Встал в пять тридцать. Разумеется.

Три подхода по сорок отжиманий. Сто приседаний. Пресс. Растяжка. Тело – это подчиненный. Чуть дашь слабину, сядет на шею и будет ехать.

Тридцать лет в погранвойсках меня этому научили. Здесь, в тихой деревне Комарово, куда меня занесло после развода, пенсии и решения «пожить, наконец, спокойно», никто не орал «Подъем!».

Значит, орал я сам. Внутри. Все шло по плану.

В шесть ноль-ноль я стоял посреди двора, вытирал пот и проводил плановый осмотр территории. Небо – чистое. Трава – скошена. Дорожка к калитке – ровная. Забор по периметру – беленый, прямой, как устав, и...

Непорядок.

Из дыры в заборе слева, у старой березы, на мой участок важно вышел гусь. Белый. Оранжевоклювый. С таким видом, словно он здесь прописан, стоит в очереди на улучшение жилплощади и вообще хотел бы поговорить о капитальном ремонте. За ним вышел второй. Третий. Четвертый. Пятый. Шестой.

Шесть штук. Строем. Без команды «вольно».

– Это что за самодеятельность... – пробормотал я и почесал затылок.

Гуси проследовали через мой двор с достоинством победившей армии, не торопясь, не оглядываясь, покачивая белыми задницами в такт каким-то своим, очевидно, очень важным гусиным мыслям. И скрылись в противоположной дыре забора в сторону пруда.

Я смотрел им вслед.

Значит, это был регулярный маршрут. Значит, не первый день. Значит, пока я тут планировал «покой и тишину», у меня на участке функционировал несанкционированный гусиный транзитный коридор.

Без моего ведома. Без согласования. Без единого рапорта.

Вернулся в дом, налил воды, выпил, стоя у окна и рассматривая дыру в заборе. Дыра смотрела в ответ с наглостью опытного нарушителя. Таких я навидался, за тридцать лет службы через мою границу пытались пройти всякие. Но чтобы гуси – это было что-то новое.

Допил воду, убрал стакан, надел старую форменную рубашку. В сарае нашел доски, молоток и гвозди, все еще годное, в отличие от кое-кого из бывших сослуживцев. Через восемь минут я уже стоял у забора и методично забивал первую доску. Каждый удар был четкий, выверенный. Непорядок будет ликвидирован.

– Эй! Вы там что творите?

Звонкий голос ударил неожиданно, он был с напором и легкой насмешкой в конце, как предупредительный выстрел, но без намерения промахнуться.

Я повернулся.

Облокотившись на доски так, будто это ее любимый подоконник, за забором стояла женщина. Возраст, наверное, около сорока, плюс-минус, классификация «гражданский персонал в расцвете лет и сил».

Пышная – это было мягко сказано, но не полная, имелась талия. Но сарафан в красный горошек обтягивал формы с таким упорством, что я мысленно представил, как он может треснуть по швам, и все ее «добро» покажется на белый свет.

Распущенные черные как смола волосы. Взгляд зеленых глаз насмешливый и совершенно не испуганный, что было уже сигналом тревоги.

– Забор ремонтирую, – ответил и вернулся к гвоздю.

– Мой забор? Он вас просил?

– Это дыры в нем – ваши, а забор мой. Гуси, которые через них ходят на мою территорию, мне подсказывает логика, что ваши, да?

Она наклонила голову, в глазах явно происходило что-то веселое.

– Иван Миронович Буров, – сказал я, поскольку ситуация требовала официального представления. – Генерал в отставке, и прошу учесть, что я не люблю нарушения режима и территориальной неприкосновенности.

– Генерал? О как. На пенсии, значит?

– В отставке.

– Ну-ну.

– Прошу не путать.

– Ра-и-са, – произнесла она, явно получая удовольствие от каждого слога. – Захаровна. И я тоже кое-чего не люблю: когда незнакомый мужчина в шесть утра молотком лупит по моему имуществу, не спросив разрешения.

– Ваше имущество систематически нарушает государственную, – я кивнул на забор, – то есть мою границу.

– Гусям нет дела до границ. Они – птицы свободные.

– Свободные птицы летают в небе. Эти ходят по моей земле и считают ее проходным двором.

– Ну так накажите их, – она пожала плечом и улыбнулась совершенно безмятежно. – Вы же военный. Должны уметь работать с нарушителями.

Я посмотрел на женщину. Женщина смотрела на меня. В воздухе между нами повисло то, что в тактических сводках называется «патовая ситуация», а в мирной жизни – начало войны.

– Гражданочка, – сказал тоном, которым когда-то строил роту, – предлагаю цивилизованный порядок действий. Я закрываю дыры. Вы фиксируете поголовье. Все расходятся при своих интересах.

– Не пойдет, – она покачала пальцем. – Во-первых, прекратите называть меня гражданочкой – я вам не протокол. Во-вторых, вы чините мой забор без согласования. В-третьих, гуси ходят к пруду – это их законный маршрут, они там купаются.

– У них есть свое корыто.

– Они предпочитают пруд. У гусей тоже бывают предпочтения, пенсионер.

Пенсионер?

Медленно опустил молоток, соседка не отвела взгляд ни на миллиметр, ни на полмиллиметра. Стояла и смотрела с легким прищуром человека, который точно знает, куда попал.

За тридцать лет службы на меня так смотрели ровно два раза: командующий округом и один очень спокойный контрабандист, перед тем как оказалось, что у него в кармане еще один козырь.

Оба раза я проигрывал раунд.

– Значит, договариваться не намерены, – констатировал.

– Отчего же? Намерена. Только на равных, а не в режиме «смирно», – она снова улыбнулась – не уступчиво, не кокетливо, а именно так, будто уже знала счет в этой игре, и он был не в мою пользу. – Вот когда придете ко мне с нормальным разговором, тогда и поговорим. Чай поставлю, у меня варенье из черной смородины, домашнее.

– Я не хожу в гости к соседям.

– Значит, будем разговаривать через забор, – она развела руками. – Ваш выбор, товарищ пенсионер. Тогда стучите потише, у меня гуси с нестабильной нервной системой.

– У ваших гусей нервная система?

– У всех живых существ нервная система. Или вас этому не учили?

Она произнесла это без злости, спокойно, почти дружелюбно, как объясняют вещи совершенно очевидные. Именно это и было невыносимо. К злости у меня есть протокол. К насмешке – тоже.

Но вот к этому спокойному, чуть снисходительному тону, с которым она стояла и смотрела на меня, как на явление природы занятное, но не опасное, протокола не было.

– Если у них нервная система, пусть нервничают на своей территории.

– Буду иметь в виду, – она кивнула с серьезным видом, который был явно ненастоящим. – Обязательно им передам, как они вернутся с пруда. Ах, да, они не вернутся, проход закрыт.

Она плавно отошла от забора, без спешки, покачивая бедрами с той естественной уверенностью, которую нельзя ни сымитировать, ни приказать. Сарафан колыхнулся, черные волосы поймали утренний свет.

Я поймал себя на том, что смотрю. Прекратил. Посмотрел на молоток. Молоток молчал – и правильно делал.

В кармане у нее была победа. Я это чувствовал, как чувствуешь чужую засаду, когда уже вошел, и отступать некуда, и остается только двигаться вперед. А самое скверное было то, что она сама об этом, кажется, прекрасно знала. И не торопилась. Зачем торопиться, когда противник уже на твоей позиции и делает вид, что просто ремонтирует забор?

Посмотрел на дыру, потом на пруд, на шесть белых пятен, спокойно плавающих в тридцати метрах от меня. Гуси купались. Один нырнул, встряхнулся, посмотрел в мою сторону с таким видом, что я едва не скомандовал «разойдись».

Тридцать лет на границе. Ни одного серьезного прорыва. Ни одного нарушителя, которого бы не взяли. Ни одного участка, который не удалось удержать.

И вот – деревня Комарово. Шесть гусей и соседка с зелеными глазами, вареньем из черной смородины, которая смотрит на боевого офицера как на забавный экспонат провинциального музея.

Пенсионер, серьезно?

Поднял молоток и добил гвоздь. Дыра в заборе была закрыта. Маршрут перекрыт. Задача выполнена. Пусть эти наглые пернатые по воздуху возвращаются к своей дерзкой хозяйке.

Глава 2 Рая

Кашу гусям я варю в старой эмалированной кастрюле, которую мама привезла еще в девяносто втором и которая пережила два переезда, один развод и бесчисленное количество семейных ужинов.

Кастрюля была крепче большинства людей из моего прошлого. Я ее уважала. Пшено булькало, гуси топтались у крыльца и негромко, деловито, как мужики на планерке перед выходом в поле, переговаривались между собой.

Они у меня не дураки, они нашли дорогу домой, они знали все дыры в заборе. Я помешивала кашу и думала о том, что утро все-таки удалось. Несмотря ни на что. Или благодаря. Хорошее вышло утро.

Калитка скрипнула ровно так, как скрипит только в одном случае.

– Раечка! Ты дома?

Баба Клава входила на участок с видом человека, у которого новостей столько, что они уже не помещаются и слегка выпирают наружу. Семьдесят четыре года, платок в мелкий цветочек, авоська с тремя огурцами, чисто для вида, и глаза, в которых горело что-то сенсационное.

– Дома, на летней кухне, баб Клав. Заходите.

– Да я на минуточку, – сказала женщина, устраиваясь на лавочке у крыльца с видом человека, который пришел на весь день.

Я помешала кашу.

– Ты знаешь, – начала баба Клава задумчиво, глядя в небо, – я давеча мимо Чугуновского дома шла.

– Угу.

– Ну того, который Чугуновы продали. После того, как Варвара Семеновна-то... Царство ей небесное, хорошая была женщина, хоть и крапиву на меже не убирала никогда, но это уже не нам судить. Так вот, дом-то они продали. Дети-то у нее, у Варвары Семеновны, все в городе давно. Зятек старший в Твери, дочка средняя – вообще, говорят, в Краснодаре. Ну и решили: зачем им дом, только налог плати. Продали.

– Продали, – согласилась.

– Прошлой осенью еще. Или зимой. Нет, осенью. Точно осенью, потому что я еще кабачки закрывала и слышала, как машина останавливалась.

Гуси закончили совещание и выстроились у кастрюли в очередь. Самый крупный – Антон, я всем дала имена, это упрощает коммуникацию, занял место первым, как обычно.

– И купил, говорят, – баба Клава чуть понизила голос, хотя вокруг не было ни души, – военный.

– Да что вы говорите?

– Вот именно. Военный. Большой чин. Говорят, генерал.

Я сняла кастрюлю с огня.

– Ничего себе. И каких это таких войск генерал?

– Этого не говорили.

Баба Клава замолчала, но пауза была многозначительная.

– Раечка, – произнесла женщина с расстановкой, – ты уже познакомилась? Уже успела?

– Успела. Утром. Он забор чинил.

– Какой забор? – баба Клава моргнула.

– Мой. Без спроса. Чтоб гуси не ходили.

Баба Клава посмотрела на гусей. Гуси делали вид, что ждут кашу и ни в чем не виноваты.

– И как он?

Поставила кастрюлю на крыльцо, вытерла руки о полотенце и пошла в дом ставить кофе. Баба Клава, разумеется, двинулась следом с проворством человека, которому вдруг срочно захотелось в помещение.

– Жесткий, – сказала, насыпая молотый кофе в турку. – Говорит «гражданочка». Смотрит как на нарушителя государственной границы. Молотком стучал в шесть утра.

– Ой, – баба Клава прижала руки к груди. – Страшный?

Я подумала.

– Нет.

Это было честно. Иван Миронович Буров страшным не был. Он был таким, что хотелось посмотреть еще раз, чтоб убедиться. Высокий, плечистый, в выцветшей форменной рубашке, со шрамом через ключицу, я заметила, когда он повернулся. Волосы темные, с сединой, между бровей залегла морщина, как у человека, который много думал о неприятном. Взгляд тяжелый, прямой, привыкший к тому, что от него не уходят.

Я уходила. Это было приятно.

– Не страшный, – повторила, зажгла конфорку.

Баба Клава уселась за стол с видом человека, который получил важные данные и намерен их обработать.

– Говорят, холостой.

– Да и пусть.

– Разведенный. Детей нет. Или есть, но не при нем. Никитич говорит, что один живет, это точно. Пенсия хорошая, военная. И дом купил за наличные, это Сережа из администрации сказал, у него жена племянница Чугуновской снохи...

Кофе начал подниматься. Я сняла турку вовремя, это тоже своего рода дисциплина.

– Баб Клав, – сказала, разливая по чашкам, – вы хотите сказать мне что-то конкретное?

Баба Клава взяла чашку, отпила. И посмотрела на меня с той деревенской прямотой, которую в городе давно разучились себе позволять.

– Хочу сказать, что мужик, судя по всему, правильный. Одинокий. И через забор от тебя живет.

Я посмотрела в окно. Иван Миронович как раз появился на своем участке. Деловито шел вдоль пустых грядок, с руками за спиной, как на плацу. Остановился, присел, потрогал землю, покачал головой. Видимо, земля тоже получила замечание.

– Во, смотри, – баба Клава придвинулась к окну. – Хозяйственный.

– Это он ищет, что еще не так.

– Ну и пусть ищет. Мужик при деле – это хорошо, – она помолчала. – А ты, Раечка, сколько уже одна?

– Шесть лет.

– Шесть лет, – повторила она с интонацией врача, которому озвучили неприятный симптом. – И что Гришка Соломин? Все ходит?

Вот это я не хотела обсуждать. Но баба Клава умела задавать вопросы в тот момент, когда уклониться было физически неудобно: рот занят кофе, а руки чашкой.

– Ходит, – сказала.

– С цветами?

– Иногда.

– А жена у него?

– Есть.

– Ну и что это такое, Раечка? Что это вообще такое?

Что это такое, я и сама знала. Гриша Соломин держал ферму в соседнем Лыкове, был мужчиной видным, добродушным, с руками золотыми и с совестью, которая его, судя по всему, не особо беспокоила. Приезжал с клубникой. Говорил: «Рая, ты же знаешь, как я к тебе». Я знала. И именно поэтому клубнику брала, а дверь не открывала. Шесть лет назад я уже открыла одну дверь человеку, который говорил «ты же знаешь», и потом долго закрывала за ним же, пока он выносил вещи.

Больше – не мое.

– Гриша женат, – сказала просто. – Значит, не мой вариант.

– Вот именно, – баба Клава кивнула так, будто я сама только что привела главный аргумент в пользу соседа. – А этот, – она кивнула в окно, – свободный.

– Баб Клав. Замуж я больше не собираюсь. Сходила – хватило.

Баба Клава помолчала. Отпила кофе. Посмотрела в окно на Ивана Мироновича, который теперь стоял у забора и с видом стратега изучал горизонт.

– Зря, – сказала она коротко.

Я тоже смотрела в окно.

Шесть лет назад муж сказал, что ему «тесно». Я тогда не поняла, как может быть тесно в доме, где всегда было место? Потом поняла: он имел в виду не дом. Он имел в виду меня.

Мою жизнь, моих гусей, мою кашу в эмалированной кастрюле, мой смех в шесть утра. Ему было тесно рядом с живым человеком. Он ушел к женщине, которая, судя по фотографии в соцсетях, никогда особо громко не смеялась.

Ну и пусть.

Я смеялась, варила кашу гусям, держала дом, растила смородину. И не пускала к себе тех, кому было удобно приходить, но неудобно оставаться.

За окном Иван Миронович нашел что-то в земле, вытащил, осмотрел, выбросил. Выпрямился, огляделся. И вдруг коротко, почти незаметно, посмотрел в сторону моего дома.

Я не отодвинулась от окна. Буров сделал вид, что смотрел на березу. Береза была в другой стороне, вот же незадача.

– Баб Клав, – сказала, не отрываясь от окна, – допивайте кофе. Я вам огурцов с грядки дам.

– Огурцов – это хорошо, – согласилась баба Клава. – Только ты подумай, Раечка. Просто подумай.

Я думала. Правда, совсем не о том, о чем она просила. Я думала о том, что человек, который смотрит на твой дом и делает вид, что смотрит на березу, это уже не просто сосед с молотком.

Это уже немного интереснее.

Глава 3 Буров

Дыра появилась ночью.

Не сама по себе, разумеется. Доски не расходятся самостоятельно, для этого нужна либо физическая сила, либо целенаправленное нежелание, чтобы они держались. Судя по аккуратности, с которой была отжата крайняя планка, здесь имело место второе.

Я стоял у забора в пять пятьдесят утра с кружкой кофе и смотрел на результат чьей-то ночной диверсии. На пруду уже плескались шесть белых силуэтов. Они успели. Пока я спал, они провели операцию, просочились через периметр и захватили водоем.

Без шума. Без потерь. Я отпил кофе. Надо было признать: с тактической точки зрения – грамотно.

Телефон завибрировал в кармане. Я посмотрел на экран: «Димка». Сын. Капитан Буров Дмитрий Иванович, двадцать восемь лет, служит на Дальнем Востоке, позвонить может в любое время суток и считает, что это нормально, потому что «ты же все равно не спишь, пап».

– Слушаю.

– Батя, привет. Как деревня?

– Нормально.

– Освоился?

– Осваиваюсь.

– Это значит «нет», – Димка хмыкнул. Голос у него был мой, низкий, но смеялся он всегда легче, чем я. Это от матери. – Что случилось?

Я посмотрел на пруд.

– Гуси.

– Что?

– Гуси, Дмитрий. Птицы такие. Белые, с оранжевыми клювами, передвигаются строем и не реагируют на команды.

Пауза.

– Пап, ты в порядке?

– В полном. Соседские гуси ходят через мой участок к пруду. Я заколотил дыру в заборе. За ночь дыра появилась снова.

– Сами заколотили?

– Я заколотил. Они – разобрали.

– Кто «они»?

– Гуси. Или соседка. Предполагаю – соседка, гусям не хватило бы силы для крайней доски.

Димка засмеялся. Засмеялся нехорошо, с той интонацией, которая означала, что сейчас скажет что-то, от чего я пожалею, что он позвонил.

– Подожди. У тебя есть соседка?

– Есть. Раиса Захаровна. Как в кино, помнишь?

– Молодая?

– Не старая.

– Красивая?

Я помолчал секунду, всего одну. Но Димка эту секунду поймал, он был хорошим офицером, реакция отличная.

– Красивая, – сказал он утвердительно, без вопроса. – Значит, она разобрала забор.

– Я не утверждаю. Я предполагаю.

– И что ты с этим делаешь?

– Стою. Смотрю. Думаю о мерах.

– Батя, – Димка снова засмеялся, – это называется не «меры». Это называется – судьба.

