Глава 1. Ярослава

— Да, мам, я уже на месте.

Выпрыгиваю из такси, нога едет по тонкому льду, и я в самый последний момент успеваю

схватиться за кузов машины, чтобы не упасть.

В руке сжимаю увесистый керамический горшок с любимым цветком — «Маковка». Конечно, это не

мак. Я просто так его называю.

Это обычная пеларгония, но у неё такие красивые красные цветочки, поэтому «Маковка» очень

ей подходит.

— Я перезвоню, — бросаю в трубку матери, быстро тараторя.

Она что-то хочет сказать в ответ, но я уже кладу трубку, пряча телефон в кармане пуховика.

Пока таксист достаёт мой чемодан из багажника, я замираю напротив больших ворот в гарнизон

«Северный». Волнение мурашками атакует моё тело, а лёгкая улыбка касается губ.

Волнительно…

Мы с Кириллом четыре месяца не виделись, я ужасно соскучилась. Тяжёлое решение принималось,

но приехать к любимому в гарнизон… Думаю, это правильно. Жёны офицеров ведь должны быть

рядом с любимыми, поддерживать во всём.

Пускай у нас свадьба только через месяц, но мы давно вместе. Четыре года. Вот как мне

восемнадцать исполнилось, Кирилл сразу меня и околдовал своими чарами. Ухаживал красиво, а

он у меня первый… Во всём.

Конечно, я влюбилась. Почти сразу.

— Девушка, — таксист окликает меня, — у вас с карты средства не списываются.

Отвлекаюсь от рассматривания виднеющихся зданий гарнизона.

— Ох, да, забыла поменять способ оплаты. Вот, — достаю из кошелька деньги и протягиваю

мужчине, — спасибо.

Он уезжает, буксуя в плотном снегу, а я, схватив ручку чемодана, плетусь на КПП.

— Здравствуйте. Я к жениху. Он должен был заявление написать. Кирилл Орлов.

Протягиваю паспорт молодому парню.

Вообще, Кирилл ждёт меня завтра, но я решила устроить сюрприз. Почему бы и нет?

Накрою стол, сделаю вкусный ужин, побуду с любимым.

От ожидания внутри всё стягивается в плотный узел, представляю, как увижу его, как коснусь

его губ…

Ох, надо тормозить. А то этот парень на КПП уже странно на меня косится.

Он молча оформляет для меня пропуск, турникет загорается зелёным, забираю документы из его

рук и, еле таща громадный чемодан и «Маковку», прохожу вперёд.

— Ой, — оборачиваюсь у выхода, — а куда же идти мне?

— А ваш жених не назвал адрес?

Его бровь скептически приподнимается вверх, словно он пытается меня в чём-то уличить. Какой

грозный. Ух.

— Он меня завтра ждёт, — тихо отвечаю, — должен был встретить. А я тут… сюрпризом. Вот.

Зачем-то демонстрирую свою «Маковку», словно этот прекрасный цветок отогреет этого хмурого

парня.

Он вбивает в компьютер у себя что-то, видимо, базу просматривает, потом чиркает на бумажке

адрес.

— Прямо вдоль аллеи, дальше налево у главного штаба. Там будет дом самый крайний, под

номером четыре. Вам туда.

— Ой, спасибо большое, — подпрыгиваю на месте, чуть ли не хлопая в ладоши. Улыбаюсь, так и

не получив улыбку в ответ, и бегу скорее навстречу к любимому.

На удивление, с моим топографическим кретинизмом мне удаётся найти нужный дом с первой

попытки. У подъезда сердце начинает ускоренно стучать, волнение поднимается к горлу.

Я очень соскучилась… И очень хочу скорее обнять и поцеловать своего любимого.

Лифта в этой пятиэтажке нет, чемодан совсем неподъёмный. Приходится оставить его на первом

этаже, потом попрошу Кирилла за ним спуститься.

«Маковку», как главный трофей, не выпускаю из рук. Добираюсь по лестнице до третьего этажа,

палец замирает над дверным звонком.

Глубокий вдох и медленный выдох. На губах мягкая улыбка.

Дверь не открывают, и я начинаю переживать, что Кирилл может быть сегодня на полигоне, а я

тут со своим сюрпризом. Но наконец слышу звук проворачиваемого замка.

— Сюрприз! — дверь открывается, я расставляю руки в стороны и радостно кричу. Но проходит

ровно секунда, и я уже отшатываюсь назад.

— Девушка, — девица, что стоит в дверном проёме, оглядывает меня с ног до головы. Я

заливаюсь алой краской, понимая, что ошиблась квартирой. Вышло неудобно.

Девушка в одной футболке цвета хаки, её волосы небрежно спрятаны в пучок, а ноги и вовсе

оголены. Длинные, кстати. Даже с педикюром.

Красивая девушка! Ничего не скажешь!

— Простите меня, пожалуйста, — качаю головой, — я ошиблась дверью. Впервые тут.

— Да? А вы к кому? — она тут же смягчается, понимая, что я не пришла завоёвывать её

территории.

— А я к Кири…

— Малыш, кто там? — а вот и он.

Вырастает за спиной девушки, выходя, судя по всему, из ванной комнаты. Он в одних трусах,

вытирает насухо свою голову полотенцем.

А у меня внутри что-то обрывается. Я пытаюсь найти какой-то ответ на происходящее, но ведь

он на поверхности.

Слёз нет. Нет ничего. Всё внутри заледенело.

— Ошиблись.

Отвечает она.

— Не ошиблись… — тут же отзываюсь я.

— Яра, — глаза Кирилла начинают нервно бегать по пространству, — ты должна была завтра

приехать…

И это всё, что он хочет сказать?

— Видимо, — горько усмехаюсь, — я вообще не должна была приезжать.

Слушать его не хочется. Кирилл делает шаги в нашу сторону, отодвигая девушку, судя по

всему, в его футболке. Меня трясёт, и тело охватывает озноб.

Кирилл вытягивает руку вперёд, чтобы схватить меня за рукав пуховика, но я уворачиваюсь, не

выпуская из рук «Маковку», лечу без оглядки вниз.

Голос его слышу за спиной. Он просит остановиться. Говорит, что всё объяснит.

Но я не дура, видела всё своими глазами. Какой смысл в его объяснениях?!

Спотыкаюсь о свой же чемодан, успеваю поставить сверху него цветок, а сама вылетаю пулей из

подъезда.

Видеть его не хочу, поэтому бегу без разбора, куда глаза глядят. Он же в одних трусах, вряд

ли в мороз побежит меня догонять.

А я всё равно бегу и бегу… Пока дыхание не спирает.

Вокруг уже сплошной лес, слёз нет, есть только дикое разочарование. В себе, что доверилась,

в нём, что не оправдал ожиданий.

Я не замечаю, как ступаю на лёд, и когда слышу характерный треск под ногами,

сориентироваться уже не успеваю. Слишком поздно.

Ледяная основа рушится подо мной, и я опускаюсь в ледяную воду с головой.

Глава 2. Глеб

— Глебыч! — летит мне в спину. Я торможу посреди коридора, оборачиваясь. Незамеченным

остаться не вышло. — Ты каким ветром здесь? У тебя же отпуск.

— Да нахрен этот отпуск, — машу рукой, — две недели ничего не делать звучит как ад, а не

как отпуск.

— Ты же к матери собирался поехать.

Товарищ жмёт плечами, он бы рад был сейчас в отпуск пойти. А я вот нет… Работа даёт

возможность меньше думать о своей жизни и больше делать.

Не могу сказать, что жизнь у меня прям не сложилась, но и хорошего было мало. Почти не

было.

— Если Матвеич тебя здесь увидит, то на месяц отправит отдыхать, — шутит Марышев, стуча

меня по плечу ладонью.

Он прав. Матвеич меня в этот отпуск еле выгнал. Я уже сам понимаю, что пора, но не мог…

— Да я бы поехал к матери, — жму плечами, — так сестра её утащила в Абхазию отдохнуть. Я

думал к ним поехать, а потом передумал. Че мне туда тащиться?

— Странный ты, Глеб Игоревич, — Марышев громко смеётся, — кто не без греха.

Весь день я отсиживаюсь на своей служебной квартире, по телевизору идёт одна муть, от чая

уже мочевой пухнет, а от безделья голова гудит.

Решаю себя хоть как-то развлечь, беру отцовскую удочку, которой уже лет тридцать, но я её

храню в память о нём. Рыбачить научил меня тоже батя, мне было четыре года, когда он взял

меня на первую рыбалку.

Так и стало это нашей традицией. Когда мне было пятнадцать, батя погиб, упал с высоты на

стройке, где работал. Я долго не мог ездить на рыбалку, удочку не трогал.

А потом военное училище, первые гарнизоны, и я спустя время смог преодолеть себя и пойти на

рыбалку. Сейчас только так и спасаюсь. Думаю часто о бате, о матушке, которая совсем плоха в

последнее время.

Пересекаю лесную тропу, посвистываю, наблюдая за темнеющим небом.

Торможу в конце тропы, сначала не верю своим глазам, а потом понимаю, что происходит полный

звездец.

Девушка бежит прямо на лёд, в то место, где он ещё не застыл. Словно не видит, куда бежит.

Её длинные пышные волосы развиваются от ветра, кудри путаются между собой и падают на её

лицо.

Суицид, что ли?

Блядь. Только этого нам не хватало в части.

Кричу этой полоумной, чтобы остановилась, а она словно не слышит.

Секунда, и я чётко вижу, как её тело уходит под лёд. Дура, мать его.

Отбрасываю удочку в сторону, бегу к краю озера, падаю плашмя, цепляясь ногами плотно за

дерево. Тяну руку в ледяную воду, пытаясь нащупать тело. Благо мои пальцы вязнут в её

капюшоне, тяну её вверх, словно рыбу на удочку вытягиваю.

Она ловит ртом воздух, барахтается и кричит.

— Тише! Не шевелись, ты только воду разгоняешь и воронку создаёшь, — отдаю чёткий приказ, —

расслабь тело. Я тебя вытащу.

— Мне страшно, — она поворачивает голову в мою сторону, и её зелёные глаза гипнотизируют

меня. Пользуюсь тем, что она испуганно пялит в меня своими глазищами, резко выдёргиваю её за

капюшон. Ткань трещит по швам, но половина туловища оказывается над водой.

Я двигаюсь назад, ползу по льду, а её тяну за собой.

Ледяные тоненькие руки с нежно-розовым маникюром обхватывают меня за ладонь, она держится,

дрожа всем телом.

Ещё один рывок, буксую на льду ногами и тяну её ещё больше на себя.

Когда всё её хрупкое тело оказывается уже на поверхности льда, я сажусь на корточки,

расставляю ноги шире, чтобы трещина не пошла дальше.

Хватаю девчонку за туловище и оттаскиваю в безопасное место.

Она вся синяя, губы трясутся, глаза закрываются.

Сейчас кони двинет! Блядь!

— Не спать! — кричу грозно, — глаза держи открытыми.

Хватаю её на руки, несмотря на то что её одежда мокрая, девчонка настолько хрупкая, что вес

её почти не ощущается.

За поворотом стоит баня, я ногой пинаю дверь, она с лёгкостью поддаётся, влетаю внутрь,

кладу девчонку на деревянную скамью. Начинаю стягивать с неё мокрую одежду, растираю ледяное

тело ладонями, создавая теплообмен.

Она не отходит. Всё такая же холодная и словно неживая.

— Сейчас, — рычу грозно, а у самого внутри сердце долбится о рёбра от страха, что она

сейчас умрёт. Молодая ещё, красивая, блядь. Дура!

Кидаю брёвна, растапливаю баню. Парилка еле тёплая, но я волоку женское тело внутрь, кладу

её на самую верхнюю полку и оставляю лежать.

Сам выхожу из парилки, стягиваю с себя одежду. Остаюсь в одной футболке и джинсах,

возвращаюсь к девчонке.

Парилка начинает прогреваться.

Хватаю её ступню и растираю в ладонях, пригоняя приток крови. Тру долго, тщательно, парилка

начинает хорошо парить.

Девчонка перестаёт трястись, застывает в моих руках, а потом широко открывает глаза.

Смотрит на меня этими бездонными омутами цвета леса или чего ещё там зелёного… Необычные

они у неё. Яркие, глубокие.

— Кто вы такой? Что вы делаете?

Она дёргается назад от меня, прикрывает своё голое тело, в ужасе смотря на то, как я

продолжаю растирать её бедра.

Глава 3. Ярослава

Выхожу из парилки, плотно закутавшись в простыню. Мужчина, что спас меня, вытащив из

ледяной воды, сидит за столом на деревянной скамье. Ждет меня, стреляя глазами в мою сторону

и сложив руки в замок на столе.

— Пей.

Одним движением руки пододвигает ко мне кружку.

— Что это?

Обхватываю ее обеими руками. Жидкость коричневого цвета.

— Чай. Пей. Тебе изнутри прогреться тоже нужно.

Делаю, как он говорит. Отчего-то доверие к нему есть, он же спас мне жизнь, вряд ли

попытается отравить. Делаю щедрый глоток, язык тут же немеет, а рот вяжет.

— Фу, — кручу головой в разные стороны, — Это не чай!

Обиженно взираю на мужчину. Зачем он так со мной? Ну да, я могла устроить всем проблемы,

если бы в озере нашли мой труп… Но я ведь не специально.

— Если бы я сказал, что там коньяк, ты бы пить не стала. А он прогреет тебя куда лучше, чем

чай. Так, — он двигается корпусом вперед, — рассказывай давай. Как зовут, откуда и что ты

делала на озере? Хотя что ты там делала, я видел, лучше расскажи зачем?

Взгляд у мужчины изучающий, внимательный. Словно он подмечает каждую деталь, сканирует

глазами, не отрываясь ни на секунду. Несмотря на то, что мое тело уже спрятано под

простыней, мне все еще кажется, что я голая перед ним. И руки его эти… растирающие меня.

Какой позор, Яра! И это ты в первый день такое учудила.

— Я к жениху приехала, — пожимаю плечами, — а он… Он был занят делами, — жаловаться

постороннему мужчине не хочется.

— Хорошо. Имя и фамилия жениха.

— А зачем вам?

Свожу брови к переносице.

— Узнаю, врешь ты мне или нет.

— Конечно, не вру, — поправляю мокрые волосы, которые начинают сильно закручиваться, — кто

бы меня пустил на территорию гарнизона без пропуска… Мы просто немного с ним повздорили, и я

убежала. Не знала, что здесь озеро.

В его глазах блестит разочарование, отчего-то так неприятно кольнувшее по мне.

— Простите, а можно у вас телефон одолжить? Мой искупался вместе со мной в озере. Я маме

позвоню, она переживает.

Мужчина молча встает со скамьи, я успеваю отметить его военную выправку. Идеальная ровная

спина, уверенный шаг, каждое движение отточено, словно выверено до миллиметра. Он достает из

своей куртки обычный кнопочный телефон. Я думала, такими уже не пользуются.

— Звони.

Кладет трубку передо мной на стол и садится обратно.

— А можно я с мамой тет-а-тет переговорю?

— Говори так, — и я понимаю, что лучше не спорить. Видно, что мужчина этот не последний

человек в гарнизоне, и, конечно, по военному воспитанию, он хочет убедиться, что я не

соврала в своих показаниях.

Набираю мать, она сразу же отвечает, словно ждала моего звонка. Голос у родительницы

обеспокоенный, с нотками воспитательного тона.

— Ярослава! Куда ты пропала? Кирилл тебя везде обыскался. Что ты там устроила? Ты же

понимаешь, что это гарнизон, там нужно вести себя соответственно.

Облизываю пересохшие губы, на которых остался вкус алкоголя.

— Мам, послушай, я приеду домой обратно.

— Что ты за ерунду говоришь? Какой домой? У тебя свадьба через месяц! Ярослава, хватит

дурью заниматься. Ну повздорили вы, иди и мирись.

— Мы не повздорили, мам, — прикрываю глаза, вспоминая картинки из подъезда: ту девушку с

длинными стройными ногами, любимого, который в одних трусах и ласково к ней обращается, — я

его с другой там застала, мам.

Ловлю на себе заинтересованный взгляд мужчины, но он тут же отводит глаза в сторону. Ну да,

важный момент я ему не сказала…

— Ярочка, доча, ты наверняка все не так поняла. Ну какая другая девушка? Кирюша, наверно,

просто помогал ей, а ты все придумала себе в голове.

— Мам! Он был в трусах, а она в его футболке. Что я там могла не так понять?

Мне становится жутко больно и обидно, что мать меня не слышит. Или не хочет слышать.

Конечно, Орловы — это прекрасная семья, с которой хочется породниться. Только вот я не

средство для сближения, а живой человек. И я не хочу, чтобы об меня вытирали ноги.

Мать начинает что-то говорить, но трубка резко исчезает из моей руки. Мужчина нажимает на

кнопку и сбрасывает вызов.

— Вы чего? Она же… Она меня за это потом отчитывать будет месяц!

— Жених твой кто?

Его челюсти плотно смыкаются, он злится и даже не скрывает этого.

— Кирилл Орлов.

На секунду между нами повисает пауза, а потом раздается резкий стук в дверь. И голос

предателя.

— Тут кто-то есть? Эй! Яра, ты там?

Я инстинктивно подаюсь вперед и хватаю своего спасителя за руку, крепко сжимая пальцы на

теплой грубоватой ладони. Мои глаза округляются, и я прошу шепотом:

— Не выдавайте меня. Умоляю!

Мужчина молча встает, надевает куртку и выходит из бани. Голоса затихают, я не знаю, о чем

они говорят, но время словно длится вечность…

Глава 4. Глеб

— Товарищ подполковник, здравия желаю!

Орлов вытягивается по струне, как только я выхожу на крыльцо бани.

— Здравия желаю, товарищ капитан.

Приветствую его в ответ, прохожу вперед и встаю рядом, опираясь о деревянные балки бани.

— Разрешите обратиться.

— Разрешаю. Можно не по уставу. Чего тебе?

Он чуть расслабляется, выдыхает.

— Глеб Игоревич, вы девушку тут не видели? Такая худенькая, с длинными темными кудрявыми

волосами. В пуховике была.

— Девушку? — изгибаю упрямо бровь.

Хочется по роже съездить этому горе-любовнику, но я держусь. Хотя выходит очень скверно.

Никогда не умел я притворяться.

— Да, ко мне невеста приехала. А я вот найти не могу.

— Отчего же ты, Орлов, найти ее не можешь? Сбежала?

Прищуриваю глаза, он тут же теряется под моим взглядом, а потом собирается.

— Никак нет. Поссорились немного. Уже весь гарнизон оббегал, нигде найти не могу. Не

пробегала здесь случайно?

— Не было тут никаких девушек, Орлов, — говорю громко, отчётливо, выговаривая каждое слово,

— Уехала твоя дама сердца, наверно.

— Нет, на КПП сказали, что не уезжала. Куда же она могла деться-то?

Парень психует, я вижу, что он еле сдерживает свои эмоции.

— А ты чего такого натворил, Орлов, что она убежала?

— Да встретить ее забыл! Она у меня обидчивая.

Да уж… Блядь.

Врёт, падла, и совершенно не краснеет. Больше всего в жизни я ненавижу ложь, я не

перевариваю ее ни в каком виде. Аллергия у меня на нее.

Злость за секунду поднимается вихрем внутри меня, я бы высказал этому сукину сыну, что

думаю, но девчонку подставлять не хочется. Глаза еще ее эти… Смотрела так на меня, словно от

меня ее жизнь зависит.

— Найдется, — грубо бросаю ему, — Товарищ капитан, подготовить роту к утреннему осмотру к

07:00. Доклад о готовности представить лично. Буду ждать.

— Но… — он тут же теряется, — Товарищ подполковник, а как же моя невеста?

— Товарищ капитан, вы решили игнорировать приказы вышестоящего руководства?

— Никак нет.

— Исполнять!

Жестко обрубаю его. Орлов уходит, а я даю себе еще несколько минут, вдыхая морозный воздух.

Что же с девчонкой-то делать?

Судя по ее разговорам с матерью, дома ее не особо ждут. А возвращаться к жениху… Да нет, не

такая она. Не дура вроде, хоть и на лёд выбежала. Смешная.

Улыбка появляется на моих губах, но я быстро ее гашу. Надо что-то решать.

Возвращаюсь в баню, запускаю в натопленное помещение порцию морозного воздуха. Девчонки

нигде нет, осматриваю помещение, имя-то ее даже не спросил… Блядь! Ну вот и куда она

подевалась? Честное слово, непутёвая какая-то.

— Эй, — некрасиво так обращаться, конечно, но что поделать, — Ты где? Ушел твой

благоверный.

Не проходит и минуты, как она выглядывает из-за вешалки со старыми куртками.

— Что вы ему сказали?

— До утра твой благоверный будет занят. У тебя есть возможность забрать свои вещи и уехать.

— Ага, — неуверенно кивает она, — Спасибо вам.

Мы стоим молча несколько минут, она теряется и словно не знает, что делать дальше.

— Звать-то тебя как?

— Яра. Ярослава, вернее, — скромно улыбается, и снова пялит в меня своими зелёными омутами.

Честное слово, говорят же, что рыжие и зеленоглазые — это ведьмы. Эта хоть и не рыжая, но

глаза точно колдовские. Я забываю вообще все слова на свете, когда смотрю в них.

— А вас? — резко делает шаг вперед.

— Глеб, — дополняю тут же, — Игоревич.

— Хорошо, Глеб Игоревич. Вы простите, я, наверно, не должна вас просить, но я думаю, что

Кирилл затащил мой чемодан в квартиру, а ключа-то у меня нет… Как же я заберу свои вещи? Я

даже не успела зайти в квартиру, а он там…

— Я понял, — резко обрываю ее, не хочу, чтобы она произносила то, что ранит ее, — Одевайся

и пойдем со мной.

— У меня одежда еще не высохла.

Ох, блядь…

Беру в руки свой свитер, аккуратно бросаю ей. Она ловко ловит его.

— Надевай мой свитер, — отдаю приказ, — Штаны сейчас старые какие-нибудь найду.

Ухожу в кладовую, где хранятся старые вещи для рыбалки. Не один я любитель иногда

порыбачить здесь. Вот мужики и привезли старые лохмотья.

Выхожу из кладовой как раз в тот момент, когда девушка снимает с себя простынь. Белая ткань

падает к ее ногам. Красивая упругая попа идеальной формы, тонкая талия, невероятные длинные

ноги, хрупкая спина. Я тупо пялюсь на нее.

Мне, мать его, тридцать восемь лет, я давно не сосунок, чтобы смотреть на голую бабу таким

взглядом. Но я смотрю, не отрывая глаз.

— Ой, — она замечает меня, прикрываясь, как там, в парилке, — Что же вы не предупредили…

что уже здесь.

Не знаю, дева… Смотреть на тебя хотел. Вот и не предупредил. Пусть уезжает лучше, от греха

подальше. Нездоровая у меня реакция на нее. Не должно так быть.

Глава 5. Ярослава

Глеб Игоревич ловко открывает ключом квартиру Кирилла. Он пропускает меня вперед, я захожу

и принюхиваюсь, словно могу вычислить запах другой женщины.

Мой чемодан, как я и предполагала, стоит у самого порога.

— Твой?

Глеб Игоревич кивает головой.

— Да, но… — иду вглубь квартиры, — Тут еще должна быть Маковка. Сейчас…

Ищу в комнате, потом иду на кухню. Нигде нет моей прелестной пеларгонии.

— Маковка, это кто? Кошка?

Он смешно изгибает бровь, и у мен на секунду вырастет улыбка.

— Нет, это пеларгония.

— Пела кто?

Прикусываю нижнюю губу, сдерживая смех. Таким грозным мужчинам очень идет быть в

недоумении. Он и правда растерян, но искренне пытается разобраться.

— Это мой цветок. В горшке, — присаживаюсь на табурет, тяжело вздыхая.

Кирилл же не мог его выкинуть?

Да нет, зачем… Это слишком жестокий поступок.

Глеб Игоревич никак не комментирует то, что я дала прозвище цветку. Он даже включается

активно в поиски, начиная открывать все ящики.

Его рука тянется к ящику под раковиной, он отодвигает дверцу, с шумом выдыхает и

разворачивается ко мне:

— Это она? Твоя пела и гармонь? Как-там правильно то…

Вскакиваю с места, подбегаю к мусорному ведру, и вижу свою красавицу. Цветок в порядке, а

горшок раскололся на несколько частей.

Я достаю цветок из мусорного ведра, от несправедливости начинает щипать в глазах. Я очень

эмпатичный человек, мне жалко всех и всегда.

И сейчас мне безумно жалко этот красивый, ни в чем не повинный, цветок. Да уж Кирилл,

опустился ты в моих глазах ниже плинтуса.

Даже если и разбил случайно горшок, то можно ведь было цветок не выбрасывать…

Мы выходим с Глебом Игоревичем на улицу, он, конечно, же тащит мой чемодан, а я аккуратно

придерживаю корни цветка.

— Вы можете мне такси вызвать, пожалуйста? Телефон то я утопила. Только поставьте оплату

наличными.

— Пошли, — коротко бросает мне через плечо и двигается вперед.

Настроение ниже нуля. Сегодня не просто не мой день, сегодня случилось все самое страшное.

Предательство, почти что чуть не умерла, еще и цветок любимый загубили.

Я иду за мужчиной, слепо веря ему, уставшая и совершенно потерянная. Когда мы

останавливаемся у подъезда похожего дома, но с другим номером, я взираю на окна, из которых

горит свет.

— У меня переночуешь. Там две комнаты. Я тебя на ночь глядя никуда не отпущу, мало ли во

что ты еще влипнешь. Завтра сам отвезу на вокзал. Идет?

— Как-то неудобно, — мнусь на месте.

— Неудобно в ледяной воде кувыркаться, — качает головой, — Пошли.

Квартира по ремонту у него похожа на Кирилла квартиру, правда тут две комнаты, как он и

сказал, и кухня побольше. Уютного мало, все слишком сдержанно.

Одна чашка, ложка, вилка, тарелка. Видно, что мужчина гостей не ждет. Да и не любит видимо.

— Я тебе на кровать чистое белье постелю, сам на диване лягу.

— Ой, да я тоже могу на диване… Без проблем.

— Нет, — резко отрицает, — Я так не могу.

Он выдает мне полотенце, показывает как включать воду в ванной. Пока я принимаю горячий

душ, стараюсь не думать о том, что случилось.

Слезы прорываются в самый последний момент, когда уже выключаю воду.

Жду, пока красное от слез лицо, снова станет светлым. И только после этого выхожу из ванной

комнаты.

— Яра, — басит мужчина, — Иди сюда.

Я захожу на кухню, на столе стоит чайник, несколько бутербродов с докторской колбасой и

чуть расплавленным в микроволновке сыром.

— Я готовить не умею, — пожимает плечами, — Но бутерброды у меня фирменные. Поешь, а то

наверняка голодная.

Он двигает ребром ладони тарелку в мою сторону.

А ведь и правда… Я ужасно голодная. Только из-за всех этих происшествий не заметила, что

хочу так сильно есть.

Пока уминаю бутерброд за бутербродом, замечаю заинтересованный взгляд на себе.

— Что-то не так? — вытираю рот, переживая, что там крошки или следы сливочного масла.

— Позволишь дать тебе совет?

Киваю несмело. Учить жизни меня будет? Эх…

— Не плачь больше из-за него, Ярослава. Ни один мужчина не должен делать свою женщину

несчастной. А если он так сделал, значит эта женщина была не его.

Я чуть в шоке приоткрываю рот. Глеб Игоревич просто встает со своего места, желает мне

спокойной ночи и уходит.

Чувствую, как сердце отбивает сбитый ритм, щеки вновь алеют, только уже нет мороза и не от

слез, а от чего-то совершенно другого.

Глава 6. Ярослава

Я просыпаюсь от луча солнца, который пробивается через стекло, покрытое инеем, и настойчиво

меня будит. Потягиваюсь в кровати, не до конца осознав, где нахожусь. А потом воспоминания о

вчерашнем дне потоком обрушиваются на меня, и настроение тут же достигает самой нижней

отметки.

Но длится это всего две минуты, пока мой взгляд не цепляется за Маковку.

Она величественно стоит на столе! В новом горшке!

Вскакиваю на ноги, подбегаю к любимому цветку, ощупываю нежные лепестки, не веря, что это и

правда она. Но сомнений нет, с левой стороны на лепесточке было небольшое пятнышко, оно

осталось.

Неужели это Глеб Игоревич пересадил мой цветок? Еще и так аккуратно. Так бережно.

Губы трогает теплая улыбка. Я неспеша выхожу из комнаты, ступая босыми ногами по холодному

паркету. Глеба Игоревича нет в квартире, я успеваю принять душ, приготовить завтрак и

заварить чай.

Как раз в тот момент, как я заканчиваю, дверь хлопает. Завтрак — это самое меньшее, что я

могу сделать для него.

— Доброе утро! — выхожу в коридор, встречая мужчину.

От него пахнет морозом и еще чем-то… вкусным. Необычным.

Он кивает мне, раздевается и идет мыть руки. А я жду его покорно на кухне.

— Пахнет… — заходит следом, — едой.

— Да, я тут немного похозяйничала. Надеюсь, вы не против. Вот.

Указываю на стол, где стоит ароматная яичница с колбасой и свежей зеленью, ломтики сыра и

хлеб со сливочным маслом. Просто, но с душой.

— Спасибо. Завтрак — это мой любимый прием пищи. Я обычно в столовую хожу, там Лиза

отменную творожную запеканку делает. Но эта яичница вызывает дикий аппетит.

Он садится на стул, потирает замерзшие руки и тут же приступает к еде.

— Я тоже умею готовить запеканку, — зачем-то ставлю его в известность, а потом быстро

перевожу тему, — Мы после завтрака сразу поедем? Вам точно удобно будет? Я все еще могу

поехать на такси.

— Удобно, — безапелляционно отрезает он, давая понять, что разговор закрыт.

Мы доедаем почти ни о чем не разговаривая. Я мою посуду, одеваюсь, пока Глеб Игоревич

уносит мои вещи в свою машину.

Улица встречает хрустящим снегом под ногами и все тем же ярким солнцем. Зима и солнце — это

что-то невероятное. Самое любимое время года.

Прижимая Маковку в ее новой одежке, я неспешно иду к машине Глеба Игоревича. У него

довольно внушительный внедорожник, больше похожий на танк. Но ему очень идет такая машина.

Он сам плечистый, широкий. И машина таких же размеров.

Не успеваю сесть внутрь, как слышу до боли знакомый крик.

— Яра! Остановись!

Оборачиваюсь и вижу, как в нашу сторону бежит мой горе-жених. Рука дергается, Маковка чуть

не выскальзывает из моих рук, но я удерживаю ее.

Глеб Игоревич подходит ближе, настроенный серьезно.

— Поговорить с ним?

— Нет, не нужно. Будет правильно, если я сама объяснюсь.

Вручаю мужчине свой цветок и иду навстречу бывшему жениху. Сердце предательски сжимается от

осознания, что все это было ложью.

— Яра! Девочка моя! — как только мы встаем напротив друг друга, он тут же обхватывает мое

лицо своими горячими ладонями. Я уворачиваюсь, — Я так переживал, Яра. Куда ты делась?

Он смотрит поверх моего плеча, ловит силуэт Глеба Игоревича, непонимающе изгибая бровь.

— Не знаю, Кирилл, что и сказать. Свадьбы не будет, надеюсь, ты это понимаешь, —

переминаюсь с ноги на ногу.

— Как не будет, моя хорошая? Что ты такое говоришь?

— Кирилл!!! — резко отхожу от него на шаг назад, чувствуя, как он нарушает мое

пространство, — Почему ты делаешь вид, что я вчера не застала тебя с другой? Все же

очевидно.

— Ярослава, это все не так… Эта девушка, Лера. Она медсестра из санчасти. У меня поясницу

тянет последний месяц, я груз тяжелый поднимал, видимо, сорвал. Дойти не мог до части,

вызвал Валерию, и она пришла сделать мне укол.

— Ты ее назвал малышом… и она была в твоей футболке!

Дуру из меня делает… А это куда обиднее, чем предательство. Я же не глупая. Я все видела.

— Яра, я очень люблю тебя. Давай поговорим нормально. Прошу тебя. И вообще, какого хуя тебя

Глеб Игоревич куда-то везет? Где ты ночевала?

Он ловко переводит стрелки, нападая на меня.

Глава 7. Глеб

Есть негласное правило, которому я придерживаюсь. Никогда не лезть в чужие разборки,

особенно если это разборки между мужчиной и женщиной. Только если женщине не угрожает

опасность.

Впервые я хочу нарушить это правило: подойти к Орлову, дать ему леща, а после схватить

девчонку, унести в машину. Но я сдерживаю свой порыв. Правда, нагло встаю, опираясь о корпус

машины, скрещиваю руки на груди и внимательно слежу за парочкой. Не дай бог, он поднимет

руку… Я ее оторву. Нет, вырву с корнем.

Яра активно размахивает руками, Кирилл Орлов свирепо раздувает ноздри. Атмосфера между ними

накалена, но диалог не слышен. Одно ясно — ничего хорошего в их разговоре нет.

Спустя несколько минут Ярослава дергается назад, он наступает на нее, и тут я уже не

выдерживаю. Блядь. Он пугает девчонку.

Подлетаю к ним за секунду, вставая рядом с хрупким девичьим телом.

— Все в порядке?

— Товарищ подполковник, — Орлов на пределе, — позвольте разобраться со своей невестой

наедине. У нас семейные дела.

— Не будет никакой семьи, Кирилл! Оставь меня в покое, пожалуйста.

Девчонка поворачивается ко мне корпусом, продолжая говорить севшим голосом:

— Глеб Игоревич, отвезите меня, пожалуйста, на вокзал.

— Яра! — Орлов выдвигает руку вперед и тянет девчонку на себя. Она расширяет глаза и

теряется из-за такого грубого напора.

— Без рук! — жестко обрубаю я, получая агрессивный взгляд в свою сторону.

— Глеб Игоревич, при всем уважении, отъебитесь, а. У вас вроде как отпуск, так вот идите и

отдыхайте.

Орлов указывает мне рукой, куда я должен идти. Хмыкаю, сдерживая себя, хотя уже в уме

уложил его на лопатки. Девчонку только пугать не хочу… Не привыкшая она к таким картинкам.

— Отдаешь себе отчет, с кем разговариваешь? — склоняю голову вбок, сканируя его

уничтожающим взглядом.

— Со своей будущей женой, — рычит в ответ, — а вы лезете.

Блядь! Тупой осел.

— Ярослава, — обращаюсь к ней, — ты хочешь с ним продолжить разговор?

— Нет, — она машет головой, умоляя одним взглядом забрать ее скорее от него.

Вижу, как собирается влага в уголках ее глаз, но она сдерживает себя. Не хочет ему

показывать свою боль. Мудрая девочка. Знает, что этот гондон воспользуется слабостью

женской.

Я делаю шаг вперед и заслоняю своим телом девушку. Ощущаю даже через куртку своей спиной

тепло, исходящее от женского тела. Дергает меня от близости. Пускай она даже не касается

меня.

— Девушка не хочет с тобой говорить. И, как я понимаю, свадьбы не будет. Товарищ капитан,

прошу вас идти заниматься своими прямыми обязанностями.

Я говорю с ним спокойно, не выдавая эмоций. Но он свое еще получит. И за грубость,

брошенную мне, и за то, что измывается над девушкой, продолжая ее трепать.

— Ярослава! Ни твоя мать, ни твой отец не позволят тебе отменить свадьбу. Я хотел

по-хорошему решить вопрос, — он закладывает руки в карман брюк, ударяет носком ботинка по

снегу, отчего тот разлетается в разные стороны, — но, видимо, придется подключать взрослых,

более разумных людей. Езжай, — он кивает ей через мое плечо, — все равно вернешься же.

— Не вернусь.

И я верю ей. Она точно не вернется. Такие как она… гордые. Предательство прощать не станут.

Откуда знаю? А я, блядь, из такого же теста. Наверно, поэтому и тянет к ней. Понимаю ее

очень хорошо.

— Ну-ну, — пренебрежительно усмехается, — давай, исполняй дальше свой театр. Свадьба через

месяц. Увидимся.

Он машет ей рукой, разворачивается, уже готовый уйти, но девчонка бросает вслед свое

последнее слово:

— А знаешь что? — слишком резво звучит ее голос, словно адреналин ей руководит, — а ты

прав. Свадьба через месяц. Только вот жених не ты. Я за Глеба Игоревича замуж выхожу. Понял?

Чего, блядь?

В ахуе поворачиваю голову в ее сторону. Она только под моим взглядом осознает, что сказала.

Резко прикрывает рот.

Пиздец. Класс. Уходил в отпуск холостым, вернулся женихом. Ну да, Глебыч, в тридцать восемь

то самое оно… Приключения на жопу.

Орлов ржет как конь, явно насмехаясь над девчонкой. Она уже сожалеет о сказанном, понимая

всю абсурдность ситуации.

И я, блядь, не придумываю ничего умнее, как снова вытащить ее. Только уже не из ледяной

воды, а из этого дерьма.

— Поженимся, — обрубаю я, четко, словно приказ отдаю, — Орлов, ждем тебя на свадьбе в

качестве гостя.

Глава 8. Ярослава

— Глеб Игоревич, вы простите меня… Я вас втянула во все это, — качаю головой, смотря

вперед.

Дорогу прилично замело, видимо, здесь ночью была метель. Глеб Игоревич уверенно объезжает

опасные участки на дороге, не сводит взгляда с пути, поэтому я даже не могу прочитать, что

сейчас в его глазах.

— Порешаем, — коротко бросает он, и я понимаю, что лучше этот разговор сейчас не поднимать.

Интересный он мужчина, конечно… Видно, что опыт у него богатый, во всех сферах жизни. И

ощущается в нем что-то несгибаемое, что человек он принципов и ответственный очень.

Такие доводят дела до конца. Всегда.

— Кириллу что-то будет за то, что он с вами так разговаривал?

— Переживаешь за него? — хмыкает коротко.

— Нет, — пожимаю плечами, — просто интересно.

Кирилл, конечно, сильно перегнул палку. У него отец сам военный человек, не думаю, что ему

понравится, если узнает, как его сын говорит со старшими по званию.

Но это уже не мое дело… Надо только разгрести ту кашу, что я заварила. И скорее вернуться

домой.

Родители точно не встанут на мою сторону в первое время, но я потерплю. Потерять такого

зятя, как Орлов, это, конечно, для них будет сложным для понимания. Вернее, потерять в

родственниках его отца.

— Посмотрим.

Больше Глеб Игоревич ничего не говорит. Я не глупая, чтобы понять, что на разговор мужчина

не настроен.

Устраиваюсь удобнее в теплом салоне автомобиля, сама не замечаю, как под тихие убаюкивающие

звуки радио вырубаюсь.

Открываю глаза на подъезде к городу.

— А мы куда? — удивленно приподнимаю бровь, когда джип Глеба Игоревича проскакивает мимо

ж/д вокзала. Провожаю грязно-желтое здание взглядом.

Ловлю боковым зрением, как руки мужчины сжимаются на руле, синие крупные вены выступают

из-под кожи. Только сейчас замечаю, что на руке у него старые, еще производства советского

союза, часы. С коричневым кожаным ремешком.

— В ЗАГС, — коротко бросает мне, выворачивая с главной дороги. Преодолевает пару зданий,

пока я пребываю в шоке, и правда тормозит у здания загса.

— Пошли.

Глеб Игоревич выходит из машины, открывает с моей стороны пассажирскую дверь и протягивает

руку. Смотрю на нее, как на что-то инопланетное. Еще больше вжимаюсь в спинку кожаного

сиденья.

— Ярослава, — серьезно начинает он, — я слов на ветер не бросаю. Профессия у меня такая,

мало говорить, больше делать. Я же четко дал понять, что мы поженимся, пасовать сейчас не

выход. Посмешищем из себя делать не позволю.

— Я же думала… вы просто подыграли.

— Я и сейчас подыгрываю, — пожимает плечами, вытаскивая меня аккуратно из машины, — только

играть нужно до конца. Паспорт с собой?

— Да-да, конечно.

— Ну и славно. Сейчас выберем дату, после вернемся в гарнизон. Невеста должна при женихе

быть, да и дома тебя пока особо не ждут, как я понимаю.

Он идет спереди, говорит все это, а я на время теряю дар речи.

Как там? Жить с ним? Мы же не знаем друг друга совсем… Так ведь нельзя.

Глеб Игоревич тормозит у деревянной двери, поворачивается ко мне. Взгляд у него такой

серьезный, словно он подмечает все тонкости.

— Спать будем в разных комнатах, я помогу тебе с досугом в гарнизоне. У нас девчонки

занимаются разными хобби. Месяц, два поиграем в спектакль, а потом разбежимся, сделав вид,

что не сошлись характерами. И твоя родня за это время поостынет. Потом отвезу тебя на

вокзал, и забудем. Идет?

А разве у меня теперь есть выбор? Сама же его в это втянула… Теперь нельзя заднюю давать.

— Идет.

— Только с бывшим не смей пересекаться, чтобы я в глазах мужиков оленем не был. Поняла,

Яра?

Я соглашаюсь на все. А что мне еще остается делать…. Но с бывшим я и сама даже под дулом

пистолета видеться не хочу.

Разочаровал меня Кирилл своим немужским поведением. Нельзя так.

Глава 9. Глеб

Заявление на регистрацию брака не принимают. Оно и понятно, она же уже подавала заявление с

другим… Женщина смотрит на нас осуждающим взглядом, а мне прихлопнуть эту мегеру хочется. Ее

вообще не должно касаться, как вместо одного жениха оказался совершенно другой. Да и в

принципе, люди не должны лезть не в свое дело. Но обычно они это упорно делают.

— Чтобы подавать новое заявление, тот, кто отправлял заявление в первый раз, должен его

отозвать через портал госуслуг.

— Ясно, — Яра пожимает плечами и поднимает свои зеленые омуты на меня, — телефон так и не

включился после купания. Зайти в госуслуги не смогу пока что.

— Понял, — киваю ей, — вставай.

Я с ней говорю как со своими пацанами. Но это просто привычка. И девушка реагирует на мою

такую привычку абсолютно спокойно, хотя помню, какие раньше истерики выслушивал от других

пассий… Хотя мы были даже не в отношениях. Я не грубый человек, тем более с женщинами, это

просто привычка. И Яра это понимает без дополнительных объяснений.

— Ну вот, приходите тогда, когда заявление будет отозвано.

Женщина выдыхает, словно мы ей надоели, и возвращает наши паспорта.

Беру за руку девчонку, сжимая тонкую ладонь в своей руке. Вывожу ее из кабинета.

— Ну… значит, не судьба, — она пытается пошутить, пожимая плечами, а я вот не разделяю ее

веселья.

У нас только один выход — это свадьба. Гарнизон полон сплетен, и мужчины куда более заядлые

сплетники, чем женщины. Даже военные. Поэтому новость о том, что я собираюсь жениться, с

вероятностью сто процентов разлетелась по всей округе. Пасовать нельзя. Да и если честно,

желание надрать зад этому Орлову ну уж очень велико.

— Значит, вернемся сюда позже и подадим заявление.

Киваю девушке, чтобы шла за мной, а она тормозит.

— Что такое?

— Да неправильно это как-то, — мешкается, — вы не должны мне помогать. Вернее, я безумно

благодарна, что вы спасли меня, что спровадили бывшего жениха… Но я не хочу быть проблемой

для кого-то.

