лучше две. Из горла наружу вырвался нечеловеческий, по-звериному разъяренный рык. Стерва! Бесит! Как же бесит!
– Елисей Гордеевич?
– Да! – рявкаю и, только увидев ошалелые глаза, понимаю, что башка у меня вообще не варит, а я занёс кулак для удара.
Парнишка-парковщик испуганно шарахается в сторону, протягивая мне ключи от «Тундры», и мелко вздрагивает. Дожил, Лис. На людей бросаешься. А все эта стерва со своими губками. Просил же. Ведь по-человечески попросил!
– Максим? – спрашиваю, и парнишка кивает. – Ты извини, Макс. День такой выдался. Нервный, – я нащупываю в кармане кошелек и быстро достаю несколько купюр не глядя. Опускаю их в нагрудный карман паренька и забираю ключи. – Извини, Макс. Не хотел.
– Ни… ничего, Елисей Гордеевич. Я все понимаю…
Да хрен ты что понимаешь! Сколько тебе, всепонимающий? Двадцатка-то хоть стукнула? Посмотрев на паренька, киваю сам себе – где-то так. Щуплый, как смерть. Если бы я ему зарядил, то потом больничка и реанимация гарантирована. Дожил… Примирительно похлопав парковщика по плечу, иду к «Тундре», одновременно набирая Лиховецкого. Нужно как можно быстрее гнать эту мартышку. И как можно дальше.
– Да, Лис?
– Серёга, что там с дверями? Когда поставят?
– К вечеру привезут. Завтра к обеду установят, а что?
– Сука, что ж так долго-то все?
Все. Понесло. И конца-края не видно. Только Серёга, не зная причин моего раздражения, объясняет такую задержку простым и логичным:
– А что ты хотел? Суббота. Магазины только открылись, доставку на сегодня кое-как выбили. Монтажники косяки посмотрели и сказали, что на восстановление и установку двери пол дня точно уйдет. Договорились на утро, не ночью же им перфораторами греметь. Ты со своим освобождением заложницы борщанул, конечно. Как там она, кстати?
– А что ей будет? Жива-здорова, стерва.
– Понятно. Сам как?
– Убить кого-нибудь хочется.
– Давай в зале встретимся. Я Лайка наберу, он тоже подтянется.
– Договорились. Через час там. И, Серёга, я не шучу.
– Ставлю сотку на то, что ты сдуешься к пятому раунду.
– Принимается. Бабки готовь.
– Посмотрим, – усмехается и сбрасывает.
Так. Минус одна проблема. Со второй сейчас тоже разберемся.
– Вик, мне нужна девочка. Лучше две.
– Доброе утро, – здоровается, а потом, готов поставить все, что угодно, с улыбочкой на лице подбивает промежуточный результат. – Злой, раздраженный, две. Веселое утро или ночь?
– Все вместе.
– Тогда… Соня и Эльвира. Я им позвоню. Куда прислать?
– На Кузнецова. К шести.
– Приятного вечера, Елисей. Сильно не шали.
– Разберемся по месту.
Теперь уже я заканчиваю разговор. Бросаю трубку на пассажирское сиденье и завожу двигатель. До зала пятнадцать минут – успею разогреться и размяться. Бонус, конечно, маленький, но Лиховецкий приедет «холодный» и пару раундов будет меня жалеть. С пятью он точно погорячился.
«Тундра» срывается с места с визгом покрышек и ревущим двигателем – точная копия моего состояния. Такая же разъярённая махина. Стерва! Ещё и глазками своими невинными хлопала… Прибью!
Два удара, и оба достигают своей цели. Серёгины кулаки ощутимо припечатывают сперва печень, а потом, буквально сразу, нащупывают брешь в защите головы. Я делаю обманный крюк левой, быстрый шаг вперёд, и правая молотом устремляется в открывшееся солнечное сплетение. Вернее мимо. Лиховецкий пропускает мой кулак лететь дальше и тут же контратакует связкой крайне резких ударов.
– Давай, Лис, не стесняйся.
Он улыбается и в лучших традициях худших боевиков делает приглашающее движение левой рукой, а правую заводит за спину. Это уже прямое оскорбление, и я с ревом бросаюсь вперёд, чтобы получить очередную порцию смачных ударов. Последний, сделанный как раз правой, впечатывается уже в мое солнышко. И хотя Лиховецкий бьёт в пол силы, учитывая мое состояние, я все равно начинаю хватать воздух. Если бы прилетело в полную, то спарринг можно было уже заканчивать. Лиховецкий только на вид такой белый и пушистый семьянин. Ещё очки иногда нацепит, и сразу от ботаника не отличишь. А по факту – за обманчивой внешностью скрывается настоящая машина для убийств. Такому даже газету в руки давать нельзя. Хотя… Голыми руками Лихой заломает быстрее. Вся эта возня на ринге с перчатками и шлемом – для меня, сам он обходится исключительно перчатками, – ему не больше, чем разминка. Что он сейчас и подтверждает.
– Лайк, давай боссу помоги, а то он расслабился.
За те минуты, которые Лайк тратит на обмундирование, я успеваю привести дыхалку в божеское состояние, и уже вдвоем начинаем кружить вокруг эсбэшника. Ему смешно, а мы по моей команде начинаем месить… Вернее огребать. Я в пол силы, Лайк почти на полную, чтобы не расслаблялся.
– Девочки, как на счёт тройничка вечером? – подмигивает Лиховецкий и каждому отвешивает ровно по три удара.
Такой вот тройничок. После своей порции счастья, я едва могу дышать – два удара в пресловутое солнышко, мать их, а Лайк мотает головой и держится за печень – тоже пригрели.
– Серый, ты скотина, – шумно выдыхаю я.
– М-м-м, не люблю оскорбления в свой адрес, – смеётся он и обозначает удар в челюсть.
Даже его я не успеваю заблокировать. Перчатка легонько тюкается в подбородок и только после этого моя рука оказывается там, где должна была быть пару секунд назад.
– Быстрый, зараза. Очень быстрый, но рано или поздно я тебя заломаю, – смеюсь и поднимаю руки вверх. – Хрен с тобой. Сотка твоя.
– Ну уж нет. Давай ещё немного.
Он снова заводит правую руку за спину и мы с Лайком, не сговариваясь и ревя медведями, ломимся урвать свой кусок мяса. И да, я почти впечатал свой кулак Лиховецкому в бочину. Почти коснулся, но он снова оказывается на сотую долю секунды быстрее. Резко разворачивается вокруг своей оси, одновременно приседая, и все. Через мгновение перед глазами замельтешили звёздочки, а в голове стоял такой гул, будто в нее на полном ходу влетел паровоз.
– Лайк, подхватывай! Лис! Лис! На меня посмотри! Давай нашатырь!
Резкий запах, пара хлопков по щекам и звёздочки медленно гаснут, уступая место серьезному до ужаса лицу Лиховецкого.
– Какой ты все же страшный, Серый, – негромко выдаю я. – Я с тобой спать не буду. Даже не уговаривай.
– Черт! Надо было бить сильнее, чтобы стал посговорчивей, – усмехается он в ответ.
– Потом покажешь, как это делать. Эффективный выключатель.
– Не вопрос.
Тряхнув головой, я все же решаю, что на сегодня мне хватит. Ушатать Лиховецкого – вопрос времени. Рано или поздно я нащупаю брешь в его технике. Тем более, что он сам многому меня учит: та же бесшумность при ходьбе выручала не раз и не два, а поставленные удары, гарантированно отправляющие в реанимацию, исключительно его заслуга. Лихой и с пацанами занимается, и со мной, и работой. Когда он все успевает? Хрен знает, но я точно знаю где он будет через пару недель. Дойдя до раздевалки, обмениваясь «любезностями», останавливаю его и отвожу в сторону.
– Серёга, у тебя две недели найти себе подмену.
– За что увольняешь? – без намека на обиду спрашивает он.
– В отпуск гоню. Сколько можно впахивать? Возьмёшь Жанку с Петькой и чтобы месяц с ними на солнышке провалялся.
– Со скуки ведь сдохну, Лис, – смеётся Серёга.
– Не колышет. Приказы начальства не обсуждаются. В понедельник принесешь заявление на отпуск и записку от жены с местом, куда она хочет тебя утащить.
– Есть, – козыряет он. – Разрешите исполнять?
– Исполняйте. Париться пойдем?
– Хрен знает. Тебе ещё рановато. Давай хотя бы с Викой проконсультируемся?
– Слушай, могу я хоть что-то делать без ваших согласований у меня за спиной? Ты же разговаривал с Викой?
– Можешь, если это не связано с твоим здоровьем и безопасностью. Вика скажет, что ты здоров полностью, тогда и попаримся, и пивко с собой возьмём обязательно.
– Ясно, – хмыкаю я. – Со всех сторон обложили.
– С тобой по-другому никак, – открыв дверцу своего шкафчика, Серёга достает полотенце и невзначай спрашивает. – С Селезневым обязательно было на рожон лезть?
– Да. Я так решил.
– Хорошо. Я ребят проинструктирую. И ещё. Забыл сказать, что во вторник будет готова машина. Как заберём, ездишь только на ней.
– На этот раз танк?
– Надо будет, достану танк. Пока без него нормально обходимся.
– Черт. Хочу себе танк, – усмехаюсь я. – Сам подумай. Кто-то на меня косо посмотрел, а ты ему из ствола как жахнул. Потом останется только гусянкой утрамбовать. Столько проблем одним махом решим.
– Я подумаю, Лис, – на полном серьёзе отвечает Серёга, а потом начинает гоготать. – Менты охренеют, когда мы танк на номера приедем ставить.
После душа Лиховецкий загнал меня на массаж. И, черт побери, как же приятно ещё раз убедиться в том, что в «Лисовский и Ко» работают люди, которые меня знают лучше, чем я сам. Незаметно для себя я провалился в полудрему и вынырнул из нее если не полностью отдохнувшим, то уже в состоянии мыслить головой, а не на эмоциях. Серёга уехал домой, оставив Лайка за себя и за того парня, который отвезет шефа домой. Садиться за руль после феерии звездочек от апперкота Лиховецкого не хотелось, плюс разморенное состояние приятно кумарило, и это ощущение хотелось растянуть подольше.
– Домой, Лайк, – распорядился я и прикрыл глаза.
Только подремать мне не дали. Если мягкую вибрацию телефона о пропущенных звонках проигнорировать не составило никакого труда, то трель нового с ходу начала вгрызаться бензопилой в хлипкую стенку между реальностью и сном.
– Да.
– Елисей Гордеевич, извините за беспокойство, но в вашей квартире сработала пожарная сигнализация.
– Сейчас приеду, – сонливость окончательно испарилась и я, посмотрев на экран мобильного, выматерился сквозь зубы. Стерва! – Лайк, гони на Никольскую, – и уже в трубку, – Там должна была быть девушка. Что с ней?
– Мы ее задержали до вашего появления. Сидит в дежурке. Дверь в квартиру мы вскрыли…
– Я спросил что с девушкой? – прорычал я.
– Все хорошо.
– Вы уверены?
– Да. Когда мы поднялись, она сидела у дверей с пакетом. Сказала, что с нами разговаривать не будет.
– Ясно, – помассировав переносицу, выдохнул и сам не поверил в то, что говорю. – Мужики, напоите ее чаем. Если есть что покрепче, то пару капель накапайте. Я приеду и сам с ней разберусь.
– Хорошо, Елисей Гордеевич. Ещё раз извините за беспокойство.
Я сбросил вызов и помотал головой. Ведь знал, что пожалею. Знал. Мало было мне ввязаться в ее геморрой с Селезневым, к себе привезти – верх щедрости, так теперь ещё и квартиру спалила. Хороша благодарность. Суток не прошло! Да каких к черту суток? Как будто это ее оправдывает. Все. Хватит! С меня хватит! Приеду и сдам ее Рыжову. Пусть сам с ней мучается. Не Забава, а тридцать три несчастья! И все на мою голову.
Я шел за охранником по коридору служебного помещения с единственной мыслью – войду, выволоку за шкварник, отвезу к Рыжову, а там пусть мучается уже он. Четко, предельно логично и, главное, правильно. Я не подписывался на роль заботливого опекуна этой ходячей проблемы. Даже слушать оправдания не буду. Войду, за шкварник и пусть шурует на все четыре стороны. Хватит.
– Мы ее здесь закрыли, – показал мне на дверь местный блюститель порядка. – Чтобы не сбежала.
– Открывай.
Трижды щёлкнул замок, я вошёл в небольшой закуток рядом с помещением дежурки и посмотрел на кажущуюся нормальной на первый взгляд Забаву сидящую за столом. Она подняла на меня виноватые глаза и сразу же опустила их в пол, тихонечко зашелестев пакетом, ручки которого держала в руках. Да твою ж мать! Не ведись, Лис!
– У тебя есть одна минута, чтобы объяснить, что произошло, – глухо произнес я.
– Я хотела сварить тебе борщ, – едва шевеля губами прошептала она.
– И как? Сварила?
Дернула головой из стороны в сторону и медленно переложила с колен на стол свой пакет.
– У тебя свеклы не было. Я… я доставку заказала. Ты говорил, что самой не выходить, а они приехали, я из квартиры вышла и дверь захлопнулась. Вот. И как-то так… получилось, – вздохнула и окончательно поникла. – Извини. Я не хотела.
– Что тебе говорили про доставку?
– Так я…
– Что тебе говорили про доставку? – повторил я с нажимом.
– Позвонить тебе, если что-то потребуется. Так я тебе звонила, а ты трубку не…
– Хватит. Адрес Рыжова знаешь? – спросил, а у самого от вида поникших плеч все внутри сжалось. Ещё и пропущенные от Забавы на телефоне увидел. – Я спросил…
– Корепухина двенадцать. Квартира восемь, – всхлипнула она и снова принялась дергать свой пакет. – Я же извиниться хотела…
– Хватит. Забирай свою свеклу и пошли.
Бред, да и только. Борщ она сварить решила. Извиниться хотела. Хорошо извинилась. Я бы сказал, крайне искрометно. Вот как можно везде и так косячить? Как? Ни минуты покоя! Сказал ведь, не звони. Нет, позвонила. Неужели так сложно сделать то, о чем попросили?
Я остановился убедиться, что эта чертова пироманка идёт следом, и она тут же вмазалась носом в мою спину.
– Да чтоб тебя… Шуруй уже вперёд! – рявкнул, только легче не стало.
И без того виноватая Забава ссутулилась, превращаясь в знак вопроса и быстро-быстро засеменила к дверям, хлюпая носом, а телефон в очередной раз мягко провибрировал о пропущенных звонках. Я посмотрел на экран и смахнул уведомления. Черт! Черт! Черт!!!
– Сзади садись и пристегнись, – скомандовал, показав на открытую Лайком пассажирскую дверь. Сам сел вперёд и когда Лайк завел двигатель назвал адрес. – Корепухина двенадцать.
Всхлипывания на заднем сиденье стали громче, но я стиснул зубы и снова мысленно произнес, как мантру: «Она бедовая. Все правильно». Сейчас повоет, потом думать начнет. Плевать. В шесть Соня с Эльвирой, с ними никаких проблем. Не то, что с этой.
«Тундра» остановилась на светофоре, а я никак не мог отделаться от ощущения, что переборщил. Хм… переборщил-борщ, Забава-забавная… Нет! Нет! Не вздумай!!!
– Лайк, домой.
– Босс?
– Домой.
«Лев никогда ни перед кем не отчитывается, потому что он всегда знает что и зачем делает.» Ещё бы знать зачем мне все это…
Это было несправедливо! Вообще ни капли! Я же не специально! А он даже слушать не стал… Я же правда хотела всего лишь извиниться! Ещё и Пашке сдать решил. Не-е-е-ет, не хочу-у-у-у!!! Юлька же меня загрызет своими нравоучениями. Не надо меня к Пашке! Ну пожалуйста-а-а-а!!!
Слезы градом полились из глаз, и я едва видела куда ставлю ноги, стараясь не отставать от шурующего вперёд бесчувственного чурбана, из-за которого придется выслушивать Юльку и ее обязательное: «Ну я же говорила…”. Вмазалась в его спину и пискнула свое самое жалобное: «Извини».
– Шуруй вперёд! – рявкнул и даже не поморщился.
Ну что ж ты такой деревянный-то? Не хочу к Пашке, не хочу я! Не виноватая я! Она сама захлопнулась! И это Юлька меня на обед подбила!
– Корепухина двенадцать.
И от этих слов захлестнула такая тоска, будто меня выкидывают. Ну как так-то? Я же хорошая. Хорошая я! Я же борщ готовила и просто свеклу заказать решила. За что-о-о?
– Лайк, домой.
Что? К кому домой? В смысле домой? Я быстрехонько смахнула слезы и притихла, краем глаза поглядывая то в окно на сменяющиеся перекрестки и высотки домов, то на спину Пупса. На пересечении с родимой Уланской зажмурилась и скрестила пальцы – мне же только пять минуточек извиниться, а там я уже как-нибудь сама доберусь. Громадина Пупса поехала прямо, и я выдохнула с облегчением. Тихонечко так. Только все равно услышал.
– Рано радуешься. Значит так, мартышка. Спалишь мне дом – убью. Выйдешь куда-то без присмотра – убью. Подойдешь к кухне ближе чем на два метра, – Елисей замолк, и я кивнула:
– Согласна.
– Скажи спасибо, что не хочу портить выходные людям твоим присутствием. Завтра, как поставят двери, сразу же собираешь свои манатки и домой. Вопросы есть? Вопросов нет.
– А? – вопросительно протянула я.
– Я сказал, что вопросов нет. Ты ведёшь себя тише воды, ниже травы и не попадаешься мне на глаза. Правила проще некуда. Сутки потерпишь, а потом можешь творить все, что тебе угодно. Уяснила?
– Да. Но…
– Лайк, кто у нас дома из охраны?
– Твиксы, босс.
– Опять на них, – вздохнул Пупс и уткнулся в телефон.
Да блин! Мне хоть слово дадут сказать? Как я соберу то, что осталось в квартире? Это раз. Мне голодать что ли, если на кухню нельзя? Это два. Ну и три – спать мне в чем? Голой? Раскомандовался! Это нельзя, туда не ходи, этого не делай… А что можно?
– Вытри слезы.
После гавкающих запретов фраза звучит настолько мягко, что не верится. Я подняла глаза, взяла протянутый платок и чуть не вскрикнула. Пальцы Елисея буквально на мгновение коснулись моих и прошлись по ним лёгким поглаживающим движением. Мимолётное прикосновение, а меня пронзило от кончиков пальцев до кончиков волос. Шандарахнуло так, будто ко мне подвели жирнющий провод и дёрнули рубильник.
– Ой, – выдохнула я, отдернула руку и начала быстро приводить себя в порядок, стараясь за этой суетой спрятать вспыхнувшие щеки и участившееся в миг сердцебиение.
Приласканные бабочки-извращенки завизжали от счастья, расправляя свои крылышки, и только собрались рвануть куда-то по своим делам, как резко притихли, стараясь не отсвечивать. Рычащее: «Лайк, здесь сверни», окатило ледяной водой и их, и меня с ног до головы. Машина плавно затормозила у дверей торгового центра и качнулась – Пупс вылез, – а потом дверь с моей стороны раскрылась и Елисей потащил меня на улицу.
– Я не хочу, я не буду. Пожалуйста, не надо! – запищала я, упираясь и пытаясь вывернуться, чтобы залезть обратно. – Я же сказала, что все поняла. Я буду слушаться. Елисей, не надо! Не хочу!
– Как будто я тебя спрашивать собирался, – недобро ухмыльнулся этот трактор.
Сграбастал своими ручищами и, закинув на плечо, попер быстрой походкой к входу. Я обречённо вздохнула и повисла живым трупиком – все равно ведь утащит, а начну сопротивляться – только хуже будет. Что он и подтвердил. Только Елисей ещё и закрепил этот вывод. Одобрительно похлопал по моей пятой точке и оставил ладонь на ней. Вроде бы и придержать, чтобы не грохнулась, если вздумаю заерепениться, а вроде как и нет. Тяжёлая мужская ладонь немного смещалась по ягодицам в такт размеренным и уверенным шагам. Туда-сюда, туда-сюда. Приятненько, блин. Не от того, что держит, а от того как.
– Молодец, быстро учишься, – произнес Елисей, расценив мою «внезапную покорность» по-своему, и немного замедлился, высматривая что-то одному ему необходимое. Хмыкнул и пошел вперёд.
Я снова вздохнула, теперь уже из-за прервашейся приятности, и, заулыбавшись, стала считать плитки, вновь понесшиеся у меня под головой. А можно так подольше, а? Кто-то, увидев такой странный способ перемещения, засмеялся, но тут же осекся. Видимо Пупс зыркнул в его сторону своими глазищами. Ага! Страшно стало, да? Давай, посмейся ещё немного, и потом я посмотрю, где твои зубы будут. Если будут вообще. Этот дяденька шуток не понимает. Уж я-то знаю.
– Ой, мама! – взвизгнула я, когда пол начал резко удаляться.
– Не ори, – Елисей поставил меня на ноги, взял за плечи и развернул лицом в сторону входа в один из отделов. – Сейчас берешь карточку, идёшь туда и покупаешь себе одежду. От этой, – он посмотрел на мой откровенно стремноватый в плане прогулок домашний наряд, – дымом за километр несёт. Футболку там, джинсы. Сама разберёшься. Ещё возьмёшь пижаму или ночнушку. Короче, в чем спишь, то и бери. Трусы, лифчики, носки. Задача ясна?
– Угу, – кивнула я, беря протянутую карту.
– Тогда на все про все у тебя час. Встречаемся здесь. Руку дай, – Пупс снял с запястья свои огроменные часы и, запустив на них таймер обратного отсчета, нацепил на мое. – Опоздаешь или смоешься – прибью.
– Угу, – снова кивнула я.
– Что ты заладила, как попугай? Угу, угу! Слов других не знаешь? – дёрнул подбородком Елисей и с улыбкой садиста остановил девушку-консультанта, оказавшуюся слишком близко. Шла себе по своим делам, никого не трогала, а тут здрасьте-пожалуйста. – Так, Оля, – мазнув взглядом по бейджу, произнес он. – Эту девушку одеть и проследить, чтобы она ничего не забыла или, не дай бог, потерялась. У вас час. Вперёд.
И если девушке он просто улыбнулся своей кровожадной улыбкой, чтобы прониклась по полной, то мне ещё и ощутимый хлопок по заднице достался. Будто сама не понимала, что нужно торопиться. Зачем и почему непонятно, но спрашивать я не стала. Во-первых, тратить время не хотела, да и он вряд ли бы ответил. А во-вторых, не у кого. Елисей, выдав животворящий поджопник, сразу же пошел к эскалатору, а мы с Олей стартанули чуть ли не рысью. Экспресс-шопинг, блин. То ещё развлечение. Я первым делом побежала к рейлингам с вывешенными на них джинсами, на бегу озвучивая нужный размер. Цапнула первые попавшиеся (не до выбираний мне сейчас) и потом рванула к футболкам. Там правда пришлось задержаться и перевернуть ровную стопку в поисках моей эсочки, но Оля пообещала, что все сама сложит обратно. Хоть кто-то меня понимает.
– Курточку или толстовку? – спросила она меня, и я ответила своим классическим сегодня:
– Угу.
Оля полетела в одну сторону, а я в другую – взять кроссовки. Мрак! Это же ещё все померять нужно. Вдруг маломерки окажутся. Пупс-изверг ведь специально заставит надеть. Ну уж нет. Я не мазохистка. Поэтому-то и схватила две коробки: с тридцать шестым и тридцать седьмым, на всякий пожарный. А потом все тем же галопом побежала в примерочную.
Чтоб я ещё хоть раз так по магазинам ходила… Ни за что! А если бы Пупс Олю не остановил? Точно бы не успела. Если с джинсами я угадала, то футболка оказалась мала, и Оле пришлось сбегать и принести другие. Пять штук. Чтобы хоть какой-то стиль прослеживался. Угу. Стиль. В моем случае об этом если и стоило думать, то точно не сегодня. С кроссовками тоже вышло не лучше. Я же в коробки смотреть не смотрела. Тридцать седьмой ожидаемо большой, а во второй, с тридцать шестым, лежал только один кроссовок. Правый. И снова Оля улетела на поиски. Вот с толстовкой и джинсовой курточкой повезло. Тютелька в тютельку, как на меня шили. Только джинсовка с джинсами в цвет не попали от слова совсем. И опять Оля побежала в зал. Мрак! Мрачище адовый! Со всеми этими примерками и беготней время пролетело не то что незаметно, фьютьнуло и тю-тю. Я посмотрела на часы и вылетела из примерочной, вереща поросёнком:
– Оля! Оля, ночнушка! У меня две минуты всего осталось! Олечка, он же меня убьет!
– Бегите на кассу, я принесу!
Кошмар! Как так можно что-то покупать-то впопыхах? Трусики у меня вообще из головы вылетели. Хорошо хоть у прикассовой зоны плакат увидела про скидки на нижнее белье. Караул! Кошмар кошмарский! Бросила все на стойку, крикнула кассирше, чтобы пробивать начинала, и ножками, ножками, ножками. Схватила несколько штук опять неглядя и наплевав на лифчик понеслась обратно. Мне обыкновенно только его часа два выбирать, а тут минута! Так похожу, не умру, а Пупс убьет взаправду! Стоит уже у выхода и пальцем по запястью постукивает.
– Носки! Носки ещё какие-нибудь! – крикнула я бегущей мне навстречу Оле с чем-то белоснежным в руках, и она развернулась на сто восемьдесят градусов с истеричным воплем:
– Ирочка, шестнадцать сто пятьдесят четыре, эска и двести пятьдесят пять пятнадцать! Трусы в подарок пойдут! Картой!
Полная задница! Я визжу, Оля орет свои цифры, Ирочка-кассирша по клавиатуре лупасит, а Пупс на все это мракобесие смотрит и довольно скалится. Кабанина ты проклятая!
– Карту, карту, карту!
Я поднесла карточку к терминалу. Пискнул он, а следом запищали и часы. Жу-у-у-уть!
– Я успела! Успела я! Ты сам меня задерживал! – я подхватила пакеты и рванула на выход. Впечаталась в грудь Пупса и еле дыша показала на все ещё пищащие часы. – Вот… я… успела… успела…
– А говорят, что женщины не умеют быстро совершать покупки, – ухмыльнулся он. Снял с моего запястья часы, нажал кнопку на торце и сигнал стих. – Могла так не торопиться, пять минут я бы подождал. Лайк, пакеты.
– Забава Андреевна.
– Что? – выдохнула я. – В смысле, подождал бы? Ты же сам сказал, что…
– Есть хочешь? Я тебе пиццу с колбасой взял и кофе.
– Что? – снова спросила я.
– Ясно. В машине поёшь.
Ау! А можно поподробнее с момента про подождал? Угу, сейчас. За руку взял и к машине своей потащил. Хамло! И садист! И ещё шкафина дубовая! Хотя, нет. Деревяшка и та человечнее будет! Вот! Ещё идёт и улыбается. Ух как меня пробесила эта довольная улыбочка. Ужас! Вырвала свою ладошку и потопала вперёд, гордо подняв голову. Сама себе дверь открыла, сама в машину забралась и дверью бабахнула тоже сама, фыркнув напоследок. Вот! А ты теперь догадайся, что я о тебе думала в этот момент! Ни-че-го! Ничего хорошего! Ещё бы внутри автомобиля не пахло пиццей… Ну нет же! Я посмотрела на лежащую рядом коробку с логотипом пиццерии и большой стакан кофе и демонстративно отвернулась к окну. Угу. Вы же знаете, как пахнет только что испеченная пицца. Такая с хрустящей корочкой, сырочек, колбаска, помидорки, оливочки… Ну нельзя же так на слабостях играть! Сдвинувшись на сиденье поближе к коробке, я решила, что только посмотрю какая она. Подняла крышку, и умопомрачительный аромат окончательно заполнил мои лёгкие и начал дразнить вкусовые рецепторы, заставляя глотать слюнки. Мамочки! Ну это подло же!
– Долго ее глазами есть будешь? – спросил Елисей, и я сломалась.
– Спасибо.
– Забава Андреевна, – Лайк протянул мне небольшой пакет с чем-то увесистым и потом кивнул Пупсу. – Симку восстановили.
– Кому? – спросила я, впиваясь зубами в край самого вкусного на мой взгляд куска пиццы.
– Тебе. Потом разберёшься, а сейчас пристегнись и ешь.
Угу. Как бурчать, так сам не свой, но я отложила пиццу, защелкнула замок ремня и снова принялась за еду, свободной рукой переворачивая пакет Лайка над коленями. На них выпала коробочка с логотипом яблока, ещё одна с чехлом и пластиковая карточка с сим-картой.
– Эфо фто, фне?
– Тебе. Чтобы было с чего звонить, – ответил Елисей.
– Фпафибо, фо фя фы фама…
– Угу. Прожуй для начала, а лучше просто помолчи.
Да блин, ты вообще нормальный? Ему спасибо говорят, а он рот затыкает. Прожевав пиццу, я облизала губы и повторила:
– Елисей, спасибо большое, конечно, но не стоило.
– Я тебя не спрашиваю стоило или нет. Считай, что это подстраховка на случай, если ты не найдешь чего-нибудь дома. Например, свеклу.
– Да я… – во мне адским огнем вспыхнуло клокочущее негодование, но увидев глаза обернувшегося Пупса, решила промолчать.
– Молодец.
– И все равно спасибо.
– Не за что. А теперь помолчи и поешь. Мне нужно позвонить. Итак из-за тебя приходится переносить дела.
Я кивнула и заулыбалась, когда Елисей отвернулся. Ну, блин, почему ты такой бука, а?
М-да! Офигеть домик! Стоило машине проехать за ворота, открывшиеся автоматически, я прилипла к окну и порадовалась тому, что не ем. Точно подавилась бы. Вот это размах! Перед домом, к которому вела идеальная по всем моим представлениям дорожка, стояла огромная и опять же идеальная клумба с небольшим фонтаном в центре. Нехило! А сам дом – да какой там дом, ДОМИЩЕ!!! – окончательно добил меня одним своим фасадом с огромными окнами от пола до потолка на обоих этажах и широченным каменным дымоходом, разделяющим его на две зеркальные половины. Вроде бы и воздушный, но в то же время массивно-основательный дом, будто подчеркивал своего хозяина. Я вышла из машины и невольно стала сравнивать впереди идущего Елисея с его хоромами. Ну да. Копия, блин! Идет так легко, что под его подошвой не хрустнул ни один камушек, а сам ого-го какой! Массивно-основательный. Только характер вредный до ужаса. А у дома, наоборот, сама милота – и поручни террасы, и ограждение балконов пылают ярко красными цветами, посаженными в длинные подвесные кашпо. Вот уж не думала, что такие, как Елисей, заморачиваются цветочками. Правда, это мог и не он морочиться, но почему-то я была уверена, что без его разрешения и согласования никто ничего не делал. Тот еще любитель все и вся контролировать.
– Лайк, пакеты Забавы отнеси на второй этаж в гостевую комнату с балконом, – словно подтверждая мои мысли, произнес Елисей, и, открыв дверь, пропустил меня вперед, негромко добавив. – Без резких движений, Забава.
– А?
– Бэ! – ответил он и показал пальцем на одну из дверей, через которую в нашем направлении медленно шли два огроменных ротвейлера.
– Ой, собачки! – протянула я и присела на корточки, протягивая к ним руку и цокая языком. – А погладить можно?
– Даже так? – спросил Елисей, удивленно выгнув бровь. – Гуль, Галл, свои.
Пёсели, до этого момента аккуратно принюхивающиеся, услышав команду подошли ко мне почти вплотную и стали шумно втягивать воздух, а затем отошли к хозяину и по очереди тюкнулись мордами ему в колени.
– Ау, а погладить? – расстроилась я, и Пупс опустился рядом со мной на корточки.
Поманил рукой собак и, когда они подошли, сделал приглашающее движение рукой. Кайф!!! Вот всегда хотела завести собаку. Такую же большущую, обязательно черную, как эти два песеля, и только отсутствие нормальной жилплощади останавливало претворить мечту в реальность. Ну куда мне в однушку ротвейлер? Там мне-то иногда бывает тесно, а собакену же тоже нужно пространство.
– Какие они пусечные! – широко улыбнувшись Елисею, я стала тискать обоих псов по очереди, а то и сразу двоих. Рассмеялась, когда один из них лизнул мою щеку, а второй, будто не желая отставать, полез ко мне на ручки, облизывая все, что только видел. – Кто у нас любит целоваться? – хохотала я. – Кто у меня такой хороший? И ты иди ко мне. Обоих себе заберу!
– Гуль, Галл, фу. Забава, пойдем.
– Я не могу, у меня поцелушки! – рассмеялась я, уворачиваясь от очередной попытки Гуля или Галла обмуслякать мне лицо.
– Потом наиграетесь. И кто-то говорил, что будет слушаться.
– Ой, пять минут не можешь подождать…
– Забава!
– Ладно-ладно. Чего сразу рычать-то? Хуже собаки, блин!
Ох, ну вот язык мой – враг мой. Не смогла промолчать называется. Елисей что-то прорычал себе под нос, перехватил меня за талию и, уже в который раз закинув на плечо, понес по дому, рассказывая что и где находится. Если вам когда-нибудь предложат такую экскурсию, мой вам совет – отказывайтесь. Ни фига не видно. Вот и я кроме пола и спины Пупса ничего не рассмотрела. Кроме кухни естественно. Там меня и на ноги поставили, и сто-пятьсот раз повторили, что если я хотя бы приближусь к порогу, то все возможные и невозможные кары гарантированно свалятся на одну глупую и безусловно бестолковую голову. Чью? Мою, конечно же. Кивнула, поклялась, побожилась, а сама только и делала, что пожирала глазами запретное великолепие. Ну слабость у меня к большим кухням. Особенно после моей. И когда в них все, как на картинках: сотейнички, кастрюли, сковородки на полочках за стеклом, огроменная столешница с панелью, на которой на взвод солдат наготовить можно… Все блестит, сверкает и зайчики солнечные пускает. Ух, как бы я на такой кухонке развернулась! За уши не вытащишь! Но нельзя. Вообще нельзя. Даже досмотреть толком не дали – дверь перед носом захлопнули и повели – да-да-да, теперь уже повели, – дальше. Познакомили с двумя охранниками, похожими друг на друга, как две капли воды. А если точнее, им показали кого нельзя пускать на кухню. Зловред злопамятный! Там же такой духовой шкаф простаивает!!! Я в нем могу так свининку запечь, что пальчики облизывать будете! Закачаешься рецептик! Но нет. Ну и дурак! Последним, что мне показали, стала комната, превышающая по размерам мою квартиру.
– А сюда-то можно заходить? – спросила я, демонстративно оставшись стоять у порога.
– Глупости не спрашивай. Это комната для тебя. Располагайся. Захочешь есть, скажешь Дюку или Быку. Вообще, по всем вопросам к ним.
– То есть уже не к тебе? И можно не звонить?
– Я тебе не нянька и у меня сейчас есть более важные дела.
– В субботу?
– И в субботу тоже, – сухо произнес Елисей, а потом едко добавил. – Кажется кто-то переиграл в жену.
– Поверь мне, я еще даже не начинала!
– Правильно делаешь. Все, мне пора.
Посмотрел на часы и мне на мгновение показалось, что на лице Елисея промелькнуло какое-то недовольство или огорчение. Но что-то спросить я не успела. Он развернулся и быстрым шагом пошел к лестнице.
– Лайк, останешься с Твиксами. Глаз с нее не спускать! Попробует зайти на кухню или в котельную, пристрели! И собак к ней не пускай. Ещё не хватало, чтобы с ними так сюсюкались.
– Сделаем, босс.
И пока Лайк проверял свой ствол, я вышел из дома и погнал на «Тундре» в «Василек». До шести время ещё есть, да даже если и задержусь, то никуда Зайки-Рыбки не денутся. Будут сидеть и ждать. Не то, что эта Мартышка. Вот у кого нет ни капли понимания, что иногда лучше промолчать, так у нее. Стерва. И я хорош. Свои. Какие на хрен свои? Приятное сделать захотел? Кому? Ей или себе? «Ой, собачки!» Нет, блин, кошечки!
Нога сильнее придавила педаль газа, и «Тундра» полетела по асфальту, унося меня подальше от собственного дома и мартышки, от которой голова переставала работать нормально. Стерва. Ведьма голубоглазая! Глаза б мои ее не видели! Ничего, один день перетерпеть, а потом все вернется на круги своя. Зайки и Рыбки вытрахают любое упоминание об этих глазах из моей головы на раз-два. Как там сегодняшних зовут? Блядь! Не помню! Да и черт с их именами. Одну уже назвал по имени и все. Тут же эта мартышка нарисовалась, будто наказание за малейшее отклонение от привычного.
Сорок минут пути пролетели как одна, только к даче Вики я подъезжал накрученный до состояния «хочу убивать всех вокруг». Бросил «Тундру» прямо на дороге, наплевав, что никто теперь проехать не сможет, и пошел к невысокому заборчику из штакетника. Открыл калитку и застопорился, не зная как объяснить секретарю свое такое внезапное появление. Мозг лихорадило, и я зарычал от того, что не могу придумать хоть одну мало-мальски адекватную причину. Да твою ж мать!
– И чего стоишь, рычишь там? – спросила Вика, выйдя из дома.
– Вик, как этих, которые сегодня будут, зовут? – спросил я.
– Соня и Эльвира.
– Ну да. Ладно, спасибо, я поехал.
– Давай, проходи. Не за этим же приехал, – Вика спустилась с крыльца и, повернув голову в сторону соседнего участка, приветливо махнула рукой двум девушкам, качающимся на качелях. – Привет, соседи!
– Здравствуйте, тетя Вика, – хором ответили они, – Давайте к нам вечером? У нас шашлыки будут и баня.
– Хорошо. Зайду ненадолго. Василиска, Света-то здесь? С утра никого не видела.
– Ага. В доме с папой. Они Авоську с Сосиской к ветеринару возили на прививки. Позвать?
– Нет, не надо. Вечером зайду, поболтаем.
– Тогда мы вас ждем.
– Ну, рассказывай, лев, – резко переключившись на меня, произнесла Вика.
– А что рассказывать, Вик? То, что мартышка эта мне квартиру спалила, а я ее домой привез? – прорычал я.
– М-м-м… Забавная ситуация, – улыбнулась она. – Зацепила строптивая девочка.
– Никого она не зацепила! И нихрена не забавно!
– Ну да. Я ведь ничего не вижу, Елисей, – покачала головой Вика и, нахмурившись, посмотрела на мои ботинки. – Снимай и по травке босичком поброди, пока я чайник поставлю.
– Вик, что за бред?
– Я сказала, снимай.
И я даже спорить не стал. Скинул ботинки с носками и пошел нарезать круги по небольшому газончику, на котором стоял садовый столик с плетеными креслами. На третьем круге с соседского участка донесся взрыв хохота, и я, подумав, что этот приступ веселья вызван моим бесцельным брожением, посмотрел поверх заборчика, выполняющего чисто символическую задачу. Там, из дома, верхом на сенбернаре, выехал карапуз, которого с обеих сторон поддерживали два мужчины. Малой со счастливым до нельзя лицом вцепился своими ручонками в густую шерсть собаки и дрыгал ножками.
– Пашка, вы придурки! – хохотала одна из девушек, а вторая, ядерно рыжая, чуть не хрюкала от всего происходящего, прижав ладонь к животу.
– Нам нужно купить пони, – улыбнулся один из мужчин, посмотрел с нежностью на рыжую и спросил. – Как тебе, Тай?
– Давай тогда сразу два, – прыснула она. – Одного Ваське с Темным подарим.
– Ну вот и договорились.
Я невольно улыбнулся, наблюдая за тем как малой доехал до качели и залопотал на своем: «Есе! Вося, есе!»
– Присматриваешься на роль отца? – спросила Вика.
– Просто смотрю, – обернулся я. – Мне еще рано.
– Смотри не просмотри момент. Сперматозоиды с возрастом лучше не становятся. Это я тебе как врач говорю.
– Вик. Мне тридцать, а не сорок. И поверь, с этим делом у меня все в порядке.
– Ну да, – рассмеялась она. – Поэтому вместо того, чтобы развлекаться с двумя молодыми и красивыми, ты приехал ко мне поболтать. Я, конечно, польщена, но ни за что не поверю, что тебя стали волновать имена твоих рыбок. Не верю и тебя не узнаю. Может, проверишься? Если нужно, то я тебе направление организую. Естественно анонимно.
– Вика! – прорычал я, но этим только больше ее развеселил.
– Садись, лев, – кивнула на одно из кресел и стала разливать по кружкам чай.
Несколько минут мы просидели молча. Я медленно потягивал чай и старался не обращать внимания на веселье на соседнем участке и уж тем более на пристальный взгляд Вики, который, словно рентген, пробирался внутрь моей головы. Лучше бы не приезжал.
– Просто переспи с ней, – произнесла она, поставив свою чашку на стол.
– Не хочу.
– Уверен?
– На все сто процентов, – кивнул я, отводя взгляд. – Она меня бесит одним своим присутствием.
– Поэтому, ты привез ее к себе на квартиру, а потом и домой.
– Не мог же я ее бросить.
– Мог. Ты ей никто, как и она тебе. И вообще не обязан лезть в ее проблемы. Тем более их решать. Себе хотя бы признайся, что тебе нравится с ней возиться. Ну и она тоже.
– Ни капли! Ты же сама ее видела, Вик. Она вообще неадекватная. Все время меня провоцирует и лезет туда, куда не просят. Я ее по-человечески попросил не звонить в доставку…
– Какого цвета у нее глаза? – перебила меня Миронова.
– Зелено-голубые, как море, – не задумываясь ответил я и зашипел, стиснув зубы. – Это ничего не значит. Просто стал обращать внимание.
Вика только улыбнулась и покачала головой:
– Как скажешь, Елисей, – посмотрела на часы на моем запястье и поднялась. – Опоздаешь, лев.
– Куда?
– Соня и Эльвира, – напомнила Вика. – Они тебе помогут снять напряжение и… Езжай.
– Думаешь, не поеду?
– Елисей, мне нет никакой разницы поедешь ты или нет. Моя работа – выполнять поручения и не задавать вопросов зачем и почему. Захочешь узнать мое мнение, спроси, и я скажу так, как думаю. Но это будет исключительно мое мнение, а никак не твое.
– Хорошо. Что ты думаешь по поводу Забавы? – спросил я.
– Я уже сказала. Переспи с ней и все пройдет, – посмотрела мне в глаза и вздохнула. – Ты очевидного не видишь? Просто тебя зацепила ее строптивость. Ты уже привык к тому, что все твои рыбки и зайки смотрят тебе в рот и на все согласны, а девочка зубки показывает. Что-то новое и абсолютно простое, Елисей.
– Она меня не зацепила, – процедил я. Поднялся и пошел к калитке. – Спасибо за чай, Вика.
– Ботинки не забудь, лев.
Две пары рук медленно раздевали меня, лаская и поглаживая. Я прикрыл глаза, стараясь просто плыть по течению, ни о чем не думая. Две Зайки, встретившие меня на пороге квартиры, полностью обнажены и готовы исполнить любую прихоть. То, что мне необходимо. Никаких вопросов, никаких обязательств, никаких нервов.
– Может хочешь немного полежать в джакузи? – шепчет одна из них, и я киваю.
Соня, Вера, Катя или Марина – не важно. Ровно так же, как и цвет их глаз. Мне это не интересно. Горячая вода, расслабляющие пузырьки и обжигающие поцелуи, исследующие мои плечи – идеальное сочетание, снимающее напряжение, скопившееся в теле. Завтра поставят дверь, мартышка исчезнет и все станет просто идеальным. Тишина, покой и стабильность. Во всем.
– Не трогай, – прохрипел я, почувствовав скользнувшую к паху ладошку.
– Как скажешь, Елисей, – проворковала в ответ Зайка-Рыбка и тут же переключилась на плечи.
Черт! Вот на хрена мне Вика сказала про эту покорность во всем? Перед глазами поплыли картинки того, как все мои Зайки смотрели мне в глаза, раздвигая ноги по первому намеку. Хочешь на столе? Пожалуйста. Хочешь минет? Без раздумий опускаются на колени и расстегивают ширинку. Даже сейчас только и ждут указания. Ни капли инициативы. Ни намека на своеволие. Рыкнул, чтобы не лезла, и сразу осеклась. Черт! Я открыл глаза и повел ладонями по упругим задницам, прислушиваясь к своим ощущениям. Ноль. Ничего! А от томных взглядов и протяжных выдохов стало воротить, как с той, в машине. И на контрасте – это рокочущее пламя, захлестывающее с головой, когда просто смотрел на мартышку. Даже тут она.
– Обе ушли. Собрали свои шмотки и свалили отсюда! – прорычал я. – Пять минут на сборы, потом вытолкаю в том, в чем будете. Повторять не буду!
И снова эта безропотная покорность. Даже ни слова не возразили, не спросили почему и за что. Собрались и ушли, а я посмотрел в зеркало, не узнавая свое отражение в нем.
– Переспать и все пройдет, говоришь? – процедил, скрипя зубами, и сам себе кивнул.
Да. Это то, что я хочу на самом деле. Вчера, сегодня утром и сейчас. По телу покатилось бушующее пламя, заполняя собой каждую клеточку, заставляя спешить, чтобы не сгореть до тла. Я чувствовал, что с каждой секундой мне становится все труднее дышать, а тело начинает звенеть от возбуждения. «Тундра», рокочущий рев двигателя, раскрученного до предела, и мощный удар под дых. Стоило только открыть двери дома, как я услышал бряканье переставляемой посуды и голос:
– Чувствуете, как пахнет? Вы у меня еще добавки просить будете!
– Что? – прохрипел я, сатанея, и полетел на кухню, ревя медведем, – Забава! Твою мать, я предупреждал!
С каждым шагом, приближающим меня к единственному месту в доме, в которое ей было запрещено заходить, я зверел и не стесняясь в выражениях расписывал как буду убивать эту стерву.
– Я тебя вверх ногами во дворе закопаю, чтобы каждое утро видеть… – проорал я, сворачивая к кухне и получил второй удар.
Эта стерва сидела на стульчике перед входом, а на кухне громыхали посудой Бык и Дюк в фартуках. Что?
– Босс? – спросили они синхронно.
– Какого хрена тут творится? – прорычал я, переводя взбешенный взгляд с Твиксов на Забаву. – Я же сказал, чтобы ее ноги на кухне не было!
– А что ты орешь-то? – спросила она и вжала голову в плечи, услышав мой рев:
– Забава!
– Да я тут сидела! – с вызовом выкрикнула она, пока я переводил дыхание. Вытянула ноги и показала на них рукой. – Ну? Я даже так на кухню не попадаю! Специально замеряли расстояние, чтобы ты не распсиховался, но нет же. Захочешь приятное сделать, и то сперва наорешь!
– Лайк где? – охреневая от того, что орут уже на меня, спросил я.
– За вином отправила!
– Чего?
– Того! Мне же самой нельзя тут хозяйничать, а им можно. Или тоже нельзя?
– Почему нельзя? – опешил я.
– А я откуда знаю? Вдруг у тебя очередной заскок…
– Язык прикуси!
– Сам прикуси! – сверкнула глазами и спрыгнула со стульчика. – Ты есть хочешь?
– Хочу!
– Вот иди и ешь! – проорала она, показывая рукой на кухню. – Все готово и можно вынимать! Спасибо, Забава, что подумала! Не за что, Елисей! Приятного аппетита, кабанина психическая! – фыркнула и пошла к себе в комнату. – Чтоб я еще хоть раз! Ненавижу!
Грохнувшую на втором этаже дверь услышали все, и Твиксы, переглянувшись, стали суетливо убирать испачканную посуду в посудомойку.
– Кто-нибудь может мне объяснить какого хрена вы тут вообще готовить начали? – спросил я, опускаясь на стул.
– Босс, тут такое дело, – начал Дюк, – Забава вроде как вам ужин хотела сделать, а вы ей запретили на кухню заходить.
– Это я и без вас знаю!
– Ну она нас попросила, – продолжил Бык. – Типа мы под ее присмотром все готовили.
– Выкрутилась, – усмехнулся я. – Мартышка хитрожопая, – откашлялся и встал. – Так. Мясо достать, раз она сказала, что уже готово, на пятерых накрыть, а я пойду извиняться. Неувязочка, блин.
– Вы только не орите на нее, босс. Она же реально на кухню не заходила ни разу. Лайк рядом с ней все время стоял.
– Разберемся.
Еще бы знать как. Я постучал в дверь и потом приоткрыл ее, ожидая увидеть ревущую на постели Забаву, но она стояла у окна и судя по сверкающим от гнева глазам реветь явно не собиралась.
– Ну? Все узнал?
– Узнал.
– Ничего сказать не хочешь?
– Например?
– Извини, Забава, – подсказала она и прислонила ладонь к уху, чтобы не пропустить ни слова.
– Ладно. Я извиняюсь, перегнул.
– Да неужели? Все?
– Нет. Пойдем ужинать. Пацаны стол накрывают.
– Пф-ф. Мне же нельзя заходить на кухню.
– Слушай, хватит уже! – начал закипать я. – Пошли.
– Не пойду. Мне не хочется еще раз слушать вопли. Лучше тут посижу, чтобы не нарываться без причины, – язвительно напомнила Забава.
– Как же ты меня бесишь, стерва! Где не надо, она вперед лезет, а где надо – хрен, – прорычал, подходя к ней. Привычно закинул на плечо и понес вниз. – Сказал, что будешь там ужинать, значит так и будет!
– Лайк, где тебя носит? – выкрикнул я, усаживая ойкнувшую стерву на стул, стоящий рядом с тем местом, где обыкновенно сижу сам.
Плюхнулся на соседний и, чтобы это чудо в перьях точно ничего не вычудило, рванул ножку ее стула, сдвигая и его, и Забаву, притихшую на нем, к себе вплотную. Стерва! Выбесить с порога, вынудить извиняться, а потом снова выбесить! Мартышка чертова! Прибью! А она сидит себе – воробышек нахохлившийся, – и улыбку прячет. Так, значит? Дурака из меня сделала и довольна? Я посмотрел на Твиксов в этих фартуках – официанты-переростки, на их мельтешение по кухне и захохотал. Черт! Стерва хитрожопая! Выкрутилась ведь! Пацанов запрягла, а сама не при делах, да? Хлопнув по столешнице ладонью, я помотал головой – сам же недавно на отсутствие своеволия бесился, а тут получите-распишитесь, – и уже спокойнее позвал:
– Лайк, ну твою ж мать! Тебя только за смертью посылать!
– Да я с вином малехо запутался, – ответил он, торопливо влетая в кухню с двумя бутылками. Глянул на Забаву и спросил, – Какое к мясу надо было?
– Красное, – пискнула она.
– Ну тогда это, – облегчённо выдохнул Лайк, протягивая одну бутылку Дюку. – Понапридумывают, блин, а мне парься. Белое, красное, ещё это божоле-хрежоле… Я как будто разбираюсь.
– Садись уже, сомелье, – хохотнул я.
– Кто?
– Конь в пальто, – хихикнув, вставила свои пять копеек в разговор Забава и посмотрела на меня, мол осеку или уже можно булки расслабить.
– Думаешь, дебила из меня сделала и все?
– Кто? Я? – выгнув брови, Забава изобразила такое внеземное удивление, что у меня ни осталось ни грамма сомнений – сделала. И не только дебила. – Мальчики, а разве ваш босс похож на этого самого дебила, про которого он говорит? – спросила она, и «мальчики» дружненько замотали головушками.
– Нет!
Ещё бы хоть один сказал: «Да». Сразу же в черепушках вентиляция появится.
– Ну вот, – развела руками стерва, мартышка и ещё «как же я тебя хочу» Забава, – Есть будем или так, посмотреть расселись?
– Ну так чего сидишь тогда? Раз начала играть в хозяйку, то доигрывай до конца, – я протянул ей разделочный нож и улыбнулся.
Забава будто этого и ждала. Сразу расцвела, заулыбалась и начала нарезать мясо далеко не тонкими кусками. Прямо хозяюшка-заботушка, у которой нужно очень постараться, чтобы остаться голодным.
– Так, мальчики, налетайте! Дюк, это тебе, Бык, да поставь ты картоху и передавай уже свою тарелку. Лайк, а ты чего ворон считаешь? Давай-давай, не спим!
Меня откровенно напрягло, что первыми Забава решила накормить пацанов, но видимо и тут у нее сперва включилась язва, чтобы для начала пробесить, и только потом с довольным лицом опустила на мою тарелку самый сочный и толстенный кусманище из середины.
– Хозяину самое вкусное, – широко улыбнулась она и шепотом добавила, – Вот если бы кто-то разрешил мне на кухню зайти и самой все сделать, то я была бы на триста процентов в этом уверена.
– В том, что я хозяин? – ухмыльнулся я, разливая вино.
– В том, что суперски вкусно! Ешь, пока не остыло. Хозяин, блин.
Вот же язва! Я отрезал крохотный кусочек и отправил его в рот, стараясь не показать ни одной эмоции – как она надо мной, так и я над ней поиздеваюсь. Прожевал, смакуя, проглотил, отпил вино из бокала и снова молча отправил в рот кусочек чуть побольше. А Забава внимательно смотрела на меня и пыталась угадать – понравилось или нет.
– Ну-у-у? – протянула она, когда я проглотил второй и попросил Лайка передать картошку.
– Ну-у-у, – протянул в ее манере, нагоняя интригу, и покачал ладонью. – Неплохо.
– Врешь, кабанина! Врешь и ведь даже не краснеешь!
Да, вру. И да, это самое вкусное мясо, которое я ел за последнее время, но скажу об этом тогда, когда ты начнёшь беситься. И ни минутой раньше. Тем более, мне сейчас не до этого. Я едва сдержался, чтобы не захохотать – Забаву все же проняло мое «неплохо» и она сама, вырезав малюсенький кубик из центра своего куска мяса, сунула в рот и медленно пережевала, стараясь понять, что с ним может быть не так. Проглотила и чуть не со злостью прошипела:
– Гад!
– Божественный вкус. Правда? – закатив глаза, произнес я.
Вот он, тот самый идеальный момент. Лучше не придумаешь. Парни сдавленно заперхали в кулаки, пряча улыбки, чтобы не стать крайними в нашем «обмене любезностями», а Забава чуть не прожгла меня своим взглядом насквозь. И да, Вика права. Мне это нравится. Нравится ее строптивость, что говорит то, что думает, и делает то, что хочет и считает правильным. Не то, что эти Зайки-Рыбки.
– Знаешь, если бы я знал, что ты так вкусно готовишь, то не стал запрещать заходить на кухню, – произнес я. – Мясо просто безумно вкусное.
– Да что ты говоришь? – едко ответила она, а щеки вспыхнули от похвалы румянцем.
– Хочешь, посмотрим что-нибудь после ужина?
– А как же дела? Ты же весь такой занятой, что тошно становится!
– Да? Думаю, для тебя я могу сделать исключение, – сказал я и улыбнулся, увидев удивление в глазах.
И нет, я не соврал ни слова. Вряд ли кто-то из Заек-Рыбок мог похвастаться таким предложением. Я не делал для них исключений, и каждая из них не была исключительной и уж тем более особенной для меня. Все они, тщательно отобранные и прошедшие проверки СБ и Вики, чтобы ничего не разболтали и не принесли, лишь часть вписанной в распорядок дня физиологии. Сегодня одна, завтра другая, через неделю третья. Чтобы льву не было скучно. А скучно становилось. Ночь, две. Максимум, две недели. Дальше становилось не интересно и как-то пресно что ли. Все равно что ходить в один и тот же ресторан и заказывать одно и то же блюдо. Изо дня в день. И каким бы вкусным оно не было, как бы не менялась подача и сервировка, рано или поздно приедается все. Будь то лагман, омары или та же пресловутая икра. А с Забавой что-то пошло не так с самого начала. Я даже не стал слушать досье, собранное Лиховецким. Зачем? Ведь пара дней, чтобы отлежаться, сократилась до одного, а потом у меня в планах не было увидеться снова.
Я снял часы и положил их перед собой. Мобильный, поставленный на беззвучный, туда же. Галстук и пиджак отправляются на пустующий справа стул, а парни подхватывают свои тарелки и не проронив ни звука выходят. Лайк ещё и выключателем щелкает, оставляя горящими лишь лампы над столом. Если босс решил отдохнуть, то ему не стоит мешать, а дальнейшие возможные разговоры уже не предназначены для ушей охраны. Привычный порядок действий для меня и удивляющий Забаву.
– А они куда? – спросила она, застыв с вилкой, поднесенной ко рту.
– К себе, – отвечаю и пересаживаюсь так, чтобы видеть ее лицо.
Минута, вторая, третья, а я не могу отвести от нее глаз. Не могу понять, как она умудряется в одну секунду перещелкивать мое настроение, почему ее имя не вылетело у меня из головы, а цвет глаз поселился в ней навсегда. Это море невозможно стереть из памяти и забыть, как нельзя обуздать рокочущее возбуждение, понесшееся по венам, когда Забава начинает смотреть на меня из-под ресниц, не понимая того, что играет с огнем. С тем, что уже перехватывает мое горло и заставляет дышать через раз. Я невольно спускаюсь взглядом к ее губам и пытаюсь угадать какие они на вкус. Пробую их податливую полноту, чтобы потом…
– Пялиться долго собрался?
Да твою ж мать! Один единственный вопрос махом разнес вдребезги мою разыгравшуюся фантазию. Такая яркая картинка, которую я уже практически чувствовал, разлетелась пыльцой и оставила после себя звенящую пустоту.
– Тебе не нравится, что на тебя смотрит мужчина?
– Нет! Особенно, если это ты.
– Да? Тогда почему ты сидишь красная, как рак? – спросил я.
– Это аллергическое. На таких, как ты!
– Каких таких? Что тебе во мне не нравится? – прохрипел я, еле сдерживаясь, чтобы не впиться в ее губы жадным поцелуем и доказать, что вся эта выдуманная аллергия – ни что иное, как ответная реакция на мое возбуждение.
– По пунктикам расписать?
– Давай по пунктикам, если тебе так нравится.
– Хорошо, – выпалила Забава и залпом допила свое вино. – Сам напросился!
– Долго запрягаешь, мартышка, – усмехнулся я, подливая маслица в огонь.
– У-у-у! Вот это первое! Бесит, когда меня мартышкой называют! Я не мартышка!
– Да что ты говоришь? Наверное, это не ты, а я полез на двенадцатый этаж, а потом и на дерево. Забыла уже, мартышка?
– А ты… а ты… Шкафина!
– Сочту за комплимент, – рассмеялся я. – Быть большим для мужчины очень неплохо. Я бы сказал, что это хорошо.
– Ага. Особенно, когда у него комплекс маленького члена, да?
– Что!?
– Что слышал, кабанина! Повторить? – ехидно улыбнувшись, спросила Забава и стала загибать пальцы, – Ездишь на большой машине – раз…
– Ничего, что я в малолитражки не влезаю? – задыхаясь от злости прохрипел я.
– Пофиг. Я посмотрела с какими пистолетами ходят Дюк и Бык. Свой покажешь? Хотя… Не надо, я и так помню, – она закатила глаза и широко развела ладони. – Вот такенный!
– Все?
– Ага, сейчас! Та девушка, которую ты заставил меня облить вином. А? Она ведь эскортница, да?
– Допустим, – прорычал я.
– Вот! Все настолько плохо, что уже на девочек по вызову перешел? А избавился от нее, потому что она над тобой посмеялась? Вернее, над тем, что у тебя там, да?
– Беги…
– Я еще не закончила.
– Лучше беги, Забава! Я считаю до трех. Раз.
– Думаешь, испугалась? Посчитать он решил! – рассмеялась она, но увидев, что я поднимаюсь, вскочила со своего стула и, обернувшись, схватила принесенную Лайком бутылку белого вина за горлышко. – Только тронь и я тебе башку проломлю!
– Два, Забава.
– Кабанина! Да я тебе руки поотрываю, если хоть пальцем…
– Я предупреждал! Три!
Я рванул к ней, перескакивая через стол.
– МАМА!!! – завизжала Забава, срываясь с места и переворачивая стулья.
На пороге кухни обернулась и бросила в меня бутылкой. Она пролетела мимо моего уха и разбилась где-то за спиной, но я только хищно оскалился и прохрипел:
– Я тебе сейчас устрою комплекс маленького члена, – сделал два шага и, отпинывая в сторону мешающую идти мебель, проорал, – Стой, стерва! Хуже будет! Гуль, Галл, ко мне!
Я летела по дому, куда глаза глядят, и дёргала все двери, попадающиеся на пути, в поисках выхода. Мамочки! Убьет! Убьет ведь! И, да, теперь точно убьет. За спиной рокочет похлеще надвигающейся грозовой тучи приближающийся голос, обещающий прогнать меня через все круги ада, а потом добавить ещё кое-что гораздо интереснее. Вот только проверять это на собственной шкуре никак не хотелось. Поэтому ножками-ножками и бежать, бежать, бежать. Да как так-то, Забава? Что ж у тебя язык за зубами-то не держится совсем, а? Я на мгновение замерла, выбирая одну из двух дверей, и рванула на себя ту, что больше всего подходила под определение «выбери меня, я спасительная». Ага. Убивательная ты! Сама себя загнала в угол. Вернее в бассейн. Да чтоб тебя! Вернее меня. Думай-думай-думай! Только не думается ни капельки. Ноги уже сами несут меня к двери в дальней стороне, а губы шепчут: «Пожалуйста, хоть ты-то будь открытой!» Ведь за прозрачной стеклянной стеной та самая спасительная свобода с газончиком и деревьями. Я пулей пролетела по краю бассейна и перед тем как дернуть за ручку обернулась, чтобы едко выкрикнуть:
– Выкуси, кабанина! – рванула дверь и еле слышно простонала, – Ну нет же…
– Да, макака! Да! – прогремело за спиной довольное и усиленное отражающимся эхом.
Я обернулась и медленно стала смещаться в противоположную от приближающегося Елисея сторону. Он подошел к краю бассейна, что-то коротко прохрипел и оба ротвейлера, оскалив зубы, пошли и перегородили собой единственный путь возможного бегства. И теперь мне оставалось либо попытаться каким-то чудом перемахнуть над головами угрожающе рычащих собак или проскочить мимо Елисея.
– Ну вот и все, мартышка. Отбегалась, – хищно улыбнулся он и поманил к себе пальцем.
– Н-н-н-нет, – помотала я головой и судорожно протолкнула комок подступивший к горлу.
Елисей щелкнул пальцами и ротвейлеры медленно сдвинулись на метр вперед, а я с ногами забралась на сложенные в углу шезлонги и попыталась дотянуться до балки, идущей под потолком. Угу. Наивная. Всего-то пары метров не хватило.
– Интересно, если и дальше развивать твою логику, то я завел ротвейлеров тоже только из-за комплекса маленького члена, да? Большие собаки, чтобы компенсировать крохотную пипирку? – издевательски рассмеялся Елисей, наблюдая за моими жалкими попытками найти хоть какой-то выход.
– Н-н-нет.
– Нет? Как резко ты поменяла свое мнение, – захохотал он, а потом захрипел так, что я вжалась спиной в стену. – А я тебе скажу почему выбрал именно ротвейлеров. Они признают одного хозяина и будут преданы только ему. Всегда! И независимо от того какой у него размер члена.
– Л-лад-д-но, – закивала я, примирительно приподняв ладони. – Я поняла. Все поняла. Давай ты сейчас успокоишься и мы поговорим? – увидела отрицательное движение головы и леденящие душу глаза, от которых захотелось спрятаться как можно дальше. – Вернее, я хотела сказать, что для начала, конечно же, извинюсь… Только убери своих песиков. А потом ты вроде как фильм хотел посмотреть.
– Нет, мартышка. Ты уже достаточно наговорила. Теперь моя очередь, а ты будешь слушать очень внимательно.
– Ладно-ладно, как скажешь. Песиков только убери, а?
– Не уберу, – ухмыльнулся он и медленно обвел глазами помещение бассейна. – Раз по-хорошему ты не понимаешь, то будем по-плохому.
– Не надо по-плохому, – просипела я и боязливо поежилась.
– Надо, мартышка. Может так дойдет, что со мной шутить не стоит. Я тебя привез в свой дом, хотя мог вышвырнуть на улицу. Но раз ты не видишь границ и не знаешь что такое благодарность, теперь забудь о моем гостеприимстве. Спать будешь здесь. Возьмешь гамачок, полотенышко и до утра сможешь наслаждаться великолепным видом. Воды целый бассейн – от жажды не умрешь. Туалет здесь тоже есть. В баре может получится найти что-нибудь из еды. Наслаждайся. А утром мы обязательно поговорим. Недолго, – Елисей коротко свистнул и пошел к дверям, бросив на ходу едкое, – Спокойной ночи, мартышка.
Замок дважды щелкнул, а я медленно сползла по стене и, прилипнув к ней, бочком пошаркала к бару. Я же говорила, что до усрачки боюсь любой лужи, у которой не видно дна? Ну вот. А тут целый бассейн! Большой такой и пугающий похлеще той самой усрачки. Особенно в темноте – несколько лампочек под потолком не в счет. Какой тут может быть разговор про спать, если до утра досидеть рядом с ним худшая пытка! Забившись в угол и обхватив колени руками, я старалась не смотреть в сторону воды и уговаривала себя, что все хорошо, а бассейн мне только привиделся. Угу. Как же. Через полчаса за стеной что-то приглушенно загудело, и вода в бассейне стала шуметь. Негромко так, будто ручеек в лесу перекатывается. Только для меня этот звук громыхал похлеще Ниагарского водопада, и я завыла, стуча зубами от страха. Сперва тихонечко, а потом уже в голос. Свои собственные всхлипы, отраженные от стен, накатывали на меня со всех сторон еще более пугающим эхом, заставляя вжимать голову в плечи и завывать по новой. А перспектива провести здесь всю ночь добавляла и без того пугающему соседству такую порцию леденящего кровь ужаса, что все обещанные Елисеем кары казались детским лепетом.
– Ма-а-а-а-м-а-а-а-а! – голосила я, захлебываясь слезами. – Ма-а-а-ма-а-а-чки-и-и-и!
– Выть заканчивай! – прогремело над головой.
Но для меня этот рык сейчас прозвучал как спасительный гудок корабля для тонущего в океане человека. Я кивнула, размазывая слезы, и подскочила со своего места, вцепляясь в Елисея мертвой хваткой. Обхватив его шею руками, прижалась к нему всем телом и завыла:
– Я бою-у-у-усь!
– Свалилась на мою голову… – прошипел он, подхватывая меня на руки.
– Нет! Только не бросай в воду! – заголосила я, – Не надо!
– Да заглохни ты, макака! – рявкнул Елисей, перехватывая меня поудобнее. – Никто тебя топить не собирается!
Прижал к себе, словно маленькую девочку, и понес по дому на второй этаж. Открыл ногой дверь в комнату, в которой я должна была спать изначально, и опустил на кровать. Вернее, он-то опустил, а я не отпустила.
– Отпусти.
– Нет!
– Отпусти, кому говорю!
– Нет!!!
– Да твою ж мать, Забава! – проорал он, отлепляя меня от себя.
Я до последнего цеплялась за его шею, потом за рубашку, и только когда она с треском разорвалась, а Елисей уже не стесняясь в выражениях пригрозил вернуть обратно в бассейн и утопить в нем лично, разжала пальцы.
– Сиди здесь! – рявкнул он, показав пальцем на кровать, и заметив, что я дернулась в его сторону, прошипел. – Двинешься хоть на миллиметр, утоплю!
Я кивнула, а Елисей пошел в ванную и вернулся из нее с двумя полотенцами.
– Истеричка… Мартышка… Стерва чертова… – рычал он, вытирая мое лицо. – Как же ты меня… – посмотрел в глаза и уже тише спросил, осторожно проводя пальцем по щеке. – Сильно испугалась?
