В конце апреля 1977 года в коммерческий порт японского города Ниигата прибыл советский сухогруз «Академик Васильев». После разгрузки экипаж стал готовиться к выходу в город. Замполит судна составил списки увольняющихся на берег, разбил моряков на несколько групп под командованием одного из офицеров судна. По одному советским морякам в заграничном плавании на берег сходить было запрещено. Руководство «Совторгфлота» опасалось провокаций со стороны зарубежных спецслужб или антисоветски настроенных граждан. В одну из групп, уходящих в увольнение, вошли механик, боцман, молодой палубный матрос по фамилии Иванов и еще трое членов экипажа. Механик был старшим группы. В Ниигату он прибыл в третий раз, а боцман — в шестой.

Здание пограничной службы и таможенного контроля находилось в левой части порта. Это было кирпичное сооружение с высокими потолками, построенное еще до Второй мировой войны. Новое здание таможни строилось рядом. Над входом в пограничную зону висел приветственный плакат на английском и японском языках. Сразу за входом в здание начиналась пограничная зона. Территория порта заканчивалась за красной полосой на полу перед кабинками с пограничниками. А за ними была уже Япония, далекая и загадочная. Моряки с «Академика Васильева» выстроились в очередь для прохождения пограничного контроля, достали паспорта. Японские пограничники к советским гражданам не придирались, но работали неспешно — количество людей в очереди их не волновало. Все изменилось, когда в зале появился японский сотрудник службы безопасности. Он жестом велел пограничникам ускорить проверку документов и приготовиться к серьезной работе: в порту Ниигаты закончил разгрузку теплоход из ФРГ. Немецкие моряки уже сошли на берег и направились к пограничному посту.

Сотрудник службы безопасности и японские пограничники знали, что в экипаж советского судна, выходящего в загранплавание, случайный человек не попадет. Советские моряки были проверенными товарищами, членами коммунистической партии или комсомольцами, положительно характеризующимися по месту службы и жительства. Все они перед зачислением на судно проходили проверку в КГБ. Малейшее сомнение в надежности моряка закрывало ему выезд за границу навсегда. С немецкими моряками было по-другому: в экипаж сухогруза из ФРГ мог попасть случайный человек или даже террорист. 1970-е годы в Западной Европе были непростым временем. Леворадикальные террористические группировки начали беспощадную борьбу с буржуазным обществом. Они поджигали крупные универмаги, похищали государственных и политических деятелей, взрывали бомбы около американских военных баз. Самой известной террористической группировкой ФРГ была Фракция Красной армии (РАФ), возглавляемая Андреасом Баадером. В апреле 1977 года Баадер и многие другие руководители РАФ уже сидели в тюрьме, но сотни их сторонников оставались на свободе. Кто-нибудь из них мог завербоваться на торговое судно, прибыть в Японию и установить связь с японскими левыми радикалами из Красной армии Японии или аналогичной группировки. Пограничникам порта Ниигата предстояла нелегкая работа — по внешнему виду и паспорту определить, является ли немецкий гражданин обычным моряком или он скрытый террорист, прибывший обучать японских товарищей обращению со взрывчаткой.

— Так вот ты какой, загнивающий капитализм! — воскликнул Иванов, как только моряки вышли из припортовой зоны. — Разруха, ничего не скажешь! А какие тут иномарки! Жаль, фотоаппарата нет, щелкнули бы вы меня рядом с вон той «Тойотой», мне бы все знакомые завидовали до конца дней своих. Это же не машина, это мечта!

Перед советскими моряками простирался шестиполосный проспект с левосторонним движением, по обочинам которого были припаркованы сверкающие на солнце шикарные иномарки. Газоны рядом с ними были аккуратно подстрижены, высаженные деревья выглядели ухоженными, а тротуары — чисто выметенными. Ни одного окурка на асфальте не валялось. Цивилизация, порядок! Сплюнуть захочешь, так постесняешься. Высоченные здания из стекла и бетона вдоль проспекта уходили ввысь. Между ними архитекторы оставили старые постройки, использовавшиеся как сувенирные лавки и магазины бакалеи.

Бывалым морякам была понятна реакция молодого коллеги, в первый раз попавшего в крупный город за границей. Они тоже когда-то восхищались иномарками и небоскребами, потом привыкли. Действительно, чему удивляться в Ниигате? Что тут «Тойоты» и «Ниссаны» вдоль обочины стоят? А что должно стоять, автомобили «Москвич», что ли?

До торгового центра «Плат Хончо» добраться можно было на автобусе, трамвае или на такси, но моряки были вынуждены экономить валюту, поэтому пошли пешком. Благо идти было недалеко, не более километра. Японские архитекторы, проектируя новые кварталы Ниигаты, специально разместили торговые центры недалеко от коммерческого порта. По их замыслу, иностранные моряки и туристы должны были больше времени проводить за покупкой японских товаров и как можно меньше бесцельно слоняться по городу в поисках приключений.

На входе в торговый центр размещались лотки с полиграфической рекламной продукцией. Боцман уверенно взял с прилавка каталог японских автомобилей за 1976 год.

— Буду возвращаться — принесу! — сказал он невозмутимому охраннику торгового центра. — Пока почитаю, приценюсь.

Японец не понял ни слова из сказанного, но препятствовать боцману не стал, хотя знал, что русский моряк каталог назад не вернет. Рекламную полиграфическую продукцию в крупные магазины бесплатно поставляли производители автомобилей и электроники. Отвечать за сохранность бесплатных каталогов охранник не был обязан.

В торговом центре моряки разделились. Наступил священный момент покупки товаров, мероприятие в высшей степени интимное, требующее внимания и сосредоточенности. Тут каждый был сам за себя.

Боцман, ориентируясь по указателям на английском языке, прошел сначала в магазин джинсовой одежды. Услужливые продавцы быстро подобрали ему джинсы фирмы «Ли Купер». Он покрасовался перед зеркалом, оценил обновку и вторые джинсы этой же модели взял без примерки. У боцмана была стандартная, если можно так сказать, фигура: что подошло по размеру ему, то должно было подойти каждому второму мужчине во Владивостоке. Еще одни джинсы боцман взял другой фирмы и на два размера больше. С их реализацией проблем возникнуть не должно — во Владивостоке мужчин с крупной фигурой хватало.

По советским таможенным правилам ввоз в страну вещей, предназначенных для продажи, был запрещен. Ввозить разрешалось только аппаратуру и вещи, предназначенные для личного пользования. Пару джинсов пронести на берег было нельзя, так как считалось, что советскому моряку одних джинсов за глаза хватит. Моряки легко обходили этот запрет: пару джинсов надевали на себя — одни джинсы поверх других, — а третьи джинсы представляли таможенникам в качестве покупки для личного использования.

После отдела джинсовой одежды боцман пошел в секцию, торговавшую часами. Еще перед отправкой в рейс он изучил ассортимент заграничных товаров в комиссионных магазинах и пришел к выводу, что популярностью начинают пользоваться наручные электронные часы в пластмассовом корпусе. Такие часы смотрелись на руке стильно. Сразу было видно, что это заграничный товар, а не советская «Электроника» в металлическом корпусе. Часы в пластмассовом корпусе в Японии не носили даже нищие. Японские предприятия выпускали их исключительно для иностранцев, в основном для туристов и моряков из стран социалистического блока и развивающейся Азии.

Приценившись, боцман купил десять наручных электронных часов фирмы «Омакс» в пластмассовом корпусе. Также для продажи он взял неплохие механические часы фирмы «Ориент». Для себя он еще в прошлый рейс присмотрел дорогой наручный хронометр «Сейко» с тремя дополнительными циферблатами. На него боцман истратил примерно четверть всей имевшейся у него валюты, но часы того стоили! Шикарная вещь, статусная. Носить их боцман собирался исключительно у себя на родине, в рейсе же пользовался обычными советскими часами «Ракета».

После магазина с часами боцман пошел по привычному кругу: купил двухкассетный стереомагнитофон фирмы «Сони» для продажи, десять солнцезащитных очков неизвестного производителя и три блока жевательной резинки. Истратив почти все деньги в японских иенах, он спустился к другому выходу из торгового центра и на стойке с рекламными буклетами взял два каталога: электронной продукции и фотоаппаратов и в условленное время встретился у входа с остальными моряками, наполнившими просторные спортивные сумки товарами для продажи. Моряки посчитали оставшуюся валюту и решили зайти в кафе, попробовать что-нибудь местного, экзотического. Они заняли отдельный столик в углу, подозвали официанта. Блюда и их стоимость в меню были написаны по-японски и по-английски. Каждое блюдо сопровождала его фотография. Это было сделано для удобства иностранцев, не владеющих ни японским, ни английским языками. Моряки заказали по одному роллу и по чашечке саке — на большее денег уже не хватало. Саке подали в чашечках, формой напоминающих пиалу. Роллы были с рисом, морской капустой и рыбой. Моряки выпили, закусили крошечными роллами и отправились на теплоход, по дороге привычно недоумевая, как японцы могут есть сырую рыбу с водорослями, когда прилавки в магазинах ломятся от отборных морепродуктов?

21 октября 1979 года каталог японских автомобилей, «позаимствованный» на время боцманом в торговом центре «Плат Хончо», лежал на циновке в квартире на первом этаже дома по улице Герцена в сибирском областном центре. На каталоге и вокруг него валялись осколки стекла от разбитого журнального столика. Циновка под каталогом пропиталась кровью, набежавшей из головы девушки, не подающей признаки жизни.

— Ну, что тут у нас? — недовольно спросил Агафонов, войдя в квартиру. — Труп? Потерпевшая сама упала или ей кто-то помог?

— Она же не припадочная, чтобы самой на журнальный столик падать, — ответил Абрамов, приехавший на место происшествия раньше начальника.

— Откуда ты знаешь, припадочная она или нет? — окрысился на коллегу Агафонов. — Она что, твоя знакомая? Одета-то она как, прости меня, господи!

В этот вечер к Агафонову на работу заглянули бывшие одноклассники. С собой они принесли бутылку водки и кое-какую закуску. Стоило мужикам выпить по первой рюмке, как Агафонова вызвали на происшествие. Посиделки пришлось прервать, вечер воспоминаний закончить.

— Я ничего не пойму, — сказал Агафонов, не подходя близко к девушке. — Почему она так причудливо одета? Вроде бы не Новый год, не время маскарад устраивать.

— Она гейша! — с уверенностью знатока японской культуры заявил Сизиков.

— Кто гейша? — раздраженно переспросил Агафонов. — Ты в своем уме? Какая гейша в Сибири, откуда она здесь возьмется? У нас в областном центре неандертальца реальнее встретить, чем гейшу на улице увидеть.

В прихожую вошел сотрудник уголовного розыска, опрашивавший соседей.

— Я выяснил, — сказал он. — Эта девушка — служанка профессора из Японии. Он снимал эту квартиру на время работы в нашем университете.

— Силы небесные! — взмолился Агафонов. — Что за театр абсурда, что за идиотизм! Откуда бы у нас взялся профессор из Японии? Кому бы он здесь японский язык преподавал и зачем? Вы хоть раз в жизни японца видели? До наших дебрей марсиане на летающих тарелках чаще долетают, чем японцы появляются.

— Серега! — перебил его Абрамов. — Мы понимаем, что тебя оторвали от «дела», только ты посмотри вокруг: здесь не зубоврачебный кабинет и не притон, в котором, кроме матрацев на полу, больше ничего нет, здесь, как ты видишь, Япония!

— Ладно, проехали! — отмахнулся от него Агафонов и, вмиг став серьезным, спросил:

— Когда судебный медик приедет? Прокурора вызвали?

— Все сделали. Едут. Ждем.

Агафонов осмотрел комнату, прикинул, какие события могли в ней развернуться совсем недавно, не более суток назад. Квартира, в которой произошло убийство, была двухкомнатной, нестандартной планировки. В ней имелась большая прихожая, напротив которой располагалась гостиная. Вторая комнатка, площадью не больше, чем кухня в панельной пятиэтажке, была расположена за плотно прикрытыми дверями слева. Напротив входа в нее находилась кухня. Главная комната в квартире была обставлена очень необычно. Пол покрывали грубые циновки из бамбукового волокна. В углу стоял топчан на очень коротких ножках. Сидеть на таком топчане наверняка неудобно — слишком уж низким он был. Рядом с топчаном стоял довоенный потрескавшийся комод, оставленный хозяевами квартиры в пользование квартирантам. Каркас журнального столика был перевернут, стеклянная столешница разбита. На стене напротив входа висели широкие матерчатые ленты, исписанные иероглифами. Между ними был закреплен большой раскрытый веер. Вместо плафона под потолком лампочку освещения скрывал круглый бумажный фонарь кремового цвета. В углу комнаты у окна было что-то напоминающее верхнюю часть ученической парты для начальных классов с отрезанным сиденьем и укороченной высотой. Писать за этим приспособлением можно было, только поджав под себя ноги. Рядом с этой странной конструкцией стояла тумбочка, на которой были аккуратно сложены в стопочку тетрадки и в пластмассовом стаканчике ручки. У тумбочки было два выдвижных ящика, на момент осмотра закрытых. Противоположная от окна стена задрапирована тканью, на которой вручную краской были нарисованы драконы, цветы, птицы и ветки деревьев. Центральное место на этой стене занимал висящий в ножнах самурайский меч катана. На полу у стены лежала книжная стойка, опрокинутая во время борьбы. Книги из нее выпали, сувениры разлетелись в разные стороны. Плотные шторы на окне в комнате были задернуты. В этой странной комнате не было ничего, что являлось обязательным атрибутом любой советской гостиной: ни дивана, ни кресел, ни большого стола, за который по праздникам усаживали гостей. Не было также ни телевизора, ни магнитолы на высоких ножках, ни мебельной стенки с посудой и книгами, ни одежного шкафа.

— Экспозиция: жизнь и быт самурая XIX века, — не обращаясь конкретно ни к кому, сказал Агафонов. — Я не представляю, для чего эта комната предназначена. Профессор нормального роста был или карлик? Как можно за этим огрызком парты сидеть? Где в этой комнате можно одежду оставить? Где в ней стол, черт подери?

— Рядом есть еще комната, — напомнил Абрамов.

— Дойдем до нее, а пока ответьте мне на вопрос: у этой красавицы лицо выбелено или здесь просто тусклое освещение?

— Я тоже так решил, — подтвердил догадку начальника Абрамов. — На кой черт она на лицо белила нанесла как актриса в японском театре?

Девушка с белилами на лице лежала посреди комнаты. У нее были длинные иссиня-черные распущенные волосы, тонкие изящные руки, кукольное личико. Слева на виске виднелась рана, кровь в которой успела запечься и почернеть. На ней было надето традиционное японское женское кимоно красного цвета с большими белыми цветами. Рядом с девушкой лежал предмет, напоминающий трезубец с сильно вытянутым вперед центральным зубом.

— Кто-нибудь знает, что это такое? — спросил Агафонов, показывая на странный предмет.

— Это сай! — уверенно заявил Сизиков.

— Ваня, дай ему подзатыльник! Пусть по-человечески заговорит, — велел Агафонов.

Сизиков не стал дожидаться физического воздействия и поспешно объяснил:

— Сай — это старинное японское холодное оружие колющего типа. Девушки-ниндзя носили заколки в виде сая в прическе. Удобно! Всегда можно незаметно достать сай из прически и заколоть врага.

— Если тебя послушать, то тут прошлым вечером разыгралась средневековая драма: служанка-гейша хотела заколоть хозяина, но он опередил ее и… Меч на стене висит, колотых ран на девушке не видать… Судя по столику, профессор просто врезал ей так, что она упала, ударилась головой об угол столика и испустила дух. Кстати, где этот профессор? Кто-нибудь узнал?

— Его никто не видел со вчерашнего дня, — ответил Абрамов.

— Пошли, посмотрим, что в соседней комнате, — предложил Агафонов.

Маленькая комнатка была обставлена так, что в ней с трудом можно было развернуться. Японско-самурайская тематика в ней отсутствовала. Двуспальная кровать, письменный стол, одежный шкаф и трюмо в углу у окна. Кровать была не заправлена, дверцы шкафов открыты. Мужская одежда на плечиках в шкафу отсутствовала.

— Как я понимаю, — сказал Агафонов, — эта комната была у них жилой, а та, большая, предназначалась для медитации и приема гостей, так, что ли? Теперь введите меня в курс дела: что известно об этом профессоре и его служанке на данный момент? Как обнаружили ее тело?

— Сегодня днем какой-то нерусский парень несколько раз стучал и звонил профессору в дверь, требовал открыть. Вечером он впал в ярость и с одного удара вынес косяк. Соседи вызвали милицию. Наряд приехал, вошел через выбитую дверь в квартиру, обнаружил труп и сообщил дежурному по городу.

— Куда делся человек, который выбил дверь?

— Убежал. Судя по всему, он вошел в квартиру, увидел труп и поспешил скрыться.

В подъезде хлопнула дверь, а через пару минут в квартиру вошли судмедэксперт с санитаром.

— Что тут у нас? — с порога спросил судмедэксперт и сам же ответил: — Опа! Девица в костюме гейши на циновке! Месть самурая. Она ему подала остывший саке, а он такой обиды не стерпел и разбил об ее голову стеклянный столик. Кстати, мужики, дорогая ведь вещь! У меня родственник за таким столиком полгода гонялся и приобрел его через пятого знакомого на промтоварной базе за девяносто целковых. Надо будет сказать ему, что столик этот довольно хрупкий. Если придет пьяный домой, то от него надо будет подальше держаться… Опа, что я вижу! Каталог японских автомобилей за 1976 год! Закончим с трупом, надо будет полистать… А это что валяется? Нэцке? — поднял он миниатюрную фигурку толстого божка из дерева и сказал:

— Штучная вещь! У нас такую не купишь.

— В какое культурное общество я попал! — воскликнул Агафонов. — Вы, мужики, часом, не знаете, что тут на стене иероглифами написано? Нет? А чего тогда выделываться? Мы, мол, знатоки японской культуры! За обедом саем пользуемся вместо вилки…

Договорить он не успел. Дверь в подъезде снова хлопнула. Приехали следователь прокуратуры и эксперт-криминалист. Начался осмотр места происшествия.

17 августа 1976 года поезд Улан-Батор — Москва прибыл в Улан-Удэ с небольшим опозданием. Из вагона в середине состава на перрон сошел молодой человек азиатской внешности с большим чемоданом. По национальности он был монголом. Его звали Арасен, что переводится с монгольского языка как «шкура». Долгое время живя среди русских, молодой человек сократил свое имя на русский манер, избавившись от средней буквы «а» и стал именовать себя Арсеном Григорьевичем, хотя отца его звали не Григорий, а Чой. Настоящая фамилия молодого человека не столь уж важна — в анналы советской криминалистики он вошел под другим именем.

Арсену было двадцать три года. В 1972 году он приехал из Монголии в СССР, успешно сдал вступительные экзамены и стал студентом филологического факультета Хабаровского государственного университета. Через четыре года, в конце лета, он возвращался с каникул, которые провел в окрестностях Улан-Батора с родителями. Арсен был хорошо сложенным молодым человеком ростом 178 сантиметров. В отличие от соплеменников, у него была более светлая кожа, овальное, а не круглое, с выступающими скулами, лицо, большие миндалевидные глаза. Студент был черноволосым, с узкими губами и тонким носом. По внешнему виду его национальность трудно было определить. Сам Арсен никогда не задумывался, на кого он похож — для монголов он был монголом, а для русских — не русским.

Первым делом Арсен решил приобрести билет до Хабаровска. Отстояв в кассе небольшую очередь, он узнал, что на ближайший поезд остались билеты только в купейный вагон. Поморщившись от досады, студент вынужден был раскошелиться, так как следующий поезд до Хабаровска шел только через сутки. Обычно Арсен, возвращаясь с каникул в университет, ехал от Улан-Удэ до Хабаровска в плацкартном вагоне, что было ощутимо дешевле комфортного места в купе. Каких-то особенных неудобств путешествие в плацкартном вагоне не создавало, он был человеком, привыкшим ко всему: к спартанским условиям на пастбище в Монголии, к отсутствию бытовых удобств в доме родителей, к вечному шуму и суете в студенческом общежитии. Желудок его унаследовал от предков-кочевников способность переваривать любую пищу: от заплесневелого черствого сыра до очень жирного бараньего бульона. Он даже мог пить коровье молоко, которое у всех его родственников мгновенно вызывало расстройство желудка. Впрочем, с молоком студент не экспериментировал и по доброй воле пить бы его не стал. Вследствие какого-то генетического отклонения организм Арсена был более устойчивым к воздействию спиртных напитков, чем у большинства монголов. С русскими он тягаться, конечно, не мог, но выпить триста граммов водки был в состоянии. Правда, наутро после выпивки мучился от жестокого похмелья, но не умирал, в буквальном смысле слова, как его отец или старшие братья после пары стопок «Столичной».

После приобретения билета Арсен сдал чемодан в камеру хранения, достал привезенную из дома еду, поел в вокзальном буфете на втором этаже. До прибытия поезда погулял по городу в районе железнодорожного вокзала, но далеко ходить не стал — ничего интересного в Улан-Удэ, по его мнению, не было. В десять часов вечера Арсен занял место в зале ожидания, достал книжку и попробовал почитать, но, как всегда в поездке, книга не читалась, а текст ее не усваивался. Засыпать, даже на время, опасно — можно было пропустить прибытие своего поезда, что стало бы катастрофой: деньги за билет ему бы не вернули, а следующего состава пришлось бы ждать целые сутки. От нечего делать Арсен стал рассматривать пассажиров на соседнем ряду сидений и вход в ресторан. В одиннадцать вечера ресторан закрылся. Через несколько минут из него вышли последние посетители: трое небритых мужчин с рюкзаками за спиной. Их появление в зале ожидания смотрелось сюрреалистически. Казалось, что где-то с тыльной стороны ресторана к нему примыкает тайга, из которой прямо в обеденный зал вышли геологи, выпили, закусили, закинули рюкзаки на плечи и пошли дальше — искать другой вход в тайгу.

«Все свое ношу с собой, — оценил поклажу незнакомцев Арсен. — Улитка носит на спине свой домик, а геологи — целую компактно упакованную квартиру, в которой хранят нательное белье, кружку, ложку, еду, одеяло, свитер и накомарник. Они не могут расстаться со своими рюкзаками даже в ресторане, потому что не мыслят жизни без «домика» за спиной».

Геологи шумной компанией расположились в самом конце зала ожидания и сбросили рюкзаки на пол. Милиционер, патрулирующий внутренние помещения вокзала, подошел к мужчинам, попросил вести себя тише. Геологи согласились, выждали момент, когда милиционер уйдет, и послали гонца за водкой. Гонец, молодой мужчина лет тридцати, вернулся на удивление быстро. С собой он принес неизвестно где добытую бутылку и граненый стакан, «позаимствованный» в автомате по продаже газированной воды на первом этаже. Автоматы по продаже газировки стояли на многих улицах Улан-Удэ. Стаканы из них пропадали не чаще чем раз в неделю, а вот в автомате на вокзале заменять стаканы приходилось по несколько раз в день. Вокзал — место расставания, где было принято выпить «на посошок». С собой из дома стаканы никто не приносил, вот и приходилось буфетчицам раз за разом приносить в автомат новые стаканы.

Выпив еще, мужчины стали вести себя очень шумно. Они еще не привыкли к тому, что из девственной тайги вновь вернулись в цивилизацию, где надо соблюдать правила приличия и не мешать другим пассажирам. Патрульный милиционер вновь приструнил их и велел вернуть перед отправкой поезда стакан на место. Геологи заверили его, что стакан привезли из экспедиции, но парни они не жадные и готовы пожертвовать стаканом для обустройства улан-удинского железнодорожного вокзала.

За ночь ожидания студент несколько раз выходил покурить на привокзальную площадь, оставляя на сиденье в зале ожидания книгу, чтобы его место никто не занял. Геологи тоже выходили покурить. По их разговорам Арсен понял, что они возвращаются из экспедиции в Благовещенск, где была их центральная геолого-разведочная база.

Отупев от бессонной ночи, студент в пять утра забрал багаж из камеры хранения и вышел на перрон дожидаться поезда на свежем, бодрящем воздухе. Скорый поезд «Россия», следующий по маршруту Москва — Владивосток, прибыл точно по расписанию. Арсен нашел свой вагон, занял место в пустом купе. Ему досталась верхняя полка по ходу движения. Через несколько минут после него в купе вошли геологи. Как только поезд тронулся, они получили у проводника постельное белье и завалились спать. Познакомиться с попутчиками студент не успел, да и не особо стремился. По натуре своей он был малообщительным молодым человеком, не стремящимся расширить круг знакомства при каждом удобном случае.

Арсен заплатил проводнику рубль, получил постельное белье, заправил спальное место, переоделся в трико и футболку, сходил в тамбур покурить и лег спать. Под стук колес он мгновенно уснул и проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Эй, япошка, вставай! — будил его рыжий бородатый геолог. — Пора к столу, а то не по-человечески получится: ты спишь, а мы обедаем.

Студент взглянул на наручные часы. Время давно перевалило за полдень. В животе Арсена урчало от голода, во рту пересохло.

— Меня зовут Арсен, — представился он, взял полотенце, умывальные принадлежности и пошел в туалет, чтобы привести себя в порядок.

А когда вернулся в купе, стол был уже накрыт. Из вагона-ресторана геологам доставили жареную по-домашнему картошку, свиные отбивные и хлеб. Проводник принес стаканы с фирменными подстаканниками с изображением Кремля. Рыжий геолог достал из-под стола бутылку водки, разлил по стаканам.

— Я ничего не заказывал, — поспешил откреститься от угощения Арсен. — Я студент, у меня с деньгами не очень.

— Вот поэтому и садись к столу! — велел рыжий геолог. — Все мы были студентами, все голодали! Помнится, когда после войны я жил в студенческом общежитии в Свердловске, за тарелку наваристого борща был готов любой бабе в любви признаться. Вот время было! В карманах — ни шиша, вечно голодный, зато веселый, беззаботный, и красивые девки всегда рядом! Ты, япошка, садись к столу. Давай вздрогнем за знакомство.

Арсен сел рядом с молодым геологом, выпил, поморщился с непривычки, закусил. А рыжий геолог продолжил свои воспоминания:

— У меня в институте от голода как-то видения начались. Смотрю на лектора и вижу, что рядом с ним стоит мой отец, которого я видел только на фотографиях. Я его совсем не помню, он ушел на войну, когда я был еще совсем маленьким. Но я на вас, япошек, зла за это не держу. Каждый в те годы свой приказ выполнял.

Как известно, трезвый пьяному не товарищ, пока сам не выпьет и не дойдет до соответствующей кондиции. Студент не стал спорить с геологом и объяснять ему, что он вовсе не японец, а монгол, а про себя подумал:

«Мели, Емеля! Твоя неделя».

— Вот там, — продолжил рыжий, — там находится Монголия, — показал он рукой направо по движению поезда, где действительно начиналась территория Монгольской Народной Республики. Даже выпив, геолог точно ориентировался в пространстве.

— Мой отец воевал на Халхин-Голе и сложил там голову в боях с японцами в сентябре 1939 года. У тебя отец воевал с нами?

— Чего ты привязался к парню! — вступился за Арсена широкоплечий чернявый геолог. — Его отец по годам не мог на войне быть.

— Значит, его дед с нами воевал, — не унимался рыжий. — Они все с нами воевали, никто дома не отсиживался. Самурайский дух и все такое. Твой дед был самураем?

— Пошел к черту! — послал товарища здоровяк и спросил у Арсена: — Ты сам откуда будешь?

— Из Хабаровска, — не задумываясь ответил студент.

— Это понятно, а в Хабаровск откуда приехал?

Арсен решил подыграть геологам и сказал:

— Из Осаки. — К своему стыду, он знал только три японских города: Токио, Осака и Саппоро.

— По студенческому обмену приехал, что ли? Сейчас модно стало студентами обмениваться. Разрядка напряженности, мир, дружба, жвачка! Как там у вас жизнь, в Осаке? Безработные на каждом углу не стоят?

Арсен вспомнил репортажи из Японии в программе новостей «Время». Операторы советского телевидения если снимали улицы японских городов, то обязательно отыскивали нищих и бездомных, чтобы картинка соответствовала тексту диктора.

— Безработные есть везде в капиталистическом мире. Но у нас бичи по вокзалам пустые бутылки не собирают. У нас нет бичей, а есть бездомные. Они на государственное пособие живут.

— Вы зря полезли в политику! — вмешался в разговор молодой геолог. — Везде хорошо, где нас нет! Давайте лучше о женщинах поговорим. Как вам наша проводница? Смогу я ее за ночь уболтать или нет?

Разговор тут же перешел на женщин. Геологи стали вспоминать, где и при каких обстоятельствах им удавалось соблазнить проводниц железнодорожных составов, официанток, стюардесс и просто случайных попутчиц. Потом от хвастовства разговор перешел к деньгам. Как понял Арсен, мужчины были в геологической экспедиции три месяца. Искали в Забайкалье месторождения ториевых руд. Слово «торий» студенту ни о чем не говорило. Он был гуманитарием, далеким от точных наук. Зарплату геологи получали на сберегательную книжку, так как в экспедиции деньги тратить было негде — в забайкальской тайге магазинов нет. Часть зарплаты они после окончания командировки получали наличными деньгами, на которые кутили уже второй или третий день.

— Ты не подумай, что мы какие-то алкаши, — объяснил рыжий Арсену. — Как приедем домой, так жена отберет все деньги, только на сигареты оставит. Ни выпить, ни закусить! В дороге жены нет, по карманам у тебя лазать некому, и ты можешь по-человечески отдохнуть, пообщаться с друзьями, приврать им, как все встречные бабенки к тебе в кровать прыгали. Дома все по-другому будет! Жена, дети, соседи. В первый день за стол посадят, а потом на мичуринский участок погонят, теплицу ремонтировать, землю копать. Мне эта сельская жизнь даром не нужна, но жена считает, что, если у нас своего участка нет, соседи будут косо смотреть. Они все летом на грядках горбатятся, а мы что, по курортам разъезжать будем? Вот и приходится ездить на этот клочок земли, изображать крестьянское трудолюбие, а потом — в Сочи, на море, косточки под жарким солнцем погреть! Ты, студент, не стесняйся! Денег на угощение хватит. Допьем-доедим и еще закажем! Благо вагон-ресторан от нас под боком.

После третьей порции водки в голове у Арсена зашумело. Он извинился, что вынужден покинуть компанию, полез на свою полку и в полудреме услышал, как рыжий сказал:

— Япошки — слабый на водку народ! Парень вроде бы здоровый, молодой, а сил только на сто пятьдесят граммов хватило.

— Они же нашу водку не пьют, — заметил здоровяк, — только саке. Рисовая водка, она, говорят, слабенькая, вот они и пьют ее подогретой, чтобы градусов больше было.

— Зря вы о политике заговорили, — напомнил молодой геолог. — Ему что, приятно ваши вопросы выслушивать? Нашли о чем спросить, о безработных! Представьте, что вы попали в Японию, и у вас местные буржуи спрашивают: как часто вы автомобиль меняете, сколько комнат в вашем загородном особняке?

— Тут ты прав, — согласился рыжий. — С машиной ты нас четко подловил. Наши самые новые «Жигули» в Японии будут выглядеть как запряженная дохлой клячей телега на улицах Благовещенска. Япошки умеют машины делать. Видел я микроавтобус «Тойота» в Сургуте — японцы местным нефтяникам подарили. Что сказать, вещь! С нашими «рафиками» ни в какое сравнение не идет.

«У русских всегда так, — засыпая, подумал Арсен. — Сначала ляпнут что-то, не подумав, потом мучаются, начинают осуждать себя, что зря человека обидели. Почему они меня за японца принимают? Неужели я на японца похож? Вот бы никогда не подумал!»

На следующий день до самого вечера геологи вновь пьянствовали, спали, ели и покупали водку в вагоне-ресторане по заоблачным ценам. Арсен пить остерегался. Если попутчики настаивали, он делал пару крохотных глоточков и забирался наверх, чтобы послушать их разговоры.

В семь вечера поезд прибыл на станцию Белогорск. Геологи покинули состав, чтобы сделать пересадку на поезд, идущий в Благовещенск. Арсен вышел на перрон проводить новых знакомых, имен которых не запомнил. Геологи тепло попрощались с ним, закинули рюкзаки за плечи и пошли в здание вокзала покупать билеты до дома. По громкоговорящей связи дежурный по вокзалу объявил отправление скорого поезда Москва — Владивосток. Арсен в последний раз вдохнул свежего воздуха и пошел в свое купе. Его новыми попутчиками были старушка с внуком лет десяти и пожилой мужчина.

Поезд тронулся, набрал ход.

— Мы тут вашу одежду перевесили, — сказала старушка, показывая на куртку, оставленную рыжим геологом.

Арсен хотел возразить, сказать, что это вовсе не его куртка, но промолчал. Что-то подсказало ему, что спешить с признанием не стоит. Куртка была сшита из грубой материи. От времени она вытерлась местами, после странствий по тайге была грязной, пропахшей дымом полевых стоянок и ночевок.

«Пригодится, — подумал он. — На субботники в ней ходить буду, если проводник себе не заберет».

Двухдневные возлияния не прошли даром. Ночью монгол почувствовал, что его желудок взбунтовался и готов извергнуть содержимое немедленно, прямо в купе со второй полки. Допустить этой катастрофы было нельзя, и Арсен, спрыгнув на пол, накинул первую попавшуюся куртку с вешалки и поспешил в туалет. По пути он машинально хлопнул ладонью по груди и почувствовал, что во внутреннем кармане куртки что-то лежит. Ни в коридоре, ни в тамбуре около туалета никого не было. Ночь! Пассажиры спали под стук колес и видели приятные сны.

Заскочив в туалет, Арсен закрыл за собой дверь, достал из нагрудного кармана куртки портмоне. Открыл его и ахнул от изумления: в портмоне, судя по куртке, принадлежащему молодому геологу, было полно денег. В глаза сразу бросились три купюры по сто рублей. Невиданное для студента богатство! На сто рублей, плюс стипендия, он мог припеваючи жить целый месяц, а тут… В портмоне оказались 430 рублей и фотография геолога с симпатичной девушкой.

Скорый поезд «Россия» мчался на восток по Транссибирской магистрали через мосты и тоннели, мимо поросших тайгой сопок, едва просматривавшихся в ночной темноте. В туалете тускло светила лампочка под потолком, окно закрашено белой масляной краской, с крана умывальника капала вода. Поезд мчался, колеса стучали на стыках рельс. Надо было делать выбор.

Арсен набрал в ладонь воды из умывальника, освежил лицо, еще раз пересчитал деньги. Время поджимало! В любой момент в туалет могли постучаться проснувшиеся среди ночи пассажиры. Что делать с портмоне?

Как честный гражданин, он должен был передать куртку и кошелек проводнице, чтобы та сдала находку в штабной вагон. Вариант второй: оставить деньги себе и обеспечить достойное проживание в студенческом общежитии в течение нескольких месяцев. При разумной экономии можно было выкроить сотню-другую и обновить гардероб.

Арсен долго не сомневался, переложил деньги в потайной карман в трусах, портмоне спрятал в наружный карман куртки. Вышел в тамбур между вагонами и бросил портмоне с фотографией любимой женщины геолога в проем между вагонами.

Никем не замеченный, он вернулся на свое место в купе, повесил куртку на место, запрыгнул на полку, лег на спину и прикрыл глаза.

Мать у него была осторожной, никому не доверяющей женщиной. Четыре года назад, когда сын поехал сдавать вступительные экзамены в Хабаровск, она пришила с внутренней стороны трусов потайной карман, закрывающийся на пуговицу. Возмущенному сыну она объяснила, что осторожность никогда не помешает. Особенно в чужой стране.

— Уснешь — соседи по купе обворуют, и ты останешься без денег! — безапелляционно заявила она.

С тех пор в каждый приезд домой Арсена ждали новые трусы с потайным карманом, застегивающимся на пуговицу.

Лежа на полке, он размышлял о многих вещах одновременно.

«Когда молодой геолог заметит пропажу? На вокзале в Белогорске они всей толпой пошли в ресторан. А там? Геологи были выпившими, от них несло спиртным за версту. Пойдут ли они в таком состоянии заявлять в милицию о пропаже или будут ждать утра? На маленьких станциях скорый поезд не останавливается, но машинист по радиостанции поддерживает связь с близлежащим диспетчерским пунктом. Когда ему передадут сообщение о забытых в купе вещах? Кто будет их искать: проводник или милиционер из наряда, сопровождающего поезд? Что я сообщил о себе геологам и что они обо мне подумали? Почему-то они решили, что я японец, а не представитель другого азиатского народа. Думают, что я учусь в Хабаровске по программе обмена студентами. Я же никогда о такой программе не слышал и иностранных студентов в Хабаровске не видел. Геологи были так уверены в своих предположениях, что не спросили у меня, какого черта я еду в Хабаровск не с востока на запад, а наоборот. В Хабаровске мои следы затеряются, так как они не знают, где именно я учусь. Иными словами, как только я сойду с поезда, так тут же буду в полной безопасности. Что делать с деньгами? Попробовать возобновить отношения с Лолой? Нет, это дохлый номер, ее мамаша не даст нам больше встречаться. К черту эту Лолу! На ней свет клином не сошелся».

Незаметно под стук колес Арсен уснул…

Монгольский студент сошел на перрон в Хабаровске в десять часов утра. До открытия вокзального ресторана оставался час. Арсен сдал чемодан в камеру хранения, поднялся на второй этаж, купил газету и сел в зале ожидания почитать.

Его действия напоминали поведение человека, который бросил курить, но попал в стрессовую ситуацию и подсознательно потянулся к сигарете. Такой человек, проходя мимо киоска «Союзпечать», в котором продаются табачные изделия, оказывается в ситуации выбора: можно проявить силу воли и пройти мимо, а можно повернуть к киоску и возобновить пристрастие к вредной привычке. Один шаг в сторону решает все. Он отражает истинный внутренний настрой человека и алгоритм его последующих действий.

За четыре года учебы в университете Хабаровск стал для Арсена по-настоящему родным городом, а студенческое общежитие — вторым домом. Даже не вторым, а первым. С каждым годом он чувствовал, как все больше и больше отдаляется от родительской семьи и монгольского быта. Родители с удивлением посматривали на сына, который перенял менталитет русских и стал непонятно кем: то ли русифицированным монголом, то ли русским с монгольскими корнями. До встречи с геологами Арсен, едва сойдя на перрон, тут же мчался в общежитие, к себе домой. В своей комнате он чувствовал себя хозяином, хотя и делил ее с тремя другими студентами. Геологи и портмоне изменили его привычный порядок действий. Еще в поезде он решил кое-что проверить, чтобы понять, может ли преобразиться и стать другим человеком. Он еще толком не знал, зачем ему это нужно, но что-то подталкивало его сойти с прямой дороги на извилистую тропинку криминальных приключений. Одно Арсен знал точно — в Монголию он возвращаться после окончания университета не собирается. Среди русских ему жилось лучше и комфортнее, чем среди соотечественников, бодро перешагнувших из века феодализма в социализм.

В одиннадцать часов Арсен спустился в туалетную комнату, осмотрел себя в зеркале, остался недоволен своим внешним видом, но решил не отступать. Если его замысел не удастся, то не беда! Отрицательный опыт тоже бывает полезным. Он помогает выявить ошибки, чтобы не допускать их впредь.

Арсен вошел в обеденный зал вокзального ресторана, сел за столик. Официантки никак не отреагировали на его появление. Они что-то оживленно обсуждали около стойки администратора, вполголоса посмеивались. Он не собирался ждать, когда девушки снизойдут до него, постучал вилкой по столу и громко сказал:

— Любезнейшие, долго я буду так сидеть? Где официант? Где метрдотель ресторана?

Официантки разом замолчали и уставились на странного посетителя с таким изумлением, словно увидели говорящую гориллу, неизвестно как пробравшуюся в обеденный зал. После короткого спора, кому обслуживать столик, к Арсену подошла дородная женщина лет сорока пяти в плохо простиранном передничке. Она явно злоупотребляла косметикой. На ее ресницах тушь была наложена толстым слоем, щеки нарумянены, полные губы ярко накрашены. Фирменный головной убор у официантки отсутствовал. Работницы ресторана надевали его только по вечерам или к приезду проверяющих из главка.

— Что кричать-то так? — неприязненно спросила официантка. — Ты же не в лесу.

Арсен выпрямился на стуле, презрительно посмотрел на глупую женщину и заявил:

— Я — гражданин Японии. Если я говорю на хорошем русском языке, это вовсе не значит, что вам кто-то дал право называть меня на «ты». Это понятно? Будьте любезны обращаться ко мне на «вы». Где меню?

Сбитая с толку официантка принесла меню, которое обычно посетителям не давали, и стала называть блюда, которые есть на кухне. О стоимости блюд спрашивать было не принято. Считалось, если человек зашел пообедать в ресторан, деньги у него есть. Для тех, кто считает каждую копейку, на вокзале был буфет с вареными яйцами и заветрившимися бутербродами с колбасой.

Арсен бегло просмотрел меню и спросил:

— Саке у вас есть?

— Простите, что? — не поняла официантка.

— Саке — это традиционная японская рисовая водка. Ее подают в пиалах подогретой.

— Нет, такого нет, — нахмурилась женщина. — Простой водки могу подать, а саке — нет и никогда не было.

— Я не пью русскую водку, — ответил иностранец и сделал заказ.

Пообедав, Арсен потребовал счет, чем повторно поверг коллектив ресторана в небывалое изумление. Обычным посетителям ресторана официантка называла сумму, которую они должны за обед, и рассчитывала их тут же, около столика. Специальный счет с указанием стоимости каждого блюда в привокзальном ресторане Хабаровска не выписывали.

Арсен пообедал на один рубль шестьдесят копеек. Официантке он подал три рубля одной купюрой. Та, порывшись в кармашке передника, дала сдачу в один рубль и пошла к стойке администратора.

— Одну минуту! — остановил ее Арсен.

Женщина вернулась и недовольно спросила:

— Что еще?

Он показал на итоговую сумму в счете и сказал:

— Вы должны мне еще сорок копеек сдачи!

Официантка вспыхнула, мгновенно стала пунцовой от унижения и злости. Это надо же, потребовать сорок копеек сдачи! Что за наглость, черт подери! Задыхаясь от негодования, она сунула посетителю полтинник одной монетой и сквозь зубы процедила:

— Держи!

Арсен достал кошелек, нашел в нем десятикопеечную монету и сказал:

— Минуточку! Мы, потомки самураев, подношений от чужеземцев не берем! Вот ваши десять копеек. Желаю вам всего наилучшего!

Он почти дошел до выхода из обеденного зала, когда впавшая в кратковременный ступор официантка пришла наконец в себя.

— Да он жлоб какой-то, а еще иностранец! — сообщила она всем гостям ресторана. — За три копейки удавиться готов. Саке ему подавай! Ага, сейчас все бросим и водку ему кипятить начнем. Было бы для кого стараться…

Продолжения хулы Арсен не слышал. С гордо поднятой головой он вышел из ресторана, получил в камере хранения багаж и пошел на остановку такси.

Поездку на такси монгол позволял себе два раза в год — когда возвращался после каникул в общежитие. Машин всегда не хватало. Чтобы сесть в заветный автомобиль с шашечками на борту, надо было отстоять большую очередь. Независимо от времени суток, очередь была одинаково длинной: что днем, что ночью. Около ограждения, за которым начиналась посадка в такси, к Арсену попросились в попутчики женщина с двумя детьми, потом девушка в красной курточке. К неудовольствию таксиста, студент всем отказал, услышав в ответ, что он хам и было бы лучше, чтобы он убрался туда, откуда приехал.

По дороге таксист поинтересовался, в первый ли раз пассажир в Хабаровске и откуда он прибыл.

— Я — японский студент из города Осака, — объяснил Арсен. — Буду делиться с вашими студентами опытом написания программ для ЭВМ. У нас, в Японии, это сейчас самое перспективное направление в прикладной математике.

— Вы хорошо говорите по-русски, — похвалил таксист.

— У меня няня была русской.

Водитель не стал больше задавать вопросов и довез пассажира до места назначения в полном молчании.

Придя к себе в комнату, Арсен плюхнулся на кровать, скинул обувь и закурил. Его соседи по комнате еще не приехали с каникул, так что пару дней он должен был пожить один.

«Откуда во мне взялась чужая кровь? — рассматривая дым, уходящий к потолку, подумал монгол. — Я не похож ни на отца с матерью, ни на братьев. Кто согрешил в моей семье? Бабушка всю жизнь прожила в степи среди овец и пастухов, мама по-русски ни слова не знает. Быть может, мою прабабушку соблазнил заезжий молодец? Кто он был? Русский купец или английский этнограф, изучающий монгольские сказки и легенды? Столько людей не могут ошибаться. Во мне гуляет чужая кровь, и я обязан, просто обязан это использовать. С чего начать? С изучения Японии, а то я про нее ничего толком не знаю».

Если бы в 1979 году повесть Булгакова «Собачье сердце» не была под негласным запретом, то Арсен смог бы ее прочитать и уловить знакомые мотивы в рассуждениях Шарика, лабораторного пса профессора Преображенского. «Окончательно уверен я, что в моем происхождении не чисто. Тут не без водолаза. Потаскуха была моя бабушка, царство ей небесное».

В дверь комнаты постучали. Вошла студентка четвертого курса исторического факультета Ида. По национальности она была буряткой из восточной ветви этого народа, и полное имя ее было Идаган. Как многие нерусские студенты, она для удобства общения сократила свое имя до Иды, что звучало для русского уха привычнее. Ида давно положила глаз на Арсена, но все никак не могла добиться взаимности. Монгол упорно предпочитал азиаткам русских студенток, с одной из которых, Лолой, имел долгую связь. Перед сессией по общежитию пошел слух, что Арсен с Лолой расстались. Такой шанс упускать было нельзя.

— Как отдохнул? — спросила Ида.

Арсен, не поднимаясь с кровати, осмотрел гостью с ног до головы. Ида была девушкой среднего роста, с иссиня-черными блестящими волосами ниже плеч. Она была типичной бурятской внешности, не красавица, но и не дурнушка. Ее изюминкой была тяжелая грудь, выпирающая из-под домашнего халата. Как-то Арсен попытался подобрать слова, в точности описывающие грудь Иды, и ничего, кроме прилагательного «тяжелая», не нашел. Он давно знал, что Ида, мягко говоря, неравнодушна к нему и втайне мечтает отбить его у более удачливых соперниц.

— Как отдохнул, говоришь? — Арсен сел на кровати, затушил сигарету. — Был у старшего брата на дне рождения. Мой брат — пастух, вернее, бригадир пастухов. У него своя большая юрта, жена, двое детей, десять верблюдов, кони и несколько помощников, присматривающих за овцами. Овец в его стадах — видимо-невидимо. Больше, чем студентов в нашем университете. Брат около юрты постелил на землю ковры, выставил богатое угощение. Гости сели вокруг большого домотканого ковра, заменяющего стол. Руки перед едой мыть никто не стал. В степи руки никогда не моют, вода на выпасах на вес золота, на такую ерунду, как мытье рук, ее расходовать никто не станет. Кстати, ты знаешь, что Чингисхан запретил монголам мыться под страхом смертной казни? Он считал, что мытье в реке оскверняет воду. Представляешь, какой запах был от его воинства? А ты как отдохнула?

— Скучно было. Мои родители в небольшом поселке живут, там с развлечениями негусто.

— Ида! Давай сегодня сходим в ресторан, отметим окончание каникул, отдохнем, потанцуем.

— У меня денег нет, — поспешно, словно оправдываясь, ответила девушка.

— Разве я предложил скинуться на ресторан? — сказал Арсен. — Если я приглашаю, то это значит, что деньги у меня есть.

— Мне надеть нечего, — ответила гостья.

— Ида, что за детские отговорки! Походи по этажу, поскреби по сусекам. У Маши одолжи на вечер туфли, у Даши — кофточку. Все студенты так на выход собираются.

— Я… — растерянно протянула девушка.

Арсен вдруг проворно вскочил, обнял ее, чмокнул в губы и улыбнулся:

— Такой красавице, как ты, наряды не нужны. Как бы ты ни оделась, мне все мужчины в ресторане завидовать будут.

Ида покраснела от смущения, уточнила время встречи и ушла в свой корпус, соединенный с общежитием Арсена надземным переходом.

«Загадочная женская душа! — подумал после ее ухода монгол. — То она мне на шею при всем честном народе броситься готова, то ей надеть нечего!»

До прихода Иды Арсен в ресторан ни с ней, ни с другой девушкой идти не собирался. Он планировал отдохнуть, поваляться бесцельно на кровати, помечтать, но какая-то неведомая сила повелела ему сблизиться с Идой и для начала повести ее в ресторан.

«Это карма! — понял он. — Мое будущее перерождение предопределено свыше, и я не могу ему противиться. Надо просто плыть по течению и делать то, что подсказывает мой внутренний голос. Он не зря проснулся именно сейчас. Если я буду следовать его советам, то успешно преодолею все препятствия и больше не вернусь в степь, где главным показателем ума и богатства является количество верблюдов в личном стаде».

В ресторане Ида ограничилась бокалом шампанского, от которого немного захмелела. Пока она рассказывала Арсену забавные случаи из студенческой жизни, он осматривал зал, наблюдал за посетителями ресторана.

«Погодите, ребята! — мысленно поклялся он. — Скоро я буду здесь как рыба в воде. Змея меняет кожу, а я сменю биографию и буду шампанским ваших лучших красоток угощать».

Вернувшись из ресторана, они пошли в комнату к Арсену, где и остались до утра…

Первое сентября прошло в университете в торжественной обстановке. Преподаватели поздравляли учащихся с началом нового учебного года. Представители студентов в ответном слове клялись грызть гранит науки, пока не прогрызут его насквозь или зубы не источат. На следующий день учебные аудитории университета опустели, зато общежития стали гудеть как растревоженные пчелиные ульи: студенты готовились к отъезду на полевые работы в подшефные совхозы. Третьего сентября несколько колонн автобусов выехали в сельскую местность, и там, практически в полном составе, все отправились копать картошку — студенты с первого по третий курсы. Четвертый курс отправили на овощные базы, перебирать и сортировать овощи перед закладкой их на длительное хранение. Пятый курс к сельскохозяйственным работам не привлекали.

Приезжая домой на каникулы, Арсен пытался объяснить ровесникам, как классно жилось в колхозе на картошке, но они его не понимали. Чего, спрашивается, хорошего — весь световой день работать в поле, не получая за свой труд ни копейки? Работа за еду — это что, прообраз грядущего и в Монголии развитого социализма?

Арсен вспоминал, как однажды в пионерском лагере, где в сентябре жили студенты, он и девушка Лена встретились после отбоя у здания столовой. Их отсутствие заметили преподаватели, стали искать, но так ребят и не нашли. В другой раз они были осторожнее и уходили целоваться на берег реки, где никто не мог помешать их ночному уединению.

«Дикие люди! — думал о своих монгольских друзьях Арсен. — Им не понять, что выезд на картошку — это не только отупляющий труд в поле, это еще и свободное время после ужина. Танцы, конкурсы, рискованные встречи с девушками после отбоя. Ради одной такой встречи можно целую неделю на грядках не разгибаться».

Сентябрь 1976 года Арсен назовет репетицией семейной жизни. Утром он шел на занятия в университет, потом обедал, готовился к следующему учебному дню, а вечером с овощной базы приезжала Ида. Часов в шесть они шли ужинать в столовую. Заказывали самые простые и дешевые блюда. Потом немного гуляли по городу и встречались в общежитии около комнаты второкурсниц, оставивших Иде ключ от своей комнаты. Рано утром Арсен покидал подругу, чтобы с нетерпением встретить ее вечером. Их отношения перестали быть секретом для окружающих. «Скоро поженятся!» — перешептывались оставшиеся в общежитии девушки.

Но Арсен жениться не собирался. В самый разгар «семейной жизни» он сказал Иде, что пару дней они не смогут встречаться.

— У тебя появилась другая женщина? — заподозрила неладное девушка.

— Она не появилась, — холодно ответил Арсен. — Она никуда не девалась. Я встречаюсь с ней два раза в месяц. Если тебя что-то не устраивает, то мы можем расстаться.

Ида поплакала, потом успокоилась и попросила рассказать, кто ее соперница, сколько ей лет и чем она занимается. Арсен ласково погладил девушку по голове. Он знал, что такой разговор состоится, и приготовился к нему.

— Моей любовнице сорок пять лет, — сказал он. — Она некрасивая, толстая и глупая, как курица-несушка. Эта женщина мизинца твоего не стоит, но я вынужден с ней встречаться, потому что от нее зависит моя дальнейшая судьба.

— Это как? — не поняла Ида.

— Ты, по-моему, забыла, что я — монгольский гражданин. Никто толком не знает, что со мной делать после окончания учебы, куда меня направить по распределению: учителем в школу в Советском Союзе или в школу в Монголии. Эта женщина может мне помочь остаться в СССР. У нее большие связи, блат, и муж — высокопоставленный чиновник. Посмотри на меня. Ты — единственный человек, которому я доверил эту тайну.

Ида хотела заверить его, что будет молчать, независимо от того, как дальше сложатся их отношения, но Арсен не стал ее слушать и продолжил:

— Когда я поступил в университет, то купил себе костюм-тройку, который надеваю только по торжественным случаям, но не чаще чем пару раз за семестр. Каждый раз, уезжая на каникулы, я беру костюм с собой, не потому, что боюсь, что его украдут, а потому что надеюсь в нем покрасоваться перед знакомыми. Тщетно! Мне некуда в Улан-Баторе его надевать. Мои родители живут в частном секторе. На улице летом пыль по щиколотку, а если пройдет дождь, то грязь по колено. Я даже не могу выйти в этом костюме в центр города. Пока выберусь с нашей улицы на остановку автобуса, мой шикарный костюм превратится в наряд трубочиста. Только в этом году я задумался: на кой черт я вожу этот костюм туда-сюда, с какой целью? Показать родителям, на что израсходовал их деньги? Поверь, родителям безразлично, во что я одеваюсь. У них другие представления о престижности одежды.

— Эта женщина действительно может тебе помочь? — спросила Ида.

— Она сделает так, чтобы я остался отрабатывать в Хабаровске. Как только я получу распределение, тут же распрощаюсь с ней.

Ида чмокнула возлюбленного в губы:

— Встречайся. Если надо, то надо! Я не буду тебя ревновать.

«Знала бы ты, с чьей мамашей я встречаюсь, наверняка по-другому бы запела», — подумал Арсен.

Монгольский студент нравился женщинам. Он был по-восточному привлекателен, начитан, недурен собой. Девушки из общежития охотно шли на сближение с ним, но эти связи были недолговечными. Встречаться студентам было негде. Арсен, как и другие парни в общежитии, иногда по выходным оставался на ночь в женских комнатах, но особой радости это ни ему, ни другим парням не доставляло. Соседки возлюбленной по комнате на ночь никуда не уходили и, как бы ни притворялись спящими, все равно становились невольными свидетелями охов, вздохов и скрипа кровати.

Среди парней в общежитии считалось большой удачей заполучить девушку, живущую в городе с родителями или вовсе одной. К такой подруге можно было сбежать с лекций и, пока родители, если они были, отсутствовали у себя на работе, предаться любви во всех ее красках и разнообразии. Арсену долго не удавалось завязать отношения с «городской» девушкой. Студентки боялись приглашать его к себе домой — слишком уж приметная внешность у него была. Заметят старушки у подъезда, к кому он зачастил, наверняка родителям сообщат из самых «благих побуждений»!.. «Тут какой-то нерусский мужик к вашей дочке повадился ходить. Смотрите, как бы чего не вышло».

Удача пришла нежданно-негаданно. Лола, самая красивая девушка с факультета иностранных языков, сама попросила Арсена проводить ее до дома. Лола и Арсен учились на четвертом курсе. В университете они практически не пересекались. Несколько вечеров провели вместе: ходили в кино, гуляли по городу, заглядывали в кафе. После двух недель знакомства Лола пригласила Арена вместе отпраздновать наступление нового 1976 года. На вечеринке, проходившей у школьной знакомой Лолы, было шумно, весело. Под утро гости разошлись. Лола на правах близкой подруги хозяйки отвела Арсена в свободную комнату и стала его любовницей. Они начали встречаться в основном у Лолы дома, когда ее мать уезжала по вечерам к подругам или отправлялась культурно отдохнуть в кино или в театр. Вскоре Арсен догадался, что мать Лолы прекрасно знает о характере их отношений и специально уходит из дома, когда дочь собиралась привести гостя. У Лолы была интересная семья! Монгольскому студенту было чему удивляться.

Полное имя новой подруги Арсена было Лолита. Имя новорожденной девочке придумала мать. Где она услышала такое необычное имя, осталось загадкой. Владимир Набоков опубликует свой роман «Лолита» только через три года после рождения Лолы. Но даже если бы он познакомил мир с девочкой Лолитой году, так, в 1950-м, это ничего бы не изменило. Роман Набокова «Лолита» в Советском Союзе был запрещен.

Маму Лолы звали Марина. Впервые увидев ее, Арсен тут же подобрал определение, одним словом характеризующее эту женщину — апломбистка. Слово это было выдумано Арсеном, но оно идеально подходило к матери Лолы, женщине заносчивой, излишне самоуверенной, амбициозной. В начале 1950-х годов она вышла замуж за простого инженера, но уже тогда верила, что сможет воспитать талантливого руководителя, который со временем пробьется в элиту общества. Так оно и вышло. Отец Лолы стал начальником машиностроительного управления Хабаровского крайисполкома. Ему подчинялись все машиностроительные предприятия края, как военные, так и гражданские. Непосредственно к выпуску оборонной продукции он отношения не имел, но любой завод состоит не только из конвейера, на котором собирают самолеты, но и из сопутствующей инфраструктуры. Инфраструктура оборонных предприятий входила в сферу ответственности отца Лолы.

Марине было сорок пять лет. Невысокого роста, полноватая, с чувственными, всегда ярко накрашенными губами, она следила за своей фигурой, часто сидела на диетах, делала зарядку. У нее были темные волосы до плеч, развитый бюст, широкие бедра, карие глаза. А муж, в противоположность ей, был высоким, худощавым, светловолосым. При этом замкнутым, нелюдимым, вечно погруженным в производственные проблемы. Единственной его отдушиной была игра в волейбол с друзьями. Потом, правда, выяснилось, что жизнь его была более насыщенной, но это будет потом, а когда он познакомился с Арсеном, то показался парню ученым, ежесекундно бьющимся над решением теоремы, которую еще никому не удалось доказать.

После того как муж перешел работать на высокую должность, мама Лолы уволилась с работы и из плановика переквалифицировалась в домохозяйки. Была такая женская «профессия», позволявшая при советской власти избежать уголовной ответственности за тунеядство. Пенсию домохозяйкам назначали мизерную, но Марину это не волновало. Она знала, что муж и на пенсии сможет обеспечить ей достойный уровень жизни.

Отец Лолы имел допуск к военным секретам. Как представителю высшей краевой номенклатуры, ему выделили пятикомнатную квартиру в доме для ответственных работников. В подъезде, где жила Лола, сидела консьержка — невиданное дело при советской власти, когда все трудящиеся были равны, а подъезды не закрывались на кодовые замки. Они вообще никаких замков не имели — заходи, кто хочет и когда хочет.

Став домохозяйкой, мама Лолы перестала заниматься бытом. Обеды и ужины готовила приходящая повариха, убиралась в квартире специально нанятая женщина. Иногда на служебном автомобиле мужа Марина ездила по магазинам и рынкам, выбирала продукты. Но в основном ее время было посвящено общению с подругами, женами высокопоставленных партийных или хозяйственных чиновников, посещению концертов и театральных постановок. Она не пропускала ни одной новой экспозиции в картинной галерее, была знакома с режиссерами-постановщиками в Хабаровском музыкальном театре. Если бы кто-то спросил Марину, чем она занималась на прошлой неделе, то она бы в точности не смогла сказать, когда ходила в театр, а когда просто болтала с подругами за чашкой чая в отдельном зале кафе на улице Серышева.

Отец Лолы по делам службы в конце каждого квартала надолго уезжал в город Комсомольск-на-Амуре, где находились промышленные гиганты оборонного комплекса СССР. В один из его отъездов Лола вскользь упомянула, что папа в длительных командировках не скучает.

— У него там есть постоянная любовница, — как о чем-то само собой разумеющемся сказала она.

Арсен был поражен, что дочь осведомлена о тайной жизни отца и ничего не имеет против того, что тот изменяет ее матери. Потом он узнал, что мама Лолы в отсутствие мужа тоже не скучала. Не зря же она сидела на диетах! Внешняя привлекательность с годами проходит, так что пока на Марину обращали внимание молодые мужчины, этим надо было пользоваться.

Любил ли Арсен Лолу? Он много раз задавал себе этот вопрос, и каждый раз ответ был другим. Иногда ему казалось, что он не может без нее жить и готов пойти на все, лишь бы быть с ней вечно, а иногда здравый рассудок подсказывал ему, что девушка из обоймы золотой молодежи никогда не свяжет свою судьбу с безродным чужеземцем.

К концу четвертого курса отношения между влюбленными охладели. Лола наигралась новой игрушкой и стала присматривать мужчину для более серьезных отношений. Арсен знал, что рано или поздно они расстанутся, и был готов навсегда забыть Лолу. Но судьба распорядилась иначе. В конце апреля она пригласила его к себе домой. Дверь открыла ее мама в провокационно коротком домашнем халатике. Она провела гостя на кухню, достала маленькие рюмочки, налила в них по глотку коньяка. Лолы в квартире еще не было.

— Надеюсь, ты никаких планов на будущее с Лолитой не строил? — спросила Марина. — Лола — современная, свободная в своих поступках девушка. Я не могу осуждать ее за поведение, которое может показаться легкомысленным или даже ветреным. Вводить запреты и ограничивать личную жизнь дочери — это ошибочный путь, ведущий к непониманию в семье. Мать и дочь должны быть откровенны друг с другом. Ты нравился Лолите, ей было интересно с тобой, но всему хорошему приходит конец. Ей сделал серьезное предложение молодой человек из известной у нас в крае семьи. Она пока ничего не ответила, взяла паузу, чтобы все обдумать…

Марина посмотрела в глаза Арсену, но всплеска эмоций в них не заметила. Он оставался невозмутимым, как если бы она сообщила ему не о предстоящем расставании с любимой девушкой, а о подорожании картошки на колхозном рынке.