— Разве я похож на того, кто создает себе проблемы на ровном месте?

Приподнимаю скептически бровь. Помимо того, что я ненавижу вмешиваться в чужие разборки,

есть еще одна вещь, которую я на дух не переношу. Это когда за меня пытаются додумывать и

решать, что для меня нормально, а что нет. Я ей слова, блядь, не сказал, что мне тяжело. А

она уже напридумывала…

— Нет, Глеб Игоревич, вы не подумайте ничего плохого… Но ведь из-за меня и правда у вас

будут проблемы. Вы же знаете, кто отец Кирилла?

— Знаю. И?

— Ну, — она тушевается под моим прямым взглядом. Пытается подобрать нужный ответ.

Я же за это время преодолеваю расстояние между нами, встаю вплотную к девушке, ощущая ее

тепло и аромат ее волос.

— Не-ну, Ярослава. Я плевать хотел, кто у него там отец. Не нужно додумывать за меня и

пытаться решить тоже. Идет? Я очень такое не люблю. Если бы меня что-то не устраивало, я бы

этого не делал.

Она молчит, внимательно смотрит на меня. И честное слово, я не знаю, как она это делает, но

ее мимолетное движение губ, когда уголки приподнимаются, заставляют меня вмиг оттаять и

снова стать живым человеком. Не тем, кто раздает приказы… А тем, кого я в себе давно

похоронил.

— Пойдемте, Глеб Игоревич, — вздергивает подбородок вверх, — буду я вашей женой.

Она дефилирует мимо меня, а я даже не успеваю за ее сменившимся настроением.

Пока Яра располагается в своей временной комнате, которую я ей выделил, сам решаю сгонять в

магазин. В холодильнике мышь повесилась, нужно девчонку чем-то накормить что ли…

— Люд, мне килограмм макарон, — диктую продавщице местного магазина, — давай еще курицу,

картофель. Тоже килограмм. Овощи там… помидоры, огурцы. На утро молоко, хлеб, нарезку.

Пока я тотально закупаюсь, за мной выстраивается приличная очередь.

Расплачиваюсь наличкой, поворачиваю с пакетами к выходу и встречаю товарища в очереди.

— Глебыч, ты че это, научился готовить? Или проставляться будешь?

— А есть повод для проставки?

— Да хуй его знает, — ржет Паша, — ты мне скажи, куда тебе столько жратвы.

— Так у него ж это, — слышу голос из очереди, — невеста же приехала.

Что я говорил про сплетни? Пожалуйста, блядь. Сжимаю до скрипа зубы. Сука, ну не лезть же

вам не в свое дело, если не хотите получить по морде. Знаю же, что я могу. Но не буду.

Потому что есть правила гарнизона.

— Невеста? — Павел приподнимает бровь, — с каких пор, Глебыч?

— Долгая история, — отмахиваюсь от разговора.

— Ты ж это… ну вроде как…

Я жестом руки прошу товарища помолчать. Не надо сейчас ничего вспоминать. Не время и не

место.

— Понял, — тут же отзывает друг, — Слушай, а приходи со своей невестой к нам с Наташкой.

Пообщаемся, поужинаем. Да и девушке наверно будет интересно с кем-то из девчонок

познакомиться тут. Завтра, например. Что думаешь?

Идея то, в целом, неплохая… И Яре и правда нужно завести знакомства. Я из отпуска выйду,

время ей уделять не смогу. А насколько наш спектакль затянется, хер его знает.

— Я спрошу у нее.

— Ну и лады, — товарищ жмет мне руку, — Тогда жду весточку от тебя.

Возвращаюсь в квартиру, отмечая, что внутри стало как-то более чисто. И даже очень приятно.

Захожу на кухню с пакетами и вижу, как девчонка в экстремально коротких спортивных шортах,

стоя ко мне пятой аппетитной, мать его, точкой, намывает пол.

Блядь… Да ж такое-то с этой задницей. Манит и манит. Ну не подросток же я, облизываться на

женские прелести. Давно уже такого нет. А сейчас вдруг ощущаю себя юнцом, подглядывающим за

девушкой в женской раздевалке после физкультуры.

— Ой, Глеб Игоревич. Вы вернулись, — девчонка сдувает кудрявые волосы с лица, — а я тут

решила немного порядок навести. Надеюсь, вы не против.

— Не против, — голос звучит как-то неуверенно.

Ну давай, Глебыч, ты чего… Соберись, еб твою мать.

— У вас все хорошо? — она удивленно смотрит на меня.

— У меня, блядь, все прекрасно. Вот продукты, — ставлю пакеты на пол, — я по делам. Буду

завтра.

Сбегаю. Просто сбегаю от девчонки, потому что ну невозможна какая-то странная реакция.

Нужно остыть. Надеюсь, она там лишнего ничего себе не придумала…

И главное, чтобы я тоже лишнего ничего себе не придумал.

Выхожу на улицу, решая прогуляться и остудить пыл. Переночую сегодня у кого-то из мужиков.

Или в той же бане.

Иду не спеша, думая о том, как круто повернулась моя жизнь на последние сутки.

Делаю несколько шагов, как резкий толчок в спину заставляет меня чуть сбиться с пути.

Че за хуйня?

— Со спины нападаешь?

Рычу я, разворачиваясь к капитану Орлову лицом.

— Ну вы же, товарищ подполковник, почему-то решили мне напиздеть, что не знаете, гле моя

невеста… Ярослава с вами в бане была, да? Трахнули ее, а меня идиотом пытаетесь выставить?

Ну, щенок. Вырвал бы язык.

Глава 10. Ярослава

Я ворочаюсь и не могу уснуть. Мысли атакуют голову как снаряды. Сбрасываю тяжелое одеяло,

встаю с кровати и иду на кухню, чтобы попить воды.

Наливаю воду из фильтра и слышу, как открывается дверь. Глеб Игоревич вернулся?

Мимолетным взглядом прохожусь по настенным часам. Два часа ночи.

Он заходит в ванную комнату, плотно закрывает дверь, и через секунду слышен шум воды.

Ставлю стакан на стол, иду к спальне, как замечаю на полу дорожку из одежды. Поднимаю серую

футболку с пола, осматриваю ткань и нахожу там кровавые пятна.

Сердце неприятно начинает тарабанить по грудной клетке. Сглатывая вязкий горьковатый ком,

возвращаюсь на кухню и сажусь на табурет, ожидая, когда мужчина выйдет.

Глеб Игоревич выходит в одном полотенце, меня не сразу замечает. Он проходится ладонями по

мокрой голове, стряхивая капли воды на пол.

Его живот напрягается, а мышцы перекатываются.

Мужчина бросает взгляд на кухню, где в проеме как раз я сижу.

— Яра? Что-то случилось?

Не выпуская из рук его футболку, поднимаю ее кверху.

— У меня нет. А у вас? У вас все хорошо?

Я даже не обращаю внимания на его поджарое атлетичное тело, на идеально слепленные мышцы,

на воду, стекающую по волосатой грудной клетке. Мне все это неинтересно. Мне интересно, что

с ним случилось.

Свет из ванной комнаты тонким лучом падает на мужское суровое лицо, на котором я

безошибочно нахожу ссадины.

Встаю медленно с табурета, делаю несмелые шаги в сторону Глеба Игоревича.

— Кто это сделал?

— Это не твое дело, Ярослава. Со мной все в порядке, можешь идти спать.

Я не рассчитывала на то, что он станет со мной откровенничать. Очевидно, что нет. И все

равно отчего-то упрямо пытаюсь добиться правды.

— Глеб Игоревич, это Кирилл? Вы с ним подрались?

— Я не дрался ни с кем, — резко тормозит меня, — я лишь дал понять ему, как должны себя

вести офицеры. Яра, прошу тебя, не нужно заботы и жалости. Для меня, как для человека

военного, такие царапины — сущий пустяк. Твоего бывшего жениха я тоже особо не трогал. Цел и

невредим.

Он хмурит лицо, отчего ссадина над его бровью лопается, и кровь струится по виску вниз.

— Давайте я обработаю.

Не спрашиваю, а скорее утверждаю. Мне хочется его хоть как-то отблагодарить… Ведь он

ввязался во все это только из-за меня. И, конечно, я понимаю, что эти ссадины может и

пустяковое дело для него, но я также прекрасно осознаю, чем грозит это, если дойдет до

вышестоящего начальства история драки.

Это недопустимо.

Глеб Игоревич не сопротивляется, когда я завожу его на кухню и сажаю на табурет. Щелкаю по

небольшому локальному торшеру, открываю ящик, где сегодня видела аптечку. И, смачивая вату в

перекиси водорода, прикладываю ее к ране.

Чтобы мне было удобнее, я встаю между ног мужчины. В моей голове нет никаких лишних мыслей

по поводу двусмысленности нашей позы.

Аккуратно провожу по всем кровоподтекам, дую на небольшие шрамики.

Глеб Игоревич в какой-то момент резко отшатывается назад, прислоняясь голой спиной к стене.

— Все, Ярослава. Закончили.

— Нет, тут еще осталась одна царапина. Буквально секунда. Потерпите.

Его крепкая грубая рука сжимается вокруг моей талии, прикосновение не сильное, но меня

прошибает током.

Он резко встает, теперь я смотрю на него снизу вверх, запрокидывая голову.

— Я сказал, — хрипло выдыхает мне в лицо, — закончили. Доброй ночи.

Глеб Игоревич уходит, а я чувствую расстройство, что могла сделать что-то не так…

Глава 11. Ярослава

— О, ты невеста Глеба Игоревича? Привет!

Не сразу осознаю, что обращаются ко мне, но девушка вновь окликает, и я торможу на

лестничной площадке, поворачиваясь к приоткрытой двери.

— А, да. Меня зовут Яра.

Улыбаюсь незнакомке.

— Приятно познакомиться, Яра, — девушка дружелюбно протягивает мне руку, — Я Катя. Будем

знакомы. Как, кстати, твой цветок поживает? Все хорошо? Еле спасли его.

— Эм, — теряюсь от ее осведомленности, — Да, все хорошо. Спасибо.

— Да ты не переживай, я не претендую на Глеба Игоревича, — ее голос звенит как колокольчик,

— Он начальник моего мужа. Просто пришел ко мне с твоим цветком, говорит у невесты беда. Я

помогла пересадить.

Выдыхаю.

Не то, чтобы я планировала ревновать Глеба Игоревича, но наверно это будет более честная

реакция, чем быть безразличной.

Так мило, что он попросил помочь с моим цветком постороннего человека. Ему было не все

равно.

И отчего то эта мысль греет сердце. Кирилл бы сказал, что это все ерунда, купим новый… Глеб

Игоревич без слов понял, как важен для меня именно этот цветок.

— Ты куда так бежишь?

— Я попросила Глеба Иго… — тут же осекаюсь, прикусывая язык, — Я попросила Глеба, чтобы он

нашел мне подработку. Не хочу у него на шее сидеть.

Девушка не замечает моей запинки. Лишние вопросы мне сейчас не нужны.

— Ого, и он согласился?

— Ну да, — пожимаю плечами, — А что такого?

— Да нет, — отмахивается тут же, — Просто Глеб Игоревич хорошо получает, может содержать

вас обоих.

— Дело не в деньгах, я не люблю быть без дела.

Она примирительно складывает руки, давая мне понять, что ничего плохого не имела ввиду.

— Ладно, ты беги, — нежно оглаживает мое плечо, тут же вновь располагая к себе, — А

вечерком заходи в гости, чай попьем, поболтаем. Расскажешь хоть, как ты нашего заядлого

холостяка окрутила… Хотя ты такая красавица, немудрено, что Глеб Игоревич поплыл. А он у нас

вообще не пловец!

Щеки тут же покрываются пунцовой краской. Обещаю соседке забежать на чай как-нибудь, а сама

лечу на работу.

Ну как работу… Так.

Глеб Игоревич договорился с местным магазином, что я буду помогать пару раз в неделю делать

приемку товара. В целом, я готова взяться за любую халтуру.

Мне нужно купить новый телефон, у родителей просить не стану. У Глеба Игоревича тем более.

Я его и так в свои проблемы запрягла.

К слову о родителях, я так и не позвонила матери. Мой телефон сломан. И боюсь представить,

в каком гневе мои родители.

Милая женщина, что работает в магазине, меня встречает. Все подробно рассказывает,

показывает как принимать товар, какие записи делать, как накладную составлять.

Внимательно ее слушаю, конспектируя все в тетрадь. И через час инструктажа приступаю к

работе.

— Яра, дорогая, не подменишь меня на кассе буквально на десять минут, пожалуйста? Мне

отойти надо, муж позвонил, попросил забежать. Он у меня с полигона только.

— Да-да, без проблем, — тут же соглашаюсь.

Она уходит, набросил на свою униформу теплую шубку.

Жду покупателей, но никто не приходит. Ну и ладно, продолжу заниматься приемкой.

И как раз в этот момент колокольчик на двери дзинькает, уведомляя о том, что кто-то пришел.

— Люда, ты тут?

Бархатный женский голос разносится по всему магазину.

— Нет, — выхожу к кассе, — Она отлучилась. Я временно вместо нее. Что вы желаете?

— Ты?

Вскидываю голову, схлестываясь взглядами с той самой… Которая была в футболке Кирилла на

пороге его квартиры.

— Я! — гордо вскидываю подбородок кверху, — Так что вы желаете? У нас привоз сегодня был.

Хлеб свежий, пирожные нежные с кремовой начинкой.

— Погоди, — он прерывает меня, выставляя палец вверх, — Ты осталась тут? В гарнизоне?

Она не отступает от своего, пытаясь пролезть под кожу.

— Почему вас это интересует? — одариваю ее холодным взглядом, — Мы с Кириллом расстались…

Так что вы можете продолжать свои забавы.

— Да, — она саркастически усмехается, — Кирилл меня особо не интересует. Слушай, а что у

тебя на самом деле с Глебом?

Глава 12. Ярослава

— Это вопрос личного характера, я не готова с вами его обсуждать.

Ее пытливый взгляд меня испытывает, она подходит еще ближе к прилавку, отстукивает ритм по

поверхности, смотря прямо мне в глаза, словно там ища ответы на свои вопросы.

Усмехается.

— Не знаю, для чего Глеб затеял этот спектакль с женитьбой, — кидает мне с пренебрежением.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это просто игра. Глеб не из тех, кто женится… Тем более на

таких, как ты.

Приподнимаю брови вверх от ее прямого хамства.

— А на каких же он женится? Судя по вашей заинтересованности в Глебе, вас он тоже не

жаловал в жены.

Она округляет рот, явно шокированная, что я тоже решилась на дерзость.

В момент, когда наши взгляды начинают враждовать, колокольчик вновь звенит, и в магазин

забегает запыхавшаяся Люда.

— Надо же, мой так проголодался… Аж четыре котлеты умял. Аппетит зверский, так и не

успеваешь ничего готовить.

Она продолжает щебетать, снимая с себя шубку. Краем глаза замечает покупательницу, тут же

оценивает ситуацию и берет все в свои руки.

— Лера, привет! Как твои дела?

— Да потихоньку, Люда. А я смотрю, у вас новенькие?

Вновь косит взгляд в мою сторону.

Мне хочется ей показать, что она здесь не королева, и что такое пренебрежение к людям ее не

красит, но нахожу в себе мудрость и стойкость игнорировать эти выпады.

— Ой, да, Ярочка замечательная девушка, такая способная. Глеб Игоревич очень просил свою

невесту пристроить, говорит, что она у него без дела сидеть не любит. Ой, Лера… Ты бы видела

нашего Глеба Игоревича, глаза горят, улыбка до ушей. Никогда я его таким не видела.

Лицо девушки тут же меняется, а я понимаю, что Люда подыгрывает мне.

Улыбка благодарности загорается на моих губах.

А вот насчет улыбки на губах Глеба Игоревича она, конечно, перегнула. Ну, максимум там

уголок губ дернулся.

Но эту выскочку Люда осадила точно!

— Ладно, чего это я, — тут же отмахивается моя спасительница. — Тебе как всегда? Кефир

свежий у нас, сегодня привоз был. Йогурты твои я тоже отложила…

— Ничего не надо, — грубо бросает Валерия, — Потом зайду.

Она гордо вышагивает к выходу, но я чувствую, как задели ее слова Людмилы.

— А, Люда, ты бы смотрела за своими новыми работниками, — каждую букву словно не

выговаривает, а сплевывает, — А то девушка ничего мне толком не смогла рассказать и

предложить. С такой работницей все покупатели разбегутся.

Она уходит, громко хлопнув дверью, колокольчик от сильного порыва ветра раскачивается и

падает на пол.

— Спасибо вам.

— Стерва она! — вдруг резко восклицает Людмила, — И про Глеба Игоревича ничего не слушай…

Она такое тебе выдумает. Тьфу. Сама упустила мужика, теперь покоя не даст. Мертвого

задолбает.

— Упустила?

— Да, — Люда тут же осознает, что сболтнула лишнего, — Был у них роман, но ничем серьезным

не закончилось. Она у нас любительница по койкам скакать, а Глеб Игоревич порядочный

мужчина, Ярослава. Ему такие прыгалки не интересны. Не бери на свой счет.

— Я не брала, — и все равно что-то неприятно колет внутри, — Все хорошо. Просто не знала,

что она его бывшая.

— Ой, — Люда качает головой, — Ты и Глебу Игоревичу эту тему не поднимай. Он открестился от

нее давно… Эта только ходит и задницей крутит. Не светит ей ничего, да и в тебя он явно

влюблен по уши.

Эх, Люда-Люда, если бы ты знала, что нас на самом деле связывает с этим суровым

подполковником.

Любви там нет…

Да и разные мы с ним, совсем разные. У нас вон какая разница в возрасте, в увлечениях, в

приоритетах.

Он рыбалку любит, а я терпеть не могу запах рыбы.

Он встает в пять утра, а я люблю спать до обеда.

И вообще, чего это я примеряю “мы”?

Это игра, спектакль, нет никаких «нас» и не будет.

А Глеба Игоревича я обязательно отблагодарю за то, что мне помог.

Остаток дня проходит уже не так суетливо, я привыкаю к новой работе, и Люда меня отпускает

на полчаса раньше.

В магазине покупаю немного продуктов, чтобы порадовать Глеба Игоревича плотным и сытным

ужином.

В квартире пусто, он предупреждал меня, что сегодня уедет в город и вернется поздно.

Сбрасываю одежду, переодеваясь в удобный пижамный костюм лапшу с рюшами нежно-персикого

цвета, затягиваю непослушные кудри в тугой хвост и захожу на кухню, замечая посреди чистого

и пустого стола белую коробку.

Новый телефон. Новая модель.

И записка размашистым, неровным и чуть корявым почерком:

«Пользуйся на здоровье. И родителям позвони. И заявление отмени на госуслугах».

Казалось бы… Такая мелочь, а внутри все взрывается потоком теплоты и приятного удивления.

Глеб Игоревич, несмотря на всю свою жесткость и военную выправку, невероятно точно

запоминает все детали.

Я на скорую руку заканчиваю с ужином, сильно не мудрю: пюре и куриные биточки в сливочном

соусе. Просто и вкусно.

На часах девять вечера, Глеба Игоревича все нет. И я вспоминаю, что соседка Катя звала меня

на чай, а мне как раз нечем себя занять.

Беру шоколадку с цельным фундуком и иду в гости, сталкиваясь в дверях со своим

подполковником. Почти врезаюсь в него, лицом утыкаясь в сильную широкую грудь.

— Сбегаешь?

Хриплый голос касается мочки уха, и я вздрагиваю от неожиданной волны по телу.

— Нет, — быстро лепечу, — Кстати, спасибо большое за подарок.

Глава 13. Ярослава

Накладываю Глебу Игоревичу ужин, и пока он ест, я вставляю в новый телефон симку.

Поход к Кате решаю отложить, Глеб Игоревич прав, нужно как можно скорее отменить заявление.

Таким образом я покажу Кириллу серьёзность моих намерений… И что я не шучу.

— Вкусно ты готовишь, Ярослава, — Глеб Игоревич откусывает свежий чёрный хлеб, доедая

остатки ужина, — Спасибо. Но ты не обязана этого делать.

— Может, добавки? — тут же вскидываю взгляд на него, — Я это делаю не из долга, а потому

что мне нравится готовить и нравится… как вы едите. У вас такой аппетит.

Он прокашливается, словно я что-то слишком личное сказала. Прикусываю губу, опуская

подбородок на согнутую в колене ногу.

На новый телефон сыплются сообщения о том, что мать пыталась до меня дозвониться. И отец. И

подружка лучшая.

Все подряд.

Выключаю раздражающий пиликающий звук, вновь смотрю на Глеба Игоревича, который без

какого-либо стеснения прямым взглядом осматривает меня. С головы до пят.

Словно видит впервые.

— Как и вы были не обязаны покупать мне такой дорогой телефон. И подыгрывать мне. Но вы это

сделали. Кстати, почему?

Вопрос я уже задаю шёпотом.

Глеб Игоревич придвигается ближе, ставит локти на стол, опираясь на свои руки. Взгляд

продолжает сканировать.

Он так смотрит… Я вообще никогда в жизни не видела такие глаза. И дело не в из цвете, а

дело в том, что они у него честные. Словно он ничего не скрывает.

Все что думает, то и говорит.

— Если бы я знал ответ, — спустя пару минут всё же начинает говорить, — Просто… решил

помочь.

— Просто так ничего не бывает.

Улыбаюсь краешком губ.

— Может, ты мне понравилась. Как женщина.

Его слова застают врасплох, я покрываюсь яркой красной краской. Прячу лицо, опуская его

вниз.

Глеб Игоревич говорит это так прямо, так откровенно. Так легко.

И кажется мое смятение заставляет его разбавить обстановку.

— Расслабься, Яра, — ударяет ладонями по столу, — Я пошутил. Но твоя реакция того стоила.

Шутка меня задевает.

Почему? Я и сама не знаю… Просто обидно, а что я не могу понравиться такому мужчине, как

Глеб Игоревич?

Сильному, надёжному, умеющему держать слово и выполнять обещания.

Интересно, а какие вообще женщины нравятся таким мужчинам?

— Я не напрягалась, — нацепляю улыбку, хотя волнение всё ещё бьёт током по всему телу.

Между нами воцаряется пауза, ни я, ни Глеб Игоревич больше не находим друг для друга слова.

И как раз мой новый телефон разрывает тишину, разряжая обстановку.

— Мама, — сообщаю мужчине.

— Ответь лучше. Они не успокоятся.

Выдыхаю и провожу по сенсорному экрану.

— Ярослава! Это что за дела такие, а? Ты решила нас с отцом опозорить?! Мы тебя так не

воспитывали! Мы завтра же приезжаем в гарнизон и забираем тебя домой.

Голос родительницы звенит, он полон ярости и гнева.

Мать редко бывает злой, но она всю жизнь держала меня под контролем. Ей было важно следить

за тем, как я одеваюсь, с кем общаюсь, куда хожу…

Если в детстве это не особо напрягало, то в подростковом возрасте я стала скрывать своих

друзей и увлечения.

— Мам, — после всей её тирады я беру слово, — Не нужно приезжать. Я замуж выхожу.

— Вы помирились? Ярослава, а почему трубку не берёшь тогда? Кирилл тоже как партизан

молчит. Вы нас так в гроб раньше времени загоните, честное слово.

— Не помирились…

— А как же тогда? Ничего не понимаю, дочка. Нормально ты объяснить можешь, что происходит?

Могу, но не хочу. И судя по тому, что Глеб Игоревич берёт в руки мой телефон, он замечает

все мои метания.

— Добрый вечер, подполовник Макаров. Я жених Ярославы. Приезжайте к нам в гости в гарнизон.

Будем рады. Как раз познакомимся и обсудим предстоящую свадьбу. Вы ваши данные мне пришлите

смской, Яра вам даст мой номер. Я пропуска вам с супругом сделаю. Всего доброго, до встречи!

Мать замолкает. Даже дыхание её не слышно.

Глеб Игоревич передаёт мне в руки обратно телефон, вставая со стула.

— Я спать, устал за сегодня. Ещё раз спасибо за ужин, любимая.

Последнее слово говорит громче, чтобы мать услышала.

Мощная мужская фигура покидает кухню, и я дрожащей рукой прикладываю телефон к уху.

Так. Ну что… Теперь точно обратного пути нет. Теперь только в ЗАГС.

Глава 14. Ярослава

— Ну что, может отметим? Невестушка!

Глеб Игоревич придерживает меня за руку, пока мы спускаемся по скользким ступеням здания

загса.

Я все еще не верю в то, что подала заявление на бракосочетание с мужчиной, с которым

знакома без году неделя. И самое главное, я не ощущаю никакой тревоги или мандража.

Словно так и должно быть.

Улыбаюсь мягко мужчине, когда он аккуратно меня ловит на последней ступеньке, потому что я

была бы не я, если бы не оступилась.

— Аккуратнее, белоснежка, — наши лица в сантиметре друг от друга. Я никогда еще не была так

близко к нему, даже когда обрабатывала его раны.

— Спасибо, — киваю, — Гномом вас называть не буду.

Глеб Игоревич иронично закатывает глаза, усмехаясь.

— Мы еще не поженились, а невестушка уже язвит.

Не знаю… С ним так легко. Он никогда ни на что не обижается, и я уверена, что в его

настройках даже нет таких слов, как обида. Он всегда выполняет то, что говорит. И никогда не

говорит в пустоту…

Меня это приятно поражает.

Не то, чтобы Кирилл был пустословом, но у нас были периоды в отношениях, когда его слов

было больше, чем действий.

Мне не с чем было сравнивать, но сейчас я чувствую разницу. И она колоссальна.

— Так что? Отметим?

— А давайте!

Почему бы и нет?

— Яра, — Глеб Игоревич резко тормозит у машины, поворачиваясь ко мне, — Может, хватит

выкать? Как-то это неправильно. Я понимаю, что ты девушка воспитанная, но лучше будет, если

обращаться ко мне на «ты». И называть просто Глебом. Идёт?

Примеряю сначала на языке, как будет звучать его имя… Он ждёт моего ответа.И с

выдохом все же шепчу:

— Хорошо, Глеб. Давай на «ты».

Мы приезжаем в уютный ресторан, он не помпезный, без лишней вычурности, здесь не очень

много народу, но безумно тепло, пахнет вкусной едой и ненавязчивым сервисом.

— Я не ходок по ресторанам, — Глеб ведёт меня к столику, — Но это место люблю. Здесь очень

вкусно готовят.

Нам приносят меню, у меня разбегаются глаза от обилия блюд. Глеб предлагает попробовать

ассорти шашлыка, который, по его словам, здесь готовят божественно. Мы берем ещё тарелку

овощей и свежий армянский лаваш.

Глеб заказывает мне бокал красного вина, а себе воду без газа. И кофе.

— Ты здесь был с девушкой?

— Почему ты об этом спрашиваешь? — приподнимает бровь, складывая руки на столе.

— Просто из любопытства, — пожимаю плечами, — Здесь приятная музыка, можно потанцевать, и,

несмотря на то, что мы заказали тонну шашлыка, атмосфера все еще располагает к романтике.

Глеб озорно улыбается, совсем как мальчишка. И я впервые отмечаю, какая красивая и теплая у

него улыбка. Настоящая, без лишнего пафоса. Редкая, но такая… живая.

— Нет, Ярослава, здесь я был с мужиками. Даю тебе слово, медляк с ними не танцевал. Хотя

один очень настаивал.

Своими шутками он легко разряжает обстановку. Я смеюсь в полный голос, не стесняясь, что

наш столик может привлечь лишнее внимание.

Наконец нам приносят огромное блюдо с мясом, свежей зеленью, невероятно ароматными

помидорами, которые не так легко найти зимой. Живот тут же призывно начинает урчать, требуя

скорее вгрызться в сочный кусок.

— Вот это аппетит, деточка. Буду много работать, чтобы тебя кормить больше.

— У меня по генетике в роду были тётки с большими попами, так что так себе идея.

— Мне твоя попа нравится, — он не вкладывает в эти слова никакого лишнего подтекста, но

застаёт меня врасплох, — Прости, я не то имел в виду. Просто в бане случайно разглядел.

— Случайно?

— Поймала, не случайно. Но, Ярослава, я могу сказать тебе честно, ты красивая девушка, и

фигура у тебя потрясающая. Ни в коем случае не думай, что измена этого идиота из-за того,

что с тобой что-то не так. Нет. Проблема только в нём.

Его взгляд прямой, словно он в душу мне заглядывает и достаёт оттуда все страхи и сомнения.

Глеб протягивает руку, аккуратно и нежно сжимает мои тонкие пальчики. Просто, чтобы

поддержать.

— Судя по тому, что та девушка… с которой он мне изменил, сказала, что это всё несерьёзно.

Полагаю, что для него это был и правда просто секс. Но я всё равно прощать не стану.

— Умница, — одним кивком даёт мне понять, что полностью на моей стороне, — А что за девушка

была? Ты её знаешь?

— К сожалению, теперь да. Она заходила в магазин и спрашивала про вас… то есть про тебя.

Все ли у нас серьёзно. Лера, кажется.

От одного имени лицо Глеба в секунду мрачнеет. Он резко замолкает, перестаёт есть,

откладывая вилку.

И, извинившись, удаляется в уборную.

Кажется… Между ними было что-то большее, чем просто секс. И она не просто так

интересовалась Глебом.

От осознания, что между ними были чувства, мне почему-то резко становится гадко и ужасно

тоскливо внутри.

Глава 15. Глеб

Умываю лицо ледяной водой, дважды ударяю кулаком в стену.

Блядь! Сука!

Злюсь… Только не понимаю, на кого больше — на себя за то, что даю реакцию. Что у меня всё

ещё есть реакция на эту суку.

Или на неё за то, что так отравила мою жизнь.

Смотрю на себя в зеркало. Глаза полны ненависти и злости, плотно сжатые губы и выпирающие

скулы. Грудная клетка ходит ходуном.

Отмахиваюсь от непрошеных мыслей и воспоминаний, делаю глубокие вдохи и такие же глубокие

выдохи. Я не хочу пугать Яру своим поведением, она не видела меня таким, и пусть лучше

никогда не увидит.

Хотя наше «никогда» уж слишком короткое. Как бы мне не нравилась девчонка, я прекрасно

отдаю себе отчёт в том, что не пара ей. И что рано или поздно наши пути разойдутся.

В уборную заходят мужики, громко переговариваясь. Я вытираю насухо руки и покидаю сортир,

возвращаясь к девушке.

Ярослава выглядит задумчивой, смотрит в окно, разглядывая как пушистые хлопья снега падают

на освещённую яркими фонарями дорогу. В зале играет живая музыка, что-то типа джаза, я не

разбираюсь в жанрах так детально, но она расслабляет и заставляет мысли не хуярить по всей

черепной коробке.

— Потанцуем? — аккуратно спрашиваю девушку, протягивая ей свою руку.

Она отвлекается от окна, моргает удивлённо своими большими дьявольскими глазами. Пушистые

ресницы то взлетают вверх, то падают тенью на лицо.

— Давай, — ласково беру её за ладонь, не дожидаясь ответа, — Мы же отмечаем.

Она хихикает аккуратно, морща свой носик. И всё же позволяет мне вести в танце.

На танцполе кроме нас никого. И я чувствую стеснение девушки, ощущаю, как её тело слегка

подрагивает.

Опускаю руку на поясницу, сквозь ткань чувствую, как горит девичья кожа. Ярослава прячет

лицо у меня на груди, не осмеливаясь смотреть в глаза.

Да я и сам рассматриваю кудрявую макушку, незаметно для девушки вдыхая её аромат.

— Ты разозлился?

— Нет, — быстро отвечаю, надеясь, что мы не вернёмся к той теме, — Не переживай. Я улажу

этот вопрос, больше тебя никогда донимать не будет.

— Хорошо, — тут же соглашается, но я слышу нотки недоверия, которые она прячет за скромной

мягкой улыбкой.

У меня появляется возможность вблизи рассмотреть девушку ещё больше. Каждый контур

внимательно изучаю, осознавая с каждой минутой, что её лицо если и не было вылеплено

скульптором, то точно создано было идеальным.

У неё ровная гладкая кожа, словно фарфоровая. Мягкие изгибы, припухлые губы, ямочка над

верхней губой.

И всё это чертовски манит.

Я же мужик, блядь. И моё тело реагирует на красивую девушку определёнными рефлексами.

Она ещё ближе прижимается, когда танцпол начинает заполняться другими парами.

— Расскажи о себе, Глеб. Мы так мало друг о друге знаем.

— Спрашивай, — выдыхаю в её макушку, — Всё, что хочешь.

— Почему ты решил стать военным?

— Не знаю, — честно пожимаю плечами, — Никогда об этом не задумывался. Я не действовал из

чувства желания, просто двигался по жизни. И вот она привела меня в офицерский состав.

— У тебя есть мечта?

Да. Блядь. Когда-то у меня была мечта, но я её похоронил. Глубоко внутри, закрыл на все

замки и обещал, что не вспомню.

До этой минуты не вспоминать получалось.

— Нет. Я рациональный человек. А мечты — это что-то эфемерное.

— А я верю в то, что они сбываются, — сама того не замечая, Ярослава начинает водить

ладонью по моей груди. Кровь приливает к паху, и я чувствую, как невинные женские

поглаживания заставляют меня ощущать себя пацаном, у которого не было даже первого поцелуя.

— Верить нужно. Но надеяться лучше на себя.

Слава богу, композиция заканчивается. И я возвращаю девушку за стол.

Она смущённо отводит глаза, выпивает бокал вина почти залпом.

Присвистываю её скоростям, подзываю официанта, заказываю ей ещё один бокал красного сухого.

Нужно расслабиться. Мне бы тоже не помешало, но я потом. Сейчас за рулём.

— Итак. Продолжим. Кто твои родители? Откуда ты?

Глава 16. Глеб

Ярославу основательно развезло после трех бокалов вина. Видно, что девчонка не из тех, кто

часто пьет.

Да скорее всего вообще почти не пьет.

Закрываю счет, беру девушку под руку и помогаю сесть в машину.

— Уф, — прикрывает глаза. — Больше никогда в жизни не буду пить.

Усмехаюсь. Она такая забавная, когда пьяненькая. И смешно надувает губки.

— Никогда не говори никогда.

— Нет, Глеб, я серьезно. У меня такие вертолеты летают, ужас, — она резко поворачивает

голову к окну. — Ой, смотри, там лиса.

Я не успеваю заметить животное, но девчонке верю, потому что в наших краях лисы — довольно

частое явление.

Пока мы едем до гарнизона, она засыпает. И в квартиру я заношу Яру на руках, встречая на

лестничном пролете Екатерину.

— О, жених и невеста, — весело щебечет девушка. — Смотрю, у вас романтика в самом разгаре.

— Тише, — прошу девушку. — Спит.

— А, ой. Простите.

Катерина весело хохочет, я ей улыбаюсь вежливо, еще раз поблагодарив за помощь с цветком.

Несу Ярославу на руках, она такая легкая — не то, что тогда, в мокрой одежде. Ее вес сейчас

ощущается как пушинка.

Второй рукой открываю замок. Пинаю ногой дверь, и, чтобы не разбудить девушку, заношу ее в

квартиру, не включая свет.

Укладываю ее на кровать, снимая обувь и верхнюю одежду.

Остается вопрос: нужно ли снимать остальное… Вроде как у меня уже был опыт в раздевании

тогда в бане… С другой стороны, там была веская причина, а сейчас?

Ох, блядь. Давно себя таким смятенным не ощущал.

Решаю не раздевать Яру, прикрывая ее тело теплым одеялом. Стоит мне сделать шаг от кровати,

как рука с тонкими пальцами обвивается вокруг моей кисти.

— Стой, — тихо шепчет. — Не уходи. Мне плохо.

— Может, в туалет, Яра? Или давай я тазик принесу.

— Нет, — машет головой. Я щелкаю по светильнику на прикроватной тумбочке, и комната

погружается в мягкий свет. — Вот тут больно!

Она тычет себя пальцем в грудь.

— Понимаешь?

Я-то, блядь, понимаю. Очень хорошо понимаю.

— Посиди со мной, Глеб. Только не уходи, пока я не усну. Ладно?

— Хорошо, — сжимаю ее руку крепко. — Сейчас, погодие, я дверь закрою на замок.

Возвращаюсь к девушке, сняв с себя верхнюю одежду. Я думал, она уже уснула, но нет, лежит и

смотрит в потолок.

— Как дела? — опираясь о дверной косяк, складываю руки на груди.

— Все также, — невесело усмехается, а потом резко поворачивает голову в мою сторону. —

Полежишь со мной?

— Яра, не думаю, что это хорошая идея.

Девчонка пьяна, я не хочу выглядеть как тот, кто воспользуется ее положением.

Дерьмо, а не идея.

— Почему? — приподнимается на локтях. — Просто полежать, Глеб. Я не прошу ничего такого…

Мне так одиноко и грустно. Ну, давай, иди сюда. Я расскажу тебе сказку.

Девушка корчит смешную рожицу, и я не сдерживаюсь от улыбки. Ложусь рядом поверх одеяла,

она пристраивается сбоку, укладывая свою голову мне на плечо.

Ее кудрявые волосы щекочут нос, а ее запах вновь впитывается в мою кожу.

Чувствую, как все мое мужское естество дает о себе знать, сжимаю кулаки и челюсть, чтобы

перенаправить напряжение от паха в другие мышцы.

Ярослава и правда рассказывает какую-то сказочную историю по ролям, голос из-за вина у нее

забавный, и немного заплетается язык.

Отвлекаюсь на ее речь, стараясь не фокусировать внимание на ее руке, которая водит по

одеялу, где мое бедро.

Это она так, блядь, сказочный лес показывает…

— Глеб, ты слушаешь? Или тебе неинтересно?

Она приподнимается и заглядывает мне в глаза.

— Слушаю. Интересно.

— Врать ты, офицер, не умеешь, — толкает меня в грудь, не удерживает равновесие и начинает

падать прямо на меня.

Клюет случайно своими губами по моей скуле, задевая кончиком носа край губы.

Я, мать его, проклинаю эту ебанную физиологию мужскую.

От стыда девчонка прячет свое лицо у меня на груди, а я обхватываю пышные волосы рукой,

наматывая их на кулак. Поднимаю аккуратно ее голову.

Не дышим оба.

Я себя умоляю не делать хуйни… Просто договариваюсь сам с собой, смотря прямо в колдовские

зеленые ахуенно красивые глаза.

Она тоже замирает.

— Поцелуй меня, Глеб.

Хочу. Дико хочу попробовать ее губы на вкус. Но понимаю, что нельзя так.

— Нет, — резко отвечаю. — Прости, не могу.

Вскакиваю с кровати и ухожу в ванную комнату.

Сука!

Я был готов просто наброситься на нее, но она потом будет жалеть, а мне это нахуй не надо.

Завтра она ничего не вспомнит, а я буду как идиот себя чувствовать.

Да и не должен я пользоваться моментом, хоть он так и располагает. Она явно любит все еще

своего сосунка, а быть таблеткой, тем более на одну ночь... Нахуй не надо.

Когда выхожу из ванной комнаты, дверь в спальню, где поселилась Ярослава, уже плотно

закрыта.

Выдыхаю со свистом и сам отправляюсь спать с диким стояком.

Пиздец! Не было проблем, теперь их дохрена.

Глава 17. Ярослава

Я открываю глаза, чувствуя, как пульсирует голова в районе висков и затылка. Во рту

неприятная горечь и немного тошнит.

Кошмар… Три бокала красного вина просто меня убили. По-другому это не назвать.

Резко поворачиваю голову вбок, отчего она сильнее начинает гудеть. Зато на прикроватной

тумбочке замечаю стакан с водой и блистер с таблетками.

Глеб… Позаботился.

На секунду забываю про боль и коротко улыбаюсь, а потом резко и еще более пульсирующе, чем

боль, в голову врезаются воспоминания вчерашней ночи. Вернее, то, как я бесстыдно приставала

к Глебу.

Со стоном закрываю глаза, тело покрывается испариной и красными пятнами.

Молодец, Яра. Показала себя во всей красе.

Так, что же делать? Сделать вид, что ничего не было? Ну, это как-то по-детски, так лучше не

надо.

Сделать вид, что всё нормально? Так вроде и правда всё нормально.

Как же тяжело думается с похмелья.

Нужно извиниться! Да! Точно.

Скидываю с себя одеяло, неустойчивой походкой иду в первую очередь в ванную комнату, где

холодный душ приводит меня в чувства. Не то чтобы в голове прям появляется ясность ума, но

уже намного лучше.

Следом выпиваю лекарство, оставленное Глебом. От завтрака отказываюсь, потому что от мыслей

о еде начинает тошнить.

Глеба в квартире нет, а значит, у него дела, и когда мужчина вернется, я понятия не имею.

Решаю устроить себе детокс и отдых, тем более на работу сегодня в магазин не нужно.

Щелкаю пультом от телевизора, включая на фон какое-то тупое шоу, но хорошо расслабляющее

мозги.

Не успеваю погрузиться в отдых, как тут же звонит мама, словно чувствуя, что её идеальная

дочь что-то натворила. Хотя в последнее время моя идеальность страдает.

И мне даже нравится вести себя иногда не так, как ожидают того от меня другие. Это здорово…

Чувствовать свободу и легкость.

— Да, мам, привет, — хрипло отвечаю, — Если ты снова решила читать нотации, то не стоит. Я

не расположена к поучительно-назидательным разговорам.

— Ты заболела? — хмуро интересуется родительница, — Голос хриплый.

— Нет, всё хорошо. Просто поперхнулась.

Прокашливаюсь, чтобы мы сейчас не начали обсуждать, наделала ли я шапку и в чем хожу на

улицу.

Гиперопекающая мать… Это тяжело. С одной стороны, кажется, что вокруг тебя так много заботы

и любви, на самом же деле это просто контроль. И он очень сильно обрубает крылья.

— Ладно, — нехотя соглашается, — Я вот что звоню… Пропуска нам с отцом сделаешь? Ну,

вернее, не ты, а твой этот. Прости, господи. Яра, он вообще кто?

— Жених. Мы вчера заявление в загс подали.

— Какой же сюр! — вскрикивает родительница, но потом резко успокаивается, — Так, ладно. По

телефону такие вещи не решаются. Мы с отцом приедем завтра ближе к вечеру, успеют нам

пропуска сделать?

— Я спрошу, мам, у Глеба. И перезвоню тебе.

— Хорошо, — соглашается недовольным тоном, — Но не думай, что мы с отцом едем к тебе с

миром, Яра.

— Вы едете с войной?

— Не смешно! Просто ничего непонятно, дочка. И я, и отец в полной дезориентации от твоих

последних выходок. Я заканчиваю этот разговор, чтобы мы с тобой не поссорились. Жду от тебя

новости по пропускам.

Мы прощаемся, но после разговора остается неприятный осадок.

Они с отцом точно будут пытаться меня переубедить, вразумить… А Глеба… Глеба они будут

пытаться вывести на чистую воду.

Но я-то знаю правду. Это я его в это втянула. Его вины ни в чем нет.

От мыслей отвлекает щелчок замка. Тут же прямо сажусь, подбирая под себя ноги. Готовлюсь к

встрече, стараясь выглядеть естественно и непринужденно.

— Доброе утро, — здоровается, как только встречает взглядом мою фигуру на диване, — Вернее,

уже вечер. Как самочувствие?