– Очень, – прошептала и чуть не задохнулась от еще одного нежного прикосновения.
– Извини, я не знал, – перешел на шепот Елисей. – Но ты тоже хороша.
– Я не хотела, – потупив взгляд еле слышно произнесла я. – Ты меня сам… Нет, это я… Извини, пожалуйста. Я честно не хотела, чтобы так…
– Помолчи, – выдохнул он, накрывая пальцем мои губы.
Прочертил по ним подушечкой и резко отдернул руку.
– Елисей…
– Помолчи, Забава, – прохрипел он. – Проехали. Тема закрыта. Я лучше пойду, а ты… Ты спи… Спокойной ночи.
Я словно в бреду провела пальцами по губам, повторяя его прикосновение и подняла глаза на стоящего в полуметре Елисея. О-о-о! Меня захлестнуло от бушующего огня во взгляде, а с губ сорвался тихий выдох. Поднявшись на кровати, так чтобы смотреть ему в глаза, я взяла его ладонь в руку и поднесла к своей щеке. От прикосновения она вспыхнула, а по телу стало растекаться тягучее обжигающее пламя. Оно спускалось все ниже и ниже, будто окутывая меня собой, и когда встретилось с застывшими от удивления бабочками, они рванули во все стороны сразу, а я потянулась к его губам и наткнулась плечом на предупредительно поднятую ладонь.
– Лучший остановись, пока все не зашло слишком далеко, Забава, – выдохнул он, убирая руку с моей щеки. – Потом будешь жалеть, что я…
– Не буду, – и снова потянулась к его губам, но Елисей помотал головой и уже сильнее надавил на мое плечо.
– Не верю, что это говорю, но нет. Нет, Забава. Остановись!
– А тогда, что сейчас было? – спросила я.
– Ничего. Ничего сейчас не было!!! Момент такой, когда тебе показалось, что… Ты просто не знаешь, что творишь и как это на меня… вернее со стороны… Черт! Нет, Забава! – проорал Елисей, отшатываясь назад. – Да как тебе объяснить-то? – он схватился руками за голову и потом одну выставил вперед. – Только пойми правильно. Я не тот человек, которому можно… Я не могу у тебя быть первым! Да, не смотри ты на меня так! Откуда ты свалилась на мою голову? И вообще, спи!
Он резко развернулся и вышел из комнаты, грохнув дверями, а я только хлопнула ресницами и, спрыгнув с кровати, вынула пакеты из шкафа, чтобы найти ночнушку. Развернула ее и провела ладонью по тонкому белому кружеву. Спать, говоришь? Хорошо. Я-то лягу, а вот сможешь ли ты после такого уснуть? Первый, блин. С какого перепуга?
Нет ничего страшнее и опаснее, чем отверженная девушка. А меня сейчас не только отвергли, так ещё и в закоренелые девственницы записали! Первый он. Угу. Как же! Не понимаю, что творю? Ещё как понимаю! И да, кабанина, можешь гордиться собой – ты все таки станешь первым. Первым, кого я целенаправленно буду соблазнять! Олечка-лапочка, как в воду смотрела, когда это кружевное шелковое великолепие принесла. После того, как шкафина меня увидит в таком, не то что не убьет, а от стояка сдохнет раньше! И раз ты такой принципиальный, то и стояк получишь до утра! Приду, заведу, а потом ручкой помашу и скажу, что передумала. Хотя нет, нужно же что-то такое многообещающе сказать, чтобы до утра в своей тыкве остатки мозгов кипятил. У-у-у!!! Молча уйду! Вот! Чтобы вообще ничего не понятно! Сейчас только моську немного в порядок приведу и вешайся!
Поплескав холодной водой на лицо, я посмотрела в зеркало и скривилась – обольстительница с зареванными глазами, блин. Да пофиг! Не до этого сейчас. Распустив волосы и разбросав их по плечам, я решительно скинула с себя одежду и через минуту перед зеркалом стояла ни дать, ни взять роковая красотка-искусительница. Глаза горят, губы пылают, волосы струятся по плечам, скрывая и без того тонкие лямочки, а внутри настрой ух какой боевой. С лёгким мандражем, конечно. Не каждый день я вся в белом и на таком кураже мужиков соблазняю. И пока этот самый кураж не испарился, мои бабочки подхватывают меня и несут по коридору в сторону… А куда, кстати? Понятно, что в спальню Елисея, только где она, блин? Во все комнаты с томным взглядом входить что-ли? Но где наша не пропадала? Наша пропадала везде! Я пошла по коридору, решив, что в одном крыле с гостевыми спальнями хозяину спать не с руки. Дошла до лестницы и чуть не повернула назад – на площадку поднялся Гуль-Галл и посмотрел на меня своими глазищами. Здрасьте-пожалуйста. Минуту мы с ним играли в гляделки: песель видимо переваривал увиденное великолепие, меня то бишь, а я ждала, что же этот собакен вытворит. Если окрысится, то мне и бежать некуда. Только секунды шли, а Гуль-Галл кровожадить не рвался. Зевать, да. Значит точно не сожрет. Я тихонечко подошла к нему и, погладив по голове с опаской, попросила:
– Будь хорошим мальчиком, покажи где Елисей прячется?
Песель еще раз зевнул и пошел по коридору к самой дальней двери. Шкрябнул ее лапой и посмотрел на меня. Ясненько!
– Умница! – я снова опустила ладошку на голову своего провожатого и пока гладила, прислушалась к происходящему за дверью.
Тихо-то как. А что, вообще, там сейчас должно было быть? Дискотека что ли? Очень сомневаюсь. Поэтому я аккуратненько приоткрыла дверь и юркнула за нее, оставив Гуля-Галла охранять пути отступления. Я, может, и смелая, но, оказавшись внутри комнаты Елисея, мой настрой издеваться и капать на нервы куда-то резко испарился, а вот хозяин, наоборот, нарисовался. Видимо из ванной. По моему скромному опыту мужчины именно так и выходят после душа. С полотенцем на бедрах и усыпанные искрящимися капельками воды. А так как конкретно к этому мужчине прилагалась крайне развитая мускулатура и россыпь отметин-шрамов на любой вкус, то и капельки на нем смотрелись просто убивающе. Зашкаливающий уровень бруталити. Я моргнула, выдохнула и сделала шаг в сторону Елисея. Только и он тоже шагнул, но от меня и в бок. Поиграть решил? Ну давай, поиграем. Так даже интереснее.
– Забава, не подходи, – предостерегающе произнес Елисей. – Иди к себе в комнату!
Угу. Не для того я пришла, чтобы сразу же уйти. И снова очередные шаги – я к нему, он от меня. Только с каждым таким перемещением его грудина все больше напоминает кузнечные меха, а у меня все сильнее сохнут губы и внизу живота разгорается то самое тягучее пламя, из-за которого я и оказалась здесь.
– Забава!
Его голос хрипит, и мне нравится, что в этой хрипотце слышно утробное рычание дикого зверя, за которым Елисей пытается спрятать возбуждение. Оно проходит сквозь меня, и я снова шагаю вперед – мне хочется почувствовать его кожей, вдохнуть его запах и хотя бы раз прикоснуться. Это настолько сильное желание, что я подхожу вплотную к Елисею и самыми кончиками пальцев едва касаюсь его груди.
– Ты такой большой, – шепчу я, соединяя капельки и стирая их осторожными прикосновениями.
– Забава…
Собственное имя отдается вибрацией в пальцы и я с восторгом прислоняю ладошку к его горлу и прошу:
– Повтори ещё раз… Пожалуйста.
– Забава.
– Ещё.
Только в этот раз я уже прижимаюсь к его груди щекой и прикрываю глаза.
– Забава, – хрипит Елисей.
Мурлыкающе и так неописуемо нежно, что я жмурюсь от счастья и восторга. Словно это фырчит огромный кот. Такой большой, пушистый и ласковый. Мои ладони скользят по его мокрой коже, а в голове уже нет никакого настроя издеваться и уходить. Наоборот, хочется прижаться к Елисею, почувствовать как его руки будут обнимать меня. Прижмут к себе и больше никогда не отпустят. И эта мурлыкающая песня, повторяющая мое имя… Проникающая так глубоко внутрь и цепляющая так сильно, что я поднимаюсь на цыпочках и, обхватив шею Елисея, едва касаюсь своими губами его плотно стиснутых губ.
– Не вредничай, – шепчу ему и снова целую.
Раз, второй, третий… И чем больше Елисей упирается, тем сильнее мне хочется, чтобы он ответил. Я слышу как бьётся его сердце, чувствую запинающееся дыхание и выдыхаю с восторгом, когда подрагивающая широкая ладонь касается моего бедра, и губы легонько прихватывают мою губу, словно решили попробовать ее на вкус… Секунда, растянувшаяся в вечность. И потом хрипящее дыхание обожгло мое лицо, а по телу понесся нестерпимый жар.
Я только протяжно выдохнула и крепче вцепилась в шею Елисея, когда сильные ладони подхватили меня и прижали к его телу. Обвив бедра ногами, я выгнулась, открывая жадным и голодным губам все то, что они хотели целовать. Губы, лицо, шею, плечи, каждый миллиметр моего тела. Я задыхалась от этого безумия, от нежных и в то же время жгущих огнем поцелуев, подталкивая сошедшие с ума губы ниже. И когда они обхватили до боли напряжённый сосок, вскрикнула, захлебываясь от наслаждения и глухого звериного рыка – Елисей рванул край ночнушки вверх и его пальцы теперь могли беспрепятственно ласкать мои ягодицы и распаленное лоно. Я только и могла, что хватать воздух губами и бесстыдно стонать, отдаваясь на растерзание.
– Ты же де… – еле слышно прохрипел Елисей.
Но я впилась в его губы поцелуем, прерывая откровенно бредовые предположения, и дернула ногой, поторапливая избавиться от полотенца, лишающего меня самого желанного. Только Елисей все понял по-своему. Он мягко опустил меня на кровать и уже собирался отстраниться, когда я, извернувшись, сорвала с него полотенце и со всей силы впилась ногтями в ягодицы.
– ДА-А-А!!! – закричала я, выгибаясь навстречу ткнувшемуся в лоно пульсирующему члену.
– НЕ-Е-О-О-О-ГР-Р-Р!!!
Протестующий возглас за мгновение трансформировался в хрипяще-восторженный рык, от которого бабочки скучковались в тугую спираль и рванули самым фееричным оргазмом в моей жизни. Из глаз брызнули слезы, а я заметалась по кровати, то полосуя спину Елисея и прижимая его к себе, не давая оборвать этот миг, то выгибаясь дугой, чтобы пульсирующий член заполнил меня полностью. Перед глазами все плыло яркими пятнами, а в голове стоял гулкий звон, через который едва услышала шумный выдох-хрип. Внутри все вспыхнуло от растекающегося огня, и меня пронзило снова. Будто кто-то решил собрать все молнии в мире и отпустить их надо мной. Я едва успела сделать вдох и закричала, срывая голос.
Бу-бух, бу-бух, бу-бух – молотит его сердце и мое вторит ему своим ту-тук, ту-тук, ту-тук. Я лежу, подрагивая от затихающих всполохов, дергающих своими лапками то один нерв, то другой, и млея от блуждающей по спине ладони. Кто я? Где я? Не важно. Сейчас меня интересует только бьющееся в мою ладошку сердце и нега, расходящаяся волнами от рук Елисея. Одна ласкает мою спину, а вторая… Я закусываю губу и приподнимаю одно колено чуть выше, чтобы она могла ласкать мою попу полностью и кое-что еще. При желании. Как же мне нравится это ощущение по-мужски тяжёлых и сильных рук и то, что я не ошиблась. Пальцы Елисея неторопливо прогуливаются по моим ягодицам и замирают, коснувшись мокрых от смазки губок. Несколько секунд он выжидает, но так как я совсем не против, то к неге добавляется ещё и разгорающееся желание.
– Обманщица.
– Не понимаю о чем ты, – выдыхаю я, потеревшись носом о его подбородок, и потом, тихонько хихикая, утыкаюсь ему в шею.
– Что?
– Да так, – прыскаю я.
– И все же? – спрашивает Елисей, убирая ладонь с моей попы.
– Ну-у-у! Куда?
Мне приходится завести руку за спину, чтобы поймать его руку и вернуть ее на место, а затем, будто случайно, сдвигаюсь так, чтобы головка члена оказалась в опасной близости от распаленного неторопливыми ласками лона. Одно неловкое движение, и все разговоры придется отложить. Елисей же лишь хитро улыбается и, подхватив меня под попу ладонями, приподнимает над собой и начинает медленно входить до тех пор, пока я не начинаю упираться ладонями ему в грудь, чтобы ускорить процесс. Только где там.
– Я слушаю, – хрипит он, не давая мне сдвинуться ниже.
– Садист! – выдыхаю я и тут же иду на попятную – Елисей играючи приподнимает меня упирающуюся всеми своими силами. – Ладно-ладно. Я была не права.
– По поводу?
– У тебя там все хорошо-о-о. Очень хорошо-о-о!!! А-а-а!!!
Елисей перестает удерживать меня, и я обрушиваюсь на его член так резко, что едва не задыхаюсь от шквала ярких ощущений.
Последний раз так сладко я спал… никогда. И ни с кем. Даже после ночи с двумя мулатками-близняшками не был настолько счастливым. Скорее довольным, что могу поставить очередную галочку в списке своих «хочу», но не счастливым точно. Не то что сейчас. Засыпал, вымотанный до состояния «ещё чуть-чуть и я точно сдохну», а проснулся с ощущением, что могу все. Вообще все. Только пошевелиться не могу. И никто меня сейчас это сделать не заставит. Даже если приставить ствол к башке, не сдвинусь. Вот когда Забава проснется, тогда и двинусь, и ствол засуну по самые гланды через задницу – не люблю я, когда в меня всякими стволами тычут. А пока, нет. Слишком сладко посапывает у меня на груди маленькое чудо, чтобы дёргаться по таким пустякам.
И ведь самый смех, что уже не раз и не два, и даже не десять я просыпался почти так же, легонько расталкивал спящую Зайку и недвусмысленно отправлял ее либо вниз – снять утренний стояк, либо домой. В зависимости от настроения. А оно сегодня поет на все лады, повторяя всего шесть букв складывающихся в одно имя. Забава. Забава! Три гласных, и все «а». Сколько раз и в каких вариациях я слышал это «а» ночью не сосчитать: протяжная, короткая, словно вскрик, оглушающая, приглушенная, еле слышная, выдохнутая в губы, обжигающая и черт ещё знает какая. Только теперь я точно знаю, что это моя любимая буква в алфавите. Вернее, любимой она становится, когда и если ее произносит Забава. Потому, что только от ее голоса бурлящая в венах кровь в один момент превращалась в сгусток неописуемой эйфории. И не было ей конца и края. Как и перерывов в ночном марафоне. Вроде бы уже и сил давно не должно остаться, и все возможные и невозможные лимиты исчерпаны до дна, и ощущение удовлетворения перепрыгнуло привычную границу так далеко, что в пору остановиться и отправляться баиньки, но нет. От одного взгляда затянутых блаженной поволокой глаз сердце начинало колошматиться по новой, а член вскакивал в полной боевой, словно до этого дня у меня секса не было год, а то и два. Я кайфовал от всего: от вкуса ее губ, от острых ноготков, впивающихся в мою спину, от все более пряного запаха ее бархатистой кожи и упругих грудей с сосочками, которые дразнили и сами просились в рот, от вибрирующего живота, покрывающегося мурашками на каждое прикосновение и поцелуй, но больше всего от этого самого «А-а-а!!!» Черт! Стоило только услышать его, срывающийся с приоткрытых губ, увидеть, как ее ресницы начинают подрагивать, а потом резко распахиваются, я улетал следом. Каждый раз она уносила меня за собой, и каждый раз это было нереальным блаженством, отголоски которого сейчас растекались по телу ванильно-сентиментальным счастьем. А от осознания того, что Забаве со мной было так же хорошо, как и мне с ней, оно только росло, росло, росло.
Сам того не замечая, я целовал волосы на ее макушке, жмурясь от такого нового и непонятного раньше удовольствия. Чертил пальцами по плечам, спине, изгибу бедра, жалея, что не могу целовать все к чему прикасаюсь. Моя девочка спала у меня на груди. Именно моя и только моя. Не отпущу и уж точно никому не отдам.
– Тебе говорили, что ты бессовестная сволочь? – сонно спросила Забава, прижала мою ладонь к своему бедру и завозилась, устраивая голову поудобнее. – Всю ночь в живого человека членом тыкать, а потом ещё будить… – зевнула и, когда я рассмеялся, недовольно хлопнула меня ладошкой. – Спи, маньяк. Воскресенье же…
– Сплю, – ответил и только прикрыл глаза, чтобы немного подремать, купаясь в нежности происходящего, как она резко подскочила и завопила:
– Воскресенье! А-А-А!!! Нет! Время сколько? Часы где?
Я едва успел подхватить ее, запутавшуюся ногами в всклокоченной простыне и решившую рвануть с ней не пойми куда. Но Забава вывернулась из моих рук и стала переворачивать все в поисках ночнушки. Подхватила ее с пола и натянула задом наперед:
– Да как так-то? Как так-то? Мамочки, я же совсем забыла! Забыла! – дернулась ко мне, чмокнула в щеку и забрыкалась, когда я крепко прижал ее к себе. – Пусти! Елисей! Пусти, не до этого сейчас!
– Стихла и человеческим языком объяснила что ты забыла!
– Отпусти, а то укушу!
– Забава! – рявкнул я и встряхнул ее, чтобы хоть как-то утихомирить. – Куда ты опаздываешь? Я отвезу!
– К Пашкиной маме. У нее юбилей сегодня, а я забыла!
– Ко скольки тебе там нужно быть?
– В четыре. Только у меня ещё подарка нет. Вернее он есть, то есть был. Сервиз. В шкафу стоял.
– Ясно, – о том, что сервизу, как и шкафу, скорее всего пришел конец, после встречи с телом одного из подручных Селезнева, мне напоминать не было нужды. Сам его туда отправил отдохнуть и подумать о своем поведении. – Нужно купить новый сервиз и потом отвезти тебя. Так?
– Да!
– Не ори на меня! Дуй в душ и спокойно собирайся. Времени вагон. Я все решу.
– А сервиз? – притихнув, спросила она.
– Будет тебе сервиз. Платье нужно?
– Зачем?
– Юбилей же, – я мягко коснулся ее губ и в венах тут же забурлило.
– Он… на даче, вроде как, – запнувшись, прошептала Забава, опуская взгляд на мой взбеленившийся член. – О-о-о… Это вот даже сразу вот так? – подняла глаза и неуверенно помотала головой. – Не… Ну серьезно, Елисей… Я же не против, но… Опоздаю ведь…
– Если я сказал, что все решу, значит так и будет, – прохрипел я, подхватывая ее на руки и возвращая обратно в постель.
Наверное, когда-нибудь я все же смогу дать себе самому четкий ответ на вопрос: в какой именно момент времени эта стервочка умудрилась незаметно задвинуть моих Заек-Рыбок в самый дальний угол и затмить их всех вместе взятых. Когда-нибудь, лет через сорок, все встанет на свои места, и я уверенно скажу, что двадцать третьего июля видеть улыбку одной единственной девушки и ее счастливые глаза цвета морской волны стало для меня жизненно важной необходимостью. Я скажу, что в этот день она улыбнулась так, как никто до этого мне не улыбался. На ее губах, которые я целовал буквально семьдесят восемь минут назад, до того как уйти покупать фарфоровый сервиз, ещё не было следов молочной пены от капучино, купленного специально для нее. А за пятьдесят семь минут до этого они выдохнули мне в губы такое неповторимое и искреннее «А-А-А!!!», что пять минут ожидания, пока запаковывали сервиз в подарочную упаковку, я потратил на то, чтобы обманом выкрасть ещё один день и ночь рядом с ней и после на всю жизнь запомнил обжигающий поцелуй с привкусом кофе, когда потянулся стереть след молочной пенки перед тем, как она выпрыгнула из машины и пошла на юбилей матери своего друга, который извлёк из меня семь пуль. Когда-нибудь я обязательно смогу все это сказать с точностью до минуты, вспомнить всю хронологию и расставить события по порядку, не сбившись ни разу в логической цепочке. Но за две минуты до мои глаза провожали удаляющуюся фигурку в джинсах и белой футболке с принтом в виде крыльев на спине, а внутри все сводило от мысли, что мне не хочется ее никуда отпускать. Я сжимал руль, придумывая хотя бы одну более-менее адекватную причину, по которой мне нужно пойти за ней следом, а Забава опустила сервиз на скамейку, стоящую у забора, и быстрым шагом вернулась к «Тундре».
– А можешь снять пиджак и расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке? – спросила она, встав на подножку. И когда я это сделал, улыбнулась той самой улыбкой и сказала, – Пойдем, я тебя со всеми познакомлю и накормлю. Тёть Мань шикардосно готовит!
Мое появление, мягко говоря, вызвало немой шок. Я слышал, как скрипят стулья под оборачивающимися, видел их округляющиеся глаза и не мог понять причины такой странной реакции. Мое телосложение, то, что чуть не вписался лбом в люстру, когда зашёл в комнату в которой стоял накрытый стол, или все же ей стала ладошка Забавы, сжавшая мою ладонь.
– Добрый день, а можно увидеть именинницу? – спросил я, и кивнул единственному знакомому, Павлу.
Подать руку я ему не смог: одну ладонь держала Забава, а на второй покоилась коробка с подарком. Неудобно получилось, но, думаю, в данной ситуации Рыжов не обиделся. Кивнул в ответ и подсказал, когда за моей спиной раздались шаги:
– Мария Леонидовна.
Не сговариваясь мы с Забавой развернулись, и я сперва подумал, что меня явно с кем-то перепутали. Вошедшая женщина тепло обняла Забаву, журя за то, что опаздываем к столу и где-то потеряли родителей, а потом и мне досталось это, такое семейное, приветствие. Правда мне пришлось согнуться в три погибели, чтобы Мария Леонидовна смогла хотя бы приобнять меня за плечи – ростом она была ещё меньше Забавы, но в этом был какой-то свой шарм.
– Ох, какой мужчина! – всплеснула Мария Леонидовна руками и прошептала на ушко Забаве так, что услышали все. – Ты его далеко от себя не отпускай, я хоть женщина в возрасте и тебя люблю, но отобью, если зазеваешься!
– Тёть Мань! – звонко рассмеялась Забава. – Свое не отдам! Даже вам. А вот откупные мы принесли, – сжала мои пальцы и я подхватил, – Поз-дра-вля-ем!!!
Нажелав имениннице всего и здоровья побольше, Забава протянула ей коробку с бантиком и стала искать место куда можно приземлиться. Честно говоря, с этим сразу же нарисовалась одна маленькая проблема с немаленьким габаритами – я. Как бы не сдвигались и не теснились гости, усадить меня за стол не получалось.
– Так, а что мы в четырех стенах сидим? Давайте стулья берём и на улицу. Погода чудесная и на свежем воздухе! Паш, ты с Забавиным мальчиком стол вынесете?
Забава на этого «мальчика» тут же расхохоталась, а потом шутливо спросила:
– Интересно, что тебя больше бесить будет, мальчик или Пупсик?
– Дома поговорим. Мартышка, – не остался я в долгу, стараясь не мешаться засуетившимся людям, и улыбнулся когда ее телефон начал трезвонить.
– Да? А это кто? – произнесла Забава, а потом посмотрела на меня и прошептала, прикрывая микрофон, – Рабочие какие-то.
– Тебе же дверь сегодня ставят.
– А-а-а, – и уже в трубку, изумлённо, – Что!? В смысле сломалась случайно? Вы там каким боком батарею умудрились зацепить? Алло!
– Дай, я поговорю. Дай сюда! – я отобрал у нее мобильный и невинно спросил, – Что там произошло? Только в кратце.
– Здравствуйте, Елисей Гордеевич, говорить можете? – чуть не шепотом поинтересовался Гриша, зам Лиховецкого, которого оставили контролировать установку дверей.
– Да-да, слушаю, – показав Забаве пальцами, что все будет нормально и она может не переживать, отошёл в угол и перекинул трубку на другую сторону, чтобы кое-кто не услышал лишнего.
– В общем, по двери. Косяки укрепили, дверь поставили. Монтажники говорят, что выломать с наскока уже не получится, если только взрывать или МЧСников со спецоборудованием напрягать. Один ключ я со связки снял, как вы и просили.
– Понял.
– Теперь по поводу ремонта. Косметику делать или капитально?
– Подробнее.
– Косметика – два дня, и то из-за шкафа больше – похожий нашли, послезавтра привезут. Обои хоть сегодня во всей квартире переклеят. Ну, а если капитально, то в неделю, думаю, уложатся. Край, дней десять. Если первое, скажите «да», если второе, обматерите что ли.
– Уроды, чтобы все исправили! Лично приеду и проверю!
– Понял. Технику меняем?
– Да мне плевать на ваши случайности! Если руки из задницы растут, вырву и вставлю куда нужно!
– Вопросов нет, Елисей Гордеевич, сделаем, – рассмеялся Григорий. – До свидания.
Я нажал кнопку отбоя и, убедившись, что вызов действительно сбросился, протянул телефон Забаве.
– Ну, что там? – спросила она.
– Да что ты хочешь от косоруких? Двери в квартиру затащили и к батарее прислонили, а потом то ли двигать начали, то ли проверить решили как открывается… Правды они, один хрен, сейчас не скажут, – я махнул рукой и, пожевав губу, кивнул, словно нашел оптимальное решение. – Короче, ты пока у меня живёшь, и это не обсуждается. Я тебе дверь выломал, значит, косяк мой. Вопросы есть? Вопросов нет.
Все максимально естественно и без лишнего пафоса, но Забава все же посмотрела на меня, прищурившись. Видимо где-то недотянул или переиграл.
– Скажи, что мне только кажется, что кто-то очень хитрожопый все специально подстроил?
– И зачем мне такие заморочки? – съехал я.
– Ну мало ли?
– Ладно. Если ты хочешь сама париться с жкхашниками и таскать батареи, флаг тебе в руки. Настаивать не буду.
– Угу. Сейчас! – фыркнула она и, показав на стол, включила свою стервозину. – Тебя вроде как попросили вынести.
– А я-то подумал, что ты хотя бы обрадуешься…
– Не дождешься! Двери сломал, батарею тоже… Офигеть повод для радостей.
Только как бы Забава не пыталась рычать и фыркать, я все равно видел больше, чем она хотела мне показать. Никто не улыбается, когда в его доме устраивают чехарду и развал. Это бред. Только если этот кто-то сам не хочет уезжать.
И все же ощущение от семейных объятий меня не подвело. Когда в вас пару раз пальнут и жить после этого все же захочется дальше – чуйка включается в работу на полную и не верить ей становится, как минимум, глупо. Мы с Рыжовым как раз вытаскивали на улицу стол под чутким руководством Марии Леонидовны, когда я спиной почувствовал неладное и следом услышал какой-то испуганно-умоляющий шепот Забавы:
– Пожалуйста, подыграй, как у Приблудиных.
– Не рассчитаешься, – ответил ей и, перехватывая стол удобнее, спросил у Павла. – Куда нести?
– Давай я вперед пойду. Быстрее будет, чем объяснять.
– Добро, – кивнул и посмотрел на Забаву. Котяра из «Шрека», блин. – Ладно, но это точно в последний раз, женушка. Я после того еще не разгреб.
– Да тише ты, – одернула она меня. – И не жена, а девушка.
– Быстро ты меня в статусе понизила, – усмехнулся я, стараясь не зацепить ножкой стола колышки удерживающие доски идущие вдоль грядок.
И после того, как стол все же занял свое место на свободном пятачке между сарайкой и баней, Забава практически прилипла ко мне и как-то странно притихла. Ох зря ты это сделала, я же теперь точно кого-нибудь уконтра… черт… прибью!
– Забава! Ты почему мне не позвонила? У тебя совесть есть или хотя бы ее подобие, а? Почему мне Зоя звонит и я только от нее узнаю, что у тебя какие-то мужики двери делают? Мать я тебе или кто? Ты во что вырядилась? Нормальной одежды не нашла?
А вот так вообще не стоит разговоры начинать, если не планируешь получить ответочку. Я внимательно посмотрел на наседающую с допросом женщину, рядом с которой стоял, скажем культурно, мужчинка с неоновой надписью на лбу: «Подкаблучник – не приговор!» Почувствовал, что Забаве осталось еще немного, и она за меня уже реально прятаться начнет, а внутри зарокотало крайне озлобленное чудовище. Моя! Не трогать!
– Минуточку, любезная, – делая шаг к женщине, произнес я. – Попрошу тон потише и без наездов. Тут юбилей, а не суд.
– Тебя спросить забыла! Андрей, не молчи!
– Да-да, молодой человек… – закивал болванчиком человек-каблук.
– За молодого спасибо, но спрашивать все же придется, – угрожающе захрипело чудовище внутри. – Суть претензий к дочери в чем?
– Да… Кто ты такой вообще, чтобы… – задохнулась женщина.
– Зять, – припечатал я, напрочь забывая о всех договоренностях.
– В смысле, зять? Какой еще зять? Забава! Забава, посмотри на мать! Что ты молчишь? Никаких зятей! Понятно? – и подняв на меня злющие глаза, прошипела. – Только через мой труп!
И на моих губах заиграла крайне не двусмысленная улыбка. Я протянул руку отцу Забавы:
– Елисей. В каких тонах предпочитаете праздник устраивать?
Золотое правило передергивания идущих не в том направлении переговоров, сработало на ура. Мамочка-узурпатор поперхнулась и полностью переключила свой брызжущий ядом гадюшник на меня, мигом забыв про все претензии к дочери. Ещё бы. Тут такое горе на голову свалилось, что и одежда неподобающая подождёт, и дверь тоже. Удачи, тетя, я не таких доморощенных тиранов-самоучек на место ставил. И пытаться меня взглядом прожечь… Еще раз удачи. Иммунитет на такое давно выработан. Глаза раньше сломаешь. Мужа твоего жалко, конечно, но эти ваши ролевые игры «я в доме хозяйка, царица и бог» меня мало волнуют, а подпорченное настроение Забавы, наоборот, очень и крайне. Поэтому обнимаем, ласково целуем в макушку, что вызывает новый приступ ядоплевательства и шипения, а потом уводим к столу и усаживаем так, чтобы между разворошенным змеиным логовом и моей девочкой оказалась непробиваемая и широкая стена. Захочешь хоть что-то сказать, перегибаться задолбаешься, маман. Еще и Мария Леонидовна усадила последних «приехавших» гостей так, чтобы они оказались на отшибе, а нас к себе поближе. Мировая тетка. С ней, окажись она родительницей Забавы, мы бы точно нашли общий язык и жили душа в душу. И в гости позвать, и самим приехать к такой никаких мучений, и детей оставить не проблема. Золотая бабуля вышла бы. Не то что эта мегера. Стоять!!! Лошадей не гоним!!! Какие дети, Лис? Совсем крыша поехала? Возможно. Но все же, предложи мне выбирать тещу из двух женщин, я не раздумывая всеми конечностями за тетю Маню проголосовал. И желудком тоже. А когда на столе возникло запеченное мясо, я быстро сложил один плюс один и подбадривающе подмигнул Забаве:
– До боли знакомый рецепт.
– Угу, – кивнула она. Вздохнула и обреченно произнесла, – Ну вот зачем ты про зятя ляпнул, а? Попросила же…
– Не боись, своих не бросаем, – подцепил небольшой кусочек мяса со своей тарелки и поднес к ее губам. – Давай, ешь. Не хватало еще с юбилея голодными уезжать. Кто меня обещал накормить? – Забава пожала плечами, но все же улыбнулась, когда я наклонился к ее уху и тихонько прошептал. – А вообще, мне роль мужа больше нравится. Хоть какая-то определенность с тобой.
– Это что, с цветами-свиданиями меня уже продинамили, да?
– Ты хочешь, чтобы я пригласил тебя на свидание?
– Пф-ф-ф… Больно оно мне нужно! Это ж накрасься, маникюр, педикюр, а ты с букетиком припрешься и будешь на меня весь вечер пялиться и по ушам ездить. Мрак! – скривилась она, а потом захихикала. – Я ж уже жена. Могу вообще ничем не заморачиваться и хоть голой по дому расхаживать.
– Можешь, – согласился я. – Мне такой вариант крайне импонирует. Если что.
– Озабочка!
– А что плохого в том, что мужа заводит его жена? – я незаметно опустил ладонь под стол и медленно повел ею по бедру Забавы. – Не какая-то там секретарша или еще кто-нибудь, а ты.
– Рученьку на место верни, – прошептала Забава, заливаясь румянцем.
– Нет.
– Оторву!
– Я сказал нет, – сказал и для закрепления эффекта ещё и повыше поднял, проводя пальцами по внутренней части бедра.
Не потому, что я озабочка, как она решила (хотя, да, с ней я такой, и крыша сейчас на последнем гвоздике правил приличий держится), а все по тому же золотому правилу. Теперь ей не до мамочки-змеюки – одного похотливого шкафа-кабанину (как ещё она меня называла?) утихомирить бы. Ну и ещё одно. Рученька мне нравится больше, чем грабля. Прогресс какой-никакой, и замотивировать его положительными эмоциями лишним не будет. Правда эта самая обозначенная рученька-грабля предпочла бы джинсам юбку или платье. И в голове загудело от одной только мысли, что было окажись ее нога не спрятанной под плотной тканью. Господи, да я бы сдох или уже тащил Забаву куда-нибудь уединиться! Выдыхай, Лис! Выдыхай и включай голову! Но куда там. Мои пальцы нащупали открытый кусочек кожи и принялись ласкать его, выводя градус возбуждения на новый уровень. Хвала всем долбанутым на голову модельерам и вновь воспетым трендам на протёртые и рваные джинсы!
– Елисей, – попыталась остановить меня Забава, придавливая мою расшалившуюся ладонь своей.
Только я уже слетел с катушек и остановиться не мог. Подцепив край непозволительно крохотного по моим меркам разреза, потянул на себя, расширяя так медленно, чтобы никто за столом ни о чем не догадался. Нитки трещали едва слышно, но чуть ли не оглушающе для нас двоих, и звук каждой лопнувшей и оставшийся незамеченным провоцировал меня на большее. А когда над столом раздался взрыв хохота, я сделал вид, что поперхнулся и, закашлявшись, дернул со всей силы, разрывая ткань от шва до шва. Да! Я скользнул к бархату кожи ее бедра и едва не захрипел от восторга.
– Елисей, не надо, – еле слышно прошептала Забава, а потом сдавленно выдохнула, сдаваясь. – Только чуть-чуть, – и, закусив губу, переставила свою ладошку на мое бедро.
Каждое прикосновение лупило по мозгам эндорфиновой кувалдой неимоверных размеров от того, что кто-нибудь может посмотреть на нас и обо всем догадается. Но к моему счастью никому не было до нас дела. Тосты, пожелания, разговоры… Я нежно поглаживал бедро Забавы, упиваясь своими ощущениями и тем, как остро она реагирует на такие невинные на первый взгляд шалости. Дрожащие ресницы и часто-часто пульсирующая венка на шее говорили мне, что это безумие заводит нас обоих. И я продолжал бы и дальше эти неторопливые ласки, если бы ноготки Забавы не впились в мою ногу с нечеловеческой силой. Она жалобно всхлипнула, едва успев зажать рот ладонью, и, зажмурившись, замотала головой, сминая мне брючину. Несколько мгновений я не мог понять, что происходит, а потом наклонился к ней, будто собирался что-то сказать на ухо, и прижал пылающее лицо к своему плечу, пряча от возможных чужих взглядов.
– Ш-ш-ш, – зашептал я, – Потерпи немножко, моя маленькая.
– С-с-с-во-о-ло-о-очь… – рвано выдохнула она, утыкаясь губами мне в шею. – У-у-убью-у-у-у… Фаши-и-и-ист… А-а-а…
Черт побери! Я практически сошел с ума, когда услышал этот звук, а Забава еще и задрожала, заставляя меня одновременно скрежетать зубами и делать вид, что ничего не происходит.
Не знаю, как так получилось, но на нас никто ни разу не посмотрел, не спросил о чем-нибудь и уж тем более не заметил произошедшего, что вообще никак не укладывалось у меня в голове. Словно мы на время исчезли из поля зрения всех людей и появились уже после того, как Забава отдышалась и могла спокойно говорить. Вернее, ее попросили. Тост. Но сказать захотелось мне. За нас двоих. Как оказалось, их произносили по очереди, и она дошла до нас последней. Кто и что желал, пролетело мимо моих ушей, а повторяться для меня было равносильно неуважению к имениннице. И смачному падению в грязь в глазах родительницы Забавы. Вот уж кто гарантированно станет считать собственной победой любой мой самый малейший прокол. Хрен тебе, мегера. Со мной такие фокусы не проходят и за испорченное настроение я еще счет не выставил. Поэтому, поднявшись, прочистил горло и постучал по бокалу вилкой, призывая всех к вниманию:
– Предание гласит, что Бог однажды решил одарить женщин разных государств особенными дарами. Индианке он вручил трудолюбие, француженке даровал изысканность и пикантность, африканке – жгучую страстность, немке – скрупулезность и хозяйственность, а американке – деловую хватку. Но случилась неожиданность: его мешок порвался, и все оставшиеся дары посыпались на жительниц нашего города. Теперь-то вы знаете, откуда у нашей именинницы столько талантов. Так выпьем же за них и за то, чтобы каждая женщина могла похвастаться таким, свалившимся на голову, счастьем.
К концу своей речи я бросил быстрый взгляд на мать Забавы, чтобы до нее дошло кто тут номер один, а кому всегда оставаться в хвосте и ждать кирпича с неба, чокнулся с Марией Леонидовной и осушил свой бокал до дна. Ох, как шарахнуло в гадюшнике! Зашипела, заскрипела зубами, но не пригубить из своей стопочки не смогла. Вот так, тетя, война ведётся. С пониманием границ приличия и соблюдением правила: в живых никого не брать.
– У-у-уф. А вот это было больно, – прошептала Забава, хихикая мне в ухо. – Теперь ты ей точно никогда не понравишься.
– Не велика потеря, – хмыкнул я, а мозг зацепился за последнюю фразу, произнесенную с едва уловимым сожалением. – Давно тебя волнует мнение матери по поводу мужчин, которые тебе нравятся?
– П-ф-ф! Вообще ни разу, – фыркнула она.
Только прозвучало это фырканье как: «Если и волнует, то я тебе не скажу». Ясно, попозже обсудим обязательно.
– Уже лучше. Не придется изгаляться, чтобы получить ее благословение.
– Что? – поперхнулась Забава, и я легонько похлопал ее по спине. – Какое ещё благословение?
– Обыкновенное. Вдруг решусь пригласить тебя куда-нибудь, а ты скажешь, что без благословения маман ни-ни.
– Придурок!
– Мартышка!
– Шкафина!
– У тебя такие нежные и чувствительные бедра, что мне до безумия хочется их зацеловать, – произнес я, понизив голос и опустив ладонь на коленку Забавы.
– Да я… Что? Нет!!!
Дернулась, как от удара током, и тут же зарделась, а для меня стало чуть ли не идеей фикс прямо сегодня осуществить озвученное. Не сейчас и не здесь. Дома. Я хотел слышать все ее вздохи, видеть ее реакцию, найти каждую заветную точечку на ее теле и распробовать их все.
– Тебе понравится, – прошептал я, прикасаясь губами к мочке ее уха.
– Нет!
– Да. И ты сама это знаешь. И чем больше отнекиваешься, тем сильнее мне хочется тебе это доказать, – мой палец скользнул в прореху ее джинс и начал выписывать замысловатые узоры, а голос гипнотизирующе подстегнул фантазию. – Просто представь, что это мой язык.
Забава закусила губы и отчаянно замотала головой, плотно стиснув бедра и придавив обеими руками мою ладонь. Только мне и так все было ясно, как божий день – мы вспыхивали друг от друга, словно спички. С пол оборота, от малейшего намека и прикосновения. И, черт побери, будет крайне сложно дождаться торта, а потом доехать до дома и не спалить все вокруг до тла.
Все звуки вокруг в один момент стали глухими. Словно мне в уши натолкали ваты и утрамбовали так, что весь мир притих, удаляясь, а потом и полностью исчез, заблудившись где-то там далеко. Лишь для его шепота, интимного, ласкающего, этой преграды не существует. Он звучит внутри меня, заполняет собой полностью. И сердце то срывается с привязи, то замирает, чтобы не пропустить ни одного слова, ни единого звука, пропитанного пьянящим голову дурманом от бархатисто-вибрирующего голоса сильного, уверенного мужчины. Каждая буква, произнесенная им – утверждение, каждое предложение – факт. И я вижу, хрипящую от восторга и кричащую от наслаждения себя. Вижу со стороны, его глазами, чувствую все прикосновения, о которых нашёптывает Елисей, и, прикрыв глаза, киваю. Я хочу. Хочу все, о чем он говорит. Хочу так, что тело само тянется к нему ближе и начинает плавиться от одного прикосновения его губ к мочке. И мне его мало. Безумно мало. Я хочу большего. Прямо сейчас.
– Какой кусочек ты хочешь, Забава? – шепчет Елисей.
– Тебя, – выдыхаю в бреду и не могу понять, почему он не продолжает целовать.
– Забава, потерпи, осталось только съесть торт.
– Торт? – повторяю я и приоткрываю глаза, чтобы вздохнуть с сожалением – мы не в постели, даже не дома, и до обещанного удовольствия придется ждать. – Садист.
Реальность жестока, а я расстроена. Настолько, что фирменный торт тети Мани сейчас мне кажется безвкусным. Хотя он никогда таким не был и быть не может. Какое-то безумие, не поддающееся пониманию. Я даже подхватываю ложечкой розочку из сливочного крема, который обожаю и люблю чуть ли не так же, как макароны, чтобы убедиться, что у меня все в порядке со вкусовыми рецепторами, но в какой-то момент передумываю и, толкнув Елисей в бок, подношу к его губам.
– Помочь? – спрашивает он и, увидев мой кивок, быстро смахивает белоснежный цветочек, а потом отрезает небольшой кусочек уже от своего торта и подносит к моему рту. – Теперь моя очередь. Открой ротик.
Мамочки мои, да как так у него получается-то? Произнес всего два слова, а по спине уже побежали мурашки и внизу живота бабочки массово с ума сходят. Облизав пересохшие губы, я посмотрела в глаза Елисея и приоткрыла рот. Пипец. Сама не знаю какая нечисть в меня вселилась, но она истерично завопила, требуя срочно переместиться куда-нибудь в укромное местечко и попросить повторить последнюю фразу ещё раз. Хочу!!! Всегда отбрыкивалась, услышав малейший намек на подобное предложение, а сейчас хочу до ужаса! Сама. И, что страшнее всего, боюсь. Боюсь, что мне понравится. А Елисей будто прочитал всю эту вакханалию моих эмоций по глазам, и его кадык судорожно дернулся. Пинцет мне в фальцет… Откуда эта маньячность-то из меня поперла? И ведь ни капли стыда. Хочу и точка! Приплыли котятки в беляшную на мясорубке покататься… Только вчера собиралась поглумиться и сбежать, а сегодня уже готова сбежать с юбилея тетки, чтобы попробовать посо… Фу, блин, звучит-то как мерзко! Слов других что ли нет нормальных? Пошалить. Вот! Шалунья, блин.
– Забава… Не облизывай губы! – прохрипел Елисей.
А как их тут не облизывать, если они от одного твоего взгляда и голоса пересыхают? Как? Меня сейчас от собственных шальных желаний на клочки разорвет, а ты ещё и хрипишь! Хорошо хоть руку с ноги убрал, а то джинсы скоро выжимать можно будет.
– Может домой уже, а? – прошептала и, не дожидаясь ответа, стала подниматься из-за стола.
Не могу больше. Я ж сгорю раньше.
Наскоро попрощавшись с тетей Маней, внезапно не ставшей уговаривать остаться ещё на часик-два и улыбнувшейся нам обоим какой-то понимающей улыбкой, мы пошли к машине, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Я захихикала, как придурочная, когда Елисей решил помочь мне забраться и, подняв над землей, опустил на сиденье, а потом ещё и ремнем безопасности пристегнул самолично.
– Чтобы не сбежала, да? – спросила я.
– Вроде того, – улыбнулся он. Завел двигатель и только собрался потянуться к селектору коробки передач, как его телефон коротко брякнул.
Не знаю, что Елисей прочитал в пришедшем сообщении, но мне оно однозначно не понравилось. Игривое настроение исчезло с его лица, а в голосе появились металлические нотки.
– Мне нужно кое-куда заехать, и будет лучше, если ты останешься здесь, а я за тобой потом заеду. Максимум час. Выходи.
– Нет! Только не это! – я категорично замотала головой и вцепилась в подушку сиденья. – Лучше высади меня где-нибудь, и я тебя там подожду. Только не здесь. Ты уедешь, а меня мама сразу пилить начнет.
И такая перспектива меня вообще не радовала. Уж кто-кто, а мама на мне, оставшейся в одиночестве, отыграется по полной. Сперва за одежду и за дверь, чтобы войти в раж и оставив самое вкусненькое на потом. За «зятя» и его тост меня не просто прокошмарят по полной, а прилюдно распнут. Не-не-не.
– Черт! – выдохнул Елисей. Посмотрел на темный экран своего мобильного, на меня и снова чертыхнулся. – Черт!
– Может, я тебя в машине подожду? – предложила я. – Буду сидеть тихо-тихо, как мышка. А? И забирать меня не надо, и я ничего не натворю, и со мной ничего не сотворят. А?
Видимо с последним я невольно попала в точку. Елисей дёрнул головой, сдвинул селектор, и машина покатила в сторону города.
Конечно же сидеть в гордом одиночестве – то ещё счастье. Свою махину Елисей припарковал у кафешки так, чтобы видеть меня сквозь окна. Как будто всерьез опасался, что я что-нибудь вытворю. Он сидит в дальнем углу в пол оборота ко мне, лицом ко входу в кафе и въезду на парковку, а я смотрю на Елисея и чем дольше тянется время, тем напряжённее становится выражение на его лице, и с каждой секундой все сильнее передается мне. Даже с учётом того, что между нами приличное расстояние. Взгляд на часы, потом на въезжающий на парковку автомобиль и выходящего из него человека, потом короткий, проверяющий, на меня и снова на часы. Я уже сама начала крутить головой, высматривая того, кого мы ждём, но никакого толка от этого не было – ни машину, ни внешность назначившего встречу мне никто не сообщал. Елисей вообще ничего не говорил про встречу, хотя я аккуратно спросила. Мне же интересно и чуточку обидно. Он в очередной раз посмотрел на меня уже с вопросом, мол чего дергаешься, и потом резко повернул голову в сторону внедорожника некислых таких размеров, пробирающегося по парковке в поисках свободного места. Ага. Приехали. Только я как-то труханула и юркнула вниз, а потом ужиком перебралась между сиденьями на задний ряд, чтобы никто снаружи не смог меня увидеть через тонированные в ноль стекла. Не знаю почему меня так пробило, но спрятаться лишним никогда не бывает. Местечко-то свободное только справа от машины Елисея осталось. Меня не увидят, а я увижу всех. Правда пока я меняла место для наблюдения, не смогла рассмотреть лицо вышедшей из машины девушки, а вот фигуру со спины и рассмотрела, и оценить успела. Естественно не в свою пользу. Шляпка с темной вуалью ей несомненно шла, как и черный брючный костюм. Но все же что-то в ней меня заставило боязливо поежиться. То ли несоответствие траурного цвета солнечной погоде, то ли походка, одновременно летящая и крадущаяся. Словно тигрица, вышедшая на охоту, решила замаскироваться под безобидную лань. И пока я пыталась понять, что именно в девушке натолкнуло меня на такие мысли, она вошла в кафе и подсела не к Елисею, а за соседний столик. Что за шпионские игры тут творятся? Бредовости происходящему добавил и сам Елисей. Он мельком посмотрел на девушку, словно она его вообще не интересовала, допил свой кофе и пошел к стойке сделать заказ, а потом забрал стаканчик и вышел из кафе. Правда в его левой ладони я заметила узкий и продолговатый конверт. Откуда он в ней появился, если ни девушка к Елисею не подходила, ни он к ней, ума не приложу.
– Могла не прятаться, Ирма тебя спалила, – усмехнулся Елисей, протягивая мне стаканчик. – Гляссе, – уточнил он. – Там поедешь или обратно вернёшься?
– Ирма? – спросила я, переползая на переднее сиденье. – А кто она?
– Правая рука отца и его телохранитель.
– А почему он сам не приехал?
– Потому что так надо, и Ирма это сделает лучше.
– Не понимаю, что может быть сложного в том, чтобы приехать к сыну, если…
– А я не понимаю, что может быть сложного поставить на место мать, лезущую туда, куда ее не просят, – оборвал меня Елисей. – Пристегнись и не задавай ненужных вопросов.
Грубо, блин, и обидно. Я отвернулась к окну и принялась крошить кусочки мороженого трубочкой, словно они в чем-то виноваты. Глупое и бессмысленное занятие, но ещё глупее и бессмысленнее сейчас цапаться из-за пустяка. По сути я действительно полезла не в свое дело и после того как последний кусочек мороженого превратился в мешанину, повернулась к Елисею, чтобы если не извиниться, то попытаться завязать хоть какой-нибудь разговор. И первое, что увидела – побелевшие от напряжения пальцы на руле. А потом вспомнила цвет костюма Ирмы и еще ее шляпку с вуалью.
– С твоим отцом случилось что-то плохое? – тихо спросила я.
– Нет, – сухо ответил Елисей. – С ним все хорошо.
– Ты не хочешь говорить со мной?
– Нет. Дело не в тебе, Забава. Я не знаю, что происходит, и это меня раздражает. Извини, я не должен был на тебе срываться.
– Да ладно, я тоже могла не лезть, – я поставила стаканчик в подстаканник и осторожно опустила ладонь на бедро Елисея. – И ещё. Спасибо за то, что от мамы спас. Она реально перегибает.
– Я заметил, – Елисей накрыл мою ладонь своей и нежно погладил. – Извини, конечно, но теща из нее хреновая получится.
– Это ты сейчас к чему?
– Факт констатирую.
– А-а-а, вот оно что, – протянула я. – То есть меня из жен уже того? Поматросил и бросил, да? Ладненько, – выдернула ладонь и надула губы, словно обиделась всерьез и надолго. – Тогда вези меня домой, обманщик.
– Ещё вопрос, кто из нас двоих обманщик, – хохотнул Елисей. – Мне про бонус в виде тещи-тирана никто ничего не рассказывал.
– П-ф-ф… Так значит? Я к нему со всей любовью и лаской, пылинки с него сдуваю, а он про тещу узнал и испугался, – нахмурившись, я посмотрела на гыгыкающего в кулак Елисея, театрально закатила глаза и не менее театрально произнесла, – Подлец! Раз ты так жесток к моей маме, то между нами все кончено! Развод!
– Продолжение сериала «Страсти Забавы» смотрите завтра после выпуска новостей, – прогнусавил Елисей, и мы оба захохотали.
Ёжики косоухие. Я чуть не описалась от смеха, а этот гнусавый диктор все не унимался и подбрасывал сюжетных поворотов, в которых парочка муж-жена то сходились, то расходились. Неизменным оставалось одно, вернее одна, – теща. Все так или иначе сводилось к ней и ее ярому противостоянию своему зятю. Полнейший пинцет, фальцет и акцент. Жуть! И я втягиваюсь в эту игру, придумываю все новые и новые подробности, хихикаю, когда Елисей хмурится и рычит на таксистов, лезущих на нашу полосу, будто сейчас они отвлекают его от самого важного дела на Земле. И уже перед воротами дома он улыбнулся и огорошил меня фразой:
– Если ты станешь моей женой, то я сделаю все, чтобы слышать твой смех.
Я сам не понял, как эта фраза сорвалась с моих губ. Увидел, как удивление расширило ее глаза, услышал, как запнулся ее смех и тут же попытался все свести в шутку:
– Правда такого мужа я никому не посоветую. Перевернусь во сне на другой бок и раздавлю.
– Слонопотам превратит любую девушку в камбалу, – хихикнула Забава. Приподняла мою руку, покачала ее на ладонях, словно примерялась к весу, и поцокала языком. – М-да… Туша ты та ещё, конечно. И характер на плюшевого мишку не тянет от слова никак.
– Вот и договорились.
– Ну и дурак.
– Что? – теперь уже пришел мой черед удивляться, а Забава дернула ручку на двери и, выпрыгнув из машины, пошла к дому.
Быстро поднялась по лестнице и свернула к террасе, что-то высматривая в окне. Я подхватил конверт и неторопливо подошёл к ней, вставая чуть поодаль.
– Не, ты только не подумай, что я навязываюсь или уговариваю, но иди и сам посмотри, – показала она ладошкой на отражение в стекле и дернула меня за ладонь, чтобы я встал вплотную. – Смотри! Я такая маленькая, а ты такой огромный. Представь, как со стороны мозговзрывающе смотрится. Ух прямо!
Действительно, ух. Медведь и Дюймовочка.
– Контрастненько, да? – спросила Забава.
– Есть такое, – согласно кивнул я.
– Короче, ты пока не торопись и хорошенько все ещё раз обдумай. Мало ли на кого психологически надавить нужно будет или там фееричное появление организовать… – посмотрела на меня и захохотала. – Ой, не могу! Ты что так напрягся-то сразу? Ха-ха-ха-ха! Да расслабься! – Забава замахала ладошкой, все сильнее заливаясь смехом. – Ой, мамочки! Я такая взяла и уши развесила, да? Ха-ха-ха! Замуж!? Иди в пень!
И у меня загудело в голове от заворочавшегося недовольства. Я подхватил Забаву, и потащил в дом, рыча тем самым ни разу не плюшевым медведем:
– Как будто я тебя спрашивать собираюсь.
– Ой, мамочки, спасите-помогите! – заверещала Забава, молотя меня ладошками по спине и хохоча одновременно. – Люди! Спасите! Не хочу замуж за шкафину-у-у! Не хочу! Принца хочу-у-у-у! Лайк! Дюк! Бык! Кто-нибудь! Спа-а-а-а-си-и-и-и-те-е-е!!!
– Кляп вставлю и наручниками прикую, – хмыкнул я.
– О-о-о… вечеринка садо-мазо? – протянула Забава, притихнув на мгновение, а потом завертелась сильнее, – Не-е-е-ет! Я не хочу кляп!
В какой-то момент она дернулась слишком резко, а я, не ожидая такого, едва успел схватить взвизгнувшую Забаву за мелькнувшую перед глазами лодыжку.
– Вот что ты за человек такой, а? – спросил, поднимая ее выше и перехватывая под грудью. – На ровном месте убиться готова.
– Замри! – Забава перевернулась на спину и вытащила из кармана телефон. – А можешь меня на вытянутой руке поднять за ногу и подержать?
– Допустим, а что… Твою мать!
Она соскользнула с моей руки и вновь повисла вниз головой, но уже хихикая.
– Забава, мать твою за ногу! – прошипел я, только где там.
Эта мартышка широко развела ноги и руки, изображая зведочку, и стала делать селфи, раскачиваясь то в одну, то в другую сторону. Пиздец! Недоблогерша доморощенная! Нашла себе аттракцион невиданной щедрости!
– Да улыбнись ты хоть разочек! – веселясь произнесла она и завизжала поросёнком, когда я рывком подбросил ее вверх и снова схватил за лодыжку, не дав со всей дури грохнуться головой об пол. – Ма-а-а-а-ама! Уф! Давай ещё разочек, а?
– Чего?
– Я видео запишу! Ну, Елисей, тебе же это проще простого.
– Видео хочешь? Сейчас ты у меня такое видео получишь…
Курс акробатического жонглирования людьми в списке моих способностей отсутствовал и, в принципе, являлся далеко не первостепенной необходимостью. Вот выключение особо активных с нанесением увечий различной степени тяжести в процессе – да. Знаем, любим, практикуем. Но видимо пришел тот час, когда грубую силу приходится применять в мирном русле. Раскачав Забаву посильнее, я подбросил ее под потолок и хмыкнул, услышав счастливый визг. Дитё малое, блин. Ещё бы этому дитю втемяшть в головушку, что стоит с осторожностью провоцировать дяденек криками: «Ещё!». Будет тебе ещё. Такое «еще» устрою, что мало не покажется. Очередные качели, визг и мне становится одновременно страшно и приятно от того, что Забава ни капли не сомневается в том, что я ее поймаю. Визжит поросёнком, размахивая руками и ногами, оказавшись в воздухе, и срывается в ультразвук, когда мои руки ее подхватывают у самого пола и, перехватив за лодыжку и запястье, начинают крутить словно карусель. Дурная. И я судя по взглядам Дюка и Быка тоже ушел не дальше. Стоят в дверях, стараясь не отсвечивать лишний раз, и ржут. Ну да. Босс ударился в детство. Плевать. Мне нравится слышать заливистых смех одной мартышки, а как это выглядит со стороны охраны – дело далеко не первостепенное.
– Все, хватит, – я ловлю Забаву и осторожно опускаю на пол, не выпуская из рук.
Игры с вестибулярным аппаратом имеют одно поганое свойство – после них мозг пару минут лихорадочно восстанавливает реальное положение тела, и оно обязательно грохнется, если все пустить на самотёк. И да, Забава мотыляется из стороны в сторону, удерживая равновесие, только из-за того, что держится за мою талию.
– Классянский! Спасибо! – выдыхает она, уткнувшись носом мне в грудь. – Ой, что ж так кружит-то… Ёжики конопатые.
– Держись, конопатая мартышка.
Я снова подхватываю ее на руки и иду к лестнице, поднимаюсь на второй этаж, а потом замираю, не зная как лучше поступить: отнести в гостевую или все же к себе в спальню. Черт!
– Может монетку дать? – прыснула Забава – никуда без ехидства, – и тут же фыркнула, сморщив нос. – В любом случае кому-то не помешало бы принять ванну для начала.
– Спинку потрешь?
– Маленький что ли?
– Погоди-ка, – опустив на пол Забаву, я обернулся назад и ткнул пальцем в холл первого этажа. – Это ведь я там сейчас Карлсона изображал и визжал на виражах? Или, может быть, я болтался вверх тормашками и вопил от восторга?
– Чего завелся-то сразу? – набычилась она. – Можно и без наездов. Потру. Мне как бы не тяжело. Может, даже сама так прозрачненько намекаю на что-нибудь р-р-р-романтичное. Ванка там, пенка, свечечки, музычка… А ты взял и весь порыв испоганил. С девушками что ли не общался?
– С такими, как ты, нет.
– Да ладно? Это я что, особенная что ли, да? Правда что ли?
И стоит, зараза, ресничками хлопает. Сама невинность и наивность.
– Да иди ты в… в пень! – прохрипел я и, бурча под нос где именно видел ее особенность, пошел в спальню.
– Ты пока там раздевайся, водичку включай, – донеслось мне в догонку. – Я через пять минут подойду и потру твою спинку. А может и не только спинку.
Промурлыкала настолько многообещающе и так интригующе, что у меня застучало в висках, но спустя секунду услышал сдавленное хихиканье за спиной и заскрипел зубами. Стерва!
Оказавшись в комнате, я несколько минут смотрел на скомканную, словно по ней прошелся ураган, постель и все никак не мог отделаться от ощущения, что из-за таких как Забава их и называют исключительно женскими именами. Также внезапно возникают, когда ничего не предвещает беды, переворачивают все вверх дном, выворачивают наружу эмоции, заставляя забыть о здравом смысле, а потом исчезают и оставляют после себя раскуроченные нервы и разорванное в лохмотья сердце. Только оказавшись в эпицентре этого катаклизма, мир со своей размеренностью и предсказуемостью становится до ужаса скучным и похожим на уже сто раз виденный и опробованный стейк – есть можно, но точно не восхищаться. В нем чего-то не хватает. Какой-то особенной пряности специй соуса или жгучей остроты перца, придающей всему свой уникальный, незабываемый вкус. И еще ощущение врезающейся в спину двери.
– Упс, извини, – хихикнула Забава, услышав мой болезненный выдох. Протиснулась в комнату и гневно протянула. – Я не поняла. А что это мы одетые стоим и двери подпираем? Отмазаться решил? Фиг тебе! – подтолкнула в сторону и пошла в ванную, добивая видом едва прикрытых футболкой ягодиц. – Не, ну ты вообще, конечно. Ни воду набрать, ни раздеться… Пипец! Я что ли сама все делать должна?
Она включила воду, взяла с полочки гель для душа и, понюхав, выдавила в ванную всю бутылку до последней капли, а потом достала из шкафа полотенце и развернулась.
– Ау! Долго тебя ждать или особого предложения ждешь? – приглашающе похлопав ладонью по ванной, Забава забралась в нее и опустилась на край, подстелив полотенце под попу. – Музыку хотя бы включи, романтик, блин. Всему учить надо.
– Сейчас, – я достал телефон и не нашел в нем ничего лучше для фона, чем сборник «Энигмы». И когда по ванной разнеслись первые аккорды, поднял взгляд. – Подойдет?
– О-о-о, – протянула Забава, закатывая глаза. – Класс! Еще бы свечи, и вообще пипец котенку!
– Есть кое-что получше, а с тобой и безопаснее, – хмыкнул я, поворачивая один из выключателей.
Верхний свет погас и его сменило приглушенное персиковое свечение от скрытых под ванной светильников. Хитроумная система перехватила музыку и стала транслировать ее с еле слышным потрескиванием фитиля через колонки, пульсируя светом в такт ритму и меняя его яркость в соответствии не менее хитрому алгоритму. Если не знать, что все это ненастоящее, хрен догадаешься, а сидя в ванной и подавно. Ну, и кто теперь ничего не шарит в романтике? Не свечи, конечно, но эффект производит не хуже. Вся комната теперь превратилась в одно большое пламя, центр которого находится в месте, где по моим изначальным задумкам оно должно рождаться.
– Ладно-ладно, признаюсь, убил. Даже прощу отсутствие лепестков роз, – подняла ладошки вверх Забава и, покусав губу, посмотрела мне в глаза. – Может уже составишь компанию, а?
Утро. Будильник. Душ. Пробежка. Тренажерка. Снова душ. Завтрак. Кофе. Рубашка. Костюм. И поцелуй в макушку. Чтобы не разбудить. Секундное отклонение от привычного распорядка дня, но как же приятно после него на душе. Я оборачиваюсь, чтобы ещё раз посмотреть на спящую в постели Забаву, и осторожно прикрываю дверь. Моей девочке нужно отдохнуть, а мне работать. Я не хочу никуда ехать и усилием заставляю себя достать телефон и открыть почту. Выходные – святое время не только для меня, но понедельник всегда начинается с вороха отчётов, которые необходимо прочитать, понять, проанализировать и сделать выводы, чтобы уже на их основании корректировать задачи или ставить новые. Полтора часа до офиса должно хватить.
– Лайк, что по пробкам?
– Все как обычно по понедельникам, Елисей Гордеевич. Центр практически стоит.
– Нам срочно нужен танк, – хмыкаю себе под нос, но, заметив улыбку Лайка в зеркале заднего вида, спрашиваю. – Что брать будем? Т-90 или Т-72?
– Девяностый, конечно. Там мощи побольше и все же поновее. Я б на таком покатался.
– Четыре с половиной миллиона долларов, Лайк, – присвистываю я, увидев официальную цену после запроса в поисковике. – Потянем?
– Кусается, конечно, собака. Но, думаю, потянем. Если что, начнем сдавать на выходные в аренду. Еще можно свадьбы катать или таксовать пойти. Берите, Елисей Гордеевич.
– Лайк, ты себе хоть одного человека, кто может захотеть припереться к ЗАГСу на танке, представляешь?
– Ага. Я, Твиксы, Макс, Банан тоже не откажется, Сергей Яковлевич, конечно, нам кукиш покажет и первым гонять пойдет. Ну и вы естественно. Нас уже семеро.
– Семьсот штук на нос. Копейки. Будем думать.
Только думать не хочется. Хочется забить большой болт на все дела и вернуться домой, но нет. Два отчета с пометками «Важно» сами себя не прочитают, но я открываю первым попавший в папку «Спам» и с крякозяблами вместо текста и только после него пришедший аж с тремя флажками и истеричным капсом букв в теме.
– Мирон, мне по барабану, где и как ты найдешь технику! Даю два часа! Бетономешалки – не иголка в стоге сена! Тем более наши! Если к двенадцати они не появятся на объекте, лично будешь бетон ведрами носить! Сергей, скинь гайцам номера, пусть пробьют по камерам.
– Уже, – Лиховецкий со спокойствием танка перелистывает страницы в планшете и делает пометки в ежедневнике.
– Елисей Гордеевич, я могу Шапалову перекинуть пару.
Я перевожу взгляд на Шухрова, решившего помочь коллеге, и киваю:
– Давай, – а потом снова переключаюсь на «косячника». – Стоимость работ мешалок вычту из зарплаты. В твоих интересах найти технику как можно быстрее. Через два часа можешь придумывать причину депремирования всего участка и готовить вазелин, если машины не найдутся. Мужики тебе задницу на британский флаг порвут. Вопросы?
– Вопросов нет, Елисей Гордеевич.
На то, что Шапалову такое решение не нравится, мне плевать. Я мог бы закрыть глаза, ведь проблема по сути не стоит выеденного яйца – Шухров уже отзвонился и отправил не две, а три своих машины, только выехавших с погрузки, на объект Мирона. Мог бы, но не стал. Сейчас мне плевать, что стройка идет с опережением графика. Да, это не может не радовать, но никак не уменьшает раздолбайства строителей, а значит и раздолбайства Мирона. Как можно пролюбить бетономешалки на охраняемой территории? Как? Не удивлюсь, если окажется, что Шапалов решил срубить левака и сдал технику на выходные, а арендаторы его кинули. И теперь Мирон «пропажей» прикрывает свою задницу. Мне кровь из носу нужен этот новый склад. И чем быстрее он появится, тем лучше. Того же Шухрова притормаживать приходится. Дай ему волю, двадцать четыре на семь впахивать начнет, чтобы у босса появилась новая игрушка – фармацевтический заводик по последнему слову науки и техники. Рано, Боря, рано. Не торопись, мощностей пока хватает, а складских помещений уже нет. Палинское оборудование, заботливо прихватизированное загребущими руками архаровцев Лиховецкого, скоро на улицу выносить придется. Забрали, называется, самое ценное. Четыре фуры под завязку. И когда успели? Клептоманы на максималках, блин. Но сегодня эта инициатива как никогда играет на руку. Даже пропавшие бетономешалки вписываются в нужную мне композицию.
– Так, с форс-мажорами решили, теперь к насущному. Юлиана, какое там заявление Палина накатать собралась? И с какого перепуга она решила, что ей кто-то что-то должен? Чтобы требовать в понедельник с утра миллион долларов, должны быть очень веские причины.
– Елисей Гордеевич, я бы предпочла зачитать, если вы разрешите, – Юлиана поднялась со своего кресла и, увидев мой кивок, достала из папки лист. – Уважаемый Елисей Гордеевич, довожу до вашего сведения, что мне известны все подробности вашей криминальной деятельности в отношении моего покойного мужа. Если вы не выплатите мне отступные в размере одного миллиона долларов, я буду вынуждена обратиться в соответствующие органы с заявлением о доведении до самоубийства. Ваша компания и вы лично будете отвечать за смерть моего мужа перед судом. Поэтому предлагаю решить вопрос мирным путём, хотя сделка с убийцей мне и претит. Требую перевести мне вышеозначенную сумму в течение суток или привезти ее наличными, иначе я буду вынуждена передать заявление в полицию. Не советую пытаться запугать или оказать на меня какое-либо давление. Я заранее подстраховалась, так как знаю, что ваши руки уже давно по локоть в крови. Жду вашего ответа до восемнадцати часов. Диана Палина.