— Я больше не увижу Лолиту? — спросил Арсен.

— Мы решили, что вам больше не стоит встречаться. Делить вам нечего, так что вы можете безболезненно забыть друг о друге. Ты не обиделся?

— На что? — удивился парень. — На то, что она не решилась сама сообщить о расставании, или на то, что мы с ней не дошли до загса? Я реалист, Марина.

Мама Лолы сама настояла с первого дня знакомства, чтобы Арсен называл ее по имени.

— Я не о том хотела сказать… — начала хозяйка.

Но Арсен перебил ее:

— Марина! Надо быть самонадеянным глупцом, чтобы тешить себя мыслями о несбыточном. Я не могу изменить свою карму и родиться в семье знатного монгольского партийного работника, а не скотовода. Карма решает все.

Мама Лолы обожала разговоры про карму и предопределение судьбы. Как-то Арсен подумал:

«Сидит маманя Лолы с рюмкой коньяка на кухне и думает: «Я не могу противиться судьбе. Вчера я изменила мужу, но это же не моя вина! Это карма. То, что я лягу в кровать с мужем подруги, было предопределено высшими силами заранее, еще до моего рождения». Кармой при желании можно все оправдать».

Убедившись, что гость спокойно отнесся к неприятному известию, Марина перешла к следующему этапу встречи: перекинула ногу на ногу так, что бедро под коротким халатом оголилось. Арсен намек понял… Когда он уходил, Марина сунула ему десятку:

— Выпей пива с друзьями.

Бывший возлюбленный дочери от денег отказываться не стал.

С тех пор после каждой их встречи Марина давала Арсену то десять, то пять рублей, неизменно напоминая, что это деньги на пиво, а не плата за постельные развлечения с немолодой женщиной. Но для нее Арсен был лишь временным увлечением. Он должен был исчезнуть из жизни Марины, как только надоест ей или как только получит диплом. Арсен на помощь Марины не рассчитывал. В сентябре 1976 года она стала ему нужна совсем для других целей.

В 1921 году войска белогвардейского генерала барона Унгерна выбили китайских оккупантов из Монголии и захватили ее столицу Ургу, ныне город Улан-Батор. Барон был психически неуравновешенным человеком, витавшим в облаках собственных грез. Став фактическим правителем Монголии, он вознамерился воссоздать империю Чингисхана и сделать буддизм единственной религией на всей территории Сибири и Дальнего Востока. Советское правительство не могло смириться с тем, что на южных границах РСФСР возникло белогвардейское государство. В том же 1921 году части Рабоче-Крестьянской Красной Армии вошли на территорию Монголии, разгромили барона Унгерна и обезопасили советский Дальний Восток от угрозы вторжения. При поддержке РККА в Монголии к власти пришло просоветское правительство. В 1924 году в результате бескровной революции в Монголии была ликвидирована монархия и образована Монгольская Народная Республика — второе социалистическое государство в истории человечества.

Создание МНР вызвало яростные споры среди теоретиков марксизма. Маркс в свое время утверждал, что к социализму нельзя прийти, минуя стадию капитализма. Движущей силой социалистической революции может быть только промышленный пролетариат, которого в Монголии не было. Чтобы исправить это противоречие, бросающее тень на учение Маркса, Троцкий и другие сторонники всемирной революции предложили присоединить Монголию к СССР. Сталин был категорически против такого решения. Он обоснованно указал приверженцам перманентной революции, что независимая Монголия будет более выгодна для СССР на внешнеполитической арене, чем еще одна союзная республика. Троцкисты упорствовали. На специально созванном тайном совещании СНК[1] Сталин, занимавший должность Народного комиссара по делам национальностей РСФСР, разложил перед соратниками карту республики и обвел карандашом территории Бурят-Монгольской автономной области ДВР[2] и Монголии.

— Мне довелось пожить в Сибири, — с усмешкой сказал он.

Не побывавшие в ссылках и на каторге члены СНК почувствовали себя оскорбленными, но возмущаться не стали. Правда была на стороне Сталина. Многие из руководителей РСФСР до революции находились в эмиграции в Европе, где наслаждались комфортной жизнью, склочничали, создавали фракции и объединения, писали заумные статьи о политической обстановке в России. Сталин же с 1913 по 1916 год отбывал ссылку в Туруханском крае, где зимой мороз достигал пятидесяти градусов.

— Для тех, кто не знает, я могу разъяснить, — продолжил будущий вождь народов, — что монголы и буряты — это, по существу, одна нация. Язык у них совсем немного отличается. Если мы присоединим Монголию к РСФСР, то после победы советской власти в ДВР к Монголии надо будет присоединить и Бурят-Монгольский автономный округ ДВР. Что получится? На территории РСФСР образуется огромное автономное объединение, в котором главенствующую роль будет играть буддизм, а не пролетарский интернационализм. За короткий период времени вы из монголов атеистов не сделаете, а вот они смогут распространить свое учение на другие народы советской Сибири. Одно декларативное провозглашение социализма в Монголии еще ничего не значит. Наши монгольские товарищи контролируют сейчас обстановку в стране только в городах, а в степи власти никакой нет. Там как был феодализм, так и остался. Чтобы выдернуть всю Монголию из феодализма в социализм, понадобятся титанические усилия. Мы должны будем направить туда войска, учителей, промышленных рабочих, специалистов сельского хозяйства. Где мы возьмем такую армию военнослужащих и работников, когда у нас у самих на носу восстановление народного хозяйства и ликвидация разрухи? Настоящий переход МНР в социализм должен совершаться постепенно, с учетом местной специфики. Логичнее всего поручить его монгольским революционерам, знакомым с обстановкой в стране.

Ленин, присутствовавший на совещании, поддержал Сталина. Менее чем через год Ленина сразил тяжелый недуг, и он фактически отошел от руководства партией и страной. Троцкисты, воспользовавшись болезнью вождя, вновь подняли вопрос о присоединении Монголии к РСФСР, но было поздно. Сталин уже взял власть в свои руки и без труда отверг их предложения.

С первых дней прихода к власти руководство МНР стало копировать советскую систему управления государством, армией, образованием, сельским хозяйством. Советизация Монголии не затронула все стороны жизни вновь образованного государства. Борьбы с буддизмом там не было, имущество колхозников не обобществлялось. Кочевые скотоводы только формально числились в колхозах, на практике они были самостоятельными хозяйствующими субъектами, больше похожими на американских фермеров, чем на бесправных колхозников в СССР.

В 1930-х годах советские войска вновь вступили на территорию республики. В 1939 году начались бои между частями РККА и Квантунской армией Японии, закончившиеся разгромом японских войск. После победы на Халхин-Голе основные силы РККА были выведены в СССР.

В 1960-х годах резко обострились отношения между Советским Союзом и Китаем. В 1967 году части Советской армии по согласованию с монгольским правительством вошли в МНР и остались в республике на постоянной основе. Советские войска, дислоцированные за пределами СССР, имели особый статус и собственное наименование. В ГДР стояла Группа советских войск в Германии, в Польше — Северная группа войск, в ЧССР — Центральная, в Венгрии — Южная. Военнослужащие Советской армии относились к группе советских военных специалистов в Анголе. Свое наименование имели части Советской армии в Йемене, в Египте, Сирии, в Африке, на Кубе. Советские войска в Монголии отдельной войсковой группировкой не являлись. Они были составной частью Забайкальского военного округа. Продиктовано это было внешнеполитической обстановкой. Китай, отношения с которым скатились до пограничных конфликтов и взаимных угроз, был социалистической страной. Образование против социалистического государства отдельной группы войск означало признание раскола в международном социалистическом движении. Наличие в Монголии войск внутреннего советского военного округа ни о каком расколе не говорило.

Советские войска в Монголии пользовались экстерриториальностью. Их военнослужащие не попадали под юрисдикцию властей МНР. Жалованье солдатам и офицерам в Монголии выплачивалось в монгольских тугриках, которые свободно можно было обменять в банке на рубли. Так как в МНР стояли части внутреннего военного округа, в них действовал особый порядок приема на вольнонаемные должности гражданского персонала. В ГСВГ начальников котельных частей, учителей в школы для детей военнослужащих, машинисток и других гражданских служащих нанимали в СССР. В Монголии разрешалось нанимать местных жителей.

При вводе войск в Монголию законодательство о медицинском обслуживании находящихся за границей военнослужащих, членов их семей и гражданского персонала менять не стали. Формально монгольские вольнонаемные специалисты имели право получить квалифицированную медицинскую помощь в военных госпиталях как на территории МНР, так и в СССР.

В 1949 году страны социалистического блока создали Совет экономической взаимопомощи, призванный расширить экономическую интеграцию труда и экономик стран — членов Совета. На практике вместо интеграции произошло отраслевое разделение экономик. Венгрия стала основным поставщиком автобусов для стран — членов СЭВ. В Болгарии стали развивать производство плодоовощной продукции, в Польше — судостроение. ГДР, витрина социализма, развивала машиностроение, СССР — все отрасли сразу. Монголия в рамках СЭВ развивала только пастбищное животноводство. Если в Восточной Европе высокий уровень образования был необходим для развития промышленности, то в Монголии высшее образование требовалось немногим. Пастуху знать, чем отличается интеграл от дифференциала, ни к чему. Для него важнее помнить, на какие выпасы перегонять скот во время кочевья и как лечить животных, если те заболеют.

С момента образования СЭВ в Монголию из стран Восточной Европы и СССР поехали специалисты различного профиля. Немцы из ГДР считали русских варварами, которым в силу обстоятельств удалось победить в войне. К монголам они относились как к дикарям, не продвинувшимся в своем развитии дальше первобытно-общинного строя. Русские относились к монголам как к младшим братьям, которых надо постоянно учить уму-разуму, иначе греха не оберешься. Монголам такое отношение к себе не нравилось. Кому охота на законодательном уровне быть записанным в вечные младшие братья? В семье дети вырастают и становятся взрослыми. Деление на младших и старших становится условным. В рамках СЭВ монголам было предписано быть пастухами, то есть младшими братьями навсегда. Скрытая фронда против «старшего брата» в Монголии крепла год от года. Как только в Советском Союзе началось брожение и подули ветры перестройки, так монголы тут же вспомнили о национальном самосознании и объявили, в пику «старшему брату», главным национальным героем Чингисхана. С 1991 года Чингисхан появился на денежных банкнотах, а количество переименованных в честь него улиц и площадей не поддается исчислению. «Вот вам, выкусите!» — был общий посыл от монгольского народа бывшим старшим и восточноевропейским братьям. Русские, свернувшие сотрудничество с МНР, в ответ только посмеялись: «Эх, вы, недоучки! Чингисхан Русь не завоевывал. Это его внук Батый прошелся по русским княжествам огнем и мечом. Историю учить надо!»

Но это будет потом, а пока, до перестройки, советско-монгольское братство казалось нерушимым…

Отец Арсена Чой родился в семье кочевников-скотоводов. В восемнадцать лет его призвали в армию. Службу он проходил в окрестностях Улан-Батора, где познакомился со своей будущей женой. Во время службы в армии он приобрел специальность машиниста котельных установок, проще говоря, кочегара, способного самостоятельно следить за температурой и давлением пара в котлах. Отслужив три года, Чой осел в Улан-Баторе. Первое время он подрабатывал разнорабочим, потом устроился по специальности в дислоцированную рядом с его домом воинскую часть — отдельный мотострелковый полк Советской армии. Вскоре в семье Чоя родился сын, через два года — второй. Арсен был третьим из сыновей. За ним последовали две девочки. После рождения второго сына мать Арсена оставила работу в прачечной и стала заниматься домашним хозяйством.

В 1959 году командиром мотострелкового полка стал Чащин. Он был страстным любителем верховой езды. В Монголии Чащин мог позволить себе завести собственную конюшню, в которой содержались восемь жеребцов местных пород. Кони достались ему даром. Чащин активно посылал солдат на строительство гражданских объектов в «подшефные» животноводческие совхозы. Директора совхозов в знак благодарности снабжали офицерскую столовую полка мясом и преподнесли командиру полка в дар коней из табуна колхоза «Красный богатырь». Табуны в этом совхозе были такими огромными, что даже пастухи точно не знали, сколько голов пасется у них в степи. Подарить «старшему брату» десяток жеребцов для директора совхоза было так же просто, как для директора советской птицефабрики выпустить на волю десяток кур. Чащин не был хорошим наездником, и ему требовался инструктор по верховой езде. Узнав, что истопник Чой родился в степи, он пригласил его на совместную верховую прогулку, которой остался настолько доволен, что предложил Чою стать конюхом, с сохранением зарплаты и места работы. Отец Арсена согласился. Его место в котельной заняли два солдата срочной службы, до армии успевшие поработать в кочегарках. Чащин и Чой подружились, часто вместе совершали длительные конные прогулки, заканчивавшиеся пикниками на природе.

Арсен вырос при воинской части. В детский сад он не ходил. Чтобы мальчик не мешал матери заниматься домашними делами, отец стал брать его с собой на работу в полк — сначала в кочегарку, потом в конюшню. Арсен целыми днями общался с русскими солдатами, а по вечерам играл с мальчиками из русских и монгольских семей. В детских играх ребята были равны независимо от национальности, но с одним исключением: во время игры в войну монгольские ребятишки всегда были «немцами», которые неизменно проигрывали. К первому классу Арсен сносно говорил на русском языке.

Беда подкралась незаметно. Перед тем как Арсену пойти в пятый класс, у него диагностировали туберкулез костей левой ноги — сложное заболевание, требующее длительного лечения в стационаре. Чой был наслышан о качестве лечения в монгольских детских противотуберкулезных диспансерах и рисковать жизнью ребенка не стал. Он помчался к Чащину и стал умолять его о помощи. Командир полка вызвал начальника медицинской части и спросил, чем они могут помочь монгольскому ребенку.

— Давайте отправим его в госпиталь в Иркутске как члена семьи гражданского служащего Министерства обороны СССР, — предложил начмед.

За несколько дней в штабе полка подготовили документы, и Арсен в сопровождении двух нуждавшихся в сложном лечении солдат отправился в свое первое дальнее путешествие. До этого он дальше кочевьев родственников отца не выезжал, пассажирский поезд видел только на картинке в книге. Родители не могли сопровождать сына, так как у них не было ни денег на дальнюю поездку, ни документов, разрешающих выезд за границу.

В иркутском госпитале удивились необычному пациенту и направили его в областной детский противотуберкулезный диспансер. Главврач диспансера не был в восторге от неизвестно откуда свалившегося пациента без роду и племени, но отказать ребенку в лечении не мог. В иркутском диспансере Арсен прожил год. Вначале он плакал по ночам, хотел домой, потом обвыкся и стал чувствовать себя в больнице как дома.

Советские дети, находящиеся на длительном стационарном лечении, учебу в школе не прерывали. Арсен, прибывший в Иркутск без каких-либо документов, подтверждающих, что он окончил четыре класса монгольской школы, мог остаться вне учебного процесса, но директор школы, за которой был закреплен диспансер, решила, что ребенок не виноват в том, что его не снабдили соответствующими выписками, и взяла его в пятый класс. После ознакомительной беседы она велела старшеклассникам взять шефство над монгольским мальчиком и подтянуть его по русскому языку. Арсен оказался старательным учеником. К концу пятого класса он уже свободно говорил по-русски.

Жизнь монгольского мальчика в чужой стране была полна трудностей. Во-первых, он посещал занятия, на которых преподавали на неродном для него языке. Во-вторых, учебные программы в Монголии и СССР отличались. Арсену не давались точные науки. По математике он был самым слабым учеником в классе, зато историю России знал на «отлично». За год жизни в Иркутске родители не смогли ни разу проведать сына. Связь с ними он держал по почте, но и тут было не все так просто. Родители посылали ему письма через воинскую часть, иначе отправлять их пришлось бы из главпочтамта в Улан-Баторе за соответствующую плату, а письма с воинским штампом на конверте шли к сыну бесплатно. Для того чтобы написать ответ, Арсену нужен был конверт с марками. За конверт надо было платить, а денег у него не было. Родители не могли выслать ему денежный перевод. Они один раз попробовали выслать на адрес тубдиспансера перевод в рублях, но на главпочтамте принять его отказались, так как получатель перевода был ребенком и самостоятельно прибыть на главпочтамт Иркутска не мог. Доверенности на получение денег медперсоналом тубдиспансера у родителей Арсена не было. За год в Иркутске Арсен смог ответить только на пять писем из дома. Писать ему особо было не о чем: «Жив, лечусь, учусь».

Главврач иркутского диспансера уже сталкивался с детьми, у которых не было родителей или те были не в состоянии материально помочь ребенку. У Арсена не было с собой зимней одежды, посылку ждать было неоткуда, и чтобы не оставить ребенка без прогулок на свежем воздухе, главврач велел сестре-хозяйке подобрать ему одежду, которую оставили в диспансере выздоровевшие дети. Целый год Арсен ходил в одежде с чужого плеча и не очень-то интересовался, откуда взялись эти вещи. Со школьными принадлежностями была та же история. Тетрадки и авторучки для него закупала завхоз школы, к которой был прикреплен диспансер. По праздникам, чтобы Арсен не чувствовал себя ущемленным, медсестры и врачи приносили ему сладости, которыми он делился с друзьями по палате.

Советским врачам удалось победить тяжелый недуг, но для полного восстановления монгольскому мальчику требовалось пройти курс санаторно-оздоровительного лечения в специализированном детском санатории. Со слезами на глазах Арсен попрощался с друзьями и врачами диспансера и поехал долечиваться в Челябинск. Там он прожил еще год, окончил шестой класс и настолько ассимилировался в русское общество, что по возвращении в Монголию затосковал. Ему захотелось вернуться в пригородный санаторий в сосновом лесу, в свою палату, в которой по ночам друзья рассказывали «страшные» истории и всякие небылицы. Жизнь в диспансере и санатории была проста и понятна: лечение — учеба — лечение — свободное время. Выбившись из этого ритма, Арсен не знал, чем ему заняться и с кем поговорить. У его бывших друзей появились другие интересы, родители отвыкли, что в их семье есть еще один сын, солдаты, с которыми он общался перед болезнью, демобилизовались и разъехались по домам. Не сказать, что, вернувшись в Монголию, он стал изгоем, но и былой веселой искорки в глазах у него больше не наблюдалось.

С возвращением на родину настоящие трудности для Арсена не закончились, а только начинались. Директор средней школы, в которой он раньше учился, был скрытым националистом, не любившим всех, кто поддерживал тесные отношения с русскими. В те времена он был не просто руководителем учебного заведения, а относился к партийно-хозяйственной номенклатуре районного звена и имел такой же вес в обществе, как заведующий районо в Советском Союзе. Едва взглянув на документы Арсена, директор заявил, что принять мальчика может только в пятый класс.

— Не надо мне ничего рассказывать о том, что ваш сын учился два года в Советском Союзе! — сказал он родителям Арсена. — Он учился в российской школе по российским учебным программам. В Челябинске не изучают ни монгольский язык, ни историю монгольского народа. Я смогу взять его только в пятый класс.

— Вы хотите сказать, что наш сын просто-напросто потерял два учебных года? — спросил отец Арсена.

— Именно так, — подтвердил директор школы. — Если хотите, ведите его в русскую школу.

— Мой сын может сдать экзамены за шестой класс и подтвердить полученные в СССР знания.

— Экзамены после шестого класса не предусмотрены школьной программой, утвержденной Министерством образования Монгольской Народной Республики. Я как директор школы не намерен заниматься самоуправством и выдумывать какие-то экзамены, которых в школьной программе нет. Если вы не согласны с моим решением, ведите его в русскую школу, к себе я его возьму только в пятый класс, — повторил он.

Жаловаться на директора было бесполезно. Бюрократы из улан-баторского гороно наверняка поддержали бы его и были бы по-своему правы.

Отец Арсена решил попытать счастья в русской школе, но и там получил отказ.

— Поймите правильно! — объяснила сложившуюся ситуацию директор школы, где учились дети военнослужащих Советской армии. — В Иркутске и Челябинске вашего сына не могли оставить без школьного образования. Его заставили бы посещать уроки, даже если бы он ни слова не понимал по-русски. Если бы ваш мальчик доучился в Челябинске до восьмого класса, то к экзаменам бы его не допустили и вместо аттестата за восьмой класс выдали бы справку, что он прослушал учебный курс средней школы с пятого по восьмой классы. Аттестат о советском восьмилетнем образовании подразумевает, что ученик начал учебу по российским программам с первого класса, а не с пятого.

— Черт возьми! — вспылил Чой. — А как же тогда быть с законом о всеобщем восьмилетнем образовании?

— Этот закон на территории Монголии действует только в отношении детей, имеющих советское гражданство. Монгольского ребенка мы на обучение взять не можем.

Арсен, присутствовавший при этом разговоре, всхлипнул. От обиды у него появились слезы на глазах.

— Что с тобой? — встревожилась директор школы.

Мальчик заплакал и сквозь слезы сказал:

— Я в СССР два года прожил, ни разу в Монголии не был. Я даже на каникулах в Иркутске жил. Я за два года ни одного слова на монгольском языке не слышал. Я бы остался в Челябинске, но меня привезли сюда, а здесь я никому не нужен. Пошли, папа, домой! Я Брежневу письмо напишу. Пускай меня назад заберет.

Чой испугался таких речей и поспешно увел сына домой. А первого сентября Арсен пошел в пятый класс монгольской школы.

«…Ты должен пройти этот путь мучений и страданий!» — прочитал Арсен в одной книге.

«Блин, это про меня, что ли? — подумал мальчик и тут же осекся, осознав скрытый смысл своих собственных мыслей. — Монголы не говорят слово «блин» для придания эмоциональной окраски сказанному. Я думаю, как русский, или я уже наполовину русский?»

Арсен не был набожным мальчиком ни в силу своего возраста, ни в силу воспитания, но, как каждый человек в трудную, минуту искал благоприятные знаки, посланные свыше. В свой день рождения, когда ему исполнилось четырнадцать лет, он вышел во двор и посмотрел на небо. По буддистским верованиям, в день рождения звезды складываются в фигуру, которая подскажет, правильным ли путем ты идешь и соответствует ли твой нынешний путь предписанной судьбой карме. Яркие звезды на черном небе в ту ночь сложились в стрелу, указывающую на север, в сторону Советского Союза.

«Это судьба! — понял Арсен. — Несмотря на все трудности, я должен пройти предписанный кармой путь».

Нельзя сказать, что путь складывался для него как-то особенно тяжело, но и легкого в нем было мало. Он стал одиночкой, человеком, ориентированным на свой внутренний мир.

Перейдя второй раз в пятый класс, Арсен лишился общения с ровесниками. У него не складывались отношения с учениками седьмого класса, так как дружба — это не только возраст, но и общность интересов. С ровесниками он мог общаться только на переменах, на которых ни о чем толком не поговоришь. Со своими одноклассниками вне стен школы Арсен не общался. Разница в два года между двенадцатилетними детьми и четырнадцатилетним подростком — это пропасть, через которую не перешагнуть.

С первых дней учебы «по второму кругу» между Арсеном и учителями был заключен негласный договор: он не мешает вести уроки, а они не интересуются, чем он занимается на занятиях. Монгольские учебные программы были калькой с советских программ, так что с успеваемостью у Арсена в первые два года проблем не было. Заново изучая математику и физику, он выбился в хорошисты по этим предметам, по русскому языку, обязательному для изучения в Монголии, был отличником. Чтобы не сходить с ума от безделья на уроках, Арсен начал читать книги на русском языке. За два года он перечитал всю художественную литературу в библиотеке воинской части, записался в районную библиотеку. На лето отец отправлял его к старшему брату в степь, где мальчик занимался верховой ездой и помогал брату пасти скот. Занятия физическим трудом на свежем воздухе закалили его. Арсен окреп, от былого недуга не осталось и следа. С седьмого класса, в котором он в Советском Союзе не учился, у Арсена начались трудности в учебе. Он опять стал худшим учеником в классе по математике, но его это не волновало. Он твердо решил, что после школы отправится учиться в Советский Союз, будет изучать русский язык и литературу. Будущему учителю русского языка математика была не нужна.

Отличное знание русского языка, подкрепленное советским дипломом, открывало путь не только в школу или Министерство народного образования, оно открывало вообще все двери в системе монгольского управления государством и народным хозяйством. Ежегодно по специально выделенной квоте лучшие ученики монгольских школ направлялись в Советский Союз, чтобы изучать русский язык. А для того чтобы попасть в число кандидатов на поступление в высшие учебные заведения СССР, надо было быть активистом ревсомола[3], общественником и, самое главное, нужно было родиться в семье влиятельного чиновника, заранее готовящего «тепленькое местечко» для любимого чада. Высокопоставленных родственников у Арсена не было, но парень не отчаивался. Он верил: если карма предписывает ему путь на север, то все сложится само собой, надо только действовать так, как подсказывает сердце.

В девятый класс его не взяли без объяснения причин. Чой хотел было пойти разобраться, что за препятствия возникли у его сына на этот раз, но Арсен не пустил его в школу.

— Это карма! — сказал он. — Я должен сам пройти свой путь.

В девятый класс Арсен пошел в вечернюю школу и оказался самым младшим в классе. Учебная дисциплина в вечерней школе была на низком уровне. Ученики прогуливали уроки, а учителя закрывали на это глаза. Педагоги знали, что молодые рабочие и работники сферы обслуживания населения пришли к ним не за знаниями, а за аттестатом о среднем образовании. Аттестат им выдали бы в любом случае, независимо от посещаемости и успеваемости. У вечерней школы был план по выпуску учеников — руководство Монголии стремилось повысить уровень образования населения.

Освоившись на новом месте учебы, Арсен пошел на штурм главного препятствия на этом этапе пути своей жизни. Он пришел на прием к директору русской школы, где учились дети военнослужащих Советской армии и гражданских специалистов, оказывающих практическую помощь в развитии народного хозяйства МНР, и сказал:

— Я прошу вас принять меня в школу на правах вольноопределяющегося.

У директора школы, сорокалетней жены замполита полка, глаза на лоб полезли от такой просьбы.

— Кем принять? — переспросила она. — Вольноопределяющимся? Ты где такое слово услышал?

— «Похождения бравого солдата Швейка», — бодро отрапортовал Арсен. — Автор — Ярослав Гашек. Я хочу приходить на уроки русского языка и присутствовать во время учебного процесса. Я никому не помешаю, во время урока ни звука не издам.

Изумление директора школы было настолько велико, что она пошла навстречу и разрешила монгольскому пареньку посещать уроки.

В девятом классе Арсен стал посещать предметы гуманитарного цикла: обществоведение, русский язык, литературу, историю — математика и химия его не интересовали. Арсен приходил в школу на выбранные уроки, садился за последнюю парту с дочкой прапорщика Серегина Наташей, доставал тетрадки и на время превращался в обычного ученика, отличающегося от одноклассников только тем, что первые полгода его письменные работы учителя не проверяли. Конец этой вольнице положила завуч школы. Она сказала, что, если Арсен посещает уроки, как обычный ученик, он обязан сдавать письменные работы на проверку, иначе смысла в его учебе не будет. Арсен с легкостью согласился перейти на новый уровень обучения. Ему начали ставить оценки за письменные работы, но никуда их не заносили. Новому повороту в его учебном процессе больше всех была рада соседка по парте Наташа.

В русской школе Арсен легко сошелся с новыми одноклассниками, хотя и был старше их на два года. С ними-то ему было о чем поговорить, тем более что он уже учился в русской школе в Советском Союзе. Но его общение с русскими детьми ограничивалось стенами школы. За ее пределами он становился монгольским подростком, которому в жилой части военного городка делать было нечего. Его даже на школьные дискотеки не приглашали, так как местным подросткам на них вход был запрещен.

В ноябре, когда Арсен «перешел» в десятый класс, в школе появилась новая учительница русского языка и литературы Елена Ивановна, жена помощника начальника штаба полка. Об «особенном» ученике она не знала. Начав урок, она обратила внимание, что ученик за последней партой сидит не в школьной форме, а в обычном свитере.

— Это что такое? — удивилась учительница. — Ты почему не в форме? Как твоя фамилия?

Арсен встал, представился.

— Если ты у нас самый умный, то иди к доске, проверим, как ты подготовился к занятиям.

К доске вольноопределяющегося ученика еще ни разу не вызывали. Арсен не стал ничего объяснять новенькой учительнице и пошел отвечать урок. Как только он вышел к доске, все в классе тут же понурили головы. Елена Ивановна решила, что ученики плохо подготовились к уроку и теперь каждый из них не желает встречаться с ней взглядом, боясь стать следующим, кого вызовут отвечать. На самом же деле школьники едва сдерживались от смеха, представляя, чем закончится ответ Арсена.

— Ну что же, — сказала Елена Ивановна, выслушав ответ ученика с восточной внешностью. — Я вижу, что ты хорошо подготовился, новый материал изучил. Но я бы посоветовала тебе отвечать поживее, а то медлишь, словно каждое слово обдумываешь. Надо увереннее быть… Напомни, как твоя фамилия?

Она раскрыла классный журнал, посмотрела на ученика у доски и повторила вопрос:

— Как твоя фамилия?

— Меня нет в классном журнале, — извиняющимся тоном сказал Арсен.

— Как нет? — удивилась Елена Ивановна. — Тебя забыли вписать в журнал? Такого не может быть!

Класс, терпеливо ожидавший развязки, взорвался от хохота. Таких курьезов в школе еще не было! Толком не разобравшись в том, что происходит, Елена Ивановна прервала урок и повела Арсена к директору.

— Вот тут… тут… какой-то хулиган в класс пробрался…

— В чем дело, Арсен? — строго спросила директор.

Юноша объяснил, что произошло.

— Елена Ивановна, все было так, как рассказал ученик? — спросила директор у ничего не понимающей учительницы. — Я что-то не пойму, в чем, собственно говоря, проблема?

— Мне же никто не объяснил, что он не совсем ученик, а как бы совсем не ученик, или как сказать-то, наполовину ученик, что ли?

— Елена Ивановна, вернитесь в класс и продолжите занятия, — велела директор.

— Я тоже могу идти? — спросил Арсен.

— Иди, только в другой раз не доводи дело до разбирательств в моем кабинете.

В коридоре по пути в класс Елена Ивановна остановила Арсена.

— Ты в свободное время по доброй воле приходишь в школу изучать русский язык?

— Ну да. А что такого? — подтвердил юноша.

— Обалдеть! — непедагогично выразилась Елена Ивановна. — Скажи кому, никто не поверит.

В этот же день в учительской, обсудив забавный случай, педагоги и руководство школы решили, что нечего Арсену просто так штаны просиживать. Учиться так учиться! — и его стали вызывать к доске наравне с остальными учениками.

Перед новогодней дискотекой к директору пришла делегация учеников девятых и десятых классов. Ребята обратились с просьбой: разрешить Арсену участвовать в мероприятии. Директор, подумав, согласилась.

На дискотеках для старших классов веселились и танцевали только учащиеся этих же самых старших классов, посторонних на них не было. Выпускники школы, как только получали аттестат о среднем образовании, тут же отправлялись в Советский Союз. Родители выпускников оставались в Монголии, а их дети обязаны были покинуть территорию иностранного государства и вернуться на родину. Монгольских юношей на дискотеки в российские школы не пускали, а местные девушки сами бы не пошли, даже если бы их позвали. Восьмиклассникам на увеселительные мероприятия старшеклассников путь был заказан, так что на дискотеках парни и девушки видели те же самые лица, что и во время занятий. Появление Арсена на дискотеке должно было внести хоть какое-то разнообразие.

Слухи! С помощью различных слухов власти могли управлять обществом. Слухам, какими бы чудовищными они ни были, в Советском Союзе доверяли больше, чем официальной информации. Советские школьницы в Монголии верили: если кого-то из них уличат в связях с местными парнями более тесных, чем просто дружеские, то в качестве наказания последует немедленная высылка в Советский Союз. Арсен знал об этом слухе и ожидал, что от него девушки на дискотеке будут шарахаться как от прокаженного, но все прошло благополучно. Он танцевал медленные танцы с одноклассницами и какого-то откровенного отчуждения не чувствовал.

После дискотеки школьники разошлись в разные стороны — советские дети в свой городок, Арсен — на окраину Улан-Батора. Придя домой, он вспомнил, с каким недовольством Наташа Серегина смотрела, когда он приглашал на танец других девушек.

«Она меня ревновала! — догадался Арсен. — Она считает меня своей собственностью. Полтора года за одной партой — это не шутка! Вот бы жениться на ней! Тогда двери в Советский Союз были бы для меня открыты. Наплевать, что у нее папаша всего-навсего прапорщик. Советское гражданство мне после женитьбы хоть как бы дали».

Это были несбыточные мечты. Как бы ни декларировали официальные советские власти дружбу народов СССР и братских социалистических стран, выйти советской школьнице замуж за монгола никто бы не дал.

В апреле 1972 года Елена Ивановна, озабоченная дальнейшей судьбой вольноопределяющегося ученика, завела о нем разговор с директором школы.

— Он несчастный ребенок, — сказала директор. — Жизнь в Советском Союзе сделала его «белой вороной» в монгольском обществе. Арсен мечтает вернуться в СССР и продолжить учебу в институте, но у него ничего не получится. Как только он окончит вечернюю школу, так его тут же заберут в армию. В монгольский вуз он идти не хочет, а в Советский Союз ему не попасть. Он не пройдет по квотам на обучение в СССР, там очередь уже на годы вперед расписана.

— Он может поступить в советский вуз в индивидуальном порядке?

— Кто его из Монголии выпустит? Он призывник. Если не поступит в монгольский вуз или техникум, то его заберут в армию. Откупать его от армии некому, он из бедной семьи. Его старший брат смог увильнуть от армии — женился на дочери богатого скотовода, и тот заплатил за его службу в казначейство, а средний брат Арсена такого богатого тестя не нашел и сейчас служит в армии.

Елена Ивановна знала, что Монголия была единственной социалистической страной, где от службы в армии по призыву можно было официально откупиться, внеся крупную сумму на счет Министерства обороны МНР.

— Если Министерство образования Монголии официально разрешит Арсену выехать в СССР для сдачи экзаменов, мы сможем помочь ему с аттестатом?

— Я не представляю, с какими документами он может поехать в Союз. Вы хотите через отца попробовать пробить ему разрешение?

Отец Елены Ивановны учился в одной группе в институте с министром народного образования Монголии. Дочь позвонила ему, попросила помочь. Отец связался с бывшим одногруппником, и тот пошел навстречу. Оставалось решить вопрос с аттестатом. Монгольский аттестат о среднем образовании для поступления в советский вуз без квоты не годился.

— Сдавай экзамены в вечерней школе, а там что-нибудь придумаем, — сказала Елена Ивановна Арсену.

Аттестат монгольской вечерней средней школы поверг педагогический коллектив русской школы в шок. Средний балл у Арсена был 4,8.

— Так ты практически отличник! — изумилась Елена Ивановна. — Как ты успел в двух школах одновременно учиться?

— Уметь надо! — засмеялся Арсен. — Шучу, шучу! В вечерней школе есть план по успеваемости среди выпускников. Отличницей решили сделать девушку с маслобойного завода, у нее отец — начальник цеха. Меня, как самого молодого, выдвинули на второе место по оценкам. Директор вечерней школы вызвал меня и спросил, по каким предметам мне поставить оценку «хорошо». Я выбрал алгебру, геометрию, химию и физику. По остальным предметам я отличник! У меня даже грамота от Министерства образования есть за успехи в учебе.

— Грамоту надо перевести на русский язык, — автоматически заметила Елена Ивановна. — Пригодится.

— Грамота на русском языке. Я ее сам с монгольского перевел.

Не зря звезды для Арсена складывались в стрелу, указывающую на север! Все получилось даже лучше, чем он мог пожелать. В русской школе ему выдали аттестат о среднем образовании. Директор школы издала приказ о допуске монгольского гражданина к сдаче экзаменов экстерном. Приказ остался в школе. На руки Арсен получил обычный аттестат, как если бы он десять лет учился в русской школе. Отец Елены Ивановны лично по телефону разъяснил директору, что ничего противозаконного в экстернате нет.

— Здесь все будет очень просто, — сказал он. — Если мальчик поступит в институт или университет, то его аттестат будет храниться в его личном деле, и никому не будет дела, сколько лет он учился, чтобы его получить. Если же провалится на экзаменах, то вернется в Монголию и ваш аттестат положит в сундук как артефакт бурной молодости.

В июле Арсен получил разрешение Министерства образования Монголии на сдачу экзаменов в Хабаровский университет в индивидуальном порядке, вне выделяемых министерством квот. Военкомат дал ему отсрочку от призыва на время сдачи экзаменов. Арсен не подвел педагогический коллектив русской школы. Экзамены в университет он сдал на «отлично» и был зачислен на филологический факультет.

В конце 1970-х годов американский ученый Самюэль Хантингтон прочитал курс лекций под общим названием «Столкновение цивилизаций». До Хантингтона, во времена холодной войны, считалось, что мир разделен на три больших блока: так называемый Свободный мир, Коммунистический блок и развивающиеся страны. Хантингтон был первым, кто заявил, что деление мира на блоки — это временное явление. Постоянным является разделение мира на цивилизации. Например, мусульманскую, латиноамериканскую, православную, индуистскую. Всего, по мнению американского ученого, в мире существует девять цивилизаций. Японскую цивилизацию он выделил отдельно, подчеркнув, что Япония не похожа ни на одно государство или объединение государств в мире.

Чтобы стать настоящим японцем, Арсен решил погрузиться в японскую цивилизацию и познать ее сущность. Свой путь к «рождению» в Стране восходящего солнца он начал с того, что на выдернутом из середины тетрадки двойном листочке записал все, что знал о Японии. Эти записи Арсен делал на лекции в университете на монгольском языке, чтобы соседи по аудитории не могли подсмотреть, над чем он так сосредоточенно трудится. Любопытному однокурснику Арсен шепнул, что пишет письмо любимой девушке в Улан-Батор.

Он не стал углубляться в историю Японии и начал записи с послевоенного времени. По его мнению, среднестатистический советский гражданин не мог знать о Японии больше, чем он, монгол, ставший почти русским.

Немного поразмыслив, Арсен записал:

«В Японии есть гора Фудзияма, вокруг которой растет сакура — японская вишня, цветущая розовыми цветочками. Гора Фудзияма является для японцев священной. Почему? Да черт его знает. Вообще не понять, какая у японцев религия. Они, конечно же, не язычники, но и не буддисты. В Японии пишут иероглифами, похожими на китайские. Японцы едят много морепродуктов, в том числе сырую рыбу, водоросли и креветки».

Креветки, маленькие невзрачные скрюченные рачки, продавались в каждом советском гастрономе. Они месяцами из металлических лотков на прилавках рассматривали выпуклыми глазками-бусинками покупателей, которые откровенно брезговали приобретать этих странных представителей морской фауны. Японцы же креветок уважали и поедали их в промышленных масштабах. Вывод: хочешь выглядеть японцем — угости друзей креветками. Пусть они помучаются, когда их чистить будут.

«Японцы едят палочками», — записал Арсен.

«Как можно есть палочками? — подумал он. — Ими же ни одной рисинки не подцепишь! Палочками я плошку риса буду есть несколько часов, а они за короткий обеденный перерыв успевают все до единой крошки склевать. Вывод: есть палочками учиться не надо, все равно не научусь».

«Японцы производят лучшую в мире бытовую электронику, отличные наручные часы и великолепные автомобили, — продолжил записывать Арсен. — Они одеваются как европейцы. Национальная одежда японцев — это кимоно у женщин и не понять что у мужчин. Япония — это родина нескольких боевых искусств. У нас известны только карате и дзюдо».

Арсен критически осмотрел написанное и мысленно усмехнулся:

«Не много же мы о своем соседе знаем!»

Листок с записями он разорвал в туалете на мелкие кусочки и спустил в унитаз, так как улик после себя оставлять не собирался.

Следующим этапом сбора информации о новой родине стала университетская библиотека. В ней он прочитал статью о Японии в Большой советской энциклопедии, бегло пробежался по справочникам и понял, что все это не то. Руководствуясь поверхностными знаниями, японцем не станешь.

«Я иду не туда! — понял Арсен. — Рассматривая небоскреб с улицы, о жизни его обитателей ничего не узнаешь. Справочники и энциклопедии не содержат изюминки, специфики японской жизни. Если я не найду эту изюминку, то за дело лучше не браться. Без знания особенностей жизни в Японии я буду выглядеть как идиот, объявивший себя марсианином. Где взять эту изюминку?»

После долгих размышлений он вспомнил, что когда-то читал замечательную статью о жизни в Японии.

«Это было в тот период жизни, когда я читал все подряд, — стал припоминать парень. — Иркутск, Челябинск и Хабаровск отпадают. Во время лечения мой круг чтения был ограничен детскими книгами, а в Хабаровске у меня на развлекательное чтиво времени не хватает. Итак, это было в Монголии. Где я мог прочитать познавательную статью о зарубежном государстве? Скорее всего, в журнале «Вокруг света».

В краевой библиотеке Арсен поднял все подшивки журнала «Вокруг света», вышедшие в его школьные годы. Его упорство было вознаграждено. Он нашел эту статью! Ее автором был аспирант одного из московских университетов, изучавший японский язык. Статья начиналась с лекции, которую иностранным студентам прочитал японский профессор.

— Чтобы познать Японию, ешьте сырую рыбу, занимайтесь карате, учитесь каллиграфии. Правильное написание кисточкой сложных иероглифов даст вам больше познания, чем заучивание новых символов. Возьмем, к примеру, иероглиф, означающий «всеобщий рай и благоденствие». На слух понятие всеобщего рая и благоденствия звучит как абстрактное понятие, но если вы возьметесь за кисть и станете выводить иероглиф по всем правилам каллиграфии, то осознаете, что в этом иероглифе скрыта целая вселенная. В нем живет сытый народ под управлением мудрого правителя, нет войн и для каждого человека открыт путь к познанию тайн мироздания.

— Профессор, — обратился к нему один из учеников, — как понять термин «всеобщий рай»?

— Всеобщий рай — это семья, в которой царят любовь, мир и согласие, а не постельные утехи с гейшей, как вы могли подумать. Рай — это не плотское наслаждение в обществе гурий, а семья, основа любого общества. Из семьи произрастают традиции, а из них — моральная стойкость нации. Стойкость нации к внешним переменам не надо путать с узколобым консерватизмом. Если бы Япония не пошла по пути интеграции в западную цивилизацию, то мы бы до сих пор пребывали в эпохе сёгунов[4] и вместо автомобилей скакали бы на конях по непокрытым асфальтом улицам вдоль тростниковых хижин. В свое время наши предки смогли побороть изжившие себя обычаи и приспособиться к новым вызовам. Латиноамериканские индейцы до прихода европейцев замерли в своем развитии и не желали двигаться вперед. Они безоговорочно верили своим жрецам, а потом с изумлением взирали на каравеллы Колумба и сгинули при первом же столкновении с вооруженными мушкетами конкистадорами. Наша японская нация отвергла сёгунат, но понятие самурайского духа не исчезло. Оно живет в нас и помогает нам развиваться в современных условиях.

Далее автор статьи описывал свое знакомство с японским студентом, разъяснившим ему понятие «кондзё» — воспитание силы воли, неутомимого стремления к победе. Кондзё является чисто японским явлением, разительно отличающимся от религиозного аскетизма европейских христиан. Религиозные аскеты в Европе носили вериги, избивали себя кнутом до крови, голодали, умышленно терпели лишения и унижения. Их аскетизм был направлен вовне, к Богу. Нося на теле цепи, аскеты как бы говорили Иисусу Христу: «Посмотри, на что я способен ради тебя!» Кондзё же направлено вовнутрь, в самого себя. Единственный пример в русской литературе, в котором можно уловить признаки кондзё — это герой романа Чернышевского «Что делать?» Рахметов, спавший на гвоздях. С точки зрения японца, он занимался полнейшей чепухой, так как сон на неудобном ложе — это не преодоление трудностей, а создание неудобства собственному телу. Кондзё, как путь к закалке воли, заключается не в самоистязании, а в борьбе с обстоятельствами, часто созданными искусственно, но не влекущими бессмысленное членовредительство.

Японский студент привел автору статьи пример испытания своего кондзё.

«У меня состоятельные родители, — рассказал он. — Они могли бы снять мне комнату рядом с университетом, но я сам выбрал жилище в часе езды до центра Токио на электричке. Мне приходится на два часа раньше моих одногруппников вставать утром и позже ложиться. У меня остается меньше свободного времени, чем у них, зато я могу в электричке повторять учебные задания или размышлять о жизни. Родители в любой момент снимут мне новое жилье, но тогда я не закалю свое кондзё и проявлю непростительную для японца слабость».

«Вот оно!» — захотелось воскликнуть Арсену, но он подавил свои эмоции, дочитал статью до конца и с невозмутимым видом вернул подшивку журналов.

«Кондзё — это и есть та изюминка, которую я искал! — обрадованно подумал он. — На кондзё можно списать все на свете».

«Почему ты одет в какие-то обноски?»

«Я закаляю кондзё. Если я не буду ходить в лохмотьях, то не познаю свой путь к истине».

Кто может оспорить такое суждение? Никто! У русских нет понятия «кондзё», так что они поверят в любую чушь, которую им можно преподнести как японский национальный обычай закалки силы воли. Например:

«Почему ты не ешь палочками?»

«Кондзё! Я дал себе слово, что в Советском Союзе буду есть как русские, с помощью ножа и вилки. Вернусь в Японию — буду есть палочками, а пока я должен преодолеть эту трудность и научиться держать в руках ложку, хотя есть ею чертовски неудобно!»

Целый вечер Арсен придумывал различные ситуации, в которых кондзё могло объяснить любое странное поведение.

«Сплав кондзё и буддистской кармы сделает меня настоящим японцем, таинственным и загадочным для русского обывателя. Даже самый просвещенный человек в России, если, конечно, он не узкопрофильный специалист по Японии, не сможет меня разоблачить».

Следующим этапом его перевоплощения стала биография, которую следовало тщательно продумать.

«Как бы хорошо я ни говорил по-русски, русский язык для меня никогда не станет родным. У меня другой темп речи, я не сразу понимаю некоторые идиоматические выражения. Там, где настоящий русский с полуслова поймет, о чем идет речь, мне надо дослушать все предложение до конца. Но это мне на руку! Став японцем, я должен буду говорить как иностранец, а не как местный уроженец. Вопрос: где я так хорошо научился говорить по-русски? Не в школе же. Даже в специализированной школе с уклоном на изучение русского языка я бы не смог овладеть разговорным русским языком так хорошо, как владею им сейчас. Я должен был приобщиться к языку с детства. Предположим, у меня была русская няня, которая говорила со мной на русском языке. Откуда она взялась? Няня была иммигранткой, бывшей дворянкой. После Гражданской войны она попала в Японию, и ее взяли ухаживать за детьми в мою семью. Сколько ей было лет? Откуда я могу знать, сколько ей было лет, если в те годы любой взрослый человек казался мне сорокалетним, а любой сорокалетний был для меня стариком? Лет пятьдесят ей было, наверное. Когда мне исполнилось семь лет, няня тяжело заболела и умерла в больнице. Похоронили ее на русском кладбище в Осаке. Если кто-то не поверит, что в Осаке есть русское кладбище, то пускай возьмет билет на самолет, слетает в Японию и проверит, есть оно или нет. Как звали няню? Тут нельзя ошибиться. Чтобы что-то хорошо запомнить, надо привязать информацию к зрительному образу или с чем-то сравнить. Главный русский поэт — это Пушкин Александр Сергеевич, значит, моя няня была по отчеству Сергеевна. Звали ее Наина, как героиню поэмы Пушкина «Руслан и Людмила». Наина была злой ведьмой, совсем не похожей на мою добрую няню. При случае можно будет сравнить их. Не возникнут ли у меня проблемы с дворянско-белогвардейским происхождением няни? Не возникнут. Революционные ветры нетерпимости к белогвардейцам стихли. От них не осталось даже малейшего дуновения ветерка. Герой Гражданской войны Чапаев превратился в персонажа многочисленных анекдотов, за которые в сталинские времена расстреляли бы, не задумываясь. Отношение к белогвардейцам в обществе изменилось на противоположное. Сейчас уже никто не считает их безжалостными карателями, сейчас они больше похожи на благородных лощеных господ, которые волей случая воевали не на той стороне. Кто подает молодежи пример преданности долгу, благородства, разума и интеллигентности? Поручик царской армии Александр Брусенцов, герой фильма «Служили два товарища». Его антагонист, герой Ролана Быкова, симпатий у зрителя не вызывает. Мне лично он не нравится, а вот Брусенцов в исполнении Владимира Высоцкого — это истинно русский офицер, которому при встрече руку пожать не стыдно. Далее, далее! С няней разобрались. От нее перейдем к семье. Кем была моя мама? Стоп! Слово «была» тут не подходит, так как она и сейчас жива и здорова, живет в особняке в пригороде Осаки и ждет меня из командировки в СССР. Мама моя никогда не работала. Она родилась в самурайской семье, где женщины целыми днями занимаются каллиграфией, пишут стихи, играют на музыкальных инструментах. Всю работу по дому у нас выполняли домработницы, повара, садовники и прочая прислуга. Мой отец, кто он? Это ключевая фигура в моей новой биографии. Он не может быть военным или промышленником, ученым или религиозным деятелем. Мой отец еще довольно молод и продолжает работать, но где? Он должен быть творческим работником, интеллектуалом. Журналист или редактор газеты — это слишком мелко для него, потомка известного самурайского рода. Быть может, он владелец крупного издания в Осаке? Нет, не то. Он — старший редактор по составлению дайджестов для семьи японского императора Хирохито. Император каждый день читает выдержки из отечественной и зарубежной прессы. Интересные материалы для него подбирают редакторы, а обобщает материалы мой отец. По понедельникам он лично представляет дайджесты императору, а в будни передает их через старшего камердинера двора. У меня есть два брата. Они ушли в банковский бизнес, женились и переехали жить в Токио. Сестра живет с родителями. Она тоже ничего не делает, целыми днями слоняется по дому и ждет, когда ей подберут достойную пару для замужества. Мой отец изначально направил меня в русскую школу — есть такая в Осаке. В ней преподают на русском языке, готовят будущих дипломатов, переводчиков, шпионов и журналистов. После школы я поступил на факультет русского языка в университете в Осаке, с отличием окончил его и поступил в аспирантуру. После окончания аспирантуры меня направили в Советский Союз преподавать японский язык небольшой группе избранных учеников. Кто они, эти мои ученики? Сотрудники КГБ и МВД, которым надо освоить японский язык в преддверии Олимпиады в Москве. Когда Олимпиада пройдет, придумаю еще что-нибудь, а пока остановлюсь на ней. Легенда о связи с КГБ просто великолепна! Советские люди панически боятся чекистов, так что лишних вопросов мне задавать никто не будет. Пока все! Пора к Иде, а то она заскучала без меня в последнее время».

В сентябре Арсен вновь начал встречаться с Мариной, матерью Лолы. За лето внешность Марины изменилась не в лучшую сторону. В августе она отдыхала с мужем на море, но не оздоровилась и подтянулась, а, наоборот, «поплыла» телом. У нее появились валики жира на талии, стал отчетливо просматриваться второй подбородок. Для того чтобы прийти в былую форму, Марине требовалось несколько месяцев диет и физических упражнений, но ждать она не хотела и с готовностью согласилась продолжить отношения с молодым любовником. В июле подруга Марины стала заместителем директора фешенебельной гостиницы «Интурист». Теперь встречи Марины и Арсена проходили только там. В условленный час, один раз в две недели, Арсен звонил Марине на домашний телефон, и она сообщала ему номер комнаты, в которой будет ждать его. На входе в гостиницу Арсен называл заветные цифры строгому швейцару, и тот беспрепятственно пропускал его. Для других посетителей с улицы вход в гостиницу был закрыт.

Встречаться в гостиничном номере было удобнее, чем в квартирах подруг Марины. После себя можно было оставить любой беспорядок и не заботиться о том, что подумают хозяева, вернувшись после гостей в свое жилище.

На курсе Арсена училась девушка Лена, приехавшая в Хабаровск из Магаданской области. Она была стройной, светловолосой, с приятными чертами лица. Входя в здание университета, Лена собирала распущенные волосы в «конский хвост», любимую женскую прическу Арсена. Монгольский студент, не задумываясь, женился бы на ней, но Лена была замужем и с однокурсниками не флиртовала даже на хмельных студенческих вечеринках. Занимаясь любовью с Мариной, Арсен каждый раз представлял, что он лежит в кровати не с сорокашестилетней стареющей женщиной, а с Леной или, на худой конец, с бывшей соседкой по парте в улан-баторской школе Наташей. По-другому он предаваться любви с Мариной уже не мог. Она перестала быть для него экзотической добычей и с каждым днем все больше и больше вызывала чувство отторжения. Наверное, что-то подобное стала чувствовать и Марина. Теперь она при каждой встрече выпивала бутылку шампанского и только после этого допускала любовника к своему телу. Новая прелюдия была на руку Арсену. Пока Марина неспешно пила шампанское, он ненавязчиво расспрашивал ее о привычках мужа, о его досуге, об иностранцах, с которыми Марине довелось сталкиваться.

— Иностранцам плевать на то, во что ты одет, — рассказывала Марина. — При встрече они оценивают нового знакомого по часам, галстуку и обуви. Часы должны быть обязательно дорогими. Ты слышал про швейцарские часы «Ролекс»? Это часы банкиров и королей. Девиз «Ролекса»: «Одни часы — одна жизнь». Это значит, что если ты купил хронометр «Ролекс», то до конца твоей жизни он не сломается и будет идти секунда в секунду. Если у тебя есть «Ролекс» на руке, то ты можешь прийти в телогрейке в самое изысканное общество, и все воспримут твой наряд как забавное чудачество, как шутку. В официальной обстановке иностранцы носят дорогие галстуки ручной работы. Обувь они подбирают по обстановке, но она всегда должна быть добротной, изготовленной из натуральных материалов.

Рассказывая о досуге своего мужа, Марина недовольно морщилась — она считала, что муж зря тратит время на встречи с друзьями на волейбольной площадке. Игру в волейбол она неизменно называла «волейбольчик», что должно было подчеркнуть: эта игра не для солидных мужчин, а детская забава.

— Идиотизм какой-то! — возмущалась Марина. — Пародия на здравый смысл. Я однажды пришла для интереса, чтобы посмотреть, чем муж занимается в спорткомплексе, и была в изумлении от их игры. Представь: собрались кабинетные работники, всем им уже под полтинник, не молодые нисколько. У кого-то из них пузо висит, про одного мужика точно знаю, что он два раза в кардиологии лежал, у третьего — артрит. И вот они, эти лысые и толстые инженеры и конструкторы, прыгают около сетки, как молодые козлики, пуляют мяч туда-сюда. Посмешище, по-другому не скажешь!

— Было бы лучше, если бы муж в карты ночами напролет играл? — серьезно спросил Арсен.

— Карты еще никого до добра не довели, — убежденно сказала Марина. — Где карты, там скандал и ссоры. Играл бы уж лучше муж в домино или шашки, мне спокойнее бы было.

У Марины после летнего отдыха испортился характер. Она стала обидчивой, во всем видела подвох, без спиртного уже не чувствовала былой уверенности и раскованности.

«Она и раньше была не подарок, — рассматривая любовницу, как-то подумал Арсен, — а сейчас вообще в сволочь превращается. Но ничего не поделать! Придется потерпеть несколько месяцев».

В конце сентября у студентов филологического факультета началась педагогическая практика. Арсена оставили в Хабаровске. Он стал вести уроки русского языка в девятнадцатой школе, построенной еще в сталинские времена. Педагогический коллектив школы, похоже, был набран в это же время. Никого моложе сорока лет среди учителей не было. Арсену назначили наставника из наиболее опытных преподавателей, и он в первый раз вошел в класс в качестве учителя. С девятиклассниками студент-практикант быстро нашел общий язык. В утвержденный руководителем педагогической практики план проведения занятий он внес некоторые новшества, о которых в отчетах не писал. Зная на собственном опыте, какие «подводные камни» встречаются при изучении русского языка, некоторые темы Арсен стал преподавать так, как если бы он вел урок для иностранцев, которым новую тему нужно разъяснять простыми словами, с приведением множества примеров. Новая методика преподавания дала свои результаты. Даже отстающие ученики в классе заметно подтянулись в успеваемости и стали писать диктанты без грубых ошибок.

В октябре у Арсена выпало четыре свободных дня подряд, включая выходные. Муж Марины был в Комсомольске-на-Амуре, дочь ей хлопот не доставляла. Чтобы развеяться от городской скуки, Марина достала путевку на двоих в загородный дом отдыха и позвала с собой Арсена. В доме отдыха им никто лишних вопросов не задавал. По наблюдениям Арсена, они были не единственной парочкой любовников, решивших скрыться от посторонних глаз в загородном уединении. В субботу их позвали посмотреть подпольный фильм по видеомагнитофону. Просмотр был в кабинете директора дома отдыха. Арсен в первый раз увидел видеомагнитофон, но подойти к нему поближе и рассмотреть, как он работает, не решился.

Фильм, который они смотрели, назывался «Профессор Хорст». Он шел без перевода на немецком языке. В Советском Союзе этот фильм однозначно отнесли бы к порнографической продукции, в кинотеатрах Западной Германии он имел ограничение по возрасту 16+, то есть считался обычной «эротикой». Подростки в возрасте старше шестнадцати лет допускались на такие фильмы без сопровождения взрослых. Для домашнего просмотра возрастных ограничений фильм не имел, так как в Германии считали, что за нравственное воспитание детей вне публичного пространства должны отвечать родители, а не государство.

Сюжет фильма был понятен без перевода. Профессор математики Хорст, представительный мужчина лет пятидесяти, влюбился в студентку. Вначале он помогал ей познавать скрытый смысл математических формул, через некоторое время начал обнимать и целовать ее в пустой аудитории. После прогулок по городу и посещения кафе профессор убедился, что студентка созрела для более серьезных отношений. Он привез ее в загородный мотель, где обнаженная студентка прохаживалась по большому номеру с ванной. Мужская часть зрителей при появлении ее в неглиже замерла, но комментировать грудь и бедра девушки никто не рискнул: все мужики были со своими дамами, которым до соблазнительных форм студентки было ох как далеко! Женщины этот фрагмент смотрели также молча, только одна глупо хихикнула, когда студентка наклонилась за упавшим полотенцем. После дефиле обнаженной по номеру девушка прильнула к профессору, рассматривавшему ее с кровати, и они занялись любовью. Самая запоминающаяся сцена фильма была снята без вызывающего натурализма. Кульминационный момент был показан сверху, как если бы оператор фильма проделал в потолке дыру, выставил в нее объектив камеры и направил его на обнаженную спину профессора. Хождение девушки голой по номеру советской цензурой однозначно квалифицировалось бы как порнография. О постельной сцене и говорить не стоит! За хранение кассеты с фильмом «Профессор Хорст» могли дать реальный срок, а за его публичный показ срок увеличили бы вдвое. Хотя ничего собственно порнографического в фильме не было. Пройдет всего десять лет, и советские режиссеры начнут снимать более откровенные фильмы, а до какой стадии откровенности дойдет российский кинематограф в 1990-е годы, и говорить не стоит!

После сцены в мотеле началась мелодрама. Профессор стал ссориться и со своей женой, и со студенткой. Судя по всему, жена требовала от него порвать порочную связь, а студентка настаивала, чтобы он ушел от жены. В конце фильма они его так достали, что профессор плюнул на все и помчался в одиночестве куда-то по автобану на своем шикарном «Мерседесе». В последних кадрах фильма под грустную мелодию камера переместилась с мрачного профессора, сидящего за рулем, на заднее сиденье, где сидела коротко подстриженная женщина лет тридцати. Кто эта незнакомка, зрители не поняли. До последних кадров она в фильме не появлялась.

Свое мнение по поводу концовки фильма выразил один из мужчин. Он сказал, что с переводом кино было бы понятнее. Все остальные зрители для приличия согласились, хотя мелодраматическая линия никого не заинтересовала. Запрещенное кино гости директора турбазы пришли посмотреть только ради сцены в мотеле, а мелодрам и в советском кинопрокате хватало.

Эротическая сцена на Арсена большого впечатления не произвела. Весь фильм он внимательно рассматривал, как одет профессор в различной обстановке. Лекции тот читал в костюме при галстуке. По городу профессор гулял в джинсах, клетчатой рубашке и однотонной матерчатой куртке. На ногах у него вне университета были кроссовки. Какой фирмы, Арсен не рассмотрел, да это было и не так важно. Главное — профессор в свободное от лекций время одевался, как ему было удобно, без оглядки на возраст и общественное положение. Монгольский студент, решивший стать японским профессором, как губка впитал в себя манеру поведения немецкого «коллеги», его манеру одеваться.

Фильм «Профессор Хорст» не стал для Арсена очередной ступенькой на пути к новой жизни. Ключевыми моментами, повлиявшими на его решение стать иностранцем, он считал встречу с геологами, кошелек, ресторан и поездку до общежития на такси. Все остальное было только подсобным материалом, из которого он начал лепить свой будущий образ.

Новый год Арсен встретил с Идой. На зимние каникулы он решил поехать в Монголию. Перед отъездом Арсен почувствовал, что Марина окончательно охладела к нему. Их отношения подошли к логическому завершению. Арсену предстояло после каникул поехать на преддипломную практику в Москву, потом сдать экзамены и отправиться по распределению на родину, в МНР. Но не предстоящие длительные расставания предопределили закат их «любви». Они просто надоели друг другу.

Арсен не спешил раньше времени расставаться с любовницей. У него на нее были свои планы. Она еще должна была сыграть роль в задуманной им пьесе. В их предпоследнюю встречу, во время которой никто еще не сказал слова «прощай» и о расставании речи вообще не было, Арсен попросил у Марины ее фотографию.