— Уже лучше. Спасибо за таблетки.

— Да, бывает, — пожимает плечами, — Я сам по молодости бывало мог перебрать или не

уследить. Не переживай.

— Я не переживаю, — хотя тут я вру, нервно дергая ткань футболки, — Я ничего не

приготовила, прости, не очень себя чувствовала.

— А ты и не должна, — он заходит в комнату, окидывая меня абсолютно простым взглядом,

словно я вчера не приставала к нему, — Готовка это не обязаловка, Яра. Я не считаю, что

женщина должна и так далее. Мне приятно, безусловно, но я не принуждаю.

— Да, я знаю, Глеб. Спасибо. Просто это моя благодарность тебе.

Он машет рукой, мол, что ничего страшного.

Выходит из комнаты, и когда его фигура замирает в дверном проеме, я резко окликаю мужчину:

— Глеб, стой.

— Что такое?

— Я, — облизываю вмиг пересохшие губы, — Прости за вчера. Я вела себя немного… развязно.

Видимо, алкоголь меня сильно расслабил. Не хочу, чтобы ты думал, что я… Ну.

— Что ты что, Яра?

На его губах возникает лукавая усмешка. Он делает шаг вперед, ближе к дивану, где я сижу.

— Ну, что я такая… приставучая.

— Приставучая? — изгибает бровь, двигаясь вперед.

Его руки опускаются на подлокотник дивана, Глеб нагибается, и его лицо оказывается совсем

рядом.

Шарю бегающими глазами по мужественному лицу с отросшей щетиной, пытаясь понять, что нужно

делать. Или говорить.

— Ну да. Я просила тебя поцеловать меня.

— Я не поцеловал, — кивает, — Но не потому что не хотел, Яра.

— А почему?

Он совсем близко. В сантиметре от губ. Наши глаза устремляются друг на друга, словно мы

изучаем взгляды.

— Потому что… — обхватывает меня за шею горячей ладонью, — Об этом не просят.

Глава 18. Ярослава

Глеб касается моих губ. Он не спешит, не торопит меня, словно дает время нам обоим принять

новое ощущение.

Я вздрагиваю всем телом, когда подушечки его пальцев проходятся по задней части шеи,

посылая по мне разряд тока.

Глаза закрыты, но я безумно хочу их открыть и посмотреть на лицо мужчины.Какое оно,

когда он целуется? Такое же суровое и серьезное или там появились новые эмоции?

Но, как трусиха, не открываю глаза. Правда, становлюсь чуть смелее, закидывая свои руки на

массивные плечи.

Глеб двигает губами осторожно, словно спрашивая разрешения, как далеко он может зайти. И

эта прелюдия, томительная ласка и ожидание срывают какие-то мои личные, внутренние барьеры.

Потому что я резко подаюсь вперед, обхватываю мощную шею своими руками и сама углубляю

поцелуй, пуская его язык внутрь моего рта.

Глебу достаточно секунды, чтобы оценить обстановку, и снова инициатива переходит на его

сторону.

Мужские чуть сухие губы сжимают мой рот в жадном прикосновении. Я стону, потому что

сдерживать свои чувства не получается.

Этот поцелуй не похож на то, что я испытывала раньше. С Кириллом.Словно с Киром все

было предсказуемо и заранее понятно, а с Глебом я не знаю, куда нас заведет дальше.

Он опускает руку с моей шеи, скользя ладонью вдоль лопаток, обхватывает мою талию, дергая

на себя.

Теперь я почти вжата в его торс, наши грудные клетки движутся в унисон, поднимаясь при

вздохе и опускаясь при выдохе.

Мне не хочется, чтобы этот момент заканчивался. Даже если у меня уже не хватает воздуха в

легких, я готова не дышать, но продолжать целоваться с ним.Моя голова, тело словно не

принадлежат мне, потому что я совершенно ими не руковожу.

Когда рука Глеба забирается под футболку, касаясь голой поясницы, дверной звонок резко

заставляет нас остановиться.

— Блядь!

Глеб отпускает меня, и когда мы рассоединяемся, мне становится холодно и неуютно.

Он пересекает размашистым шагом коридор, резко дергая на себя дверь.

— Слушаю.

— Товарищ подполковник, вызывают.

— Я в отпуске, — резко отвечает.

Я вижу, как напряжена его спина, как он недоволен тем, что нас прервали. И я уверена, что

мы бы зашли слишком далеко. Непозволительно далеко…

— Говорят, срочно.

— Принято.

Он захлопывает дверь с глухим стуком, опирается рукой на нее, глубоко дыша.

— Тебе нужно идти? — я наконец подаю голос.

Он говорит чуть хрипло и совсем тихо:

— Да.

Диалог не складывается, и я начинаю переживать, что что-то не так. Что-то не так между

нами…

Он сожалеет? Или он осознает, что мы перешли какую-то черту?

Романтическая ерунда быстро вылетает из моей головы, как только в нее поселяются сомнения.

— Я буду поздно, — коротко бросает мне. — Не жди меня.

— Ладно.

Тревога, непонятно откуда взявшаяся, поднимается к горлу, настойчиво пульсируя.

— Глеб, подожди… — резко останавливаю его, когда он выходит из квартиры.

— Что такое?

Наконец он смотрит на меня, прямо глаза в глаза. И я не понимаю, отчего они такие холодные.

Такие чужие.

— Мама звонила. Они с отцом планируют завтра вечером приехать. Ты сможешь сделать пропуск,

пожалуйста?

— Хорошо, сделаю. Без проблем.

— Спасибо.

Он коротко кивает и выходит из квартиры, оставляя меня одну. Пустота в помещении ощущается

иначе, я словно синхронизируюсь с этой тишиной.

Почему он стал вмиг таким холодным? Почему он так резко изменился?

И до самого вечера я больше не могу думать ни о чем, кроме того, что было между нами.

А между нами точно что-то было… Что-то большее, чем просто прикосновение губ.

Глава 19. Глеб

— Да уж, Глеб… Удружил, — Матвееич устало потирает лоб и тяжело дышит, — Мне по твою душу

аж оттуда звонили!

Вскидывает указательный палец вверх, качая головой.

Усмехаюсь. Нет, ну прям оттуда ему вряд ли звонили. Рановато мне как-то туда уходить.

— И что говорит небесная канцелярия?

Губы все еще горят после поцелуя с Ярой. В штанах не просто каменный стояк, там член,

готовый взорваться в любую секунду.

Я стараюсь думать о чем угодно, лишь бы не вспоминать, как было ахуенно с ней целоваться. И

трогать ее тоже было ахуенно.

Слава богу, что я понадобился Матвееичу, иначе сам бы себя не остановил. А черту переходить

нельзя.

Или можно? Блядь, какого хуя я себе запрещаю?

Злюсь сам на себя из-за того, что воспитан, мать его, правильно. В джентльмена решил

поиграть. Яра вроде как и не против была продолжения, это я себе мозг ебу.

— Не смешно, Глеб! Ты знаешь, кто такой Орлов?

Так, ну теперь понятно, куда дорожка нелегкая ведет.

— Много в стране Орловых, товарищ полковник.

— Зато один очень известный нам всем, — бьет ладонью по столу, — Генерал. Орлов Вадим

Юрьевич. В Москве сидит, а к нам сына отправил своего. И знаешь, как-то все так сложилось,

что генеральский сын утверждает, что ты, Глеб, увел его невесту. Тебе, мать его, баб мало

что ли? Бери любую… Нет, ты выбрал именно ту, которую трогать было нельзя.

— Товарищ полковник, она не вещь… Это раз, — чувствую, как начинаю закипать от злости. Вот

же сосунок, тут же побежал папаше жаловаться, — Во-вторых, у нас с Ярославой назначена

свадьба уже. Вы, кстати, приглашены. И в-третьих, Кирилл Орлов изменил девушке. И она чуть

не провалилась под лед. Я могу еще дальше рассказывать.

— Не надо, — взгляд Матвееича меняется, — Как под лед?

— Вот так, — развожу руки в стороны, — Она приехала к жениху, а он там с другой. Девчонка

на стрессе чуть не утопилась. Не специально, конечно… Но если бы я в тот день не решил

порыбачить, товарищ полковник, то у нас в гарнизоне был бы труп.

— Тьфу ты, — машет на меня рукой, — Сплюнь.

Тут же стучит по деревянному столу три раза.

— И что делать? Он же просто так не оставит это, Глеб.

— А я Яру никому не отдам, так понятно?

Полковник резко замолкает, потом отводит взгляд. Улыбается коротко.

— Влюбился?

— Это не имеет отношения к делу, — рычу от злости. Снова, блядь, в голову лезут ее губы,

тело это податливое, как пластилин, стоны еще эти… — Я обещал ей, что буду оберегать. Этим я

и занимаюсь.

— Так, ладно, — резко встает, — Решу вопрос. Переговорю со своими, может помогут. Но ты,

Глеб, с парнем не связывайся. Понял? Не дай бог лицо ему подпортишь, сразу рапорт на стол.

— Да нахуй он мне не сдался.

— Тихо ты! — тут же рявкает, как на мальчишку. Я уважаю Матвееича, он крутой мужик, многое

мне дал.

— Не переживай, Матвеич, — перехожу на более дружеский формат разговора, — Я решу вопрос. У

тебя не будет проблем.

— Свадьбу может у нас в гарнизоне сыграем, а? Давно посиделок не было.

Улыбаюсь полковнику широко. Не знаю, я вообще не думал о том, как мы с Ярой будем

праздновать.

Но одно я понял точно… что свадьба будет в любом случае. Хочу ее себе.

Эгоистично, нестерпимо сильно, ужасно по-собственнически, но привязать к себе хочу всеми

нитями.

С ней так нельзя… Если захочет потом развод, я дам. А пока. Пока я буду наслаждаться.

Потому что раньше и не видел таких, как она. Не встречал такую искренность, открытость,

мягкость, нежность…

Блядь. Все.

— Поплыл как сливочное масло на жаре, — тут же замечает Матвеич.

Выхожу из кабинета полковника, не решаясь вернуться в квартиру. Просто потому что мы оба

должны с ней привыкнуть.

Я дам ей время, чтобы она для себя поняла, что значил для нее этот поцелуй.

Потому что я уже все понял про себя.

Глава 20. Ярослава

— Не суетись, все хорошо, — Глеб берет меня за локоть, останавливая посреди коридора.

Забирает из моих рук салатницу с овощным салатом.

— Я отнесу сам на стол, сядь и подыши.

— Ты не понимаешь, Глеб. Моя мать обязательно найдет к чему придраться. Я хочу

минимизировать ее замечания.

— Яра, — он аккуратно и чертовски нежно убирает выпавшую прядь волос мне за ухо, — Я рядом,

помни это. Если я увижу, что на тебя нападают, то защищу.

Мои глаза загораются после его слов. Я верю, что Глеб защитит. Он не из тех, кто говорит

просто так, чтобы сотрясти воздух.

После того поцелуя мы больше не поднимали тему касательно нас, вернее мы ее вообще не

поднимали. А с новым днем появились новые заботы.

Я начала готовиться к приезду родителей, а у Глеба были дела в городе.

Так что и времени особо не было обсудить. Но взгляды, прикосновения, пускай и такие

мимолетные, они говорят куда больше, чем просто слова.

Да, вчера Глеб ушел холодным и отстраненным, но я слышала, как ночью он вернулся. И я не

побоялась выйти в коридор, чтобы встретиться с ним.

За секунду в темноте, в тесном коридоре, воздух между нами и пространство

наэлектризовалось. Я чувствовала его биение сердца даже на расстоянии.

Мы коротко пожелали друг другу спокойной ночи, но у меня ее не было. Всю ночь я вертелась в

постели, крутила в голове мысли о том, куда мы теперь движемся с ним.

И означал ли этот поцелуй для него что-то?..

Потому что для меня определенно значил.

Когда время неумолимо приближается к семи, я начинаю тревожиться и сильно переживать. Глеб

уходит на КПП встречать моих родителей, а я тем временем заканчиваю сервировку стола и

переодеваюсь.

Надеваю легкое платье с поясом на талии, волосы собираю в мальвинку.

На губах блеск персикового цвета, на глазах только тушь.

— Проходите, пожалуйста. Располагайтесь.

Выхожу в коридор как раз в тот момент, когда Глеб помогает моей матери снять шубу. Она меня

не сразу замечает, зато отец одаряет хмурым взглядом.

— Здравствуй, дочь.

— Привет, пап, — коротко киваю ему и подхожу, чтобы обнять родителя.

Наши отношения с отцом никогда не были сильно теплыми, вернее… Меня сложно назвать папиной

дочкой. Он часто пропадал на работе и в командировках и редко уделял мне время.

У нас нет какой-то глубокой связи и близости.

— Яра, — мама улыбается, но ее фальшивую улыбку я считываю за секунду. Прекрасно знаю,

когда она это делает искренне, а когда нет, — Привет, дорогая.

Тепло целует меня в щеку, обнимая за плечи.

— Яра, я думаю, родители разместятся в этой комнате, — Глеб заносит их вещи в спальню, где

ночую я.

Все тело вмиг покрывается мурашками. Это значит… что сегодня сплю с ним в одной комнате.

— Да, конечно. Мам, пап, вы проходите, не стесняйтесь.

Первая половина вечера проходит спокойно, родители задают обычные, рядовые вопросы. В

основном они спрашивают о жизни Глеба, о его родителях, о том, как он стал военным.

Я большую часть времени молчу, поклевывая салат и курицу. Кусок в горло не лезет из-за

стресса.

Тяжелая мужская рука ложится мне на колено, сжимая его. Я вздрагиваю, кидая боковым зрением

взгляд на сосредоточенный мужской профиль.

— Глеб, вы вот скажите мне, а как же так вы решили на нашей дочери жениться? Знакомы всего

ничего… Не думаете ли вы, что поторопились?

Ох, мама…

— Не думаю, — четко отвечает Глеб, — Кто-то и за пять лет не может определиться, чего

хочет. А мне было достаточно нескольких дней, чтобы это понять. Время не всегда лучший

советчик.

Я замираю, боясь пошевелиться… То, как Глеб говорит. Словно это правда. Словно он и правда

за несколько дней решил, что я…

Да нет, глупости. Он просто помог мне, спас меня. И это я втянула его в этот водоворот

событий.

— Да? — мать скептически приподнимает брови вверх, — И чем же могла заинтересовать такого

взрослого мужчину девчонка?

Глеб еще сильнее сжимает свою руку на моем колене, словно одним движением дает мне знак,

что держит ситуацию под контролем. И я могу расслабиться.

Хватаю бокал дрожащими пальцами, делаю жадные глотки вишневого сока, прячась от

испытывающего взгляда матери.

— Разве возраст имеет значение? — хмыкает он, — Есть женщины, которые и в сорок умом и

честью не блещут. А у вас дочь потрясающая. Она умная, достойная, воспитанная, чуткая и

нежная. Рядом с ней хочется горы сворачивать, а это для мужчины самое главное.

Я перестаю дышать, потому что его слова звучат так… по-настоящему.

Бросаю взгляд в сторону, и в этот момент Глеб поворачивается, смотря мне прямо в глаза.

И в них что-то большее, чем то, что он сказал сейчас.

Сама не понимаю свой порыв, но я резко двигаюсь вперед, клюю его в щетинистую щеку,

оставляя нежный поцелуй на скуле.

— Так, ладно, — отец ударяет себя ладонями по бедрам, нарушая этот момент, — Пойдем с

тобой, Глеб, тет-а-тет поговорим. А девочки пусть пошепчутся.

Глава 21. Ярослава

— Глеб, о чем вы говорили с моим отцом?

Я захожу в комнату, где уже расправлена постель. Два одеяла, две подушки. А я все равно

внутренне ужасно волнуюсь от того, что нам придется спать не просто в одной комнате, а в

одной кровати.

— Это был мужской разговор, Яра. Не бери в голову.

Я другого ответа и не ожидала, Глеб не станет сильно откровенничать, это не в его

характере.

— Глеб, — подхожу к мужчине ближе, — Для меня важно знать.

— Яра, — он тут же поворачивается ко мне и обхватывает лицо своими крупными теплыми

ладонями, — Твоим родителям нужно время, чтобы принять ситуацию. Возможно, им понадобится

больше времени, чем хотелось бы. Ты же прекрасно осознаешь, какие надежды и планы возлагали

они на твой брак с Орловым?

Усмехаюсь, чувствуя, как внутри что-то неприятно колет.

Неужели моим родителям все еще не дает покоя мысль, что мы не породнимся с генералом… Хотя

мама этого и не скрывала при нашем с ней разговоре, пусть и не прямо дала мне понять, но я

почувствовала это.

Дело не в том, нравится им или не нравится Глеб. Дело в том, что я нарушила их планы.

И от осознания, что какие-то там договоренности им важнее, чем счастье собственной дочери,

мне не по себе.

— Яра, — Глеб склоняется ближе к моему лицу, — Я рядом. Я хочу, чтобы ты это знала.

— Я знаю.

Киваю ему несмело, он шарит глазами по моему лицу, словно ищет подтверждение моих слов. А

потом его лоб касается моего, и мы так стоим, прилипнув друг к другу и почти не дыша.

Я долго не могу уснуть и ворочаюсь, стараясь крутиться не так громко и не шелестеть

одеялом, чтобы не разбудить Глеба. Мысли безостановочно гоняют по голове, заставляя меня

обдумывать каждый сделанный шаг, каждое произнесенное слово.

Резко поверх моего живота ложится ладонь, сжимая в руках ткань ночнушки.

Я замираю от новых ощущений, чувствуя, как за секунду натягивается низ живота.

— Не спится? — горячий шепот касается моего уха.

— Не могу уснуть, — выдыхаю жалобно, и рука Глеба еще плотнее вжимается в мое тело. Между

нами что-то происходит, химия, которую невозможно сдерживать.

И это началось задолго до поцелуя. Словно это началось с самого начала. Еще тогда, в бане.

Я вспоминаю касания Глеба к оголенной коже, как он растирал мои бедра, как смотрел.

И мне было приятно, хотя тогда я была в других эмоциях, и мое состояние не позволяло это

понять.

Сейчас же я осознаю, что между нами с подполковником пробежала искра сразу. Только ни он,

ни я не смогли себе в этом признаться.

Я резко разворачиваюсь лицом к Глебу, и его рука перемещается мне на поясницу. В комнате

темно, но я все равно вижу его глаза, губы, скулы.

Сама тянусь к мужчине, касаясь губами колючей кожи щеки. Веду дорожку от скулы к виску, а

потом спускаюсь к губам.

Глеб — взрослый и опытный мужчина, он берет инициативу в свои руки. Одним рывком тянет на

себя, и я оказываюсь сидящей на мужских бедрах.

Сквозь трусики в промежность упирается внушительная твердая выпуклость в трусах мужчины. Он

держит меня за талию и дышит сбито.

Я не знаю, как описать состояние, когда мозг просто отключается. Именно это со мной сейчас

и происходит.

Тяну ночнушку вверх, оставаясь в одних трусах. Сосочки тут же сжимаются и становятся

твердыми. Глеб поднимает руку, касаясь моей груди, нежно ведет по ореолу большим пальцем.

Привстает, сгибая руки в локтях, и через секунду его рот обхватывает мою грудь, сладко

посасывая.

Тихо стону, понимая, что за стенкой мои родители. И даже этот факт не позволяет мне

остановиться.

Мы еще плотнее прижимаемся друг к другу, и я просовываю руку между нашими телами, касаясь

члена в трусах.

Глеб издает рык, дергаясь, а я смелею… И лезу уже в трусы.

Чувствую себя такой развратницей, но мне нравится. Нравится то, как это происходит с ним. У

меня нет стеснения и ощущения, что мы делаем что-то неправильное.

Наоборот, впервые за последние дни внутри меня все пазлы складываются.

Глеб приспускает резинку трусов, и член призывно выпрыгивает, ударяя влажной головкой мне

по животу.

В темноте я не могу разглядеть, какой он, но на ощупь кожа мягкая, скользящая и по диаметру

там прилично. По длине, кстати, тоже.

Веду вверх и вниз по члену, медленно и тягуче.

Глеб кусает мою кожу на шее, там, где бьется вена, качая кровь.

— Я хочу тебя, маленькая, — сипло выдыхает мне в губы, — Очень хочу.

— И я.

Мы замираем, привыкая друг к другу.

— Глеб, — шепчу ему в ухо, — Мне рядом с тобой так спокойно.

Он усмехается, качая головой. Подхватывает меня на руки, переворачивая нас и меняя местами.

Всем видом показывает, кто здесь главный. И я не сопротивляюсь.

Лежу под ним, ноги скрещиваю вокруг мощного мужского торса. Веду по волосатой твердой

груди, щупая мужское красивое тело.

Глеб отодвигает ткань моих трусиков в сторону, и его член касается мокрой и ноющей

промежности, начиная тереться.

В голове вата, мысли вылетают, и остается только дикое необузданное желание.

Желание почувствовать его в себе.

Глава 22. Ярослава

— Яра, если будут какие-то неприятные ощущения, скажи мне.

Он нежно ведет рукой по моему бедру, а я уже даже не слышу его, настолько мне хорошо, что

голова перестает соображать.

Я киваю, соглашаясь со всем, что он там говорит.

Плавно, без резких движений, Глеб входит, тут же заполняя собой всё. И пространство, и мое

тело, душу и, возможно, даже часть моего сердца. С этим я еще не разобралась.

Когда его член входит во всю длину, мы оба останавливаемся и дышим, привыкая друг к другу.

Мужской лоб касается моего плеча, он опускает голову, словно сдерживая себя.

Сжимаю свои руки на крепкой шее, подаюсь чуть вперед, меняя угол входа. И даю понять ему,

что можно двигаться.

Последний раз у меня был давно. С Кириллом.

Поэтому я вспоминаю, какие ощущения должны быть, пока Глеб тягуче входит и выходит, чуть

наращивая темп с каждым движением.

Мне хочется стонать, но я понимаю, что за стенкой родители, и уж последнее, что я хотела

бы, чтобы они услышали мои стоны. Хотя мне сейчас чертовски хорошо.

Глеб засовывает руки под мое тело, приподнимая меня. Я оказываюсь сидящей на его бедрах,

угол входа становится еще более острым, отчего головка тут же упирается в верхнюю стенку,

посылая в меня разряд тока.

Медленно опускаюсь на член и поднимаюсь, движимая его руками, которые удерживают меня за

ягодицы.

Получается резкий толчок, и я все-таки стону, пряча возглас в его губах, потому что Глеб

вовремя затыкает рот поцелуем.

Дальше мы с ним начинаем сходить с ума, темп становится быстрым, резким, как отбойный

молоток.

В какой-то момент я чувствую, что его пальцы касаются клитора и мягко его гладят круговыми

движениями, а член продолжает входить в меня.

Разрядка наступает быстро после таких манипуляций. Я закусываю свою руку, чтобы не

закричать, и падаю на лопатки, чуть содрогаясь от оргазма.

Глеб следом кончает мне на живот крупными белыми каплями. И только когда мы оба выравниваем

дыхание, я осознаю, что никакой защиты не было.

— Это было ахуенно, Яра.

Он говорит прямо и серьезно, совершенно не стесняясь. Ложится рядом, рукой подбирая меня

под свое мощное тело. Одна его нога ложится поверх моих бедер, словно он боится, что я могу

сбежать.

Сильные руки оплетают за талию, вжимая меня в себя. И все это время он целует меня в шею,

заставляя хотеть его вновь и вновь…

— Мне тоже понравилось, — смущенно опускаю глаза, — Очень.

— Я тебя не отпущу, Яра. Надеюсь, ты это понимаешь.

— А я никуда и не собиралась уходить, — хмыкаю и чувствую поцелуй в затылок.

Мы оба прикрываем глаза, нагие, разгоряченные и полностью расслабленные. Сама не понимаю,

как проваливаюсь в глубокий сон, засыпая в коконе его рук.

А когда открываю, понимаю, что нахожусь совсем одна в комнате, на кухне слышны голоса.

Я лежу и смотрю в потолок, не моргая. Прокручиваю в голове прошедшую ночь и не могу

поверить, что между мной и Глебом был секс. Очень классный, горячий, местами безрассудный

секс.

Жалею ли я? Нет. Не жалею. И даже не хочу думать об этом.

Я уверена в Глебе, он за все это время показал себя с лучших сторон. Он меня не обидит, а

это самое главное.

Надеваю халат поверх голого тела, плотно его затягивая. Не забываю надеть трусики, которые

валяются на полу.

Выхожу из комнаты, гонимая трепетным ощущением от утренней встречи с ним.

Но на кухне встречаю только родителей, которые завтракают и пьют кофе. Глеба нигде нет.

— Он ушел рано утром, — отец ловит мой бегающий взгляд, — Я в туалет вставал, а он как раз

выходил из дома. Сказал, что срочно вызвали на полигон, там что-то случилось. Просил

передать тебе, чтобы ты не переживала.

— Спасибо, пап.

Мягко улыбаюсь родителю, но он в ответ ничего не говорит.

Оба родителя крайне молчаливы, и я надеюсь, что наши ночные шалости с Глебом не были

слышны. Мы очень старались вести себя тихо.

— Мы сегодня домой поедем, — вновь говорит отец, смотря в стену.

— Как? Уже?

— Ну а что нам здесь торчать? Дома дела.

— Ясно.

Между нами точно какая-то неловкая пауза, и я все жду, что мама начнет говорить.

— Яра, мы с отцом надеемся, что твой бунт закончится, и скоро ты вернешься домой. И очень

надеемся, что дело не дойдет до свадьбы.

Шокированно открываю рот.

— У вас большая разница в возрасте, он опытный, повидавший всё на свете мужик. Тебе это

зачем? Ну, голову снесло, молодая еще. Мы всё понимаем. И Кирилл тебя обидел, тоже понятно.

Но…

— Никаких «но», мам. Кирилл меня не обижал! Он изменил мне. И я думаю, это веская причина

для расставания. А Глеб… — чувствую, как слезы подступают к горлу, — Мне все равно, сколько

ему лет и какой у него там опыт. Мне с ним спокойно и безопасно.

Я вылетаю из кухни и запираюсь в ванной, включая мощный поток воды. Позволяю себе

поплакать, потому что я не понимаю, как можно не поддержать собственного ребенка и не

принять его выбор.

Глава 23. Глеб

— Товарищ подполковник, ситуация критическая. Нам поступил сигнал, что ночью при перевозке

двух заключённых машина с конвоем была брошена на обочине. Два трупа. Ну и, как вы

понимаете, не сбежавших.

Устало тру лицо, до сих пор не могу прийти в себя после ночи. Трясет всё тело от желания

вернуться в постель и снова утонуть в девчонке.

Давно у меня, мать его, такого не было. Чтобы от секса так прело.

Хотя, если честно, меня просто всего прет от Ярославы. Мне нравится в ней всё, словно у

девушки нет никаких минусов, одни плюсы.

Не знаю, может, за все мои страдания Бог наконец-то привел в мою жизнь что-то настоящее и

важное. А то я заебался разочаровываться в людях.

— Вот ориентировка на них, — капитан Синицын кладет на стол бумагу, — Предположительно они

должны были бежать в нашу сторону, а значит где-то рядом. От той дороги, где был брошен

конвой, лес к нам ведет.

— Лес прочесываете?

— Да, уже отправили. Какие дальнейшие действия?

— Давай, капитан, собирай остальных, пусть возьмут восточную часть леса. Они, конечно, вряд

ли туда дошли, но лучше быть на перехвате. Я пойду вслед за остальными по западу

прочесывать. На связи.

— Есть, товарищ подполковник!

Беру с собой складной нож, которым отлично орудую. Надеюсь, он мне не пригодится, но всякое

может случиться.

Фонарик в карман, теплее одеваюсь и выхожу. Этот лес я знаю как пять пальцев.

За час поисков пока глухо и тишина, сажусь у оврага, решая побыть в засаде. С зэками нужно

действовать аккуратно, они обычно довольно прыткие, знают лазейки и умеют обороняться.

Через ещё минут тридцать я слышу голоса с левого края, тут же прячусь за ствол дерева и

тушу фонарик. Достаю из кармана складной нож.

Ошибки быть не может, в поле зрения попадаются два мужика: один довольно высокий, а второй

пониже и крупный.

У высокого руки развязаны, а вот тот, что пониже, его руки все еще скованы наручниками.

Они проходят в нескольких метрах от меня, и я начинаю наступление со спины.

Уверенно обхватываю рукоятку ножа, мне главное положить того, что без наручников. От

второго опасности нет.

Резкий прыжок, и я вхожу ножом в левое бедро, отчего зэк падает на одно колено, шипя и

ругаясь матом.

— Сука! Тварь! Малек, давай, положи вояку! Ах, падла.

— Давай, Малек, — руками подзываю его к себе, — Рискни. Набегались?

— Офицер, ты давай без резких движений. Мы никого трогать не собирались…

А Малек оказывается труслив, в целом это я и предполагал.

— Ну ты, сука, Малек, нихуя не можешь сделать.

Между ними начинается словесная перепалка, и я впервые за столько лет службы теряю

бдительность. Потому что раненый резко встает на обе ноги, отталкивает меня в сторону,

отчего мой нож вылетает из руки.

— Малек, сюда дай! Скорее!

Низкий поднимает из сугроба мой нож, передавая товарищу, и тот со всей силы метит мне в

живот. В последнюю секунду я успеваю увернуться, но лезвие все равно мажет по коже, не

глубоко заходя в мягкие ткани.

Я слышу топот ног и лай собак. Наши бегут.

Беглецы бросают нож в крови, отчего алые капли уродливыми узорами падают на снег, и

срываются с места.

— Товарищ подполковник, — ко мне подбегает капитан, — Вы ранены?

— Давайте за ними, — машу рукой, — Я в порядке.

Капитан дает распоряжение на захват, а меня поднимают двое рядовых и относят в часть.

— Валерия Семеновна, примите раненного, — дверь в мед кабинет открывается и меня заносят,

укладывая на кушетку, — Ножевое.

— Выйдите! Оба!

Лера отдает распоряжение и подлетает ко мне.

— Глеб, ты как? Родной мой… — ее руки касаются моего лица, но я резко дергаю голову в

сторону, — Сейчас обработаю всё, подожди, мой хороший.

Она ставит мне обезболивающее.

— Поворачивайся на бок, я обработаю.

— Не нужно, — отстранённо отвечаю, — Там царапина. Больше шуму навели.

— Все равно нужно рану посмотреть, Глеб. Ты не хочешь, чтоб я смотрела, да? Злишься все

еще?

— Блядь, умолкни!

Рявкаю на весь кабинет и стягиваю футболку через горло.

Она молча начинает обрабатывать рану, и я понимаю, что порез совсем плевый, до свадьбы

заживет. А свадьба очень скоро.

— Все готово, — отбрасывает смоченные тампоны в отходы, — Желательно нагрузку несколько

дней не давать, чтобы срослось без разрыва тканей.

— Ок.

Сажусь на кушетку, пытаясь натянуть футболку обратно.

Блядь, чуйка у меня нехорошая. Тело потряхивает.

— Глеб, ты… Как ты?

— Тебя этот вопрос правда волнует, Лер?

— Конечно, волнует! — начинает психовать, — Долго ты еще будешь в этот спектакль со

свадьбой играть? Хватит, Глеб, мне больно… Я все поняла. Ты проучил меня, я осознала все.

Прекращай. Я люблю тебя, и я знаю, что ты любишь меня.

Она подходит ко мне вплотную, вжимаясь своим телом в меня.

— Отойди, блядь. По-хорошему прошу.

— Ты любишь меня, Глеб?

— Шлюху, которая мне изменяла направо и налево? Нет, Лер, не люблю.

— Врешь… Я же вижу твой взгляд, Глеб. Такие чувства, как у нас, они так быстро не проходят…

Она поднимает руки и обвивает ими мою шею. Я дергаюсь в сторону.

— Сука, не трогай меня! Ты настолько дура? Не уважаешь себя совсем? У меня свадьба скоро, я

другую… — запинаюсь на полуслове, а потом в голове щелкает, и слова с легкостью вылетают из

меня, — Я другую люблю. И свадьба не спектакль. Все по-настоящему.

— Нет, я тебе не верю. Ты не смог меня так быстро разлюбить.

— А может, и не было любви, а, Лер? Мне теперь есть с чем сравнивать… Страсть, да.

Помешательство, да. А вот та грязь, которую ты устроила, это не любовь. По-хорошему повторяю

в последний раз, отойди, блядь. Иначе я применю силу.

Но она не слышит, упорно пытаясь коснуться меня.

Как в самом сраном дешёвом фильме, в тот момент, когда распахивается дверь, Лера всё же

пользуется секундой моего замешательства и касается своими губами моих.

Я слышу голос Яры, и у меня внутри все органы делают кульбит.

— Глеб, ты здесь?

Она застывает в дверном проёме, держась за ручку двери. Её глаза за секунду наполняются

слезами, она смотрит немигающим взглядом на меня, на эту суку, которая отходит на пару шагов

назад, словно не при делах.

— Простите, что помешала.

Бесцветным голосом отвечает моя девочка, срываясь с места. И меня просто бросает в холодный

пот.

Чем ты, сука, лучше её женишка?

Не смог бабе нормально объяснить, чтобы она шла нахуй?

Теперь иди и разгребай.

Я резко встаю с кушетки, хватаю Леру за горло, не сильно, лишь фиксируя женское тело.

— Сука ты, Мартынова. Самая настоящая сука. Хорошо, что меня Бог от тебя отвел.

Отталкиваю от себя женское тело и срываюсь за Ярой. Она все поймет… Она не глупая девочка.

Она знает, что значит для меня. Она точно этой ночью чувствовала то же самое, что и я.

Глава 24. Ярослава

— Люда, это я! Прости, родителей провожала, чуть опоздала, — влетаю в магазин, на ходу

снимая с себя пуховик.

Люда выходит из подсобки, жуя сочное зелёное яблоко.

— А я думала, ты сегодня вообще не придешь, — пожимает плечами, — Думала, с Глебом

Игоревичем будешь.

— Да у него там что-то важное, вызвали с утра.

— Так ты не в курсе, что ли? — перестает жевать, округляя глаза. А у меня сердце места не

находит после её слов. Замираю посреди магазина в ожидании, — Там два зэка сбежали, наши их

поймали. Правда, Глебу досталось, ранили его.

— Что?

— Ну, мой говорит, что там вроде не смертельно, но в санчасть увели.

Я даже не отвечаю женщине, хватаю пуховик и обратно его натягиваю. Вылетаю пулей из

магазина, из глаз брызжут слёзы от страха за него и волнения. Сама не знаю, как добегаю так

быстро, несколько раз спросив у проходящих мимо офицеров, где санчасть.

Сбрасываю пуховик на первом этаже, оставляя на скамье, а сама взлетаю вверх по лестнице.

Ни о чем не думаю, только о том, что безумно хочу его обнять и убедиться, что всё в

порядке. Действую на адреналине, не чувствуя ног.

Подбегаю к двери, дергаю на себя ручку, и ещё не высохшие слёзы вновь брызжут из глаз.

Не верю увиденному, но всё равно смотрю.

Нам же так было хорошо… Почему?

— Простите, что помешала.

Я сама не помню, как кидаю эту фразу, вылетаю пулей из кабинета. Пересекаю коридор,

чувствуя, как из меня уже выходит рыдание. Но у лестничного пролёта резко торможу.

Нет, Яра. Остановись. Сбегать — это неправильно и по-детски. Так уже было… Надо

разобраться, потому что… Господи, потому что я не верю, что он смог бы так поступить.

Наивная дура? Пускай. Но Глеб не такой. Глеб не сделал бы мне больно ни за что.

Я хватаюсь ледяными руками за перила, чуть наклоняясь вперёд, словно свешиваясь в

лестничный пролёт, дышу глубоко. И чувствую, как сильные руки дёргают меня на себя, резко

разворачивая.

Глеб как сумасшедший шарит глазами по моему лицу, вытирает без остановки бегущие из глаз

слёзы.

— Блядь, Яра! Я буду сейчас звучать, как полный идиот. Но…

— Стой, — резко поднимаю руку и кладу палец на его губы, — Я знаю, Глеб. Вернее… Я

чувствую, что ты не хотел этого. Я глупая, да? После нашей ночи мне показалось, что между

нами что-то большее случилось. Что-то важное.

— Тебе не показалось, моя девочка, — он прислоняется своим лбом к моему, — Она ничего для

меня не значит. Уже очень давно… Это провокация, Яра.

— Зачем она это делает?

— Потому что она видит, что я чувствую к тебе.

— А ты чувствуешь?

— Пиздец как сильно, — он вжимает меня в своё тело, и я понимаю, что моя смелость сейчас не

знает границ.

Сама целую его крепко, так, что аж дух вылетает. Цепляюсь за мужские плечи, словно в этом

мужчине — моё спасение. И моя погибель.

Я не хочу его ни с кем сравнивать, тем более с Кириллом. Но с Глебом всё по-другому,

по-особенному.

С ним так, как я даже не могла мечтать.

Сердце подкатывает к горлу, когда мужские губы перемещаются на шею. Нас не смущает

совершенно, что мы находимся в общем коридоре, и нас в любой момент могут увидеть.

— Прости меня, — отрывается от нежной кожи, заглядывая в глаза, — Я не хочу тебя ранить, но

иногда прошлое пытается пробраться. Я дал ей понять, что мы с ней невозможны, Яра. Ни при

каких условиях. Я очень хочу, чтобы ты знала… Знала, что перевернула мою гребаную жизнь на

сто восемьдесят.

— И ты мою, Глеб. Мы сошли с ума, да?

— Сто процентов.

И снова целуемся, как сумасшедшие, трогая друг друга, словно мы можем исчезнуть в любой

момент.

Сзади слышится деликатное покашливание. Отрываемся с ним от нашего поцелуя, Глеб

оборачивается. За его спиной снова она, с протянутой рукой, в которой какой-то тюбик.

— Это для быстрого заживления, — сквозь зубы произносит она.

Глеб не спешит забирать из её рук мазь, а я вот хочу поставить эту выскочку на место.

Сама забираю из рук тюбик, выхожу вперёд, вставая прямо перед ней.

— Спасибо, Валерия, что оказали первую помощь моему мужчине. Но хотелось бы, чтобы в

дальнейшем ваша помощь не выходила за рамки дозволенного, иначе мне придётся написать на вас

жалобу. А вы сами понимаете, в какой это скандал может вылиться… И да, помимо данного

инцидента, есть ещё один, связанный с Кириллом Орловым. Держитесь от нас подальше,

пожалуйста.

Сама не понимаю, откуда во мне столько смелости берётся. Но несомненно горжусь собой.

— Ну давай, тихоня, — брезгливо бросает мне, пряча руки в карманы медицинского халата, —

Рискни. Не с той ты войну затеяла.

Чувствую, как дёргается Глеб, но я прошу его не вмешиваться.

— Хорошего вам дня, Валерия.

Она уходит, а я выдыхаю. Глеб обнимает со спины, целуя в макушку.

Боже, я кажется по уши в нём… По самые… Просто голову сносит.

— Родители уехали?

— Угу…

— Пошли домой, тебе нужно помазать мою рану, а мне нужна ты. Срочно, Яра!

Смеюсь, а у самой внутри всё трепетно сжимается. Скорее бы оказаться в кольце его рук и

почувствовать его в себе.

Глава 25. Ярослава

— О чём ты думаешь?

Глеб зарывается рукой в копну моих волос, мягко разминает кожу головы, отчего я, как самая

настоящая кошка, начинаю мурлыкать.

Мне не просто приятны его прикосновения, я буквально таю от его рук, как то самое сливочное

мороженое в жаркий день.

Поворачиваюсь на бок, укладываясь удобнее на мужской крепкой груди, ногу закидываю на его

бедро, ощущая, как член тут же дёргается, готовый вновь совершать подвиги.

На лице появляется румянец, вспоминаю, как кричала несколько минут назад, и тут же стыдливо

прячу глаза.

Мне просто нужно привыкнуть к тому, что теперь всё вот так… по-настоящему.

— Честно? — поднимаю голову и заглядываю ему в лицо, — Я прикидываю варианты, что она ещё

может сделать, чтобы задеть меня.

— Яра, — Глеб с шумом выдыхает, — Оставь это мне, прошу тебя. При любом движении Леры в

твою сторону не молчи, а сразу говори мне, хорошо? Не думай, что справишься с ней… Она может

играть грязно, в целом, именно это она и делает. А я не хочу, Яра…

— Что ты не хочешь?

— Чтобы эта грязь тебя коснулась. У меня появилось дикое желание оберегать тебя, прятать от

всего мира. Как только вытащил тебя из воды, в ту же секунду понял, что нужно тебя закрыть в

помещении и не выпускать.

— Эй, — аккуратно бью его в грудь, — Я против таких методов, меня против воли не привяжешь.

— Я знаю, — целует в висок, — Но это не отменяет того факта, как мне тяжело в последнее

время быть не рядом с тобой. Ты просто всю мою голову заняла, а для военного человека это

несвойственно. Я должен держать ситуацию под контролем, а пока я только думаю о том, какая у

тебя сочная попка…

Глеб кладёт ладонь на мою ягодицу, слегка сжимая. Я тут же громко начинаю смеяться,

перекатываясь на спину. И вновь оказываюсь под мужчиной, плотно придавленная мощным телом к

матрасу.

Мы застываем, смотря друг на друга, словно не в глаза смотрим, а в душу заглядываем.

Лицо Глеба вмиг становится серьёзным.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

— Я стану, — глажу гладко выбритую щеку, — Мы же заявление подали.

— Я хочу, чтобы ты стала по-настоящему моей, Яра. Не для того, чтобы насолить бывшему и

сыграть спектакль перед всеми, а потому что… Блядь, — он прикрывает глаза, и я понимаю, как

тяжело ему даются такие откровения, — Потому что хочу просыпаться рядом и знать, что ты моя.

Что мы выбрали друг друга.

Не знаю, откуда внутри появляется настолько щемящая тоска, но слёзы выходят наружу. Я

подаюсь вперёд, крепко обхватывая его шею, жмусь ближе, словно хочу срастись с ним в одно

единое.

— Мы выбрали друг друга, Глеб.

Он целует меня, устраиваясь поудобнее между разведённых ног. Целует всё лицо, трогает

волосы, без остановки накручивая тугие кудри на пальцы. Я уже поняла, что мои волосы для

него — слабость, хоть он об этом и не говорил.

Очень медленно, нежно и никуда не торопясь, Глеб заполняет меня собой полностью, до самого

предела. Стенки влагалища растягиваются, принимая член, и мы оба останавливаемся.

Сейчас не хочется никуда торопиться, хочется сделать всё размеренно и дать друг другу

максимально нежности и ласки.

Глеб совершает новые толчки, а я двигаю бёдрами ему в такт, чуть подмахивая.

— Да, — резко закусываю губу, когда мой офицер меняет угол входа, но всё так же действует

плавно, — Да, Глеб… Пожалуйста.

Он кусает мою кожу на плече, опуская голову вниз. Я трогаю свою грудь, потому что соски

начинают нестерпимо ныть.

Простынь под поясницей скатывается в валик, отчего трение становится сильнее о грубую

поверхность матраса.

Глеб делает последние толчки, медленные, но глубокие. И с рваным выдохом наполняет меня

всю.

— Глеб, — облизываю сухие губы, — Ты в курсе, что мы с тобой ещё ни разу не предохранялись?