Такого откровенного бреда мне слышать не доводилось. И видимо не мне одному. Лиховецкий оторвался от планшета и едва сдерживаясь от смеха спросил:
– Елисей, ну как так-то? Ведь мы договаривались, чтобы больше никакой криминальной деятельности. И Юлиана тебя просила, а теперь что? Опять суд?
– Я не хотел. Честное пионерское, – виновато протянул я в ответ и развел руками, вызывая новый приступ хохота у сбэшника. – Извини, Серёж. Так получилось.
Отсмеявшись, Лиховецкий постучал костяшками пальцев по столешнице и посмотрел на улыбающегося юриста:
– Юлиана, поправьте меня, если я ошибаюсь, но мне только кажется, что Елисей Гордеевич может сам с этой писулькой идти в соответствующие органы?
– При желании я могу составить заявление о шантаже, как минимум. Можно, конечно, добавить клевету и оскорбление чести и достоинства, но, боюсь, в суде для последнего пункта будет недостаточно доказательств, – пробежав взглядом по листку, Юлиана улыбнулась, словно учительница младших классов, перечитывающая сочинение одного из своих учеников, и потом посмотрела на меня с вопросом. – Елисей Гордеевич, можно я этот бред сивой кобылы у себя в кабинете в рамочку повешу?
– Можно, Юль. Дарю. Только сперва составь список всего, до чего можно докопаться в этом творении, и соответствующие статьи, по которым мы на законных основаниях и без капли криминала будем подавать в суд, и потом отправь скорбящей. Пусть изучает.
– Хорошо, Елисей Гордеевич.
– Если вопросов нет, то на сегодня у меня все. Все, кроме Сергея, могут быть свободны, – произнес я, закрывая папку.
И пока расходились руководители отделов достал телефон, провибрировавший несколько минут назад пришедшим сообщением.
«Моя взять в заложники твоя собаки и требовать выкуп!»
На прикрепленной фотографии Забава с счастливым выражением на лице и намотанным на голову в виде тюрбана полотенцем, сидела на постели в моей футболке, подбив под спину все подушки, а по обе стороны от нее развалились Гуль и Галл, решившие в отсутствие хозяина подрыхнуть на его кровати. Черт! И как теперь можно думать о работе? Я улыбнулся и увеличив фотографию поймал себя на мысли, что веду пальцем по неприкрытой ключице Забавы и почти не дышу. Хочу бросить все и уехать к ней, чтобы провести переговоры без посредников в виде телефона.
«С добрым утром, госпожа террорист. Раньше ответить не мог. Совещание. Каковы ваши требования?» – напечатал и стал ждать ответ.
«Моя хотеть твоя кухня стать моя и пароль от вайвая. Иначе секир башка!» – прочитал и захохотал в голос, увидев на очередной фотографии охреневшую морду Гуля, которому Забава прикусила кончик уха.
– Шантажистка чертова…
– Палина? – спросил Серёга, оторвавшись от планшета, но я помотал головой и нажал кнопку вызова.
– Ну, что ты решил? – хихикая в трубку, поинтересовалась Забава.
– Я согласен. Только собак не мучай, садистка.
– Сам садист! Они такие лапусечные, когда не рычат. Прям как ты. А можно я с ними погуляю немного, а? Хотя бы около дома. Скучно же.
– Можно. У Твиксов спроси, где лежат поводки и позавтракай.
– Да разберусь я. Не маленькая, – фыркнула Забава. – Тогда мы пошли, а ты шуруй совещайся. Гулять, мальчики!
– Я сказал, сперва позав… – начал рычать я и чертыхнулся, услышав короткие гудки. – Стерва.
– Если бы я тебя не знал, – хмыкнул в кулак Лиховецкий и хохотнул. – Папаня, блин.
– Поюмори, юморист, – откинувшись на спинку кресла, посмотрел на улыбающегося Серёгу и спросил. – А ты чего сегодня такой подозрительно счастливый? Жаннку на второго уломал?
– Да так, – уклончиво ответил Лиховецкий, дотянулся до селектора и нажал кнопку. – Виктория Александровна, будьте добры.
– Не понял, – напрягся я и с удивлением посмотрел на вошедшую с пирогом в руках жену Сереги. – А сейчас все стало еще более непонятным. У вас по какому поводу праздник Лиховецкие? Годовщина что ли?
– Ты ему разве ничего не сказал? – с тревогой в голосе спросила Жанна.
– Нет, – Серега с хитрой улыбкой перехватил у супруги пирог и торжественно поставил его передо мной, выждал театральную паузу, а потом рядом положил заявление на отпуск. – Лис, короче, я две недели отработать не смогу. Мы с Жаннкой вчера билеты искали на Гоа и нашли прямой на четверг. Этот. На другие дни только с пересадками, а с Петькой, сам понимаешь, по аэропортам мотаться никак не хочется. Сделай исключение, отпусти пораньше.
– Лиховецкие, вас обоих лечить надо, – рассмеялся я, достал ручку и поставил подпись, покачав головой. – Как будто без пирога нельзя было. До взяток скатились, – подняв взгляд на Жанну, погрозил ей пальцем. – Смотрите у меня, узнаю, что Серёга раньше времени домой начал собираться, уволю к чертям собачьим.
– Я прослежу, – кивнула она, поцеловала мужа и махнув ладонью подошла обнять меня. – Спасибо, Елисей.
– Давай без этого, Жан, – улыбнулся я. – Твоему отдыхать тоже нужно, а то все пашет и пашет. Попьешь с нами чаю? Или может лучше махнем и отметим это дело?
– Чай вы и без меня попьете, а отметим обязательно. Вечером у нас. Приедешь?
– Приеду. Только не один, – увидел два удивлённых взгляда и решил уточнить. – Нет, не с зайкой. И не с Викой.
– А вот это уже интересно. Лис, чего я не знаю? – Лиховецкий посмотрел на меня, потом на мой телефон, лежащий на столе, и на его губах заиграла улыбка. – Та нянька?
– Да, – кивнул я.
– Какая нянька? – изумленно спросила Жанна. – Я ее знаю? Сережа, Елисей, у вас двоих совесть есть? Что вы молчите оба? Хотя бы скажите, чья няня?
– Его, – кивнул на меня Серега и широко улыбнулся. – Неожиданно, конечно, но она тебе точно понравится, Жануль.
– Да ну вас с вашими вечными секретами и интригами! – тряхнула она головой и пошла к дверям. – В восемь. И чтобы без опозданий! Зовут эту няню как? Или тоже не скажете?
– Забава, – произнес я и рассмеялся, когда Жанна обернулась и ее брови взлетели вверх. – Нет, я не шучу.
– Папку на нее принести? – спросил Серёга, разрезая пирог на куски.
– Нет.
Что мне нравилось в Лиховецком – он не лез туда, куда его не просили. А то, что просили, делал максимально ответственно и скрупулезно. Я прекрасно знал, что Зайки и Рыбки всегда были, есть и будут неизменной частью ежедневного головняка Сереги и Вики. Два человека, для которых безопасность и здоровье шефа стоят на первом месте вне зависимости от его настроения и желания. Даже если мне взбредёт в голову ездить без охраны, Лихой согласно кивнет, но сделает так, как он считает нужным и правильным, а я просто не увижу охрану. То же касаемо Рыбок и Заек. Каждую, на ком задерживался мой изучающий взгляд, он автоматически пропускал через свою машину проверок. И ни одна из девушек даже не догадывалась, что до того как попасть в мою постель, мне будет известно о ней практически все от момента рождения до того дня, когда я на нее посмотрел чуть дольше. И если раньше читать подноготную той, с кем собирался банально переспать, доставляло какое-то дикое удовольствие, то потом оно сошло на нет и пропало, а с Забавой я просто не хотел ничего знать заранее. Мне было достаточно того, что Серёга не усилил охрану, после ее появления в доме. Это уже значило многое. И фраза, сказанная жене. По факту она была произнесена для меня.
– С ананасами? – спросил я, ополовинивая свой кусок пирога.
– Угу, – кивнул Сергей, – Петька вчера вечером запросил. Еле уломали до утра потерпеть. Ну и Жаннка решила, что ты посговорчивей станешь.
– Тирана из меня не делай.
– Даже не думал, Лис, – взяв кусок с угла, Лихой отломил от него небольшой кусочек и отправил себе в рот. – Что думаешь на счёт лаборатории?
– Не знаю, Серега. По уму стоило на место лаборанта твоего человека ставить.
– Ага. Он такой же химик, как я балерина. Не дергайся, все под контролем. Девочка там во время преддипломной уже примелькалась, и у Зуброва она по диплому консультировалась сама. Плюс внешность. Типичная зубрилка. Меньше подозрений вызывает. Ну и сам понимаешь, что Тенев роль студента не потянет. Тем более, если его резко впихнуть в святая святых Зуброва. Он за пять минут подставу прочухает и затихарится. С наскока разобраться в этой химии не прокатит.
– Все же он? – спросил я.
– Не знаю, Лис. Я никого в этой богадельне не исключаю. Но слишком много совпадений и случайностей, и все так или иначе на Зуброва указывают. Он один знает формулу и весь цикл. Машину свою продал крайне удачно и именно тогда, когда Палин оборудование закупать начал. Что мы со складов вытащили напомнить? – Лиховецкий покачал головой и произнес. – Один в один твоя лаборатория. И заметь, именно то, что стоит в ней сейчас, а не год назад. Я не верю в такие совпадения. Как и в то, что один Палин был в курсе, чем именно занимается Зубров. Этот гений ходил ко всем, кто мог хоть как-то проспонсировать исследования и чуть ли не на каждом углу кричал, что его лекарство спасет весь мир.
– Или сторчит, – криво усмехнулся я.
– В ту же копилку, Лис. Не будем исключать вариант всей затеи только из-за побочки, – Серёга облизал пальцы и рассмеялся. – Неплохой такой бонус, да? Стопроцентная привыкаемость с первого принятия и минимальный риск для здоровья. Идеальная наркота.
– Ну да, – кивнул я.
Никто не мог предположить, что разработка лекарства против рака приведет к такому результату. На выходе получилось не одно, а сразу два соединения. Одно лечило, а второе, побочное, выпусти его в массы, стало бы самым мощным синтетическим наркотиком из всех известных в мире. И чем чище получалось первое, тем мощнее становилось второе. Абсурд полнейший, только я не собирался строить вторую империю Пабло Эскобара. И уж тем более в мои планы не входило выпускать дальше лаборатории ни микрограмма полученного «мусора». Эта дрянь уничтожалась сразу же после завершения фильтрации. Вытерев пальцы о салфетку, я достал из внутреннего кармана конверт, переданный отцом через Ирму, и вытряхнул содержимое на ладонь:
– Лучше расскажи зачем отцу отдавать мне это, – опустив перстень-печатку на столешницу, я медленно развернул его гравировкой в виде спрута в сторону Лиховецкого и негромко добавил. – У тебя же на запонках неслучайно такая же животинка, да?
– Про что ты? – спросил Серёга, отламывая очередной кусочек от пирога, но посмотрев на гравировку, поперхнулся и стал покрываться испариной. – Убери или спрячь, Лис! А лучше надень и никогда не снимай.
– Значит, не ошибся… и слухи не врут.
– Какие в задницу слухи, Лис?
– Те самые, Лихой. Те самые, из-за которых мой отец носил этот перстень не снимая, а Ирма готова убить любого, потому что у нее есть кулончик с такой же гравировкой. Или правильнее сказать, что он ее обязывает это сделать, если есть угроза обладателю печатки? Напомнить, кто тебя порекомендовал на должность или будешь отпираться?
– Нет, – Лиховецкий быстро взял себя в руки и даже сделал глоток из кружки, а потом абсолютно спокойно спросил. – Все так и есть. Уволишь?
– За что? За то, что не сказал раньше? Или за то, что не мог говорить, пока эта вещица не попала ко мне? – я продел сквозь перстень цепочку, отправленную вместе с ним, и застегнул ее на шее. При всем моем желании нацепить его на палец ночью у меня не получилось. – Если бы я ее тебе не показал, то ничего не изменилось бы. Ты и без печатки меня опекаешь не хуже. Приказ отца?
– Да.
– Кто ещё кроме тебя в курсе?
– Сперва были только я и Шамиль. Теперь Лайк и Твиксы.
– Ирма теперь тоже моя или ее задача охранять отца не изменится?
– Основная цель – твоя безопасность. Дальше решать тебе.
– Прикольно, – протянул я, постукивая пальцами по столешнице. – М-да… Ситуация, конечно, та ещё получается.
– Какая есть, Лис. Но в ней есть один крайне немаловажный для тебя плюс.
– И какой?
– Теперь ты неприкосновенный, а с остальным разберёшься.
Я медленно дожевывал оставшийся кусок пирога, силясь переваривать свалившееся на голову «счастье». Лиховецкий, сволочь, конечно та ещё, но все же в его словах была несомненная доля истины – за почти двадцать пять лет владения печаткой отца ни разу не пытались грохнуть. Номинальная охрана, больше подчеркивающая статус, никаких перестрелок и заминированных машин. Ни разу. Мне только за последний год выписывали путевку на тот свет трижды. И каждый раз, оказавшись в безопасности и прокрутив в голове все произошедшее, вспыхивала одна единственная мысль: «Я хочу жить!» Рано или поздно момент, когда лимит моего везения подойдёт к концу, и я не услышу ту самую свою пулю, все же наступит. Я чувствовал, что хожу по краю, знал, что мое везение огромно, но не бесконечно, и где-то есть она. Та самая маленькая, тупоносая, свинцовая пулька, которая ждёт не дождется своей возможности разом перечеркнуть все и поставить аккуратную точку. В двадцать лет все происходящее кажется игрой, где ты бессмертен и можешь творить все, что заблагорассудится. В двадцать пять эта игра недвусмысленно намекает, что бессмертия нет и не будет ни для кого. В тридцать очень хочется жить. Безумно хочется жить и просыпаться утром, зная, что вечером ты вернёшься домой и уснешь в своей постели, а не поедешь в пластиковом пакете в ближайший морг. И сейчас, когда в этой самой жизни появилась Забава, абсолютная уверенность в завтрашнем дне становилась не просто плюсом. Такие подарки нельзя недооценивать и тем более тратить в пустоту.
– Я все ещё могу считать тебя своим другом или теперь иерархия выйдет на первое место? – спросил я Лиховецкого, потрогав печатку через ткань рубашки.
– Ничего не изменилось, Лис, – ответил он. – Просто теперь ты знаешь все. И если на чистоту, я рад, что это случилось.
– Приглашение на ужин остаётся в силе?
– Не тупи, – Серёга помотал головой и улыбнулся. – Это тоже нужно отметить.
– Хорошо. Тогда едем в лабораторию, – я поднялся со своего кресла и, взяв в руки телефон, махнул Лихому рукой. – Я тебя догоню через пару минут. Нужно предупредить Забаву, что вечером мы едем в гости.
– Нет его у меня! Ищите! – я показала обе ладони Гулю и Галлу, но две пары немигающих глаз все также продолжали буравить меня неверящими взглядами. – Вы что думаете, я вас обманываю что ли?
Засранцы хитрожопые. Два раза получилось их провести и сгонять в пустую за вроде как брошенным мячиком, но на третий не прокатило. Ни один не рыпнулся, когда я размахнулась, имитируя бросок, и, резко выбросив руку вперёд, спрятала игрушку за спиной, а потом и под футболку засунула, чтобы показать ротвейлерам, что у меня ничего нет, и их подозрительность вообще беспочвенна.
– То есть теперь играем в гляделки? – спросила и рассмеялась, когда оба песеля опустились на задние лапы и стали принюхиваться, не сводя с меня своих до ужаса серьезных взглядов. – Ладно. Я тоже посижу, отдохну. С вами играть – получше любого фитнеса.
Опустившись на газон, я провела ладонью по идеально ровному ёжику травы и даже прилегла. Вернее, попыталась прилечь. Обмусляканый мячик, лежащий запазухой, как-то не особо располагал к размеренному отдыху. Угу. Куда там. Галл и Гуль, стоило мне найти более-менее удобное положение, тут же подошли и начали беспардонно тыкаться в меня мордами, вынюхивая место куда я, наглая обманщица, заныкала их игрушку.
– Ау! Что за наглость? – хихикала я, уворачиваясь от фыркающих песелей, оборзевших настолько, что мне пришлось вцепиться в край футболки, чтобы не оказаться раздетой. – Маньяки мохнатые! Фу! Фу, кому говорю! Мое!
Вывернувшись и подскочив на ноги, я вытащила мячик и запустила его как можно дальше, а потом посмотрела на свою извозюканную слюнями футболку. Слюнезаводы, блин, куцехвостые! Только два собакена с довольными мордахами кабанчиками метнулись за игрушкой и с не менее довольным урчанием прискакали обратно, выплюнув ее мне под ноги. Естественно с очередной порцией слюней. Мрак, конечно, но я уже в который раз поднимаю и кидаю им мяч, предварительно вытерев его о траву.
– Забава Андреевна, – Дюк, который на самом деле Денис, быстрым шагом сбегажал с лестницы на газон, держа в руке телефон. Протянул его мне и шепотом добавил, – Злой.
– П-ф-ф, злой он, – фыркнула я в ответ и, вытерев ладонь о футболку, взяла мобильный, с ходу врубив режим «Даже не попробуй на меня орать!», – И какого хрена меня тут по имени и отчеству все называют, а? Я старуха что ли? А ну-ка быстро мальчикам объяснил, что за ещё одну Андреевну в мою сторону я им такую дозу «Пургена» в ужин намешаю, что до утра из туалета выйти не смогут!
– Дай трубку Дюку, – пробасил Елисей, давясь от хохота, и после того как вставил пистона охраннику поинтересовался, – Надеюсь, ты ужин не планировала готовить?
– Ещё чего! Нет, конечно. Меня на должность штатной кухарки записали что ли? – вспылила я, хотя на самом деле уже придумала что хочу приготовить, а после обеда собиралась по полной программе развернуться на кухне Елисея.
– Вот и хорошо, – с каким-то облегчением сказал он, чем прилично так огорошил.
Это что, я готовлю плохо что ли? Я и плохо? Совсем очешуел?
Только выяснить истинную причину Елисей мне не дал. Хмыкнул в трубку, затыкая мой почти собравшийся в обвинительный приговор вопрос, и продолжил:
– Кто-то мне говорил, чтобы я не торопился и подумал кое о чем. Я подумал и решил, что стоит присмотреться, но на практике. Вечером мы идём в гости. Возьми Твиксов, съезди купи платье и что-нибудь в подарок семилетнему мальчику. Вопросы?
Да что сегодня за день такой? Я ещё тему своих кулинарных способностей не закрыла! Алло, что происходит?
– Чего? С какого перепуга? И что, опять за час? – выпалила я первое, что пришло на ум.
– Не ерничай, Забава.
– Ладно. Предположим, что я согласилась. Чисто теоретически. И куда ты меня собрался тащить, если не секрет? – спросила я. – Мне какое платье искать? Вечернее, чтобы всех убить своей неземной красотой, или можно попроще?
– Нас ждут к восьми, выбирай не торопясь. Мы идём к моим друзьям. Обыкновенный ужин. Никакого официоза, церемониалов и фраков, – произнес Елисей, а потом услышала как он выдохнул и поплыла от мурлыкающих ноток в его голосе, – Ты сногсшибательна даже в моей футболке, Забава. Пожалуйста, не ерепенься, будь умницей и сделай то, о чем я тебя прошу.
– Ого! Комплименты и без намеков? А вы делаете успехи, господин Лисовский плюс один, – елейно пропела я и едва успела закрыть микрофон ладонью, чтобы не испортить произведенный эффект собственным хихиканьем. – Ладно, так и быть, сделаю вам приятное. Только подскажи, в каком костюме уехал мой будущий муж?
– Кто? – поперхнулся Елисей.
– Не отвлекайся. Цвет костюма у тебя какой?
– Серый. А есть разница?
– Естественно! Поймёшь, когда увидишь. До вечера, мой Пупсичек, – я сразу же сбросила звонок, стоило только услышать начало ответной гневной тирады. Улыбнулась своей проделке и повернулась к Дюку. – Ну вот вы и допрыгались, мальчики. Песец к вам за Андреевну пришел. Мы едем по магазинам. Да здравствует шоппинг!
Если бы Дюк и Бык знали, что шоппинг для меня хуже касторки, то не хмурили бы лица всю дорогу. Я ж просто попугать решила, а они, как дети, сразу поверили.
– Да ладно вам, – весело произнесла я, выпрыгивая из машины. – Я не собираюсь тут шарахаться до умопомрачения. Можете никуда со мной не ходить и посидеть в машине.
– Не положено, – пробурчал Бык, поправляя кобуру под пиджаком.
– Ну раз не положено…
Я пожала плечами и потопала к дверям в торговый центр, прикидывая что именно мне нужно, чтобы сразить Елисея сразу и наповал и в то же время не переборщить. Хоть он и сказал, что едем в гости к его друзьям, которых я ни разу не видела, к слову, мне до ужаса не хотелось, чтобы ему пришлось за меня краснеть. Но и строить из себя не пойми кого ради чьего-то одобрения я не собиралась. Вообще не понимаю всех этих страданий, чтобы что-то кому-то доказать своим видом. Мне вот, например, удобно в джинсах. И что теперь? В гости в них нельзя сходить? Посмотрев на разорванную штанину, я обреченно вздохнула и помотала головой. Ну да. В таких точно нельзя. Особенно к друзьям Елисея. Да и он вряд ли просто так попросил купить именно платье, а я вроде как сама пообещала быть умницей. Поэтому, Забава, шуруй-ка ты сразу в отдел, где эти самые платья подходящие продают. Угу. Посмотрела на ценники, пугающие количеством нулей, и сразу же на выход пошла. Да идите вы к козе в трещину! Я не до такой степени кукухой двинулась, чтобы пятизначные суммы за кусок тряпки отдавать, будь она хоть миллион раз дизайнерская и новомодная. Знаем мы где, как и кем они шьются. Дюк с Быком только синхронно вздохнули, увидев мой маневр, но безропотно потопали следом. В отдел попроще и в разы гуманнее к покупателю. А в нем мои глаза сразу зацепились за платье, которое девушка поправляла на манекене. Вот это называется удачно и вовремя зашла! Класс! И чем дольше я рассматривала платье в стиле пятидесятых, тем четче понимала, что оно то самое и гарантированно понравится Елисею. Голубое в белый горошек, с узким лифом и пышной юбкой. Вроде бы и простенькое, ничего особенного, но такое очешуительное.
– Дюк, а можешь рядышком постоять? – попросила я, обернувшись к охранникам. И когда он встал у манекена, протянула, – Отвал башки!!!
Если уж рядом с немаленьким Дюком пластмассовая кукла смотрелась эффектно, то я в таком наряде буду просто леди! А под ручку с массивно-основательным Елисеем… Ох ты ж ёжики конопатые, держите меня семеро! Огонь огоньский!!!
«Туфельки белые, сумочку и поясок тоненький,» – забегали мысли, составляя окончательный образ, и я кивнула им, молясь, чтобы на вешалке нашелся мой размер. Смотреть что-то другое мне уже не хотелось, а найдя единственное, моего размера, вцепилась в него так, что хрен отнимешь, и полетела в примерочную.
«Волосы распущу… Нет, сзади заберу… Пару прядей только оставлю, – я собрала свою гриву на затылке, посмотрела в зеркало и несколько раз покрутилась, рассматривая себя, красавишну, со всех сторон. – У-у-у!!! Бомба!!!»
Переодевшись обратно и передав свое сокровище на хранение охранникам, я чуть не зарычала, когда они поперлись за мной к вешалкам с нижним бельем:
– А ну брысь к кассе!
Такого счастья мне только не хватало. Уж с чем-чем, а с этим я сама справлюсь. Без помощи и советчиков. Правда больше часа потратила, выбирая подходящий лифчик. Чтобы и удобный, и незаметный, и обязательно красивый. Не то, чтобы я планировала устраивать вечером стриптиз, но у меня аж мурашки по шее побежали, когда представила как Елисей будет на меня смотреть, медленно расстегивая молнию на платье. У-у-у!!! Хочу!!! И поддавшись взбеленившимся бабочкам, сфотографировала свое отражение в зеркале и отправила Елисею с тремя знаками вопроса вместо текста. Потянуло, называется, на шалости. А они, как оказалось, бомбанули так, что уже через минуту мой телефон чуть не разорвался, трезвоня и требуя ответить.
– Алло, – промурлыкала я, улыбаясь от уха до уха.
– Забава, – прохрипел Елисей, и мои бабочки запорхали от его голоса. – Ты что творишь? Ты понимаешь, что я на работе и кто-то мог оказаться рядом и увидеть…
– Не нравится? – перебила я назревающую нотацию о том, что мне можно делать, а что нельзя.
– Почему ты так решила?
– Не знаю, – поправив лямочку, повернулась, чтобы посмотреться с другого ракурса, – Я засомневалась и решила с тобой посоветоваться, а ты сразу ругаешься. Вот теперь стою и думаю, а стоило ли вообще спрашивать?
– Бери и даже не сомневайся, – выдохнул он и, помолчав, глухо добавил. – Я теперь до вечера как доживу?
– Ну-у-у… Как-нибудь постарайся. Вдруг захочешь вживую посмотреть. А может и не только посмотреть… Нет, если ты скажешь, то я могу и не брать.
– Забава! – прорычал Елисей. – Только попробуй не купить. Прибью, – скрежетнул зубами и сбросил звонок.
– Значит, понравилось, – улыбнулась я, довольная собой, отражением в зеркале и результатом своей шалости.
Когда туфельки, поясок и сумочка перекочевали из моих рук в руки Быка, я фыркнула, но ничего не сказала. Блин, приятно, конечно, что тебе ничего носить не дают, только ощущение, что с тобой возюкаются, как с маленьким ребенком, все портит. Мне же не тяжело. Угу. Поспоришь с этими верзилами. Чуть что, сразу: «Не положено.» А что положено?
– Так, мальчики, все это прикольно, но давайте дружить? – предложила я, останавливаясь у входа в отдел с детскими игрушками. – Вы мне помогаете, а я вам что-нибудь вкусненькое приготовлю.
– Так мы вроде и не ссоримся, а за вкусненькое помочь – святое дело, – пробасил, улыбаясь, Бык. – Нам сказано охранять и не мешать, вот мы и охраняем.
– Не, к этому-то у меня вопросов как раз нет, но может подскажете к кому из друзей меня сегодня в гости поведут? Вы же своего босса лучше меня знаете и друзей его наверняка тоже, а мне сказали ребенку подарок выбрать. Только откуда я знаю, что ему нравится?
– Да это вообще не вопрос, – Дюк-Денис уверенной походкой повел меня к стеллажам с конструкторами, – У Лиса из друзей один Лиховецкий, остальные так, знакомые или партнеры, а Петьке конструкторы нравятся. Выбирайте любой, не ошибетесь.
– Спасибо, мальчики, – кивнула я, окидывая взглядом полки, от одного вида которых любой ребенок изойдет слюной.
Чего на них только не было: и обыкновенные конструкторы для малышей, и в виде техники для детей постарше, и пластмассовые, и металлические, и хрен ещё разберешь какие. М-да… Любой, говорите? Угу. У меня глаза разбежались, пока все это великолепие обошла и осмотрела, но больше всего мне понравился вертолет. И сомневаюсь, что он не понравился бы семилетнему мальчику. Мало того, что конструктор, так ещё и на радиоуправлении. Я о таких знать не знала и, будь у меня ребенок, точно купила бы. Ценник правда кусается, но, блин, не поверю, что Елисей на меня ругаться станет. Тем более, что про стоимость мне никто ничего не говорил. Вот. Я платье себе за пятьдесят тысяч покупать не стала? Не стала. Значит что? Значит, сэкономила и могу вертолет купить. Угукнула своей логике, вытащила коробку и потопала с ней на кассу. Спасибо, что продавщица про отсутствующие в наборе батарейки подсказала, а то хрен бы эта машинерия полетела после сборки. Взяла две упаковки, с запасом, и уже не выпендриваясь отдала пакет Денису – самостоятельно дотащить эту коробень до машины в целости и сохранности и ни разу не грохнуться, у меня не получилось бы.
– Торжественно объявляю, что шоппинг можно считать законченным, – весело произнесла я, когда все пакеты и покупки были убраны в багажник. – Кто за то, чтобы чего-нибудь перекусить? Пиццерия, Макдак, а может суши? Что вам больше нравится?
– Тут рядышком пельменная есть неплохая, – предложил Бык, и Дюк согласно кивнул. – Можно туда метнуться, если вы такое едите, конечно.
– Не вопрос. Пельменная, так пельменная! – испугать меня пельменями не получилось бы при всем желании, а уговаривать тем более. Сама в машину запрыгнула и с довольной моськой скомандовала, – Едем уничтожать пельмени! Чур мне самые вкусные!
Какое странное ощущение. Я его почувствовала, когда сидела перед зеркалом в ванной, куда притащила стул, чтобы внести последние штрихи в свой образ настоящей леди. Провела блеском для губ по губам, посмотрела в зеркало и сперва никак не могла понять, что со мной не так. Словно я внезапно перестала быть самой собой и смогла посмотреть на себя со стороны. Красивая, ухоженная девушка прихорашивается в ожидании своего мужчины. И она мне нравилась. Нравилась эта новая я, которая по сути все ещё была мной, но уже не той Забавой в порванных джинсах и футболке, ползающей через заборы, а Забавой в платье и туфельках, идущей под руку в гости к друзьям семьи. Будто мы в действительности муж и жена. Дернула головой, прогоняя эти фантазии, даже язык себе показала, только ничего не изменилось. Мне нравилось то, что я видела в зеркале. Нравилось просыпаться в объятиях. Нравилось гадать, понравится ли Елисею платье и вертолет. Даже само ожидание, когда он приедет за мной, нравилось. Как-то по-особенному тепло стало внутри, когда я взяла сумочку, обернулась, чтобы ещё раз посмотреть на себя, и пошла вниз. Гуль и Галл, до этого момента спокойно валявшиеся на постели, подскочили и потрусили следом за мной, чтобы улечься в ногах и тоже ждать. Я поправила бантик на коробке, посмотрела на часы на телефоне и решила пересесть. Так, чтобы Елисей, когда он войдёт в дом, сразу увидел меня, а я увидела его лицо. Я хочу увидеть, что он подумает в тот момент, когда откроется дверь.
Без пяти семь, а мне становится не по себе. В сотый раз поправлен бантик и разглажены несуществующие морщинки на подоле платья, только я все никак не могу перестать дергаться. Словно мне под ягодицы забралась стая ежей, тех самых конопатых и с острыми иголками, и они решили отыграться по полной за то, что я их оконопатила. Блин. Что ж так колотит-то? Еще и песели, почуяв мое волнение, перебрались поближе и уселись у ног, выжидательно посматривая то на двери, то на меня.
– Скоро приедет, – полушепотом произношу я им и себе, прислушиваясь к происходящему на улице.
Только где там. Сквозь стены не доносится ни звука, и слышны лишь шаги Дюка по коридору – его очередь совершать обход. Каких-то пара дней, а моя жизнь умудрилась сделать кульбит. Я в платье (в платье, блин!) жду, когда домой вернётся мой мужчина, и это самое «мой» отзывается таким умиротворяющим теплом внутри, что все, произошедшее до, кажется, происходило вовсе не со мной, а с кем-то другим. С очень похожей на меня девушкой, наверное, увиденной в каком-нибудь фильме, но точно не со мной. Хотя то, что происходит сейчас, в кино случается гораздо чаще и в жизни не бывает. Гуль и Галл синхронно дёргают своими головами и сдвигаются чуть ближе к дверям, а я через минуту замечаю, что к дому подъезжает махина Елисея. Огромная и пугающая своими непрозрачными стеклами, сквозь которые ничего не видно. И потом появляется он. Мое сердечко бумкает и начинает колошматиться все быстрее и быстрее, пока Елисей подходит к дому и поднимается по лестнице, открывает дверь.
Мама!
Я успела в сто первый раз провести ладонью по платью и поднять глаза, чтобы увидеть его взгляд. Простите меня, ёжики мои конопатые, да вы и сами все поняли и притихли скорей всего специально, чтобы в звенящей тишине ни один звук не остался потерявшимся, неуслышанным или приглушенным. Каждый звук сейчас важен и нужен.
– Черт меня побери, Забава. Ты невероятна! Если бы я был слепым, то сейчас прозрел.
– Нравится? – спросила я еле слышным шепотом и улыбнулась.
– Прости, я засмотрелся и прослушал. Можешь повторить ещё раз?
– Тебе нравится? – чуть громче произнесла я, заливаясь румянцем.
– Безумно. Я даже не могу подобрать слов на сколько. Ты невероятная! Просто невероятная!
О-о-ох, как запели мои бабочки, как они затрепетали своими крылышками, а я вспыхнула огнем. Ему нравится. Нравится! Нравится!!!
– Дюк, отнеси в машину, – Елисей жестом показывает на коробку с бантиком, а сам подходит ко мне, не отводя взгляда, подаёт руку, и я поднимаюсь. – Пойдем, – улыбается, только мы идём не к машине, а к террасе. Останавливается, всматривается в отражение в стекле, где рядом с ним маленькая и настолько хрупкая я, что меня тянет прижаться к нему – большому и сильному. – Ты была права. Смотрится феерично.
– Угу, – киваю и, поддавшись моменту, ослабляю его галстук, а затем снимаю и расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки. – Так будет лучше.
– Согласен, – Елисей перехватывает мою ладонь своей и прижимает к груди.
Под пальцами я чувствую что-то твердое, похожее на кулончик, которого раньше не было, но эта нестыковка пролетает где-то далеко, по самому краю сознания. Все внутри меня заполняет мерно бьющийся в ладонь ритм его сердца, вслушивается в него, пропитывается им. Оно ударяет раз за разом, а я улыбаюсь, прикрыв глаза, и таю свечкой от счастья, что мое, колошматящееся, успокаивается и подстраивается. Неужели так бывает на самом деле, чтобы у двух человек сердца бились в унисон?
– Нам пора, Забава.
– Давай постоим так ещё минуточку, а?
Всю дорогу Елисей не выпускает мои пальцы, а я не пытаюсь их высвободить. Улыбаясь, смотрю на его ладонь, в которой моя ладошка просто теряется, и вспыхиваю, почувствовав лёгкое поглаживание. Еле ощутимое прикосновение, но от него становится одновременно жарко и спокойно. Словно он не может определиться, что ему сейчас хочется вложить в эти ласки, а я научилась улавливать мысли, превратившиеся в прикосновения. Переплетя наши пальцы, Елисей осторожно прикасается к моему запястью и накрывает подушечкой вену.
– Не волнуйся, никто тебя не съест.
– Хорошо, – киваю, хотя мне на самом деле все же немного страшно.
Господи, да я боюсь сделать что-то не то или сказать что-нибудь не так. И когда машина съезжает на подземную парковку одной из новомодных высоток в центре города, этот страх только усиливается. Все здесь словно кричит, о том, что мне здесь не место: дорогие машины, яркий свет, цветы, блестящие двери лифта… Даже звук цокающих каблучков звучит издевательски, а потом тонет в ковровом покрытии широкого коридора, по которому мы идем к дверям без номера.
– Забава, не дергайся.
Елисей накрывает ладонью мои пальцы, вцепившиеся в его предплечье, и ждёт несколько секунд, пока я не кивну, а потом нажимает на кнопку звонка.
Та-да-да-дам. Мелодично и очень, очень статусно. Мне и в голову не приходило, что банальный звонок может звучать так, будто на самом деле поставленный годами голос мажордома произнес: «Господин Лисовский плюс один.» Плюс один. Не Забава Путятина, не супруга, а простой плюс. Тот, который один. Мрак. Я посмотрела на свои туфельки и не сразу поняла почему открывший двери мужчина тепло поздоровался сперва со мной и только потом, подняв глаза, выдохнула с облегчением.
– Сергей Яковлевич?
– Можно просто Сергей, Забава, но если вы за официоз, то мне стоит говорить Забава Андреевна? – улыбнулся он, приглашая войти. – Великолепно выглядите.
– Спасибо. Только лучше просто Забава.
– Договорились, тогда что стоим? Пошли-пошли знакомиться, – обернувшись, Сергей Яковлевич повел нас на кухню, но на полпути в коридор выскочил вихрастый мальчишка и с открытым ртом уставился на меня. – Это мой Петька, – положив ладони на плечи сына, произнес мужчина и легонько подтолкнул его вперед. – Что сказать нужно?
– Здрасьте, – засмущался он, а потом, пошарив в кармане, протянул мне сжатый кулачок. – Вот.
– Это мне? – спросила я, и парнишка кивнул, тараща свои глаза. – А что это? Покажешь?
– Ну, Петька, и что завис? – хохотнул Елисей. – Думал, что мы тебя обманываем что ли?
– Настоящая, – выдохнул мальчик и медленно разжал кулачок, в котором лежал маленький зубик. – Вот. Только я думал, вы ночью ходите.
– Я? – посмотрев на Елисея, до меня смутно стало доходить, что он и Сергей явно что-то задумали, а мне в этом представлении уготована главная роль. – Ну да… Только я подумала, что ночью страшно одной, а тут…
– Ага! – кивнул Петя, – Папа говорит, что вечером без охраны гулять нельзя. А дядя Лис вас охраняет, да?
– На пол ставки, – гоготнул Елисей и присел со мной рядом. – Фея Забава, вы бы зуб у ребенка забрали или я сам все за вас делать буду?
– Чего? А-а-а! Ну да! Я как-то растерялась вся, – улыбнулась я, подставляя ладонь, в которую Петька тут же переложил свой зуб. И меня понесло. Сжав кулак, я зашептала над ним, – Зуб молочный, зуб непрочный исчезает этой ночью. Мальчик вырастет большой, зуб родится коренной, – дунув, разогнула пальцы, показывая пустую ладонь, и улыбнулась – глаза мальчика и до этого были по пять копеек, а сейчас стали похожи на блюдца.
– Можно отдавать? – спросил Елисей и протянул Пете коробку с бантом. – Держи, беззубик.
– Спасибо, – едва дыша прошептал он и драпанул на кухню с воплями, – Мама! Она настоящая! Он исчез! Мама! Я сам видел, он исчез!
– Я, конечно, не исключаю существования магии, но хотелось бы узнать куда на самом деле исчез зуб? – спросил Сергей Яковлевич.
– А это вы у дяди Лиса спросите, – хихикнула я, похлопав Елисея по карману пиджака. – Могли бы и предупредить, что у вас тут театральная постановка намечалась.
– А действительно, где? – удивился он, а потом удивленно крякнул, выудив из кармана зуб. – Не понял! Откуда?
– Оттуда. На полную ставку перейдешь, объясню. А пока подумай сам что, откуда и куда.
Можно было обойтись и без похлопывания по плечу, но я не смогла. Мало мне свалившейся роли Зубной феи, так ещё и два взрослых мужика докопаться решили. Хотели фею? Получите, распишитесь. Хорошо хоть жена Лиховецкого, Жанна, не стала меня пытать по поводу магических способностей и предложила помочь ей с сервировкой стола, тоненько намекая мужскому населению оставить нас поболтать на женские темы, а самим временно свалить в детскую комнату собирать вертолет. Вот это я понимаю авторитет. Петю тут же сдуло с кухни, и оно понятно – вертолет ждать не может, а ужин как раз наоборот. Ну и мужчины потянулись следом. Правда прихватили с собой по бокалу виски, чтобы и за успешную сборку, и за операцию, и за мой триумф. Угу. А Жанна с хитрой улыбкой достала два фужера и бутылку вина. Сервировка, говорите? Ага. И уж меньше всего я ожидала, что Жанна окажется ни фига не зазнавшейся мадамой. Она плотно закрыла дверь, чтобы нас никто не подслушивал и, налив вино, запулила мне в лоб:
– О-о-о, вы просто идеальная пара. Я прямо вижу эти искорки, летающие между вами.
– А? – поперхнулась я.
– Да ладно тебе, – рассмеялась она, пригубив из своего фужера. – Я Елисея таким счастливым никогда не видела. Как ты умудрилась из хмурого буки выцарапать этого милашку? Где вы с ним познакомились? Я хочу узнать все в подробностях!
– Ну-у-у… Скажем так, я его сфотографировала в очень пикантной ситуации, а он меня чуть не убил за это.
– О-о-о! Рыбки и Зайки все же вышли ему боком, – с улыбкой произнесла Жанна.
– Кто? Какие Рыбки?
– Ой, я наверное лишнего сболтнула, ну да ладно. Теперь это уже не важно, – проверив дверь и наличие за ней подслушивающих, которых естественно не было, Жанна шепотом сказала. – Елисей же тот ещё любитель сладенького. Ты ведь понимаешь о чем я? – спросила и выразительно посмотрела мне в глаза, а когда я кивнула, продолжила. – Ну а Рыбками и Зайками он их называет, чтобы не запоминать имена. Лично я очень сомневаюсь, что его вообще интересует как зовут этих глупышек. Свое получил и бай-бай. Но ты бы слышала, как он сегодня твое имя произнес! Просто песня! Признаюсь, я сперва не поверила и подумала, что мне показалось, а сейчас, увидев тебя и то как Лис на тебя смотрит… Забава, не знаю как, но ты подобрала ключик к сердцу каменного Лисовского.
– Угу, – кивнула я, в два глотка осушая свой бокал. – Вот только кобеля мне для полного счастья не хватало.
– Вот только не утрируй. Думаешь мой Серёжка ангелочек с крылышками? – отмахнулась Жанна. – Все они кобели в той или иной мере. И уж лучше, чтобы до тебя нагулялся, чем в процессе. Я никого не оправдываю и не осуждаю – каждый сам решает как ему жить, но одно скажу точно – своему яйца отрежу, если застукаю с какой-нибудь марамойкой! Так ему и сказала: либо я и больше никого, либо гуляй дальше. И, как видишь, он свой выбор сделал, а кобелировал не меньше Елисея. Поверь мне, уж я-то знаю о чем говорю. И не обижайся. Я больше всего хочу, чтобы Лис нашел свою половинку и наконец остепенился.
– Угу, – снова согласилась я и наполнила свой фужер почти до краев.
– Забава, – мягко прикоснувшись к моей руке, Жанна перехватила бутылку и поставила ее на стол. – Он на тебя смотрит по-другому. Ты можешь обижаться на мои слова, если хочешь, но я готова поспорить на что угодно, Елисей нагулялся. Поверь мне.
– Угу.
– Да что ты все угу да угу? – вспыхнула она. Грохнула бокал о стол, едва не расплескав вино, и мотнула головой. – Господи, давай я тебе докажу? Хотя, нет. Просто ответь мне на один вопрос. Что он сказал своим псам, когда тебя привез к себе?
– Не помню, – пожала я плечами. – Как-то не обратила внимания.
– Ну же, Забава! Постарайся вспомнить!
– Да не помню я, хоть ты тресни. Вроде «свои» или что-то такое.
– А, может быть, «гость»?
– Нет, не «гость» точно. Да, блин, какая, вообще, разница?
– О-о-о! Поверь мне, она есть и очень большая! Особенно, когда ты знаешь Елисея не один год, – заулыбалась Жанна и хитро посмотрела на меня. – Всех «своих» в доме Елисея я могу пересчитать по пальцам. И среди них нет ни одной Зайки или Рыбки. Они всегда были исключительно «гостями». Гуля и Галла натаскивали очень серьезно. Поэтому «свои» – это что-то вроде лакмусовой бумажки или пропуска. Ради интереса попроси Елисея позвать кого-нибудь из своих знакомых в гости и обрати внимание на то, что он скажет собакам. Ну и к нам он никого не приводил, а ты здесь.
Странное умозаключение, не менее странная градация свои-гости, но я почему-то поверила Жанне. Глупо? Возможно так и есть. Слова про питомник Елисея больно резанули по сердцу, только оно учащенно забилось, стоило услышать о том, что я единственная кого Елисей привел с собой в гости. Да и сама Жанна смотрела на меня с такой теплотой, что волей-неволей хотелось верить. Ну не может так смотреть человек, который хочет тебя обмануть. Я спросила у нее, где в квартире находится туалет и, проходя мимо детской, заглянула в комнату и замерла, улыбаясь от уха до уха. Два взрослых мужчины с серьезными до ужаса лицами с головой провалились в сборку модели вертолета и непонятно кому этот процесс приносил большее удовольствие – им или Пете, водящему пальцем по инструкции.
– Петь, что там дальше? – спросил Сергей Яковлевич.
– Прикрутите деталь два семь пять к основанию, как показано на схеме, – по слогам прочитал мальчик и пальцем показал на непонятную загогулину. – Вот эта!
– Так-с, а куда там ее крутить? – вывернул голову Елисей, чтобы посмотреть картинку, кивнул и стал орудовать пластиковой отвёрткой. – Не, Лихой, тебе однозначно повезло. У нас в детстве таких игрушек не было, а у тебя Петька есть. Считай, прикрытие. Запускать-то будем?
– Ты издеваешься, Лис? Конечно будем! Петь, читай дальше.
– Соберите лопасти основного винта. Пап, а это какие?
– Большие которые, – Сергей Яковлевич пробежался взглядом по инструкции и показал сыну что и как крепить. – Сделаешь?
– Ага! – закивал он, соединяя лопасти в винт. – Дядь Елисей, а фея где живёт?
– Сейчас у меня.
– А почему?
– Ну там нехорошие дяди натворили делов и поломали домик феи.
– Угу, знаю я одного этого дядю, – рассмеялся Лиховецкий. – Он двери ногой открывать любит.
Я прыснула от смеха, прячась за дверь, чтобы меня не заметили, но видимо никому не было до меня дела.
– А вы их с папой нашли и наказали? – продолжал свой детский допрос Петя.
– И нашли, и наказали. Теперь эти дяди ещё долго проказничать не станут. Так что не переживай, никто больше фею не обидит. Я за этим обязательно прослежу и папка твой тоже проследит, – ответил Елисей.
– Ремонт закончат и что дальше, Лис?
– Не знаю, Серега. Отпускать ее никуда не хочу. А сейчас…
Елисей повернул голову к дверям, и я едва успела спрятаться, прислушиваясь. Только ничего, кроме своего барабанящего сердца, не услышала.
Прислонив палец к губам, чтобы Лихой и Петька не издавали ни звука, я поднялся и бесшумной тенью подошел к дверям, наклонился и с улыбкой схватил уголок торчащего платья. С другой стороны сразу же почувствовалось пугливое дерганье, но вырваться у Забавы не получилось. Попалась, мартышка.
– Кому это в детстве не рассказывали, что подслушивать не хорошо? – спросил я, раскрывая дверь, и рассмеялся увидев вспыхнувшие щеки, пойманной с поличным Забавы. Погрозил ей пальцем и, выпустив платье, поинтересовался. – Проходила мимо и совершенно случайно остановилась, а потом решила передохнуть, да?
– Угу, – кивнула она, виновато опуская взгляд в пол.
– Какая любопытная фея. Еще и врунишка, но над этим мы обязательно поработаем, – подняв за подбородок голову Забавы, чтобы она посмотрела мне в глаза, я мягко прикоснулся к ее губам и прошептал. – Я не собираюсь этого скрывать, и тайны в том, что я не хочу тебя отпускать, нет. И мне хочется, чтобы ты это знала.
Мои пальцы медленно поднялись по ее щеке, очертив скулу, и осторожно прикоснулись к пульсирующей венке на шее.
– Забава, – произнес я, и она выдохнула через приоткрытые губы, завораживая меня бездонностью глаз:
– Да?
– Пойми, это ни к чему тебя не обязывает.
– Да.
– Черт побери, я рядом с тобой с ума схожу и не могу нормально думать.
– Да.
– Это «да» означает то, что ты не собираешься сейчас никуда сбежать?
– Да. То есть, нет. Блин, я запуталась, Елисей.
Забава прислонилась лбом к моей груди, упираясь ладонями в живот, словно боялась смотреть мне в глаза, и помотала головой:
– Не хочу убегать, – тонкие пальцы нащупали пуговку и стали ее дергать. – Я не хотела подслушивать. Правда. Просто вы там такие… И это так… Блин…
– Взрослые дяденьки не могут собирать конструктор? – улыбнулся я, и Забава пожала плечами:
– Наверное могут, просто не думала, что ты такой.
– Какой?
Она только вновь пожала плечами и сильнее задергала пуговицу, норовя оторвать с мясом. Обняв Забаву, я поцеловал ее в макушку и негромко произнес:
– Ты только не убегай, и я тебе обязательно расскажу какой я. Договорились?
– Угу, – кивнула она, вздохнула и скользнула ладонями по моей талии, прижимаясь плотнее. – Ты только не ругайся и не рычи.
– Хорошо. Без повода рычать не буду.
Забава тихонько прыснула от смеха и помотала головой.
– Что?
– Без поводов у меня не получится.
– Разберемся.
– С чем это ты разбираться собрался? – недовольно спросила у меня за спиной Жанна и, повернувшись я увидел ее тревожный взгляд. – Замашки свои поумерь с девочкой, Елисей.
Дожили. Мало мне Вики с Лиховецким, так теперь ещё его жена подключилась. Кто следующий? Дёрнув подбородком, я посмотрел на новоиспеченную защитницу и рассмеялся:
– Жаннка, ты бы обороты сбавляла, если всей ситуации не знаешь. Но я тебя введу в курс дела. Мы мило беседовали, никто никого не трогал и уж тем более не обижал. Вопросы?
Если они у жены Сереги и были, то остались не озвученными. Лишь напряженный взгляд все так же продолжал сканировать меня и Забаву, ища признаки несуществующего разбора полетов. Только о какой разборке могла идти речь, если Забава не выпускала меня из своих объятий, а моя ладонь все так же лежала на ее спине?
– Я тебя предупредила, – пригрозила Жанна и уже спокойнее спросила. – Никто не против итальянской кухни? Забава, надеюсь, ты не на диете и будешь карбонару?
– Буду, – кивнула она. – Я люблю макароны.
– Тогда пойдемте за стол. Сереж, Петь, вам особое приглашение нужно?
– Мам, пять минуточек.
– Сперва поешь, а потом дособираешь. Марш руки мыть, пока я добрая.
Два бокала вина, хорошая компания, и она оттаяла. Словно плотный бутон невероятного цветка пригрелся в лучах солнца и начал раскрываться, поражая всех своей красотой. Я скупо улыбался, слушая ее веселый голос, смотрел на прямую осанку истинной леди с правильными манерами и не узнавал в девушке сидящей рядом мою Забаву. Черт, ты даже вилку держишь не так, как когда мы дома! Куда пропала моя стервочка, которой не нужно лезть за словом в карман? Где твои труднопроизносимые словечки? Зачем вся эта показуха? Мы же у моих друзей, а не на приеме у папы Римского! Забава! Лихой знает кто ты на самом деле. Черт побери, я знаю какая ты! И мне нравишься ты настоящая!!!
– Пап, я собрал! – Петька с горящими глазами влетел в столовую с вертолетом в одной руке и пультом от него в другой, и скороговоркой протараторил, – Можно я его в комнате запущу?
– Только осторожно, – кивнул Лихой, но я перехватил Петьку, рванувшего обратно, и попросил дать вертолет и пульт мне:
– Сперва проверка при взрослых, а уже потом пойдешь сам играть. Ещё не хватало, чтобы какая-нибудь деталь отлетела и попала тебе в лоб. Батарейки вставил?
– Ага, – кивнул он и ткнул пальцем в переключатель на пульте. – Вот эта включает, я прочитал уже.
– Разберемся, – перешелкнув тумблер в левое положение, я нашел похожий на брюхе модели и после включения она заморгала огоньками. – Забава, поможешь?
– А может лучше Сергей? – спросила она. – Не женское это дело…
– Женское, – обрубил я, протягивая ей пульт. – Сложного ничего не будет, и ты Фея.
Несколько секунд она смотрела на меня непонимающим взглядом, а потом фыркнула:
– Нет, если тебе это настолько критично, то не вопрос, но сразу предупреждаю, я не умею.
Черт меня побери, я едва не задохнулся от радости, услышав это фырканье. Вот она! Моя стервочка! Моя!
– Левый джойстик до упора вверх, – скомандовал я, и лопасти основного винта закрутились быстрее, набирая обороты. – Теперь вниз. Правый джойстик сперва вправо до упора, а потом влево.
– Да пожалуйста! – пробурчала Забава.
– Вроде все в порядке. Давай теперь левый до середины вверх и правым в стороны поводи.
Сказал, а сам разжал пальцы, когда вертолет начал вырываться. Вроде бы хотел проверить, как он будет держаться в воздухе, но видимо я выпустил его немного под углом и Забава малость переборщила с оборотами – вертушка резко рванула в сторону окна и стоящих на подоконнике горшков с цветами.
– Мама! – завизжала Забава, дёргая рычажки в разные стороны, от чего движение вертушки стало похоже на боевое рысканье перед заходом на цель. – Елисей! Забери! Я же не умею! Мама! Куда ты, собака сутулая, летишь? Елисей!
– Вправо! Нет, влево! Левым вниз! Да не вверх! Забава!
– Иди в задницу! Сам рули, если такой умный! Мама!!!
Вертолет дернулся назад, а потом резко спикировал на бегонию и, перемолотив лепестки цветов лопастями в труху, вырубился, запутавшись хвостовым винтом в тюли. Я забрал пульт из трясущихся рук Забавы и выключил его от греха подальше перед тем как отдать ошалевшему от такого пилотажного мастерства Петьке.
– Так. Подержи пока и ничего не крути. Сперва Фею успокоим, а потом я тебе все объясню, – притянул свою стервозинку к себе и крепко обнял. – Все хорошо, Забава. Наплюй на цветок, новый купим. Он у Жаннки все равно нормально не рос.
– Козлина! Ты специально его выпустил! – прорычала она, выворачиваясь.
– Мне делать больше нечего? – стал заводиться я.
– А я откуда знаю? Может и нечего! Я же говорила, что не умею, а ты, кабанина… – посмотрев на Петьку, смотрящего на нас с открытым ртом, Забава притихла и, откашлявшись, произнесла. – А сейчас маленькие мальчики ушки закрывают и отворачиваются на минутку, пока добрая Фея одному особо умному дяде зубки проверит и пересчитает. Хорошо?
– Ага, – кивнул он и развернулся, зажимая ладошками уши.
Забава набрала полную грудь воздуха и только приоткрыла рот, собираясь высказать все о моей истинной натуре, как Лиховецкие сдавленно прыснули и захохотали, словно припадочные, и мы не сговариваясь посмотрели на них с немым вопросом.
– Какого черта, Лихой? – спросил я, когда Серёга проржался и перестал колотить себя ладонью по бедру.
– Наконец-то! – выдохнул он, вытирая выступившие слезы, и помотал головой. – Отмучались.
– Чего? – протянул я.
– Да тебе не понять, Лис, – отмахнулась Жанна. Осторожно выпутала вертолет из тюли, стряхнула с него цветочное крошево на пол и отдала Петьке. – Иди у себя в комнате запускай. Только осторожно.
– Ага! – Петька кивнул и с улыбкой от уха до уха полетел в детскую постигать азы пилотажа.
– Неужели это счастье наступило? – спросила Жанна, взяла горшок с прореженным цветком и на вытянутых руках понесла его на кухню.
– Лихой, мне одному кажется, что вы тут вдвоем угораете черт пойми с чего? Колись давай!
– Да что тут скажешь? Моя любимая тещенька притараканила эту бегонию, будь она проклята, чтобы нас никто не сглазил, а у нас с Жаннкой от одного ее запаха голова трещит. И вроде выкинуть не выкинешь, чтобы не обидеть, и лишний раз подумаешь перед тем как в комнату зайти. Так что, считайте, спасли, и с нас причитается, – Серёга пожал руку мне, потом поцеловал руку Забавы и, подмигнув, посоветовал. – Тещу в дом не пускайте хозяйничать.
– Обойдется, – хмыкнул я. – В моем доме хозяйничать будет только одна женщина – моя жена. Ты как на это смотришь, Забава?
– Я? – изумленно спросила она.
– Ты. Представь себе ситуацию, что ты моя жена. Пока чисто теоретически, но черт его знает, вдруг согласишься.
– В смысле, согласишься? Ты совсем кукухой поехал?
– Я же говорю, что пока представим, а потом посмотрим, – приобнял ее за талию и промурлыкал первые аккорды марша Мендельсона.
Забава только покрутила пальцем у виска и тихонечко прошептала Лиховецкому:
– Этому фантику больше не наливайте, пожалуйста. Готов.
– Может, тогда десерт?
– И черный кофе покрепче господину Лисовскому, если можно, – Забава посмотрела мне в глаза и с ехидной улыбочкой добавила, – Я никогда в жизни не выйду замуж за алкаша. Вопросы, господин Лисовский?
– Вопросов нет, госпожа Путятина, – улыбнулся не менее ехидно ей в ответ. – Черт, в этом есть своя прелесть. Так, Забава?
Утро. Будильник. Душ. Пробежка. Тренажерка. Снова душ. Завтрак. На столе. Дымящаяся кружка с черным кофе, омлет с ветчиной и сыром, едва уместившийся на тарелке. И бонусом заспанное, но довольное, лицо Забавы. Все же вскочила, хотя я старался не шуметь. Только толком не проснулась – стоит, позевывает. Когда успела прошмыгнуть на кухню, непонятно, но понятно зачем. Вот он, ответ, на столе. Черт, я в раю или мне все это снится?
– С добрым утром, муженек. Головушка не бо-бо после вчерашнего? Могу аспиринчика принести. Или лучше чего-нибудь от мозолек? Ничего себе ночью не натёр?
Она хихикает, устраиваясь поудобнее на стуле напротив, и, облокотившись локтями о столешницу, двумя ладошками поднимает свою кружку, чтобы осторожно сделать крохотный глоток. Какое-то очередное девчачье нечто, только теперь к пенке добавились нотки корицы. Один из многочисленных вариантов, зашитых в рецепты кофемашины, которые ни разу не пробовал с момента, когда она появилась, но дополнительный запах у начала дня мне определенно нравится своей новизной, и я опускаюсь на стул с широкой улыбкой.
– С добрым. И чего ты вскочила в такую рань, спящая красавица?
– Да вот, решила попробовать на практике роль чисто теоретической жены, – смеется, посматривая из-под ресниц на полотенце на моих бедрах. – А ты, смотрю, уже бодрячком. Не то, что я, красавица, да?
– Если я говорю, что красавица, значит так и есть.
– Ну-ну, господин Лисовский, будем считать, что я поверила, – фыркает и зевает, прикрывая рот ладошкой. – Ешь уже, остынет.
Черт меня побери, как же она прекрасна. Что в платье и с прической, что в моей футболке, с собранными наспех волосами и ещё виднеющимся следом от подушки на щеке. Она великолепна каждую минуту.
– Долго пялиться собираешься?
– Долго. Люблю на тебя пялиться, и ничего с собой сделать не могу, – виновато развожу руками и улыбаюсь, услышав очередное фырканье. Маленькая стервочка. – Спасибо за завтрак. Надеюсь, теперь так будет каждое утро?
– Губу не раскатывай. Считай, что это маленькая приятность – намек.
– И на что же, если не секрет? – отрезав кусочек омлета, отправляю его в рот и жмурюсь. Божественно.
– А ты подумай, – Забава внимательно наблюдает за тем как я ем, постукивая ноготками по кружке. – Ну хоть скажи, нравится или нет? Не каждый день омлеты готовлю.
– Очень, – я смакую каждый кусочек и, отпив кофе, спрашиваю, – Я не ошибусь, если предположу, что это маленький намек на ответную приятность?
– Наивный. Взяла и все сразу тебе так и рассказала, – с загадочной улыбкой пожимает плечами и встаёт, чтобы убрать тарелку в посудомойку. – Думай. Тебе голова для чего нужна?
– Хм. Интересно. Неужели ты так тоненько намекаешь, что я могу пригласить тебя на официальное первое свидание?
– П-ф-ф, свидание. Да кому оно сдалось это твое свидание?
– И это не может не радовать. А то я уже грешным делом подумал, что тебе внезапно захотелось стандартной банальщины в виде цветов и ресторана. Очень рад, что ты не такая, – достав из кармана мобильный, я посмотрел расписание встреч на сегодня, потом на завтра и отбил короткое сообщение Вике. – Да. Не вижу никакого счастья ездить кому-то по ушам, расписывая какой я умный, красивый и хороший. А попялиться на тебя могу и дома. Согласна?
– Абсолютно.
– Может по-быстренькому, пока Лайк не подъехал? У меня ещё есть минут десять-пятнадцать, – поймав Забаву в объятия, я усадил ее на стол и медленно повел ладонями по бедрам, задирая футболку выше, но сразу же получил по рукам.
– Обойдешься! Никаких по-быстренькому! Шуруй на работу, кобелина похотливая!
– Гав!
– Елисей, блин! Я же ещё не умывалась даже! – заупрямилась Забава, уворачиваясь от поцелуев. – Отковыряйся! Кому говорю?
– Смею предположить, что похотливому кобелю, – рассмеялся я, все же умудрившись пробраться ладонью под футболку.
Провел пальцами выше, и из горла вырвался утробный рык – отсутствующая ткань трусиков шарахнула по венам сумасшедшим по своей концентрации возбуждением, а упирающиеся в грудь ладони только щедро плеснули бензина в и без того полыхнувшее пламя.
– Если я сказала «нет», значит нет!
И от этой фразы у меня зазвенело в голове, словно она внезапно превратилась в чугунок, по которому со всей дури влупили кувалдой. Я отшатнулся назад, не понимая чем могла быть вызвана такая реакция, ведь ночью все было совсем иначе, посмотрел на свою ладонь, на плотно сжатые губы Забавы и в мутно-зеленые глаза, обжигающие своим взглядом.
– Извини, я… я подумал, что…
– Что? – прошипела она, спрыгивая со стола и оттягивая футболку. – Что ты подумал?
– Забава… – я шагнул к ней, чтобы обнять, но она отрицательно дернула головой и пулей вылетела из кухни, окончательно загоняя меня в состояние немого ступора.
Что за херня? Я снова посмотрел на свои руки, будто с ними что-то было не так, но в голове гудело от непрекращающегося звона, а перед глазами стояли холодные глаза. Да, что, блядь, произошло? Что, блядь, не так?
– Забава! – позвал и пошел догонять, ускоряясь с каждым шагом. – Забава! Забава!!!
– Босс, машина готова, – произнес Лайк от дверей, но я отмахнулся от него и практически проорал, взлетая по лестнице на второй этаж:
– Забава!
В собственную комнату я ворвался, едва не сорвав дверь с петель. Рванул дверь в ванную, и, не увидев там Забаву, впечатал кулаком в стену. Блядь! Что не так? Разворачиваясь, мне на глаза попались Гуль с Галлом лежащие на одной половине кровати и, скомканное в бесформенную кучу, одеяло на другой, и я сделал к ней шаг, стараясь успокоиться и не дышать паровозом.
– Забава? – осторожно позвал я, прислушиваясь. – Забавушка?
Гуль шкрябнул лапой по одеялу и с виноватой мордой ткнулся в него носом.
– Забава? Я тебя чем-то обидел? Забавушка, давай поговорим? Я не хотел тебя обижать.
– Уйди, – глухо раздалось из-под одеяла, а потом до меня донеслось сдавленное всхлипывание.
– Забава, что случилось?
– Елисей, пожалуйста. Я не хочу сейчас говорить.
– А я не могу взять и уехать, оставив тебя одну ещё и в слезах!
– Здесь Дюк и Бык! Я никуда не сбегу! – выкрикнула Забава, плотнее законопачиваясь в одеяло.
– Я не знаю, что сделал и чем тебя обидел, но, черт побери, если я виноват, то хотя бы скажи мне в чем!
– Нет, – всхлипнула она. Высунула руку и сграбастала Галла в обнимку, будто плюшевого мишку.
– Что «нет»? Не скажешь?
– Не виноват! Доволен?
– Я…
– Елисей, пожалуйста, едь. Я тебе обещаю, что никуда не сбегу.
– Хорошо. Если ты так хочешь, – достав из шкафа костюм и рубашку, я быстро оделся и, посмотрев на одеяло, скрежетнул зубами, но произнес, – Я постараюсь не задерживаться. Позвони мне, когда… черт, хотя бы просто напиши, чтобы я знал, что с тобой все в порядке.
– Хорошо. Едь.
Все внутри меня разрывалось на части, и чем дальше я отходил от кровати, тем хреновое становилось. Лайк молча открыл передо мной дверь дома, а потом и машины, хотя единственное, что мне сейчас хотелось – развернуться и вернуться обратно, лечь на постель рядом с Забавой и обнять. Или хотя бы грохнуть дверью со всей дури, чтобы хоть немного выпустить тупую злость. Я злился непонятно на что, и никак не мог понять в какой момент все пошло через задницу. Душ, завтрак, стол? А может ночью я сделал что-то не так? Блядь! Что там могло быть не так? Все было так! Я бы заметил. Проснулся от того, что дыхание Забавы стало щекотать шею. Стала бы она так спать? Душ? Бред. Завтрак? Черт, какой в задницу завтрак? Забава его сама приготовила. Стоп. Про какой намек она могла говорить? Как она сказала? «Маленькая приятность – намек». На что? Омлет. Яйца, сыр, бекон… Яйца… И эта улыбка… Яйца, улыбка, намек… Я достал из кармана мобильный и быстро нашел в списке вызовов номер Вики.
– Что-то случилось, лев? – спросила она вместо приветствия.
– Вика, помнишь, мы говорили с тобой на даче, и ты сказала, что можешь устроить?
– Елисей, я просто неудачно пошутила, – рассмеялась Миронова. – У тебя все нормально.
– Просто скажи, можешь или нет, все разговоры потом, – обрубил я.
– Конечно могу. Когда ты хочешь пройти обследование?
– Вчера.
– Ясно. Мне перезвонить или ты сперва заедешь в офис?
– Заеду. Договорись на самое ближайшее время. Если что-то перекроет, сдвигай.
– Хорошо.
– У меня все.
Сбросив звонок, я отбросил мобильный на сиденье и сквозь зубы выматерил себя за беспечность.
В более тупой ситуации я ещё не был. Ладно Вика, она хотя бы врач, но Серёга мог подождать в машине, а не переться следом в центр планирования.
– Лихой, сядь! – прорычал я, и Лиховецкий опустился на диванчик, только от изучения плаката, на котором очень красочно и доходчиво был изображён весь процесс развития плода от «А» до «Я», не отлип. Ещё и очки нацепил. – Лихой!
– Лис, ты знал, что отпечатки пальцев уже на тринадцатой неделе появляются?
– Заглохни! Лучше возьми какой-нибудь журнал, – подцепив первый попавшийся со столика, я посмотрел на обложку и со злостью бросил его обратно. – Тут что, все про это дело?
– Елисей, успокойся, – мягко произнесла Вика и повернулась к Лиховецкому. – Сергей, прогуляйтесь до автомата и возьмите зелёный чай с мелисой или мятой.
На удивление Лихой без вопросов пошел по коридору в сторону лестницы, а Вика коротко спросила:
– Что случилось?
– Она беременна.
– Кто?
– Забава, – выдохнул я.
– Уверен?
– Блядь, Вика, я не помню когда гандонами в последний раз пользовался.
– Когда успел?
– В субботу, в воскресенье, вчера… Выбирай любой день.
– Ты идиот? – рассмеялась она.
– Идиотом я был, когда не поинтересовался, принимает ли Забава таблетки!
– Хорошо. Перефразирую вопрос. Из-за чего ты решил, что она беременна?
– А ты догадайся, – огрызнулся я.
– Тест на беременность показала?
– Нет.
– Лев, ты меня в последнее время все больше удивляешь. Давай-ка я тебе проведу маленькую лекцию до того, как ты пойдешь мастурбировать в баночку. Занятие хоть и безболезненное, но вряд ли приятное, а в твоей ситуации ещё и абсолютно бесполезное, – поднявшись, Вика выбрала из стопки журналов один и быстро нашла в нем схематическое изображение матки. – Посмотри и скажи в какой момент времени у тебя появился похожий орган.