– Отставить, капитан.

– Нет, серьезно. Ты всю жизнь прослужил. Уехал в деревню один. И в первый же день появляется соседка с гусями, которая, судя по всему, тебя не боится. Это, батя, судьба.

– Это нарушение границы.

– Пап. Тебе шестьдесят лет.

– Пятьдесят три.

– Тебе нужен деревенский роман.

Я посмотрел на кружку. Кофе остывал. Если бы кофе мог сочувствовать, он бы сочувствовал.

– Дмитрий Иванович, – сказал тоном, который тридцать лет работал безотказно, – доложи обстановку по службе.

– Обстановка нормальная. Сходи к соседке в гости на чай.

– Ты звонил по делу?

– По делу. Хотел узнать, как ты. Теперь знаю – влюбился в соседку и делаешь вид, что это пограничный конфликт.

– Я не влюбился.

– Конечно-конечно.

– Капитан Буров.

– Есть, товарищ генерал. Разрешите вопрос?

– Разрешаю.

– Она хоть симпатичная?

Я убрал телефон. Не попрощавшись. Это было невежливо, но зато честно.

Допил кофе, вернулся в дом, поставил кружку. Взял молоток, подумал, убрал молоток обратно. Потому что забивать ту же доску во второй раз – это уже не тактика, это упрямство. А упрямство и упорство – разные вещи, это я усвоил еще на первом курсе.

Нужно было другое решение.

Сел на лавку у крыльца, без молотка, без плана и устава. Утро было тихим, настоящим деревенским утром, каких я не видел лет двадцать: туман над прудом, трава еще в росе, откуда-то пахло дымом и чем-то печеным. Над забором торчали верхушки яблонь с соседского участка.

Интересно, она встает раньше меня или позже? Я поймал эту мысль. Рассмотрел. Выбросил.

Гуси появились минут через сорок из дыры в заборе, строем, с видом делегации, успешно завершившей международный визит. Шли важно. Главный, тот, что шел впереди, покосился на меня одним глазом, я покосился в ответ. Мы помолчали, как два командира, которые уважают противника, но сдаваться не намерены.

Гусь первый отвел взгляд. Небольшая, но победа.

– Здравствуйте, сосед!

Голос прилетел от калитки, не звонкий, как у Раисы Захаровны, а такой... скрипучий и бодрый одновременно, как несмазанная петля, которой все равно нравится открываться.

У калитки стояла старушка. Некрупная, в платке с мелкими незабудками, с авоськой, в которой лежало что-то зеленое. Глаза маленькие, живые, с таким прицельным прищуром, что я непроизвольно проверил, застегнута ли рубашка.

Застегнута. Уже хорошо.

– Здравствуйте, – ответил, вставая. Воспитание – оно и в деревне воспитание.

– Клавдия Петровна, можно просто баба Клава, – представилась она, входя на участок с такой уверенностью, будто ее приглашали. – Живу вон там, через два дома. Вы, значит, Чугуновский дом купили?

– Купил.

– На лето или насовсем?

– Пока не решил.

– Один?

– Один.

– Из Москвы?

– Из Пскова.

– А, – сказала она, как будто это что-то объясняло. – Военный, говорят?

– Говорят правильно.

– Генерал?

– Генерал.

Баба Клава кивнула, оглядела участок с видом инспектора, прибывшего с проверкой. Посмотрела на дыру в заборе, на пруд. На гусей, которые уже добрели до соседского двора и скрылись за летней кухней.

– С Раечкой познакомились?

– Познакомился.

– Ну и как?

Я посмотрел на старушку, она смотрела на меня. Точь-в-точь как Раиса Захаровна – без малейшего намерения отводить взгляд. Что-то подсказывало мне, что это не случайное совпадение, что старушка не просто так зашла. Это разведка.

– Клавдия Петровна, – сказал ровно, – вы по делу или просто познакомиться?

Она широко, без смущения улыбнулась.

– А разве это не одно и то же, сосед?

Я смотрел на нее. Она смотрела на меня. Где-то за забором степенно гоготали гуси. Деревня Комарово набирала обороты. Занятная здесь публика, только дисциплины им не хватает. С этим надо что-то делать. Ходят, вопросы задают, странно, очень все странно.

Глава 4 Рая

Доски я убрала в половине первого ночи.

Фонарик, стамеска, десять минут аккуратной работы – и маршрут восстановлен. Гуси, конечно, спали и ничего не видели, но утром разберутся. Они у меня сообразительные. Антон однажды сам открыл щеколду на калитке, просто смотрел, смотрел, а потом взял и открыл. С таким личным составом тактические задачи решаются быстро.

Вернулась в дом, вымыла руки и легла спать с чувством человека, восстановившего справедливость. Утром встала рано, сварила кофе и заняла позицию у окна. Ждать пришлось недолго.

Сосед генерал появился через пять минут, все в той же рубашке, с кружкой в руке и с таким лицом, каким встречают не рассвет, а оперативную сводку. Он сделал три шага от крыльца, остановился и посмотрел на забор.

На дыру в заборе, потом обернулся, посмотрел на пруд, гуси уже были там и занимались своими гусиными делами. Я прижала кружку к губам, чтобы не смеяться вслух.

Буров смотрел на гусей, гуси не смотрели на Бурова, им было некогда, у них был пруд и вся жизнь впереди. Он медленно отпил из кружки. Потом еще раз. Потом поднял взгляд на небо – как человек, который ищет там если не ответа, то хотя бы сочувствия.

Небо было безоблачным и сочувствовать явно не собиралось. Я отставила кофе и пошла во двор. Гуси вернулись обратно по своему обычному маршруту, встретили меня у крыльца, мокрые, довольные, пахнущие прудом и приключениями.

– Молодцы, – сказала я им вполне искренне.

– Раиса Захаровна.

Голос прилетел через забор. Он был ровный, сдержанный, с такой выдержкой, что было понятно: выдержка дается усилием. Я обернулась, Иван Миронович стоял у забора, руки за спиной, подбородок чуть приподнят, смотрит.

– Доброе утро, – сказала приветливо.

– Доброе. Вы ночью разобрали доски.

– С чего вы взяли?

– Потому что они сами не разбираются.

– Ветер был.

– Ветра не было.

– Я крепко сплю, может, и не заметила.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Антон между делом прошел у меня за спиной с таким независимым видом, что мог бы в этот момент дать показания в суде, и его бы оправдали.

– Гражданочка, – сказал Буров.

– Рая, – поправила я. – Или Раиса. Или Раиса Захаровна. Выбор богатый.

– Раиса Захаровна. Ваши гуси ходят по чужой территории.

– Ваша территория у них на пути. Это не нарушение, это география.

– География не отменяет права собственности.

– А право собственности не отменяет здравый смысл, – я облокотилась на забор в той же точке, что и вчера. Удобная точка, хороший обзор. – Они ходили здесь до того, как вы купили этот дом. И до того, как Чугуновы его продали.

– Меня не было – не считается.

– Вас не было, а маршрут был. Гуси живут по традиции, не по кадастровому плану.

Он смотрел на меня с таким выражением, будто искал в моих словах уязвимое место, находил его, но оно оказывалось заминировано, и идти туда не рекомендовалось.

– Значит, будете и дальше разбирать доски по ночам?

– Я не признаю этого факта, – улыбнулась. – Но теоретически, пока вы будете их забивать, – да.

– Это называется порча чужого имущества.

– Это называется восстановление исторического маршрута.

– Раиса Захаровна.

– Иван Миронович.

Мы смотрели друг на друга. Где-то на пруду плескался последний из гусей, кажется, Гоша, он всегда задерживался, он у меня рассеянный. В воздухе пахло грозой, точно будет к обеду, и крепким, хорошим кофе, генеральским кофе.

Скрипнула калитка. Мы оба повернулись одновременно, и это само по себе было уже слишком похоже на что-то, что я не собиралась анализировать.

– Раечка! – баба Клава входила с авоськой, в которой на этот раз лежала одна луковица и пучок укропа. Оперативное прикрытие становилось все более символическим. – Ой, и сосед здесь. Здравствуйте, Иван Миронович. Доброго утречка вам, как здоровье?

– Здравствуйте, Клавдия Петровна, – ответил сосед без энтузиазма.

Значит, уже познакомились. Быстро. Я мысленно поставила бабе Клаве пятерку за оперативность.

– Ты не занята, Раечка?

– Абсолютно свободна, – сказала я и пошла ставить кофе.

Буров что-то коротко сказал бабе Клаве, я не расслышала что, и ушел к себе. Я смотрела ему в спину, пока он не скрылся за углом сарая. Хорошая спина, широкая, прямая, как эта его любимая линейка и устав.

На кухне баба Клава устроилась на своем уже почти законном месте у окна и немедленно начала:

– Ты знаешь, я вчера с Никитичем говорила...

– Угу.

– Ну, тем Никитичем, который через дорогу. У него жена была двоюродная сестра тещи Чугуновского зятя, он много чего знает...

– Угу, – повторила, включая газ, поставила турку.

– Так вот, он говорит, что Иван Миронович-то в Пскове до этого служил. А до Пскова – вообще где только не был. И в горячих точках бывал, это точно, потому что у него...

– Шрам, – сказала я.

Пауза.

– Ты заметила?

– Я наблюдательная.

Баба Клава помолчала с видом человека, который получил больше информации, чем планировал выдать.

– И еще Никитич говорит, – продолжила она осторожнее, – что он пенсию получает. Военную. Приличную.

– Баб Клав, я не в том возрасте, когда выбирают по пенсии.

– А в каком возрасте выбирают?

– Ни в каком. Не выбирают.

– Раечка...

– Кофе будете?

Баба Клава приняла кофе и временно замолчала. Я встала у окна. Иван Миронович появился из сарая и нес что-то. Что-то длинное, серо-стальное, смотанное в рулон.

Я прищурилась.

– Баб Клав, – позвала я тихо, – идите сюда.

Она подошла, мы стояли плечом к плечу у окна, как два штабных офицера перед картой. Буров размотал рулон вдоль секции забора с брешью, натянул, закрепил с одного конца, потом с другого.

Колючая проволока? Серьезно?

– Батюшки, – прошептала баба Клава.

– Вот именно.

Мы смотрели, как он методично, с видом человека, выполняющего боевую задачу, крепит второй ряд. Я допила кофе, поставила чашку, взяла с крючка кофту, утро все-таки, свежо, и вышла во двор.

– Товарищ генерал, – позвала через забор.

Он обернулся, в руках моток проволоки и плоскогубцы.

– Вы к боевым действиям готовитесь?

Он посмотрел на проволоку, потом на меня, помолчал секунду, ту самую секунду, в которую у серьезных людей рождаются ответы, о которых они потом жалеют.

– Укрепляю периметр, – сказал наконец.

– Это я вижу, – облокотилась на незаколоченную пока часть забора. – А окопы будете рыть до или после обеда?

– Зависит от обстановки.

– А мирные переговоры в вашем плане предусмотрены?

Мы смотрели друг на друга. За моей спиной на крыльцо вышла баба Клава с чашкой кофе – послушать, судя по всему, потому что свой кофе она допила еще на кухне.

– Переговоры, – сказал Буров медленно, – предполагают готовность сторон к компромиссу.

– Я готова к компромиссу.

– Вы ночью разобрали мой забор.

– Ваш забор мешал моим гусям.

– Ваши гуси мешают моему покою.

Мы помолчали.

– Слушайте, – сказала я, – а вы вообще умеете отдыхать?

Он, кажется, не ожидал этого вопроса. Что-то в лице сдвинулось, совсем чуть-чуть, на миллиметр, но я заметила.

– Умею.

– Уверены?

– Раиса Захаровна...

– Потому что человек, который в первые три дня на пенсии ставит колючую проволоку, это не отдыхающий. Это командир без армии.

Тишина. Буров посмотрел на проволоку в руках. Потом на меня. В глазах что-то быстро мелькнуло, как тень от облака, и снова стало ровно.

– Армия у меня есть, – сказал негромко. – Просто она пока не определилась, на чьей стороне воюет.

Я не сразу нашлась с ответом. А когда нашлась, он уже вернулся к проволоке.

Глава 5 Буров

В магазин пошел в среду. Не потому, что хотел, я хотел тишины и чтобы никто больше не трогал мой забор. Но холодильник был пуст, привез я с собой мало, лишь банку тушенки, кофе, который уже заканчивался, надо было его экономить и купить дешевле. Колбаса, бекон и десяток яиц были съедены за три дня.

Игнорировать пустотой холодильник дальше было бы уже не проявлением дисциплины, а глупостью. А глупостей я себе не позволял.

Вышел в девять, утро было хорошее, тихое, деревня жила своей неспешной жизнью: где-то мычала корова, лаяла собака и плакал ребенок. Баба Клава обнаружилась у колодца. С пустым ведром и полным ртом информации.

– Иван Миронович! – обрадовалась она так, будто не виделись неделю, хотя со вчерашнего утра прошло меньше суток. – Куда это вы?

– В магазин.

– Ой, а я как раз собиралась. Знаете, я тут Никитичу говорила, ну тому, что через дорогу, у него жена двоюродной племянницей была...

– Клавдия Петровна, короче.

– Да-да, так вот, он говорит, что у вас в Пскове служба была еще та...

Остановился, потому что понял: если сейчас не остановиться и не показать, что я готов слушать, она будет идти рядом до самого магазина, и это будет самое длинное расстояние в моей жизни.

– Слушаю, – сказал.

Баба Клава расцвела.

– Никитич говорит, что вы бывали в горячих точках. Это правда?

– Бывал.

– И вот этот шрам, – она кивнула на мою ключицу с видом доктора, уточняющего диагноз, – оттуда?

– Оттуда.

– Вот, – удовлетворенно сказала она, как будто сама это выяснила. – Я так и говорила Раечке. А она говорит: «Я наблюдательная, я уже заметила».

Я посмотрел на нее.

– Заметила шрам? Раечка?

– Ну да, – баба Клава пожала плечами с таким видом, будто это было совершенно естественно. – Я же говорю, она наблюдательная.

Именно в этот момент со стороны соседнего участка донесся легкий скрип, и по деревенской улице мимо нас проехала Раиса Захаровна. Это было занятное зрелище.

Она сидела на старом велосипеде с широкими колесами и большой плетеной корзиной спереди, в которой лежала пустая сумка. Сарафан сегодня на ней был синий в белый горошек, развевался на ветру. Черные волосы блестели на солнце, а сама Раиса Захаровна улыбалась ему.

Она нас заметила, притормозила ровно настолько, чтобы кивнуть.

– Доброе утро, Клавдия Петровна, – взгляд на меня. – Доброго утра пенсионерам.

– Доброе утро, гражданочка, – ответил я.

И она уехала, не оглянулась. Просто ровно и уверенно крутила педали, как человек, у которого есть цель и нет сомнений. Баба Клава смотрела ей вслед. Потом перевела взгляд на меня.

– Вы это специально? – спросила она. – Гражданочка?

– Нет, – ответил. – Это устоявшаяся форма обращения.

Баба Клава секунду помолчала. Потом кивнула с видом человека, получившего неожиданно важную информацию.

– Значит, уже форма, – негромко сказала она, явно обращаясь сама к себе.

– Всего доброго, – я пошел в магазин.

Магазин в Комарово был один. Назывался «Продукты», честно, без претензий. Внутри оказалось, что название было скромным: за прилавком и на полках умещалось все от муки и консервов до резиновых сапог, мотков веревки, рыболовных крючков и стопки эмалированных тазов у левой стены. Пахло хлебом, хозяйственным мылом и советской основательностью.

За прилавком стояла дородная женщина неопределенного возраста, с высокой прической цвета красной меди и взглядом человека, который все повидал и давно перестал удивляться. На бейджике было написано «Валентина». Без отчества. Некоторым оно и не нужно.

Раиса Захаровна уже была здесь. Стояла у полки с крупами и что-то изучала с видом эксперта, я взял корзину.

– Гречка нормальная? – спросил я у Валентины.

– Свежая, вчера собрали, – ответила та, думаю, это была шутка.

– Нормальная, – сказала Раиса Захаровна, не оборачиваясь. – В отличие от прошлого завоза.

– Вас не спрашивали, – сказал я.

– Вы спросили в пустоту. Пространство ответило.

Валентина смотрела на нас с таким видом, словно мы были телевизором, который она поставила, и теперь у нее были хорошие планы на утро. Я прошел к полке с кофе, взял банку, что побольше, прочитал состав.

– Не советую, – сказала Раиса Захаровна уже от холодильника. – Берите в жестяной банке, справа.

– Откуда вы знаете, что я смотрю?

– Потому что вы остановились у той полки секунд двадцать назад и с тех пор молчите. Вы всегда молчите, когда сомневаетесь?

– Вы меня не знаете.

– Иногда два дня достаточно.

Я взял банку справа, потому что она была лучше, а не потому, что мне сказали.

– Мне нужна проволока. У вас есть?

Валентина, не меняя выражения лица, указала на дальний угол у окна. Там висели разные мотки, в том числе стальная проволока нескольких калибров.

– Зачем вам проволока? – спросила Раиса Захаровна, подходя к кассе со своей корзиной. – Еще одни баррикады? Выройте уже окоп.

– Предыдущий был перерезан, – сказал я. – Ночью. Как раз в том месте, где в заборе брешь.

Тишина, Валентина переводила взгляд с меня на Раису.

– Кто-то перерезал проволоку, – ровным голосом сказал я. – Аккуратно и профессионально. Не знаете, кто это мог быть?

– Бывает, – совершенно невозмутимо сказала Раиса Захаровна. – Проволока – она хрупкая.

– Колючая проволока не хрупкая.

– Быстро ржавеет.

– Я поставил ее вчера.

– У нас влажный климат.

Я смотрел на нее, она смотрела на меня. Валентина за прилавком беззвучно положила локти на стекло и чуть наклонилась вперед, ожидая развязки.

– Раиса Захаровна, – сказал я тем тоном, которым когда-то заставлял замолчать участников совещаний, – вы перерезали мою проволоку.

– Боже упаси, Иван Миронович, – ответила она тем же тоном, – докажите.

– У вас в сарае найдутся бокорезы?

– Бокорезы найдутся у половины деревни. Это деревня, а не театр.

– Проволока была натянута ровно там, где ваши гуси ходят на пруд.

– Совпадение.

– Это уже второй раз.

– Что – второй раз?

– Второй раз вы разрушаете мои заградительные сооружения.

– «Заградительные сооружения», – повторила она с таким выражением, будто попробовала эти слова на вкус и сочла их чрезмерными. – Иван Миронович, это деревенский забор, а не государственная граница.

– Для ваших гусей – достаточно.