— Да, — чётко отвечает, — Я не боюсь ответственности, Яра. Но если ты не готова, то я не

стану настаивать ни в коем случае. Твоё тело — это твой храм, и я его хочу беречь.

— Я не знаю, — мысль о детях пугает. Я не уверена, что готова… Потому что всё слишком

быстро закрутилось, — Правда, Глеб. Прости, но я пока не уверена.

— Хорошо, — коротко целует в губы, — Завтра отвезу тебя в женскую консультацию. Решим

вопрос. На латекс у меня аллергия, прости.

— Ничего, — обнимаю крепко за спину, — Я понимаю.

Глава 26. Глеб

— Товарищ полковник, — останавливаю начальство в коридоре, — Товарищ полковник, — снова

зову, — я вас пригласить на свадьбу хочу.

Бородин останавливается посреди коридора, удивлённо на меня оборачиваясь. Жму руку, ещё раз

приветствуя.

— Я думал про тебя, Глеб, слухи ходят. А ты и правда решил себя окольцевать.

Пожимаю плечами, усмехнувшись.

Ещё несколько недель назад я и сам представить не смог бы, что захочу этого так сильно. Но

последние дни чётко в моей голове расставили все точки.

Я правда хочу не просто семью… Я хочу с Ярославой семью. Теперь, когда она рядом уже не

просто играя в спектакль, но по-настоящему, я осознал лишь одно.

Она и была тем самым идеалом девушки, которую я всегда искал. И всегда разочаровывался,

когда находил не то.

А моё счастье почти само ко мне в руки упало. И я пиздец как буду за него держаться, и

точно не отпущу Яру от себя. Пускай это и звучит по-мужлански, но я так решил. И чувствую,

что она не против.

Хотя тут и чувствовать не нужно, она так смотрит… Что пиздец, кишки выворачивает наружу.

— Да, мы пока с датой определились, но место ещё не выбрали.

— А чего это место не выбрали? — удивлённо хмурится. — У нас сыграем. Актовый большой, мы

скамейки там уберём, поставим столы. Ты давай, Глеб, не дури. Я же тебе весь офицерский

состав из части отпустить не смогу… Время сейчас неспокойное. Поэтому лучшая альтернатива —

это сыграть свадьбу у нас.

Да я и сам не против, только не знаю, как Яра отреагирует. Кажется, девочки мечтают о

чём-то красивом, светлом, явно не среди военных людей… Но, с другой стороны, полковник прав,

что так будет правильнее, если я хочу видеть на свадьбе как можно больше офицеров.

— Спасибо, Семён Аркадьевич. Обсужу с невестой.

— Вот и правильно, Глеб.

Мы прощаемся с ним, ещё немного перекинувшись парой фраз. А я бегу домой, потому что Яру не

видел с утра.

Она уехала с Катей в город выбирать платье, и я соскучился… Мне хочется её чаще видеть,

больше касаться. Просто знать, что она рядом.

На подходе к дому я встречаю знакомую фигуру, которая заставляет притормозить. Руки

непроизвольно сжимаются в кулаки, хотя мне казалось, что выдержка у меня ого-го.

Оказалось, что если дело касается одной юной кудрявой зеленоглазой ведьмы, то выдержки там

ноль.

— Орлов, — подхожу ближе, — и что мы здесь стоим, товарищ капитан?

— Вас жду, товарищ подполковник.

Мы схлёстываемся взглядами, словно коршуны, готовые наброситься друг на друга.

Я Матвеичу обещал, что больше этого придурка не трону, мне проблемы не нужны. Но он словно

вынуждает всем своим видом съездить ему по морде.

— Предмет разговора какой?

— Ну, вы и так знаете, — хмыкает, — моя невеста.

— Не-не, — качаю головой в отрицании, — твоей невесты здесь нет. А вот моя есть, и

предлагаю эту тему закрыть прямо сейчас.

— Послушайте, я правда дал вам слишком много времени, чтобы вы прекратили этот цирк, —

Орлов делает шаг вперёд, — Яра — то понятно, она будет обиженку из себя строить до

последнего, но вы-то, товарищ подполковник, взрослый человек, а занимаетесь такой хернёй.

Вам зачем она? Разве вы с Валерией не вместе?

— Разве не вместе, — скрепляю челюсти до хруста, — а ты, я смотрю, осведомлён о личной

жизни каждого тут. Кто с кем и как… И где только время на это берёшь, капитан?

— Лера сама про вас постоянно жужжит. Давайте сделаем обмен. Вы мне Яру возвращаете, а я

вам в подробностях расскажу, с кем ещё Лерка трахалась за вашей спиной. Или вы думали, то,

что дело с Сазоновым замяли, то можно забыть? Ну, помимо Сазонова там ещё были интересные

моменты… И я уверен, вас ой как удивит, кто вам в спину нож вставил.

— Послушай ты, — резко на него напираю, — если ты ещё раз сунешь свой сраный длинный и

любопытный нос в мою личную жизнь, я церемониться больше не буду. И срать я хотел на то, кто

твой папаша. На Леру и её похождения мне побоку, пусть делает, что хочет. Прошлое ворошить я

не стану, у каждого пусть на совести будет. Но уясни одну вещь… Если ты хоть на сантиметр

приблизишься к Ярославе, вот тогда ты точно увидишь мой настоящий гнев.

Бросаю ему слова и ухожу, так и не дождавшись ответа.

Рывком взбираюсь по лестнице вверх, дёргаю на себя дверь, и только вваливаюсь в квартиру,

как слышу женский визг.

— Глеб, это ты? Стой на месте и не входи, — Яра кричит из комнаты, — на мне платье… Нельзя

до свадьбы смотреть. Примета плохая.

Останавливаюсь на полпути к ней, губы трогает улыбка. Сразу вся злость сходит на нет. А

потом я поворачиваю голову вбок, случайно и неумышленно. И в зеркале вижу её боковым

зрением.

В ахуенно красивом свадебном платье А-силуэта, которое ей по фигуре. Кадык дёргается от

желания влететь в комнату и сорвать с неё эту чертову ткань.

Я в приметы не верю. И надеюсь, что всё это полная хуйня.

У нас всё будет хорошо, я знаю это.

Глава 27. Ярослава

— Вы приедете с папой на свадьбу? — волнуюсь, прижимая телефон к уху, присаживаюсь на

табуретку и сгибаю ногу, опираясь подбородком на колено.

Молчание мамы на том конце лишь распаляет тревогу, которую я не могу унять. Свадьба через

пару дней, всё уже готово.

Я до сих пор не могу поверить, что стану женой. Женой человека, которого ещё месяц назад

даже не знала.

Сомневаюсь ли я в своём решении? Ни капельки.

Но тревога, что бьёт по всему телу, поселилась неделю назад. И никуда не уходит.

Может, это просто предсвадебный мандраж, я не знаю. Но расслабиться совсем не получается.

— Мам?

— Да, я приеду. Но папа не сможет, — наконец отвечает она. — Срочная командировка.

— Неужели никак не отменить, мам? Свадьба родной дочери… Это же важно. Разве нет?

— Папа тебя очень любит, Ярослава! Но изначально он подстраивал планы под ту дату, которую

ты планировала с Орловым. Отменить командировку не получится.

— Ладно. Увидимся, пока.

Я не выдерживаю этот разговор, и, пускай и поступаю импульсивно, бросаю трубку. Слёзы

удержать уже не получается, они градом стекают по лицу вниз.Нельзя так поступать с

собственным ребёнком… Это ужасно несправедливо. Я знаю, что у отца важная и ответственная

работа, но уверена, что ему бы пошли навстречу и назначили бы командировку в другой день.

Или отправили бы кого-то другого.

Он просто не захотел! В этом причина.

— Яра, — Глеб возвращается с полигона раньше, чем планировал, и застаёт меня в слезах. Тут

же бросается ко мне, присаживаясь на корточки передо мной. — Маленькая моя, ты чего?

— Всё хорошо, — улыбаюсь ему. — Волнуюсь немного.

— Нет, Яра, — качает головой. — Я всё вижу… и чувствую. Кто тебя обидел? С мамой говорила,

да? Они не приедут?

Он берёт меня за обе руки и крепко их сжимает.

Качаю головой, чувствуя, как слёзы вновь подступают, и бросаюсь Глебу на шею.

Он встаёт со мной на руках и гладит по спине, успокаивая. Я не знаю, как он это делает, но

его присутствие всегда приводит меня в чувства.

Я слишком крепко обнимаю его, вдыхаю ненавязчивый запах мужского парфюма и обычного мыла.

— Это из-за меня, Яра. Мне жаль.

— Что? — шепчу, вглядываясь в его лицо.

Он слишком сосредоточен и серьёзен. Брови сведены к переносице, а взгляд нахмурен.

— Твой отец не приедет на нашу свадьбу из-за меня. Он мне это дал понять сразу при

разговоре нашем. Я не хотел тебе говорить, чтобы ты не расстраивалась раньше времени. Думал,

что он передумает… Но, видимо, блядь, не передумал.

— Это жестоко… Что он тебе сказал, Глеб? Скажи мне честно! Не скрывай от меня правду,

умоляю.

— Я не хочу это обсуждать, Яра, — мой офицер упрямо качает головой. — Просто знай, что

никакие слова не заставят меня отказаться от тебя. При любом условии… Я с тобой. Поняла?

— Ты меня пугаешь, Глеб.

— Не надо, маленькая. Не бойся.

Он прижимает к себе ещё крепче, а я нахожу его губы и целую так остервенело, словно мы с

утра не занимались сексом целый час… Словно я его всю вечность не видела.

Мои чувства к нему с каждым днём только крепчают, и порой я даже боюсь, что так быстро и

опрометчиво растворилась в мужчине.

Это импульсивно, местами инфантильно и, возможно, не совсем правильно.Но с Кириллом

всё было правильно и постепенно, а оказалось вон как…

Может, и нет этого понятия, как правильно?

— Плевать, — вдруг резко отрываюсь от грубых губ. — Не хочет принимать мой выбор — то это

его право. Принципы важнее дочери? Пускай.

— Ему нужно время.

— Нет! Глеб, не защищай его. Я понимаю, что ты хочешь смягчить моё падение, чтобы мне было

не так больно. Но… Я приму любую правду. Я не такая уж маленькая и слабая, чтобы всегда

нуждаться в защите.

— Я такой тебя не считаю, — аккуратно гладит щеку. — Наоборот, Яра, я восхищаюсь твоей

силой и выдержкой. Кстати, там зал уже начали украшать, можем сходить проверим?

Проконтролируем?

— Да, — спрыгиваю с него, поправляя задравшуюся футболку. — Конечно. Сейчас только оденусь.

Когда Глеб попросил меня отпраздновать свадьбу в гарнизоне, я сразу согласилась. Потому что

прекрасно осознаю, как для него важно видеть всех, кто ему дорог.

Его мама и сестра тоже приедут, и я ужасно волнуюсь перед встречей, хоть Глеб и уверяет,

что мама будет без ума от меня.

Я знаю, что у нас с ним всё будет хорошо… Мы со всем справимся. Нужно переждать эту бурю.

Глава 28. Ярослава

— Яра, девочка моя, я не могу на тебя насмотреться. До чего же ты красивая!

Мама Глеба, Любовь Васильевна, достаёт из кармана тканевый носовой платок и подтирает

слезу, качая головой.

— Как же жаль, что наш папа не увидит, какую красавицу нашёл Глеб. Я думала, уже никогда на

свадьбе сына не погуляю.

— Мам, — сестра Глеба кладёт руку на плечо родительницы, — ты смущаешь девочку, пошли к

гостям, думаю, Ярославе хочется побыть в тишине.

— Да-да, конечно.

— Всё хорошо, — улыбаюсь обеим, — правда, я рада, что вы здесь. Что вы поддерживаете меня.

Мама опаздывает, — я скрываю своё разочарование за улыбкой, — думаю, уже только на банкет

успеет.

Я надеюсь, что она опаздывает не специально, иначе… иначе я правда не понимаю, как так

можно поступать с собственным ребёнком.

Отбрасываю все ненужные и лишние мысли, которые как назло лезут в голову.

Мама Глеба и его сестра Ира — потрясающие женщины. Они очень душевные, тёплые и открытые. Я

переживала перед знакомством, но как только Любовь Васильевна увидела меня, тут же сгребла в

объятия и прижала к себе так крепко, что я даже затаила дыхание.

Ирина, конечно, проявила эмоции чуть спокойнее, но глаза её выражали доброту и полное

принятие.

— Так, стой, — Ира аккуратно поправляет волосы, заколотые невидимкой, — ага, вот так. Так

теперь хорошо.

— Спасибо.

До встречи с Глебом осталось несколько минут. До момента, когда я стану женой… до момента,

когда на моём пальце окажется обручальное кольцо.

И я выхожу замуж за мужчину, которого полюбила… за такой короткий промежуток времени, но по

ощущениям — с которым я была знакома всю жизнь.

Резкий стук в дверь комнаты ожидания заставляет меня вздрогнуть, неизвестная женщина

просовывает голову и обращается ко мне.

— Прошу прощения, вас там ожидают. Попросили подойти.

Пожимаю плечами, может, мама всё-таки успела? Почему не звонит тогда?

Извиняюсь перед женщинами и выхожу из комнаты, делаю пару шагов — и крепкая рука резко

сжимается на моём локте, дёргая меня в сторону.

За колонну, где меня не видно.

— Кирилл, — шиплю парню в лицо, выдёргивая руку, — что ты творишь?

— Одумайся, — он хватает меня за лицо, — твоя игра затянулась, Яра. Я всё понял, слышишь?

Осознал, блядь. Я тебя люблю… Прекрати немедленно всё это. Поехали со мной.

— Нет, — уверенно качаю головой, — Кирилл… нет! Я хочу замуж за Глеба. Я хочу быть его

женой. Это ты не понимаешь… Знаешь, я даже благодарна, что так случилось. Конечно, мне было

очень больно из-за твоего предательства, но только сейчас я осознала, что на самом деле… —

делаю паузу, вспоминаю касания Глеба, и тело бьёт разряд тока, — мы с тобой слишком разные,

Кирилл. Мы были слишком молоды, когда начали встречаться. А сейчас, сейчас я поняла, что

такое настоящая любовь. Я его очень люблю.

И когда произношу эти слова, внутри такая чёткая уверенность. Такая убеждённость. Я всем

телом, сердцем и душой осознаю, как я рада, что всё так сложилось.

— Вот как, Яра? — он прячет руки в карманы брюк, усмехаясь, — то есть я урод моральный, что

изменил тебе, так? А ты святая, получается? Не долго горевала, бросилась в койку к другому,

на груди у него поплакала. А хуёвый всё равно я?

— Нет, — от его грубости хочется спрятаться, — мы просто не созданы друг для друга. И

хорошо, что поняли это сейчас. Я желаю тебе счастья и удачи… и уверена, что у тебя ещё всё

будет. Не со мной.

— Да пошла ты! — зло выкрикивает, когда я отдаляюсь от него, — дура ты, полная дура! Я

нихуя не желаю вам счастья, Яра! Слышала? Чтоб он, сука, тебе сделал больно, и ты потом

захлёбывалась в своих слезах, поняла?

От его слов становится нестерпимо больно. И я даже на секунду примеряю такую ситуацию на

себя. А потом понимаю, что нет. Это невозможно.

Глеб никогда не сделает мне больно. Он не такой.

Больше выкрики Кирилла я не слышу, возвращаюсь в комнату к женщинам — они не задают лишних

вопросов. И через минуту нас уже зовут.

Женщины уходят к остальным гостям, а я выхожу к нему.

Подол платья тянется красивым шлейфом, руки со всей силы сжимают букет белых лилий.

Он стоит спиной, уверенный в себе, в офицерском мундире. И сердце моё подскакивает к горлу.

Подхожу почти вплотную, поднимаю руку и кладу ему на плечо. Глеб вздрагивает, потом очень

медленно разворачивается.

И за секунду наши глаза впиваются друг в друга.

Он смотрит на меня очень внимательно, почти не отрываясь и не моргая.

— Я чертов счастливчик! — выдыхает полушепотом, на его губах появляется такая редкая, но

самая тёплая улыбка, — ты невероятная.

— Спасибо.

— Пошли скорее, — протягивает мне руку, — не терпится сделать тебя своей женой.

Глава 29. Ярослава

— Горько! Горько!

Весь офицерский состав поднимается со своих мест и начинает хлопать, громко выкрикивая.

Если честно, они так делают почти каждый десять минут, и у меня уже опухли губы от

поцелуев. Но я всё равно улыбаюсь, когда Глеб стискивает меня в своих объятиях и притягивает

ближе к себе.

— Женушка, — тянет томно мне на ухо, обещая бурную ночь.

Улыбаюсь в ответ и смотрю в глаза, ставшие такими родными уже. Вижу в них обещание сделать

меня счастливой и любить.

Мне даже не нужны слова, я вижу это сама. И верю ему.

Глеб аккуратно машет рукой, чтобы мужики заканчивали голдеть, мы садимся обратно за длинный

стол.

Гостей много, очень много… И, разумеется, большую часть я не знаю. Но это важно для Глеба,

а мне приятно сделать что-то важное для него.

Пока все между собой общаются и переговариваются, я ускользываю со своего места, чтобы

переговорить с мамой, которая вроде как и улыбается, и даже общается с какой-то женщиной, но

всё равно я чувствую её напряжение.

— Мам, у тебя всё хорошо?

— Да, Яра, — она гладит меня по плечу, — Всё хорошо. Просто так непривычно… — делает паузу,

и её глаза грустнеют, — Быть здесь без твоего отца. Всё-таки свадьба единственной дочери.

— Мне тоже, мам, не хватает папы здесь. Но он ведь сделал выбор, да? И дело не в его

занятости, дело в том, что я сделала не так, как хотел он. Мне жаль, что я не оправдала его

надежд, но мне казалось… что счастье собственного ребёнка важнее.

— Ему просто нужно время, — гладит меня по плечу, — Ты и правда влюблена, дочка, я вижу

это. И твой Глеб кажется по уши в тебе. Так что… ты прости, я была не права.

— Всё хорошо, мам.

И как-то сразу становится легче даже дышать.

— Кстати, — она вдруг меняет тему на более нейтральную, — Вот тот салат, кальмаровый. Он

просто бомба. Мне нужен будет рецепт.

— Хорошо, мам, — усмехаюсь, — Думаю, Глеб сможет его попросить у столовой.

— Ну просто прелесть! — продолжает восхищаться, — А кальмар какой нежный.

Целую родительницу в щеку, а потом меня перехватывает Глеб, приглашая танцевать.

Сейчас все смотрят на нас, как мы медленно двигаемся под романтичную музыку… Только вот мы

с Глебом никого не замечаем вокруг. Сейчас для меня существует только он. Его глаза, губы,

голос… Упрямый взгляд, чуть дёргающийся кадык, пальцы, что сжимают мою талию.

— Яра, — он двигается ближе, почти вжимая моё тело в своё, — Можно я попрошу тебя о

кое-чём?

— Можно.

Тихо выдыхаю ему в губы, даже не зная, на что соглашаюсь. Но я ведь понимаю… что он плохого

не скажет и не сделает. Это не про моего Глеба.

Он чуть наклоняет голову вбок, смотрит внимательно и молчит. А меня слегка потряхивает от

такой паузы.

— Глеб, не молчи, пожалуйста.

Качает головой, продолжая смотреть. Потом медленно поднимает руку, касаясь костяшками

пальцев моей щеки.

— Просто обещай мне, что будешь любить меня и смотреть также, как смотришь всегда… Знаю,

что не имею права просить об этом, но я хочу верить, что у нас с тобой, моя девочка,

навсегда.

Обычно о таком любят просить девочки, для них важны слова и обещания. А мужчины скупы на

такие вещи.

Но у Глеба большое сердце, в котором много любви и теплоты. Только оно не для всех. Оно для

меня.

И он не прячет свои истинные эмоции, не скрывает это за своей брутальностью и

мужественностью.

Сейчас он обнажён передо мной душой, и это куда ценнее любых слов.

— Даже если что-то случится, ты будешь помнить… что я рядом. Что я с тобой, Яра.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь!

Упрямо качаю головой. Потому что не хочу думать о плохом.

— Прости, просто хочу, чтобы ты знала: я всегда буду рядом.

— Я знаю, — кладу голову ему на плечо, — И да, Глеб, я обещаю любить тебя… И…

Хочу продолжить говорить ему приятности, как резко дверь распахивается. И в зал входит

Лера. Она в ярком красном платье мини, на высоких каблуках.

Идёт, чуть шатаясь, в одной руке бутылка, а другой рукой она придерживается за стену.

Мы останавливаемся с Глебом. И музыка смолкает.

— Нет, а что вы остановились-то? — резко кричит, — Продолжайте танцевать. Я хочу

посмотреть.

Лицо Глеба со спокойного меняется за секунду. Тень ярости ложится сверху, и я чувствую, как

всё его тело напрягается.

— Не нужно… — тихо шепчу ему, — Она делает это специально, ей нужно внимание, Глеб. Не

будем обращать на неё его.

— Я вообще пришла поздравить молодожёнов… — она делает шаг вперёд, вновь шатаясь, — И

вообще, вы всем гостям рассказали, как познакомились? А? Гости, милые и дорогие, давайте я

расскажу эту душещипательную историю большой любви…

Глава 30. Глеб

— Я разберусь, — аккуратно прячу Яру за своей спиной, словно ей угрожает опасность.

Перехватываю взглядом своего товарища, он наклоняет голову чуть вбок и покачивает ей.

Понимаю его без слов.

Гости в недоумении переглядываются. Мало кто знал про мои отношения с Лерой. Я не из тех,

кто афиширует подобное и делится личным.

Но несколько людей всё-таки знали… И они прекрасно осведомлены о причинах нашего

расставания.

— Глеб, — Яра взволнованно тянется к моей руке, сжимая своими ледяными пальцами мою ладонь.

Я тоже крепко её сжимаю, подаю знак, что рядом и что всё хорошо.

— Ну чего вы все молчите? — Валерия делает щедрый глоток из бутылки и продолжает говорить

слишком громко, чтобы каждый услышал ту ересь, что она несёт.

Меня можно назвать сдержанным человеком, я контролирую свои эмоции и умею держать их в

себе, особенно когда того требует ситуация.

Но сейчас я буквально закипаю внутри, мне хочется придушить суку и размазать по стенке,

лишь бы она закрыла свой поганый рот и не портила такой прекрасный день.

— Лера, уходи, — мой товарищ подлетает к ней, отодвигая ближе к выходу. Но она поднимает

руку и ударяет его по лицу со звоном, немедленно прося отпустить её.

— Эта сучка… — она тычет в Яру пальцем, — Она вообще должна была выйти замуж за другого.

Только какая жалость, — разводит руки в стороны, — Она застала своего женишка со мной…

Да-да, со мной в постели. Я ни о чём не жалею, поняла? Таким как ты всегда везёт… Глазками

похлопала и всё, больше ничего делать не надо.

Я вижу испуганный взгляд своей матери и осуждающий сестры. Вижу, как мать Ярославы

разочарованно поджимает губы.

— Заткнись! И проваливай! Не заставляй меня применять силу.

Я вкладываю в свой голос весь гнев, что есть внутри меня. Но она не затыкается, и даже то,

что её вытаскивают из зала, не спасает ситуацию.

— И Глеб, как благородный рыцарь, решил спасти девчонку от позора… А то приехала к жениху,

а он с другой. Глеб, — теперь уже кричит мне, — Заканчивай этот спектакль. Я прекрасно знаю,

что ты всё ещё любишь меня. А это… Цирк сраный!

Больше слушать я это дерьмо не могу. Оставляю короткий поцелуй на виске Яры, срываюсь с

места. Прошу товарища успокоить гостей и разрядить обстановку, а сам сжимаю со всей силы

женскую руку, выволакивая её в коридор.

Я правда считаю, что женщин бить нельзя. Даже если она открыла рот в подобном тоне.

Но сейчас у меня просто срывает тормоза, и я со всей силы толкаю её к стене, отчего она

ударяется головой и сползает вниз.

Присаживаюсь на корточки перед ней, наматывая светлые волосы на кулак, задираю её голову и

смотрю прямо в глаза.

— Грязная шлюха ты, Лера. И не было у меня никогда к тебе чувств. Поигрались и закончили.

Ты даже понятия не имеешь, что такое чувства… Я тебя предупреждал ведь? Не послушала…

Думаешь, я в игры играю, да? Так вот, моя дорогая, — ещё сильнее натягиваю волосы в плотный

жгут, — Я сделаю всё, чтобы тебя к чертям выкинули из гарнизона. Да и за подобное поведение

и звание можно потерять. Хотел по-хорошему, но ты, сука, таких слов не знаешь. Если ты ещё

раз приблизишься к моей жене, даже просто посмотришь в её сторону, я ушатаю тебя, поняла? Не

посмотрю на то, что ты баба. И можешь идти паковать чемоданы, потому что я намерен убрать

тебя нахуй отсюда.

Резко отталкиваю её от себя, с брезгливостью вытираю руки о брюки, показывая ей всю свою

неприязнь.

Она смеётся, но смех у неё больше истеричный… Смотрит внимательно.

— Я всё равно буду ждать того дня, когда ты одумаешься, Глеб. И поймёшь, что такие, как

она… Не для тебя.

В момент, когда я сжимаю кулаки, дверь распахивается.

Яра вылетает заплаканная с размазанной тушью, в красивом белом, мать его, платье.

У нас должен был быть сегодня ахуенный день, ночь… Я держал весь день её в своих руках и не

мог поверить, что она моя. По-настоящему.

Но всё пошло по пизде. По одной конкретной пьяной пизде.

— Ты мерзкая, — Яра подлетает к девушке, — Ты… Подлая и гадкая. Ты недостойная. И ты… Ты не

представляешь, как мне жаль тебя. Да! Слышала? Жаль. Ты жалкая, никому не нужная женщина, у

которой уже тикают часики. И ты можешь пытаться очернить меня и Глеба, но от своей сучьей

жизни ты никуда не денешься.

Лера быстро теряет улыбку после слов Ярославы. Я аккуратно поднимаю жену за плечи, прижимая

к себе.

Маленькая, хрупкая, нежная… И бьёт в самую цель.

Она также и с моим сердцем поступила, когда ударила туда своими глазами и заколдовала.

— Я люблю тебя! — шепчу ей в затылок, чтобы она знала, что я рядом… И что вся эта грязь мне

до одного места.

— Это мой муж, — Яра показывает наши сцепившиеся пальцы, на которых красиво сверкают

обручальные кольца, — Это мой мужчина, который меня любит. И сколько бы ты ни пыталась, Глеб

не из тех, кому интересно подобное. Поняла? Ты можешь хоть на шею к нему броситься, но он

будет всё равно произносить моё имя, поняла?

И она права. Потому что после того, как я понял, кто для меня Яра… Другие женщины перестали

существовать. Я просто их перестал видеть.

Глава 31. Ярослава

— Господи, какой позор… Какой позор! Хорошо, что отец всё-таки не приехал, Ярослава.

Представляешь, что было бы, если бы он увидел вот это вот!

Мама взмахивает рукой и указывает в сторону зала, где гости уже забыли об инциденте и

продолжают веселье.

Но только не я… Потому что сначала у матери поднялось давление, а сейчас она рвёт и мечет

из-за того, что услышала.

Хотя странно, что она так удивлена. Я говорила ей об измене Кирилла неоднократно, но,

видимо, мать была уверена, что всё не так плачевно, как есть на самом деле.

Она отходит к окну, опускает ладони на подоконник и вглядывается в заснеженную даль.

Я даже не знаю, что ей и сказать… И должна ли я? Оправдываться? За что?

Я жду новую порцию упрёков, но мать удивляет меня, когда поворачивается лицом и со слезами

на глазах протягивает ко мне руку.

— Прости меня, дочка, — хлюпает носом, потом тут же достаёт из кармана пиджака носовой

платок, тут же вытирая слёзы, — Я была так несправедлива к тебе.

— Мам, перестань. Всё хорошо, не плачь, пожалуйста.

— Нет, дорогая… Ты не понимаешь. Мы с отцом были уверены, что это ты взбрыкнула. И что

измены как таковой не было, Кирилл же нам сразу позвонил, всё объяснил. И рассказ его был

таким убедительным, Яра. Нам с папой показалось, что сначала у тебя предсвадебный мандраж,

который вот-вот пройдёт, а потом подумали про протест.

Я делаю шаг к ней, обнимая за плечи родительницу.

— Мы поэтому были настроены так категорично с отцом… К Глебу. И я знаю, моя девочка, какие

вещи наговорил ему папа. Но Глеб молча выслушал и сказал, что всё равно от тебя не

откажется.

Моё сердце сжимается в маленькую пульсирующую точку.

— Что он ему сказал, мам?

— Спроси у мужа, пусть он сам расскажет.

— Нет, мам, — машу головой, — Он не скажет. Глеб ни за что не признается, он будет до

последнего ограждать меня от всего плохого… Ты даже не представляешь, какой он

замечательный. И как он любит меня. Я даже сейчас не хочу вспоминать, что могла стать женой

Кирилла. Мам, я только рядом с Глебом поняла, что такое любовь. Настоящая, взрослая, не

взрывная, мам, но… Такая спокойная и безопасная.

Мама прикусывает губу и смотрит в пол. А я жду, что она наконец раскроет карты и скажет,

чем мой отец задел моего мужа.

— Не могу, Яра. Это был мужской разговор. Папа вкратце мне обрисовал ситуацию, подробностей

я тоже не знаю. Лучше к мужу иди.

И после её слов я ещё больше начинаю волноваться… Словно предчувствую неладное. Что что-то

обязательно пойдёт не так.

Хотя у нас с самого начала всё пошло не так… Но я всё равно безумно счастлива.

Мама уходит в уборную поправить макияж, а я возвращаюсь к мужу и гостям.

Глеб, как только замечает меня, тут же подходит и утягивает в свои крепкие, надёжные

объятия.

Опускаю голову на его грудь, вдыхая родной аромат.

— Устала?

— Немного.

— Мы можем в любой момент сбежать, маленькая. Гости и без нас повеселятся.

И эта затея кажется самой лучшей из всех, что могут быть.

— Они не обидятся?

— Офицеры? — усмехается, — Точно нет.

— Тогда я очень хочу домой. С тобой.

Глеб кивает, беря всё в свои руки. Он громко оглашает гостям, что мы устали и хотим пойти

отдыхать, но они могут веселиться до утра.

Сначала нас уговаривают ещё хотя бы на полчаса задержаться, но как только я представляю,

что будет дома, когда мы окажемся вдвоём…

То тут же отказываюсь. И Глеб, гонимый теми же желаниями, просит всех веселиться дальше и

праздновать.

Я даже не помню, как мы так быстро добегаем до дома. Глеб почти несёт меня на руках в

длинном платье, а я держусь за крепкую шею и целую родное лицо.

Благо, мама останется сегодня ночевать у Кати, потому что… У нас брачная ночь.

Как только муж заносит меня в квартиру, одежда мигом летит на пол.

Мы начинаем в коридоре, потому что терпеть нет сил.

— Жена, — выдыхает в губы, прежде чем войти в меня, — Моя любимая жена.

Глава 32. Ярослава

Глеб нежно ведёт вдоль моего бедра своей большой ладонью, от его касания тут же поднимаются

волоски по всему телу.

Прижимаюсь ближе к мужу, укладывая голову на вздымающейся груди. Потом целую место, где

бьётся его сердце.

— Я рад, — вдруг хрипло начинает, — Так нельзя говорить, Яра. Но я рад, что твой жених тебе

изменил. Рад, что именно так сложились обстоятельства. Потому что именно они привели меня к

тебе…

Улыбаюсь, не обижаясь на его слова. Потому что он рад не тому, что мне сделали больно, а

тому, что эта боль нас связала воедино.

И теперь я даже и жизни без него не представляю.

— Иди ко мне, — тут же резко меня хватает за бёдра, и я оказываюсь сверху.

Никогда не любила эту позу, так как она доставляла мне дискомфорт при проникновении, но с

ним хочется попробовать.

Глеб внимательно смотрит на меня, сидящей на его бёдрах, я едва касаюсь члена влажными

губами, дразня любимого мужчину.

Мы смотрим друг другу в глаза, сплетая пальцы в замок.

Медленно приподнимаюсь, обхватываю рукой его член и направляю внутрь себя. Потом так же

медленно на него опускаюсь, боясь, что снова будет дискомфортно или больно, но ничего такого

не происходит.

Стенки влагалища чуть расширяются, когда я насаживаюсь до упора, останавливаюсь, привыкая к

тесному контакту.

Глеб обхватывает мои ягодицы, приподнимает их, а потом так же резко опускает вниз. Его

головка упирается в одну точку, которая сильно пульсирует, разгоняя по телу томительную

дрожь.

Он повторяет снова и снова, наращивая темп. И вот я уже стону ему в губы, кусая их почти до

крови. Трогаю свою грудь, сжимая ноющие соски.

И умоляю его ускориться.

Такого быстрого оргазма у меня не было никогда в жизни, он даже не успевает кончить, а я

уже бьюсь в конвульсиях, слетаю с мужского тела на бок.

Смотрю боковым зрением, как Глеб заканчивает, удовлетворяя себя рукой.

И понимаю, что наша семейная интимная жизнь будет насыщенной. Потому что мы безумно

голодные друг до друга.

Как сумасшедшие.

— С утра продолжим, — укладываюсь ему под бок, попутно зевая. Глаза уже слипаются, тело

разнежено и максимально расслабленно, и рядом самый лучший человек.

Что ещё нужно для счастья?

— Обязательно.

Он целует меня в висок и обнимает.

Утро настаёт слишком быстро, в глаза бьёт надоедливый луч солнца, я пытаюсь спрятать лицо

за одеялом, но в момент, когда тяну на себя его, замечаю, что на соседнем месте никого нет.

С разочарованием выдыхаю, резко садясь. Я надеялась, что у нас будет такое же бурное утро,

как и ночь.

Я надеялась на совместный завтрак, прогулку и горячие объятия с бесконечными поцелуями.

Потому что… Потому что у нас вообще-то медовый месяц. И пускай не такой длинный, не в

тёплой стране, но главное, что вместе.

Только вот мужа рядом нет. И когда я ищу его в квартире, то тоже нигде не нахожу.

Мне становится совсем одиноко и грустно, хотя бы день отдыха ему могли бы дать.

Я завтракаю в одиночестве, внимательно смотря в окно, словно ожидая, что вот-вот увижу его

идущим к дому.

Когда стрелка часов достигает полудня, то все мои желания развеиваются горьким

разочарованием.

Иду к Кате, чтобы побыть хотя бы с мамой, но соседка открывает с таким прискорбным лицом,

что я уже панически начинаю бояться, что что-то могло случиться.

— Как ты, Яра?

Она крепко меня обнимает, пуская к себе в квартиру.

В помещении стоит гробовая тишина, мать выходит из комнаты в коридор, встречая меня. Её

взгляд потерянный, и, честно, такой я её ещё не видела никогда.

Она теребит края своего домашнего платья, коротко меня целует в щеку и предлагает выпить

чая.

Они обе ведут себя так, словно случилось что-то страшное… Что-то непоправимое.

И я не выдерживаю, срывая голос от крика.

— Что происходит?

— Яра, давай присядем.

— Нет, мам, я не хочу сидеть. Почему у вас такие лица, словно кто-то умер? Что-то с отцом

случилось? Ему плохо? Или что? Не молчите вы!

Мой крик достигает максимального уровня, и мама в порыве чувств, которые проявляет крайне

редко, обнимает меня крепко.

— Глеб ничего не сказал?

— Нет… Что он должен был сказать, мам?

— Я думала, он сам скажет, Яра. Мне так жаль.

— Мам, — я отодвигаюсь от родительницы, — Не нужно так говорить… Говори прямо. Мне и так

нехорошо, тошнит, сейчас ещё и воздуха не хватает.

И правда чувствую приступ удушья.

Мама извиняется и тут же вновь берёт меня за руку, пытаясь наладить телесный контакт.

— Его предупреждали, Яра. К сожалению, Глеб никого не послушал. Он не должен был жениться

на тебе, ему за это обещали проблемы. И… Их ему устроили.

— Кто? — выдыхаю с хрипом, — Орлов? Господи, мам… Где Глеб?

— Его отправили в горячую точку, Яра. Вынудили поехать добровольно.

Глава 33. Ярослава

Всё как в тумане.

Сначала я бьюсь в истерике, не понимая, что вообще происходит. Потом уговариваю себя взять

в руки и собраться.

Следом я в какой-то агонии провожаю маму, которая уговаривает поехать с ней домой… Но я

словно жду, что всё окажется дурным сном, что я сейчас вернусь в нашу небольшую квартирку, а

в ноздри тут же ударит его запах.

Мама нехотя уезжает, причитая, что меня нельзя оставлять одну.

Я бьюсь как рыба об стекло, пытаюсь попасть к полковнику, чтобы узнать как можно больше

информации, но мне её не дают… Даже каплю.

Просят подождать, объясняются какими-то нелепыми отговорками…

Так ведь не должно быть! Я законная жена и имею право знать, куда отправили моего мужа.

Но, видимо, здесь так считаю только я.

Вечером на кухне я сижу, качаясь из стороны в сторону, звоню Глебу на телефон, прекрасно

понимая, что трубку он не возьмёт, но всё равно пытаюсь дозвониться, нещадно клацая по

сенсору рядом с его именем.

Слёзы капают на экран, я стираю имя «Глеб» и меняю его на «муж».

Потом снова стираю… И добавляю «любимый».

Так правильно.

Господи, как же тяжело быть в неизвестности. И как страшно осознавать, что во всём

случившемся есть моя вина, пускай и косвенная. Глеб не сказал мне правду…

Злюсь ли я на него? Да, злость, конечно же, есть. Но его мотивы мне понятны. Он хочет,

чтобы наше время вместе было сладким, томительным и спокойным.

Если бы я знала, что проснусь утром без него, то время до нашей разлуки не было бы таким

прекрасным.

Вытираю слёзы, которые уже, наверное, в сотый раз капают из глаз, без остановки. Слизистая

уже вся высохла, а они всё льются и льются.

Звонок в дверь не удивляет, я жду, что Глеб придёт, но приходит не он. Приходит тот, кого

видеть я не хочу.

— Ревёшь?

Кирилл усмехается, опираясь плечом о косяк двери. Мажу по нему ленивым взглядом, наполняя

его яростью и презрением.

А я ведь могла стать женой этого ничтожества… И его натура бы рано или поздно вылезла. И я

точно бы страдала.

— Ладно тебе, — продолжает, так и не дождавшись ответа, — Я пришёл поговорить.

— Нам не о чем с тобой разговаривать, — пальцы сжимаются на двери, становясь белыми, — Мы

чужие друг другу люди.

— Да я бы так не сказал, — снова гадкая усмешка, — Я тебя предупреждал, Яра, что сделаю

всё, чтобы вернуть… Вот я и сделал.

Замираю, прислушиваясь к своим ощущениям. Первое, что улавливаю, — это желание ударить его

как можно сильнее. Так, чтобы его щека покрылась не просто алым пятном, а чтобы на ней

осталась синева.

Но гашу в себе это желание, хоть и даётся это с трудом.

— Ничтожество…

— Плевать, что ты думаешь. Твоего Глеба несколько раз предупреждали держаться подальше, он

не послушал. Он вообще, блядь, тупой, — сквозь зубы проговаривает, — Раз решил угробить свою

жизнь из-за бабы. Чужой бабы, Ярослава.

Прикрываю лицо ладонями, качая головой в разные стороны.

— Уходи… Уходи, пока я не вышла из себя. Потому что я готова тебя просто убить, Орлов.

Уничтожить.

— Нет, никуда я не пойду. Я пришёл поговорить, нам есть о чём. Разведись со своим суженым,

вернись ко мне, тогда его вернут обратно.

— Нет, — тут же вылетает из меня без раздумий.

Глеб бы никогда не позволил… Он бы не принял, даже если бы я это сделала ради него, ради

нас. Он бы не понял такой жертвенности.

— Ты глупишь. Он либо не жилец, либо калека. И то, и другое… Приятного мало, Ярослава.

Будущего у вас уже нет. Да и не могло оно быть.

— Убирайся. Таким способом ты ничего не добьёшься, я никогда не вернусь к тебе.

— Уверена?

— Уверена.

— Он подписал контракт на два года, — продолжает Орлов, задевая всё больные места, — Два

года вы не увидите друг друга… Ну, либо это будут встречи раз в полгода, и то я сделаю так,

чтобы их не было. Потом после двух лет он вернётся с войны, Яра, другим человеком. Не тем,

за кого ты вышла замуж.

Он продолжает говорить в красках, описывая моё будущее. Тошнота подступает к горлу, но не

потому что я представляю картины нашей с Глебом возможной жизни, нет…

Тошнота из-за человека, что стоит напротив. Я никогда не уважала таких людей. Более того, я

всегда их презирала.

И как же красиво он маскировался за маской классного любящего парня, чтобы потом открыть

ящик с дерьмом.

— Мне всё равно, — нахожу в себе силы поднять лицо и посмотреть в глаза этому уроду, —

Сколько нужно будет, столько и буду ждать.

Делаю резкий выпад вперёд, толкаю его в грудь, пока он расслаблен. Орлов не ожидает такого

резкого толчка, отшатывается назад, и, пользуясь его заминкой, захлопываю дверь.

Слышу, как он не затыкается и продолжает кричать, но я полностью абстрагируюсь от его слов,

не давая даже вникнуть в то, что он говорит.

Мне плевать. Я сделаю всё, чтобы вернуть мужа себе.

Но не таким способом, который мне предложил Орлов. Я перестану себя уважать, если соглашусь

на это.

И Глеб тоже перестанет.

Глава 34. Ярослава

— Катя, — дрожащей рукой скребу по двери квартиры соседки, — Катя… Открой, пожалуйста.

Еле дотягиваюсь до дверного звонка, жму усердно на него, второй рукой поглаживая живот.

Катя наконец появляется на лестничной площадке, ловит меня в тот момент, когда я по стенке

съезжаю вниз.

— Яра, что случилось? — трогает меня за щёки, потом аккуратно пытается встряхнуть.

Голова идёт кругом, тошнота сильная, а ещё по вискам стекает пот, который Катя стирает

подушечками больших пальцев.

— Господи, — она не дожидается ответа, тут же бежит обратно в свою квартиру и вызывает

скорую.

Не знаю, почему я сама до этого не додумалась… У меня голова как в тумане, я совершенно

ничего не соображаю, а ещё пелена перед глазами, и я почти не вижу.

Ещё чуть-чуть — и точно отключусь.

Не помню ничего дальше, только ощущаю прикосновения и слышу голос Кати. Она суетится,

просит кого-то уложить меня на диван. Дальше мокрой тряпкой проходит по моему лбу, потом

меряет давление.

Всё это я ощущаю, но не вижу… Потому что не могу открыть глаза.

Через какое-то время живот со всей силы начинает тянуть, пульс подскакивает до ста

пятидесяти, дышать становится всё труднее.

Скорая успевает, они в срочном порядке меня увозят в больницу, Катя не может поехать со

мной, но обещает, что позвонит моей матери и что завтра придёт.

И просыпаюсь я уже в больничной палате, где стены выкрашены в неприятный грязно-зелёный,

белые тумбы у коек поцарапаны, а за окном — метель.

— Проснулась, — какая-то девушка слева от меня начинает движение.

Встаёт и подходит ближе, всматриваясь в лицо.