– Вика! Хоть ты меня не беси сегодня!
– Вот именно, Елисей! То, что ты сдашь свою сперму на анализы никак не подтвердит беременность Забавы. Все, что мы узнаем, это количество и активность твоих сперматозоидов. Включи голову, лев! Показатель того можешь ты оплодотворить яйцеклетку или нет, но никак не факт, подтверждающий беременность. А если тебя так волнует вопрос беременности, то где Забава? Почему я ее здесь не вижу? – посмотрев по сторонам, Миронова развела руками и опустилась на диванчик. – Теперь ещё одно. Даже если и принять за факт, что ты каким-то образом умудрился заделать ребенка, то на четвертый день тебе никакие тесты и даже УЗИ этого не подтвердят. Поэтому ещё раз спрошу, что случилось и когда ты в идиоты записался?
Я поднял на нее взгляд и выматерился, не особо стесняясь в выражениях. И «идиот» от Вики среди них казался едва ли не комплиментом.
– Мы уходим?
– Естественно.
– Уверен, что не хочешь остаться и помастурбировать на журнал? Может попросить, чтобы тебе тест принесли и ты на него пописаешь?
– Вика!
– Извини, но это очень забавно. Всего три дня рядом с этой кареглазой девочкой, а тебя словно подменили.
– Четыре, и глаза у нее зелено-голубые, – поправил я.
– Это многое объясняет, лев, – улыбнулась Миронова и, проходя мимо ресепшена, отрицательно помотала головой девушке за стойкой. – Мы передумали. Деньги возвращать не нужно.
Три часа тишины. С момента, как я вышел из комнаты, оставив Забаву одну, прошло три часа, а она не написала ни слова и не позвонила. И если бы мой взгляд мог хоть немного передавать градус раздражения, то телефон давно уже расплавился и превратился в лужицу. Я бесился и рычал, не зная за что хвататься и куда бежать. Все валилось из рук и ничего не могло хоть на какое-то время отвлечь меня от мыслей, что я сейчас должен быть дома, а не просиживать задницу в кабинете, слушая в пол уха отчёт нынешнего главы уже бывшего «Сибила». Работают в поте лица, разгребая Авгиевы конюшни, настроение боевое, недовольств среди рядовых сотрудников не выявлено. Ещё бы им жаловаться. После подписания трудовых договоров, зарплаты у «сибиловцев» ощутимо подросли и не только они. Но не хлебом единым, как говорится. Перейдя под крыло «Лисовский и Ко» бывшие конкуренты также узнали и о нормальной страховке, и о путевках детям. А пунктом про премиальные и об оплате сверхурочных и работ в праздничные дни я поставил шах и мат. Как оказалось, строчку «на усмотрение руководства компании» покойничек Палин трактовал всегда в свою сторону. Не удивительно, что мне так легко удалось купить ответственного за хранение оборудования. Поэтому, впахивали, как проклятые, доказывая лояльность и зарабатывая те самые сверхурочные. Ну и закрытый вопрос путевок детям недвусмысленно намекал, что у нового хозяина будет тепло, вкусно и сладко. Только работай.
– Елисей Гордеевич, вы посмотрите или мне Лиховецкому, как обычно, передать?
– Извини, Дмитрий, что ты только что сказал?
– Бумаги. Вы сами посмотрите или сразу Лиховецкому отдать? – Лапин передал мне тоненькую папку, и я на автомате раскрыл ее и начал перебирать листы.
Какие-то отчёты, выкладки, написанные от руки и впопыхах, пара страниц с цифрами расчетов, явно отксеренных не один раз. Непонятная, бессвязная чепуха, если бы не одно но. На двух последних страницах в правом нижнем углу мне в глаза бросилось крохотное темное пятнышко с хвостиком-виньеткой. Маленькая загогулинка, так похожая на всем привычный мусор, попавший на стекло ксерокса. Похожая для всех, но не для меня. Я с каменным лицом начал собирать листы в папку, подмечая все новые детали и сатанея с каждой секундой от подтверждающейся догадки.
– Где вы нашли папку, Дмитрий?
– В сейфе в служебном помещении. Безопасники Палина его не открыли, да и мы наткнулись чисто случайно. Уборщица решила переставить на полку ниже оставшиеся чистящие средства и за одной из коробок наткнулась на сейф.
– Какой рост у уборщицы? – поинтересовался я.
– Э-э-э… Точно не могу сказать, Елисей Гордеевич, но могу узнать, если это важно.
– Хотя бы примерно, Дмитрий.
– Метр шестьдесят, может чуть пониже.
– Какой замечательный рост. Молоденькая?
– Лет тридцать пять, Елисей Гордеевич. Давайте я вам ее дело перешлю или отправлю саму.
– Не нужно, Дмитрий. Не нужно. Простой интерес, не более того, – постукивая пальцем по папке, задумчиво произнес я. – Мыли, мыли трубочиста. Чисто-чисто, конкретно-конкретно… М-да. Метр шестьдесят.
– Извините, Елисей Гордеевич, не понял.
– Ничего важного, это я о своем. Ладно, подведем итоги. Работа идёт, работники довольны, нарушений правил внутреннего распорядка не выявлено. Тогда на этом все, Дмитрий. До следующей недели, а на счёт папочки не волнуйтесь, я сам ее передам. Найдете что-то похожее, сразу Лиховецкому, как обычно, – поднявшись с кресла, мы пожали руки, и я проводил Лапина до дверей, обыденно бросив секретарю. – Вика, кофе, пожалуйста, и Лиховецкого вызовите ко мне.
– Одну минуту, Елисей Гордеевич.
Прикрыв двери, я медленно подошёл к столу и потянулся к телефону. Тишина. Ни слова, ни одного пропущенного. Блядство. Хуже нет неизвестности.
– Дюк.
– Да, босс.
– Как она?
– Позавтракала так себе, сейчас с собаками на заднем дворе гуляет и фотографирует, – сухо отчитался Дюк. – Я не отсвечиваю, Бык отсыпается. Все спокойно.
– Ясно. Если что, звони.
– Принял. И вот ещё что, босс.
– Ну!
– Я не уверен, что это мое дело, но с Забавой Андреевной не так что-то. Может врача ей вызвать или пусть Виктория Александровна приедет посмотрит? Пришибленная какая-то.
– Да я и без тебя это знаю. Просто не трогай лишний раз.
– Принял.
Сбросив звонок, я обернулся на звук раскрывающейся двери и кивнул Вике:
– Присядь, совет нужен.
– Выкладывай, лев.
– Я не знаю, что с ней происходит. Вчера все было нормально. С утра она приготовила мне завтрак, а потом все пошло через задницу. Психанула с пустого места. Ещё эти намеки-приятности. А сейчас ходит пришибленная, Гуля с Галлом фотографирует.
– Твиксам звонил?
– Да.
– Присядь и успокойся, – Вика показала на кресло рядом с собой. – Что именно ты сделал перед тем как она психанула?
– Ничего особенного.
– Елисей, я в курсе твоих сексуальных предпочтений и возможных фантазий. Думаешь, сегодня что-то изменится, и я начну читать тебе нотации?
– Нет. Но, действительно, ничего особенного. Приставать начал, она вроде в шутку сказала, что не умывалась, а потом понеслось. И это ее «я сказала, нет».
– Два варианта, – улыбнулась Миронова и я впервые не услышал в ее голосе цинизма. – Первый, ты слишком форсируешь события. Девочка не успевает разобраться, что ей делать и как реагировать на твой все растущий аппетит. Второй, банальный ПМС. В любом случае тебе стоит быть помягче. Тем более, если она для тебя больше, чем девочка на пару ночей. Лев ведь умеет не только рычать и брать то, что хочет. И никто не скажет, что это слабость, если со своей львицей он захочет помурлыкать и побыть пушистым котиком.
– «Лев всегда знает что и зачем он делает?»
– Именно, Елисей. Ты не обязан ни перед кем отчитываться, но я рада, что ты спросил, – Миронова поднялась и посмотрела на мой телефон. – Что со встречами на завтра, переносить?
– Да. Я так хочу.
– Молодец. Не отказывай себе, если решишь с ней помурлыкать. Тебе понравится быть котиком для кого-то особенного. И ещё, вечером приедь пораньше и просто делай то, что подскажет вот эта часть, – Вика прикоснулась к области моего сердца. – Поверь, она этому точно обрадуется. Пойду, позову Сергея.
– Хорошо.
Котик… Двухметровый котяра, блин. Только внутри что-то заурчало, соглашаясь с этой ассоциацией. И что я хочу? Обнять Забаву, включить какой-нибудь фильм и не выпускать ее, пока все не встанет на свои места. Почувствовать, как она, пригревшись, начнет засыпать и просидеть так до самого утра. Черт, а ведь это уже практически идеальный план на вечер. И чем дольше я его крутил в голове, тем больше он мне нравился. Осталось только расквитаться с делами.
– Вызывал, Лис?
– Давай, Веласкес, проходи, думать будем.
– Кто?
– Веласкес. Личный помощник по особо интересным делам у Эскобара, – я подтолкнул к Лиховецкому папку и с каким-то буддистским спокойствием произнес. – Сработала твоя меточка. И судя по тому, где нашли папочку, я начинаю жалеть, что не умею воскрешать покойников.
– Палин?
– Бинго.
Лихой бегло пробежался взглядом по каждому листу, разложил их перед собой в одну линию и сцепил пальцы в замок, погружаясь в состояние, которое я называю отрешенным микроскопом. Со стороны любого вошедшего в кабинет начальник службы безопасности практически спал за столом – прикрытые глаза, расслабленные руки и пальцы, чуть наклоненная вперёд голова и едва заметные движения груди, только подтверждающие дыхание абсолютно спокойного и расслабленного человека. Именно так это выглядело. И именно со стороны. Но на самом деле Лиховецкий сейчас всматривался в каждый квадратный миллиметр бумаги, сканировал каждую букву, каждый загиб листа, малейший оттенок или намек на след, который только на первый взгляд может казаться незначительным или абсолютно не важным. Живой, мать его микроскоп.
– Ты ничего не сгибал?
– Нет.
– Хорошо.
И снова обманчивая полудрема. Лишь мизинец правой руки немного сместился к поверхности стола и сделал почти незаметное движение, словно Серёга смахнул или передвинул страницу. Ждём и не мешаем. Я поднялся из-за стола, сходил до Вики за двумя кружками кофе и прочитал пару отчётов, пока Лиховецкий не начал тасовать листы, выкладывая их уже по степени важности:
– У тебя остались образцы бумаги, которую мы заказывали для лаборатории?
– В сейфе есть.
– Давай.
Взяв в руки один лист, Серёга потёр его пальцами, а потом проделал то же с лежащими на столе и хмыкнул, выдвинув пару, с пометками чуть выше:
– Помнишь тот анекдот про новости? Так они все дерьмовые, Лис.
Выревевшись в подушку, я поплелась в ванную и посмотрела в зеркало. И лучше было бы мне этого не делать. От вида своей опухшей, зареванной моськи накатила такая дикая тоска, что слезы сами брызнули уже не из глаз, а откуда-то из живота или гораздо глубже. Будто все бабочки, вспархивающие от одного взгляда Елисея, осознали, что сказки с хорошим концом бывают только в книжках, а принцы нифига не существуют, и заголосили навзрыд. Я завыла белугой, уткнувшись в шеи Гулля и Галла, гладя их по головам и причитая о несправедливости. Полнейший трешняк. Как мне хотелось, чтобы он сейчас зашёл и обнял. Хотя бы молча. Просто подошёл, обнял и никуда не отпускал. Он же может, он же сам говорил Лиховецкому. И Жанна сказала, что он смотрит на меня по-другому. Только все это разбивалось вдребезги об одну единственную фразу: «Очень рад, что ты не такая». Такая! Такая я! Ну как можно было не понять? Как? И потом ещё взял и уехал. Я же не сказала, что вообще не хочу говорить. Сейчас, а не вообще! Намекнула, чтобы остался и подождал немного. А ты… Мрак.
Как же я так влипла-то, ёжики конопатые? Что ж вы меня не остановили-то вовремя, пофыркунчики ушастые? Я ж вас любя так называла, а вы взяли, дурные, и обиделись. Хоть бы разочек фыркнули, хоть бы одной иголочкой ощетинились-укололи-предупредили, но нет же. Сговорились с бабочками, наслушались их щебетания и уши развесили, а мне что теперь делать? Молчите? Конечно, молчите. Вы же, конечно, не виноватые, что хозяйка у вас головой окончательно тютюкнулась и умудрилась втрескаться по самое не балуй, да так, что за это самое не балуй трактором не оттащишь. И в кого? В кого, а? В этого кабанину? Что вы нашли-то в нем? Что? Молчите? Молчите. А мне сбежать на край света хочется, волком выть хочется, а ноги не слушаются, руки не поднимаются, голова не думает. Да и когда она думала в последний раз? На что я рассчитывала, решив поиграть в соблазнительницу-недотрогу? Над кем поиздеваться хотела? Над ним? Поиграла? Поиздевалась? Так поиздевалась, что теперь от одного его прикосновения сама с ума схожу, да? У-у-у на вас, предатели коротколапые! И ведь пнуть даже нечего – на газоне ни одной палки-камушка. Все, как назло, убрано. Ещё и подстрижено чуть не по линеечке. И так во всем. Дома чистота-порядок, докопаться не до чего. На кухне готовить одно счастье, не то, что на моей. И кровать, из которой вылезать не хочется и спится сладко-сладко. А песели? Специально что ли моих любимых ротвейлеров завел? Чтобы добить окончательно? Что ж ты такой садист-то, Елисей, принц гадский? Кто тебе о моих мечтах рассказывал, а? Ненавижу! Глаза б мои тебя не видели! Надо было именно тебе, кобелина, Ариадну попахать. Не мог другую или хотя бы другой день выбрать, чтобы ее окучить? Придушу! И ее, и каждую твою Рыбку придушить готова за то, что у меня теперь никаких шансов даже на малюсенькое свидание нет. Все тебе на блюдечке – сегодня одна, завтра другая. А я хочу! И цветы хочу, и слушать какая я невероятная хочу, и просыпаться рядышком хочу! Ты же так обнимаешь, что внутри все петь начинает. Дубина бестолковая! Деревяшка бесчувственная! Лучше бы убил меня тогда, чем так. Не могу я! Дайте мне такого же, но нормального. Чтобы для него существовала только я одна, а не его пустышки. Это же несправедливо ни капельки. Мне ведь не выреветься так, чтобы забыть все. Не хочу я тебя забывать и отдавать никому не хочу! Мой кабанчик. Кабанюшечка ты непонятливый…
Я перефотографировала все, что видела, чтобы как-нибудь потом, при случае, достать телефон и уреветься, уткнувшись в Пашкино плечо. Вот он бы точно никуда не ушел. Его бы выпинывать пришлось и то не ушел. Только Пашка не Елисей, хотя и ест примерно столько же. Пашка, вообще, в сто тысяч раз лучше, и если его клонировать, а потом чуточку раздать в плечах и добавить хрипоты в голос… Ой, дура! Расфантазировалась. Была бы немножечко поумнее и понаглее. Угу. Верю. Охотно. И так чуть ли не в лоб все вывалила. Может, самую капелюшечку интриги оставила – фыркнула. Когда меня убивать собирались, и то примчался, а тут – фигушки. И снова дура. Я обошла всю территорию вокруг дома, запинывая себя без жалости за то, что даже влюбиться не смогла в кого-нибудь попроще, а потом вошла внутрь через боковую дверь и попала в какое-то полутемное явно техническое помещение с непонятными шкафами, на которых горели и помаргивали разными цветами сигнальные лампочки. Мне бы развернуться и выйти, но нет же. Дернула ещё одну найденную дверь, сделала шаг через порог, уронив голову. Следом второй, третий, подняла глаза от плитки и мои ноги подкосились, а горло сдавило паническим спазмом. Мамочки. Только не бассейн! Только не бассейн! Угораздило же. Я медленно попятилась назад, не отрывая затравленного взгляда от спокойной глади воды, упёрлась спиной в стену и ладонью начала искать ручку от двери, через которую сюда попала. Угу. Сто раз нашла. Не было ее с этой стороны. И как Елисей или кто-нибудь другой попадали отсюда в соседнее помещение? Мама! Это ж мне теперь что, только вперёд что ли? Оторвав взгляд от пугающего до усрачки бассейна, я нашла заветную и спасительную дверь с ручкой и, вжимаясь в стену, пошаркала бочком крохотными шажками. Что ж вы так все на бассейнах-то помешанные? Других вариантов у вас что ли не было? Мамочки, мои! Тут же глубина метров сто не меньше – дно темнющее. Я сместилась на метр от силы, а на затылке не осталось ни одного свободного пятачка, не покрытого испуганными мурашками, ни одной спокойно лежащей волосины. Мне казалось, что все они сейчас топорщатся дыбом и трясутся осиновыми листьями на ветру. Мама!
– Кто-нибудь, – попыталась позвать я на помощь, но из горла раздалось лишь задушенное жалобное сипение.
Гуль и Галл, уже давным давно ушлепавшие вперёд, обернулись, притопали обратно и встали по обе стороны от меня. Трешнятина! Только этого мне не хватало. Ноги и так слушаться отказываются, а теперь ещё толкать вас что ли? Выдохнув, я сдвинула, прилипающую к полу, стопу, уперлась коленкой в бок песеля, он тоже сдвинулся на миллиметр, следом второй, будто подталкивал правую ногу, и тут зазвонил телефон в моей ладони. Здрасьте, пипец на максималках заказывали? Я завизжала, как резаная, и дернулась, пришибленная собственным визгом, усиленного эхом в несколько раз. Мобильный подлетел в воздух, сделал пару оборотов в воздухе и плашмя грохнулся точнехонько в центр бассейна. Плюх! И новенький айфончик, покачиваясь, словно в замедленной съёмке, стал погружаться в воду. Я икнула, наблюдая за всем этим неспешным утоплением, и завизжала от взволнованного голоса Дениса:
– Забава Андреевна?
– Я… я… я…
– Не волнуйтесь, я достану. Давайте я вам помогу?
– Д… д… да… – отбивая зубами частую дробь выдавила я и с каким-то невероятным облегчением выдохнула, когда бассейн перед глазами исчез, а вместо него появилась рубашка Дюка.
– Я вас держу. Идти сможете? – спросил он, осторожно развернул меня и повел к дверям.
Трешнятина полнейшая. Я переставляла ноги, не чувствуя их. Словно все тело в один миг превратилось в бесформенное трясущееся желе. На подходе к кухне навстречу вылетел Бык с какой-то пулеметиной в руках, о чем-то коротко спросил Дениса, тот ему ответил и меня повели на кухню. Усадили за стол, всучили в руки кружку и заставили сделать глоток. Я угукнула, жадно хватанула все содержимое до дна и, выпучив глаза, захрипела. Рот, глотка и желудок вспыхнули адским огнем, превращая меня в уменьшенную копию настоящего дракона. Из глаз брызнули слезы, но они не успевали докатиться даже до середины щек, испаряясь по пути.
– Что это за бабуйня? – просипела я, отдышавшись.
– «Гленфарклас», – ответил Бык, развернув бутылку этикеткой. – Забористая вещь!
– Чего?
– Виски, – упростил Дюк. – Ещё накапать?
– Совсем придурки? – я покрутила пальцем у виска. – Воды что ли не было?
– Что-то не подумали. Виноваты, исправимся.
– Мерзость. Как вы ее пьете?
– А мы его и не пьем.
– Тогда вдвойне придурки! – припечатала я, отодвигая от себя кружку. Посмотрела на озадаченные моими визгами лица и выдохнула. – Я воды боюсь до усрачки. Мама меня в детстве с лодки в озеро скинула, чтобы я плавать научилась.
– Идиотка, – пробурчал Дюк, а Бык только помотал головой, видимо решив поберечь мои нежные девичьи ушки.
Ну да. Маман у меня, скажем так, крайне экстравагантная женщина со своеобразными закидонами. И как ее папа до сих пор терпит? Я бы с таким человеком, как мама, долго жить под одной крышей не смогла. Вот и свинтила, только стукнуло восемнадцать. Папу было жалко, конечно. Он со мной и в садик выходил, и в школу отводил, и на больничных высидел, и в куклы играл, пока мама гавкала на всех вокруг, а на него с особенным восторгом. Что там у них не срослось, где и когда они умудрились так рассобачиться, не знаю. Папа не рассказывал, сколько бы я его не пытала, убеждая, что все у них хорошо, и это мне просто кажется, а спрашивать у мамы… Не-не-не. Мне и без этого экстрима хватало. Если уж она меня в озеро швырнула не сомневаясь ни минуту в том, что я выплыву и не утону, то о каких разговорах по душам может идти речь? Ну на фиг. Я себе враг что ли? Но как бы не было жалко папу, свинтила и возвращаться обратно не собиралась. Правда от вида зубастой расчёски первый год самостоятельной жизни шарахалась, вспоминая затянутые до ужаса косички. Извините, касатики, но здесь сам боженька орать велел. Травма у меня психологическая, а у вас тут бассейн бездонный. Б-р-р-р!
Я передернула плечами и еле слышно прошептала:
– Спасибо, что помогли. Только Елисею не рассказывайте, ладно? И про телефон не говорите. Я ему сама как-нибудь аккуратненько. Блин, что ж так не прет-то с этими айфонами.
– А что с ним будет-то? – ободряюще улыбнулся Дюк. – Сейчас достанем, тряпочкой протрем и будет как новенький. Там же влагозащита.
– Правда? – спросила я, поднимая взгляд.
– Ага, – кивнул Дюк. – Сейчас достану и сами увидите. Не переживайте, Забава Андреевна, все нормуль будет, – подмигнул Быку-Боре и покашлял в кулак. – Ты бы убрал свою пукалку что ли, коммандос.
Я проследила за его взглядом и тихонечко присвистнула:
– Хренасе у вас, ребята, игрушки. А он настоящий?
Боря, конечно, своей тушкой пулемет (или как там они называются?) прикрыть попытался, но мне ж на роду написано совать нос, куда не просили. Со стульчика спрыгнула и наивно попросила:
– А подержать можно?
– Дюк? – протянул Боря.
– А я откуда знаю. Мне про это ничего не говорили, – пожал Денис плечами. – Вот на кой ты его вообще выпер?
– Не, ну а что? Я как визги услышал, так первое попавшееся в оружейке хватанул и вот.
– РПГху бы тогда брал. Чтоб наверняка весь дом разнести.
– И возьму!
– И возьми! Калаша бы за глаза хватило!
– Поучи ещё! Иди за трубкой ныряй! Дайвер.
– Охренеть! А у вас тут ещё такое есть что ли?
Ой, мама родная, доча у тебя безголовая и однозначно бессмертная. Пока мальчики междусобойчик ответственности устроили, я ужиком за спину Бори юркнула. Халабудину эту в руки взяла и чуть не родила – тяжеленная, конечно, зараза, но мне ж с ним по полям не бегать. Крутяк! «Забава Путятина или возвращение ангела возмездия. Часть вторая»!
– А пострелять дадите?
– Бык, ептыть! – Денис чуть не побелел, увидев меня с оружием в руках, видать проникся по полной, а Боря о-о-о-чень медленно развернулся и ещё медленнее потянулся к своей, оставленной без присмотра, игрушке:
– Забава Андреевна, вы только ничего не трогайте! Не дай бог стрельнет.
– Бык! Ты его что, на предохранитель не поставил?
– Поставил, не ссы в рюмку. Забава Андреевна? Можно я заберу? Вот спасибочки. И это… Вы боссу не говорите…
– Угу, – кивнула я, встряхнув ладошки после того, как у меня отобрали пулемет и крайне шустро отстегнули магазин. – Вы про мое не рассказываете, я про ваше молчу. Секретик за секретик.
– Ф-у-у-ух… – синхронно выдохнули Твиксы и разбежались.
Один ушел прятать от греха, считай меня, подальше свою игрушку, а второй доставать из глубин бассейна мой телефон.
Угу. Вот уж точно я про свою кукуху подметила. Тютюкнулась ей окончательно и бесповоротно, по-другому не сказать. В чьей, как не в моей, головушке могла родиться идея, что обоюдное хранение секретов лучше всего скрепить чем-нибудь съедобным? Тем более я Твиксам за конструктор вкусняшку обещала. Ну и готовка для меня – что-то вроде антистресса. Логику уследили? Что говорите? Отсутствует напрочь, да? Ага, я такая. Очень логичная и критичная. Особенно, когда до холодильника добираюсь, нацепив фартук. Угу. У меня ж ещё сразу два помощника нарисовалось – Дюк и Бык, и два подъедателя обрезков – Гуль и Галл. Шикардосная команда. Ох я как размахнулась… Тесто на пиццу замесила, Дениса строгать помидоры и тереть сыр отправила, Боре мясно-колбасно-ветчинно-куринное выдала, а сама с довольной и счастливой моськой противни достала. Три штуки. Как раз по количеству мужчин в доме. Гуль и Галл не в счёт, они песели, и при всем своем желании меня не сдадут, а вкуснятиной со стола их и так со всех сторон пичкают. Сидят не менее довольные, облизываются и лапой по коленке шкрябают – продолжения банкета требуют. И я сижу. Жду, когда духовка разогреется. Тильнь-тилинь, тилинь-тилинь. Только не духовка тилинькает, а телефон из заднего кармана Дюка.
– Босс, – произнес он, посмотрев на экран, но трубку не поднял. – Как отмазываться будем?
– От чего, – спросила я. – Он же ничего не знает.
– Босс знает все, – с уважением и трепетом в голосе сказал Бык, взял тилинькающий телефон Дениса, нажал кнопку ответа и сразу же громкой связи. Пинцет мне в фальцет.
– Да, босс, – не особо уверенно начал Дюк, наклонившись к телефону, и мы с Борей на него зашипели, показывая, чтобы выдохнул и говорил на уверенных щах.
– Дюк, как она? – всего один вопрос, а я поплыла куда-то далеко-далеко и на выразительный взгляд Дениса показала соединённые в колечко пальцы.
– Нормально, босс.
– Уверен? – и снова Денис взглядом переадресовывает вопрос мне, а я киваю. Очень уверенно киваю.
– Да, босс.
– Я тебя спрашиваю что ли, хочешь ты или нет? Лезь кому говорю! – раздалось из трубки голосом Лиховецкого, следом какая-то возня и звук чего-то тяжёлого, грохнувшего о не менее тяжёлое. Пикнула сигнализация, а у меня глаза на лоб полезли от прозвучавшего вопроса, – Лис, сам в него стрелять будешь?
– Ясен хрен, – ответил мой кабанчик. – Я за каждую копейку с него спрошу. Дюк, ты ещё тут?
– Да, босс, – Денис потянулся было выключить громкую связь, но я перехватила телефон и ребром ладони провела по горлу – не отдам!
– Быка растолкай, если ещё спит и отправь в магазин. Я ему список продуктов скину. И ещё… Да не кипишуй ты! Сказал, что уверен в своей продукции? Вот сейчас и проверим насколько. Дюк, погоди секунду… Лихой, он там куда полез? Сел на жопу ровно! Сел, я сказал! – что-то негромко щелкнуло, а потом из динамика раздались громкие и пугающие хлопки.
– Он там стреляет в кого-то что ли? – не веря в услышанное спросила я, и, судя по тому как замялись оба Твикса, ответ оказался очевиден.
Это что получается? Кабанчик только что кого-то уконтрапупил, и похоже не одного, а я все слышала и вроде как свидетель? Или уже соучастник? Пи-пец. Офигеть не встать. Не отдала телефончик называется. Нет, я понимаю, когда он отстреливался, но вот так…
– Пипец, – выдохнула я, закрывая лицо руками, и чуть не подпрыгнула, услышав свое имя.
– Забава! Забавушка! Маленькая моя, ты как? Черт побери, не молчи только! Забавушка, скажи хоть что-нибудь! Я скоро приеду!
Дюк и Бык деликатно вышли из кухни и закрыли за собой дверь, оставляя меня одну.
– Ты… ты его убил?
– Кого? – спросил Елисей и рассмеялся. – Нет. Я никого не убивал. Забавушка, извини меня, маленькая моя…
– Ты правда никого не убил? – прошептала я, едва ворочая языком. – Ты сам цел?
– Нет, не убил. Все целы и невредимы. Хочешь, я… Сейчас! Лихой! Вытащи этого из машины, – из трубки снова донеслось пиканье сигнализации, чей-то сдавленный выдох и рык Елисея. – Говори!
– З-з-здра-те.
– Он в вас стрелял? – спросила я.
– Как бы да, но как бы не совсем в меня. Тут такая ситуация, что я вроде как ответственный, а у Елисея Гордеивича возникли вопросы, – пробубнил голос и потом опять вернулся Елисей. – Забавушка, не переживай. Мы броник с Лихим, черт, с Серёгой, который Лиховецкий, приехали забирать. Ну и решили проверить лобаш. Бабахнули пару раз и все. Ну, может быть, не пару. Я не считал. Не волнуйся! Спец жив, броник цел, на лобаше ни царапинки. Я сейчас бумаги подпишу и приеду. Черт, я чуть с ума не сошел! Хочешь чего-нибудь? Я быстро. Забава?
– Пива… Купи пива и побольше, – выдохнула я и уже в который раз спросила, – Ты точно никого не убил?
– Нет. Очень хотелось, но нет. Буду через час. Целую тебя.
– И я тебя.
Положила телефон на стол, посмотрела на свои дрожащие пальцы и нервно захохотала. Что ж вы творите, ежики конопатые? Что ж вы творите, пофыркунчики ушастые?
Мурлык… Мурлык… Фыр-фыр-фыр… У меня нет ни одного подходящего слова, чтобы описать свое счастье. Мы сидим на диване в полумраке комнаты, отведенной под небольшой кинозал, на стене-экране идет какая-то комедия, выбранная наугад, а на столике стоит блюдо с пиццей и пиво. Так по-домашнему и так по-простому, что не верится. Я жмуруюсь от басовитого смеха, прижимаюсь плотнее и закрываю глаза, растворяясь в блаженстве. Мой кабанюшечка. Такой теплый и уютный, что хочется забраться к нему на колени и свернуться калачиком. Фыр-фыр-фыр… Кабанюшечка.
– Хочешь ещё кусочек? – спрашиваю и едва не задыхаюсь от мягкого прикосновения его губ к моей макушке.
– Если только попозже, Забава. Я и так съел столько, что пошевелиться не могу, а от ещё одного точно лопну.
– Хорошо, – выдыхаю и улыбаюсь от ласковой тяжести обнимающих меня рук.
Как же хорошо-то. Так хорошо, что мне остается только мурлыкать. Мурлык… Мурлык… Мурлык… Счастье ты мое необъятное. Как же я тебя ждала. Сама не знала, что жду, но теперь, оказавшись рядом, начала дышать по-другому, видеть по-другому, слышать по-другому. Будто до этого и не жила совсем, а сейчас выдохнула оставшийся воздух из груди и впервые вдохнула. Так глубоко, что закружилась голова, а сердце запнулось на мгновение и стало биться по-новому, в разы сильнее.
– Ты украл мое дыхание, теперь ты станешь моим дыханием, – шепчу, с жадностью вдыхая воздух, насквозь пропитанный самым лучшим запахом на свете. Запахом, который одновременно успокаивает и сводит с ума.
И я высвобождаюсь из объятий, чтобы усесться на колени Елисея и, запустив ладони под его футболку, отдаться вспыхнувшему безумию до конца. Мои пальцы медленно чертят по его рельефному торсу, приближаясь к широким до невозможности плечам, будто ни разу не прикасались к ним до этой минуты. Будто не чувствовали как обжигает ощущение каменеющих мышц на изучающие и почти невесомые прикосновения.
– Забава? – хрипит его горло, а из моего в ответ раздается восторженное и протяжное:
– О-о-о!
Я слышу как в воздухе начинают пощелкивать электричеством искорки, о которых говорила Жанна. Слышу их все отчётливей и, прикрыв глаза, начинаю видеть крохотные яркие вспышки, окутывающие нас двоих своим переливающимся мерцанием.
– Скажи ещё раз, – прошу я.
И стоит Елисею произнести мое имя, щелканье становится чаще и громче. Словно все свободное пространство вокруг в одно мгновение заполнилось парящей в воздухе искрящейся невесомой пыльцой. А мы вдыхаем ее, дышим ею, пропитывая этой магией каждую клеточку, перемешивая с каждой каплей крови.
Я тяну футболку Елисея вверх и он отбрасывает ее в сторону, замирая от моего завороженного взгляда. Кончики пальцев сами тянутся к его груди, покрытой витиеватым узором из частых росчерков шрамов, обводят самые большие из них, баюкая и поглаживая.
– Больно? – спрашиваю, когда он вздрагивает от очередного прикосновения.
– Нет. Просто сейчас… не понимаю, – Елисей ладонью прижимает мою к груди и несколько секунд молчит, прислушиваясь к своим ощущениям. – Щиплет легонечко. Не больно. Приятно так пощипывает. Будто щекочет. И тепло.
– Можно? – я наклоняюсь к его плечу и осторожно целую длинный, похожий на молнию, шрам.
Мои губы покалывает, а Елисей шумно выдыхает и дергает головой:
– Щекотно и…
– И? – спрашиваю и снова целую, задержав губы на его коже чуть дольше.
– Забава, – предупреждающе хрипит он, а я уже догадываюсь, о чем Елисей не сказал.
В ладонь сильно ударяет гулкий удар его сердца, и мои губы уже не остановить. Они медленно прокладывают тропинку поцелуев, подбираясь к шее с пульсирующей веной на ней.
– Не бойся, – шепчу я и, высвободив ладошку, трусь щекой о его подбородок.
Хотя кому из нас двоих и стоит бояться – мне. Я уже перешагнула ту грань, до которой могла хоть как-то объяснить зачем и почему что-то делаю. Все происходящее сейчас так ново и приятно, что мне не хочется думать и понимать. Будто мой мозг выключило, оставляя вместо него выкрученные на максимум чувства и ощущения. И я проваливаюсь в них все глубже, позволяя себе все то, на что никогда не решилась бы в здравом уме. Все то, что хочу попробовать и прочувствовать с ним.
Хрипящее дыхание обжигает мое плечо, когда я скидываю с себя футболку и лифчик, чтобы прижиматься грудью к его груди, чтобы вдохнуть запах его возбуждения. Запах, от которого моя кровь моментально вскипает и начинает разгонять по венам болезненное исступление. Я хочу его так сильно, что инстинктивно сдвигаюсь ближе, вжимаюсь в бедра и бесстыдно трусь о вздыбившийся, пульсирующий член, обвивая шею руками, целуя и тут же кусая губы за то, что он не догадался стянуть с меня проклятые джинсы. И казалось бы, что сложного в том, чтобы встать и снять их, но я не могу. Не могу и не хочу разрывать поцелуй даже на секунду. Я умру, если это произойдет, мое сердце остановится, если он перестанет меня обнимать. И когда Елисей приподнимает меня над собой, чтобы вырвать с мясом пуговицу и освободить от мешающей одежды, с моих губ срывается протестующий всхлип полный отчаяния и, запнувшись, превращается в восторженный стон. Ведь треск рвущейся ткани трусиков так похож на щёлканье искорок, а ощущение обжигающей головки члена, коснувшейся меня там, пронзает тело судорогой. Он словно раскалённый до бела нож, а я податливое масло. Обхватив Елисея за шею, рвусь вверх, мотая головой: «Нет! Я не хочу так быстро! Нет!» Но сильные ладони вдавливают меня в бедра, не оставляя ни малейшего шанса оттянуть надвигающийся оргазм, и лоно, бесстыже чавкнув, приняло Елисея полностью и вспыхнуло, а через мгновение разом вспыхнули порхающие в воздухе искорки.
Я дышу через раз, боясь пошевелиться. Мое тело сходит с ума, захлебываясь в накатывающих волнах какого-то невероятного блаженства. И мне одновременно хочется кричать от наслаждения и провалиться сквозь землю из-за того, что он мог услышать этот, такой постыдный, звук. Я тюкаюсь лбом в плечо Елисея, чтобы он не видел моего пылающего лица, и едва не взвываю – от крохотного движения меня пронзает с невероятной силой, а снизу раздается очередное хлюпающее чавканье. Это какой-то кошмар, и отдышавшись, я осторожно приподнимаюсь, опуская ладонь к лобку, и наткнувшись пальцами на лоснящийся от смазки член смущённо отвожу глаза в сторону. Господи, да там все просто плывет и не собирается останавливаться.
– Забава, – перехватив мою ладонь, Елисей поднес ее к своим губам и провел языком по пальцам.
– Ты… Ты… Совсем? – задохнувшись от смущения и возмущения, я не смогла подобрать слов и выдать хоть что-то внятное, а он кивнул, втянул один палец в рот и начал посасывать, жмурясь, словно кот. Что? – Я… Ты… Зачем?
– Потому что ты безумно вкусная, – промурчал Елисей, захватывая следующий палец. – И я хочу тебя всю. Ласкать тебя всю. Целовать тебя всю… Хочу и буду, если ты разрешишь.
И у меня в голове что-то щелкнуло. Приоткрыв рот, я смотрела, как Елисей с восторгом делает то, что ему хочется, абсолютно не стесняясь меня. Смотрела и чувствовала, как бабочки внутри медленно расправляют свои крылышки, распробовав раньше меня такую странную и необычную, запретную ласку. Я прикрыла глаза и не веря собственным ушам спросила:
– А ты? Ты мне тоже разрешишь?
– Если ты захочешь, да.
– Даже… даже если я не умею и никогда этого не делала?
– Даже так. Можно я тебя поцелую? Там, – уточняет Елисей, и я заливаюсь краской до корней волос.
– Прямо сейчас?
– Прямо сейчас.
– Но я… мне… – я ищу в его глазах хотя бы намек на сомнение, чтобы прикрыть им оправдание для своего трусливого: «Нет», но Елисей уверен на сто процентов. Нет, на тысячу процентов.
– Давай договоримся? Я начну целовать тебя здесь, – его палец прикасается к моим губам, – а потом опущусь чуточку ниже, – следующее прикосновение обозначает поцелуй в шею, – потом ещё ниже, – грудь. – Я не буду торопиться и не стану торопить тебя. Если что-то пойдет не так или тебе не понравится, ты мне скажешь и я сразу же остановлюсь. Согласна?
И я едва заметно киваю, мысленно решив, что остановлю Елисея около пупка, а как-нибудь потом, попозже, если вдруг он снова предложит эти правила. Ох ты ж ешкин кот!!! После первого поцелуя в губы у меня вылетели все мысли из головы, а Елисей встал, придерживая меня под попу, и потом мягко опустил на диван, не выходя полностью.
– Все в порядке? – спросил он, делая пару нарочито размеренных и медленных движений.
– Да-а-а, – выдохнула я, выгибаясь навстречу.
Следующий поцелуй, ровно в то место, которое было обозначено прикосновением, и мои пальцы легонько подталкивают голову Елисея опуститься чуть ниже. И новый поцелуй, подкрепленный несколькими движениями, смещается буквально на сантиметр от предыдущего. И так продолжается раз за разом, до тех пор, пока Елисей не выходит полностью, чтобы обозначить новую жертву – мой живот. Я лишь расстроенно выдыхаю – мне больше нравилось чувствовать его член внутри. Но потом моего лона касается палец Елисея и медленно погружается внутрь, с точностью повторяя ритм движений. Бабочки запорхали с новой силой, а я закусила губу, чтобы не захрипеть от восторга. Осторожное прикосновение губ к животу, то самое, которое должно было стать последним сегодня, словно специально дразнит и провоцирует попробовать ещё немного.
– Ещё один, – выдыхаю я и выгибаюсь дугой. Что же ты со мной делаешь? – Ещё… один…
И чем ближе оказываются губы Елисея, тем сложнее становится им отказать или остановить. Я едва могу говорить, кивать и хоть как-то обозначить свое согласие. Где-то внутри меня уже гудит, набирая силы, приближающаяся волна экстаза, и следующий поцелуй, в холмик Венеры, словно бубен шамана, приманивает его семимильными шагами.
– Ещё, – уже умоляю я, и Елисей смещается ниже буквально на миллиметр, распаляя донельзя. – Ещё! Ещё! Ещё!
Кажется, я умерла, когда его губы коснулись меня там. Я умерла, ощутив его язык, ласкающий мой клитор. Я умерла, чтобы воскреснуть и увидеть глаза мужчины, укравшего мое дыхание. Ставшего моим дыханием.
Я зеваю едва не щелкнув челюстью и не открывая глаз, пристраиваюсь на плече Елисея так, что кончиком носа упираюсь ему в шею. Он что-то неразборчиво бурчит сквозь сон, поправляет одеяло, укутывая меня чуть не с головой, и потом мягко обнимает, заключая в плен своих рук. Вот он мой рай на Земле. Такой большой, бурчащий и, может, самую капелюшечку вредный. Кабанюшечка мой ненасытный. Я улыбаюсь и тихонечко целую его в плечо. Чтобы не разбудить. Блин блинский, как же мне нравится так просыпаться. Спи, Кабанюшечка, отсыпайся. Я тоже подремлю, только ещё разочек тебя поцелую. Или два. Ну или три… Он урчит и, потянувшись, трётся щекой о мою голову.
– Спи, – шепчу я.
– Сплю, – басит он и тянет меня к себе.
Я устраиваюсь у него на груди, подложив ладошки под подбородок и с укором спрашиваю:
– Теперь точно спишь?
– Сплю, – улыбается Елисей и начинает демонстративно похрапывать. Вот же трактор вредный.
Несколько минут терпеливо жду, когда ему надоест придуриваться, и, не дождавшись, дрыгаю ногой. Смолкнувшее на секунду «хр-р-р, хр-р-р, хр-р-р» начинает звучать в разы громче, а я приподнимаюсь на локтях и, помотав головой, зажимаю ему пальцами нос. Елисей басовито смеётся и приподнимает руки, признавая свое поражение.
– Умничка, – звонко чмокнув в щеку, разжимаю пальцы и снова устраиваюсь на широкой мужской груди, жмурясь от такого простого счастья просыпаться рядом.
– Вставать будем? – спрашивает он.
– Угу. Как будто есть другие варианты, – вздыхаю я и, медленно сползаю в бок, чтобы Елисей мог встать, но его рука перехватывает меня и возвращает обратно.
– Так. Давай кое-что проясним?
– Давай, – киваю, радуясь тому, что могу ещё немного понежиться.
– О каких вариантах идёт речь?
– Ну-у-у, – я приподнимаюсь и пожимаю плечами. Какой смысл обсуждать то, чего все равно не будет?
– Ладно. Раз ты не знаешь, то я накидаю тебе варианты. Согласна?
– Угу, – все что угодно, только бы не выпускать его из постели подольше.
– Первый. Я еду на работу. Так?
– Угу, – киваю с расстроенным вздохом.
– Второй. Я не еду на работу. Какой тебе больше нравится?
Ну что за глупый вопрос? Конечно же второй. Только зачем спрашивать, если ты все равно не останешься? Ай, да была не была! Я поднимаю кулачок с двумя разогнутыми пальцами, утыкаясь лбом в грудь Елисея.
– Тогда хотелось бы уточнить, есть ли у тебя какие определенные планы, чтобы ничего не пропустить.
– Что? – я поднимаю голову, не веря своим ушам.
– То, – смеётся он. Закинув руки за голову, глубоко вдыхает и с вальяжной ленцой спрашивает. – Босс я или нет?
– Подожди, ты серьезно? – усевшись ему на живот, пристально смотрю в веселящиеся глаза и наклоняю голову в бок. – Если это такой тонкий юмор, то он мне не нравится.
– Ну, раз у тебя нет никаких идей, то начнем с завтрака в постель?
Елисей легонько щелкает меня по носу, ссаживает на кровать и, насвистывая, достает из шкафа домашние брюки. Не, что, серьезно? Я сижу с отвисшей от удивления челюстью и, лишь когда он выходит, оставив дверь открытой, подпрыгиваю с кровати, заворачиваюсь в одеяло и лечу следом. Ковровое покрытие скрадывает мои торопливые шаги, но у лестницы меня останавливает приветствие Дюка:
– С добрым утром, босс.
– С добрым, Дюк. Привезли?
– Да. Ровно в восемь, как вы и просили, – Денис, увидев меня, отводит глаза в сторону и с улыбкой произносит. – С добрым утром, Забава Андреевна.
– Ой, – я заматываюсь в одеяло по самые глаза и пищу, – Привет.
– А ну брысь обратно, – взрыкивает Елисей. – Считаю до трёх. И если увижу тебя не в кровати, когда вернусь… Два!
– В смысле два? А где раз? – спрашиваю и, сверкая пятками, уношусь в спальню услышав грозное:
– Два с половиной.
Нет, если он действительно решил сегодня никуда не ездить, то лучше не начинать такой чудесный день с ругани. Поэтому я запрыгиваю на постель, вернее, грохаюсь плашмя, запутавшись на последнем шаге в огромном, сползшем с плеч, одеяле, и изо всех сил стараюсь привести себя в более-менее божеский вид. Даже страшно подумать, что у меня творится на голове. Ложиться спать с непросушенными волосами – все равно, что играть в рулетку с мошенником. Никогда не знаешь, что именно увидишь в зеркале утром, но факт, что это будет полнейшая задница. Наспех расчесавшись пальцами, я расправляю одеяло и едва успеваю под него залезть, как на пороге возникает Елисей с небольшим кроватным столиком-подносом в одной руке и объемным пакетом в другой.
– Все вопросы после завтрака, – улыбается он, увидев мой удивленный взгляд. Опускается на край кровати и жестом фокусника снимает крышку. – Вуаля. Прошу откушать, госпожа Путятина.
– Это что, мой идеальный день что ли? – спрашиваю я, вдыхая аромат свежеиспечённых круассанов. – Ты бы посмотрел, там за окном снег не валит?
– Договорились, – кивает Елисей. Ставит столик и с хитринкой во взгляде протягивает один рогалик. – Если хочешь идеальный день и снег, будет. Ешь.
Я уже начинаю догадываться, что внезапный выходной совсем не такой уж внезапный, а завтрак в постель далеко не случайность, и не могу сдержать улыбку:
– Вот ты, засранец. А если бы я выбрала первый вариант?
– Я же сказал, что все вопросы после завтрака, – хмыкает Елисей, отпивая из кружки. – Но, так и быть, отвечу на один. Я бы сказал, что у меня сегодня в офисе перестановка и, как бы мне не хотелось, вынужден остаться дома.
– Хитрюга! Все заранее продумал, да?
– Это уже второй вопрос. Ешь.
Я подбиваю подушки под спину, разламываю круассан, улыбаясь от уха до уха, и отдаю одну половинку Елисею. Не потому что он один – на большом блюде ещё осталось штук пять, если не больше, – просто мне так хочется.
Стыдно признаться, но это мой первый завтрак в постели. Как-то так получилось, что все мои ухажеры с которыми мне довелось просыпаться… Ладно-ладно, один всего лишь был, что тут поделаешь. Такая вот я правильная. Ну вот, и этот единственный (хм, а это ведь сейчас можно с гордостью говорить, да?) Блин, короче считайте, как хотите, но тот мальчик, с которым мне довелось пару недель просыпаться, по вечерам и цветочки приносил, и стихи читал – мне они, честно говоря, не нравились – так себе стишочки были, но если что я и понимала в свои девятнадцать, так то, что ему это нравилось и стоит потерпеть. Как сейчас помню, встанет такой весь поэт непризнанный, челку назад загладит и понеслась душа в рай. Часа на два мог залипнуть. Ну и я с ним за компанию, только не в хитросплетения рифм, а в телефон. Такая вот незамысловатая история у моего амурного прошлого. А к чему я об этом? А-а-а! Ну так вот, вечером он весь такой романтик, что пипец, а утром превращался в «нетрогайтеменяясплю». Что-то мне этот момент сразу не особо понравился, но я две недели вроде как поприсматривалась, потерпела и решила, что пора отправлять его к козе в трещину. И плевать, что все вокруг в любовь-морковь играют, а у меня не получается. Я девочка красивая, найду себе получше. Угу. С «получше» как-то не задалось. Вернее не нашлось. Все, кто нравился мне, на меня смотрели чуть ли не с опаской – в свои девятнадцать я ещё та оторва была, не то что сейчас, лапочка. Ну а те кому нравилась я, мне и даром не нужны были. И вот только давайте сразу договоримся – жалеть и уж тем более сюсюкаться со мной не надо. Да, так получилось, но я не особо по этому поводу переживала. Общения с Пашкой мне хватало за глаза, а в плане интима… Блин, ну тут да. Заковыка. Нашла я себе одного чисто для этого дела. Вроде бы без обязательств, чисто для того, чтобы обоюдный стресс снять. А потом он чего-то психанул, вроде как встречаться давай, а меня эта перспектива как-то не особо улыбала. Я попыталась ему культурно (заметьте, культурно, это важно!) объяснить, что в текущих реалиях меня все более чем устраивает, а строить отношения не хочется от слова совсем. Он назвал меня зажравшейся сучкой, я что-то ответила, уже не особо культурно, а потом понеслось. Слово за слово, я уже орать начала, а он не уходит никак. В итоге закончилось все битьём посуды. О его голову. В общем, разошлись практически мирно. Там даже швы накладывать не пришлось. Я к Пашке, он тогда у тёть Мани ещё жил, сбежала от греха подальше. Ну и по классике жанра мы с ним наклюкались в такие сопли, что, вернувшись домой, тетя Маня увидела на своей кухне три ревущих в голос пьяные рожи: мою, Юлькину и Пашкину. Когда мы Юльке звонить начали до сих пор вспомнить не можем, а она, Штирлиц, отмалчивается и ржет, если спрашиваем. Короче, та ещё трешнятина. Хорошо, что тетя Маня нас по кроватям уложила, а потом со мной до утра просидела, слушая «все мужики козлы!» Ну кому я ещё могла всю правду рассказать, как не ей? Папу расстраивать? Или маме повод подкинуть? Не-не-не. Если уж она на Кабанюшечку с ничего взъелась, то там бы точно пипец пришел.
Я посмотрела на Елисея и прыснула от смеха. Поросенок, чумазый.
– Или сюда, гусар. Ну вот как можно так угваздаться и не заметить? – Оттерев шоколадные недоусы с его верхней губы, я облизала палец и горло пересохло от взгляда, прилипшего к моим губам.
Писец. Писец сейчас придет мне, ёжики! Большой такой, под два метра ростом, и мощный песцяра. Если что-нибудь не придумаю. Только придумывать ничего не хочется, а песца этого, наоборот, очень, очень-очень хочется. Бабочки уже воют от предвкушения, барабанят своими крылышками внизу живота. И я осторожно сдвигаю в сторонку столик, и облизываю губы, чтобы на них не осталось ни крошки. Угу. Крошки, как же. На моего Кабанюшечку это совсем не так действует. Он же маньяк ненасытный, а я сейчас сама его провоцирую. И ведь правда, провоцирую. Красной тряпкой перед быком размахиваю, только он сидит, не двигается, а грудина ходуном ходит. Хочу-у-у-у!
– Может, по-быстренькому, а? – еле слышно спрашиваю я и даже не успеваю сделать вдох.
Губы Елисея жадно впиваются в мои, обещая, что он обязательно постарается уложиться, но «по-быстренькому» у нас вряд ли получится.
Нет, я, конечно, и сама в последний раз вставала на коньки в прошлой жизни, но, блин, он сам меня привез на каток – я ж снег просила? просила, сам уломал покататься, а теперь так комично выглядит, что меня сгибает пополам от хохота. Мой Кабанюшечка медленно ползет вдоль бортика, матерясь сквозь зубы, чтобы не шокировать детишек, с лёгкостью вытворяющих чудеса фигурного катания.
– Извини, – утирая слезы, подкатываюсь к своему чуду, поправляю шапку и стряхиваю ледяное крошево со спины – уже раз двадцать грохнулся, но развернуться и пойти обратно? Угу, сейчас. Не на того напали. – Давай, я тебя хотя бы поддержу?
– Забава, буквально минутку. Сейчас все будет. Я практически вспомнил что и как.
Сдвигает левую ногу вперёд, отталкивается и, взмахнув руками, оказывается на льду. В двадцать первый раз.
– Все. Хватит себя мучать, Елисей. Пойдем обратно.
– Сейчас.
Угу. Как же. Снова поднимается, отталкивается и едва успевает вцепиться в бортик. Нет, это уже не смешно. Я подъезжаю вплотную, обхватываю его за пояс и медленно тяну к выходу, но если кому и попала вожжа под хвост, так Елисею.
– Все. Последний раз пробую. Обещаю, – произносит он.
Упертый. Я только вздыхаю, но, увидев идущего в нашу сторону тренера, судя по свистку на шее и спортивному костюму, решаю его окликнуть и попросить помочь дотрелевать моего «фигуриста» до раздевалки:
– Извините, пожалуйста, вы не могли бы нам помочь?
– Да, конечно. Что у вас случилось? – спрашивает мужчина, окинув взглядом рычащего сквозь зубы Елисея.
– Падаем, – без прелюдий обозначаю я нашу проблему.
– Никто не падает. Просто подзабыл, – взрыкивает Кабанюшечка, едва удерживая равновесие.
– Понятно.
Мужчина перегибается через бортик, смотрит на разъезжающиеся в разные стороны коньки и, сунув свисток в рот, коротко свистит:
– Зимин! Ну-ка метнись за стулом, – и пока окликнутый им мальчишка резво летит по катку, перелезает на лёд и опускается на колени. – Шнуровка у вас неправильно затянута. Голеностоп свободный, верх вообще не затянут. Это коньки, а не тапочки. Так кататься вы никогда не сможете. Ноги переломаете раньше, – подставляет привезенный стул и поднимает взгляд. – Чего ждём? Садимся, смотрим и запоминаем.
У-у-у, дяденька, не надо так грубо. Глаза Елисея опасно вспыхнули, но он все же опустился на стул и стал наблюдать за тем, как тренер затягивает шнурки.
– Здесь придерживаете, тут подтягиваете. Потом сдвигаетесь выше и продолжаете так повторять до конца. Ботинок нужно зафиксировать, чтобы конек стал продолжением вашей ноги, – зашнуровав один ботинок, он расслабил шнурки на втором и сделал приглашающий жест. – Пробуйте. Я посмотрю и поправлю.
Елисей, скрипнув зубами, шнуруется под чутким руководством. И слава богу, что мужчина его поправил один раз. Я практически чувствовала, как клокочет злость внутри моего Кабанюши.
– Ну вот, поздравляю. Теперь пробуйте. Пятки вместе, носки врозь и лёгкий толчок.
– Я знаю.
Поднявшись на ноги не без моей помощи, Елисей осторожно отстраняет меня и делает первый шажок. Настолько маленький для него, но просто огромный для меня. Он не упал! Он стоит! Стоит! Стоит!
– Спасибо! – я улыбаюсь мужчине и сжимаю ладонь Елисея. – Если я тебе захочу помочь, тоже рычать будешь?
– Я не рычал.
– Рычал.
– Ладно. Немного порычал, на тебя не буду.
– Будь хорошим мальчиком и скажи «спасибо».
– Забава!
– Так, сегодня мой идеальный день.
– Хорошо, – Елисей оборачивается и, скупо кивнув тренеру, произносит. – Спасибо. Вы очень помогли.
– Не за что.
– Вреднюха ты! – одергиваю его и улыбаюсь. – А мы катимся.
– Кто-то катится, а кто-то как корова на льду.
– Да ладно тебе. Ты вон какой молодец. Я бы уже после третьего падения на карачках поползла, а ты упёрся и вот – катимся.
– Не люблю чувствовать себя беспомощным, – Елисей ловит равновесие и отталкивается чуть увереннее.
– П-ф-ф. Я вот гвоздь заколотить не смогу и что теперь?
– Гвоздь я заколочу. Что это за мужик, если у него жена молотком орудует?
– Жена? – я буквально на шаг выезжаю вперёд и разворачиваюсь, чтобы ехать спиной, взявшись за вторую руку Елисея. – Мне кажется, что ты зачастил с женой, а я о тебе ничего не знаю.
– Хочешь восполнить пробел? – спрашивает он.
– Угу.
– Хорошо. Лисовский Елисей Гордеевич. Родился пятнадцатого августа в семье…
– Так. Стоп-стоп-стоп! – улыбаюсь я. – Во-первых, можно не так официально? А во-вторых, что ты хочешь в подарок на день рождения?
– Давай поговорим об этом хотя бы завтра? – Елисей притягивает меня к себе и по взгляду только дурак не поймет что именно ему хочется получить в подарок. – А по поводу первого… Давай ты будешь спрашивать, а я отвечу.
– Договорились. У меня очень много вопросов, господин Лисовский Елисей Гордеевич.
– А мне нечего скрывать Путятина Забава Андреевна, – парирует он с широкой улыбкой.
Ему тридцать лет, руководит компанией, производящей лекарства, и ещё несколькими, занимающимися всякой мелочью вроде строительства и реставрации. Нехилая такая мелочь, но сам Елисей считает своим основным делом именно фармацевтику. Не женат, что не может не радовать, любит ротвейлеров за преданность, что уже известно, из еды предпочитает мясо, ну куда без него, и ванильный пломбир. Я улыбаюсь, услышав про мороженое, но в голове все же чиркаю пометочку. На втором круге он рассказывает о любимых книгах и фильмах, и, как оказалось, оба без ума от Гая Ричи, «Хищника» и особенно «Чужих». Я смотрела только первые два фильма, а он прочитал все книги и в них все совсем не так выворачивается. Отдельной вишенкой в списке стоит «Перевозчик», и после я смотрю на Елисея с отвисшей челюстью – блин, так вот кого он мне напоминает! Стэтхэм же! Только на наших родненьких максималках. И если представить, что в какой-то вселенной они совершенно случайно встретятся и закусятся, то ставку я сделаю на Кабанюшечку. Он у меня в разы круче Халка. И мощнее. И люблю я его.
– А ты? – ловко переадресовывает вопрос Елисей.
– А что я? Я обыкновенная, – жму плечами и улыбаюсь.
– Да? – смеётся. – Ты необыкновенная.
– Не знаю, не знаю.
– Я знаю. Сходишь со мной завтра на свидание?
– На настоящее? С цветами и лапшой на уши?
– Без лапши, но с цветами обязательно, – Елисей останавливается и долго смотрит мне в глаза.
– Так и быть, сделаю для тебя исключение.
Я осторожно тюкаюсь лбом ему в грудь, пряча счастливую улыбку. Да. Да! Да!!!
Утром мое тело все больше напоминает хорошую отбивную. Будто не на коньках вчера покатался, а с Лихим в спарринге без защиты отстоял двенадцать раундов. И в каждом из них он меня мудохал со свойственной ему скрупулезностью и профессионализмом. А ночью с Забавой я уже сам выкладывался на полную катушку, лишь бы еще раз увидеть бездонные глаза и услышать, вдохнуть опьяняющее протяжное «а-а-а». Пробежка. Тренажерка. Душ. Завтрак в одиночестве. Черт, я кошусь на пустой стул, стоящий напротив, и хочу видеть ее здесь. Сейчас, завтра, всегда. Словно с появлением в моей жизни этой маленькой стервочки, эта самая жизнь стала обретать смысл, а дом ожил. И я вместе с ним. Допив кофе, отправляю посуду в посудомойку и иду одеваться, ловя себя на мысли, что на первое время можно соседнюю со спальней комнату переоборудовать в детскую, чтобы… Застыв на пороге, я делаю два шага назад и открываю дверь в кабинет. Массивная мебель медленно растворяется, обнажая темные, декорированные под дерево, стены, а они в свою очередь перекрашиваются. Стена, где возникает кроватка, белеет и на ней появляется нарисованная лужайка с заборчиком, через который прыгают веселые овечки. А на другой, где будет игровая зона, вспенивается белыми барашками волн море с парусником. Я прикрываю глаза и готов поклясться, что отчетливо слышу топот маленьких ножек, детский смех и, если немного повернуть голову в сторону кроватки, голос Забавы, поющей колыбельную. Черт, все происходящее настолько реально, что в груди начинает щемить от тоски, когда фантазия, вздрогнув, покрывается рябью и растворяется. Передо мной снова кабинет с его массивной, тяжелой мебелью, а не детская. Я закрываю дверь и бесшумно захожу в спальню, любуясь на спящую Забаву. Вика была права – зацепила. С первой встречи зацепила так, что мне больше никто не нужен. Лев нашел свою львицу там, где искал веселья всего на одну ночь. Забавно.
Черный кофе в кружке на столе и тонкая папка от Лиховецкого. Даже перед вылетом думает в первую очередь о работе, и я с улыбкой звоню узнать, что они прошли регистрацию и маринуются в зале ожидания. Напоминаю, что уволю, если вздумает вернуться раньше и слушаю сухой отчет, вкратце пересказывающий содержимое семи листов. Теневу даны указания и его девочка-лаборантка теперь будут искать скрысившегося в лаборатории, Лайк оставлен за старшего моей охраны, броневичок перегнан на подземную стоянку и заправлен под горлышко – не танк, конечно, но уже и не просто машина.
Пожелав хорошего перелета и спокойного отдыха, заканчиваю разговор и смотрю на часы. До семи вечера еще так долго, что мне ничего не остается делать, как погрузиться с головой в работу. Цветы привезут в офис, Твиксам снова предстоит шоппинг, а потом приедет она. Моя необыкновенная и неповторимая стервочка.
В десять тридцать на телефоне высвечивается сообщение: «Я проснулась, а вместо тебя песели. Я так не договаривалась!» Смеюсь и перезваниваю, чтобы услышать ее голос и смех. Фыркает, услышав про предстоящую поездку в магазин, но потом задумчиво угукает и идет варить себе кофе. Совместный завтрак по телефону – я пью свой кофе в кабинете, а Забава дома. Не то, что хотелось бы нам двоим, только мне становится тепло от звуков брякающей посуды, и до совещания мы болтаем обо всем и ни о чем конкретном.
Лайк хуже Петьки, увидевшего новый конструктор. Переползав всю машину вдоль поперек, усаживается за руль и заводит двигатель.
– Охренеть!
– Танк временно откладывается. Пока ездим на этом, – я сам в восторге от броневика, хотя и видел его.
Такой мощный, басовито рычащий форсированным двигателем, сбитый крепыш, от которого на дороге все инстинктивно стараются держаться на почтительном расстоянии. И мне кажется, что Забаве он тоже понравится.
– Лайк, давай на максималку проверим? – бросаю я и довольно хмыкаю, чувствуя мягко вдавливающуюся под спиной спинку сиденья. Бодрячком ускоряется, не зря полный фарш с Лихим выбрали.
– Кайф! Куда едем, Елисей Гордеевич? В лабораторию?
– Нет. Сегодня там нечего делать. Давай до завода прокатимся.
– Это мы завсегда с удовольствием! – Лайк перестраивается в левый ряд и давит тапку в пол.
У Шухрова все предсказуемо хорошо и отлажено. Я иду за ним по одному из пока еще пустующих цехов и при всем желании не могу найти мелочи, до которой можно докопаться. Все работяги в чистых спецовках и касках, работающие на фермах, все как один со страховкой и наблюдающим, который не слоняется без дела, соблюдая формальность, а реально наблюдает. Рядом со сварочными постами по два огнетушителя – любая проверка кипятком обоссытся от такого соблюдения правил техники безопасности. А уж они к Шухрову приезжали не раз и не два, но Борис на этом собаку съел. Даже черновая разметка на полу под массивные основания оборудования огорожена сигнальными лентами, что уж говорить о потенциально опасных местах? Там и ограждение, и наблюдающий, и пулеметчики с собаками. С последним я, конечно, утрирую, но такая рабочая обстановка не может не радовать глаз, а вот очередной сдвиг в графике в сторону опережения огорчает.
– Борис, кто у тебя там? – спрашиваю, заметив трех человек в зеленых спецовках, копошащихся с лазерными дальномерами, подключенных к ноутбуку, вокруг одного из оснований.
– Монтажники, – оборачивается он. – Сейчас проверят горизонт и точки крепления, а завтра хотим станину на шпильки садить, если все в допусках окажется.
– Экспертизу делали?
– Естественно. Сперва образец бетона с завода отправляли, а потом уже здесь.
– Перестраховываешься?
– А как по-другому, Елисей Гордеевич? На заводе два раза пытались отгрузить бетон другой марки. Пока сам не съездил и директору на коленке не посчитал в какую сумму ему обойдется такое разводилово, он своим по шапке стучать не собирался. А так сразу масштаб оценил. Считайте, вы у него чуть ли не основной заказчик. Мы сколько берем, плюс Шапалов.
– Кстати, про Шапалова, – пропустив погрузчик, я поправляю каску и смотрю, где можно спокойно поговорить. – Давай к кабинету ближе?
– Конечно.
По пути к бытовке, Борис пару раз останавливается, чтобы проверить как идет работа на особо ответственных участках, а у него все особо ответственное, и только мое присутствие рядом расставляет приоритеты. Но, черт побери, мне нравится его подход. Не то, что у Шапалова. Хорошо хоть мешалки нашел.
– Я слушаю, Елисей Гордеевич, – Борис осознанно не садится в свое кресло, выбрав место с боку. Даже в таких мелочах чувствуется, кто здесь на самом деле начальство.
– Итак, давай сразу договоримся, что этот разговор будет строго между нами?
– Конечно.
– Мне нужен другой человек на место Шапалова, Борь. Кровь из носу нужен. Не хочу тебе льстить, но я смотрю на твою работу и на его и у меня складываются определенные выводы.
– Я понимаю. Давайте я переброшу ему две бригады?
– Не в этом дело, Борис. Мне не нравится его отношение к работе в целом. У вас зарплата различается не так уж и кардинально, чтобы можно было расслабиться и уж тем более косяки пороть. Год назад он работал, а сейчас что? В курсе, что левачит? И я сейчас не тебя обидеть хочу. Все прекрасно понимаю.
– Елисей Гордеевич, я не могу утверждать.
– Но мыслишки уже были, так? – я внимательно смотрю на Шухрова, и он кивает. – К тебе претензий нет, но прикрывать задницу Мирону больше не стоит, а поискать человека на его место можно начинать. Кто-то у тебя должен быть на примете. Так?
– Есть один парнишка. Толковый, только опыта маловато.
– Вот и хорошо. С Шапаловым я сам на днях переговорю, а ты своего протеже поднатаскай. Если необходимо, то приказ на должность зама подготовим. Как только Мирон мне первый склад сдаст, так сразу и поменяем, – я сейчас ставлю очень сжатые сроки и режу Бориса без ножа, но его племянник все чаще встает мне поперек горла. Парень он, может, и неплохой, только отношение к работе у нас разное. – Не переживай, пристроим куда-нибудь. Мне нужны реально ответственные люди, а Мирон под это определение пока не подходит.
– Хорошо, Елисей Гордеевич. Я вас понял, – севшим голосом произносит Шухров.
Понимаю, что приятного в подобных новостях мало, но так всем будет лучше, а Борису еще и легче. Одно дело отвечать только за себя, и другое – постоянно прикрывать человека, особенно племянника, который начинает откровенно класть большой и волосатый болт.
Попрощавшись с Шухровым, мы с Лайком едем обратно в город. Уже не торопясь, оценивая комфорт броневичка. И здесь я тоже доволен – компания, работавшая над оснащением и переделкой салона под мои задачи, отработала по высшему разряду. В салоне всего четыре сиденья, но каждое можно разложить чуть не в кровать, складные столики, спрятанные в нишах, не мешают и в то же время достаются и раскладываются одним нажатием кнопки. Люблю, когда продумывают такие мелочи, а обнаружив в баре бутылку очень приличного виски с бокалами, удивленно хмыкаю и большую часть дороги изучаю брошюру-инструкцию, описывающую каждую кнопку, рычажок и функцию, заложенную в машину. Вот это мы удачно с Лихим о броневике заговорили. Приятно-приятно.