– Для моих гусей ваш забор – недоразумение, а не препятствие. Они ходили к этому пруду еще до того, как вы узнали о существовании этой деревни.

– Теперь я знаю. И я против.

– Зафиксировано, – сказала она. – Гуси приняли к сведению и продолжают движение.

Валентина у кассы издала короткий звук. Возможно, это был кашель.

– Я куплю новую проволоку.

– Ваше право.

– И натяну ее заново.

– Удачи.

– Раиса Захаровна.

– Иван Миронович.

Мы смотрели друг на друга через прилавок. Валентина пробивала чек с видом человека, который выполняет свой служебный долг, но в целом не прочь послушать еще что-нибудь.

Я расплатился, взял сумку и моток новой проволоки.

– Гречку перед варкой замочите, – сказала мне в спину Раиса Захаровна. – На час. Лучше разварится.

Я остановился в дверях.

– Проволоку не трогай, – сказал, не оборачиваясь.

– Не обещаю, – ответила она.

Я вышел. На улице остановился, поставил сумку на землю и посмотрел на небо. Небо было синим, безоблачным и не имело никакого отношения к происходящему.

За спиной скрипнула дверь, Раиса Захаровна вышла, подошла к велосипеду, он стоял у стены магазина как ни в чем не бывало, положила сумку в плетеную корзину, привычно перекинула ногу через раму, оттолкнулась.

Сарафан тут же подхватил ветер, волосы красиво разлетелись в стороны. Она не придерживала их, не оглядывалась, не тормозила, просто ехала, прямо и уверенно, слегка наклонившись вперед.

На повороте притормозила. Обернулась.

– И не забудьте про молоко, – крикнула она. – В вашем списке было молоко. Вы его не взяли. Но лучше брать местное, оно вкуснее, уж поверьте.

И уехала. Я посмотрел на сумку. Потом на список, да, точно, у меня был список, и она его успела прочесть. Молоко. Второй пункт сверху. Вернулся в магазин. Валентина встретила меня абсолютно невозмутимым взглядом.

– Молоко.

– Я знаю, – ответила она и потянулась к холодильнику.

Я взял молоко, вышел из магазина и пошел домой. С сумкой, мотком новой проволоки и с совершенно четкой мыслью, которую я старался не додумывать до конца: эта женщина знала, что у меня в списке. А значит, она либо видела его в магазине, либо заранее знала, зачем я туда иду.

Шел и думал о том, что игнорировать эту женщину не получится. Не потому, что она красивая, хотя это, к сожалению, факт, занесенный в ту часть памяти, которая работает без моего разрешения и не подчиняется приказам.

Глава 6 Рая

Домой вернулась в хорошем настроении. Это меня насторожило.

Хорошее настроение после разговора с Буровым было необъяснимо с точки зрения логики. Человек покупает колючую проволоку для моих гусей, смотрит на меня как на нарушительницу государственной границы и называет «гражданочкой», а я еду домой и улыбаюсь ветру.

Что-то здесь было не так. Либо со мной, либо с логикой. Скорее всего, со мной. Поставила велосипед, отнесла сумку на летнюю кухню и пошла к загону.

Гуси встретили меня в полном составе, шесть пар глаз смотрели с таким достоинством, будто они тут ни при чем, насыпала им зерна.

– Значит, так, – сказала я Антону, который, как обычно, подошел первым. – Нам с вами нужно серьезно поговорить.

Антон ел.

– Сосед купил новую проволоку. Я понимаю, что пруд – это святое. Я и сама так считаю. Но, может, вам пока стоит посидеть дома? Хотя бы недельку? Ему скоро наскучит деревенская жизнь, и он свалит, наверное.

Антон посмотрел на меня. Потом на своих братьев и снова на зерно.

– Я так и поняла, – сказала я. – Договорились.

Вернулась в дом, поставила кофе и встала у окна, это теперь оказалось моим любимым местом. Сосед генерал меня раздражал. Вот и все.

Раздражал – и именно в этом была проблема, потому что раздражают нас только те люди, на которых мы тратим свои мысли. А на Бурова я уже потратила свои мысли – и ночью, когда перекусывала проволоку в темноте с фонариком в зубах, и утром, и вот сейчас.

Я знаю таких мужчин. Я была замужем за одним из них четырнадцать лет.

Сережа был не военным, а архитектором, что в каком-то смысле даже хуже. Архитекторы убеждены, что если что-то спроектировано правильно, то так и должно быть, и никак иначе. Сережа проектировал все подряд: дома, маршруты, выходные, меня.

У него был план на каждый день, список дел на каждую неделю и концепция на пять лет вперед, в которой я занимала отведенное мне место с четкими функциями: жена, хозяйка, украшение интерьера.

Живая женщина в этот проект не вписывалась. Живая женщина могла засмеяться не вовремя, купить не то, что было в списке, завести гусей вместо газона и вообще иметь свое мнение по вопросам, по которым мнения не требовалось.

Много лет я пыталась вписаться – ради дочери, семьи, норм приличия. Потом поняла, что не хочу. С тех пор прошло шесть лет. У меня есть этот дом в Комарово, гуси, огурцы и смородина, еще удаленная работа бухгалтером. И кофе по утрам без чьего-либо плана на день. А Буров с его уставом, периметром и списками – это просто Сережа в тельняшке. Только со шрамом и без диплома архитектора.

Кофе сварился, налила, отпила.

Нет. Не совсем так. Сережа никогда не смотрел на меня так, как смотрит Буров. Сережа смотрел сквозь меня, как смотрят на стену, которую уже спроектировали и больше не обсуждают. А этот – смотрит. Прямо, тяжело, и явно злится на себя за то, что смотрит.

Это другое. Но все равно раздражает. Зазвонил телефон, Вероника, я ответила после второго гудка.

– Мам, привет! Ты живая?

– Живая. И немного злая.

– О. Что случилось?

– Сосед.

Пауза.

– Какой сосед? Ты же говорила, что Чугуновский дом пустой стоит?

– Стоял. Теперь там живет генерал в отставке с молотком, колючей проволокой и претензиями к моим гусям. Антон от него в шоке, он так и сказал мне.

Вероника засмеялась, у моей дочери был хороший смех, легкий, быстрый, совсем не мой, мой смех шумный и долгий. Это от отца, от Сережи, единственное хорошее, что он оставил.

– Погоди. Генерал? Ого-го!

– Генерал. Иван Миронович Буров. Называет меня гражданочкой. Я его – пенсионером. Мы уже третий день воюем из-за того, что мои гуси ходят на пруд через его участок.

– Мама, – Вероника помолчала, – ты перерезала его проволоку?

– Ника.

– Ты перерезала, я знаю тебя.

– Проволока мешала Антону.

– Антон – это гусь.

– Антон – это личность. И у него есть маршрут, и у его братьев.

Вероника снова засмеялась, на этот раз дольше.

– И как он? Страшный? Старый?

– Кто, Антон?

– Мама. Генерал.

Автоматически посмотрела в окно и немедленно разозлилась на себя за это.

– Совсем нет, – сказала. – Жесткий, прямолинейный, смотрит как на рапорт. Скучный, в общем.

– Высокий?

– Ника.

– Ну мам.

– Высокий, – сказала, потому что врать дочери было как-то неловко. – Со шрамом. Волосы темные с сединой. В старой форменной рубашке цвета хаки. Короче, солдафон до мозга костей. Довольна?

– Очень, – сказала Вероника. Голос у нее стал таким, какой бывает у людей, которые уже сделали вывод, но просто вежливо о нем умалчивают. – Слушай, а ты меня в гости не позовешь?

– Приезжай! – я обрадовалась больше, чем рассчитывала. – Смородина уже созрела, будем варить варенье. И вообще – я соскучилась.

– Я тоже соскучилась. Постараюсь вырваться, мам. Обещать не буду, но очень хочу.

– Приезжай, Никуша. Здесь хорошо, тихо.

– Тихо? – в ее голосе явно слышалась ирония. – С генералом за забором?

– Относительно тихо, – поправилась я. – По деревенским меркам.

Мы еще немного поговорили о ее работе, о городе, о том, что лето пролетает быстро. Потом попрощались, и я убрала телефон. Посидела минуту с пустой чашкой.

Потом встала, потому что нужно было заварить что-нибудь успокаивающее. Мята с мелиссой, у меня с прошлого года был запас, пучок висел в сенях. Я заварила, налила в большую кружку, взяла ее обеими руками и вернулась к окну.

Замерла.

Буров был на участке. В этом не было бы ничего примечательного, он всегда на участке, он там живет. Но сейчас он не чинил забор, не сидел на лавке и не смотрел на пруд с видом стратега.

Он мерил участок шагами. Методично, от угла к углу, что-то считал, губы едва шевелились, потом останавливался, делал пометки в блокноте. Снова шел, снова считал. Рядом у забора стояла лопата.

Я медленно отпила мятный чай.

Лопата – это уже не проволока. Лопата – это серьезно. Лопата означала, что он собирается выкопать, закопать, перекопать или обозначить. Вариантов было несколько, и ни один из них мне не понравился.

Устроилась на подоконнике поудобнее.

Буров закончил измерения, сверился с блокнотом, кивнул, видимо, самому себе и, взяв лопату, воткнул ее в землю ровно в метре от нашего забора. Потом отошел, посмотрел, чуть сдвинул. Снова посмотрел, удовлетворенно кивнул.

Он точно что-то задумал.

Отпила еще мятного чая, но мята не успокаивала. Мята знала, что успокаиваться тут не от чего. За забором Буров взял лопату и начал копать. Ровно, мощно, без лишних движений, как и все, что он делал. Одна лопата земли. Вторая. Третья.

– Антон, – прошептала я в сторону загона, – он копает.

Антон промолчал. Антон был занят. Я смотрела в окно, держала в руках кружку и думала, что жизнь в деревне, которую я выбрала шесть лет назад именно за ее предсказуемость, за последние три дня стала катастрофически непредсказуема.

С соседом надо было что-то делать.

Глава 7 Буров

Вырыл яму под пруд.

Собственный. Небольшой. Три на четыре метра, глубиной около метра – по всем расчетам этого достаточно, чтобы разместить декоративных карпов, кувшинки и не пускать чужих гусей. Идея пришла ночью, как и все хорошие идеи, в тот момент, когда лежишь и смотришь в потолок вместо того, чтобы спать.

Логика была безупречной. Раз гуси ходят к пруду через мой участок, я дам им пруд на своем участке, собственный. С другой стороны. Пусть ходят туда, маршрут изменится, моя территория останется нетронутой, все при своих интересах.

Это был не компромисс. Это была военная хитрость.

Перечитал записи в блокноте, скорректировал глубину, наметил периметр и приступил к работе. Копал методично: воткнул штык в землю, повернул, бросил. Земля была хорошая, влажная, без крупных камней. Работа была простая и правильная, из тех, что не требуют думать о постороннем.

Не думал ни о чем постороннем. Я не думал о том, что сказала Раиса Захаровна в магазине. И о том, как она уезжала не оглядываясь, и сарафан летел за ней. Я об этом вообще не думал. Штык в землю. Поворот. Бросок.

– Иван Миронович!

Голос донесся от калитки. Баба Клава. Я узнал ее по особому сочетанию звонкости и праздного любопытства, которое ни с чем не спутаешь.

– Здоровались уже, Клавдия Петровна, – сказал, не останавливаясь.

Она вошла на участок, подошла ближе, встала. Посмотрела на яму, я уже углубился примерно на полметра. Потом на меня, потом снова посмотрела на яму. Помолчала.

– Иван Миронович, – осторожно спросила она, – а это вы... для чего?

– Копаю.

– Вижу, что копаете. А... зачем?

– По необходимости.

Она снова замолчала, я бросил еще одну лопату земли. Яма уже была приличная – метр в длину, хороший прямоугольник, ровные стенки. Я всегда копал аккуратно, это привычка.

– Иван Миронович, – еще осторожнее произнесла баба Клава, и в ее голосе появилась какая-то новая нотка, – она... большая будет?

– Три на четыре.

Тишина.

– Глубокая?

– Около метра.

Молчание стало напряженным, я поднял глаза. Баба Клава смотрела на яму, потом на меня, потом снова на яму, и на ее лице отражалась какая-то сложная гамма чувств.

– А вы... хорошо себя чувствуете? – спросила наконец. – Голова не болит? Давление не скачет?

– В порядке.

– Просто... – она перекрестилась. Быстро, почти незаметно, но я заметил. – Просто сегодня жарко. Голова может закружиться с непривычки.

– Не кружится.

Она еще раз посмотрела на яму. На ее лице отразилась искренняя тревога. Потом она осторожно, почти на цыпочках, попятилась к калитке.

– Ну, тогда... если что – зовите, – сказала она и вышла.

Проводил женщину взглядом. Странное поведение, впрочем, я уже смирился с тем, что Комарово – деревня со своей логикой, и продолжил копать.

Еще минут через сорок, когда яма приобрела вполне законченный вид, и я уже прикидывал, где взять пленку для гидроизоляции, со стороны соседнего участка кашлянули. Я не поднял головы, знал, кто это.

– Иван Миронович.

– Раиса Захаровна, – так же не глядя.

Пауза.

– Что вы копаете?

– Пруд.

Повисла долгая тишина, я воткнул лопату в землю и выпрямился. Она стояла у забора – там же, где и всегда, облокотившись на доски, и смотрела на яму с выражением человека, который ожидал чего угодно, но не этого.

– Пруд, – повторила она.

– Пруд. Три на четыре. Запущу карпов, посажу кувшинки. Нормальное хозяйство.

Она молчала секунд десять. Это был рекорд.

– А зачем вам пруд? – спросила она наконец. – Вы же не гусь. И за забором есть природный.

– Гуси ходят к воде, – сказал я. – Если вода будет с этой стороны забора, маршрут изменится.

Она смотрела на меня, я смотрел на нее. Где-то за спиной Раисы гоготнул гусь, явно одобряя мою затею.

– Вы, – медленно произнесла она, – копаете пруд. Чтобы переманить моих гусей?

– Я создаю альтернативную точку водопоя на своей территории.

– Это называется переманить.

– Это называется решить проблему.

Она помолчала еще немного. На ее лице боролись несколько выражений – примерно так же, как у человека, которому только что сделали неожиданный шах и который еще не решил, восхищаться ему или возмущаться.

– А баба Клава, – сказала она, – яму видела?

– Заходила.

– И что?

– Ушла. Перекрестилась.

Раиса Захаровна прикусила губу. Это была попытка не рассмеяться, я уже научился это распознавать.

– Она решила, что вы...

– По всей видимости.

– Понятно, почему убежала, – сказала она и все-таки улыбнулась – коротко, против воли.

Я взял лопату и продолжил работу. Надо было выровнять угол.

– Иван Миронович, – сказала она после паузы.

– Слушаю.

– Мои гуси не пойдут в ваш пруд.

– Посмотрим.

– Они консерваторы. Антон вообще не признает перемен.

– Карпы их заинтересуют.

– Карпы их заинтересуют как обед, а не как достопримечательность. Вы потеряете карпов.

Я остановился. Эта мысль мне в голову не приходила. Она наблюдала за мной с видом шахматиста, который только что сделал неочевидный ход.

– Сетка, – сказал я после паузы.

– Что?

– Натяну сетку. Мелкоячеистую. Карпы будут в безопасности.

– А гуси – ограничены в передвижениях.

– Именно.

– Вы это серьезно? – она посмотрела на меня. – Вы ради гусей копаете пруд, покупаете карпов и натягиваете сетку?

– Я нахожу системное решение.

– Большинство людей просто помирились бы с соседкой.

– Большинство людей – это не я.

Она открыла рот, закрыла. Потом сказала:

– Иван Миронович. Идемте пить чай.

– Что? – поднял голову.

– Чай. У меня пироги – с капустой и с яблоками. Я утром пекла.

Я смотрел на женщину, она смотрела на меня. В ее глазах не было насмешки, только ровный, спокойный взгляд и сложенные на заборе руки. Вот этого я и боялся. Когда она не спорила, это было подозрительно. Когда она звала на чай с пирогами, это было очень подозрительно.

– Зачем? – спросил прямо.

– Что – зачем?

– Зачем вы меня зовете?

Она помолчала секунду.

– Потому что человек роет пруд в тридцатиградусную жару, а баба Клава, пока я от нее отделалась, успела обежать полдеревни с плохими новостями. Я хочу, чтобы вы были живы, когда придет фельдшер с тонометром.

– Я в полном порядке.

– Тогда все в порядке, – она пожала плечами. – У меня вкусные пироги. Или вы на диете?

Я воткнул лопату в землю. Это была ловушка, я чувствовал. Тридцать лет оперативной работы научили меня: если противник внезапно начинает переговоры и предлагает угощение, жди второго хода.

Но пироги, судя по запаху, который весь день доносился с ее участка, были действительно вкусными.

– Дайте мне пятнадцать минут, – сказал. – Руки помою.

– Не тороплю, – сказала она и пошла к себе.

Я посмотрел на яму, потом на ее спину, потом снова на яму. Системное решение подождет. В животе, соглашаясь с моим решением, заурчало.

Глава 8 Рая

Генерал пил чай правильно.

Я даже не знала, что это можно делать правильно или неправильно, но факт оставался фактом: Иван Миронович Буров сидел за моим столом, держал кружку двумя руками, пил не торопясь и не сутулился.

Спина прямая, локти не на столе. Откусывал пирог аккуратно, не крошил, не разламывал на части, просто откусывал и жевал. Это должно было раздражать, такая показательная правильность обычно раздражает.

Не раздражала.

Я сидела напротив и делала вид, что пью чай, а сама его изучала, но осторожно, чтобы не заметил. Руки у него лежали на столе: большие, загорелые, с мозолями на ладонях. Руки человека, который всю жизнь что-то делал, а не только командовал. Это было неожиданно, я почему-то думала, что генералы только руководят, а руками ничего не трогают.

Ошиблась.

Потом я заметила морщину между бровями. Она была там, даже когда лицо расслаблено, не от хмурости, а просто от привычки думать о сложном. Такие морщины появляются у людей, которые несут ответственность за других долго и всерьез. Мне эта морщина понравилась.

Сделала глоток чая, чтобы скрыть это открытие.

Ну, хорошо, Раиса, значит, он красивый. Факт зафиксирован, занесен в реестр и закрыт. Красивых мужчин много, это ничего не значит. Я живу одна шесть лет – и вполне себе. У меня гуси, смородина и собственное мнение по любому вопросу.

– Пироги хорошие.

– Знаю.

Он чуть приподнял бровь, наверное, не привык, что ему отвечают без «спасибо, что оценили» или «так точно».

– С капустой лучше, – добавила. – Или с яблоками, это зависит от настроения.

– С капустой, – сказал он без раздумий.