— Позвать врача?

Говорить не могу, лишь киваю головой. Девушка, придерживаясь за поясницу, медленно

вышагивает по палате в сторону двери.

Я замечаю её большой округлый живот, понимая, что она беременна.

Тут же кладу руку на свой плоский живот, прощупываю его, словно могу там что-то

почувствовать.

Осознание приходит моментально… Я беременна.

— Так, моя хорошая, ты проснулась.

Доктор с улыбкой заходит в палату, тут же подходя ближе.

— Переживать не стоит, с ребёночком всё хорошо. Но ты пока у нас ещё полежи, понаблюдаем.

Ладно?

Киваю ей.

Нужно найти силы и задать вопросы, только сил этих нет.

— Сколько? — хрипло выдыхаю, — Сколько недель?

Врач удивлённо вздёргивает брови, а потом прячет за профессиональной маской отчуждённости.

— Ты не в курсе была, да? — поджимает губы, — Срок-то немаленький… Аборт не сделаешь, — тут

же строго добавляет.

— Я не стану, — от одной мысли воротит.

И пускай я Глебу говорила, что не готова к детям… Если я уже беременна, значит, так нужно.

Значит, нам с Глебом суждено стать родителями.

Тем более мы не успели доехать до клиники, замотались в делах и подготовке к свадьбе. Мы

спали без защиты множество раз… И в глубине души я понимала, что вероятность забеременеть

очень большая, хотя Глеб и делал всё вовремя.

Может, подсознательно я хотела этого ребёнка. Даже если и не была к нему готова.

— Двенадцать недель, — наконец отвечает врач.

Я прикидываю в голове все сроки и понимаю, что забеременела после первого раза.

Вот так чудо… Удивительно. Тогда я ещё не понимала, что чувствую, не понимала, как мне

повезло с мужчиной. Я не знала, что нас ждёт дальше.

А судьба уже подарила в тот момент малыша.

Слёзы катятся из глаз непроизвольно, я даже не вытираю их, позволяя бесконтрольно

скатываться по лицу.

— Ну ты чего это? — и снова строгое лицо становится более мягким, — Чего ревёшь то? Всё

хорошо уже! А вот стрессовать как раз тебе и нельзя! Довела себя до изнеможения.

Чёрт! Я чуть не загубила собственного ребёнка.

Но что делать, если кусок в горло не лез и сон не шёл… И так несколько страшных недель. Без

него.

Нет, не без него… А без известий хотя бы, где он и всё ли у него хорошо.

— Мужу звонить будем? А то к тебе только подруга приходила, но она вон, — кивает на тумбу,

— Оставила твои вещи и обещала зайти, как ты проснёшься.

— Муж не приедет.

Я не вкладываю в эти слова никакой смысл, но тут же ловлю на себе сочувствующие взгляды

соседок по палате.

— Он военный, — зачем-то добавляю я. Просто не могу выдержать эти взгляды сочувствия, —

Далеко сейчас.

— Ладно, — врач прячет руки в карманы белого халата, — Ты поспи ещё, скоро обед. Витамины

тебе прокапали, поставим чуть позже ещё. Чтобы ела мне за двоих! — она грозит мне пальцем.

— Конечно.

— Я Марина, кстати, — девушка с соседней кровати достаёт из тумбы яблоко и протирает его о

свой халат, — У меня сахар скачет сильно, — тут же начинает рассказывать свою историю, — Вот

держат меня тут. Скукота страшная.

— Ярослава.

— Интересное имечко, — вгрызается в сочный плод, — А че, муж и правда военный? С нашего

гарнизона что ли?

— Да, — отвечаю уклончиво, потому что ни сил, ни желания общаться нет.

— А фамилия какая? Может, я знаю… Я многих там знаю.

Закрываю глаза и молчу.

Девушка понимает, что не настроена я на диалог, и замолкает наконец. А мне удаётся вновь

погрузиться в сон. Хоть ненадолго.

Чтобы не терзать себя мыслями о Глебе.

Глава 35. Ярослава

Три месяца спустя

— Сынок, тише! — прикладываю руку к животу, когда он, как неугомонный, начинает пинаться.

Это его любимое занятие по утрам, не знаю, в кого он такая ранняя пташка — в отца своего,

наверно, — Сейчас, я уже встаю.

Нехотя поднимаюсь с постели, придерживая себя одной рукой за поясницу, буквально как

колобок выкатываюсь из комнаты.

Помню, мне говорили, что у мамочек, которые ждут мальчиков, животики аккуратные,

кругленькие. Мой совсем не такой.

Живот огромный, ребёнок активный, а моя спина всего этого не выдерживает.

— Проснулась, — мама встречает меня на кухне, — Садись завтракать, я как раз отцу яичницу

жарю. Будешь?

— Нет, — тут же отказываюсь.

С яйцами у меня теперь сложные отношения, они всегда противно пахнут для меня. Если раньше

я любила омлет или глазунью с беконом, то сейчас от одного вида мне становится не по себе.

Да и в целом, помимо вкусовых привычек, многое поменялось.

— Точно, ты же не ешь их, — мама откладывает лопатку в сторону, — Сейчас тебе тогда овсянку

сварю.

— Спасибо. Слушай, мам, почты свежей не было?

Она тяжело вздыхает, продолжает помешивать овсяные хлопья в сотейнике и молчит.

— Мам!

— Нет, Яра, новых писем не было, — наконец разворачивается ко мне, — Я не могу смотреть на

твои мучения. Ты живёшь в ожидании… Так нельзя, Яра. Прошло три месяца, от него ни одного

письма, ни звонка. Ни одной весточки. Тишина. Ты же не понимаешь, что…

— Нет, — резко вскидываю ладонь вверх, прося её замолчать, — Не надо, мам.

И слышать ничего не хочу. Первым и главным условием, по которому я согласилась приехать в

родительский дом, это то, что они не обсуждают мои решения и точно мои решения не поддаются

критике.

Один раз мать заикнулась, что нужно двигаться дальше. И мне так странно от этого стало, так

некомфортно.

Прошло всего три месяца, не целых, а всего… Женщины годами ждут своих мужей. И я буду

ждать.

Нутром чую, что с Глебом всё хорошо. Он просто сейчас там, откуда ответить мне пока не

может.

На мои многочисленные запросы о местонахождении мужа всегда приходит один и тот же ответ…

Информация засекречена.

Зато мешки с продовольствием таскают только так… И вроде приятна такая забота от военных

структур, но я бы сейчас тонну этих мешков променяла хотя бы на три предложения от Глеба.

Он даже не знает, что я жду его не одна… Что у нас скоро родится сынок.

Он ничего не знает, но зато я знаю, как он будет счастлив.

Мама накладывает мне овсянку в тарелку и подаёт горячий чай с лимоном. Как раз к этому

моменту отец заканчивает водные процедуры и весь начищенный выходит к нам из ванной.

— Ну-с, — потирает ладонями, — Я голоден, как зверь.

Я привыкла завтракать с родителями, хоть они и довольно рано встают. Отец уходит на работу,

а у мамы всегда куча дел, непонятно только, где она их берёт.

То в поликлинику, то с соседкой на рынок в другой конец города, то подработки.

В общем, большую часть времени я одна, и вот только за завтраком у нас шумно и оживлённо.

Реакция отца на мою беременность была неоднозначной. Он и не обрадовался, как я бы того

хотела, но и против не сказал ничего.

Лишь пожал плечами, мол, а что теперь сделаешь.

— Доча, в пятницу у тебя есть какие-то планы?

— Нет, пап… Ну, только если вечером прогуляться с мамой по парку.

— Вот и славно, тогда прогуляетесь в другой день, — допивает супергорячий и крепкий кофе, —

Нас Орловы к себе на дачу позвали, поедем в гости.

— Пап, я не поеду. Давайте без меня.

— Почему?

— Что значит почему? Ты прекрасно знаешь ответ на этот вопрос… Я не хочу иметь ничего

общего с Кириллом, тем более я жду ребёнка от другого мужчины, от своего мужа. Ему бы это не

понравилось. К тому же, ваши дела со старшим Орловым можно решить и без моего присутствия.

— Кирилл будет с девушкой, Ярослава, — машет рукой отец, поджимая губы, — Ему до тебя дела

нет уже давно. Тебя тоже хотят видеть… Всё-таки столько лет ты была важным гостем в их доме.

В чём проблема?

Откладываю ложку в сторону, не зная, как ещё объяснить отцу, почему я не хочу туда ехать.

— Глебу будет неприятно, — снова поднимаю этот вопрос, — А ещё, пап… — делаю паузу, боясь

сказать вслух то, что давно хотела, — Я уверена, что как раз Орлов-старший и приложил руку к

тому, чтобы Глеба отправили туда.

— Хватит! — ударяет по столу ладонью, — Мы с твоим Глебом не раз говорили… Он не понял.

Теперь пусть расхлёбывает.

— Ты всё-таки приложил к этому руку, да? — на глазах выступают слёзы, — А я до последнего

не верила, отец… Что ты так можешь.

Мама пытается вклиниться в наш разговор, успокоить обоих, но мы уже на взводе.

И ни я, ни отец не готовы уступать друг другу.

— Как могу? Защищать свою дочь?

— От кого, папа? От мужчины, который меня любит?

— Здесь не с кем разговаривать, — он игнорирует меня и говорит это матери, потом молча

встаёт из-за стола и уходит.

Почему он не принимает Глеба? За что?

Да, он не такая важная шишка, как Орлов-старший. И у него нет таких связей.

Но Глеб… Он же настоящий офицер! Он честный, справедливый, мужественный… Боже, да я весь

день могу перечислять его хорошие качества.

Он просто лучший. И я надеюсь, что сын тоже унаследовал его характер.

Глава 36. Ярослава

К Орловым мы всё же едем всем составом.

В голове у меня крутится важная мысль, то, что я хочу донести до всех. Буквально вбить это

им в головы.

И если они не понимают и не видят очевидного, то я буду той, кто раскроет им глаза.

Дом у Орловых приличный, отец Кирилла — важная шишка, да и у матери свой бизнес. Когда мы

ещё с Кириллом были вместе, то он часто меня сюда привозил.

Особенно я любила отдыхать у них летом, когда Орлов-старший делал шашлыки, а младший сидел

со мной в обнимку и шептал, как любит.

Сейчас же всё это мне кажется какой-то иллюзией. Страшным сном.

Потому что я бы променяла сотню таких объятий на одно единственное от Глеба.

Марина Николаевна встречает нас как всегда в роскошном костюме-брючном, порой мне кажется,

что эта женщина даже спит в макияже и парадной одежде.

Я ни разу не видела, чтобы у неё сбилась укладка или размазалась тушь. Настолько она всё

держит под контролем.

На лице — безупречная вежливая улыбка, она обнимает сначала мою маму, потом в аккуратном

жесте пожимает руку отцу, и только после всего обращает своё внимание на меня.

Интересно, в её глазах я дрянь? Уверена, что сына они виноватым не считают. Слишком он для

них любимый и единственный.

— Ярослава, — сдержанный кивок в мою сторону, — Ты изменилась.

Она тактично проходит взглядом по моей фигуре, а я тут же кладу руку на живот, без слов

показывая причину изменений.

Фарфоровое идеальное лицо не выражает никаких лишних эмоций, лишь губы у неё слегка

поджимаются в тонкую линию.

Нас как обычно приглашают сначала в гостиную, где Орлов-старший тут же завладевает

вниманием моего отца. Они удаляются в кабинет, чтобы побеседовать чисто по-мужски.

Мама о чём-то ведёт разговор с Мариной Николаевной, я даже их не слушаю, чувствуя себя не в

своей тарелке.

Если бы не моя решимость именно сегодня разорвать какие-либо связи с Орловыми, никогда моя

нога бы не ступила на их порог.

Ещё успокаивает лёгкое толкание сыночка. Он словно чувствует, как мне сейчас тяжело, и

говорит таким способом, что рядом.

— Ярослава, — в какой-то момент Марина Николаевна возвращает своё внимание к моей персоне,

— Как у тебя дела? Как протекает… — она делает паузу, — Беременность?

— Всё хорошо, — не вдаюсь в подробности, — Стабильно и без осложнений.

— Это очень хорошо, — женщина складывает ладони на своих коленях, — Жаль, конечно, что

отцом ребёночка стал не Кирюша.

От её слов лицо тут же вспыхивает. От злости…

Жаль? Серьёзно, ей жаль?

— К вашему сожалению, — собираю в себе всю волю, — Кирюша был занят другой.

Лицо женщины больше не держит маску безупречности. Она молчит, не вступает в конфронтацию,

но явно даёт понять, что мой ответ её не устраивает.

А вы что думали, Марина Николаевна, я молча стану терпеть упрёки?

— А ещё мне замечательную цветочную композицию сделали в салоне на Гагарина, — мама резко

меняет вектор разговора, чтобы отвлечь Марину Николаевну.

И в этот момент я почти незаметно сбегаю в ванную комнату.

Осталось только донести эту же мысль до Орлова-старшего… И тогда я смогу спокойно поехать

домой. Уверена, такого унижения они не вытерпят. Им будет над чем подумать.

Они уверены, что всегда скромная Яра будет молчать и смотреть в пол. Но я другая… Глеб всё

внутри меня перевернул.

Выхожу из ванной, уже отдышавшись и приведя пульс в норму. Давление в норме.

Тут же врезаюсь в мужскую грудь, Кирилл придерживает меня за плечи, на губах улыбка. В

первые секунды она даже кажется мне искренней.

— Рад тебя видеть, — кивает, — Хорошо, что пришла. Надеюсь, все обиды в прошлом?

Какие разительные изменения. Надо же… В последнюю нашу встречу в гарнизоне говорил он

совсем иначе.

— Обид нет, — поднимаю голову выше, — Но с твоей стороны было бы правильным донести до

своих родителей, что я не враг… И что я не груша для битья.

— Я говорил им.

Больше ничего не успеваю ответить. Нас тут же зовут к столу.

На столе как всегда невероятное количество изысков, а у меня кусок в горло не лезет. И всё

же для видимости накладываю себе тёплый салат с рукколой и уткой и одну брускетту с

томатами.

Мне тут предлагают вино, но я отказываюсь, наливая из графина воду.

Орлов-старший кидает многозначительный взгляд, но молчит.

— Кирилл, — Марина Николаевна отрезает кусок слабосолёной красной рыбы, — Где же Машенька?

— Собирается, мам, сейчас спустится.

— Не терпится познакомить эту прекрасную девочку со всеми. Мы так рады, что у Кирилла

появилась девушка. Она просто прелесть. И очень скромная.

Усмехаюсь, но тут же прячу ухмылку за стаканом воды.

Скромных он любит… Только ломает потом.

Глава 37. Ярослава

В комнате воцаряется тишина, слышен только звук вилки и ножа. Каждый погружён в поглощение

еды, и только я цепким взглядом смотрю на Орлова-младшего, пытаясь понять, стоит ли мне

ждать подвоха.

Хочется просто уйти скорее из этого дома, но прежде чем я это сделаю, мне нужно поговорить

с другим Орловым.

Дверь наконец открывается, и красивая хрупкая девушка плавно входит внутрь. Она улыбается

всем, здороваясь. Представляется Марией и садится рядом с Кириллом.

Он тут же запрокидывает руку на спинку её стула и мажет по мне ленивым взглядом.

Что ты хочешь мне доказать? Я, наоборот, очень рада за тебя… Лишь бы меня оставили в покое.

— Машенька учится на втором курсе в медицинском, — начинает Марина Николаевна, а я не могу

сдержать улыбку.

Ещё одна медсестра в арсенале Орлова? Ну ладно, Яра, это некрасиво с твоей стороны. Девушка

выглядит скромно.

— Как вы познакомились? — задаёт вопрос моя мама.

Ей и правда это интересно, или она пытается просто быть вежливой?

— В интернете, — начинает Маша, — Кирилл написал мне в социальной сети, мы как-то начали

общаться. Потом, правда, на некоторое время наше общение прекратилось, но вот совсем недавно

мы снова списались и…

И… Как интересно. Я ловлю взгляд Орлова-младшего, и прежде чем он успевает как-то

прокомментировать слова своей избранницы, задаю ей прямой вопрос.

— А когда вы познакомились, Маша?

— Около года назад.

И снова повисает тишина. Я усмехаюсь, откладывая столовые приборы. Отклоняюсь назад, смотрю

внимательно на всех присутствующих. Вижу, как поджимаются губы в тонкую ниточку у Марины

Николаевны.

Вижу взгляд своего отца, который он тут же прячет. Что, пап, и тут ты не на моей стороне?

Даже сейчас?

— Маша, знаете, это так интересно… Ведь год назад мы были с Кириллом в отношениях и даже

планировали свадьбу. Но вы не переживайте, я ни в коем случае не злюсь, наоборот, очень рада

за вас и ваши отношения.

— Яра, — Кирилл подаётся вперёд, — Давай поговорим.

— Нам не о чём. Мы давно в прошлом, — встаю из-за стола, бросая белую накрахмаленную

салфетку на стул, — Вадим Юрьевич, — поворачиваюсь к Орлову-старшему, — Позвольте вас

немного отлучить от ужина, я хотела бы поговорить.

— Конечно, Ярослава, — глава семейства встаёт следом, — Пойдём в мой кабинет.

Мы идём по длинному коридору, Вадим Юрьевич открывает мне дверь и пропускает внутрь.

Как только мы остаёмся в приватной обстановке, Орлов-старший начинает говорить первым.

— Мне жаль, что у вас не сложилось с Кириллом.

— Вадм Юрьевич, — резко и некрасиво перебиваю, — Я не хочу это обсуждать… Я знаю, что моего

мужа отправили по вашему распоряжению. Не хочу ругаться, выяснять отношения… Как видите, в

расставании с вашим сыном виновата не я. Меня и моего любимого человека наказали

несправедливо.

— Никто не был наказан, Ярослава. Он военный человек, для него это норма.

— Нет, — машу головой, — Я знаю, что вы приложили к этому руку.

— Ты меня сейчас обвиняешь?

— Я жду ребёнка, — кладу руки на живот, — Я хочу знать, где мой муж, всё ли с ним в

порядке. Мои запросы остаются без ответа… Я не знаю, жив ли он вообще. Прошу вас, дайте мне

хоть какую-то информацию.

К глазам подступают слёзы. Мне приходится быть одной во всём этом, и я, конечно, устаю.

Устаю бороться, но буду делать это до последнего.

Орлов-старший отходит к окну и молча наблюдает, испытывая моё терпение.

— Вадим Юрьевич, за что вы меня наказываете? Я не изменяла вашему сыну… Я с Глебом стала

жить после того, как поставила точку в наших отношениях с Кириллом.

— Ты могла быть мудрее, Ярослава. И простить моего сына. Он ещё молодой и неопытный,

оступился. Со всеми бывает.

— Со мной не бывает, — мой голос срывается, — Я не могу простить измену. И не хочу её

прощать. И судя по тому, что сказала нынешняя девушка вашего сына, измена, скорее всего,

была не одна. Давайте уже закроем этот вопрос раз и навсегда. Скажите только… Умоляю. Где

мой муж?

Вадим Юрьевич тяжело вздыхает. И всё же разворачивается ко мне корпусом.

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Конечно.

И сердце так быстро-быстро начинает стучать, что аж к горлу подскакивает.

— Никто не знает, где твой муж, Ярослава. После одного из заданий он числится пропавшим без

вести. Нет никакой информации о его местонахождении. Мы даже не уверены, жив ли он вообще.

После его слов внутри меня что-то обрывается, я теряю ориентир, теряю опору и почву под

ногами. Всё вокруг кружится, сбивается в одно тёмное пятно.

Тошнота подбирается, слёзы застилают глаза.

— Нет…

— Мне жаль, но пока информации нет.

— Нет… Вам не жаль, — кричу ему, — Вам не жаль. Это вы! Вы виноваты! Это вы во всём

виноваты!

Мой крик становится таким истошным, что гости на него сбегаются. Я не помню, кто, кажется,

моя мама, обнимает меня за плечи, пытаясь успокоить.

Но я уже бьюсь в неконтролируемой истерике.

— Вы! Это вы виноваты!

Это всё, что я повторяю без остановки, а потом просто вырубаюсь. Голова отключается.

Глава 38. Глеб

В голове шум, а во рту привкус металла. Я открываю глаза, и яркий свет тут же слепит меня.

Дёргаюсь из-за головной боли, чувствуя, как на руке словно натягивается жгут. Я дёргаю руку

ещё сильнее, пока меня не пытаются успокоить. Оказывается, я чуть с корнем не выдрал катетр

с капельницей из вены. А разрыв вены — вещь не самая приятная.

— Воды, — тихо произношу, чувствуя, как в горле образуется неприятная сухая корка, которая

не даёт дышать. — Воды.

Мой голос становится более требовательным, и наконец к губам подносят стакан с водой.

Глотать больно, но я всё равно пью большими глотками, желая хоть как-то размягчить ту боль,

что саднит внутри.

— Тише-тише, боец, — у меня отнимают стакан, и я вновь открываю глаза, чтобы понять, кто

это, чёрт возьми, делает.

Медсестра укоризненно качает головой, а потом тычет в меня пальцем, сведя густые тёмные

брови к переносице.

— Не буянь, боец, — машет головой. — У меня тут таких как ты штук двадцать, я за всеми не

услежу.

Хмыкаю, осматриваясь по сторонам. Нас и правда тут слишком много, в основном молодые

пацаны. Слева от меня лежит с ампутированной ногой, а справа — весь перебинтованный, с

ожогами на лице.

Мне хочется узнать, как я сюда попал, что произошло, но ещё больше всего меня мучает другой

вопрос… Словно внутри какой-то пробел.

— Как меня зовут?

— Приплыли, — хмыкает медсестра. — Посттравматическое?

Этот вопрос она задаёт больше себе, чем мне. Но я всё же пожимаю плечами. Откуда мне,

блядь, знать, что это… если я нихрена не помню.

— Так, ладно, боец. Ты лежи, — она подходит к тому, что весь перебинтован, и проверяет

капельницу, продолжая говорить со мной. — Врач будет скоро, он зайдёт. Решим, что делать. Мы

вообще думали, ты нам скажешь, откуда ты и кто ты. Притащили всего подбитого тебя без

документов и позывного.

Блядь! Вот так вот…

Она уходит, а я лежу и бездумно пялюсь в потолок, пока погорелец не начинает стонать со

всей силы, мешая мне думать. Приподнимаюсь на локтях, зову его, но реакции ноль. Кажется, у

него начался болевой шок.

— Эй, спокойно. Сейчас врача позову, — пытаюсь встать, но тело словно ватное. Мне буквально

всё мешает двигаться, я не могу им руководить и контролировать. А тот, что с ожогами,

начинает ещё сильнее стонать. Боюсь представить, какую боль он сейчас испытывает… И в любой

момент сердце может не выдержать такой нагрузки.

Силой воли ставлю ступни на холодный кафельный пол, держусь за стойку, на которой висит

капельница, упираюсь пятками в поверхность, чувствуя, как меня покачивает. Толкаю стойку и,

сам опираясь рукой на неё, ковыляю до двери.

— Он не жилец, — долетает откуда-то сбоку, но я не реагирую на слова. И что теперь?

Оставлять его с его болью?

Толкаю дверь от себя, тут же попадая в пустынный больничный коридор. Не успеваю даже шага

сделать, как сзади меня крепко обнимают, прижимаясь лбом между лопаток.

— Глеб, Господи… Это ты? Правда ты?

Девушка миловидная, довольно красивая, смотрит на меня, обходит и встает напротив. В глазах

у неё слезы, она их вытирает ладонью, а те снова и снова льются из красивых глаз. Она меня

узнала… По имени назвала. Не чудо ли это?

— Господи, как хорошо, что ты жив. В части никто не знает, что с тобой произошло. Я даже не

надеялась тебя когда-то увидеть ещё раз, — она вновь кидается мне на грудь, а я придерживаю

её за плечо, больше сам опираясь на хрупкую женщину. — Живой… Живой!

— Так, почему больной не в палате? — та самая строгая мадам, что сегодня уже была у нас,

начинает лютовать. Видать, старшая медсестра здесь.

— Лидия Борисовна, это Глеб. Это мой Глеб, — шепчет бессвязно девушка. — Я не верю…

— О, так ты и под часть его знаешь? И полное имя?

— Всё знаю, — она прикладывает ладонь ко рту.

— Вот и хорошо, а то не помнит твой боец ничего, — машет рукой чернобровая. — Поможешь

документы на него заполнить.

— Помогу, — она ещё сильнее меня обнимает.

Так, ну какой вывод я могу сделать из всего этого? Девушка явно мне не чужая. И я правда

чудом оказался там же, где и она. Кто знает, сколько бы пришлось устанавливать мою личность.

— Как тебя звать-то хоть?

— Неужели ничего не помнишь, родной?

Она обхватывает мое лицо ладонями, поднимается на носочки, заглядывая в глаза. А я хоть

убей, нихрена не помню. Вообще словно белое пятно внутри головы.

— Я Лера, твоя Лера, Глеб… Мы пожениться должны были.

Ни хера себе поворот.

— А чего вышел-то в коридор? — старшая медсестра выставляет руки вперёд, недовольна тем,

что нарушают порядок.

— Там этот, погорелец, стонет от боли. Обезбол бы ему, а то помрёт же.

— Ах ты ж, — всплёскивает руками вверх. — Не день, а ужас какой-то.

Она залетает в палату, я слышу стоны, доносящиеся изнутри, а сам не отвожу взгляда от

девушки, которая не может перестать плакать.

— Невеста моя получается? — хмыкаю.

Она выдерживает паузу, а потом всё же отвечает:

— Да, Глеб. Конечно, твоя… Как ты мог забыть?

Подорвался, видать, или ещё что… Ничерта не помню, но обязательно вспомню, раз у меня

невеста есть.

— Как ты меня нашла?

— Я… — она запинается, — меня отправили сюда из нашей части, я даже и представить не могла,

что и ты здесь окажешься. Сама судьба меня привела к тебе, любимый. Я так переживала… Да все

переживали. Это ужас был, который я думала уже никогда не закончится. Пошли в палату скорее,

тебе нельзя стоять. Я уж рядом, я никуда не уйду.

Она придерживает меня за бок и заводит обратно в палату. Укладывает на койку и, сжимая мою

руку со всей силы, садится рядом. Красивая она… Только ни черта я не помню. Она ведь ждёт от

меня какой-то ответной реакции, а у меня внутри глухо и пусто. Но память вернётся, и я

обязательно её вспомню. Любит меня, сомнений в этом нет. Смотрит так, что не придумаешь.

Глава 39. Ярослава

— Яра, это очень рискованно. Надо сначала всё обдумать.

Мама перехватывает мою руку в тот момент, когда я закидываю в чемодан кофту.

Останавливаюсь, даю себе маленькую передышку и снова начинаю сборы.

— Мам, я всё решила. Вы не сможете меня отговорить.

— Я не пытаюсь тебя отговорить, дочка. Я пытаюсь тебя спасти… Куда ты собралась беременная?

Напиши ему или позвони, отправь письмо. Но мчаться туда, зная, что там сейчас небезопасно…

Ещё и с пузом.

Мать вновь делает попытку остановить сборы, но когда понимает, что я слишком решительно

настроена, устало падает на мою кровать и опускает голову в ладони.

Её плечи начинают вздрагивать, я слышу, как родительница скромно всхлипывает, и моё сердце

всё же сжимается. Она не молода, у неё другие устои и понимание жизни. Мы просто разные, но

она всё ещё моя мать. И она ею будет всегда.

Я аккуратно присаживаюсь рядом, отодвигая чемодан в сторону. Обнимаю её за плечи и

укладываю свою голову на одном из них.

— Мам, я хочу к нему, понимаешь? Я ужасно тоскую, мне без него плохо… Может, я и

безрассудно поступаю, что еду туда с животом на таком сроке, но я хочу видеть его. Услышать

голос, убедиться, что с ним всё в порядке. У меня сердце не на месте, когда его нет рядом. Я

буду тебе звонить каждый день, хорошо? Отчитываться, как у меня дела. Можем даже по

видеосвязи созваниваться, чтобы тебе было спокойнее. Но не останавливай меня, мам. Я поеду к

мужу.

Она перестаёт плакать, отнимает лицо от своих рук, вытирает тыльной стороной ладони слёзы с

морщинистых щёк. А потом крепко обхватывает влажными ладонями моё лицо и прислоняет свой лоб

к моему.

— Ты единственный мой ребёнок, Яра. Долгожданная девочка… Ты даже не представляешь, как мы

с папой тебя ждали. Ты была нашим главным подарком, я понимаю, что неправильно тебя так

сильно опекать, что ты уже взрослая и самостоятельная, но меня тоже пойми. Я боюсь тебя

потерять, доченька.

— Поэтому с отцом вы до сих пор пытаетесь контролировать мою жизнь?

— Родителям всегда кажется, что они знают, как лучше будет для их детей. Но я уже перестала

с тобой воевать по этим вопросам, я приняла тот факт, что ты любишь своего Глеба, что у вас

такая разница в возрасте… Да и в последнюю нашу встречу Кирилл тоже показал себя не с лучшей

стороны. Может, и хорошо, что у вас не вышло? Я каждый день себе это объясняю, Яра. Но мне

легче не становится, понимаешь?

— Понимаю, мам.

— Нет, ты скоро сама станешь мамой… И тогда точно меня поймёшь. Тогда ты осознаешь, как это

тяжело бывает и порой страшно. Я храню все твои детские рисунки, у меня есть тетрадка, куда

я записывала даты, когда ты первый раз сказала «мама», когда первый раз пошла, когда вылезли

первые зубы…

— Мам, — я сжимаю её руки, успокаивая, — ты меня не потеряешь. Я всегда буду твоей дочкой…

Но у меня уже есть своя семья, любимый муж и наш ребёнок, который вот-вот родится.

Представь, если бы ты ждала меня, а отец был бы без вести пропавшим? И в какой-то момент ты

узнала, что он в больнице… живой. Неужели бы сидела и ждала?

— Помчалась бы к нему.

— Вот и я помчусь.

Больше эту тему мы не поднимаем. Не знаю, приняла ли мама моё решение, но точно его поняла.

Она даже помогает упаковать вещи в чемодан, спускается со мной вниз, чтобы усадить в такси.

Порывается поехать со мной на вокзал, но я останавливаю её. Во-первых, отец с работы обещал

подъехать на вокзал, чтобы загрузить меня. Да и не хочу я этих долгих прощаний…

Помню, как волнительно было, когда я уезжала в гарнизон. Слёзы матери я не выдержу, у меня

и так нестабильное эмоциональное состояние.

Мы уже укладываем чемодан в багажник, как знакомая машина тормозит у подъезда. Кирилл

спешно выходит из неё, подлетает к нам и, чуть запыхавшись, обращается ко мне.

— Давай я провожу, Яра.

— Не нужно, — качаю головой. — На вокзале меня встретит отец.

— Яра, я не враг. Я хочу помочь. Давай я помогу, пожалуйста?

Я понимаю, что не враг. Понимаю, что, возможно, и правда искренне хочет помочь… Но не могу

себе позволить этого. Внутри такое чувство, что я просто не должна принимать его помощь.

Что-то внутри меня вопит, что не должна, и всё!

— Нет, — вновь отвечаю ему, вкладывая в голос больше уверенности и силы. — Я сама, спасибо.

Дверь такси закрывается, ловлю в боковом зеркале, как мама вновь плачет, падая на грудь

моего бывшего жениха. Он её приобнимает, взглядом провожая машину. А я чувствую, что всё

делаю правильно. Всё так, как должно быть. Я еду к мужу…

На вокзале меня встречает отец, помогая выгрузиться из такси. Провожает до самого вагона,

заносит мои вещи в купе и садится на свободное место напротив, тяжело вздыхая. Я знаю, что

он хочет мне что-то сказать, но не решается.

— Пап, — протягиваю руку и кладу свою ладонь поверх его. — Люблю я его, понимаешь? Как

никого и никогда.

Молча кивает, опуская голову вниз.

— И поеду за ним хоть на крайний север. Это тоже понимаешь?

Снова кивает.

— Я надеюсь, пап… что и правда понимаешь.

Мы оба отворачиваемся к окну, где виднеется перрон, по которому снуют туда-сюда люди.

— Прости меня, дочка.

— Что?

— Прости меня, Ярослава. Я был не прав… Я не должен был быть так строг и принципиален в

вопросе твоего личного счастья. Я правда думал, что делаю как лучше. Твой муж… — отец делает

паузу, а потом наконец называет Глеба по имени, — Глеб, он мужик настоящий. Я ему пригрозил

в тот наш первый разговор, а он просто сказал, что ему плевать на мои угрозы, на мои связи и

прочее. Разозлил меня своим бахвальством. Только сейчас я понимаю, что он также боялся

потерять тебя, как и ты его. Поэтому пошёл на прямой конфликт.

— Мы любим друг друга… Папочка, очень любим.

— Тогда давай, — он сжимает мою ладонь и встаёт с места. — Борись за него. Ты ему сейчас

нужна.

Он выходит из вагона и вплоть до момента, пока поезд не трогается с места, стоит напротив

моего окна и машет мне рукой.

Глава 40. Ярослава

Я бегу в больницу первым делом, как только оказываюсь в городе. С чемоданом, растрёпанная,

но невероятно счастливая от того, что сейчас увижу его.

В регистратуре девушка внимательно осматривает меня, потом паспорт и штамп в паспорте, и

совершенно никуда не торопится, чем вызывает раздражение. Ещё и ребёнок толкается вовсю,

словно чувствует, что совсем скоро он познакомится с папочкой.

— Сколько ж у него женщин, — вдруг выдаёт она, протягивая мне обратно паспорт.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, тут есть одна уже, которая сказала, что его невеста. Так что даже не знаю… Я,

конечно, пропущу, но его документов у нас нет, а данные собирали по её словам.

— Подождите, — от волнения хватаюсь за живот. — Вы, наверно, ошиблись. Такого просто не

может быть… Он мой муж.

— Я здесь ни при чём, — пожимает плечами. — Говорю как есть. А вот, кстати, она, — девушка

машет рукой в сторону мимо проходящей медсестры, которую я не узнаю со спины, — можете лично

спросить. А муж ваш на третьем этаже в триста восьмой палате.

Я оставляю чемодан в гардеробе, хотя женщина никак не хочет его принимать, но я просто машу

рукой и бегу за удаляющейся по коридору девушкой.

— Стойте, — резко кричу. — Подождите. Стойте же вы!

Я успеваю её догнать на повороте, хватаю за руку, и она оборачивается наконец лицом,

выбивая весь воздух из моих лёгких.

— Ты… Что ты здесь делаешь?

— Работаю, — удивления на её лице я не вижу, наоборот, какое-то даже превосходство. — По

направлению.

— Глеб, где он? Здесь?

— Здесь, — кивает мне. — Только не помнит ничего. Совсем.

— Не понимаю… Как так?

Она тяжело вздыхает, закатывая глаза, словно я успела ей наскучить.

— Вот так, — резко разводит руки в стороны. — Получил ранение, контузия. Память отшибло. Он

не помнит ни тебя, ни меня… Даже имя своё.

— В регистратуре мне сказали, что ты его невеста. Зачем ты лжёшь?

— Лгу? — на её губах мелькает едва заметная улыбка. — Ну, я же была когда-то его женщиной,

а следовательно, и потенциальной невестой. Так что технически я не вру, а вообще… Ты же

понимаешь, что на войне все средства хороши? Он ничего не помнит, я ухаживаю за ним, и он

уверен, что я его любимая. Так что я ничего не потеряла, а только приобрела.

От возмущения мой рот открывается, но я держусь.

— Я ему расскажу правду.

— Расскажи, — Лера хмыкает, складывая руки на груди. — Иди и расскажи. Вперёд. Он может и

поверит, но проблема в том, что тебя всё равно не вспомнит, понимаешь? Ко мне он уже привык,

доверяет… А ты? Ты чужая для него.

Не знаю, какие силы меня удерживают, чтобы не врезать ей, но я молча разворачиваюсь и иду в

другую сторону, подальше от этой подлой суки. Она вслед что-то кричит, насмехается, но я

игнорирую её голос, как ненужный шум.

Поднимаюсь на третий этаж, мне выдают там халат, который я надеваю поверх своей одежды. Он

скрывает мой живот, не плотно прилегая.

Захожу в палату и застываю на пороге, на глазах тут же слёзы. Почти истерика, которую я

сдерживаю. Мужики играют в карты, и среди них я сразу узнаю своего.

— Глеб, — слова срываются шёпотом.

Они оборачиваются на меня, переставая раскидывать на тумбе карточную партию. Он

оборачивается, чуть хмуря лоб. Взглядом пробегает по мне, но я не вижу в нём той любви,

нежности, ласки… которую видела всегда.

От боли сердце сжимается с такой силой, что кажется, вот-вот лопнет. Просто разорвётся на

мелкие кусочки.

— Глеб, это же я, — продолжаю шептать, но кажется, он всё слышит. — Яра.

— Простите, — прочищает горло, откладывая веер из карт в сторону. — Я, к сожалению, не

помню ничего. Мы знакомы, да?

— Господи, — всё-таки стон срывается с моих губ, но я тут же прикладываю руку ко рту. — Так

не должно быть…

— Вам плохо? — он тут же подходит ко мне, усаживая на стул. — Мужики, налейте воды.

Делаю жадные глотки, пытаясь прийти в чувства. Ребёнок внутри меня затихает, словно

понимая, что сейчас не лучшее время.

Глеб садится на корточки, аккуратно беря меня за руку. Смотрит в глаза.

И ощущение, что его тело всё помнит. И касания, и как он всегда вот так передо мной

присаживался, поглаживая мои коленки.

— Легче стало?

— Стало, — ставлю пустой стакан на стол. — Ты совсем меня не узнаёшь, Глеб?

Он отрицательно качает головой, а мне слова с трудом достаются. Я достаю паспорт из

сумочки, открываю место, где стоит штамп, и протягиваю ему. Он смотрит внимательно, бегает

глазами по документу, пытаясь сообразить.

— Фамилия другая, — замечает он.

— Ты после свадьбы уехал сразу, я не успела поменять. Глеб, послушай, ты всё вспомнишь… Я

обещаю тебе.

Обхватываю его кисть, сжимая в руках. Так хочется броситься на шею, поцеловать, обхватить

его крепко-крепко.

Но я не могу… Не могу!

Потому что я для него сейчас чужая.

— Пошли, поговорим, — он помогает мне встать и выводит из палаты.

Глава 41. Ярослава

— Тебе есть, где остановиться?

Даже сейчас, когда ему так плохо и он меня совсем не узнает, мой Глеб всё такой же

заботливый. Он не думает о себе, он думает о том, будет ли мне комфортно. От осознания, что

базовые его настройки внутри остались, теплеет.

Просто он должен вспомнить, как он применял их на мне. Как заботился, как любил, как

переживал и оберегал.

— Я забронировала на сутки номер в отеле, а потом хотела подыскать квартиру для съёма.

Думала останусь тут… — делаю паузу, всматриваясь в любимые глаза, — до полного твоего

выздоровления.

— Рожать скоро?

— Ещё два с половиной месяца.

Он замолкает, внимательно смотрит на живот. Я вижу, как меняется его выражение лица. Вижу

борьбу внутри него и ярое желание разобраться.

— Я отец?

Вспыхиваю от такого прямого вопроса. Знаю, что мой Глеб никогда бы так не спросил, но этот

ведь имеет право сомневаться. Потому что он ни черта не знает о своей жизни.

— Конечно, — хлюпаю носом, но собираю себя по частям, не желая показывать, как на самом

деле мне больно. — Если нужно, я готова сделать тест ДНК… Или что ещё нужно?

— Ничего не нужно. Ярослава, да?

— Да, — со стоном срывается собственное имя с моих губ. Оно даже звучит так же, как раньше.

Чуть хрипло, растягивая гласные.

— Послушай, — он опирается бедрами о подоконник и скрещивает руки на груди. — Здесь

небезопасно. Ни для тебя, ни для ребёнка. Давай поступим вот как. Ты поедешь обратно домой,

мы будем с тобой постоянно на созвоне. И как только я пойму, что меня готовы выписать, я

приеду на реабилитацию домой, хорошо? И тогда мы будем решать. Сейчас, здесь, — он обводит

взглядом стены больницы, — я абсолютно бесполезен. Но за пределами больницы обстановка

небезопасная, лучше уехать.

— Нет, — сипло выдавливаю, внутри понимая, что он чертовски прав. Но мне страшно вновь его

потерять. Страшно, что если уеду, то точно больше никогда его не увижу. — Я останусь. Я буду

рядом, даже если не нужна тебе. Я не могу так, Глеб. Ты даже не представляешь, как мы

любили… Такое бывает только раз в жизни.

Он двигается аккуратно ко мне, сжимает своими большими ладонями меня за плечи, словно хочет

встряхнуть, привести в чувства.

— Послушай, я верю тебе. Правда. Но я должен разобраться, а зная, что ты здесь беременная,

где в любой момент может прилететь в дом… Я потом себе не прощу.

Всё-таки порыв сдержать не получается, и я бросаюсь ему на шею, не ожидая отклика. Целую

его в щетинистую заросшую щёку, прижимаюсь всем телом к стальной груди, где колотится его

сердце, словно отбойный молоток. Привстаю на носочки и веду губами по скуле.

Может, он не помнит меня, но помнит мои прикосновения. Говорят же, что у тела своя память.

— Я сейчас не смогу тебе дать то, в чём ты нуждаешься, — хриплый шёпот в ухо рассыпает все

мои надежды, оставляя лишь пепел.

— Я просто хочу быть рядом, — так же тихо отвечаю, не убирая губ с его кожи. — И я знаю,

что если бы ты помнил, то тоже бы очень этого хотел.

Он не успевает ничего ответить. Рядом я слышу недобрую усмешку.

— О, голубки, — голос до ужаса знаком, и я прекрасно знаю, кто наблюдает за нашей сценой. —

Ну что, выплакалась уже ему? Поведала о своей нелёгкой?

— Лера, уйди.

Я почти рычу на неё, желая, чтобы она просто исчезла. Но таких паразитов просто так не

вытравить. С ними нужно жёстче.

— Ну а чего уйди-то сразу? Давайте втроём что ли обсудим? Что делать будем?

— Тебя не касается наша жизнь, — срываюсь, чувствуя себя истеричкой на её фоне. Но у меня и

так гормоны шалят, ещё и вся ситуация просто расшатывает последние нервные клетки. —

Прекрати делать вид, что ты что-то значишь. Столько раз тебя по-человечески просили оставить

нас в покое, но ты…

— Просили, — хмыкает она и переводит взгляд на Глеба, который отворачивается к окну. — Но

теперь кое-что изменилось, да, Глеб? Может, расскажешь ей… что было между нами вчера.

Внутри всё холодеет. Сердце замедляет ритм, а ребёнок внутри словно застывает вместе со

мной. Я отхожу на два шага вбок, пытаюсь придерживаться за стену, чтобы не грохнуться.

— Я не верю, — слёзы всё же скатываются из глаз, падая сначала на губы, потом на белый

халат.

— Мы целовались, Ярослава, — Глеб всё же говорит. — Был только поцелуй.

— Мне от этого не легче, — оседаю на пол, придерживая себя за горло, словно воздуха нет

совсем.

— Я понимаю, — и даже сожаление слышу в его голосе, — но я правда ничего не знаю. Ничего не

помню. Блядь. Я должен сам разобраться.