— Я, наверное, сентиментальный человек, не по годам старомодный, — сказал он, — но мне, честное слово, в разлуке твоя фотография будет душу греть. Ты не подумай, ее никто не увидит. Я увезу ее в Монголию, где тебя никто не знает.

Марина была тронута неожиданной просьбой и на следующее свидание принесла свою фотокарточку, сделанную в фотоателье специально для любовника. На обороте фотографии она написала «Арсену от Марины» и поставила дату. Арсен прикоснулся губами к фотокарточке, посмотрел любовнице в глаза и сказал:

— В этой фотографии нет твоей души. Сейчас это просто кусок бумаги с твоим изображением, а я хочу помнить тебя такой, как ты есть: любящей, ласковой, темпераментной.

Марина, всегда циничная и расчетливая, в этот момент сплоховала, поддалась сиюминутному чувству и дописала к первоначальному тексту слово «любимому».

В этот день они трогательно простились, чуть ли не со слезами на глазах. Слова о расставании вновь не были сказаны, но было и без слов понятно, что они видятся в последний раз. Вскоре Арсен уехал на каникулы. Фотографию Марины с дарственной надписью в Монголию он не взял.

Арсен ездил на каникулы к родителям два раза в год. Летом он работал на пастбище, совмещая приятное с полезным: активный отдых на природе с подработкой. Зимой скучал дома. Прошлой зимой родители спросили, что он собирается делать после окончания университета: поедет учительствовать в отдаленный аймак[5] или найдет работу в Улан-Баторе? Арсен в тот раз ушел от прямого ответа, а в этот приезд решил начать разговор о своем будущем сам. Без финансовой поддержки родственников его план не стоил и выеденного яйца.

С пустыми руками в гости не ездят! За годы учебы в университете Арсен отдалился от семьи и стал для них больше гостем, чем родственником. Перед поездкой в Монголию Арсену пришлось раскошелиться. Он купил литровую банку красной икры, две бутылки водки, балык и бутылку водки «Столичная» с завинчивающейся крышкой. В Монголии такая водка считалась целебной. Употреблять ее стоило натощак по тридцать граммов. «Столичную» с завинчивающейся крышкой Арсену пришлось покупать в единственном месте, где ее можно было достать — в ресторане гостиницы «Интурист».

В день приезда Арсена в Улан-Баторе температура воздуха опустилась ниже пятнадцати градусов Цельсия, дул пронизывающий насквозь ледяной ветер. Отец встретил сына на вокзале с овчинным тулупом, который Арсен немедленно надел. Дома, за столом, он сообщил родителям и сестрам, что поедет на практику в Москву.

— Что это тебе даст? — не проявляя особой заинтересованности, спросил отец.

— После Москвы меня распределят в Министерство образования Монголии, — как о чем-то само собой разумеющемся ответил Арсен. — Но в Москву не так просто попасть! Желающих поехать туда много, а вот денег, чтобы доехать до Москвы и жить там, ни у кого нет.

— У нас их тоже нет, — не задумываясь, ответил отец.

— У вас нет, зато у Тургэна есть. Я тебе писал в прошлом месяце, что хочу повидаться с ним. Ты передал ему мою просьбу?

— Передал, — с неохотой сообщил Чой.

Тургэн был старшим братом Арсена. С детства он любил кочевую жизнь. Его любимыми развлечениями были скачки на конях, метание аркана, стрельба из лука и ружья, охота на волков и лисиц. Закончив восемь классов, Тургэн устроился в животноводческий колхоз помощником пастуха и уехал жить в степь. Он заранее присмотрел бригаду для своей будущей работы. Главным в ней был богатый скотовод по имени Очир. Официально в Монголии, социалистической стране, никаких богачей не было. Чтобы не вызывать раздражение у населения и северного соседа, состоятельных монгольских скотоводов называли передовиками производства. Они числились бригадирами в животноводческих колхозах и госхозах, пасли скот там, где считали нужным, в работе общественных организаций участия не принимали. Взаимодействие кочевников-скотоводов с колхозами заключалось в периодической сдаче на заготовительные пункты шкур и мяса овец. Иногда они поставляли колхозам коней и старых верблюдов на убой.

С выбором места работы Тургэн не прогадал. Он женился на дочке бригадира и стал его правой рукой. Два года назад тестя Тургэна в степи насмерть растерзала стая голодных волков. После его гибели Тургэн на законных основаниях занял должность старшего бригадира скотоводов колхоза «Заря Востока».

— Что ты можешь предложить Тургэну? — продолжая беседу, спросил отец. — Устроить его детей в лучший интернат в столице? Это его, по-моему, мало заботит. Для него любое образование — это пустой звук. Его аттестат о восьмилетнем образовании до сих пор у нас где-то пылится.

— Интернат — дело третье. Устрою я его деток, куда он пожелает.

Дети кочевников-скотоводов в Монголии учились в интернатах, так же, как дети оленеводов в СССР. Некоторые кочевники детей в школу не отдавали, считая, что для пастуха образование не нужно, а скот пасти кому-то надо. Чиновники Министерства образования выезжали в степь с проверкой, изымали из семей детей школьного возраста и определяли их в интернаты.

— Папа, ты не считаешь, что кто-то в нашем роду должен выбиться в люди и ходить на работу в чистой одежде, а не в промасленной робе? — спросил Арсен. — У меня есть шанс попасть в министерство, и я не хочу его упускать.

— Плевал Тургэн на твое министерство! Для него уважаемый человек — тот, у кого стадо овец больше, чем у него. Он сам себе министр и председатель правительства в одном лице, но поговорить с ним о деньгах, конечно же, можно.

— Я думаю, что Тургэн пойдет мне навстречу.

На другой день отец и сын отправились в путешествие. Вначале они ехали на рейсовом автобусе. Потом на попутной машине. В отдаленном поселке их ждал посланец Тургэна с двумя запряженными конями. Остальную часть пути улан-баторские гости, закутанные в тулупы, проделали верхом.

Стоянка бригады Тургэна в степи состояла из большой войлочной юрты бригадира и нескольких юрт поменьше, где жили его помощники с семьями. Старший брат Арсена встретил гостей на пороге юрты, провел внутрь, угостил чаем по-монгольски: с овечьим молоком, солью и топленым салом. Внутреннее убранство юрты монгольских скотоводов-кочевников не потерпело принципиальных изменений со времен Чингисхана. По центру юрты располагался обложенный камнями очаг, в котором весело потрескивали дрова (на улице было очень холодно, так что без костра ночевать в юрте было невозможно). Дым от очага уходил вверх, в специальное отверстие по центру крыши юрты. Спальные места для членов семьи располагались справа и слева от входа. В дальнем конце юрты по монгольскому обычаю было зарезервировано спальное место для гостей. Место для ночного отдыха было сооружено на дощатом настиле, покрытом тюфяками. Поверх них был постелен толстый ковер, на котором лежали обычные матрацы с подушками и одеялами. Пол в юрте был выложен коврами и шкурами волков. Несколько шкур висели на стенах. Их можно было подложить под себя, если на улице начинался буран и внутри юрты становилось прохладно. Электричества и электроприборов, разумеется, не было.

Тургэн, принимая от брата подарки, принюхался к нему и презрительно поморщился. От Арсена пахло настойкой полыни.

— Ты стал совсем городским, — хмыкнул бригадир пастухов. — Скоро воду с собой в бидоне привозить будешь.

Отправляясь в путь, Арсен предпринял меры предосторожности, которые могли предотвратить неприятные последствия ночевки в степи. Во-первых, он велел матери снять с двух куриных желудков пленки и высушить их. До появления «Имодиума» высушенные оболочки куриных желудков были самым надежным средством от диареи. Арсен был уверен, что в этот приезд здоровье его не подведет, но все-таки решил подстраховаться от расстройства пищеварения. С каждым годом организм хабаровского студента все больше отвыкал от монгольской антисанитарии и когда-то должен был дать сбой. Оставаться в гостях у брата на лишние сутки или двое из-за проблем с животом Арсен не планировал. Второй мерой предосторожности стала настойка полыни, которой Арсен перед дорогой промыл голову. Запах полыни отпугивал вшей, испокон веков живших в головах кочевников. Вода в степи ценилась на вес золота. Тратить ее на мытье головы было кощунством. Кочевники иногда летом мылись в ручьях, а зимой ходили, источая неприятный запах давно немытого тела и сальных волос. Вши для них были одним из атрибутов кочевой жизни. На них не обращали внимания. Подумаешь, голова чешется! Она и без вшей может зачесаться. Арсен подхватывал вшей каждое лето. В Улан-Баторе он коротко стригся и за пару-тройку дней вычесывал частым гребнем насекомых из головы. В этот раз стричься он не собирался ни при каких обстоятельствах и был вынужден предохраняться от вторжения кровососов дедовским способом.

На ужин жена Тургэна приготовила изысканное блюдо — вареную баранью голову. Голова варилась целиком с мозгами, языком и глазами. Тургэн, проявляя к гостям высшее уважение, собственноручно разделал голову, дав самые лакомые кусочки отцу и брату. Если бы Арсен не привык к кочевому быту, то его от вареного бараньего глаза стошнило бы, но он был монголом и глаз съел. За ужином Арсен подумал, что если бы его однокурсники приняли участие в этой трапезе, то на другой день все они слегли бы с дизентерией. Есть мясо немытыми руками для русского человека опасно, а для монгола — норма. Если, конечно, этот монгол с детства пас скот в степи.

После ужина мужчины приступили к серьезному разговору. Тургэн молча выслушал брата и отца, отпил несколько глотков чая из чашки, закурил трубку и, глядя на уголья в очаге, спросил:

— Ты будешь учиться в Москве?

— Нет. Я буду там проходить преддипломную практику, — ответил Арсен.

— То есть ты будешь там работать?

Арсен, как мог, попытался объяснить брату, зачем нужна преддипломная практика и как для него важно пройти ее именно в Москве, но по отсутствующему взгляду Тургэна понял, что брату это не интересно.

— К нам приезжал человек из Министерства образования, — выслушав Арсена, сказал Тургэн. — Взял с меня расписку, что я отправлю старшую дочь в интернат, как только ей исполнится семь лет. Этот чиновник приехал к нам на разбитом «уазике», который как специально сломался. Машину чинили три дня, все не могли из города запчасти подвезти. Пока гость из столицы жил в моей юрте, я поинтересовался, большое ли у него хозяйство, сколько в его стадах овец и сколько верблюдов. Ни овец, ни коней у него не было. Он типичный городской житель, которому не понять вольного духа степей и всей прелести обеспеченной, сытой жизни. Скажи, Арсен, зачем моим дочерям надо получать восьмилетнее образование? Что это им даст? Для женщины главное — выйти замуж за успешного хозяина и быть заботливой матерью его детей, а не умной мымрой в очках, которая подсчитывает тугрики от аванса до зарплаты. Я искренне не пойму, почему ты так рвешься в Москву, если по приезде будешь таким же безлошадным чиновником, как тот, что гостил у меня. Я помогу тебе с деньгами и дам талоны, но в другой раз, если тебе захочется продолжить учебу в СССР, ты ко мне за помощью не обращайся. Я потакать твоим бессмысленным прихотям не собираюсь. У меня дочери подрастают, надо потихоньку приданое для них собирать.

Остальная часть вечера прошла скомканно. Родственникам не о чем было говорить. Арсен и отец были типично городскими жителями, а Тургэн — кочевником-скотоводом, который жил без газет, телевизора и радиоприемника. Городские новости его не интересовали, а Арсену с отцом было неинтересно слушать о перегоне скота на новое пастбище.

Рано утром жена Тургэна покормила гостей, дала с собой в дорогу овечьего сыра, лепешки и бурдюк с водой, который в пути следовало держать под тулупом, чтобы образовавшиеся на холоде льдинки не повредили его изнутри. Арсен не стал лишний раз раздражать брата и отправился в обратный путь неумытым. Даже снега горсть не зачерпнул, так как спавшие всю ночь около юрты собаки проснулись и стали внимательно наблюдать за ним. Собаки охраняли жилище хозяина и верблюдов, равнодушно пожевывающих жвачку недалеко от юрты. Любой шаг к верблюдам собакам не понравился бы, и они подняли бы лай на все стойбище.

На обратном пути отца и сына сопровождал другой пастух. За всю дорогу он не вымолвил ни слова. В поселке пастух дождался, когда гости хозяина сядут на попутный автомобиль, забрал пустой бурдюк и ускакал в степь.

— У меня такое чувство, — откровенно поделился Арсен с отцом, — что мы не в гости к родственнику ездили, а приезжали на поклон к хану Золотой Орды.

— Так и есть! — подтвердил отец. — В степи Тургэн живет как самый настоящий хан. Никто ему не указ, ни к чьему мнению он прислушиваться не обязан. Знаешь, почему он помог тебе с талонами? Ему будет престижно похвалиться перед родственниками жены, что у него есть брат, который учился в Москве. Если бы ты остался на практику в Хабаровске, он бы ни тугрика не дал.

Талоны на получение товаров народного потребления были одной из форм расчетов между скотоводами-кочевниками и государством. В случае выполнения плана по поставкам мяса, шерсти и шкур колхоз часть зарплаты выдавал талонами, на которые можно было без доплаты приобрести посуду, ковры, конскую упряжь или верхнюю одежду. Тургэн получал в месяц три талона на себя и два талона на жену, которая в колхозе числилась пастухом. Брату он дал пять талонов, так что визит гостей в его семейном бюджете дыры не сделал.

Плановая система социалистического хозяйствования в Монголии имела свои особенности, которые складывались годами. Ни пастухи, ни правление животноводческих колхозов даже приблизительно не знали, сколько овец пасется в их стадах. Кочевники со времен феодализма считали стада своей собственностью, а план по заготовкам — формой оброка, который они должны были регулярно выплачивать государству. За выполнение плана по заготовкам животноводческой продукции колхозы рассчитывались с пастухами талонами и наличными деньгами. Размер зарплаты зависел от выполнения плана.

В Монголии во времена социализма существовала организация, осуществлявшая закупки излишков сельскохозяйственной продукции у населения. Ее представители регулярно приезжали на стоянки кочевников и скупали у них овец, коз и лошадей десятками голов за наличный расчет. Ни одна проверка не смогла бы выявить недостачу в стадах, так как их поголовье постоянно менялось и зависело от приплода скота и множества других факторов. Тургэн от заготовителей получал денег в разы больше, чем от колхоза. Он мог бы без труда оплатить брату проезд и проживание в Москве, но счел более разумным дать ему талоны, которые в глазах кочевников имели невысокую ценность. Талоны на вещи можно было обменять только в городе, а заготовители привозили точно такие же товары прямо к дому, продавали их по сходной цене или вовсе обменивали на шкуры или мясо.

Арсен отоварил талоны на меховой фабрике в Улан-Баторе. Для себя он выбрал укороченную модную мужскую дубленку. Для продажи приобрел три овчинных тулупа белого цвета, популярных среди мужчин в СССР. Овчинный тулуп армейского образца служил надежной защитой в самый лютый мороз. Он был носким, не требующим ремонта или чистки меха лет десять. Купить его в Советском Союзе считалось большой удачей, так как тулупы армейского образца в свободную продажу не поступали. Женская дубленка была предметом роскоши и стоила около 700 рублей. Огромные деньги по тем временам!

Хабаровский студент знал правила провоза товаров через границу. Сев в поезд Улан-Батор — Москва, он тут же договорился с проводниками, что они заберут на время прохождения таможенного контроля два тулупа. За услугу он заплатил проводникам двадцать рублей. При прохождении таможни вопросов к Арсену не возникло: он вез одну мужскую дубленку, одну женскую и один тулуп. По таможенным правилам, разнородные товары в любом количестве предметами, перевозимыми через границу для спекуляции, не считались.

За время учебы в университете Арсен хорошо усвоил менталитет советского народа. Рядовые граждане и чиновники всех уровней считали любой бланк, отпечатанный в типографии, официальным документом, не требующим подтверждения круглой печатью. По-другому и быть не могло! Все бланки печатались в государственных типографиях, находящихся под неусыпным контролем КГБ. В Монголии контроль над типографиями со стороны органов государственной безопасности был слабее, а зачастую вообще отсутствовал. Монголия была менее забюрократизированным государством в сравнении с СССР. Огромного количества всевозможных бланков здесь просто не требовалось.

На каникулах Арсен встретился с бывшим одноклассником по вечерней школе, тридцатипятилетним работником типографии по имени Байбаяр. После окончания вечерней школы карьера Байбаяра пошла в гору, он стал начальником цеха. Не зря мучился два года, изучая алгебру и физику!

— Что-то ты неважно выглядишь, — сказал Арсен. — Желудок донимает или как?

Бывший одноклассник стал в подробностях рассказывать о том, где у него и что колет и болит и как он пытается народными средствами излечиться от этого.

— Все эти отвары из полевых трав — дребедень! — заверил Арсен, выслушав болезненного полиграфиста. — Тебе надо «Столичной» пролечиться, сразу же толк будет.

— Где бы ее взять! — развел руками Байбаяр.

— У меня специально для такого случая припасена бутылочка настоящей советской водки, но сам понимаешь, даром я ее отдать не могу.

У собеседника загорелись глаза. Наконец-то он сможет вылечиться без врачей, знахарей и их «целебных» настоек.

— Деньги мне не нужны, — продолжил Арсен. — Мы с друзьями хотим устроить большую хохму в университете. Для этого нужны соответствующие атрибуты. Ты сможешь изготовить для меня несколько бланков?

— Ты же сам знаешь, что это незаконно, — нахмурился бывший одноклассник.

— Незаконно документы подделывать, а безобидные бланки напечатать можно. В Монголии их никто не увидит, а в Советском Союзе после нашего розыгрыша бланки будут уничтожены.

Полиграфист отказался бы от незаконной сделки, но тут у него, как по заказу, так кольнуло в правом подреберье, что он согласился на все условия бывшего одноклассника.

Арсен передал типографскому работнику два макета будущих бланков, собственноручно нарисованных на тетрадных листах. Через три дня Байбаяр передал ему исполненный заказ.

Бланки первого образца были отпечатаны в количестве двадцати штук. Заголовок бланков состоял из обязательных для официального документа элементов. В нем было и название организации, и ее адрес.

«Бурятский национальный театр песни и танца «Байкал». Бурятская АССР, город Улан-Удэ, улица Ербанова, дом 11».

В нижней части бланка было напечатано имя руководителя организации:

«Директор театра Батуев Д. Р.»

Название театра и его адрес Арсен переписал из афиши о выступлениях ансамбля в Хабаровске. Фамилию директора выдумывать не стал и «назначил» руководителем театра парня из Бурятии, учившегося на юридическом факультете Хабаровского университета.

Макет второго комплекта бланков, отпечатанных всего в двух экземплярах, Арсен разработал сам. Как должно выглядеть удостоверение японского журналиста, он не знал и действовал по наитию. Нижнюю и среднюю часть бланка оставил незаполненной.

«Информационное агентство «Киодо Цусин». Япония, Токио, ул. Ямамото, д. 12. Предъявитель сего является журналистом «Киодо Цусин». По вопросам взаимодействия просим обращаться в Министерство информации и печати Японии или к атташе по культуре в посольство государства Япония в Москве».

Об агентстве «Киодо Цусин» Арсен узнал из советских газет. Адрес агентства он выдумал. Фамилию Ямамото нашел в справочной литературе по истории Японии.

Заверив бывшего одноклассника, что после розыгрыша бланки будут уничтожены, Арсен увез их в Хабаровск. Байбаяр, отпечатав пачку бланков бурятского театра, не поверил, что они нужны для безобидной шутки, но возражать против их изготовления не стал. Бутылка «Столичной» с завинчивающейся крышкой перевесила все его сомнения. Через полгода после встречи бывших одноклассников Байбаяр скоропостижно скончается от приступа острого панкреатита. Тайну изготовления бланков он унесет с собой.

В челябинском санатории для детей, больных туберкулезом, был уличный бассейн. В жаркие летние дни воспитатели разрешали детворе плескаться в бассейне под присмотром санитарок или медсестер. Арсен не умел плавать и не стремился научиться, но остаться в стороне от ребячьих забав он не мог и плескался в воде наравне со всеми. За лето в санатории он научился не бояться воды, что для монгольского мальчика было редкостью. Второй раз он вошел в бассейн на первом курсе в Хабаровске. Зачеты по плаванию студенты сдавали в круглогодично действующем открытом бассейне, расположенном на берегу Амура, рядом с легкоатлетическим манежем имени Ленина. Длина чаши бассейна была 50 метров. Арсен смело вошел в воду и, цепляясь за канат, разделяющий плавательные дорожки, преодолел требуемую дистанцию. Преподаватель физкультуры не только поставил ему зачет, но и привел Арсена в пример другим студентам.

— Посмотрите на Арсена! — сказал он после окончания занятий. — Он, монгольский парень, никогда не плававший в реке, преодолел свой страх и прошел всю дистанцию без посторонней помощи. Молодец, Арсен! Я горжусь тобой.

Во время учебы Арсен летом ходил с друзьями купаться на Амур, но далеко в воду не заходил. Он мог проплыть метра три вдоль мелководья, но как только начинал чувствовать, что под ногами нет дна, так тут же поворачивал к берегу. Приняв решение стать японцем, Арсен пожалел, что не занимался плаванием в свободное время. По его замыслу, он должен был утонуть после получения диплома.

Всю осень Арсен гулял вдоль берега Амура и присматривал место, где должен был закончиться земной путь монгольского студента. Ничего не подходило! Если бы он был уверенным пловцом, то исчез бы из поля зрения студентов, переплыв Артиллерийский затон в самом узком его месте. Затон от берега до косы, отделяющей его от Амура, был шириной шестьсот метров. Проплыть такое расстояние в прохладной воде было безумием. С другой стороны, никто бы не поверил, что он смог сделать этот рискованный заплыв.

«Придется грести вдоль берега», — решил Арсен.

Зимой он купил абонемент в плавательный бассейн и стал осваивать уроки плавания для начинающих под руководством опытного инструктора. О его неожиданном увлечении плаванием никто не знал, даже Ида не догадывалась, что он раз в неделю ходит в бассейн.

Волейбол у студентов Хабаровского университета был самой популярной игрой в закрытом помещении. Для игры в волейбол не требуется дорогостоящее оборудование или специальная экипировка, как, например, для хоккея или лыжных гонок. Сетка, натянутая поперек игровой площадки, волейбольный мяч, кеды — вот и все, что нужно для проведения волейбольного матча. Волейбольные команды в университете делились на два уровня, которые условно можно было назвать «профессиональный» и «любительский». «Профессиональная» волейбольная команда университета состояла из студентов, проводивших в аудиториях времени меньше, чем в спортивном зале. Эта команда выступала на городских и краевых соревнованиях, защищала честь университета на общероссийских студенческих спартакиадах. «Любительские» команды были на каждом курсе. Играли они от случая к случаю или во время занятий по физкультуре. Арсен волейболом не увлекался, он вообще был далек от спорта, но планируемое перерождение заставило его изменить образ жизни. На пятом курсе он стал активно заниматься волейболом и вскоре добился определенных успехов: один раз его даже вызвали на замену заболевшему игроку во время соревнований между курсами.

«Они дилетанты, — рассуждал о своих будущих жертвах Арсен. — Для них «волейбольчик» — это не азартная всепоглощающая игра, а расслабляющий досуг. Мой уровень подготовки вполне сгодится для игры в команде любителей, собирающихся вместе время от времени».

Карате в Советском Союзе было законодательно запрещено в 1973 году. С тех пор секции карате действовали нелегально, маскируясь под дзюдо. На первом курсе Арсен стал посещать секцию карате. Тренер, понаблюдав за ним, вызвал его для разговора один на один и откровенно сказал:

— Ты не боец и никогда им не станешь. У тебя нет спортивной злости, так что не трать зря время и займись каким-нибудь другим видом спорта.

Арсен немного погоревал после исключения из секции и больше к спортивным единоборствам не возвращался. Продумывая план по перерождению в японца, нашел объяснение, почему он, гражданин страны, являющейся родиной карате, этим популярным видом единоборств не занимался.

«В русской школе в Осаке карате не преподавали, — рассуждал Арсен. — В университете обязательных занятий по карате для студентов не было… Так, что дальше? Бусидо — карма — кодзё. Бусидо, путь воина! Чтобы заниматься карате серьезно, а не махать руками и ногами, словно отбиваешься от стаи разъяренных пчел, надо сначала постичь внутреннюю сущность бусидо. У меня не было ни времени, ни желания погружаться в тонкости самурайской средневековой философии. Я готовился стать специалистом по русскому языку, а не солдатом в армии. Хорошее объяснение? Сойдет, если его приправить заумными рассуждениями о бусидо. Тут можно будет выдумать все что угодно, так как со специалистами по японской философии я встречаться не планирую».

В Министерстве высшего и среднего специального образования СССР относились к иностранным студентам с особым пиететом. Руководство советских вузов закрывало глаза на то, что иностранцы прогуливали занятия, заваливали сессии, в общежитиях вели себя так, словно вернулись в родные джунгли. Успеваемость иностранных студентов была заботой правительств, пославших их в Советский Союз на учебу, а задача советских преподавателей — идеологическая обработка студентов, разъяснение им преимуществ социалистического пути развития.

Арсен был гражданином социалистического государства, но при этом был иностранцем, поэтому при распределении его на преддипломную практику в Москве в министерстве позаботились о месте его проживания. Советскому студенту пришлось бы самому искать жилье на время практики, а Арсена поселили в студенческом общежитии Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы на юго-западе Москвы. Его соседями по комнате стали два студента из Бурятии и один из Калмыкии. Арсен быстро сошелся с новыми знакомыми и погрузился в изучение материалов для дипломной работы. Каждый день он на метро доезжал до центра Москвы и до вечера работал в читальном зале Ленинской библиотеки, а перед возвращением в общежитие гулял по городу, наблюдал за прохожими и иностранцами и однажды столкнулся с фарцовщиками, принявшими его за интуриста.

До Москвы Арсен был только в одном крупном городе — Хабаровске, который не шел ни в какое сравнение с московским мегаполисом. Москва во всех отношениях была особым городом, сравнить который в СССР было не с чем. Москвичи также были особым народом, нисколько не похожим на хабаровчан. Поначалу Арсен не мог понять, зачем некоторые люди бегут по эскалатору, который движется вниз. Они опаздывают на электропоезд? Нет. Они бегут, потому что все москвичи постоянно куда-то бегут. В метро или в троллейбусе пассажиры ехали, уткнувшись в книги или газеты. На первый взгляд создавалось впечатление, что москвичам некогда спокойно сесть и почитать, но на самом деле книги в руках пассажиров были частью московского менталитета, опознавательным знаком: «Я — свой! Ко мне с вопросами не приставай. Мне некогда на них отвечать».

В начале марта к студентам из Бурятии приехал в гости земляк, двадцатисемилетний житель Улан-Удэ по фамилии Дамбаев. В Москве он был проездом, возвращался из Сочи, где отдыхал в санатории. По случаю приезда гостя соседи Арсена ударились в пьянство и не пошли на занятия в субботу. Студент из Калмыкии ушел к женщине, с которой встречался, а Арсен спустился в метро, проехал шесть остановок и вышел в совершенно незнакомом месте. Около часа он гулял по Москве, присматривался к людям и размышлял:

«Москва — это не один город, это несколько разных городов, слитых воедино. Окраины столицы не сильно-то отличаются от Хабаровска. Прохожие по-московски суетливы и погружены в себя, а дома — такие же».

Вернувшись в общежитие, Арсен обнаружил, что дверь в его комнату не заперта, соседи с гостем спят на кроватях мертвецким сном.

«Две бутылки водки на троих для трех бурятских парней — это почти смертельная доза», — подумал он и, убедившись, что парни на кроватях не реагируют на хлопки в ладоши, вынул из кармана пиджака гостя паспорт, встал перед зеркалом и сличил фотографию в паспорте с собой. Сходство было поразительным.

«Если я сбрею усы и изменю прическу, то меня и Дамбаева ни один русский на фотографии не различит. Монгол или бурят сразу увидит, что на фотографии в паспорте другой человек, а русские — нет. Для них все узкоглазые азиаты на одно лицо, а тут еще такое сходство! Это судьба, это карма! Я думал обзавестись документами на другое имя, но что так удачно получится, даже представить не мог. Быть мне отныне Дамбаевым Даба-Оссора Дугаровичем, 1950 года рождения, уроженцем и жителем города Улан-Удэ!»

Арсен спрятал паспорт и лег спать.

Утром буряты наспех собрались и поехали провожать земляка в аэропорт. Вернулись они только вечером.

— Прикинь! — сказал один из них. — Даба где-то паспорт умудрился потерять. На самолет его не пустили, пришлось на поезд билеты брать.

— Хорошо хоть, что он кошелек в придачу не потерял, — добавил второй бурят. — Так бы пришлось ему на билет деньги искать.

Кошелек Арсен видел, но забирать его не стал. Ему от заезжего бурята был нужен только паспорт, и он приступил к осуществлению второй части плана по перерождению в японца.

Прогуливаясь по выходным дням по Красной площади, Арсен заметил, что иностранные туристы редко ходят поодиночке, в основном они осматривали достопримечательности столицы Советского Союза организованными группами, под руководством опытных гидов. К организованным группам часто был прикреплен фотограф из агентства «Интурист». К услугам самостоятельных туристов были фотографы, снующие по площади с фотоаппаратами на груди. Некоторые из них числились фотографами в артелях инвалидов, другие работали в качестве выездных фотографов от фотоателье. Охранявшие общественный порядок на Красной площади милиционеры знали большинство фотографов в лицо, работать инвалидам и выездным фотографам не мешали, так как трудились они на законных основаниях, к иностранцам лишний раз не приближались.

Во время одной из прогулок по Красной площади Арсен присмотрелся к фотографу-инвалиду, мужчине лет шестидесяти, слегка прихрамывающему на правую ногу. У него был вытянутый острый нос, жиденькие усы «бабочкой», выступающие вперед зубы. В облике фотографа было что-то крысиное, наверное поэтому туристы избегали его услуг, предпочитая фотографироваться у других артельщиков.

Так как каждый фотограф работал сам по себе, то и система оплаты услуг у каждого из них была своя. Мужчина с крысиным лицом брал предоплату за снимки, печатал их вечером и на другой день вручал готовые фотографии в оговоренном месте около ГУМа. Туристам, которые не могли на другой день прийти на Красную площадь, фотограф высылал снимки по их домашнему адресу. В этом случае он требовал оплатить сразу всю сумму за оказание услуг, взамен давал квитанции со штампом артели. Квитанции, продававшиеся в магазинах бухгалтерских принадлежностей, со штампом или без него, никакой юридической силы не имели, но на гостей столицы действовали безотказно. «Если есть квитанция со штампом, то нас не обманут!» — рассуждали они и были правы, но по другой причине: ни один из фотографов не стал бы рисковать своим местом работы ради копеечной прибыли.

Арсен выбрал время, познакомился с фотографом-инвалидом. Мужчина назвался Одоевым, фотографом артели инвалидов Первомайского района Москвы. Он даже показал Арсену удостоверение инвалида второй группы.

— О почках и печени лучше поговорить с доктором, — едва взглянув на удостоверение, сказал Арсен. — Меня интересуют услуги фотографа. Я хочу сделать несколько постановочных снимков для своей газеты.

«У каждой газеты есть свой фотограф», — подумал Одоев, но возражать не стал, промолчал, так как клиент, похоже, наклевывался денежный, и вступать с ним в спор не стоило.

— Меня не устраивает способ получения снимков, — продолжил Арсен. — Я не могу каждый день приезжать на Красную площадь. Работа, сами понимаете! Другого способа получения готовых фотографий нет?

— Я могу выдать вам фотографии в своей мастерской, — немного посомневавшись, ответил Одоев.

— Отлично! — обрадовался студент. — Завтра в полдень приступим к работе…

В октябре 1941 года в Москве при налете немецких бомбардировщиков на окраины столицы погиб сотрудник японского посольства. Об эвакуации его тела на родину речи не шло: немцы наступали, Москва была на осадном положении, железнодорожное сообщение перешло на особый режим работы. Правительство Советского Союза и посольства иностранных государств эвакуировались в Куйбышев, в запасную столицу СССР. Администратор японского посольства, ведающий хозяйственными делами, велел захоронить тело погибшего сотрудника на близлежащем кладбище, вместе с погибшими при бомбежках советскими гражданами. Через тридцать шесть лет родители погибшего дипломата накопили нужную сумму денег и решили перезахоронить останки сына на родине. В посольстве Японии в Москве им пошли навстречу. Место захоронения дипломата было установлено, останки его тела эксгумированы, помещены в цинковый гроб и отправлены во Владивостокский порт в почтово-багажном вагоне. Родителей погибшего сотрудника дипмиссии при организации перезахоронения и оформлении документов на транспортировку тела сопровождал сотрудник консульства. Ему они пожаловались, что до смерти боятся агентов КГБ, китайцев, фарцовщиков и диссидентов. Консульский работник, как мог, успокоил их и посоветовал при осмотре достопримечательностей Москвы иметь в руках небольшой флажок с национальным японским флагом.

— Московская милиция будет видеть, что вы из Японии, и отгонит от вас приставучих менял или фотографов, — сказал он. — Китайцев в Москве почти нет. У СССР и Китая сейчас не самые лучшие отношения. Провокаций со стороны КГБ можете не бояться. Для них вы интереса не представляете.

Японские семидесятилетние пенсионеры получили в консульстве флажок и на другой день отправились на Красную площадь, о которой столько слышали. Арсен издалека заметил их. В этот день он искал на площади подходящую пару старичков с восточной внешностью. Появление настоящих японцев было для него приятным сюрпризом.

Как действовать, он знал: наглость, напор, внезапность! В Москве кто наглее, тот и прав.

— За мной! — скомандовал он фотографу Одоеву и поспешил за японцами. Он нагнал их рядом с памятником Минину и Пожарскому и поприветствовал на английском языке:

— Добрый день, друзья!

Зря старался, зря заучивал нужные фразы! Старички иностранными языками не владели.

По виду пенсионеров Арсен понял, что они испугались его появления, но натиск решил не сбавлять.

— Я корреспондент хабаровской газеты «Дальний Восток», — сказал он. — Пишу статью о дружбе японского и советского народов. Давайте сфотографируемся для моей газеты.

Оглянувшись, Арсен прикинул, что место для фотографии получилось отменное: Кремлевская стена, памятник Минину и Пожарскому с храмом Василия Блаженного на заднем плане. Красота!

Он встал между супружеской парой, обнял их за плечи и скомандовал: «Чи-и-з!» Японцы поняли, что от них требуется, и натянуто улыбнулись. Они, честно говоря, языки бы изо рта по команде высунули, лишь бы эта фотосессия поскорее закончилась.

Одоев отснял несколько кадров. Арсен, приложив руки к груди, поклонился японцам, поблагодарил их и повел фотографа за собой. По счастливой случайности милиционеров в этот день у памятника не было, и его выходка в отношении иностранных туристов осталась безнаказанной.

Супружеская пара после его стремительного ухода поспешила в гостиницу. По пути супруга поинтересовалась у мужа: как он думает, что это было? Японец, опасливо обернувшись, тихо сказал:

— Я еще на кладбище заметил двух подозрительных типов в телогрейках и с метлами. Они явно наблюдали за нами. На товарной станции тоже был человек, который с нас глаз не спускал. Сейчас этот молодчик подскочил, заставил нас с ним сфотографироваться. Они все — агенты КГБ! Они составляют на нас досье. Нам надо поскорее уматывать из этой страны, пока они какой-нибудь провокации в отношении нас не задумали.

— В консульство будем сообщать? — спросила старушка.

— Зачем? Завтра мы уезжаем, так что зря не будем беспокоить уважаемых людей. Мне кажется, что до отъезда нам не стоит выходить на улицу.

— Согласна, — ответила супруга. — В гостинице они нас не тронут, а на улице нам больше делать нечего.

После расставания с японцами Арсен пообещал Одоеву заехать к нему на другой день вечером, забрать фотоснимки и оплатить остальную часть заказа.

— У меня еще есть работа! — напоследок сказал он.

Вернувшись в фотомастерскую, крохотную каморку, уставленную оборудованием для проявления и печати фотоснимков, Одоев решил, что с новым заказчиком больше на Красной площади работать не будет. В другом месте — пожалуйста, а на площади — нет!

Арсен, как и договаривались, забрал готовые фотоснимки, щедро расплатился с фотографом. Выходя из мастерской Одоева, он подумал, что фотограф не только похож на крысу, но и ведет себя как крыса.

«Негативы он мне отдавать отказался, сказал, что не помнит, куда их положил. Ну, ничего! Отработаем вторую часть нашего представления, я с него и негативы, и позитивы стрясу!»

Советский народ был доверчив. Он верил слухам и домыслам о политической обстановке в стране и мире, о техногенных катастрофах, скрываемых правительством, и природных катаклизмах, унесших тысячи жизней где-нибудь в Средней Азии или на Дальнем Востоке. В частной жизни, в быту тот же советский человек склонен был все подвергать сомнению и не верить на слово первому встречному. Но любые сомнения тут же развеивались, если доморощенный скептик видел материальное подтверждение произошедшему событию.

Лучшее доказательство, что ты был в определенном месте в обществе конкретных людей, это фотография. В 1970-х годах искусство подделок фото с помощью монтажа было под силу только сотрудникам спецслужб. На бытовом уровне изготовить качественную фотоподделку было практически невозможно. Советский обыватель безоговорочно верил тому, что видел на фотографии.

Сфотографироваться на фоне небоскребов в Токио Арсен не мог, так что ему пришлось выбирать место для съемок в Москве. С первой фотографией получилось довольно удачно. Японскую пожилую пару он собирался выдать за бабушку и дедушку, посетивших Москву проездом в Западную Европу. На фотографии у стариков были вымученные, неестественные улыбки, но Арсен тут же нашел этому объяснение.

— У нас в Японии, — мог сказать он, — вообще не принято улыбаться. У нас даже в театре во время комедийных постановок все сидят с серьезными лицами. Когда мы фотографировались на Красной площади, фотограф неожиданно сказал: «Чи-и-з!» Старики, не задумываясь, повторили это слово, и получилось черт знает что! Дедушка сказал, что голову мне оторвет, если я эту фотку кому-нибудь покажу, так что ты смотри, не выдай мою тайну!

По плану Арсена, на следующей фотографии он должен был быть запечатлен с кем-нибудь из советских знаменитостей. Говоря современным языком, Арсену требовалось сфотографироваться с медийной персоной. Но с кем?

Самой известной медиаперсоной в СССР был Леонид Ильич Брежнев, появлявшийся на страницах газет и по телевидению чуть ли не ежедневно. Сравниться с ним по популярности и узнаваемости не мог никто.

Остальные медийные персоны в Советском Союзе можно было разбить на три большие группы.

Первая — это исполнители популярных песен, распространявшихся по стране на магнитофонных записях. Владимира Шандрикова, Аркадия Северного, рок-группу «Сокол» и еще с десяток подобных слышали все, а как выглядят эти исполнители, знали только единицы.

Вторая группа медийных персон состояла из вокально-инструментальных ансамблей и дикторов центрального телевидения. Участников этой медийной группы знали в лицо, а по фамилии назвать бы затруднились.

Третья группа состояла из ведущих телевизионных программ и эстрадных исполнителей, выступавших на каждом «Голубом огоньке» и каждом концерте в честь Дня милиции или Дня работника сельского хозяйства. Не было в Советском Союзе человека, который бы не знал ведущего передачи «Клуб кинопутешественников» Юрия Сенкевича. Юрий Александрович каждое воскресенье с экранов телевизоров рассказывал советским зрителям о далеких странах, в которых они никогда не побывают. Вровень с ним можно поставить только Юлию Белянчикову, ведущую программы «Здоровье», или Аркадия Райкина, самого известного советского юмориста. За ними, с большим отрывом, шли обласканные властью эстрадные певцы: Муслим Магомаев, Иосиф Кобзон, Эдуард Хиль, Лев Лещенко. Отдельной фигурой в этой медиагруппе стоял Владимир Высоцкий.

О встрече с небожителями Арсен не мечтал. Ему нужна была фотография с легко узнаваемой персоной, но не из высшего эшелона третьей труппы, а ступенью ниже.

Помощь пришла с самой неожиданной стороны. В студенческом общежитии была группа девушек, охотившихся за автографами знаменитостей. Как-то среди них прошел слух, что в Москву на гастроли приезжает ансамбль «Песняры», ставший невероятно популярным после выхода в эфир песни «Вологда». Исполнял этот всенародно любимый шлягер солист ансамбля Анатолий Кашепаров. Две студентки разузнали, что Кашепаров и руководитель ансамбля Мулявин будут ужинать в ресторане Дома актера. Они разработали план, согласно которому должны были подскочить к Кашепарову на входе в ресторан и взять автограф.

— Я бы полжизни отдала, лишь бы к Толеньке прикоснуться, — призналась Арсену студентка первого курса из Бурятии по имени Аяна. — Представь, он стоит и смотрит на меня… — В глазах студентки появились слезы умиления от выдуманной ею самой картины.

— Сходи к врачу, — посоветовал Арсен. — Он поможет от глюков избавиться.

Аяна обиделась на него и пообещала больше не разговаривать.

На основании полученных от студенток сведений Арсен разработал свой план. Кашепаров его не интересовал: без баяна в руках его половина зрителей не узнает. Владимир Мулявин — это совсем другое дело! Импозантный мужчина, чью внешность ни с кем не перепутать. Высокий лоб, оригинальная прическа и подковообразные шикарные усы делали его легко узнаваемым, практически родным для поклонников творчества «Песняров». Усы Мулявина стали его брендом. Подковообразные усы одно время так и называли: «Усы, как у Мулявина».

Определившись с объектом фотосъемки, Арсен занялся изготовлением документа, который позволит ему и фотографу беспрепятственно проникнуть в ресторан Дома актера. В нижний левый угол бланка агентства «Киодо цусим» он вклеил свою фотографию. Свободное место заполнил несмывающимися чернилами, которыми запасся еще в Хабаровске. Текст был написан им собственноручно, перьевой ручкой, сверху вниз иероглифами. Иероглифы он перерисовал с банки тушенки «Великая китайская стена», несколько выдумал сам. Подпись под бланком Арсен поставил размашистую, чтобы любой человек видел, что его босс не просто редактор газеты, а значимая и уважаемая в Японии фигура.

Изготовив документ, он поехал к Одоеву и изложил ему суть задания. Фотограф заупрямился. Он не хотел ввязываться в аферу с незаконным вторжением в охраняемый швейцаром ресторан и приставанием к известному музыканту. Арсен назвал цену, и Одоев сломался. Алчность поборола его природную осторожность.

— Половину суммы вперед! — потребовал фотограф. — Работать придется с фотовспышкой, ракурсы выбирать. Вдруг что-то сорвется, а я столько времени потрачу зря?

Арсен усмехнулся и отсчитал требуемую сумму. После продажи в Хабаровске дубленки и тулупов деньги у него были.

За полчаса до приезда музыкантов ансамбля «Песняры» Арсен и Одоев сидели в такси недалеко от входа в ресторан Дома актеров. Таксист меланхолично курил в приоткрытое окно, счетчик оплаты за проезд щелкал, накручивая сумму за стоянку. Одоев нервно ерзал на заднем сиденье. Арсен, не спуская глаз с входа, мысленно накручивал себя, готовясь к предстоящей схватке с работниками ресторана.

Две девушки в легких шубках и автомобиль «Волга» появились у крыльца ресторана одновременно. Где скрывались девчонки до появления артистов, Арсен не понял, но тактику их одобрил. Внезапное появление поклонниц могло принести успех, но не принесло: из ресторана вышел швейцар в фуражке и мундире с галунами и прогнал девушек. Как только они отошли на несколько метров, он открыл дверцы «Волги» и проводил гостей в ресторан.

— Облом! — тихо сказал Арсен.

— Что, что? — нервно зашевелился сзади Одоев.

— Проверьте фотовспышку, мы скоро пойдем! — велел Арсен вместо ответа.

Через десять минут после появления артистов он оставил таксисту деньги за первую часть поездки, велел ждать их возвращения и пошел на штурм закрытого для посторонней публики заведения.

Дверь в ресторан была закрыта. Арсен настойчиво постучал. Швейцар подошел к окну рядом с дверью, посмотрел на улицу и ушел в сторону гардероба.

— Может, не пойдем? — с надеждой в голосе спросил Одоев. — Они ведь могут милицию вызвать.

— Заткнись! — грубо велел ему Арсен и начал со всей силы долбить по двери ногой.

Швейцар, оторопевший от такой наглости, слегка приоткрыл дверь, открыл рот, но ничего не успел сказать.

— Мне что, в посольство позвонить? — закричал на него Арсен. — У меня здесь встреча назначена, а ты дверь на замке держишь?

— Чего надо? — буркнул швейцар. — Я сейчас милицию вызову.

— Сюда смотри! — велел ему Арсен. — Если я сейчас не попаду на встречу, то советник по культуре посольства Японии в Москве обратится в ваш МИД с жалобой на ущемление прав иностранных журналистов. Я считаю до трех, потом разворачиваюсь и еду в посольство, а ты вызови милицию и напиши им объяснение, что это по твоей милости в советско-японском культурном сотрудничестве пошла трещина шириной с арктический разлом. Я считаю: раз!

Швейцар был тертый калач. Под каким только предлогом разные проходимцы не пытались попасть в ресторан, чтобы воочию увидеть кумиров миллионов советских граждан, но все они получали от ворот поворот! Как-то раз он не пустил даже поддатого полковника КГБ, размахивавшего служебным удостоверением, но то был свой полковник, соотечественник, а тут…

Швейцар посмотрел на столбики иероглифов в журналистском удостоверении и пропустил гостей внутрь.

— Заходите! — с неприязнью сказал он. — Сейчас к вам подойдет метрдотель и все выяснит: к кому вы пришли, зачем и есть ли у вас договоренность о встрече.

— Этот человек со мной! — дерзко сказал Арсен, входя внутрь. — Он — наемный фотограф.

— Кто? — не понял швейцар.

— Я не ошибся адресом? — издевательски спросил Арсен. — Это не офис Всероссийского общества глухих? Я же русским языком сказал, что этот человек — мой наемный работник.

Швейцар хотел что-то возразить, но Арсен перебил его, буквально завопив на весь ресторан:

— Только не надо мне читать лекции по политэкономии капитализма! Я их в университете в Осаке наслушался. «Товар — деньги — товар!» «Золотой телец»! За копеечную прибыль любой капиталист мать родную продаст. Наши штатные фотокорреспонденты по вечерам работают по двойному тарифу, а у меня редактор буржуй, капиталист, над каждой иеной трясется.

Гости в обеденном зале стали прислушиваться к скандалу в фойе. Метрдотель, внимательно наблюдавший из зала за вторжением незваных гостей, понял, что пришло его время вмешаться и разрулить ситуацию. С приклеенной фальшивой улыбочкой он вышел в фойе, вежливо поинтересовался, что происходит.

— У меня назначено блиц-интервью с господином Мулявиным, — сделав вид, что успокоился, сказал Арсен. — Наш советник по культуре, господин Ямомото, должен был уладить этот вопрос с вашим Министерством культуры. Я пришел вовремя, а вот этот человек, — он, не оборачиваясь, показал на швейцара, — решил заморозить меня на улице. Он, наверное, думает, что в марте в Москве на улице так же тепло, как в Токио!

— Все в порядке! — с готовностью услужить иностранным гостям заверил метрдотель. — Проходите. Владимир Георгиевич за столиком у окна с левой стороны.

Нельзя было терять ни секунды! Арсен сбросил дубленку на стойку раздевалки и остался в своем единственном парадно-выходном костюме и шелковом галстуке, который позаимствовал на вечер у студента из Марокко.

Получив номерки, Арсен и Одоев прошли в зал. Как только они вышли из фойе, метрдотель тихо спросил у швейцара:

— Ты документы у них видел? Там что написано?

— Там написано: ноль-ноль и хрен вдоль! — со злостью ответил швейцар. — Я по-японски читать еще не научился. У него документ шиворот-навыворот написан, сверху вниз, а не как у нас, со страницы на страницу. Одно могу сказать точно: подпись на его документе стоит министерская! Солидный человек удостоверение подписывал.

Метрдотель невесело вздохнул и пошел в обеденный зал.

Арсен с первого взгляда нашел Мулявина. Рядом с ним сидели Анатолий Кашепаров и незнакомый мужчина.

— Прошу прощения за задержку! — подойдя к столику, сказал Арсен. — Наш советник по культуре заверил меня, что детали нашей встречи уже оговорил с администратором вашего коллектива. Позвольте представиться: меня зовут Мицуко Орояма. Я журналист крупнейшего японского издания «Киодо цусим».

Арсен достал из внутреннего кармана пиджака «удостоверение», на секунду раскрыл его перед Мулявиным и снова спрятал.

— В нашей стране, — продолжил он, — появился большой интерес к белорусской культуре. Вы, Владимир Георгиевич, являетесь ярким представителем самобытной белорусской культуры, о которой пока в Японии известно очень немного. Мой босс хочет восполнить этот пробел и опубликовать серию статей о вас лично и о вашем знаменитом ансамбле «Песняры».

Мулявин расплылся в улыбке. Похвала иностранного гостя польстила ему, обычному свердловскому парню, до двадцати двух лет ни разу не бывавшему в Белоруссии. Мулявин в Минск приехал вслед за первой женой, устроился на работу в Белорусскую государственную филармонию и за короткий период стал заслуженным артистом Белорусской ССР, самым узнаваемым белорусом в Советском Союзе.

— Мой редактор — капиталист, — доверительным тоном продолжил Арсен. — Он сказал: покажи мне твою фотографию с Мулявиным, тогда я поверю, что ты сможешь найти с ним общий язык.

— Нам надо сфотографироваться? — с лету уловил суть вопроса Мулявин. — Давайте, это же не трудно!

Одоев сделал серию снимков с разных ракурсов. На первых фотографиях Арсен и Мулявин стояли рядом, широко улыбаясь. На второй серии снимков Арсен стоял между Кашепаровым и Мулявиным, причем руководитель «Песняров» обнимал японского друга за плечо.

Закончив с фотосессией, Арсен рассыпался в благодарностях перед музыкантами, несколько раз попросил прощения, что помешал их ужину. Улучив момент, он попросил Кашепарова оставить автограф на салфетке.

— Женщина? — с пониманием спросил его музыкант. — Как зовут?

— Аяна. Она японка, секретарша в посольстве.

Кашепаров достал из внутреннего кармана пиджака свою фотографию, поставил на обороте дарственную надпись для Аяны. Известные советские музыканты частенько носили с собой пачку своих фотографий, чтобы не ставить автографы понравившимся поклонницам на салфетках или с готовностью протянутых руках.

На такси Арсен и Одоев доехали до фотомастерской, находившейся на цокольном этаже здания сталинской постройки в Первомайском районе Москвы.

— Дальше я сам! — сказал Одоев.

— Я не буду отсчитывать гонорар на улице, — сказал Арсен. — Пошли внутрь.

В мастерской тон у заказчика изменился.

— Перемотайте пленку и отдайте ее мне! — приказал он.

— Нет, так дело не пойдет, — заупрямился Одоев и тут же получил такую оплеуху, что отлетел на продавленный диван в углу.

— Ты плохо понял, что я сказал? — с угрозой спросил Арсен. — Живо перематывай пленку и отдавай мне! Без пленки гонорар не получишь.

Одоев выполнил приказание и тут же получил новое.

— Найди пленку с негативами с Красной площади! — велел Арсен. — Живее, старичок, живее! У меня мало времени.

Фотограф трясущимися руками перебрал проявленные пленки, нашел нужную. Арсен проверил ее, удовлетворенно хмыкнул, спрятал пленки в карман и небрежно бросил на стол перед фотографом десятку.

— С тебя хватит! А если мало, то я могу добавить!

Он показал инвалиду кулак, повернулся и молча вышел.

— Сволочь! — взвыл Одоев. — Обманул, узкоглазый! Вокруг пальца обвел! Я‑то думал с него за негативы отдельно получить, а он все отобрал и за работу не заплатил! Подонок! Чтоб тебя Бог покарал!

На следующий день Одоев написал в милицию анонимку на странного заказчика. Потом перечитал ее, разорвал на мелкие кусочки и выбросил в мусорную корзину. По сути дела, он ничего не мог предъявить мошеннику, выдававшему себя за иностранца. Что предосудительного сделал этот фальшивый корреспондент? Обманным путем проник в ресторан и сфотографировался со знаменитыми людьми? Это не преступление, это даже не проступок, а так, мелкая шалость.

Еще через два дня Одоев написал обстоятельное письмо в КГБ, в котором подробно изложил действия подозрительного иностранца в Москве. Подписывать письмо он не стал.

Его послание дошло до адресата. В секретариате отписали анонимку для проверки в оперативный отдел, а там, посмеявшись над бреднями очередного шизофреника, свихнувшегося на почве шпиономании, отправили письмо в архив. В КГБ каждый день получали десятки анонимок, которые на поверку оказывались пустопорожними доносами психически неуравновешенных людей.

Фотографию Кашепарова Арсен подарил Аяне.

— Это мне? — обомлела девушка.

— Конечно тебе! — засмеялся Арсен. — В университете только одну девушку зовут Аяна.

Студентка всмотрелась в глаза исполнителя песни «Вологда» и поняла, что любит не его, а Арсена, который играючи достал для нее фотографию с автографом недосягаемого кумира. Девушка преисполнилась таким чувством благодарности к Арсену, что в тот же вечер стала с ним близка. Провожая его в Хабаровск, Аяна плакала, обещала писать каждый день, но, конечно же, своего слова не сдержала.

Был обычный весенний день. Солнце то пробивалось из-за туч, то снова пряталось в них. На улице было холодно. Весна в Хабаровске еще не вступила в свои права. Даже проталины на сугробах еще не появились. Начало апреля на Дальнем Востоке иногда мало чем отличается от зимы.

Марина скучала. Ее новый любовник уехал в командировку, подруги сидели по домам, увеселительных мероприятий на ближайшее время не намечалось. Зазвонил телефон, и она лениво взяла трубку.

— Алло! А, это ты, мой мальчик, — разочарованно протянула Марина.

— Нам надо срочно встретиться, — сказал Арсен.

Она стала отнекиваться, отказываться от встречи под надуманными предлогами, но он был неожиданно настойчив и жестко произнес:

— У тебя будут большие неприятности, если мы завтра не встретимся.

— Не надо меня пугать! — огрызнулась бывшая любовница. — Чего тебе надо? Говори по телефону, нас не подслушивают.

— Я перезвоню через час. Если ты не назначишь время и место встречи, то пеняй на себя! — процедил Арсен и бросил трубку.

Марина в ярости стала метаться по комнатам. Потом успокоилась, позвонила подруге, договорилась, что та предоставит ей комнату в гостинице «Интурист».

Ровно через час Арсен перезвонил. Марина назвала номер комнаты и уже набрала в грудь воздух, чтобы высказать все, что думает о бывшем любовнике и его манере хамски говорить по телефону, но не успела: узнав номер комнаты, Арсен тут же положил трубку.

На следующий день Марина приехала в гостиницу до назначенного срока. Открыла шампанское, налила полный бокал, неспешно выпила.

«Что он хочет от меня? — никак не могла понять она. — О возобновлении отношений не может быть и речи. Он же не маленький мальчик, должен понимать, что между нами все кончено».

Арсен постучал в дверь минута в минуту. Прошел в комнату и встал посередине, не раздеваясь.

— Привет! — подчеркнуто холодно, словно с посторонним человеком, поздоровался он. — У меня для тебя дурные новости. Я передумал хранить твою фотографию и предлагаю выкупить ее за тысячу рублей.

— Чего, чего? — привстала с кресла Марина. — Ты рехнулся, что ли? Какая фотография, какая тысяча рублей?

— Ты вроде бы давно уже не девушка, а память девичья осталась? Или у тебя старческое слабоумие начало проявляться?

Марина от такой наглости лишилась дара речи. Это она-то старушка?! Да этот сопляк еще несколько месяцев назад руки ей целовал и называл самой красивой женщиной на свете, а теперь вот как заговорил?!

— Напомню, раз у тебя начались провалы в памяти, — усмехнулся Арсен. — Ты подарила мне свою фотографию с дарственной надписью. Я предлагаю тебе во избежание неприятностей выкупить эту фотку за тысячу рублей.

— Пошел вон, ничтожество! — перешла на грубость Марина. — Ты — жалкий червяк! Я раздавлю тебя в лепешку, если понадобится.

— Не в тебе дело, Марина, а в твоем муже. От твоих похождений он пострадает.

Она вскочила, бросилась к Арсену, замахнулась, чтобы дать ему пощечину, но он был проворнее. Перехватил ее руку и с такой силой сжал запястье, что бывшая любовница застонала от боли.

— Слушай меня внимательно, тетенька! — издевательским тоном сказал Арсен. — Мне плевать, какие у тебя отношения с мужем. Я уверен, что он прекрасно осведомлен о твоих похождениях. Надо быть полным идиотом, чтобы не видеть, с какой похотью ты смотришь на молодых мужчин. Мне без разницы, сколько раз ты наставила рога своему мужу и сколько раз еще наставишь, но, клянусь ногтем Будды, ты заплатишь за то, что я ублажал твое жирное тело. За все в жизни надо платить!

Он отшвырнул женщину на диван, встряхнул рукой, чтобы расслабить затекшие от напряжения мышцы, и повторил:

— За все в этой жизни надо платить, а за плотские удовольствия — вдвойне. У меня есть твоя фотография с недвусмысленным автографом. «Любимому Арсену!» Эту фотографию я пошлю в крайком партии, чтобы они полюбовались, какая нравственная атмосфера царит в семье руководителя военной промышленности Дальнего Востока. У допущенного к важнейшим государственным секретам оборонного характера чиновника жена — шлюха, которая, не раздумывая, прыгает в кровать к первому встречному!

— Какой же ты мерзавец! — не вставая с дивана, с презрением процедила Марина.

— Это еще не все, «любимая»! — с сардонической ухмылкой продолжил Арсен. — Ты не просто гулящая женщина. Ты — потенциальный изменник Родины! Ты спала с иностранцем. Иностранец — это я! — Он ткнул себя пальцем в грудь, чтобы Марина могла наглядно убедиться, что перед ней стоит гражданин другого государства.

— В сопроводительном письме к фотографии я напишу, что ты настойчиво интересовалась, можно ли приехать ко мне в Монголию в гости и есть ли на границе с Китаем «окна», по которым пастухи перегоняют стада на другую сторону. Ты хотела сбежать в маоистский Китай и выдать врагам Советского Союза секреты оборонной промышленности СССР, которые узнала от мужа! Доказательств этому не много, только одна фотография, но ее вполне хватит, чтобы твоего мужа сняли с ответственной работы и послали простым инженером на завод по производству жестяных тазиков для банно-прачечного хозяйства. После его отстранения от должности вашу семью выселят из нынешней шикарной квартиры, так как простым инженерам не положено жить в одном доме с краевым руководством. Гусь свинье не товарищ! Ты пока еще гусь, а если не заплатишь, то тут же станешь свиньей. От тебя отвернутся все твои нынешние знакомые. Те, кто раньше приветливо улыбался тебе при встрече, будут изображать, что в первый раз видят тебя. И еще! Не забудь, что у меня записаны все дни, когда мы встречались в этой гостинице, и номера комнат, где мы очень мило развлекались. КГБ за полчаса установит, что я не лгу, что мы с тобой действительно поддерживали интимные отношения длительное время.

— Ты не посмеешь этого сделать! — сказала Марина. — Тебя за это из университета исключат, и вся твоя учеба пойдет коту под хвост.

— В честь чего? — искренне удивился Арсен. — Я, как тебе известно, холост и не обязан соблюдать целибат. Ты предложила мне стать твоим любовником, я не отказался. Ты убедила меня, что с мужем уже давно не живешь половой жизнью, и я пошел тебе навстречу. Потом я прозрел и понял, что в твоем поведении что-то не так. Будучи благодарным советскому народу за возможность учиться в СССР, я решил предупредить партийные органы о твоих изменнических настроениях. Мне грамоту должны дать за бдительность, а не из университета исключать! Если у тебя мозги жиром до конца не заплыли, то ты должна понимать, что у тебя нет ничего, что можно противопоставить фотографии. Мы живем в эпоху материализма. Фотография — это тот предмет материального мира, который сломает навсегда твою судьбу. Тебе все понятно?

Марина промолчала. Она не знала, что сказать. До нее наконец-то стала доходить убийственная логика Арсена. Спецотдел КГБ, курирующий оборонную промышленность, даже разбираться не станет, правду говорит Арсен или нет. Жена сотрудника оборонного ведомства, допущенного к государственным секретам, ни при каких обстоятельствах не должна поддерживать отношения с иностранцем, тем более иметь с ним любовную связь. Марина с самого начала отношений с Арсеном как-то упустила, что он иностранец. Монголию в СССР никто не рассматривал как «настоящую» заграницу, но факт есть факт — она спала с иностранцем и стала потенциальным источником утечки за границу секретной информации.

Оценив, какой эффект произвели его угрозы на бывшую любовницу, Арсен повторил ультиматум.

— Завтра я позвоню тебе в обычное время, — сказал он. — Ты ответишь, готова платить или нет. Если готова, я назову место, где произойдет обмен. Ты передашь мне конверт с деньгами, а я верну тебе фотографию. Еще момент! Если мне в ближайшее время на голову упадет кирпич и убьет меня насмерть, то письмо с фотографией и моими комментариями к ней все равно попадет в крайком КПСС. Как только его вскроют, так тут же ты можешь начать собирать пожитки и готовиться к переезду в скромную панельную пятиэтажку на окраине города. Пока, любимая! До завтра! — Развернувшись, Арсен вышел за дверь.

Марина некоторое время сидела в оцепенении, потом схватила бутылку за горлышко и метнула ее в стену.

— Ублюдок! — завопила она. — Тварь узкоглазая! Будь ты проклят, животное!

После всплеска ярости силы покинули ее, и Марина горько зарыдала. На шум прибежала горничная. Увидев разбитую вдребезги бутылку и пятно от шампанского на стене, она воскликнула:

— Что тут произошло? Почему на полу стекло?

Марина не стала ничего объяснять. Она сунула горничной в руки трешку и поспешно покинула гостиницу.