– Угу. Вы с детства, наверное.

– Что – с детства?

– С капустой любите. Это обычно с детства.

Он посмотрел на меня с выражением человека, которого только что прочитали и которому это не нравится.

– Мать пекла, – сказал он коротко.

Пили чай, за окном стрекотали кузнечики, на яблоне сидел скворец и о чем-то рассуждал. В доме было тихо и тепло – тем особым летним теплом, когда окна открыты и занавески едва шевелятся. Поймала себя на том, что мне не хочется, чтобы он уходил.

Это было новостью. Неприятной.

– Давно в отставке? – спросила, потому что молчать с ним было почему-то спокойнее, чем спорить, а это само по себе было подозрительно.

– С марта.

– И сразу сюда?

– Не сразу. Сначала Псков. Потом понял, что там делать нечего.

– Почему?

Он помолчал, отпил чай.

– Там все напоминает о службе. Люди, места. Трудно переключиться.

Это было неожиданно честно. Я не ждала от него честности, ждала протокола. «Все в порядке, решил отдохнуть, деревенский воздух полезен». А он сказал правду, просто и без украшений.

– Понимаю.

– Вы давно уехали из города?

– Шесть лет назад. После развода.

Он кивнул, не спросил ничего лишнего, не «почему развелись», не «тяжело было». Просто кивнул, как человек, который умеет слушать не для того, чтобы ответить, а для того, чтобы услышать. Я налила еще чаю.

– Сын служит? – спросила, потому что баба Клава упоминала, и мне было интересно, а раз уж интересно, лучше спросить прямо, чем делать вид.

– Капитан. Дальний Восток.

– Пошел по вашим стопам.

– Сам решил, – что-то в лице чуть смягчилось, почти незаметно, но я сидела близко. – Я не настаивал.

– Гордитесь?

– Да, – сказал он. Коротко, без пафоса и именно поэтому абсолютно убедительно.

Посмотрела на его руки, снова лежавшие на столе. Большие, спокойные, уверенные руки человека, который знает, что делать в любой ситуации. Такие руки хорошо умеют удерживать: инструмент, ситуацию, человека рядом.

Стоп. Перевела взгляд в окно. Значит, вот оно как. Шесть лет одна – и вот уже рассматриваешь руки соседа и думаешь о том, что они умеют удерживать.

Это называется не «интерес к собеседнику». Это называется «давно не было мужчины рядом». Это называется физиология, Раиса Захаровна, и к Бурову конкретно отношения не имеет. Хорошо. Разобрались. Едем дальше. Взяла кружку, отпила чай, поставила.

– У вас кто? – спросил он.

– Дочь. Вероника. Двадцать лет, живет в городе.

– Приезжает?

– Собирается, – улыбнулась. – Она хочет, но молодым всегда что-нибудь мешает.

– Это правда, – сказал он, и в голосе была такая интонация, что было ясно: он про это знает из собственного опыта, с обеих сторон.

Мы помолчали, скворец за окном сменил тему, занавеска шевельнулась.

И вот именно в этот момент, когда молчание было тихим и теплым и кружка в руках нагрелась, я поймала себя на совершенно конкретной мысли о том, что баня у меня топится с утра, и вечером будет хорошо.

И настойка на смородине у меня стоит третий год и давно просится откупориться, именно в этот момент, когда я уже хотела пригласить соседа в баню, совершенно шальные мысли полезли в голову. Именно в этот момент, спасибо провидению, входная дверь распахнулась.

Баба Клава влетела в дом как человек, которого что-то напугало и который уже три часа с этим живет, но увидела нас, остановилась.

Посмотрела на меня. Потом на Бурова. Потом снова на меня. Потом – на пироги на столе, на две кружки, на тихое летнее чаепитие посреди рабочего дня.

– Батюшки, – сказала она и схватилась за косяк.

– Клавдия Петровна, вы стучать не пробовали?

– Я стучала! – голос у нее был такой, будто она только что пробежала стометровку. – Никто не открыл! Я думала... – она перевела взгляд на Бурова. – Я думала, помер.

– Нет, – Буров отставил кружку.

– Вижу, что нет! – она все еще держалась за косяк. – А яма пустая стоит! Я мимо шла, смотрю – яма, и никого! Ни человека, ни лопаты! Я уж думала – все, надо фельдшеру сказать, чтобы он того... ну, из района чтоб приехали...

– Яма под пруд, – сказал Буров терпеливо.

– Так я не знала! – баба Клава наконец отпустила косяк и прижала руки к груди.

– Клавдия Петровна, – сказал Буров, – присаживайтесь. Пирог будете?

Баба Клава посмотрела на него. Потом на пироги. Потом на меня.

– Буду, – сказала она и села.

Я встала, поставила еще одну кружку, налила чаю. Пока ставила, незаметно выдохнула, потому что баня и настойка – это, конечно, была хорошая мысль. Отличная мысль, можно сказать, своевременная, прости господи. Хорошо, что мысль так и осталась мыслью.

– Значит, пруд, – сказала баба Клава, немного успокоившись и принимая кружку. – Это для чего же?

– Для карпов, – сказал Буров.

– А карпы для чего?

– Для гусей, – сказал он.

Баба Клава посмотрела на него. Потом на меня.

– Он объяснит, – сказала я.

Буров объяснил. Коротко, четко, с логикой. Баба Клава слушала, кивала и ела пирог с капустой. К концу объяснения она кивала уже с таким видом, будто сама до этого додумалась.

– Умно, – сказала она. – А гуси-то пойдут?

– Не пойдут, – сказала я.

– Пойдут, – сказал Буров.

Мы посмотрели друг на друга через стол.

Баба Клава взяла второй пирог, на этот раз с яблоками, и с удовольствием устроилась поудобнее. Вид у нее был как у человека, который пришел по делу, дело обернулось лучше, чем ожидалось, и торопиться теперь решительно некуда.

За окном Антон прошел по двору с видом полного безразличия к стратегическим планам противника. Я убрала из головы баню. И настойку убрала. И то, какие у него руки, тоже убрала.

Почти.

Глава 9 Буров

Дрова колол с четырех.

Не потому что холодно – июль на дворе, какие дрова? Просто баня у дома стояла давно нетопленная, дровяник полупустой, и это был непорядок. А непорядок я устраняю. Всегда. Это называется хозяйственность, а не попытка выбить из головы чаепитие у соседки.

Никакого чаепития я не вспоминал. Топор вошел в чурку ровно, полено разлетелось надвое. Я поставил следующее.

Баба Клава ушла последней, насытившись пирогами и информацией в равных пропорциях. До этого ушел я сам, попрощался коротко, как положено, поблагодарил за угощение. Раиса Захаровна стояла у крыльца и смотрела мне вслед – я не оборачивался, но чувствовал. Тридцать лет оперативной работы дают такое чутье, от которого не избавишься даже на пенсии.

Которую она мне каждый раз поминает. Пенсионер. Топор – в чурку. Полено – в сторону.

Я не должен был соглашаться на этот чай. Это была очевидная ошибка, которую я совершил осознанно, что делает ее вдвойне непростительной. Офицер, допускающий ошибку по незнанию, – это некомпетентность. Офицер, допускающий ошибку осознанно, – это уже что-то другое. Что-то, чему я не хотел давать название.

Следующая чурка. Топор. Чисто, ровно. Мне пятьдесят четыре года почти. Я прошел три горячих точки, два развода, нет, один развод, просто он стоил двух. Я командовал людьми, принимал решения, от которых зависели жизни. Я умею контролировать себя в любой ситуации. Я умею контролировать свои эмоции, реакции, мысли.

Я всегда умел контролировать свое тело. Топор. Чурка. Полено.

Она наклонилась, когда подливала чай. Близко, это было ближе, чем нужно, хотя, может, ей просто так удобнее. Темная прядь волос упала вперед, она убрала ее за ухо одним привычным жестом. От женщины пахло чем-то теплым, сладким, ягодным. Смородиной, наверное, она все время возится со своей смородиной.

А потом заметил, как она наматывает локон на палец, когда думает. Машинально, не замечая. Это было...

Топор. Чурка. Полено.

Это не имело значения. Абсолютно никакого значения. Она красивая женщина – ну и что? Красивых женщин много. Она моложе меня – лет на четырнадцать примерно, ну и что? Это не мои проблемы. Она живет через забор, она перерезает мою проволоку по ночам, она называет меня пенсионером и смотрит так, будто видит меня насквозь.

Это не должно меня интересовать.

Я воткнул топор в чурку и выпрямился.

Дело было в том, что меня это интересовало. Вот в чем была проблема. Потому что я сидел за ее столом, пил чай, ел пироги с капустой, действительно хорошие пироги, это объективный факт, не имеющий отношения к ее внешности, и ловил себя на том, что слежу за каждым ее движением.

За тем, как она держит кружку двумя руками. За тем, как коротко, неожиданно смеется, запрокидывая голову чуть назад. За тем, как сарафан плотно обтянул грудь и как стали отчетливо видны соски.

Стоп. Поднял следующее полено.

Последний раз я давно испытывал подобное. Настолько давно, что уже считал эту часть себя аккуратно упакованной и убранной на дальнюю полку. Не нужна – и не нужна. Был женат, было всякое. Потом развод, служба, снова служба, снова служба. Тело привыкло подчиняться голове. Голова сказала «отставить» – и тело отставило.

А сейчас голова говорила «отставить», а тело делало вид, что не слышит. Это было неприемлемо. Это было... сложно игнорировать, как саму Раису Захаровну.

Полная грудь под тонким сарафаном, яркие губы, ямочка на левой щеке, которая появлялась, когда она еле заметно улыбалась, пытаясь не улыбаться. Выругался вполголоса. Коротко, по-военному, без лишних слов.

Взял полено. И вот именно в этот момент, когда я стоял с поленом в руке и очень конкретными мыслями в голове, дунул ветер. Холодный, резкий, совершенно не летний.

Поднял голову, небо, которое еще десять минут назад было ровным и синим, уже наполовину затянуло, как будто кто-то задернул штору. На деревню надвигалась темная туча с синеватым брюхом, с рваными краями.

На соседнем участке беспокойно, не так, как обычно, загоготали гуси. Старший, видимо, возглавлял панику. Ветер дунул еще раз, но уже сильнее. Где-то хлопнула калитка, с яблони на моем участке сорвало несколько листьев. Я посмотрел на небо, потом на дровяник, успел достаточно, и потянулся за топором.

Молния ударила ярко, я машинально считал: раз, два, три, четыре... Гром ударил на пятой секунде. Мощно, раскатисто, с таким звуком, что у машины на улице сработала сигнализация, и еще одна, и еще.

Гуси у Раисы завопили хором. Я уже смотрел через забор.

Она была во дворе, снимала белье с веревки – торопливо, охапками. Ветер рвал простыни из рук. Потом еще один порыв, сильнее предыдущих, настоящий, злой, и я увидел, как накренилась теплица. Старая, пленочная, на легком каркасе, она просто сложилась, как карточный домик, прямо на угол гусиного загона.

Оттуда раздался возмущенный многоголосый гогот и характерный звук переполоха. Раиса бросила белье и побежала к загону. Я перемахнул через дыру в заборе.

– Где? – крикнул уже на бегу.

– Там! Антон там! – она уже разгребала руками пленку и покореженные трубки каркаса. – Он под углом, я не могу!

Отодвинул ее, взялся за каркас двумя руками и поднял. Металл был легким, это не составило труда. Антон выбрался немедленно – живой, целый, с таким оскорбленным видом, будто намеревался подать рапорт о случившемся.

– Цел? – я кивнул на гуся.

– Цел, – выдохнула Раиса. – Остальные в загоне, они не пострадали.

Тут хлынул дождь. Не постепенно, а сразу, как ведро опрокинули.

– На веранду! – скомандовал.

Мы загнали всех шестерых гусей, включая оскорбленного Антона, на крытую веранду. Это заняло ровно столько времени, сколько нужно, чтобы промокнуть насквозь. К крыльцу мы добежали уже в том состоянии, когда сушиться бессмысленно, можно только отжиматься.

Я тяжело дышал, но не от усилия или от бега, а от того, что происходило дальше. Раиса стояла рядом. Мокрая, растрепанная, с прилипшими к щекам прядями волос. Грудь поднималась и опускалась часто. Тонкий намокший сарафан прилип к ней полностью, и я увидел все, что он скрывал до этого, со всей очевидностью.

Посмотрел в сторону.

– Спасибо.

– Не за что.

Рая убрала волосы с лица, подняла взгляд. Капли дождя еще стекали по щеке, по шее. Губы были приоткрыты, она часто дышала. Мы смотрели друг на друга.

То, что я сделал дальше, не входило в мои планы. Совершенно. Это было против всякой логики, против дистанции, которую я собирался держать, против почти пятидесяти четырех лет опыта и здравого смысла.

Сделал шаг, Рая не отступила.

Я коротко, жестко, почти сердито, как делает человек, который долго держался и больше не намерен, поцеловал ее.

И она ответила. Дождь шел стеной, Антон с веранды смотрел на нас с видом полного удовлетворения, я отступил первым.

– Это, – сказал я, – не было запланировано.

– Знаю, – сказала она.

– Я не...

– Я тоже. И на этом закончим.

Мы стояли в полуметре друг от друга под шум июльского ливня. Гуси топтались рядом, возмущенно гоготали, наверняка были сами в шоке от того, что увидели.

И я не нашел ни одного слова, которое было бы сейчас уместным. За тридцать лет службы меня этому не научили.

Глава 10 Рая

Ночь была душной, даже несмотря на дневной ливень.

Я ворочалась уже третий час. Простыня прилипала к ногам, подушка казалась мешком с картошкой, а в голове творилось такое, что даже гуси бы покраснели, если бы умели.

Поцелуй. Этот чертов поцелуй.

Я закрывала глаза и сразу видела его. Генерал Буров, весь мокрый от ливня, с прилипшей рубашкой, которая обрисовывала каждый мускул, как будто ткань решила наконец-то честно рассказать, что скрывала все эти дни. Его тяжелые, горячие, уверенные руки схватили меня за талию и прижали так, что я почувствовала... ну, все.

Абсолютно все.

В реальности он только поцеловал. Жестко, почти зло, как человек, который долго держал оборону и вдруг сдал позицию. А в моей голове все пошло дальше, намного дальше, а я позволила себе забыть про тормоза хотя бы во сне.

Вот он разворачивает меня спиной к себе, одной рукой придерживает за живот, а второй медленно, очень медленно задирает мокрый подол сарафана. Пальцы скользят по бедру, поднимаются выше, накрывает меня там, где уже пульсирует от одного его взгляда. Я в фантазии выдыхаю его имя – «Иван...» – а он тихо почти рычит мне в ухо: «Молчи, гражданочка. Сейчас я буду командовать».

Господи, Раиса Захаровна, ты серьезно? Генерал в твоей голове еще и командует во время секса?

Фыркнула в подушку, но тело уже горело. Его пальцы входят в меня медленно, глубоко, ритмично. Большой шершавый палец одновременно кружит по клитору. Я выгибаюсь назад, прижимаюсь к нему задницей и чувствую, как его твердый член упирается в меня сквозь мокрую ткань брюк.

Он не торопится. Конечно, не торопится. Генерал Буров никогда не торопится.

В моей голове он наконец-то расстегивает ремень. Я слышу этот звук так четко, будто он здесь, в комнате. Сарафан уже задран до талии, трусики сдвинуты в сторону. Он входит в меня одним мощным толчком – и входит так глубоко, насколько это только можно.

Вскрикиваю, цепляюсь руками за перила веранды. Дождь хлещет по крыше, гуси в шоке топчутся в углу, а сосед трахает меня так, как будто это последняя битва в его жизни. Жестко. Глубоко. Сдержанно и в то же время яростно.

Его рука ложится мне на грудь, сжимает сосок. Вторая крепко держит за бедро. «Хорошая девочка», – шепчет он мне в затылок, и от этих слов я кончаю так сильно, что ноги подкашиваются. Он не останавливается, продолжает двигаться, пока сам не рычит мне в шею и не кончает внутри, заполняя горячим...

Резко села в кровати. Сердце колотилось как после марш-броска. Между ног было мокро – и это уже не дождь.

– Охренеть, – прошептала в темноту. – Раечка, ты совсем с катушек слетела.

Встала, пошла на кухню, налила полный стакан холодной воды и выпила залпом, как лекарство. Вода стекала по подбородку на грудь. Я стояла босиком на прохладном полу и пыталась прийти в себя.

Что это было? Летний деревенский секс? С генералом в отставке, который вчера еще ставил колючую проволоку против моих гусей? С мужчиной, который называет меня «гражданочкой» и смотрит так, будто я особо опасный нарушитель границы?

С одной стороны – да. Хочу. Очень хочу. Его руки. Его голос. Его... все остальное. Шесть лет без нормального секса – это не шутки. Тело требовало своего, и не просто «своего», а именно его. Сильного, жесткого, немного занудного и невероятно привлекательного в этой своей занудности.

С другой стороны... А что будет потом? Когда лето закончится? Когда он решит, что «нарушение режима» слишком сильно, и снова поставит забор, уже настоящий, капитальный? Я уже проходила это. И у меня был мужчина, который хотел, чтобы я вписалась в его план. Не хочу повторять.

Вернулась в постель, обняла подушку и снова закрыла глаза.

Теперь фантазия стала еще откровеннее. Он берет меня на столе в моей летней кухне. Утром, когда гуси еще спят. Сажает меня на край стола, раздвигает ноги и опускается на колени. Его горячий, настойчивый язык работает так, что я хватаюсь за его волосы и стону на всю деревню.

Потом он встает, расстегивает брюки и входит в меня, глядя прямо в глаза. Ни слова. Только тяжелое дыхание и звук мокрой плоти. Я застонала в реальности и перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку.

– Заткнись, Рая, хватит, – пробормотала.

Но тело демократию не признавало, оно хотело генерала. Хотело, чтобы он командовал. Хотело почувствовать эти плечи, эту спину, эти бедра между своими ногами.

Но я так и не решила ничего. Ни к трем, ни к четырем, ни к пяти. Заснула только под утро, когда небо уже начало светлеть, а в голове все еще крутилось: «А если попробовать? Один раз. Лето же. Никто не узнает... Ну, может быть, никто не узнает».

Утром меня разбудил не петух и не гуси, а странное чувство. Я вышла на крыльцо в ночной сорочке, потянулась... и замерла.

На пороге лежал букет. Не магазинный, а настоящий деревенский, из полевых цветов: васильки, ромашки, колокольчики, несколько веточек смородины с ягодами. Просто, красиво, без бантиков и пафоса.

Присела, взяла букет, от него пахло утром и немного – кофе? Или мне показалось.