Шесть сорок пять. Я встаю с кресла и не могу скрыть улыбку. В кабинете стоит умопомрачительный запах от букета нежно-розовых роз. От прикосновения к плотным бутонам в голове туманом всплывает бархатистая кожа моей стервочки, а острые шипы только усиливают сравнение. С Забавой, как с розой, нужно всегда чувствовать тонкую грань. Чуть переборщишь и она начинает ерепениться и рвать на клочки без жалости. Ну и как же можно было не вспомнить разговор в доме Приблудиных. Я сам принесу тебе розы, кровожадная моя. И обязательно напомню, кто первым начал разговор про жену. Улыбнувшись, осторожно достаю букет из вазы и иду к дверям.
– Приятного вечера, Лев, – улыбается Вика. – Завтра ждать?
– Не уверен.
– Тогда поставь пару подписей, а я перенесу встречи. На понедельник?
– Вторник, – я ставлю размашистые подписи на бумагах и иду к лифту.
Лайк тоже не скрывает улыбки и осторожно выруливает с подземного паркинга на парковку перед офисным зданием моей фирмы.
– Дюк?
– Босс, мы немного задерживаемся. Пробки. Будем через десять минут.
– Как она?
– Великолепна.
– Я не сомневался. Жду.
Опустив телефон во внутренний карман пиджака, вспоминаю, что забыл в офисе портмоне.
– Лайк, я кошелек на столе оставил. Сходи к лифту, а я Вике позвоню, чтобы она спустилась.
– Сейчас.
Уже после первого гудка из динамика раздается тревожный голос:
– Лев, что-то не так.
– Вик, я просто кошелек забыл. Лайк сейчас подойдет.
– Лев, что-то не так!
Я на мгновение замираю, глазами выискивая возможную опасность, и замечаю в дальнем углу парковки, за шлагбаумом, небольшой микроавтобус с тонированными стеклами. Стекло с водительской стороны опускается, в окно высовывается рука с какой-то коробочкой и дальше все превращается в кадры замедленной съемки. Я выдыхаю и рву ручку на двери, но не успеваю ее открыть. Машину подбрасывает вверх с такой силой, что у меня темнеет в глазах, а потом все тело пронзает адская боль…
Дюк плавно притормозил на перекрестке, с которого уже было видно здание с логотипом компании Елисея, дожидаясь разрешающего движение сигнала светофора. Я посмотрела в окно на сменяющиеся цифры обратного отсчета, пульсирующего красным, и, когда они сменились с четырнадцати на тринадцать и застыла, у меня внутри что-то оборвалось. Словно кто-то ледяной рукой пробил грудную клетку, нащупал за ней сердце и вырвал одним резким движением, с садизмом давя пальцами еще пульсирующую плоть. Меня скрутило так, что я болезненно вскрикнула, прижимая ладонь к ноющей груди. А потом раздался взрыв, и завыли сигнализации.
– Елисей, – испуганно прошептала я, и Дюк, вывернув руль, протаранил машину, стоящую перед нашей, выскочил на встречную полосу и погнал вперед, непрерывно сигналя. – Нет! Нет! Пожалуйста, только не он!
Слезы потекли по моим щекам и, сколько бы я их не стирала, они все текли и текли, застилая глаза и превращая мир в расплывающееся пятно. Снеся слишком медленно поднимающийся шлагбаум, машина не успела остановиться до конца, а меня уже в ней не было. Я выскочила на ходу и побежала по усыпанному стеклянным крошевом асфальту к переверутому и искореженному до безобразия автомобилю, отталкивая пытавшихся меня остановить и крича, срывая голос. Несколько человек, с какими-то тряпками на руках рвали в сторону заклинившую в проеме дверь, за которой сломанной куклой лежал он. Мои ноги подкосились, а из горла раздался нечеловеческий, душераздирающий крик, больше похожий на вой. Я упала на колени, задыхаясь от выламывающей каждый сустав боли, и завыла, не слыша ничего кроме этого пугающего тоскливого звука. Кто-то поднял меня и, встряхнув, влепил звонкую пощечину, от которой зазвенело в голове.
– Он выживет. Слышишь? Посмотри на меня!
Я отвела глаза от машины и попыталась сфокусироваться на лице секретаря Елисея. Она всучила мне в руки платок и спросила:
– Хочешь, чтобы он жил?
– Да… очень… – просипела я в ответ.
– Тогда заткнись и перестань выть, как по покойнику! Ясно?
– Я… я… ясно.
– Молодец. Звони своему другу Рыжову. Прямо сейчас. Пусть готовят операционную. Сумахрянского анестезиологом. Запомнила?
– Да, – кивнула я.
– Тогда что стоишь? Звони быстро! От тебя сейчас зависит будет он жить или нет. Бегом!
И я закивала, переворачивая содержимое сумочки в поисках мобильного. Трясущимися пальцами нашла в списке контактов телефон Пашки и нажала кнопку вызова.
– Да неужели решила объявиться? – раздался наигранно недовольный вопрос в трубке, а справа, от машины, звук рвущегося металла и мат.
– Па… Паш, ты эту готовь, операционную. И Сумахрянского тоже. Ты же на работе, да?
– Твою мать! – мигом поменялся тон, переключаясь на голос хладнокровного хирурга Рыжова. – Ира! Срочно операционную! Бегом! Виталия Петровича предупреди, чтобы готовился. Забава, что у вас?
– Его… его, – я всхлипнула, – Его взорвали, Паш! Он там… – посмотрела на иссеченного, окровавленного Елисея, которого на руках достали из машины, и завыла. – Пашка, он весь в кровище! Я… я не знаю, что с ним.
– Не вой! Сопли на кулак намотала и не вой! Соберём твоего Елисея! Галя, давай каталку сразу на улицу! Забава, мы вас ждём!
Пашка сбросил вызов, а меня чуть не за шкварник оттащили в сторону, чтобы не мешала подъехавшей карете скорой помощи, и потом втолкнули внутрь.
– В Третью клиническую, – прорычала Виктория.
– Мы вам так-то не такси, – огрызнулся было водитель, но звук щелнувшего предохранителя и уперевшийся в висок ствол пистолета, как оказалось творят чудеса в плане переговоров.
– Мы едем в Третью клиническую, – прошипел Лайк. – А с тобой или без тебя нас не волнует.
– В «Тройку» так в «Тройку», – икнул водитель.
– Мигалку с сиреной врубай и погнали. Виктория Александровна, вы там держитесь.
– Леня, я на скорой достаточно отработала, гони!
Я вцепилась одной рукой в край сиденья, а второй нащупала пальцы Елисея и едва сдержалась, чтобы не зареветь. Липкие от крови, едва теплые пальцы никак не реагировали на мои прикосновения и еле слышные просьбы. Я умоляла его сжать мою ладошку, открыть глаза или сделать хоть что-нибудь, но Елисей меня не слышал. Виктория командным тоном рявкала на дежурную бригаду, матеря их за медлительность. Сама переворачивала полочки в поисках нужных ей лекарств и шприцов, заводясь все сильнее.
– Лев, открыл глаза! – проорала она, введя содержимое огромного шприца в вену. – Открыл глаза! Команды умирать не было! – оттолкнув мою руку, прислонила к груди Елисея контакты дефибриллятора и рявкнула, – Разряд! – что-то протяжно запищало, наводя ужас, и снова, – Разряд! Лев, мать твою! Ты куда собрался? Разряд! Елисей! Кто за девчонкой смотреть будет? Разряд!
– Есть пульс.
– Давай-давай, мой хороший. Давай-давай, борись! – вонзив очередную иглу в вену, Виктория прицепила на кронштейн пластиковый пакет капельницы и заорала уже на меня, – Давай, говори с ним! Говори!
Я снова вцепилась в пальцы и захлебываясь слезами стала звать, просить, умолять. Господи, я готова была отдать свою жизнь, лишь бы он хоть как-то ответил.
– Адреналин! Где адреналин?
– Вы с ума сошли?
– Лайк, убей его нахрен!
– Ладно-ладно, под вашу ответственность.
– Не под твою же… Господи, откуда вас таких пугливых понабрали? Лев, ну же! Я тебя один черт выцарапаю! Руки! Разряд!
Тело Елисея выгнуло дугой, что-то заполошно запищало, и он приоткрыл один глаз, хрипло выдохнул и потянулся к шее.
– За… ба… – рванув цепочку, Елисей захрипел, а на его губах появились кровавый пузыри.
– Давай, девочка.
– Елисеюшка! Кабанюшечка! – зашептала я, сжимая в ладони пальцы.
– Ты… прячь… – вложил мне в подставленную ладонь цепочку и позвал. – Ла… йк.
– Да, босс! – отозвался он.
– Ес… хоть… вол-кха-кха-ос… убью.
– Понял, босс!
Пальцы Елисея едва ощутимо сжали мою ладонь и с губ сорвалось еле слышимое:
– Ты шикарно выглядишь… Прости…
Его взгляд начал мутнеть, а по моим щекам потекли беззвучные слезы.
– Елисей! Елисей! Куда собрался? Разряд!
Я не вижу лиц людей, не слышу их голосов. Что-то пью, не чувствуя вкуса. Проталкиваю по горлу, чтобы от меня отстали, и снова прилипаю лбом к стеклу. Все остальное поглотила тупая пустота. Там, на операционном столе лежит он. Весь опутанный какими-то непонятными трубками и проводами. И рядом три врача. Два в уляпанных кровью хирургических костюмах, а третий почти чистый.
В нарушение всех правил, меня, Лайка и Твиксов пустили в соседнюю с операционной комнату. Скорее всего сюда приводят студентов-медиков, чтобы они могли наблюдать за ходом операции, но сейчас это не важно. Ничего не важно. Ничего, кроме скачущего на мониторе ритма сердца. Живи, я тебя умоляю, только живи… Ты же сильный… Ты же мой Кабанюшечка… Только живи…
– Забава Андреевна, может, домой?
– Нет.
– Вам нужно хотя бы поесть.
– Нет.
Все что мне нужно – быть здесь. И я буду стоять здесь до тех пор пока Пашка не скажет, что они смогли. Они оба мне пообещали. Виктория со злостью швыряет в угол операционной какие-то щипцы и кричит. Я ничего не слышу, но по ее движениям догадываюсь – что-то идёт не так, а она не знает как это изменить. Пашка кивает ей в сторону двери и продолжает резать и шить. Громко хлопают двери операционного бокса, и я лечу в коридор, где Виктория Александровна рвет с себя маску и перчатки и запускает их в сторону мусорного ведра.
– Что с ним?
– Ты куришь?
– Нет.
– Плохо. Черт, руки уже не те, – она сжимает и разжимает пальцы, массирует шею и с благодарностью смотрит на Быка – он принес стаканчик кофе и пачку сигарет с зажигалкой.
Первую сигарету Виктория выкуривает в две затяжки, стряхивая пепел в остатки недопитого ею напитка. Вторую чуть дольше. Бросает окурок вслед за пеплом и взбалтывает.
– Едьте домой. Мы здесь надолго. Ничего больше сказать не могу.
– Виктория Александровна? – Лайк взглядом показывает на меня и женщина несколько секунд смотрит мне в глаза, а потом констатирует факт:
– Не уедешь?
– Нет.
– Тогда поешь.
– Я не хочу.
– Либо ты идёшь и ешь, либо я туда не вернусь, – она разворачивается и идёт к дверям, бросив на ходу, – Запеканку творожную не бери, завернет с нее. Если есть вермишелевый суп, лучше его. Он здесь хотя бы похож на съедобный.
– Хорошо.
Кафетерий, в котором хлоркой пахнет сильнее, чем едой. Еле теплый суп и кофе из пакетика. Я проглатываю все так быстро, как только могу, и иду обратно, прижимая к груди пакет с пирожками, купленными для Лайка и Дюка. Им тоже нужно поесть, чтобы Виктория Александровна не ушла. Я очень хочу верить, что пирожки помогут. Захожу в комнату, отдаю пакет и снова прилипаю к стеклу.
Пожалуйста, только живи…
Я не знаю сколько прошло времени. Но теперь в операционной остаётся Виктория Александровна, а Пашка идёт к дверям. Бледный, словно призрак, и такой же пугающе молчаливый. Проглатывает два пирожка и гонит меня домой, отводя глаза в сторону, когда я спрашиваю, как Елисей.
– Мы делаем все, что можем.
– Пусти меня к нему. Это поможет.
– Забава, это бред.
– Пусти. Сюда же пустил? Паш, пожалуйста…
– Черт с тобой, пойдем.
На меня нацепляют костюм, заставляют тридцать раз вымыть руки и только потом надевают шапочку, перчатки и маску. Шурша бахилами, я вхожу в операционную и встаю куда показывает Виктория – в дальний от стола угол. Так, чтобы не мешать, но скорее, чтобы ничего не видеть.
– Можно я буду держать его за руку? В машине же помогло. – спрашиваю, и оба не знают, что сказать в ответ.
Глупый довод, но я хватаюсь за эту соломинку, и Виктория кивает:
– За правую возьми, мы с ней закончили.
И только сейчас, встав рядом, мне становится понятно, насколько все плохо. Даже моих куцых познаний в анатомии хватает на то, чтобы совместить свежие швы с перечеркнутыми ими венами. Я тихонько всхлипываю, и на меня рычат уже двое, а так хочется, чтобы это сделал он.
Живи… Пожалуйста… Ты же сильный…
В больничной палате, куда перевезли Елисея, жарко. После холодильника операционной мое лицо обдает горячей волной воздуха, а меня бросает в пот. Будто зашла в парилку с морозной улицы. И хочется раздеться до гола, открыть окна, чтобы проветрить и впустить хоть немного свежего воздуха, но я собираю все тощие одеяла с пустых соседних коек и накрываю ими Елисея. Он практически ледяной. Синюшные губы, посеревшее, безжизненное лицо, и лишь редко попискивающий кардиограф говорит о том, что мой Кабанюшечка цепляется за жизнь из последних сил. И он замёрз. Если бы рядом с ним было хоть немного места, я без раздумий залезла к нему под наваленные одеяла и стала согревать своим телом. Только больничная койки слишком мала даже для него одного, и правая рука практически висит в воздухе, чудом не сваливается. Взяв его ладонь в руки я осторожно тру ее ладошками, грею своим дыханием, умоляя забрать мое тепло и хоть немного согреться. Я тебя обязательно согрею, только пообещай открыть глаза.
Скрипнув дверью, в палату заглядывает Лайк и куда-то уходит, чтобы вернуться с ещё двумя одеялами в руках. Одним укрывает уснувшую прямо на стуле Викторию, а второе накидывает мне на плечи.
– Забава Андреевна, вам тоже нужно поспать, – шепчет он.
– Нет, – упрямо мотаю головой и продолжаю дышать на пальцы Елисея.
– Забава Андреевна…
– Я сказала нет!
Откуда во мне проснулось это рычащее животное? Я готова вцепиться в горло любому, кто попробует увести меня из палаты. И Лайк, дернувшись, выходит и снова возвращается через несколько минут, но уже с Твиксами.
– Я сказала, что никуда не пойду! – шиплю разъяренной кошкой на всех троих.
– Забава Андреевна, мы вот что подумали… – Дюк с Быком приподнимают стоящую рядом со мной кровать и переносят ее ближе к той, на которой лежит Елисей. – Может, вы так согласитесь?
Я тупо смотрю на них, и Лайк мягко разжимает мои пальцы, отводит меня в сторонку, а Твиксы ставят кровать вплотную.
– Вам так удобнее будет, и босс ругаться станет, когда проснется, что вы не спали. Викторию Александровну тоже просто полежать положим…
И пока Денис шепчет вкрадчивым шепотом, Боря осторожно переносит спящую женщину со стула на кровать и накрывает ее одеялом. Чувствую, что меня хотят обмануть, но не понимаю как.
– Холодный, – тяжело вздыхает за моей спиной Лайк.
И я отталкиваю его, запрыгиваю на кровать и, прижавшись всем телом к Елисею, начинаю тереть и дышать на его пальцы с утроенной силой. Сволочи! Обманщики! Ненавижу! Мой взгляд сейчас в разы красноречивее любых слов, и Лайк с виноватым видом отходит к дверям. Под ним и Твиксами скрипят стулья, а я большей частью своего куцего одеяла кутаю Елисея и все дышу, тру, грею его ладонь. Я тебя обязательно согрею, Кабанюшечка. Только открой глаза.
Шепот. Еле слышный шепот незнакомых женских голосов. Я хрипло бурчу сквозь сон, отгоняя их от себя, и прижимаюсь к Елисею, не впуская его ладонь.
– Господи, бедная девочка…
– Лайк, что вообще произошло?
– Тише вы, курицы! – злой голос Виктории приглушает шепот, и я снова проваливаюсь в дрему под тихое попискивание кардиографа, чтобы через секунду вынырнуть обратно.
– Вика, как он?
– Плохо. Очень плохо. Крови слишком много потерял, сердце останавливалось пять раз… – в тишине тяжелый вздох звучит громовым перекатом. – Девочки, я не знаю. Не спрашивайте. Мне еще ей что-то говорить. Даже думать не хочу об этом.
– Выкарабкается?
– Лера, не спрашивай. Я в жизнь на Марсе поверю, если после такого он хотя бы в сознание придет… Девочку жалко… Он ее на свидание пригласил, цветы купил… Лев, сука, только попробуй не встать… Воды дайте, не могу на них смотреть…
– Господи… Маша, помоги.
Чьи-то руки приподнимают мою голову, подсовывают под нее подушку, пахнущую тем самым запахом, от которого шепот исчезает в темноте сна, и я проваливаюсь в него, когда сверху опускается тяжёлое одеяло, не успев сказать, что Елисей поправится.
За дверью что-то противно скрипит, и я просыпаюсь от этого звука, не понимая почему вокруг так темно. Подношу к губам пальцы Елисея и выдыхаю – потеплели. Совсем немного, но это уже не те пугающие ледышки, которые я держала в операционной и потом здесь, в палате.
– Просыпайся, Кабанюшечка, – осторожно, чтобы не задеть трубки, глажу колючую щеку и смахиваю одинокую слезинку со своей.
Тихонько поднимаюсь на кровати, с удивлением замечая, что вместо больничных одеял лежит наше, домашнее, и подушки тоже кто-то привез из дома. Опустив ноги на пол, натыкаюсь на тапочки, на автомате надеваю и, поправив одеяло, осторожно иду к дремлющему на стуле Быку.
– Боря, – шепчу я, трогая его за плечо, – Боря!
– А? Что? – рывком просыпается он, хватается за кобуру и выдыхает, увидев меня. – Забава Андреевна?
– Елисей просыпался?
– Нет пока. Вы куда? Что-нибудь принести?
– Нет. Не надо ничего. Ты не знаешь, где тут туалет?
– Туалет? Сейчас, – он трет глаза и неопределенно машет рукой, – Там по коридору справа. Проводить?
– Спи.
Выхожу из палаты и едва не сталкиваюсь с вскочившим Лайком.
– Забава Андреевна?
– Я в туалет. Ничего не надо.
– Дюк, проводи.
– С ума не сходите, – возмущенно шиплю я, но Денис упорно топает за мной до туалета, держа правую руку под полой расстегнутого пиджака.
Внутрь уборной Дюк пропускает меня только после проверки кабинок, и пока я писаю и умываюсь под тонкой струйкой ржавой воды из текущего со всех щелей крана, никого не впускает внутрь, подпирая двери своей спиной. Гневные взгляды и недовольное бубнение двух бабулек по поводу зажравшейся молодежи усиливаются, стоит мне выйти и попытаться извиниться. Но на обратном пути бред с рукой под пиджаком повторяется, а я только качаю головой и кручу пальцем у виска, показывая Лайку как мне дорого такое внимание и как именно все смотрится со стороны. Угу. Он только бурчит в свое оправдание, что приказы Елисея не обсуждаются. Раз сказано охранять, то будут охранять. Даже здесь, где им полностью виден коридор. И да, даже до дверей женского туалета будут водить. А если будет необходимость, то и в туалете тоже стоять будут. И да, ему плевать, что скажут бабульки. Боссу не понравится, что я разгуливаю в одиночестве, и только приказ босса изменит ситуацию.
– Я Елисею пожалуюсь, – мой последний аргумент в споре, изначально проигранном, вызывает искреннее удивление:
– На что? На то, что я приказ выполняю?
– На Андреевну!
– Если только на это, – Лайк скупо улыбается одними уголками губ. – Вы извините, Забава Анд… – запинается, увидев мой взгляд, и хмурится. – Я же не специально. Не положено мне к вам по имени без отчества. Может, если вы не против конечно, разрешите обращение «хозяйка»?
– Блин, вы совсем с катушек съехали? – я готова прибить обоих охранников – один чушь несёт, второй кивает на эту чушь, – Забава без отчества не положено, а «хозяйка» положена? Какая я козе в трещину вам хозяйка?
– Хорошая, Забава Андре… – и Дюк туда же.
– Дать бы вам в лоб обоим! – мотаю головой и сокрушенно вздыхаю, – Ладно. Уж лучше хозяйкой быть, чем старухой себя чувствовать. Только потом не жалуетесь, что Елисей вас за такие вольности уконтрапупит.
– Хозяйка, а босс как? Пришел в себя, да? – тут же спрашивает Денис. Разрешила, блин, на свою голову.
– Нет пока. Спит ещё.
– Вы, главное, не нервничайте. Босс у нас ого-го какой. Поправится обязательно. Пара царапин.
– Поправится, – киваю я Дюку, умолчав о том, что слышала слова Виктории и догадываюсь, что они тоже не пропустили ни одного слова мимо ушей. Приоткрыв дверь в палату, обернулась и не выдерживаю, произношу со злостью, – Вот только не надо из меня дуру делать. Я видела все его «царапины»! Или вы забыли кто с ним в операционной стоял? Видела! И слышала, что Виктория говорила! Но он поправится! Лучше принесите бритву и пену.
Пашка ничего не сказал, увидев меня, добривающую щеки Елисея. Может, посчитал, что я двинулась кукухой, а может, понял, что так мне легче. Плевать. Стерев мокрым полотенцем остатки пены, посмотрела на Быка, и он вышел.
– Паш, скажи мне правду и только не ври. Как есть, так и говори.
– Состояние тяжёлое, – выдохнул Пашка и начал сыпать терминами, из которых ничего не поймёшь, если сам не являешься врачом.
– Паш! На русский язык переведи! Пожалуйста.
– Вот что ты за человек, Путятишна? – взяв в руки стул, Пашка переставил его к кровати и опустился на него. – Я не бог.
– Знаю.
– Я не бог, но мы с Мироновой сделали все, что можно, и невозможное тоже сделали. Только и ты пойми, никто не знает человеческих возможностей до конца. Я видел молодых, которые после одного пулевого в область груди в морг отправлялись, а по твоему Елисею можно энциклопедию составлять. Тогда ещё подумал – не выживет. И что?
– Паш!
– Забава, я не знаю! Не знаю я! Вот хоть режь, не смогу ответить. Может выкарабкается как ни в чем ни бывало, а может… может вот так до конца и будет лежать… овощем. Извини, ты сама просила правду.
– Спасибо, – я подоткнула край одеяла и закусила губы, чтобы не завыть. – Что-то сделать можно?
– Не знаю.
Пашка посмотрел на показания приборов, на Елисея, на меня, и мне на мгновение показалось, что в его голове что-то появилось. Забрезжило искоркой.
– Ну! – поторопила я.
– Слушай, бред, возможно, но чем черт не шутит.
– Ну!!!
– Помнишь я тебе про мужика рассказывал? Блин, тот, которого в том году весной автобус сбил. Ещё в газетах писали… Как его? Журабель! Да!
– Ну и?
– Что и? Ему позвоночник переломило, мы его уже на инвалидность собирались списывать, а он к лету на своих двоих вышел. С палочкой, но вышел!
– Как? – выдохнула я.
– Сейчас ржать будешь, – улыбнулся Пашка. – Сказал, что жена, пока он тут валяется, еще пару теплиц на даче поставит, а он там баню срубить собрался. Втихаря.
Я улыбнулась, а Пашка продолжил:
– Мотивация у мужика была железобетонная. Вот! Может и у него есть? А если нет, то придумать и вбить. Главное напомнить, что ему здесь надо быть, а не там, – Пашка воздел палец вверх и трижды поплевал через плечо, – а там он сам оп-оп и уже живее всех живых. У кого семь пуль вытащили, а на следующий этот товарищ вискарь хлестал? Напомнить?
– Поняла, – закивала я, напрягая заторможенные извилины. – Он меня на свидание звал. Это подойдёт?
– Конечно! Ради тебя он точно напряжется! Все, что вспомнишь, вываливай! А то, что он в бессознанке, нифига не значит. Слышать-то слышит. Думалку растормошить, а дальше она все сделает!
– Хорошо, – и я снова киваю китайским болванчиком. – Можно сразу, да? Или там по времени?
– Конечно, можно. Я бы сказал, нужно! Ты давай не кисни, главное. Выцарапаем твоего Елисея. Ещё на свадьбе погуляем, если пригласить не забудешь.
Ободряюще подмигнув, Пашка вернул стул на место и придержал в дверях собравшегося вернуться Быка:
– Час никому не входить, – строго произнес он. – Процедуры.
А я уселась на кровати, скрестив ноги, взяла в руки ладонь Елисей и, поглаживая, произнесла повеселевшим голосом:
– Ну все, господин Лисовский, готовьтесь, – задумалась на секунду и начала. – Мы бы поехали не в обычный ресторан. Ты точно придумал что-нибудь такое, экстравагантное, чтобы я удивилась. Какой-нибудь экзотический, может даже на берегу реки… Да! Чтобы мы сидели под открытым небом и смотрели на закат! Я люблю закаты, к слову…
Я умолкаю, когда в палату входит медсестра, напуганная до ужаса маячущей за ее спиной фигурой Быка. Он на самом деле тот ещё душка, но девушка пугливо оборачивается и дергается – Боря без лишних разговоров перехватывает склянку с какой-то жижей для капельницы из рук медсестры и внимательно изучает этикетку и пробку.
– Это глюкоза, – шепотом поясняет она.
– Я вижу, – невозмутимо басит Бык и достает мобильный телефон. – Виктория Александровна, глюкозу можно? Хорошо, – кивает и возвращает бутылек обратно, в подрагивающие руки. – Коли и не дергайся.
Угу. Не дернешься тут, когда такая лбина нависает и контролирует чуть ли не каждое движение.
– Бык, сядь и не мешайся! – рычу я и этим своим рыком окончательно вгоняю девушку в ступор, а Боря только усугубляет:
– Хорошо, хозяйка. Как скажете.
Вот же демоны шкафообразные. Я ещё в коридоре пожалела, что пошла на поводу у Лайка, а теперь что? Медсестра цветом лица уже к побелке потолка приближается и трясется осиновым листом, косясь то на бычка Борю, то на меня, хозяйку, блин, головой не думающей. Могла ведь сказать: «Боря, сядь, пожалуйста», так нет же – по кличке и рявкая.
– Извините, занимайтесь, – как можно спокойнее произнесла я девушке, только один фиг получилось очень двусмысленно.
Вроде и извинилась, а вроде и барское разрешение озвучила. Мрак.
Я опустила ладонь Елисея на одеяло и отошла от греха подальше к кровати, на которой лежала моя сумочка. Вытряхнула ее содержимое и начала перебирать с таким видом, будто этот процесс для меня сейчас крайне важен. Телефон, нехитрая косметика, вывалившаяся из косметички – все аккуратно перекладывала в сумочку по отделам, стараясь не нервировать своим вниманием и без того запуганную девушку, но, увидев оставшуюся цепочку с массивной подвеской, всхлипнула и пошла к раковине, отмахнувшись от подскочившего со стула Бори. Я с остервенением оттирала, кажется, намертво въевшуюся между звеньями цепочки запекшуюся кровь, всхлипывая все сильнее и сильнее. Между пальцев струилась горячая, обжигающая вода, усиливающая запах смываемой крови, а перед глазами все никак не исчезала картинка мутнеющего взгляда Елисея. Он хотел, чтобы я спрятала эту цепочку, словно она очень важна, безумно важна для него, а мне хватило ума бросить ее в сумочку и забыть. Дура. Дура! Дура!!!
– Хозяйка? – осторожно спросил Бык, вставая рядом и меня прорвало:
– Он просил спрятать, а я забыла, – заревела я, размазывая слезы по щекам. – Сказал, а я, дура, забы-ы-ыла!
– Долго уши греть собираешься? Склянки переткнула и бегом отсюда! – грубо поторопил девушку Бык и протянул мне полотенце. – Вы это, не плачьте, хозяйка. Вспомнили же.
– Да какая я вам хозяйка? Что вы заладили, а? То Андреевна, то хозяйка…
– Настоящая, Забава Ан…
– Ну вот! – громко высморкавшись, я вытерла цепочку и подвеску-перстень и притихла, ошарашенная реакцией Быка на украшение в моей ладони.
Он отшатнулся на шаг назад с отвисшей челюстью и чуть не встал по стойке смирно.
– Боря? – спросила я.
– Да хозяйка, – просипел он со смятением в голосе и как-то торопливо отвел глаза с печатки в пол.
– Боря, ты же знаешь что это?
– Нет, хозяйка, – замотал головой Бык, отшагивая назад.
– Боря, не ври мне! Я тебя насквозь вижу! – сунула раскрытую ладонь ему под нос и прорычала, – Быстро посмотрел и сказал правду!
– Да, хозяйка, – обречённо выдохнув, кивнул он.
– Что, да?
– Знаю, хозяйка.
– Что это? – во мне закипела непонятная злость, все больше усиливающаяся от того, что ответ на каждый вопрос нужно вытягивать клещами. – И только попробуй мне отмазаться, что это просто перстень. Я тебе яйца дверью прижму и буду бить по ней ногами до тех пор пока твой бас в визгливый фальцет не превратится! Пока этой цацки у Елисея не было, все нормально было! А только он ее надел, его взорвали!
Я тяжело задышала, вывалив все на Быка, и, судя по его виду, моя версия если и не попала в яблочко, то оказалась очень близка к возможной. Выдохнув, показала пальцем на стул и прошипела:
– Сел быстро и начал рассказывать все, что знаешь, пока я добрая и пушистая. Хоть слово умолчишь или не скажешь, богом клянусь, я из тебя второго Витаса сделаю!
На мою гневную и ни разу не спокойную тираду в палату заглянули озадаченные Лайк и Дюк, а я зыркнула на обоих и с кривой ухмылкой поманила пальцем внутрь:
– Ой, как вы вовремя на огонек заглянули, касатики! И как раз тогда, когда нужны. Заходим-заходим, не стесняемся. Стульчики берём и задницы свои на них опускаем. Сейчас я вам устрою локальный филиал гестапо со всеми вытекающими!
– Хозяйка, а что за шум?
– Я сказала зашли и сели! – прорычала я. Выставила перед кроватью Елисея три стула, сама опустилась на ее край и когда вся троица, переглядываясь и перешептываясь, расселась, показала перстень. – Смотрим. Я сказала смотрим, Лайк! Умничка. Сейчас переводим глазоньки на Елисея и проникаемся по полной. Достаточно прониклись последствиями вашего молчания? Кивнули быстро! А теперь, голуби вы мои сизокрылые, включаем свои головушки и по очереди начинаем курлыкать кто, когда и что. Смелые есть? Смелых нет. Тогда пойдем по списку. Лайк, ты с Елисеем больше всего ездишь? В глаза смотреть! Вот с тебя и начнем.
Либо во мне изначально прятался прожженный следователь с охренительным стажем, либо одно из двух. Стоило Лайку хоть немного увильнуть или замяться, я чувствовала это кожей. Взрыкивала, грозясь всем троим нанести по паре несовместимых с продолжением рода человеческого увечий, и он тут же, виновато понурив моську, продолжал курлыкать, а Бык и Дюк кивали, подтверждая его слова. Только по итогу вопросов у меня становилось все больше, а ответов на них все меньше. И мне это не нравилось. Вообще, ни капли. Поднявшись на ноги, я начала нарезать круги по палате, состыковывая в голове жалкие крупицы информации в подобие чего-то понятного и логичного, но внутренний следователь в этот момент тупо ушел на обеденный перерыв. Трешнятина какая-то.
– Точно всё рассказали? – спросила я, и три головушки синхронно закивали, бубня под носы:
– Да, хозяйка.
– Дать бы вам всем по затылкам бритым… У-у-у, блин! – погрозив кулачком, я плюхнулась на кровать и начала внимательно рассматривать печатку.
Обычная такая мужская печатка. С гравировкой в виде спрута снаружи и кучей непонятных цифр внутри. И то, и другое сделано достаточно глубоко, чтобы не затерлось от постоянного ношения. Значит, что? Значит, важное. Думай, Забава, думай! Голова тебе не только для того, чтобы в нее есть, дана.
– Значит так, братцы кролики. Моськи куксить завязываем и включаем мозги. Будем сейчас мозговой штурм устраивать. Желающих откосить лично четвертую, поэтому думаем очень старательно. Ясно?
– Ясно, хозяйка.
– Вот и хорошо, – я пожевала губу и, посмотрев на Елисея, начала излагать свои мысли. – Итак, у нас есть непонятная и жутко тайная контора, в которой вы все трое состоите. Назовем ее «Спрут», чтобы не мудрить. Кто ей рулит вы не знаете, зачем она и чем занимается тоже, но на печатку стойку делаете. Значит, колечко явно не простое, а его обладатель для вас царь и бог. Так?
– Так, хозяйка.
– Угу. И то, что оно сейчас у меня, означает, что я могу вам приказывать?
– Да, хозяйка.
– Круто. Слов нет. Вы долго собираетесь своим «да, хозяйка» мне мозги полоскать? Может хоть что-нибудь дельное скажете, а? Вы мне сами говорите, что за любой чих в сторону обладателя этой финтифлюшки бошку свернете без раздумий, а почему тогда Елисея взорвали? У вас там случайно дележки власти никакой не намечалось? Может, недовольные какие-нибудь бунт на корабле решили устроить? – я вывалила все, что появилось в моей голове и хоть немного подходило под сложившуюся ситуацию, как добрый дядя следователь вернулся с обеда и лениво щёлкнул выключателем своей лампы. – Стоять, касатики!
Угу. Касатики тут же подскочили со своих стульев, вытягиваясь по стойке смирно, но мне уже было не до них. Так-так-так… Никто не знает, кто глава, но печатку знают все. Или, что скорее всего, те, кто пониже, не знают тех, кто повыше, чтобы как можно меньшее количество людей знало обладателя в лицо. Вроде сверхсекретной мафии. Так? Так! Тогда получается что? Получается то, что где-то там, наверху, кому-то до усрачки нужно это колечко, чтобы с его помощью что-то провернуть и ему не прилетело по шапке от предыдущего владельца. Вопрос: кому и что? Ответ: кому-то и что-то. Явно не очень доброму, если он сразу машины взрывает, и, что ещё явнее, не очень хорошее, раз эта скотина на такой прямой конфликт пошла. У-у-у! Убью! Если меня, конечно, раньше не грохнут.
– Откуда у Елисея кольцо? – спросила я. – Кто знал, что оно у него?
Посмотрела на синхронно пожавших плечами оловянных солдатиков и махнула рукой:
– Да сядьте вы уже.
Давай, следователь Забава Андреевна, думай. Думай! Угу. Думалка взяла внеочередной перерыв и уставилась на галстук Лайка. Вернее на зажим. Ещё вернее на узор на нем. Я посмотрела на печатку, потом на зажим, снова на печатку и затем перешла к Быку, скрестив пальцы, чтобы не спугнуть вспыхнувшую искоркой догадку.
– Ну-ка пиджачок расстегиваем.
Боря шустро расправился с пуговицами, а я, не особо церемонясь, сняла с его шеи галстук и протянула ладонь Лайку:
– Зажим свой дай. Дюк, тебя тоже касается.
Прикрепила все на галстук Бори, разложенный на кровати, и, приложив рядом печатку, поманила сопящую троицу:
– А мне одной кажется, что узорчики одинаковые явно неспроста? У кого ещё такой видели?
– У Сергея Яковлевича, – запинающимся полушепотом произнес Лайк и с крайне виноватым видом сделал шаг назад. – Он вроде как наш начальник…
– А ну стоять, бессмертный. Далеко лыжи намылил? Я говорила, чтобы все рассказывал?
– Я случайно забыл…
– Случайно? Я сейчас возьму бутылку от капельницы и засуну так глубоко в твою задницу, что ты сесть на стул не сможешь в ближайшие лет сто, а потом скажу, что сделала это случайно! – прошипела я и гневно зыркнула на притихших Твиксов. – И вам, кстати, тоже.
– А мы-то тут при чем? – икнули Бык и Дюк, отшатываясь подальше от стойки вышеозвученной капельницы и поближе к дверям. – Мы честно не знали.
– При том! Вспоминаем у кого ещё видели! Или мне позвать санитарку с вазелинкой?
Господи, Штирлицы недоделанные. Ладно Бык и Дюк без году неделя как зажимчиками обзавелись, а Лайк-то с какого перепуга тупить начал? Всю подноготную, которую знал, уже вывалил, а тут забыл. Случайно. Прибила бы! От показательной казни его спасло, что пустых бутылок у меня под рукой не оказалось, а полную, из стойки, тратить на забывчивую задницу я не стала бы.
– Звони Лиховецкому!
– Я… Я не могу. Он меня прибьет, если узнает, что я все рассказал вам.
– Я сама тебя прибью, если ты сейчас же не достанешь телефон и не позвонишь! Упёрся после дела, баран трусливый! – скрипя зубами процедила я, развернулась, нацепила на палец печатку и поднесла сжатый кулак к носу Лайка. – Видит бог, я не хотела, но ты сам предложил называть меня хозяйкой. Так?
– Так, Забава А… Так, хозяйка.
– Увидел у кого кольцо?
– Да, – уже понимая к чему я клоню, Лайк сокрушенно кивнул и выдохнул так, будто я ему выкручиваю руки, – Кольцо у вас, хозяйка.
– Хочешь сказать, что отказываешься выполнять поручение хозяйки?
– Нет. Вы хозяйка и босс!
– А раз мы с тобой все разъяснили, то будь хорошим мальчиком и выполняй приказ! Быстро!
Полнейший трешняк! Мало того, что я в принципе не представляла в какую задницу влезаю, нацепив с психу эту, будь она трижды проклята, печатку, так ещё и не имела ни малейшего понятия насколько серьезные люди встанут у меня на пути. Все это будет потом и абсолютно не важно сейчас, когда вторым желанием, движущим мною, стала тупая месть. Я хотела увидеть глаза человека, который попытался отнять у меня Елисея, посмотреть в них и вцепиться ему в горло. Я хотела убить этого ублюдка, стереть с лица самодовольную ухмылку вершителя судеб, выпотрошив так, чтобы ни один хирург мира не смог собрать его обратно. А первым был, есть и будет он. Мой мужчина.
Я забралась на кровать, взяла в руки его ладонь и, поднеся к губам, поцеловала.
– Я знаю, что ты меня слышишь. Открой глаза, просыпайся, Кабанюшечка…
Виктория Александровна буквально ввалилась в палату белая, как снег. Успокаивающе улыбнулась в ответ на мой немой вопрос, по стеночке доползла до кровати и рухнула на нее, сворачиваясь в клубок.
– Виктория Александровна! – подскочила я, в два прыжка оказалась рядом с женщиной и не на шутку переполошилась, коснувшись холодного, покрытого испариной лба. – Дюк! Бык! Врача позовите!
– Забавная ты девочка, Забава, – выдохнула она, натягивая на себя одеяло. – Не переживай за меня, я сама врач. Это все с непривычки. Сто лет за операционным столом не стояла, а теперь откаты пришли, – оторвала голову от подушки и махнула ладонью в сторону Елисея вбежавшей на мой крик медсестре. – Милочка, проверьте показатели. Девочка волнуется, что что-то не так.
А когда я приоткрыла рот, чтобы сказать истинную причину вызова, сжала мое запястье неожиданно сильными пальцами:
– Я врач, и сама знаю, что со мной происходит. Разбуди, когда придут девочки.
– Но вы…
– Не спорь, – проводила взглядом медсестру, пожавшую плечами на такой бестолковый вызов, и улыбнулась мне. – Со мной не спорь. Я, как золотая рыбка, ещё очень сильно пригожусь тебе. Иди к Елисею. Сейчас ты ему нужна, как воздух, а тратишь свое время на меня, старую глупую женщину. Иди, Забава, – опустила голову и прикрыла глаза. – Девочки придут, разбуди обязательно.
– Хорошо, Виктория Александровна. Разбужу. Может вам что-то принести?
Женщина проваливается в сон так резко и внезапно, что я несколько минут не могу понять, почему она не отвечает на вопрос. И только услышав ее дыхание, спокойное и умиротворённое, поднимаюсь, но вместо того, чтобы вернуться к Елисею, иду в ординаторскую хирургии, беззвучно ругая топающего за спиной Быка. Стучусь, перед тем как войти, и шепотом – на кушетке, отвернувшись к стене, дремлет, похрапывая, врач, – зову:
– Паш? Можешь выйти на минутку?
– Заходи, Путятишна, – отвечает он в полный голос, не обращая никакого внимания на спящего. – Этого после двух пузырей коньяка пушкой не разбудишь. Что-то случилось?
– Паш, там Виктория Александровна…
– В курсе, – кивает, продолжая писать своим ровным, каллиграфическим почерком зубодробительную латынь диагноза или какого-то лекарства, закрывает историю болезни, перекладывает в стопочку справа и берет следующую. – Последствия переутомления на лицо. Вот тебе на заметку, что будет, если долго не оперировать, а потом сразу после работы двадцать часов отстоять у стола. Кофе хочешь?
– Хочу, – киваю я, и Пашка скрывается за ширмой, щелкает кнопкой чайника, продолжая вещать голосом циничного оракула Рыжова:
– И все равно не могу не признать – Миронова лучшая, с кем мне доводилось оперировать. Если бы не вся хреновость ситуации, я бы даже порадовался такому счастью, но, как видишь… Тебе сахара сколько? Одну, две?
– Давай две.
– О-о-о, Путятишну потянуло на сладкое? – хмыкает из-за ширмы, брякая ложкой. – И давно у вас такие закидоны, Забава Андреевна? Или это от ворвавшегося в вашу жизнь чудодества под пошлым названием «секс обыкновенный и необыкновенный»?
– Дурак, – беззлобно фыркаю я. – Как будто не знаешь, что я черный кофе терпеть не перевариваю.
– Да ладно тебе губы дуть. Коньячку капнуть для вкуса?
– Страждущему лучше оставь на опохмел. Обойдусь.
– Как хотите. Было бы предложено, – выходит с двумя кружками и одну протягивает мне, – Прошу, – отпивает из своей, опускаясь на стул, и несколько секунд смотрит в окно. – Так вот о чем это я? Ах да, я бы порадовался, что смог с ней поработать, но не приведи господь никому таких случаев. Ну его нафиг.
– А у тебя тоже так бывает? Ну, откаты эти? – спрашиваю, осторожно пробуя сделать глоток откровенного кипятка.
– С отпуска когда возвращаюсь. Длинного, – широко улыбаясь, скалится он.
Угу. Знаем мы его длинные отпуска. Две недели урвал, считай повезло. Только Пашка не жалуется. Он вообще никогда не жалуется. Хрустит пряником, который по-хорошему высвиснуть в помойное ведро давно стоило, и улыбается, мечтательно прикрыв глаза:
– Эх, сейчас бы на речку, а потом в баньку. С веничком берёзовым.
– Угу, – киваю я. – А потом стопочку колодезной под солененький, хрустящий огурчик?
– Давай, глумись, дразни. Как будто сама бы отказалась?
– Я? От водки, да. От бани, нет.
– Вот и договорились. Считай, что я вас пригласил.
– Хорошо. Мы обязательно приедем.
И от этого приглашения на душе становится спокойнее. Вряд ли Пашка представляет, как важно для меня сейчас услышать такие простые слова от него и именно вскользь. Это не банальная отмазка-успокоение «все будет хорошо». Там ты чувствуешь неуверенность или спрятанную в трёх словах фальш, а здесь… Я знаю, что Пашка приглашает в баню нас двоих. И меня, и Елисея. Он обязательно потащит моего Кабанюшу париться, уломает на свою классическую послебанную колодезную под огурчик, а потом, под разговор, они уконтрапупят бутылку на двоих, пока мы с Юлькой будем подкладывать им в тарелки чего-нибудь пожирнее, чтобы не получить двух поросят. А потом тетя Маня отправит всех спать и нам выделят пахнущий смолянистым деревом чердак. Потому что Елисей проломит своим весом кровати на первом этаже. Я улыбаюсь, представляя эту картинку, она так явственно стоит у меня перед глазами, что киваю и снова повторяю уже констатируя:
– Мы обязательно приедем, Паш.
На обратном пути мы с Борей отходим к стене, пропуская двух санитарок с тележками, нагруженными мешками, от которых пахнет больничной прачечной, и потом спускаемся по лестнице в реанимацию. Я иду по коридору, практически не замечая ничего вокруг, но затылок начинает покалывать от чьего-то пристального взгляда, а на шее плотно кучкуются пугливые мурашки. Обернувшись, замечаю женскую фигуру, стоящую в единственном неосвещенном закутке, и без капли сомнений в голове проносится имя. Ирма. Я узнаю ее, ещё не рассмотрев силуэт и лицо, а она делает шаг, останавливаясь на границе света и тьмы, усиливая и без того пугающий эффект. «Телохранитель отца,» – слова Елисея мне сейчас кажутся не совсем точными. Скорее всего, телохранитель – ее вторая специальность, а первая тоже связана с телами, только отличается от первой кардинально.
– Боря погуляй минутку, – бросает Ирма с едва заметным акцентом, по которому сложно сказать откуда именно она приехала, но еще можно понять, что здесь живёт давно и успела обрусеть.
На ней похожая шляпка с вуалью, похожий костюм, как в тот самый день, когда мы с Елисеем ждали, как оказалось, ее. Я отмечаю это на подсознании, боязливо делая шаги к пугающей меня одним своим присутствием женщине.
– Девочка, послушай бесплатный совет. Не всегда обладание чем-то даёт право этим пользоваться.
– Не понимаю о чем вы, – едва ворочая языком, лепечу ей в ответ, прекрасно понимая куда она клонит. Но я не отдам печатку никому кроме Елисея. Даже ей.
– Глупая и наивная, – смеётся Ирма, небрежным движением руки поправляет свою шляпку и уже через мгновение в мое горло упирается кончик ножа. – Если я захочу забрать то, что тебе не принадлежит, ты меня не остановишь. И никто не остановит, – она щелкает длинными пальцами, смотря мне в глаза, и я вздрагиваю, что вызывает только кривую ухмылку на тонких губах. – Боишься. Правильно делаешь, девочка. Страх для тебя – лучшее лекарство от глупых, необдуманных поступков, а ты, Боря, убери свою пукалку. Не строй иллюзий. Я перережу девчонке горло и всажу пулю в твой лоб раньше, чем ты догадаешься почему жмёшь на курок, а выстрела нет.
– Забава Андреевна? Черт, простите, хозяйка, я выстрелю, если вы прикажете. Только… пуля вас заденет, – Бык щелкает предохранителем, и у меня по спине сбегает вниз липкий, холодный пот, а взгляд трусливо опускается.
– Хозяйка? – бровь Ирмы приподнимается в надменном, наигранном удивлении, а улыбка на губах превращается в оскал хищницы. – Не рано ли ты примерила на себя роль хозяйки чужого дома, девочка? Знаешь ли, в чей дом вошла, чтобы требовать чести называться хозяйкой?
– Хозяйка? – голос за спиной ждёт, почти требует ответа, но я осторожно мотаю головой, чувствуя как кончик ножа неотрывно повторяет мое движение.
– Боря, опусти пистолет, она мне ничего не сделает, – вот только голос предательски срывается, а Ирма медленно приближает свое лицо к моему, почти касаясь вуалью кончика носа:
– И почему же ты так в этом уверена, глупая девчонка?
– Кулон, – выдыхаю я и, протолкнув застывший комок в горле, изображаю жалкую ответную улыбку. – Ты мне ничего не сможешь сделать, Ирма. А если и сделаешь, то тебе не жить. Боря, позвони Лайку, скажи, что Ирма угрожает мне и я приказываю ее убить, как убьют любого, кто угрожает обладателю печатки, – подняв вверх дрожащую ладонь, припечатываю, – Давай, Ирма. Это ведь ты привезла Елисею печатку и подставила его. Ты подвергла опасности жизнь Елисея.
Я откровенно блефую, выдавая желаемое за действительное, но в глубине глаз Ирмы вспыхивает шок. Именно шок, а не удивление или насмешка над моей ошибкой. Она шокирована тем, что я знаю, но не может понять откуда. А если мне все рассказал Елисей, то сейчас ее нож ласкает кожу человеку, которому доверяет сын ее хозяина. Но чего не занимать Ирме, так контроля над собой и своими эмоциями. Секундная искра гаснет, заволакиваемая непрошибаемой ледяной холодностью и отрешенностью. Только мне хватает этой подаренной секунды. Я уверена, что она привезла тот узкий конверт, потому что видела своими глазами. А в нем лежало оно – проклятое кольцо. Она! И я сама удивляюсь, когда из моего горла вырывается клокочущее яростью:
– Ты…
Ирма едва успевает убрать нож, когда я делаю резкий шаг в сторону, и на его кончике остаётся алеть крохотная капелька, от вида которой мой голос наливается ненавистью и силой:
– Кто тебя прислал? Отвечай!
– Нет, – с усмешкой на лице Ирма прячет нож в рукаве, смахнув мою кровь белоснежным платком. – Девочка, ты ещё не поняла в какую игру решила сыграть. Но все же дам тебе совет, эта ноша – ее взгляд безошибочно находит перстень на моем пальце, – тебя сломает раньше, чем ты успеешь пискнуть. Верни ее тому, кто знает правила игры. Только не ошибись с выбором.
Развернувшись она бесшумной походкой пошла по коридору, а я никак не могла заставить себя дышать. Ёжики ушастые, хоть вы скажите мне во что я вляпалась? Только ушастики забились куда-то так глубоко-глубоко, что мне при всем желании было не расслышать трусливого шуршания их иголок.
Я честно попыталась сохранить каменное лицо, но стоило только переступить порог отделения реанимации и отсечься дверью от общего коридора, мои ноги припустили в сторону палаты с такой скоростью, что Бык едва успевал топать следом. Влетев в палату, я захлопнула дверь, прижимаясь лбом к потрескавшейся краске, и нервно рассмеялась. Вот уж труханула, так труханула. Хуже бассейна, будь он неладен.
– Кому-то надо бессмертия поискать, – хихикнула я, смотря на свои трясущиеся пальцы.
– Извините?
– Это я себе, – ответила я, повернулась и завопила, как резаная, не ожидая увидеть в палате ни одной живой души кроме Елисея и, спящей до моего визга, Виктории. – Вы кто? – на ультразвуке провопила я и вместо ответа получила в лоб дверью.
Ну что ж вы за люди-то такие, а? Мыча благим матом на трех гоблинов-переростков, ввалившихся с оружием на изготовку, тех самых, которые за всегда готовы крошить, убивать и с ноги открывать двери, я отвесила смачный пендаль Лайку – он, Штирлиц, без вины виноватый, меня приласкал, отвесила оплеуху Быку и отобрала пистолет у Дюка, чтобы приложить к, назревающей вырасти до размеров ананаса, шишке. А когда следом в палату влетела переполошенная медсестричка и грохнулась в обморок при виде меня со оружием в руках, я только тихонечко констатировала:
– Писец обыкновенный. Прошу любить и жаловать.
Виктория негромко рассмеялась, неуверенно поднимаясь с постели на ноги, следом прыснула я, а там уже и трое гоблинов подхватили. Лишь девушки, стоящие у объемной сумки смотрели на нас, ржущих, и никак не могли понять причины для веселья.
– Забава, это Лера, Маша и Лика. Девочки, Забава, – представила нас Миронова, подошла ко мне и опустив ладони на плечи мягко подтолкнула вперёд. – Присаживайся, тебе нужно поесть. Девочки.
– Да-да-да, – засуетились они, вытаскивая из сумки термосы, баночки, контейнеры, завёрнутые в полотенца.
Боря с Денисом организовали подобие стола из двух тумбочек, сдвинутых друг к другу, пока Виктория с Лайком приводили в чувство медсестру. Я не слышала, что именно они ей говорили, но по удивленному и внезапно понимающему взгляду, почувствовала, что девушка, в принципе, претензий не имеет, а если и имеет, то минимальные. Мне было не до нее. Ощутив запах домашней еды, мой рот наполнился слюной, а в желудке жалобно засосало. Супчик, картошечка, котлетки, салатик… Только сейчас, увидев еду, я вспомнила, что в последний раз ела черт пойми когда и до ужаса хочу есть. Все эти больничные пирожки и бурда под громким названием кофе, которые в меня впихивали чуть ли не силой, лишь гасили голод, но не насыщали.
– Давай, покушай, моя хорошая, – осторожно произнесла одна из девушек, положив на салфетку ложку, – Тебе нельзя не есть. Мальчики, вы тоже садитесь пока все горячее.
Она отошла, присела на край кровати, а я со слезами на глазах смотрела на наваристый борщ, подернувшийся тонкой жирной пленочкой, и не могла выдавить из себя ни слова. Лайк, Дюк и Бык молча топтались рядом, и если бы не Виктория, силой усадившая меня на стул и вложившая в руку ложку, то мы так бы и стояли. Я – в накатившем ступоре, а ребята, не решаясь сесть первыми.
– Ешь, иначе расскажу Елисею, что пришлось кормить тебя, как маленькую, с ложечки. Лайк, тебя тоже касается. Командуй.
Я откусила краешек подсунутого хлеба, подчерпнула ложкой борща и, всхлипнув, отправила его в рот. Потом ещё одну и ещё, и ещё. Казалось, я не ела целую вечность и суп не успевает даже коснуться стенок желудка, всасываясь во рту до последней капли. Пюре, паровые котлеты, салат… В мою тарелку, не стесняясь, подкладывали все и всего понемногу, заботливо подсовывали в руку то кусок хлеба, то пирожок, а я ела, ела, ела, едва успевая прожевывать. Чай с шиповником, сладкий и терпкий.
– Спасибо большущее, – произнесла я, виновато откладывая на салфетку недоеденную половинку пирожка с мясом. – Я больше не могу. Правда. И извините, что так получилось.
– Господи, даже не думай! – отмахнулась одна из девушек, вроде Лера, – На тебя и так столько всего…
На нее тут же зашикали со всех сторон, чтобы не сказала чего-нибудь лишнего, только я посмотрела на Елисея и уверенно, до последней буквы каждого своего слова, произнесла:
– Я хочу найти того, кто это с ним сделал, и наказать.
Мой голос прозвучал настолько пугающе, что тихое попискивание кардиографа в тишине палаты стало похоже на обратный отсчёт взведенной в боевой режим бомбы.
– Я убью его.
– Лайк, ты слышал.
– Но…
– У тебя какие-то вопросы? – прошипела я, накидывая куртку. Спрятала под футболку перстень, подвешенный на первую попавшуюся верёвочку, и застегнула молнию. – Бык, едешь с нами, Дюк, остаёшься с Викторией Александровной.
– Есть.
– Виктория Александровна, вы сразу…
– Если будут изменения, я позвоню. Едь, девочка.
– Не волнуйся, я быстро, – прошептала я Елисею, осторожно коснулась губами его виска и вышла из палаты в коридор, освещенный тусклыми дежурными лампами.
Все, кто мало-мальски вращался в фотосообществе знали, что папарацци порвет горло любому своему конкуренту в погоне за горячим кадром. Здесь действует закон джунглей – кто первый, тот и папа. Ну или мама, если касаемо меня. Война войной. Никакие другие законы не котировались. Но мало кому известно, что в случае какого-то нездорового кипиша любой охотник за горяченьким мог попросить помощи, и ему помогут: сольют адрес, номер телефона, место, где можно найти нужную технику или отсидеться пару недель. Да хоть тем же советом. Помогут. Где-то за деньги, где-то бесплатно, где-то в обмен на услугу, но обязательно помогут. И хотя я не особо тусовалась с братьями по оружию и держалась особнячком, все же помогала несколько раз знакомым из чата, стараясь ничего не просить взамен. Чистый, как слеза младенца, альтруизм. Только один раз за постоять на шухере попросила сто баксов – вообще копейки, – за нехилый такой риск огрести наравне с полезшим в чужие владения за клубничкой. Такие вот пирожки с котятками.
– Давайте для начала в «Пятый элемент».
Место, с которой я планировала начать поиски нужного мне человека, однозначно не понравилось ни Быку, ни Лайку. Оба как-то сразу напряглись, нахохлились, Боря даже ствол проверил, но у меня эти приготовления-подстраховки вызвали только лёгкую улыбку – парочка охранников одним своим появлением в клубе автоматически исключала любое поползновение в мою сторону. Там хоть и отморозки тусуются, но не до такой степени, чтобы в здравом уме нарываться на пудовые кулаки и несовместимые с жизнью травмы, которые мои провожатые гарантированно нанесут при первой попытке чихнуть в сторону одной кукукнувшейся на голову – после нежной встречи с дверью уже точно окончательно. Я потерла шишку на лбу и уставилась в окно на пролетающие огни ночного города. М-да. Давайте, ёжики конопатые, боевую раскраску на иголки наносим, уровень борзости прокачиваем и включаем режим «не-трогайте-мое-чтобы-ответкой-не-зацепило». Я, может, и глупая девчонка, как меня окрестила Ирма, но за свое душу вытрясу. Вот!
На парковке у клуба все как всегда: кто-то мутузится в свете одинокого фонаря, кто-то это мутузилово на мобильный снимает (а вы думали, что место потасовок подсветили для выясняющих отношения что ли? ага, сейчас), несколько человек заливается принесённым алкоголем, чтобы не платить в клубе втридорога, ну и небольшая очередь, человек в пятнадцать, на входе. Плюс – ох, тут извиняйте, без пафоса вообще никак, – пара накачанных ребят в черных фирменных футболках с грозной надписью «Secyrity». Именно так, а не «Security», как пишется слово «охрана» в любом русско-английском словаре. Грамотность владельца оценили? Вот теперь и накачанность ребят представить можете. У Бори рука в обхвате раза в два толще, чем бедро грозы пропускного пункта.
– Оружие не трогать, говорю я, а вы молчите, – выдаю последние наставления и выпрыгиваю из машины, чтобы заглянуть в клуб на минутку.
И ведь так хорошо все начиналось. Шли себе, никого не трогали, но нет же. Всегда найдется один малюсенький уродец, внезапно решивший покачать права и попонтоваться перед толпой и своей фифочкой – схватить меня за руку с недовольным вопросом:
– Ля, куды прешь, стерва?
– Руку убрал, – вполне миролюбиво попросила я, пропустив мимо ушей оскорбление.
– Давай шкандыбай в хвост, кур…
Хрясь! И пудовая гирька-кулак Бори, прилетевшая в челюсть ругающегося, лишила меня возможности дослушать богатство словарного запаса и стала чем? Правильно. Началом веселой русской потехи под названием «Пацаны, ля, наших бьют!» Бык с Лайком аккуратно оттеснили меня под защиту собственных спин, а потом уже не совсем аккуратно, но крайне технично и быстро, что вполне ожидаемо, начали на деле объяснять тем самым пацанам, которых бьют, что бить будут обязательно и гарантированно больно. Архаровцы-защитники разошлись не на шутку и остановились после того, как на асфальт рухнули ранее обозначенные и ни разу невиноватые охранники. Самостоятельно. Ещё и рученьки на затылки положили. Класс, блин. Я покашляла, привлекая внимание своих чудиков, и спросила:
– А если бы среди них был тот, кто мне нужен?
Угу. Два виноватых взгляда в ответ и ни капли сожаления.
– Все с вами ясно-понятно, мальчики. Стрессанули, бывает, – нехило так стрессанули, я бы сказала. – Боря, галстук поправь. Несолидно как-то после такого фееричного появления внутрь помятым заходить.
Перешагивая через стонущих и не очень, я подошла к дверям и прямо как учительница, уже отчитавшая пару особо расшалившихся детей, напомнила:
– Руки больше не распускаем. Если что, я крикну: «Атас!».
– Хорошо, хозяйка.
Дернула на себя массивную дверь и шагнула внутрь ослепляющего яркими вспышками светомузыки и сотрясающегося от басов помещения.
И слава всем богам на свете, что Женьку не пришлось искать в других клубах, а то количество свободных койкомест в травматологии за одну ночь гарантированно ушло в отрицательную цифру. Хоть «Пятый элемент» по сравнению с другими излюбленными местами худого любителя техники Canon был просто цветочком, но и в нем сегодня нарисовалась пара любителей познакомиться с миловидным характером одной Лялечки, которая чего-то скучает. Угу. Так скучала, что скучалка плесенью покрыться успела.
– Боря, объясни мальчикам, что я очень не люблю, когда меня хватают за руки. Только без жести.
– Будет сделано, хозяйка, – кивнул Бык, обоих мальчиков приподнял за шкварники над полом и с улыбочкой законченного садиста понес на выход.
– Привет, – поздоровалась я, опускаясь на диванчик. – Поможешь?
– Братья твои что ли? – спросил Женька, на мгновение оторвавшись от экрана ноутбука.
– Типо того. Двоюродные.
Женька уставился на меня сквозь свои толстенные диоптрии, потом перевел взгляд на Лайка, снова на меня, видимо ища признаки родства, пожал плечами и выдал свое классическое:
– Прикольно. Что хочу?
– Вот, – я достала из кармана мобильный и показала парню фотографию печатки. – Мне нужно найти людей, которые носят ювелирку с похожей гравировкой.
– Шибанулась? – беззлобно поинтересовался Женька, всматриваясь в экран телефона. – Я тебе справочная что ли?
– Жень, ну чего началось-то сразу? Сколько?
– Нисколько. Я не знаю. Ювелирка не мой профиль.
– А если подумать? – постучав ноготками по столешнице, я наклонилась над столом и негромко прошептала, – Жень, я тебя не первый день знаю, харэ ломаться. Мне очень надо. А ты, во-первых, умный, и во-вторых, к кому все в случае проблем бегут, а? Дуру из меня не надо делать, я уже давно догадалась, что это ты заказами барыжишь.
Нет, ну кто не догадается? Все самые «вкусные» запросы Женёк первым узнает, сам практически нигде не светится и ни разу не огреб. С его-то формами и линзами? Такого ботаника любая бабулька с авоськой догонит и этой самой авоськой не чихая переломит, что уж про охранников говорить? Ну и этот его ноутбук. Просто так что ли он в нем вечно залипает?
– Насколько очень? – спросил Женька и отмахнулся от подошедшей официантки. – Спасибо, нам пока ничего не надо.
– Очень-очень. Подумай, а? Если ты не знаешь, то скажи, кто знает и может помочь? Ну будь лапочкой. Жень? Ну Женечка…
– Шишак из-за этого что ли получила? – поинтересовался Женька, и Лайк с Быком, услышав вопрос, натянули каменные маски несознанки на лица.
– Угу. Добрые дяди дверью приласкали, – кивнула я. – Очень просили инфу про весь комплект ювелирки собрать. В коллекцию хотят выкупить.
– Трешняк, – протянул парень. Снова изучающе посмотрел на моих провожатых и поправил очки. – Короче, хз чего они тебя прессовать начали, но раз влипла и очень надо, – я закивала китайским болванчиком, – Есть у меня пара знакомых ребят, типа местные хакеры. Не та шушера, которая почту лошар всяких ломает и потом гордится этим до усрачки, а реальные профи. Говорят, что любую фигню могут нарыть. Только… Берут дорого. Очень дорого, Забав, – выразительно округлив глаза, медленно повторил Женька, чтобы я понапрасну не строила иллюзий отделаться небольшой суммой. – Брякни им, может что и подскажут. Я с ними не работал, не мой профиль, сама понимаешь, и гарантий никаких не даю, но вроде претензий еще не слышал.
– Угу, спасиб, Жень.
Чиркнув номер на салфетке, парень придвинул ее мне и тихонько спросил:
– Эти точно с тобой? Может ментов вызвать?
– Точно. Братики любимые в гости приехали, – кивнула я. – С меня горит, спасибки!
– Забей, свои люди.
Выпорхнув на улицу, я помахала ладошкой бравым охранникам на входе и поскакала к машине, на ходу набирая номер телефона.
– Оставьте своё сообщение после сигнала, – раздалось в трубке, и следом протяжный пищащий звук.
– Здравствуйте, мне сказали, что вы можете помочь найти информацию, – произнесла я, а потом услышала щелчок и короткие гудки. – Странно…
Попыталась набрать номер снова, но он оказался занят.
– Мутный тип, – произнес Лайк, когда мы уселись в машину.
– Я б тоже его прессанул, – кивнул Бык.
– Женька и мутный? С чего вы взяли? – спросила я.
– Камеры я бы так же повесил, – ткнув пальцем не на сиротливую камеру висящую над дверью в клуб, а в сторону трех неприметных коробочек, которые с ходу и не рассмотришь, Лайк довольно улыбнулся, – Мы как приехали, так они за нами и крутились. Дальше мямлики. Пока мы шпану паковали, сто раз могли ментов вызвать, но не стали. Плюс гарнитура у обоих и легли сами, значит команду получили. На дверях замок электронный, у босса похожий есть. Одно нажатие кнопки и хрен ее откроешь. В самом клубе охрана нас проигнорила, а должна была взашеи выпихнуть – опять же приказали. Официантка от бара сразу к столику пошла, как вы за него сели. Сомневаюсь, что тут так принято. Столик стоит в самом безопасном углу, и дверь какая-то рядом. Ну и сам тип, – повернувшись ко мне Штирлиц показал пальцами толщину линз очков. – С такой оптикой я бы триста раз подумал, прежде чем в подобный гадюшник соваться с ноутбуком. Отожмут на раз-два. Ну и телефончик. Сказал, что просто знакомые, но номерок чиркнул из башки, а не из телефона или того же ноутбука. Вот и говорю, что мутный типок, хозяйка, а клубешник явно его.
– Ого! – протянула я, подхватывая, летящую вниз от такого внезапно свалившегося на голову досье, челюсть. – Это вы когда успели?
– Работа у нас такая все видеть и замечать, – хмыкнул он, а Бык достал из кармана свой мобильный ткнул пальцем в кнопку на экране и заулыбался во все тридцать два зуба, когда из динамика донёсся голос Женьки, едва пробивающийся сквозь вакханалию грохочущей музыки:
– … я тебе говорю, что человек проверенный. Лично знаю и ручаюсь, что проблем с ней не будет. Ништяк, не полощи мне мозги. Сука, я что, отчитываться перед тобой должен? Не охуел? Пошел ты! Дай Сало! Здоров, че этот упырь пальцы веером передо мной плющит? Я тебя хоть раз подставлял? Бывай.
– А-а-а… Это… Как? – выдохнула я.
– Ну у нас тоже игрушки всякие имеются, хозяйка. Может, и покруче найдутся, если поискать.
– Очешуеть вы шпионы!
Боря чуть не лопнул от собственной важности, а Лайк завел двигатель и буднично произнес на тренькнувший звук входящего сообщения:
– Судя по всему проверка пройдена и адресок скинули. Куда едем, хозяйка?
Я опустила полезшие на лоб глаза на экран телефона и прочитала вслух:
– Проспект Шубина двадцать четыре, – запнулась при виде пятизначной суммы в вечнозелёных – нихрена ж себе у хакеров расценки. – Только это.. сперва ко мне домой заедем. Надо кое-что забрать.