В 1952 году муж Марины Иван Васильевич потерял секретный документ. Времена на дворе стояли суровые. За потерю бдительности и утрату секретной документации могли расстрелять, а могли отправить на лесоповал лет на двадцать пять. В тот день Иван Васильевич впервые ощутил, что воздух может стать густым как желе. Таким воздухом трудно дышать. В нем нет кислорода, а есть только привкус надвигающейся неминуемой катастрофы. Документ, к счастью, нашелся. А Иван Васильевич поседел и две недели провел в больнице с сердечной недостаточностью.

Едва переступив порог квартиры в апреле 1977 года, он почувствовал, что не может дышать. Воздух в родном жилище стал вязким, как тогда, в сталинские времена. Предчувствие надвигающейся катастрофы повергло его в ужас. Нет ничего страшнее для человека, чем чувствовать угрозу и не понимать, откуда она исходит и какие у нее будут последствия.

Жена встретила его в прихожей, чего раньше никогда не делала. По ее бегающим глазкам руководитель военной промышленности Дальнего Востока понял, что угрозу, которую он так явственно чувствовал, создала Марина, и, не снимая верхней одежды, спросил:

— Что случилось?

— Да, в общем-то, ничего, так, по мелочи.

— Не ври! — зарычал инженер. — Я по глазам вижу, что ты вляпалась в такое дерьмо, от которого оба не скоро отмоемся. Говори, что случилось!

Марина немного помялась, заставила мужа раздеться, пройти на кухню.

— Ты помнишь Арсена? — спросила она. — Он ухаживал за нашей дочерью.

Иван Васильевич молча кивнул: «Помню».

— Так получилось, в общем, ну, как бы тебе сказать…

— Ты переспала с ним? — догадался муж.

— Ну, да, так получилось. Я не хотела…

— Дальше что? — перебил ее Иван Васильевич.

— Я подарила ему свою фотографию…

Сердце у бывшего инженера перестало биться. Мертвенный холод расползся по груди. Во рту появился неприятный металлический вкус. Ожидаемая им катастрофа была все ближе и ближе.

— Я не подумала, я, честное слово, не хотела, но надписала фотографию.

— О боже! — застонал муж. — Ты идиотка! Ты самое тупое существо на свете! Любая амеба в болоте в сто раз умнее тебя! Что ты ему написала?

— «Любимому Арсену», — сквозь зубы, со злостью ответила Марина.

— Это… — инженер длинно и грязно выругался. — Ты ничего умнее не придумала, как разрушить мою карьеру и растоптать нашу семью? Ты же, тварь, уже давно забыла, откуда в нашей семье деньги появляются. Ты сидишь целыми днями дома и не знаешь, чем заняться, а я по командировкам мотаюсь, света белого месяцами не вижу.

— Прекрати! — взвизгнула Марина. — Еще ничего не случилось!

— Ты понимаешь, что ты натворила? — строго спросил муж. — Он — иностранный гражданин. Ты входишь в категорию учета «А1». Тебе запрещено общаться с иностранцами, а ты к нему в койку прыгнула как последняя потаскуха. Скажи, у тебя есть хоть немного ума или нет? Меня за твои шашни с работы погонят. Мы живем в служебной квартире. Ее тут же отберут и предложат нам переселиться в двушку где-нибудь на улице Калараша, где дома построили лет двадцать назад. На нашу дочь КГБ затребует характеристику из университета. После этого запроса на ее карьере можешь поставить крест. Ни в одно приличное учреждение ее на работу не возьмут. Меня и тебя затаскают по допросам. О боже, зачем ты допустил, чтобы я женился на такой идиотке!

— Хватит меня дурой называть! — перешла в наступление Марина. — Ты думаешь, я не знаю, что у тебя в Комсомольске-на-Амуре баба есть? Почему-то твой блуд в семью беду не несет, а как дело коснулось меня, так все, катастрофа наступила!

Иван Васильевич мгновенно успокоился. Оборона не терпит поспешности. На каждый выпад надо выставить защитный блок, убедиться, что удар отбит, и только тогда контратаковать самому.

— Я бы женился на этой женщине, если бы мог с тобой развестись, — глядя в глаза жене, ответил он. — Я бы давно это сделал, но партия запрещает руководящим работникам разводиться. Эта женщина из Комсомольска-на-Амуре не гулящая тварь, как ты, а хорошая, верная подруга, с которой мне каждый раз все тяжелее и тяжелее расставаться. Я уверен, что ее уже давно негласно проверили кураторы из КГБ и не нашли за ней ничего предосудительного. Ты же предалась разврату с иностранцем. Плевать, что он монгол, а не американец. Он — представитель другого государства, которое имеет слабо охраняемую границу с враждебным нам маоистским Китаем. Ты поступила как потенциальный изменник государства. Как только эта история выплывет наружу, мы с тобой разойдемся, и я посмотрю, на какие шиши ты будешь жить.

— Он предлагает заплатить за фотографию тысячу рублей.

— Это уже легче! Деньги снимем с моей сберкнижки и заплатим.

— Подожди! — попыталась перевести разговор в деловое русло Марина. — Почему мы должны разбрасываться деньгами? Давай я напишу на него заявление в милицию.

— Господи, до чего же ты тупая! — в отчаянии вскричал Иван Васильевич. — Любая огласка этого дела приведет к фотографии, а за ней — конец! Что ты напишешь в заявлении? Что он вымогает с тебя деньги под угрозой распространения позорящих тебя сведений? От вымогательства он открестится, а фотку твою с готовностью предъявит следователям. У нас нет выхода. Надо платить.

С этого дня супруги окончательно стали чужими людьми. С началом перестройки Иван Васильевич откроет в Комсомольске-на-Амуре успешный кооператив, уволится с государственной службы, разведется с Мариной и начнет новую жизнь. Марина закончит свои дни трагически. Оставшись одна, она станет злоупотреблять алкоголем и сопьется в полной нищете в превращенной в притон квартире на окраине города. Это произойдет в марте 1994 года, а в апреле 1977 года Марина в зале ожидания железнодорожного вокзала передаст бывшему любовнику конверт с сотенными купюрами. Арсен, не доставая деньги, пересчитает их и вручит Марине конверт с ее фотографией. Фотографию Марина, по требованию мужа, привезет домой. Иван Васильевич с кривой ухмылкой прочтет любовное послание и разорвет опасный компромат на мелкие кусочки…

В январе 1977 года Брежнев по телевидению объявил о начале всенародного обсуждения проекта новой Конституции СССР. Его выступление живо обсуждалось по всей стране, но не в связи с темой выступления главы государства, а по другой причине: Брежнев, выступая по телевидению, говорил невнятно, словно каши в рот набрал. Раньше такого за ним не замечалось.

— Он выпивший, что ли, был? — перешептывались на кухнях.

— Кого ему бояться! — смеялись мужики в курилках. — Тяпнул за обедом коньячка граммов двести и поехал на телевидение. Над ним начальников нет. Если придет с похмелья на работу, то ему слова никто не скажет.

Как бы то ни было, по команде из Кремля по всей стране началось обсуждение проекта новой Конституции СССР. Было такое обсуждение и в Хабаровском университете. Оно прошло в июне, перед началом летней сессии. В актовый зал университета согнали всех студентов, заполнили его до отказа. Выступающие от имени профессорско-преподавательского состава и студентов сели в первом ряду, остальные разместились в зале, кто где пожелал. У всех выступающих были заранее приготовленные речи, составленные в горкоме КПСС. Никакой отсебятины при обсуждении не допускалось.

Арсен в зале случайно оказался рядом с Леной из Магадана, девушкой, которую считал первой красавицей в университете. Ида сидела с ними в одном ряду, через десяток мест вправо. Как только на трибуну поднялся первый выступающий, Арсен плавно положил руку на колено Лены.

«Не будет же она визжать на таком мероприятии!» — вполне обоснованно подумал он.

Девушка, не спуская глаз с трибуны, положила свою ладонь на его руку и замерла, внимательно вслушиваясь в набор лозунгов, воспевающих народовластие в СССР. Так они и сидели, пока на трибуне не сменился оратор. После его выступления Лена убрала руку соседа с колена. До конца обсуждения они сидели, не подавая признаков того, что в какой-то момент Арсен беззвучно предложил девушке руку и сердце, и она согласилась. В какой-то миг они были платонически близки, и этот миг потом долго грел душу монгольского студента.

«Черт! — проклинал после обсуждения все на свете Арсен. — Почему это случилось так поздно? Я бы отбил ее у мужа, если бы не эти геологи с кошельком. Вся моя жизнь пошла бы по-другому! Теперь уже поздно строить воздушные замки. Жребий брошен, выбор сделан!»

Ида видела, с кем рядом сел ее возлюбленный и как его рука накрыла колено соседки. После мероприятия она демонстративно прошла мимо Арсена, всем своим видом давая понять, что смертельно обиделась на него за мимолетную измену.

Вечером Арсен вызвал ее погулять по городу.

— Что за блажь? — с вызовом спросил он. — Ты больше не любишь меня? В жизни всякое может случиться, и если ты по каждому поводу будешь надувать губки, то нам лучше сразу расстаться.

Услышав новые нотки в словах возлюбленного, Ида смутилась, не зная что ответить. Арсен раньше никогда напрямую не говорил, будут они вместе после окончания университета или нет.

— Ида! Настало время поговорить серьезно, — сказал Арсен. — Ты как-то охладела ко мне, когда узнала, что я по распределению поеду в Монголию. Ты еще не присмотрела себе нового жениха?

— Как ты можешь так говорить! — обиделась девушка.

— Дальше не надо! — остановил ее Арсен. — Ида, не пора ли нам узаконить отношения?

Девушка резко остановилась и попросила:

— Повтори еще раз.

— Я предлагаю тебе выйти за меня замуж.

Ида бросилась ему на шею, стала прилюдно целовать. Арсен отвел ее с тротуара к лавочке в сквере и рассказал о своем плане.

— Завтра же мы подаем заявление в ЗАГС. Регистрацию нам назначат через три месяца, в сентябре. Как только я получу диплом, вернусь по распределению в Монголию. У меня с собой будет справка из ЗАГСа о предстоящем бракосочетании с советской гражданкой. На основании этой справки в монгольском военкомате мне дадут отсрочку от призыва в армию и разрешат вернуться в Советский Союз. У нас считается престижным жениться на русской, так что проблем ни с военкоматом, ни с отработкой по распределению у меня не возникнет. Я уже прозондировал почву в девятнадцатой школе. Они возьмут меня на должность учителя русского языка и литературы. За год, пока я буду работать учителем, подыщу тебе место в одной из школ Хабаровска, а там посмотрим, что нам делать дальше.

Ида была близка к обмороку от такого неожиданного предложения. Все ее сомнения и страхи в одночасье развеялись, и жизнь засверкала новыми красками. Она с радостью согласилась стать женой Арсена.

— Как твои родители отнесутся к нашей женитьбе? — немного успокоившись, спросила она.

— Если я что-то решил сделать, то сделаю это, даже если против меня восстанет весь белый свет. За моих родителей можешь не беспокоиться. Окончишь университет, и мы с тобой съездим в Монголию. Моя родня примет тебя как самого близкого человека. С твоими родственниками я собираюсь познакомиться в июле, как только получу диплом.

На следующий день Ида надела свое лучшее платье и поставила в ЗАГСе Индустриального района города Хабаровска подпись под заявлением о вступлении в брак с монгольским гражданином. Регистраторша в ЗАГСе заверила, что проблем с бракосочетанием с иностранным гражданином у нее не будет. Здесь же, в ЗАГСе, Арсену подтвердили, что после бракосочетания с советской гражданкой он будет иметь право на получение советского гражданства.

После подачи заявления в жизни Арсена и Иды мало что изменилось. Каждый из них, как и раньше, жил в своей комнате в студенческом общежитии. Жилье для совместного проживания они решили пока не снимать, чтобы зря не тратить деньги, которые могут пригодиться на свадьбу.

— В конце августа переедем на новое место, — заверил невесту Арсен. — Пока побережем рубли, у меня их не так много осталось.

— Я попрошу у родителей деньги на свадьбу, — сказала Ида.

— Не надо! Я привезу из Монголии пару тулупов, продам их, и нам на первое время хватит. Кстати, ты что, решила шикарную свадьбу организовать? Фата, белое платье и все такое? Ида! Я не хочу разбрасываться деньгами и тратить их на платье, которое ты наденешь один раз в жизни. Но если ты без фаты не можешь, то я договорюсь с братом, и он даст мне пару лишних талончиков на тулупы.

Ида была безмерно счастлива. Ее мечты стали приобретать конкретные очертания. Любимый муж, дети, счастливая семья. Что еще нужно простой советской женщине? Разумеется, хотелось бы материального благополучия, но оно приходит со временем, сразу достаток никому не дается.

Как и задумал Арсен, разговор о тулупах быстро дошел до преподавателей университета. Под благовидным предлогом преподаватель физкультуры пригласил его для разговора в тренерскую комнату в спортзале. При разговоре также присутствовали доцент с кафедры марксистско-ленинской философии и научного коммунизма и преподаватель с кафедры иностранных языков. Они поинтересовались, какие дальнейшие жизненные планы у будущего выпускника. Арсен объяснил, каким образом он вернется в Советский Союз и обоснуется в Хабаровске.

— Тебя точно не заберут в армию? — отбросив личину праздного любопытства, спросил доцент.

— Нет, конечно! — как о чем-то само собой разумеющемся ответил Арсен. — Для монгола женитьба на русской — это гарантия неприкосновенности. В военкомате мне дадут отсрочку от призыва на основании справки из ЗАГСа.

— Как-то у вас… — с сомнением пробормотал преподаватель физкультуры.

— У нас все как надо! — весело заверил Арсен. — Не забывайте, что жена нашего уважаемого руководителя государства товарища Цеденбала — русская! Зовут ее Анастасия Ивановна. Она вполне официально считается матерью всех монголов. Без ее упоминания не выходит ни одна передовица в газетах. Она является председателем детского фонда Монголии, на ее хрупких плечах лежит ответственность за здравоохранение и социальное обеспечение в стране. У нас, в Монголии, все уверены, что без совета жены товарищ Цеденбал не принимает ни одного решения. Любое препятствие моей женитьбе на русской в секретариате Анастасии Ивановны воспримут болезненно, и последует такая нахлобучка, что мало никому не покажется. У наших народов разный менталитет. Жену Брежнева никто не видел, а портрет супруги товарища Цеденбала каждую неделю в газетах на первой полосе размещают.

Преподаватели не поняли, какая может быть связь между женой руководителя Монголии и отсрочкой от призыва на военную службу. Арсен разъяснил:

— Товарищ Цеденбал проводит политику всесторонней интеграции Монголии с Советским Союзом. Браки между гражданами наших государств у нас в стране считаются тем цементом, который навсегда скрепит наше сотрудничество во всех областях. И еще! Не забывайте, что армия Монголии — это бутафория в прямом смысле слова. С кем должна воевать монгольская армия, если мы граничим только с Китаем и СССР? По большому счету армия Монгольской Народной Республике вообще не нужна. Суверенитет страны обеспечивают советские войска, границу охраняют советские пограничники. Зачем нужна еще одна, дублирующая армия? Будь воля нашего руководства, они бы всех солдат на стройки отправили, чтобы зря деньги на их содержание не тратить.

Через день доцент с товарищами вновь вызвали Арсена на разговор.

— Сколько дубленок или тулупов ты сможешь купить в Монголии и привезти в СССР? — напрямую спросили они.

Арсен, не покривив душой, подробно рассказал о талонной системе обеспечения кочевых скотоводов товарами народного потребления, о том, где приобретаются по талонам дубленки и в чем сложность их перевозки через границу.

— Сложно как-то все это! — пришли к выводу преподаватели и разошлись.

Арсен остался доволен разговором: рыбка клюнула и заглотила крючок. Ее теперь даже подсекать не надо будет, она сама вместе с наживкой на берег выпрыгнет.

Тем временем доцент дома советовался с женой.

— На наши деньги отличная женская дубленка в Монголии стоит триста рублей. Здесь ее можно продать за шестьсот. Если купить в Монголии две дубленки, одну продать, а другую оставить тебе, то получится, что мы приобрели ее даром.

— Класс! — восхитилась жена. — Этот студент согласится везти товар через границу? Там же таможня и все такое.

— Ему еще госэкзамены по моему предмету сдавать, так что с его согласием проблем не будет.

— Он не останется там, в Монголии, с нашими деньгами? Представь, что вдруг возьмет и кинет нас. Как мы потом с него наши деньги выбьем?

— Он в сентябре женится на нашей студентке. Они уже заявление в ЗАГС подали, так что с этой стороны подвоха ждать не стоит.

— Давай дадим ему деньги на три дубленки! — предложила жена. — Я знаю, кому две штуки можно продать. Представь, мы наварим на этом деле шестьсот рублей! Этих денег нам хватит детей одеть и в отпуск на море в следующем году съездить.

— Я тоже об этом думал. Завтра поговорю с Арсеном. Главное, чтобы другие мужики не подсуетились и раньше нас деньги ему не всунули. Десяток дубленок он через границу не провезет. Проводников в поезде не хватит, чтобы их по составу раскидать.

Советские люди презирали спекулянтов, считали их паразитами на шее общества, но если кому-то из честных советских граждан выпадал шанс заработать на перепродаже вещей лишний рубль, то мало кто его упускал. Деньги есть деньги! Всем хотелось хорошо одеться и не ломать голову над вопросом, у кого занять десятку до получки. Какое бы равенство ни декларировала обсуждаемая в стране новая Конституция, деньги и материальный достаток она не отменяла.

Каким-то образом история о возможности закупить дубленки в Монголии стала известна не только трем участникам разговора с Арсеном. Раз за разом преподаватели с разных кафедр вызывали его на тайные разговоры и получали от Арсена заверения, что он просьбу обязательно выполнит.

— Я помню, с какой заботой вы ко мне относились, — трогательно напоминал Арсен. — Исключительно для вас я попрошу у брата талоны. Только никому об этом не говорите, а то мне неудобно будет другим преподавателям отказывать. Пусть все думают, что я из Монголии вообще ничего не повезу.

— Что ты, что ты, Арсен! — заверяли его в конфиденциальности будущие покупатели. — Ни одна живая душа о нашем разговоре не узнает. Я же все понимаю: граница, таможня. За меня не волнуйся. Я буду нем как рыба.

Перед защитой дипломной работы Арсен получил деньги от семи человек. Преподаватели университета пожелали приобрести меховые изделия в Монголии на общую сумму четыре тысячи пятьсот рублей. Из всех потенциальных покупателей только один человек попросил купить одну дубленку, остальным понадобилось от двух до трех штук. В какой-то момент у Арсена набралось столько денег, что он не знал, где их хранить. Пришлось пойти по рискованному пути Александра Ивановича Корейко, подпольного миллионера из романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок»: Арсен собрал свои наиболее ценные вещи, спрятал между ними деньги и отнес чемодан в камеру хранения на железнодорожном вокзале.

Окончание университета студенты отмечали в ресторане «Дальний Восток». Перед закрытием ресторана Арсен купил у официантки бутылку водки по двойной цене. Парни собрали со столов кое-какую закуску и пошли искать приключения в Центральный парк культуры и отдыха. Вход в парк им преградил усиленный наряд милиции. Студенты не стали спорить со стражами порядка и отправились вдоль берега Амура, через Уссурийский бульвар, в сторону Артиллерийского затона.

В ресторане спиртное текло рекой, парни были пьяны и потом не могли вспомнить, кто подал идею пойти искупаться в затоне. На пустынном песчаном берегу все скинули одежду и бросились в реку. Пустырь, на котором они остановились, со стороны города слабо освещался уличными фонарями. Светила луна, но было облачно, и периодически берег затона и водная гладь погружались в темноту. Арсен, выбрав подходящий момент, крикнул, что пора выбираться на берег и согреться оставшейся водкой. Его пятеро друзей тут же прекратили плескаться и дурачиться и поспешили на берег. Туча скрыла луну. На водной глади затона исчезли блики. Посмотрев вслед приятелям, Арсен нырнул и поплыл в сторону промышленной застройки. Он держался под водой столько, сколько смог. Без всплеска вынырнул и поплыл вдоль берега прочь от гогочущих парней на берегу. Через несколько минут его темная голова слилась с поверхностью воды, и его не стало видно с берега. Отплыв на достаточное расстояние, он вышел на берег и, осторожно ступая по камням, пошел к терриконам щебня, неизвестно с какой целью насыпанным на берегу затона. У подножия одного из терриконов откопал спрятанную накануне одежду: поношенную старую футболку, трико с вытянутыми коленями и кеды и, одевшись, прислушался. Голоса приятелей уже не долетали до него. За терриконом начиналась промзона, идти по которой ночью было страшновато. По промзоне рыскали бродячие собаки, в ней на ночь останавливались местные бродяги, которые могли напасть толпой, избить и ограбить. У Арсена было два пути попасть в дом, где он оставил свои вещи. Первый — через промзону, с ее заборами и ночными угрозами, и второй — через город, дав огромный круг. Арсен нашел увесистый камень, зажал его в руке и пошел в сторону пристани для ремонта ручных судов. Вскоре дорогу ему преградил глухой забор, за которым заливалась злобным лаем собака, почувствовавшая чужака, вторгшегося на ее территорию. Арсен попробовал обойти препятствие по воде и наткнулся на легкую деревянную лодку, привязанную к прочно вбитому в землю металлическому кольцу. «Этот вариант будет лучше!» — подумал он и стал искать металлический прут, чтобы вырвать швартовое кольцо из лодки. На территории промзоны было полно всякого мусора: кусков бетона с торчащей арматурой, осколков стекла, обрезков труб разного диаметра. Недалеко от лодки Арсен нашел металлический прут и небольшой кусок доски. Не обращая внимания на лай собаки, он вырвал кольцо с носа лодки и, столкнув ее в воду, забрался внутрь. Обрезок доски он стал использовать как весло, делая гребки по очереди с каждой стороны. Арсену показалось, что плыл он не меньше часа, но на самом деле он смог пересечь Артиллерийский затон минут за двадцать пять. Выбравшись на дамбу, отделяющую затон от Амура, он столкнул лодку подальше в воду и пошел по дамбе в город, в частный сектор, где снял угол на две недели. Старик, у которого Арсен оставил вещи, жил в разваливающейся халупе. Если у старика были деньги, то он беспробудно пьянствовал с друзьями, если денег не было, сидел впроголодь, собирал пустые бутылки и мечтал снова напиться. На задаток, полученный от Арсена, старик пил второй день. Подойдя к домику, Арсен прислушался. Вокруг стояла ночная тишина, прерываемая только лаем далеких собак. Шум города до частного сектора не доносился. Он нашел под досками прогнившего крыльца металлическую пластину, вставил ее в щель между входной дверью и косяком, одним движением скинул внутренний крючок со скобы. Войдя внутрь, включил свет. Хозяин с каким-то приятелем спали мертвецким сном: хозяин — на кровати, его гость — на полу на куче тряпья. Спортивная сумка, которую оставил Арсен, была на месте, хозяин не посмел притронуться к ней. Оставляя сумку на хранение, Арсен предупредил старика: если тот откроет ее, то сдвинет с места метку, которая находится внутри сумки. «Я тебя, старая сволочь, за эту сумку забью до смерти!» — предупредил он. Проверив вещи и деньги в сумке, Арсен достал ножницы и, как мог, коротко обрезал усы, которые старательно отращивал с самой Москвы. Потом нагрел воды и тщательно побрился, удалив всю лишнюю растительность с лица. Затем переоделся и достал очки, которые заказал в Москве. В этих очках в тонкой оправе стояли обычные стекла. Для их заказа Арсену пришлось пожертвовать одним бланком бурятского национального театра. В бланке он напечатал просьбу государственным и театральным учреждениям Москвы оказать содействие завхозу театра в приобретении необходимого реквизита. Очки, как пояснил Арсен в салоне оптики, были нужны театру для постановки спектакля по пьесе Чехова. Осмотрев себя в загаженном мухами зеркале, он зачесал волосы назад и зафиксировал прическу женским лаком для волос. В холщовую сумку сложил ставшие ненужными вещи, ножницы, баллончик из-под лака. Эту сумку Арсен решил выбросить по дороге.

— Пока, старик! — попрощался он со спящим хозяином и направился в город.

Изменение внешности было необходимой страховкой на случай объявления Арсена в розыск. Получившие его описание милиционеры стали бы искать нерусского мужчину с усами и пышной шевелюрой. На гладко выбритого мужчину в очках они бы не обратили внимания, так как под описание пропавшего студента он не подходил.

В шесть утра на первом трамвае Арсен доехал до железнодорожного вокзала, забрал из камеры хранения два чемодана. Проверил в одном из них деньги. Они были на месте. В билетной кассе он без проблем купил билет до Улан-Удэ. В почтовом отделении вокзала отбил телеграмму, чтобы его приезда ждали через два дня.

В восемь утра Арсен вошел в купе, поздоровался с пассажирами, уже успевшими занять свои места.

— Здравствуйте! Меня зовут Дамбаев Даба. Я еду домой, был у тетки в гостях. Как вас зовут?

Поезд тронулся. Колеса застучали на стыках рельсов. За окном промелькнули ажурные фермы железнодорожного моста через Амур. Перерождение состоялось. Монгольский студент по имени Арсен навсегда исчез в водах Артиллерийского затона. Вместо него появились Дамбаев Даба и Мицуко Орояма, профессор из Японии.

Пока Арсен пробирался по промзоне, его приятели студенты распили бутылку водки, закусили, вдоволь насмеялись и стали собираться домой, чтобы продолжить веселье в общежитии. Когда они оделись, один из парней обратил внимание, что на берегу осталась чья-то одежда.

— Кого не хватает? — весело спросил он.

Студенты посмотрели друг на друга и поняли, что исчез Арсен.

— Куда он делся? — еще не понимая, что произошло, спросил студент-историк.

Парни стали вспоминать, был ли среди них Арсен, когда они вышли на берег. Тщетно! В пьяной компании никто не следил друг за другом.

— Вот черт, он же плавать не умеет! — воскликнул сосед Арсена по комнате в общежитии.

— Не каркай! — осадили его приятели. — Быть может, он вылез на берег вместе с нами и пошел в кусты нужду справить.

— Какую нужду? Вы что, идиоты?! — в отчаянии выкрикнул сосед. — Сейчас ночь, отошел на три шага и делай все, что тебе угодно, никто не увидит! В какие бы кусты он пошел, если тут их в округе нет?

Веселье и хмель мигом улетучились. Парни стали звать Арсена, всматриваться в темноту реки. Потом прочесали берег, но нигде следов приятеля не обнаружили. На рассвете два парня пошли в находившийся рядом с затоном микрорайон искать телефон-автомат. Двухкопеечная монетка для звонка им не понадобилась. Они позвонили по бесплатному телефону в милицию, сообщили о происшествии на реке. Дежурный по городскому управлению милиции зафиксировал сообщение в книге учета происшествий и послал на берег затона экипаж вневедомственной охраны — других свободных экипажей у него не было, ночь выдалась напряженной, и все наряды патрульно-постовой службы были задействованы в мероприятиях по охране общественного порядка.

Прибывшие на берег затона милиционеры первым делом проверили оставшиеся на песке вещи Арсена. В ресторане он был одет в модные джинсы, батник и добротные импортные туфли. В кармане джинсов были деньги: две трешки и мелочь.

— Ваш приятель не умел плавать? — еще раз уточнил милиционер. — Похоже, что вы его не скоро увидите.

— Когда он появится? — не подумав, спросил студент-историк.

— Когда всплывет, — цинично усмехнулся милиционер. — Я не специалист по утопленникам, но примерно с недельку он будет на дне затона. Потом его тело распухнет и появится на поверхности воды, если его до этого внутренним течением в Амур не унесет.

Двух студентов вместе с одеждой Арсена милиционеры привезли для разбирательства в Индустриальный отдел милиции. Остальным было велено вернуться в общежитие и ждать приезда следственно-оперативной группы.

Как только ребята вошли в родные пенаты, так тут же все общежитие узнало о пропаже Арсена. Не знала только Ида. Она ждала возвращения жениха всю ночь и уснула под утро.

Дознаватель и инспектор уголовного розыска приехали в общежитие ближе к десяти часам утра. В присутствии понятых они вскрыли чемодан Арсена, оставшийся в комнате общежития. Поверх вещей в нем лежали паспорт монгольского гражданина, только что полученный диплом и академический нагрудный знак в коробочке.

— Какой хрен вас, пьяных, в реку потянул? — спросил у студентов дознаватель. — Кто предложил пойти искупаться?

Студенты пожали плечами. После бурного застолья в ресторане они не могли вспомнить, кто предложил пойти в затон и кто позвал всех в воду. Они даже не помнили, кто предложил выйти на берег и распить оставшуюся водку.

— В нетрезвом виде даже хороший пловец может утонуть, — со знанием дела сказал дознаватель. — В затоне есть холодные течения. Попадешь в него, сведет ногу судорогой, запаникуешь — и все, конец! Камнем уйдешь под воду.

Милиционеры забрали чемодан с вещами исчезнувшего студента и уехали в райотдел оформлять заявление о пропавшем без вести иностранном гражданине. Начальник милиции, узнав, что утонул монгольский гражданин, застонал от отчаяния. По факту гибели иностранца необходимо было возбудить уголовное дело, которое будут без конца и без края запрашивать проверяющие органы. Все нервы вытреплют, погонными метрами указания о дальнейшем ходе расследования напишут и начнут каждую неделю проверять, все ли их «мудрые» указания выполнены. Не надо ли кого-нибудь наказать, чтобы расследование продвигалось быстрее?

В краевом управлении МВД сообщение о несчастном случае с иностранцем большого ажиотажа не вызвало. Они уже сталкивались с такими случаями и знали, как надо писать спецсообщение в Москву.

«Министру внутренних дел СССР генералу армии Щелокову Н. А. Спецсообщение. 23 июля 1977 года около часа ночи группа студентов Хабаровского университета из шести человек в нетрезвом виде купалась в Артиллерийском затоне на берегу реки Амур. При невыясненных обстоятельствах во время купания исчез студент из МНР. Обстоятельства его исчезновения свидетельствуют, что, скорее всего, студент утонул, так как находился в нетрезвом виде и, по словам знавших его людей, не умел плавать. По факту предполагаемой гибели иностранного гражданина следственным отделением Индустриального РОВД г. Хабаровска возбуждено уголовное дело».

МВД СССР в тот же день проинформировало Министерство иностранных дел Советского Союза о происшествии с иностранным гражданином на Дальнем Востоке. В понедельник МИД СССР направил информацию о пропаже монгольского гражданина в консульский отдел посольства МНР в Советском Союзе. В посольстве ждали новостей о развитии ситуации две недели и только после этого направили сообщение в МИД Монголии, в Улан-Батор. Оттуда его переслали в МВД МНР. О пропаже сына из официальных источников родители Арсена узнали только в конце августа.

Нелепая смерть Арсена омрачила выпускникам университета последние дни в Хабаровске, но в целом в студенческом общежитии новость о гибели товарища восприняли спокойно. Его приятели выпили за упокой души бывшего соседа по общежитию и разъехались по домам — кто на каникулы, кто к месту распределения. Общее мнение о происшествии высказал студент из Тувы:

— Это карма! От судьбы не уйдешь. Никто не знает, когда тебя к себе призовут высшие силы!

Преподаватели отнеслись к известию о гибели студента спокойно. Но не все. Доцент, вручивший Арсену самую большую сумму денег, был в шоке после его исчезновения. Он готов был волком завыть от отчаяния, когда рассказывал жене о том, что их деньги исчезли вместе с Арсеном.

— Может, он сбежал? — с надеждой спросила жена. — Может быть, еще не все потеряно, и его найдут?

— Куда он побежит! — воскликнул доцент. — У него в общежитии остались и диплом, и паспорт. Он мечтал о получении этого диплома, пять лет над книжками корпел, а теперь все бросил и сбежал? Сама посуди, куда он сможет податься без паспорта? Без него ни билет на самолет не купишь, ни в гостинице не остановишься. Он даже домой, в Монголию, не сможет без паспорта вернуться.

— Его невеста про деньги ничего не знает?

— Ее на «Скорой помощи» в больницу отвезли. Она, как узнала о его гибели, так тут же… Короче, пока она не выйдет из больницы, говорить с ней бесполезно. Я вот что думаю. Деньги стырил кто-то из его знакомых. Один из его соседей по комнате учится на четвертом курсе. В ресторане его не было, он оставался в общежитии и вполне мог украсть деньги, как только узнал, что Арсен утонул. Надо бы потрясти его, может, он расколется и вернет наши рубли, пока мы заявление в милицию не написали.

Разговор с соседом Арсена у доцента не получился. Узнав, что его подозревают в краже, студент пришел в ярость и матом послал доцента вместе с его пропавшими деньгами.

— Когда бы я их украл? — задыхаясь от злости, рычал студент. — Они с затона пришли все вместе, толпой. Как бы я при них чемодан открыл и деньги свистнул? Не было у Арсена в чемодане денег, не было!

Доцент пообещал, что припомнит хамство невыдержанному студенту, и пошел писать заявление в милицию, прямо к начальнику райотдела. Полковник Скляренко внимательно выслушал его и задал несколько вопросов.

— У вас есть расписка о получении Арсеном денег? У вас есть свидетели того, что вы передали монгольскому студенту крупную сумму денег, а он пообещал вам привезти из Монголии три женских дубленки? Кстати, почему три? С какой целью вы заказали именно три дубленки? Одну, понятное дело, жене, а две еще кому? Ах, старушку-маму решили порадовать! Понятно. А еще одну кому? Теще, что ли? Или вы решили двенадцатилетней дочке дубленку на вырост купить? Вы знаете, что по нашим законам при займе свыше ста рублей должна быть написана расписка? Почему вы ее не потребовали? Не потому ли, что хотели заняться спекуляцией?

Доцент сбивчиво попытался оправдаться, но начальник милиции перебил его:

— Мы опросили всех студентов, кто прямо или косвенно был причастен к этому случаю. До приезда наших сотрудников никто к вещам пропавшего монгола не прикасался. У него ваших денег в момент исчезновения уже не было! Вы, кстати, второй человек, который приходит к нам с аналогичным заявлением.

— Кто еще приходил? — упавшим голосом спросил доцент.

— Я не могу раскрыть вам служебную информацию. Поинтересуйтесь у своих коллег, кто еще из них решил своим престарелым родственницам импортные дубленки подарить.

Из районного отдела милиции доцент вышел самым несчастным человеком в Хабаровске.

Пренебрежительное отношение к нему полковника Скляренко объяснялось просто. Во-первых, проверяющие из краевого УВД уже достаточно потрепали тому нервы, а во‑вторых, дети у полковника уже получили высшее образование и в протекции университетских преподавателей не нуждались.

В августе доцент через знакомого знакомых вышел на сотрудника краевого УВД, который разъяснил ситуацию:

— Если бы вещи похитили у погибшего советского гражданина, то уголовное дело в милиции возбудили бы по одному заявлению, без предварительной проверки. В вашем же случае утонул иностранец. Уголовное дело по факту кражи у него вещей тут же поставят на контроль в МВД СССР, и начнется свистопляска с проверками и наказаниями. Кому в Индустриальном райотделе нужна эта головная боль? Никому. Они до последнего будут стоять, но уголовное дело не возбудят. У них, кстати, есть веские основания об отказе в возбуждении уголовного дела. Расписки-то у вас нет, свидетелей передачи денег тоже нет.

Доцент попытался возразить, но сотрудник милиции попросил выслушать его до конца.

— Я не пойму, что вам даст возбуждение уголовного дела? Представьте, что вора поймали, и что дальше? Денег у него давно уже нет. Он их прогулял, промотал, потратил на рестораны и девочек. Вы с него ничего не получите, а неприятности нажить себе сможете. Я не удивлюсь, если руководство Индустриального РОВД проинформирует партком университета, что вы решили заняться спекуляцией, и потребует принятия мер партийного реагирования на поведение, недостойное коммуниста и преподавателя. Мой вам совет: плюньте на всю эту историю и забудьте о деньгах! Никто вам их не вернет.

Примерно по такому же пути пошли остальные преподаватели, вручившие Арсену деньги на покупку дубленок в Монголии. Через знакомых, через троюродных братьев, соседей тещи по даче и еще черт знает через кого они вышли на сотрудников следственных органов или прокуроров и везде услышали один и тот же совет: забудьте о деньгах! Вы их больше никогда не увидите.

Планируя побег, Арсен отвел Иде роль «плакальщицы», то есть женщины, которая будет так убиваться, узнав о его смерти, что все поверят в его гибель. Профессиональные плакальщицы «работали» в государствах Азии с давних времен. В основном это были пожилые женщины. За определенную плату они участвовали в похоронах, на которых рыдали навзрыд, рвали на себе одежду, клялись, что без покойника теперь не смогут жить. Чем больше было на похоронах плакальщиц, тем большее уважение оказывала усопшему его семья.

Ида, узнав о гибели жениха, впала в безумство, рычала, билась в истерике, пыталась выцарапать глаза парням, не уследившим за Арсеном. Ее силой усадили на кровать, вызвали врача из университетского медпункта. Врач поставила девушке успокоительный укол и вызвала «Скорую помощь». Через три дня ее выписали. Вечером Ида пошла в затон. Присмотреть за ней отправились две подруги. Когда она вошла в воду, девушки заставили ее выйти на берег, не дали утопиться. Через день приехала мать Иды, вызванная телеграммой, и увезла дочь на каникулы домой в Бурятию.

Ида, паспорт и диплом были тремя краеугольными камнями, которые заставили всех поверить, что Арсен утонул в водах Артиллерийского затона. В некотором роде он действительно утонул и умер, так как к прошлой биографии возвращаться не собирался.

Дождь лил всю ночь. Под утро направление ветра изменилось, и тугие струи стали бить в окно. Сквозь рассохшиеся от времени рамы вода просочилась на подоконник и стала капать на паркетный пол. Арсен сходил в ванную комнату, взял гостиничное полотенце и бросил его в набежавшую лужу.

«Дождь будет мне на руку, — подумал он. — Мокрый асфальт — это как раз то, что мне нужно».

Арсен закурил, глядя в окно. Его номер выходил на дворовый фасад здания, построенного в начале века, еще в царской России. Вид за окном, наверное, мало изменился с тех пор. За стеной гостиницы располагался небольшой палисадник, через который выложенная кирпичами дорожка вела к калитке в заборе, отгораживающем территорию гостиницы от пустыря, поросшего вереском. За зарослями вереска был пустынный берег Балтийского моря.

«Вариант номер три, — уже в который раз повторил про себя Арсен. — Если две первые попытки нейтрализовать эту опасность не получатся, я ликвидирую ее на берегу моря. Камней там достаточно, желающих прогуляться вдоль побережья в штормовую погоду не будет. Я отвлеку ее на секунду, ударю камнем в висок и столкну тело в море. Латвийская милиция когти рвать по поводу очередного утопленника не будет. Если бы в море обнаружили местную девушку, то тогда бы зашевелились, а заезжую бурятку они, не задумываясь, спишут в графе учета несчастных случаев. Латыши всех нас ненавидят: и русских, и азиатов. Мы для них чужеземцы, варвары, оккупанты».

Девушка на кровати позади Арсена зашевелилась, потянулась, встала, сбросила на стул ночную рубашку и пошла обнаженной в ванную. Арсен не обратил на ее пробуждение ни малейшего внимания. Он знал, что будет дальше: девушка пробудет в ванной несколько минут и станет расхаживать голая по комнате. Это был ее утренний ритуал. Разгуливая в чем мать родила перед Арсеном, она демонстрировала сама себе, что сколько бы красавиц ни побывало в постели ее хозяина, только она одна остается его постоянной спутницей и доверенным лицом.

«Я, как профессор Хорст, каждое утро наблюдаю эту картину, — отвлеченно подумал Арсен. — Интересно, чем по замыслу авторов фильма закончилась его история?»

Девушка, выйдя из ванной, набросила на себя халат, поставила на крохотную электрическую плитку чайник. Подошла к Арсену, прильнула к нему сзади, обняла.

— Долго тебя сегодня не будет? — тихо спросила она.

— К вечеру появлюсь. Не забудь собрать вещи. Возможно, нам придется покинуть Ригу раньше времени.

Поняв, что утренней ласки она не дождется, девушка отправилась готовить кофе. Арсен посмотрел на ее отражение в окне и подумал:

«Округлилась! Когда я ее подобрал, она выглядела как облезлая кошка, а сейчас ребра не торчат, грудь стала привлекательнее. У нее даже лицо немного поправилось. Скоро придется пользоваться театральными белилами для лица. Гейша не может выглядеть упитанной, с пухленькими щечками».

Отцом девушки был якут, мать — буряткой. Новорожденную дочь отец назвал красивым якутским именем Сайнаара, что означает добрая, хорошая. После рождения малышки ее папаша уехал на заработки на Север и исчез. Вполне возможно, что он ни на какие заработки не уезжал, а просто бросил жену с младенцем на руках и нашел другую женщину. В детском доме, в училище и на швейной фабрике Сайнаару звали на русский манер — Света. Арсен дал ей другое имя — Сайна.

Сайна была типичной азиаткой смешанных кровей. Невысокого роста, хорошо сложена, с длинными иссиня-черными волосами. Разрезом глаз она была больше похожа на Арсена, чем на бурятку или тем более якутку.

«Сколько кровей в ней намешано? — в день знакомства подумал Арсен. — В ней явно есть европейская кровь. Разрез глаз, губы. У нее губы как у русской, а не тонкие, как у азиатки».

Отца девушки звали Алексей Николаев. Во времена крещения Якутии русские священники давали местным жителям православные имена и русские фамилии. Якуты охотно шли на замену национальных имен на русские. Крещение в православную веру избавляло их от некоторых налогов и давало возможность занять административные должности на осваиваемых территориях. В Забайкалье, где тоже шло массовое крещение, буряты на смену национальных фамилий шли очень неохотно. Мода на русские имена у них появилась только в ХХ веке. По плану Арсена, Сайна должна была иногда выступать в роли его сестры, то есть никак не могла быть по паспорту Николаевой Сайнаарой Алексеевной. Изменить через ЗАГС фамилию и отчество Сайны было можно, но очень хлопотно, к тому же это могло вызвать подозрения. Арсен, поразмыслив, нашел выход из положения.

— Ты будешь моей двоюродной сестрой, — объявил он. — Наши матери — родные сестры. Моя мама вышла замуж за бурята, а твоя — за якута.

После нескольких репетиций Сайна запомнила, кто кому каким родственником приходится и как кого звали.

Как-то она спросила:

— Тебя на самом деле зовут Арсеном?

— Точно так же, как тебя — Светой.

На этом разговор о настоящем имени Арсена закончился. Сайна поняла, что «Арсен» может быть производным или сокращенным именем от любого из десятков бурятских, тувинских или якутских имен. Кем по национальности являлся Арсен, она никогда не интересовалась. В зависимости от обстановки и роли, которую она играла, Сайна обращалась к своему спутнику или Даба, или Мицуко. Когда они оставались вдвоем, она звала его японским именем — таковы были требования Арсена.

Их знакомство было предопределено кармой, или стечением обстоятельств, или волей высших сил — кому как угодно. В первоначальные планы Арсена не входило обзаводиться служанкой, но, присмотревшись к Сайне, он понял, что с гейшей его легенда будет выглядеть экзотичнее, а значит, правдоподобнее.

В 1977 году, закончив преддипломную практику в Москве, Арсен решил проверить, можно ли безопасно пользоваться паспортом на имя Дамбаева. Самая серьезная проверка предстояла в аэропорту. Он взял с собой в билетную кассу «Аэрофлота» два паспорта: свой, монгольский, и советский паспорт Дамбаева. Отстояв трехчасовую очередь за билетами, он узнал, что ближайший город на востоке страны, куда он сможет вылететь, это Красноярск. Арсена это устраивало, и он протянул в окошечко кассиру паспорт Дамбаева. Если бы кассирша подняла шум и заявила, что он покупает билет по чужому паспорту, он бы извинился, что перепутал паспорта, и подал бы в окошечко свой, монгольский. У женщины в кассе было полно работы, она трудилась каждый день по восемь часов не покладая рук, поэтому даже не взглянула на фотографию в паспорте и выписала Арсену билет на имя Дамбаева, причем имя-отчество его сократила до «Даба. Дугар.». В аэропорту милиционер, проверявший документы и билеты у пассажиров, страницу с фотографией в паспорте также не стал открывать. Для него все нерусские были на одно лицо, так зачем зря тратить время на сличение пассажира с его фотографией? Понятно же, что по чужому паспорту никто не полетит.

В красноярском аэропорту Арсен узнал, что билетов на восток нет и не будет в ближайшую неделю. Он ожидал такого развития событий и, нисколько не огорчившись, поехал на железнодорожный вокзал, где купил билет в плацкартный вагон поезда, следовавшего до Хабаровска. В поезде он попал в один вагон с тетей Валей, работавшей санитаркой в челябинском санатории для туберкулезных детей. Арсен не узнал ее, зато она сразу признала его и так обрадовалась, словно случайно встретила близкого человека. Всю дорогу, не обращая внимания на присутствие других пассажиров, она рассказывала ему о своей судьбе.

Десять лет назад тетя Валя второй раз вышла замуж и переехала жить к новому супругу в город Улан-Удэ. Муж ей вновь попался непутевый, пил и умер от водки. В пятьдесят пять лет бывшая нянечка Арсена вновь стала вдовой. От мужа ей досталась двухкомнатная квартира. Свою комнату в общежитии тетя Валя, как честная советская гражданка, при отъезде из Челябинска передала на баланс в ЖКО.

— Обязательно приезжай ко мне в гости, когда окончишь университет! — строго-настрого наказала она на прощание.

После общения с тетей Валей Арсен сделал несколько выводов. Во-первых, бывшая санитарка осталась такой же простодушной и доверчивой, как в те далекие времена, когда он был еще ребенком. Арсен вспомнил, как ребята подшучивали над простодушной тетей Валей, за что получали нагоняй от строгих медсестер и врачей. Во-вторых, остановиться на несколько дней в транзитном пункте будет совсем не лишним. Ему после побега надо приобрести другую одежду, осмотреться и решить, в каком городе он начнет «пьесу», в которой будет играть роль японского профессора. В‑третьих, было бы неплохо на месте посмотреть, где расположен бурятский национальный театр, как он выглядит и какие приметные здания расположены рядом с ним. Дом, в котором жил Дамбаев Даба, тоже было бы не лишним запомнить.

Сбежав из Хабаровска, Арсен приехал к тете Вале и понял, почему она так настойчиво звала его к себе. После переезда из Челябинска в Улан-Удэ тетя Валя устроилась работать в детский дом поваром. В детдоме она привязалась к бурятской девочке-сироте по имени Света. После восьмого класса Света покинула детдом, поступила в швейное училище, но связи с тетей Валей не прерывала. После училища девушку направили работать на небольшую швейную фабрику, где с ней приключилась неприятная история. В марте 1977 года Свету обвинили в краже вещей из раздевалки фабрики и выгнали с работы и из общежития, где она жила на койко-месте. Бывшая воспитанница детдома пришла к единственному человеку, у которого могла найти приют. Тетя Валя поверила, что Свету в краже обвинили зря. Добрая женщина прописала девушку у себя и стала подыскивать ей работу. Улан-Удэ был небольшим городом, слухи в нем расходились быстро, поэтому Свету брать на работу никто не хотел. Ее даже техничкой в ЖКО принимать отказались. День шел за днем. Молодая девушка сидела дома у стареющей женщины, ела и пила за ее счет и даже не думала куда-то съезжать. Встретив Арсена, тетя Валя решила сбагрить ему обузу.

— Забери ее с собой! — попросила она. — На новом месте вы подыщете ей работу. Она хоть кем пойдет трудиться.

«Что значит: «Забери ее с собой?» — мысленно возмутился Арсен. — Она же не кошка и не вилок капусты».

К концу вечера он догадался: тетя Валя искренне надеялась, что гость заберет с собой бывшую воспитанницу и пристроит ее в хорошее место. Тетя Валя, желая наладить между молодыми людьми более тесные отношения, предложила Арсену и Свете свою кровать, а сама выразила готовность спать на раскладушке в гостиной. Арсен от такого лестного предложения отказался. Ночью, рассматривая в темноте потолок в гостиной, он взвесил все за и против и решил, что помощница ему не помешает. Тем более такая необычная! По глазам у Светы было понятно, что она недалекого ума девушка.

«Вот и встретились два уникума! — рассматривая потолок, подумал Арсен. — Одна верит всему, что ни скажешь, у другой нейроны мозга окисляются с запозданием. Нисколько не сомневаюсь, что эта Света обворовала своих коллег и была разоблачена, так как у нее ума не хватило скрыть кражу и выстроить себе алиби. Так-с! Что можно о ней сказать? Она не страдает никаким психическим заболеванием. У нее нет задержки в психическом развитии. Она не дура, не идиотка и не кретинка, просто туповата и заторможена. Есть такие люди. Они не могут схватывать все на лету, но если им разжевать суть дела и положить в рот, то свою работу они выполняют добросовестно. Если со Светой хорошо поработать, из нее выйдет неплохая помощница».

Утром тетя Валя ушла в магазин. Как понял Арсен, это был только предлог, чтобы оставить молодых людей наедине. После утреннего чая он позвал Свету в гостиную и приказал:

— Раздевайся!

Девушка поняла его команду по-своему и покорно пошла в спальню.

— Стоп! — остановил ее гость. — Здесь раздевайся!

Света сняла халат, потянулась к плавкам, но снять их не успела.

— Стоп! — вновь скомандовал Арсен. — Дальше не надо. Подойди поближе. Повернись боком. Теперь спиной. Подойди к стене и от нее иди к окну. Теперь в обратном направлении… Теперь иди к окну на цыпочках.

— Я что, должна… — хотела возмутиться девушка, но Арсен так прикрикнул на нее, что она, позабыв обо всем на свете, стала беспрекословно выполнять его странные команды.

«Над походкой гейши надо будет поработать», — подумал Арсен, а вслух сказал:

— Значит, так! Как я понимаю, здесь ты на фиг никому не нужна. Для тети Вали ты обуза, а для всех остальных — самая бестолковая воровка в Улан-Удэ. Я предлагаю тебе поехать со мной. Куда поедем? Твое-то какое дело, куда мы направимся? Выбор у тебя невелик: или остаться здесь и ждать, пока тетя Валя выгонит тебя, или поехать со мной навстречу новым городам и незабываемым впечатлениям. От тебя потребуется только одно — беспрекословно и без рассуждений исполнять все, что я потребую. Никому ни одного лишнего слова! Отныне главный принцип твоего поведения — это старинная заповедь: «Молчание — золото!» Тебе все понятно? Тете Вале ничего не говори. Я сам ей все объясню.

За два дня Арсен обдумал план на ближайшее время, обошел все намеченные здания в Улан-Удэ. Он побывал даже внутри бурятского национального театра, представившись кандидатом на должность помощника режиссера. Тетя Валя в эти дни светилась от счастья. Она решила, что Арсен полюбил ее воспитанницу и теперь увезет ее в светлую даль, где у сиротки будет своя семья и куча детишек.

Вопреки логике и чувству самосохранения, Арсен решил на поезде поехать во Владивосток, который был единственным городом, где он мог приобрести настоящий японский антураж для дальнейших мошенничеств.

«Мои знакомые из Хабаровска в это время года будут ехать в обратном направлении, — размышлял он, — так что повстречать кого-то из студентов или преподавателей в поезде риск будет минимальный. Во Владивостоке меня в толпе никто не опознает: у меня другая стрижка, очки, нет усов и, самое главное, я буду везде появляться в обществе с азиатской девушкой, которую никто из моих знакомых не знает.

Сайна, теперь бывшую Свету стали звать так, на поезде ехала в первый раз. В тамбуре, куда Арсен вышел покурить, она шепнула ему на ухо:

— Я бы только ради этой поездки все бросила! Здесь так классно, просто обалдеть!

Арсен засмеялся. Девушка подумала, что он разделяет ее восторг, и ушла в купе. На самом деле Арсен развеселился по другому поводу. Он подумал:

«Если бы у тебя было хоть немного ума, то ты бы ни за что не поехала с первым встречным мужиком неизвестно куда».

Во Владивостоке, где Арсен побывал еще весной, он снял на два дня квартиру и, обойдя комиссионки, торгующие импортными вещами, полностью сменил Сайне гардероб. Апофеозом преображения бывшей детдомовской воспитанницы стал поход в ювелирный магазин, где он купил Сайне недорогие золотые серьги. При виде подарка девушка впала в прострацию. Она не могла поверить, что теперь у нее будет свое собственное золото. Первое настоящее украшение в ее жизни! Вернувшись домой, она встала перед Арсеном на колени и положила его ладонь себе на голову. Будущий японский профессор засмеялся:

— Сайна, что это? Старинный якутский обряд клятвы в верности?

— Не бросай меня! — попросила девушка. — Я буду служить тебе преданней, чем собака. Я сделаю все, что ты потребуешь.

— Клятва принята! Вставай. Сейчас пойдем на обед, а вечером я тебе расскажу, куда мы поедем и что будем делать.

Свою преданность Сайна доказала летом 1978 года, когда Арсена сняли с поезда с приступом аппендицита. Врач из поездной бригады осмотрела пассажира и велела эвакуировать его в ближайшем населенном пункте, где есть больница с хирургическим отделением. На вокзале города Омска Арсена ждала карета «Скорой помощи». Сайна осталась одна с тремя чемоданами, в которых они перевозили все свое имущество. Арсен, скрюченный от боли в животе, не смог дать Сайне никаких инструкций. Единственное, на что у него хватило сил — отдать ей кошелек, в котором было около трехсот рублей.

Сайна появилась в больнице через день после операции. Врачам она сказала, что Арсен — ее брат по матери. Врачи, разумеется, поверили. В палате Сайна села на кровать к больному и, склонившись к изголовью, тихо сказала:

— Вещи в камере хранения. Я ночевала на вокзале. Милиционеры разрешили мне оставаться в зале ожидания столько, сколько понадобится, когда узнали, что я сестра снятого с поезда пассажира.

— Где деньги? — одними губами спросил Арсен.

Сайна улыбнулась, положила ладонь себе на грудь, потом легонько похлопала рукой по заметно поправившемуся животу. Арсен через силу улыбнулся. Его «сестра» за два дня округлилась, словно успела за такой короткий срок пройти путь от зачатия до шестого месяца беременности.

— Пришлось новый лифчик купить, — тихо сказала она. — Я взяла самый дешевый. Кое-что из белья тоже пришлось купить. Я потом тебе за каждый рубль отчитаюсь.

Арсен поморщился, что означало: «Не надо! Верю. Ты все правильно сделала».

После ее ухода он подумал: «Могла ведь сбежать с деньгами, но осталась. Двенадцать с половиной тысяч рублей — неплохая сумма, чтобы начать новую жизнь в любой точке Советского Союза! Паспорт у нее с собой, покупай билеты на любой поезд, и концы в воду».

Арсен вдруг вспомнил, как в поезде, идущем в прошлом году во Владивосток, решил, что если Сайна не оправдает его ожиданий, он бросит ее в чужом городе и уедет гастролировать по стране один. Год назад он не ошибся! Сайна в экстремальной ситуации действовала безупречно.

В больнице Арсен познакомился с человеком, который хотел продать комнату в семейном общежитии, относившемся к жилому фонду Омского горисполкома. Продавать любое жилье, кроме квартир в кооперативных домах, в СССР было запрещено, но при желании можно было продать любую квартиру в любом уголке страны. Схема была отработанная: в квартиру или комнату в общежитии прописывался новый жилец. Ответственный квартиросъемщик получал деньги, выписывался из квартиры и терял право на проживание в ней. Покупатель становился квартиросъемщиком и с этого момента мог прописывать в свою квартиру кого угодно. Мужчина, который продавал комнату в общежитии, переезжал к новой жене в Краснодарский край. Арсену после выписки из больницы стоило больших хлопот прописать в его комнате Сайну, так как сам он прописаться не мог. Сайна, в отличие от Арсена, могла выписаться из квартиры тети Вали, а Арсен из чужой квартиры — нет. При оформлении документов Арсен и Сайна узнали, что тетя Валя, не ставя воспитанницу в известность, уже выписала ее из квартиры. Сайна на всю жизнь обиделась на бывшую покровительницу, а Арсен только посмеялся, заплатил за девушку штраф за проживание без прописки и въехал в новое жилье. Для него и для Сайны двенадцатиметровая комната в двухэтажном кирпичном общежитии на окраине Омска была первым собственным жильем, в котором они чувствовали себя хозяевами. Едва въехав в комнату, они бросили на пол матрац и весь день и всю ночь самозабвенно занимались любовью и были счастливы, что у них наконец-то есть свой угол.

Лето для Арсена и его сообщницы было временем отдыха. Деньги у них были. За месяц новоселы обставили комнату по своему вкусу. Арсен даже разрешил девушке купить какие-то безделушки, которые, по мнению Сайны, придавали комнате уют. Самое главное — Арсен купил в комиссионном магазине подержанную пишущую машинку, на которой теперь мог заполнять бланки бурятского национального театра.

В сталинские времена и даже в первые годы правления Хрущева все пишущие машинки в стране состояли на учете в милиции. С каждой из них были взяты образцы шрифта, чтобы в случае необходимости можно было точно установить, на какой именно машинке была напечатана антисоветская прокламация. С наступлением так называемой «оттепели» ограничения на множительную технику ослабли. Государственным учреждениям и заводоуправлениям разрешили продавать списанные машинки своим сотрудникам. От них машинки попадали прямым ходом в комиссионные магазины, где их мог купить любой желающий. Арсен приобрел портативную пишущую машинку «Москва». После ее покупки он мог больше не мучиться, подыскивая учреждение, где можно было за коробку конфет или путем обмана заполнить бланк.

Соседям по общежитию Арсен и Сайна представились мужем и женой, которые живут нерасписанными. В Советском Союзе на отсутствие штампа о браке в паспорте смотрели сквозь пальцы. Мало ли кто и по каким причинам не может заключить брак! Может, мужчине бывшая жена развод не дает? Это было, конечно же, заблуждением. Любой брак в СССР можно было расторгнуть через суд, даже если у супругов был десяток совместных несовершеннолетних детей. Но люди верили, что, если один из супругов против расторжения брака, развестись ему не удастся! Советские люди во многое верили, во что верить не стоило.

Коменданту общежития Арсен сказал, что он известный бурятский писатель, взявший творческий отпуск для написания большого романа о дружбе бурятского и русского народов. Сайну он представил как свою секретаршу, трудовая книжка которой хранится в писательской организации в Улан-Удэ. Коменданта общежития такое объяснение устроило, и она прописала Сайну, собственноручно указав в поквартирной карточке ее профессию: «секретарша». В паспортном отделе милиции вопросов с пропиской девушки из Бурятии не возникло.

Арсен не в первый раз выдавал себя за писателя. Как-то он, выпив больше обычного, в шикарном ресторане в Ялте встал и объявил на весь зал, что он классик бурятской литературы, которого после его смерти будут в школах изучать. Ему поверили! Как не поверить, если в Советском Союзе бурятских писателей знали только специалисты по бурятской литературе?

В начале сентября Арсен сказал Сайне, что им пора в «командировку», то есть настало время подготовки к очередной «пьесе». Сайна не хотела покидать обжитый уголок, но Арсен даже слушать ее не стал.

— Ты на какие шиши жить собираешься? — раздраженно спросил он. — Может быть, техничкой пойдешь работать? Не подскажешь, сколько месяцев тебе надо будет горбатиться, чтобы накопить на джинсы, которые ты сейчас носишь? Или ты пойдешь на швейную фабрику, на оклад швеи в сто рублей? Иди! Я тебе замену быстро найду.

Сайна испугалась, что Арсен может ее бросить и выгнать из комнаты так же легко, как прописал в ней. В назначенный день она покорно последовала за хозяином, набожно перекрестив дверь в комнату перед отъездом.

Почти два года им везло. Сайна быстро вживалась в новую роль и была то гейшей-служанкой при профессоре японского языка Мицуко Орояме, то секретаршей известного бурятского писателя Дамбаева, то его женой или сестрой. В некоторых случаях Арсен представлял ее как сотрудницу бурятского национального театра, прибывшую с ним на новое место для организации гастролей. Сам он был то профессором, то писателем, то завхозом театра. Зимой и летом они отдыхали. Весной и осенью гастролировали по стране. На подготовку одной «пьесы», то есть спектакля, после которого они сбегали в неизвестном направлении с кучей денег, у Арсена уходило больше месяца. С лета 1977 года им удалось удачно провернуть дела в трех городах. Первый звоночек, что везение не может длиться бесконечно, прозвучал в феврале 1979 года в Риге.

В этот год они совершали обычный зимний круиз по стране. В декабре Арсен повез девушку в Ялту встречать Новый год. Потом они перебрались в Москву, где Арсен прокутил в ресторанах не одну сотню рублей. Завершить отдых он решил в Риге, где уже останавливался в прошлом году. Вначале все шло как обычно. В гостинице на окраине города им выделили два одноместных номера, так как в одном номере их поселить не могли: мужчины и женщины в Советском Союзе останавливались вместе, только если были законными мужем и женой. Даже родных брата и сестру в один номер не поселили бы. Администратор гостиницы, оформляя документы в прошлом году, не поверила, что элегантный мужчина в очках и простоватая на вид девушка являются близкими родственниками, но высказывать свое мнение не стала. Какое ей дело до того, кто с кем приезжает отдыхать в «мертвый сезон», когда наплыва постояльцев нет? В советской Риге на многие вещи смотрели проще. В частную жизнь гостей не вмешивались.

Арсен в Риге не скучал. Вечерами он приходил в небольшой уютный ресторанчик в центре Старого города и почти всегда возвращался в номер с новой подругой. Рижским девушкам он нравился, и они передавали его друг другу, как передовики производства передают победителям в соцсоревновании переходящее Красное знамя. Если развлекаться с местными красотками Арсену надоедало, то Сайна перебиралась к нему в номер. Горничные видели, у кого она ночует, но молчали. Трешка на неприбранной утром кровати в номере решала все дело.

Проблема возникла внезапно. Как-то к Арсену за столик вместо девушки по имени Лена, с которой он договорился о встрече, подсела давняя знакомая Аяна.