Сердце подпрыгнуло. Иван, это точно он. Генерал, который не умеет красиво ухаживать, но умеет делать так, чтобы это запомнилось. Не записка, не слова. Просто цветы, как рапорт: «Принял меры. Жду ответа».

Улыбнулась, уткнулась носом в букет и почувствовала, как по телу снова прошла вчерашняя волна тепла.

– Ну что, Раиса Захаровна, – сказала вслух, обращаясь к самой себе с привычной самоиронией, – будем закручивать летний роман или продолжим войну через забор?

Цветы молчали. Но пахли очень убедительно. Я внесла букет в дом, поставила в банку из-под варенья и пошла варить кофе. В окно было видно, как на соседнем участке уже кто-то деловито ходит.

Высокий. Прямой. В знакомой выцветшей рубашке. Я улыбнулась в кружку. Пусть пока будет война, там кто знает, как она пойдет, и кто первый капитулирует. Но это точно буду не я. Наверное.

Глава 11 Буров

Ночью я не спал. Совсем.

Лежал, смотрел в потолок и прокручивал в голове тот поцелуй, как оперативную сводку, которую невозможно расшифровать. Вроде все ясно: дождь, веранда, мокрый сарафан, ее губы.

А на деле – полная неопределенность.

Тело, предательское, старое, но все еще живое, вспоминало каждую секунду. Как она прижалась, как ответила, как пахла мокрой листвой и женщиной, которой у меня, кстати, давно не было. А потом фантазия, которую я тридцать лет держал в узде, рванула с поводка, как непослушный кобель.

Вот я уже не просто целую, а разворачиваю ее спиной, задираю тот чертов мокрый сарафан до талии, ласкаю, а потом вхожу в нее одним движением, жестко, глубоко, как берут то, что давно хотел и больше не можешь ждать.

Раиса стонет, вцепляется в перила веранды, а дождь хлещет, и гуси в углу точно в шоке. Мои руки на ее полной груди, на бедрах, член входит глубоко, там, внутри нее, так горячо и так тесно, что я невольно скриплю зубами.

Проснулся, сел на кровати, выругался вслух.

– Товарищ генерал, вы совсем оху…ли, – сказал сам себе в темноту.

Тело горело, встал, пошел в холодную баню, вылил на себя ведро воды и начал взвешивать все «за» и «против».

За: Она интересная женщина. Смеется. Не боится меня. Готовит пироги, которые невозможно забыть. И смотрит так, что хочется забыть все уставы.

Против: Мне пятьдесят три. Ей – около сорока. У меня за спиной развод и тридцать лет границы. У нее – гуси, которые считают мой участок своей вотчиной, и явно тяжелое прошлое. Я черствый солдафон. Это мне еще бывшая жена доходчиво объяснила перед тем, как собрать чемоданы.

Вспомнил Лену. Как она в конце кричала: «Ты не мужик, Ванька, ты – устав в штанах! Все по расписанию, все по приказу. Ни тепла, ни нежности, ничего!» Потом уехала в Испанию. Теперь у нее новый муж, какой-то ресторатор или винодел, судя по фотографиям в соцсетях, которые мне Димка показывал. Счастливая. Загорелая. Смеется.

Я тогда понял: наверное, она права. Не умею я делать женщин счастливыми. Не научился. А теперь вот цветы нарвал на рассвете, как пацан, даже с учетом, что «против» было больше, чем «за».

Вышел в пять утра, когда голова уже гудела от недосыпа. Хотел просто пройтись, проветриться, а ноги сами понесли к лугу за прудом. Нарвал васильков, ромашек, каких-то синих колокольчиков и ветку смородины с ягодами для запаха.

Стоял, смотрел на букет и думал: «Что ты творишь, Буров?»

Но отнес, положил на крыльцо тихо, как диверсант на задании. Даже следов не оставил. Хотя какие следы в деревне, где все все знают?

Вернулся к себе и вдруг понял, что в доме бардак. Не то чтобы грязь, но... непорядок. Половики пыльные, на подоконниках слой, в углах паутина. Я схватился за уборку, как за боевую задачу. Вытряхнул все коврики, вымыл полы, протер пыль даже там, где ее никто никогда не видит. Делал и думал: «Если она придет – пусть видит, что я не свинья».

Потом сел на крыльцо, посмотрел на ее дом. Окна были закрыты, наверное, еще спала. Представил, как она просыпается, выходит, видит букет... и что? Улыбнется? Посмеется надо мной? Или просто поставит в банку и продолжит жить, как будто ничего не было?

Сердце сжалось. Непривычное ощущение. Взял телефон и позвонил Димке. Тот ответил почти сразу, хотя у них там был глубокий вечер.

– Батя? Что-то случилось?

– Ничего. Просто... как дела?

– Нормально. А у тебя голос странный. Опять гуси?

Я помолчал. Потом выдохнул:

– Дим, скажи... как сейчас ухаживают за женщинами?

Пауза. Потом сын заржал так, что я чуть трубку не отключил.

– Ого! Батя, ты серьезно? Соседка?

– Не твое дело. Отвечай по существу, капитан.

– Ладно-ладно, – он все еще посмеивался. – Ну, во-первых, не называй ее «гражданочкой». Это сразу минус сто очков. Во-вторых, цветы – это хорошо. Но не просто букет из магазина, а что-то свое.

– Уже, – буркнул я.

– Ого! Ты уже цветы отнес? Батя, я горжусь!

– Заткнись. Дальше.

– Дальше – говори комплименты. Не «форма облегает», а что-то нормальное. Типа «у тебя улыбка красивая» или «ты так хорошо готовишь».

– Пироги.

– Что пироги?

– Я уже говорил про пироги.

– Отлично. Теперь главное – не дави. Не строй из себя генерала. Будь... человеком. Расскажи что-нибудь о себе. Не про службу, а про то, как ты в детстве рыбу ловил или еще что, женщины это любят.

Я слушал и чувствовал себя полным идиотом. Сижу, взрослый мужик, генерал в отставке, и записываю в блокнот советы собственного сына.

– И еще, – добавил Димка уже серьезнее. – Если поцелуй был – не делай вид, что ничего не было. Но и не лезь сразу под юбку. Хотя... судя по твоему голосу, ты уже и сам это понял.

– Я ничего не понял, – честно сказал. – Она... другая. Не такая, как мама твоя, активная слишком. А я...

– А ты нормальный, батя. Просто давно не практиковался. Приеду через месяц – посмотрю на вашу войну. Может, помогу.

– Не надо помогать. Сам разберусь.

– Конечно, разберешься. Ты же у нас стратег, только не тяни слишком долго. Женщины такого не любят.

Мы еще немного поговорили о службе, о его планах, о будущем отпуске сына. Потом попрощались, я сидел и смотрел на телефон. Все взвесил. Все проанализировал.

Поцелуй был ошибкой. Цветы – тоже ошибка. Уборка дома в пять утра – вообще идиотизм.

Но тянуло меня к ней так, что никакая логика не спасала. Хотелось снова увидеть, как она улыбается, как наклоняет голову, когда слушает, как облокачивается на забор и смотрит на меня, будто я интересная, но сложная задача.

Хотелось почувствовать ее тело снова. Не в фантазиях, а по-настоящему. Чтобы руки скользили по мокрой коже, чтобы она стонала мне в шею, чтобы...

Встал резко, пошел в сарай, надо было заняться чем-то полезным, например, закончить тот пруд или починить калитку. Или просто стоять и делать вид, что все под контролем. Но когда я увидел, как она вышла на крыльцо с моим букетом в руках, прижала его к лицу и улыбнулась...

Все мои «против» куда-то испарились. Осталось только одно четкое, военное понимание: позиция потеряна. И отступать уже некуда.

Глава 12 Рая

Утро после букета было подозрительно хорошим.

Я стояла у окна с кружкой кофе и улыбалась как дура. Полевые цветы в банке из-под варенья выглядели так мило и по-деревенски, что хотелось их сфотографировать и отправить Веронике с подписью: «генерал оттаивает».

– Раечка, – сказала я своему отражению в стекле, – ты серьезно? Один букет – и уже хвост трубой? Шесть лет держалась, а тут какой-то сосед с молотком и колючей проволокой – и все, растаяла?

Но тело помнило вчерашний дождь и тот поцелуй. А фантазии, которые мучили ночью, вообще отказывались уходить. Я даже пирог с яблоками поставила в духовку. Специально для него. Хотя себе самой говорила, что «просто захотелось печь».

К обеду я уже была при полном параде. Новый белый сарафан в мелкий синий цветочек, который купила еще весной и все не решалась надеть: «а вдруг не по возрасту?». Накрасила ресницы, немного румян, яркая помада. Посмотрела в зеркало и фыркнула:

– Ну ты и дура, Раечка. Генерал, наверное, даже не заметит. А если заметит, то решит, что ты специально.

И в этот самый момент у калитки раздался знакомый бодрый сигнал автомобиля. Гриша Соломин. Я замерла с полотенцем в руках. Вот только его мне сейчас и не хватало.

Вышла на крыльцо, мужчина вошел на участок с широкой улыбкой и корзиной, полной клубники и ранних яблок. Высокий, плечистый, с вечной трехдневной щетиной и взглядом человека, который точно знает, что он здесь желанный гость.

– Раечка! Солнышко мое! – прогудел он, подходя. – А я тебе тут гостинцев привез. Смотри, какая клубника – пальчики оближешь!

Улыбнулась автоматически, так сказать, по старой привычке. Не первый раз он приезжал вот так – с улыбкой, с подарками, с намеками. И все это время я держала дистанцию. Но сегодня... сегодня я была не в форме для обороны.

– Гриш, привет. Проходи... – сказала я и тут же мысленно дала себе подзатыльник. Зачем приглашаешь, идиотка?

Но он уже шел к летней кухне, как к себе домой.

– Ого, да у тебя пирогом пахнет! Яблочным? Мой любимый!

– Свежий, – кивнула и поставила чайник. – Только из духовки.

Пока резала пирог, чувствовала себя предательницей. Этот пирог я пекла для Бурова. А теперь кормила им Гришу. Сарафан новый – для Бурова. Макияж – для Бурова. А Гриша сидел за столом, ел и смотрел на меня так, будто все это было в его честь.

– Раечка, ты сегодня особенно хороша, – сказал он с набитым ртом. – Прямо светишься. Для кого принарядилась, а? Неужели меня ждала?

Я чуть не поперхнулась. Гриша, конечно, был мужчиной видным, но имел два недостатка: жену и детей.

– Для себя, Гриш. Лето же.

Он хмыкнул и подмигнул:

– Ну-ну. Я вот думаю... может, хватит уже в прятки играть? Жена у меня, сама знаешь, как оно... но к тебе я по-настоящему.

Я поставила перед ним тарелку с большим куском пирога и села напротив. В голове крутилось: «Вот оно, старое болото. Удобно, привычно, без обязательств». А сердце уже тянулось к забору, где сейчас, наверное, ходил туда-сюда генерал с каменным лицом.

И как по заказу в калитке появился Иван Миронович. Он шел с видом человека, который «просто проходил мимо». В руках какая-то доска, якобы по делу. Но взгляд, которым он окинул летнюю кухню через открытую дверь, был тяжелее, чем вся его колючая проволока.

Гриша как раз в этот момент накрыл мою руку своей ладонью и сказал громко и душевно:

– Раечка, ну что ты ломаешься? Давай я сегодня вечером приеду, баньку истопим, посидим по-человечески...

Я выдернула руку, Буров уже стоял в дверях, лицо такое, будто границу перешли.

– Добрый день, – произнес он ледяным тоном. – Не помешал?

Гриша обернулся, оценил Бурова с ног до головы и широко улыбнулся:

– О, новый сосед! Здорово! Григорий.

Иван даже не посмотрел на протянутую руку.

– Буров, – коротко бросил он. Глаза были прикованы ко мне. К моему белому сарафану. К тарелке с пирогом. К Грише, который сидел как у себя дома. Повисла очень нехорошая тишина.

– Иван Миронович, – сказала я как можно спокойнее, – вы по делу или просто так?

– По делу, – процедил он. – Забор. Опять. Ваши гуси.

Гриша заржал:

– О, так вы уже познакомились! Вот молодец сосед, порядок любит.

Буров посмотрел на Гришу так, будто тот был особо наглым нарушителем государственной границы. Потом перевел взгляд на меня, в глазах было все: и вчерашний поцелуй, и сегодняшний букет, и то, что я сижу тут в новом сарафане и кормлю пирогом другого мужика.

Мне вдруг стало смешно. И жарко одновременно. Гриша, почувствовав напряжение, допил чай и поднялся.

– Ладно, Раечка, не буду мешать. Я вечером позвоню, да?

– Не надо, Гриш, – сказала тихо, но твердо. – Не звони.

Он кивнул, хотя улыбка слегка потухла, и ушел, бросив на Бурова оценивающий взгляд. Как только калитка закрылась, Иван шагнул внутрь летней кухни и закрыл за собой дверь.

– Значит, вот как, – сказал он низко. – Пироги печешь. Сарафан новый. Губы накрасила. Для него?

– Для тебя, дурак, – встала, сердце колотилось. Он моргнул. Видимо, такого ответа не ожидал.

– Для меня? А этот... Гриша... сидит тут как хозяин, руку тебе лапает...

– Ревнуешь, товарищ генерал? – сделала шаг ближе, голос предательски дрогнул.

– Я не ревную, – рявкнул он. – Я... анализирую ситуацию.

– Ну и как, проанализировал? – подошла почти вплотную. От него пахло деревом, потом и тем самым мужским запахом, от которого ночью мне было не заснуть.

Иван жестко схватил меня за талию, как вчера под дождем.

– Гражданочка, ты меня с ума сведешь, – выдохнул и поцеловал.

Не так, как вчера, сегодня было злее, глубже, с отчаянием. Его руки сразу полезли под подол сарафана, сжали бедра. Я вцепилась ему в плечи, ответила так, простонав, прижимаясь плотнее.

Мы целовались посреди летней кухни, как два голодных, которые наконец дорвались до еды. Его ладонь скользнула выше, коснулась трусиков, я громче застонала ему в рот. Иван оторвался первым, тяжело дыша, прижался лбом к моему лбу.

– Это... просто физиология, – хрипло сказал он.

– Конечно, – выдохнула, хотя уже понимала, что вру. – Только лето, жара. Гормоны. Ничего серьезного.

Он посмотрел мне в глаза. Долго. Тяжело.

– Ничего серьезного, – повторил он, будто пытаясь убедить самого себя.

А потом снова поцеловал – еще жарче. Я думала, что после шести лет одиночества я не буду так реагировать на мужчину и мужчины меня уже ничем не удивят. Оказалось – еще как удивят. Особенно если это генерал в отставке, который ревнует, как пацан, и целует так, будто завтра война.

И где-то на краю сознания мелькнула мысль: «Раечка, ты влипла. По самые уши». Но сарафан уже был задран, а думать совершенно не хотелось.

Глава 13 Буров

Стоял у окна и смотрел, как к Раисе приехал какой-то хмырь на модной иномарке и просигналил.

Высокий, мордастый, с корзиной клубники, как будто собрался на ярмарку невест. Улыбался так, будто весь участок уже его. А она была в новом белом сарафане, который обтягивал ее так, что у меня в голове что-то коротнуло.

Нарядилась. Для него?

Руки дрожали, уронил молоток уже второй раз за пять минут, гвоздь улетел в траву. Я, генерал, который тридцать лет держал границу, сейчас не мог забить обычный гвоздь, потому что в голове крутилось одно: этот тип сейчас останется наедине с этой женщиной, и что там они будут делать, можно будет только догадываться.

– Да что ж такое... – выругался тихо.

Я себя не узнавал, сердце колотилось, как перед штурмом, в груди жгло, как бы не инфаркт или инсульт, но это была ревность. Всегда считал, что ревность – это для слабаков. Оказалось – для меня тоже. Все валилось из рук, даже пруд свой забыл. Пошел к забору, потом вернулся, потом снова пошел. В конце концов плюнул на все и направился к ее калитке с доской в руках.

Когда я вошел, этот хмырь как раз держал ее руку и заливал:

– Раечка, ну что ты ломаешься? Давай я сегодня вечером приеду, баньку истопим, посидим по-человечески...

По-человечески? Почувствовал, как внутри все закипает.

– Добрый день, – произнес максимально холодно. – Не помешал?

Хмырь обернулся, окинул меня взглядом и протянул руку:

– О, новый сосед! Здорово, брат! Григорий.

Я даже не посмотрел на его ладонь.

– Буров, – бросил коротко.

Повисла тяжелая пауза, я смотрел только на Раису. На ее сарафан, на румянец на щеках. На тарелку с пирогом, который, я был уверен, она пекла не для этого клубничного ухажера. Григорий, видимо, почувствовал напряжение, допил чай и поднялся.

– Ладно, Раечка, не буду мешать. Я вечером позвоню, да?

– Не надо, Гриш, – тихо, но твердо ответила она. – Не звони.

Как только калитка за ним закрылась, я шагнул внутрь летней кухни и плотно закрыл за собой дверь.

– Значит, вот как, – сказал низким голосом, убирая доску в сторону. – Пироги печешь. Сарафан новый. Для него?

Женщина встала, глаза горели.

– Для тебя, дурак.

Это слово «дурак» меня добило. Схватил ее за талию, прижал к себе и поцеловал. Жестко, с голодом, так, будто боялся, что она исчезнет.

Раиса ответила сразу, вцепившись мне в плечи. Ее губы были горячими, сладкими от яблочного пирога. Я зарычал ей в рот, поднял ее на стол одним движением. Тарелки звякнули, одна упала на пол и разбилась, мы даже не посмотрели.

– Иван... – выдохнула она.

Я задрал подол ее белого сарафана до талии, трусики были уже мокрые. Я сорвал их одним движением, встал между ее ног и впился поцелуем в шею, потом ниже, в грудь, которую наконец-то смог ощутить по-настоящему. Полная, тяжелая, идеальная в моей ладони.

Руки тряслись от желания. Я расстегнул ремень, спустил брюки, освободил член, который стоял как у двадцатилетнего курсанта на дембеле, и вошел в нее одним мощным толчком.

– Ох, черт... – вырвалось у меня.

Рая была горячей, тесной, влажной, она обхватила меня ногами, выгнулась. Я начал глубоко, сильно, яростно двигаться. Стол скрипел и двигался под нами. Еще одна кружка упала, но мы не останавливались.

– Сильнее... – простонала она мне в ухо. – Сильнее… м-м-м…

Взял ее за бедра и дал ей то, что она просила. Каждый толчок был как удар. Я чувствовал, как Рая сжимается вокруг меня, как ее ногти впиваются мне в спину. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Я думал, что после пятидесяти такого уже не бывает.