***
–
–
–
–
–
–
–
–
Непривычно яркий свет в подъезде, вспыхнувший после открытия двери. В голове отголоском удивления проскальзывает мысль, что, наконец-то, управляшка разродилась хоть немного оправдать свое существование и ежемесячные поборы, а ноги несут меня по ступенькам к дверям квартиры. Новая. Массивная и основательная. Даже под неснятой транспортировочной пленкой, покрытой тонким слоем строительной пыли, взявшейся непойми откуда. Я по инерции сую руку в карман куртки и, не найдя в нем своих ключей, тупо смотрю на замочную скважину, за которой конечно же скрывается совсем другой замок – его мне все равно было бы не открыть, – и потом на связку новых, лежащих на ладони Лайка.
– Босс сам хотел отдать, – глухо раздается его голос.
Я едва сдерживаю подступивший к горлу всхлип, сую ключ в замок и поворачиваю, закусив до боли губу. Мне нельзя быть слабой. Нельзя. Только нос предательски начинает хлюпать, а щеки щиплет от беззвучных слез, когда в прихожей, моей и не моей одновременно, загорается по-домашнему теплый свет.
– Врунишка. Подлый, хитрый засранец, – еле слышно ругаюсь я, всхлипывая и трогая гладкую поверхность аккуратной мебели. – Дверь они уронили. Обманщик.
Стянув кроссовки, чтобы не топтаться по новому ламинату, я на цыпочках, словно не к себе домой, а в чужую квартиру вломилась ночью, иду осмотреться и всхлипываю все громче. Мою однушку превратили в ожившую картинку, сошедшую со страниц модного журнала по дизайну. Не ограничились простым порядком и новой дверью, а раздели догола, отмыли, отдраили и превратили из неказистой тыквы-замухрышки в красотку, вызывающую восхищённый недоумевающий вопрос: «Как?» и беззвучные слезы. Я знаю как. Знаю кто приказал, но не понимаю зачем Елисей так заморочился. Кухня… Моя крохотная кухонька встречает свою хозяйку блеском хромированных ручек на дверцах шкафчиков, до которых теперь не нужно тянуться и вставать на табуретку. Идеально ровная поверхность рабочей зоны с встроенной раковиной и двумя кранами. Один маленький, от фильтра, и второй, похожий на шею лебедя. Панель, духовой шкаф, микроволновка… Господи… Все встроенное и навороченное до ужаса – я же не разберусь никогда с таким… Только на столике с тонкими ножками предупредительно оставлена стопочка с инструкциями ко всему, а рядом, в забавном горшочке, кактус. Засранец! Я улыбаюсь, прикоснувшись к острым, топорщащимся во все стороны иголкам, и медленно бреду в комнату. Чтобы на ее пороге разреветься окончательно. Там, на столе, лежат перетянутые красными бантиками ноутбук, справа от него Canon, точная копия того, что покупала сама, за ним кофр с несколькими объективами и трехлитровая банка, ради которой я и поехала домой.
Почему? Почему ты такой невероятный, Кабанюшечка?
Из квартиры я выхожу с банкой и кактусом. Оставить его здесь у меня не поднялась рука, и Кабанюшечке будет приятно проснуться и увидеть свой подарок рядом. Мне кажется, что кактус он выбирал сам, для меня, чтобы я улыбнулась, а не размазывала по щекам слезы.
– Хозяйка, вам там повестку в ящик бросили, – осторожно произносит Бык, протягивая мне листочек бумаги.
– Обойдутся. Не до них сейчас, – бурчу я. Сажусь в машину и ставлю горшочек с кактусом в подстаканник. – Лайк, на Шубина и аккуратно.
– Хорошо, хозяйка.
Этот район мне абсолютно неизвестен. Вообще ни разу в жизни здесь не была, но я выпрыгиваю из машину, рычу Лайку и Быку, чтобы ждали и не отсвечивали и в обнимку с банкой иду к подъезду, в котором находится пятая квартира. Мне не страшно. Страшно должно быть тем, кто подложил бомбу в машину Елисея, и я чувствую как по венам пульсирует жгучая злость. Я вас из-под земли достану! Дверь. Полутемный подъезд. Второй этаж. Звонок. И тишина в ответ. Только все тело кричит, что эта тишина обманчива, а меня сейчас тщательно изучают. Я поднимаю банку на уровень глазка и, встряхнув ее содержимое, выгибаю бровь. Сказали приехать одной? Я одна. Деньги? Вот они в банке. В чем проблема? И проблем нет. Через мгновение в двери что-то натужно гудит, будто ворочаются неимоверно тяжёлые запоры и, щёлкнув, она открывается, пропуская меня дальше. В подобие клетки, за которой стоит напыщенный парень лет двадцати в вытянутой майке.
– Чё хотела?
О как. Ни здрасьте-проходите-пожалуйста, а «че хотела»? Ладно.
– Мне нужно найти людей, у которых есть ювелирка с такой же гравировкой. Чем быстрее, тем лучше, – я показываю фотографию печатки. – Женя сказал, что для вас это не проблема. Деньги, – встряхнув банкой, – есть и с собой. Адреса, имена, все, что сможете нарыть. Вот че я хотела. Вопросы?
Парень лишь мельком смотрит на фотографию, потом переводит взгляд на содержимое банки и мотает головой:
– Тут мало.
– Охренел?
– Ништяк ты борзая, чика, – скалится он. – Типа приперлась, фотку ткнула, бабки дала и мы тут метнулись кабанчиком, да? В каком кино насмотрелась? – приблизившись к клетке тычет пальцем в свою впалую грудь и спрашивает, – Я похож на суицидника?
– А при чем тут это?
– При том, чика. Ты бы взяла свою банку и свалила туда, откуда приперлась. А фотку сотри и забудь что видела. Я в такое дерьмо за пятнадцать косарей не полезу, а Сало тем более. Вали.
– Сколько? – спрашиваю я, прикидывая осталось ли что-то у Пашки после покупки машины. Он даст, даже спрашивать куда и зачем не будет.
– Ещё один ноль дорисуй, а потом приходи.
– Чего?
– Того, чика. Серьезные вопросы всегда стоят серьезных денег. Мне башку отвернут, если я просто приближусь к этой куче дерьма, а ты хочешь, чтобы мы её ещё и разворошили. Ништяк, ты наивная.
– Слушай сюда, понторез-суицидник, ты написал сумму, я тебе ее привезла…
– Ништяк, что там?
Я замолчала, услышав вопрос донесшийся из глубины квартиры, а потом расстегнула куртку и, вытащив печатку, ткнула ею в сторону темного проема:
– Посмотри сюда. Вы знаете, что это такое. Не знаю откуда, но знаете. Из-за этого кольца взорвали моего… моего мужа, и я хочу найти того, кто это сделал. В банке все, что у меня есть. Если нужно, я перепишу на вас квартиру…
– Ништяк, впусти и завари кофе, а ты… Спрячь цацку и не свети понапрасну. Не все самаритяне добрые. Как зовут?
– Забава.
– Мужа твоего как зовут?
– Елисей, – ответила я и зарычала, услышав смешок парня в майке:
– Ништяк парочка. Чисто сказка, да, Сало?
– Заглохни и вари кофе, а ты не зависай и банку свою прихвати. Фамилия у мужа есть? – Сало пошел к столу, лениво махнул мне на диванчик, а сам плюхнулся на кресло, явно рассчитанное не на него. Оно бы подошло Елисею, но кто знает какие закидоны у этих хакеров?
– Лисовский. Лисовский Елисей Гордеевич.
– Лис? – раздалось удивленное из коридора. – Да ну на! Чика, ты бы за словечками следила и взвешивала прежде чем ими разбрасываться. Лис и ты? Ха-ха-ха!!!
– Заглохни, Ништяк! – парень в кресле тут явно был главным, потому что смех оборвался и через минуту с кухни раздалось бряканье посуды. – Покажи правую руку, – присмотрелся и хмыкнул. – Ну да, ну да… Лис кольцо зажал? Или скажешь, что сняла, а в паспорте печать поставить забыли?
– Нет, – я опустила голову и призналась, – Он мне не муж.
– Не муж, но впрягаешься.
– Да.
– Типа любовь-морковь, все дела, да? – криво усмехнулся он, закидывая правую ступню на левое колено и складывая ладони домиком.
– А если и так, то тебе что с того?
– Чисто интересуюсь. На счет хаты уверена?
– Да.
– А жить где будешь?
– Это мои проблемы.
– Допустим, я решил вписаться и нашел то, что ты просишь, а ты нашла того, кто Лиса… Дальше что?
Я подняла на парня глаза, но не проронила ни слова. Только он помотал головой и, опустив ногу на пол, придвинулся ко мне ближе:
– Забава, я тебе скажу одну вещь, ты не представляешь какое осиное гнездо собираешься разворошить. Это не просто какая-то банда или тусовка отморозков. Тут все гораздо серьезнее, и советую все очень-очень и еще раз очень хорошо обдумать.
– Я уже все решила, – процедила я сквозь зубы. – Если не хочешь помочь, так и скажи, найду сама. Я все равно его найду.
– О`кей. Женек примерно описал, что именно за узор тебя интересует, а я не особо поверил в сказку про коллекцию и спросил у одного человечка, который, скажем так, шарит. Он кое-что рассказал, а потом сбросил вызов, сказав больше про такое не спрашивать. Сечешь куда клоню?
– Нет, – честно призналась я.
– Тогда ты либо самая отмороженная из всех, кого я знаю, либо бессмертная… – оттолкнувшись, Сало подкатился к столу и щелкнул парой клавиш, выводя на стену, увешанную мониторами изображение печатки, висящей у меня на шее. – В восемьдесят девятом году была нехилая такая сходка авторитетов со всего тогда еще Союза. Все, кто имел серьезное влияние, были там. В живых оттуда не вернулся никто. Ходили слухи, что КГБшники решили так подчистить ряды особо зарвавшихся и перетравить остатки чужими руками. Если бы не одно но… На стене ресторана, где перекрошили всю верхушку тогдашней мафии, кто-то очень мастерски нарисовал осьминога. Кровью. Думаю, догадываешься, какую резню спровоцировала такая сходка? Два года сферы влияния переходили из одних рук в другие быстрее, чем ты скажешь слово… короче очень быстро и часто. А потом все резко притихли. И не из-за распада СССР, нет. Началась новая волна резни. С такими же рисунками, – паренек помолчал, всматриваясь в мое лицо, и спросил, – Ты все еще хочешь, чтобы я нашел тебе этих людей?
– Да, – ответила я.
– Оставь свою банку и уходи. Мне нужно время. Как что-то нарою, позвоню. Ништяк, выпусти!
– Не, ну ты красава, Сало. Ваще ништяк расклад! Я че тут зазря чике «Лаваццу» мутил? – возмущенно проорал в ответ с кухни Ништяк. – Ещё и кружки помыл. Только воду переводим.
– Спасибо, – я поднялась с дивана и пошла к коридору. Уже на пороге обернулась и достала ключи от квартиры. Посмотрела на них и вернулась к столу. – Вот. Он там ремонт только сделал…
– Убери, – прозвенел металлом в голосе Сало. – У нас с Лисом свои расклады. А с тобой… Считай, что в расчете, – оттолкнув от себя мою ладонь со связкой, паренёк махнул в сторону дверей и отвернулся к монитору. – Захлопнуть не забудь… Бессмертные, ля, оба… Ништяк, кофе где?
– Да несу я уже, несу!
Бык с Лайком зажали меня в коробочку, стоило только выйти из подъезда. Я даже не стала рычать на них за то, что наплевали на мою просьбу-приказ не светиться и маячат на улице, привлекая к себе внимание. Кого? А фиг знает. Ночью не я одна по городу шарахаюсь, пришибленная брошенной в сердцах фразой паренька. Бессмертные… оба… Если бы. Плюхнувшись на заднее сиденье внедорожника и пристегнувшись ремнем, обернулась назад от ощущения неприятного колючего взгляда, буравящего затылок, и услышала негромкое:
– Нас пасут.
– Ирма? – спросила я.
– Нет. Дилетанты какие-то, – Лайк завел двигатель и несколько секунд смотрел в зеркало заднего вида. – Бык, кактус возьми. Хозяйка, вы там держитесь покрепче. Посмотрим чему этих гавриков научили.
Не включая фар, он втопил педаль газа в пол и погнал машину по проспекту, на первом повороте резко развернулся на сто восемьдесят градусов и полетел в обратном направлении, ослепляя водителя поехавшей за нами машины дальним светом фар. Етить вашу душу! Лайк будто решил протаранить легковушку, отвернув от нее в последний момент, а потом запетлял по подворотням, словно заяц, уходящий от своры голодных волков. Я вцепилась в ручку двери, упёрлась обеими ногами в пол, но и это не особо помогало. Меня мотало по сиденью из стороны в сторону на каждом повороте, а сердце замирало всякий раз, когда в машине раздавалось до усрачки спокойное: «Держимся». Ма-а-а-а-ама!!! Нет-нет-нет!!! Ежики-камикадзе, ещё несколько минут назад созревшие вылезти и понаводить боевой марафет, побросали все и понеслись вслед за ухнувшим в пятки сердцем – Лайк едва разминулся с едущей по встречке машиной-поливалкой, с визгом покрышек свернул в арку, наплевав на запрещающую проезд надпись, и резко ударил по тормозам, останавливая внедорожник буквально в миллиметре от стены.
– Бык, хозяйке помоги, – бросил он, выпрыгивая из машины и пересаживаясь в стоящую рядом, а Боря в одно мгновение отщелкнул мой ремень безопасности, всучил в руки кактус и хлопнул дверями.
Я даже не успела понять, каким образом оказалась в другой машине пристегнутая и уже без горшка. Бабахнула закрывшаяся дверь, Бык рыбкой нырнул на переднее сиденье, а Лайк снова давит на газ. Писец! Джеймс Бонд нервно курит в сторонке.
– Сейчас проверим кое-что и поедем в больницу, – обрисовал свои планы Лайк, а я только судорожно икнула в ответ.
Писец! Писец! Писец!!!
Я тру красные от недосыпа и теперь ещё попавшего в них едкого дыма глаза, а Юлиана в который раз просит не курить при мне, но мужчина за столом только и делает, что шуршит бумагами, стряхивает пепел в переполненную пепельницу и отпивает кофе из кружки, давно не видевшей губку и «Пемоксоль».
– Так кем вы, говорите, приходитесь Лисовскому Елисею Гордеевичу? – уже в стотысячный раз спрашивает он, мерно отстукивая карандашом по пальцу.
– Знакомая, – в стотысячный раз повторяю я и спрашиваю, – Ещё вопросы будут? Другие вопросы, а не эти ваши заходы кто, кем, кому?
– Гражданочка, я бы вас попросил…
– А вы попросите, вот как вас попросили не курить, так и вы попросите. Капитан или майор? Извините, не сильна в званиях.
– Капитан Окульцев Сергей Владимирович.
– Сергей Владимирович, у меня был крайне напряжённый день, потом очень напряжённая ночь, и мне очень хочется спать. Будьте добры, давайте ближе к делу. Я знакомая Лисовского Елисея. Чиркните там себе где-нибудь на полях и перейдем дальше, – я зарываюсь, но меня уже воротит от всей этой трёхчасовой бестолковости под гордым названием «Взять свидетельские показания».
– Гражданочка!
– Да! Да! Я гражданка, пришла по вашей повестке, а вы что-то не торопитесь исполнять свой долг и искать тех… – меня несёт и только предупредительное прикосновение ладони адвоката Елисея затыкает мой поток негодования. – Прошу меня извинить, но я действительно очень устала и хочу спать.
– Значит, знакомая…
Сука! Я едва сдерживаюсь, чтобы не вырвать из рук капитана его проклятый карандаш, и гашу адское желание собственноручно выцарапать у него на лбу стотысяч раз первое подтверждение собственных слов, а потом воткнуть в глаз.
– Да, знакомая.
– Хорошо.
Ой, да надо же! Мы выучили новое слово. Юлиана шепчет, чтобы я не фыркала или фыркала не так откровенно Но, блин… Ладно, я спокойна… Спокойная я…
– Хорошо, – капитан все же давит свой вонючий окурок и приоткрывает форточку. – Расскажите, что вы видели.
– Ничего. Я услышала взрыв, когда находилась в машине…
– …принадлежащей Лисовскому Елисею, я так полагаю?
– А что вас в этом смущает? Что может вас смущать в том, что мужчина прислал за девушкой автомобиль?
– Забава Андреевна…
– Ну уж нет! Юлиана, вас смутит, если ваш молодой человек или знакомый пришлет за вами такси? – я уже рву и мечу, задыхаясь от гнева и собственной тупости, потому что только ей можно объяснить мое согласие на весь этот фарс.
– …марки «Тойота Лэнд Крузер 200»? – капитан просто жжет.
– Да хоть «КАМАЗ»! Я, товарищ капитан, в машинах не очень разбираюсь, и для меня есть легковушки, внедорожники и лимузины, а как они там правильно у вас называются мне фиолетово. Наверное, «Тойота». Большая, черная, внутри удобно – мне было удобно. Могу я уже идти?
– Нет! – рявкнул мужчина, грохнув ладонью по столу. – Вы тут дурочку строите…
– Сергей Владимирович, я вас попрошу без оскорблений моей клиентки…
– … ничего не знаете, ничего не видели, а как вам такое, а? – раскрыв папку, капитан ткнул пальцем в строчку и зачитал. – В результате взрыва пострадало двадцать четыре автомобиля. Двадцать четыре! И ни один владелец ни слова не сказал, как будто каждый день их машины стоят рядом с взрывающимися броневиком с приблизительной стоимостью в пятьдесят девять миллионов рублей. Так? Обычное дело. Никаких претензий, никакой ругани… Ну бабахнуло, ну нет больше у человека машины. Ничего страшного, новую куплю!
– А вы на меня не орите! Я что, знаю что ли?
– А мне, кажется, что да. Давайте-ка вспомним недавние события, если вы не возражаете. А не у вас ли во дворе на Лисовского Е. Г. совершали покушение?
– Ну у меня.
– То есть вы подтверждаете, что он приехал к вам?
– Товарищ капитан, а вы в курсе сколько квартир в доме, в котором я живу? – прохрипела я. – Давайте я тоже вас спрошу вот так же, пальцем в небо тыча? Вы будете утверждать, что именно к вам приехала аварийка, если у соседей по дому трубу прорвало?
– Гражданочка! Попрошу не передёргивать и не забываться! Прикрою вас за оскорбление при исполнении, научитесь слова выбирать!
– А вот с этого момента, я попрошу вас поподробнее, товарищ капитан. Мне вам напомнить, что такое превышение должностных полномочий? – голос Юлианы, спокойный и уверенный, вклинился в нашу перепалку и мигом осадил пыл полицейского.
Он рывком поднялся из-за стола, схватил пачку сигарет, но, увидев взгляд адвоката, отбросил ее обратно и стал вышагивать по кабинету.
– Мне уже поперек горла стоит этот Лисовский и все, что с ним связано! Врагов нет, никто ни о каких конфликтах не знает, – ткнув в меня пальцем, капитан спросил, – Вы ведь тоже скажете, что не знаете?
– Нет. Мне он ничего не говорил.
– Замечательно! Просто комедия какая-то! Живёт себе человек, никого не трогает, а его с начала года уже третий раз убить пытаются. И никто ничего не знает. Никто! – рубанув воздух ладонью, мужчина запустил пятерню в волосы и несколько минут молча смотрел на папку, лежащую на столе. – Знакомые, значит. Ну да, ну да.
«Ого. Вот это психанул капитан,» – подумала я, наивно полагая, что на этом разговор все же закончится, и меня отпустят. Угу. Как же.
– А вы в курсе, Забава Андреевна, кто ваш знакомый? – спросил мужчина. – Чем он занимается? Чем живёт, чем дышит, так сказать? В каких кругах и с какими людьми общается?
– Ну-у-у, я особо не вдавалась в подробности, но вроде как строительством, – ответила, лишь самую малость умолчав о фармацевтике. – Мы не настолько близко знакомы, чтобы Елисей передо мной отчитывался, а я лезла к нему с распросами.
– Строительством? – переспросил он, рассмеявшись так, будто услышал самый нелепый ответ в мире, а потом подошёл к столу и один за другим начал выкладывать фотографии. – Посмотрите внимательно, может кто-то вам будет знаком? Никого из этих людей не видели?
Я медленно перебирала фотографии, всматриваясь в незнакомые лица стоящих рядом с Елисеем людей. Нет, я однозначно никого из них не видела, кроме одного, Приблудина, но каждого изучала, запоминала, высматривая украшения и прикидывая на роль возможного заказчика. Все были сфотографированы крайне неудачно для меня, так, что в кадр редко попадали руки. Больше лица крупным планом. Только на последней увидела мужчину, стоящего в полоборота, а рядом с ним… Я не верю своим глазам, но чтобы не привлекать лишнее внимание, снова перебираю фотографии ради одной. Нет, мне не показалось… Рот мужчины на последней фотографии растянулся в просящей улыбке к тому, кто не попал в кадр. Лишь часть тронутого сединой затылка с телефоном, поднесенным к уху, а на руке часы и она – трижды проклятая печатка.
– Нет. Кроме вот этого никого не видела, – я опустила снимок с Приблудиным отдельно от других и пожала плечами. – Вроде, Приблудин Герман Оскарович, но я могу ошибаться. Елисей говорил, что у них какой-то совместный проект или дело. Извините, я не распрашивала подробности. Нет такой привычки лезть не в свое дело.
– Вы свободны, – махнул рукой капитан, собирая снимки в папку, а мне показалось, что он всерьез расстроился.
Интересно, почему?
Мы с Юлианой попрощались и облегчённо выдохнули, выйдя на улицу. Несколько минут постояли, дыша безумно свежим после прокуренного кабинета воздухом, который можно было увидеть над раскаленным шпарящим солнцем асфальтом перекатывающимся маревом, и неспеша пошли в сторону припаркованного автомобиля. Я осторожно поинтересовалась, стараясь никак не выдать свой интерес, чьи фотографии мне показывали, и Юлиана на удивление ответила:
– В основном, партнёры Елисея Гордеевича. Вообще, крайне странно, что Окульцев вам их показывал, будто вы их могли видеть, а они его на самом деле интересуют. Особенно Палин.
– Палин? – переспросила я.
– Мужчина на последнем снимке… Елисей Гордеевич его компанию поглотил недавно. Очень рискованная сделка, «Сибил» был на грани банкротства, но Елисей Гордеевич просто бог и гений!
– А что с Палиным, с ним что-то не так? – вернула я свернувшие мысли Юлианы в нужное мне, а не ей, русло.
– Он, – девушка немного замялась, а потом показала пальцем в небо и, увидев мой испуганно-изумлённый взгляд, поменялась в лице. – Нет, вы не думайте, что это дело рук Елисея Гордеевича. Вы что? Обыкновенная сделка, я лично документы готовила. А Палин, после получения денег за свой пакет акций, напился вдрызг и сел пьяный за руль. Водитель его пытался отговорить, но… поехал и разбился. В новостях показывали. Вы разве не видели?
– Нет, я как-то не смотрю телевизор.
– Тогда не берите в голову, – улыбнулась Юлиана. – И, кстати, вы очень хорошо держались. Очень уверенно, и не дали себя загнать в угол.
– Спасибо.
Еще бы я плохо держалась. Скрывать мне было нечего, практически, плюс Сергей Яковлевич почти час втолковывал в больнице что и как говорить, а потом и Юлиана в коридоре отделения полиции. Так, чтобы меня лишний раз не мурыжили и не дергали повторно. Свидетель из меня один черт аховый.
Машина с прохладой от работающего кондиционера и лёгким ароматом ванили с корицей, вьющиймся тонкими змейками из двух больших стаканов кофе, едва ли не райское место поле городской духоты, и я с благодарностью принимаю свой стаканчик из рук Дюка.
– Хозяйка, ваш кофе. Два сахара, корица и шоколадная крошка. Юлиана, с ванилью и миндалем.
– Как? – выдохнула девушка, прикрывая рот ладонью и бросая удивленно-оценивающий взгляд. На меня.
– Я слышал, как вы заказывали где-то с месяц назад, – широко улыбнулся Денис.
Теперь изумление в глазах адвоката с зеркальной точностью копирует мое: я в очередном шоке от наблюдательности охранников и реакции Юлианы, а девушка… От «хозяйки», прозвучавшей в адрес красноглазой мышки с непринуждённой лёгкостью и обыденностью. Ее это не удивило. Ее чуть не перекосило от одного единственного слова и от моей ладошки, беззлобно хлопнувшей Дюка по лбу. За эту самую «хозяйку».
– Вот же шпионы, блин! Спасибо. Хоть что-нибудь вы не замечаете? – улыбаюсь я, чувствуя осторожный взгляд сбоку.
– Только то, что не касается наших ушей.
Паразит. Денис вроде бы ничего и не сказал, но я краснею от понятного всем подтекста в его словах до самых корней волос и боюсь представить, что могли услышать охранники, а они ведь слышали, не могли не слышать, когда мы с Елисеем… Ох ты ж ешкин кот… Я же там… Стыдобища-то какая… Отвернувшись к окну, чтобы не отсвечивать своей моськой, превратившейся в спелую помидорку по цвету, мне хочется провалиться сквозь землю и влупить побольнее по бритому затылку Дюка, чтобы впредь думал о чем говорить. Но, видимо, только меня одну смутила прозвучавшая фраза. Лайк и Денис уже через минуту начали негромко переговариваться о чем-то своем, Юлиана, справившись с удивлением, с головой погрузилась в свой телефон – строчит что-то наманикюренным пальчиком быстро-быстро, едва ли не со скоростью хорошей стенографистки. И я одна тут краснею, как рак. Хотя, если хорошенько пораскинуть мозгами, ничего криминального не услышала, больше додумала, докрутила. Ведь и вправду, Дюк и Бык прекрасно понимают, чем мы с Елисеем занимались в его спальне. Да и до моего появления в доме явно не раз и не два слышали стонущих Рыбок и Заек… Ненавижу!!! Яйца оторву! А им, если хоть ещё одна на него посмотрит или попробует подойти ближе чем на километр, бошки поотрываю нахрен!!! Эта внезапная клокочущая ревность шарахнула по голове с такой силой, что из ушей пар повалил, а я чуть не зарычала вслух, присматриваясь к Юлиане по-новой, сравнивая, как она меня несколько минут назад. Думала, я не замечу? Ещё как замечу. Конопатики, фас! Маникюрчик, да? Костюмчик – пиджачок с брюками, чтобы ножки длиннее казались? А грудь побольше, приподнятая лифчиком пуш-ап, я так понимаю? Ещё и причесочка воздушная, струящаяся… Нельзя что ли не так вызывающе одеваться и выглядеть не настолько… сексуально? Или меня так втоптать решила? И ведь той же самой головой понимаю – Юлиана не просто красивая, мать ее, девушка-юрист, каких сотни, если не тысячи, а очень и даже слишком красивая. Скорее всего одевается так всегда, и я рядом все равно потеряюсь, реши вырядиться в что-то похожее… Только внутри меня клокочет от одной мысли, что в офисе она конечно же строит глазки Елисею, хлопая ресничками, или, задумавшись, покусывает губу, вот так же, как сейчас… Я же знаю, как мой Кабанюша на это реагирует. Прибью! Господи, вот сказал бы мне кто, что стану такой ярой собственницей, не поверила. Угу. Как же. Ещё какая собственница, как оказалось. Просто раньше некого было ревновать. И не к кому. А сейчас сижу и воочию вижу, как эту фифочку расфуфыренную за лахудры из машины вытаскиваю и о капот головушкой крашеной, о капот, чтобы знала, что за свое я и глаза выцарапаю, и пальцы холеные переломаю, и губы расквашу в такую уточку, что… Распелась тут… «Елисей Гордеевич просто бог!» «Как?» А вот так! Мой! Мой он! МОЙ!!! Никому не отдам! Никому!!! А ты… Ты! Выдра! Вот ты кто!
– Забава Андреевна? – спросила Юлиана, оторвавшись от телефона. – С вами все хорошо? Может какую-нибудь таблетку дать?
– Нет, спасибо, все нормально, – прошипела я и, скрипнув зубами, изобразила свою самую милую улыбку. – Просто устала.
Ага. Устала я. Как же. Не дождешься! Так приласкаю, что самой таблеточки потребуются! Я тебе не очередная Рыбка или Зайка! Меня так просто не подвинешь! Развели тут очередь… Сучки!
Не знаю, прочитала ли Юлиана в моем взгляде предупреждение собственницы или ей действительно нужно было по делам, только она посмотрела на проплывающие за стеклом высотки, спешно сунула свой мобильный в сумочку и тронула Лайка за плечо:
– Лайк, а ты не можешь меня где-нибудь тут высадить? У меня рядом встреча назначена. Да, прямо здесь можешь. Спасибо.
Выскочила из машины, не попрощавшись (беги, выдра, беги!), и пошла в сторону одного из офисных зданий, а я смотрела ей вслед, шипя разъяренной кошкой. Сучка! Прибью!
***
–
–
– Это мое дело с кем я встречаюсь и с кем живу! Тебя спросить забыла? А твоя Зоя Родионовна пусть идёт козе в трещину со своими жалобами! Ещё хоть одно плохое слово про него скажешь или сунешься в мою жизнь со своими нравоучениями, можешь забыть, что у тебя есть дочь!
Я давлю на кнопку сброса вызова, слыша разошедшуюся не на шутку мать, и не верю в то, что впервые не промолчала, как всегда, а выоралась в ответ и ещё ультиматум поставила. Ёжики конопатые… Писец… Писец! Пальцы трясутся, как у припадочной, уши горят огнем, а внутри клокочет, клокочет, клокочет. Елисей ей не нравится, Зое Родионовне шум ремонта помешал… Да пусть идёт эта карга старая в трещину со своим крючковатым носом, мимо которого незаметно даже муха не пролетит. До всего-то ей есть дело, везде сунуться надо… Ох ты ж ешкин кот… Выдыхаем, выдыхаем, Забава… Дышим… Ф-у-у-ух… Как же хорошо-то стало, ушастики… Папку только жалко. Она ж его там загрызет, запилит насмерть… Угораздило же именно сейчас позвонить… Уж лучше бы развелся, чем мучаться каждый день… «У нас все нормально, Забавушка. У мамы просто на работе что-то не задалось, вот и нервничает, переживает…» Сколько раз ты мне эту сказку рассказывал? Сколько раз обманывал, что она нас любит? Пап? Не любит ведь. Ни тебя, ни меня. Я же все видела, все понимала, хоть и маленькая была. А потом не выдержала, сбежала и тебя одного там бросила. Папуль… Прости…
– Хозяйка…
– Спасибо, Денис.
Я беру протянутый платок и отворачиваюсь к окну, чтобы никто не видел, как меня колотит, как душат текущие слезы. Кабанюшечка, проснись, пожалуйста… Елисеюшка… Пожалуйста…
У меня обрывается дыхание, когда я вижу открытые двери палаты и суетящихся около нее людей. Бледная Виктория Александровна ругается с врачами, Сергей Яковлевич едва сдерживает ее…
Нет…
Лера с подушками, Бык с одеялом…
Нет! Только не это…
Я силюсь сделать шаг, но ноги не слушаются меня…
На каталке вывозят Елисея, укрытого с головой простыней…
И мой мир летит под откос. Как в тот день, ледяная рука рвет ребра и тянет свои костлявые пальцы к застывшему в миг сердцу, чтобы раздавить его.
– Нет! – вскрикиваю я, захлебываясь слезами, и рвусь из рук Дюка. – Нет! Нет! Нет! Верните его обратно! Он живой! Он живой! Верните его!
Виктория Александровна отталкивает Лиховецкого и перехватывает меня, обнимая. Что-то шепчет, прижимая к себе, но я ничего не слышу. Я умерла. В голове пустота. Внутри пустота. Выжженное и потом замороженное костлявыми пальцами ничто.
По щеке проходится что-то влажное и шершавое. И еще раз, уже с другой стороны. Кто-то тихо скулит, топчется рядом, пихается под бок и осторожно устраивается, выдыхая в ладонь. Но мне все равно. Меня больше нет. Я проваливаюсь обратно в зыбкую темноту, так и не вынырнув из нее до конца. Я не хочу дышать. Мне незачем больше дышать. Мне некем дышать.
– Гуль, Галл, брысь отсюда, паршивцы.
Вика ругается. Что-то холодное опускается на лоб, потом на запястье. Зачем? Я не хочу жить. Не надо меня спасать. Мне больше незачем жить.
– Вика? Как она?
Лиховецкий. Уговорил уехать. Уговорил бросить Елисея одного в палате. «Так надо. Все будет хорошо, Забава.» Хорошо не будет. Ничего уже не будет. Без него меня нет. Он – мое дыхание. Дыхание, которого больше нет.
– Конченный идиот!
Снова Вика. Снова ругается шепотом, словно боится разбудить. Только мне все равно. Я лечу в темную пустоту, растворяясь в ней. Я теперь тоже пустота.
– Бык, только осторожно.
– Не бухти под руку! Лучше дверь подержи.
Твиксы. Меня куда-то несут. Наверное, выкинуть на помойку. Плевать. Все равно.
– Упыри! Какого хрена вы творите?
– Виктория Александровна… так будет лучше… хозяйке будет лучше…
– Мало мне одного идиота, еще вы туда же… Да уйдите оба! Сама сделаю… Сейчас, моя девочка… Спи, моя хорошая… Ш-ш-ш… Гуль, Галл, паршивцы, куда… черт с вами…
Справа снова приваливается что-то тяжелое и горячее, а слева, в ладони, тепло. Убаюкивающее, успокаивающее и такое родное тепло…
Что-то колет кончик моего носа. Так знакомо и нереально одновременно, что я ругаюсь, чтобы от меня, наконец, отстали. Сворачиваюсь под одеялом недокалачиком – Гуль и Галл не дают спрятаться под него с головой полностью, сопят своими носопырками, привалившись спинами к моей спине, – и открываю глаза, чтобы закрыть их и, ущипнув себя до боли, открыть, не веря в реальность увиденного. Всхлипнув, я боюсь сделать вдох, боюсь пошевелиться и спугнуть свое видение – пульсирующую венку на шее. Только пальцы оказываются смелее, а, может, спешат убедиться сами и убедить меня в собственном сумасшествии. В подушечки ударяется раз, потом второй, третий, а я все не верю, боюсь обмануться и тянусь к ней губами, размазывая слезы. Удар, второй, третий – мой, родной…
– Скажи мне, что это ты, – шепчу я.
Только горло хрипит, рвет слова на части, пока пальцы скачут по подбородку, щеке, виску, носу, губам. Теплым, родным, любимым. И венка все бьется и бьется мне в губы, отзывается на шепот, баюкая, вдыхая в вынывающее сердце саму жизнь, притупляя боль, от которой глаза застилают слезы…
– Мой Кабанюшечка… Это же ты… Я знала… Я знала…
Мои пальцы отрывают от губ Елисея, кладут на его грудь, и я растворяюсь в гулких ударах, пробивающих все тело, излечивающих мою разорванную в клочья душу. Бу-бух, бу-бух, бу-бух. Еще не набравшее свою силу, но уже гораздо увереннее.
– Послушай. Это все ты, моя девочка. Слушай, как оно бьется для тебя.
– Виктория Александровна… как? – всхлипываю я.
– Ничего не говори, моя хорошая. Ничего не нужно говорить. Он живой… Главное, что живой… Ты послушай, а я…
Она выпускает мою руку, мягко гладит по плечу и, поцеловав в висок подрагивающими губами, медленно, будто сомнамбула, побрела к дверям, прижимая к груди ладошку.
Я не знаю сколько времени пролежала в постели, не считала сколько раз мне в ладонь ударилось сердце Елисея и сколько раз ответило мое. Я слушала, слушала, слушала и не могла оторваться. Выгнала Твиксов с едой – мне было не до нее, нарычала на Лайка, сунувшегося с подносом в комнату. И только Виктория Александровна уговорила меня сходить перекусить и принять душ, пока она будет менять капельницы и снимать кардиограмму.
С мокрыми волосами я спустилась вниз и поздоровалась с Сергеем Яковлевичем и Лерой. Почему-то она и две других девушки, приходившие в больницу, не вызывали у меня приступов ревности, как Юлиана, хотя и выглядели ни на грамм не хуже, а может даже и лучше. Не знаю, не могу объяснить, но рядом с Лерой я не чувствовала себя какой-то ущербной или, что читалось во взгляде юриста, очередной Рыбкой. Она была другая, теплая что ли. И мне не хотелось ее расстраивать, когда на стол опустились тарелки.
– Я с тобой тоже поем, за компанию, – улыбнулась Лера. – Сережа, давай, поухаживай, – взглядом показала на бокалы и бутылку вина, добавив уже мне, – По чуть-чуть. Надо.
– Хорошо, – кивнула я, опускаясь на стул, и убрала печатку выбившуюся из-под халата. Посмотрела на Лиховецкого, и он кивнул:
– Забава Андреевна, после обязательно поговорим. Приятного аппетита, – наполнил наши бокалы на треть, поставил их рядом с тарелками, а бутылку в центр стола. – Не буду вам мешать. Пойду собак выгуляю. Гуль, Галл!
Ротвейлеры бодро стартанули на выход, бортуя друг друга и замешкавшегося в дверях мужчину, что не могло не улыбнуть.
– Так, сегодня у нас в меню исконно русская и сытная еда под названием «Налетай, пока горячее», – Лера достала из духовки противень с картофельной запеканкой, хитро подмигнула на халат Елисея на мне, добавив, – С Лисом можешь не беспокоиться за пару лишних калорий. Поэтому давай-ка отрежу я тебе кусочек побольше. Давай свою тарелку сюда. Ох, боюсь я, Забава. Умотает этот изверг тебя почем зря, как только на ноги встанет. Как пить дать, не выпустит из кровати неделю, а то и две. Так что давай, лапочка моя, отъедайся заранее. Там тебе не до этого будет.
– А может, это я его умотаю, – улыбнулась я, и девушка звонко рассмеялась:
– Все может быть, ты у нас девочка-загадка, – Лера подняла свой бокал, салютуя, – Ну давай, накатим для аппетита.
– А почему загадка? – поинтересовалась я, делая небольшой глоток и дуя на дымящуюся запеканку.
– Ой, вы посмотрите, люди! – развела она руками, – У нашего лиса лисонька под стать! Сама ничего не говорит, а знать все хочет. Но чует мое сердце, мы с тобой ой как подружимся. И даже не пробуй отказываться, – погрозила мне девушка вилкой. – Я тебе все слабые места Елисея сдам, будешь из него веревки вить.
– А разве они у него есть?
– Не поверишь, есть, – наклонившись над столом, Лера поманила меня к себе и прошептала. – Вот как только узнаю, так тебе первой точно расскажу. Обещаю. Но на то он и лис, что никому ничего про себя не рассказывает.
– А-а-а, так я, значит, поэтому лиса? – прыснула я.
– Лисонька, – поправила девушка. – Давай ешь, остынут калории, а я себе не прощу, если их тебе как раз и не хватит умотать твоего ненасытного.
– Ем, – кивнула и заработала вилкой, усердно дуя на каждый отрезанный кусочек безумно вкусной запеканки.
Сама Лера ела больше для проформы, болтая без умолку. Я то и дело прыскала от смеха, пару раз чуть не подавилась, но девушка будто задалась целью растормошить меня, и это у нее получилось. Не знаю, правду она сказала про подруг или нет, только мне бы очень хотелось, чтобы наше общение не закончилось одним днем. Да что уж там говорить – не было у меня подруг, и что такое поболтать вот так, по-девчачьи, я в принципе не знала. С Пашкой, конечно, тоже можно посекретничать, но это все равно чуточку не то. Я же не буду с ним про лифчики и трусы разговаривать? Не, я-то как раз могу, а ему как будет все это слушать? Юлька ж, если узнает, башку ему отвернет. И мне – за компанию и моральное разложение мужа. А то ведь он у нее такой невинный и неиспорченный. Наивная.
– Эх, жалко Машки с Ликой нет, – вздохнула Лера. – Такой девичник пропускают. Давай ещё подложу?
– Ой, нет, я все. Спасибо, очень вкусно.
– Чай, кофе? Только сразу предупреждаю, если второе, то сама. Я с этими шайтанками не дружу.
– А ты что хочешь?
– Я бы от кофе не отказалась.
– Тогда и я кофе, сейчас сделаю, – спрыгнув со стула, я быстро достала кружки из шкафчика, поставила их под носики кофемашины и спросила, – Какое будешь?
– Как себе делай. Мне без разницы.
– Тогда с корицей, – выбрала соответствующий рецепт в меню и нажала на кнопку «Start». – Надо бы еще шоколадку найти… Ага, нашла! Дюк вчера с крошкой принес – просто бомбический вкус…
– Вчера? – переспросила Лера.
– Да.
– Ох ты ж мое чудо, – вздохнула она. – Позавчера уж тогда. Больше суток выспала.
– Сколько? Правда, сутки? – я развернулась лицом к Лере, и она кивнула. – Очешуеть…
– Наоборот, хорошо. Ты извини нас с Викой. Мы тебе еще в машине снотворного намешали, чтобы… Господи, я говорила Сережке, что тебе нельзя такое видеть, но там же не переспоришь, а потом еще как обычно – не успели все вовремя… ой, не важно, сам тебе объяснять будет, садист чертов. Вика, как сюда приехали, ему мозги все выполоскала, конечно, и я потом еще разочек прошлась… А ты ночью бредить начала и кричала так, что сердце на части рвало, – Лера салфеткой промокнула уголки глаз и несколько раз глубоко вдохнула. – Твиксы тебя к Елисею перенесли, собаки следом бегут, скулят… Все друг на друга шипят змеями… А как рядом тебя положили, так ты сразу уткнулась ему в плечо и успокоилась… – всхлипнув, девушка выпила залпом остатки вина из своего бокала. – Я утром Вику поменяла – она всю ночь дежурила, не отходила, – смотрю на вас и реву… такие… ангелочки… а столько свалилось на ваши головы… ты ещё как кутенок к нему, а он… все, я не реву, не реву я… и ты не реви…
Какое там. Если до заклинания «не реви» ещё хоть как-то обе держались, то после зашмыгали, захлюпали носами и заголосили навзрыд, успокаивая друг друга по очереди. И когда на кухню вошла Виктория Александровна и просто, без слов, обняла нас обеих, как будто мы её родные дочери, меня прорвало окончательно. Я выла у нее на груди, рассказывая то, что так долго варилось внутри меня, то, что можно рассказать только самому близкому человеку, который тебя поймет и пожалеет. Про болючие косички и лодку, про отца и телефонный разговор, а она все гладила мои плечи, прижимая к себе, как маленькую девочку, кутала в своё тепло, шепча что-то ласковое и нежное, давая возможность выговориться и выплакаться. И какая я после этого лиса? Так, кутенок, как сказала Лера. Маленький, обиженный кутенок.
Сергей Яковлевич Лиховецкий. Начальник службы безопасности Кабанюши. Невысокий, в сравнении с Елисеем вообще не вызывающий трепетого страха, что тебя сейчас одним пальцем отправят к праотцам, но мои ёжики пугливо шарахаются спрятаться подальше, на бегу составляя завещания. Я видела его в своей квартире, как на его приказы реагируют охранники. После, в гостях, узнала «домашнюю» сторону. Только никак не могла составить правильное впечатление. Ирма меня пугала, он тоже. Движениями. Такими же обманчиво ленивыми, выверенными, точными и плавными, словно вода огибает камушек, попавший на ее путь. Взглядом, проникающим куда-то под кожу, видящим чуть больше, чем все остальные. Просьбой поговорить не где-нибудь, а на кухне. И вопросом, как ко мне обращаться:
– … Забава, Забава Андреевна или Хозяйка?
Он спрашивает, убирая со стола недопитую бутылку вина, солонку, перечницу. Даже салфетки с зубочистками и те переставил, оставляя поверхность разделяющего нас стола абсолютно пустой.
Странная педантичность или что-то другое?
– Забава, – отвечаю, кутаясь в халат.
Хотя и чувствую, что выбери я Хозяйку, произнесенную с уважением, а не с неприкрытой издевкой в голосе, как у Ирмы, ничего не изменится, и разговор пойдет ровно так же. Лиховецкий просто предлагает наиболее комфортный для меня вариант. Опускается на стул, снимает запонки и выкладывает их перед собой:
– Думаю, вам будет интересно то, что знаю я. Это объяснит многое.
– Хорошо, – киваю я.
Он в Организации уже пятнадцать лет. Начал так же, как Твиксы, с мальчика на побегушках, постепенно поднявшись по карьерной лестнице, если так можно сказать, чуть выше. Дальше ему уже ничего не светит, как и Ирме. При упоминании женщины, я поеживаюсь, а Сергей Яковлевич предлагает кофе. Минутная пауза, кружка не может согреть холодные пальцы, и мне тяжело дается вопрос про резню в девяностых. А ответ убивает своей простотой. Да, было. Но он не застал, а отец Елисея… Возможно. При чем здесь он? Это его печатка, перешедшая к Лисовскому после единственной, почти удачной, попытки перехватить власть. Почему почти удачная? Потому что в Организации не прощают предательства, а один человек, тот, кто владеет печаткой, всегда неприкосновенен. Это аксиома. И только он может передать печатку своему преемнику. Добровольно. Что он и сделал в девяносто седьмом, когда Организация уже была везде и контролировала все. Политика, экономика, бизнес, черный рынок, мафия… Все. Абсолютно все так или иначе подчинялось одному человеку. И это был не президент. Хотя при желании отец Елисея мог им стать. По одному щелчку пальцев. Лиховецкий убирает кружку, скупо улыбаясь, пока я пытаюсь представить и осознать масштаб. Не получается. «А Елисей?» Скорее всего знает, он не говорил ничего. «Хитрый Лис». Смеётся. Только Гордей Степанович решил передать печатку сыну. Чтобы прикрыть. Такие решения не обсуждаются и не оспариваются. Если власть передана добровольно. Это аксиома. Сергей Яковлевич шутит, спрашивает: каково это внезапно оказаться всемогущей? Мне не смешно. Мне страшно. Страшно от того с какой легкостью Елисей отдал печатку мне… Это… «Да, это то, о чем вы подумали, Забава». Я реву, Лиховецкий протягивает платок.
– Зачем так?
– В больнице?
– Да.
Многоходовка, в которой я путаюсь уже с самого начала. Какой-то Зубров, лекарство, «Сибил» Палина, склады, авария, документы в сейфе, найденные уборщицей, новое покушение, имитация смерти, а меня специально отправляют давать показания. И убийственная фраза: «Мне было необходимо спровоцировать того, кто сливал информацию, выйти на заказчика напрямую. Извините, что вам пришлось это увидеть».
– Извините? Извините!? Вот так просто? Извините!? – я ищу глазами чем проломить голову Лиховецкому, но он же, гад предусмотрительный, все заранее убрал подальше и с легкостью уворачивается от моих ногтей, метящих ему в глаза. – Убью! Урод! Скотина! Убью! Убью-у-у-у!!!
Вика, Лера, Твиксы, Лайк… Меня едва оттаскивают от абсолютно спокойного Лиховецкого, только я вырываюсь, выкручиваюсь и все же чиркаю на излете по щеке мужчины, который мог хотя бы предупредить, рассказать, но не стал. Решил, что так будет лучше.
– Если с ним хоть что-нибудь случится, если хоть волосинка упадет… – хриплю я, прожигая взглядом чертова шахматиста.
– Вы меня убьете, – заканчивает за меня он, промокая салфеткой две глубокие царапины. – Я знаю это, Хозяйка.
– Нет, тебе, конечно, очень идёт, но мне больше нравится, когда ты не колешься. Отрастил тут наждачку, скоро наволочки порвешь.
Я осторожно веду бритвой по щеке Елисея, сбривая отросшую и до ужаса колючую щетину, улыбаясь от того, что на его губах пропала синюшность. Оттираю остатки пены полотенцем, прохожусь лосьоном, найденным на полочке в ванной и целую.
– Вот так гораздо лучше. И не спорь. У Виктории Александровны спроси, если не веришь.
Вика улыбается, ставя тазик с теплой водой на табуретку рядом с постелью, и шикает на Гуля с Галлом, которые тут же лезут в него своими мордами:
– Куда, паршивцы? Нашли себе поилку. Брысь оба отсюда!
В четыре руки мы осторожно, но очень споро, намываем Елисея, не без помощи Твиксов переворачиваем на бок, и меняем постельное на чистое. К концу этих процедур меня саму можно отправлять мыться – взмокла, как мышь, ворочая своего Кабанюшу, – только с губ не сходит счастливая улыбка – швы уже не кровоточат, щеки розовые. Растормошить бы ещё.
– Вот проснешься, я тебя сразу откармливать начну. Устрою санаторное питание, а то скоро ребра торчать будут. Сперва правда бульончики и каши – и не фыркай, так надо, – а потом уже такой праздник живота устрою…
Я летаю по комнате, рассказывая что буду ему готовить, расписывая все в мельчайших подробностях, а сама все время посматриваю на телефон и жду, когда приедет Лера. Без нее мой план полетит в тартарары. Если у меня получится ее уговорить, если за нами не увяжутся Твиксы и Лиховецкий, если Ништяк и Сало не ошиблись, если у Женьки получится перехватить машину, если, если, если. Их так много, что голова идёт кругом, но я гоню эти мысли, впихиваю в себя завтрак, иду в душ, тщательно повторяя распорядок дня, сложившийся за неделю ожидания звонка от хакеров и еще четырех дней после. В сумочке, спрятанной под кроватью в комнате, которую Елисей изначально приготовил для меня, уже лежит баночка со снотворным, украденным из аптечки Виктории Александровны, три пары стерильных перчаток в пакетике – их точно никто не хватится, каждый день выкидываются после процедур пачками. А вот на счет пистолета из оружейной я не уверена. Умыкнула его этой ночью – самый маленький, чтобы влез в сумочку, – едва не попавшись на глаза Дюку, шарахающемуся по дому с обходом.
Мне не нравится взгляд Лиховецкого, не нравится этот рентген, проникающий под кожу, забирающийся в голову, чтобы считать мои мысли, но я улыбаюсь ему, делая две кружки кофе – черный для Елисея и с корицей для себя. Никто ни о чем не должен догадаться. Я все сделаю сама. И еще я не верю, что покушение организовали из-за разработок лекарства. Сергей Яковлевич так упорно вбивает эти мысли в мою голову, что мне уже смешно. Он слишком верит в свою аксиому – в Организации никто не посмеет пойти против главы. Никто? Тогда почему у человека, чью фотографию мне прислали хакеры, медальончик со спрутом? Почему в его почте нашли письмо с видео, на котором Елисея везут в морг, и еще несколько с угрозами, отправленные кому-то в Германию? Никто? Правда? Я так не думаю.
Виктория Александровна переставляет бутылки в капельнице, я помогаю, чтобы потом забраться на кровать, поставить столик рядом с Елисеем и пить кофе, сжимая его ладонь. Все, как вчера, позавчера и три дня назад.
– Кабанюшечка, проснись. Открой глаза.
Моя единственная просьба, единственное желание, ради которого я готова пойти на все. Обмануть, украсть, убить…
Лера приезжает чуть раньше и смотрит на меня с удивлением – я прошу ее съездить со мной по магазинам. Не верит, что все дело в сюрпризе, который мне хочется сделать для Елисея, но соглашается, уступая глупому доводу – у Кабанюши был день рождения, а у меня нет подарка. Я целую своего именинника в губы, обещаю не задерживаться долго и рычу на Лиховецкого, пошедшего следом к машине. Мне он не нужен. Весь план и так шит белыми нитками и вот-вот начнет трещать по швам.
– Я же сказала, что мы просто съездим в магазин.
– Хозяйка, я обязан защищать вас.
– А я приказываю остаться дома.
– Пока у вас печатка, я…
– Тогда так, – я снимаю с шеи веревочку с кольцом, возвращаюсь в дом и завязываю ее на запястье Елисея. – Ты говорил, что твоя основная задача – охрана владельца печатки? Охраняй!
И пока Лиховецкий завис, бегу вниз, сажусь в машину и командую: «Поехали, Лер.»
Всю дорогу я несу откровенную чепуху, болтая без умолку и не давая возможности хоть что-то спросить. Лера смотрит на меня, болтушку, с удивлением, с еще большим удивлением идет за мной по торговому центру к отделу интимных товаров и замирает, когда я прошу девушку-консультанта показать латексные платья, плетки и наручники. В ее взгляде легко читается, что мой «сюрприз» самую малость не стыкуется со мной, Елисеем и его состоянием, но я благодарна Лере за то, что она ничего не спрашивает и помогает выбрать из трех самых-самых самое-самое-самое. Шпильки на высоком каблуке, яркий, вызывающий макияж, сделанный у Леры дома окончательно вгоняют девушку в состояние немого ступора, а я улыбаюсь, когда вижу в зеркале шлюху. Дорогую проститутку с томными глазами и плеткой в руках. Девочку для садо-мазо игр, затянутую в латекс.
– Ты меня подвезешь еще кое-куда? – спрашиваю я, называя адрес.
– Ты что, думаешь я тебя в таком наряде одну куда-то выпущу?
Сообщение от Женьки, у него получилось, просит быть осторожнее, отвечаю, что все под контролем, и выключаю телефон, проверяя таблетки, перчатки… Прикосновение к вороненой стали стирает последние капли сомнений – я все делаю правильно.
– Лера, ты меня не жди. Я позвоню, когда освобожусь.
Я захлопываю дверь машины и иду к кованым воротам, покачивая бедрами. Строю глазки охраннику, игриво провожу ногтями по его щеке и, притянув к себе за галстук, шепчу:
– Куда ты спрятал моего шалунишку, малыш?
– Ты от Нэлли?
– А ты хочешь кого-то другого?
– Почему тачка другая?
– Сломалась, – я иду к дому, на ходу расстегивая пуговицы плаща.
Мне не страшно. Ни капли. Даже когда вижу прищуренные глаза, жадно рассматривающие меня.
– Поиграем, малыш? – спрашиваю я, сбрасывая плащ на пол.
– Поиграем, – кивает он.
Ведет в комнату в глубине дома, закрывает дверь, расстегивает пуговицы на рубашке, смотря мне в глаза.
– Как тебя зовут, крошка?
– Называй так, как тебе нравится, мой шалунишка.
– Тогда… – он смеется, – Пусть будет Забава.
Я не успеваю удивиться и испугаться. Голова взрывается и звенит от пощечины. Вторая сбивает меня с ног, а по комнате разносится отвратительный хохот:
– На что ты рассчитывала? Думала, я тебя не узнаю? Приехала поиграть со мной? Ну что ж, поиграем. Прямо сейчас и начнем.
Он впивается пальцами в мои волосы, рывком поднимает на ноги и, хищно скалясь, проводит ладонью по щеке:
– Мы с тобой будем играть долго. Очень долго, Забава.
– Я убью тебя, – выплевываю ему в ответ и после новой пощечины лечу в темноту.
***
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
От света попавшего в глаза башка разрывается на миллион осколков, полосующих мозг, пронзающих все тело адской болью, но я стискиваю зубы и рычу благим матом на того, кто пытается меня уложить обратно в постель.
– Забава!
Я не узнаю свой голос. Это вообще нельзя назвать голосом – хрипящее нечто, раздирающее горло, – только раз за разом повторяю:
– Забава! Забава! Забава!!!
– Лев, потерпи, сейчас станет легче. Забава с Лерой. Она скоро приедет.
Вика. Лера. Забава. В вену вонзается игла, и боль медленно отступает, глохнет, становится тише, а перед глазами исчезает мутная пелена и появляется лицо Вики.
– Лев, как же ты всех перепугал. Сволочь.
– Я тоже рад тебя видеть, Вик. Забава, где Забава?
– Лежи, она с Лерой, поехали в магазин.
– Когда?
– Несколько часов назад. Скоро приедут. Господи, девочка с ума сойдёт.
– Как она?
– Хорошо. Все хорошо. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь, Лев?
– Как после мясорубки, – ухмыляюсь, только тело не слушается, и я никак не могу пошевелить пальцами. Чувствую себя растекшимся по тарелке желе. – Сильно покоцало, Вик?
– Очень. Почти три недели в коме.
– Лайк?
– Ни царапины. Он в здании был, когда рвануло.
– Вик, дай воды. Сдохну.
Губ касается мокрый бинт, но я рычу, что хочу пить, а не облизывать тряпку, и через мгновение делаю крохотный глоток, второй, третий, четвертый… Я глотаю, давлюсь, кашляю, но жажда не уходит. Зато появляется голос. Мой. И покалывание в кончиках пальцев. Оно медленно, словно нехотя, ощупывает подушечки, захватывает фалангу, следующую, потом подбирается к запястьям и уже от них ускоряется, растекаясь по венам по всему телу. И я пробую сесть. Голову тут же ведёт, но Вика даже не пробует меня остановить – подхватывает, чтобы не упал, и ждёт.
– Далеко собрался, Лев?
– Поссать.
– Ты ещё слишком слаб. Давай принесу утку.
– Вик, я в состоянии. Просто помоги.
Путь до туалета отнимает и без того отсутствующие силы, только я упираюсь рогом, переставляя неслушающиеся ноги и цепляясь пальцами за дверной косяк. Если получилось встать, то утка отменяется. Даже если придется первое время мочиться сидя, а потом рычать, чтобы подняться снова. «Сука, давай!!!» Уперевшись ладонями в раковину, долго стою с закрытыми глазами, хватая воздух ртом – в этот раз как-то совсем хреново. Только я должен умыться и привести себя в порядок. Обязан это сделать. Чтобы встретить свою Стервочку на ногах, а не в постели. Чтобы обнять. Черт, как же я хочу ее обнять. И у меня получается нащупать кран, открыть воду и нащупать зубную щётку. Руки, будто чужие. Половина тюбика пасты выдавлена мимо, и я подцепляю её прямо с раковины, тру зубы, стирая поганый привкус переполненного кошачьего лотка. Как-то бы ещё побриться… Я поднимаю глаза на зеркало и не понимаю как такое возможно. Рука тянется к щеке, пальцы натыкаются на гладкую кожу, а взгляд цепляется за болтающуюся на запястье верёвочку с печаткой.
– Вика?
– Да, Лев.
– Кто меня побрил?
– Забава. Каждое утро, если тебе это интересно.
– А печатка откуда?
– Она сегодня повязала.
– Зачем?
– Не знаю, Лев. Одеваться будешь?
– Да. Спортивки, майка и трусы.
– Сейчас приготовлю.
Из ванной я выхожу уже немногим увереннее, но одеться самостоятельно у меня все равно не получается. Вика беззлобно ругается, что мне нужно отлеживаться, а не шарахаться призраком, я рычу в ответ, как всегда, и едва успеваю скомандовать: «Сидеть!» влетевшим в комнату собакам. Оба пса переминаются с лапы на лапу, медленно подбираясь ближе, пока Вика натягивает на меня майку, а потом тюкаются в колени, бурча на своем собачьем.
– Завтра начнем гулять, стонотины, – улыбаюсь я, опустив ладони на их загривки.
– Босс!
– Лис, сукин ты сын!
В комнате становится тесно от ввалившихся гурьбой охранников, только внутри шкрябает от того, что они все здесь: Твиксы, Лайк, Лиховецкий.
– Кто поехал с Забавой?
– Лера.
– Из охраны кто поехал с Забавой? – уже со злостью в голосе спрашиваю я. – Лихой? Кто, блядь, с Забавой?
– Лис… она приказала остаться.
– Вы охренели? Телефон мой где?
Ощущение беды уже не просто шкрябает нутрянку, оно барабанит в висках, и мне хочется кому-нибудь свернуть челюсть, когда в трубке звучит: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.» Второй раз набирать Забаву бессмысленно, я знаю, что снова услышу тоже самое, поэтому ищу в списке контактов Леру и давлю иконку вызова, матеря всех за внезапно проснувшуюся тупость. Отпустили одну…
– Ну же, Лерка, возьми трубку! – умоляю я, слушая короткие гудки. – Лера, блядь, возьми трубку! Как давно они уехали?
– Занято, – Лихой тоже набирает телефон Леры. – Часа четыре назад, может, пять.
– Серёга, ладно они, а ты-то куда смотрел? Куда они могли стартануть?
– Лис, не знаю. Сказали, что по магазинам. Типа шоппинг.
– Шоппинг? Забава и шоппинг? Лера, возьми трубку! С кем ты трещишь!? Вика, звони Лике и Машке.
– Уже.
– Лера! Твою мать! – длинный гудок, я поднимаю руку и в комнате все замирают.
– Елисей!
– Лера, где она?
– Ее куда-то везут. За город. Я следом поехала… – Лерка ревёт в трубку, а у меня обрывается сердце:
– Лихой, стволы, броники, тачки, поднимай всех…
– … четыре внедорожника, она сказала, что сюрприз тебе хочет сделать и перезвонит, но я не поверила и не уехала, а встала за углом…
– … Вика, в сейфе ампула, тащи…
– Нет! Ты сошел с ума! Я тебе здоровому ее не вколю, а сейчас тем более!!!
– … Елисей, что происходит? Что мне делать? – Лера всхлипывает, и я не узнаю свой голос:
– Лера, слушай внимательно. Отпусти их вперёд, так чтобы между вами было три-четыре машины. Сейчас вы в какую сторону едете?
– Нагатинское шоссе.
– Нагатинское, – переадресовываю Лихому, тот показывает пятнадцать минут, и я снова говорю в трубку. – Телефон не выключай, вызов не сбрасывай. Любые повороты говори сразу, мы уже едем. И, Лерка, все будет хорошо. Я сейчас мобильный Серёге передам, только не реви.
– Хорошо…
Лера что-то продолжает говорить, но мне уже не до нее. Я встаю, сгребаю ладонью с тумбочки шприц и, покачиваясь, иду в кабинет, чтобы открыть сейф и достать из него маленькую коробочку с ампулой, в которой перекатывается адский коктейль из стимуляторов, энергетиков и хрен ещё знает чего, способный превратить в берсерка любого человека. Зубров нахимичил эту дрянь ради шутки, в перерывах между запоями, а я ее отобрал на правах хозяина лаборатории и не выкинул, хотя и обещал. И, как оказалось, не зря.
– Лев, даже не проси, – тихо шепчет за спиной Вика. – У тебя сердце не выдержит.
– Вика, мне нужно два часа. Максимум три.
– Елисей, это самоубийство. Подумай о себе хотя бы раз. Я тебя прошу, как врач…
– Вик, я сдохну, если с ней что-то случится. Я не прощу себе, если она не вернётся домой.
– Елисей, я не смогу.
– Мама, пожалуйста. Мне нужно всего три часа. Ты знаешь, что я уже все решил и вколю сам, если придется. Помоги мне вернуть мою девочку домой. Три часа. Я выдержу. Мама, пожалуйста… Три часа.
Я впервые вижу ее слезы. Впервые вижу такой растерянной. И впервые называю мамой. Миронова Виктория Александровна – первоклассный хирург «Третьей клинической», идеальный секретарь и моя мать. Женщина, которую я долго искал. Очень долго. Отец умеет заметать следы, но всегда можно найти тех, кто их найдет, нащупает тонкую ниточку и размотает клубок до конца. Женщина, которая исчезла, подчиняясь приказу одного Лиховецкого, а потом появилась в жизни другого по воле случая. Так и не сказав, что узнала меня сразу. Не признавшись, кто она на самом деле.
– Мама, пожалуйста.
Я вкладываю в ее ладонь шприц с ампулой и прошу:
– Мама, три часа.
Она рвет упаковку, отбрасывает ее под ноги, переламывает запаянный стеклянный носик и набирает из ампулы чуть больше четверти. Дрожащими пальцами нащупывает вену у меня на руке и долго не решается вонзить иглу.
– Пообещай, что вернёшься живой, – шепчет она.
– Обещаю, мама.
Закрыв глаза, выдыхает и давит на поршень, а меня бросает в пот. Сердце гулко ухает в груди, разгоняя по венам выпущенное на свободу взбеленившееся огненное нечто, превращающее мое тело в бурлящее жерло вулкана. Я надсадно дышу, привыкая к тому, что могу проломить стену случайным прикосновением, к своему дыханию, которому под силу сжечь до тла. У меня есть три часа безграничной силы и бессмертия, чтобы найти свою девочку и вернуть ее домой. Что будет дальше не знает никто. Мыши в лаборатории Зуброва умирали, только я не мышь. Я Лев. Лев, у которого нельзя вставать на пути.
– Лайк! Броник, ствол! Мы едем убивать!
Жопа. Большая такая, заплывшая жиром жопа. И я в нее вляпалась по самые уши. Как всегда. Надо было подумать. Надо было хотя бы предположить, что меня могут узнать, но нет же. Понадеялась, что прокатит. Не прокатило. А разве могло быть иначе? Если вспомнить всю мою жизнь, то это череда каких-то невероятных косяков, ошибок, влипаний в истории, из которых давно пора сделать вывод, что я – ходячий магнит для всех возможных неприятностей. Принять это как данность и попытаться найти черту, за которую заходить для меня опасно. Но нет же. Универ бросила, поддавшись на уговоры Женьки срубить бабла по-быстренькому. Первый раз срубила, потом как-то не очень. Все эти детские праздники, фотограф на праздники… Ау, Забава, ну не твое ведь? Не твое это. Та же Ариадна. Сколько за ней людей гоняется, ни у кого не получилось поймать, а ты куда полезла? В свою исключительность поверила? Да? Двенадцатый этаж, поребрик, человек-паук, блин… Елисей… Кабанюшечка… Дура ты, Забава Андреевна. Могла же дождаться, когда он придет в себя, рассказать ему все, да тому же Лиховецкому сдать… Поверила в свои силы? И как? Минуты не прошло, а уже пару затрещин получила, потом ещё одну, и теперь где я знает только ветер. Гы-гы-гы… Дура, что ты ржешь-то? А потому и ржу, что дура. Ага. Ну да. Ну да. Эй, ёжики конопатые! Вы как смотрите на то, чтобы напоследок иголками ощетиниться, а? Я ж знаю, что меня грохнут. Вот тем самым, на что приключения искала, и чувствую. Молчите? А я вот не буду. И пофиг, что болтаюсь с прицепленными к какой-то балке руками. В задницу и вас, и этого мудилу жирного. Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!!! А дальше не помню, не зна-а-а-ю!
– Алло, свиноматка! – я хохочу, как припадочная, пока обозначенная мной жирная скотина оборачивается. – А тебе писец. Большо-о-о-ой такой и пушистый! Что ты думал, я такая наивная, да, чтобы к тебе в ручки распростертые без прикрытия лезть? Ха-ха-ха! А ещё депутат. Мозги совсем жиром заплыли? Генерал ФСБ, – выплевываю каждую букву с таким ехидством, что поросячья глазки, смотрящие на меня наливаются кровью, а сама поросятина подходит ближе, замахиваясь для новой пощёчины. – Давай, чего ждёшь. С тебя за каждую спросят и натянут на такой большой и волосатый, что будет проще молнию поставить, чем зашивать. Могу, кстати, хирурга посоветовать. Он, правда, на скотине не профилируется, больше по людям, но для тебя исключение сделает. Все же генерал. Хоть и бывший.
У-у-у… Больно-то как… Что ж вы, мудачье, все время по лицу-то фигачите, да ещё с оттягом. Вас там специально этому учат в вашем ФСБ что ли? Гнида! Я мотаю головой, стараясь вытряхнуть из нее все бубенчики и колокольчики, а потом, изловчившись, носком туфли со всей своей женской нежностью луплю генерала прямо по генеральским яйцам. Ибо нефиг подходить так близко и дышать мне в лицо, оставляя ножки несвязанными. Ладно я не особо умная, а ты-то куда? Вас же там должны учить как связывать, чтобы пленник не брыкался. Или проспал эту часть лекции, а, генерал?
– На пяточках попрыгай. Полегчает, – я замахиваюсь ещё раз, только попытка номер два не приносит желаемого результата – носок туфли проходится вскользь по копчику.