Невидимый нож медленно въезжает в грудину, остриё словно проходит между рёбер и задевает

сердце, оставляя на нём огромные рубцы.

Я медленно встаю, иду к выходу, шаркая ногами по кафельному полу. Меня не догоняют, меня не

пытаются остановить. И я чувствую, словно моя жизнь теряет какие-либо ориентиры.

Когда оборачиваюсь, Глеб всё так же стоит у окна, спиной ко мне. Леры рядом нет.

Мы разделились на троих и разошлись по разным углам, а вот какой итог будет, покажет только

время.

Глава 42. Глеб

— Зачем ты это сделала?

Мои пальцы смыкаются на запястье Леры жестким капканом. Хватка выходит сильнее, чем я

планировал. Сказывается злость, клокочущая где-то под ребрами.

Она вздрагивает, замирая над штативом капельницы. Пакет с прозрачным раствором так и

остается висеть в ее руке, не присоединенный к системе. В палате стоит густая, ватная

тишина, разбавляемая лишь тяжелым храпом с соседних коек да мерным гудением медицинских

приборов.

Лера медленно переводит на меня взгляд. Я вглядываюсь в ее лицо, подсвеченное тусклым

светом дежурной лампы, пытаясь найти там хоть тень сожаления, искру раскаяния. Но натыкаюсь

на глухую стену. В ее глазах ледяное спокойствие, от которого по спине бегут мурашки.

Я горько усмехаюсь.

Если бы я хоть что-то помнил… Но в голове выжженная пустыня. Черепная коробка кажется

гулкой и пустой, словно из нее выскребли всё, что делало меня мной.

— Сделала что? — шепчет она, затравленно оглядываясь по сторонам, боясь разбудить остальных

мужиков. Те видят десятый сон, и только я ворочаюсь на жестком матрасе, не находя себе

места. — Поцеловала тебя?

— Не только, — я чуть дергаю ее руку на себя, заставляя наклониться ближе. — Зачем соврала?

— Я просто боролась за своего любимого мужчину, — шипит она, и голос ее звенит от

напряжения. — Любыми методами, Глеб. И нет, мне не стыдно. Если бы нужно было пройти через

это снова, я бы, не задумываясь, повторила. Знаешь, в чем ирония? Ты и правда на нее запал,

как сопливый мальчишка. На эту… молодуху. Но вы знакомы всего ничего, пшик! А с тобой нас

связывают годы. Так почему, черт возьми, несчастной и брошенной по итогу осталась я?

— Почему мы расстались?

Вопрос вылетает прежде, чем я успеваю его обдумать. Я жажду правды, как воды в пустыне, но

внутри царит ледяное недоверие. Смогу ли я отличить истину от очередной удобной сказки?

Я уже доверился этой блондинке с большими глазами, которая заглядывала преданно и говорила

так, словно это правда. Но это оказалось искаженной правдой с определенными водными,

удобными именно ей.

А еще, блядь… Я стану отцом.

Эта мысль бьет под дых, выбивая весь воздух из легких. Я не знаю, как я должен реагировать

на эту новость. Наверно, радость?

Вместо этого внутри кислый коктейль из страха и паники. Я не помню себя, как я могу

отвечать за чью-то маленькую жизнь?

Перед глазами вспышкой встает лицо Ярославы. Тот момент, когда она узнала о поцелуе. В ее

зеленых глазах плескалось столько боли, столько черного отчаяния и неверия, что мне

физически стало дурно. Захотелось заорать на всю больницу, что это ошибка, просто чтобы

стереть это выражение с ее лица.

Наверное, тот Глеб, которым я был «до», глотку бы перегрыз за эту кудрявую девушку.

Но кто я сейчас? Пустая оболочка? Имею ли я право на эту семью, на ее слезы, на этого

нерожденного ребенка?

— Потому что ты хотел, чтобы я была рядом, на коротком поводке, Глеб, — голос Леры вырывает

меня из оцепенения. — А мне нужна была свобода, вот я и упорхнула. Дура была… Жалею теперь…

безумно жалею. Только потеряв, поняла, насколько сильно я тебя люблю.

— Блядь!

Я отпускаю ее руку и с силой тру лицо ладонями, словно пытаюсь содрать с себя эту липкую

паутину лжи. Кожа горит.

— Такое ощущение, что меня развели, как последнего лоха. Обвели вокруг пальца, пока я лежал

тут овощем.

— Думай как хочешь.

Лера дергается, окончательно вырываясь из моего захвата. Я вижу, как в уголках ее глаз

собирается влага. Одна крупная слеза срывается и чертит влажную дорожку по щеке, но лицо

остается каменным.

— Я не буду каяться, понял? Я люблю тебя. И докажу, что ты тоже меня любишь. Ты все

твердил, что чувства прошли, что это финиш. Но я не верила тогда и не верю сейчас. Да, ты

увлекся ею, но не путай химию и гормоны с настоящей, проверенной жизнью любовью.

Она резко разворачивается, халат взметается белым крылом. Обходит мою койку и вылетает из

палаты, оставляя после себя шлейф сладковатых духов, который тут же смешивается с запахом

лекарств.

Я утыкаюсь взглядом в потолок. Пытаюсь считать трещины на штукатурке, надеясь, что они

сложатся в какие-то ответы, но там ничего.

— Попал ты, мужик, — раздается сиплый голос сбоку. Сосед с перевязанной головой не спит. —

Не завидую. Хотя… За меня две красивые бабы никогда не боролись.

Я криво усмехаюсь в темноту:

— Знать бы еще, кто из них на самом деле мне важен. Кто нужен.

— Да это как раз легко, — он с кряхтением привстает, опираясь локтем на матрас. — С той,

которую любишь по-настоящему, даже без памяти нутро реагирует. Там сразу всё стягивается в

узел, понимаешь? Душа, кишки, сердце — всё. Сразу понятно, что «своя». Вчера, когда

лобызался с этой медсестричкой, было такое? Ёкнуло где-нибудь?

Я закрываю глаза, напрягая измученный мозг. Пытаюсь воспроизвести ощущения.

Сначала она рассказывала про гарнизон, показывала фотки на телефоне, чужие, незнакомые

лица. А потом… секунда, и ее губы на моих.

Было ли там что-то?

— Не понимаю, — честно признаюсь я.

— Значит, не было, — делает он безапелляционное умозаключение, откидываясь обратно на

подушку. — Такое ни с чем не спутаешь, брат. Там всё тело реагирует, а про стояк я вообще

молчу, он первый детектор.

Мужик хрипло смеется, видимо, вспоминая свои лучшие годы, и начинает травить какие-то байки

из молодости. Его голос становится монотонным фоном, под который я продолжаю свою пытку.

Я сжимаю виски, пытаясь силой воли заставить работать эти гребаные извилины. Выдавить из

себя хоть каплю прошлого. Хоть одно настоящее ощущение.

Но перед глазами — всё та же непроглядная тьма. И где-то в этой тьме тихо плачет кудрявая

девушка с зелеными глазами, к которой меня необъяснимо тянет, несмотря на пустоту в голове.

Глава 43. Ярослава

Наконец я встаю с кровати, пытаясь собраться с мыслями и начать этот ужасный день. Всю ночь

я провела в слезах, подушка была почти насквозь мокрая, и я прямо на ней и уснула.

Теперь у меня неприятный красный след на щеке, что-то вроде раздражения от соленой влаги.

Но это меня волнует в последнюю очередь.

Я не из тех, кто привык сдаваться. И я очень хочу злиться на всю ситуацию, очень хочу

винить во всем кого-то постороннего. Например, злой рок или неудачу?

Но нет, сейчас я не могу себе позволить делать эмоциональные выводы и решения. Как минимум

потому, что внутри меня ребенок. А еще потому, что я люблю этого мужчину, от которого жду

ребенка. И я должна ему помочь.

Завтрак в провинциальном городе выходит очень по-домашнему вкусным. Меня балуют сырниками и

свежим омлетом в местном кафе.

Кручу телефон в руке, так и не решившись позвонить. Набираю номер, а потом резко сбрасываю.

Понимаю, что придется поговорить, ведь это моя, пускай и не последняя, но надежда. Просто

не хочется быть обязанной, а жизнь ставит именно в такое положение. И вот ты еще вчера вроде

как был наверху, а сейчас почти на дне.

Но за это мы и любим жизнь… Она все время нас чему-то учит, словно пытается прокачать

лучшую версию нас.

— Слушаю, — на том конце ровный и спокойный голос. — Ярослава, у меня не много времени. Ты

по делу?

Набираю в легкие побольше воздуха и выдыхаю с шумом.

— Да, мне очень нужна ваша помощь.

Орлов старший усмехается, я отчетливо слышу этот звук в трубке, сжимаю кулаки, пытаясь

совладать с собой, и у меня получается.

А говорят, что у женщин нет выдержки… Поверьте, когда надо, у нас есть все. И сила, и

выдержка, и терпение.

— И чем я могу тебе помочь?

— Мой муж, — прокашливаюсь, выглядываю в окно и наблюдаю за текущей жизнью, — у него

амнезия. Он совершенно ничего не помнит, и я хотела бы вас попросить определить его в

реабилитационный центр для военных. Тот, что в Москве. Понимаю, что, наверно, не имею права

у вас просить, но у меня больше нет вариантов, к кому я могу обратиться.

Наступает очень тяжелая и долгая пауза. Вероятность отказа очень высока.

— Я не знаю, что могу вам дать взамен. Наверно, ничего. Но Глеб — потрясающий не только

человек, но и подполковник. Он уже в своем возрасте получил такое звание, что редкость. Он

очень многое отдал…

Меня резко прерывают.

— Я не из тех, кого можно разжалобить такими разговорами, Ярослава, — от его слов я еще

сильнее вжимаюсь в кресло, словно хочу в нем раствориться. — Но я помогу.

— Что?

Неверяще выдыхаю весь воздух из легких. Даже голова начинает кружиться.

— Не заставляй меня повторять дважды. Я помогу. Пришли мне сегодня же все документы на

мужа, постараемся сделать перевод как можно быстрее. Всего хорошего.

Он не ждет от меня слов благодарности, не ждет моего ответа.

А я снова плачу, обещая себе, что в ближайшее время это будут последние слезы. Потому что я

нужна ему сильной и стабильной, он должен видеть, что я готова бороться не только за нас, но

и за него самого.

Он вспомнит, я знаю это! Он обязательно все вспомнит. И все будет хорошо.

Просто нужно время.

С этими убеждениями и настроем я быстро расплачиваюсь за завтрак и вылетаю из гостиницы,

заказывая такси.

Город совсем небольшой, расстояния тут маленькие. И через десять минут я уже оказываюсь в

больнице.

Иду сначала к главврачу, ведь нужно получить от него направление на перевод Глеба. И успеть

за сегодня собрать все нужные документы.

В коридоре встречаю Валерию. Счастливой назвать ее сложно. Думаю, у них был серьезный

разговор.

— Он спит, — переводит на меня тяжелый взгляд, даже не приветствуя, — только после

капельницы. Лучше к нему позже зайти.

— Хорошо, я как раз пока иду к врачу.

— Зачем?

Она удивленно приподнимает брови и чуть расширяет глаза.

— Готовлю мужа к переводу в ребцентр в столице. Тебя это удивляет?

— Ты… — она тяжело начинает дышать, — забираешь его? Он же не помнит ничего…

— И что? — вскидываю подбородок вверх. — Что это меняет, скажи мне? Потому что я правда не

понимаю, как потеря памяти может остановить меня от помощи любимому человеку. Странная ты, —

хмыкаю. — Думала, что я расклеюсь и растекусь лужей из-за факта вашего поцелуя? Да, мне

неприятно. Но тебя целовал не мой Глеб, мой бы так не сделал никогда. Тебя целовал

одурманенный твоей ложью потерянный человек после серьезной травмы. Чувствуешь разницу?

Глава 44. Ярослава

— Давай я возьму, — Глеб перехватывает сумку с моего плеча и закидывает ее на себя. Мы

заходим в подъезд, поднимаемся на лифте на пятый этаж, и я открываю дверь нашей съемной

квартиры, где нам предстоит некоторое время жить.

Она выглядит довольно просторно, несмотря на то, что это евродвушка. Здесь есть всё

необходимое, даже посудомоечная машина и сушилка для белья.

Я смотрю на двуспальную кровать — и внутри всё сжимается. Непонятно, как мы будем первое

время взаимодействовать, как нам ужиться внутри этого гнезда, несмотря на то, что он для

меня самый близкий человек, а я для него нет.

Глеб словно чувствует моё замешательство, тихо подходит сзади, прикосновений между нами

нет, а я в них очень нуждаюсь.

— Я буду спать на диване на кухне, думаю, так правильно.

Киваю, хотя хочется выть и кричать. Я так с ним не согласна! Для кого это правильно?

Для меня всё это ужасно неправильно. Но, конечно, возражать я не стану — даже представить

боюсь, как ему на самом деле тяжело.

— Ярослава, — он вновь говорит почти шёпотом, — я должен извиниться за то, что позволил

себе тот поцелуй. Я не знал.

— Глеб, — накрываю лицо руками, словно хочу спрятать от него свою боль, — могу я тебя

попросить кое о чём?

Он не сразу отвечает, задумывается. Конечно, как он может мне что-то обещать, если он даже

не знает, кто он.

— Давай попробую.

— Не напоминай мне больше никогда о том, что у тебя с ней было, хорошо? Я тебе расскажу

одну вещь — ты можешь верить, а можешь нет. Но у нас была свадьба, красивая и такая

по-домашнему атмосферная. Она пришла под конец пьяная и пыталась тебя всеми способами

вернуть. Ты вышвырнул её из зала и сказал, чтобы она убиралась. А она не забыла. И вряд ли

забудет когда-нибудь. Но я очень хочу забыть! — мой голос срывается, — не напоминай мне,

пожалуйста, хорошо?

— Я тебя понял, — он никак не комментирует мой выплеск эмоций и услышанное. Просто коротко

соглашается и скрывается в дверях кухни.

Оседаю на пружинистый матрас, меня чуть покачивает. Родители с волнением осыпают меня

сообщениями, спрашивают, как дела, не нужна ли их помощь.

А я совершенно не хочу никого видеть.

— Глеб, — после того как прихожу в себя, я выхожу к нему, — завтра в девять утра нас ждут в

ребцентре. Врач просил привести все анализы и снимки, — перечисляю список, — вот, а ещё он

просил ничего не есть с утра, скорее всего, будут ещё какие-то анализы брать.

— Яра, скажи мне, с кем ты договорилась, чтобы меня туда определили?

Этого вопроса я боялась больше всего, но лгать не намерена. И так между нами столько всего

недосказанного, что я не готова ещё больше погружаться в эту яму лжи.

— Орлов Вадим Юрьевич, — спокойно отвечаю, — может, ты его знаешь или помнишь?

— Генерал? — удивлённо поднимает брови, — какое ему дело до меня?

— Я попросила.

— И почему он согласился?

Он что-то чувствует — ведь его внутренние чувства не дают покоя, а вот голова не может

вспомнить, что именно так будоражит.

— Он отец моего бывшего. Мы с тобой познакомились в тот день, когда я ушла под лёд, узнав,

что мне изменяют. Ты вытащил меня, спас… и заставил верить, что настоящая любовь существует.

Наверно, тебе неприятно знать, что я обратилась к Орлову, но у меня не было выбора, Глеб. Я

хочу тебя вернуть. Я хочу, чтобы ты вспомнил.

Он медленно встаёт с дивана и подходит экстремально близко — впервые после травмы. Его руки

опускаются сначала на мои чуть растрёпанные непослушные кудри, он пружинит одну из прядей, и

она выскакивает из пальцев.

Потом он аккуратно гладит мою щёку и спускается рукой вниз к скуле, избегая губ.

Я смотрю неотрывно в самые любимые глаза, и он смотрит на меня, не отрываясь.

— Я тоже хочу, — выдыхает, прикрывая веки, — хочу вспомнить тебя. Меня тянет к тебе,

сильно. Но я не хочу быть управляем только своим влечением, я снова хочу стать тем, кого ты

полюбила.

И слёзы всё-таки рвутся из моих глаз. Глеб одним рывком прижимает к себе, гладит затылок, а

я лишь оставляю мокрые разводы на его футболке.

Даже если вдруг он ничего не вспомнит… Вдруг не поможет…

У нас же есть шанс снова влюбиться друг в друга также сильно?

Глава 45. Ярослава

— Как сегодня всё прошло?

Глеб возвращается с утреннего сеанса реабилитации, куда он ходит уже целых две недели.

Целых две недели мы живем в одном замкнутом пространстве, взаимодействуем тесно, бок о бок,

а мне всё равно его ужасно, до физической ломоты не хватает.

Потому что, несмотря на то, что он очень старается, я всё равно безумно скучаю по моему

Глебу. По тому, который помнил всё. Возможно, это даже эгоистично, ведь он ни капли не

виноват в том, что с ним происходит, и сам мучается от путаницы в голове.

Но я всё равно злюсь где-то глубоко внутри, хоть и прикусываю язык, чтобы ему этого не

показывать.

Глеб медленно, почти бесшумно подходит со спины и ворует с разделочной доски кружочек

огурца, который я как раз нарезаю для салата. Хрустит над ухом. Какие-то привычки, въевшиеся

в подкорку, у него всё же остались — тело помнит то, что забыл разум.

Улыбаюсь краешком губ, пробегаюсь беглым, болезненным взглядом по его руке, лежащей на

столешнице. Там нет обручального кольца.

В больницу он поступил без него… А значит, потерял во время боевых действий, а может кто-то

не хотел, чтобы это кольцо было на его пальце. Я не знаю, что и думать. Это дурной знак,

леденящий душу, но я стараюсь гнать эти мысли и не быть слишком суеверной.

— Сегодня было новое занятие, метод интервальных повторений, — он опирается бедрами о край

столешницы, вставая экстремально близко ко мне. Я тут же втягиваю носом его запах в остром

желании отбросить в сторону этот чёртов нож и просто повиснуть на шее любимого мужчины. —

Меня бесит, если честно. Чувствую себя школьником на экзамене. Но я делаю, Ярослава. Я

стараюсь.

— Понимаю, — усмехаюсь невесело, подношу доску с нарезанными огурцами к салатнице и

сбрасываю овощи внутрь, — Хотя нет… Нет, Глеб, я не понимаю. Я даже представить не могу,

насколько тебе сложно. Насколько ты сейчас не принадлежишь сам себе, а зависишь от врачей и

таблеток.

— Эй, тише, — он мягко обхватывает мои плечи, устраиваясь за моей спиной. — Если ты будешь

так нервничать, я ничего тебе рассказывать не буду. Помни, что ты не одна сейчас, Яра.

Внутри тебя ещё жизнь.

— Да, — выдыхаю дрожащим голосом, сдерживая горячие слёзы, потому что обещала сама себе

быть сильной, быть его опорой. — Да, ты прав.

Руки предательски дрожат, и я с силой упираюсь ладонями в холодную столешницу, так, что

костяшки пальцев тут же белеют.

Мне нужно заземлиться.

Глеб придвигается ещё ближе, его тепло окутывает меня коконом. Он накрывает мои напряженные

ладони своими большими, шершавыми руками и начинает аккуратно, успокаивающе поглаживать

косточки большими пальцами.

Его действия действуют как наркоз. Я откидываю голову назад, и затылок упирается в твердую,

стальную грудь.

Мы стоим так молча в тишине кухни, слушая лишь чуть сбитое дыхание друг друга.

Момент абсолютного единения, которого так не хватало.

Резкий писк таймера духовки врывается в наш островок спокойствия, бесцеремонно напоминая,

что еда готова.

Мы тут же отлипаем друг от друга. Глеб отходит к столу, начиная расставлять тарелки для

обеда, я же с прихваткой лезу за мясом в жаркое нутро духовки.

— Мне тарелку можешь не ставить, — накладываю ему щедрую порцию дымящегося мяса. — Я потом

поем.

— Почему? — он замирает с приборами в руках.

— Я… Мне нужно отъехать по делам, в женскую консультацию. Ничего серьезного, просто…

— Что такое, Яра? — в его голосе появляются стальные нотки тревоги.

— Глеб, — я тяжело опускаюсь на стул напротив, теребя край салфетки. — Я даже как-то не

задумывалась об этом раньше, но сейчас, пока мы в Москве... я нашла очень хорошую акушерку.

Её зовут Анастасия. Она за естественные роды, без лишних вмешательств. Девочки у неё рожают

в полной тишине, кто-то в ванной, кто-то на большой кровати. Но главное — в полном

спокойствии и безопасности. Мне это сейчас необходимо. Я хочу к ней съездить на

консультацию, всё узнать. Правда, роды платные, и не дешевые, но я за эти полгода смогла

отложить кое-что, работала на фрилансе. Думаю, что на часть денег точно хватит…

— Эй, — он подается вперед и аккуратно, двумя пальцами приподнимает меня за подбородок,

заставляя смотреть ему в глаза. — Поехали вместе, Яра. Не вытесняй меня, даже если я ничего

не помню из прошлого. Врач сказал, что я должен больше взаимодействовать с людьми, которых

любил. А тебя я, судя по всему, очень любил. И внутри, скорее всего, всё ещё так же люблю,

просто мне нужно время, чтобы найти к этому путь.

— Ты правда хочешь? — сердце пропускает удар.

— Конечно, — он улыбается краешками губ, — А потом вернемся и пообедаем вместе. Идет?

Я киваю, не в силах сказать ни слова. На миг мне кажется, что между нами снова всё как

раньше. Что нет никакой амнезии, нет этой пропасти.

Я не могу больше себя сдерживать, боясь сделать лишнее движение, лишний вдох. Поэтому

просто порывисто обнимаю его крепко за шею, вдыхая родной запах, а он не отталкивает.

Наоборот… Прижимает к себе сильнее, до хруста, и гладит спину широкой ладонью.

— Насчет денег не волнуйся, я решу вопрос, Ярослава, — шепчет он мне в висок уверенно. —

Всё-таки мужик здесь я, пускай и с амнезией.

Глава 46. Ярослава

Глеб не может оторвать взгляда от снимка, жадно всматриваясь в каждое движение, в каждую

черточку черно-белого силуэта нашего малыша. В полумраке я не вижу его лица полностью и не

могу до конца понять, что именно он чувствует, но судя по тому, как мелко дрожат его крупные

руки и как низко он опустил голову, пряча глаза, скорее всего, он сильно волнуется.

До самого предела.

Наш поход в клинику немного нас сблизил, словно невидимая нить натянулась крепче. Глеб стал

более собранным, внимательным к деталям после того, как врач расписала ему подробный план и

выдала инструкции на каждый месяц. Он слушал так, словно это боевая задача.

Подход Анастасии меня более чем устроил, она спокойная, уверенная — именно тот врач,

которого я искала, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но цифры в договоре кусались.

Сумма, возможно, и не заоблачная для столичных клиник, но приличная, весомая. А я честно не

знаю, сколько зарабатывает Глеб и есть ли у него какая-то подушка безопасности. Эта

неизвестность давит.

Только сейчас, когда мы столкнулись с реальными бытовыми проблемами лицом к лицу, я

понимаю, как мало мы говорили о бытовой части нашей жизни.

Мы были настолько опьянены чувствами, увлечены друг другом до дрожи, что просто не

обсуждали такие скучные мелочи.

Зачем, если мы дышали друг другом?

Хотя, справедливости ради, я ни в чем рядом с ним не нуждалась. В холодильнике всегда была

еда, он осыпал меня подарками за тот небольшой период, что мы были вместе. И мне этого было

достаточно, я не задавала лишних вопросов.

Сейчас у нас другая ситуация, более жесткая. Реабилитация Глеба для нас бесплатная, спасибо

службе, но съемная квартира в Москве обходится недешево, постоянные передвижения, такси,

анализы... Также я уже потихоньку покупаю сыночку какие-то вещи, присматриваю кроватку,

выбираю коляску.

Отец присылал мне дважды деньги, но, если честно, брать у родителей совсем некомфортно в

таком возрасте. Это бьет по самолюбию.

И думаю, что совсем скоро нам с Глебом нужно будет поговорить. Очень основательно.

— На тебя похож, — Глеб отвлекает меня от тяжелых мыслей. Он слегка усмехается, уголками

губ, и протягивает мне распечатанный снимок УЗИ. В голосе слышится тепло: — Кудрявый,

наверно, будет.

— Как ты это понял? — удивляюсь я, разглядывая размытые пятна.

— Чувствую, — просто пожимает плечами, будто это очевидно. — Мне понравилась эта акушерка.

Она профессионал, знает свое дело, и это чувствуется в каждом ее слове. Думаю, что нам стоит

остаться в Москве и рожать здесь.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как внутри скручивается узел напряжения. Для меня это было бы

идеальным планом. Но я так боюсь поднимать финансовый вопрос, боюсь разрушить эту хрупкую

идиллию реальностью.

— Да, я бы тоже хотела… — начинаю осторожно. — Глеб, ты прости, что я задаю тебе такие

вопросы, но мы с тобой не обсуждали ранее наш бюджет. Я теряюсь. Я не знаю, на что я могу

рассчитывать. На что мы вдвоем можем рассчитывать.

— Я в процессе решения вопроса, — отвечает коротко, возвращаясь к своему привычному,

немного сухому тону. — После реабилитации меня точно куда-то направят, Яра. Куда именно, я

пока не знаю. Жду информацию, документы на согласовании. Но сначала — роды и твое

восстановление, потом все остальное. А деньги на счету у меня есть, можешь не переживать.

Нам на все хватит с запасом.

Я киваю несмело, пытаясь поверить, но все равно мне все это тяжело дается.

Был бы рядом мой прежний Глеб, тот, который чувствовал меня кожей, который развеивал все

сомнения еще до того, как они появлялись в моей голове, мне бы не пришлось задавать вопросы.

А сейчас он тоже осторожничает, словно прощупывает почву.

— Я в душ и отдыхать. Утомилась за день, ноги гудят.

— Хорошо.

Мы расходимся по разным углам квартиры. Я захожу в ванную, прикрываю дверь, сбрасываю с

себя всю одежду, которая кажется тесной, и смотрю в зеркало на собственное отражение.

Вроде это я, но какая-то другая. Такая уставшая. Взгляд потухший. Беременность выматывает,

забирает силы по капле, хотя я не могу сказать, что у меня она протекает супер сложно.

Я тут на форумах такой жести начиталась, историй с плохим концом, что чуть паническую атаку

не словила. Благо, у меня по сравнению с другими и правда все стабильно.

Встаю под струи воды. Теплые капли падают сверху, барабанят по плечам, стекают по спине. Я

задираю голову выше, подставляя лицо потоку, и закрываю глаза. Шум воды успокаивает, смывает

все тревоги, заботы и страхи сегодняшнего дня.

Я не знаю, сколько я так стою, забывшись, нежно поглаживая округлившийся живот. Но

отвлекаюсь на резкий щелчок дверной ручки. Вздрагиваю, разворачиваюсь к двери, инстинктивно

чуть сжимаясь и прикрываясь руками.

На пороге появляется Глеб. Он окидывает меня всю жадным, заинтересованным взглядом,

скользит по мокрой коже, а потом все же с усилием отводит глаза в сторону.

— Прости, я стучал, ты никак не реагировала. Шум воды... Я подумал, что что-то случилось.

Вдруг, тебе стало плохо.

— Все в порядке, задумалась, видимо.

Быть перед ним нагой — привычно, тело помнит его прикосновения, но сейчас я отчаянно хочу,

чтобы он смотрел на меня так, как делал это раньше. С тем неистовым голодом.

Черт! Ну взгляни же на меня! Не отворачивайся!

Вспомни, как ты касался моего тела, как целовал каждую его часть, как ласкал до дрожи в

коленях.

Давай же!

Я мысленно посылаю ему эти импульсы, кричу о своем желании молча, и это срабатывает. Глеб

не выходит из ванной после моего ответа, не извиняется, а наоборот — закрывает за собой

дверь, отрезая нас от остального мира, и двигается ближе ко мне.

Прямо в одежде.

Плевать, что он там помнит головой, а что нет. Я до ужаса, до боли в груди соскучилась по

мужу, по его надежным рукам, по его губам. И я тоже не железная… А еще эти гормоны, которые

сводят с ума.

Он встает совсем рядом, нарушая границы, и я сама протягиваю к нему мокрые руки.

Рывок, и он вытаскивает меня из потока воды, впечатывая в себя, жестко прижимая к своему

телу. Я цепляюсь за мощные плечи, чувствуя твердость мышц. Его футболка вмиг становится

мокрой от тесного прикосновения моей кожи.

Шею опаляет горячее, сбитое дыхание, а следом жесткие, требовательные губы пробуют нежную

кожу на вкус, оставляя огненные следы.

У меня срывается стон, громкий, несдержанный, и я еще теснее к нему двигаюсь, вжимаясь

животом и бедрами, лишь бы минимизировать, уничтожить между нами всякое расстояние.

— Ты… охуенно красивая, Яра! — хрипит он мне в ухо.

Да!

Ты уже мне это говорил. Ну давай, родной мой, вспоминай… Нам было чертовски хорошо. Мы

любили друг друга до головокружения, до потери пульса. И ты ревностно не выпускал меня из

своих рук, как и сейчас.

Глава 47. Ярослава

— Если ты не хочешь, — Глеб ведет мокрой ладонью по моему бедру, и от этого прикосновения

по коже бегут мурашки, — я не стану…

— Я хочу, — жалобно стону, голос срывается. — Не говори ничего.

И он просто кивает, соглашаясь молчать. Его руки сильнее сжимают мой живот, присваивая,

внизу все сладко напрягается, скручивается в тугой узел, и я даже забываю, как дышать.

До сих пор не верю, что его руки меня касаются. Не верю, что он так близко ко мне… Что я

могу касаться его, чувствовать живое тепло его тела, ощущать родной запах, смешанный с

паром, — запах, без которого все эти полгода были смертельно тяжелыми и пресными.

Разве можно так любить? Оказывается, да. До дрожи, до помутнения.

Говорят, что нельзя растворяться в другом человеке, что это не любовь, это больная

зависимость. А мне плевать, называйте как хотите, но я люблю и зависима от него на все сто

процентов. Я дышу им.

И ни капли об этом не жалею.

Глеб возвращает меня под теплый поток воды, сам же быстро, нетерпеливо стягивает с себя

одежду и двигается ближе. В тесной кабине становится жарко не только от пара. Я тут же

отмечаю незначительные, но болезненные изменения в его теле, которые раньше скрывала одежда.

Шрам, рваный и грубый, несколько ран, которые совсем недавно зажили, еще розоватые на фоне

смуглой кожи. Касаюсь одного из шрамов, веду дрожащими пальцами вниз, ощущая подушечками

огрубевшую, зарубцевавшуюся ткань.

Слезы готовы вот-вот покатиться из глаз, смешиваясь с каплями душа, но я не хочу, чтобы он

думал, словно я его жалею… Нет, таким сильным мужчинам, как Глеб, жалость точно не нужна.

Она для них унизительна, как пощечина.

Поэтому я гашу слезы, закусываю губу и лишь крепко, до хруста в суставах, обнимаю любимого

мужчину.

Он гладит меня между лопаток, успокаивая, и опускается с каждым широким движением все ниже,

к пояснице и ягодицам. Поток воды и его шершавые ладони распаляют и без того обожженную

чувствами кожу. В момент, когда я совсем не готова, расслаблена и разнежена теплом, Глеб

властно обхватывает одной рукой мою ягодицу и сжимает ее со всей силы.

Кончики его пальцев проникают вглубь, дразняще, не касаясь дырочки, но проходя совсем

рядом. Там, где и так бессовестно, требовательно пульсирует желание.

Я приподнимаюсь на носочках, чтобы быть выше, сцепляю пальцы на его каменных бицепсах и

кусаю за влажное плечо. Он дергает меня на себя, буквально впечатывая в свое стальное тело,

и расстояние между нами сокращается до минимума — кожа к коже.

Снова попытка сжать мою ягодицу, только в этот раз ближе… Настойчивее. Так, чтобы пальцы

достали до самого сокровенного.

Мы оба дышим тяжело, воздух в душевой кабине кажется густым, и я понимаю, что все эти

подготовительные ласки лишь заставляют меня нервничать от нетерпения.

— Лови, — коротко выдыхаю ему, подпрыгиваю и тут же обвиваю ногами мощный мокрый торс.

Глеб реагирует молниеносно, подхватывает меня под бедра, крепко держит на весу. Головка

члена идеально упирается во вход, и я, чуть ерзая и скуля, начинаю опускаться.

Сначала очень медленно, растягивая собственное удовольствие, ощущая, как меня заполняет.

Член входит до упора, наполняет меня всю без остатка, и мы на секунду замираем, дыша друг на

друга, глядя глаза в глаза.

— Все хорошо? — сипло произносит он, вглядываясь в мое лицо.

А у меня хватает сил только на слабый кивок головой.

Глеб берет инициативу в свои руки и начинает меня ритмично насаживать на свой член, то

поднимая ввысь, то резко опуская.

С каждым таким движением темп ускоряется, вода шумит, заглушая звуки шлепков тел друг о

друга, я начинаю хрипеть, кусаться, вскрикивать… Абсолютно не стесняясь проявлять все эти

полгода прятавшиеся чувства.

В какой-то момент темп становится запредельно быстрым, живот чуть мешается между нами, и

мне приходится опустить левую ногу вниз, на поддон, а правую оставить в его руке.

Глеб понимает меня без слов, помогает опереться, чуть меняет угол входа, ласково

придерживая за лодыжку.

Эта поза оказывается острее и откровеннее. Теперь перед ним я вся… Открытая, беззащитная.

Он видит, как член входит внутрь, растягивая плоть, а потом выходит. Он смотрит туда жадным,

темным взглядом, не отрываясь.

И меня еще больше колошматит от такой визуальной откровенности.

Серия последних глубоких толчков забирает все силы, Глеб кончает внутрь, горячими толчками,

совершенно не переживая за последствия. Ведь мы и так станем родителями, и это знание делает

близость еще сакральнее.

Он не останавливается, помогает мне закончить, нежно натирая набухший клитор, и меня

хватает всего на тридцать секунд таких движений пальцами — я тут же, почти следом за ним,

взрываюсь яркой вспышкой.

Поток воды заглушает мой протяжный стон, я обессиленно падаю лбом ему на плечо, слизывая

капли воды с его кожи. Мы молчим, восстанавливая дыхание, потому что слова сейчас будут

лишними.

Хотя… Кое-что я все-таки ему скажу.

— Знаешь, беременной оказывается у меня еще больше желания, — шепчу ему в шею. — Боюсь, что

нужно делать это как можно чаще.

— А бояться не стоит, — усмехается он, и я чувствую вибрацию его смеха грудью. — Это было

охуенно. И я готов повторить не раз.

Прячу чуть смущенную улыбку, уткнувшись ему в ключицу. Эти прямые откровения всегда

заставляли мое лицо краснеть, но сейчас можно списать этот румянец на то, что мы немного

потренировались в теплой воде.

Кардио… Тренировка. С нереальными ощущениями после.

Глава 48. Ярослава

— Пашка! Пригнись! Паша!

Я выныриваю из сна от оглушительного, полного животного ужаса крика Глеба. Сердце

пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Резко сажусь на кровати,

придвигаюсь к нему вплотную и крепко обхватываю за плечи, стараясь удержать, успокоить,

вернуть в реальность.

Он кричит, всё ещё находясь в плену кошмара, с глухим стуком бьет кулаком по прикроватной

тумбочке, сбивая стакан воды, и лихорадочно мечется по подушке, словно уворачиваясь от

ударов.

Кричит без остановки одно имя — Паша. Хрипло, надрывно. А потом также резко замолкает,

словно ему перекрыли кислород.

— Глеб, это я... Тише… Посмотри на меня, это я.

Глажу его медленно по вздрагивающей спине, пальцами ощущая напряжение каждой мышцы, пытаясь

забрать, заглушить его боль. Он резко распахивает глаза — безумные, невидящие.

Глеб весь мокрый, футболка липнет к телу от холодного пота. Он тяжело, со свистом дышит,

его грудная клетка прерывисто то вздымается, то опадает, будто после марафона.

— Что случилось? — с трудом выдает он, садясь и оглядываясь, словно не узнает комнату.

— Ты кричал, звал какого-то Пашу, — осторожно кладу ему голову на плечо, целуя влажную,

горячую кожу шеи. — Видимо, кошмар приснился, Глеб. Всё хорошо, ты дома.

— Нет, — он с силой закрывает лицо ладонями, растирая кожу до красноты. — Блядь, нет.

Рывком встает с кровати. Лунный свет очерчивает его силуэт, пока он босыми ногами отмеряет

каждый шаг по комнате, словно загнанный зверь.

— Я не помню… Ни черта не помню! — он вдруг бьет себя кулаками по голове, и мне приходится

вскочить следом, чтобы перехватить его руки и не дать нанести себе увечья. — Тупая пустая

коробка, которая ни черта не помнит! Я даже не знаю, кто такой Паша! Почему я его звал, Яра?

Что там случилось такого, что мой мозг просто к хренам заблокировал все воспоминания?

Включая и те, что были задолго до…

— Я не знаю, Глеб. Но мы справимся со всем, слышишь? Я тебе обещаю.

— А если нет, Ярослава? — он замирает, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде столько

боли, что мне становится трудно дышать. — Что будет, если я так ничего и не вспомню… ты

готова к такой жизни? Просыпаться в ночи не от плача ребенка, а от моего крика? А что, если

я во сне случайно тебя ударю? Задену как-то, думая, что там враги?

— Глеб, ты до этого ни разу не кричал. Это случилось только сегодня, а значит, возможно,

твоя память пытается пробиться, что-то воспроизводит. Реабилитация идет на пользу, просто…

через боль.

— Черт! — он со злостью пинает ногой стоящий у двери чемодан, а в следующую секунду

хватается за голову и резко оседает на колени, прямо на холодный пол. — Болит… Сильно.

Принеси таблетку, она в желтой таблетнице. Быстрее.

Тут же срываюсь с места, несусь на кухню, едва вписываясь в повороты. Руки дрожат, пока

хватаю его таблетницу и наливаю стакан воды, расплескивая половину на столешницу.

Возвращаюсь к Глебу и застываю: он уже не сидит. Он лежит на полу в неестественной, ломаной

позе, глаза закрыты.

Моё сердце начинает стучать как бешеное, отдаваясь ударами в висках. Паника, липкий страх и

отчаяние забираются под кожу, парализуя.

Только не это. Пожалуйста, только не это.

Падаю рядом, обмакиваю сухие, плотно сжатые мужские губы водой. Открываю ему насильно рот,

молясь, чтобы он смог проглотить, и запихиваю таблетку, вливая следом немного воды.

Глеб давится, прокашливается, морщится от горечи, но всё же приходит в себя. Веки дрожат,

приоткрываясь.

Как же он меня напугал, черт возьми!

— Боли такие сильные, Яра… — он слабо обхватывает меня за руку, подносит к лицу и целует

костяшки чуть влажными губами. — Что я просто отрубаюсь. Прости, что тебе приходится

возиться со мной, — шепчет он, уткнувшись лбом в мое плечо.

— Не говори так, — сжимаю его ледяную ладонь обеими руками, пытаясь согреть. — «И в горе, и

в радости», Глеб. Для меня это не пустые слова. Это наша жизнь. Завтра мы обязательно

расскажем врачу о приступах и об этом кошмаре. А еще…

Делаю паузу. Внутри всё сжимается. Не знаю, как сказать ему об этом, боюсь его реакции, его

вспыльчивости.

— Что? Что такое? — он поднимает на меня уставший взгляд.

— Я могу попросить у Орлова-старшего, — выпаливаю я, стараясь говорить уверенно. — Чтобы он

сделал официальный запрос. Мы могли бы узнать, с кем конкретно ты был на линии огня. Кто

такой этот Паша… Возможно, это станет зацепкой, Глеб. Ключом к памяти.

Лицо Глеба каменеет.

— Я не хочу, чтобы ты связывалась с Орловым, — отрезает он жестко. — Не хочу быть ему

должным еще больше.

— Я понимаю твою гордость, — коротко, с горечью усмехаюсь я, поглаживая его руку. — Но

вообще-то он тоже мой должник. Вернее, его сынок. Ведь это он меня опозорил, он мне изменил,

разрушил всё. Пусть эта семейка хоть как-то загладит свою вину перед нами, Глеб. Ради твоего

здоровья.

Он молчит, стиснув челюсти, смотрит в одну точку, но больше не спорит. Я помогаю ему

подняться на ноги, он опирается на меня всем весом, и мы медленно, шаг за шагом возвращаемся

в постель.

Ныряем под одеяло. Спать в его объятиях, даже таких тревожных, куда привычнее и безопаснее,

чем трястись в одиночестве. Я вдруг понимаю, что я не боюсь его ночных криков, не боюсь его

судорог или того, что он может случайно меня задеть…

Я до одури боюсь только одного — снова его потерять, увидеть пустой взгляд.

Глеб укладывается рядом, долго ворочается, пытаясь унять дрожь, а потом его дыхание наконец

выравнивается и замедляется. Тяжелая теплая ладонь ложится мне на живот, он медленно,

успокаивающе поглаживает меня сквозь ткань пижамы, словно проверяя, что я реальна.

И под это размеренное движение я тоже проваливаюсь в спасительный сон.

Глава 49. Ярослава

— Ярослава, твои звонки стали слишком частыми.

Его холодный, раздраженный тон бьет наотмашь. Мое лицо мгновенно заливает пунцовой краской

стыда. Тихо сжимаю ладони так сильно, что ногти впиваются в кожу. Они вмиг потеют от липкой

нервозности, трусость нашептывает повесить трубку, но я делаю судорожный вдох и все-таки

собираюсь с мыслями.

Я делаю это для нас, для меня и для моего Глеба. Ради него я готова проглотить любую

гордость. Я делаю все правильно.

— Вадим Юрьевич, понимаю, что и так у вас в последнее время прошу многое, — голос слегка

подрагивает, но я заставляю себя звучать тверже, — но у меня есть еще одна просьба. Она

жизненно необходима для реабилитации Глеба.

— Я сделал все, что мог, Яра. Это лучший ребцентр, там лучшие врачи. Квартира у вас тоже

хорошая.

— Да-да, конечно. И я безумно вам благодарна за все это, правда, просто… — отчаянно кусаю

губу, подбирая нужные слова. — Можно ли как-то узнать, с кем был мой муж на линии огня? И

жив ли тот человек.

— Вся информация подобного рода строго конфиденциальна. Мы можем лишь родственникам

сообщить о физическом состоянии бойца, в остальных случаях делается официальный запрос,

который рассматривается и либо принимается, либо отклоняется.

Он устало и тяжело вздыхает в трубку, словно наш разговор уже окончательно наскучил ему,

став невыносимой обузой.

А у меня нет выбора. Ком отчаяния подступает к горлу. Мне больше не к кому обратиться.

Совсем.

— Вадим Юрьевич, у Глеба контузия.

— У каждого второго сейчас контузия. Это фронт, Ярослава. Скажи спасибо, что вообще живой!

И я говорю спасибо, я каждый чертов день Господа молю со слезами на глазах за то, что он не

забрал моего любимого человека.

— Он во сне кричит имя, одно и то же. Мечется по постели, сжимает простыни и повторяет его…

Пашка. Он не помнит его в реальности, но он был с ним на линии огня, а значит, как-то

связан. Просто помогите узнать, кто этот Павел и жив ли он. Любая информация поможет Глебу в

восстановлении памяти. Это, знаете, как… Ассоциативный ряд. Зацепка!