Оказалось – еще как бывает.

Поцелуи были жадными, мокрыми, почти злыми, как у голодных зверей. Я кусал ее губу, она – мою. Грудь Раисы подпрыгивала в такт нашим движениям. Я наклонился, укусил сосок через ткань сарафана, она вскрикнула, сжалась вокруг меня особенно сильно.

– Раиса... черт... – я уже не контролировал себя.

Она кончила первой. Резко, сильно, выгнувшись дугой и зажмурившись. Я почувствовал, как она пульсирует вокруг меня, и это меня добило. Я вонзился в нее до конца и кончил так мощно, что в глазах потемнело. Горячие волны прокатились по всему телу. Я рычал ей в шею, прижимая к себе так, будто хотел слиться с ней навсегда.

Мы тяжело дышали, я все еще был внутри нее, ноги дрожали.

Потом я осторожно отстранился, Рая смотрела на меня, сарафан был задран, волосы растрепаны, губы распухшие. Красивее женщины я в жизни не видел.

– Это... просто физиология, – хрипло сказал, гладя ее по спине.

– Конечно, – прошептала она и тихо засмеялась. – Только гормоны... всплеск эмоций.

Мы еще минуту находились в такой позе, приходя в себя. А потом услышали знакомый бодрый голос за дверью:

– Раечка! Ты дома? Я тебе огурчиков свежих принесла! Ты мне давала, вот сейчас мои подоспели.

Баба Клава.

Мы вскочили, как два курсанта, которых застукал командир. Я быстро застегнул брюки, заправил рубашку. Рая одернула сарафан, пригладила волосы, но щеки были пунцовыми, а на шее уже проступал след от моего поцелуя.

Успели сесть за стол, я схватил кружку с остывшим чаем. Рая поставила передо мной кусок пирога, быстро заправила волосы за ухо, дверь открылась.

Баба Клава вошла и замерла на пороге. Ее взгляд метнулся от меня к Рае, от разбитой тарелки на полу к моему помятому виду.

– Ох, батюшки-светы... – протянула она, прижимая авоську с огурцами к груди. – А я-то думаю, чего это у вас так тихо... А тут, оказывается… чай пьете.

Она сделала паузу, явно наслаждаясь моментом.

– Чай, значит. Понятно. А почему у Ивана Мироновича рубашка криво заправлена, а у тебя, Раечка, на шее... цветочек такой интересный расцвел?

Я подавился чаем. Рая покраснела еще сильнее, но нашлась:

– Клавдия Петровна, это... комар укусил.

– Комар, – повторила баба Клава скептически. – Большой, видать. Генеральских размеров.

Она водрузила огурцы на стол и села, явно не собираясь уходить.

– Ну что ж, давайте чаю попьем. А то я вижу, у вас тут... Порядок наводили? Стол даже сдвинули, молодцы. А посуда, так она на счастье бьется.

Я посмотрел на Раю. Она смотрела на меня. В ее глазах плясали чертики. А я думал только об одном: как бы поскорее избавиться от бабы Клавы и повторить все это. Потому что «просто физиология» уже звучало как очень плохая шутка.

– Клавдия Петровна, – сказал я максимально серьезно, – а вы давно огурцы солите? Есть любимый рецепт? Дадите попробовать?

Баба Клава расцвела и начала рассказывать. Я слушал вполуха, держа под столом руку Раи. И улыбался. Впервые за много лет – по-настоящему, как мальчишка, улыбался.

Глава 14 Рая

Стояла у раковины и мыла посуду. Руки двигались механически, а на лице блуждала совершенно идиотская улыбка. Время от времени из груди вырывался тихий смешок, который я тут же пыталась задушить полотенцем.

Не помогало.

– Раиса Захаровна, – пробормотала я себе под нос, – ты посмотри на себя, сучка ты крашеная. Только что трахалась на столе в летней кухне, как последняя нимфоманка, а теперь стоишь и улыбаешься, будто тебе медаль дали на олимпиаде.

А ведь действительно дали. Только не медаль, а нечто гораздо более приятное, да и к черту олимпиаду.

Закрыла глаза и снова почувствовала его. Генерала, как бы странно это ни звучало. Как он одним движением поднял меня на стол, как сорвал трусики, как резко, глубоко, без всяких «можно?» вошел.

Как стол скрипел под нами, как кружка упала и разбилась, а нам было абсолютно все равно. Как он сильно, жадно, почти зло двигался, но при этом так, будто боялся меня сломать и одновременно хотел сломать окончательно.

У него получилось.

Я забыла, что такое настоящий оргазм. Шесть лет – это не шутки. Были редкие и довольно жалкие попытки самой себя «порадовать», но это... это было другое. Когда я кончила, меня буквально выгнуло дугой, в глазах потемнело, а внутри все сжалось вокруг него так, будто тело решило никогда его не отпускать.

А потом, рыча мне в шею, прижимая так крепко, что, наверное, останутся синяки, кончил Иван, и это было... чертовски правильно.

Я фыркнула и чуть не уронила тарелку.

– «Просто физиология», говоришь? Ну-ну, товарищ генерал. Физиология у тебя, оказывается, о-го-го какая.

Вспомнила, как мы потом тяжело дышали, и я слушала, как колотится его сердце. Как он гладил меня по спине большой горячей ладонью и повторял будто заклинание: «просто физиология». Мы оба понимали, что врем. Но врать было приятно и даже как-то правильно.

А потом появилась баба Клава. Как всегда вовремя, как партизан в тылу врага, словно стояла под дверью и ждала момента, чтобы зайти.

Мы вскочили, будто нас током ударило. Я одергивала сарафан, Иван заправлял рубашку (криво, между прочим), а на столе еще стоял мой пирог и одна кружка. Баба Клава вошла – и все сразу поняла. У нее глаз наметанный, деревенский.

– Ох, батюшки... – только и сказала она, глядя на разбитую посуду и на нас.

И мой железный генерал вдруг включил режим «дипломатия» и начал заговаривать ей зубы, интересуясь солеными огурцами. Серьезнейшим голосом спрашивал про рецепты, про рассол, про то, когда лучше солить, на убывающую луну или на растущую.

Баба Клава расцвела, как майская роза, и минут пятнадцать рассказывала про свои секретные добавки: и хрен, и смородиновый лист, и даже какую-то тайную травку.

Я сидела и еле сдерживала смех. Смотрела, как мой суровый сосед, который еще недавно ставил колючую проволоку против моих гусей, теперь вежливо кивает и задает вопросы про засолку. А под столом его рука лежала на моем колене. Горячая. Твердая. Обещающая.

В конце концов он ловко увел ее, якобы посмотреть на какой-то особый сорт огурцов на грядке, а она ему пообещала дать баночку своих самых любимых. Перед уходом баба Клава обернулась ко мне и подмигнула так многозначительно, что я чуть не провалилась сквозь пол.

– Ну все, – подумала я тогда. – К утру вся деревня будет знать, что Рая закрутила роман с генералом, а он только вот как в понедельник приехал. Назовут меня шлюхой, это естественно, без этого никак.

Да и ладно, мне все равно. Мне было плевать.

Вытерла последнюю тарелку и поставила ее на место. Тело до сих пор приятно ныло. Между ног чувствовалась сладкая тяжесть и легкая чувствительность, напоминание о том, как глубоко он был во мне. Я провела рукой по шее, где уже проступал небольшой синяк-сосед, и улыбнулась.

– Раечка, ты совсем потеряла стыд, – сказала отражению в оконном стекле. – Шесть лет изображала неприступную крепость, а тут один генерал с тяжелым взглядом – и крепость сдалась без боя. Даже ворота открыла и красный ковер постелила.

Но стыда действительно не было. Было легкое, пьянящее чувство женщины, которую наконец-то по-настоящему захотели. Не «при случае», не «когда жена в отъезде», а именно меня. Со всеми моими гусями, пирогами, характером и возрастом.

Я решила: хватит скромничать. Вся деревня скоро и так будет обсуждать «генерала и разведенку». Так почему бы не дать им настоящий повод для сплетен?

К вечеру я затоплю баню. Запарю березовый веник, который еще с прошлого года лежит в сенях. Достану ту самую настойку на смородине, которую держала «на особый случай». Особый случай явно наступил.

А из клубники, которую принес Гриша (бедный Гриша, даже жалко его немного), сделаю варенье. Пусть стоит на полке и напоминает, что иногда старые привычки нужно вовремя менять на новые.

Вышла во двор, гуси важно расхаживали, Антон покосился на меня одним глазом, будто все понимал. Я погрозила ему пальцем:

– Только попробуйте сегодня вечером устроить концерт у бани. Отрублю бошки, сварю суп, а из перьев сделаю перину.

Антон отвернулся с видом оскорбленного достоинства. А я уже представляла, как вечером постучу к соседу. Как скажу небрежно: «Иван Миронович, баня готова. Веник запарен. Настойка тоже. Придете... или как?»

И как он посмотрит на меня этим своим тяжелым, голодным взглядом. Сердце снова забилось чаще.

– Ладно, Раиса Захаровна, – сказала я вслух, улыбаясь. – Раз уж влипла – так влипай с удовольствием. Лето длинное, а генерал, судя по всему, выносливый, и пороха в пороховницах достаточно.

Засмеялась и пошла искать веник. В голове уже крутилась мысль: интересно, а генералы в бане тоже командуют? Или хотя бы иногда позволяют женщине взять инициативу?

Скоро узнаю.

Глава 15 Буров

Вечер выдался теплым и томным. Я сидел на крыльце с кружкой остывшего чая и пытался делать вид, что ничего особенного не произошло. Просто обычный день. Просто соседка. Просто секс на столе в летней кухне. Ничего такого.

Тело, предательское, нагло напоминало обратное. Каждый раз, когда я закрывал глаза, передо мной вставала Рая, ее задранный белый сарафан, растрепанные волосы, ее стоны мне в шею. И я в этот момент чувствовал себя зеленым курсантом перед первым увольнением.

– Буров, ты совсем сдурел, – пробормотал вслух. – Это просто физиология. Лето. Гормоны. Через неделю пройдет. Точно пройдет.

В этот момент у забора появилась Раиса. В легком халате, с влажными волосами, в руках держала два березовых веника и улыбалась так, что у меня внутри все перевернулось.

– Иван Миронович, – сказала низким, чуть хрипловатым голосом, – не желаете сходить в баньку? Веники запарю, а после можно и настойки выпить, так сказать, для тонуса и чтобы крепче спалось ночью. Придете... или как?

Это была провокация чистой воды, наглая, ничем не прикрытая провокация на границе. Я встал так резко, что чуть не опрокинул кружку. И все здравые мысли из головы испарились.

– Приду.

– Ну, тогда через час жду.

Время пролетело незаметно, я снова нервничал как пацан, а когда через час зашел на ее участок, и мы вместе зашли в предбанник, я почувствовал ее аромат и мгновенно возбудился.

– Ты как, температуру высокую хорошо переносишь? Давление не скачет?

Я вместо ответа прижал ее к стене и жадно, глубоко поцеловал. Халат сразу разошелся, под ним ничего не было. Мои руки легли на ее бедра, поднялись выше, сжали полную грудь, Раиса застонала мне в рот и прижалась плотнее.

– Раздевайся и в парную, – выдохнула она. – Быстрее…

Мне не надо было повторять дважды, одежда полетела на лавку, пошел за ней. В парной было жарко, почти невыносимо, густой аромат березового веника и пихты наполнил легкие. Я сел на полок, потянул Раю на себя, она оказалась у меня на коленях лицом ко мне, и снова начал целовать.

Руки скользили по вмиг ставшей горячей и влажной коже. Я мял грудь одной рукой, ягодицы другой, скользнул пальцами между ног, она была уже влажной, начал натирать клитор, Рая двигалась навстречу, усиливая трение.

– Боже мой… а-а-а… да…

Я дурел от ее стонов и откровенности, вошел в нее двумя пальцами, Рая закричала, впилась в мои плечи ногтями, ее тело затрясло, она кончила, и это сорвало меня окончательно. Вынул пальцы, опустил на свой каменный стояк.

– Ох, черт... Рая... – вырвалось у меня.

Она была мокрой, горячей, обхватывала меня так плотно, что я на секунду забыл, как дышать. Рая начала двигаться сама, сначала медленно, потом все быстрее, упираясь руками мне в плечи. Я целовал ее грудь, соски, шею, кусал ключицу. Пар клубился вокруг нас, пот тек по спине.

– Сильнее, Иван... – простонала, запрокидывая голову. – Хочу глубже… а-а-а…

Вышел из нее, развернул спиной к себе, поставил на четвереньки на полке. Вошел резко, глубоко. Она вскрикнула, вцепилась пальцами в деревянный полок. Я держал ее за бедра и двигался жестко, сильно, вкладывая в каждый толчок все накопившееся за эти дни – и ревность, и желание, и то странное, теплое, что я себе запрещал называть.

– Ты меня... убьешь... – рычал, наклоняясь и целуя ее между лопаток.

Она кончила снова, сделала это сильно, с долгим стоном, сжимаясь вокруг меня волнами. Я не выдержал, вонзился в нее до конца и кончил так, что в ушах зазвенело. Горячая волна прокатилась по всему телу. Я рычал ей в затылок, прижимая к себе так, будто боялся, что она растворится в этом пару.

Мы рухнули на полок, тяжело дыша. Я обнимал ее сзади, моя ладонь лежала у нее на груди, чувствуя, как бьется сердце. Она повернула голову и тихо засмеялась:

– Генерал... а ты в бане еще строже, чем на заборе.

– Молчи, женщина, – проворчал я, целуя ее в плечо. – А то опять начну.

Мы еще долго лежали, лениво поглаживая друг друга. Я чувствовал странную, непривычную нежность. Хотелось сказать что-то важное. Но вместо этого вырвалось привычное:

– Это просто физиология, Раиса Захаровна.

– Конечно. Только очень активная физиология, – она фыркнула и укусила меня за плечо.

Мы уже начали второй раунд, я целовал ее живот, спускаясь ниже, когда в дверь парной постучали.

– Раечка! Ты здесь? Я вижу, дымок идет! А я тебе сметанки свежей принесла, вчерашнюю сбила!

Баба Клава. Мы замерли.

– Твою мать... – прошептал я.

Рая зажала мне рот ладонью, глаза у нее были круглые от ужаса и смеха одновременно.

– Клавдия Петровна! – крикнула она как можно спокойнее. – Я... моюсь! Не заходите!

– А я и не захожу, – донеслось из предбанника. – Просто поставила сметанку на крыльцо. И веничек тебе оставила, свежий. А то слышу – голоса. Иван Миронович, вы тоже здесь, что ли?

Я закрыл глаза, хотелось провалиться сквозь землю.

– Нет, Клавдия Петровна, вам показалось, – крикнула Рая.

– Нет? Странно, но я точно слышала его голос. Но если он с тобой, то и славно! – обрадовалась баба Клава. – Вместе моетесь – это правильно, для здоровья полезно. Я тогда пойду, не буду мешать... молодым.

Последнее слово она произнесла с такой интонацией, что стало ясно: к утру вся деревня будет знать, что «генерал с Раисой парятся вместе». Когда ее шаги затихли, Рая уткнулась мне в грудь и начала трястись от беззвучного смеха. Я тоже не выдержал – заржал тихо, но от души.

– Вот это... засада, – выдохнул.

– Господи, эта женщина невыносима, – хихикала она. – Баба Клава – лучшее противозачаточное и антиафродизиак одновременно.

Мы еще немного посмеялись, потом я притянул ее к себе и поцеловал уже совсем по-другому, медленно, нежно. Без спешки, без ярости, просто потому, что хотел эту женщину. И пусть даже это лишь физиология.

Глава 16 Рая

Прошел уже месяц. Целый месяц с того дня, когда я позвала его в баню.

Мы все еще продолжали играть в одну и ту же игру: «Это просто летний роман. Просто физиология. Ничего серьезного». Каждый раз после секса кто-то из нас обязательно произносил эту мантру. Обычно я, но иногда он. Мы оба понимали, что врем, но признавать это вслух было страшно.

За этот месяц мы научились быть очень тихими и очень изобретательными. Встречались то у него, то у меня, чаще всего ночью или ранним утром, когда деревня еще спала. Но несколько раз у нас было и в сарае, и ночью на пруду, где раньше плескались мои гуси.

Но сейчас они официально жили в пруду Ивана Мироновича. Антон даже облюбовал себе отдельный участок у кувшинок и теперь смотрел на меня с видом собственника, когда я приходила к забору.

– Предатели, – шипела я им каждое утро. – Продались за свежую воду и карпов.

Но внутри была странная, теплая нежность, когда я видела, как Иван стоит у пруда и смотрит, как мои белые разбойники там купаются. Он никогда не признавался, но я знала – ему нравится.

Сегодня мы пошли в магазин вместе, но якобы «случайно встретились по дороге». На людях мы все еще изображали легкую вражду: перебрасывались колкостями, спорили из-за пустяков, это было нашей защитой.

В магазине все началось с ерунды. Я стояла у полки с крупами и выбирала рис, когда услышала знакомый голос Валентины за прилавком:

– Иван Миронович, а я вам отложила ту тушенку, которую вы любите. И колбасу докторскую, свежую.

Обернулась, Иван стоял у прилавка, а Валентина улыбалась ему так мило, как никогда не улыбалась мне. И это было бы ничего, если бы она не добавила:

– А вы все такой же бравый. Форма вам очень идет...

У меня внутри что-то дернулось. Я подошла ближе и громко сказала:

– Иван Миронович, вы опять про колючую проволоку забыли? Или уже весь запас израсходовали на моих гусей?

Он повернулся, глаза потемнели.

– Раиса Захаровна, а вы опять свои гусиные караваны через мой участок планируете?

– Они там уже живут, если вы не заметили.

– Заметил. И карпов моих уже две штуки съели, между прочим.

Валентина переводила взгляд с меня на него, будто наблюдала теннисный матч.

– Может, вам вместе взять? – невинно предложила она. – Тушенку и рис. На двоих.

– Не надо нам на двоих, – отрезала. – У каждого свой дом.

Иван прищурился.

– Вот именно. У каждого свой. А некоторые по ночам через забор лазают.

Я покраснела, он тоже понял, что сказал лишнее.

– Я не лазаю! – прошипела. – Быть того не может! Вы меня с кем-то путаете.

Мы уже почти кричали посреди магазина. Валентина откровенно наслаждалась. Несколько бабушек у входа тоже навострили уши.

– Знаешь что, товарищ генерал? – схватила свою сумку, забыв про покупки. – Сиди со своей тушенкой и своей Валентиной, а я пошла.

