Где-то в Финляндии

Старый шаман Огненный Змей уходил тяжело. Единственный помощник по хозяйству, за последний месяц ставший еще и сиделкой, был вынужден наблюдать, как старик вцеплялся в простыню, как его тело пробивали судороги, а на пергаментной коже проступали алые пятна — будто кто-то прикладывал к ней невидимое раскаленное железо. Помощник не видел в этих ожогах очертания древних рун, которые навечно запечатлевались в бренном теле проводника, красные линии сплетались в силуэты деревьев, раскинувших крылья лебедей, крадущихся медведей, извивающихся змей. Затем фигуры сливались в круг, возвращаясь к истокам всего живого.

Помощник не мог вообразить, какие воспоминания роились в полуразрушенном уме больного. От мирной жизни не осталось почти ничего, зато распахивались дикие темные пещеры Туонелы*, земля под ногами оседала и превращалась в горячую золу, а повсюду скалились чудовищные лики нежити. Они долго поджидали своего хитрого и неумолимого противника, жаждали вкусить от его души, которую старик более не мог закрыть. И порой с губ умирающего срывались хриплые возгласы или шепот, напоминающий сакральные строки «Калевалы»**, но на каком-то совсем древнем, забытом людьми диалекте.

Когда агония в очередной раз сменилась затишьем, помощник не удержался и задремал прямо на стуле, а открыв глаза, понял, что старик уже не дышал. Едва он мысленно возблагодарил Бога за освобождение этого несчастного, а заодно и себя самого от столь тягостной службы, как за окном прогремели страшные грозовые раскаты. Молния полыхнула так, что небо окрасилось в пурпурный, и помощник решил, что мятежную душу уже где-то приняли, — в различиях он был не силен и лишь желал старику долгожданного покоя. Он даже не знал толком, сможет ли кто-то его оплакать в родном краю. Зато еще будучи в сознании, старик приказал отправить письмо в другую страну, к тем, кто по некоторым сведениям вовсе не приходился ему родственниками. Что же за странную жизнь прожил Огненный Змей, бессемейный затворник, в миру известный как Антеро Вилле Пайккала? И ведь теперь даже спросить некого…

За раздумьями помощник не сразу заметил, как любимица старика, трехцветная пушистая кошка Луми, последний раз потерлась о руку хозяина, а затем вспрыгнула на распахнувшуюся от ветра створку окна. Мужчина окликнул ее, но она гневно сверкнула золотыми глазами, зашипела и скрылась в очередном зареве молнии.

Окрестности Санкт-Петербурга

Неожиданная жара в конце апреля, по мнению Анатолия Ивановича Груздева, выдалась такой же изнуряющей, как мороз несколько лет назад. В воздухе висела похожая вязкая пелена, небо нависало огромным серым нарывом, который никак не мог изойти желанным дождем. Анатолий не был романтиком и не любил осадки, но чувствовать себя как в африканской пустыне тоже не привык, а об остальных, кто сидел в машине, и говорить не приходилось. Жена всю дорогу молчала и глядела в окно, будто не могла налюбоваться серым полотном шоссе и унылым пожухлым леском. Падчерица на заднем сиденье, тяжело дыша, обмахивалась веером, а пятилетняя дочь Даша, к счастью, увлеклась мультиками на планшете и пока не капризничала.

Они достигли небольшого билборда, стилизованного под соломенный коврик, на котором было написано «У Серого моря» и стояла стрелочка-указатель. Здесь пришлось свернуть с шоссе на дорогу со скверным щербатым покрытием, к тому же от зноя асфальт стал плавиться и прилипать к покрышкам. По обе стороны тропы возвышался лес, более густой и непролазный, чем вдоль железной дороги, и Анатолий невольно поежился — черные стволы и странная для городского жителя тишина навевали какой-то суеверный страх. И трудно было вообразить, что невдалеке прячется большое жилое строение.

Миновав перекресток, он наконец добрался до гостиницы, которая не была огорожена ни воротами, ни даже простеньким забором. Сборище различных деревянных строений скорее походило на старорежимный хутор, чем на современный гостиничный комплекс, и даже запах здесь витал какой-то деревенский. Глубинный инстинкт мгновенно кольнул Анатолия, невзирая на долгую жизнь в каменных джунглях.