— Я знаю, — резко прерывает меня он, обрывая на полуслове. — Но ты себе вообще представить

можешь, сколько Павлов сейчас находится в составе?

Прикрываю глаза, тяжело дыша. Легкие горят. Я понимаю, что прошу почти невозможное. Искать

иголку в стоге сена. Но у меня больше нет других вариантов.

Вернее, они есть. Сдаться и смириться с тем, что мой родной муж ни черта не помнит. И что,

возможно, он никогда больше не вспомнит меня ту, которую так отчаянно и нежно полюбил тогда.

Я знаю, искренне верю, что мы сможем полюбить друг друга вновь. Между нами уже есть

физическое притяжение. И оно довольно сильное, бьющее током при каждом случайном касании.

Но я так отчаянно хочу, чтобы все было как раньше! Хочу назад своего Глеба.

— Я не уверен, Ярослава, что смогу помочь. Я отправлю запрос, так уж и быть. Но это

последняя твоя просьба, ты меня поняла? Мы никто друг другу больше, — жестко, безжалостно

чеканит он каждое слово, заставляя меня болезненно морщиться. — Кирилл женится, ты — просто

его бывшая невеста.

— Хорошо. Это правда последняя просьба. Больше я не стану звонить вам. Обещаю.

— Я надеюсь, — коротко бросает он на прощание. — Если будут новости, скину тебе информацию.

И кладет трубку. Резко. Словно разговор со мной доставлял ему почти физический дискомфорт.

Гудки бьют по натянутым нервам. Как только я опускаю мобильный на кухонный стол, в дверном

проеме появляется Глеб.

Уверена на все сто, что он всё слышал. Не потому, что специально подслушивал под дверью, а

потому, что напряжение брало верх, и были моменты, где я невольно повышала голос, срываясь

на эмоции.

— Не нужно было этого делать. Даже ради меня. — Его голос звучит ровно, но в нем

проскальзывает прохладные нотки недовольства.

— Позволь мне самой решать, что нужно, а что нет, — кажется, за все время, начиная с нашего

знакомства, я впервые позволяю себе подобную резкость с ним.

Слова вырываются сами, пропитанные накопившимся бессилием.

Тут же чувствую болезненный укол вины под ребрами, но ведь и я не железная. Я срываюсь. У

меня тоже нервы ни к черту, к тому же бушующие гормоны пляшут бешеную чечетку, меняя

настроение по сто раз на дню и выжимая из меня все соки.

Глеб молчит, сверля меня тяжелым взглядом, и я прекрасно осознаю, что такой тон для него

неприемлем.

— Я просто не хочу, чтобы ты была ему должной. Вот и все. Я не хочу, чтобы моя жена в

принципе была кому-то должна. Это, черт возьми, моя зона ответственности.

— Глеб… — делаю неуверенный шаг к нему, умоляюще заглядывая в его потемневшие глаза.

— Нет, Ярослава, — обрывает он, отступая, словно отгораживаясь невидимой стеной. — Я ценю

все то, что ты делаешь для меня. Для нас. Но мне кажется, что ты никак не можешь свыкнуться

с мыслью, что я потерял память. Возможно, навсегда. Так бывает, понимаешь? Какой смысл жить

в иллюзорной надежде на прошлое, если мы можем попытаться построить всё заново здесь и

сейчас?! Я же, блядь, не отказываюсь от тебя и от нашего ребенка. Ты меня привлекаешь как

женщина, у нас отличный секс. А чувства… они появятся. Не могут не появиться со временем.

Его слова бьют наотмашь, больнее любой пощечины. Я резко вскакиваю со стула, отшатываясь. В

груди всё сжимается так сильно, что не хватает воздуха, а сердце просто рвется на куски,

истекая кровью.

— В том-то и дело, Глеб, что у нас была любовь! — мой голос дрожит и срывается в отчаянный

крик, на глаза наворачиваются злые, горькие слезы. — Такая, которая, возможно, бывает вообще

лишь раз в жизни! И это не было просто удачной «химией» или тупой механической физикой. Мы

просто смотрели друг на друга и… — я захлебываюсь воздухом, видя на его лице глухую стену

непонимания. — Боже, да ты всё равно ничего не понимаешь.

Он хмурится, сводя брови к переносице, и выдает ровным, убивающим меня тоном:

— Я просто в целом не уверен, что вообще способен на такие чувства, о которых ты говоришь.

— Что? — ошарашенно выдыхаю. Мир перед глазами на секунду плывет.

— Может, ты просто сама так всё воспринимала, Яра. Может, это было что-то другое…

Меня словно окатывают ледяной водой. Эта спокойная, жестокая рациональность сжигает во мне

последние крохи терпения.

— Пошел к черту! — резко выплевываю я, бросая в него эти слова с неосторожностью.

В ту же секунду я понимаю, что совсем скоро до одури пожалею об этом. Но у меня больше нет

сил терпеть. Всё тело бьет крупная, нервная дрожь.

Резко разворачиваюсь и вылетаю из кухни. Бегу в коридор, дрожащими руками хватаю вещи. Глеб

даже не спешит меня остановить, не делает ни единого шага следом. Шумно сглатывая

подступающие рыдания, я торопливо одеваюсь и ухожу из дома, громко хлопнув дверью.

Пока не знаю, куда пойду. Ноги сами несут меня прочь. Ветер холодит мокрые от слез щеки.

Но кажется, именно сейчас я осознаю самое страшное: у нас начались серьезные, глубокие

проблемы. Глухое отчаяние шепчет, что, возможно, эти проблемы не удастся решить, и в конце

концов мы просто перестанем быть чем-то важным друг для друга.

Он другой. Чужой. Холодный, отстраненный, спрятанный в непробиваемый панцирь и абсолютно

закрытый для меня. И это пугает до чертиков. До сдавливающего грудь животного ужаса.

Потому что я его таким не знала. Никогда.

Глава 50. Ярослава

Я бреду по лабиринтам ближайших дворов, а внутри пугающая, вакуумная тишина. Кажется, если

я сейчас закричу, звука не будет.

Сил больше нет… Ни на что. Из меня словно выкачали всю жизнь, до последней капли. Нет ни

жгучей боли, ни липкого ожидания, ни даже крошечной надежды. Все угасло, оставив после себя

лишь пустоту.

Сажусь на ближайшую скамейку, делаю судорожный, глубокий вдох, поднимаю дрожащие пальцы к

лицу и пытаюсь нащупать влагу. Хочу понять, остались ли во мне вообще слезы. Но там сухо.

Страшно становится от этого оцепенения. Я в тупике и не знаю, как выбраться. Жить с этой

версией Глеба невыносимо, потому что он — чужой. Стеклянный, непроницаемый, совершенно

другой человек. Словно того мужчину, которого я знала, подменили искусной, но бездушной

копией.

Может, это и неправильно — так думать? Ведь клялись же: и в горе, и в радости… Вот только у

нас больше нет радости. Исчезли даже малейшие поводы для нее, остались одни обязательства.

Откидываюсь на жесткую спинку, прикрываю глаза, считая тяжелые, глухие удары собственного

сердца. В кармане настойчиво вибрирует телефон. Наверное, это он.

Меня долго нет, он уже звонил несколько раз, но я просто не могла заставить себя коснуться

экрана. Теперь, наверное, все-таки нужно сказать, что я дышу, что я в порядке. Насколько это

вообще возможно.

Я ведь не умею, как многие женщины: демонстративно топнуть ногой, картинно обидеться,

молчать по два дня, выдерживая паузу. Моя совесть сожрет меня заживо, вывернет наизнанку.

Все эти женские уловки, манипуляции и «штучки» для меня — дремучий, темный лес.

Привыкла жить по-простому: что чувствую, то и транслирую. Играть, примерять маски не мое.

А может, зря? Может, чтобы мужика приструнить, как раз и нужна эта холодная актерская игра?

Только я знаю, что если попробую притворяться, сломаюсь. Слишком быстро и окончательно.

Рассыплюсь в руках.

— Да, Глеб... — голос звучит хрипло и чуждо.

— Ты где?

— Где-то на улице, — непроизвольно усмехаюсь, глядя на облупившуюся краску качелей. — Сижу

на скамейке и думаю о том, как мы смогли все это разрушить. Как мы к этому пришли.

Он отвечает не сразу. Слышу его тяжелое дыхание в трубке. Видно, тоже остыл, прокрутил в

голове все сказанное.

— Скажи, на какой именно ты улице, Яра. Я приду и заберу тебя. Нам нужно поговорить.

— У нас не получается говорить, Глеб. Словно языки внезапно стали разными. Мы слышим звуки,

но не понимаем смысла.

— Черт, Яра! Ты можешь просто сказать, где ты? — в голосе прорывается привычное нетерпение.

Называю ему номер дома и улицу, тупо глядя на синюю табличку.

— Не уходи оттуда, поняла? Жди.

— Ладно.

Снова запрокидываю голову, подставляя лицо слабому ветру. Закрываю глаза и отчаянно пытаюсь

провалиться в прошлое.

Представляю, что этого липкого кошмара нет. Что я всё там же, в нашем гарнизоне. Тесная

комната, запах казенного мыла и хвои за окном. Я лежу на груди у Глеба, чувствуя его кожей.

Он рассеянно перебирает пальцами мои кудрявые волосы, щекочет ими лицо, путается в них.

Слышу его тихий смех где-то у самого виска. Чувствую мягкий поцелуй в макушку. Потом еще

один. И еще. Он находит мои губы, шепчет в них, что любит. Что невыносимо, сильно любит…

Если бы можно было навсегда остаться в этом моменте, за закрытыми веками, смотреть эту

пленку по кругу, то я бы выбрала, не задумываясь.

Не знаю, сколько проходит времени. По ощущениям вечность. Я ведь совсем рядом с домом, Глеб

должен был появиться минут пять назад. Смутное беспокойство начинает ворочаться где-то под

ребрами.

Набираю его. Гудки идут длинные, издевательские, но он не отвечает. Раз, второй, третий…

Несмотря на его приказ сидеть и ждать, я вскакиваю. Ноги сами несут меня вперед. Иногда

нужно игнорировать устав и действовать по ситуации.

Прохожу пару дворов и замираю. Впереди всполохи маячков. Машина скорой помощи у подъезда,

дверь нараспашку. Вокруг уже собралась кучка любопытных зевак. По какому-то жуткому наитию я

ускоряю шаг, проталкиваюсь сквозь толпу, работая локтями.

Впереди стена из чужих спин. Ничего не разобрать.

— Что случилось? — спрашиваю у какой-то женщины, и голос мой дрожит.

— Мужчина, лет сорока. Шел, шатался, а потом просто рухнул. Головой приложился об асфальт

знатно, звук был страшный. Може, и еще чего задел, вон кровищи-то сколько… — она кивает на

пятно на сером бетоне.

Внутри все сворачивается в тугой узел.

Я протискиваюсь дальше, не обращая внимания на недовольное цоканье и ворчание. Дохожу до

самой машины, вцепляюсь пальцами в холодный металл кузова.

— Что там? Скажите… Во что одет мужчина? — кричу, кажется, прямо в ухо фельдшеру.

— Девушка, отойдите, не мешайте работать!

— Пожалуйста! Умоляю! Во что он одет?!

Врач, огрызнувшись, коротко бросает описание, и мир на секунду замирает. Темная куртка,

джинсы… Глеб. Срываюсь с места, кидаюсь к задним дверям.

— Это мой муж! Там мой муж!

Меня пытаются перехватить, чьи-то руки хватают за плечи, хотят оттащить подальше, но тут

кто-то замечает мой живот. Хватка мгновенно ослабевает.

— Что с ним? Господи, что с ним?! Это мой муж! — повторяю как в бреду, как заевшая

пластинка.

— Состояние стабильное, не орите так. Ушиб, глубокая ссадина. Он в сознании, все в порядке.

Не волнуйтесь, вам нельзя. В больницу везем, зашить надо.

— Пустите… пожалуйста, пустите к нему.

Фельдшер вздыхает, сдаваясь под моим взглядом, и распахивает дверь шире. Я влетаю внутрь,

Глеб сидит на кресле, прижимая к голове окровавленный бинт. Бледный, чуть взъерошенный.

Он медленно поднимает на меня глаза. И смотрит… Господи, он смотрит прямо на меня. Так, как

раньше. Без этой ледяной корки.

— Яра… Девочка моя… — выдыхает, и в этом надтреснутом голосе я снова слышу своего Глеба.

Глава 51. Ярослава

— Скажите, пожалуйста... такое на практике вообще бывает? — мой голос звучит глухо, выдавая

копившееся неделями напряжение.

Реабилитолог Глеба внимательно, как-то слишком проницательно на меня смотрит. Ничего не

говоря, он наливает из кулера воду, аккуратно пододвигает стакан ко мне и только потом

садится напротив за свой широкий рабочий стол.

Кабинет совсем не типичен для больницы: ни резкого запаха медикаментов, ни давящей казенной

пустоты. Здесь всё обставлено с умом и вкусом. Особенно притягивают взгляд огромные, почти в

пол, окна, сквозь которые льется мягкий дневной свет. Вот что значит, когда деньги

вкладывают в нужное дело и комфорт пациента.

— Я не возьмусь утверждать, насколько это явление частое, но да, бывает, — врач сцепляет

пальцы перед собой. — Вы же понимаете, в медицине мы не можем каждого пациента бить по

голове, чтобы проверить, сработает эта схема или нет. Доказательной базы у такого метода, по

понятным причинам, мы не имеем. Но если отстраниться от протоколов и условностей, то сильный

стресс или физический удар действительно может как усугубить состояние, так и парадоксальным

образом решить проблему. Мозг — сложная штука. Всё крайне индивидуально.

Холодок пробегает по спине от осознания рисков. Я нервно обхватываю прохладный стакан

обеими руками.

— То есть, этот удар мог спровоцировать осложнения?

— Безусловно. Но вам повезло, всё обошлось. Понимаю ваши опасения, Ярослава, но сейчас

изводить себя не стоит. Травма у вашего мужа не опасная, показатели в норме, он чувствует

себя хорошо, и это сейчас главное. А плановую реабилитацию мы продолжаем.

— Да, конечно… Спасибо вам, доктор, — я делаю судорожный глоток воды, но ком в горле никуда

не уходит. — Если честно... мне так тревожно в последнее время. Ужасно тревожно. Я словно по

минному полю иду и совсем не понимаю, что делать дальше. А Глебу сказать об этом не могу…

Боюсь показаться слабой перед ним.

Не знаю почему, но вдруг хочется вывалить все свои страхи вот так, на постороннего

человека. Снять с себя этот невыносимый панцирь. Наверное, так бывает: когда доходишь до

предела, иногда просто необходимо кому-то выговориться, чтобы не сойти с ума.

— А вот это большое заблуждение, — врач мягко, ободряюще улыбается, поддерживая меня. — Мы

привыкли всеми силами оберегать близких от эмоциональных потрясений, когда они больны или

нестабильны. Стелют соломку, закрывают от мира. Но зачастую кратковременный эмоциональный

стресс помогает организму вырабатывать гормоны, которые дают нам внутреннюю силу и энергию.

Главное, чтобы этот стресс не был постоянным. Тогда это уже вопрос другой. Но вы, как я

погляжу, бережете вашего мужа от всех проблем на свете… Взвалили на себя непосильную ношу и

тянете её, стиснув зубы. А ведь у вас ребеночек внутри. Вам самой нужна опора.

От этих простых, человеческих слов влага моментально собирается в уголках глаз. Я опускаю

голову, часто моргая. Слова доктора безжалостно срывают броню, заставляя вспомнить, что я

живая… Что я обычная женщина, в конце концов. И будущая мать, которой нельзя так выгорать.

— Позвольте дать вам совет от лица не только врача, но и человека, — он переплетает пальцы

в замок, чуть подаваясь вперед. — Вам обязательно нужно дать мужу стимул. Показать, что он

мужчина, и он здесь решает проблемы. Не нужно беречь его, как маленького, с точки зрения

психологии это в корне неправильно.

— А с точки зрения реабилитации? — тихо спрашиваю я, вытирая подушечкой пальца сбежавшую

слезинку.

Он усмехается:

— Встряска такого рода ему точно не навредит.

Выйдя в коридор, я чувствую, как сжимавшие ребра тиски наконец-то немного разжимаются.

Плечи расправляются, и дышать становится ощутимо легче, словно в легкие пустили свежий

воздух. Надо было давно с ним откровенно поговорить... Развеять эти липкие страхи. Но я так

боялась услышать подтверждение собственным опасениям и догадкам, настолько тревожной я стала

в последнее время.

Пока я была у врача, Глеба уже успели перебинтовать. Ему наложили специальную повязку,

аккуратно сбрив часть волос на месте ушиба.

Когда я подхожу к перевязочной, дверь открывается, и Глеб выходит прямо на меня. Мы чуть не

сталкиваемся на пороге. Короткий, мимолетный взгляд друг на друга, и я вдруг замечаю в его

лице какие-то неуловимые изменения. Взгляд стал другим — более осмысленным, что ли.

— Все хорошо? — спрашиваю тихо.

— Да. А у тебя? — он интересуется как-то по-новому осторожно, внимательно скользя по моему

лицу.

— Не знаю, — я искренне пожимаю плечами, вдруг чувствуя невероятную усталость. —

Перепугалась за тебя сильно.

— Это я виноват, — он плотно поджимает губы, на скулах выступают желваки. — Яра, я так

ужасно себя вел…

— Глеб, не нужно. Давай не сейчас, пожалуйста, — я делаю шаг вперед, подходя вплотную, и

обессиленно кладу голову ему на грудь, утыкаясь лбом. — Просто обними меня крепко и скажи,

что все будет хорошо. Ладно?

И он делает так, как я прошу. Без лишних вопросов. Без ненужных сейчас слов и оправданий.

Просто обхватывает меня обеими руками, надежно прижимая к себе. Я закрываю глаза и слушаю,

как под моим ухом отмеряет время его сердце — ровными, сильными ударами, от которых мерно

вибрирует грудная клетка.

И впервые за долгие недели мне становится по-настоящему спокойно.

Глава 52. Глеб

Весь день чисто в тумане. Больница, её перепуганные глаза в скорой, ровный голос врача… А

теперь тишина. Обычная, квартирная тишина, только холодильник гудит, но после всего

пережитого давит на уши знатно.

Ярослава проходит в спальню, опускается на край кровати. Смотрит в одну точку, плечи

опущены. Знаю я этот взгляд — вымотана девчонка до предела. Держалась всё это время, тащила

на себе меня, инвалида с отбитой башней, а теперь, когда отпустило, просто накрыло отдачей.

— Яра...

— Всё хорошо, — отсекает она привычным жестом, не дав договорить. — Ты как? Голова не

болит?

— Не болит, — подхожу ближе и сажусь перед ней на корточки.

Заглядываю в лицо. Бледная, осунувшаяся. И я знаю, чья это вина. Мой холод, мои ублюдские

слова про «отличный секс» и отсутствие должных чувств.

Блядь.

Память в скорой не просто складывалась в пазл — она шарахнула по мозгам кувалдой.

Когда я услышал её крик: «Это мой муж!», что-то окончательно щёлкнуло. Я вспомнил всё. До

последней детали.

Как вытаскивал её из озера, как растирал в бане ледяное тело. Как тонул в её зелёных

ведьминых глазах в загсе. Первую ночь, свадьбу. Свои настоящие, не выжженные травмой

чувства.

И тут же, как ведром дерьма окатили, всё, что было после.

Её слезы. Мои слова. Поцелуй с Лерой, от одного упоминания которого теперь хочется блевать.

— Ты на меня так смотришь, будто извиниться хочешь, — слабо дёргает уголком губ Яра. — Не

надо.

— Хочу, — голос звучит хрипло. — И извинюсь. Но не сейчас. Сейчас просто знай, что я помню.

Всё. Себя, нас, всё помню.

Она мягко прикладывает палец к моим губам.

— Потом. Давай всё потом, Глеб. Я так устала…

И столько в ее словах боли, что внутри всё узлом завязывается.

Киваю. Сажусь рядом, притягивая её к себе. Она утыкается носом мне в шею и обмякает.

Глажу её по спине, пересчитывая пальцами позвонки. Совсем исхудала. Как только чувствую,

что она задремала, аккуратно укладываю её на подушку. Сам ложусь рядом, натягивая одеяло.

Засыпать страшно, вдруг открою глаза, а в башке опять пустота? Но организм отключает меня

принудительно.

И я лечу в ад. Мне снится Пашка.

Не просто тень из кошмаров, а тот самый зелёный лейтенант, которого к нам прислали за пару

месяцев до пиздеца. Всё совал мне фотографии своей невесты из сибирских ебеней, дурак...

Гул вертушки. Крики.

«Паша, пригнись!»

Грохот взрыва такой, что вышибает перепонки и выворачивает нутро наизнанку. Тащу его на

себе, зажимаю рану, ору дурниной, чтобы не отключался. Кровь на руках горячая и липкая, её

слишком до хрена.

Собственная боль где-то фоном — плечо, а потом сильный рикошет в голову.

— Товарищ подполковник, — шепчет побелевшими губами лейтенант. — Я Сашке письмо не успел…

Скажите ей...

— Сам скажешь! — рычу я, волоча его в укрытие. — Сам, мать твою!

А потом наступает темнота. И тишина, от которой закладывает уши.

Просыпаюсь рывком. Тело в мыле, сердце лупит где-то в горле.

Ладонь Яры ложится мне на грудь, впечатывается туда, где рёбра ходуном ходят.

Гладит, моя девочка. Успокаивает.

— Глеб... — шепчет сквозь сон. — Я здесь.

Смотрю на неё. На спутанные тёмные кудри, на её худую руку, защищающую меня от моих же

демонов. И меня просто сносит.

Таким диким, отчаянным желанием быть с ней, что зубы сводит. Не животный голод, я хочу

чувствовать её всю. Доказать ей, что вот он я — настоящий. Тот, который помнит. Который её,

блядь, любит.

Осторожно провожу ладонью по её щеке. Вздрагивает, распахивает свои зелёные омуты.

— Что? — сонно моргает. — Опять кошмар? Ты весь мокрый...

Не отвечаю. Просто наклоняюсь и накрываю её губы своими. В этот раз не как в душе на одних

инстинктах.

Сейчас все медленно и осознанно. Вбивая в этот поцелуй то, что сейчас не могу выговорить.

«Прости меня».

Яра каменеет на секунду, а потом подаётся навстречу. Руки обвивают мою шею, пальцы

зарываются в волосы, и я чувствую солёный вкус на губах.

Плачет беззвучно, просто слёзы катятся по щекам.

— Тише, — глухо шепчу, стирая влагу большими пальцами. — Тише, маленькая. Всё. Я здесь.

Больше никаких провалов в памяти, никуда я не денусь. Поняла?

Она судорожно кивает, захлёбываясь воздухом, и я снова её целую.

Трогаю её так, будто заново изучаю, хотя на самом деле каждое движение — мышечная память. Я

помню всё. Как она выгибается от поцелуев за ухом. Какие звуки издает, когда веду ладонью по

внутренней стороне бедра. Как сжимается вокруг меня — тесная, горячая, моя.

Это не секс. Это возвращение домой. После дерьмовой, выматывающей мозги войны, после

бесконечного холода.

Она подо мной, надо мной, везде. Её сбитое дыхание, её шёпот с моим именем на губах звучит

как молитва. И я отвечаю, вжимая её в матрас, до одури боясь навредить животу, но

остановиться уже выше моих сил.

Глава 53. Ярослава

— Добрый день! — отвечаю я, на ходу прижимая телефон к уху и торопливо спускаясь по

ступеням подъезда.

Утро сегодня выдалось суматошным. Глеб, как обычно, уехал на реабилитацию, а я банально

проспала. Пришлось на бегу давиться бутербродом, обжигаться чаем и наспех стягивать

непослушные волосы в тугой узел.

Я готовлю для мужа сюрприз и теперь жутко нервничаю из-за того, как он отреагирует. Разумом

я понимаю, что это должно стать радостью — ведь каждому из нас нужны рядом близкие люди. У

Глеба сейчас есть только я, но помимо этого есть мать и сестра, которых я и пригласила в

гости. И теперь катастрофически опаздываю на вокзал, чтобы их встретить.

— Ярослава, — голос Орлова-старшего по телефону звучит сухо и отстраненно. Однако сам факт

звонка говорит о том, что он все-таки нашел для меня время. — Узнал несколько деталей по

твоей просьбе.

Я как раз успеваю втиснуться в переполненный автобус, крепче перехватывая трубку.

— Ох, Вадим Юрьевич, я совсем забыла сказать… В общем, к Глебу вернулась память. Он

вспомнил почти всё.

Я жду хотя бы тени облегчения в его голосе, но в ответ раздается лишь короткий, жесткий

смешок.

— Вот как. Что ж, тогда с него и спрашивать будут, как со здорового.

— Спрашивать? — я непонимающе хмурюсь, пытаясь удержать равновесие на повороте. — Не совсем

вас понимаю.

— А меня и не нужно понимать. Меня нужно внимательно слушать, Ярослава. — его командирский

тон внезапно лишает меня воздуха. — В ходе боевых действий твой ненаглядный нарушил приказ и

повел двух бойцов в самый эпицентр обстрела. Подобные выходки за ним числились и раньше, но

тогда обходилось без жертв. Сейчас Павел Астахов уже несколько месяцев в коме. Состояние

критическое, врачи не дают и пятидесяти процентов на то, что он выживет. И знаешь, Ярослава,

я закрывать на это глаза не стану. Как и комиссия. Спросим с твоего мужа по полной.

— Подождите… — внутри всё обрывается и падает куда-то в пустоту. — Вадим Юрьевич…

— Хватит, — резко осекает он. — Я и так сделал для тебя больше, чем должен был. Поблажек не

будет. И еще один важный нюанс: с твоим отцом у нас тоже возникли серьезные разногласия.

Надеюсь, наши семьи больше ничего связывать не будет.

Он отключается, даже не дождавшись моего ответа. Короткие гудки отрезвляют, болезненно

ударяя по нервам. Я тупо смотрю в окно автобуса, мы как раз подъезжаем к метро.

Из салона меня едва ли не выносит потоком людей. Пассажиры торопятся, кто-то раздраженно

цокает, кто-то грубо задевает плечом. В этой суете никому нет дела до моего живота. Мне

кричат, чтобы я не стояла на проходе, а у меня в ушах стоит такой звон, что чужие слова

доходят, как сквозь вату.

Дальше всё происходит на автомате. Дрожащими пальцами набираю отца, чтобы узнать

подробности, но в ответ лишь длинные гудки. Маме тоже звоню, но там абонент не отвечает.

Это стягивает грудную клетку новой волной тревоги. Первая мысль, это позвонить Глебу, но я

тут же одергиваю себя. Нельзя дергать его во время реабилитации, только не сейчас.

Кое-как спускаюсь на платформу, захожу в вагон метро, пробираюсь в самый дальний угол и

прикрываю глаза.

Тише, Яра. Дыши. Нужно успокоиться.

Сначала ты встретишь семью Глеба на вокзале. Будешь приветливой и не покажешь своей паники.

Потом снова попытаешься дозвониться родителям, чтобы понять причину разрыва с четой Орловых.

А вечером, когда вы с Глебом останетесь наедине, спокойно всё ему расскажешь.

А сейчас просто дыши…

И я делаю глубокий, медленный вдох. Малыш, почувствовав мое состояние, перестает тревожно

крутиться и затихает. Физически мне становится немного легче, но на сердце тяжелым камнем

лежит осознание надвигающейся бури.

Когда же всё это закончится. Как хочется уже простого спокойствия и тишины.

Глава 54. Ярослава

Поезд прибывает ровно по расписанию. Пялюсь на светящееся табло и шумно выдыхаю. Вроде бы

обычный день, суетливый вокзал, серая толпа вокруг. А у меня внутри всё ходуном ходит, тело

бьет мелкая, противная дрожь.

После разговора с Орловым я так и не смогла прийти в себя. Сначала тряслась в автобусе,

потом гул метро, теперь вот этот многолюдный перрон.

Двигаюсь на автомате, как робот. Потому что знаю, что если сейчас остановлюсь, если дам

себе хоть секунду на передышку, то просто разрыдаюсь прямо здесь, на глазах у всех.

Расклеиваться нельзя. Сначала нужно встретить Любовь Васильевну и Иру.

Нервно одергиваю куртку, которая прилегает слишком плотно к округлившимуся животу,

приглаживаю растрепанные ветром волосы и впиваюсь глазами в выходящих из вагонов пассажиров.

Первой замечаю Иру. Она выше матери, с такими же, как у Глеба, широкими плечами и прямой,

уверенной осанкой. А за ней, тяжело опираясь на одну ногу после долгой дороги, выходит

Любовь Васильевна.

— Ярослава! — Ира машет рукой, расталкивая пассажиров, и на её лице расцветает такая

искренняя, теплая улыбка, что у меня ком встает в горле. — Ну здравствуй!

Она подходит первой. Обхватывает меня руками крепко, но осторожно, чтобы не придавить

живот.

— Как доехали? — выдавливаю из себя, пытаясь совладать с бурей внутри.

— Да нормально, — отмахивается Ира. — Правда, мама всю ночь глаз не сомкнула, извелась вся.

Любовь Васильевна подходит ближе. Я смотрю в её глаза и вижу ту самую материнскую,

безусловную теплоту. Моё заледеневшее внутри напряжение начинает предательски таять. Она

протягивает руки, берет мое лицо в свои сухие теплые ладони и пристально всматривается.

— Красавица ты наша, — тихо говорит женщина. — Как ты тут одна выживаешь с этими мужиками?

Глебка-то хоть помогает?

— Помогает, — натягиваю спасительную улыбку, чувствуя, как от её прикосновения к глазам

всё-таки подступают слезы. Глупые, и совсем не вовремя. — Очень помогает.

— Ну, пойдёмте, — Ира решительно перехватывает дорожные сумки, пресекая даже мою попытку

потянуться к ручкам. — Тут недалеко? Как поедем?

— На такси, — киваю, шмыгнув носом. — Глеб на реабилитации, поэтому я одна. Да и сюрприз

хочу ему сделать.

Мы идём к выходу с вокзала, и я ловлю себя на мысли, что меня наконец-то отпускает.

В такси Любовь Васильевна садится впереди, мы с Ирой падаем на заднее сиденье.

— Ты какая-то бледная, Ярослава, — вдруг нарушает тишину Любовь Васильевна, оборачиваясь. —

Случилось чего?

— Всё хорошо, — на автомате чеканю я.

Но она смотрит на меня, заглядывая прямо в душу. У неё те самые сканирующие омуты, от

которых фиг что скроешь. Ощущение, что меня под микроскоп положили.

— Ну-ну, — только и усмехается она. — Дома поговорим.

Дома нас встречает тишиной, а значит Глеб еще не вернулся среабилитации.

Помогаю гостям стянуть верхнюю одежду, на ходу показывая, где ванная, где можно

расположиться. Любовь Васильевна сразу по-хозяйски заруливает на кухню, оглядывая наши

скромные владения.

— Чай будете? — суечусь я.

— Давай, дочка, — кивает она, садясь за стол и складывая руки в замок. — И выкладывай. Я же

не слепая, вижу, неспроста ты нас выдернула. Что там с Глебом?

И меня прорывает.

Я рассказываю всё. Сбивчиво, глотая окончания слов, размазывая злые слезы по щекам. Про

амнезию, которая наконец-то отступила. Про Павла, лежащего в коме. Про то, что чертова

комиссия дышит Глебу в затылок. Про отца, который игнорирует звонки. И про Орлова… про то,

что помощи больше не будет.

Мать Глеба слушает молча, ни разу не перебив. Ира сидит рядом, до крови прикусив губу.

— Ох, Ярослава… — тяжело выдыхает Любовь Васильевна. — Сколько же ты на свои девичьи плечи

взвалила. И нам ничего никто не сказал… Мы бы сразу приехали помогать, ну как же так.

— Я не знала, как по-другому, — шепчу, глядя в остывающую кружку. — У него только-только

память начала возвращаться. Я боялась его добить этими новостями… И вас тревожить тоже не

хотела.

— Глупая, — она качает головой, но в её голосе нет упрека. Только горечь и любовь. — Он без

этой ноши с ума сойдет. Он мужик. Ему жизненно необходимо знать, что он за вас в ответе. А

ты лезешь на амбразуру и его спасти пытаешься.

Слова доктора бьют по мозгам рикошетом.

"Покажите ему, что он мужчина, что он здесь решает проблемы".

Они говорят об одном и том же, а я кажется все торможу своей гиперопекой и страхом потерять

его вновь.

— Я поняла, — сглатываю тугой узел в горле. — Сегодня вечером всё ему расскажу.

Любовь Васильевна лишь одобрительно кивает, поглаживая мою руку, а после они с Ирой решают

разобрать вещи и наконец дождаться Глеба.

Глеб возвращается сегодня позднее обычного.

Слух режет звук домофона, и моё сердце тут же подпрыгивает куда-то к горлу, отбивая бешеный

ритм.

На кухне повисает звенящая тишина. Ира и Любовь Васильевна замирают.

Договор был такой: я встречаю его первая, прикрываю тылы, а к ним завожу уже после.

Я не знаю, какая у него будет реакция, но почему-то кажется, что он очень будет рад. И

любые положительные эмоции пойдут на пользу.

Выхожу в коридор как раз в тот момент, когда Глеб заходит в квартиру. Он выглядит

невероятно уставшим. Под глазами залегли темные тени, на жестких скулах щетина отросла

сильнее обычного.

Стягивает берцы и поднимает на меня взгляд. Я снова вижу эту проклятую затаенную тревогу. С

тех пор, как к нему вернулась память, он постоянно ждет подвоха. Постоянно боится за меня.

— Ты чего бродишь? — хрипловато спрашивает он, выпрямляясь. — Отдыхала бы, Яра.

— Ждала тебя.

Усмехается краешком губ. Стягивает куртку, вешает на крючок и только после этого сканирует

моё лицо.

Замирает, и глаза тут же хищно сужаются.

— Яр… Что случилось? Ты какая-то…

— Всё хорошо, — резко перебиваю я, пока он не накрутил себя. — Идём на кухню. Там кое-кто

есть для тебя…

Сводит брови к переносице, но послушно идет следом. Толкаю кухонную дверь и отступаю в

сторону, вжимаясь лопатками в косяк.

Глеб делает шаг через порог и встает как вкопанный.

Любовь Васильевна медленно поднимается из-за стола. Ира вскакивает следом, прижимая

дрожащие ладони к груди.

— Мам? — голос Глеба дает сбой. Срывается. Он дергает кадыком и переводит ошарашенный

взгляд на сестру. — Ирка?.. Вы… как?

— Сюрприз, сынок, — срывающимся шепотом отвечает Любовь Васильевна. — Наша Ярослава нас

позвала. Иди сюда. Дай хоть обниму сына! Живой, господи… Сыночек…

И вся ее хваленая выдержка рассыпается, стоит только Глебу прижать родительницу к себе.

Я вижу его широкую спину. Вижу, как вздрагивают эти литые плечи, как он утыкается крепким

подбородком ей в макушку и застывает, боясь отпустить.

Мать она всегда мать… В любом возрасте. Правильно ведь говорят, что пока живы наши

родители, мы еще дети.

Ира бросается следом, обхватывая их обоих руками.

А я стою в стороне у дверного проема и чувствую, как по щекам катятся горячие, непрошеные

капли.

Меня чуть отпускает, когда я осознаю, что сделала все правильно.

Глеб резко вскидывает голову и смотрит на меня поверх маминого плеча. В его глубоких,

пронзительных глазах блестит влага, но взгляд такой... родной. Такой, каким он смотрел на

меня до того, как этот кромешный ад поглотил нас всех.

— Иди сюда, — хрипловато командует он, протягивая мне широкую ладонь.

Я послушно отклеиваюсь от дверного косяка, шагаю навстречу, и он одним резким, уверенным

движением втягивает меня в этот тесный круг. Четыре человека посреди маленькой кухни.

— Спасибо, — выдыхает он прямо мне в макушку, опаляя кожу горячим дыханием. — За всё

спасибо.

Я зажмуриваюсь до боли в веках и позволяю себе наконец-то шумно, облегченно выдохнуть.

Рядом с ним, зажатая в кольце его крепких рук, рядом с его матерью и сестрой… Больше нет той

леденящей паники.

Осталось только поговорить с Глебом на счет звонка Орлова-старшего, но это уже не сегодня.

Глава 55. Глеб

Просыпаюсь от того, что вокруг слишком тихо. Для гарнизона или госпиталя непозволительная

роскошь, для этой квартиры аномалия.

Привык уже за эти месяцы к утреннему фоновому шуму: Яра возится на кухне, чайник свистит,

вода в трубах гудит. А сейчас ни звука. Словно оглох.

Резко открываю глаза. Фокус наводится не сразу. Рядом со мной спит Яра, темные кудри

разметались по подушке, тонкая рука собственнически закинута мне на грудь.

Дышит ровно, едва слышно. А я любуюсь ее красотой и нежностью… Как же мне все-таки повезло

с ней. Она особенная.

Вчерашний вечер пробивает мозги автоматной очередью.

Мать. Ирка. Яра, которая всё это, оказывается, организовала втихую, прикрывая мои тылы. И

тот ебаный разговор на кухне, когда она вывалила на меня всё разом: про пидораса Орлова, про

Пашку, который в коме, про комиссию, что дышит мне в затылок.

Сука.

Сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Осторожно, чтобы не потревожить Яру, убираю её руку и

выпутываюсь из-под одеяла.

Выхожу в коридор, и нос к носу сталкиваюсь с матерью.

— Ты чего не спишь? — шепчет она, кутаясь в шаль.

— А ты?

— Старая уже, много спать не могу, — впивается взглядом в моё лицо, сканирует, как

рентгеном. — Ты как, сынок?

— Нормально.

— Врёшь.

Усмехаюсь краешком губ. От неё хрен что скроешь. Всю жизнь меня насквозь видит.

— Иди на кухню, чайник поставлю, — командует она тихо. — Поговорим.

Сидим в полумраке, за окном только-только начинает рассветать. Мать молча пододвигает ко

мне кружку, ставит тарелку с бутербродами, прямо как из детства, как я люблю.

Толстый слой колбасы, черный хлеб, подсушенный на сковороде и кусок сыра.

— Рассказывай, — бросает коротко, складывая руки на столе.

— Мам, я сам ни хрена не понимаю, что рассказывать, — тру лицо жесткими ладонями, сгоняя

остатки сна. — Пашка в коме. Я его на себе тащил, а он… Если бы не я, может, и не полезли бы

туда. Мы же…

— Отставить, — мать резко поднимает ладонь. — Ты себя сейчас виноватым делаешь?

— А кто ещё виноват? Головой я должен был думать!

— Тот, кто отдавал приказы, Глеб. Тот, кто бросил вас туда без нормального прикрытия. Ты

хоть знаешь, сколько таких, как ты, потом себя заживо сжирают? А толку от этого? Кому легче?

— Мам…

— Молчи, — обрывает она жёстко, и глаза ее блестят от слез. — Я твоего отца потеряла.

Думаешь, я не знаю, что такое вина выдавшего? Думаешь, он себя не грыз, когда с лесов на той

стройке навернулся? Грыз! И себя, и бригадира того, и судьбу-суку. Только легче не стало.

Я замолкаю. Крыть нечем.

— Ты Пашку спас? Спас. Вытащил живым? Вытащил. Значит, живи с этим стержнем, а не хорони

себя раньше времени. А комиссия… — она пренебрежительно машет рукой. — Разберётесь. У тебя

жена вон какая. Такая не бросит. За тобой в огонь пойдет и горы свернёт.

Смотрю на неё и вдруг понимаю, как дико мне её не хватало. Не редких звонков по телефону, а

вот этого. Её жесткой, не терпящей нытья любви. Её веры в меня.

— Спасибо, мам, — выдыхаю глухо.

— Не за что, сынок. Иди, ложись ещё. Ярославе нужен мужик со свежей головой, а не этот… —

она кивает на моё осунувшееся лицо. — Иди.

Только уснуть уже не выходит.

Валяюсь, пялясь в потолок. В башке крутится бетономешалка из мыслей. Аккуратно беру с

тумбочки телефон, ухожу балкон и начинаю долбить по номерам.

Сначала в часть, потом в кадры. Стандартная бюрократическая отрыжка: пишите запрос, ждите

комиссию, всё через задницу.

Потом знакомому медику из госпиталя Бурденко, связи-то остались. Прошу пробить по базам

Пашку. Тот мнётся, обещает узнать, но сразу предупреждает, что данные засекречены, дело на

контроле сверху.

Ближе к обеду меня начинает откровенно крыть.

Сижу на кухне, сжимаю мобильник в руке так, что пластиковый корпус трещит под пальцами.

Внутри закипает глухая, черная злость. На ублюдочную систему. На бумаги.

И больше всего на себя.

Бессилие — самое паршивое чувство для мужика.

— Глеб?

— Не подходи сейчас, пожалуйста, — рычу, даже не оборачиваясь.

Яра замирает на пороге, спиной чувствую её взгляд, слышу её прерывистое дыхание, и от этого

бесит всё ещё сильнее. Я не хочу, чтобы она видела меня таким слабым.

Прижатым к стенке.

— Глеб, — повторяет тихо, но родной голос не дрожит. — Посмотри на меня.

Разворачиваюсь резко, готовый рявкнуть, чтобы оставила в покое, но слова застревают в

глотке. Она стоит в дверях, инстинктивно прикрывая ладонями округлившийся живот. Смотрит

прямо на меня своими невозможными зелеными глазищами.

Без страха. Без жалости. Прямо под танк лезет, дура моя смелая.

— Что? — выдавливаю сквозь зубы.

— Ничего, — делает шаг вперед. — Просто хочу, чтобы ты знал, что я никуда не уйду. Я рядом.

— Яр, я сейчас не в том состоянии, чтобы…

— А я не спрашиваю, в каком ты состоянии, — подходит вплотную, кладет свои теплые ладони

мне на грудь, прямо поверх футболки. — Я тебя таким тоже люблю. Злым, уставшим, виноватым.

Любым. Понял меня?

И внутри что-то с громким хрустом ломается. Стена, которую я выстраивал всё утро, рушится к

херам.

Выдыхаю так, словно легкие были забиты стеклом. Сгребаю её в охапку, прижимая к себе до

хруста в ребрах, и зарываюсь носом в её волосы.

Запах настолько пьянит, что голову даже ведет в сторону.

— Я не знаю, что делать, — хриплю ей в макушку. Признаться в этом ей, всё равно что вскрыть

вену. — Он в коме, Яр. А я даже узнать ничего не могу. Я связан по рукам и ногам.

— Узнаешь, — шепчет она уверенно, поглаживая меня по спине. — Ты всё сможешь.

— А если он умрет…

— Он не умрет. Ты его вытащил тогда не для того, чтобы он сейчас сдался.

Отстраняюсь, заглядывая в эти лесные омуты.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую, — моя девочка слабо улыбается уголками губ. — И вообще, у меня теперь через

твоего сына прямая связь со вселенной. Так что не спорь со мной, Макаров.

Усмехаюсь. Впервые за эти долгие, блядь, часы.

— Дурочка ты моя.

— Твоя, — кивает она серьезно. — И это главное.

Ближе к вечеру телефон все-таки оживает.