Развернулась и вышла, сердце колотилось. Я понимала, что веду себя глупо, но остановиться уже не могла.

Не успела я отойти и на двадцать метров, как услышала за спиной тяжелые шаги. Иван догнал меня, схватил за руку и практически затащил в переулок за магазином.

– Ты что себе позволяешь? – рыкнул он.

– А ты что себе позволяешь – улыбаться этой крашеной тетке?!

Он смотрел на меня секунду, потом резко прижал к стене старого сарая и поцеловал.

– Дура ты, Раиса, – выдохнул он мне в губы. – Ревнуешь к продавщице?

– Не ревную, – соврала я, кусая его за нижнюю губу. – Вот еще, делать мне нечего.

– Конечно. Просто физиология?

– Именно.

Быстро добрались до дома Ивана, до него было ближе. Дверь едва успели закрыть, как он уже задрал мне платье и опустил грудью на кухонный стол. Без прелюдий, без слов. Только тяжелое дыхание и звук наших тел.

Он входил в меня сильно, глубоко, почти наказывая. Я стонала, вцепившись в край стола. Его руки крепко держали меня за бедра, оставляя следы.

– Скажи еще раз, что это просто секс, – прорычал, ускоряясь.

– Это... просто... секс... – выдохнула я между толчками, хотя уже понимала, что это давно не так.

Он наклонился, обхватил меня за грудь и укусил за плечо. Я кончила первой с длинным стоном. Он последовал за мной почти сразу, рыча мне в затылок и вжимаясь, пульсируя внутри.

Мы сползли на пол, тяжело дыша. Я лежала у него на груди, слушая, как бьется его сердце. Он гладил меня по спине уже привычным, родным движением.

– Раечка... – тихо сказал он. – Ты меня с ума сведешь.

Я улыбнулась и поцеловала его в ключицу.

– Взаимно, товарищ генерал.

Мы еще долго лежали на полу в его кухне. Молча, просто обнимались. В такие моменты становилось особенно страшно, потому что «просто физиология» уже давно перестала объяснять то тепло, которое появлялось в груди.

Вечером, когда я уже уходила к себе, Иван вдруг сказал:

– Утром сын звонил. Говорит, может приехать через пару недель.

Я замерла в дверях.

– А Вероника мне вчера писала... тоже собирается в гости.

Мы посмотрели друг на друга. В воздухе повисло что-то новое, напряженное.

– Ну и хорошо, – сказала с наигранной легкостью. – Дети приедут. Будет весело.

Но внутри уже шевельнулось беспокойство. Что будет, когда наши дети увидят, как мы смотрим друг на друга? Они точно все поймут, и скрываться будет уже трудно.

Глава 17 Буров

Прошла еще неделя.

Я уже не мог себя обманывать. То, что я чувствовал к Раисе Захаровне, давно перестало быть «просто физиологией». Это было настоящее, взрослое, почти пугающее чувство. Я влюбился. Глупо, поздно и по самые уши.

По утрам я ловил себя на том, что улыбаюсь, глядя, как она кормит гусей. Когда она смеялась, у меня внутри становилось тепло и спокойно. Когда она обнимала меня после близости и тихо шептала «дурак ты мой», я готов был отдать все, что у меня есть. Даже свою драгоценную тишину и звание генерала.

Но признавать это вслух я по-прежнему не собирался.

В тот вечер мы были у меня. Рая пришла после ужина, якобы «просто проверить, как там пруд». Через пять минут она уже сидела на кухонном столе, а я стоял между ее ног и целовал ее так, будто завтра конец света.

– Иван... – выдохнула она, запуская пальцы мне в волосы.

Я снял с нее платье одним движением. Под ним был только тонкий кружевной лифчик, который я тут же стянул вниз. Ее грудь тяжело легла мне в ладони. Я наклонился и взял сосок в рот, сильно, жадно. Она выгнулась, прижимаясь ко мне всем телом.

– Ты меня с ума сведешь, женщина, – пробормотал я, спускаясь ниже.

Я встал на колени прямо на кухне, раздвинул ее бедра, отодвинул трусики в сторону и начал целовать киску медленно, глубоко, наслаждаясь каждым стоном. Рая вцепилась мне в волосы, дрожала, повторяла мое имя. Когда она кончила, сильно сжимая мою голову бедрами, я поднялся, расстегнул брюки и вошел в нее одним толчком.

Мы двигались яростно и нежно одновременно. Я держал ее за бедра, смотрел в глаза и понимал: я пропал. Эта женщина стала для меня всем. Мой последней любовью и страстью.

– Скажи, что это просто секс, – хрипло потребовал, ускоряясь.

– Это... просто... ох, Иван... – она не смогла договорить, снова кончая.

Я последовал за ней, рыча ей в шею и прижимая к себе так крепко, как только мог. Мы остались в такой позе, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу. Рая, водя пальцем по старому шраму на ключице, целовала его.

– Ты стал для меня опасен, генерал, – тихо сказала. – Опасный пенсионер, который наверняка может фору дать любому молодому пацану. И откуда только столько сил?

Я поцеловал ее в макушку и ничего не ответил. Потому что знал: она тоже стала для меня опасной. Я уже не представлял свою жизнь без нее. В этот момент зазвонил телефон. Димка.

Я не хотел брать трубку, но Рая улыбнулась и прошептала:

– Возьми. Вдруг что важное.

Я ответил, продолжая гладить ее по спине.

– Батя! Привет! Как ты там?

– Нормально, – буркнул.

– Голос какой-то... довольный. Соседка не замучила еще?

Я покосился на Раю, она тихо хихикала, уткнувшись мне в грудь. Я вышел из нее, но не выпускал из объятий.

– Нормально все с соседкой.

– Пап, я билет уже купил, через неделю прилетаю. Отпуск на три недели, хочу тебя проведать, посмотреть, как ты там «тишину» обрел.

– Хорошо. Жду, – у меня внутри все сжалось. – Конечно, жду, сын, прилетай.

– Батя... ты там точно один? Голос слишком подозрительно счастливый.

– Димитрий Иванович, не выдумывай.

Он засмеялся:

– Ладно-ладно. Но если что, я буду рад, если у тебя там кто-то появился. Ты заслужил, старик.

Я закончил разговор и тяжело выдохнул.

– Дима приезжает? – Рая подняла на меня глаза.

– Через неделю.

Она кивнула. В ее взгляде тоже мелькнуло беспокойство.

– И Вероника писала, что тоже хочет приехать...

Мы помолчали, я прижал ее крепче.

– Что будем делать? – тихо спросил.

– Пока не знаю. Но прятаться, наверное, придется.

Я хотел сказать, что не хочу прятаться, что хочу, чтобы все знали. Но вместо этого поцеловал ее, спустил со стола и повел в спальню. Когда я был внутри нее, все проблемы отступали.

Мы занимались любовью долго, медленно, никто никуда не торопился. Я смотрел ей в глаза и понимал, что тону. И тону с удовольствием. А потом, когда мы уже лежали обессиленные и счастливые, в окно постучали.

– Иван Миронович! Раечка! Вы там? Я вижу свет! А я вам малосольных огурчиков принесла! Свежие, хрустящие, по моему фирменному рецепту, я туда хрена добавила.

Баба Клава. Рая тихо застонала и уткнулась мне в плечо.

– Опять она... – прошептала.

Встал, натянул брюки и пошел открывать, стараясь не улыбаться.

– Клавдия Петровна, добрый вечер.

Баба Клава окинула меня взглядом, я был хорош: растрепанные волосы, следы от поцелуев на шее, женщина широко улыбнулась.

– Ох, батюшки, опять «чай пьете»? Ну-ну. Я тогда огурчики на крыльцо поставлю. А вы... продолжайте. Только окна-то хоть занавесьте, голубки.

Она подмигнула и ушла, довольная собой до невозможности. Я закрыл дверь, вернулся в комнату и увидел, как Рая сидит на кровати, обхватив колени, и тихо смеется.

– Мы с тобой – деревенский сериал, Иван Миронович.

Я сел рядом, обнял ее и поцеловал в висок.

– Пусть будет сериал. Главное, чтобы с хорошим концом.

Но в голове уже крутилась мысль: через неделю приедут дети. И тогда весь этот наш тайный, сладкий, безумный мир может рухнуть. Я посмотрел на Раю, которая улыбалась мне, и понял одну простую вещь: я уже не готов это потерять.

Такого, как сейчас, у меня не было никогда.

Глава 18 Рая

Вечер был тихий и теплый.

Иван уехал в город еще днем, сказал, что старый шуруповерт окончательно умер и нужен новый. Я ему не поверила до конца: слишком подозрительно отводил глаза, слишком тщательно изучал ключи от машины, пока объяснял. Но отпустила с улыбкой и наказом не задерживаться.

Я поливала цветы у крыльца, когда услышала знакомый звук клаксона у калитки. Сердце екнуло раньше, чем я обернулась. Я уже знала – по этому звуку, по времени, по тому неприятному ощущению в солнечном сплетении, которое не обманывает.

Гриша.

Он вышел из машины нетвердой походкой. Даже с расстояния было видно красное лицо, мутный взгляд, улыбка человека, который решился на что-то и уже не отступит. От калитки до крыльца десять метров. Я успела поставить лейку, выпрямиться и принять то выражение лица, которое означает: разговора не будет.

Он не заметил.

– Раечка... – прогудел он, навалившись на калитку. – А я к тебе. Поговорить.

– Гриша, уже поздно. И ты пьян. Езжай домой.

– Да брось ты, – он уже открывал калитку, не спрашивая, не останавливаясь. – Я по-хорошему. Поговорим, и все.

Он вошел на участок, я от брезгливости сделала шаг назад. Перегар ударил в нос на расстоянии двух метров.

– Ты меня обидела, – в голосе было то пьяное страдание, которое люди путают с искренностью. – Шесть лет я к тебе ходил. Шесть лет, Рая. Цветы, клубника, все как положено. А ты – с первым же приезжим.

– Григорий, – произнесла его имя ровно, без злости, – уходи. Не надо этого разговора.

– Надо! – он повысил голос, и гуси в загоне заволновались. – Вся деревня уже говорит! Баба Клава, Никитич, все знают, что ты с генералом своим... – он запнулся, подбирая слово, и подобрал самое грязное из доступных: – Трахаешься!

– Следи за словами.

– А чего следить? – он сделал шаг ко мне, и я увидела в глазах то, что бывает у людей, когда алкоголь убирает последний тормоз. – Что, генерал лучше меня? Умнее? Богаче? Или просто пенсия у него жирнее, вот ты и решила устроиться?

– Гриша, уйди. По-хорошему прошу.

– По-хорошему, – он криво, некрасиво усмехнулся, потянулся и схватил меня за руку. – Думаешь, я не понимаю, что происходит? Думаешь, я слепой?

– Руку убери.

– Ломаться-то зачем? – дернул меня к себе. – Шлюха деревенская, если уж по правде. Всем даешь, а мне – нет?

Вот тут меня прорвало.

Я с размаху открытой ладонью ударила его по щеке, вложив в этот удар шесть лет его «по-хорошему», всю его клубнику с намеками, все эти приезды женатого человека с видом доброго дядюшки. Звук получился громкий. Антон за забором одобрительно загоготал.

– Пошел вон с моего участка, – сказала тихо и отчетливо. – Немедленно.

– Ах ты... – он схватил меня за плечи двумя руками и попытался притянуть к себе. – Думаешь, генерал тебя защитит? Да он старик! Нашла себе папика на пенсии – умно, ничего не скажешь! Только зачем тебе это, Рая? Ты же живая женщина, тебе живой мужик нужен, а не этот...

– Отпусти, – уперлась в его грудь руками. – Отпусти, скотина, или я тебе по яйцам врежу, будешь потом объяснять жене, откуда синяк.

Он не отпустил, потянулся к лицу с пьяной настойчивостью, от которой тошнит. Я успела заехать ему коленом в бедро, не туда, куда целилась, но чувствительно. Он охнул, я дернулась.

И в этот момент за забором взревел двигатель. Иван.

Он вышел из машины, я увидела его лицо: белое, жесткое, с таким выражением, которое я раньше только представляла и не хотела бы оказаться на пути.

– Руки убрал, – голос был тихий. Это было страшнее крика. – Быстро.

Гриша обернулся, все еще держа меня.

– О, явился, – в его голосе появился пьяный задор человека, которому терять уже нечего. – Защитничек. Слышь, генерал, иди отсюда. Это не твое дело. И она не твоя – что бы она тебе ни говорила.

– Последний раз, – Иван уже был у калитки. – Руки убрал.

– Да пошел ты! – Гриша выпустил меня и развернулся к нему. – Думаешь, купил ее своей пенсией? Думаешь, в деревню приехал, и все твое? Она здесь жила, пока ты еще своими солдатами командовал! Она моя была…

Он не договорил.

Иван коротко, точно, без замаха ударил его. Гриша отлетел назад и зацепился за штакетник забора. Я ожидала, что на этом все, но Гриша поднялся быстрее, чем я думала, и бросился обратно.

– Старик! – прохрипел Гриша, пытаясь держать Ивана. – Развалина на пенсии! Тебе правнуков нянчить, а ты тут в героя играешь!

Иван ничего не отвечал. Это было хуже любых слов. Я стояла секунды три в оцепенении, с бьющимся сердцем, потом метнулась к крыльцу. Ведро с водой. Полное, только что набрала для полива.

Я подошла и без предупреждения вылила на обоих.

– Хватит!!!

Они одновременно отскочили друг от друга, с одинаково ошарашенными лицами. Мокрые, тяжело дышащие, с видом людей, которых прервали на середине важного дела.

Гриша вытер лицо, сплюнул кровь. Посмотрел на меня, в глазах была уже не злость, а что-то мелкое, некрасивое, что появляется у людей, когда они понимают, что проиграли, и злятся именно на это.

– Да пошли вы, – сказал он хрипло. – Оба. Нашли друг друга – ну и ладно. Старый хрен и баба с гусями. К черту!

– Гриша, – сказала спокойно, – у тебя жена. Езжай к ней. И больше не приезжай сюда, ни с клубникой, ни без.

Он смотрел на меня секунду. Потом что-то в нем осело, как оседает пьяная удаль, когда кончается воздух для нее. Пошел к машине, дверь хлопнула. Двигатель взревел, пыль поднялась и осела.

Я обернулась к Ивану. Разбитая губа, свежая красная ссадина на скуле. Рубашка мокрая, стоит прямо, дышит ровно, смотрит на меня.

– Ты в порядке?

– В порядке.

– Он тебя не сильно...

– Нет, – он шагнул ко мне и взял меня за плечи, осторожно, не так, как Гриша. Совсем не так. – Ты как?

– Я бы и сама справилась. Но... спасибо. Мой герой.

Он скривился от слова «герой» или от разбитой губы, непонятно. Встала на цыпочки и поцеловала его, сначала осторожно, потом уже вложив страсть. Он ответил, обхватил за талию, прижал, и в этом объятии было все: злость, облегчение и что-то еще, для чего у нас с ним никогда не хватало нужных слов.

– Мой генерал, – прошептала я ему в губы. – Большой, ревнивый, драчливый генерал...

– Я не ревнивый.

– Конечно.

– Я просто...

– Ревнивый, – повторила я и поцеловала его еще раз.

– Ох, батюшки-светы!

Мы отстранились друг от друга. Баба Клава стояла у калитки с авоськой, с круглыми глазами и с таким лицом, какое бывает у человека, который шел по делу, а попал на премьеру.

– Это Гришка был? – она прижала авоську к груди. – Паразит! Я все видела из-за забора! Как он к тебе полез, как Иван Миронович ему… и правильно! Мужик должен защищать свою женщину!

– Клавдия Петровна... – начала я.

– Да ладно, ладно. Все уже и так ясно. Вы вот мне скажите – свадьба-то когда? Меня позовете? Я каравай испеку, огурчиков соленых принесу, у меня как раз трехлитровая банка стоит с прошлого года, ядреные – закачаетесь!

Я почувствовала, как Иван рядом напрягся.

– Позовем, Клавдия Петровна, – сказал он. – Обязательно позовем.

Баба Клава просияла так, что показалось, в деревне стало светлее. Постояла еще немного на случай продолжения, потом с достоинством удалилась, бормоча что-то про «наконец-то» и «а я говорила».

– Ты серьезно? Про позовем?

Он провел пальцем по моей щеке.

– Я серьезно про многое, Раиса Захаровна.

– Иван Миронович.

– Что?

– У тебя губа разбита.

– Знаю.

– Пойдем в дом. Я тебе йодом помажу.

– И не только? – он чуть приподнял бровь.

– И не только, – согласилась.

Он легко, без предупреждения поднял меня на руки, я охнула.

– Ты раненый! Поставь! Надорвешься!

– Для тебя я всегда в форме, гражданочка.

Мы зашли в дом. За забором Антон прошел по двору с видом гуся, который с самого начала знал, чем это кончится, и теперь просто живет дальше.

Глава 19 Буров

Я ходил по дому кругами уже третий час подряд. Туда-сюда, от окна к столу, от стола к зеркалу. Чувствовал себя так, будто готовлюсь к самой важной операции в своей жизни. Только вместо карты операции и плана штурма на столе лежала маленькая бархатная коробочка темно-синего цвета.

Внутри было простое, но изящное золотое кольцо с прозрачным бриллиантом скромного размера. Я купил его в городе, когда сказал Раисе, что еду за новым шуруповертом.

Соврал, как последний пацан. Сердце тогда колотилось так же, как сейчас. После той истории с пьяным Григорием я окончательно понял: хватит. Я больше не позволю никому – ни одному человеку на этой земле – плохо говорить или даже думать о своей женщине. Она теперь моя. И я хочу, чтобы весь мир это знал.

– Раиса Захаровна, – репетировал я вслух, стоя перед зеркалом в гостиной и глядя на свое отражение, – за этот месяц я понял одну важную вещь...

Я замолчал, поморщился.

– Нет, не так. Слишком официально.

Сделал глубокий вдох и начал заново:

– Раиса. Я всю жизнь считал, что мне достаточно тишины, порядка и четкого распорядка дня. Тридцать лет на границе научили меня этому. А потом появилась ты со своими шестью наглыми гусями, своим звонким смехом, своим характером и этим чертовым сарафаном в горошек... И все рухнуло. И я... я счастлив, что рухнуло.

Я потер лицо руками и тяжело вздохнул.

– Черт, Буров, ты генерал или школьник на первом свидании? Пятьдесят три года, а трясешься, как сопляк.

Сердце стучало так сильно, будто я снова стоял на заставе в ожидании прорыва. Я никогда в жизни не волновался так сильно. Даже когда командовал в горячих точках. Потому что там я отвечал за людей. А здесь – за свое сердце. За наше будущее.