— Как дела? — по-свойски, словно они недавно расстались, спросила она. — Ты, как я вижу, процветаешь. Стажировка в РУДН пошла на пользу?

Арсен неспешно, взвешивая каждое слово, ответил на все вопросы бывшей возлюбленной. Поинтересовался, чем она занимается в Риге.

— Я работаю танцовщицей в варьете, — ответила Аяна. — С учебой не получилось. Меня отчислили с последнего курса университета. Теперь я зарабатываю на жизнь тем, что на сцене задираю выше головы ноги в колготках. Кстати, почему такой обеспеченный мужчина ни разу не посетил наше варьете? Наверное, ты не хочешь светиться лишний раз в людном месте?

— О чем ты говоришь! — возмутился Арсен. — Я о вашем варьете первый раз слышу. Если бы знал, что ты в нем выступаешь, то обязательно бы пришел.

— Ты все врешь, Арсен! — с упреком сказала Аяна. — Я уже навела о тебе справки. Даже в гостинице через одну девочку поинтересовалась, что у тебя в учетной карточке гостя написано. Не подскажешь, каким чудесным образом ты из монгола превратился в бурята? Предположим, что ты женился на советской гражданке, взял ее фамилию, сменил монгольское имя и отчество на бурятские. Могло быть такое? Могло. Но национальность ты никогда не смог бы поменять! Ты, Арсен, здесь, в Риге, выдаешь себя за другого человека. Ты, как я думаю, преступник, который скрывается от властей, используя поддельные документы.

— Тебе не приходило на ум, что я после университета мог пойти на службу в КГБ и теперь действую под прикрытием, как тайный агент?

— Если ты сотрудник КГБ, то тебе нечего будет бояться, когда я заявлю в милицию о твоем фальшивом паспорте, так ведь? Покажи удостоверение, если ты работаешь на КГБ! Что, нет его? Секретным агентам не положено носить с собой документы? А что им положено? Каждый вечер сидеть в ресторане и кадрить девушек, падких на щедрые подарочки после бурной ночи? Хорошая работа у секретных агентов, ничего не скажешь!

В зале заиграла живая музыка. Арсен подсел к собеседнице поближе и напрямую спросил:

— Что ты хочешь?

— В память о нашей любви я хочу, чтобы ты подарил мне пятьсот рублей. Как только я получу деньги, так тут же исчезну и не буду больше напоминать о себе.

— Это деловой разговор! — согласился с предложением Арсен. — Но у меня сейчас при себе нет таких денег. Я надеюсь, ты не думаешь, что я имею обычай прогуливаться по городу с набитыми червонцами карманами? Деньги надо снять со счета в сберкассе.

— У тебя есть здесь счет в сберкассе? — не поверила Аяна.

— У меня в Риге открыт счет на предъявителя. Самый надежный вид вкладов. Завтра мы снимем деньги, и я расплачусь с тобой. — Арсен ненавязчиво положил девушке руку на плечо.

— Все осталось в прошлом, любимый, — с улыбкой сказала Аяна и убрала его руку с плеча. — Меня ты как мужчина больше не интересуешь. Давай не будем играть в детские игры.

— Где гарантия, что завтра ко мне с такими же требованиями не прибежит какая-нибудь твоя подружка? Не одна же ты в варьете пляшешь, и квартиру наверняка не одна снимаешь, а с подругами.

— Не будь дураком! Зачем бы я посвящала в свои дела постороннего человека? Чтобы он опередил меня и обобрал тебя до нитки? Ты, Арсен, мой лакомый кусочек, которым я делиться ни с кем не собираюсь.

Со времен стажировки в Москве Арсен помнил, что у Аяны было слабое периферическое зрение, вызванное заболеванием глазных нервов. Она практически не видела предметов, находящихся сбоку, вне фокуса зрения. В ресторане он провел рукой с зажженной сигаретой рядом с лицом девушки, и она не заметила его движения. За два года зрение у нее не улучшилось.

На крыльце ресторана Арсен попробовал поцеловать Аяну, но та увернулась, еще раз потребовала повторить место их завтрашней встречи и упорхнула в темноту Старой Риги. Арсен усмехнулся и пошел в гостиницу.

«Мне попадаются глупые девушки, — по пути размышлял он. — Сайна туповата по своей натуре, с нее, как говорится, ни дать, ни взять, а Аяна-то с чего так поглупела? Выступления в кабаре перед пьяными мужиками на нее так подействовали? Сегодня она открытым текстом сказала, что пока не оберет меня до нитки, не успокоится. Я, кстати, и без ее откровений знал, что с вымогателями надо поступать решительно и безжалостно, но теперь сам убедился, что вымогатель и шантажист как клоп: пока его не раздавишь — он твоей кровью не напьется».

В работавшем допоздна баре в Старой Риге Арсен купил бутылку вина по заоблачной цене. Вечером, не обращая внимания на крутившуюся вокруг него Сайну, выпил полбутылки и за этот короткий срок до мелочей продумал, как избавиться от неожиданно возникшей опасности.

…Дождь, как и предсказывали метеорологи, закончился к полудню. Ровно в двенадцать часов последние капли пробарабанили по подоконнику, и наступила тишина, которая всегда наступает после долгого дождя. Потом, после небольшой паузы, за зарослями вереска послышался шум далекого моря, и Арсен стал собираться на встречу.

— Будь готова уносить ноги отсюда в любой момент! — напомнил он сообщнице.

Арсен и Аяна встретились в оговоренном месте.

— Я не могу сразу, напрямую, пойти в сберкассу, — предупредил он девушку. — Мне надо убедиться, что твои сообщники не следят за нами и ты действительно была честна со мной прошлым вечером.

— Господи, какой же ты дурак! — простонала Аяна. — Никто про тебя не знает. Ты только мне нужен… Дамбаев Даба! Ночью я вспомнила, что так звали парня, у которого пропал паспорт в общежитии. Быстро же ты стал известным бурятским писателем! Сроду бы не подумала.

Арсен повел ее по узким улочкам Старой Риги к опасному участку дороги, где от пешеходов требовалось быть предельно внимательными и осторожными. В прошлом году он чуть не попал на этом перекрестке под колеса автомобиля, когда решил по русскому обычаю перебежать дорогу и едва увернулся от вывернувшего из-за угла автомобиля.

Прибалтика только на словах была советской. На самом деле здесь царил дух капитализма, выражавшийся во всем. Здесь было чисто и уютно, работали варьете, в подворотнях не рыскали небритые грабители, прохожие строго соблюдали Правила дорожного движения. Ни один латыш не стал бы перебегать дорогу на красный сигнал светофора. Даже на пустынной дороге дисциплинированные рижане стояли бы и ждали, когда переключится сигнал светофора.

После лившего всю ночь дождя асфальт был мокрым. На поверхности дороги образовалась невидимая глазу водяная пленка, затрудняющая торможение транспортных средств. Арсен и Аяна встали на переходе через дорогу. Услышав гул двинувшегося на поворот автобуса, Арсен слегка толкнул девушку в спину и на бурятском языке скомандовал:

— Пошли быстрее! Наш свет.

Аяна почти всю ночь не спала. Она мысленно гуляла по комиссионкам и выбирала лучшие наряды, которые привозили в Ригу моряки дальнего плавания. Когда в ее сознании появлялась тень сомнения в удачном завершении первой части плана, она начинала продумывать планы мести бывшему любовнику, мысленно доводила себя до истерического состояния, потом успокаивалась и начинала подсчеты по-новому. Полет ее мысли в эту ночь метался от одного к другому: «Финские сапоги за семьдесят рублей — это нормально, но Галя продает немецкие за семьдесят пять. Надо подумать. Какого черта я с него так мало запросила? Он должен мне за все мои слезки отплатить. Кстати, а почему я так рыдала, когда мы прощались? Ах да, это он меня бросил, закончил преддипломную практику и уехал в Хабаровск. Застучу его в милицию, будет знать! Интересно, сколько денег у него еще осталось? Надо вытрясти с него все до копеечки, пока не смылся. Если сбежит, не заплатит за все мои страдания, то я, ей-богу, на него анонимку напишу. Пусть тогда попляшет, подлец! Милиция его по всей стране искать будет».

В заторможенном бессонной ночью сознании Аяны команда Арсена на родном бурятском языке прозвучала как приказ к немедленному исполнению. Времени на осмысление приказа не было. Аяна, не видя запрещающего сигнала светофора, сделала три быстрых шага по пешеходному переходу, почувствовала опасность, обернулась налево и увидела прямо перед собой огромный, несущийся на нее автобус. Водитель рейсового автобуса с труднопроизносимой латышской фамилией в этот миг потерял хваленое прибалтийское хладнокровие. Он дико завопил, вцепился в руль обеими руками и потянул его на себя, словно штурвал самолета. Ногой до пола вжал педаль тормоза, но тщетно! Автобус «ЛиАЗ‑667» как шел вперед, так и продолжал идти на скользком асфальте. Махина весом около десяти тонн как пушинку снесла Аяну с дороги и отбросила на встречную полосу. Двигавшийся во встречном направлении легковой автомобиль врезался уже в ее мертвое тело. На перекрестке началась суматоха. Арсен с отсутствующим видом посмотрел на не подающее признаков жизни тело девушки и пошел на остановку такси.

Свидетели происшествия в один голос заявили приехавшему на место ДТП экипажу ГАИ, что девушка сама неожиданно начала движение по пешеходному переходу и у водителя автобуса не было никаких шансов предотвратить наезд на нее. Промолчали только двое — мужчина сорока трех лет и его супруга, стоявшие рядом с Арсеном. Как только автобус сбил Аяну, жена очень тихо спросила супруга:

— На каком языке они говорили?

— На обезьяньем! — одним уголком губы ответил супруг. — Пошли отсюда! Я в разборки дикарей вмешиваться не собираюсь.

Через три дня после избавления от шантажистки Арсен и Сайна уехали из Прибалтики. Эти три дня были одними из лучших в жизни Сайны. Арсен принадлежал только ей, и ни о каких смазливых прибалтийских девушках речи больше не шло. Старая, похожая на сказочный средневековый город Рига, прогулки по берегу моря, крики чаек, вино за ужином в уютном ресторанчике, тепло общей постели. Сайна была счастлива.

А ее предшественницу в эти дни уже готовили к захоронению на участке кладбища, предназначенного для бродяг и невостребованных в морге трупов. После исключения из РУДН за поведение, не соответствующее моральному облику советской студентки, Аяна перестала общаться с родственниками, и хоронить жертву ДТП никто из Бурятии не приехал.

В 1948 году английский писатель Джордж Оруэлл опубликовал роман-антиутопию «1984». В этом произведении он ввел в оборот понятие «двоемыслие», то есть способность одновременно считать истинными два противоположных суждения. Например, «Война — это мир», «Свобода — это рабство». Оруэлл не выдумал двоемыслие как образ жизни, он интуитивно догадался, что в тоталитарном обществе без двоемыслия невозможно управлять массами. Самым тоталитарным государством на свете Оруэлл считал Советский Союз, которым бессменно много лет руководил вождь всех народов Иосиф Виссарионович Сталин. Джордж Оруэлл умер в 1950 году, так и не поняв сущности советского двоемыслия.

Автором советского двоемыслия был Владимир Ильич Ульянов, вошедший в мировую историю под партийной кличкой Ленин. В 1917 году произошли два события, одно из которых приобрело всемирную известность, а другое осталось незамеченным. В том году Джордж Оруэлл в возрасте пятнадцати лет поступил в Итонский колледж, а в России пришла к власти партия большевиков во главе с Лениным. Главным лозунгом большевиков того времени был лозунг «Вся власть — советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов!» В теории власть советов должна была представлять собой коллегиальный орган управления районом, заводом или всей страной в целом. Возглавлять этот коллегиальный орган должны были представители трудового народа, то есть избранные народом депутаты. Со временем слово «советский» перестало означать советы депутатов и стало жить своей отдельной жизнью. «Советская пионерия» или «советская журналистика» никакого отношения к советам трудящихся как к органу управления территориальным образованием не имели.

Советы народных депутатов трудящихся состояли из нескольких уровней представительства. Низшим уровнем был районный совет, а высшим представительским и законодательным органом Советского Союза был Верховный Совет СССР. Главой Советского Союза, то есть всенародно избранным верховным правителем СССР, был Председатель Президиума Верховного Совета СССР. В разные годы эту должность занимали М. И. Калинин, Н. М. Шверник, К. Е. Ворошилов, А. И. Микоян. Кто-нибудь в СССР верил, что главой государства после смерти Сталина стал не Молотов или Маленков, а Николай Шверник? Никто, конечно, в это не верил и не мог поверить, так как двоемыслие со временем стерло смысловое значение слова «советский», превратив термин «советский» из коллегиального органа управления трудящихся в некое абстрактное понятие, обозначающее все, что имело отношение к Советскому Союзу. Реальная власть в СССР всегда принадлежала не народу, а коммунистической партии. Глава партии был главой государства. Рядом с партией стоял комсомол, который имел властных полномочий больше, чем любой совет народных депутатов. Исключение из комсомола означало конец политической или производственной карьеры, а совет народных депутатов никого ниоткуда исключить не мог, то есть он не имел реальных властных полномочий. В государстве, созданном Лениным, двоемыслие позволяло одновременно верить в противоположные суждения. «Вся власть в СССР принадлежит трудящимся». Этот лозунг был прописан в Конституции СССР. В той же Конституции было указано, что руководящей и направляющей силой в СССР является коммунистическая партия. Никого в Советском Союзе не удивляло, что над всенародно избранной властью есть руководящий орган, которому принадлежит реальная власть в стране.

Двоемыслие было основой политической жизни в СССР. Примером тому может послужить книга Джорджа Оруэлла «1984». Сама по себе книга как предмет материального мира была запрещена в Советском Союзе. За ее провоз из-за границы гарантированно дали бы реальный тюремный срок. В то же самое время выдержки из этой книги печатались в газете «Комсомольская правда» как фрагменты произведения прогрессивного английского писателя Д. Оруэлла, предупреждавшего мир об ужасах и страданиях, которые ожидают в недалеком будущем жителей капиталистических стран.

В конце 1970-х годов живым проявлением двоемыслия стал Брежнев. На экранах телевизоров советские граждане видели глубоко больного старика с невнятной речью. У Брежнева была трудная судьба. Он прошел Великую Отечественную войну от начала до конца. Он постоянно был на передовой, видел смерть товарищей и сам не раз был на волосок от гибели. После смерти Сталина Брежнев попал в опалу, пережил ее, поддержал Хрущева в борьбе с оппозицией, а потом сам принял участие в заговоре против Хрущева и сверг его. Брежнев еще в молодые годы перенес инфаркт, а потом еще один и еще один. Здоровье его после семидесяти лет было уже окончательно подорвано, но партия считала, что Брежнев должен оставаться главой государства, и начались чудеса, которые были понятны только советским людям. С 1977 года Брежнев занимал одновременно две высшие должности в Советском Союзе. Он был Генеральным секретарем ЦК КПСС и Председателем Президиума Верховного Совета СССР. То есть, по идее, он должен был иметь два кабинета, два рабочих стола, две приемных и два аппарата помощников. Как может глубоко больной старик работать с полной отдачей сил на двух высших государственных должностях одновременно? Об этом советские люди не задумывались. Они знали, что должность Председателя Президиума Верховного Совета СССР — это фикция, за которой ничего не стоит. На второй работе Леонид Ильич мог не появляться. Делать ему там по большому счету было нечего. Но это еще не все! В конце 1970-х годов Брежнев активно работал на ниве публицистики, написав множество статей о внутренней и внешней политике КПСС, о борьбе за мир и об успехах народного хозяйства СССР. Мало того, в 1978 году он выпустил трилогию воспоминаний: «Малая земля», «Возрождение» и «Целина». Если бы не советское двоемыслие, то у простого гражданина могли мозги расплавиться от такой активности престарелого главы государства. Когда он успевал писать мемуары, если работал на двух работах одновременно? По ночам, что ли? Благодаря двоемыслию у советских граждан с психическим здоровьем было все нормально. Они знали, что за Брежнева его статьи и книги пишут другие люди, а чем он сам занимается, мало кого интересовало.

Советское телевидение, радио и печатные средства массовой информации не только прославляли невиданное трудолюбие Брежнева. Они ежедневно бичевали капиталистическую действительность, рассказывая, как на Западе трудно живется рабочим и сельскохозяйственным батракам. На Западе, вещали советские СМИ, экономика находится в глубочайшем упадке, общество загнивает, уровень жизни населения неуклонно падает. Там, за бугром, свирепствуют безработица, разгул бандитизма и расовая сегрегация. Словом, ничего за границей хорошего нет и быть не может. В эти утверждения советские люди не верили. Как может быть на Западе низкий уровень жизни населения, если у них фермеры на тракторах в джинсах ездят? А какие у них автомобили! Французские фильмы с Бельмондо и Аленом Делоном собирали в советских кинотеатрах аншлаг, а в них, в этих фильмах, никакого упадка общества не было. Немногочисленные счастливчики, побывавшие в Америке или ФРГ, шепотом рассказывали на кухнях друзьям, что за границей одной только колбасы тридцать сортов на прилавках лежит и никаких очередей в магазинах нет.

Советское двоемыслие в 1970-х годах привело к тому, что советский народ перестал верить своему правительству, так как оно постоянно выдавало желаемое за действительное, а жизнь простого народа становилась все труднее и труднее. Появился повсеместный дефицит товаров. Со временем дефицитом стало все — от мяса до хорошей обуви. Дефицит породил блат — возможность приобрести дефицитные товары через знакомых или за небольшую взятку. Блат стал Чудо-деревом, на котором росли плоды дефицита. Чем ближе стоял человек к дереву блата, тем больший авторитет у него был в обществе.

Монгольский юноша Арсен был реалистом. Явных успехов в развитии народного хозяйства СССР он не видел, зато с поклонением Чудо-дереву блата сталкивался постоянно. После поездки в одном купе с геологами у него родилась мысль — воспользоваться с целью обогащения связкой блат — дефицит — доверчивость советских граждан. Буквально за несколько недель он проработал образ японского профессора, приехавшего в Советский Союз преподавать японский язык. Арсен на уровне подсознания понял, что столпом советского общества является двоемыслие. Если на словах все презирают капиталистический строй, то на деле за заграничными тряпками, которые можно купить дешевле, чем у спекулянтов, очередь выстроится. Кто ближе к блату — у того больше друзей. Если выдать себя за человека, стоящего около свисающих до земли ветвей Чудо-дерева блата, то наивные советские граждане сами тебе деньги понесут, лишь бы дефицитом разжиться. Главное — не спешить, действовать планомерно и свято чтить основной закон мошенничества: «Когда врешь, в это надо верить». Без веры в собственную ложь посторонние люди не поверят, что ты профессор из города Осака, сын друга посла Японии в СССР. Врать и играть на публику Арсен научился. Первые его «гастроли» принесли столько денег, что для их хранения пришлось покупать чемодан-дипломат с замками. Все было здорово, но всякому везению рано или поздно приходит конец. Крах Арсена начался с того, что его предала сообщница Сайна…

Начальник городского уголовного розыска Богомольцев прибыл на место убийства неизвестной девушки около 22.00 часов 21 октября 1979 года. К его приезду судебный медик уже закончил диктовать следователю прокуратуры протокол осмотра трупа. Абрамов с коллегами совершал повторный обход соседей, Агафонов курил на кухне.

Богомольцев кивком головы поприветствовал присутствовавших, прошел в комнату, обставленную в японском стиле.

— Бог ты мой, как она одета! — воскликнул он, взглянув на тело на циновках.

Целостность наряда гейши у девушки была нарушена. Судебный медик развязал кимоно, сделал надрез на теле жертвы на уровне нижних ребер, вставил в него длинный градусник. Судмедэксперт был опытным специалистом, он знал, что температуру тела трупа надо измерять на месте происшествия, так как после транспортировки в морг она изменится. По температуре тела трупа можно было довольно точно определить время наступления смерти.

— Вы положение тела не меняли? — спросил Богомольцев.

— Меняли, конечно же! — весело отозвался судмедэксперт. — Мы попробовали поставить ее на ноги, но она, чертовка, не хочет стоять! Набок заваливается.

— Понятно, — пробормотал Богомольцев и пошел к Агафонову на кухню.

— Что здесь за театр абсурда? — спросил он. — Личность убитой установили?

— Нет, — затушив сигарету в раковине, ответил Агафонов.

— Здесь…

— Послушай, что я расскажу! — перебил начальника Агафонов. — Пришла беда, откуда не ждали! Похоже, что эта девушка — гражданка Японии, а ухлопал ее японский профессор, который работал в нашем университете по контракту.

— Только не это! — взмолился Богомольцев. — Только не иностранка! Сейчас же дурдом начнется с проверками. Нас задергают, работать спокойно не дадут.

— Есть вариант! — предложил Агафонов. — Мы дадим это происшествие в сводку как несчастный случай с неизвестной женщиной. Могла же она сама упасть! Шла, шла, голова закружилась, и она рухнула — прямо виском на столик.

— Вариант неплохой, но он нам кроме пары суток работы без дерготни ничего не даст. У тебя есть наметки, с чего начать расследование?

— Соседи говорят, что в эту квартиру сегодня целый день стучался какой-то нерусский парень. Вечером он выбил дверь и через минуту выбежал на улицу. Судя по всему, он вошел в квартиру, увидел труп и тут же скрылся с места происшествия. Этот парень знал покойную и может рассказать о том, кто она такая.

— Как мы его будем искать? Объявим облаву на всех нерусских парней в городе?

— Послушай! Этот парень нервный. Своим поведением на людях он выдаст себя. Если бы у него была выдержка, то он бы не стал двери ломать. Сейчас он в смятении и не знает, что делать. Надо перекрыть все выезды из города и проверить всех молодых мужчин с азиатской внешностью, установить, где они находились сегодня в течение дня и чем вообще занимались в городе. Одновременно надо дать задание патрульно-постовой службе — доставить к нам в городское УВД всех подозрительных парней нерусской национальности, которых они повстречают на маршруте патрулирования. Большого скандала такая чистка не вызовет. Мы же не просто так будем всех нерусских хватать, а с целью раскрытия убийства.

— Соседи могут описать этого парня? Меня интересует, что значит «нерусский»? Татары тоже не русские, а у нас их в городе не одна тысяча живет. Если всех татар хватать, то у нас никаких сил не хватит на их проверку.

— Сбежавший парень был с раскосыми глазами, смуглолицый. Татары отпадают, они под это описание не подходят. Выходцы с Кавказа — тоже. Бурят, якутов или тувинцев у нас в городе по пальцам пересчитать можно, так что смысл в тотальном задержании всех подозрительных молодых мужчин есть.

— Спецсообщение все равно придется писать. Если мы скроем гибель гражданки Японии, то нам всем тогда не поздоровится.

— Да кто тебе сказал, что она из Японии? Мы пока достоверно не установили ее личность…

Договорить он не успел. В квартиру вошел Абрамов.

— Что у тебя? — спросил у него Богомольцев.

— Соседи говорят, что девчонка по-русски вообще не говорила. Кивала в знак приветствия, смущенно улыбалась, на расспросы не отвечала. Когда она выходила на улицу, одевалась как обычная советская девушка, лицо не выбеливала. О профессоре узнать удалось немного больше. Он представлялся соседям как преподаватель японского языка, — Абрамов достал блокнот, сверился с записью, — Мицуко Орояма из города Осака. По-русски он говорил очень хорошо, но по его речи чувствовалось, что русский язык для него не родной. В этой квартире профессор поселился в конце сентября. Квартиру ему на полгода сдала семейная пара, уехавшая на заработки на Север. О профессоре соседи говорят, что он вежливый человек, при встрече всегда здоровался.

«Чисто советская характеристика, — подумал Агафонов. — Если сосед по подъезду с тобой здоровается, то он приличный, вежливый человек, а если молча проходит мимо, то он сволочь, которая что-то замышляет. Давно известно: если хочешь иметь с соседями хорошие отношения, то здоровайся первым с ними при встрече».

— Примечательная деталь, — продолжил Абрамов. — В начале октября профессор вел уединенный образ жизни. В последние две недели к нему по вечерам зачастили гости — русские мужчины лет сорока, хорошо одетые, с вежливыми манерами. Судя по всему, профессор не был таким уж затворником, каким показался соседям поначалу.

— Фигня! — сказал Агафонов свое любимое слово. — Насчет девки — все это чушь! Посмотри на продукты в шкафчиках. Они все куплены в наших магазинах. Если она не говорила по-русски, то как она с продавщицами в магазинах объяснялась, жестами, что ли?

— Серега, ты, наверное, давно в магазине не был! — возразил ему Абрамов. — Все продукты на прилавках уже расфасованные лежат. — Он открыл холодильник, достал кусок вареной колбасы, завернутый в серую плотную бумагу.

— Посмотри! Карандашом на бумаге написана цена: «1 руб. 65 коп.» Идешь с этой колбасой на кассу и платишь ее стоимость. О чем тебе с кассиршей говорить? О том, свежая колбаса или нет? Понятно, что свежая. Вареная колбаса на прилавке сутки не пролежит, всю раскупят.

— Подавились бы вы своей колбасой! — раздраженно сказал Богомольцев. — Вы за деревьями не видите леса. Если соседи говорят, что этот профессор был из Японии, то нам объяснений с очень высоким начальством не миновать.

— Уточним! — весело возразил Агафонов. — Это тебе не миновать объяснений, а мы как тараканы по щелям попрячемся от начальства и будем усами шевелить, проверять, прошла гроза или еще нет.

— Что я получу, то потом вам воздам! — искренне пообещал начальник уголовного розыска.

— Не пора ли нам объявить облаву на нашего нерусского друга? — спросил Агафонов. — Мы без него будем топтаться на месте.

— Погоди! — остановил его Богомольцев. — Если этот парень хотел увидеться с гейшей, служанкой профессора, то он на каком языке должен был с ней говорить? Он что, тоже из Японии?

— Я уже пытался тебе объяснить, что тут дело нечисто! — воскликнул Агафонов. — Профессор может быть японцем, а его служанка — нет. Он что, ее из Японии сюда привез?

— Откуда же еще! — возразил Абрамов. — Где бы он у нас в стране служанку нанял?

— Ты, Ваня, сходи в спальню, посмотри на кровать. Профессор, может быть, спал на топчане, но я бы на его месте йога из себя не изображал, а улегся бы под бочок к этой девчонке. Если они спали вместе, то она ему не служанка, а жена, или любовница, или сестра.

— Подожди! При чем тут сестра? — не понял коллегу Богомольцев.

— Откуда я знаю, какие у них в Японии обычаи? Если у них мужчины и женщины в один общий туалет ходят и вместе в банях моются, то, может быть, у них считается в порядке вещей, если сестра с братом в одной кровати спят?

— Какие у тебя познания о Японии! — удивился Богомольцев.

— К сожалению, про туалет и баню — это единственное, что я знаю о быте в этой далекой стране. Зачем, например, парта с обрезанными ножками у окна, я даже предположить не могу.

— Все, хватит пустопорожних разговоров! — решил начальник ОУР. — Разъезжаемся! Вы остаетесь на месте, дождетесь, когда следователь закончит работу. Я поехал в управление организовывать розыск нерусского парня. Вот черт! Спецсообщение хоть как писать придется!

В ту же ночь спецсообщение ушло в Москву, в МВД СССР. Утром его передали в МИД. Сотрудники Министерства иностранных дел раньше времени беспокоить дипломатов из посольства Японии не стали. Для проверки обстоятельств происшествия в Сибирь вылетел специалист отдела по работе со странами Дальнего Востока. Специалисту было около пятидесяти лет. Он был невысокого роста, лысый, с раскосыми глазами. Его отец был обрусевшим китайцем. Встречали московского гостя по высшему разряду. За ним закрепили служебный автомобиль с шофером, забронировали номер в лучшей гостинице областного центра.

Специалист не стал зря терять время. Из аэропорта он поехал на место происшествия, где его ожидали сотрудники уголовного розыска. Московский гость неспешно обошел комнату, обставленную в японском стиле, заглянул в спальню и на кухню.

— Ну что же, начнем! — сказал он. — Каталог японских автомобилей подлинный. В крупных торговых центрах в Японии такие каталоги предлагаются покупателям бесплатно. Все остальное в этой комнате — дешевая подделка. Надпись на стене, выполненная иероглифами, переводится так: «Свинина тушеная «Великая китайская стена». Производство КНР». Эту надпись перерисовали с банки китайской тушенки. Написана она, естественно, по-китайски. Меч «катану» вы уже изучили?

— Это муляж, — ответил Агафонов. — У этого меча нет лезвия.

— В нем нет смысла, друзья мои! — воскликнул специалист из МИДа. — Все, что вы тут видите, — это дешевый балаган, рассчитанный на публику, не знакомую с жизнью Японии. Меч, веер, цветы и птицы на драпировке — это лубок, это стилизация под быт японских самураев эпохи сёгуната. Представьте, что кого-то из вас отправили в командировку в Японию. Вы что, приедете туда в боярском кафтане времен царя Ивана Грозного? Вам выделят квартиру с канализацией и горячей водой, а вы тут же обставите ее в псевдорусском стиле? Будете пить чай из самовара, который растапливается еловыми шишками, по вечерам бренчать на балалайке под водочку с солеными огурчиками? Для полного антуража вам не будет хватать только медведя на цепи и цыган с песнями и плясками до утра. Современные японцы привыкли к комфорту. Им чужд аскетизм самураев позапрошлого века. Вот эта фигурка — нэцке, она настоящая. Ее изготовили в Японии. Такие фигурки наши моряки берут на сдачу в торговых центрах, а потом сдают их в комиссионные магазины для любителей экзотики. Сай, обнаруженный в квартире, — это заколка для волос, а не холодное оружие. Теперь главное! Мицуко — это японское женское имя. Человек, который себя именовал Мицуко, слышал звон, да не знал, где он. Имя Мицуко не имеет мужского аналога. То есть у нас есть Александр и Александра, а у имени Мицуко мужского варианта нет. Фамилия Орояма — это просто набор звуков, не имеющих смыслового значения. Человек, который выдавал себя за японского профессора, в Японии никогда не был и о жизни в этой стране имеет смутное представление. Кстати, я не знаю, что это за обрезанная парта стоит у окна. Топчан — еще куда ни шло, а для чего парта, я даже предположить не могу.

После осмотра квартиры московский гость велел отвезти его в морг. Он мельком глянул на мертвую девушку, внимательно осмотрел кимоно, в котором она была в момент убийства.

— Кимоно японское, — сказал он. — Некоторые моряки загранплавания привозят такие кимоно в Советский Союз для продажи. Стоит оно недорого.

В тот же вечер специалист из Министерства иностранных дел вылетел в Москву. Напоследок он сказал:

— Вы имеете дело с мошенником, который выдавал себя за японца. О происшествии с ним и неизвестной девушкой мы не станем информировать посольство Японии в СССР. Разбирайтесь с Мицуко Ороямой сами, без привлечения сил нашего министерства. О девушке я могу вам вот что сказать: гейша по определению не может быть служанкой. Гейша — это женщина, которая развлекает гостей в чайном домике или на специальных мероприятиях. Гейша умеет поддерживать беседу на светские темы. Она обучена петь, играть на музыкальных инструментах и танцевать. Как ублажить мужчину в постели, она тоже обучена. Гейша никогда не будет служанкой, как никогда балерина в балетной пачке не станет разносить готовые блюда из вагона-ресторана в поезде. Балерине место на сцене, официантке — в ресторане. Они живут в параллельных мирах, которые не пересекаются между собой. Ни гейша, ни служанка не станут выбеливать лицо. Белила на лицо наносят только актеры в японском национальном театре. В быту белила совершенно не нужны. Да и какие могут быть белила в конце ХХ века! Мы же не в Средневековье живем.

После его отъезда Богомольцев сказал:

— Уже лучше, коллеги! Один камень у меня с души спал. Теперь нам осталось совсем немного: поймать человека, о котором мы ничего не знаем.

Аркадий позвонил в отдел уголовного розыска городского УВД спустя день после отъезда московского гостя, попросил к телефону своего брата Ивана Абрамова.

— Ваня, тут такое дело, — сказал он, — ты можешь помочь? Один мужик не знает, как поступить, и хотел бы проконсультироваться, что ему теперь делать.

Иван нахмурился. Начало разговора не предвещало ничего хорошего.

— Ваня, ты не подумай, ничего такого нет. Давай встретимся через десять минут в кафетерии в гастрономе около твоей работы. Я тебя чаем угощу!

— Да пошел ты со своим чаем! Сам его пей! — рассердился старший брат.

Чай, приготовленный в огромной дюралюминиевой кастрюле в кафетерии, можно было пить, только умирая от жажды или для согрева от лютого холода, когда без разницы что пить: чай или просто горячую воду. Чай этот имел отвратительный вкус. Поговаривали, что его заваривают из отходов чайного производства, а может быть, вовсе из травы, которая растет рядом с чайными кустами в Грузии. Пригласить брата попить чайку в кафетерии было издевательством, проявлением тупого юмора, который время от времени просыпался у Аркадия.

— Ваня! — продолжил Аркадий. — Две минуты, всего две, я больше не прошу! Пойми, меня за этого мужика попросила похлопотать одна хорошая знакомая. Там ничего такого нет, никакого криминала. Так я тебя жду?

Иван нехотя согласился на встречу. Отказать брату он не мог, хотя знал, что Аркаша занимается спекуляцией, что он проходимец, человек во всех отношениях ненадежный, скользкий. В то же время Аркадий был осторожным и еще ни разу в серьезный переплет не попадал. За время службы Ивана в милиции ему не приходилось помогать брату вылезать из сложной ситуации, связанной с криминалом.

У Аркадия и Ивана была одна мать, но разные отцы. Внешне братья не были похожими. Иван, бывший спортсмен, был высоким мужчиной крупного телосложения. Русоволосый, голубоглазый. Аркадий же был мужчиной среднего роста, щупленьким, темноволосым, кареглазым, кривым на один глаз. Из-за этого дефекта зрения его не взяли в армию.

Братья встретились в кафетерии, встали за отдаленный столик у окна. Аркаша, чтобы не стоять за пустым столом, заказал два стакана яблочного сока.

— Тут такое дело, — начал Аркадий, — меня оно вообще никак не касается, но есть одна женщина, она просила помочь…

— Короче! Ближе к теме, — перебил его Иван.

— Есть один мужик. Работает инженером-проектировщиком автомобильных мостов. Он занял крупную сумму денег японскому профессору, а тот сбежал.

Иван замер, не донеся стакан с соком до рта. Удача, большая удача сама шла к нему в руки!

— Этот мужик теперь не знает, что ему делать: или идти писать заявление на профессора, или повременить и подождать, чем дело кончится. Ты слышал об этом профессоре? Он вроде бы кого-то убил или не убил, а обнаружил у себя в квартире труп и сбежал.

— Что-то я не пойму, — стараясь оставаться невозмутимым, сказал Иван. — В чем проблема-то? Пускай этот мужчина придет завтра в отделение и напишет заявление. Я его лично приму.

— Ваня, ты же понимаешь, что этот мужик деньги профессору занял не просто так. Подзаработать хотел, и теперь он опасается, что его могут обвинить в спекуляции и он вообще все потеряет.

— Ах, вот тут в чем загвоздка! — усмехнулся старший брат. — Он хотел на халяву срубить деньжат, а его приятель профессор сбежал. Бывает! Я помогу этому человеку. Пускай приходит к нам и ничего не боится. Кстати, что ты лично слышал об этом профессоре?

Аркадий побожился, что о загадочном японце он не знает ничего, но Иван по его реакции понял, что брат врет.

«Оставлю Аркашу на потом, — решил он. — Сейчас главное — не упустить его знакомого. Он может оказаться той ниточкой, которая приведет к раскрытию убийства».

Агафонов, узнав о встрече Абрамова с братом, обрушился на него с руганью:

— На нас давят со всех сторон, а ты допрос важнейшего свидетеля на другой день перенес? Сегодня же надо было его в разработку брать, сегодня же!

— Не спеши! — остудил его пыл Иван. — Мужик этот от нас никуда не убежит, а вот замкнуться или передумать давать показания он может. Сегодня брат встретится с ним и пообещает, что его проблема будет решена без большой огласки. По-товарищески, так сказать, по блату. Мужик обрадуется, что нашел выход из положения, придет к нам с радужными надеждами и поплывет уже в первые минуты допроса.

Потерпевшим от действий японского профессора был тридцатилетний Анатолий Журавлев. Телосложением он был одной комплекции с Аркадием, такой же темноволосый и кареглазый. У Журавлева было слабое зрение. С детства он носил очки с толстыми линзами. В армии не служил. По характеру это был робкий, нерешительный человек, легко поддающийся чужому влиянию. В семье Журавлева всем заправляла его жена, но инженер-мостостроитель не был классическим подкаблучником, беспрекословно выполняющим волю супруги, у него была своя тайная жизнь, которая подтолкнула его к необдуманному и рискованному поступку.

Журавлев пришел в городское УВД к девяти часам утра. Аркадий пообещал, что брат выпишет повестку, которая послужит оправданием в опоздании на работу. Надолго задерживаться в милиции Журавлев не собирался.

К его удивлению, разговор с братом Аркадия состоялся не один на один, а в присутствии еще нескольких сотрудников уголовного розыска. Первый вопрос, который ему задали, был настолько неожиданным, что он не знал, как на него ответить.

— Гражданин Журавлев! — строго спросил его Агафонов. — Какое вы имеете отношение к убийству японской гражданки, являвшейся служанкой у профессора Мицуко Орояма?

— Так ее убили? — простодушно изумился инженер. — А я-то думал: куда профессор так поспешно скрылся?

— Гражданин Журавлев! Не надо прикидываться неосведомленным простачком. Все-то вы знали, обо всем ведали. Не стоит здесь, перед нами, комедию ломать! Для начала ознакомьтесь с заключением судебно-медицинской экспертизы трупа служанки японского профессора. Прочтите вот этот абзац: «У потерпевшей с правой внутренней стороны щеки есть повреждение слизистой оболочки в районе нижних зубов». Вам это о чем-нибудь говорит? Поясню, что это значит. Перед тем как девушка упала виском на стеклянный столик, ей нанесли сильный удар по лицу, от которого она потеряла равновесие, упала на выступающую острую часть столика и смертельно травмировалась. Она не сама упала. Значит, ее смерть — это убийство. Вы в нем замешаны? При каких обстоятельствах служанка профессора была избита и смертельно травмирована?

— Да вы что! — изумился Журавлев. — О чем вы говорите! Я видел его служанку пару раз в жизни.

— Как ее звали? — продолжил натиск Агафонов. — О чем вы с ней говорили?

— Ни о чем. Как ее звали, я не знаю.

— Не надо юлить, Журавлев! — пригрозил ему Абрамов. — Участие в убийстве иностранной гражданки — это очень серьезное преступление. Я бы посоветовал вам быть предельно откровенным с нами, а не выдумывать небылицы, что вы не знали, как звали эту девушку.

Журавлев взмок, ему стало жарко. Он расстегнул куртку, попросил стакан воды. Выпил его до последней капли большими глотками, перевел дух.

— При мне профессор по имени ее никогда не называл. Он вообще с ней ни о чем не говорил. Его служанка молча заходила на кухню, приносила в гостиную закуски и саке и так же молча уходила в свою комнату.

— Свежо предание, но верится с трудом! — саркастически оценил его ответ Агафонов. — Быть может, начнем по порядку? Когда вы познакомились с профессором? Кстати! Где вы были 20 октября этого года около восьми часов вечера? Дома? Кто это сможет подтвердить? Жена? Хорошо. Мы проверим ваши показания, а пока давайте вернемся к профессору. Расскажите об обстоятельствах вашего знакомства.

— Нас две команды, «красная» и «синяя», — начал Журавлев. — Названия ничего не значат. Я даже не помню, откуда они появились. Наверное, остались с институтских времен. Мы играем в волейбол по вечерам. Играем не каждый день, а один раз в две недели. Я стал играть в волейбол еще в политехническом институте. Если бы не он, если бы не этот проклятый институт… — Журавлев тяжело вздохнул и с тоской посмотрел в окно, словно там, на улице, он мог увидеть выход из свалившихся на него бед.

— Чем же так плох политехнический институт? — поинтересовался Абрамов.

— Да ничем он не плох, просто сложилось все неудачно. Если бы я был гуманитарий, то не вляпался бы в эту историю и вообще все в моей жизни пошло бы по-другому.

«У парня проблемы в личной жизни!» — догадался Агафонов.

— Так вот, — продолжил Журавлев. — Раз в две недели, по четвергам, после семи часов вечера мы собираемся в спортзале восьмой школы. В каждой команде должно быть шесть игроков. Если кто-то из постоянных членов команды не может прийти в этот день, мы приглашаем игрока со стороны. В команду берем любого человека, лишь бы играть умел более-менее и правила знал. По пятницам, на другой день после волейбола, мы всей командой или с игроками другой команды ходим в пивбар — посидеть, поговорить о жизни. Если в пивбаре нет мест или не завезли пиво, мы берем разливное или бутылочное «Жигулевское» и идем домой к тому, у кого в этот вечер квартира свободная. Сами понимаете, что значит «свободная». Это когда жена уехала на вечер куда-нибудь или работает во вторую смену. У нас есть два парня, у которых жены не возражают против гостей, а у других с посиделками при жене ничего не получится.

— Как я понимаю, у вас состав игроков и участников похода в пивбар периодически меняется? — спросил Абрамов.

— Конечно, меняется! Все же взрослые люди, все работают, у всех семьи. Основной костяк у нас постоянный, но и тут замены бывают.

— Вы все из одного института?

— Почти. У нас есть парни, которые учились в другом городе или в университете, но они все работают по техническим специальностям.

Журавлев приободрился, вспоминая студенческую молодость, потом снова погрустнел и продолжил:

— В конце сентября вечером в четверг мы, как обычно, собрались в спортзале школы. Натянули сетку, переоделись, посмотрели на время: пора было начинать матч, а у нас все еще не было одного человека. Тут в спортзал входит нерусский парень в очках и спрашивает, не может ли он поиграть с нами. Мы тут же согласились, взяли его в свою команду. Парень сказал, что его зовут Мицуко. Ни у кого это удивления не вызвало: мало ли какие у нерусских имена! Мицуко так Мицуко. Нам что, детей с ним крестить, что ли? Мицуко быстро переоделся в спортивную форму и включился в игру. В наших командах нет игроков, кто бы занимался волейболом на профессиональном уровне: состоял бы в городской или институтской волейбольной команде. Если бы у нас были серьезные игроки, то остальным играть было бы неинтересно. Мицуко играл неплохо, не хуже, но и не лучше остальных. К концу матча он стал для нас уже своим человеком. Игра в одной команде, как и совместный труд, сближает. После матча мы пошли в раздевалку. Физрук, который предоставляет нам спортзал, на время игры закрывает его на ключ, а сам выступает в роли судьи. Пошли мы, значит, переодеваться, физрук открыл спортзал, Мицуко пошел в душ. Мы посмеялись, сказали ему, что в этом душе горячей воды никогда не было. Ученикам после урока физкультуры мыться некогда, а специально для нас слесаря не будут в подвале трубы с горячей водой переключать. Мицуко ничего не ответил и встал под ледяной душ. Помылся, растерся полотенцем. У него с собой была большая спортивная сумка. Полотенце он достал из нее. Один из наших парней не поверил, что человек может мыться в ледяной воде. Вошел в душ, открыл кран с горячей водой, убедился, что вода из него не течет. Мы удивились закалке нового игрока и стали расспрашивать, кто он, откуда, где работает. Первый же его ответ поверг нас в ступор. Мицуко сказал, что он профессор японского языка из города Осака, приехал в наш город преподавать японский язык в университете. Честное слово, если бы мы знали, что он иностранец, ни за что бы его играть не взяли. На кой черт нам с иностранцем связываться? Мало ли чего от него можно ожидать? Но тут дело было уже сделано, знакомство состоялось. Нам, ей-богу, было неловко за свое поведение во время игры. Сами понимаете, игра — это азарт, всплеск эмоций. Мы по большому счету собираемся не для поддержания физической формы, а чтобы пар выпустить, расслабиться эмоционально. Во время игры за закрытыми дверями за культурой речи никто не следит. Это понятно: кто-то не так подал, кто-то не так блок поставил. Эмоции зашкаливают: «Ты что, урод, делаешь? У тебя откуда руки растут?» и все такое. Мицуко понял, отчего мы смутились, и сказал: «Мужики, все нормально! Я же не в первый раз в Россию приехал и не в первый раз в волейбол играю».

— Он так и сказал: «В Россию»? — уточнил Агафонов.

— Да, именно так, — подтвердил Журавлев. — Не в Советский Союз, а именно в Россию. Я тогда подумал, что для иностранцев весь Советский Союз — это Россия, вот он так и назвал нашу страну, без учета современных реалий. Потом мы пошли на остановку. По дороге разговорились и пригласили его попить с нами пиво на следующий день. Он согласился.

— Вернемся к спортзалу! — предложил Агафонов. — Как выглядел Мицуко, во что он был одет?

— Ему примерно тридцать лет. Ростом он около ста семидесяти шести сантиметров, нормального телосложения. У него темные волосы с проседью на висках, тонкие черты лица. Он явно нерусский, но и не узкоглазый как якут. Я видел якутов на строительстве моста. У них разрез глаз, как щелочки, а у Мицуко были немного раскосые глаза, но не очень. Во время игры на нем был обычный спортивный костюм. Такой в любом магазине спорттоваров купить можно, а вот кроссовки были импортные, «Адидас». Мицуко потом пояснил, что он может носить любую одежду, а наша обувь ему не подходит. А, вот еще что! Перед игрой он снял с руки часы и положил их на подоконник в спортзале, чтобы по ним случайно мячом не попали. Часы у него были знатные! Настоящий японский хронометр «Сейко». Я даже не представляю, сколько такие часы у нас в комиссионном магазине могут стоить. На его руке они смотрелись очень авторитетно. Сразу было видно, что их обладатель — солидный человек, который всякую дребедень покупать не будет. По-русски он говорил чисто, без акцента, но чувствовалось, что русский язык для него не родной. Потом он рассказал, что у него в детстве была няня, которая разговаривала с ним только на русском языке. Няня эта была из белоэмигрантов. После Гражданской войны она осела в Японии, и отец Мицуко взял ее в услужение.

— Едем дальше! — велел Агафонов.

— В пятницу мы пришли попить пиво домой к одному из парней нашей команды. Мицуко посидел с нами немного, выпил кружку пива и ушел. В тот день он был одет в обычный деловой костюм. Украшений на нем не было: ни цепочки, ни обручального кольца. Нам он сказал, что в Японии мужчине носить украшения считается моветоном. Из верхней одежды на нем была японская нейлоновая куртка. Такие куртки у нас стали в универмаге продаваться. На голове была какая-то спортивная шапочка. Словом, одет он был скромно, как любой из нас, за исключением обуви. На нем были импортные туфли на толстой подошве. Пока все были на кухне, я потрогал их. Настоящая кожа! Вещь! Такие туфли за десять лет не износишь.

— Потом вы снова встретились на игре?

— Да. После игры мы снова договорились встретиться в пятницу, но уже в узком составе, всего лишь вчетвером. Мицуко пригласил нас к себе домой попробовать саке. Мы, естественно, не отказались. Экзотика же! Где еще настоящее саке попробуешь? Для подстраховки, так сказать, взяли с собой пива и не прогадали. Саке нам подали в крохотных пиалах. В них спиртного на один глоток.

— Как саке? Понравилось? — спросил Агафонов.

— Гадость, конечно, но попробовать-то можно.

При осмотре квартиры японского профессора на кухне была обнаружена бутылка из-под водки «Пшеничная» с остатками мутной жидкости. Химическое исследование показало, что жидкость является настоянной на рисе водкой, разбавленной кипяченой водой до крепости в двадцать градусов. Этой подогретой на плите рисовой настойкой японский профессор угощал гостей, выдавая ее за привезенный из Японии саке.

— С максимальной точностью опишите, что было в квартире профессора, — попросил Агафонов. — Не упускайте ни одной мелочи. Мы сверим ваш рассказ с обстановкой, которую видели своими глазами, и поймем, пытаетесь вы нас ввести в заблуждение или нет.

Журавлев задумался, вспоминая комнату, обставленную в японском стиле, потом довольно точно перечислил все предметы обстановки.

— Вы не поинтересовались, что за странная «парта» стоит у него около окна? — спросил Агафонов.

— Мицуко сказал, что это специальный столик для занятий каллиграфией.

Агафонов и Абрамов переглянулись. О том, что за этой «партой», поджав под себя ноги, можно выводить на листе бумаги иероглифы, даже московский специалист не подозревал. Судя по всему, эта «парта» была изобретением самого Мицуко.

— Мы обратили внимание, что в комнате профессора нет ни телевизора, ни радио. Как он узнавал новости о событиях в стране и мире?

— Мицуко сказал, что у него есть транзистор, который ловит передачи японского радио. Он сказал так:

«В новостях японского радио я могу отделить зерна от плевел, а в советских передачах новостей нет. В них одни плевелы».

В допросе Журавлева участвовали два коммуниста — Абрамов и Агафонов и два бывших комсомольца, покинувших ряды ВЛКСМ в связи с достижением предельного возраста членства в комсомольской организации. Сизиков и Ильин были готовы вступить в ряды КПСС хоть завтра, но не могли даже подать заявление на вступление в партию. Прием в члены КПСС сотрудников милиции был ограничен. Рабочих или колхозников в партию принимали по первому изъявлению желания, а для сотрудников милиции был лимит. Ядро партии должны были составлять люди трудовых профессий. Служба в милиции к таковым не относилась.

Слова Мицуко Ороямы, переданные инженером Журавлевым, были явно клеветническими, но коммунисты и бывшие комсомольцы возмущаться ими не стали. Они-то хорошо знали, что в самой правдивой газете на свете — «Правде» правдой были только результаты спортивных матчей, состав редакции газеты и сведения о перемещениях главы государства по стране. Если в «Правде» было написано, что Брежнев приехал в Тулу, то можно было не сомневаться, что он там побывал. Остальной информации в главной партийной газете члены коммунистической партии не верили. Мало ли что в ней можно опубликовать по указанию идеологического отдела ЦК КПСС! Пишут, например, что в СССР в 1978 году выпустили больше всех в мире обуви. Вполне возможно, что так оно и было. Но в газете не уточнили, какую обувь выпустили советские предприятия: детские сандалии или кирзовые сапоги? Галоши или модельные мужские туфли? Если выпустили по одной паре хороших ботинок на каждого мужчину в стране, то где они, почему их нет в продаже? Отправили в братские страны Африки, Азии и Латинской Америки? Если в стране нет нормальной обуви, то и писать о ней в газетах не стоило. Все равно в статистические данные никто не верил.

— С мебелью мы вроде бы немного разобрались, — сказал Агафонов. — Кстати, Мицуко не пояснил, для чего у него в комнате стоит топчан на коротких ножках? Он спал на нем или медитировал лежа?

— Он объяснил, что по самурайскому обычаю не может спать на обычной кровати. Самурай должен спать только на жестком топчане.

— Какое отношение имел профессор к самураям?

— Он сказал, что является выходцем из древнего самурайского рода, ведущего свое начало чуть ли не со времен первых сёгунов.

— Вы поверили ему?

— Конечно! — с жаром заверил Журавлев. — Я и сейчас верю, что он настоящий японец из древнего самурайского рода.

— Откуда такая уверенность? Он что, документы о своей родословной вам показывал?

— Ничего он нам не показывал, но там было все настоящее, без фальши!

— Мы так будем ходить по кругу и только зря потратим время, — решил Агафонов. — Давайте начнем с мелочей, чтобы понять, что там было такое, что вы тут же поверили первому встречному мужчине с азиатской внешностью, что он самурай. Для начала — что вы ели у него дома и что пили?

— Он угощал нас саке, японской водкой. На закуску его служанка подала каждому по маленькой тарелочке, на которой были водоросли, по кусочку холодной вареной рыбы и по столовой ложке вареного риса. Мы ели вилками, а Мицуко — палочками. У него это ловко получалось! Мы как будто знали, что угощение будет очень скромным, и принесли с собой пиво и вяленую рыбу. Воблу есть Мицуко категорически отказался, сказал, что в Японии едят сырую морскую рыбу, а вяленую, тем более речную, никто из его соотечественников есть не станет.

«Какой ловкач этот Мицуко! — подумал Абрамов. — Морскую капусту можно купить в любом рыбном отделе обычного гастронома. Ее у нас никто не покупает. Она месяцами лежит на лотках. А потом идет из магазина прямым ходом на свалку. Рыбу купить не проблема. Минтай везде продается. Рис тоже. Сделал крохотные порции — и ты уже самурай! Особенно под водочку на рисовом настое».

— Угощение вам подавала его служанка? Давайте поговорим о ней. Вас не удивило, что гость нашей страны привез с собой служанку? У нас ведь не средневековая Япония, у нас в стране служанок нет.

— Мицуко сказал, что по обычаю его рода в дороге его должна сопровождать служанка-гейша. Она готовила ему еду, стирала, гладила одежду, ходила за покупками. На вид его служанке было лет двадцать пять, а может быть, больше. Когда она появлялась перед нами, то всегда смотрела себе под ноги, словно боялась встретиться глазами с кем-то из нас. У нее хорошая тонкая фигура, длинные волосы, собранные на голове в высокую прическу. На ней всегда было яркое кимоно, завязанное сзади на большой бант. Ходила она очень странно, как бы на цыпочках, но в то же время наступала на пол полной ступней. Я как-то специально понаблюдал за ее походкой, но так и не понял, почему она движется так странно, словно у нее в каждой тапочке из подошвы гвоздь торчит. Служанка профессора жила в отдельной комнате. Дверь в эту комнату, так же как дверь на кухню, всегда была плотно прикрыта.

— Зачем у нее на лицо были нанесены белила? — спросил Агафонов. — Служанка профессора пела вам или показывала сценки из репертуара японского народного театра?

— Мицуко сказал, что обычай выбеливать лицо перед приходом гостей говорит о том, что эта девушка не является хозяйкой в доме. У нас горничные в дорогих гостиницах ходят в передниках, а у них, в Японии, лицо выбеливают.

— Фон понятен! Приступим к действию! — сказал Агафонов. — При каких обстоятельствах вы заняли профессору Мицуко деньги и на что?

— Любой коллектив, — стал объяснять Журавлев, — состоит из маленьких групп, объединенных по возрасту или по интересам. Нас, друзей, в волейбольной команде четверо. Ну как друзей… Семьями мы не дружим, но два раза в месяц встречаемся в спортзале и потом вместе пьем пиво, обмениваемся новостями. К Мицуко мы приходили вчетвером. Он рассказал, что вырос в богатой семье, у него были няни и гувернантки. Мать его занималась домашним хозяйством, а отец был редактором крупной японской газеты. Потом его отца пригласили на работу в императорский дворец на должность составителя дайджестов для императора.

Сизиков не знал, что означает «дайджест». Он явно хотел спросить об этом у Журавлева, но Агафонов украдкой показал ему кулак: «Сиди и не вздумай вмешиваться в разговор!»

— Мицуко окончил университет в Осаке, — продолжил Журавлев. — Он специализировался на русском языке, так как с детства хорошо говорил на нем. Потом он какое-то время работал корреспондентом в Москве, вернулся на родину, полгода занимался научной работой и был вызван в японский МИД, где ему поручили вернуться в СССР и заняться преподаванием японского языка у нас в университете.

— Вас не смутило, что он в тридцать лет уже профессор? У нас это звание получают в более почтенном возрасте.

— Мицуко сказал, что японское звание «профессор» не означает высшую квалификацию в определенной области, а соответствует нашему «доценту», то есть старшему преподавателю. Он так, смехом, обмолвился, что перед командировкой стал профессором в ускоренном порядке.

— Почему вы решили, что все сказанное им — правда? — спросил Абрамов.

— Да как почему! — воскликнул Журавлев. — Там все было настоящее! У него на этажерке была фотография в рамочке, где он стоит в обнимку с Мулявиным и с этим, как его… который «Вологду» поет. По фотографии было видно, что они хорошие знакомые. Что, по-вашему, Мулявин стал бы первого встречного за плечо обнимать?

Абрамов хотел еще что-то спросить, но Агафонов жестом остановил его и задал вопрос сам:

— Наверняка вы поинтересовались, какие отношения между профессором и Мулявиным?

— Мицуко сказал, что никаких особых отношений между ними нет. В посольстве Японии проходили дни белорусской культуры. Секретарь посольства пригласил его поучаствовать в неформальной части встречи в качестве переводчика. Мицуко, когда вспоминал этот прием, то всегда сокрушался, что Мулявин быстро напился и его пришлось отвозить в гостиницу на посольской машине. Откуда бы он такие подробности знал, если бы его в посольстве не было?

— С чего вы решили, что фотография была сделана в посольстве? Там что, табличка с названием учреждения была?

— Да какая еще табличка! — в отчаянии вскричал Журавлев. — Зачем там табличка нужна? Вы или не слушаете меня, или не хотите понять, что я говорю. Фотография настоящая, на ней все детали можно рассмотреть. Вот стоит Мулявин в рубашке-вышиванке. У него усы подковой, высокий лоб, длинные волосы. По его лицу видно, что он уже хорошо выпил, закусил и пребывает в прекрасном расположении духа. Он обнимает за плечо Мицуко. Тот улыбается, а мужик рядом с ними, тот, который «Вологду» поет, слегка насмешливо в объектив смотрит. Ему, наверное, неудобно было, что руководитель его ансамбля пропускает рюмку за рюмкой, вот он и стоит с усмешкой на лице. За ними виден стол с закусками и рюмками. Какая еще табличка вам нужна? Мицуко что, Мулявина после концерта встретил и предложил ему с друзьями выпить? Вы бы на месте Мулявина пошли с незнакомым человеком в ресторан или еще куда-нибудь? Скажите, у кого-нибудь из вас есть фотография с Мулявиным? Нет? У меня тоже нет, и ни у кого из моих знакомых такой фотографии нет, а у него есть! Ежу понятно, что фотография сделана в посольстве. Еще у Мицуко была фотография в рамочке, где он стоит на фоне Кремля со своими бабушкой и дедушкой. Я спросил у него, почему у стариков такие испуганные лица. Мицуко ответил, что его дед во время войны служил в Квантунской армии, и теперь ему везде мерещатся агенты КГБ, которые хотят арестовать его за прошлое.

— Что его родственники делали в Москве? — спросил Агафонов.

— Останавливались проездом в Париж, чтобы повидать внука. Он в Москве журналистом работал, почти год в Японии не был, вот они и сделали остановку по пути в Европу.

— Кто делал эту фотографию?

— Мицуко сказал, что их снимал фотограф из его газеты. Он даже название ее говорил, да я не запомнил.

— Вернемся к деньгам.

— Когда мы были в гостях у Мицуко, он выходил к гейше дать указания насчет ужина. На стеклянном столике лежали каталоги японских автомобилей и радиоаппаратуры: телевизоров, магнитофонов. Даже видеомагнитофон в каталоге был. Мы взяли каталоги, полистали, удивились, какие товары в Японии выпускают. Пришел Мицуко. Мы спросили: зачем ему эти каталоги? Он объяснил, что хочет подготовиться к торгам и выбирает из каталогов товары, которые будут выставлены на продажу.

— С этого момента, пожалуйста, поподробнее! — попросил Агафонов.

— Мицуко сказал, что его отец — друг посла Японии в СССР. Они вместе учились в университете в Токио. Посол периодически приглашает Мицуко для проведения различных мероприятий, где требуется отличное знание русского языка. На дни белорусской культуры приглашал, например. Также Мицуко уже два раза участвовал в торгах, когда посольство Японии распродавало устаревшую технику по бросовым ценам. Мы заинтересовались торгами, и он сказал, что в связи с проведением в Москве Олимпиады в следующем году МИД Японии решил обновить всю оргтехнику в посольстве, всю бытовую электронику и почти весь автопарк. В посольстве ожидается большой наплыв гостей, и дипломаты решили пустить пыль в глаза москвичам, похвастаться, какая у них новая аппаратура и какие великолепные автомобили. Мицуко также объяснил, что использованную аппаратуру в Японию возвращать нерентабельно, а старые автомобили ввозить назад запрещено законом. Сотрудники посольства использованную аппаратуру покупать не будут, так как им это ни к чему, они в Японии все новое купят. Автомобили в любом случае после окончания срока службы в Москве с собой не увезут. По японским законам просто так выставить автомобили и радиоаппаратуру нельзя, требуется проведение торгов. На торгах каждому предмету, выставленному на продажу, присваивается свой номер и его начальная цена. Купит вещь, выставленную на торги, тот, кто даст за нее большую сумму денег. Вы роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» помните? Остап Бендер участвовал в таких торгах. Если бы Киса Воробьянинов не промотал все деньги в ресторане, то Остап купил бы эти стулья. Сейчас у нас, в Советском Союзе, никаких торгов нет, аукционы не проводятся. Их запрещено проводить, так как это противоречит ценовой политике советского государства. Сотрудники посольства нашли способ, как обойти противоречие советских и японских законов. Они проводят торги формально. За каждый выставленный на реализацию лот борются всего два человека. Если на торгах ставки повышаться не будут, то такие торги отменяются, и реализация товаров переносится на другой срок. Мицуко сказал, что технология проведения торгов отточена до мелочей. Он выступает в роли аукциониста. Два советских гражданина участвуют в торгах. Один из них дает цену на процент выше начальной, а второй «перебивает» ее и дает на два процента больше. За каждую вещь, выставленную на продажу, борются только эти два человека. После торгов они получают заранее оговоренное вознаграждение и покидают посольство до следующего аукциона. Вещи, формально проданные на торгах, сотрудники посольства распродают своим знакомым. Мицуко сказал, что его московские друзья попросили выбрать кое-какую аппаратуру, которая будет реализована на торгах, вот он и занялся каталогами.

— Он вам специально подсунул каталоги или вы их взяли в руки от нечего делать, пока ожидали его возвращения из комнаты гейши?

— Сами взяли. Каталоги на столике лежали. Перед тем как приступить к ужину, Мицуко убрал их на этажерку.