Номер незнакомый, но московский. Внутри всё мгновенно сжимается в плотный, тяжелый кулак.

— Подполковник Макаров?

— Да.

— Вас беспокоят из военного клинического госпиталя. По поводу лейтенанта Астахова Павла.

Сердце пропускает удар и начинает долбить о ребра с удвоенной силой. Пальцы белеют на

трубке.

— Слушаю. Говорите.

— Состояние вашего сослуживца оценивается как тяжелое, но стабильное. Вчера была

зафиксирована положительная динамика. Пациент вышел из комы. Сейчас идет процесс…

В ушах звенит. Я больше ни хрена не слышу, что там дальше чеканит по протоколу женский

голос.

Информация закрыта, обстоятельства выясняются… плевать.

Вышел из комы.

Отбиваю вызов, несколько секунд просто стою посреди коридора, тупо уставившись в стену. А

потом срываюсь с места.

Влетаю в гостиную. Яра сидит на диване рядом с матерью, Ирка что-то им рассказывает. Они

оборачиваются на меня разом, а Яра замечает мое лицо и тут же вскакивает с места.

— Глеб? — голос звенит от напряжения. — Что случилось? Из госпиталя звонили?

Я делаю к ней шаг, сгребаю в охапку обеими руками. Прижимаю к себе так, что она слабо

охает, утыкаюсь лицом куда-то ей в шею.

— Жив, — хриплю, и горло дерет, как наждачкой. — Пашка жив. Вышел из комы.

Сзади раздается судорожный вдох Ирки, потом тихий, надрывный всхлип. Мать шумно выдыхает и

начинает торопливо креститься, шепча что-то себе под нос.

А Яра просто молча обвивает меня руками за шею. Крепко-крепко.

Зарывается пальцами в мои волосы на затылке. И я стою посреди этой чертовой комнаты,

вжимаясь в свою жену, чувствуя между нами упругий живот с нашим сыном, и впервые за долгие

месяцы могу просто... дышать.

Полной грудью. Без этого свинцового груза вины, который давил меня к земле.

Жив.

Значит, всё не зря. Мы выкарабкаемся. Со всем остальным дерьмом, с комиссиями, рапортами,

бумажками, мы разберемся. Теперь разберемся.

А еще бы узнать, кто все-таки дал добро на информацию про Пашку. Ведь кто-то захотел, чтобы

я узнал, что он пришел в себя.

Глава 56. Ярослава

— Что случилось, Яра? Ты сама не своя… — раздается за спиной тихий, но обеспокоенный голос

мужа.

Глеб ловит меня почти с поличным. От неожиданности я резко вздрагиваю, пальцы предательски

разжимаются, и телефон с глухим стуком летит на ламинат. Тут же начинаю суетиться,

лихорадочно поднимаю аппарат, пытаюсь натянуть на лицо беспечную улыбку и сделать вид, что

все в порядке. Но от мужа ничего не скроешь — он считывает мое состояние за секунду.

Он мягко прикрывает дверь в спальню, чтобы нас не было слышно остальным в доме, делает

несколько шагов навстречу и ловит меня в кольцо своих рук.

Прижимает к себе так крепко и уверенно, что исходящее от него тепло начинает плавить мою

панику. Я прикрываю глаза, вдыхая его родной запах, и чувствую, как напряженные мышцы

постепенно расслабляются.

— Что такое? — басом повторяет он свой вопрос и пытливо заглядывает мне в глаза.

Я моментально сдаюсь под проницательным натиском его темного взгляда. Силы притворяться

иссякают. Роняю потяжелевшую голову на его стальную грудь, слыша размеренный стук чужого

сердца, и с шумом, полным отчаяния, выдыхаю:

— Отец не берет трубку уже третий день… Мама говорит, что ему просто нужно время остыть. Но

я так волнуюсь, Глеб. До тошноты. Мне просто ужасно. Будто чувствую свою личную вину за то,

что он дошел до точки и поссорился с Орловым, хотя умом понимаю, что на самом деле я ни в

чем не виновата.

— Конечно, не виновата, — твердо кивает он, подтверждая мои слова и снимая часть груза с

души. — Твой отец упрямый человек, Яра. И у него очень сложный, жесткий характер. Дай ему

время перекипеть, он сам перезвонит, когда будет готов.

— Он же знает, что я в положении… И всё равно заставляет меня так нервничать, накручивать

себя.

Широкая мужская ладонь опускается мне на лопатки. Его нежные, поглаживающие движения

немного заземляют и успокаивают, но все равно липкое волнение и тягучая обида на отца за его

глупое, почти детское поведение не отпускают до конца. Комок нервов продолжает пульсировать

где-то под ребрами.

Вдруг зажатый в руке телефон внезапно оживает короткой вибрацией, высвечивая знакомое имя.

Бросаю судорожный взгляд на светящийся экран.

— Звонит! — выдыхаю я и непроизвольно дергаюсь, вырываясь из надежного укрытия мужских рук.

Глеб коротко, с пониманием кивает. В этом жесте нет ни грамма обиды, только глубинное

уважение к моим личным границам, которое я так в нем ценю. Он без лишних вопросов выходит из

спальни, оставляя меня наедине с отцом, чтобы мы могли поговорить тет-а-тет.

Как только за ним мягко щелкает замок двери, я медленно опускаюсь на застеленный край

кровати.

Внезапно наваливается невероятная тяжесть во всем теле. Будто на поникшие плечи разом

повесили пудовые гири, и они безжалостно тянут меня на самое дно, лишая сил даже просто

держать спину ровно.

Касаюсь пальцем зеленой иконки на экране и подношу телефон к уху.

— Дочка, — хрипловато произносит отец и прочищает горло.

И стоит мне только услышать его виноватый тон, как накопившееся напряжение прорывается —

горячие слезы беззвучно скатываются по щекам, оставляя влажные дорожки.

— Прости, не мог раньше ответить.

— Я так волновалась, — выдавливаю из себя, с трудом сглатывая ком.

Он подолгу молчит на том конце провода. Явно слышит мой дрожащий, сорванный голос и тяжелое

дыхание, подбирая слова.

— Прости, Яра… Порой я и правда веду себя как законченный идиот.

Нервно хмыкаю, горько усмехаясь его запоздалому признанию. Я бы сказала, что он слишком

часто так себя ведет, рубя сплеча там, где нужно проявить гибкость. Но, конечно, вслух я

этого не озвучиваю, сейчас не время для нравоучений. Лишь наспех вытираю тыльной стороной

ладони успевшие сбежать на подбородок слезы.

— Я говорила с Орловым, — решаюсь перехватить инициативу, стараясь говорить четче. — Он мне

сказал про то, что вы больше не общаетесь. Это из-за меня, да? Только не ври, пап. Скажи как

есть, обойдемся без полутонов. Я хочу знать правду.

Отец тяжело вздыхает в трубку:

— А тебе точно нужна эта правда, Яра? Зачем, дочка? Чтобы нервы себе еще больше пощекотать

в твоем-то положении?

— Нет, пап. Чтобы ясно понимать, с чем именно я имею дело, и не жить в неведении.

— Да ничего особенного между нами не произошло, — начинает он нарочито бодро, но я

улавливаю в интонациях тщательно скрываемую злость. — Конфликт назревал давно, я сдерживал

себя как мог, ради общего дела. Но Орлов перешел черту, когда начал разговаривать со мной в

абсолютно непозволительном тоне… Заявил, что упечет твоего Глеба за решетку. Ну, меня и

прорвало. Высказал ему в лицо все, что думаю.

— За решетку? — неверяще шепчу я. Кровь отливает от лица, а собственное сердце, кажется,

пропускает удар и пугающе замедляет ритм. Пальцы до боли впиваются в покрывало.

— Не переживай! — резко обрубает отец, пресекая мою панику на корню. — Там нет никакого

состава преступления, Яра. Парень же этот жив?

— Жив! — поспешно подтверждаю я.

— Ну и всё. Максимум, что могут сделать эти стервятники, это заставить его комиссовать.

Нарисуют ему очередную болячку в карточке и спишут в запас.

— Глеб не сможет без армии… — потерянно бормочу я, представляя, каким сокрушительным ударом

это станет для мужа. — Что же он будет делать? Это вся его жизнь.

— Позволь своему мужу решать мужские проблемы самостоятельно, Ярослава, — голос отца

становится строгим и отрезвляющим. — Я прекрасно понимаю твое рвение броситься на амбразуру

и помочь ему, но хватит. Вспомни, наконец, что ты хрупкая девочка, а не бронированный

бульдозер. И, черт возьми, ты собралась моего внука до самого рождения в нервах носить? Я

буду ругаться как в твоем детстве, Яра! Только попробуй мне навредить ребенку!

— Всё, пап, только не кричи, — на моих губах, вопреки страхам, появляется легкая,

облегченная улыбка. Его отцовское ворчание парадоксальным образом возвращает чувство опоры.

— Я обещаю, что не стану лезть в служебные дела Глеба. Просто поддержу его как жена, и всё.

— И этого будет более чем достаточно, дочь. Знаешь что… — отец делает короткую паузу,

словно обдумывая спонтанную идею. — Я тут подумал, а давай я к вам приеду на пару дней, а?

Мама не сможет, у нее тут отчетов и дел по горло, а я вот с огромным удовольствием вырвусь

из этой суеты. Хоть помогу вам немного с бытом.

— Конечно, пап, приезжай, мы будем рады, — аккуратно прощупываю почву, зная его сложный

нрав. — У нас как раз гостят мама и сестра Глеба, а ты с ними еще не знаком. На свадьбе же

тебя не было.

— Ну, значит, теперь точно приеду. Родственников, в конце концов, надо знать в лицо.

Мы прощаемся с ним на этой, на удивление теплой и спокойной ноте, и я чувствую, как

невидимые тиски, стягивавшие грудную клетку последние несколько дней, наконец-то

разжимаются. Тревога отступает, оставляя после себя лишь легкую, почти очищающую усталость.

Меня окончательно отпускает.

Осталось решить только один-единственный вопрос, тяжелой тучей нависший над будущим мужа…

Но отец абсолютно прав. Решать его должен Глеб, а не я.

Я бережно, с каким-то глубинным трепетом накрываю ладонью живот. Мне остается только беречь

себя, ожидать появления нашего малыша и всем сердцем проживать эту беременность, готовясь к

главной роли в своей жизни.

Роли матери.

Я так глубоко и отчаянно об этом мечтала, что больше не позволю никаким внешним бурям

подвергать риску наше маленькое чудо.

Больше я не хочу и не буду взваливать на свои плечи чужую, непосильную ношу. Я просто буду

рядом со своим мужчиной.

Глава 57. Глеб

Сегодня всё решится. Моя профессиональная жизнь, чертова выслуга лет, погоны…

На кону буквально вся моя жизнь, и я искренне чувствую, что дело обернётся в мою пользу.

Нет, блядь, я уверен в этом.

Не спрашивайте, откуда. Просто внутри, где-то глубоко под рёбрами, сидит это дурацкое,

щемящее предчувствие. То ли от того, что Яра совсем рядом сопит, такая расслабленная,

домашняя и тёплая, закинув на меня ногу. То ли от того, что мама на кухне уже уютно гремит

чашками, а Ирка в ванной поёт дурным голосом — у неё с утра всегда приподнятое настроение,

даже когда повода нет. Эта нормальная, мирная жизнь сейчас держит меня на плаву лучше любого

броника.

Лежу, сверлю взглядом потолок и перебираю в голове варианты.

Комиссия… Дальше служить или спишут к чертям. Москва или снова пыльный гарнизон. Столько

всего навалилось, а голова после той контузии до сих пор тяжёлая, гудит, и мысли иногда

вязнут, словно в болоте.

Резкий звонок мобильного разрывает череду нескончаемых мыслей, бьёт по натянутым нервам.

Резко подрываюсь, чтобы схватить трубку как можно быстрее, только бы не разбудить Яру.

Но моя девочка подскакивает первой, инстинктивно шарит рукой по тумбочке и подаёт мне

телефон. Глаза со сна испуганные, тревожные, хотя она изо всех сил старается этого не

показывать, кусая губы.

— Макаров слушает.

— Глеб Игоревич, вас сегодня ждут в одиннадцать. По поводу... — голос дежурного офицера

звучит по-уставному официально, но я чётко улавливаю в нём едва заметные нотки человеческого

сочувствия. — По поводу инцидента. Явка обязательна.

— Понял. Адрес тот же?

— Так точно.

Кидаю трубку на смятую простынь и с силой тру лицо жёсткими ладонями, пытаясь стереть

остатки сна.

— Глеб? — Яра придвигается ближе, укладывая голову мне на плечо. От неё пахнет чем-то

сладким и родным. — Что там?

— Вызвали. Сегодня в одиннадцать.

Она замолкает. Просто лежит, тяжело сглотнув, и медленно, успокаивающе гладит меня по

груди. А потом вдруг выдаёт с какой-то отчаянной решимостью:

— Я с тобой поеду.

— Нет.

— Глеб...

— Я сказал — нет, — поворачиваюсь к ней, перехватываю её тонкое запястье и смотрю прямо в

глаза. — Ты тут с пузом, Яра. Тебе рожать скоро, а там неизвестно ещё, какая мясорубка

будет. Не хватало, чтобы ты в этих коридорах нервы себе жгла.

— А здесь я, по-твоему, не сжигаю?

— Здесь ты с мамой и Иркой, — выдыхаю я, смягчаясь, и бережно провожу ладонью по её тёплой

щеке. — Я справлюсь, маленькая. Слышишь? Я справлюсь.

Она хочет спорить, я вижу, как упрямо вспыхивают её глаза. Но в конце концов она сдаётся и

коротко кивает.

— Хорошо. Но ты мне позвони. Сразу, как всё закончится. Сразу же!

— Договорились.

Выхожу из дома в полдесятого. Накормленный матерью как перед убоем и перекрещенный её сухой

рукой в дверях.

Она напутствует в коридоре, глядя на меня снизу вверх, но с такой силой во взгляде, что

любой генерал позавидует:

— Держись, сынок. Слушай только себя. Правда за тобой.

— Ага.

— Я серьёзно, Глеб. Ты мужик у меня крепкий. И помни, что ты теперь не один, — она

многозначительно кивает в сторону спальни, где осталась Яра досыпать. — Ради них выстоишь.

Мне вообще адски повезло с женщинами. Что с матерью, чьего стержня хватило бы на роту

солдат, что с сестрой… А жена у меня какая!

Да она не просто идеал женщины, она самая лучшая.

На улице морозно. Зимнее солнце зло слепит глаза, колючий снег громко хрустит под берцами.

Иду пешком, чтобы морозный воздух немного проветрил гудящую башку, и против воли прокручиваю

в мыслях тот день.

Как до хрипоты орал на Пашку, чтобы пригнулся. Как тащил его, обмякшего и тяжёлого, на

себе, чувствуя, как горячая кровь пропитывает форму, а силы стремительно заканчиваются. Как

пересохло в горле. Как потом рвануло так, что мир превратился в оглушительный звон, а потом

и вовсе погас.

Если бы мне сейчас дали шанс вернуться назад и сделать по-другому — я бы, не задумываясь,

сделал всё точно так же.

Потому что он живой. Потому что я живой и снова вижу это слепящее солнце. Потому что

по-другому было просто сука нельзя.

Здание, куда меня вызвали на ковёр, выглядит до тошноты обычно. Серое, казённое, с безликой

табличкой на массивной двери.

Внутри стойко пахнет пыльными бумагами, дешёвым кофе и чем-то неуловимо тревожным.

Знакомый запах.

Я столько лет по таким кабинетам ходил, что мог бы узнать эту атмосферу с закрытыми

глазами.

Меня встречает молодой лейтенант с бегающим взглядом и молча провожает до нужной двери.

Кивает коротко, словно боится заразиться моими проблемами:

— Там уже ждут.

Делаю глубокий вдох. Захожу.

За длинным, полированным столом сидят трое. Полковник из штаба, с которым я пару раз

пересекался в командировках — мужик тертый, но системный. Ещё один хмырь в штатском, цепкий

взгляд профиля, сто процентов из особого отдела. И женщина, строгая, с наглухо застегнутой

пуговицей на вороте, в массивных очках, с пухлой папкой в руках.

Моё личное дело.

— Подполковник Макаров, присаживайтесь.

Упираюсь руками в спинку стула, затем сажусь. Стараюсь дышать ровно и глубоко, как учили.

— Мы собрались, чтобы разобраться в обстоятельствах того выхода. Есть серьёзные вопросы к

вашим действиям, Макаров. По некоторым данным, вы нарушили прямой приказ и повели людей в

зону, где их жизни подвергались неоправданной опасности.

— Я повёл их туда, потому что иначе они бы гарантированно погибли, — чеканю каждое слово,

глядя прямо на штабного. — Там была засада. Если бы мы остались в квадрате, как предписывал

приказ, нас бы просто расстреляли как в тире.

— У вас есть доказательства целесообразности вашего решения?

— Есть показания тех, кто был со мной в тот день. Кроме лейтенанта Астахова, который

сейчас, по понятным причинам, не сможет их дать.

Женщина сухо шелестит страницами в папке, поправляя очки.

— Мы детально ознакомились с показаниями ваших сослуживцев. Трое из них дали чёткие

письменные свидетельства, подтверждающие, что ваши нестандартные действия буквальным образом

спасли им жизнь. Более того, двое написали рапорты с настоятельной просьбой не привлекать

вас к ответственности.

Я молчу, стиснув челюсти, чтобы не выдать удивления. Пацаны… Я ведь даже не знал об этом.

Ком в горле застревает и не дает воздуху циркулировать.

— Также мы час назад связывались с госпиталем, — продолжает она ровным тоном. — Состояние

Астахова стабилизировалось, он идёт на поправку. Как только врачи разрешат, мы получим и его

показания.

Полковник из штаба сцепляет пальцы в замок и тяжело смотрит на меня, сдвинув брови к

переносице.

— Скажите, Макаров… вы осознавали риск, когда меняли маршрут?

— Осознавал. Но если бы я в тот момент думал о собственных рисках и уставах, они бы все там

легли в землю.

Он смотрит на меня долгих несколько секунд. Потом медленно, задумчиво кивает.

— Хорошо. Позиция ясна. Мы примем решение. Подождите в коридоре, подполковник.

И всё? Так быстро?

Я шёл сюда как на расстрел, готовился с боем отстаивать каждое своё решение, а сейчас,

выйдя за дверь, не ощущаю ничего, кроме звенящей пустоты. Будто из меня выкачали весь

кислород.

Опускаюсь на жёсткий стул в пустом коридоре и гипнотизирую стрелки наручных часов. Перед

глазами стоит Яра. Представляю, как она там изводится на нервах, ходит из угла в угол,

накручивая себя. Я столько всего должен ей сказать, так невероятно виноват перед ней за весь

этот ад.

Головой-то я чётко осознаю: не специально отшиб себе память после той контузии, не по своей

воле прокатил любимую женщину по таким жутким эмоциональным качелям. Но этот свинцовый груз

вины давит на плечи так, что дышать больно. Потому что с ней так нельзя. Она такого дерьма

не заслужила.

Время тянется как гудрон. Проходит пятнадцать минут. Двадцать. Полчаса.

В кармане вибрирует телефон. Сердце тут же болезненно ёкает.

Всё-таки не выдержала моего молчания.

Снимаю трубку, и в динамике бьётся её голос — звенящий, как натянутая до предела струна.

Она тут же начинает испуганно тараторить, сбиваясь на полу всхлипы, а мне сейчас важнее

всего на свете просто её успокоить, стать для неё стеной, как и должен.

— Ещё нет, родная, — отвечаю глухим шёпотом, прикрывая рот ладонью, чтобы не разносить эхо

по этажу. — Всё нормально, жду решения.

Долгая дрожащая пауза на том конце, а потом тихий, отчаянный выдох:

— Я молюсь, Глеб. Молюсь за тебя.

Горько усмехаюсь, пряча тёплую, рвущуюся наружу улыбку от пустых коридорных стен. Говорю

ей, как сильно, до одури её люблю, обещаю скоро набрать и сбрасываю вызов.

Только через сорок долгих, изматывающих минут дверь кабинета наконец с щелчком открывается.

Женщина выходит первой, плотно прижимая к груди свою папку, и бросает на меня короткий,

нечитаемый взгляд:

— Заходите, подполковник.

Возвращаюсь в кабинет. За длинным столом всё изменилось. Особист в штатском уже стоит, сухо

и по-деловому застёгивая портфель с бумагами. А полковник из штаба смотрит на меня и...

вдруг едва заметно, как-то по-человечески тепло улыбается одними глазами.

— Комиссия постановила: ваши действия признаны полностью соответствующими боевой

обстановке, — его голос звучит уже не казённо, а твёрдо и уважительно. — Нарушений приказа

не выявлено. Более того, Макаров, мы подготовили представление к награде. За грамотное

руководство и спасение личного состава в условиях, сопряжённых с исключительным риском для

жизни.

Я стою как вкопанный. Просто не верю своим ушам. Воздух снова комом застревает в горле.

Да что ж блядь такое?

— То есть... — хрипло переспрашиваю я, чувствуя, как под рёбрами начинает бешено колотиться

сердце.

— То есть можете быть абсолютно свободны, подполковник Макаров. Идите к семье, — полковник

коротко кивает мне на прощание. — И... спасибо за службу.

И это всё?

Выхожу из здания на ватных ногах. Так быстро?

Я готовился к самым жёстким сценариям, к судам, к срыву погон, стискивал зубы в ожидании

удара, хоть в глубине души и продолжал верить в лучшее. Но оказывается… Оказывается, жизнь

не всегда бывает только беспросветным дерьмом.

Вдыхаю морозный воздух полной грудью, чувствуя, как он обжигает лёгкие — сладкий, пьянящий

воздух свободы. Достаю телефон и набираю единственный нужный номер.

Жизнь продолжается. Как минимум потому, что конкретно в моей судьбе есть эта невероятная,

особенная женщина. Без неё я бы точно сломался или сдох там, в забытом богом ущелье.

Глава 58. Ярослава

Меня будит острая, тянущая боль внизу живота. Она врывается в сон нагло, заставляя резко

открыть глаза и замереть.

Я стараюсь не дышать, прислушиваясь к собственному телу. Малыш внутри тоже затихает, словно

сгруппировавшись в ожидании. Спустя минуту спазм отпускает так же внезапно, как и начался. С

облегчением выдыхаю, убеждая себя, что это просто ложная тревога. Тренировочные. Анастасия

предупреждала, что на этом сроке так бывает.

Осторожно перекатываюсь на бок и перевожу взгляд на диван. Глеб спит там уже вторую неделю

— боялся случайно задеть меня во сне. Лежит неудобно, вполоборота, свесив тяжелую руку к

полу. Лицо расслабленное, без привычной жесткой складки между бровей. Сейчас он совсем не

суровый подполковник. Не герой. Просто мой уставший мужчина, которого я так люблю.

Новая волна накатывает быстрее, чем я успеваю сделать следующий вдох. Опоясывает спину,

скручивает так, что темнеет в глазах.

— Ох...

Пальцы намертво впиваются в простыню. Я выгибаюсь, пытаясь наладить дыхание, как учили на

курсах.

Вдох, выдох. Раз, два, три...

Нет, счет сбивается, воздух застревает в горле. И когда боль наконец нехотя отступает,

сомнений не остается. Это не ложная тревога. Началось.

— Глеб, — зову тихо, потому что голос отказывается слушаться. — Глеб!

Он подскакивает мгновенно, словно по боевой тревоге. Оценивает обстановку за долю секунды,

находит меня взглядом и тут же оказывается рядом у кровати.

— Что? Яра, что такое?

— Рожаю, кажется.

Его лицо в этот момент — это отдельная история. Настоящий офицер, не раз смотревший в глаза

реальной опасности, бледнеет как полотно. Глаза округляются, челюсти сжимаются до скрипа. Я

бы рассмеялась от этого контраста, если бы не было так больно.

— Как это — кажется? Ты уверена?

— Глеб, у меня настоящие схватки. Я уверена.

Он пулей вылетает из спальни, и уже через секунду в коридоре громыхает его почти командный

голос:

— Мам! Ирка! Она рожает!

Дальше квартира погружается в контролируемое безумие. Любовь Васильевна тут же берет

руководство на себя, Ира гремит молниями на заранее собранных сумках. Меня бережно, но

настойчиво кутают в безразмерное пальто, полностью игнорируя мои слабые протесты о том, что

мне вообще-то жарко. Глеб не выпускает мою руку, и я чувствую кожей, как его большая,

горячая ладонь мелко дрожит.

В такси он сидит как каменный. Взгляд прикован ко мне. За окном проносится зябкое, серое

утреннее небо, а в салоне слышно только мое прерывистое дыхание. Интервалы съеживаются.

Четыре минуты. Три... Две.

— Глеб, — шепчу я, когда очередной спазм сжимает внутренности в тугой узел. — Дыши со мной.

— Я дышу.

— Нет, ты не дышишь. Ты задерживаешь дыхание.

Он делает судорожный вдох и медленный выдох. Смотрит на меня так, словно сам забирает часть

моей боли, и от этого откровенного, беззащитного страха в его глазах у меня внутри всё

переворачивается.

— Я справлюсь, — пытаюсь улыбнуться. — Всё будет хорошо.

— Я знаю, — хрипло отвечает. — Просто... я ни хрена не могу сделать. Только сидеть.

— Сиди. Держи за руку. Это уже очень много.

В родильном блоке время теряет свои привычные границы. Анастасия встречает нас собранная и

спокойная. Ее мягкая улыбка и ободряющее поглаживание по плечу действуют как хорошее

успокоительное.

— Ну что, встречаем?

— Встречаем, — выдыхаю.

Глеб шагает за мной в палату. Дежурная акушерка делает шаг наперерез, чтобы остановить его,

но он переводит на нее такой тяжелый, немигающий взгляд, что она осекается.

— Я с женой, — говорит он.

И это не звучит как просьба. Это констатация неоспоримого факта.

Дальше всё превращается в череду медицинских манипуляций.

Меня переодевают, подключают к датчикам КТГ. По палате разливается монотонный стук

маленького сердца. Схватки становятся чаще, агрессивнее. Боль стирает границы реальности, и

я уже не могу сдерживать крик. Сил не остается, кажется, что тело вот-вот сломается пополам

от этого напряжения.

— Яра, смотри на меня, — Глеб нависает сверху, промакивает мой влажный лоб полотенцем. —

Только на меня.

— Я больше не могу...

— Можешь. Ты всё можешь. Вспомни, как я тебя тогда из воды вытаскивал. Ты же не сдалась.

Боролась.

— Там... — я судорожно хватаю воздух, — там было просто холодно! А тут больно!

— А я здесь. Держу тебя. И никуда не отпущу.

Я вцепляюсь в его пальцы с такой силой, что, наверное, ломаю ему суставы. Но он даже не

морщится. Железно держит мою ладонь, дышит со мной в такт, постоянно гладит по спутанным

волосам.

— Ты сильная, — шепчет он мне прямо в висок. — Самая сильная, кого я вообще знаю.

— Ты... меня не знал до этого... — выдыхаю сквозь зубы.

— Знал. И знаю. Давай, Яра. Потерпи. Еще немного.

А потом сквозь гул в ушах прорывается четкий голос Анастасии:

— Тужься!.

И я собираю все остатки сил, которых, казалось, больше нет. До потемнения в глазах, до

звона в висках, до хруста челюстей. Глеб продолжает что-то говорить, но я читаю только по

губам.

Весь мир сужается до одной единственной точки — туда, где прямо сейчас бьется, прокладывая

себе путь, наша новая жизнь.

— Еще раз, Ярослава! Умничка, еще!

Крик срывает связки. Я молюсь про себя — всем святым, в пустоту, лишь бы всё закончилось

хорошо.

И вдруг невыносимое напряжение обрывается. Наступает резкая, звенящая тишина.

А за ней плач.

Тонкий, требовательный, абсолютно живой звук, от которого внутри всё переворачивается.

— Мальчик, — с теплой, усталой улыбкой выдыхает Анастасия поверх маски. — Крепкий мальчик,

Ярослава.

На мою обнаженную грудь опускают что-то невероятно горячее, влажное и такое крошечное, что

я боюсь пошевелиться. Смотрю сквозь пелену слез и просто не верю.

Красный, сморщенный комочек. Глазки крепко зажмурены, рот возмущенно приоткрыт, крошечные

кулачки сжаты в знак протеста против этого нового, прохладного мира.

А на макушке — темные, влажные завитки. Совсем как у меня.

— Здравствуй, — шепчу пересохшими губами. Слезы нескончаемым потоком текут по щекам,

смешиваясь с потом. — Здравствуй, мой маленький.

— Яра... — Глеб совсем рядом. Я кожей чувствую его сбивчивое, тяжелое дыхание. Мужской

голос, привыкший отдавать жесткие приказы, сейчас надломлен и тих. — Можно... можно мне?

Я слабо киваю.

Акушерка помогает бережно перехватить малыша. Огромные, грубые руки Глеба принимают этот

невесомый сверток с такой звенящей осторожностью, будто ему доверили самую хрупкую вещь во

Вселенной.

Он замирает. Смотрит на сопящее личико и молчит. Поначалу кажется, что он даже не дышит,

боясь спугнуть момент. А потом я вижу то, чего не ожидала увидеть никогда. По небритой щеке

сурового подполковника скатывается капля.

За ней — еще одна, теряясь в щетине.

— Сын, — почти беззвучно произносит он, часто моргая. — Здоровый. Весь в тебя.

— А характер явно твой, — слабо усмехаюсь, чувствуя невероятное физическое опустошение и

одновременно абсолютную полноту жизни. — Слышал, как орал на весь родзал, стоило только

появиться?

— Ну и правильно. Мужик должен уметь заявить о себе, — Глеб сглатывает ком в горле и

наконец отрывает взгляд от ребенка, чтобы посмотреть на меня.

В его потемневших глазах плещется столько обнаженной, беззащитной нежности, что у меня

снова перехватывает горло.

— Спасибо тебе, Яра.

— За что?

— За всё. — чуть склоняется ко мне, прижимая к себе сына. — За него. За меня. За то, что

тогда не бросила.

Я с трудом приподнимаю ослабевшую руку, касаюсь его горячей, колючей щеки и стираю большим

пальцем влажную дорожку.

— Ты мой, — говорю я тихо, но очень твердо. — И я никуда не денусь.

Эпилог. Ярослава

— Игорек, стой! Куда, маленький!

Сын оборачивается на мой голос, радостно визжит и только прибавляет ходу. Его пухлые ножки

отбивают по паркету частую неровную дробь, и я уже готовлюсь к серьезной пробежке, когда из

кухни выныривает Глеб. Он перехватывает беглеца за долю секунды до неминуемого столкновения

с дверным косяком и плавно взмывает его под потолок.

Игорь заливается счастливым, заливистым смехом, смешно болтая в воздухе ногами.

— Куда собрался, командир? — улыбается Глеб, глядя на сына снизу вверх.

— Па-па! — Игорь деловито тычет пальцем сначала в Глеба, а потом, заметив меня, тянет

ручки: — Ма-ма!

— Умница мой, — я подхожу ближе и целую сына в теплую, пахнущую детским печеньем щеку. — А

ну-ка, скажи «деда» еще.

— Де-да!

Словно по заказу из гостиной выходит мой отец. Удивительно, но за этот год он будто скинул

десяток лет. Куда-то исчезла вечная суровая складка меж бровей, недовольство уступило место

спокойствию. Мы с Глебом больше не повод для его тяжелых вздохов, а уж когда на горизонте

появляется внук… папа окончательно теряет всю свою категоричность, превращаясь в абсолютно

счастливого человека. И сейчас, глядя, как он приехал ради первого дня рождения Игоря, я с

трудом верю, что еще год назад мы почти не разговаривали и с трудом находили общий язык.

— Кому деда? — отец расплывается в улыбке и тянет руки. — Иди ко мне, разбойник!

Игорь охотно перебирается к деду, а я оглядываюсь в поисках мамы.

— А наши где?

— На кухне, с Любовью Васильевной, — отец машет свободной рукой. — У них там, сама

понимаешь, заседание генштаба. Женские секреты.

И правда, со стороны кухни доносится звон посуды и оживленный голос мамы.

— Ярослава, пирог готов! Идите накрывать на стол!

Я иду на зов, спасать положение. Там уже кипит работа: мама с Любовью Васильевной колдуют

над закусками, а Ира со знанием дела раскладывает приборы.

— Мам, ну вы чего, мы бы с Глебом вдвоем справились…

— Справлялись они, — добродушно ворчит она, поправляя полотенце. — Иди лучше в гостиной

проследи, а то Глеб опять всё по-своему расставит. Спорить с ним бесполезно.

Любовь Васильевна тихо смеется, качая головой:

— Ой, дочка, привыкай. Мой покойный муж тоже всю жизнь всё только по-своему делал. Глебка

весь в него пошел.

— А Игорек — в них обоих, — со вздохом отзываюсь я. — Упрямый, как танк. Спасу нет.

— Зато с характером, — подмигивает Ира. — Мужик растет.

Оставив их хлопотать, я возвращаюсь в гостиную. Глеб уже раздвинул большой стол и расставил

стулья. Игорь восседает у деда на коленях и с предельно серьезным видом изучает объемную

коробку, перевязанную синей атласной лентой.

— Это что такое? — спрашиваю я, подходя ближе.

— Подарок, — Глеб возникает сзади, по-хозяйски обнимает меня со спины и оставляет короткий

поцелуй на виске. — От нас.

— Подожди, ты же говорил, что мы дарим ту прогулочную коляску.

— Коляска — это необходимость. А это — сюрприз.

Синяя ленточка наконец поддается толстым непослушным крошечным пальчикам, и отец помогает

Игорю сбросить плотный картон. Внутри оказывается плюшевый медведь. Лохматый, классический,

с огромными

мягкими лапами. Сын немедленно вытаскивает его за ухо и крепко прижимает к груди, что-то

эмоционально лопоча на своем языке.

— Медведь? — я немного теряюсь. — Мы же вроде не планировали…

— Это не просто медведь, — Глеб аккуратно забирает игрушку из цепких рук сына и чуть слышно

нажимает на скрытую в лапе кнопку.

Вместо ожидаемой заводной мелодии медведь вдруг произносит знакомым, чуть искаженным

динамиком голосом Глеба:

«Я тебя отвоюю».

У меня мгновенно перехватывает дыхание. Тишина в комнате становится какой-то оглушительной.

— Ты… — выдыхаю, чувствуя, как предательски начинает щипать глаза.

— Заказал, — Глеб невозмутимо возвращает медведя Игорю, который уже требовательно тянет

ручки. — Чтобы помнил. Ну, и чтобы ты помнила… как всё у нас начиналось.

Я разворачиваюсь к нему и утыкаюсь лицом в твердое плечо, пытаясь скрыть накатившие эмоции.

— Ты ненормальный, Глеб.

— Твой ненормальный, — спокойно отзывается он, поглаживая меня по спине.

— Ма-ма! — Игорь настойчиво тычет плюшевым зверем мне в коленку. — На!

— Спасибо, сынок, — я сглатываю ком в горле, присаживаюсь и глажу его по кудряшкам. — Очень

красивый мишка.

Резкая трель дверного звонка разбивает трогательный момент.

— Я открою, — говорю, радуясь возможности незаметно смахнуть слёзы, и иду в коридор.

Щелкает замок. Я тяну дверь на себя… и замираю.

На лестничной клетке стоит молодой мужчина. Высокий, болезненно-худой, с заострившимися

чертами бледного лица и глубоко запавшими глазами. Он тяжело опирается на деревянную трость,

перенося на нее часть веса. А чуть позади, словно ища защиты за его спиной, стоит молодая

женщина с короткой стрижкой и заметно округлившимся животом.

— Вы Ярослава? — голос у мужчины тихий и чуть хриплый, будто сорванный. — Я Павел. Павел

Астахов.

Земля на долю секунды уходит у меня из-под ног.

— Глеб! — голос вдруг срывается, и я зову его, даже не оборачиваясь, боясь отвести взгляд

от гостя. — Глеб, иди сюда!

Он вылетает из гостиной мгновенно — видимо, уловив в моем тоне то, от чего бросают любые

дела. Замирает на пороге. Смотрит на Павла. А Павел — на него. Тишина между ними повисает

такая плотная, что, кажется, ее можно коснуться рукой.

— Товарищ подполковник, — Павел вдруг слабо, но искренне улыбается. От этой улыбки с него

словно слетает изможденность, и лицо перестает быть чужим, заострившимся маской — проступает

что-то молодое, почти мальчишеское. — Здравия желаю.

— Пашка… — голос Глеба звучит надтреснуто. Он делает один медленный шаг, затем другой.

Останавливается совсем близко. — Ты… как?

— Живой, как видите, — Павел неловко перекидывает трость из правой руки в левую, опираясь

на здоровую ногу. — Нога, правда, пока не очень слушается. Но врачи обещают — восстановлюсь,

еще бегать буду. А это, — он бережно кивает на женщину, которая всё это время стояла за его

плечом, — Саша. Моя жена.

— Очень приятно, — Саша смущенно, но тепло улыбается и первой протягивает руку. — Паша мне

столько про вас рассказывал. Спасибо вам огромное.

— За что? — Глеб растерянно переводит взгляд с нее на Павла.

— За то, что вытащили. За то, что он живой, — тихо, но твердо говорит она.

Глеб молчит несколько долгих секунд. А потом делает то, чего я от него, всегда сдержанного

и скупого на эмоции, никак не ожидаю. Он шагает вперед и обрывисто обнимает Павла. Молча,

крепко, по-мужски захватывая в медвежью хватку.

— Живой, — глухо повторяет он куда-то ему в плечо. — Главное, что живой.

Павел хлопает его по спине свободной рукой, и я замечаю, как мелко вздрагивают его узкие

плечи.

— Я же обещал, товарищ подполковник. Сказал, что сам сообщу. Вот, — он кивает на Сашу,

пряча блеснувшие глаза, — сдержал слово. Сказал.

Оцепенение спадает, и мы наконец проходим в квартиру. Я знакомлю Павла с родителями, с

Любовью Васильевной, с Ирой. Он заметно смущается, когда мама Глеба, всплеснув руками,

начинает сквозь слезы благодарить его за то, что выжил.

— Это вы сына своего благодарите, — качает головой Павел. — Если бы не Глеб…

— Хватит, — резко, но без злости обрывает Глеб, отводя взгляд. — Сегодня праздник. Игорю

год. Нечего сырость разводить.

— Игорю? — Павел опускает глаза на сына, который сидит на ковре, намертво вцепившись в

плюшевого медведя, и с любопытством разглядывает новых людей. — Класный пацан у вас

получился, товарищ подполковник. И кудрявый весь.

— В маму, — усмехается Глеб, и напряжение в его голосе окончательно отпускает.

— А взгляд — бати. Серьезный парняга. — Павел кряхтя наклоняется и протягивает руку. Игорь,

обычно настороженный к чужакам, неожиданно подползает ближе и крепко хватается за его

указательный палец. — Здорово, парень. С первым днем рождения.

Игорь растягивает губы в широкой улыбке, показывая четыре зуба, и тут же тянется к трости:

— Да-да?

— Это чтобы ходить правильно, — серьезно объясняет ему Павел. — Но скоро мне эта палка уже

не понадобится.

— Паша, Саша, раздевайтесь, — я мягко тяну Глеба за рукав, выводя его из оцепенения. —

Давайте за стол. Всё уже готово.

За столом оказывается на удивление шумно, суетливо и очень тепло. Ира со смехом травит

нелепые истории из Глебова детства, заставляя брата недовольно хмуриться, Любовь Васильевна

с тихой нежностью вспоминает мужа. Моя мама то и дело подкладывает гостям салаты,

расхваливая рецепт, а отец, словно они знакомы сто лет, уже успел втянуть Павла в какую-то

жаркую дискуссию о политике.

Я сижу, смотрю на эту пеструю, громкую компанию и физически ощущаю, как внутри, где-то под

ребрами, разливается густое, спокойное тепло.

Игорь восседает на своем высоком стульчике на правах главного героя вечера. Перед ним

тарелка с крошечным куском праздничного пюре, который сын с переменным успехом пытается

запихнуть в рот, перемазываясь с ног до головы. Глеб сидит рядом. Одной рукой он машинально

страхует Игоря от падения, а другой — крепко держит меня за руку под скатертью. Его пальцы

чуть шершавые, привычно теплые.

— Яра, — вдруг тихо шепчет он, наклонившись ко мне, пока все за столом отвлеклись на

очередную мамину тираду. — Мне тут на днях предложили… В Москве остаться. Очень хорошую

должность.

Я удивленно поворачиваюсь к нему.

— Ты же планировал обратно в гарнизон…

— Планировал, — соглашается он, не сводя с меня серьезного взгляда. — А теперь думаю. Здесь

нормальная жизнь, обжились уже. Игорю скоро садик искать, потом школа. Пашка вон здесь будет

восстанавливаться, им с Сашей помощь нужна на первых порах.

— А как же служба? Для тебя же это… воздух.

— Служба есть везде, Яр, — его голос звучит на редкость мягко. Гораздо мягче, чем я

привыкла слышать обычно. — А дом только один.

Он смотрит на меня, и в этом тяжелом, прямом взгляде читается всё. Вся наша невероятная,

ломаная история, собранная буквально по кускам.

— Как думаешь, останемся? — спрашивает он.

Я замолкаю на секунду, потому что перед глазами вдруг отчетливо проносится всё разом. Тот

страшный день. Черный лед под ногами, предательский громкий треск, обжигающий холод воды,

стянувший легкие. Его сильные руки, рывком вытащившие меня из полыньи. Жаркая баня, огромный

колючий свитер на моих плечах, дурацкий цветок в новом горшке на подоконнике. Сухой казенный

зал загса, торопливая роспись, тягучие, полные животного страха месяцы ожидания вестей со

службы. Схватки, больничная палата.

И вот сейчас — этот светлый дом, под завязку набитый самыми родными людьми. Дом, в котором

пахнет выпечкой, звучит детский смех и громко спорят отцы.

— Останемся, — без тени сомнений отвечаю я, сжимая его пальцы.

Глеб улыбается. Он делает это редко, но каждый раз так искренне и открыто, что у меня

сладко замирает сердце.

— Значит, договорились.

Игорь, окончательно расправившись с пюре и перемазав обе щеки, требовательно тянет липкие

ручки к отцу. Глеб без раздумий подхватывает его и сажает к себе на колени, ничуть не

заботясь о чистоте парадной рубашки. Сын тут же цепко хватает его за нос и заливисто

хохочет.

— Командир, — качает головой Глеб, с любовью глядя на Игоря. — Настоящий главнокомандующий.

А я смотрю на своих мужчин и думаю о том, как пугающе много может случиться за такой

короткие период. Как из звенящей пустоты и отчаяния может родиться целая вселенная. Как одна

случайная, почти трагическая встреча способна полностью переписать судьбу.

— За именинника! — мой отец с энтузиазмом поднимает бокал, призывая всех к вниманию.

— За Игоря! — подхватывает хор голосов.

— За семью!

— За нас, любимая! — едва слышно шепчет Глеб мне на ухо. Я чувствую щекой его горячее

дыхание, его надежность, его спокойную, глубокую любовь, в которой больше нет ни капли

сомнений.

— За нас, — эхом отзываюсь я.

Теперь я больше никуда и ни от кого не бегу. Я ровно там, где должна быть. Рядом с теми,

кого люблю.

И это — самое главное.