Не результативно, зато воющую, вцепившуюся ладошками в пах свинятину, от себя отогнала. Вряд ли надолго, но хоть какой-то бонус. Может убьет с психу быстрее. Не-а. Снова пощечина и визгливое:
– Су-у-у-ука-а-а-а…
– Ага. Это тебе, так сказать, аванс. Чтобы прочувствовал с чего начнется твоя смена ориентации, – я шмыгаю носом, из которого все ж таки пошла кровь и киваю в сторону своей сумочки, лежащей на столе. – Эй, любитель садо-мазо с вазелином и без, ты там совершенно случайно не искал еще жучки, маячки? Я б на твоём месте прям сейчас начала. А то, грозит твоему анусу преждевременное знакомство с синусом, – смотрю на выворачиваемую сумку и начинаю хохотать, заходясь в истерике. – Да ну? Что, правда не смотрел? Ай-ай-ай, генерал. Не, в баночку я бы точно не стала класть. А вот в помаду очень даже. Очень уж у нее форма под батарейку подходит.
Не, реально что ли клюнул? Я что настолько убедительна? Хрясь, хрясь, хрясь… И помаду раскоцал, и тушь, и даже подводку для глаз. Мамочки мои, какие мы наивные и доверчивые.
– Пудра? Давай посмотрим. А часики тик-так, тик-так, тик-так. Сколько там у тебя защитничков? Четыре? Восемь? Что, больше? Боишься все таки? Бойся. Ещё, говорят, особо умные микросхемки всякие вшивают в швы…
Я ржу обкурившейся лошадью, пока целый генерал, хоть и бывший, дербанит мою сумку на составляющие. Старательно так дербанит, каждый кусочек чуть на зуб не пробует. Ржу и подливаю маслица в огонь:
– А давай, как в фильмах, а? Ты ж меня все равно убьешь? Да вижу-вижу, что убьешь. Скажи, а печаточка тебе зачем, а? Ну скажи, шалунишка. Я ж, если не скажешь, к тебе по ночам призраком приходить буду и порчу на твою пипирку наводить стану, – я откашлялась и начала нашептывать на манер ведьминских наговоров, – Пипирка на полшестого. Пипирка на полшестого.
– Заглохни, сучка!
– Эй, ну вот почему сразу сучка? Почему нельзя проявить хоть немного уважения к девушке? Я же тебе про жучки рассказала. Даже подсказала где они, а ты: «Сучка!»
– На кого работаешь?
– О-о-о! Эт у нас типа допрос, да? Ладно. Я типа фрилансер. Сама на себя работаю. Да не смотри ты так на меня. Реально фрилансер я. Заказчики через интернет меня находят, заказики скидывают, я их выполняю и получаю свою скромную копеечку. Сам понимаешь, секретность. У-у-у-у. Если не веришь, возьми мой телефон, включи. Я тебе даже пароль скажу. Там программка такая с иконкой мультяшной. Ну мне ли тебе объяснять, что она специально такая сделана? Чтобы не вызывать лишнего интереса, – приподнявшись на цыпочках, я пробую заглянуть через плечо мудака, мучающего мой айфон, – Три единицы, сорок два и шесть. Давай листай вправо, ой, то есть влево. Та-а-ак, третья строка, вторая иконка слева. Ага. Эта-эта. Там тоже пароль. Сорок восемь шестьдесят четыре. Запустилась? Ну вот, а ты мне не веришь. Видишь, я готова к взаимовыгодному сотрудничеству. Ну так что? Зачем тебе колечко всевластия?
– Заткнись!
– Ой, а вот так грубо не надо. Я же к тебе со всей душой. Ну хочешь, я извинюсь? Дя-я-яденька, извините меня, пожа-а-а-луйста…
Не извинил. И про пощечину не забыл. Да больно же!
– Слушай, любитель доминации, а ты сильно верещать будешь, когда кое-кто заинтересованный у тебя про бумажки из сейфа Палина спросит?
Опаньки! Это я что, пальцем в небо и удачно? То есть Лиховецкий прав был что ли? Из-за лекарства весь кипиш?
– Я ещё раз спрашиваю, на кого работаешь?
– А давай обмен? Ты мне, я тебе?
– Сучка, ты каких фильмов насмотрелась?
– Ну-у-у… А перечислять как? По алфавиту или по степени важности? – увидев занесенную для удара ладонь, я замотала головой. – Ладно-ладно, ты сильнее, у тебя более выгодное положение, я первая скажу. Про Гордея слышал?
– Не смеши. Гордей уже одной ногой на том свете.
– Да ладно? А тебя не смущает, что Ирма тут тусуется?
– Когда ты ее видела?
Ой, дядя, не знаю каким местом ты генерала получал, но в покер тебе играть нельзя. Я бы сказала, противопоказано. Ты ж сам себя сдаешь с потрохами.
– А вот после того, как ты Елисея рвануть решил, так она мне новые инструкции и выдала. Гордей же не дурак, знает, что такие бабки без присмотра оставлять нельзя.
– Ещё скажи, что ты под Лиса копаешь, – рассмеялся жиробас.
– А ты фотки на телефоне посмотри. Я же, наверное, от любви к пейзажам всю территорию засняла, да? Подходы, границы, собачек тех же. Знаешь, сколько мне потребовалось к нему в доверие втереться? Гордей никому не доверяет. Или скажешь, что я тебе вру?
– Нет. Этот старый козел всегда все просчитывает на сто шагов вперёд.
– Ну вот. А тут сыночек родной кобелирует без разбора, значит что? Значит может профукать через одну из шлюшек рецептик. К Палину же он не сам бумажки отнес.
– Сука… Мудачье!
– Ага. Я бы на твоём месте сейчас очень хорошо подумала к кому на поклон бежать. Даже варианты предложу. Первый, звонить Гордею и с ним договариваться по новой – Палин же попробовал, но оттуда, – подняв глаза вверх, я пожала плечами, – никакие договоренности уже не работают. И второй – договориться со мной. Я вроде как сейчас у Лиса в фаворе, дома у него хозяйничаю. Ну и кто тебе бумажки нужные быстрее принесет? Я или Гордей? Сколько процентов он тебе оставит? Ноль? А я попрошу чисто символически. Двадцать пять.
– Девочка, а ты не зажралась?
– Нет. Сам посчитай. Риски разругаться с Гордеем, игра в любовь-морковь, тебе о сексуальных аппетитах Лисовского рассказать? Как ты думаешь, долго можно протянуть, когда тебя каждую ночь и в хвост и в гриву сношают? Те же побои – уже твои, к слову. Вот я и считаю, что двадцать пять процентов – очень достойная компенсация моих трудов.
– Пятнадцать.
– Неа, двадцать и точка.
– А ты наглая.
– Неа, я меркантильная. Деньги все любят, и я тоже. Хочется мне пошиковать. Шмотки нормальные, машину, квартирку. Думай, генерал, а я пока, так и быть, повишу.
Ох, вот не знаю, что уж я ему такое наплела, только свинтус всерьез задумался. Даже в уголок отошёл, названивать кому-то начал. Мне б сейчас хоть капелюшечку мозгов Пашкиных – он-то меня в покер обыгрывал с завидным постоянством, – так, глядишь, и выпустили бы. А там я ножками-ножками и всю правду про жиробасика этого Лиховецкому на тарелочку с голубой каёмочкой принесла. Не мое это в такие игры играть. Права была Ирма. Не вывезу. Угу. Только как говорил Пашка – с двумя шестерками флеш-рояль не соберёшь, поэтому моську понаглее и верим, что прокатит, до победного. Глядишь, не зря блефовать у мастера училась. Ушки на макушку и с видом, что мне все фиолетово, слушаем, впитываем, анализируем. Что там наша поросятина шепчет? Торчки Змея какого-то, шлюшка продажная (ну это понятно, я то есть), трафик (это что, если не секрет?), ангельская пыльца… Э-э-э… Эт я сильно ошибусь, если подумаю, что первое с последним из одной оперы? Или все же не очень? Кабанюша у меня наркобарон что ли? Очешуеть не встать… Что там капитан про броневичок заливал? Сколько-сколько миллионов он стоил? Пятьдесят? Это ведь как-то совсем не мало. Я бы сказала, что, наоборот, очень и очень не мало. Ау, дяденька, а вы не хотите ничего прояснить? Я вам чего наобещала достать, а? Не до меня дяденьке. А как где-то за стенами что-то бабахнуло и застрекотало в ответ, то и мне стало совсем не до раздумий. Свинтус как-то резко изменился в лице и в телефон уже орать начал, не особо выбирая выражения. У меня уши в трубочку свернулись от витиеватости великого и могучего и уверенность в том, что офицеры, пусть и бывшие, культурные люди резко сошла на нет. А вот бабаханье стало звучать мало того, что громче и ближе, так ещё и чаще, чем ответный стрекот. Я что, правда с маячком была? Да ну нафиг! Правда что ли?
– Сука продажная! – прорычал генерал, подхватывая мой украденный пистолет. Бодренько сдернул меня с крюка и вцепившись в волосы на затылке (да больно же!) спрятался за мной, приставив ствол к виску. – Только рыпнись, тварь!
– Да я как бы не очень-то и могу, – просипела я, вздрагивая от все приближающегося бабаханья. – У вас тут война что ли?
– Заглохни! – пятясь назад, он прижался спиной к стене и проорал мне над ухом, – Лис, сученыш, у меня твоя шлюха. Хочешь, я сделаю ей пару новых дырок в башке?
– Елисей? – не веря услышанному, прошептала я и вскрикнула от боли – садист-пухлик дёрнул меня за волосы и заорал по новой:
– Давай, Лис, ствол в сторонку кидай, а сам медленно заходи. Так, чтобы я руки видел.
И когда в приоткрывшейся двери показалась рука с висящим на пальце пистолетом, который мог принадлежать только одному человеку, я заревела. Следом весь проем заполнила фигура Елисея, а у меня подкосились ноги.
– Кабанюшечка… – всхлипнула я, – Кабанюшечка, ты проснулся!
– Это он сделал? – прорычал Елисей, скользнув взглядом по моему лицу.
– Угу.
– Я тебя предупреждал, боров?
– Ствол брось! – прошипел у меня за спиной любитель попахать молоденьких секретарш и для убедительности сильнее намотал волосы на свой кулак.
Я всхлипнула от боли и вздрогнула от грохота, упавшего на пол пистолета.
– Теперь броник снимай. Медленно, если не хочешь увидеть на стене содержимое башки своей шлюхи.
– Забава, мы сейчас поедем домой, – пророкотал Елисей, прожигая взглядом мужчину за моей спиной. Дёрнул липучки бронежилета и опустил его на пол, прислонив к двери. – Селезнев, девочку отпусти. Мы с тобой поговорим. Обязательно поговорим.
– Нет, Лис. Я смотрю, ты решил с того света вернуться?
– А у меня должок один остался. Вернуть хочу, – подняв над головой руки Елисей медленно сделал шаг в сторону. – Забава, все будет хорошо. Просто поверь мне. Сейчас этот боров тебя отпустит, и мы поедем домой.
– Стой, где стоишь! – проорал Селезнев, вдавливая ствол пистолета мне в висок.
– Я стою. Не дергайся. Хочешь поговорить так? Давай поговорим. У тебя есть минута, чтобы отпустить девочку. Обещаю, что тебя никто не тронет. Время пошло.
– А ты не ошибся, Лис? Может у тебя со зрением плохо?
– Сорок пять секунд, – прохрипел Елисей. – Говори, что тебе нужно и выметайся.
– На что ты надеешься?
– На то, что у тебя в голове есть хоть капля мозгов. Тридцать секунд.
– Кто у тебя там стоит? Твои отморозки с Лиховецким?
– Угу. Стоят. Двадцать секунд. Забава, сейчас все закончится.
– Печатку. Бросай печатку.
Елисей разорвал веревочку, которой было привязано кольцо к запястью и бросил его к моим ногам:
– Думаешь, что это тебя спасет?
– Я не думаю, я знаю. Эй, Лиховецкий, ты слышал? Печатка у меня! – прокричал Селезнев и ослабив свою хватку толкнул меня вперёд. – Давай, подними и отдай мне.
– Елисей?
– Забава, сделай то, что он просит. Через пять секунд мы поедем домой.
Я наклонилась, подняла с пола перстень, а Елисей ухмыльнулся, сложил пальцы правой руки пистолетом и прицелился:
– Время вышло, боров. Бах!
Грохнувший после этого выстрел заставил меня испуганно вжать голову в плечи и всхлипнуть. Глупый. Зачем? Зачем!? Я стояла зажмурившись и боялась открыть глаза. Боялась увидеть его, лежащего передо мной на полу. Кто-то шумно выдохнул, а потом я заревела.
– Ещё раз куда-нибудь ломанешься без охраны и не предупредив меня, и клянусь, я лично отверну тебе голову, – пророкотал Елисей, прижимая меня к своей груди. – Ты меня услышала?
– Угу, – кивнула я, размазывая слезы. – А он… он…
– Хочешь посмотреть?
– Нет.
– Хочешь домой?
– Да. Очень. Ты… ты…
– Живой, но скоро превращусь в желе. На пару дней. Дюк, Бык, пиджаки.
– Босс.
Елисей накинул один мне на плечи, а вторым обернул голову, подхватил на руки и понес, прижимая к себе:
– Мы тут с ребятами немного пошалили пока тебя искали. Тебе этого не стоит видеть. Ну и твое… кхм… платье. У тебя совесть есть в таком разгуливать не для меня?
– Я… я…
– Дома поговорим. Лайк, двери.
Меня осторожно опустили на сиденье в автомобиле, а потом я услышала хриплый рык:
– Сжечь все к чертям собачьим. Лихой, проследи, чтобы здесь камня на камне не осталось.
– Сделаем, босс.
– Лайк, домой, – притянув меня к себе на колени, Елисей осторожно снял пиджак с моей головы и прижался губами к макушке. – Помнишь, ты спрашивала, когда мне было страшно? Сегодня мне было очень страшно, Забава. Так, как никогда не было. Никогда меня так не пугай.
Отсвечивая лиловыми синяками на лице, я на цыпочках спускаюсь на кухню, завернувшись в халат. Мой халат. Такой же пушистый, как и у Кабанюши, только теперь он мне по размеру.
– С добрым утром, хозяйка. Ваш кофе.
– Привет, Дюк. Спасибо. Как дела?
– Все хорошо. Как босс?
– Спит.
Улыбка на моих губах становится шире, а внутри растекается приятное тепло. Спит. Без капельниц, кардиографов и всей этой пугающей техники. Спит, посапывая так сладко, что я больше часа просто лежала рядом, жмурясь от счастья и слушая его дыхание. Мое дыхание.
Я беру в руку кружку больше подходящую по объему под бульонницу и делаю первый глоток кофе с корицей и шоколадной крошкой. Открываю холодильник, чтобы достать из него курицу и захлопываю дверцу ногой. Конечно, можно было бы попросить Викторию Александровну – она уже давно на ногах и собирается ехать в офис, но мне нравится все делать самой. Это ни капли не сложно, это очень приятно. Приятно встать и приготовить бульон Кабанюше, болтая ни о чем с охранником и почесывая загривки двух песелей, прилетевших на запах готовящейся еды. Приятно отварить три яйца, подсушить на сковородке хлеб, поставить все это на поднос и пойти обратно в спальню. Только проскочить незаметно мимо Мироновой у меня не получается, а очень хотелось. Вика критично осматривает мои боевые отметины и качает головой:
– Ох, всыпать бы тебе за такое, Забава. Не забудь про компресс и мазь, – и потом, переключившись на поднос, ее глаза вспыхивают, наткнувшись взглядом на кружку с черным кофе, спрятанную под салфеткой. – Это что? Я же сказала, что ему нельзя. Ладно он меня не слышит, а ты куда?
– Елисей очень просил.
– Забава…
– Ну, Виктория Александровна… Я же не крепкий сварила. И тут всего-то пол кружечки. Чуточку побалую.
– Как дети малые. Говорят, что нельзя, а вы хуже детей малых… Ладно, иди уже, балуй. Хотя бы вставать не давай.
– Ага! – повеселевшим голосом отвечаю я и быстро-быстро улетаю вверх по лестнице, пока Вика не передумала.
Вообще, если быть совсем честной, то Елисей у меня ничего не просил. Я сама решила порадовать своего Кабанюшу капелькой запретного. Увидела его тоскливый взгляд, которым он смотрел на мою кружку вчера, и сердце будто тисками сдавило. Да, блин, он же самый настоящий герой, а я что, кружку кофе ему зажму? И так третий день заставляют в постели прохлаждаться. Лиховецкий ходит проверяет, хуже Виктории Александровны. Тоже мне курица-наседка. Я и без его проверок могу Елисея из кровати не выпустить. Правда мой способ у Вики вызвал не менее категоричный запрет. Рано ещё ему. Нельзя. Но обниматься же никто не запрещал? Нет. Хоть кто-то сказал мне, что в этот момент обязательно быть в одежде? Тоже нет. Вот и все. Логика же.
Заглянув в спальню, я окончательно превращаюсь в Чеширского кота и вхожу в нее, едва ли не порхая.
– С добрым утром, господин Лисовский. Ваш персональный завтрак в постель с маленьким бонусом. Давай усаживайся поудобнее и не смотри на меня такими голодными глазами, – предупреждающе произношу я. – Вика сказала нельзя, значит нельзя. Потерпишь.
– И давно ты ее слушать начала? – огорченно спрашивает Елисей.
– А вот как ты начал всякой дрянью колоться, так и начала. Мог спасибо сказать, что я тебе кофе принесла.
– Спасибо. Но если честно, я на другой бонус рассчитывал.
– Ага, сейчас. Лопай и не выпендривайся, – опустив поднос на колени Елисея, я залезаю в постель, устраиваюсь у него под боком и нагло ворую одну гренку. – У меня моська всеми цветами радуги цветет, а у тебя одно на уме. Не стыдно?
– Ни капли, – хмыкает он и жмурится мартовским котом, поднося кружку с кофе к носу. – И вообще, это моя прерогатива тебе завтрак в постель носить. Я к хорошему быстро привыкаю, а ты со мной лентяем что потом делать будешь?
– Не знаю. Что-нибудь обязательно придумаю. Ешь, кому говорю!
Он рычит, я фыркаю в ответ, а нам одним понятная милота всего происходящего начинает зашкаливать. Мы оба улыбаемся, хрустим гренками и вроде невзначай касаемся друг друга, то провоцируя на ответное прикосновение, то просто поглаживая, будто подростки, которых в любой момент могут поймать и потом обязательно настучат за такие шалости по головам. Злыдня-фей Лиховецкий, науськаный Викторией Александровной, уже дважды проходил мимо приоткрытой двери вроде как с обходом, а по факту бдил, чтобы ни один из нас не решил сорвать процесс восстановления сил и здоровья босса. Меня такое «внимание» вымораживало до бесячки, поэтому, после окончания совместного завтрака, я встала, переставила поднос на тумбочку и поскакала в ванную за перекисью и аптечкой, а на обратном пути взяла и закрыла дверь буквально перед носом зашедшего на новый круг бдителя:
– У нас процедуры! – прорычала ему и посмотрела на захохотавшего Елисея. – Смешно, да? Давай уже поправляйся быстрее, а. Никакого спокойствия и личной жизни.
– И после этого ты мне говоришь, что только я думаю об одном? – включил он обиженку, улыбаясь от уха до уха, и, когда я кивнула, понизив голос, произнес. – Я ещё возможно день протяну, а потом гарантированно сорвусь. Может, нам стоит временно разбежаться по разным комнатам? Для твоей безопасности.
– Угу. Обойдешься. О своей безопасности лучше подумай, – я похлопала по краю кровати, чтобы Елисей пересел, и начала утреннюю обработку швов. – Как будто я по тебе не соскучилась.
– Прямо уж и соскучилась? – спросил он, проводя кончиками пальцев по моему бедру.
– Господин Лисовский, вы бы грабли свои попридержали! Я тебе медицинскую помощь оказывать пытаюсь, а ты меня отвлекаешь!
– Так тоже сильно отвлекаю? – прикосновения стали гораздо ощутимее и в разы приятнее.
– Представь себе! Кабанюша, блин! – я грозно посмотрела на Елисея и покачала пальцем. – Руки убрал от моей задницы!
– Иначе что?
– Привяжу к кровати и…
– Продолжай, – прохрипел он, проводя по моим ягодицам уже ладонью.
– И…
– И?
– Ну Вика же просила потерпеть, – прошептала я, прикрывая глаза и сжимая бутылочку с перекисью. Нежные поглаживания неторопливо сместились ко мне на живот и прошлись по границе трусиков, оттягивая резинку вниз так медленно, будто спрашивая разрешения. – Ну нельзя же… Я же тоже очень хочу… Правда-правда, очень. Кабанюшечка, ну потерпи, пожалуйста ещё чуточку.
Как же тяжело это говорить, когда тело изнывает и умоляет прыгнуть в такие желанные объятия, отдаться на растерзание голодным губам… Но нельзя. Правда нельзя. Я чувствовала, что его вело, пока он нес меня к дому, так и не выпустив из своих рук ни на мгновение. Слышала, как хрипит и тяжело дышит, поднимаясь по лестнице. И видела, что с ним случилось, когда поставил меня на ноги, перешагнув порог.
– Ты дома. Наконец-то, мы дома, Забава. Теперь все будет хорошо. Больше никто тебя не обидит. Никто, – выдохнул, делая шаг в сторону дивана, и, не дойдя до него, рухнул как подкошенный. Словно кто-то щелкнул выключателем и в одну секунду отобрал у Елисея все силы.
Как же я тогда закричала… Как перепугалась, что его ранили, а он мне ничего не сказал, чтобы не расстраивать. Только потом, когда Виктория рассказала, что это последствия от дряни, которую Елисей вколол себе, чтобы найти меня, когда увидела стойку капельницы, стоящую у дивана и спокойные, а не суетливые, движения женщины, страх снова потерять его начал медленно отступать. Глупый… Какой же он у меня все таки глупый и невероятный…
Я чувствую, как тяжело Елисею дается убрать ладонь с моего живота и смиренно опустить ее на постель. Вижу, что ему гораздо лучше, чем вчера и позавчера, но не хочу рисковать.
– Еще пару дней потерпи, и, если Вика скажет, что можно, тогда я сама тебя изнасилую. Обещаю, – шепчу ему в губы, касаясь их буквально на мгновение.
Задержись я чуть дольше, и мои бабочки толкнут меня вперёд. Они уже барабанят крылышками, воют, требуют, умоляют поцеловать ещё разочек, чтобы унять разгорающийся пожар внизу живота, но нет. Я знаю, что потом уже ни за что не остановлюсь и одним поцелуем не ограничусь. Поэтому запахиваю халат плотнее, чтобы невзначай не задеть горящей от прикосновений кожей ноги Елисея и стараюсь не смотреть на его губы и руки. Пытаюсь не думать о всем том безумии эмоций, которого лишаю нас обоих и сосредотачиваюсь на обработке швов. Только каждый раз, как отрезаю новый кусочек пластыря, невольно бросаю взгляд из-под ресниц на свое нахмурившееся чудо и, прилепив последний, вздыхаю:
– Как же я соскучилась по твоим поцелуям… Чье лежбище будем устраивать сегодня?
– Как на счет тюленей? Мамонт из тебя вчера, честно говоря, такой себе вышел – ни бивней, ни шерсти, – Елисей улыбается, а я строю обиженную моську и хмурю брови. – Не дуйся, не твое это мамонтом быть. Да и на охотника на мамонтов ты не очень тянешь, хотя я бы тебе сдался.
– Принимается, – киваю и добавляю, прыская от смеха, – тюлень.
Пока я наношу на свою «расцветающую прелесть» на лице крем от синяков, Елисей перекладывает подушки на кровати-лежбище так, чтобы мы смогли на ближайший час, пока впитывается крем, превратиться в двух тюленей и понежиться в объятиях друг друга. Уже без халата юркаю в плен любимых рук и прикрываю глаза, растворяясь в блаженстве. Пальцы одной руки неторопливо рисуют какой-то замысловатый узор у меня на спине, а другой играют с прядкой волос. Я смеюсь, когда он щекочет ею кончик моего носа, и, фыркнув, прячу лицо, уткнувшись им в грудь Елисея. Несколько минут лежу так и набравшись смелости спрашиваю то, о чем оба старательно не говорим:
– Я очень косячный тюлень, да?
– Не без этого, Забава. Вот объясни мне, что ты там забыла? Как можно было одной, никого не предупредив, ехать к Селезневу. Я же тебе говорил, что он ФСБшник?
– Говорил, – вздыхаю я. – Я подумала, что он меня не узнает.
– Глупенькая… Как ты вообще на него вышла?
– Увидела у Лайка и Твиксов на зажимах такой же узор, как на печатке, и попросила найти всех с похожими украшениями.
– О-о-о, тогда забираю свои слова на счет глупенькой обратно, – хмыкает он, – Просто и гениально. Умничка моя. Только давай договоримся, что впредь все проблемы решаю я. И это не обсуждается.
– А если…
– Без если, Забава. Никакие «если» не принимаются и не рассматриваются. Кто из нас двоих мужчина, я или ты?
– Конечно же ты, я разве с этим спорю? – я приподнимаюсь и заглядываю в глаза Елисея. – Только если с тобой что-то произойдет, то…
– Во-первых, со мной больше ничего такого не произойдет – вопрос закрыт. И во-вторых, если даже и случится, то для этого есть Лиховецкий и его ребята. Тебе самой лезть в пекло не обязательно, и уж тем более не стоит хвататься за ствол и ломиться крошить всех налево и направо. Договорились?
Виновато опустив глаза, киваю, и замершие на спине пальцы Елисея снова начинают выписывать узоры, а макушки касаются губы, будто ставят окончательную точку – вопрос теперь точно закрыт.
Шум воды приглушает пение, доносящееся из ванной, но оно все же пробирается сквозь дрему и, пройдясь по телу, растекается умиротворяющим теплом. Я улыбаюсь, прислушиваясь к словам, звучащим с каждой секундой отчетливее, разборчивее. Мне нравится слышать ее голос, счастливый и радостный, нравится как она поет, но не нравится вставать последним. Снова проснулся позже, а она вскочила раньше меня, наверное часа три назад…
На часах почти полдень, на тумбочке стоит мой завтрак, который я безбожно проспал – все давно остыло и едва теплое. Одна из кружек пуста, а глоток кофе из второй не стоило делать. Мерзкий вкус. Не люблю холодный кофе. Люблю его горячим, пробуждающим ото сна. И ещё люблю ее пение. С ним утро в разы приятнее. Черт, однозначно стоило проспать, чтобы его услышать.
Я встаю, иду к ванной, отдавая ладонью команду Гулю и Галлу лежать. Две наглые морды в последние дни в край оборзели и дрыхнут уже на кровати, а не рядом… Плевать. Так даже лучше. Так она спит, прижимаясь ко мне. Бред, конечно. Мы всегда спим в обнимку. Она – мое сокровище, которое я никому не отдам. Прислонившись плечом к косяку, улыбаюсь шире, увидев за матовым стеклом кабинки душевой силуэт Забавы. Стоит под горячими струями воды, сжимая в ладошке какую-то бутылочку, словно микрофон, и отфыркивается от попавшей в рот воды.
По стеклу катятся крупные капли, а меня магнитом тянет к ней. Тянет так сильно, что невозможно устоять. Я снимаю трусы, откидываю их в корзину для белья и подхожу к разделяющей нас дымчатой преграде. Ладонь касается хромированной ручки, но не тянет ее – я жду, когда Забава допоет.
Смеется, увидев меня, и краснеет от того, что ее слышали. Немного отступает, чтобы нам двоим хватило места под душем и смущается, когда я спрашиваю, проводя тыльной стороной ладони по ее щеке:
– Обязательно в другую? Может, в этом кино что-то напутали?
– Не знаю, – дергает плечами так резко, что с кончика ее носа срывается капелька воды. – Ты выспался?
– Слишком. Кто-то сбежал от меня, и я проснулся.
Я вдыхаю запах ее волос, терпкий и горьковатый аромат полыни, тянусь к полочке с гелями и выдавливаю из одного на плечи Забавы чуть больше, чем требуется. Она хихикает, говорит, что уже давно намылась и собиралась выходить, но все же разворачивается, прижимается ко мне спиной и опускает руки, позволяя моим ладоням скользить по ее телу, чертить пальцами по груди, животу, бедрам… Я знаю, что мне еще нельзя, но это не означает, что ей тоже. Губы находят ее ухо, прихватывают мочку, опускаются к плечу, прокладывая частую дорожку из поцелуев, а Забава перехватывает мою руку, скользнувшую по бархатистой коже лобка вниз. В висках гулко ухает, а в паху болезненно пульсирует вздыбившийся член.
– Я хочу тебя.
– Кабанюша, нельзя, – выдыхает она, сжимая бедра.
– Я знаю, – хриплю ей в ответ, проталкивая палец к бугорку клитора. – Хотя бы так, прошу…
От одного прикосновения к нему Забава выгибается дугой и шумно выдыхает, впиваясь в мое запястье ногтями. Только я не намерен останавливаться и уступать. Особенно сейчас, когда почувствовал как горит ее лоно, как остро отзывается ее тело на мои ласки. Мы оба истосковались друг по другу, оба давно превратились в пороховые бочки, которым достаточно одной искры. Так почему же нельзя отдаться ей? Почему «нет», если мы оба хотим «да»? Прорычав что-то нечленораздельное, я проталкиваю колено между стиснутых ног Забавы, заставляя ее их раздвинуть, и мои пальцы наконец добираются до скользких совсем не от геля губок. Забава всхлипывает, мотает головой, а из моего горла рвется довольное урчание. Все запреты, которые хоть как-то работали раньше и сдерживали нас до этого момента, уже посланы к чертям. И мною, и ею. Забава мелко подрагивает, прижимается ягодицами к моему члену, трется о него, доводя и меня, и себя до исступления, а я задыхаюсь от рвущегося наружу желания. Кажется, вода закипает, превращается в пар, так и не коснувшись нашей кожи, и мои пальцы только сильнее распаляют нас обоих, приближая к неожиданному по своей яркости финалу. Я взорвался, едва ощутив первый спазм, пробивший ее тело. Услышал свою самую любимую букву, рвущееся дыхание… и взорвался… от того, что Забава бьётся в экстазе в моих руках…
– Похоже кто-то абсолютно не умеет терпеть, да? – Забава хихикает, вышагивая пальцами по моему животу, а я киваю.
Кто бы что ни говорил, но я самый счастливый человек на свете. Жмурюсь, чувствуя прикосновение губ, от которых кожа вспыхивает, а по венам медленно растекается бурлящее желание, дергаюсь от ощущения острых ноготков, а Забава заглядывает под одеяло и приподнявшись на локтях качает головой:
– Ай-ай-ай, и как это называется, а?
– А ты разве не догадываешься? – спрашиваю и хохочу, когда она притворно округляет глаза и прикрывает рот ладошкой:
– Хочешь сказать, что тебе одного раза мало?
– Вроде того.
Забава прыскает от смеха, тюкается лбом мне в грудь и вздыхает, когда ее телефон подает признаки жизни. Мелодия звонка играет один раз, второй, заходит на третий круг и обрывается, чтобы через пару секунд зазвучать снова, только Забава вжимается в меня всем телом и тянет одеяло, укрываясь им с головой, словно боится отвечать. Я тянусь к надрывающемуся мобильному, смотрю на экран – «Мама», – и сбрасываю вызов. Твиксы рассказали свидетелями какого разговора они стали, и не мудрено, что после таких ультиматумов Забава трусит. Она показала свои зубки, а ее матери, видимо, это ни разу не понравилось. Я успеваю просмотреть историю вызовов до того как мать Забавы начинает названивать снова – впервые со времени того мало приятного разговора и слишком настойчиво для того, чтобы просто поинтересоваться как дела у дочери.
– Не будешь отвечать?
– Не хочу, она по-любой орать будет, – глухо раздается из-под одеяла. – Поставь на бесшумку, я потом перезвоню.
– Хорошо, – сдвигаю рычажок и трель обрывается, а через мгновение на экране высвечивается «Папуля», с обеих сторон обрамленный сердечками. – Отец. Может что-то случилось?
Забава быстро вынырнула из своего убежища и я протягиваю ей телефон, чтобы через секунду оглохнуть от истеричного ора:
– Значит, как мать звонит, так она не отвечает, а как отец, так сразу? Неблагодарная дрянь! Вырастила на свою голову…
Твою мать! Поток яда льющийся из динамика даже меня прибивает своей жестокостью, а Забава чуть не плачет, отбрасывая мобильный, из которого не прекращаясь летят оскорбления:
– … если он хоть куда-нибудь дернется, то я его оставлю без нитки! Все до последней копейки отберу! Ты его на развод надоумила? Молчишь, дрянь? Сама пристроилась, осмелела и решила, что можешь лезть со своими советами в нашу жизнь? Много ты понимаешь, как я посмотрю! Только попробуй, шала…
Я давлю кнопку сброса вызова, не желая слышать ни слова больше, и поднимаюсь с постели. Достаю из шкафа свой костюм, кладу его на край кровати, а джинсы и футболку с курточкой протягиваю плачущей Забаве:
– Одевайся. Мы едем за твоим отцом.
– Она… она его не отпустит, – сквозь слезы всхлипывает Забава.
– Я сказал одевайся. Никто спрашивать ее разрешения не собирается, а я тем более. Если твой отец собрался подать на развод, значит она его в край задолбала. Попробует хоть слово поперек пикнуть, сама пожалеет – натравлю своих юристов, мало не покажется, – подойдя к двери, открываю ее и ору, – Лайк, готовь тачку!
– Две минуты, босс!
Меня подмывает встряхнуть эту женщину и заткнуть фонтан дерьма, брызжущий из нее во все стороны. Мать у Забавы, конечно, не подарок. Я бы сказал, что такие подарки можно делать исключительно худшим врагам, но, черт побери, тетя, ты бы заглохла и научилась выбирать выражения, пока мое терпение не закончилось.
– Путятин, только попробуй выйти из квартиры! По миру пущу!
– Надя, хватит! – неожиданно резко для подкаблучника ответил отец Забавы, отвлекшись от стеллажа с книгами. – Хватит! Уже вот здесь твои истерики и претензии! – мужчина провел ребром ладони по горлу. – Хочешь все забрать? Забирай! Я возьму свои книги и тетради, ты все равно их выкинешь, а остальное – все твое. Довольна? Мне ничего не нужно.
– Я сказала, что ты никуда не пойдешь! И развод я тебе не дам!
– А вот это мы в суде посмотрим, Надюша, – повернувшись ко мне лицом, Андрей Павлович поправил очки и произнес, – Извините, что вам приходится все это выслушивать Елисей, не знаю как вас по батюшке…
– Ой ты посмотри на него! Нашел себе защитника, тряпка? Червь книжный!
– Мама, – попыталась утихомирить мать Забава.
– А ты куда лезешь, дрянь!?
– Заглохла! – прорычал я, и женщина, вздрогнув, осела на кресло. Все, тетя, теперь лучше даже не рыпайся. – Андрей Павлович, поторопитесь, пожалуйста. Ещё немного и я за себя не ручаюсь.
– Да-да-да… Буквально пара минут… Забавушка, ты мои тетради собрала?
– Да, папуль.
– Тогда, наверное, все… Так-так-так… Вот ты где, – вытащив с полки толстый талмуд, мужчина прижал его к груди и выложил на журнальный столик связку ключей. – Надя, я все равно не останусь и не вернусь. Просто прими это. Ничего не изменится, будешь ты орать или нет. С меня хватит. Дай мне хоть немного пожить спокойно.
Я подхватил сумку, в которую мужчина сложил свои книги – на самом деле единственное, что он забрал, – и вышел из квартиры последним, ожидая какой-нибудь колкости, брошенной вслед, или чего-нибудь потяжелее. Но, видимо, спокойствие мужа в конец добило мать Забавы, и она так и осталась сидеть в кресле. Не лучшее знакомство с родителями, не идеальная встреча, но мне она и не была нужна. Главное, что Забава теперь сможет спокойно дышать. Ее маман со своими орами умудрилась взбесить меня за пять минут, а каково это жить так каждый день, я даже не хотел представлять.
– Андрей Павлович, давайте вы несколько дней поживете у нас. Пообщаетесь с дочерью, банально отдохнете в тишине.
– Нет-нет, это будет неудобно. Я не хочу вас стеснять. Вы и так очень мне помогли в плане моральной поддержки. Все эти истерики… Слава богу, все скоро закончится.
– Пап, давай мы сперва приедем домой, а потом ты скажешь на счёт стеснять, – улыбнулась повеселевшая Забава, обнимая отца. – Папуня! Ты у меня такой молодец!
Я только подмигнул ей, догадываясь куда она клонит, а когда отец Забавы застыл в немом удивлении перед «Тундрой», на которой мы приехали, деликатно покашлял, привлекая внимание своей хитрованки:
– Ты бы хоть предупредила, что мы не бедствуем. Андрей Павлович, вы садитесь, садитесь. Сейчас домой приедем, посидим в узком семейном так сказать. Мне пока пить нельзя по некоторым причинам, но морально я вас поддержу.
– Это… я… Как-то неудобно после такого… Может, я лучше на такси? – замялся он и окончательно выпал в осадок – Лайк распахнул перед Забавой дверь и буднично произнес:
– Хозяйка, разрешите вам помочь?
– Доча, – едва слышно прошептал Путятин, – а он почему тебя так называет?
– Пап, садись в машину и не задавай глупых вопросов. Все дома расскажу, – рассмеялась Забава и хлопнула Лайка по лбу. – Задолбали уже, демоны.
И если это обращение пришибло отца Забавы, то у меня оно вызвало немного смешанные чувства. С одной стороны, мимолетное удивление, что за моей спиной охрана уже записала Забаву в хозяйки, хотя раньше таких вольностей никто себе не позволял, а с другой, приятное урчание – о, да! Именно Хозяйка! Только она одна может быть хозяйкой в нашем доме. Тем более, Забава сама произнесла «дома» именно с тем самым подтекстом. Невольно, но от этого только приятнее.
Мне становится смешно от того, как папа смущается, когда Лайк забирает его сумку и уходит с ней в дом. Как и меня, «квартирка» Елисея приятно шокирует его своими размерами, и папа несколько минут рассматривает фасад, бормоча себе под нос что-то едва слышимое. Он молчал всю дорогу, боясь лишний раз не то что вздохнуть, пошевелиться, а сейчас окончательно стал похож на ребенка, попавшего из детдома прямиком в сказку – крутит головой с открытым от удивления ртом и протирает линзы очков, будто не верит в реальность и возможность происходящего с ним. Я встаю рядом с отцом и смеюсь, услышав тихий вопрос про размер квиточков коммунальных платежей за такие хоромы:
– Пап, честно не знаю, но если тебе так хочется узнать, то я обязательно спрошу у Елисея, – не то, чтобы меня этот вопрос интересовал, но правда, сколько?
– Нет-нет, ты что? Я и так человека в неудобное положение своим присутствием ставлю. Нет, ну живут же люди… Махина, однако, – папа крякает, задирает голову вверх и щурится, прикидывая высоту дома на глазок, а потом смотрит на меня и выдыхает, – Господи, мой бог! Забава, что у тебя с лицом? Это откуда у тебя такая красота? И не вздумай меня обманывать!
Он все же заметил наспех замазанные тоналкой синяки, а мне даже в голову не пришло придумать хоть что-то правдоподобное, чтобы его успокоить, но Кабанюша уже мягко притягивает меня к себе и негромко смеется:
– У вашей дочери, Андрей Павлович, крайне обостренное чувство справедливости и гражданской ответственности. Стоит на минуту оставить одну, обязательно найдет приключений. Увидела на парковке у магазина одного… кхм… козла, мягко говоря, который решил докопаться до девушки, и решила за нее вступиться. Теперь вот без охраны никуда ее не отпускаю.
– Забава, ну сколько можно? – тяжело вздохнул папа. – В детстве во дворе с мальчишками дралась постоянно, а сейчас-то зачем? Взрослая ведь уже. Могла же полицию вызвать или хотя бы закричать… Ох ты ж как он тебя… Сволочь. Что за люди пошли? Никаких принципов не осталось. Стрелять таких на месте без суда и следствия… На девушку руку поднимать… Скоты! И куда только полиция смотрит?
– Вот поэтому и не позвонила… Ну и не подумала, – виновато протянула я, тушуясь от того факта, что да, скоты, и да, пристрелили. Вот только папе об этом лучше не знать. Вопросов потом будет ужас тихий. Поэтому поем про девушку и скотину до победного. – Пока они приедут, пока разберутся… Сам будто не знаешь.
– Да знаю-знаю… Чудо ты у меня в перьях.
– Действительно, чудо, – улыбнулся Елисей и сделал приглашающий жест рукой, – Андрей Павлович, может пройдем в дом? Забава вам устроит экскурсию, покажет что и как, а я пока позвоню юристу, чтобы она подготовила ваше заявление.
– Елисей, право слово, не стоит. Я и так слишком вас обременяю… Приехали, приютили, ещё и юриста отвлекать по мелочам…
– Па, это не обсуждается. Оно тебе надо со всеми этими бумажками возиться? У Елисея есть юрист, она лучше знает что и как писать. Даже не упирайся и не спорь, слушать ничего не хочу! – я помотала головой, пресекая вялые попытки отца отказаться. – Если Елисей сказал, что поможет, значит так и будет. Ему один звонок сделать не сложно, а ты начинаешь выеживаться как маленький: «Обременяю, неудобно…» Пойдем лучше в дом, я тебе все покажу, а потом ты мне поможешь на кухне. А? Па, ну хватит выкобениваться. У Елисея такая библиотека, закачаешься!
Вот не люблю я играть на слабостях отца, но сейчас у меня других вариантов прервать эти ненужные расшаркивания не было. Все равно Елисей позвонит юристу – он решил помочь, значит поможет. Ещё и сделает, чтобы развод оформили побыстрее, без волокиты и нервотрёпки, так зачем отказываться? Глупо же. А библиотека у Кабанюши действительно ого-го какая, папа оценит и отвлечется. Взглядом спросила разрешения, ну мало ли нельзя, а потом повела отца прямиком на второй этаж в комнату-кабинет, соседствующую со спальней.
– Свои, место.
Гуль и Галл послушно опускаются на ковер перед креслами, проводив нового для них человека внимательными взглядами, втянув своими носопырками его запах. Только улыбка у меня на губах становится шире. «Свои». Не «гость» или ещё кто-нибудь, а именно «свои». Ох, пап, знал бы ты, что означает это простое слово, и как оно ценно для меня. Свои…
Книги. Как же папа любит книги. Ещё в детстве я прибегала к нему в библиотеку, спрашивала почему он с ними разговаривает, спрашивает как у них дела, а он отвечал, что у каждой есть своя душа, свой характер. Прямо как у людей. Справочники и энциклопедии – такие напыщенные доктора наук, всезнайки. У них все по полочкам. С бирочками, пометочками и обязательными очками, которые они протирают перед тем, как нудным голосом что-то рассказать. Скучные для простых читателей, но для тех, кому нужна проверенная информация – самое оно. Подшивки газет и журналов – бабульки у подъезда. Они тоже знают очень много, но любят приукрасить и приврать для красоты. Художка – этакие искатели приключений, вроде нашего соседа дяди Роберта, моряка. Ох, какие истории он рассказывал! Можно часами с раскрытым ртом просидеть, слушая его, и потом неделями лапшу с ушей откидывать – наплетет такого, что правда с выдумкой миллион раз переплетется, но от этого даже интереснее. И на акуле, которую он приручил, с необитаемого острова через весь океан проплыл, и пиратам люлей надавал, и морской черт ему самолично ключи от всех сокровищ отдал, чтобы откупиться. Не помню уже за какие такие достижения, но в пять лет я и не в такое верила. Ещё и папа приносил мне самые-самые книги. Сперва с картинками, потом со сказками, а дальше уже сама бежала после школы в библиотеку и перебирала корешки на полочках, прислушиваясь к своим ощущениям. Помню как обижалась, что книги не разговаривают со мной, как с папой, а он с улыбкой говорил, что этому тоже нужно учиться, а не ползать по деревьям с мальчишками. Смешной.
Он стоит ко мне спиной и, как много лет назад, когда я ещё была маленькой, ведёт пальцами по корешкам книг, что-то шепчет им, улыбается. Какие-то достает, неторопливо перелистывает и ставит обратно. А с одной подошёл ко мне и показал обложку.
– «Алые паруса». Помнишь, ты сломала ногу, и я тебе ее читал?
– Конечно помню, па.
– Мы ещё потом ходили на причал и смотрели корабли, – папа отложил книгу на стол и, замолчав, подошёл к окну. – Теплоходы, грузовые, даже лайнер увидели… – грустно рассмеялся он. – Вот только парусников не было.
– Пап? – спросила я, подходя к нему. – Все хорошо?
– Хорошо, Забава. Все хорошо, моя любознательная мечтательница.
Только почему от его голоса нос предательски защипало, а губы задрожали.
– Пап? Ты чего раскис, а? Ну пап, все хорошо будет. Я тебя ей не отдам ни за что.
– Я знаю, – обернувшись, посмотрел мне в глаза и улыбнулся. – Помнишь, ты спросила, почему Ассоль так долго ждала корабль, а я тебе ответил, что человеку иногда ничего не остаётся, как верить в чудо и ждать. Мы с мамой… Ты прости меня, что так получилось, донь. Но я не Ассоль, а мама… она не поменяется. У нас ничего не поменяется, донь. Так уж вышло, что… Я думал… Только… – взмахнув ладонью, папа обнял меня и прошептал, – Все. Пойдем-ка лучше готовить. Что-то я совсем старый стал и мысли собрать в кучу удобоваримую не могу.
– Да ну тебя, пап. Какой ты старый?
– Очень-очень-очень старый, иногда крайне вредный старикашка, а сейчас ещё и чуть-чуть голодный, – рассмеялся он. – Дочь, как ты смотришь на то, чтобы покормить отца? Или это в вашем доме не входит в программу помощи бедным родственникам? Не помнишь, как там в «Буратино» было?
– Пап, ну вот как начнёшь дурить, так хоть стой, хоть падай! – фыркнула я. – Давай завязывай! Я сейчас так тебя накормлю, что пошевелиться не сможешь! А потом, так и быть, три корочки на тарелку положу и съесть заставлю, вот! Придумал тут тоже Буратину из себя строить.
Расхохотавшись, папа замотал головой, будто отгонял от себя грустные мысли, и дурашливый голосом произнес:
– Три корочки хлеба и вот этого чудного поросёнка! – чмокнул меня в лоб и потом бережно поставил книгу обратно на полку, – Занятная библиотека у твоего Елисея, крайне разношёрстная, но от этого ещё более занятная. Неужели он не для красоты ее собирал, а читает?
– Ага, представь себе, – кивнула я. – Он не только читает, представляешь? Он ещё и писать умеет, и даже говорить умные вещи. И вообще, Елисей у меня самый лучший!
– Да ладно? А я-то грешным делом подумал, что ты в первого встречного влюбилась, чтобы не помереть старой девой, и тут он, принц на белом коне: «Ну где же, где же ты, любовь моя, Забава!?»
Ого! Папа шутить изволит?
– Пап, я тебе сейчас в лоб дам!
– Я, значит, ее холил, лелеял, а она мне в лоб?
– Па, завязывай, – предупреждающе подняв ладошку, я сделала вид, будто примеряюсь к его лысеющей макушке, а потом вздохнула. – Нет, не смогу я родимую кровинушку лупить, даже если у него крыша едет. Хотя, признаюсь, очень хочется. Но придется покормить в надежде, что эта дурь из тебя с голодухи прет. Жареную картошку хочешь?
– Хочу, донь. А если с мясом, то очень хочу.
– Тогда пошли на кухню. Мне там твоя помощь очешуеть как потребуется.
Я все же решила уточнить у Виктории Александровны можно ли внести коррективы в строгое диетическое меню моего Кабанюши и побаловать его нормальной едой и чуть не завизжала от счастья услышав положительный ответ. Конопатики мои игольчатые, расчехляемся! Пируем, ушастики! Я сейчас такой ужин отгрохаю, что соседи от одного запаха слюной изойдут, а мои мужчины продадут души дьяволу за добавку! Полундра, фырфырчики! Нам нужно мясо! Много мяса! А уж его в холодильнике Кабанюши можно найти и даже повыбирать. Кайфушечка!
Вытараканив самый большой кусок свинины, я мысленно перебрала все рецепты, сопоставляя необходимые для них ингредиенты и содержимое холодильника, и, наткнувшись на банку меда на одной из полок, решительно кивнула. Да! Свинина в медово-горчичном соусе! У-у-ух! Закормлю всех! Всех закормлю! Папа только негромко рассмеялся, когда я вручила ему большой бутерброд с кружкой черного чая и следом выволокла пакет молодой картошки – мысленно превратив ее в запеченную по-деревенски.
– Папунь, придется потерпеть пару часиков.
– Юлиана, сейчас этот развод – твоя первостепенная задача. Ты меня поняла?
– Да, Елисей Гордеевич.
– Если вопросов нет, работай, – я уже собрался нажать кнопку отбоя, когда в трубке раздалось негромкое постукивание каблуков по паркету и тихий, неуверенный то ли возглас, то ли вздох. – Что еще? Ну! Договаривай!
– Ничего. Извините, Елисей Гордеевич, – обреченно произносит она поникшим голосом и снова вздыхает уже прикрывая микрофон ладонью.
– Работай.
Черт, я не хочу менять юриста, но если и дальше так пойдет, поменяю. Воочию вижу, как Юлиана у себя в кабинете прикрывает дверь и, привалившись к ней спиной, покрывается пятнами. Когда-то в прошлой жизни мне это, кажется, нравилось – хоть чем-то выделялась на фоне остальных. Даже не помню сколько раз с ней спал и спал ли вообще. Калейдоскоп, заполняющий пустоту в кровати и не приносящий ничего, кроме удовлетворения очередного «хочу» на ночь или две, стирал лица из памяти так же быстро, как и имена. Да и был ли смысл их запоминать, если ни одна не проявила хотя бы намек на интерес, не приехала узнать что со мной в то время, когда Забава безвылазно сидела в больнице. Я гоню от себя мысли, что могло случиться, если бы Лера поддалась на ее уговоры уехать и не ждать. Гоню, но перед глазами снова вспыхивает кровавая пелена. Мою маленькую девочку с глазами цвета моря больше никто не обидит. Никто. Я не прощу. Я не смогу простить ее слезы. Не смогу спать спокойно, пока не выжгу дотла весь гадюшник Змея. Моя маленькая стервочка, сама того не зная, своими поисками утерла нос Лиховецкому и вложила в его руки ниточку, за которую он вцепился мертвой хваткой. И сколько бы теперь не прятался Змей, он его найдет. Я его найду. Лично переломаю все кости перед тем как пустить пулю в лоб.
С кухни слышно бряканье посуды и веселый голос Забавы. С ее появлением дом наполнился новыми звуками, запахами, ощущениями. Дом ожил и стал тем самым домом, куда так хочется возвращаться. Домом, где тебя ждут. Я иду в кабинет, открываю сейф и, достав из него небольшую коробочку, сбегаю по лестнице вниз.
– Забава, я отъеду до офиса на час, – улыбаюсь я, заглянув на кухню, где моя девочка развернулась на полную катушку. – Андрей Павлович, присмотрите за ней?
– Да-да, конечно, – кивает ее отец.
– Ты куда? – с тревогой в голосе спрашивает Забава и, вытерев руки полотенцем, подходит, заглядывает в глаза. Смотрит долго, стараясь проникнуть внутрь моей головы. – Не ври мне. Я звонила Виктории Александровне, она не говорила, что тебе куда-то нужно. Я с тобой.
– До офиса, правда. Нужно подписать пару бумаг, – мне не хочется ей врать. Ни в чем. Я действительно хочу съездить на работу. Может не ради бумаг, но там точно найдется пара, которая требует моей подписи. – С Лайком быстренько слетаем туда и сразу обратно.
Не верит. Расстегивает пиджак, заводит ладонь под полу и ощупывает ребра с левой стороны, где могла бы висеть кобура, потом с правой. Так, чтобы ее отец не заметил, скользит ладонью на поясницу – глупенькая, с моим стволом так не походишь. Но от этой проверки на губах появляется широкая улыбка.
– Я правда до офиса, – шепчу, приподнимаю ее подбородок и мягко целую. – Можешь засечь время.
– Если найду хоть одну новую царапину, – негромко рычит мне в губы и в ее глазах вспыхивает опасное пламя.
– Никаких царапин не будет, Забава. Две подписи и сразу домой. Серегу на ужин пригласить можно?
Кажется, этот вопрос ставит ее в тупик. Брови Забавы приподнимаются в удивлении – я спрашиваю разрешения, хотя могу этого не делать. Кивает, приподнимается на цыпочках и шепчет угрожающе:
– Опоздаешь хоть на минуту…
– Не опоздаю. Через полтора часа я вернусь, – наклоняюсь, чтобы поцеловать, но она уворачивается в последний момент:
– Получишь поцелуй, когда вернешься. Вовремя.
– Шантаж?
– Да, – застегивает пуговицы, поправляет галстук и, отходя на шаг назад, облизывает губы, не разрывая взгляда. – Теперь можешь ехать. Не опаздывай.
Черт! Черт! Черт!!! А ничего, что я теперь вообще никуда не хочу? Маленькая шантажистка! Одним мимолетным движением пригвоздила меня так, что я поднимаю запястье, смотрю на часы и быстрым шагом иду к дверям. Хрен я опоздаю!
– Лайк, у нас час двадцать слетать до офиса и обратно. Задержимся хоть на минуту, прибью! – рычу, запрыгивая в «Тундру».
– Сделаем, босс, – отвечает он, и машина срывается с места, выбрасывая камушки из-под колес.
Тридцать четыре минуты до офиса, и два звонка. Один Лиховецкому, чтобы бросал все и летел в «FloweRенцию», а потом пулей в офис. Второй в цветочный магазин: «Букет нежно-розовых роз, прямо сейчас, за ним заедут. Очень срочно!» В голове тикает обратный отсчет и каждая секунда промедления может лишить меня поцелуя. Черт побери, как так, Лис? Как так!? Неужели нельзя было по-человечески? Нельзя. С ней у меня не получается по-другому. С ней все может быть только так.
Подземная парковка, Лайк останавливается прямо у дверей лифта, а я выскакиваю и рычу, чтобы он развернулся и не глушил мотор. Лишь бы не встрять в пробках на обратной дороге… Лишь бы не пробки… И лифт ползет вверх с изощренным садизмом. Что ж так медленно-то?
Я лечу по этажу, игнорируя приветствия и вопросы – мне не до них, все потом. Дверь в приемную и встревоженный взгляд мамы:
– Лев? Что стряслось?
– Мама, скажи, что ты не против, – я рву из кармана коробочку, раскрываю и, выдохнув, спрашиваю, – Мама, можно?
Она смотрит на нее, улыбается и кивает, а у меня за спиной расправляются крылья.
– Мы едем домой, мам. Прямо сейчас. Бросай все.
– А цветы?
– Лихой уже должен забрать. Скоро будет.
Мы перехватываем его выходящим из лифта. Не объясняя ничего, заталкиваю обратно, жму кнопку подземной парковки и смеюсь. Сорок минут. Еще пятьдесят в запасе. Успею.
– Лайк, гони!
– Лис, ты можешь объяснить, что за срочность?
– Серега, все потом.
Он ржет, когда мама в двух словах вводит его в курс дела, а Лайк, услышав истинную причину спешки, сворачивает на объездную и вдавливает педаль газа в пол. «Тундру» ощутимо потряхивает на разбитой дальнобойщиками дороге, но мне плевать. Главное, успеть, остальное решаемо.
К дому мы подлетаем на тридцать две минуты раньше поставленного мной срока, и я несколько раз глубоко вдыхаю, чтобы немного успокоиться.
– Лис, давай я начну, а ты уже подхватишь? Готов? – Лихой передает мне букет, критично осматривает его и после моего кивка потирает ладони. – Ну тогда понеслась.
Дом встречает нас ароматом чего-то безумно вкусного и я не удивляюсь тому, что Гуль и Галл сейчас крутятся на кухне, а не лежат в креслах. Андрей Павлович сервирует стол, Забава что-то увлеченно строгает, но услышав нас оба поворачиваются и замирают.
– Лис? – шепотом спрашивает Лихой, взглядом показывая на отца Забавы, и я подсказываю:
– Андрей Павлович.
– Андрей Павлович, – уже громче произносит Серега, улыбаясь от уха до уха. – Как говорится, что нам ходить кругами? У вас товар, а у нас – купец!
Он продолжает что-то говорить, заливаясь соловьем, но я уже не слышу ни одного слова, не слышу звука упавшего на пол ножа. На щеках Забавы вспыхивает румянец, глаза опускаются в пол, а пальцы находят край фартука и дергают его. Моя маленькая девочка смущается, краснеет, кусает губы. Я делаю шаг, второй, третий, завожу прядку за ее ушко и опускаюсь перед ней на одно колено. Вроде бы так принято.
– Выходи за меня, – мой голос хрипит и срывается, когда Забава поднимает на меня свои глаза цвета моря.
– Ты… – выдыхает она и мотает головой.
– Я люблю тебя. Люблю больше жизни и хочу, чтобы ты стала ее частью. Хочу засыпать и просыпаться с тобой каждое утро. Хочу двух, нет, трёх карапузов. Девочку, как ты, и двух пацанов, как я. На первое время кабинет переделаем под детскую, а потом, как подрастут, отдадим им левое крыло. Чтобы у каждого было по своей комнате. У нас места много.
– Ты уже все решил? А меня спросить не забыл? – смеётся она.
– Тебе не нравится?
– Нравится, – кивает и еле слышно спрашивает, – А как же Рыбки? Я ревнивая.
– Никаких Рыбок. У меня может быть только одна женщина. Ты. И я хочу, чтобы она стала моей женой. Забавой Андреевной Лисовской.
– Да? – она хитро улыбается, а я киваю. – То есть ты даже не спросишь хочу ли я оставить свою фамилию?
– Забава! – взрыкиваю, но тут же вздыхаю и иду на попятную. – Хорошо. Если ты так хочешь, то можешь оставить свою. Или, может, лучше двойную? Черт, просто скажи «да», думаю, с этим мы разберемся.
– Пап? – Забава, прыскает от смеха, – Можно мне замуж?
Черт побери! Да она издевается что ли?
– Донь, это только тебе решать. Я не против.
– Спасибо, Андрей Павлович, – я достаю из кармана коробочку с кольцом и раскрываю. – Забава, я соглашусь на любые условия…
– Да.
– … которые ты… Что?
– Да, – улыбается, так, как умеет она одна. – Да, Кабанюша.
– Правда?
– Угу, – кивает и взвизгивает, когда я подхватываю ее на руки. – Кабанюша! Поставь меня на место! Тебе еще нельзя! Виктория Александровна, хоть вы ему скажите!
– Елисей, – смеется мама.
– Мам, еще немного, – я только крепче прижимаю к себе свое счастье, а Забава удивленно выдыхает:
– В смысле «мам»? Виктория Александровна – твоя мама?
– Да, я потом тебе все расскажу.
– Вот ты гад! – вспыхивает Забава и грозно шепчет, – Кабанюша! Ты не мог меня раньше предупредить? Я же у нее такое спрашивала… Господи, стыдобища-то какая… Как я теперь ей в глаза смотреть буду?
– Нормально. Абсолютно нормально. Правда, мам?
– Правда.
– Прибью тебя! – Забава заливается румянцем до корней волос, а я впиваюсь в ее губы поцелуем, заглушая все возможные протесты.
– Люблю тебя. Люблю. Люблю, – шепчу ей, и урчу, услышав ответное:
– И я люблю тебя, Кабанюша.
Забава вздрагивает когда за моей спиной с хлопком открывается бутылка шампанского и звонко смеётся, прижимаясь ко мне всем телом, а Лихой, наверное, единственный в этой круговерти, кто не потерял здравого смысла.
– Давайте-давайте, за помолвку, за молодых, за совет и любовь до дна. Разбираем, не стесняемся, – Серёга быстро разливает шампанское по бокалам и раздает их всем, а потом подняв свой тоном профессионального тамады произносит. – Когда-то давным давно на небе зажглись две звёзды, – взяв театральную паузу, вздыхает и хмыкает, – но так как я не мастер говорить долго и красиво, то предлагаю выпить за чудесную пару. Елисей, Забава, пусть ваша жизнь будет самой сказочной историей! Горько!
– Горько! Горько!
Пузырьки приятно щекочут ноздри, а голову ощутимо туманит от поцелуя. Только я никак не могу оторваться от нежных губ и все целую, целую, целую их, отмахиваюсь от хохочущего Лиховецкого, и лишь дернувшаяся в сторону духовки Забава заставляет разжать объятия и выпустить ее.
– Мясо! Папа! Мясо горит! – переполошенно вскрикивает она, торопливо натягивая на руки прихватки-варежки.
Меня разрывает на кусочки от противоречивых желаний. Хочется одновременно плакать и смеяться, кричать на весь мир о своем счастье и тут же уткнуться в грудь Елисея и тихо спросить правда ли все это. Ведь так не бывает. Это ведь мне просто снится. Я щиплю себя за руку – больно. Щипаю снова, только ни кухня, ни Елисей, ни кольцо никуда не исчезают. На столе все так же стоит ваза с умопомрачительным букетом, все так же смущенно улыбается папа, когда Виктория Александровна подкладывает ему салат, Сергей Яковлевич все так же весело что-то рассказывает, а пальцы Елисея накрывают мою ладонь:
– Хватит. Синяк скоро будет. Я люблю тебя, и это правда, – шепчет он. – Люблю тебя, моя маленькая.
Я все же тюкаюсь лбом в его плечо и согласно киваю. Да, твоя. Да, маленькая. Но не верится, мне все еще не верится, что так может быть. Что все это правда, а не сон. Я сжимаю его пальцы и улыбаюсь – мой. Мой Кабанюшечка самый невероятный мужчина на свете и совсем чуточку обманщик.
– Почему ты не ешь? – спрашиваю, хотя сама не притронулась ни к мясу, ни к картошке.
– Я счастлив.
– И я, – я жмурюсь, от чего-то стесняясь куце чмокаю его в щеку и прошу, – Хотя бы попробуй. Я старалась.
Блин блинский. Это звучит так глупо, что щеки вспыхивают огнем, а Елисей отрезает небольшой кусочек и отправляет его себе в рот. Следующий подносит к моим губам, и я прыскаю от смеха:
– Дурной, у меня же есть свое.
– Плевать. Я так хочу.
– Хорошо.
Я смахиваю мясо, отрезаю от своего куска и подношу уже к его губам. Счастье. Вот ты какое, мое счастье. Огромное, необъятное счастье. Он смеётся, я смеюсь в ответ и жую маленький ломтик картофеля, нанизывая на вилку такой же. Зачем нам две тарелки, если мы кормим друг друга? Не знаю, ведь так гораздо вкуснее. Мой. Я не верю. Все ещё не верю, что теперь Кабанюша станет моим мужем. Настоящим, не теоретическим, без шуточек и подколок. Не верю, что смогу каждый день просыпаться в его объятиях. Только вот оно, кольцо, и он улыбается так, что хочется забраться к нему на колени и спросить правда ли все это, чтобы ещё раз услышать волшебное «моя» и «я люблю». Забава Лисовская. Не хочу двойную фамилию. Хочу быть Лисовской. Только Лисовской. Елисей и Забава Лисовские. Ёжики вы мои конопатые, какое же счастье!
– Как тебе имя Снежана?
– Что?
– Снежана Елисеевна, – улыбается Кабанюша, а меня пробивает на хи-хи.
– Куда ты торопишься? – смеюсь я, но невольно повторяю за ним, прислушиваясь к своим ощущениям. – Снежана Елисеевна… Снежка… Снежинка…
А внутри растекается тепло. У нас обязательно будет Снежинка. Наша маленькая Снежинка. Я киваю. Хочу. И почему-то уверена, что первой родится именно девочка. Даже знаю, что она появится зимой, когда за окнами будет идти снег. В конце декабря или в начале января. Папа у Снежинки все решил, значит так и будет. Я хочу, чтобы так было.
– А мальчики? – спрашиваю я шепотом.
– Давай одного назову я, а второго ты?
– Давай. Я хочу Данечку.
– Тогда пусть будут Даня и Лева. Даниил и Лев Елисеевичи.
– Близнецы?
– А у нас получится?
– Не знаю, – я пожимаю плечами и краснею, услышав вопрос:
– Мам, а у нас в родне у кого-нибудь близнецы были?
У Виктории Александровны глаза лезут на лоб, мой папа кашляет, а Сергей Яковлевич смеётся и мотает головой:
– Лис, ты решил сразу по полной окунуться в семейную жизнь? За двойней наметился?
– Да.
Уверенное и твердое, как скала. А разве когда-то было по-другому? С самого первого дня, с самой первой встречи слышала ли я хоть раз неуверенность или намек на сомнение в голосе Елисея? Не помню. Он всегда и во всем уверен. В каждом своем слове, в каждом поступке, в каждом взгляде. И от этого еще приятнее купаться в нежности его поцелуев, чувствовать себя маленькой и хрупкой, знать, что я могу не бояться никого и ничего – он защитит, закроет и все решит. Сам. Так было с самого первого дня, с самой первой встречи. И теперь так будет всегда.
Я улыбаюсь, слушая безапелляционное решение Елисея о том, что папа будет жить в моей квартире, а оставшиеся в ней мои вещи перевезут сюда уже завтра. Киваю и едва не хохочу, когда папа пытается отбрыкаться. Он просто не знает с кем спорит.
– Пап, не спорь.
– Доня, не сходите с ума.
– Па, я буду жить с мужем, здесь, а тебе нужна квартира. Думаешь, я позволю отцу жить в съемной, когда есть пустая? Не смеши. А будешь и дальше выпендриваться, попрошу Елисея, чтобы он помог мне ее на тебя переписать. Все, – шантажистка из меня та еще, но папе ничего не остается как согласиться.
– Хорошо. Тогда я покупаю тебе свадебное платье.
– Я сам в состоянии его купить! – почти рычит Кабанюша, а папа тоже уперся – куплю и точка.
Ох, вот только этого мне не хватало. Я меньше всего хочу, чтобы они с папой переругались из-за такого пустяка, как платье, но, если папу еще хоть как-то удалось уговорить с квартирой, то сейчас нет. Никаких уступок и покупок в складчину. Про Елисея вообще молчу. Я обоим строила глазки, уговаривала уступить и найти хоть какой-то компромисс… Ага, сейчас. Два упертых барана, блин.
– Платье куплю я, – Виктория Александровна подняла ладонь, пресекая возгласы возмущения, и грохнула ей по столу, когда это не привело к желаемому результату. – Оба замолчали! Платье Забаве покупаю я! Жениху нельзя видеть платье невесты до свадьбы, а вы, Андрей Павлович, как джентльмен, просто обязаны уступить желанию женщины.
– Мама! Когда ты стала верить…
– Елисей, стих и не спорь с матерью! – Виктория Александровна выразительно посмотрела на сына, а потом перевела взгляд на моего отца и вопросительно подняла бровь. – Андрей Павлович? Вы же джентльмен?
– Вы вынуждаете меня согласиться, хотя мне это не нравится…
– Купите Забаве кулон, который она передаст по наследству своей дочери, вашей внучке, уже на ее свадьбу. Начнете традицию. Елисей, а ты купишь девочке ожерелье и серьги, в которых она станет твоей женой. Все довольны? Вопросы?
– Вопросов нет, – припечатала я и вздохнула с облегчением – хоть кто-то смог найти здравое решение «проблемы» и утихомирить спорщиков.
– А мы? – спросил с улыбкой Сергей Яковлевич, и моя будущая свекровь чуть не испепелила его взглядом.
– Сережа, а вы с Жанной не маленькие. Что-нибудь придумаете самостоятельно.
Твиксы же негромко пошушукались с Лайком, тот в свою очередь что-то зашептал на ухо Лиховецкому, и он с удивлением крякнул, посмотрев на охранников, которые с довольными моськами закивали своими головушками.