«В мутной воде рыбам попался крючок с наживкой, и они сами с радостью заглотили его, — оценил ситуацию Абрамов. — Алчность, жажда наживы еще никого до добра не доводили».

— Давайте дальше, Журавлев! — потребовал Агафонов. — Что вы остановились на полдороге? Будьте честнее. Это вам зачтется.

Журавлев решительно выдохнул, словно собрался с разбегу нырнуть в холодную воду, и выложил все так, как оно было.

— Я поинтересовался, сколько будет стоить подержанный автомобиль. Мицуко сказал, что от шести до пятнадцати тысяч, в зависимости от модели и срока эксплуатации. Всю ночь я не спал, прикидывал, на какие бы деньги мне купить иномарку. Через два дня не выдержал и пришел к Мицуко вечером один, без приглашения. Он приветливо принял меня, велел гейше принести саке и чай. Я сказал, что хотел бы купить автомобиль по приемлемой цене. Мицуко дал мне каталог. Когда я просматривал его в первый раз, то увидел, что напротив одного шикарного автомобиля авторучкой написаны цифры «6450».

«Мазда Лансер Селеста»? — спросил Мицуко. — Неплохой выбор. Современная модель. В эксплуатации в посольском гараже эта машина была не больше года. При нашем качестве автомобильной продукции эта машина будет продаваться в лучшем состоянии, чем любые «Жигули», только что сошедшие с конвейера. Но есть один вопрос: Анатолий, зачем вам иномарка в Сибири? Чтобы все на вас пальцем показывали и в ОБХСС доносы строчили?»

Я погрустнел. Мицуко предложил другой вариант, более житейский, так сказать. Он сказал:

«На иномарках сейчас разъезжает вся столичная элита: певцы, писатели, актеры, генералы и партийные работники высокого уровня. У партработников и генералов автомобили оформлены на жен. В Сибири же иномарка будет выглядеть как вызов обществу. Наилучшим вариантом будет продать ее тут же, после окончания торгов, перекупщику, который потом впарит ее какому-нибудь директору совхоза из Закавказья по заоблачной цене. На аукционе окончательная цена «Мазды» будет такой, как в каталоге. Я могу продать ее перекупщику с наценкой три тысячи рублей. Этих денег тебе хватит, чтобы купить новый автомобиль, который не будет так бросаться в глаза».

— Новый автомобиль за три тысячи? — не поверил своим ушам Абрамов. — Это какой же, «Запорожец», что ли? «Два часа позора, и ты на месте»?

— Мицуко знал, что у меня есть автомобиль «Москвич». Он предложил продать его, добавить денег и купить с рук «Жигули» последней модели, немного подержанные. По его схеме после покупки «Жигулей» у меня еще рублей пятьсот оставалось на всякие мелочи.

«Ни фига себе мелочи! — мысленно возмутился Сизиков. — Три моих зарплаты — для него мелочи? Вот морда буржуйская! Так тебе и надо, что вляпался по полной программе».

— Я спросил, — продолжил Журавлев, — как это все будет происходить на практике. Мицуко сказал, что мои деньги он должен будет внести в кассу посольства непосредственно после торгов. Меня в посольство не пустят, так что мое присутствие в Москве необязательно, только деньги зря потрачу на перелет и проживание в гостинице. Мне такой вариант не понравился. Я решил подстраховаться и спросил, будем ли мы составлять договор займа или ограничимся распиской о получении им денег. Мицуко тут же изменился в лице до неузнаваемости. Я, честно говоря, испугался такой внезапной перемене. Представьте, перед вами сидит хороший, улыбчивый знакомый, и в один миг его лицо суровеет и становится жестким, как у самурайского воина на средневековой гравюре. Мицуко помрачнел и стал говорить со мной как с человеком, который ему в высшей степени неприятен, который оскорбил его, унизил его честь. Он сказал:

«В моем роду мужчины данное ими слово никогда не нарушали, даже если после выполнения обещанного им приходилось делать публичное харакири. Честь самурая превыше всего! Никаких договоров или расписок не будет! У нас, в Японии, считается так: если человек тебе друг, то он с тебя расписку не потребует, а если ты дал ему расписку, то этот человек — твой деловой партнер, а не…»

Тут он сказал какое-то слово по-японски, которое, как я понял, означало хороший товарищ, друг.

«В моем роду со времен первого сёгуната ни мздоимцев, ни торгашей не было, нет и не будет! — продолжил он. — Мне марать свою честь расписками ни к чему. Я на торгах наживаться не собираюсь. Свой гонорар за проведение аукциона я хоть так, хоть так получу. До свидания, Анатолий! Вам пора идти. У меня на сегодня запланировано много дел».

После этого он буквально выпроводил меня за дверь. Я всю неделю корил себя, что обидел хорошего человека, и после игры в четверг предложил снова встретиться один на один. Мицуко нехотя согласился. Я пришел к нему днем в субботу, долго извинялся. Он оттаял, сказал, что наше с ним недопонимание — это следствие в различии менталитетов русского и японского народов. Мы вновь вернулись к торгам. Мицуко сказал, что деньги у него должны быть до двадцатого октября. Двадцать второго числа он собирался вылететь в Москву. Гейша его оставалась дома, так как в посольстве он в ее услугах не нуждался. Я занял тысячу рублей у родителей. Еще четыре тысячи занял у другой родственницы. Вложил полторы тысячи собственных денег… — Журавлев замолчал на полуслове и замкнулся. Милиционеры не стали продолжать допрос, дали возможность инженеру передохнуть, прийти в себя. Сизиков открыл форточку, чтобы табачный дым побыстрее выветрился из кабинета. Абрамов, чтобы ускорить этот процесс, приоткрыл дверь в кабинет. Последняя осенняя муха, отогревшаяся за батареей отопления в коридоре, влетела в кабинет и со всего маху врезалась в оконное стекло. Ильин щелчком сбил ее с подоконника на пол.

— Это карма! — отрешенно сказал Журавлев. — Мухе на роду было написано сегодня умереть от удара в стекло.

«Крепко же он им мозги промыл! — подумал Абрамов. — Карма, самураи, отец — друг посла! Взрослые же люди, с высшим образованием, а на такую чепуху купились! Вот что значит алчность, страсть к легким деньгам!»

— Вернемся к девушке, к гейше, — сказал Агафонов. — Чем быстрее мы раскроем ее убийство, тем больше у вас будет шансов получить свои деньги назад. Как я понимаю, вы были не один, кто захотел приобрести дефицитные товары через японского профессора. Вы всей командой его деньгами снабдили или был кто-то, кто отказался от участия в торгах?

Через неделю Агафонов докладывал Богомольцеву о ходе расследования. Начал он издалека.

— Прочитал как-то статью в «Комсомольской правде», что в школе должны изучать только произведения, которые способствуют воспитанию подрастающего поколения в духе строителей коммунизма. Классику автор статьи не отвергает, но призывает сократить часы изучения ее в школьной программе. Наивный человек! Кого он считает современными авторами, которых стоит изучать? Брежнева, что ли? Помнится, мы не так давно зачеты по знанию его произведений сдавали, а мы-то далеко не школьники! Прочитал я статью и задумался: а что у меня в памяти осталось из школьного курса литературы за восьмой класс и какую практическую пользу я извлек после прочтения этих произведений?

— «Молодую гвардию» в восьмом классе изучают? — спросил Богомольцев.

— «Молодая гвардия» была написана в двух вариантах. Первый раскритиковал Сталин, и Фадеев его полностью переписал в соответствии с указаниями вождя. Я читал первый вариант этого романа. В нем комсомольцы одобряют процессы над врагами народа и восхищаются выступлениями Вышинского на суде. Во втором варианте книги о Вышинском уже нет ни слова. Не будем обсуждать «Молодую гвардию». Перейдем к классической литературе. В восьмом классе изучают «Евгения Онегина». Чему может научить это произведение современную молодежь? Для девочек Пушкин дает конкретный совет: не пишите любовные письма, ни к чему хорошему это не приведет. А какой урок должны извлечь из «Евгения Онегина» парни? Если поспорил с другом, то пристрели его? Так, что ли? Еще более интересным произведением являются «Мертвые души» Гоголя. Это роман-загадка. Для чего Чичиков скупал документы на умерших крестьян? Я лично из произведения этого не понял и спросил учительницу литературы: зачем Чичикову купчие на умерших крестьян? Учительница сказала, что суть произведения не в действиях Чичикова, а в описании жизни и быта российского дворянства тех времен. Чему может научить это произведение подрастающее поколение? Непонятно. Еще больше непонятно, почему в школьную программу не включили великолепнейшее произведение Алексея Толстого «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Будь моя воля, я бы включил эту сказку в обязательную школьную программу и заставил учеников в восьмом классе писать сочинение с детальным разбором поведения Буратино, лисы Алисы и кота Базилио. В сказке «Буратино» в простой и доходчивой форме изложена мудрость поколений: не закапывайте свои кровные денежки на Поле чудес в Стране Дураков! Если бы Журавлев и его гоп-компания читали эту сказку или, на худой конец, посмотрели бы телевизионный фильм «Буратино», то они бы не понесли свои червонцы первому встречному проходимцу.

— Он ничего им не предлагал и не навязывал?

— Ни-че-го! — по слогам ответил Агафонов. — Он просто подсунул им каталоги японских товаров, и дело было сделано! Его гости, партнеры по игре в волейбол, увидев красивые картинки в каталогах, тут же уверовали, что Мицуко Орояма имеет блат в японском посольстве, где растет Чудо-дерево с дефицитными плодами. Они сами, добровольно, вручили ему денежки, чтобы он закопал их на Поле чудес в Стране Дураков. Спрашивается: какого черта японский профессор должен для вас в денежные аферы пускаться? Вы что, его друзья детства или деловые партнеры? Почему именно для вас он должен закупить контейнер товаров и привезти его в Сибирь? Хотя с контейнером тут не совсем корректно будет, так как каждый из потерпевших делал заказ втайне от остальных, чтобы друзья по спортивной команде не опередили.

— Почему никто из них не поинтересовался в университете: есть там кафедра японского языка или нет? Ведь это же проще простого: спросил у знакомых, появилась у них новая кафедра или профессор все врет и он никакой не преподаватель японского языка, а обыкновенный мошенник.

— Мицуко — ловкий парень! Он намекнул, что занятия в университете проводит не со студентами, а с представителями МВД и КГБ. Профессор объяснил «друзьям», что во время Олимпиады в Москве весь город будет разбит на сектора, охранять общественный порядок в которых будут командированные со всей страны милиционеры и сотрудники КГБ. За нашей областью, сказал он, будет закреплен район, где находится японское посольство.

— Логично! — немного подумав, сказал Богомольцев. — Милиционеры, охраняющие квартал, в котором находится японское посольство, должны знать хотя бы минимум слов по-японски, чтобы помочь туристам или спортсменам найти дорогу в посольство или показать, где Кремль находится.

— После такого объяснения идти в университет, искать там знакомых и расспрашивать их о кафедре японского языка было бессмысленно. Если профессор вел занятия для сотрудников КГБ, то об этом мог знать только узкий круг посвященных лиц. Теперь пару слов о том, каким ловкачом был Мицуко и как он умело использовал выдуманную им историю. Клиенты должны были приходить к нему с деньгами строго в назначенное время, но произошла накладка: в 19.30 к нему домой пришел Иванов, а в 20.00 должен был прийти Петров. Ни при каких обстоятельствах они не должны были встретиться. Спешить с передачей денег он тоже не мог, так как это вызвало бы подозрение. Мицуко идет на дерзкий шаг. Он принимает у себя Иванова, угощает его зеленым чаем и в 19.55 выходит из дома, чтобы забрать у курьера пакет из университета. Как только он вышел в подъезд, Иванов решил отодвинуть шторку и посмотреть, кто к нему приехал. Он обернулся и увидел, что в дверном проеме комнаты стоит гейша и внимательно наблюдает за ним. Иванов смутился и сел на место. Мицуко выходит на улицу к только что подошедшему Петрову и заговорщицким тоном сообщает, что к нему домой внезапно пришли за консультацией два майора из КГБ. Петров поспешно отдает ему деньги и почти бегом уходит на остановку. Мицуко возвращается в квартиру, кладет конверт с деньгами на кухне и продолжает чаепитие с Ивановым. Завидная выдержка у парня, ничего не скажешь!

— Сколько всего человек попалось в его сети?

— Девять. Почти обе волейбольные команды. Журавлев смог назвать только троих из тех, кто еще принес Мицуко деньги, остальных мы вычислили сами. Скажу честно: пришлось с этой публикой повозиться! Пока мы не предъявили им факты, никто в передаче денег сознаваться не хотел. Они до последнего верили, что Мицуко — настоящий профессор из Японии и их друг. Друзей предавать нехорошо, тем более если вас связывают шкурные дела.

— Кого бог миловал?

— Один человек не смог набрать требуемую сумму, у другого взбунтовалась жена и сказала, что стереомагнитола не является предметом первой необходимости и она лучше выкупит стиральную машинку-автомат, чем потратит почти тысячу рублей на новую игрушку для мужа.

— Мудрая женщина! — похвалил ее Богомольцев.

— Стереомагнитола — это по большому счету баловство, а стиральная машинка — это незаменимая помощница по хозяйству. Я бы на месте этой женщины костьми лег, но деньги потратить на понты не дал. Но не она одна оказалась умной в этой истории. Один из волейболистов потребовал составить договор о передаче денег, Мицуко вспылил и отказался заключать письменные договоренности. Мужик пожал плечами и ушел с деньгами домой.

— Почему он так категорически отказывался составить письменные документы о передаче денег? Боялся, что мы найдем его по образцам почерка?

— Вряд ли! Скорее всего, здесь имела место тонкая игра. Если человек сам, без договора, вручит свои деньги для покупок на аукционе, то это будет означать, что он полностью и безоговорочно доверяет Мицуко. Доверие усыпляет бдительность. Никто же не хочет чувствовать себя дураком. Как только человек отдал деньги, так он тут же начинает сам себя убеждать, что аукцион состоится и он получит вожделенный дефицит или навар с перепродажи автомобиля. Некто Пшеничников, вручивший Мицуко шесть с половиной тысяч рублей, до последней минуты не мог поверить, что попал в руки мошенника. Кстати! Профессор предложил ему купить ту же самую «Мазду», что и Журавлеву. Представляю, что они скажут друг другу, когда встретятся! Если бы они не скрывали свои намерения друг от друга, то покупка одной и той же машины должна была бы хоть немного насторожить их. Хотя кто его знает! Мицуко мог сказать, что у них половина посольского автопарка состоит из таких «Мазд», и они бы поверили. Я подготовил список: кто и сколько передал Мицуко денег и какие именно товары каждый из них хотел приобрести.

— Перейдем к девчонке.

— Мы послали рентгеновские снимки черепа гейши и ее посмертные фотографии в институт антропологии в Москве. Они оперативно исследовали наши материалы и дали заключение, что служанка Мицуко родом из Восточной Сибири, но у нее в роду были предки, имеющие европейское происхождение. В данном случае европейское означает, что ее прадедушка или прабабушка были русскими. Других европейцев в те времена в Сибири не было.

— В институте не смогли даже приблизительно установить ее национальность?

— Почему же! Они указали два десятка национальностей, к которым она может иметь отношение. Папа ее мог быть тувинцем, а мама — чукчей и так далее. Единственный прок из этого заключения в том, что она не была японкой, кореянкой или китаянкой в чистом виде, так сказать. То есть если ее отец был японцем, то мать обязательно должна была быть из числа коренных народов Сибири. Это, наверное, ее и сгубило.

— Ты имеешь в виду алкоголь в крови?

— Эксперты обнаружили у нее 0,2 промилле алкоголя в крови, что соответствует легкой степени опьянения. По мнению патологоанатомов, она выпила незадолго до смерти пару рюмок разбавленной рисовой водки. Это примерно сто граммов, если ориентироваться на содержание алкоголя в крови по отношению к ее весу. Легкая степень опьянения проявляется в болтливости, покраснении кожи лица, умеренной эйфории. Данные справочников по определению степени опьянения основаны на исследовании влияния алкоголя на лиц европейского происхождения. Для представителей коренных народов Сибири шкала опьянения должна быть другой. У них в организме нет ферментов, отвечающих за быструю переработку продуктов распада этилового спирта. Для гейши двух рюмок водки оказалось достаточно, чтобы у нее нарушилась координация движений, и она упала на журнальный столик, не удержавшись на ногах после удара по лицу. Кстати, прокурор не изменил своего мнения? Он нам свинью в конце года подбросить не собирается?

— В прокуратуре считают, что в действиях Мицуко усматривается причинение смерти по неосторожности, а не убийство. По процентам раскрытия тяжких преступлений мы в этом месяце не упадем. Ты не прикидывал, какие события развивались в квартире Мицуко в день смерти гейши?

— Двадцатого октября деньги ему принес Пшеничников. Он пробыл у Мицуко до 20.00 часов и ушел. По заключению судебно-медицинской экспертизы смерть гейши наступила в этот день в промежуток между 21.00 и 22.00 часами, то есть в течение часа после ухода Пшеничникова она была еще жива. После ухода гостя гейша не стала смывать белила с лица, а пошла на кухню и выпила «саке». На бутылке остались отпечатки ее пальцев. Чем в это время занимался Мицуко, неизвестно, но судя по всему, он был занят, так как не запретил гейше пить «саке» в гриме. Выпив для храбрости, гейша вернулась в комнату, обставленную в японском стиле. Между ней и Мицуко произошел конфликт, в ходе которого он ударил ее по лицу. Девушка упала и ударилась виском об угол стеклянного столика. Смерть наступила практически мгновенно. Мицуко испугался содеянного и скрылся, прихватив с собой деньги и ценные вещи.

— Каталогов было три. Один он оставил на месте. Почему?

— Мицуко Орояма — мошенник, а не убийца. Увидев, что его сообщница мертва, он сохранил спокойствие, но не настолько, чтобы проверить каталог: не осталось ли на нем капель крови?

Богомольцев помолчал, обдумывая полученную информацию, потом хмыкнул и сказал:

— Если бы мы жили на загнивающем Западе, то сейчас напечатали бы в газетах, что разыскиваем молодого парня азиатской внешности, и нас бы завалили сообщениями, где он может скрываться. Мы же в принципе не можем прибегнуть к помощи населения в розыске преступника. У нас в газетах только об успехах сталеваров и доярок печатают. Мы проделали большую работу, но к раскрытию преступления не приблизились ни на шаг. Мы как не знали, кто скрывается под псевдонимом Мицуко Орояма, так и не знаем. До сих пор не установили личность убитой девушки и не установим ее, пока не задержим парня, который так настойчиво хотел увидеться с ней.

Поле Чудес было не только во дворе японского посольства в Москве. В областном центре было свое Поле Чудес. Оно находилось на выезде из города и занимало площадь в несколько гектаров. Официально это Поле Чудес называлось «полигон для хранения и утилизации твердых бытовых отходов». Неофициально его именовали проще — городская свалка. Поговаривали, что на этом полигоне происходят самые настоящие чудеса: кто-то находил в мусоре кошелек, плотно набитый червонцами, а кто-то в карманах выброшенной одежды обнаруживал золотое колечко в подарочной коробочке. Рядом с полигоном располагался небольшой поселок из двух улиц. Официального названия он не имел, так как все дома в нем были построены без согласования с местными властями. На градостроительных картах ни поселка, именуемого в народе Нахаловкой, ни улиц в нем отмечено не было. Городские власти претензий на земли, занимаемые поселком, не имели, так как использовать их для народно-хозяйственных нужд было невозможно — сказывалось непосредственное соседство со свалкой с присущей ей антисанитарией. Население Нахаловки состояло примерно из сорока семей, живущих за счет сортировки и продажи выброшенных на свалку вещей, пустых бутылок, макулатуры и пищевых отходов, идущих на откорм свиней в близлежащем частном секторе. Периодически в Нахаловке появлялись бродяги, сбежавшие из психбольницы сумасшедшие, бывшие заключенные и прочие «искатели приключений», не имевшие за душой ни кола, ни двора. Надолго пришлые люди около полигона не оседали. Покрутившись пару недель, они исчезали так же незаметно, как появлялись. Нахаловка и ее обитатели были классическим примером советского двоемыслия. Городские власти знали, что около свалки живут люди, но в перепись населения областного центра их не включали. Так как поселка официально не существовало, за его жителями не был закреплен участковый врач в поликлинике. Наряды милиции в поселок не заезжали. Дети, живущие в Нахаловке, в школу не ходили, считать и читать они учились самостоятельно. Из всех государственных органов за Нахаловкой присматривал только городской уголовный розыск. Осенью 1979 года район городской свалки курировал инспектор ОУР Ильин, тридцатидвухлетний мужчина, безжалостный, немногословный, решительный. Сострадания к больным и убогим Ильин не имел, и просить его о снисхождении было бесполезно. Когда Ильин появлялся на полигоне, местные обитатели старались не показываться ему на глаза — кто знает, в каком настроении он приехал? Единственным человеком, который мог общаться с инспектором, не боясь за свою судьбу, был шестидесятилетний лохматый старик по кличке Гусь. В оперативном деле, которое вел Ильин, Гусь проходил под псевдонимом Главбич.

В Советском Союзе обожали сложносоставные слова и аббревиатуры. ВЛКСМ, комсомол, Политбюро, ревком, райком, ВЦСПС, «физ-ра» и «лит-ра» в школьном расписании. Составных слов и аббревиатур были сотни, если не тысячи. Некоторые из них легко расшифровывались, о значении других знали только посвященные. Как-то Абрамову попался на глаза телефонный справочник руководства и структурных подразделений областного УВД. В нем была организация ОРОЗИС. Абрамов не знал, как она расшифровывается, и поинтересовался у коллег: что это за контора? Никто из сослуживцев Ивана расшифровки не знал. Перейдя на работу в городское УВД, Абрамов познакомился с командиром загадочного подразделения и узнал, что ОРОЗИС — это отдельная рота по охране зданий и сооружений, занимающаяся соблюдением пропускного режима в обкоме, облисполкоме и горкоме КПСС.

Как расшифровывается аббревиатура БОМЖ, в Советском Союзе знали даже школьники начальных классов. БОМЖ — это человек без определенного места жительства, бродяга, проще говоря. Но бомжей бродягами никто не называл! Воспевший в своих произведениях маргиналов всех мастей первый пролетарский писатель Максим Горький считал, что бродяга — это романтический вольнодумец, а не оборванец, не желающий честно трудиться на благо общества. Спорить с классиком советской литературы желающих не было. С подачи Горького, слова «бомж» и «бродяга» стали жить своей жизнью. Одно из них обозначало грязного вшивого маргинала, прячущегося в холода на теплотрассе, а другое — загадочного странника, который путешествует по миру в поисках лучшей доли. Некоторые слова, которые были производными от аббревиатур, со временем утратили расшифровку. Например, никто толком не мог сказать, как расшифровывается слово «зэк». Все знали, что «зэк» — это человек, отбывающий наказание за совершенное преступление, а как расшифровывается «зэк», или з/к, не знал никто. Слово «бич» расшифровки не имело. Оно означало человека, ведущего антиобщественный образ жизни: пьянствующего, живущего случайными заработками. В отличие от бомжа бич мог иметь постоянное место жительства и временную подработку. От существительного «бич» произошел глагол «бичевать», то есть «вести антиобщественный, маргинальный образ жизни». Слово «маргинал» в речи советских людей практически не употреблялось. Слишком официально оно звучало. Другое дело — народное словечко «бич»! Коротко и понятно.

Все жители Нахаловки были бичами. А предводителем у них был Гусь. Кисть правой руки его украшала татуировка — восходящее солнце и надпись поверх костяшек пальцев «Север». Данная татуировка означала, что владелец ее отбывал длительный срок заключения в исправительно-трудовых лагерях на севере нашей страны. Запросив данные о личности Гуся, Ильин выяснил, что тот никогда не был судим и татуировку сделал «незаконно», только для того, чтобы поднять свой авторитет.

Рано утром Ильин приехал на полигон на служебном автомобиле. Он поймал за шиворот первого попавшегося чумазого пацана и велел позвать Гуся на КПП, преграждавший мусоровозам въезд на свалку. Главбич тут же появился. За руку мужчины здороваться не стали. Ильин во время разговора старался держаться от Гуся подальше, так как изо рта его несло такой же мерзостью, как с участка полигона с гниющими пищевыми отходами.

Инспектор уголовного розыска в двух словах объяснил, что ему надо.

— Ты все запомнил? — уточнил Ильин в конце разговора. — Нас интересует тюк с одеждой, который привезли на полигон 20 или 21 октября.

Ильин хоть и был грубияном и надменным человеком, но определенные правила приличия соблюдал. В разговоре с жителями Нахаловки он никогда не называл место их жительства «свалкой», только «полигоном».

— Я понял, про что ты говоришь! — усмехнулся Гусь. — Был такой тюк, да весь по поселку разошелся. Вещи в нем были новые, почти не ношенные.

— Гусь, не злоупотребляй моей добротой! — пригрозил Ильин. — Если к завтрашнему дню тюк не будет доставлен на КПП, то я вам устрою веселый утренник в детском саду! Первых пятерых человек, которые попадутся мне в поселке, отправлю за решетку за тунеядство. На другой день — еще пятерых. И тогда, Гусь, тебе дань приносить некому будет, сам пойдешь на полигон в мусоре ковыряться.

— Не горячись, что ты! — засмеялся Главбич, обнажив беззубые десны. — Завтра все вещички будут на КПП.

Слово он сдержал: утром следующего дня тюк с одеждой был на КПП.

В нем были спортивный костюм, брюки, пиджак, три рубашки, два галстука модной расцветки, а также трико, футболки и мужское нижнее белье. Женских вещей в тюке не было. Журавлев и другие участники волейбольных команд опознали спортивный костюм, обнаруженный на свалке, как принадлежащий Мицуко Орояма. Деловой костюм опознал Пшеничников. В нем Мицуко был одет в их последнюю встречу.

Вечером Агафонов собрал инспекторов уголовного розыска.

— При осмотре места происшествия, — начал он, — я обратил внимание, что мужских вещей в квартире нет. В ней остались два чемодана и спортивная сумка, которые были предназначены для вещей гейши и некоторых нужных Мицуко мелочей. Итак, их двое. Сколько они могли унести багажа за один раз? Мицуко, предположим, взял бы два чемодана и спортивную сумку через плечо. Гейше досталось бы нести еще два чемодана. В день бегства Мицуко вынужден был собираться в авральном порядке. С собой он смог взять только минимум необходимых вещей и аксессуаров. Остальным имуществом решил пожертвовать, чтобы на вокзале не выглядеть как беженец во время войны. Часть его вещей в багаж не входила, и он решил выбросить их, так как в сложившейся обстановке большой ценности они для него не представляли.

— Я напомню коллегам, — вступил в разговор Абрамов, — что к моменту бегства Мицуко собрал с наших алчных «Буратин» почти двадцать тысяч рублей.

— На спортивный костюм и новые трусы хватит! — согласились сыщики.

— Теперь попробуем воссоздать обстановку в квартире Мицуко вечером двадцатого октября, — продолжил совещание Агафонов. — Мицуко провожает Пшеничникова и занимается своими делами в комнате. Гейша, о которой мы, кстати, ничего не знаем, идет на кухню, выпивает «саке» для храбрости и что-то предъявляет хозяину. Между ними происходит конфликт, в ходе которого профессор бьет ее по лицу. Гейша падает и ударяется об угол столика. Мицуко… Что делает он? Вспомните позу трупа. Она как лежала после падения, так и осталась лежать, то есть профессор не пытался реанимировать ее и не стал проверять, жива она или нет. Он с первого взгляда понял, что его служанка мертва, и решил бежать. В стрессовой ситуации есть несколько моделей поведения человека. Первая — человек впадает в ступор, не знает, что делать. Он может безучастно сидеть и смотреть в одну точку, а может напиться в надежде, что все само собой обойдется. Второй вариант поведения — это начать действовать. Действовать можно не совсем обдуманно. Главное — не сидеть на месте, а заниматься делом. По моему мнению, Мицуко, убедившись в смерти гейши, начал собирать вещи. Перво-наперво отложил в сторону самые ценные для него аксессуары: портрет с Мулявиным, фотографию «родственников» в рамочке и еще что-то, что восстановить будет трудно. Муляж меча со стены он не снял, так как меч в чемодане не поместится, а если нести его, это будет выглядеть подозрительно. Представьте: идет мужчина с двумя чемоданами и спортивной сумкой, а где-то сбоку через плечо у него висит некий продолговатый предмет, завернутый в материю. Два чемодана подозрения не вызовут, а неизвестный продолговатый предмет может вызвать вопросы у милиционеров на вокзале. Закончив с аксессуарами, Мицуко начал сортировать вещи. У него набралось два полных чемодана и, возможно, спортивная сумка. Он не стал забирать веер со стены, ленты с иероглифами, китайский фонарик с потолка. После сортировки вещей у него оставались личные вещи, которые оставлять в квартире Мицуко не желал. Он собрал их в тюк, вышел ночью во двор и выбросил тюк в мусорный контейнер. Мы нашли эти вещи, но они нас ни на шаг не продвинули к установлению личности профессора или его гейши.

— Осмотр одежды девушки нам ничего не дал? — спросил один из оперативников.

— Вещи гейши можно разделить на две группы. Первая — это кимоно, белила, сай, красивые тапочки. Вторая группа вещей — это обычная одежда молодой советской женщины. У нее было простенькое пальто с воротником из искусственного меха, вязаная мохеровая шапочка, кофточки, юбки. Нижнее белье куплено в наших магазинах, не импортное. Документов или личных записей мы в квартире не обнаружили.

— Сдается мне, что паспорт гейши он сжег, — высказал предположение Абрамов.

— Какой из всего этого следует сделать вывод? — задал риторический вопрос Агафонов. — В ближайшее время профессор будет действовать один. Второй гейши у него нет. До весны следующего года Мицуко затаится: будет подготавливать аксессуары для нового мошенничества, возможно, найдет новую служанку, а возможно, рискнет действовать один. Я уверен, что он уже покинул наш регион и больше здесь не появится, но это не снимает с нас ответственности за его поимку. Человек, именующий себя Мицуко Орояма, бросил нам вызов. Наш долг — поймать его и доходчиво объяснить мошеннику, что наша область — это не Страна Дураков. Это он дурак, что с нами связался, а мы — наследники первопроходцев Сибири, героев освоения новых земель. Среди наших предков идиотов не было и среди нас их нет. Как бы ни квалифицировала действия Мицуко Орояма прокуратура, мы будем расследовать это преступление как убийство, а не как трагическое стечение обстоятельств.

Из отдаленного северного поселка в областной центр был вызван хозяин квартиры, сдавший ее Мицуко в аренду на полгода. Владелец квартиры отказывался уезжать с работы, и местные милиционеры разъяснили ему, что за пособничество в убийстве он может сменить место жительства и отправиться на лесоповал, за колючую проволоку. Аргумент оказался более чем убедителен.

Хозяин квартиры осматривал ее в присутствии Абрамова.

— Что это, не поясните? — спросил Иван, показав на парту с отпиленными ножками.

— У моей дочки стала портиться осанка, — сказал хозяин. — Врачи посоветовали немедленно принять меры к ее исправлению. Мы купили специальную парту, за которой нельзя сидеть сгорбившись. Она так сконструирована, что писать можно, только выпрямив спину. С собой мы эту парту на Север забирать не стали, но зачем квартирант отпилил у нее всю нижнюю часть, непонятно.

— Потом расскажем. Что исчезло из квартиры или что появилось в ней после вашего отъезда?

— Квартирант выбросил старый диван и кресло с полированными подлокотниками. Люстру поменял на какой-то фонарь, а так вроде бы все на месте. Аппаратуру мы забрали с собой… Ах да! Этого топчана в квартире не было.

— Как вы оформили аренду?

— Никак! Я этим не занимался. Мы не смогли сдать квартиру до отъезда и поручили найти арендатора брату жены. Он нашел его в начале сентября, выслал нам деньги за полгода вперед. Кому он сдал квартиру, я понятия не имею.

Вызвали свояка владельца квартиры, и он честно рассказал, как все было.

— Я две недели по выходным дням торчал около бюро обмена жилплощади, искал арендатора. Желающие заселиться в квартиру были, но никто из них не мог внести оплату сразу за весь срок, то есть за полгода вперед. В начале сентября ко мне подошел нерусский парень и сказал, что условия оплаты его устраивают и он готов посмотреть жилье. Мы приехали, он прошелся по комнатам, и ему все понравилось. Он тут же заплатил за шесть месяцев и дал мне двадцать рублей за труды. Я передал ему ключи и уехал. Кто этот человек, меня не сильно интересовало. Украсть в квартире было нечего, а если бы квартирант начал в ней оргии устраивать, то мне или сестре соседи по подъезду тут же сообщили бы.

— Что он сказал о себе? Вы же не могли отдать ключи от квартиры первому встречному? Как бы вы потом объясняли сестре, кто сейчас в ее квартире живет?

— Он сказал, что работает в московском институте этнографии. В Сибирь приехал с целью сбора материалов для новой книги. Никаких документов он не показывал. Мне они были ни к чему. Деньги за аренду — вот лучший документ. Самый точный и надежный.

В последних числах октября состоялся внеочередной пленум горкома КПСС областного центра. На пленуме подводили итоги прошедшего месяца и обсуждали вопросы подготовки города к зиме. В перерыве между выступлениями членов пленума начальник городского УВД встретился с первым секретарем горкома и рассказал ему о мошеннике, выдававшем себя за японского профессора.

— Ушам своим не верю! — выслушав его, воскликнул глава городской партийной организации. — Никто из этих волейболистов даже не потрудился узнать, есть в нашем университете кафедра японского языка или нет?

— Человек, именующий себя Мицуко Орояма, скрылся из города в полной уверенности, что побывал в Стране Дураков, где каждый житель готов на слово поверить первому встречному.

— Этого так оставлять нельзя! — поддался на неприкрытую провокацию первый секретарь. — Примите все меры к его задержанию.

— Мы подготовили операцию «Невод». Всю ответственность за ее проведение я беру на себя.

— Что вы запланировали?

— Массовую проверку паспортного режима во всех общежитиях города. Мои сотрудники уверены, что в одном из них скрывается человек, который может вывести на след «профессора».

— Действуйте! Но в рамках закона. Вам понадобится какая-нибудь помощь?

— Мы хотим привлечь к проведению операции «Невод» всех дружинников из городских организаций содействия охране общественного порядка.

— Привлекайте! Я сегодня же дам указание партийным организациям предприятий и высших учебных заведений оказать вам всяческое содействие в намеченном мероприятии. О жалобщиках не беспокойтесь! Горком знает, как реагировать на клеветнические измышления.

В намеченный день в рейд по заводским и студенческим общежитиям вышли все свободные от повседневной службы сотрудники городского и районных отделов милиции. К каждому сотруднику были прикреплены два дружинника. Проверка паспортного режима в рамках проведения операции «Невод» мало чем отличалась от обыска. Милиционеры бесцеремонно открывали шкафы в спальных комнатах, заглядывали под кровати, осматривали подсобные помещения. Одновременно с этим усиленные наряды перекрыли все выезды из города. На постах ГАИ пассажиров проверяли с такой тщательностью, словно в городе шла облава на китайскую диверсионную группу. Решительный натиск дал о себе знать на второй день проведения операции «Невод». В дежурную часть городского УВД поступил звонок. Неизвестный мужчина сообщил, что в общежитии политехнического института прячется парень азиатской внешности.

Вечером в указанную комнату вошли оперативные сотрудники милиции. Разыскиваемый человек прятался во встроенном шкафу.

— Тук, тук, я твой друг! — постучал в дверцу шкафа Абрамов. — Выходи, дружок, скушай пирожок! А не выйдешь сам, получишь по зубам.

Задержанного молодого человека звали Дмитрий Гомбоев. Он был уроженцем города Улан-Удэ. Воспитывался в одном детском доме с гейшей, прислуживавшей Мицуко Орояма.

— Девушку, которая изображала служанку профессора, звали Света Николаева, — в самом начале допроса сообщил он. — Мы воспитывались с ней в одном детском доме.

— Стоп! — тут же остановил его Агафонов. — Ее действительно так звали или это русифицированный вариант ее имени? По виду она на Свету из Рязанской области нисколько не похожа.

— Давайте я вам все по порядку расскажу, иначе сам запутаюсь, о чем говорить, — предложил Гомбоев. — Света по происхождению метиска. В детском доме мы называли метисами всех, у кого отец и мать были разных национальностей. Мать у Николаевой была буряткой, а отец якутом. Мать умерла, когда ей было пять или шесть лет, а отца она никогда не видела. При рождении она, наверное, получила национальное имя, но я ни разу не слышал, чтобы ее называли не Светой, а как-то по-другому. Наш детдом находился в Улан-Удэ. В нем дети и воспитатели были разных национальностей. Между собой мы разговаривали исключительно на русском языке. Я говорю на бурятском языке как на своем родном, а Света его почти не понимала. Она с детских лет говорила только по-русски. У некоторых воспитанников в детдоме были национальные имена. Если имя ребенка было трудно произнести по-русски, то его переделывали на русский манер. Меня по паспорту зовут Дмитрий, так что мне менять имя не пришлось. Одного парня у нас звали Камиль, он был татарином. Ему тоже не стали менять имя. Света же всегда была Светой, независимо от того, что у нее было написано в свидетельстве о рождении. В детдоме я с ней практически не общался. Она была необщительной девочкой и немного, как бы сказать-то… немного со странностями, что ли. Не дурочка или глупышка, но некоторые ее поступки вызывали изумление. В восьмом классе она сбежала из детдома и поехала на комсомольскую ударную стройку, на строительство Братской ГЭС. Ее поймали на вокзале, вернули в детдом. Воспитатель спросила, кем она хотела устроиться на стройке, если у нее ни аттестата о восьмилетнем образовании, ни рабочей профессии нет. Света ответила, что хотела быть поваром. Над ее ответом даже смеяться никто не стал. Какой из нее повар, если она только картошку чистить умеет да посуду на дежурстве по столовой мыть? Я выпустился из детдома первым, Света — через два года. Все, что с ней было дальше, я знаю только с ее слов. Она окончила ПТУ в Улан-Удэ, получила как сирота койко-место в рабочем общежитии, устроилась работать на небольшую швейную фабрику. Долго она там не проработала, так как ее поймали на краже вещей в раздевалке и выгнали с работы. Могли бы посадить, да пожалели. Из общежития ее выписали, и она осталась на улице без средств к существованию. У нас в детдоме была нянечка. Ее звали тетя Валя. Добрейшей души женщина! Немолодая уже, овдовевшая. У тети Вали была своя квартира. Света попросилась пожить у нее и осталась на долгое время. Два года назад к тете Вале приехал ее знакомый Мицуко Орояма.

— Стоп! — вновь прервал рассказчика Агафонов. — Мы достоверно установили, что этот человек не японец. Его не могли звать Мицуко Орояма.

— Я‑то откуда знаю, как его звали на самом деле! — воскликнул Гомбоев. — Света звала его Мицуко. Она, наверное, сама не знала, как его зовут и кто он такой. Я же вам говорю, что Света была девушкой со странностями. Если ей этот мужик представился как Мицуко, то она его так и называла. Мицуко этот пользовался поддельным паспортом и выдавал себя то за известного бурятского писателя, то за завхоза бурятского национального театра.

— У него точно был паспорт на другое имя?

— Конечно, был! Они же на самолете часто летали, а там паспорт предъявлять надо.

— Странно, что твоя подружка ни разу не назвала Мицуко его настоящим именем. Ты ничего от нас не скрываешь? Почему он выдавал себя за уроженца Улан-Удэ, а не другого города?

— Я сейчас все вам объясню, и будет понятно, почему я не стал задавать Свете лишних вопросов. Я не видел ее после того, как выпустился из детдома. Пока мы воспитывались в одном детдоме, между нами не было никаких отношений. Я дружил с девушками старше ее, а она при мне с парнями не общалась. В старших классах, может быть, она стала мальчиками увлекаться, а при мне — нет. Так вот, Света жила у тети Вали и надоела той хуже горькой редьки. Она не работала, сидела на шее у одинокой женщины, а та, по доброте душевной, выгнать ее не могла. Тут появился Мицуко Орояма и предложил Свете поехать с ним по стране в длительное путешествие. Сначала она не поняла, чем они будут заниматься, а когда до нее дошло, что Мицуко — обыкновенный мошенник, она уже не могла отказаться и сбежать от него. Что греха таить, ей такая жизнь нравилась, и если бы не жилищный вопрос, она бы до сих пор с ним из города в город ездила и гейшу из себя изображала.

— Давай вернемся к Мицуко. Что еще о нем Света рассказывала?

— Выслушайте меня до конца, прошу вас! — взмолился Гамбоев. — Я служил в армии в городе Омске. Демобилизовался и пошел работать на стройку плотником-бетонщиком. Мне дали койко-место в общежитии. Вначале мне нравилось иметь свой угол, а потом жизнь в общежитии так опаскудила, что я был бы рад сбежать из него куда угодно. Представьте, нас в комнате жило восемь человек. Все работают на стройке в разные смены. Когда ты ложишься спать, кто-то начинает собираться на работу, а кто-то только приходит с работы. По выходным дням все общежитие напивалось в стельку. Одну субботу в общаге стоит тишина, а через неделю — никого трезвого не найдешь. Я не могу пить водку так, как русские. Мне полстакана хватит, чтобы утром ничего не помнить и болеть с похмелья так, что все нутро наружу выворачивает и жить дальше неохота. Мужики в общежитии пили от безысходности. Чем старше становились, тем чаще прикладывались к бутылке. На стройке система получения жилья была такая: холостякам отдельное жилье — комнату в общежитии гостиничного типа — предоставляли только после десяти лет непрерывного стажа. На практике это обман! Плотник-бетонщик на этой адской работе десять лет просто не выдержит. Каждый день с утра до вечера лопатой бетон месить и носилками таскать его на заливку фундамента — тут никакого здоровья не хватит: или спину сорвешь, или сопьешься и с работы за прогулы вылетишь. Я как-то шел мимо жилого дома, в строительстве которого принимал участие, и понял, что искренне ненавижу его жильцов. Я на заливке фундамента этого здания не один месяц горбатился, а квартиры в нем дали неизвестно кому. Слесарям каким-нибудь, которые в тепле в чистом цеху ручки у станков поворачивают. Где справедливость? Нет ее и не будет. У нас в строительном управлении был свой жилфонд. Квартиры из него распределяли среди семейных, с учетом количества членов семьи. С таким распределением получался замкнутый круг. Чтобы получить комнату гостиничного типа не через десять лет, а через год, надо было жениться. Если женишься, то где жить? Если женишься на местной девушке, то тогда можно к ней перебраться, а если на такой же приезжей, как я, то где вить уютное семейное гнездышко, на дереве, что ли? В этом году мне все надоело, и я решил или жениться и перебраться жить к жене, или послать всю эту стройку куда подальше и поехать в родные края, попытать счастья там. С девушками мне не везло. Их не устраивала моя специальность. Был бы я монтажником или сварщиком — легко бы нашел себе подругу жизни, а с плотником-бетонщиком связываться никто не хотел. В конце августа я, размышляя о жизни, гулял по набережной и встретил Свету. Мы разговорились, пошли в кафе, взяли мороженое. Мне было интересно, что она делает в Омске. Она сказала, что живет здесь со своим братом. Я посмеялся и сказал: «У тебя даже троюродного дяди никогда не было! Брат-то откуда взялся?» Она начала выкручиваться, потом, мало-помалу, рассказала про Мицуко.

— Кстати, где он был в это время? — спросил Агафонов. — Он что, разрешал ей одной гулять по городу и знакомиться с мужчинами?

— Тут вот какое дело. Перед тем как совершить мошенничество и выдать себя за японского профессора, Мицуко уезжал на «рекогносцировку» в город, где он собирался ставить «пьесу». Присматривал квартиру, где будет жить, гулял по улицам, чтобы свободно ориентироваться в незнакомом месте. В тот день, когда мы встретились со Светой, он был второй день в отъезде. Если бы не это стечение обстоятельств, то мы бы просто не встретились и она осталась бы живой. Но как получилось, так получилось! Это карма. От нее не убежишь и не скроешься.

— Вначале я расскажу вам о том, что мне достоверно известно про Свету Николаеву, — продолжил Гомбоев. — Она смешанных кровей. Мы с ней вместе воспитывались в детдоме в Улан-Удэ. У нас в детдоме действительно была нянечка, которую мы звали тетей Валей. После детдома я встретил ее в Омске в августе этого года. Это все, что я точно знаю о ней. Остальное — только с ее слов. Ах да, вот еще что! Когда мы встретились в Омске, Света была хорошо одета. У нее в ушах были золотые серьги, на руке — женские миниатюрные часики. И у нее были деньги. На второй день наших прогулок она повела меня в ресторан. Швейцар не хотел нас пускать. Я был одет для ресторана очень скромно. Швейцар скептически осмотрел меня с ног до головы и решил, что у меня не хватит денег заплатить за ужин. С издевательской ухмылочкой он спросил: «Деньги есть? Покажи!»

Света как закричит на всю улицу: «Может быть, тебе показать, что у меня под юбкой есть? Позови метрдотеля или я вам сейчас такой скандал закачу, что весь вечер испорчу».

Швейцар смутился и тут же пропустил нас. Я смутился еще больше него. До этого момента я не знал, кто такой метрдотель. В ресторане Света вела себя уверенно, чувствовалось, что она не в первый раз в таком заведении. За ужин с вином заплатила двадцать рублей. Для меня это были бы неподъемные деньги, а она отдала их с легкостью, словно каждый вечер в ресторане расплачивается. Потом Света призналась, что деньги украла у Мицуко, а он даже не заметил. Теперь о том, что я знаю с ее слов. Она жила у тети Вали. Приехал Мицуко, и тетя Валя ей практически открытым текстом сказала, чтобы она соблазнила Мицуко и уехала с ним в другой город, где он должен был начать работать учителем в школе. Тетя Валя сказала ей: «Ты девушка симпатичная, хорошо сложенная. Ты должна понравиться Мицуко. У меня больше нет финансовых возможностей тебя содержать».

— Если все, что ты говоришь, правда, то… — Агафонов секунду подумал, как бы получше выразить свою мысль, — тетя Валя не могла называть своего знакомого Мицуко. Он не японец, и она должна была называть его настоящим именем.

— Ко мне какие претензии? — удивился Гомбоев. — Если бы я знал, как его зовут, разве стал бы скрывать? Света его всегда называла Мицуко, а как его звала тетя Валя, я не знаю.

— Дальше! — решил не сбавлять темп Агафонов.

— Мицуко забрал Свету с собой. Они поехали на поезде во Владивосток. Там он купил ей золотые серьги. У Светы уши были не проколоты. Мицуко распарил ее в горячей ванной, намылил мочки ушей и большой иголкой проткнул их. Света сказала, что боялась даже пикнуть, когда он достал огромную иглу. «У него были холодные, жестокие глаза, как у волка, — сказала она. — Он мог бы в сердце мне воткнуть эту иглу, и рука бы у него не дрогнула». Из Владивостока они поехали по городам, где стали мошенничать. Мицуко выдавал себя за профессора японского языка, а Света исполняла при нем роль гейши, его служанки. Первую «пьесу» они поставили осенью 1977 года. Зимой отдыхали на курортах, весной снова кого-то обули, а летом Мицуко слег с обострением аппендицита в Омске. Его прямо с поезда сняли. После больницы он купил там комнату гостиничного типа и прописал в ней Свету, так как сам жил по поддельным документам. Света была на седьмом небе от счастья. Она больше не хотела мошенничать, но Мицуко так на нее посмотрел, что она вспомнила Владивосток и испугалась, как бы он ее не убил.

Осенью они поставили еще одну «пьесу», а зимой отдыхали в Риге. Там Мицуко встретилась его знакомая, которая знала, кто он такой на самом деле. Она начала требовать с него деньги за молчание. Мицуко сказал Свете, чтобы она была готова к спешному отъезду, ушел на встречу со знакомой, вернулся поздно вечером, уставший, но довольный, что избавился от вымогательницы. Света сказала, что когда он готовился к встрече с этой знакомой, то у него в глазах мелькнул «волчий» огонек, от которого у нее мороз по коже пошел. Она была уверена, что Мицуко убил эту знакомую, так как после свидания с ней он уезжать передумал и остался еще на несколько дней в Риге.

По ходу рассказа Гомбоева Агафонов делал пометки в блокноте: «Улан-Удэ, детдом, тетя Валя. Омск, поезд, больница, аппендицит. Омск, общежитие, прописка — Светлана Николаева?»

Посмотрев на последнюю заметку, Агафонов, вздохнув, подумал:

«С пропиской будет тяжко. Света — это не ее настоящее имя. Николаева — очень распространенная фамилия. Мы за месяц в омском областном адресном бюро ее не вычислим. Поиски надо будет начинать с Улан-Удэ, с визита к тете Вале».

— Теперь о событиях, в которых я принимал участие, — собравшись с мыслями, продолжил Гомбоев. — В первый раз в Омске мы со Светой встретились вечером в пятницу, договорились увидеться на другой день. После ресторана пошли гулять по городу, зашли в парк и остались в нем до утра. Ночью мы сидели на лавочке. В парке — никого, ни души. Света сама прильнула ко мне, и мы занялись любовью. Потом она до утра рассказывала о своих похождениях с Мицуко. Я с первых же слов поверил ей. Как было не поверить, если она была модно одета, в ресторане заплатила за ужин кучу денег. От нее исходил неповторимый, пьянящий запах дорогих духов. Наши крановщицы на стройке такими духами не пользовались — они им не по карману. До приезда Мицуко мы встречались каждый вечер. Я сходил в поликлинику, взял больничный, притворился, что растянул сухожилие на руке. Бригадир плотников-бетонщиков был в ярости, что я в разгар строительного сезона от работы отлыниваю, но мне было по фигу. То, что рассказывала Света, было интереснее, чем на стройке за гроши жилы надрывать. Каждую ночь мы занимались любовью где придется: то в парке на скамейке, то на неохраняемой стройке.

— Стоп! — не выдержал Агафонов. — Если у нее была своя комната в общежитии, то какого черта вы по паркам да стройкам уединялись?

— Света панически боялась Мицуко. Она сказала, что если приведет меня к себе в комнату, то Мицуко после приезда тут же поймет, что у нее в гостях был мужчина, и убьет ее.

— Она тебе сказала, где находится ее общежитие?

— Нет. Я даже не знаю, в каком районе оно находится.

«Врет», — по глазам понял Агафонов, но разоблачать Гомбоева не стал.

— Дня за два до приезда Мицуко Света сказала, что хочет с ним расстаться, и разработала план, как это сделать. Вы не подумайте, что я это все придумал — я бы до такого просто не додумался. Весь план, от начала и до конца, был идеей Светы. Она знала город, куда они приедут и сколько времени там пробудут. Мы договорились так: она пришлет мне письмо с адресом, где они снимут квартиру. Я должен был в середине октября приехать в ваш город, найти ее дом. Если днем на подоконнике на кухне будет открыта левая занавеска, значит, все идет по плану, а если правая — то в плане будут изменения. Я приехал точно в оговоренный день, минута в минуту пришел к ее дому. На кухне была открыта левая занавеска. Света увидела меня в окно, кивнула головой. Я вошел в подъезд, из почтового ящика с номером их квартиры вытащил конверт с письмом для меня. В письме Света назвала место и время, где мы встретимся на другой день. После моего ухода она проверила почтовый ящик, убедилась, что я забрал письмо. Я его разорвал на мелкие клочки и выбросил в мусорный контейнер на другой улице. Мы встретились со Светой в гастрономе через квартал от их дома. Она частенько ходила в этот магазин, когда нужных продуктов в гастрономе за углом не было. Пока Света делала вид, что выбирает продукты, я стоял рядом и выслушивал ее инструкции.

«Черт, как-то странно все получается! — подумал Агафонов. — То она у него девушка недалекого ума, то она разрабатывает многоходовый план, как с ее сожителя деньги стрясти».

— Света сказала, — продолжил Гомбоев, — что в этот раз Мицуко соберет небывалый урожай. «Нам достанется тысяч десять, не меньше», — сказала она.

— Погоди! — на сей раз не выдержал Абрамов. — У вас что, были какие-то планы на совместную жизнь? Что значит: «Нам достанется»? Ты ей не муж и не жених. Вы как поделить деньги собирались?

— Света еще в Омске сказала, что, если у нас все получится, она выйдет за меня замуж.

— Лихо! — усомнился Абрамов. — Она собиралась стать твоей женой и не захотела показать тебе комнату в общежитии, где жила с Мицуко?

— Я же не знаю, что у нее на уме было! — занервничал Гомбоев. — Света была девушка с придурью, со странностями. В Омске я был уверен, что она влюбилась в меня и захотела стать моей женой, а как бы потом сложилось, кто его знает? Одно могу сказать точно: она твердо решила уйти от Мицуко и обобрать его напоследок.

— Если она раньше боялась одного его взгляда, то что после Омска изменилось? Она бы предъявила Мицуко требования поделиться награбленным, а он бы взял и убил ее.

— Не убил бы, — убежденно ответил Гомбоев. — Она все продумала. Он бы не посмел поднять на нее руку.

— Почему? — одновременно спросили Агафонов и Абрамов.

— Квартира, которую они снимали, никогда не оставалась пустой. Если Мицуко уезжал, то в ней оставалась Света. Если она уходила за покупками, то в ней безвылазно сидел Мицуко. Примерно числа десятого она днем пошла в магазин. Я стоял на углу дома. Света увидела меня и подала рукой знак, что Мицуко остался в квартире. Я выждал минут десять, прополоскал водкой рот, выбросил бутылку за гаражи и пошел к ним домой. Я долго звонил в дверь. Мне никто не открывал. Я даже подумал, что Мицуко изменил своим привычкам и пошел в гости к кому-нибудь из соседей, а я стою и звоню в пустую квартиру. Я стал стучать в дверь, и из квартиры послышался голос: «Кто там?» Я ничего не ответил и снова нажал на звонок. Дверь открыл взбешенный Мицуко. Я дохнул на него водочным перегаром, и он грубо бросил: «Тебе чего, пьянь?» Я спросил, здесь ли Серега Иванов живет. Мицуко ответил «Нет!» и захлопнул дверь у меня под носом. Потом из-за закрытой двери крикнул: «Если сейчас не уберешься отсюда, я милицию вызову!» Я вышел во двор, погрозил ему в окно кулаком и ушел, пьяно пошатываясь.

Девятнадцатого октября в магазине мы встретились со Светой. Она сказала, что завтра Мицуко получит деньги от последнего клиента, и она вечером предъявит ему наши требования. План был такой: если бы Мицуко отказался поделиться деньгами по-хорошему или стал бы ей угрожать, то она бы напомнила ему про визит пьяного парня и пригрозила бы, что если с ней что-то случится, то я — ее хороший друг или знакомый — тут же заявлю обо всем в милицию. Куда бы он делся, если я оставался вне его досягаемости? Ему бы ничего не оставалось делать, как поделиться со Светой деньгами и отпустить ее на все четыре стороны. Ей, кстати, он о визите пьяного мужика ничего не рассказал, наверное, счел этот случай незначительным, чтобы о нем вспоминать.

Двадцатого октября Света в условном месте не появилась. Я стал нервничать. Подождал до обеда и решил увидеть ее во что бы то ни стало. Я весь день крутился около их дома, заходил в подъезд, звонил и стучал в дверь. Никаких признаков жизни в квартире не было. Тут меня пронзила мысль: «Вдруг она меня бросила? Содрала деньги с Мицуко и сбежала с ними, оставив меня одного в чужом городе?» Я выбил плечом дверь, вошел в комнату, включил свет и увидел, что в комнате все перевернуто вверх дном, а Света лежит мертвая на полу. Я запаниковал, выбежал на улицу и скрывался у знакомых, пока вы меня не нашли.

— В вашем плане было слабое место, — сказал Агафонов. — Почему вы решили, что Мицуко не выманит тебя на встречу, а потом не избавится от вас обоих разом?

— Как бы он меня выманил, если даже я до последнего момента не знал, удался наш план или нет? Если бы все шло так, как мы задумали, то Света приехала бы рано утром со своими вещами и деньгами на железнодорожный вокзал. Я ждал ее там до десяти утра и только потом поехал к их дому. Если бы вместо нее приехал Мицуко, то что бы он мне сделал на вокзале, в присутствии десятков людей?

— Как ты попал в наш город? У кого остановился?

— В поликлинике в Омске я стал жаловаться на боли в паху. Врач выписала мне направление на обследование в хирургическое отделение областной больницы с подозрением на грыжу. Я показал направление бригадиру. Он впал в ступор. Если бы у меня подтвердился диагноз, то после операции меня положено было перевести на легкий труд, а в нашей бригаде легкого труда просто не было. После операции я бы выпал из трудового процесса, и остальным членам бригады пришлось бы выполнять план за меня, а я бы прохлаждался, покуривал бы рядом с опалубкой. Я сказал бригадиру, что не хочу обременять остальных мужиков и могу уволиться. Он обрадовался, вместе со мной обошел все инстанции и добился, чтобы меня уволили за три дня, без двухмесячной отработки. Получив расчет и трудовую книжку, я договорился с комендантом общежития, что оставлю до конца ноября вещи у нее в подсобке. Она содрала с меня десятку, но вещи на хранение взяла. После армии я недолго переписывался с парнем, с которым служил в одном взводе. Он писал, что в вашем городе поступил в политехнический институт. Я решил рискнуть и не прогадал. Приехал, нашел армейского приятеля, поставил выпивку. Он и его соседи по комнате разрешили пожить у них. Спать пришлось на полу, но это не беда.

— Как ты объяснил свой приезд?

— Сказал, что связался с замужней женщиной. Ее муж вычислил нас, и мне пришлось сбежать из Омска. Они поверили. Чтобы лишних вопросов не возникало, я покупал еду на всех, угощал парней выпивкой.

— Предположим, что у вас все получилось, — решил подвести итог допроса Агафонов. — Вы бы встретились на вокзале, Света приехала бы с вещами и деньгами. Что потом?

— Она сказала, что мы с деньгами вернемся в Омск и будем жить у нее в комнате. Вещи Мицуко она отдаст ему, как только он появится, и комната останется за нами.

— Последний вопрос. Почему ты решил, что Света тебя не обманет? Твой «выход на сцену» был одноразовым. Ты вышел, изобразил пьяного, и больше ты был ей не нужен. Тебе не приходило на ум, что она использует тебя как разменную карту в большой игре?..

— Если бы она меня кинула, то я бы пошел в милицию и рассказал все и о ней, и о Мицуко, — улыбнулся Гомбоев. — Света же не дурочка. Она понимала, что раз сдернула меня с места, то я просто так обман не прощу.

До утра Гомбоева отправили в ближайший райотдел. Своей комнаты для задержанных в городском УВД не было. После его отъезда Абрамов спросил:

— Кто поедет в Улан-Удэ?

— Ты и Сизиков. Выезжаете завтра утром. Вернее, — Агафонов посмотрел на часы, — уже сегодня утром. Ты будешь ударной силой, а Сизиков будет на побегушках.

— Серега! Завтра шестое ноября! Мы приедем в Улан-Удэ в самый разгар праздника. Что мы там будем делать, когда весь город за столом сидеть будет?

— Время не ждет! Начнете с интерната. Вряд ли в интернате дежурные воспитатели в праздник будут пьяными. Короче, коллеги! Не будем переливать из пустого в порожнее! У вас четыре часа на сборы. Утром оформляйте командировку — и в путь! В дороге отоспитесь. Я сегодня домой не поеду. Останусь здесь ночевать.

Около полудня шестого ноября заведующий отделом административных органов обкома КПСС Глущенко стоял у окна, сложив руки за спиной. Ему шел седьмой десяток лет. Он был среднего роста, худощавый, с редким пушком волос на голове. Плечи его пиджака были усыпаны перхотью — партийный руководитель в последние годы мало следил за собой. Забот с каждым днем было все больше и больше, а здоровье у пожилого мужчины было уже не то.

На территории области Глущенко лично контролировал деятельность партийных организаций в воинских частях, правоохранительных органах, судах и прокуратуре.

Позади него посреди кабинета стояли навытяжку начальник городского УВД, Богомольцев и Агафонов. О ходе расследования дела в отношении Мицуко Орояма докладывал Агафонов. Как только он закончил, в кабинете повисла гнетущая тишина: офицерам больше нечего было сказать, а хозяин кабинета молчал.

— Почему они все верили ему? — не поворачиваясь к милиционерам, спросил Глущенко.

Богомольцев легонько ткнул локтем Агафонова: «Докладывай, твоя же тема!»

— Его дом был всегда открыт для гостей, — ответил Агафонов. — Они видели, что он живет в необычной обстановке, что у него есть служанка, есть фотография с Мулявиным. Сам он никому ничего не предлагал. Просто подсунул гостям каталоги с японскими товарами, и у них у всех разом снесло крышу, они решили обогатиться на ровном месте.

При словах «снесло крышу» начальник УВД ткнул Агафонова локтем: «Думай, что говоришь, идиот! Ты забыл, где мы находимся?»

— Не надо одергивать майора, — не поворачиваясь к офицерам, сказал Глущенко и, очень доходчиво, простым русским языком объяснив, как залетный проходимец смог завладеть крупными суммами денег наших советских граждан, прошел за рабочий стол.

Офицеры поменяли позицию и выстроились в ряд напротив него. Партийный босс достал пачку папирос «Беломорканал», размял пожелтевшими от никотина пальцами табак, дунул в гильзу папиросы и закурил, выпустив густую струю дыма в потолок.

Агафонов обратил внимание, что пиджак у партийного босса далеко не новый, с лоснящимися обшлагами. Зато на груди сверкал золотом и алой эмалью орден Трудового Красного Знамени — награда редкая и исключительно почетная. С таким орденом можно в лохмотьях на работу прийти, и никто на твой внешний вид не обратит внимания.