В конце концов я махнул рукой на красивые речи. Решил, что лучше сделаю то, что умею – накрою стол. Достал хороший сервиз, который привез с собой из Пскова и ни разу не использовал.

Приготовил мясо по-деревенски с картошкой и травами, свежий салат из огорода, красиво нарезал сыр и хлеб. Достал из шкафа бутылку настойки на черной смородине, ту самую, которую мне всучила баба Клава со словами «на особый случай, Иван Миронович».

Сегодня как раз был тот самый случай. Когда все было готово, я сел за стол и долго смотрел на кольцо в открытой коробочке.

– Я люблю тебя, – тихо сказал в пустоту кухни. – Просто люблю. Вот и все.

Слова прозвучали неожиданно правильно и честно.

В дверь постучали. Я вскочил так резко, что чуть не опрокинул стул.

Рая вошла, и у меня внутри все перевернулось. Новый нежно-голубой сарафан с мелкими белыми цветочками сидел на ней потрясающе. Волосы распущены, глаза сияют, на губах легкая улыбка. Красивая. До дрожи, до боли красивая.

– Ого, – сказала она, оглядывая накрытый стол. – А я думала, мы просто чаю попьем...

– Садись, пожалуйста, – мой голос предательски сел.

Мы ужинали, я почти не чувствовал вкуса еды. Все время смотрел на нее и искал подходящий момент. В какой-то миг понял, что, если сейчас не скажу – потом уже не решусь. Встал, подошел к ней и опустился на одно колено прямо посреди кухни.

Раиса замерла с вилкой в руке, глаза стали огромными.

– Иван... ты что делаешь?

Я достал коробочку. Руки дрожали так, что я едва не уронил ее.

– Раиса Захаровна. Я всю жизнь командовал людьми, держал границы, строил порядок. А потом ты ворвалась в мою жизнь со своими гусями, пирогами и этим своим несносным характером и разнесла все к чертям. И я... я благодарен тебе за это. Я люблю тебя. По-настоящему. Глупо, поздно, сильно и навсегда. Выходи за меня замуж.

Она смотрела на меня, и в ее глазах медленно собирались слезы.

– Ты серьезно? – прошептала она дрожащим голосом.

– Серьезнее некуда, любимая.

Рая закрыла лицо руками на секунду, потом опустила их. По щекам текли слезы, но она улыбалась – так светло и счастливо, что у меня перехватило дыхание.

– Да, – сказала она тихо, а потом громче, срывающимся голосом: – Да! Конечно, да, мой любимый драчливый генерал!

Я поднялся, надел ей кольцо на палец дрожащими руками и поцеловал – крепко, отчаянно, счастливо. Она обхватила меня за шею, засмеялась сквозь слезы и прижалась всем телом.

– Я думала, ты никогда этого не скажешь...

– Я и сам думал, что не хватит смелости.

Мы не доели ужин. Перешли в спальню и любили друг друга медленно, нежно, глубоко. Без спешки, без привычных шуток про «физиологию». Я шептал ей «люблю тебя» снова и снова, целуя каждый сантиметр тела, а она каждый шрам на моем.

Это было не просто желание – это было настоящее единение. Ночью мы лежали обнявшись, когда в дверь дома раздался громкий, уверенный стук.

Мы оба замерли.

– Кто это может быть в два часа ночи? – прошептала Рая.

– Не знаю. Лежи здесь, – надел брюки и пошел к двери. Стук повторился.

– Пап! Открывай, я знаю, что ты не спишь!

Димка. Твою же мать... Я быстро вернулся в спальню. Рая уже сидела на кровати с круглыми от ужаса глазами.

– Это твой сын?! – спросила громким шепотом.

– Да. Приехал раньше срока.

– Иван, я не могу так знакомиться! Полуголая, растрепанная, господи, какой ужас! Нет, нет, не так должно быть!

Она вскочила, схватила свой сарафан, начала быстро натягивать на себя, вышло наизнанку, метнулась к окну.

– Раиса, ты что творишь?!

– Вылезаю! – прошипела она, уже закидывая ногу на подоконник. – Не хочу, чтобы первое впечатление у твоего сына было «папина новая женщина вылезает из окна после секса». А он мальчик взрослый, он все поймет!

Я еле сдержал смех, подошел и помог ей перелезть. Она спрыгнула в траву грациозно, как настоящая диверсантка, и погрозила мне кулаком.

– Завтра все объяснишь! И про кольцо тоже! – шепнула она и исчезла в темноте в сторону своего дома.

Я постоял секунду, качая головой, потом глубоко вздохнул и пошел открывать дверь сыну.

Димка стоял на крыльце с большим рюкзаком и широкой улыбкой.

– Привет, батя! Решил сделать сюрприз... А у тебя лицо какое-то странное. Не ждал?

Я обнял сына, прижал к себе крепко и похлопал по спине.

– Сюрприз удался, сынок. Только ты даже не представляешь, насколько.

Где-то за забором в темноте я услышал тихий, приглушенный смех Раи. И улыбнулся. Пусть все будет сложно. Главное – она теперь моя. Навсегда.

Глава 20 Рая

Кралась через свой участок, как диверсантка на чужой территории.

Сарафан надет наизнанку, обнаружила только у забора, переодеваться было некогда. Волосы растрепаны. На шее – то, что в июле не спрячешь ни под какой воротник, а воротников у меня отродясь не было.

В одной руке туфли, в другой – кольцо, которое я сняла с пальца и зажала в кулаке, потому что в темноте оно поблескивало с такой откровенностью, будто специально хотело быть замеченным.

– Только бы никто не увидел, – шептала. – Только бы...

Доска в заборе отвалилась с таким грохотом, будто за ней кто-то сидел и ждал. Я едва не нырнула носом в траву, выпрямилась, перелезла, выдохнула. Родной двор. Родное крыльцо. Я поставила ногу на первую ступеньку.

– А-а-а! – заорала я.

– А-а-а! – заорал силуэт на крыльце.

Антон в загоне поднял панику. Где-то залаяла чужая собака. Мы орали секунды три, потом оба замолчали и уставились друг на друга.

– Мама?!

– Вероника?!

Дочь стояла на крыльце с рюкзаком у ног, в джинсах и толстовке с надписью «Not Today» – и смотрела на меня с тем выражением, которое я знала с ее трех лет. Это было выражение человека, который уже все понял, но хочет послушать версию обвиняемого.

– Мам, – она оглядела меня с ног до головы, – ты где была?

– Купалась.

– В пруду?

– Да.

– Ночью?

– Там же мелко.

– Ну и что, жарко было.

– Голая?

– Да.

– И не мокрая?

– Вероника, много вопросов.

– В наизнанку надетом сарафане, – уточнила она.

Опустила взгляд, шов торчал снаружи с такой очевидностью, что дальнейшие объяснения теряли смысл.

– Никуша, – сказала, немедленно переходя в наступление, – а ты почему не предупредила?! Я бы встретила!

– Я звонила! Десять раз! Писала!

Телефон! Точно, он лежал все это время на столе у Ивана, после того как я сказала «да», как мы начали целоваться и перешли в спальню.

– Где-то потеряла его, наверное, в теплице, утром найду, – оправдание было сомнительное.

– Потеряла?

– Временно.

Вероника опустилась на ступеньку с видом человека, у которого был длинный день и который смиряется с тем, что ночь тоже будет интересной.

– Мам, у меня был кошмарный день. Поезд, такси. И в поезде – этот.

– Кто?

– Солдафон один, – она воздела руки к небу. – Я сидела на его месте по ошибке, бывает, я перепутала вагон. Нормальный человек сказал бы «извините, вы на моем месте» – и все. Но нет. Этот встал, молча навис сверху и смотрел. Вот так, – она изобразила: прямая спина, взгляд сверху вниз, полное отсутствие эмоций.

Я почувствовала что-то знакомое в этом описании. Очень знакомое.

– И что ты сказала?

– Сказала, что вагон полупустой и место рядом свободно. Он сел напротив, – Вероника поправила волосы. – И три часа, мам. Три часа. «Молодежь безответственная». «Дисциплина – основа всего». «Девушке следует думать о последствиях». Я ему говорю: «Откуда вы вообще взялись такие правильные?» А он: «Из армии». Ну конечно, откуда же еще.

– Красивый? – спросила, потому что по закону жанра должна была спросить.

– Мама! – Вероника возмутилась. Потом помолчала. – Ну... да. Что совершенно несправедливо. Темные волосы, скулы, взгляд этот его тяжелый. Зачем таким людям быть такими занудами – объясни мне, где логика?

– Дмитрий? – спросила я осторожно.

Вероника уставилась на меня.

– Ты откуда знаешь?

– Ника...

– Мам. Откуда ты знаешь, как его зовут?

Антон у пруда крякнул. Один раз. Весомо.

– Мы потом еще в такси ехали вместе, – продолжила Вероника, не дождавшись ответа, – он тоже в Комарово. Я говорю – я к маме. Он говорит – я к отцу. Всю дорогу молчал, как памятник самому себе, – она прищурилась. – Мам. Сосед твой. Генерал с лопатой. У него есть сын?

Пауза.

– Да, – сказала я.

– Мама!!!

– Я не знала, что вы в одном поезде окажетесь! Это форс-мажор!

– Форс-мажор! – Вероника встала, прошлась по крыльцу, обернулась. – Я три часа спорила с человеком, который ехал к твоему соседу! Я сказала ему, что люди с синдромом отличника занимают должности, которые им самим скучны!

– Зачем?

– Для профилактики! – она воздела руки. – Мам, это же его сын! Он теперь про меня такого наговорит!

– Иван Миронович объективный человек.

– Иван Миронович, – повторила она медленно. И посмотрела на меня. Долго, с тем прищуром, которого я у нее всегда немного побаивалась. – Мам. А что у тебя в кулаке?

– Ничего.

– Ты держишь кулак сжатым.

– Рука затекла.

– Мама. Разожми кулак.

Я разжала, кольцо лежало на ладони. Золотое, с маленьким камушком, купленное под видом шуруповерта. Тихое и совершенно неопровержимое. Вероника посмотрела на кольцо. Потом на меня. Потом снова на кольцо.

– Это... – начала она.

– Да, – сказала я.

– Он тебе...

– Да.

– И ты...

– Да.

Она молчала секунд десять. Это был рекорд для Вероники.

– Мам, – сказала она наконец, – ты вылезла через окно, да?

Я смотрела в сторону.

– Потому что его сын приехал, – продолжила она, – и ты не хотела знакомиться в таком виде?

– Примерно так.

– И телефон там забыла.

– Временно.

– И сарафан наизнанку.

– Это не связано.

Вероника посмотрела на темный силуэт соседского дома. Потом на меня, потом засмеялась, сначала тихо, потом в голос, запрокинув голову, совсем как я, когда смеюсь по-настоящему.

– Ой, мам, – выдохнула она, вытирая глаза. – Ты серьезно? Будущая жена – и через окно?

– Тише! – я замахала на нее руками.

– Он не слышит, они в доме! – она все еще смеялась. – Мам. Ты счастливая?

Я посмотрела на кольцо в ладони. Потом на светящееся окно за забором.

– Да, – сказала просто.

Вероника крепко, неожиданно обняла меня, уткнувшись в плечо.

– Тогда я рада, – сказала она негромко. – Даже если его сын – невыносимый зануда.

– Он просто военный. Это лечится.

– Чем?

Я посмотрела на дочь, потом на кольцо, потом снова на дочь.

– Общением с правильными людьми.

Антон за забором крякнул последний раз и замолчал. Видимо, тоже решил, что на сегодня достаточно.

– Пойдем спать, – сказала я. – Завтра познакомитесь нормально.

– Не жди от меня извинений за поезд, – предупредила Вероника, подхватывая рюкзак.

– Я ни от кого ничего не жду.

– Это неправда.

– Это правда.

– Мам.

– Спать, Ника.

Мы зашли в дом, я надела кольцо обратно, на этот раз уже не прятала. В темноте оно все равно не было видно, но я чувствовала его на пальце. Это было хорошее ощущение.

Эпилог Буров

Вечер следующего дня выдался удивительно теплым и тихим. Я стоял у забора и смотрел, как гуси важно расхаживают по моему участку, плещутся в пруду, и не узнавал себя.

Еще месяц назад я приехал сюда за тишиной. Хотел покоя, порядка и чтобы никто не нарушал мою границу. А теперь моя граница была полностью сдана, оккупирована, и я сам открыл все ворота настежь. И, черт возьми, был счастлив.

Рая пригласила всех к себе на летнюю кухню. «Пироги, настойка, нормальное знакомство», – сказала она. Я согласился. Хотя внутри до сих пор немного трясло. Я так и не успел сказать Димке про кольцо. Все как-то не находилось момента.

Когда мы пришли, стол уже был накрыт. Пироги с капустой и яблоками, соленья, настойка в графине. Рая в легком светлом платье выглядела так красиво, что у меня перехватило дыхание. Ее дочь Вероника, светловолосая, с дерзким взглядом, сидела напротив Димки и демонстративно что-то смотрела в телефоне.

– Ну что, знакомьтесь официально, – улыбнулась Рая. – Дима, это моя дочь Вероника. Вероника, это сын Ивана – Дмитрий.

Димка кивнул:

– Мы уже... немного знакомы.

Вероника подняла глаза от телефона и прищурилась:

– «Немного» – это мягко сказано. Этот товарищ три часа в поезде читал мне лекцию о дисциплине и моральном облике современной молодежи.

– Я просто заметил, что вы заняли мое место, – спокойно ответил Димка.

– А я заметила, что некоторые люди не умеют улыбаться. Это тоже важно для морального облика.

Я посмотрел на Раю, она едва сдерживала улыбку.

Мы сели, пироги были, как всегда, божественные. Настойка – крепкая и сладкая. Разговор сначала шел осторожно, но потом Димка не выдержал:

– Пап, у тебя какое-то странное лицо весь день. Что происходит?

Я откашлялся, посмотрел на Раю, она едва заметно кивнула.

– Ой, мам, ну хватит уже, давай рассказывай о своем секрете, – Вероника улыбнулась.

– Есть новость, – сказал я. – Вчера я сделал Раисе предложение. И она... согласилась.

Повисла тишина. Димка медленно отставил кружку. Посмотрел на меня, потом на Раю, потом на кольцо у нее на пальце.

– Серьезно? – на его лице медленно расцвела улыбка. – Батя... ты серьезно?

– Серьезно, – кивнул.

Он вдруг встал, обошел стол и крепко обнял меня. Потом подошел к Рае и тоже обнял, но уже аккуратно, по-мужски.

– Добро пожаловать в семью, – сказал он тепло. – Хотя, судя по всему, я уже опоздал с поздравлениями.

Рая засмеялась и вытерла уголок глаза.

– Спасибо, Дима.

А вот между молодыми все было совсем не так благостно.

– Значит, теперь мы почти родственники, – с иронией протянула Вероника, глядя на Димку. – Как мило. Будешь меня по утрам строить в шеренгу, братишка?

– Если понадобится – построю, – спокойно ответил он. – Хотя тебе, судя по всему, дисциплина не помешает.

– Ой, только не надо снова начинать. «Девушке следует...», – передразнила она его интонацию. – Слушай, капитан, ты всегда такой занудный или только когда в форме?

– А ты всегда такая колючая или только когда хочешь понравиться?

– Я не хочу тебе понравиться!

– Значит, у тебя отлично получается.

Они смотрели друг на друга с таким напряжением, что воздух между ними, казалось, искрился. Рая тихо засмеялась рядом со мной. Я наклонился к ней и шепнул на ухо:

– Они друг к другу точно неравнодушны.

– Я уже поняла, – ответила она так же тихо. – Только посмотри на них. Сплошной пожар.

В этот момент у калитки раздался знакомый голос:

– Раечка! Иван Миронович! Я вижу, у вас гости! А я как раз каравай испекла – на пробу!

Баба Клава вошла на участок с огромным караваем в руках и лицом человека, который уже все знает.

– Ох, батюшки! – она всплеснула руками, увидев кольцо на пальце Раи. – Так это правда?! Свадьба?! Ну наконец-то! Я уже всем в деревне рассказала, а вы все скрывали!

– Клавдия Петровна, – улыбнулся я, – присоединяйтесь, сейчас как раз тосты будем говорить.

Баба Клава села за стол с видом королевы, которой наконец-то отдали трон.

– За молодых! – подняла она рюмку. – Чтобы жили долго, чтобы гуси не мешали, и чтобы дети тоже наконец-то нашли свою пару!

Она многозначительно посмотрела на Веронику и Дмитрия. Те одновременно отвернулись в разные стороны, но я заметил, как Вероника украдкой бросила взгляд на моего сына.

Взял Раю за руку под столом, переплел наши пальцы, кольцо на ее пальце было теплым.

Еще месяц назад я стоял у этого забора с молотком и думал, что моя жизнь наконец-то стала спокойной, что впереди пенсия, спокойная одинокая старость, буду на рыбалку ходить, внуков ждать. А теперь я сижу за одним столом с женщиной, которую люблю, с сыном, с ее дочерью – и понимаю: спокойной она уже никогда не будет.

И слава богу. Потому что такая жизнь мне теперь нравится гораздо больше, и столько всего впереди, что представить до неприличия страшно.

Где-то у пруда Антон громко гоготнул, будто полностью одобрял происходящее. Я посмотрел на Раю. Она улыбалась мне той самой улыбкой, из-за которой я когда-то потерял всю свою хваленую дисциплину.

– Люблю тебя, – тихо сказал я.

– И я тебя, мой генерал, – ответила она. – Сильно люблю.

Увлеченные друг другом, мы пропустили начало нового спора между Димой и Вероникой.

– Ой, капитан, вот давай без нравоучений, я взрослая и сама все знаю, – Вероника не могла промолчать.

– Конечно, взрослая, только говоришь как ребенок.

– Кто ребенок? Я ребенок? Да я чуть замуж не вышла месяц назад.

– Что? – Рая посмотрела на дочь, за столом повисла тяжелая пауза. – В смысле чуть не вышла? Это что за новости?

– Ой, ма, не нагнетай, не вышла же.

– Он не вынес твоего скверного характера, – Дима подколол снова. – Я бы тоже на такой не женился.

– Да я сама за тебя не пойду, даже если попросишь.

Спор между Вероникой и Дмитрием обещал быть долгим, но я только улыбался, глядя на них. Пусть начинается новая история.

Все книги серии "А я люблю военных...":

Клубничка для Полковника

Вишенка для Грозного

Большая Ягодка для Генерала

Сдавайся Капитан, это любовь! (история детей героев "Большая Ягодка для Генерала" и "Боря, я Ваша навеки!")