– Ау, секретчики, вы что там задумали? – напряглась я.
– Кто? Мы? – спросил Бык. – Вообще ничего. Босс, а вы хозяйку выкупать будете?
– Забава, ты хочешь выкуп? – Елисей повернулся и широко улыбнулся, но его сжатый кулак, заведенный за спину и предназначающийся интриганам-охранникам, очень неплохо отражался в надраенной до блеска двери холодильника.
– Я не поняла, а при чем тут выкуп? И каким боком ты знаешь о чем они там шепчутся? – грозно произнесла я и в ответ на немой вопрос показала взглядом на холодильник. – Кулачок разжимаем, я все видела. Колоться прямо сейчас начнешь или мне потерпеть до вечера? Только сразу предупреждаю, фантазия у меня ой какая богатая, я за пару часов тебе столько всего веселого напридумываю, что мало не покажется.
Лиховецкий негромко заперхал в кулак, Твиксы демонстративно опустили глазки в пол, а Лайк, зараза этакая, даже попытался свинтить с кухни под предлогом обхода территории.
– Задницу свою опустил! – рыкнула я.
– Хорошо, хозяйка.
– Господин Лисовский, не желаете покаяться? Я очень не люблю, когда из меня дуру делают.
– Кортеж. Мы говорили с Лайком про какой-нибудь необыкновенный кортеж. Чтобы сюрприз был. Лайк, подтверди.
– Абсолютно верно, Забава Андреевна. Ой! – Лайк болезненно поморщился, когда я ладошкой легонько хлопнула его по лбу. – Хозяйка, ну правда про кортеж, – вздохнул и выпалил, – Сотню другую лошадей бы пригнали и все.
– Угу, чтобы они тут все усрали? Смотрю, вы все кукухой двинулись? – я обвела взглядом охранников и ткнула пальцем в грудь Елисея. – Пообещай, что не будет никаких лошадей, пони, зебр и тем более верблюдов. Вообще никаких животных. Даже голубей. Особенно на свадьбе. Я не хочу угваздать свое платье в такой день чьим-нибудь дерьмом.
Он хохочет. Притягивает меня к себе и крепко обнимает:
– Обещаю. Обещаю, что никаких срущих лошадей не будет. Ты у меня просто чудо.
– Только попробуй обмануть.
– Никогда.
Все. Я таю в тепле его рук и плыву от бархатистого голоса. Жмурюсь, когда Елисей утягивает меня к себе на колени и спрашивает какую свадьбу хочет его жена. И скажи я, что мне в голову взбрело заполнить фонтан шампанским или вытворить ещё что-нибудь такое же безумное и бредовое, он сделает. Мой Кабанюша исполнит любой каприз, любой закидон. Только я пожимаю плечами.
– Я не знаю. Может, как-нибудь скромненько? Чтобы только самые близкие?
– Хорошо. Если хочешь, можем все устроить тут. Свадьба под открытым небом. Поставим беседки за домом, фуршетные столы, живая музыка…
– Только не классические пиликалки и не попсятина, – кривлюсь я.
– Договорились. А как же марш Мендельсона? Без него никак.
– Если только его.
– А если в рок обработке? Я найду и дам тебе послушать.
– Хочу. Будет прикольно. Только нас не поймут.
– Свадьба чья? – спрашивает он и сам же отвечает. – Наша. Значит, мы можем творить все, что заблагорассудится.
– Может, тогда торт попросим испечь тетю Маню? Не хочу покупной.
– Давай. Если он будет такой же, как на её юбилее, то я только за. Мне он понравился.
Я не знаю, как планируются подобные торжества. Наверное, очень сложно искать компромиссы. Как сейчас помню, Пашка с Юлькой чуть не разругались в пух и прах и даже наняли организатора. Только их свадьба – единственная, на которой я была в качестве гостя, – вряд ли могла называться особенной. ЗАГС, лимузины, какие-то стандартные места, куда ездят все молодожены, ресторан в шариках… Да тот же девичник в клубе, на который меня пригласили скорее из-за того, что на Пашкином мальчишнике мое присутствие мягко говоря вызывало у Юльки жесткое «ни за что». Бу-э-э. Не хочу такого. Лучше дома. Мне так больше нравится.
– Давайте в гостинную переместимся? Всем там будет удобнее.
Я только сейчас заметила, что Виктория Александровна принесла ежедневник и записывает в него наши хотелки, а Сергей Яковлевич, расчертил лист и вместе с моим папой уже «расставляют» на нем столы. Вот так просто. Рядом с моим Кабанюшей все становится в разы проще и легче.
Мы взяли бокалы и пошли в гостевую, когда распахнулась входная дверь и на пороге появилось два мужчины. Один, очень похожий по телосложению на Лиховецкого, без каких-либо церемоний втолкнул второго, гораздо старше его по возрасту.
– Тенев? Какого хрена без звонка, Макс, и что ты себе позволяешь? – прорычал Елисей, подходя к вошедшим. – Вячеслав Альбертович, вы не ушиблись?
Мужчина вздрогнул от одного только обращения к себе, а потом посмотрел за спину Елисея на моего папу, увлеченно чиркающего на листе-плане, и побелел.
– Сергей Яковлевич, Елисей Гордеевич, это очень срочно, и я не мог ждать, – Тенев подтолкнул застывшего каменным истуканом мужчину вперёд. – Ну! Говори!
– Я… я… – запинаясь начал он и судорожно сглотнул, услышав удивлённое:
– Слава? А как ты узнал, что я здесь? – папа подошёл ближе и, поправив очки спросил, – Что-то не так с расчетами?
– Твою мать… Этого не может быть… Андрей Павлович, разрешите на секундочку, – Лиховецкий взял лист, над которым они только что колдовали с папой, и несколько секунд рассматривал его, а потом перевел взгляд на Елисея. – Лис, почерк… Папка из сейфа Палина.
Я беру в руку протянутый Лихим лист бумаги, а Зубров едва ли не стучит зубами.
– Вячеслав Альбертович, будьте добры объясните, что происходит, – мой голос сейчас пугает не только химика – Забава тоже вздрагивает и прижимается ко мне, заглядывая в расположение квадратиков-столов. – Мама, сходите попейте с Забавой чаю, пока мы тут поговорим. Это не женские разговоры.
– Я не пойду, – взбрыкивает Забава, но я поворачиваюсь к ней и несколько мгновений смотрю в ее глаза. – Даже не думай, что сможешь отправить меня на кухню. Пока я не узнаю при чем тут папа, я никуда не пойду.
– Хорошо. Вячеслав Альбертович, я весь во внимании.
– Я… я… – Зуброва колотит сильнее с каждой секундой.
– Это не его разработка, Елисей Гордеевич.
Фраза Тенева вышибает воздух из моих лёгких, а Зубров чуть не стонет, сгибаясь и обхватывая себя руками. Будто сейчас ему на плечи опустили непосильную ношу, и она тянет его к земле, ломая позвоночник.
– Ещё раз повтори, – хриплю я, сжимая кулаки до хруста.
– Ваш химик никогда не разрабатывал лекарство и не имеет никакого отношения к его разработке, – Тенев впечатывает эти слова, а у меня перед глазами пелена, за которой тает призрачная надежда спасти отца. – Он украл ее, рассчитывая довести до конца, а когда понял, что не сможет, начал искать клиента на второе соединение…
– Сука!
– Лис, нет! Макс! Забава Андреевна, отойдите!
Я впечатываю хрипящего Зуброва в дверь и не чувствую, что на меня со всех сторон наваливаются и пытаются разжать пальцы, вцепившиеся в горло химика, на которого я рассчитывал. Человека, которому я поверил. Сволочь, решившую поиграть со мной в свои игры.
– Ты сдохнешь, тварь! Сдохнешь!!!
– Лис!
– Босс!
– Уйди! – я стряхиваю с плеч охранников и поднимаю Зуброва выше, заставляя его болтать ногами в воздухе. – Сученыш… Мой отец умирает, а ты, тварь, решил, что я буду смотреть на это и тупо ждать, когда ты нажрешься за мой счет? Думал, что никто ничего не узнает? Что ты мне собирался сказать? Что!? – грохнув кулаком рядом с головой химика, рычу, – В глаза смотри!
– Елисей… кх-кх… Гордеевич… кха-кха… я…
– Ну! – немного ослабив пальцы, даю ему вдохнуть глоток воздуха и снова встряхиваю, как куклу.
– Я не хотел…
– Не хотел? Алкаш! Что ты мне говорил? Полгода, максимум год! Так!?
– Да… кха-кха… Простите… у меня не получилось…
– Кабанюша, пожалуйста…
– Забава, отойди.
– Нет.
Она едва касается моих пальцев, гася ярость, и я медленно разжимаю их, хрипя делаю шаг назад. Нет, нет, нет. Я этого так не оставлю. Ему все равно не жить. Эта отсрочка ничего не решит – Зубров уже покойник. Покойник. Я опускаюсь на диван, прожигая взглядом перхающего мудака у дверей. А Забава садится мне на колени, прижимает мою ладонь к своим губам и осторожно целует напряженные пальцы.
– Мы все исправим, обязательно исправим, – шепчет она, успокаивая ревущего внутри меня зверя. – Ш-ш-ш… Не надо. Он этого не стоит.
– Макс! Когда ты узнал?
– Час назад, – Тенев что-то достает из внутреннего кармана Зуброва и бросает на стол. – Утром поставили ему жучка, а потом слушали все, о чем он трепался.
Ручка. Как банально и в то же время действенно. Только мне хочется вогнать ее Зуброву в глаз, и он дергается, отползает в угол, прочитав ход моих мыслей.
– Даже не думай, что сможешь уйти отсюда на своих двоих, – осторожно ссадив Забаву, хриплю я. – Малыш, все под контролем.
Поднявшись на ноги, бросаю взгляд на «гения» и потом на замеревшего в ужасе будущего тестя.
– Андрей Павлович, извините, что вам пришлось это увидеть. Обыкновенно я более сдержан.
– Да-да-да, – кивает он и показав рукой на Зуброва спрашивает, – Вы разрешите?
– Можете делать с ним все что заблагорассудится.
Действительно, зачем мне этот кусок дерьма? И пока Андрей Павлович возится с Зубровым, поднимает его на ноги, я поднимаю упавший на пол лист и отдаю Лихому. Он смотрит на меня, как на идиота, показывает на зубодробительно маленькую надпись над одним из столов, а потом протягивает свой телефон, на котором раскрыт снимок расчетов из папки, обнаруженной у Палина. Я никак не могу уловить к чему он клонит и только увеличив строчки на экране у меня в голове щелкает, что я не просто идиот, а законченный тупица. Все время мы думали, что эти записи сделал Зубров и ни разу не сравнили их с реальным почерком.
– Андрей Павлович? – боясь ошибиться, я едва шепчу, но он оборачивается. – Посмотрите, пожалуйста? Это ведь вы писали?
Отец Забавы щурится, всматриваясь в строчки на экране, а потом кивает. Черт меня побери! Этого не может быть!
– Это моя разработка.
– Вы же не химик, – надежда, что еще не все потеряно и можно исправить и даже наверстать упущенное время, еле теплится, я боюсь ее спугнуть, но у меня хватает спокойствия произнести, – Или все же… химик?
– Был им, пока… – он мнется и по взгляду, брошенному на Зуброва, понимаю без слов, что без него тут тоже не обошлось.
– Скажите, что вы… Вы… Вы же сможете довести ее до конца? Андрей Павлович, я заплачу вам любые деньги, только скажите, что можете получить лекарство.
– Я не могу вам дать таких обещаний. У меня нет лаборатории, нет оборудования… Нужно провести опыты, а это реактивы, время… Я не знаю, чего именно смог добиться Слава. Я лишь делал расчеты по его данным.
– Есть! Все есть, Андрей Павлович. Лаборатория по последнему слову техники, новейшее оборудование, штат – есть все! Времени, может, не так много, но оно тоже есть! Я достану то, что вам потребуется, только, прошу, доведите до конца. У моего отца рак, а ваше лекарство сможет ему помочь. Андрей Павлович.
– Я могу попробовать. Обещаю, что сделаю все, что в моих силах, – он снова бросает взгляд на подобие мужчины, стоящего за его спиной. – Все, что смогу, но при одном условии.
– Все что угодно!
– Вы отпустите его, – Андрей Павлович кивает в сторону Зуброва, – и ничего ему не будете делать. Если вы мне это пообещаете, то я соглашусь.
– Хорошо, пусть будет по вашему, – я протягиваю ему ладонь, – Тогда и вы примите мое условие – соглашаясь на руководство лабораторией, вы не спорите с материальной составляющей. Все, что было положено Вячеславу Альбертовичу, теперь ваше.
– Елисей Гордеевич, я не думаю, что…
– Это не обсуждается. Либо так, либо я сделаю то, что посчитаю нужным и правильным.
Я поднимаю ладонь чуть выше и с облегчением выдыхаю, когда отец Забавы отвечает на рукопожатие без раздумий.
– Макс, увези этого… – сдержавшись от уточнений, киваю на Зуброва, – куда он скажет и забери пропуск. Его услуги нам больше не требуются. Вячеслав Альбертович, вы уволены. Расчетные получите на следующей неделе. Настоятельно рекомендую уехать из города как можно быстрее, но прислушиваться к моим советам или нет – уже решать вам.
***
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
Я едва могу дышать. Сижу, пришибленный, и не могу сказать ни слова. Лихой трет переносицу, смотря куда-то в пол, провалившись в свои мысли. Забава плачет – для нее привычный мир сейчас открылся совсем с другой стороны. О которой она даже не догадывалась.
– Андрей Павлович, – слова даются мне крайне тяжело, только в этой истории осталась пара пробелов. – Вы же не будете отрицать факт того, что Зубров причастен к вашему увольнению?
– Скорее всего так и есть.
– Тогда я не понимаю, почему вы за него просили. Он же разрушил вашу карьеру.
– Слава дал мне шанс, когда я в нем нуждался. И в том, что у нас с Надей не получилось, нет его вины. Он предупреждал, только я ни о чем не жалею. У меня есть дочь, а у него такого счастья нет и уже вряд ли будет.
– Папка, ты у меня такой дурной, – всхлипнув, Забава обняла отца за шею и зашептала, – Только попробуй еще раз вытворить что-нибудь такое.
– Серега?
Лихой тряхнул головой и поднял на меня глаза.
– Что думаешь?
– День какой-то сумасшедший. Лис, завязывай или хотя бы притормози, а то у меня башка не выдержит, – поднявшись, он посмотрел на отца Забавы и кивнул своим мыслям. – Поеду до лаборатории прокачусь. Скажу, чтобы все проветрили и подготовили… Ну и пропуск тот же.
– Давай, – я жму протянутую ладонь и иду проводить Лиховецкого до дверей.
– Лис, может… – негромко спрашивает он.
– Нет. Ты сам видел и слышал, что я пообещал. Пусть катится ко всем чертям.
– Как скажешь, – Серега снова жмет мне ладонь и хмыкает. – Бывает же такое…
Утро. Будильник. Душ. Пробежка. Сперва хоть как-то напоминающая этот самый бег, а потом все больше похожая на вялую ходьбу. Тренажерка? В задницу. Сегодня пропустим. Достаточно того, что я до неё хотя бы дошел. Завтра будет легче, знаю по опыту, и мама права – нельзя сразу ломить на полную, нужно втягиваться плавно. Снова душ, и ее взгляд из-под ресниц останавливает меня в дверях. Немного рассеянный, но за сонной поволокой вспыхивает искрящаяся хитринка. Взгляд, от которого капли воды на моей коже вскипают и начинают жечь, словно они в одну секунду превратились в расплавленное олово. Кроме нее на меня так не смотрел никто. Взгляд, который я узнаю среди миллионов.
– С добрым утром, госпожа Лисовская. Как вам спалось?
Мой голос хрипит от жгучей смеси бурлящего по венам желания, звучания фамилии – моей, и совсем скоро ее. Только нервам, скручивающимся в тугой узел, достается удар, после которого в легких не остается места для воздуха – улыбка, тронувшая губы Забавы. Кожей чувствую, что такая реакция приводит ее в восторг. Она не знает, даже не догадывается, что одним своим взглядом, одной улыбкой может свести меня с ума, но упивается этим ощущением собственного триумфа.
– Пока ещё Путятина. А спалось… Даже не знаю. Меня все время кто-то тискал и никуда не выпускал из своих ручищ. Наверное, это замечательно. Не успела распробовать до конца, ведь кто-то от меня сбежал самым наглым образом.
Хихикает и, потянувшись, смотрит на меня, нахмурив брови, словно сейчас увидела впервые и оценивает. Я физически чувствую ее взгляд и могу с точностью до миллиметра сказать куда именно он направлен. Скользнув по щекам, замирает на секунду на верхней губе, и она начинает зудеть. Приятно и едва ощутимо, даже щекотно. Как если бы по ней провели самым кончиком прядки волос. Потом опускается на нижнюю, и я невольно улыбаюсь, провожу языком по внутренней части губы, а Забава легонько покусывает в ответ свою, заметно припухшую. Немного наклоняет голову, и ее взгляд уже изучает мой подбородок, плавно переходит на шею, плечи. Правая бровь на миллиметр приподнимается – увидела след от своих зубов и длинные царапины. Дальше перескакивает на руки, пресс, ладони, снова плечи и замирает, опустившись по груди до пупка. Короткий, едва заметный взгляд мне в глаза и кивок, когда я избавляюсь от мешающего в данный момент времени полотенца и остаюсь стоять абсолютно голый. Только меня это ни капли не смущает, как и ее. Хотя… Кончики ушей все же вспыхивают от реакции моего тела на пристальный взгляд, но глаз не отвела, наблюдая за изменениями в размерах до конца. Садистка, что же ты задумала? Расскажи мне. И снова ее бровь взмывает вверх, а с губ срывается первый звук – непонятное угу. Только не ясно: впечатлило, что может с такой лёгкостью мной манипулировать, или просто угукнула, констатируя факт своей власти. А дальше очередная чехарда: бедра, голени, пах, ладони, опять пах. Черт, мне не понятно, что Забава задумала, зачем ей все эти игры в гляделки, к чему они, но одно могу сказать точно – чувствую где-то будет подвох. Она приподнимает ладонь и крутит пальцем в воздухе, чтобы я повернулся. И спине достается едва ли не больше внимания. Это странно, хотя и похоже на Забаву. Только я окончательно путаюсь в догадках и не могу уловить, что именно меня смущает.
– Сто сорок три.
– Что?
– У тебя сто сорок три шрама. Мне кажется, тебе хватит. Я не хочу новых.
Оборачиваюсь и не знаю, что на это ответить. Я ведь почти приготовился услышать какую-нибудь фразу в ее репертуаре. Что-нибудь едкое, вроде «тебе пора заняться собой» или «мне не очень нравится, но что поделать», а она просто считала отметины. Пересчитала и прямым текстом сказала, то, о чем я даже не думал.
– Вот только не надо мне говорить, что шрамы украшают мужчину, – Забава качает головой, не дав мне произнести классическую отмазку. – Я не переживу, если с тобой что-то случится.
– Их больше не будет, – от ее признания внутри что-то сжимается. Больно царапает внутрянку, только я сам хочу спокойствия и поэтому улыбаюсь. – Не знаю откуда эта уверенность, но могу сказать, что будет точно. Каждый вечер, я буду целовать тебя, пока ты не уснешь, а утром первым, что почувствуешь, станет мой поцелуй. И так будет каждый день. Обещаю.
– Каждый? Вот прям каждый-каждый? Без выходных и праздничных? Ты уверен, что справишься?
– Абсолютно. Каждый день. А в праздники… – я покашливаю в кулак, оставляя место для интриги. Хотя… к черту все интриги и почему только в праздники? – В выходные и праздники будем валяться в постели пока не надоест. Ну и будить я тебя буду немного по-другому.
– Оу! Господин Лисовский, а вы не боитесь, что рано или поздно мне надоест?
– Нет. Мы с тобой слишком любим друг друга, что бы это случилось.
– Люблю твою уверенность и мне очень нравится такая перспектива. Только я не поняла и хочу уточнить одну малюсенькую деталь.
– Какую?
– Все это счастье мне светит только после свадьбы или все же нет? И если нет, то где мой поцелуй, обманщик? Тем более, что на календаре вроде как суббота…
Вообще-то, четверг, но спорить не хочется, и мне безумно нравится ход ее мыслей.
– Хочешь сказать, что я тебя обманываю? – взрыкиваю я.
– Не знаю. Раз меня никто не целует, а за окном утро, то, что получается? Обман, да?
Она притворно округляет глаза, изображая дикий испуг, когда я начинаю медленно приближаться к кровати, потирая ладони и пожирая ее голодным взглядом. Забава прячется с головой под одеяло и за каким-то дьяволом начинает демонстративно похрапывать, срываясь в хохот от прикосновения моих пальцев к ее пятке. Дрыгает ногой и на мгновение замирает, стоит мне поцеловать торчащую макушку.
– Нет. Пока не убедительно, не разбудил, – хихикает и продолжает храпеть громче.
– Вот так значит?
– Ага. Целуй лучше, Кабанюша. Буди меня. Ты сам обещал, что я почувствую!
Забава веселится, то и дело переворачивается или дергается в последний момент, чтобы я не смог поцеловать ее в губы, а потом и вовсе прячет лицо в подушку. Только разве кто-то уточнял куда именно я буду целовать? Вредина моя, у тебя ведь есть столько прекрасных мест, сегодня ещё не целованных, а по твоему календарю у нас суббота. Все, стервочка моя любимая, держись! Хмыкнув, я ныряю под одеяло. Урча, прикусываю, а потом звонко чмокаю ее голую попку, смеюсь, услышав визгливый протест, что это не по правилам (какие к чертям могут быть правила?), и следующим поцелуем начинаю выстраивать извилистую дорожку вверх… к ее пылающим и нежным губам.
– Бессовестный, подлый, наглый, похотливый и ненасытный кобелина, – Забава часто дышит мне в шею и, негромко рассмеявшись, шепчет на выдохе, – Как же я люблю тебя, Кабанюшечка.
– А я тебя, моя маленькая Фыркалка. Хорошая суббота, правда?
Я обнимаю ее, поглаживая ещё подрагивающие плечи, улыбаюсь, когда она кивает и разворачивается у меня на груди. Счастье. Сейчас я счастлив, как никогда. И для того, чтобы оказаться на седьмом небе не хватает одного – почувствовать как маленькая пяточка толкнется в мои пальцы. Черт побери, я хочу ребенка, хочу семью, хочу до безумия. Надеясь на чудо, сдвигаю ладонь по животу Забавы, прислушиваясь и почти не дыша, а она смеётся.
– Глупый, – своей рукой опускает мою ниже. – Вот тут. Наша Снежинка будет тут.
– А, может, она уже там?
– Не думаю. Но судя по твоему настрою и полному отсутствию контрацепции, она обязательно там появится, а потом и Даня с Левой. Маньяк мой любимый.
Хихикнув, Забава накрывает мою ладонь своей и несколько минут мы лежим в тишине. Нам не нужны слова. Когда ты счастлив, по-настоящему счастлив, это счастье во всем. В воздухе, запахах, ощущениях, прикосновениях. Я счастлив от того, что Забава улыбается – я чувствую это по ее пальцам, ласкающим мою ладонь. А она знает, что сейчас счастлив я. Просто потому, что она рядом, и мы вместе. Потому, что скоро появится наша Снежинка, а потом Даня и Лева. Потому, что завтра мы проснёмся в этой постели, обнимая друг друга. И послезавтра, и через год… Счастье такое простое и сложное одновременно. И о нем не нужно говорить, достаточно просто помолчать.
– Я люблю тебя, Забава.
– А я тебя, Кабанюшечка. Пойдем завтракать?
– Давай ещё поваляемся. Чье лежбище у нас сегодня по плану?
– Не знаю. Может, ежиков?
– Хорошо, мама Ежиха.
– Нет, не так, – она крепче обнимает себя моими руками и несколько раз фыркает. – Вот так, папа Еж.
Я фыркаю, водя носом по ее макушке, будто ёжик обнюхивающий упавшее с дерева яблоко, Забава заливисто смеётся, мотает головой и, перевернувшись, фырчит мне в губы перед тем как поцеловать. Моя девочка слаще меда, и я люблю ее. Счастье.
Как бы мне не хотелось сегодня остаться дома, я все же решил съездить в лабораторию. Не то, чтобы мое присутствие в ней жизненно необходимо, но, как минимум, представить Андрея Павловича и обозначить причину смены руководства стоило самому для того, чтобы отсечь ненужные вопросы. Они, конечно, все равно возникнут и будут обсуждаться в курилке. Только одно дело, когда босс лично озвучит «правильную» версию и направит мысли в нужное русло, и другое, своим отсутствием посеять в благодатную почву поводы для сплетен и догадок. Все же новый человек и сразу на должность руководителя – это уже нонсенс какой-то. А так, сам факт появления босса, хоть и не сильно разбирающегося во всех тонкостях химии и фармацевтики, все же благотворно повлияет и на рабочую атмосферу, и намекнет держать языки за зубами. Плюс банально проверю, что там и как. Лишним не будет. Озвучил свои мысли по этому поводу Забаве, и она мало того, что полностью одобрила мою идею, так ещё и пошла будить отца. Как оказалось зря. Я сильно сомневаюсь, что он хотя бы немного поспал. На кухню вошёл всклокоченный человек с красными глазами и ворохом бумаг и тетрадей, прижатых к груди.
– Доброе утро, Андрей Павлович, – поздоровался я. – Кофе?
– Да-да-да. Если, конечно, вам будет не сложно.
Он опустил свои записи на стол, быстро пригладил волосы и начал что-то торопливо перечитывать, перебирая листы, даже не сев на стул.
– Па? – вопросительно протянула Забава. – Тебе что приготовить?
– Да-да-да. Черный. Можно без сахара, – невпопад ответил ей отец и зашуршал своими расчётами, проваливаясь в них с головой. – Я же не мог не взять… нет… да где же они?
– Понятно, – кивнула Забава и перевела взгляд на меня. – А ты что будешь? Тоже черный и можно без сахара?
– Все, что угодно, если это не бульон.
– Тогда омлет?
– Омлет, – мечтательно закатываю глаза, – пища богов! Наконец-то, меня покормят нормальной, человеческой едой.
– Так бы и треснула по лбу! – Забава достает самую большую поварешку и, хихикая, трясет ею, а потом изображает несколько ударов, предназначающихся для моей головушки. – Бам! Бам! Бам!
– И на кой черт тебе сдался дурак? – хохочу я. – Ты этой хреновиной мне все мозги выбьешь.
– Ну да, – кивает она, взвесив половник, опускает его на столешницу и долго изучает содержимое холодильника перед тем как достать из него продукты. – Пользуешься моей неземной добротой и тем, что я тебя люблю. Одним словом – Кабанюша!
– Обожаю тебя, моя кровожадинка!
– С сыром и колбасой?
– Угу. И побольше последнего.
– А то я не знаю. Па, ты будешь омлет? Ау, Андрей Павлович Путятин!
Отец Забавы определенно фанатик, истосковавшийся по своему призванию. Оказавшись внутри лаборатории, он будто начал дышать полной грудью, а после того как надел халат, его глаза загорелись огнем. Вводная экскурсия по моим владениям затянулась на несколько часов, и я просто отошел в сторону, дав ему возможность все осмотреть самостоятельно, а когда посыпались вопросы, на которых у меня не было ответов – назначение и название половины оборудования для меня китайская грамота, что уж говорить про большее, – попросил подождать минуту и позвал лаборантов – пусть объясняют. Заодно познакомятся.
– Охренеть у тебя тесть, – хмыкнул Лихой, потягивая кофе из стаканчика, и я кивнул.
Мы уже через тридцать минут без намеков поняли, что своим присутствием просто мешаемся под ногами. Ну и от количества малопонятных непрофессионалу слов уровень собственного ай-кью стремительно полетел в сторону плинтуса, пробил пол и останавливать свое падение не намеревался. Переглянувшись, свинтили с Серегой в бывший кабинет Зуброва, чтобы не отсвечивать и попить кофе, наблюдая за суетой в лаборатории через стеклянную стену. Тут мы хоть по-человечески можем разговаривать, а там… Мать моя женщина, или, как говорит Забава, трешнятина полнейшая. Андрей Павлович уже битый час что-то чиркает мелом по доске, лаборанты носятся от стола к столу, как ошпаренные, настраивают по новой оборудование, что-то замешивают… Только вся эта суета насквозь пропитана каким-то ошеломлением, восторгом и охренением от того, как все завертелось. М-да… Действительно, тесть у меня охренеть не встать. Вот тебе и подкаблучник-библиотекарь.
– Что со Змеем? Нашел, где он прячется?
– Обижаешь, – Лиховецкий сминает опустевший стаканчик и, примерившись, щелчком пальцев отправляет его в урну, стоящую в углу. – Нашли и обложили так, что нос высунуть боится. Можем хоть сейчас скататься к нему в гости.
– Охрана?
– Пара бойцов из особо верных. Отморозки те еще, но место тихое, если ты понимаешь о чем я.
– Почему так мало?
– Ирма приехала немного раньше нас и поразвлекалась, – Серега широко зевает, – Ну и я потом вокруг пробежался, проверил что и как, пока Тенев глушилки ставил и тачки курочил.
– Отрываешься по полной, Веласкес? – усмехаюсь и бросаю свой стаканчик в урну. Попасть ровно в центр не получается.
– Лис, мне отпуск испоганили… Да и зачем тратить время на глупости. Ты же вперед полетишь, а мне потом перед твоей женой объясняться? Спасибо, не хочу.
– Ну да, – я поднимаюсь и достаю из сейфа крохотную ампулу, которую Зубров должен был уничтожить еще вчера. Подбрасываю ее на ладони и, посмотрев на Лиховецкого, сую в карман.
Отец Забавы даже не оторвался от своей доски, когда я сказал, что мы ненадолго отъедем. Покивал головой, бормоча себе под нос что-то ему одному понятное, только сильно сомневаюсь, что он меня услышал. С другой стороны, нам проще.
Две недели спустя.
– Я не люблю сюрпризы!
– Осталось совсем чуть-чуть, потерпи. Осторожно, ступенька.
– Я не люблю ступеньки!
– Не выеживайся! Хуже маленькой девочки…
– А кто я, по-твоему? А в сравнении с тобой? Съел?
Два дня назад Кабанюша вернулся с работы с загадочной улыбкой на лице, а сегодня она появилась с самого утра и на мой вопрос, с чего это его так прет, услышала не менее загадочное: «Увидишь». Хитрожопый засранец! Мало того, что дома творится какой-то полнейший трындец и хаос – торопыга решил заранее превратить свой кабинет в детскую, – так ещё и тут одни сплошные загадки и недомолвки. Меньше всего мне нравятся такие сюрпризы. Вообще, не люблю сюрпризы. О чем и пыталась втолковать всю дорогу. Угу. Как же. Я даже не знала куда он меня везёт. Прямо в машине завязал глаза шарфом и сказал, что обидится, если я его сниму или буду подглядывать. Кабанюша и обидится? Мой Кабанюшечка и обидится? Алло, гараж, что за бабуйня творится!? Он, что, шантажирует меня что ли?
– У-у-у!!! Либо ты сейчас же все рассказываешь, либо до свадьбы будешь спать отдельно!
– Хорошо. Я согласен.
– Ты охренел!?
– Потерплю как-нибудь. Оно того стоит.
– Все. Мне определенно не нравится… – я не успела договорить, как он взял мою ладонь в руку и в нее опустилось что-то продолговатое и металлическое. – Это что ещё за хрень?
– Ключ.
– Господин Лисовский, знаешь куда я тебе его затолкаю?
– В замок. Вставишь и повернешь.
– Да ладно? Уверен?
– Ага. Можешь снимать.
Я стянула шарф на шею и громко фыркнула, увидев счастливую улыбку.
– Прошу.
Елисей отошёл в сторону, открывая моему взору добротную такую дверь с амбарным замком родом из прошлого, в котором о нормальных, человеческих дверях даже не знали. Какая-то резная, на массивных петлях – единственное, что смогла разглядеть в полумраке.
– И чего ради мы сюда приперлись?
– Так ты открой и посмотри.
– Не скажешь, значит?
– Нет.
– Ладно. Я тебя предупреждала, что не люблю сюрпризы?
– Забава! Не беси меня. Открой уже этот чертов замок! Поговорить о том кто и где будет спать мы всегда успеем.
– Я и так это знаю, – пробурчала я.
Вставила ключ и повернула, ожидая противного скрежета или ещё чего-нибудь характерного такому раритетному винтажу, но, на удивление, он легко провернулся внутри замка, а дужка отщелкнулась вверх с приятным щелчком. Странненько, но от этого стало ещё более интригующе. Я бы сказала, что два дня назад мне уже было жутко интересно, и чуть не сгрызла ногти, теряясь в догадках. Вчера решила аккуратненько заболтать и хоть как-то выяснить, что именно Елисей задумал, только не смогла, а вся эта молчанка и наглое увиливание только подливали масла в огонь. Кабанюша будто решил проверить мою выдержку. И фиг его знает сколько бы я смогла протерпеть, чтобы не вытрясти из него всю правду. Но фиг ему теперь в этом признаюсь. Его же самого распирает. Едва ли не больше, чем меня.
Я потянула ручку на себя, уже сгорая от предвкушения в стотысячный раз и чуть не зарычала – за порогом оказалась такая кромешная темнота, что дальше кончика собственного носа при всем желании ничего не увидеть. Да вы совсем охренели!? Сколько можно издеваться?
– Выключатели справа, – подсказал Елисей, подталкивая меня в спину. – Тебе наверняка очень понравится.
– Если тут будет какой-нибудь трешняк, и я заору, я обещаю, что посажу тебя на диету.
– Не посадишь. Тебе нравится для меня готовить.
– А я разве сказала про еду? Хочешь узнать о какой именно диете я тебе говорю?
– Забава! Завязывай!
– Алло, а ничего, что ты два дня издевался, перед тем как меня сюда привезти? Садист!
– А ты признайся, наконец, что все таки любишь сюрпризы!
– Да! Люблю! Очень люблю! Доволен? – выпалила я.
– Нет. Включи уже свет.
– Я боюсь.
– Черт побери, поверь мне, здесь абсолютно нечего бояться.
– А я откуда знаю. Что там?
– Включи свет и увидишь. Ты же любишь сюрпризы.
– Зараза!
Я нащупываю выключатели и никак не могу решиться включить свет. Стою, как дурочка, всматриваясь в темноту, чтобы высмотреть хотя бы малюсехонький намек, но нет, не видно ничего. Поверх моих пальцев ложится ладонь Елисея, только она не давит, не торопит. Просто невероятно, как он чувствует мое волнение. Второй мягко притягивает к себе, и я улыбаюсь, услышав тихий вопрос:
– Готова?
– Не очень. Можно я закрою глаза?
– Если хочешь.
– Хочу.
Зажмуриваюсь и щелкаю кнопками: одна, вторая, третья. Кабанюша сдвигает мою ладонь чуть дальше, и я чувствую ещё две, щелкаю и ими, а потом, выдохнув, медленно открываю глаза.
Все пространство вокруг залито ярким светом. Нет ни одного неосвещенного уголка или закутка, но мой взгляд цепляется за пышный красный бант, венчающий огромную коробку стоящую на полу. Потом вижу такие же банты, но поменьше, на софтбоксах, прожекторах, треногах, зонтах, стульях, столах с зеркалами, вешалках с ворохом костюмов на любой вкус и цвет… Бантики везде и на всем. Кажется нет ни одной вещи, ни одного места, где бы не было красного банта. Даже на ключе, который Елисей снова вложил мне в ладонь, тоже есть тоненькая ленточка-бантик.
– Это… Ты зачем все это купил? С ума сошел?
– Нет, – он тянет меня за собой, подводит к коробке и показывает на хвостик ленты, к которому прицеплена картонка с надписью: «Потяни за меня».
И я тяну, уже боясь строить догадки о том, что именно может в ней лежать, если вокруг…
– Мама… Ты псих! Это же… Это же… – опустившись на колени перед раскрывшейся коробкой, я всхлипываю и, потянув Елисея за ладонь, утыкаюсь в его плечо, не в силах сдержать слез.
Мой Кабанюша точно больной на всю голову и окончательно сошел с ума. Двинулся кукухой и скупил, кажется, всю возможную фототехнику в городе. Самую навороченную и безумно, безумно дорогую. Здесь, на полу, лежат сложенные аккуратными рядами коробочки с объективами, вспышками, блендами, аккумуляторами. Рядом несколько тушек, за которые профессиональные фотографы убьют не задумываясь, под ними три коробки с ноутбуками и одна большая с принтером. Около нее ещё две не меньших размеров, но что в них уже не могу рассмотреть – слезы текут ручьем и застилают глаза, а Елисей целует мою макушку… Я боюсь все это трогать, боюсь протянуть руку и прикоснуться к затянутым в слюду коробкам, потому что они не могут быть настоящими, а все это сон. Сон, в котором у меня не на шутку разбуянилась фантазия.
– Я не знал, что тебе может понадобиться, а у мамы оказывается есть знакомый, который разбирается, поэтому спросил у него.
– Ты больной, – всхлипываю я. – Это же целое состояние.
– И что? Лучше ты будешь фотографировать у себя в студии, чем ползать не пойми где.
– Что? – у меня глаза лезут на лоб, – Ты что, купил студию?
– Ну да. А ты что, решила, я тебя сюда просто так привез? Это твоя студия. Помнишь у Приблудиных Анна Сергеевна спрашивала где твой чердачок? Вот он, – Елисей обводит рукой помещение, улыбаясь чеширским котом, а до меня сейчас дошла вся масштабность сюрприза.
Пинцет мне в фальцет… Какая в задницу студия? В смысле моя? Куда она мне? Я ж… Ешкина кошатина!!!
– Ты совсем дурной? Кабанюша! Ты совсем дурной!?
Я луплю его куда придется, ругаю благим матом за глупые, ненужные растраты, но ему все нипочём – смеётся в ответ укуренной лошадью и кивает.
– Зачем мне студия? Я же не фотограф!
– Фотограф. Я видел твои снимки на ноутбуке.
– Иди в задницу! Это было сто лет назад! – задыхаюсь я.
– А мне понравилось! Вообще не понимаю, какого черта тебя потащило в папарацци!?
– А ничего, что за это лучше платили!? А?
– Хочешь сказать, что лучше ползать по чужим домам и рисковать, чем заниматься тем, что у тебя получается в нормальных условиях!? – он практически рычит, только и я давно перешла на повышенные. – Ни за что в жизни не поверю, что за такие фотографии платить не станут? Не поверю!
– Кто!? Кто будет платить!?
– Клиенты.
– Откуда? Елисей, у профессиональных фотографов может они и есть, а я? Ну куда мне до профессионалов? Ты издеваешься?
– Ни капли. У тебя очень хорошо получается! А на счёт профессионалов, – он вытаскивает из кармана плотный конверт и протягивает его мне. – Открой.
– Не буду!
– Открой, кому говорю, и перестань на меня орать.
Я практически вжимаю голову в плечи от едва сдерживаемого, раздражённого рыка, и беру конверт в руки чтобы хоть на какое-то время взять паузу. Если мы и дальше будем так препираться, то гарантированно разосремся в пух и прах, а оно мне надо? Он упёрся, я уперлась, оба по-своему правы. Может, Кабанюша чуть больше, только я не верю в свои силы. Ну побаловалась когда-то, щёлкая постановочные снимки. Ну было дело, а потом познакомилась с Женькой, получила первый заказ и гонорар и сделала выводы.
– Мама… – я едва дыша достаю и перебираю небольшие продолговатые листы с тисненым логотипом – лапой медведя, – на каждом. Мамочки мои! Да я о таком даже мечтать не могла. – Это же… Кабанюша, это же то, о чем я думаю?
– Да. Все курсы у Потапова. Я съездил к нему, показал твои снимки, и он сказал, что у тебя определенно талант и, что немаловажно, свой уникальный почерк. Нужно только немного поработать с композицией и деталями. Извини, я в подробности не вникал. Мне хватило того, что Максим сам предложил с тобой позаниматься. На курсах он тебе лучше меня объяснит. Ну и за то, что втихаря пришлось… Только хрен бы ты мне дала сделать это в открытую.
– Ты что? Ты ему показывал мои фотографии?
– Конечно. Они ему понравились.
– Ты шутишь? Что именно ты ему показал?
– Гуля, Галла, несколько фотографий дома, цветы – то, что успел скопировать на свой телефон.
– Господи, Кабанюша, ну на кой? – выдыхаю я, обречённо мотая головой.
Вот же трешнятина… Ой, мамочки мои… Мне хочется провалиться сквозь землю от стыда. Мало того, что Елисей слямзил фотографии сделанные на телефон, так ещё и показал их самому Максу Потапову. Максу! Потапову! Писец… Да уж лучше бы спросил! Я бы хоть отобрала что-нибудь реально стоящее внимания Потапова. А тут… Пипец… Талант у меня. Ага. Где я, и где реальный талант. Сколько я нормальные фотографии не делала? А Кабанюша уже и студию, и оборудование купил… Полная трешнятина.
– Я знаю, что у тебя все получится, Забавунечка. Я в тебя верю.
– Угу, – киваю я. Поднимаюсь на ноги и кладу конверт с сертификатами на курсы поверх коробки с «Альфой».
Мне стыдно, что Кабанюша с такой лёгкостью поверил в мой «талант», стыдно, что он разбрасывается деньгами и не видит реального положения вещей. Я всего лишь папарацци, охотник за горячими снимками, а никак не профессионал. Может, чуть более удачливая, чем остальные. Обхватив себя руками за плечи, бреду к окну, отодвигаю штору в сторону и прикасаюсь лбом к стеклу. Елисей в меня так сильно верит, что мне хочется сгореть от стыда. Ведь я сама в себя не верю ни капли. Все, что у меня получается, в чем у меня действительно «талант» – вляпываться и находить приключения на свою задницу на пустом месте. Что уж говорить, если даже с Елисеем я познакомилась, едва не укокошившись. Потом спалила его квартиру, тот же Селезнев, придурок-садист, в копилку достижений… Мне в пору самой открывать курсы под названием «Как найти неприятности», а не ходить учиться к Потапову. Я ж там обязательно отчебучу какую-нибудь дичь, он меня естественно выгонит с позором, и как мне после этого смотреть в глаза Елисею? Приеду такая вся обиженная и скажу: «Прости, я опять накосячила»?
– Я не могу, Кабанюшечка. Извини, пожалуйста, но я не могу принять такие подарки. Мне правда очень понравилось… Только… У меня не получится, – мне страшно признаваться, но сейчас это правильно. Лучше сразу поднять лапки вверх и даже не пробовать, чем расстраивать его и расстраиваться самой. – Давай, я съезжу к Максиму, все ему объясню и верну сертификаты. Сама. Он поймет.
– А ты этого хочешь? Разве тебе не хочется заниматься тем, что нравится? Тем, что у тебя действительно получается. Почему ты так легко отказываешься?
– Потому что у меня не получится.
– Я не верю, – он встаёт рядом, обнимает и негромко смеется. – Вот не верю, и точка. Ты выцарапала меня с того света, когда уже никто не надеялся. Мама рассказала, как ты со мной разговаривала, как сидела, держала мою ладонь. Ты верила в меня, верила, что я оклемаюсь. И что, хочешь сказать, что не получилось? Ты смогла.
– Это совсем другое.
– Нет, Забава. Ты в меня верила, а я верю в тебя. Верю, что у тебя все получится. На триста процентов получится.
– Угу. А кто-то говорил, что такие обещания очень похожи на развод, – фыркаю, только выходит не очень, а по щекам потекли слезы.
Я размазываю их, затылком упираюсь в грудь Елисея и всхлипнув спрашиваю, тыча пальцем в окно:
– Ну почему тут такой красивый вид, а? Ты специально выбирал что ли?
– Да. Хотел, чтобы тебе понравилось, – он вздыхает и, сдвинув штору слева, разворачивает меня так, чтобы я смогла увидеть край балкона. – Там, к слову, стоят столик и плетеные кресла, чтобы ты могла пить кофе в перерывах и наслаждаться видом на площадь. Там, внизу, суета, а у тебя релакс.
– Прикольно, – шмыгаю я носом, согласно кивая.
– Ага. Слева, за перегородкой, кухня, не такая большая, как у нас дома, но тоже уютная. Холодильник, раковина, плита, микроволновка и кофемашина. Купил такую же как дома стоит, чтобы ты не путалась в настройках. Дальше есть кладовочка, думал там душевую сделать, но туда ничего не влезает.
– Вообще никак? – спрашиваю, поднимая голову вверх.
– Вообще. Даже с вазелином не впихнуть. Тесно очень. Подумал, что ты что-нибудь сама придумаешь. Шкафчик какой или полки под реквизит. Но ванная тут все же есть. Джакузи. Больше для фотосессий, но если очень хочется, то можно в ней поотмокать.
– Ты издеваешься, да?
– Нет. Просто рассказываю, что тут есть, – развернув меня лицом в помещение, показывает на дверь. – Вот там стоит.
– А это? – тычу пальцем в длинную коробку.
– Ёлка.
– Новогодние фотографии делать, да?
– Ага. Где-то ещё должна быть пара кресел… а! Вон они, под экранами. Заказал разных цветов, но вдруг понадобится какой-то особенный – у меня визитка есть. Костюмы, – ладонью проводит вдоль передвижных вешалок, – подиум, – киваю, увидев небольшое возвышение, – розетки у нее в боковины спрятаны на всякий случай. Ну и тебе удобнее будет – никаких удлинителей под ногами.
Я шмыгаю от такой предусмотрительности все громче, не стесняясь сморкаюсь в поданный платок, и делаю первый шаг – просто посмотрю, что и как тут обустроил Кабанюша. А он ничего особо не расписывает, парой слов, а то и вовсе одним, перечисляет что и для чего, только мне хватает и их. Открываю древний сундук, трогаю лежащие в нем вещи, смелея, достаю из чехла с вешалки платье и ахаю – оно безумно красиво и очень точно сшито под запросы викторианских модниц девятнадцатого века Франции. Я бы сама захотела в таком попозировать, если бы предложили. В голове даже выстраивается примерная картинка: я сижу на газоне, платье волнами перетекает в изумрудную траву, томик каких-нибудь стихов, обязательно на французском, и шляпка. Этакая утонченная мадмуазель, сбежавшая от няньки в сад почитать о любви. Следующий чехол, и снова вереница слайдов-деталей, а дальше я уже не могу остановиться. Меня с головой засасывает в собственные идеи, я даже знаю, как поставить Гуля и Галла рядом с моделью в английском костюме, чтобы ещё сильнее обозначить контраст хрупкой женской фигуры и мощных собак.
Я включаю один из софтбоксов, потом второй, третий, четвертый. Ставлю между ними стол, чтобы он был полностью залит равномерным светом, а дальше выкладываю на него цилиндр и чуть смятые перчатки. Отхожу на несколько шагов назад и долго смотрю на получившуюся композицию – в ней чего-то не хватает, какой-то изюминки. И хлопнув себя по лбу, оборачиваюсь к Елисею спросить о часах. Которые как луковица, с обязательной цепочкой. Он улыбается, показывает на небольшой комод, и в верхнем ящике я нахожу то, чего так не хватало. Ещё час перекладываю все предметы, добиваясь идеального по моему представлению расположения, и снова отхожу от стола, любуясь получившимся сюжетом. Вот только сфотографировать его на фотоаппарат все же не решаюсь. Достаю айфон, щелкаю с разных ракурсов и вздыхаю – Елисей прав. Прав до последней буквы. Мне нравится этим заниматься, но все равно страшно. Не знаю что именно меня пугает больше – размах Елисея или боязнь его разочаровать… Только очень хочется попробовать. И Кабанюша не будет ругаться, если что-то пойдет не так. Не будет ведь?
Я оборачиваюсь на звук разрываемой слюды – Елисей будто почувствовал мои сомнения или просто решил посмотреть на фотоаппарат поближе. Я не знаю, но иду к нему, помогаю присоединить объектив и замираю от фразы:
– Сфотографируешь меня? Один разочек.
И вроде в его просьбе нет ничего криминального, только для меня она звучит как вопрос – сейчас или никогда. Я хочу и боюсь одновременно, но никак не могу решиться, а Елисей молча ждет. И вот он, фотоаппарат, уже в руках и готов к использованию… Я мотаю головой и шепчу:
– Как же я тебя люблю, Кабанюша. Как же я тебя люблю…
Огромный меч в его руке кажется игрушечным, и откуда он здесь, мне не важно. Даже если сейчас Елисей признается, что все заранее продумал, все просчитал и предугадал, я не удивлюсь и скажу ему спасибо. Я сама хочу сделать эту фотографию. Для него и для себя. Сама старательно наношу черным и красным вязь замысловатых узоров на его кожу. Он мой воин, мой викинг, моя защита и опора. Мой Халк и Дункан Маклауд. На нем практически нет одежды, лишь какие-то более-менее подходящие брюки, которые мы нашли в одном из ящиков, и наручи. И сейчас его шрамы только дополняют образ берсерка. Моего берсерка. Несколько минут, критичнее обычного в тысячу раз, смотрю на получившийся результат и бегу на кухню за водой – мне нужны капли, а то, что краска поплывет – плюс. Возвращаюсь, щедро брызгаю и едва не визжу от счастья.
– А-Р-Р-Р! – рычит он, имитируя боевой клич, а я щелкаю, как заведенная, и никак не могу остановиться.
– Я тоже хочу, чтобы ты меня сфотографировал. Так, как тебе хочется больше всего.
– Даже, если это будет очень пикантно?
– Да! Я хочу, чтобы у нас были и эти фотографии! Много.
– Поможешь?
– Ага!
Черный фон, полумрак, я стою спиной к объективу в одних трусиках, обнимая себя за плечи. Мой берсерк поправляет единственный горящий софит и практически в ноль выводит его яркость, оставляя подсвеченным крохотную часть моей спины и бедра. Конопатики мои ушастые, я не знаю, не вижу, как это смотрится со стороны, но по телу пробегает волна огня от восхищенного взгляда. Он нажимает на спуск, потом снова и снова, и снова… А я медленно поворачиваюсь, открывая его глазам ещё немного, ещё чуть-чуть.
– Моя маленькая фея, – хрипит из темноты голос Елисея.
– Твоя, – шепчу в ответ и делаю шаг к нему.
Мне уже ничего не страшно. С ним я могу ничего не бояться. Ничего и никогда.
Перепланировка кабинета Елисея, потом вся эта предсвадебная суета… Время летело так быстро, что я не успевала ничего понять и только отмечала, как дом менялся словно по мановению волшебной палочки, а количество народа каждый день становится все больше, и список дел у них нифига не уменьшается. Хлоп-хлоп-хлоп, и рядом с нашей спальней уже появилась детская комната. Бах-бах-бах, газон и вся территория вокруг дома выведены в идеал – хоть с линейкой ходи и замеряй травинки, не докопаешься. Тыц-тыц-тыц, и на столе ворох образцов пригласительных, фотографий шатров, букетов, вариантов сервировки столов… А я едва успеваю тыкать пальцем в то, что мне нравится и летаю по свадебным салонам с Викторией Александровной в поисках самого что ни на есть лучшего платья. Трешнятина та еще. Переспорить будущую свекровь в том, что можно обойтись обыкновенным платьем без закидонов и не выеживаться, я не смогла, а потом просто сдалась и перестала обращать внимание на ценники и нолики. Ну и вопрос в кого у моего Кабанюши такой упертый характер получил недвусмысленный ответ-подтверждение – копия своей мамы. Раз сказали, что только самое лучшее, то так и будет, решено. А то что придется перелопатить и перевернуть вверх тормашками город – пустяки. Виктория Александровна до кучи еще и Леру с Жанной подключила, а там и Маша с Ликой подтянулись… Едрена кочерыжка… Сколько всего было перемеряно за эти дни, умом тронешься, но когда я в очередной раз вышла из примерочной, а девочки не сговариваясь ахнули, вопрос с платьем закрылся.
– Ангелочек, – выдохнула Виктория Александровна, рассматривая меня и боясь дотронуться. – Девочка моя, ты просто ангелочек, сошедший с небес.
У меня вспыхнули уши от такого сравнения, но, подойдя к зеркалу, кивнула без раздумий – оно и только оно. Других для меня уже не существовало. Стразы, застывшие на прозрачной вуали рукавов искрящимися брызгами горной воды, узкая талия корсета и воздушные, невесомые юбки – ожившая картинка сказочного платья какой-нибудь принцессы. И я в нём кажусь такой крохотной и хрупкой, что самой становится страшно пошевелиться или хотя бы пройтись пару метров, а если представить меня в нем рядом с Елисеем в строгом костюме? Отрыв башки! Я застыла с открытым ртом у зеркала, представляя себе эту картинку, а девчонки ещё расправили подол, на скорую руку подняли и закололи мои волосы, открывая шею…
– Очешуеть… – только и смогла прошептать я. – Может Кабанюше фотографию отправить?
– Ты что? Никаких фотографий! – тут же зашикали на меня. – Нельзя до свадьбы платье показывать!
– Но оно такое волшебное, и ему же интересно. Одну единственную, а?
– Нет! И не проси. Потерпит, не маленький, – отрезала Виктория Александровна и позвала девушку-консультанта, – Мы возьмём это. Принесите ещё туфельки и подвязки. Забава, у тебя ведь тридцать шестой?
И после всего этого безумия резко наступило затишье. Никакой суеты в доме, незнакомых людей в спецовках, снующих по заднему двору. Я проснулась от этой подозрительной тишины и никак не могла понять почему за окном никого нет, а потом посмотрела на календарь на телефоне, на спящего Елисея и юркнула обратно под одеяло. Сегодня мой девичник, послезавтра свадьба… Ёжики мои конопатые, я что правда выхожу замуж?
Юлька только и смогла, что хлопать ресницами в тихом шоке от того, как быстро спелись мой Кабанюша с ее Пашкой. Стоило только одному заикнуться про мальчишник и грандиозную попойку в одном из клубов, второй тут же помахал своей благоверной ручкой:
– Юльчик, домой приеду поздно и пьяный в задницу. Удачно вам покутить!
– Па-а-аш, а кто меня отвезёт домой? Я думала, что ты с нами останешься.
– Да? – удивление на Пашкином лице настолько искреннее, что у его жены полностью пропадает дар речи, а меня пробивает на хи-хи. – Я всегда думал, что на девичниках из мужчин могут присутствовать только и исключительно стриптизеры, а у меня что-то нет никакого настроя кривляться перед вами голым. Сама знаешь, как я кошмарно выгляжу, когда пытаюсь танцевать. А за деньги… Не-не-не, я пас. Уж лучше профессионалов вызовите, чем потом будете меня в кошмарах видеть. Тебе-то не привыкать, а Забаве как потом? Ты сама подумай, что мне скажут, когда я стану причиной несостоявшейся первой брачной? Давайте без экспериментов. Я даже не возражаю, что ты кому-нибудь в трусы денег сунешь. Только не всю наличку ладно? Ну и такси ещё никто не отменял. Путятишна, хоть ты ей объясни…
– Вали уже, стриптизер с улицы Коновалова. И это, Павлунтий, проконтролируй, чтобы ни одна выдра к моему близко не подходила, а то приеду и испорчу вам праздник! – грозно смотрю на ржущего друга и потом не менее грозно на Кабанюшу. – А тебе яйца оторву, если узнаю, что на тебя кто-то вешался, понял?
– Никаких выдр, чисто мужская компания, – он тоже смеется.
– Все, дуйте.
И пока Юлька не включила ревнивую буку-собственницу, целую обоих в щеки и выпинываю из дома, шепотом попросив Пашку хоть раз оторваться по полной и без оглядки на Юльку. Ее я героически возьму на себя – напою так, что она на утро не вспомнит где была и как вернулась домой. Он широко улыбается в ответ и сбегает по лестнице к припаркованному такси первым. Никого за руль сегодня не пущу – мое маленькое и единственное условие. Пусть спокойно пьянствуют, да и дождь обещали. Все. У мальчиков свой праздник в клубе, у девочек свой дома. И хоть с подругами у меня откровенная напряженка, Жанна и Лера еще вчера отзвонились и в ультимативной форме заявили, что зажать девичник не выйдет, а сегодня приехали за час до назначенного времени, чтобы я гарантированно не откосила. Вот уж не думала, что кому-то вообще интересен мой законный праздник в предсвадебном переполохе, но приятно до ужаса.
– Юль, ты как на счёт мартини? Есть ещё вино, пиво, водка… – перечисляю большую часть бутылок, которые сейчас стоят на столе, – Можно коктейлей намешать, если что. Ты не стесняйся, Елисей свой бар отдал на заклание полностью. А послезавтра он станет и моим, – гыгыкнув, потираю ладошки, как будто факт этого приобретения имел кардинальный вес в принятии решения выходить замуж или нет. – Может вискарика, а? Там есть какой-то очень хитрожопый.
Я веду ее в гостевую, чтобы познакомить со своей будущей свекровью и девчонками, всучив штрафной шот с текилой и канапешку. Да-да-да, сразу с жесткача и никаких изысков. Салатики, легонькие закуски, нарезочка – ничего лишнего, особенного и замороченного. Во-первых, мне сегодня было лень готовить и меньше всего хотелось порхаться у плиты с самого утра, а во-вторых, с минуты на минуту приедут Маша и Лика с мегагигантским заказом суши, пицц и прочих вкусняшек – отмахаться от их предложения сгонять самой не получилось, ну и девочки пообещали выбить адскую скидку под мой девичник. То ли знакомая у кого-то там работает, то ли она хозяйка заведения… Пофиг, даже разбираться не стала. Суши? Берем. Пицца? А давайте все! Один раз замуж выхожу. За вечер разожраться на два размера у меня один фиг не получится, и у платья есть великолепие под названием корсет на случай, если вдруг звёзды внезапно решат отвернуться, а мир, наоборот, повернется ко мне своей филейной частью. Затянусь потуже и стану красавицей.
– Ой, – выдохнула Юлька, хлопнув свою стопочку, и передернула плечами. – Ее же вроде как с лаймом и солью…
– А мы это сейчас повторим. Виктория Санна, поддержите?
– Я? Конечно.
– Жанна, Лер, вы с нами? – я быстро наполнила шотики до краев и решила подать пример – соль, текила, лайм, – Карамба! Или что там мексиканцы кричат, когда ее пьют?
Ох мамочки мои… Была б поумнее, не стала налегать на спиртное в таких количествах, но видимо так уж легла карта, что вина мне не хотелось от слова совсем, мартини как-то не вписывалось в настроение, а текилушка оказалась как раз и очень вовремя. Ещё и девчонки все время поддерживали… Сколько мы выпили перед тем как устроили танцы? Не помню, но нам показалось мало и мы открыли ещё одну. Или две? А когда фотографировались? Или сперва фотографировались, а потом танцевали? Мамочка, ничего не помню. Помню только, что было очень весело. Да что ж так кружит-то?
Пытаюсь отмахнуться от вертолетов, кружащих вокруг, но они все мотыляются, нарезая круги, и один, самый огромный, никуда не улетает, а потом и я куда-то лечу следом за ним, проклиная текилу и Юльку, которая пьянела слишком медленно и звонила Пашке слишком часто.
– Юль, ик… Пашка с Кабанюшей, ик… он за ним присмотрит, он у меня такой замечательный, ик…
– Я знаю, маленькая моя. Сейчас я тебя баинькать уложу и станет полегче.
– Я не хочу спать. Я хочу танцевать и в клуб, – вскидываюсь и пытаюсь сфокусироваться на расплывающемся лице, – Кабанюшечка, а погнали в клуб, а? Прикинь, как вы охренеете!
– Я уже охренел, – негромко смеется Елисей.
– Ой… ик… А ты уже вернулся, да? А девчонки?
– Спят. Ты у меня самая выносливая.
– Правда? – я улыбаюсь и довольно хихикаю. – Что, даже Юльку срубило? А она в какулю?
– В полнейшую. Ты зачем ее так напоила?
– А чего она Пашке постоянно трезвонила, а? Вы же там с тобой, а не с этими, – пытаюсь изобразить руками тех самых, которые «эти», но в голове каждое движение отзывается глухим звоном и я морщусь. – У-у-у… Кабанюшечка, принеси водички, пожалуйста.
– Сейчас. Только лежи.
– А я лежу?
– Да.
– А ты полежишь со мной?
– Конечно.
Меня несет по каким-то огромным волнам, и мне не нравится как раскачивается кровать. Медленно пытаюсь сесть, только от смены положения тела к горлу подступает противный комок и я сползаю обратно, надеясь, что отпустит, но и там легче не становится – мутит все сильнее и сильнее.
– Тихо-тихо-тихо, сейчас, моя хорошая. Давай стаканчик водички выпьем…
Стыдно. Меня выворачивает наизнанку, а Елисей все это видит. Даже тут косячу, дура.
– Я сильно напилась, да? – всхлипываю я, чувствуя прикосновения холодного и мокрого полотенца к лицу.
– Самую малость.
– Я честно больше так не буду, ты только не ругайся. Хорошо?
– Даже не думал. Полегче?
– Угу, – киваю и с благодарностью утыкаюсь в шею Елисея, когда он поднимает меня на руки и несёт обратно в постель.
Я жду пока он разденется и ляжет рядом, устраиваюсь на его груди и с опаской закрываю глаза – боюсь, что снова начнет тошнить. Но волны, раскачивавшие постель, теперь трусливо шумят где-то за окном. Они сбежали, потому что боятся моего Кабанюшечку. Даже здесь он меня защищает, и я проваливаюсь в сон, пригревшись в его объятиях, мурлыча о том как сильно его люблю.
Я чувствую себя подростком, но ничего не могу с собой поделать. Ненавижу спать отдельно. Ненавижу! Выскользнув из дома, обхожу его со стороны бассейна и прикидываю как лучше забраться на крышу, чтобы потом перемахнуть с нее на балкон, а оттуда пробраться в собственную спальню, из которой меня вчера выгнали. Что за бред? Вообще, полнейший бред с этими поверьями и традициями. Мама будто сошла с ума, а Забава еще и поддакивала ей. Я оборачиваюсь, услышав тихие шаги за спиной и киваю в ответ на почти неслышимое приветствие:
– С добрым утром, босс. Может лестницу притащить?
– Лучше подсади.
Лайк упирается спиной в стену и подставляет сцепленные ладони.
– На счёт три?
– Давай.
Он отсчитывает одними губами, я примеряюсь и услышав заветное «три» исполняю классическое для спецназа преодоление препятствия при помощи собрата по оружию – одна стопа в подставленную «стремянку», вторая на плечо, а дальше сложностей никаких. Показываю пальцами, что все хорошо и осторожно переставляю ноги – вообще не помню какую нагрузку закладывали на потолочные перекрытия бассейна при проектировании. Вроде бы должны выдержать мой вес, но подстраховаться лишним не будет. Лайк наблюдает с земли за моими перемещениями и жестами показывает куда лучше наступать – ему снизу виднее хвосты балок. Чёртовы ниндзя, блин. И ведь только оказавшись напротив ограждения балкона понял, что до него два метра с половиной по горизонту и ещё метр вверх. Черт! Лестница сейчас бы ой как не помешала, но я уже прикидываю свои шансы и игнорирую всплывающие в памяти законы гравитации. Физика и силы всемирного тяготения идут в задницу, если Елисей Лисовский дал слово. Отхожу на три шага назад, а затем на выдохе стартую вперёд и обещаю себе больше так дичать – прыгун из меня, откровенно говоря, никогда бы не вышел, и летать центнер с гаком может исключительно на самолёте. Все это проносится в голове пока пальцы отчаянно цепляются за балясины, а ноги ищут хоть какую-нибудь опору.
– Босс, вы как?
– Да не ори ты! – хриплю я.
«Детский сад! В собственном доме шкериться…»
Я рычу от злости и собственной тупости, и она – злость, естественно, – придает сил. Подтянувшись, перехватываюсь левой рукой на пару сантиметров выше, потом правой, снова левой, и вот уже пальцы ощущают под собой перило, а нога нащупала бортик. Ага! Могу ведь! Перемахнув через ограждение, вскидываю в победоносном жесте руку и Лайк показывает большой палец, а потом взглядом семафорит мне за спину.
– Кабанюша, ты охренел? – Забава смотрит на меня своим самым грозным взглядом, и я не могу не улыбнуться, когда она произносит, – Я уже полчаса как проснулась, а тебя нет.
О-о-о! Как мне не хватало всю ночь этого голоса! Как я по нему истосковался! Он уже стал неотъемлемой частью моей жизни, как кофе с утра. Только кофе можно безболезненно пожертвовать и перестать пить вовсе, а слышать этот голос нет. Без него я уже не буду собой. Моя маленькая стервочка, вышедшая в одном халате на балкон, стоит, требовательно топает босой ножкой и пальцами недвусмысленно показывает на губы. Впиваюсь в них голодным поцелуем, урчу, чувствуя не менее жаркий в ответ. Она помнит про мое обещание, а я не собираюсь его нарушать.
– Я же обещал, что так будет каждый день, – выдыхаю прижимая ее к себе. – Извини, что заставил ждать.
– Опоздание – это уже почти что косяк, господин Лисовский, если вы не в курсе, – мурлычет она, прижимаясь ко мне плотнее. – Сволочь. Я всю ночь не могла уснуть.
– Вечером отработаю, пока ещё госпожа Путятина.
– Я запомнила, а теперь шуруй отсюда, пока твоя мама не вошла и не оторвала тебе то, чем ты собираешься отрабатывать свои косяки, – она перегибается через перила и смеется, увидев Лайка внизу. – Лайк, будь лапочкой, принеси ему лестницу.
– Сейчас сделаем, хозяйка.
– А ты, – Забава тюкает кулачком мне в грудь, – еще раз увижу, что в Карлсона решил поиграть, прибью! Совсем больной?
– Угу. Клиническая форма, – киваю я, чмокаю ее в макушку и, не удержавшись, распахиваю полы халата, чтобы прижаться к ней без мешающей ткани.
Кожа вспыхивает от прикосновения к груди Забавы, и мне приходится силой заставить себя разжать руки, когда Лайк возвращается с лестницей и, разложив ее, приставляет к балкону.
– Люблю тебя, – выдыхаю я и перелезаю через ограждение. – Не опаздывай.
Она идет по дорожке под руку с отцом. Смущается от восхищенных взглядов приглашенных гостей, а они, как и я, не могут оторвать от нее глаз.
– Андрей Павлович, спасибо, – горло сводит, когда он опускает ее ладонь в мою.
– Ты волнуешься что ли? – хитро улыбается Забава.
– Есть немного, а ты?
– Пф-ф-ф! Вот еще, – заглядывает мне в глаза и, хихикнув, несколько раз быстро кивает.
– Молодые? Можно начинать?
Голос распорядителя едва слышим, но мы поворачиваемся к нему, переплетая пальцы.
– Дамы и господа, мы собрались с вами в этот чудесный день, чтобы… P.S.
Я осторожно забираю посапывающую Снежинку из рук Елисея и опускаю ее в кроватку. Наше маленькое счастье морщит носик, причмокивая губками, а я не могу сдержать улыбки. Она родилась в семь часов утра первого января, когда за окнами валил крупными хлопьями снег, и мне до сих пор не верится, что еще год назад угадала и с днем ее рождения, и со снегом. Хотя здесь абсолютно нечему удивляться. Разве могло быть по-другому? Мы оба безумно хотели, чтобы все случилось именно так. И когда в конце апреля Елисей приехал домой с ворохом тестов на беременность, я помотала головой и протянула ему тот, который сделала ещё неделю назад, а потом ещё три – все с двумя малиновыми полосками в окошечках.
– Ну что, допрыгался, Кабанюша? – хихикала я.
– Снежинка? – спросил он, улыбаясь.
– Наверное. Я пока не знаю.
– Я знаю, – прошептал он, опустился на колени и осторожно коснулся губами моего живота. – Привет, малышка. Это твой папа.