— Почти двадцать пять лет назад мне выпала великая честь сопровождать Леонида Ильича Брежнева в поездке по целине, — сказал Глущенко. — Мы приехали в отдаленный колхоз, где комсомольцы-энтузиасты жили в палатках. Бытовые условия у них были адские: жара, пыль, вода привозная. Я помню лица этих молодых целинников. Они светились счастьем от осознания того, что здесь, посреди бескрайних казахских степей, они работают на благо народа, на благо всей страны. Я уверен, что эти комсомольцы не променяли бы свою нелегкую долю на заграничные шмотки. Они хотели накормить страну, и они ее накормили! Но что же наши герои-целинники получили взамен, кроме бравурных песенок с упоминанием целины? Ничего! Наше общество, насытившись, стало забывать, каким трудом добыто нынешнее благополучие. Сытость развращает народ! Зажрались! Вместо истинных идеалов некоторые несознательные граждане начинают поклоняться «золотому тельцу» под названием блат! Ради прикосновения к этому пресловутому блату можно и мать родную продать, и друга предать, лишь бы заполучить в свои грязные, трясущиеся от алчности ручонки тряпку с клеймом «USA». Подумать только! Какой-то проходимец полгорода одурачил, всех идиотами выставил!

Он со злостью ввинтил окурок в пепельницу и спросил:

— Как я понял, вы напали на след?

— Наши сотрудники уже в Улан-Удэ, — ответил Богомольцев. — В ближайшее время мы получим от них информацию и направим оперативных работников в Омск, где должен скрываться от правосудия человек, именующий себя Мицуко Орояма.

— Полковник, докладывайте мне о ходе расследования каждый понедельник.

— Мне лично приезжать с докладом? — спросил начальник УВД.

— Не надо. Позвоните референту и в сжатом виде оставьте информацию для меня. Если вы понадобитесь мне лично, я дам знать. Майор! — обратился он к Агафонову. — Это дело имеет политическую окраску. Направьте все силы на поимку мошенника! Если в Омске у вас возникнут затруднения, то обращайтесь напрямую в омский обком КПСС. В отделе административных органов будут готовы помочь вам.

Кивком головы Глущенко отпустил офицеров и занялся своими делами.

— Тьфу, черт! — выйдя в коридор, сказал Агафонов. — Я взмок, пока перед ним стоял. Лихо он Леонида Ильича упомянул! Теперь понятно, откуда у него взялся орден Трудового Красного Знамени. Кстати, в честь чего нас в обком вызывали?

— Пшеничников жалобу написал, что мы сидим, штаны протираем и ничего не делаем для поимки опасного преступника, — ответил Богомольцев. — Сколько он денежек профессору отстегнул?

— Шесть с половиной тысяч. Не представляю, откуда у советского человека могут быть такие средства. Я вообще не представляю, на какие деньги люди автомобили покупают.

— Тут все просто! — засмеялся начальник ОУР. — В очереди на покупку личного автомобиля надо стоять лет семь, не меньше. Откладывай каждый месяц по сто рублей и к моменту покупки «Жигулей» скопишь нужную сумму.

— Если я буду откладывать по сотне каждый месяц, то жить-то на что буду?

— Не хочешь питаться одной картошкой с хлебом, копи двадцать лет или пятнадцать. Или завербуйся на Север золото мыть, или соверши великое открытие и стань лауреатом Ленинской премии. Или научись петь, как Иосиф Кобзон, или начни писать стихи на злобу дня, как Евгений Евтушенко.

— Кажется, я понял, почему Мицуко Орояма пошел по скользкой дорожке. Петь и плясать он не умеет, в науках, судя по всему, не силен, а вокруг столько дураков, которые сами тебе деньги понесут, когда узнают, что твой папа — друг японского посла! Глущенко, конечно, ретроград, но в одном он прав — ради блата наш советский человек лоб расшибет, лишь бы тряпку достать, какой у соседа нет.

Вечером на Агафонова внезапно нахлынуло необъяснимое чувство тревоги. Такое уже бывало с ним, и каждый раз чутье его не подводило. «Быть беде! — подумал он. — Что-то должно случиться».

День Великой Октябрьской революции, отмечавшийся седьмого ноября по новому стилю, был главным государственным праздником СССР. В этот день на площади Советов в областном центре прошла демонстрация трудящихся, перед которой был военный парад. Командование близлежащей воинской части выделило для его проведения два БТР, два тягача с пушками и роту наиболее подготовленных в строевом отношении солдат. Вторую парадную коробку составили из сотрудников милиции. Празднование Дня революции прошло организованно, без эксцессов.

Агафонов в параде не участвовал. Он, как и другие сотрудники уголовного розыска, обеспечивал охрану общественного порядка в местах прохождения колонн трудящихся. Промерзнув на улице, Агафонов поработал в управлении до четырех часов вечера, выпил за праздник с коллегами по сто граммов водки и пошел домой. Ни спиртное, ни демонстрация чувство тревоги в нем не приглушили.

А в восемь вечера у Агафонова дома зазвонил телефон.

— Началось! — пробормотал он и взял трубку.

— Сергей Николаевич, привет! — раздался голос Абрамова. — Я только-только до служебного телефона добрался, чтобы позвонить по межгороду. Короче, новости! Тетю Валю задушили подушкой примерно десять дней назад. Чтобы трупный запах не дошел до соседей, преступник открыл форточку в спальне. Дальше! Записывай: гейшу зовут Николаева Сайнаара Алексеевна. Записал? Слушай дальше! Оказывается, эту гейшу дактилоскопировали, когда доставили в ИВС после совершения кражи. Мы привезли с собой дактокарту трупа женщины, обнаруженной в квартире Мицуко Ороямы. Это один и тот же человек.

— У вас много работы осталось?

— Денька на два хватит, если все документы самим составлять.

— Работайте! Мы тут справимся.

— Сергей Николаевич! Вышли нам фоторобот Мицуко, может быть, его кто-то из соседей тети Вали опознает. Он ведь у нее жил несколько дней, перед тем как с гейшей в путешествие по стране двинулся.

— Сделаем! Если будут срочные новости, звони в любое время дня и ночи.

Агафонов положил трубку, тут же набрал домашний номер Богомольцева, доложил обстановку.

— Пора! — хлопнув по коленям, сказал он.

— Ты куда? — спросила встревоженная жена. — От тебя перегаром несет за версту!

— Плевать! Если я поймаю профессора, мне все простят. Как сказал один мудрый мужик, приятель Брежнева: «Серега! Наплюй на все! Партия тебя в обиду не даст».

Приехав в управление, Агафонов связался с коллегами из Омска. Место последней прописки служанки профессора установили через адресное бюро. В общежитие, где проживала Сайнаара Николаева, выехала группа захвата, но Мицуко Ороямы там уже не было. Перед омскими милиционерами предстала скромно меблированная комната, в которой не было ни ценных вещей, ни предметов мужского или женского гардероба. Разбуженные под утро соседи пояснили, что бурятский писатель из комнаты напротив неделю назад переехал на новое место жительства.

— Так-с! — выслушав омских коллег, пробормотал Агафонов. — Мицуко оказался парень не промах! Все концы обрубил. Уважаю серьезных противников! Но ничего, Мицуко! Мы еще посмотрим, кто кого.

Он прошелся по кабинету, прислушался к себе, понял, что чувство тревоги не прошло, и подумал:

«Что дальше? Что мне еще ждать от Мицуко?»

Следующий удар пришелся с неожиданной стороны — ему позвонил Ильин:

— Сергей Николаевич! Гомбоев сбежал.

— Как сбежал? Из ИВС? Этого не может быть!

— Сейчас приеду, все расскажу.

За совершение мелкого хулиганства Кодекс об административных правонарушениях РСФСР предусматривал такой вид наказания, как административный арест, накладываемый судом на срок до пятнадцати суток. Арестованные мелкие хулиганы содержались в одних камерах с преступниками, задержанными до решения прокурора об их аресте. В этих камерах не было никакой мебели. Мелкие хулиганы и подозреваемые в совершении преступлений спали на дощатом полу в той одежде, в какой были задержаны — постельные принадлежности им не полагались. Они делились на две группы: арестованные с выводом на работу и без вывода на работу. Снятую в комедийном жанре сцену вывода мелких хулиганов на работу можно увидеть в киноновелле Леонида Гайдая «Напарник». Гайдай был известным шутником! Герою актера Смирнова, мелкому хулигану, милиционер в исполнении Басова привез на стройку обед с шашлыком. Хорошо, хоть коньяк с ананасами не предложил, одним шашлыком ограничился.

Подозреваемых в совершении уголовных преступлений можно было задерживать на срок не свыше трех суток. Что делать, если доказательств собрано недостаточно, а отпускать человека нельзя? Выход из положения давал Административный кодекс. Подозреваемого в совершении преступления привозили в суд с материалом о совершении им мелкого хулиганства. Например, задержанный матерился в райотделе, показывал сотрудникам милиции неприличные жесты. Суды, как правило, шли навстречу сотрудникам уголовного розыска и присуждали мелких хулиганов к административному аресту. На работу таких не выводили, весь срок ареста они проводили в камере.

После задержания Гомбоева отвезли в суд и осудили как мелкого хулигана на десять суток административного ареста без вывода на работу.

Вернувшийся из ИВС Ильин рассказал, каким образом он смог сбежать.

— Сегодня же восьмое ноября, День похмелья! Старая смена в ИВС спешила домой, чтобы «причаститься» после трудного дня, а новая смена мучилась после вчерашних возлияний. При приеме-сдаче дежурства они посчитали по головам арестованных, проверили документацию и разошлись. Приехал наряд за мелкими хулиганами для вывоза на работу. Проверили их по картотеке и отправили убирать мусор на трамвайных путях около завода «Химволокно». Два часа назад за Гомбоевым приехал я. Смотрю, мне совсем другого человека выводят. Я говорю: «Стоп, ребята! Вы что-то напутали. Это не Гомбоев». Мигом в ИВС все встало на уши! Оказывается, наш Гомбоев договорился с одним мелким хулиганом, шорцем по национальности, что поедет на работу вместо него. Они поменялись куртками, Гомбоев назубок выучил анкетные данные шорца и поехал подметать улицу. Связались с нарядом у «Химволокна». Те даже не заметили, как у них одним работником стало меньше.

— С похмелья все нерусские у наряда в ИВС были на одно лицо?

— Да они и так все похожи между собой как братья!

— В общежитии политеха он не появлялся?

— Нет. Гомбоев как в воду канул. Если он сбежал часов около одиннадцати, то у него было время выехать из города.

— Куда он поедет, если у него ни денег, ни документов нет? — возразил Агафонов. — На вокзал, на электричку он сунуться побоится. Водители на межгород попутчиком его не возьмут. Он сейчас где-то тут, в городе, присматривает, кого бы ограбить, переодеться в другую одежду и получить деньги на дорогу до Омска. Предупреди все наряды: мы начинаем поиск Гомбоева заново!

За черной полосой почти всегда бывает белая. На разговор с глазу на глаз Агафонова пригласил оперативник из ИВС.

— В одной камере с Гомбоевым сидел мой человек, — доверительно сказал коллега. — За Гомбоевым ему присматривать задания не было, но он заметил, с каким неподдельным интересом тот слушал рассказ одного бича о жизни в Нахаловке.

Агафонов помчался в управление, вызвал Ильина.

— Свяжись с Главбичом, — сказал он. — Сегодня ночью или завтра днем Гомбоев появится на полигоне.

— Будем брать? — спросил Ильин.

— Отнюдь! — покачал головой Агафонов. — Пусть наш дружок до конца бичевскую чашу выпьет. Познакомится с интересными людьми, научится объедками питаться, бутылки собирать. Через недельку мы его тепленьким возьмем. Нам Гомбоев пока не к спеху. Мицуко Орояма из логова в Омске сбежал, так что Гомбоев для нас потерял интерес.

— Главбич не пустит его на постой ни в один дом. Заставит в землянке на окраине свалки жить.

— Он хотел свободы? — усмехнулся Агафонов. — Вот пускай и получит ее! Гомбоев — парень детдомовский, к невзгодам привык. За неделю на свалке не помрет, а ума-разума наберется.

— Сергей Николаевич, — немного помявшись, спросил Ильин, — почему Гомбоев не сможет выехать из города с кем-нибудь из дальнобойщиков? Выйдет на трассу, махнет рукой, кто-нибудь да тормознет, возьмет к себе попутчика, чтобы в дороге не скучно было.

— Дальнобойщики — мужики тертые, кого попало в кабину не посадят. Первым делом они смотрят на обувь: «все ли в порядке?» У Гомбоева в ИВС отобрали шнурки из ботинок. Любой дальнобойщик с первого взгляда поймет, что перед ним беглый зэк. Ты бы стал брать в попутчики человека, которого разыскивает милиция? Вот и из них никто не возьмет.

Абрамов и Сизиков вернулись после Дня милиции. О работе, проделанной в командировке, отчитывался Абрамов.

— Прямо с вокзала мы заехали в городское управление милиции Улан-Удэ. Приняли нас очень хорошо: обеспечили транспортом, прикрепили к нам двух местных оперативников. Поиск тети Вали мы начали с детдома. Вызвали на работу заведующую детдомом, подняли картотеку на бывших воспитанников и сотрудников. Гомбоев и Николаева действительно воспитывались в этом детдоме, тут Гомбоев ни слова не соврал. Тетя Валя в этом году вышла на пенсию. Мы поехали к ней домой. Дверь никто не открывал. Соседи сказали, что не видели ее уже несколько дней. Местные ребята вышибли дверь. Мы вошли, стали осматривать комнаты и нашли ее, задушенную подушкой, в спальне. Труп выглядел ужасно: почернел, стал разлагаться. Убийца открыл в спальне форточку, чтобы трупный запах не дошел до соседей раньше времени, но толку от нее к нашему приезду было уже мало. В квартире порядок нарушен не был, замки целые. Судя по всему, тетя Валя сама впустила убийцу, оставила его на ночь у себя. Как только она легла, он вошел к ней в спальню, выдернул подушку у нее из-под головы и задушил ее. В морге эксперт обнаружил под ногтями у тети Вали частички обработанной свиной кожи. Потерпевшая пыталась сопротивляться, но преступник был в перчатках, так что она ему руки не поцарапала. Соседи никого подозрительного в последние дни у тети Вали не видели.

— Если у нее был гость, то на кухне могли остаться остатки ужина, — предположил Агафонов. — Отпечатков зубов на объедках нет?

— Старушка была аккуратисткой. После ужина посуду помыла, мусор выбросила. Бурятские эксперты-криминалисты обработали всю квартиру порошком. Все отпечатки пальцев принадлежат только потерпевшей. Вскрытие тоже мало что дало. При осмотре квартиры мы обнаружили в фарфоровой сахарнице деньги в сумме 76 рублей. Если бы старушку убили с целью ограбления, то эти деньги преступник наверняка бы обнаружил и забрал. Ее убили без явного мотива. Примерная дата наступления смерти потерпевшей — 26–27 октября.

— Мицуко от нас выехал в ночь с 20 на 21 октября. У него было время, чтобы доехать до Омска, сбросить багаж и рвануть в Улан-Удэ. Что сказать, наш профессор времени зря терять не стал! В Улан-Удэ он одним махом обрубил ниточку, которая могла привести к нему.

— И все же мы приехали не с пустыми руками! — сказал Абрамов и выложил на стол несколько групповых фотографий, три из которых пожелтели от времени. — Я нашел семейный альбом тети Вали. Жизненный опыт говорит, что женщина ее возраста просто обязана иметь альбом с дорогими сердцу фотографиями. Сизиков бы не догадался об альбоме. Он молод, а я знаю, что женщины в годах любят ностальгировать о днях минувших.

— Ты хочешь, чтобы я тебя похвалил за проявленную оперативную смекалку?

— Нет, конечно! Но Сизиков бы не догадался поискать альбом, а я его нашел. Смотри! Эта фотография из детдома. Никого не узнаешь?

На групповом фотоснимке школьники выстроены в три ряда. В центре первого ряда сидели четыре женщины. Дети по возрасту были примерно восьмиклассниками. Половина школьников — с восточными чертами лица.

— Вот эта девочка тебе никого не напоминает? — спросил Абрамов. — Это наша гейша в детском доме. Ничего особенного, правда? Вот эта девочка и вот эта гораздо симпатичнее ее. Теперь посмотри на этот снимок. Тут никого не узнаешь?

— Гомбоев! — ткнул пальцем в фотографию Агафонов. — Это ведь он?

— Точно, он! Вот эта женщина на снимке с гейшей — тетя Валя. Теперь посмотри еще на одну фотографию.

На пожелтевшем от времени снимке дети в разномастной одежде стояли в два ряда. В нижнем ряду сидели две женщины, одна из них — тетя Валя. На обратной стороне фотографии женским почерком было написано: «Челябинск, 1967 год».

— Кого я здесь должен найти? — спросил Агафонов.

Вместо ответа Абрамов выложил перед ним еще семь аналогичных фотографий, сделанных с интервалом в один год в одном и том же месте, судя по всему, в пионерской комнате какого-то детского учреждения. Последняя фотография была датирована 1969 годом.

— Тетя Валя до Улан-Удэ работала в нескольких местах в Челябинске. Я привез выписку из ее трудовой книжки. С 1961 года она работала в челябинском детском санатории для восстановительного лечения детей, больных туберкулезом. В 1969 году уволилась с работы, переехала жить в Улан-Удэ и пошла работать нянечкой в детский дом. Я показывал фоторобот Мицуко Ороямы воспитателям и руководству детдома. Они в один голос заявили, что воспитанника с такой внешностью у них не было. Знаешь, что мне сказала заместитель заведующей детдомом? В жизни не догадаешься! Она сказала, что человек на созданном нашими криминалистами фотороботе похож на японца. Если бы у них был воспитанник с такой специфической внешностью, то она бы его наверняка запомнила.

— Эта женщина японцев когда-нибудь видела? — с насмешкой спросил Агафонов.

— В том-то и дело, что видела! — ответил Абрамов. — Отец ее был помощником коменданта лагеря для военнопленных японцев. Она говорит, что каждый день их видела, когда к отцу на работу за хлебом приходила.

— Ваня, ты мне голову не дури и сам по ложному пути не направляйся. Мы однозначно установили, что Мицуко — не японец. Не может японец именовать себя женским именем, не может!

— Разве я тебе сказал, что он японец? — сказал Иван. — Мицуко внешне похож на японца, а кто он по национальности — неизвестно.

— Дай-ка попробую понять, о чем ты толкуешь. Мицуко не мог встретиться с тетей Валей после 1969 года, после того как она покинула Челябинск и устроилась на работу в детдом. Так ведь?

— Именно так! — кивнул Абрамов.

— Что же тогда получается? Мицуко был знаком с ней, когда был ребенком?

— Больше негде! Вот, смотри еще!

Абрамов достал из тоненькой папочки несколько фотороботов, составленных со слов свидетелей и потерпевших, видевших Мицуко Орояму. На одном из фотороботов к портрету Мицуко пририсовали усы и сделали прическу более лохматой.

— Это я постарался! — пояснил Абрамов. — Соседка тети Вали показала, что мужчина, похожий на того, кто изображен на фотороботе, гостил у тети Вали пару дней летом 1977 года. Она бы забыла про него, но после отъезда этого молодого мужчины из квартиры тети Вали исчезла ее воспитанница Света, которая жила у нее несколько месяцев. Соседка поняла, что Света уехала с этим мужчиной, но у тети Вали спрашивать ничего не стала, так как та не любила вмешиваться в чужие дела.

— Пока все сходится! — рассматривая фотографии, задумчиво произнес Агафонов. — Что это нам дает в практическом плане?

— На одной из этих фотографий из челябинского санатория есть Мицуко Орояма! — торжественно объявил Абрамов.

— Они могли случайно познакомиться после санатория, — возразил Агафонов. — Они могли… — Он вдруг замолчал на полуслове, посмотрел на Ивана и опроверг сам себя: — Ничего они не могли! Ты прав! Мицуко Орояма лечился в санатории в Челябинске.

Вместе они еще раз просмотрели фотографии. Их заинтересовал мальчик с ярко выраженной восточной внешностью. Этот ребенок был на фотографиях 1964 и 1965 годов.

— Здесь ему лет 10–12, — сказал Агафонов. — Если это он, то сейчас ему лет тридцать или около того… Ваня, надо ехать в Челябинск!

— Серега, только не скажи, что я сам себе командировку организовал! Дай мне отдохнуть немного, а в Челябинск пускай Сизиков сгоняет. Он молодой, нечего ему дома сидеть, пусть поездит по стране, проветрится.

Агафонов доложил о новостях Богомольцеву.

— Ваши предположения вилами на воде писаны! — недовольным тоном пробурчал начальник ОУР. — Кто тебе сказал, что они встретились именно в санатории? В жизни всякое бывает, могли и в Улан-Удэ познакомиться.

— Могли! — согласился Агафонов. — Только у нас других ниточек к Мицуко нет. Убив тетю Валю, он убрал единственного свидетеля, который мог сказать, кто он такой на самом деле. Я, конечно, понимаю, что, если мы узнаем, как его зовут, где он родился и где крестился, легче от этого не станет. Но все же! Если Глущенко потребует отчет, то нам будет что ему показать. Если мы установим его личность, то сможем объявить Мицуко в розыск, а там с нас взятки гладки! Поймают его — мы молодцы. А если нет — то с нас-то какой спрос? Мы все сделали, что могли.

— Кого отправим к Мулявину?

— Абрамова, кого же еще! Он толком не знает, кто такой Мулявин, так что лебезить перед всесоюзной знаменитостью не будет. К тому же Абрамов мужчина видный, представительный. Истинный сибиряк! Кому же, как не ему, ехать?

Но в Челябинск вылетел Сизиков.

— В челябинском санатории, — начал он свой рассказ, вернувшись через три дня, — восстанавливают здоровье дети со всей Сибири и Дальнего Востока. Ребенок на лечение приезжает со своей медицинской картой стационарного больного, сокращенно МКСБ. После окончания лечения он с этой же картой уезжает в тот медицинский стационар, который направил его на лечение. Пара слов о санатории: в нем за пятнадцать лет сменился почти весь персонал, включая врачей и нянечек. Мне стоило большого труда отыскать в Челябинске двух пожилых женщин, которые работали в санатории в середине 1960-х годов. Одна из них была медсестрой, вторая — воспитателем. Посмотрев фотографии, они сказали, что мальчика с восточной внешностью звали Арсеном, он был монголом по национальности.

— Кем?! — не поверил своим ушам Агафонов. — Монголом? Как же его в Челябинск-то занесло?

— Одна из женщин вспомнила, что Арсен прибыл в Челябинск из Иркутска. У нее в этом городе родственники живут, вот она и запомнила, какое учреждение его направило на Урал.

— Арсен — это настоящее имя или нет?

— Неизвестно.

— Как это неизвестно! — вышел из себя Агафонов. — Ты нашел документы на ребенка или нет?

— Сергей Николаевич, я же сказал: ребенок приезжает и уезжает со своей историей болезни, вторую историю болезни они на ребенка не заводят. У них есть именная карточка больного, но в ней описывается не ход лечения, а средства, которые потратили на содержание ребенка: с какого периода и по какой он был прикреплен к столовой, на какую сумму ему приобрели мыло, тапочки, нижнее белье. Раз в год санаторий проверяет ведомственная финансовая комиссия. После ее проверки карточки на детей, срок выписки которых превышает пять лет, уничтожаются. Арсен покинул санаторий в 1965 году. Карточку на него отправили на картонный завод в качестве макулатуры в 1970 году, то есть девять лет назад.

— В областном больничном архиве должны остаться списочные данные на больных. Ты архив проверил?

— Челябинский детский противотуберкулезный санаторий подчиняется напрямую Министерству здравоохранения СССР. Перед областным отделом здравоохранения челябинского облисполкома санаторий не отчитывается. Как в Москве ведется учет, я не знаю, но вряд ли там где-то хранятся данные пятнадцатилетней давности.

— Вот черт! — недовольно буркнул Агафонов. — Близок локоть, да не укусишь!

— Я узнал его фамилию, — сказал Сизиков.

— Как?! — удивился Агафонов. — Кто-то из сотрудников санатория запомнил фамилию мальчика, который лечился у них много лет назад?

— Бывшая воспитательница подсказала, что до 1975 года они вели книгу прибытия и убытия больных. Я нашел в архиве санатория книгу за 1960–1965 годы. Нашего предполагаемого Мицуко Орояму зовут вот так. — Сизиков положил перед начальником листок бумаги с короткой записью. — Здесь указана фамилия интересующего нас мальчика, первая буква его имени, год рождения и город, из которого он прибыл и куда был направлен после лечения. Фамилию я переписал по буквам. Произнести ее с ходу я бы не смог.

— Раньше сказать не мог? — возмутился Агафонов.

— Я думал все по порядку доложить, — с наигранно-виноватым видом стал оправдываться Сизиков.

— Ах вот как ты думал! — тоном, не предвещающим ничего хорошего, сказал Агафонов. — Ты, друг мой, с Абрамова пример не бери! Тот приехал, мне мозги пудрил, ждал, чтобы я его похвалил, теперь ты мне тут комедию ломаешь, чтобы я прочувствовал, сколько трудов тебе стоило с двумя старухами пообщаться. Почему они запомнили, что он монгол, а, например, не тувинец или бурят?

— Мальчик по имени Арсен не просто монгол, он настоящий монгол, то есть гражданин Монголии.

Сизиков посмотрел на начальника и наконец-то насладился произведенным эффектом. Ради этой минуты триумфа стоило потерпеть и стоически вынести брань уставшего к концу года начальника.

— Час от часу не легче! — воскликнул Агафонов. — Каким образом иностранец мог попасть на лечение в Советский Союз? Собирайся, оформляй командировку и дуй в Иркутск. Кстати, чем он болел?

— У него был туберкулез кости то ли левой, то ли правой ноги. Нянечка сказала, что за год он полностью излечился, даже с детьми в футбол играл.

Вернувшись через какое-то время из Иркутска, Сизиков доложил:

— Медицинской карты Арсена в иркутском детском противотуберкулезном диспансере нет!

— Давай только без этих эффектных вступлений! — потребовал Агафонов. — Ты не на конкурсе актерского мастерства. Я по глазам вижу, что ты приехал не с пустыми руками. Считай, что я тебя уже похвалил. Что ты нарыл, выкладывай!

— Сам себя не похвалишь, никто не догадается! — вздохнул Сизиков. — Постараюсь доложить кратко. Арсен поступил в детскую больницу из военного госпиталя.

Агафонов с изумлением посмотрел на молодого коллегу: «Из госпиталя? Там-то он, ребенок, что делал?»

— В детском противотуберкулезном диспансере система отчетности и ведения медицинских документов была точно такой же, как в челябинском санатории. Арсен поступил к ним из окружного военного госпиталя с медицинской картой и с ней же уехал, когда вернулся в Иркутск из Челябинска. Никто из персонала больницы монгольского мальчика не помнит. Я нашел книгу прибытия-убытия больных. Арсен действительно поступил к ним из военного госпиталя и был направлен в него после санатория. Я поехал в госпиталь, но там со мной разговаривать отказались. Главврач сказал, что они не какая-то гражданская больница, а самая настоящая воинская часть, которая напрямую подчиняется Министерству обороны СССР. Поэтому все запросы о больных только через Москву!

— Наше Министерство обороны — это государство в государстве, — согласился с коллегой Агафонов. — Они что хотят, то и творят, и никто им не указ.

— Я пошел в отделение инфекционных заболеваний и обратился к заведующему отделения:

«Я по всей стране мотаюсь, ищу убийцу и мошенника, а вы меня как назойливую муху прочь гоните! Пока мы будем в Москве запрашивать данные на мальчика, который лечился у вас много лет назад, этот мальчик еще кого-нибудь убьет».

Зав. отделением вошел в мое положение и рассказал вот что. О монгольском мальчике никто в госпитале не помнит, он у них не лечился. Советские войска в Монголии не являются отдельной группой войск, а подчиняются Забайкальскому военному округу. Так как они относятся к внутреннему округу, то им разрешено на вольнонаемные должности принимать на работу монгольских граждан. Эти граждане и члены их семей считаются служащими Советской армии и могут лечиться в военно-медицинских учреждениях Министерства обороны. Зав. отделением предположил, что Арсен был сыном вольнонаемного служащего Советской армии в Монголии. По блату (по большому блату!) его могли направить лечиться в окружной военный госпиталь в Иркутске. В госпитале нет противотуберкулезного детского отделения, и Арсена направили в обычный детский стационар. Его полные данные можно узнать только из медицинской карты, но ее в СССР нет!

— Они-то куда ее дели? — не переставал удивляться новостям Агафонов.

— Отправили вместе с ребенком в медицинское учреждение, направившее его в Иркутск. Медицинская карта путешествовала вместе с ребенком. Их путь выглядел так: из Монголии — в иркутский окружной военный госпиталь, оттуда — в детский иркутский стационар. После года лечения Арсен поехал в Челябинск, вернулся в иркутский стационар. Они его тут же отправили в госпиталь. В госпитале его никто держать не стал и с сопровождающим отправили в Монголию. Делается это так: офицер или прапорщик, служивший в Монголии и бывший на лечении в госпитале, после окончания лечения убывает к месту службы. С ним отправляют солдат срочной службы, чтобы по дороге не растерялись. Арсена передали под расписку офицеру, и он увез его домой, в Монголию. Зав. отделением заверил меня, что в СССР его нет.

— Вернее, не было, — поправил коллегу Агафонов. — Он мог потом вернуться, например, на учебу. Вспомни Гомбоева. Гейша говорила ему, что тетя Валя была уверена в том, что Мицуко будет учительствовать где-то в Сибири.

— Я узнал, — продолжил Сизиков, — что в документах военнослужащих наша пограничная служба не проставляет отметок о пересечении границы. Перемещение военнослужащих через границу отслеживает только Министерство обороны. Мальчик пересекал границу как член семьи гражданского служащего Министерства обороны, так что в погранслужбе о его перемещениях сведений нет.

— Напиши подробный рапорт. Подготовь запрос в Министерство обороны. Толку с него не будет, но эту линию надо отработать до конца. Кроме монгольского мальчика, других кандидатов на роль Мицуко Ороямы у нас нет.

В экспертно-криминалистическом отделе городского УВД составили фоторобот мужчины, именующего себя Мицуко Орояма, в двух вариантах: первый — со слов потерпевших, второй — по описанию Гомбоева, сделанному до его побега из ИВС. На фотороботах, составленных русскими потерпевшими, Мицуко был узкоглазым азиатом, а у Гомбоева он был почти с европейским разрезом глаз. По овалу лица, форме носа и губ портреты Мицуко практически не различались. Сыщики решили, что Гомбоев, бурят по национальности, более объективно смог описать внешность другого азиатского мужчины, чем русские потерпевшие. Всего фотороботы были изготовлены в четырех вариантах: в двух версиях фоторобота Мицуко Орояма был в очках, с аккуратной прической, без усов, а еще в двух — с усами и пышной шевелюрой. Взяв с собой все четыре варианта фоторобота, Абрамов вылетел в Минск, где с помощью Росконцерта и местной милиции смог встретиться с руководителем ансамбля «Песняры» Владимиром Мулявиным. Народный артист СССР Мицуко не вспомнил.

— Я никогда не встречал этого человека, — внимательно рассмотрев портреты Мицуко, сказал он. — Вы говорите, что у этого человека была фотография, где я стою рядом с ним? Вполне возможно. Я же публичный человек. Когда меня поклонники просят сфотографироваться с ними, я никогда не отказываю. В посольстве Японии мой коллектив не выступал. О днях белорусской культуры в Японии я слышу впервые.

У Анатолия Кашепарова оказалась более цепкая память. Он выбрал фоторобот, составленный со слов Гомбоева, в варианте «Мицуко с усами» и сказал:

— В 1977 году, в феврале или в начале марта, мы ужинали в одном московском ресторане, в каком именно, я уже не помню. Этот человек подбежал к нашему столику, представился корреспондентом одной японской газеты и попросил нас сфотографироваться с ним для отчета редактору. Мы сфотографировались, и он тут же убежал из ресторана. Фотограф — следом за ним. Кто этот мужчина, я не знаю, видел его один раз в жизни.

К несказанной радости супруги Абрамова, Иван привез ей из командировки портрет Мулявина с дарственной надписью «Нике от коллектива ансамбля «Песняры». Она втайне даже всплакнула от счастья, что у нее такой заботливый и внимательный муж.

Абрамов не планировал просить автограф. Мулявин сам предложил ему расписаться на фотографии.

— Неудобно получилось, — сказал он. — Вы проделали путь через всю страну, чтобы ничего полезного от нас не узнать. Давайте я вам на память фотографию надпишу. Как вашу жену зовут? Ника? Какое красивое и редкое имя. Вот, пожалуйста, передайте ей на память!

Проверяя показания Гомбоева, милиционеры сделали запрос в Ригу. Литовские коллеги ответили, что у них нет нераскрытых убийств женщин за февраль 1979 года. Прибалтийские милиционеры не стали вводить в заблуждение сыщиков из Сибири. В тихой уютной Риге убийства были редкостью, а если случались, то практически все раскрывались по горячим следам. Вымогательница Аяна погибла в ДПТ, все участники которого были известны.

По инициативе Сизикова был сделан запрос в Министерство высшего образования СССР. Из Москвы сообщили, что монгольский гражданин с анкетными данными Арсена в учебные заведения Советского Союза не поступал. Ответ соответствовал действительности, так как Арсен поступил в Хабаровский университет не по квоте Министерства образования Монголии, а в частном порядке. В списках иностранных абитуриентов его действительно не было.

Пограничная служба КГБ при Совете министров СССР на запрос о пересечении Арсеном границы отвечать не стала. Возможно, у пограничников не было поименного учета иностранцев, въезжающих в Советский Союз из Монголии, а возможно, они просто не захотели копаться в архивах и тратить свое время на запросы организации, отношения с которой становились все более и более напряженными.

Что касается Гомбоева, он добрался до полигона на следующие сутки после побега. Гусь пристроил его в бригаду сборщиков пустых бутылок, поселил в землянке на окраине свалки и заставлял работать весь световой день. Через несколько дней такой жизни на свалке Гомбоев решил покинуть полигон, на электричках выбраться из города и попытаться доехать до Омска. Оказалось, что сбежать с полигона гораздо труднее, чем из ИВС. Подручные Гуся контролировали каждое его действие.

— Ты, кажется, решил покинуть нас, — с притворной грустью в голосе сказал Гомбоеву Гусь. — Что ж, вольному — воля! Но вначале ты должен отблагодарить нас за гостеприимство. Мы приютили тебя, человека без шнурков в ботинках, дали кров и еду. Ты должен собрать еще десять ящиков пустых бутылок, и только тогда мы позволим тебе откланяться. Долг платежом красен, не так ли?

Гомбоев посмотрел на бичей, окруживших его со всех сторон, вздохнул и пошел искать бутылки…

Прокурор города, ознакомившись с материалами по Гомбоеву, сделал вывод, что в его действиях нет состава преступления, предусмотренного статьей 190 УК РСФСР — «Недонесение о преступлении». По мнению прокурора, Гомбоев достоверно не знал, при каких обстоятельствах погибла Николаева, и, следовательно, не обязан был сообщать об обнаруженном им трупе в милицию. В его действиях усматривался состав преступления, предусмотренного статьей 123 УК РСФСР «Нарушение неприкосновенности жилища». В квартиру, где жила Николаева, он действительно проник незаконно, выбив входную дверь, не поставив в известность о своих намерениях хозяев квартиры. Городскому уголовному розыску Гомбоев был больше не нужен. Всю интересующую сыщиков информацию о Мицуко Орояме и его гейше они уже от него получили, поэтому передали Гомбоева коллегам из Центрального РОВД областного центра. Для них же Гомбоев был преступником, чья вина была доказана. Незаконное проникновение в жилище — это обычное преступление, влияющее на общую статистику раскрытых преступлений в плане улучшения показателей.

Через десять дней после побега за Гомбоевым приехал Ильин. Гомбоев, увидев около КПП офицера милиции в форме, бросился к нему со всех ног.

— Вы за мной? — с радостью спросил он. — Я бы давно сдался, да эти обормоты меня никуда со свалки не отпускали.

Наряд ИВС приветствовал Гомбоева как старого знакомого.

— Ба, кто к нам приехал! — воскликнул дежурный по ИВС. — Гражданин Гомбоев решил вновь осчастливить нас своим присутствием! Милости просим, мы уже соскучились по вам, гражданин Гомбоев! Как жизнь на свалке? Вшей успел нахватать?

Беглец думал, что в ИВС его будут бить, припомнят, как он одурачил всех. Но он ошибался. Злость на него у наряда уже прошла, так что Гомбоева пальцем никто не тронул.

Четыре месяца он провел под стражей в следственном изоляторе. Суд назначил ему условную меру наказания, и Гомбоев вернулся в Омск. Дальнейшая судьба его неизвестна.

В середине декабря начальника городского УВД вызвали в обком партии к Глущенко. Заслушав доклад полковника, Глущенко сказал:

— Как я понял, вы подозреваете в совершении преступлений монгольского гражданина? Этот же гражданин совершил убийство пожилой женщины в Бурятии. Все правильно? Мне кажется, будет более целесообразным, если мы отдадим пальму первенства в розыске и поимке опасного преступника нашим бурятским товарищам. У них он совершил более тяжкое преступление, чем у нас. Перешлите в Улан-Удэ копии наработанных материалов. На территории нашей области розыск Мицуко Ороямы проводите в обычном порядке.

Полковник с первых слов Глущенко понял, что областное партийное руководство не хочет выходить с информацией о Мицуко в Министерство иностранных дел СССР. Там болезненно реагировали на сообщения о совершении преступлений в Советском Союзе гражданами братских социалистических стран. После получения спецсообщения в МИД могли встать на дыбы: «Вы что, уже доказали, что преступления совершил гражданин Монголии? Нет еще? Когда поймаете его, когда достоверно установите его личность, тогда мы проинформируем посольство Монголии о задержании их гражданина. Пока у вас все вилами на воде писано, а вы уже шум подняли на весь мир!»

На этом активный розыск мошенника, представлявшегося Мицуко Ороямой, был закончен. К концу года других забот стало хватать. Личность мошенника и убийцы осталась неустановленной.

25 декабря 1979 года части Советской армии вошли в Афганистан. Для большинства жителей Советского Союза это событие прошло незамеченным.

Толя Журавлев родился в рабочей семье. Отец его трудился токарем на заводе, мать на этом же предприятии проверяла выпущенную продукцию в отделе технического контроля. У Журавлева с детства было слабое зрение. В школу он пошел уже в очках. Дети не хотели брать его в свои игры, дразнили, обзывались. Толя рос нелюдимым, замкнутым ребенком, был, как говорится, себе на уме. Он хорошо учился, в школе вел себя примерно, что популярности у сверстников тоже не добавляло. Его единственным другом, вернее, подругой, была двоюродная сестра Маша, которая училась в той же школе. Родители Маши жили в одном микрорайоне с Журавлевыми. Толя и Маша часто проводили вечера вдвоем, то у него дома, то у нее. Они вместе делали уроки, обсуждали книги и одноклассников. В девятом классе Журавлев вдруг «прозрел» и с удивлением обнаружил, что Маша не просто сестра и подруга, но еще и хорошо сложенная девушка. Машу и Толю тянуло друг к другу, но запретную черту они не переступали, так как оба были робкими и нерешительными.

Окончив школу, Маша поступила в университет. Получив высшее образование, она стала работать юрисконсультом на заводе. Анатолий поступил в политехнический институт, выучился на инженера-мостостроителя. Замуж Маша вышла довольно поздно по советским меркам — в двадцать шесть лет, зато, как многие считали, очень удачно. Муж ее работал грейдеристом на строительстве дорог. Он был на голову выше супруги, с мощным торсом, с грубыми чертами лица. Кисти рук его были похожи на клешни краба, а рукопожатие было таким сильным, что Журавлев лишний раз избегал здороваться за руку с родственником. В силу профессии муж Маши подолгу отсутствовал дома. Зато он хорошо зарабатывал! С командировочными выходило до пятисот рублей в месяц. Анатолий заработками похвастаться не мог. С премией у него редко выходило больше ста шестидесяти рублей.

Журавлев женился в двадцать семь лет. Избранницей его стала медсестра по имени Лена. Она была из семьи колхозников. Отец и брат ее работали трактористами. Тракторист на селе — уважаемая профессия. Весной он за бутылку водки может соседям огород вспахать, рублей за сорок борозды нарезать в поле для посадки городскими жителями картошки. Да и просто так мимо своего дома не проезжает: поехал со склада на ферму комбикорм отвозить, тормознул на минутку, сбросил мешок себе за ограду и дальше поехал. Отец Лены и брат были хорошими хозяевами. У каждого из них в сараях хрюкали свиньи, по двору гуляли многочисленные куры, гуси — благо колхозных кормов на всех хватало.

После восьмого класса тетка Лены заболела и позвала ее жить в город. Девушка с охотой согласилась, так как деревенскую жизнь не любила и себя в роли сельской домохозяйки не представляла. В городе она пошла учиться на медсестру. Вскоре тетка умерла, оставив ей квартиру. Тут для бывшей деревенской девушки наступили веселые времена! Денег родители подбрасывали с избытком, от кавалеров отбоя не было. В пьяном угаре и веселье незаметно пролетели два года. Перед окончанием медучилища Лена резко изменила образ жизни, стала присматривать жениха. На вечеринке ей показали на робкого молодого Журавлева и по секрету сообщили, что он должен скоро поехать в загранкомандировку в Афганистан. Лена подумала, понаблюдала за Журавлевым и решила женить его на себе. Она начала встречаться с ним, позже стала с ним близка и в один прекрасный день отвела его в ЗАГС. Как мужчина и муж Журавлев Лену не устраивал. Видела она мужиков и симпатичнее, и более страстных и домовитых, но они замуж Лену не звали. С распутной девицей хорошо досуг проводить, а для создания семьи мужчины подыскивают женщину порядочную и хозяйственную.

Для СССР Афганистан всегда был дружественным государством, независимо от формы правления. Советский Союз поддерживал хорошие отношения с королем Афганистана, а после его свержения стал оказывать помощь пришедшим к власти революционерам. Со времен монархии Советский Союз был главным торговым партнером этой страны. После заключения межправительственного соглашения в Афганистан поехали работать сотни советских специалистов. Они руководили строительством дорог и мостов, возводили современные здания и школы, помогали наладить промышленное производство. Советские специалисты очень хорошо зарабатывали в Афганистане, имели свободный доступ к товарам западного производства. В кабульских магазинах продавались японские телевизоры и холодильники, американский виски, джинсы «Монтана» и «Ли Купер», голландские стереофонические системы. Товарное изобилие в нищей стране было потрясающим, особенно для привыкших к тотальному дефициту советских граждан. Холостяков в заграничные командировки не пускали. После женитьбы на Лене последние препятствия для загранкомандировки у Журавлева отпали. А для Лены эта поездка была не только спасением от грязных слухов, но и возможностью увидеть мир, а заодно прикупить западных товаров, на зависть всем подругам.

По плану института мостостроения Журавлев должен был поехать в командировку в Афганистан в январе 1978 года. Они с женой уже стали проходить медицинскую комиссию, обязательную для всех убывающих на работу за границу, как планы у руководства института поменялись, и в Афганистан поехал другой сотрудник, отец которого занимал высокий пост в обкоме партии. Блат! В Советском Союзе блат решал все: от покупки дефицитной колбасы до загранкомандировок. Получив отказ, Анатолий впал в депрессию, а Лена крепко призадумалась, за того ли она вышла замуж, не поспешила ли. Пока она думала, Журавлев познакомился с ее коллегой, разведенной женщиной по имени Света, и стал ее любовником. Чтобы нормализовать климат в семье, он сообщил супруге, что его утвердили кандидатом для работы на Кубе. Такая командировка действительно обсуждалась в институте, но без какой-либо конкретики. Лена вновь воспрянула духом, нашла в атласе Кубу и стала мечтать, как побывает на Острове Свободы и будет целыми днями нежиться на пляже под убаюкивающий шепот волн Атлантического океана.

Обман не мог длиться долго. Рано или поздно Лена начала бы интересоваться, когда же они поедут на Кубу. Появление Мицуко Ороямы Журавлев воспринял как знак судьбы, которая наконец-то соблаговолила над ним смилостивиться. Он решил утереть нос родне жены и показать им, что способен заработать деньги на ровном месте, без всякой загранкомандировки. Родственники Лены с первых дней брака считали Журавлева неподходящей парой для их дочери и сестры.

«Ну что это за мужик, у которого ни заработков, ни хозяйства своего нет? — бурчал отец Лены. — Когда дети пойдут, на что они жить будут? На одну его зарплату? Или нам на шею сядут?»

Журавлев поверил Мицуко Орояме полностью и безоговорочно. План японского профессора заработать на торгах три тысячи рублей выглядел безупречно. Оставалось найти деньги на покупку посольской «Мазды». Денег у Журавлева не было. По большому счету у него не было ничего. После женитьбы он пришел жить в квартиру жены, которая была уже обставлена мебелью. Брат супруги подарил ему свой подержанный «Москвич‑412», а себе купил «Жигули» с кузовом универсал. На таком автомобиле было удобнее мясо на колхозный рынок на продажу возить. Собственных сбережений у Анатолия было всего пятьсот рублей, которые он накопил, пока жил у родителей. Он загорелся идеей разбогатеть, а как это сделать, не знал. Помучавшись несколько бессонных ночей, Анатолий решился на рискованный шаг — снял со своей сберкнижки тысячу рублей, которые родители жены подарили им на свадьбу. Свадьбу, кстати, тоже они оплатили — для единственной дочери зажиточным колхозникам было ничего не жалко. Деньги оказались на сберкнижке у Журавлева случайно. У его супруги сберкнижки не было, дома хранить большую сумму денег они не рискнули и положили их в сберкассу на сберегательный счет Журавлева, у которого сберкнижка была. Сняв втайне от жены деньги в сберкассе и добавив к ним свои пятьсот рублей, Анатолий получил полторы тысячи, на которые в японском посольстве мог бы купить хорошую аппаратуру, но ему хотелось большего — автомобиль, который друг Мицуко обещал превратить в три сотни червонцев. Он встретился со своими родителями и уговорил их занять ему тысячу — больше накоплений у его отца с матерью не было. Оставалось найти еще четыре тысячи рублей, и Журавлев пошел к сестре Маше, с которой хороших дружеских отношений не терял.

Муж Маши был прижимистым мужиком, деньгами зря не разбрасывался. Обновки жене покупал неохотно, о своем гардеробе вовсе не беспокоился, но если Маша на чем-то настаивала, то выкладывал требуемую сумму без разговоров. По каким-то необъяснимым причинам он не доверял сберкассам и заработанные деньги хранил в тайнике в квартире. В сентябре 1979 года там хранилось пять тысяч восемьсот рублей.

Журавлев знал, что муж Маши ни за что не одолжит ему ни копейки, но с самой Машей можно было попробовать договориться. Он пришел к ней, когда ее муж был в отъезде, и красноречиво расписал открывающиеся перспективы заработать на перепродаже посольского автомобиля.

— Дело верное! — убеждал он сестру. — О том, что ты одолжишь деньги на время, никто не узнает. К приезду мужа они уже будут на месте в целости и сохранности.

— Ничем тебе эти деньги не помогут! — сказала недовольным тоном Маша. — Сегодня ты выкрутишься, утрешь ее родственникам нос, а завтра что будешь делать? Еще одну сказочку про заграничную командировку сочинишь? Она живет-то с тобой только ради возможности побывать за границей.

— Давай оставим этот разговор на потом. Мицуко скоро уедет в Москву. Если я не дам ему всю сумму на покупку «Мазды», то останусь в дураках. — Журавлев посмотрел сестре в глаза и тихо сказал: — Маша, один раз в жизни прошу: помоги! Мне больше не к кому обратиться, кроме тебя. О том, что мне с Леной скоро будет не по пути, я уже давно догадываюсь, но сейчас не время что-то менять, сначала надо денег заработать, а потом уже думать, жить мне с ней дальше или нет.

Намек на возможный развод сыграл свою роль. Маша считала Лену развратницей, ловко окрутившей наивного брата. Ради того, чтобы он мог начать новую жизнь и найти себе достойную пару, она достала деньги и предупредила:

— Смотри, не подведи меня! Муж получит зарплату сразу же после приезда, откроет тайник и увидит, что не все на месте.

Журавлев заверил, что ни секунды с возвращением денег медлить не будет, и помчался домой, где его ждала жена, начинающая подозревать о подвохе с загранкомандировкой. Расписку о получении четырех тысяч рублей от Маши он, разумеется, не написал. Какие могут быть расписки между родственниками? При советской власти все денежные займы были исключительно на доверии.

За день до того, как передать Мицуко всю сумму, Анатолий встретился с любовницей у нее дома. Немного выпив, он стал разговорчивым и поведал ей о своих грандиозных планах. Света пропустила его хвастливые речи мимо ушей. Она была реалисткой: деньги — они или есть, или их нет, а мечтать о том, сколько заработаешь — это пустопорожнее занятие. Вместо слов одобрения или предостережения она спросила:

— Тебя Лена еще из дома не гонит? Как только она поймет, что ты ей лапшу на уши с Кубой вешаешь, так она тут же пошлет тебя к чертовой матери с твоим институтским окладом.

— Не пошлет, — мгновенно протрезвев, сказал Журавлев.

— Разуй глаза, — усмехнулась Света. — У нее уже давно другой мужик на примете есть.

— Если она меня выгонит, то ты к себе возьмешь? — неожиданно для себя самого спросил Журавлев.

— Выгонит — возьму, а пока мне и так с тобой хорошо.

Если бы Журавлев был опытным в житейских делах мужчиной, то он бы ни за что не стал доверять словам любовницы, брошенным просто так, вскользь, для поддержания разговора.

На другой день после этого свидания к Свете в гости заглянул Аркадий Абрамов. Через любовницу Журавлева он продавал кое-какие дефицитные товары в ее больнице. Света рассказала ему о японском профессоре и его заманчивом предложении. Аркаша не стал комментировать предстоящую сделку. Он не вмешивался в чужие дела. После бегства Мицуко именно Светлана попросила Аркадия поговорить с братом, работавшим в уголовном розыске. Отказать ей он не мог. Они были давно знакомы, еще со времен замужества Светы.

После жесткого допроса в городском УВД Журавлев вышел опустошенным. Самое худшее уже свершилось, катастрофа произошла. Небо упало на землю, жизнь закончилась бездарно и никчемно, и в этой беде был повинен только он сам.

Мицуко Орояма, попав в стрессовую ситуацию, стал разбирать вещи в квартире, стараясь не смотреть на тело гейши, под которым потихоньку расползалось кровавое пятно. Действия его не имели большого смысла, но он хоть что-то делал, чтобы избежать впадения в ступор. А вот Журавлев не был готов к катастрофе и не знал, что в стрессовой ситуации надо действовать, а не заниматься самоистязанием. Погруженный в мрачные думы, он медленно брел по вечерней улице, не зная, куда идти и что делать. На глаза ему попался винно-водочный магазин. Он зашел в него, купил бутылку водки, нашел в близлежащем сквере скамейку в укромном месте, зубами сорвал крышечку с горлышка бутылки, сделал несколько глотков и откинул почти полную бутылку прочь. Пить из горлышка бутылки водку, да еще без закуски, он не умел и никогда не пробовал. Оказавшееся в желудке спиртное тут же попросилось наружу. Журавлев вскочил со скамейки, скорчился в болезненных спазмах и изверг из себя только что выпитую водку.

Кое-как он добрался до дома, разделся и, не поужинав, рухнул в кровать. Жене, чтобы не приставала с расспросами, он сказал, что плохо себя чувствует. Лена скептически оценила его помятый вид, но говорить ничего не стала.

Ночью Журавлев проснулся в холодном поту.

«До приезда мужа Маши осталось три дня. Три дня и четыре тысячи! Деньги взять неоткуда. Что делать? Спрятаться бы куда-нибудь на время, чтобы меня никто не нашел, а там, глядишь, все само собой рассосется».

Он прислушался к мирному посапыванию спящей жены.

«С Ленкой я как-нибудь все решу. На худой конец, разведусь с ней, и пусть живет, как знает. А вот Маша! Тут-то я ничего не могу поделать. Тут мне не выкрутиться. Или есть вариант? Должен же быть какой-то выход из положения!»

До самого рассвета Журавлев мысленно искал выход из сложившейся ситуации и не находил его. Ему просто физически неоткуда было взять такую огромную сумму денег. Муж Маши, грейдерист, четыре тысячи мог заработать за восемь-девять месяцев, а Журавлеву, чтобы скопить такую сумму, откладывая по сто рублей с получки, понадобилось бы сорок месяцев. Три с лишним года! Такого срока у него не было, да и возможности откладывать даже по пятьдесят рублей не было. Жена не дала бы уменьшить семейный бюджет.

У Журавлева после допроса в милиции с самого начала не было ощущения, что все происходящее с ним — это просто дурной сон. Наступит утро, появится в окне спальни ласковое солнышко, и окажется, что никакого Мицуко Ороямы не было и денег он у Маши в долг не брал. Ему не надо было щипать себя за руку, чтобы проснуться и избавиться от кошмарного сна. Он знал, что обрушившаяся на него катастрофа — это не сон и не наваждение. Это явь, в которую трудно поверить, но она существовала в объективной реальности, и выхода из этой реальности не было.

В институте Журавлев несколько раз порывался позвонить Маше на работу, но каждый раз, взяв трубку телефона, клал ее на место. Он не знал, с чего начать разговор и чем он закончится.

Время шло, надо было принимать решение. Набравшись мужества, он набрал номер телефона сестры и сказал:

— Маша, нам надо встретиться. Я сегодня вечером зайду и все объясню.

— Что случилось? — встревоженно спросила сестра.

Журавлев ничего не ответил и положил трубку. Маша через минуту перезвонила, но трубку взял сосед Журавлева по кабинету и сказал, что его срочно вызвал начальник. Бегство от реалий — это молодушный поступок, похожий на поведение испуганного страуса, прячущего голову в песок, но Журавлев не мог поступить иначе. Объяснять по телефону, что произошло, он не осмелился.

По дороге к Маше Журавлев зашел в рюмочную, взял бутерброд с заветрившейся копченой колбасой и сто пятьдесят граммов водки. От спиртного стало легче, появилась хоть какая-то уверенность в благополучном исходе предстоящего неприятного разговора.

Маша встретила его в состоянии, близком к панике. В остаток дня на работе она о чем только не передумала, картины каких только ужасных событий не промелькнули у нее перед глазами. Все оказалось гораздо хуже, чем она могла предположить.

Маша слушала объяснения Журавлева и не могла поверить своим ушам. Ей происходящее показалось кошмарным сном.

— Я ничего не понимаю, — растерянно сказала она. — Твой профессор сбежал с нашими деньгами? Как сбежал? Ты же говорил, что он образец порядочности, выходец из самурайской семьи, где честь дороже всего.

— Оказалось, что он не профессор и не японец, а какой-то мошенник. Преступник, который всех ловко одурачил.

— Какое мне дело до всех? — воскликнула Маша. — Он с моими деньгами сбежал! Что я теперь скажу мужу? Как ему все объясню?

— Давай скажем, что вас обокрали, — предложил Журавлев. — Наведем в квартире бардак, вызовем милицию и…

— Ты что, идиот? — возмутилась сестра. — Почему я должна врать своему мужу? Он что, это заслужил?

— Другого выхода нет, — мрачно произнес Журавлев.

— Как нет? — изумилась Маша. — Я не профессору деньги дала, а тебе. Тебе их и возвращать.

— У меня нет денег и не будет! — сказал, как отрезал, Журавлев. — Где я тебе их возьму?

Маша без сил опустилась на диван. До нее наконец-то окончательно дошло, что случилось непоправимое. Она представила, что будет, когда вернется муж, и заплакала. Журавлев подошел к ней, попытался успокоить, погладить по голове, но она увернулась от его ладони и сквозь слезы прорыдала:

— Господи, за что мне такое наказание? Забеременеть не могу, брат деньги украл! Скажи, что я тебе такого сделала, что ты решил мою жизнь разрушить?

— Я‑то ничего не сделал! Меня обманули, обвели вокруг пальца, а ты…

Маша неожиданно перестала содрогаться в рыданиях, встала, вытерла слезы, посмотрела брату в глаза и жестко сказала:

— Если к приезду мужа денег не будет, то знай: ты мне больше не родственник и я тебя больше видеть не желаю. Где хочешь, там и ищи деньги.

— Где я их найду? — устало произнес Журавлев.

Ему уже надоело в который раз объяснять сестре, что он просто физически не сможет набрать нужную сумму ни за три дня, ни за три года.

— Все, разговор окончен! — холодно процедила Маша. — Время у тебя еще есть, а сейчас — пошел вон отсюда! Я тебя, подлеца, видеть больше не хочу!

Спускаясь по лестнице в подъезде, Журавлев неожиданно разозлился на сестру.

«Как она, сволочь, не может понять, что меня самого обманули! Мужу она, видишь ли, врать не хочет. Ее муж еще денег заработает, а мне их взять просто неоткуда. Сестра еще называется!»

Выйдя из подъезда, он с ненавистью сплюнул в сторону и громко сказал:

— Да подавись ты своими деньгами, скотина! Ничего, кроме денег, на уме больше нет!

Одинокая старушка на лавочке у крыльца с испугом посмотрела на него. Кроме нее и вышедшего из подъезда мужчины, вокруг больше никого не было. Журавлев вслух еще раз грязно выругался и пошел на остановку. Старушка посмотрела ему вслед и почти неслышно прошептала: «Псих какой-то! Развелось матерщинников в последнее время. Куда только милиция смотрит?»

Ноги сами принесли Журавлева в ту же рюмочную, где он заказал еще сто пятьдесят граммов водки. Буфетчица узнала его, оценила перемены во внешнем виде недавнего гостя и спросила:.

— С женой, что ли, поссорился?

— Пока нет! — ответил Журавлев, залпом выпил водку и пошел домой.

Лена сидела на кухне и курила. Сколько Журавлев ни бился с этой ее вредной привычкой, сколько раз она ни обещала ему бросить курить, все было впустую.

— Нам надо серьезно поговорить, — объявил Журавлев.

— Я уже поняла, что случилось, — сказала Лена. — Тебя прокатили с командировкой на Кубу? Кто же обошел тебя на этот раз?

— Все гораздо хуже, чем ты думаешь, — ответил Журавлев и рассказал жене о том, как занял деньги у родителей, у Маши и вручил их японскому проходимцу, оказавшемуся матерым мошенником.

Лена молча выслушала мужа. Как только он замолчал, она рассмеялась и воскликнула:

— Господи, за какого идиота я замуж вышла! Это надо же додуматься — первому встречному мошеннику шесть с половиной тысяч вручить! Машину, видишь ли, он решил перепродать!

— Так получилось, — грустно вздохнул Журавлев. — Я не хотел. Он меня обманул.

— Погоди, — остановила его жена. — Так ты ему и нашу тысячу со сберкнижки отдал? Вот дебил, прости господи!

— Перестань! — остановил ее Журавлев. — Не об этой проклятой тысяче надо сейчас думать, а о том, как Маше деньги вернуть.

— Какие деньги? — делано удивилась жена. — Ты ей что, расписку писал? Если нет расписки, то и отдавать ничего не надо. Пускай твоя Машка как хочет, так перед мужем и выкручивается, это ее проблемы. Начнут с тебя требовать вернуть долг, ты заявишь, что никаких денег у нее не брал и вообще не представляешь, о чем идет речь.

— Лена, так же нечестно, — возмутился Журавлев. — Она моя сестра.

— В том-то и дело, что она твоя сестра, а мне она не родственница, а грязная подстилка. Ты что думаешь, я не догадываюсь, почему она с такой легкостью тебе кучу денег без расписки отвалила? Я давно подозревала, что между вами не только родственные отношения!

Журавлев сжал кулаки и с угрожающим видом приблизился к жене:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что ты спишь с ней! Иначе бы она…

Он с размаху влепил супруге звонкую пощечину и процедил:

— Это ты, мразь, с половиной города переспала, а Маша… она…

Договорить Журавлев не успел. Лена, держась за щеку, выбежала из кухни и закрылась в ванной. Он стал стучать в дверь, требовал выйти. Жена ответила ему нецензурной бранью и посоветовала убираться из квартиры, пока соседи милицию не вызвали. Он понял, что объясняться сегодня с Леной бесполезно, и решил отложить выяснение отношений на следующий день. Вместо того чтобы лечь спать и наутро встать со свежей головой, он пошел в магазин, купил бутылку водки и вернулся домой. Жены в квартире не было.

— Ну и черт с тобой! — громко воскликнул Журавлев и налил водку в стакан.

Он спиртным никогда не злоупотреблял. Сильно пьяным был всего пару раз в жизни, и то в студенческие годы. От перенесенного за день стресса он быстро захмелел, всплакнул от жалости к самому себе и ушел спать.

Утром Журавлев обошел квартиру и с удивлением обнаружил, что жена так и не появлялась.

— Зря я вчера ей гадостей наговорил! — подумал он и пошел на работу.

Весь день в институте Журавлев страдал от жестокого похмелья. Порученное задание сделать не смог. С облегчением дождавшись окончания работы, он приехал домой. Дверь открыла жена и сразу проводила его в гостиную, где сидели ее отец и брат. Посреди комнаты стояли два чемодана.

— Забирай свои вещи и пошел вон отсюда! — приказал отец Лены.

— Не вздумай здесь еще раз появиться, — добавил брат супруги, — а то все кости переломаю!

Журавлев забрал чемоданы и поехал к родителям.

История с Мицуко Ороямой рассорила родственников. Наиболее радикально поступили Лена и ее родители. Она просто вычеркнула Журавлева из своей жизни и запретила ему приближаться к ее квартире. Родители Лены отобрали у незадачливого зятя автомобиль, ключи от гаража, но возврата подаренной на свадьбу тысячи требовать не стали.

— Что с него, голодранца, взять? — сказал на семейном совете отец Лены. — Ничего! Пускай подавится нашей тысячей, мы еще заработаем.

Мать Журавлева и мама Маши были родными сестрами. После того как история с займом в четыре тысячи рублей всплыла наружу, сестры рассорились вдребезги. Они обвинили друг друга во всех смертных грехах. Мать Журавлева заявила, что если бы Маша не разбрасывалась деньгами, то ее сын в эту гнусную историю не влип бы. Самым мудрым человеком в начавшейся склоке оказался муж Маши, грейдерист. Узнав, что лишился четырех тысяч, заработанных в тяжелейших условиях на строительстве объездной трассы, он запил и беспробудно пьянствовал трое суток. Несколько раз порывался расправиться с Журавлевым, но супруга смогла удержать его дома под неусыпным контролем. На четвертый день грейдерист протрезвел и сказал жене:

— Хрен с ними, с деньгами! Не в деньгах счастье. Потеряли четыре тысячи так потеряли. Впредь умнее будешь. В наше время никому доверять нельзя.

— Мама говорит, что она и без расписки с них деньги стрясет, — робко сказала Маша.

— Вот пусть она и трясет. Я в этом мероприятии участия принимать не буду.

Через тещу грейдерист передал Журавлеву, что если тот попытается встретиться с Машей или поговорить с ней по телефону, то он с одного удара навсегда вобьет Журавлеву голову в плечи.

— Так и передай ему, — сказал грейдерист. — Я лучше десятку за убийство отсижу, но ему, подонку, издеваться над моей женой больше не позволю!

Когда все более-менее улеглось, Журавлев встретился с любовницей и напомнил ей о недавнем разговоре. Света смеялась до слез.

— Ты что, поверил, что я с тобой жить буду? Святая простота! Кому ты нужен? Ты на себя посмотри: ни денег, ни фактуры. Прощай, Толя!

Отец Журавлева, как-то выпив больше, чем обычно, стал укорять сына:

— Ты неудачник, Толя! Бабам ты не нужен, заработок у тебя крохотный, загранкомандировки не светят. Ты вновь живешь у нас, словно маленький мальчик. Найди какую-нибудь неказистую бабенку да перебирайся жить к ней, а то мне на твою кислую физиономию смотреть уже тошно.

После Нового года Журавлева на разговор вызвал Пшеничников.

— Мы с тобой в этой истории пострадали больше всех, — сказал он. — Но есть выход! Если мы заключим с тобой джентльменское соглашение, то есть шанс вернуть наши деньги. Милиция искать Мицуко Орояму больше не будет, а я знаю, как его найти.

План Пшеничникова был реалистичным и основывался на сведениях, полученных им в милиции.

Одним из самых загадочных явлений в жизни милиции была утечка информации. Бывало так: сидят за закрытыми дверями в кабинете три милиционера, например, три сотрудника уголовного розыска. Распивают бутылочку, вполголоса разговаривают. Друг другу они полностью доверяют — их отношения проверены временем и опасной службой. За дверью в коридоре никто подслушивать их разговор не сможет. Кабинет на пятом этаже, под окном автомобиль с прослушивающей аппаратурой не стоит. Выпили, разошлись. На другой или на третий день начальник уже знает содержание их беседы. Как он мог узнать, о чем они говорили? Через телефон подслушать? Не получится. У начальников милиции, даже самого высокого ранга, нет полномочий подключаться к телефонной станции и прослушивать разговоры подчиненных по своему усмотрению. Оперативным наблюдением за милицией занималась совсем другая служба. Так каким образом происходила утечка информации или содержания доверительных разговоров? Непостижимая тайна.

Каким-то образом Пшеничников оказался хорошо осведомленным о ходе расследования в отношении неизвестного гражданина, именовавшего себя Мицуко Орояма.

— Мицуко всегда действует весной или осенью, а летом и зимой он отсиживается в норе, — поведал Журавлеву Пшеничников. — Мошенничества он совершает в крупных городах Сибири, действует всегда по одной и той же схеме: волейбол, комната в японском стиле, каталоги, посольство. Мы сможем вычислить его и потребовать свои деньги назад. Деваться ему будет некуда, и он раскошелится, да еще от себя деньжат добавит, лишь бы мы молчали и в милицию о его местонахождении не донесли.

— Ты думаешь, он еще не успел все деньги потратить? — с сомнением спросил Журавлев.

— Толя, ты что, дурак? — удивился Пшеничников. — Он только с нас тринадцать тысяч поимел. Ты куда такие деньжищи за полгода потратишь?

— Да мало ли куда…

— Толя! — перебил его товарищ. — Сколько бы у него денег ни осталось, мы их все стрясем, а если будем сидеть на месте и ждать у моря погоды, тогда точно ничего не получим. У нас есть только один шанс вернуть наши денежки — это найти Мицуко и прижать его к стене. Он выйдет на рекогносцировку в конце февраля — начале марта. Мы разобьем с тобой Сибирь на города, где он еще не был, и начнем поиски. Как его найти — ты знаешь. Нужно проехаться по любительским волейбольным командам и аккуратно, чтобы не вызвать подозрений, поинтересоваться, не появился ли у них профессор из Японии. Как только один из нас найдет его, так тут же сообщит другому. Деньги, которые мы стрясем с него, поделим пополам, независимо от того, сколько получим. Как тебе такой план?

Журавлев загорелся идеей отомстить коварному Мицуко, а заодно поправить свое финансовое положение. Он уже давно решил, что долг Маше отдавать не будет. Если она первая пошла на разрыв отношений, то он перед ней лебезить и выпрашивать прощения не станет.

Шесть с половиной тысяч! От возбуждения Журавлев несколько дней не находил себе места.

«Всех кину, никому ни копейки не отдам! — решил он. — Как вы ко мне относитесь, так и я к вам отнесусь. На деньги, которые получу от Мицуко, я заживу как кум королю и сват министру. Машину покупать не буду. Вступлю в жилищный кооператив, уплачу взнос, получу квартиру, обставлю ее по высшему разряду, а там посмотрим, кто из нас умный, а кто дурак!»

После Нового года за семейным столом встретились братья Абрамовы. Аркадий быстро пришел в нужную кондицию. Иван решил, что настало время поговорить.

— Аркаша! — сказал он. — Ты ведь знал, что Мицуко — мошенник? Как ты догадался?

— Сначала по городу пошел шорох, что появился мужик, который может за копейки достать дефицит. Я поинтересовался через надежных людей, что он может достать, и понял, что этот человек — аферист. Посуди сам, как его обещания выглядят со стороны.

Аркадий достал из коробка четыре спички, выложил их перед собой на стол.

— Предположим, каждая спичка стоит сто рублей. Я их купил по сотке, а продать могу по двести рублей. Но жизнь есть жизнь — не все в деньги упирается! Одну спичку я продам тебе за сто рублей. Мы часто спорим, даже ссоримся, но ты мой брат, и я продам тебе спичку, так сказать, по себестоимости. Еще одну продам за сто рублей женщине, с которой встречаюсь. Она будет рада подарку и отработает его, когда мы останемся вдвоем.

Аркаша отложил две спички в сторону, посмотрел в глаза брату и спросил:

— Объясни, в честь чего я должен две оставшиеся спички по сто рублей продавать? Эти волейболисты, они что, братья мне или друзья детства? Волейболисты знали этого японского профессора совсем ничего, меньше месяца. Он пообещал им золотые горы, и они тут же понесли ему деньги, нисколько не задумываясь, почему малознакомый иностранец должен для них стараться, ловчить на торгах, лишать себя и своих японских знакомых верной прибыли? Ты понимаешь, о чем я говорю? Дело ведь не только в деньгах, а еще и в неудобствах, которые надо потерпеть ради случайных знакомых. Отбросим автомобили. Там с самого начала было понятно, что это лажа. Если бы Мицуко хотел, чтобы автомобиль купил Журавлев, он бы его с собой взял в Москву, а не дурил бы ему голову пропускным режимом в посольстве. Поговорим об остальных. Один мужик заказал ему две стереомагнитолы и телевизор. Предположим, что Мицуко купил бы их и повез в Сибирь. Ты представляешь, как бы это выглядело? Магнитолы надо было упаковать в коробки, телевизор тоже. Кроме своего багажа у него получилось бы дополнительно три большие коробки, с которыми надо обращаться с величайшей осторожностью, чтобы аппаратуру не повредить. Как бы Мицуко их через всю страну на поезде вез? Зачем ему эти хлопоты, когда он мог бы без труда аппаратуру в комиссионку в Москве сдать? Мицуко в самом начале сказал, что в Сибири будет работать только до марта, а в начале весны уедет в Москву, чтобы готовиться к Олимпиаде. После отъезда он с волейболистами отношения поддерживать не собирался, так зачем ему стараться для них, ходить по вокзалу, нагруженному громоздкими коробками как верблюд? Но они ему поверили! Глупо, конечно, но факт есть факт — денежки-то он с них содрал, и деньги немалые!

— Почему ты никого не предупредил?

— Я не вмешиваюсь в чужие дела! Это мой жизненный принцип. Каждый должен жить так, как он хочет, без надоедливых советов и понуканий со стороны.

В конце зимы Пшеничников и Журавлев определились, кому в какой город поехать.

— Смотри, Толя, не поддайся соблазну в одиночку с Мицуко дела порешать! — предупредил Пшеничников. — Если вычислишь его, то тут же мне сообщи. Вдвоем мы с него наши деньги вытрясем, а один ты ничего сделать не сможешь.

Журавлев заверил, что он человек слова, договор нарушать не будет.

В последних числах февраля, по выходным, они начали объезжать города Сибири.

В начале марта 1980 года Журавлев нашел Мицуко Орояму в городе Новокузнецке Кемеровской области. Это был второй выезд Журавлева на поиск мошенника.

Войдя в спортзал школы, он увидел Мицуко со спины и сразу же опознал его. Согласно договоренностям с Пшеничниковым, он должен был, не поднимая шума, покинуть школу и сообщить об обнаружении мошенника.

«Ты пойми! — наставлял его Пшеничников. — Если он взялся за дело, то уже не отступится, будет продолжать играть свою пьесу до тех пор, пока не оберет всех новых знакомых. Пока он ничего не подозревает, мы подготовимся к его захвату и стрясем с него наши денежки. На подготовку к встрече с ним у нас будет минимум две недели. Минимум! Если надо будет, то я позову пару крепких ребят, чтобы Мицуко посговорчивее был».

Но все пошло не так, как запланировали потерпевшие. Увидев Мицуко, Журавлев пришел в крайнее возбуждение и, вместо того чтобы покинуть школу, громко крикнул:

— Мицуко!

«Японский профессор» обернулся, посмотрел на Журавлева и продолжил игру как ни в чем не бывало. Его взгляд, полный безразличия и брезгливого презрения одновременно, окончательно вывел Журавлева из себя, и он потерял самоконтроль.

«За кого он меня принимает? — промелькнула мысль у Журавлева. — За пьяного подростка, вообразившего себя крутым мужиком?»

— Мицуко, отдай мои деньги, сволочь! — завопил он и, толком не соображая, что делает, бросился к обидчику.

Одним броском Анатолий оказался около Мицуко и вцепился в его футболку мертвой хваткой. Орояма схватил нападавшего за руки, попытался оторвать от себя.

— Пошел вон, ублюдок! — зарычал он. — Я в первый раз тебя вижу!

Новокузнечане прервали игру, бросились разнимать дерущихся. Кто-то крикнул: «Этот мужик пьяный!» Общими усилиями они оторвали Журавлева от Мицуко. Физически развитый волейболист врезал кулаком незваному гостю под дых. Журавлев упал на колени, открыл рот, но не смог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Красные круги поплыли у него перед глазами. Он почти потерял сознание, но последним усилием воли взял себя в руки.

— Это какой-то сумасшедший! — объяснил происшествие игрокам Мицуко. — Его надо вышвырнуть из спортзала, пока он кусаться не начал.

Волейболисты подняли Журавлева на ноги, потащили к выходу. Тут к инженеру вернулась способность говорить.

— Не бейте меня, послушайте! — застонал он. — Этот человек не японский профессор, он мошенник!

— Ну хорошо, хоть не убийца и не людоед, — с насмешкой парировал Мицуко. В чем в чем, а в самообладании ему было не отказать.

— Послушайте!

Журавлев наконец-то смог сделать вдох полной грудью и закричал так, что волейболисты невольно остановились.

— Да стойте вы, послушайте всего полсекунды! Вон там, на подоконнике, должны лежать часы Мицуко. Они — фирмы «Сейко», настоящие японские. Посмотрите на подоконник и убедитесь, что я прав. Если я псих, то откуда бы я мог знать про эти часы?

Волейболисты недоуменно переглянулись. Они знали, что их новый знакомый Мицуко Орояма носит часы «Сейко», которые на время игры оставляет на подоконнике.

— Этот человек мошенник! — продолжал Журавлев. — Он у нас полгорода обобрал, пообещал японские вещи купить и скрылся. Он уже приводил кого-нибудь из вас к себе домой? Вы уже видели его жилище, обставленное в японском стиле? Иероглифы, фонарь под потолком, топчан на коротких ножках? Портрет с Мулявиным он вам показывал? У нас на эту дребедень полгорода клюнуло, все ему поверили.

Журавлев посмотрел на игроков и понял, что двое из них уже побывали в логове Мицуко.

— Вот у них спросите, — кивнул он в сторону смутившихся мужиков, — правду я говорю или нет!

— Я был у Мицуко! — признался один из волейболистов. — У него комната действительно напоминает больше жилище самурая, чем современную квартиру.

— Короче! — оборвал его Мицуко. — Разбирайтесь дальше с этим психом сами! Я больше его бред выслушивать не буду.

Он решительно двинулся к выходу, но не успел сделать и пары шагов, как самый авторитетный из игроков, мужчина лет пятидесяти с властным лицом, скомандовал:

— Стоять! Мужики, держите его! Пока мы не разберемся, что к чему, выпускать Мицуко нельзя!

— Что ты сказал? — окрысился Мицуко и встал в каратистскую стойку. — Только сделай ко мне шаг — мигом мозги вышибу!

Вызов был брошен, и мужики приняли его. Они толпой окружили Мицуко, сжав кулаки.

— Дернешься — мы тебя по полу так размажем, что ни одна милиция не отскребет! — пообещал авторитетный волейболист.

— Милицию, милицию вызовите! — взмолился Журавлев. — Милиция во всем разберется.

Мицуко не рискнул драться с одиннадцатью разъяренными мужчинами и пошел на попятную:

— Да ладно, будет вам! Погорячились, и хватит! Я сейчас все объясню, — сказал он.

Но было уже поздно. Волейболисты заставили его сесть на низенькую спортивную скамейку и до приезда милиции окружили его, не давая подняться на ноги.

Приехавшему наряду патрульно-постовой службы Журавлев сбивчиво стал рассказывать, как он вычислил мошенника, но старший наряда даже не стал дослушивать его.

— Короче! — сказал сержант. — Мы здесь ничего выяснять не станем. Собирайтесь все и поехали в отдел милиции, там разберутся.

Под присмотром милиционеров Мицуко оделся и был доставлен в РОВД. Журавлев сообщил, какой орган милиции разыскивает лжепрофессора. Дежурный по отделу позвонил коллегам, выслушал ответ и сказал:

— Нам попалась крупная рыба! Этот человек не только мошенник, он еще и убийца!

На Мицуко надели наручники и поместили в отдельную камеру. Проходя мимо Журавлева, он с издевательской усмешкой сказал:

— Дебил! Если бы мы поговорили один на один, я бы тебе все отдал и еще сверху бы накинул за неудобства, а так хрен ты от меня что получишь! Во, видел? — Мицуко показал потерпевшему кукиш и вошел в камеру.

Журавлеву стало дурно. Он понял, что упустил шанс восстановить свое материальное положение. Заветные шесть с половиной тысяч рублей выскользнули у него из рук и растворились в воздухе. Была сделана непоправимая ошибка, и виноват в ней был только он сам, только сам, и никто более.

Оперативная группа с Абрамовым во главе прилетела в Новокузнецк ночью на вертолете. Задержанный мошенник разговаривать с оперативниками отказался.

— Вызовите японского консула и переводчика! — сказал он. — Я гражданин Японии, и вы обязаны сообщить о моем задержании в посольство.

Абрамов ласково потрепал его по голове:

— Сейчас мы поедем домой, и я из тебя самурайский дух по дороге вышибу! Ты у меня ручным станешь как козленок.

— Только здесь его бить не вздумайте! — потребовал дежурный по отделу.

— Здесь у нас других забот хватит! — ответил Абрамов. — Где потерпевшие? В смысле, где игроки, которых он еще обмануть не успел?

Волейболисты, побывавшие у Мицуко дома, назвали адрес, где он снимал квартиру. Для Мицуко наступил опасный момент: при обыске в его жилище был обнаружен паспорт на имя уроженца Улан-Удэ Дамбаева Даба-Оссора Дугаровича. Абрамов, повертев паспорт в руках, сразу понял, что он принадлежит другому человеку. Ночью он позвонил в Улан-Удэ и попросил к телефону инспектора уголовного розыска, с которым работал в столице Бурятии по делу об убийстве тети Вали. Инспектора подняли с кровати и послали по месту прописки Дамбаева. Этим утром судьба еще раз улыбнулась Мицуко. Дамбаев помнил, где обнаружил пропажу паспорта. Это было в Москве, в аэропорту, после двухдневного пьянства с земляками, жившими в студенческом общежитии Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Но он, не задумываясь, дал ложные показания:

— Паспорт я потерял весной 1977 года в Москве. Скорее всего, выронил его около билетной кассы, — сказал он на допросе. — В Москве я был проездом, ни у кого не останавливался.

Дамбаев не собирался выгораживать Мицуко, о существовании которого даже не подозревал. Он просто не захотел бросать тень на друзей, устроившихся на хорошую работу после окончания университета. «Зачем мне их подставлять? — подумал он. — Паспорт я потерял, а не они». Ложное чувство товарищества Дамбаева имело далеко идущие последствия. Если бы он сказал правду, то в течение суток или двух московская милиция установила бы всех проживавших в комнате в общежитии и сообщила бы настоящие анкетные данные монгольского студента по имени Арсен в Сибирь. Но этого не произошло. Обнаруженный паспорт Дамбаева к установлению личности Мицуко Ороямы не привел.

Во время обыска в квартире у Мицуко были обнаружены и изъяты портрет Мицуко с Мулявиным в рамочке, фотография пожилой японской пары, два каталога электроники и новенький каталог на японские автомобили за 1978 год. Также были обнаружены и изъяты деньги в сумме восемьсот сорок рублей, которые мошенник отложил на текущие расходы. Журавлев, увидев купюры, потребовал отдать их ему.

— Это мои деньги! — трясясь от возбуждения, сказал он Абрамову. — Вы должны мне их вернуть. Я потерпевший! Я его нашел, я больше всех от него пострадал!

— О нет! — возразил Абрамов. — Судьбу этих денег решит суд. Сколько вас, потерпевших, в нашем городе, человек десять, по-моему? Прибавь к ним потерпевших из других городов и подели восемьсот рублей на всех. Рублей по тридцать выйдет, не больше.

— Отдай мои деньги! — завопил Журавлев и в безумном порыве бросился на здоровяка Абрамова.

Иван схватил его могучей пятерней за грудки, встряхнул, как тряпичную куклу.

— Прекрати истерику, слизняк! — приказал он. — Раньше надо было думать, а сейчас уже все — поезд ушел! Мицуко находится в наших руках, и судьбу его денег будет решать суд, и только суд.

Журавлев обессиленно опустился на стул и заплакал. Мицуко смерил его насмешливо-презрительным взглядом и сказал:

— Журавлев, ты зря плачешь! Никто не виноват, что ты лишился денег. Это карма! Тебе на роду было написано лишиться денег и остаться в дураках. Это судьба, это предписано свыше.

— А у тебя какая карма? — перестав всхлипывать, злобно спросил инженер. — До конца дней своих баланду в зоне хлебать?

— Вот тут ты ошибаешься! — заверил Мицуко. — Не пройдет и двух месяцев, как я буду на свободе, растворюсь на необъятных просторах Советского Союза, откопаю мои денежки и поеду в Сочи. Будет лето, бархатный сезон. Я «сниму» двух самых шикарных блондинок, пойду в лучший сочинский ресторан и буду отплясывать там дикарские танцы под одобрительный шепот посетителей. Парней с деньгами везде любят!

— Ты уже был там? — спросил Абрамов.

— К сожалению, я не мог попасть на курорт летом, опасался встретить вот таких балбесов, как он! — показал Мицуко на Журавлева. — Но сейчас все изменится. Моя карма будет безупречной. Я буду чист перед законом как новорожденный младенец.

— Ну, ну, посмотрим, как тебе удастся вывернуться! — усомнился Абрамов. — Поехали домой! Время не ждет.

— Кстати! — остановил его Мицуко. — Если я задержан, то меня должны накормить завтраком. Сейчас уже утро. Где моя законная пайка?

— По дороге разберемся, — отмахнулся от неожиданно появившейся проблемы Абрамов. — Поехали! Утреннее голодание полезно для организма.

Назад оперативная группа с задержанным неизвестным мужчиной, представлявшимся Мицуко Ороямой, возвращалась на прибывших из областного центра двух служебных автомобилях. Вертолет улетел домой еще ночью. Журавлева с собой оперативники не взяли. По пути Мицуко вновь потребовал завтрак. Абрамову пришлось за свои деньги купить ему в столовой в крохотном поселке на трассе кусок колбасы и две булочки. Мицуко с аппетитом съел завтрак и задремал на заднем сиденье…

— Обалдеть! — Молодой азиатский мужчина хлопнул себя по коленям руками в наручниках, автоматически попытался придвинуть табуретку к столу, но не смог этого сделать: в следственных кабинетах ИВС столы и табуреты были намертво вмонтированы в пол.

— Так Мицуко — это женское имя? — еще раз удивился азиат. — Фигня, как любит выражаться наш глубокоуважаемый товарищ Агафонов. Ну и что с того, что это женское имя? Много лет назад в городе Осака, где я родился, в роддоме невнимательная регистраторша нарисовала пару лишних черточек к нужному иероглифу, и получилось женское имя вместо мужского. Суть ведь не в этом! Никто в Советском Союзе не усомнился, что Мицуко — это мужское имя, а вы: женское, женское! Кстати, друзья мои, часики-то тикают, время идет! У меня его полно, а вот у вас с каждой минутой его становится все меньше и меньше.

Шли вторые сутки пребывания Мицуко Ороямы в изоляторе временного содержания. Судья Центрального района был немало озадачен, когда доставленный в суд мелкий хулиган попросил слово. Обычно мелкие хулиганы молча выслушивали решения суда. Иногда просили слово и начинали каяться в содеянном, канючить, просить о снисхождении. Вспоминали о больных родственниках, детях, о почетных грамотах, полученных когда-то за успехи в труде. Азиатский мужчина и не думал оправдываться. Он встал и произнес заранее продуманную речь.

— Гражданин судья! — с достоинством сказал он. — Я прекрасно знаю, что вам оперативные работники наговорили обо мне и почему они так настойчиво требуют осудить меня за мелкое хулиганство к пятнадцати суткам административного ареста. Вам они сказали, что я мошенник и убийца, злодей номер один в Сибири. Я не буду опровергать эту гнусную клевету. Здесь и сейчас не время и не место приводить доводы в свою защиту. Замечу только одно: если я уголовный преступник, то меня надо задержать в качестве подозреваемого в совершении преступления, а не как мелкого хулигана. Теперь о хулиганстве, которого я не совершал. Позавчера вечером меня схватили в городе Новокузнецке, ночь продержали в милиции и привезли в соседнюю область. Привезли без копейки денег, без пары запасного белья и даже без зубной щетки, которая осталась в арендованной мной квартире. Прошлую ночь я провел в камере для задержанных в каком-то райотделе, днем меня привезли в суд. Меня обвиняют в мелком хулиганстве. Послушайте, это же смешно! Мне что, делать больше нечего, как матом всех подряд посылать? В чужом городе, без денег, без сигарет? Я понимаю желание оперативных работников выиграть пятнадцать суток, но закон есть закон! Я требую немедленно освободить меня, так как никакого мелкого хулиганства я не совершал.

Судья велел вывести задержанного. Абрамов и Мицуко вышли в коридор.

— Как оно, с перчиком? — спросил мошенник у Ивана.

— Нормально, — помрачнел Абрамов. — Жаль, я тебе по дороге не разъяснил политику партии на данном этапе.

— Ваня! — Мицуко с первых минут стал обращаться к оперативникам панибратски, как к хорошим знакомым. — За что ты меня собрался бить? За Журавлева, что ли? Лично тебе что я плохого сделал? Из меня, Ваня, кулаком ничего не выбьешь. За свою свободу я буду стоять до конца.

В кабинете судьи в это время состоялся неприятный разговор между судьей и Агафоновым.

— Пять суток! — сказал судья и потянулся к бумагам.

— Мы не управимся за пять суток, — попытался остановить его оперативник.

— Мне-то какое дело, управитесь вы или нет? — раздраженно ответил судья. — Этот ваш мелкий хулиган прав от начала до конца. Если он уголовный преступник, то везите его к прокурору, а если вы его привезли сюда из другой области без денег и зубной щетки, то я ограничусь пятью сутками ареста.

— Мы не сможем… — начал было Агафонов, но судья перебил его:

— Послушайте! Вы кого в суд доставили? Мицуко Орояму? Вы же сами сказали, что такого человека не существует. Кого я должен арестовывать? Вымышленное лицо? Если вам не удалось установить его настоящее имя, то поместите его в СРП, а не морочьте мне голову с мелким хулиганством!

Агафонову ничего не оставалось, как зайти с козырей.

— Это дело стоит на контроле у товарища Глущенко из обкома КПСС.

— Вы что, угрожать мне вздумали? — разозлился судья. — Ждите решения в коридоре!

Через несколько минут секретарь суда вручила оперативникам решение об административном аресте Мицуко сроком на пятнадцать суток.

Должность судьи районного суда в Советском Союзе была выборной. Партийные органы предлагали кандидатов в судьи, а народ на выборах дружно голосовал за них. Если партия отказывала в доверии судье, то его не переизбирали на новый срок. Бывшему судье после отставки иногда непросто было найти работу даже юристом на производстве. Партия строптивости не прощала никому: ни судьям, ни прокурорам.

— Ну, как теперь? — спросил Абрамов, показав решение суда Мицуко.

— Фигня! — отмахнулся лжеяпонец. — Полмесяца — не срок. Отсижу и выйду на свободу с чистой совестью.

В тот же день в ИВС Мицуко прочитал оперативникам лекцию об основополагающих принципах советского уголовного и уголовно-процессуального права.

— Напрягите свои мозговые извилины и вспомните, кого можно привлечь к уголовной ответственности, — сказал он. — Я не юрист, я специалист по японскому языку и литературе, но кое-что могу вам об основах права рассказать. Если я не прав, то попробуйте опровергнуть мою точку зрения и поставить меня на место. Кого можно привлечь к уголовной ответственности согласно советским законам? Физическое вменяемое лицо, достигшее возраста привлечения к уголовной ответственности. Я являюсь физическим лицом, меня можно потрогать и убедиться, что я предмет материального мира. Любая судебно-психиатрическая экспертиза докажет, что я являюсь вменяемым и могу быть привлечен к уголовной ответственности. Судебно-медицинская экспертиза установит, что мне больше восемнадцати лет. Что у нас остается? Физическое лицо. Этот термин состоит из двух частей. Первая — это наличие человека. Вторая — это лицо, то есть человек, личность которого установлена. Вот тут-то у вас, друзья мои, полный провал. Вы не знаете, кто я такой, и не можете предъявить мне обвинение, так как нельзя обвинять в совершении преступлений неизвестно кого. Меня ни один суд судить не будет, пока вы не представите документов, подтверждающих мою личность. Что вам известно обо мне на данный момент? Ни-че-го! Мицуко Орояма — явно выдуманное имя. С помощью привлеченных специалистов нетрудно будет доказать, что я не японец и не владею японским языком. Что у вас еще есть? Паспорт на имя Дамбаева? Забудьте про него. Я нашел этот паспорт на улице и хотел сдать его в милицию, но тут меня задержали, и я не успел выполнить свой гражданский долг. В паспорте на имя Дамбаева нет моей фотографии. Я его не подделывал, следовательно, я к этому паспорту отношения не имею.

Мицуко замолчал, внимательно посмотрел на оперативников.

— Последний акт нашей пьесы! — веско сказал он. — У вас есть некие детские фотографии, на которых, как вы считаете, есть я во время пребывания в челябинском санатории для детей, больных туберкулезом. Кто вам сказал, что нерусский мальчик на фотографиях — это я? Где документ с гербовой печатью, в котором указаны мои анкетные данные? Где фотография в этом документе? Анкетные данные человека — это фамилия, имя, отчество, число, месяц и год рождения, место рождения и национальность. У вас, кроме монгольской фамилии и первой буквы имени этого мальчика, больше ничего нет. Меня ни один суд судить не будет, пока вы достоверно не установите мои анкетные данные и национальность. По моему внешнему виду видно, что я нерусский, то есть я могу потребовать перевести мне обвинение на мой родной язык. На какой язык вы будете переводить обвинение, если не знаете, кто я по национальности? Финита ля комедия! Ни один прокурор не арестует меня за совершение преступлений, так как он не может арестовать человека, который не является лицом в уголовно-правовом смысле этого термина.

Оперативникам крыть было нечем. По советским законам судить человека, чья личность не установлена, было нельзя. Ничего не оставалось, как вести расследование обычным порядком и форсировать усилия по установлению личности мошенника.

После отбывания Мицуко пятнадцати суток за мелкое хулиганство его поместили в СРП — специальный приемник-распределитель, куда помещали лиц, не имеющих документов. Обычно это были бродяги, маргиналы без роду и племени. В СРП содержать неустановленное лицо можно было в течение месяца. За это время милиционеры успевали послать запросы и получить ответы о личности бродяги. Бомжи никогда не скрывали своих анкетных данных, смысла не было. После получения достоверных сведений о личности бродяги ему обязаны были выдать справку, на основании которой он мог получить паспорт. Если личность человека не могли установить, то ему выдавали справку, в которой указывали те анкетные данные, которые он называл. Поговаривали, что таким путем, через СРП, иностранные разведчики могли легализоваться в СССР. Знающие люди только посмеивались над такой чепухой. Легализоваться-то можно было, только какие сведения мог передать в ЦРУ или Моссад бывший бомж? О количестве пустых бутылок, собранных им на свалке? В СРП работали опытные сотрудники, способные с первого взгляда определить, кто перед ними — маргинал с полигона твердых бытовых отходов или темная личность, скрывающаяся от закона. «Темным личностям» устраивали такие условия содержания, что к концу срока они выкладывали всю подноготную о себе.

Мицуко знал, что его ждет. Как только после ИВС его перевели в СРП, находившийся в одном здании с ИВС, он решил с первой минуты поставить сокамерников на место и занять среди бродяг и «подсадных уток» особое положение. Войдя в камеру, где не было ни мебели, ни матрацев, он согнал с дощатого настила, возвышающегося над полом, первого встречного бича и сказал:

— Слушайте меня внимательно! Я потомок древнего самурайского рода. Я с детства владею боевыми искусствами. Одним ударом карате я могу сломать шейные позвонки противнику и отправить его в мир иной. Отныне правила будут такие: если кто-то подойдет ко мне ближе чем на полметра, я вышибу ему мозги. Если кто-то задаст мне вопрос — я сломаю ему челюсть. Первая пайка утром — моя! Ночью рядом со мной ближе чем на метр спать запрещаю! Если кто-то меня не понял, то пусть подойдет ко мне. Я ему внесу усовершенствования в челюстно-лицевой аппарат.

Слова про «челюстно-лицевой аппарат» понял даже наполовину глухой бомж по кличке Рябой. Он посмотрел на обтянутые кожей скулы осунувшегося в ИВС Мицуко и спросил у соседа:

— Это новый пахан, что ли? Он в прошлом году на «восьмерке» за убийство не сидел? Там…

— Заткнись! — приказал Мицуко.

Рябой по губам понял, что ему сказали, и замолчал.

Каждый день Мицуко выводили для проведения следственных действий. На опознаниях он сидел молча, на очных ставках с потерпевшими давать показания отказывался.

— Я в первый раз вижу этого человека! — в самом начале очной ставки заявлял он и замолкал до окончания следственного действия.

Только для Журавлева Мицуко сделал исключение.

— Это карма, Толя! — сказал он. — Я же не виноват, что ты дураком родился!

Потерпевшие из трех других областей на очные ставки приехать отказались. Местные милиционеры разъяснили им, что проезд к месту проведения следственных действий будет за счет МВД, а проживать в гостинице и питаться придется за свои деньги. Иногородние потерпевшие подсчитали расходы и явиться в соседнюю область по вызову следователя отказались. По фотографиям они уверенно опознали Мицуко, дали в отношении него исчерпывающие показания.

Через месяц по делу Мицуко Ороямы было доказано, что в 1977–1979 годах он совершил мошеннические действия в отношении тридцати шести лиц в четырех городах Западной Сибири.

С причинением тяжких телесных повреждений, повлекших смерть Николаевой, дело было сложнее.

— Я жил с ней в одной квартире, но я ее не убивал, — заявил Мицуко. — В тот злополучный день я пошел прогуляться по городу, а когда вернулся, обнаружил Николаеву мертвой. Возможно, она сама упала, а возможно, ее ударил по лицу неизвестный мне сообщник. У Николаевой был сообщник по фамилии Гомбоев, вы мне о нем сами говорили. Кто вам сказал, что он был один? Может быть, у нее еще сообщники были?

Прокурор, ознакомившись с показаниями Мицуко о Николаевой, сказал:

— Если бы мы его направили в суд по обвинению в тридцати шести мошенничествах, то за Николаеву его бы осудили влет. Но мы не можем его даже арестовать, так как не знаем, кто этот человек. У вас нет новых сведений по нему?

— Никаких, — признался Агафонов. — Этот человек, без сомнения, монгол по имени Арсен, а как доказать это, мы не знаем.

Из Бурятии приехал в командировку следователь республиканской прокуратуры. Он внимательно ознакомился с материалами дела, повидался с Мицуко, который разговаривать с ним не пожелал.

— Вот что, коллеги! — сказал следователь. — У нас нет никаких свидетельств о причастности этого неизвестного мужчины к убийству тети Вали. У вас, как я вижу, доказательств о совершении им убийства в Бурятии тоже нет. Если так, то вы расследуйте свои дела самостоятельно, а мы будем вести следствие отдельно от вас. Никакой целесообразности в объединении дел нет.

Следственные действия с Мицуко Ороямой проводились почти каждый день. По договоренности со следствием во время их проведения обязательно присутствовал кто-то из сотрудников уголовного розыска городского УВД. Обычно это были Агафонов, Абрамов или Сизиков. В перерывах между следственными действиями или в ожидании их между мошенником и милиционерами шли разговоры на отвлеченные темы. Иногда Мицуко, уверенный в том, что скоро выйдет на свободу, пускался в откровения.

— Послушай, Мицуко, — оперативники продолжали называть его так, хотя знали, что это не настоящее имя неизвестного мужчины, — на что ты рассчитывал? «Гастроли»» ты устраивал дважды в год. Если посмотреть на твою деятельность чисто арифметически, то скоро список крупных городов, где бы ты смог побывать, должен был подойти к концу.

— Почему я должен был планировать свою жизнь на несколько лет вперед? — удивился Мицуко. — Это несусветная глупость — думать, что в ближайшие годы все пойдет по твоему плану. Человек полагает, а Бог располагает! Карма — вот что определяет судьбу человека, а не его планы на будущее. Никто из нас не застрахован от несчастного случая или тяжкой болезни. Я знал одного мужика, во время бритья он срезал родинку на щеке и умер от рака за две недели. А сколько этот мужик планировал сделать в ближайший год! Но все пошло прахом из-за одного неверного движения. Вы посмотрите сводки! Сколько людей гибнет в дорожно-транспортных происшествиях! Все они что-то планировали, на что-то надеялись. Мне жить было проще: день прошел, и слава богу!

— Мицуко, ты же умный мужик! Ты должен был понимать, что тебя рано или поздно поймают.

— Ну и что? Поймают так поймают. В нашей стране к мошенникам относятся исключительно снисходительно. Вору или грабителю могут отвесить срок на всю катушку, а мошенника только по головке погладят, несмотря на то, сколько он людей облапошил. Поверьте мне, дело ведь не в том, как ты прожил день сегодняшний, а в том, что ты сможешь вспомнить через несколько лет. Жизнью надо наслаждаться, пока есть возможность. Потом может быть поздно. Посмотрите на себя, как скучно и никчемно вы живете. Иван навещает меня через день. Он дышит со мной одним воздухом, пропитанным дезинфицирующими средствами, смотрит со мной на одни и те же серые стены. Я здесь сижу, чтобы выйти на свободу, а он здесь вместе со мной срок отбывает неизвестно за что. Расскажу вам о триумфе, который я сам себе организовал. Мы с гейшей (я буду называть Николаеву так) приехали зимой в Сочи, чтобы отдохнуть после гастролей. Нас поселили в шикарной гостинице в разных номерах. Вечером мы пошли в ресторан, а там публика, скажу вам, не с улицы пришла! Зимой в Сочи отдыхают козырные тузы: партработники высшего ранга, хозяйственники, ученые, актеры. Летом они нежатся на пляжах с семьей, а зимой приезжают на курорты с секретаршами и любовницами, поучаствовать в конференциях и симпозиумах. Если кто-то забудет прихватить девушку с собой, то он легко найдет ее на любом курорте — зимой в Сочи слетаются девицы на любой вкус. Как только заканчивается туристический сезон, у этих прекрасных нимф наступает пора жатвы: мужики, которые все поголовно хотят отдохнуть и расслабиться по полной программе. Так вот, пришли мы с гейшей в лучший в Сочи ресторан. Публика на нас смотрит как на неандертальцев, неизвестно как пробравшихся в ХХ век. Я посмотрел на них и решил: «Через три дня я вам, ребятки, устрою шоу, какого здесь до меня еще не видывали». С этого дня я начал сорить деньгами в ресторане. Обычно швейцару дают рубль за то, что он дверь в заведение открыл. Еще рубль надо дать гардеробщику, чтобы он тебе пальто с вешалки подал и щеточкой по нему прошелся. Официанту надо дать пятерку, а музыкантам, чтобы они исполнили твою любимую песню — не меньше четвертного. Я увеличил плату вдвое и за три дня стал самым дорогим гостем в кабаке. В один прекрасный вечер я взял под руки двух премилых девушек с фигурами лесных нимф и пошел удивлять народ. Стоило мне появиться в зале, как моих спутниц тут же проводили в отдельную кабинку, а я остался на танцполе. Показал музыкантам знак, и они тут же заиграли заранее оговоренную вариацию похабной песенки: «Подъехал авто, открылась дверь». Я завопил на весь ресторан «Хэй-я!» и пустился в дикий пляс. В ресторане публика ничего не понимала: время для танцев еще не наступило, а какой-то узкоглазый незнакомец отплясывает в одиночестве, и никто его не призывает к порядку, никто не говорит, что он ведет себя вызывающе. Исполнив сольный номер, я вновь вскинул руку. Музыка тут же прекратилась. Я поклонился гостям ресторана и громко сказал: «Всем добрый вечер!» После чего отправился к своим нимфам. По ресторану прошел шепоток: «Кто это?» Официанты доверительно шептали в ответ: «Это классик современной бурятской литературы Дамбаев». Видели бы вы лица этих хозяев жизни! Все поголовно завидовали мне. Они-то боялись засветиться в кабаке с любовницами, а мне по фигу! Я холост, весел, с полными карманами денег. В конце вечера к нам в кабинку заглянул известный на всю страну чтец-декламатор. Извинившись, он сказал, что давно хотел познакомиться со мной, и добавил: «Я в восхищении от ваших произведений! Так проникновенно описать становление советской власти в Бурятии, как вы, не сможет никто!» Прикиньте, этот подхалим решил, что я второй Шолохов! Михаил Александрович описал коллективизацию на Дону, а я — в Бурятии.

Почти ночью возвращаюсь я с девицами в гостиницу. Там тоже все прикормленные. Стоило мне войти, как администратор уткнулась в бумаги, горничная на этаже пошла полотенца пересчитывать. Почет и уважение известному писателю Дамбаеву! Гостю к обычному постояльцу даже днем в номер подняться не дадут, а мне с двумя пьяными чувихами ночью — зеленый свет! Таких триумфов у меня в жизни было несколько. Поверьте, ради них стоит жить! А что у вас? Наступит лето. Вы останетесь в Сибири, потому что денег на Сочи с вашей зарплатой не скопить. Раз в жизни могут дать путевку в ведомственный санаторий, где придется водку прятать от всех на свете, чтобы разгромную бумагу на работу не написали. Какие там нимфы! У них чутье на мужиков с деньгами, а у вас их сроду нет. Для вас лето — это мичуринский участок, сады! Лопата, тяпка, комары, воры, которые могут утащить урожай. Жена, дети — скукота!

— Каждому свое, — возразил Агафонов. — Я два года назад вычислил и поймал опасного преступника. Для меня его поимка была триумфом.

— Что дал тебе этот триумф? Сорок рублей премии и почетную грамоту? О твоем подвиге завтра забудут, а вот о том, что приезжал в Сочи известный бурятский писатель и куролесил там так, что пыль столбом стояла, помнить будут долго.

— Мицуко, твоей гейше, наверное, не очень-то нравились твои похождения с девицами?

— Она, как помнится, не жаловалась, — с усмешкой ответил мошенник.

В другой раз разговор вновь зашел о скоротечности человеческой жизни.

— Как-то был я свидетелем разговора между врачом и его давним пациентом, — рассказывал Мицуко. — Когда пациент был еще ребенком, врач лечил его от туберкулеза костей. Пациент спрашивает: что будет, если туберкулез снова проснется? Туберкулез ведь не лечится до конца, его можно заглушить, а полностью избавиться от палочки Коха в организме нельзя. Врач ему совершенно честно отвечает, что повторный туберкулез костей приведет его к инвалидности. Никакое лечение во взрослом возрасте уже не поможет. Скажите, этот пациент должен был жить на всю катушку или тихо и размеренно, если туберкулез может атаковать его вновь, независимо от образа жизни?

— Это ты про себя рассказываешь? — спросил Абрамов.

— Нет, конечно! Я не болел туберкулезом и никогда не был в челябинском санатории, что бы вы там ни выдумывали.

Ближе к концу срока Агафонов спросил:

— Мицуко, твоей выдержке можно только позавидовать. В самых критических ситуациях ты сохраняешь хладнокровие, как Гойко Митич в роли индейского вождя Виннету. Что тебя могло так вывести из себя, что ты врезал гейше по щеке? Она сказала, что полюбила другого мужчину, или ты вспылил, когда узнал о ее предательстве?

Мицуко промолчал, только кивнул головой, что можно было расценивать как угодно.

Прошло почти полтора месяца. У прокурора города собралось совещание, на котором решался один-единственный вопрос: «Что дальше делать с неизвестным задержанным мужчиной, именующим себя Мицуко Орояма?»

— Мы не сможем привлечь его к уголовной ответственности, пока достоверно не установим его личность, — уже в который раз сказал прокурор. — Если к концу срока пребывания в СРП она не будет установлена, выпускайте его, так как законных оснований держать его под стражей больше нет.

— Странные у нас законы! — вздохнул Агафонов. — Мошенник есть, вина его доказана, а привлечь к ответственности мы его не можем.

— Скажу больше! Это не единственный пробел в законе. Как-то у нас на практике был шустрый паренек из нашего университета. Отец и мать его были в разводе. Отец живет в Москве, известный специалист по уголовному праву, а мать тут, у нас, в школе иностранный язык преподает. Практикант этот чуть ли не с первого курса занимался пробелами в уголовно-процессуальном законодательстве. Он привел пример, который никто из нас не смог оспорить.

«Представьте, — сказал он, — что некий папуас-каннибал с горной части острова Новая Гвинея попал в Москву на Красную площадь. При всем честном народе он берет и отрубает мачете голову первому встречному. Что бы ему было за убийство? Ничего! Нельзя привлечь человека к уголовной ответственности, если обвинение ему не может быть переведено на его родной язык, а у нас переводчиков с редких папуасских диалектов нет».

— Это действительно так? — спросил удивленный Агафонов.

— Абсолютно так, — подтвердил прокурор. — Когда законодатель прописывал нормы права, он был уверен, что в Советском Союзе найдутся переводчики с любого языка. Но могут быть исключения! Мицуко — тоже исключение из правил. Законодатель считал, что советская милиция в состоянии установить личность любого человека, но он, как мы убедились, ошибался.

— Как бы на практике выглядело с папуасом-каннибалом? Его же не могли отпустить.

— Я для интереса проконсультировался у коллег, и они пришли к выводу, что каннибала отправили бы сначала в Институт судебной психиатрии, а потом поместили бы в специальную психиатрическую больницу закрытого типа, откуда бы он больше не вышел.

— Давайте Мицуко туда отправим! — предложил Богомольцев.

— На каком основании? — спросил прокурор. — Он психически здоров, опасности для общества не представляет. Он же не будет бегать по городу с мачете в руках и рубить головы всем подряд.

— Идея! — воскликнул Агафонов. — Давайте отправим его на психиатрическую экспертизу в общем порядке. Основание у нас есть: человек, который утверждает, что он японец, а его отец — друг японского императора. Это явная шизофрения! Его надо проверить.

Прокурор подумал, повертел авторучку в руках и сказал:

— Я могу своим постановлением отправить его на принудительное обследование в психбольницу. Но что это нам даст? Документы-то ему все равно придется выписывать.

— Как только он попадет в психушку, мы тут же перестанем за него отвечать. Мы же не просто выпустим его на свободу, а поместим для обследования в специализированную больницу.

— Его из нашей психбольницы выпустят от силы через месяц, кто его, психически здорового, будет там дольше содержать?

— Нам-то какое дело, когда они его отпустят? Мы провели все предусмотренные законом мероприятия в отношении неустановленного мужчины, а об остальном пусть врачи голову ломают.

Прокурор позвонил в областную прокуратуру, посоветовался со старшими товарищами. Они согласились, что вариант с психбольницей в данном случае будет хорошим выходом из положения.

— Готовьте документы! — сказал прокурор. — Как только он выйдет из СРП, так мы его тут же отправим на обследование в административно-принудительном порядке.

В пятницу Абрамов и Агафонов встретились с осунувшимся и похудевшим на казенных харчах мошенником.

— Как желаете отныне именоваться, господин Мицуко Орояма? — с нескрываемой издевкой спросил Агафонов.

— Фамилия моя будет Дамбаев, — торжественно ответил мошенник. — Отчество — Дугарович. Имя — Аркадий.

— Ну уж нет! — запротестовал Иван. — Выбери другое имя. Аркадием моего брата зовут, а я не хочу, чтобы ты имел с ним что-то общее.

— Как будет угодно господину офицеру! — охотно согласился Мицуко. — Меня будут звать Андрей. Я родился в 1951 году в городе Улан-Удэ. Если вас не устраивают мои новые анкетные данные, продиктуйте другие. Я их мигом наизусть выучу.

— Ты себе один год накинул? — спросил Агафонов, посмотрев в свои записи. — Зачем тебе быть старше, чем ты есть?

— В вашей темнице мне один день за три должен идти, вот я и постарел раньше времени.

— Ну что же, гражданин Дамбаев, до понедельника! На следующей неделе мы тебя освободим и ты поедешь в областную психиатрическую больницу для проведения стационарной экспертизы.

— Ничего не понимаю! Что за беспредел! — возмутился Мицуко. — У меня сегодня срок содержания заканчивается. Почему меня нельзя сейчас освободить?

— Мы должны подготовить тебе новые документы. Без справки об установлении личности ты отсюда не выйдешь.

— А завтра?

— Завтра мы не работаем. Завтра суббота, выходной день.

— Ей-богу, не пойму, вам-то что плохого я сделал? Могли бы завтра освободить. Ладно, черт с ним! Отсижу еще двое суток, не облезу.

Мицуко расписался в бланке подачи заявления на выдачу справки об установлении личности, вздохнул, с грустью посмотрел на зарешеченное окно и сказал:

— За грехи наши тяжкие Господь Бог наказал нас ожиданием. Мы всю жизнь вынуждены ждать. Мы ждем автобус на остановке, ждем встречу с любимой женщиной, ждем зарплату, праздник, веселую попойку с друзьями. Мы ждем, ждем, а жизнь между тем проходит. Минуты превращаются в часы, а часы — в сутки. Но ожидание ожиданию рознь! Нет большей муки, чем ждать минуты освобождения. Казалось бы, вот она, свобода, а нет! Близок локоть, да не укусишь. Посиди еще, дружок, соблюди формальности, покорми блох и бельевых вшей, пока товарищи милиционеры будут наслаждаться отдыхом в кругу своей семьи.

— Мицуко, мы скоро расстанемся. Скажи, какое у тебя образование? Высшее гуманитарное?

— Я окончил факультет русского языка и литературы в городе Осака.

— Мог бы и не кривляться напоследок, — хмыкнул Агафонов и первым вышел из кабинета.

По пути на КПП он сказал:

— Жаль, что Мицуко не на нашей стороне. Из него вышел бы толковый работник.

— Серега, о чем ты говоришь! — возмутился Абрамов. — Он мошенник и убийца! Если бы сейчас был 1937 год, я бы лично написал заключение расследования, что он является японским шпионом, и отправил бы его в расстрельный подвал. Если бы не наши дебильные законы, он бы сейчас не философствовал, а сидел бы, понурив голову, в ожидании тюремного срока.

Перед ними на плацу два иссиня-черных грача прохаживались по асфальту с важностью коронованных особ. Апрель вступал в свои права. В Сибири наконец-то наступала весна. Стало тепло. Появились лужи.

В понедельник, около одиннадцати часов дня, Абрамов и Агафонов приехали в специальный приемник-распределитель. Дежурная часть у СРП и ИВС была одна. Конвойный милиционер привел Мицуко. Дежурный по изолятору выдал ему справку об установлении личности и вернул изъятые при личном обыске вещи. Мицуко вставил шнурки в ботинки, надел очки, подумал и спрятал их в карман.

— Распишитесь, что вы получили задержанного, — сказал дежурный по ИВС.

— Не буду! — ответил Агафонов. — Гражданин Дамбаев — свободный человек. Мы приехали за ним, чтобы проводить его до городского УВД, а то он, не ровен час, заблудится в незнакомом городе.

— Ура! — воскликнул Мицуко и процитировал свой вариант последнего четверостишия стихотворения Пушкина «Во глубине сибирских руд…»

В мае пришла разнарядка из МВД СССР. Два сотрудника уголовного розыска городского УВД откомандировывались на время проведения Олимпиады в Москву для участия в охране общественного порядка. Одного сотрудника надо было отправить на курсы повышения квалификации в Хабаровск. В Москву вызвались поехать Абрамов и Ильин. Абрамов рассчитывал приобрести в столице дефицитные товары для семьи, а у Ильина в Москве жили родственники — у него было место, где можно остановиться.

В Хабаровск ехать никто не хотел. Начальник городского уголовного розыска Богомольцев решил направить на курсы повышения квалификации самого молодого сотрудника отдела — Сизикова.

— За что мне такое наказание? — возмутился Сизиков. — Я всю осень по командировкам мотался: то в Иркутск, то в Челябинск, то в Улан-Удэ, а сейчас вообще к черту на кулички, в Хабаровск!

— Такова твоя карма, — философски парировал Богомольцев.

После дела Мицуко Ороямы в городском УВД к месту и не к месту стали поминать карму. Например:

«Жена заначку нашла. Весь вечер ругалась».

«Это карма! Высшие силы подсказали ей, где ты трешку с премии заныкал».

И далее все в таком же духе.

— Я с этими командировками жениться не смогу! Кроме работы света белого не вижу, — пытался отбиться от поездки на учебу Сизиков.

— Хватит ныть! — поставил его на место Богомольцев. — Съездишь в Хабаровск, присмотришь себе порядочную девушку, привезешь в Сибирь и женишься на ней. Представь: теща останется на Дальнем Востоке. Не жизнь, а сказка!

Сизикову пришлось смириться. В августе он поехал на курсы повышения квалификации, проходившие на базе Хабаровской высшей школы МВД СССР. Учеба на курсах была неутомительной. Днем слушатели посещали занятия, а вечером расползались по городу в поисках интересных знакомств и развлечений. На курсах были два местных парня. Как-то они позвали одногруппников искупаться вечером в Артиллерийском затоне. С собой слушатели взяли водку, закуску и пошли на берег Амура.

— Прикольный случай расскажу! — обратился к друзьям один из местных парней. — Он произошел вот здесь, в Артиллерийском затоне, три года назад. В нашем университете учился монгол. Плавать он не умел. После получения диплома он пошел с друзьями в ресторан, там напился и утонул вот здесь, в затоне. Прикиньте — судьба! Экзамены сдал, дипломную работу защитил, диплом получил, билет в Монголию купил, пошел искупаться и утонул!

Сизиков стоял как громом пораженный. Он понял, о ком может идти речь.

«Три года назад! Три года назад! — стучало у него в висках. — Почти три года назад, осенью, Мицуко Орояма совершил первое мошенничество».

На следующий день он отпросился с занятий и поехал в РОВД. На его счастье, начальник штаба райотдела был на месте. Выслушав историю сибирского коллеги, он вызвал сержанта из дежурной части и велел помочь Сизикову найти в архиве отказной материал по факту гибели монгольского студента. Отказной материал (постановление об отказе в возбуждении уголовного дела) нашли быстро. Он был вшит в твердые корочки от уголовного дела. На обороте обложки был вклеен конверт, в котором находились диплом и паспорт погибшего монгола. Сизиков развернул паспорт гражданина Монгольской Народной Республики. С фотографии на него смотрел молодой Мицуко Орояма.

— Ну вот и встретились! — прошептал Сизиков. — Я за тобой по всей стране гонялся, а ты вот где был, меня дожидался!

Он переписал паспортные данные монгола и из кабинета начальника штаба набрал номер начальника уголовного розыска городского УВД в Сибири. Богомольцев равнодушно выслушал молодого коллегу и сказал:

— Леша, поезд ушел, тема потеряла актуальность! Запиши его данные и обстоятельства исчезновения. Если надо будет, мы запросим отказной, а если никакой нужды не возникнет, то пускай он в Хабаровске хранится.

«Ну уж нет! — решил для себя Сизиков. — Я за Мицуко всю осень гонялся, всю Сибирь изъездил, а теперь оставлю это дело просто так? Пока я все о его жизни в Хабаровске не узнаю, не успокоюсь».

Сизиков рассказал куратору учебной группы о мошеннике и о том, как он установил его настоящие данные. Куратор разрешил ему не ходить на лекции и заняться розыском свидетелей, знавших монгольского студента лично. В Хабаровском университете Сизикову вновь повезло. В студенческом отделе кадров одна из инспекторов припомнила, что монгол Арсен хотел жениться на бурятской девушке по имени Ида. В архиве инспектор отыскала личные дела Арсена и Иды. Из дела исчезнувшего монгола Сизиков забрал его фотографию, из дела его невесты переписал адрес ее нового места жительства. Подумал и незаметно от инспектора переложил фотографию Иды во внутренний карман кителя.

Вскоре учеба закончилась. Сизикову выдали удостоверение о прохождении им курсов повышения квалификации, и он отправился домой. Как офицеру милиции, Сизикову были положены проездные документа на самолет. Рядовому и сержантскому составу органов внутренних дел проездные выдавались только на поезд. Перелет на самолете был удобен тем, что можно было сделать разрыв в пути с открытой датой вылета из транзитного пункта. Сизиков взял билет в Сибирь с остановкой в Улан-Удэ.

Ида жила в районном центре, куда из столицы Бурятии один раз в день ходила электричка. Утром она прибывала в райцентр, а вечером шла обратно.

«Я ничего не потеряю, — решил Сизиков. — Если я не найду Иду, то вечером вернусь обратно, а если найду и засижусь в гостях, то остановлюсь в гостинице или попрошусь переночевать в комнате отдыха в местном отделении милиции».

Багаж он оставил в камере хранения аэропорта.

Утром в субботу Сизиков прибыл в районный центр. Одет он был в форменную одежду с погонами старшего лейтенанта милиции. По дороге в центр поселка, на обочине, стояли два крытых прилавка, изготовленных из листового железа. Старушки в этот час еще не вышли торговать овощами с огорода, а может быть, сезон торговли продукцией приусадебных хозяйств еще не наступил. Вместо бабулек с лучком и огурчиками у прилавка стояли три потрепанных мужика неопределенного возраста. Один из них был русский, двое — бурятами. Старший по возрасту бурят был одет в рабочую куртку на голое тело. На голове его была кепка. Мужики собирались распить бутылку портвейна. Увидев незнакомого милиционера, они спрятали бутылку под прилавок.

— Приветствуем вас! — сказал мужик в кепке. — Может быть, что-то надо подсказать?

Сизиков спросил, где находится нужная ему улица. Мужики объяснили, как к ней пройти.

Дом, где жила Ида, он нашел без труда. Это была обычная панельная пятиэтажка постройки середины 1970-х годов. Хозяйка была дома.

— Вы наш новый участковый? — спросила она.

— Нет. Я приехал совсем по другому делу. Вам знаком этот человек? — Сизиков показал девушке фотографию ее бывшего жениха.

— Проходите! — сказала Ида и отошла в сторону, впуская гостя в квартиру.

Хозяйка проводила его на кухню, поставила чайник на плиту. Сизиков сразу перешел к делу, рассказал о гастролях Арсена-Мицуко по Сибири. Ида, не перебивая, слушала его. Когда гость закончил рассказ, она достала из холодильника бутылку водки и предложила:

— Помянем Арсена! Я знала, что он плохо кончит.

— В смысле, плохо кончит? — не понял Сизиков. — Разве для вас он не утонул в Амуре три года тому назад?

— Мне много не наливайте, — отодвинула Ида горлышко бутылки от своей стопки. — Бурятские девушки становятся такими дурными, когда выпьют. Начинают к мужчинам приставать.

Сизиков слегка покраснел после этих слов, но постарался сохранить невозмутимый вид.

— Арсен утонул три года назад, — заговорила Ида, — а потом воскрес. Я видела его в прошлом году летом.

В отделе кадров университета Сизикову сказали, что у Иды после известия о гибели жениха был нервный срыв и ее пришлось отправить в психбольницу.

«Зря я эту историю затеял! — подумал он. — Девушка, видать, до конца не отошла от потрясения. Надо как-то быстрее закончить разговор и уйти, сославшись на дела».

— Ну, за упокой души моего несостоявшегося жениха! — сказала Ида и выпила первой. — Я видела Арсена в прошлом году летом в Москве, в метро. Я спускалась на эскалаторе на станцию, а он с девушкой-буряткой поднимался на соседнем эскалаторе наверх. Он был без усов, с другой прической, в очках, но я не могла ошибиться. Это был он, Арсен! Я спала с ним больше года, собиралась выйти за него замуж, поэтому узнала бы его и лысым, и с бородой, и перекрашенным в блондина с кудрями до плеч. За время, прошедшее с нашей последней встречи, он нисколько не постарел. Виски немного поседели, а так это был тот же Арсен, которого я любила. Пока его эскалатор шел наверх, он безотрывно смотрел мне в глаза, потом улыбнулся одними краешками губ и скрылся из виду. Девушку я не рассмотрела, так как, сами понимаете, мне не до нее было.

«Ида не могла знать, что Арсен стал носить очки, сбрил усы и что его повсюду стала сопровождать Светлана Николаева, — промелькнуло в голове у Сизикова. — Она говорит правду! Она видела его! Вот так поворот событий, черт возьми!»

— Почему вы не сообщили об этой встрече в милицию? — спросил лейтенант.

— Что, по-вашему, я должна была рассказать в милиции? Что видела в метро своего утонувшего жениха? После его смерти я попала с нервным срывом в психбольницу. Меня оттуда мама забрала и увезла домой. Если бы я прошлым летом стала рассказывать, что видела воскресшего Арсена, то меня без лишних разговоров снова отправили бы в психушку, и никакие родители не стали бы меня оттуда вызволять. Все бы подумали, что я окончательно умом тронулась и стала призраков в толпе выискивать. Первого сентября я должна была приступить к работе в школе, историю преподавать, а тут жених, который воскрес! Кто бы меня после этого к работе с детьми допустил? Я решила, что не буду рисковать, и промолчала об этом случае. Вы первый, кому я рассказываю о той нашей случайной встрече.

— На вашем месте я бы тоже не рискнул рассказывать, — признался гость.

Ида стала готовить обед, а Сизиков тем временем рассмотрел ее.

«У Арсена был хороший вкус, — подумал он. — Ида отлично сложена. У нее великолепная грудь, прямо как у Венеры Милосской».

Приготовив обед, Ида предложила выпить за знакомство. Себе она позволила плеснуть совсем чуть-чуть, чисто символически, а гостя уговорила выпить полную стопку.

— Расскажите мне об этой девушке. Мне интересно, на кого он меня променял, — попросила она.

— Она была его сообщницей, а не возлюбленной. Так получилось, что я знаю о ней все или почти все…

За разговором наступил вечер, плавно перешедший в ночь. Идти на железнодорожную станцию было поздно. Электричка на Улан-Удэ уже ушла.

— Ну, мне пора! — сказал Сизиков, поднимаясь с места. — Где у вас гостиница?

— Она второй год на ремонте, — с многообещающей улыбкой ответила Ида.

Ночью, целуя гостя, она шептала:

— Это карма, Леша, карма! Высшие силы распорядились, чтобы Арсен бросил меня, а ты нашел меня и избавил от дурных мыслей. Где-то в подсознании, в самом далеком уголке души, у меня была мысль: а вдруг это был не он? Вдруг я на самом деле начала сходить с ума и стала видеть оживших покойников? Теперь все встало на свои места. Спасибо тебе!

На следующий день Сизиков пошел на электричку в поселок. Ида проводила его до двери, в последний раз поцеловала и пожелала доехать до дома без происшествий. По пути на станцию около прилавков он встретил троих вчерашних мужиков, которые распивали вино. Сизиков скользнул по ним взглядом и, размышляя о карме, пошел дальше. Не успел он сделать пару шагов, как коварный забайкальский голубь в полете осквернил ему китель.

— Это тоже карма? — вскипел от ярости Сизиков, заметив белый потек на рукаве.

— Нет! — дружно засмеялись мужики. — Это к деньгам! Самая верная примета. Приедешь домой, тебе начальник премию выпишет.

— Тогда ладно! — повеселел Сизиков и пошел на станцию.

Фотографию Иды он оставил себе на память.