— И это гостиница для семейного отдыха, Лара? По-моему, скорее для хипстеров, которые жуют траву, пьют солнечную энергию и вечно ищут себя, — произнес он. — Раньше за этим в Индию ехали, а теперь особо не покатаешься, так пришлось заняться импортозамещением!

— Мы ведь не совсем отдыхать едем, — напомнила жена. — Фактически нас пускают пожить на время, так что надо быть благодарными.

— Ладно, хватит уже, — проворчал Анатолий. Он остановил машину и слегка растерялся, не зная, к кому обратиться. Но тут невдалеке послышался заливистый собачий лай, от которого вздрогнула вся семья, а через раскрытое окно Анатолий увидел двоих приближающихся мужчин.

Вытерев испарину на коротко остриженном затылке, он торопливо выбрался из машины и жестом велел жене и девчонкам следовать за ним. Первой к семье подбежала крупная и поджарая черная собака с яркими светло-карими глазами, обнюхала всех и неспешно отошла в сторону. Затем приблизились и мужчины. Первый — высокий голубоглазый блондин лет тридцати пяти, а второй значительно моложе, с темными волосами, собранными в хвост, и каким-то странным украшением на шее.

— Илья! — воскликнула Лариса, впервые за день просияв, и быстро подошла к блондину, а тот радостно приобнял ее. Анатолию показалось, что это перебор, хоть этот Илья и был другом покойного первого мужа Лары. И когда мужчины поочередно протянули ему руки, ответил вяло и неохотно.

— Доброго вам дня, — промолвил блондин приветливо. — Меня зовут Илья Лахтин, — впрочем, от Лары и Миланы вы, вероятно, уже наслышаны, — а это наш управляющий Коди-Хенрикки, который рулит всеми делами по хозяйству. К нему стоит обращаться в любое время суток, если возникнут проблемы.

Анатолий удивленно посмотрел на темноволосого парня, который лучезарно улыбнулся его женщинам, а главу семьи смерил каким-то оценивающим взглядом. «Да, чую, что здесь за своими глаз да глаз нужен» — сделал он вывод. Но Лахтин, похоже, истолковал его замешательство по-своему и добавил:

— У нас почти все служащие носят финские имена: мы относимся к исчезающему коренному народу Ленинградской области. Антураж в гостинице тоже этнический, это местная изюминка, — при желании тут можно и поучиться ремеслам, и послушать народные песни, и почитать про нашу культуру в библиотеке. Но все отлично говорят по-русски и с общением проблем не будет.

— Что-то типа резервации, значит, как у индейцев? — сказал Анатолий.

— Можно и так назвать, но на сервисе это не отражается: клиенты, как и везде, получают в первую очередь удобные комнаты и хорошее питание. А о вашей семье мы, разумеется, позаботимся в первую очередь.

Анатолий кивнул: о коренных народах Ленинградской области он знал чуть больше, чем ничего, но дело понемногу прояснялось. Жена сказала ему, что этот Лахтин когда-то едва ли не жизнь им спас — правда, подробностей из нее выудить так и не удалось, — а уж как здесь развлекают публику, их не касалось. По крайней мере, хозяин гостиницы производил впечатление адекватного человека, а вот о парне, который почти не вступал в разговор, было сложнее судить.

— Жаль, что Никита не приехал, хотелось бы посмотреть, как он подрос, — сказал финн. Анатолий не мог сказать того же: отношения с пасынком не клеились, как и с его старшей сестрой, и он был только рад, когда Никита согласился побыть у бабушки, а потом в детском лагере. Тут Илья добавил:

— Мы договорились с Ларой, что она будет помогать на кухне, в счет вашего проживания. Впрочем, ей давно бы пора шеф-поваром в дорогом ресторане работать, — вам ли не знать, Анатолий Иванович!

— Ну да, — поморщился Анатолий, — мне не особо-то хотелось, чтобы она работала на чужих людей, но у нас сложилась определенная ситуация…

— Они не чужие, и мне это только в радость, Толя, — осторожно напомнила Лариса.

— Мне тоже, Лара, — сказал Илья, — но я от души желаю, чтобы ваши проблемы с ремонтом скорее закончились. Только удобно ли Миле ездить отсюда в институт? Если что, я могу подвозить ее вместе с Яном.

— Милана не стала поступать, — заявил Анатолий, нахмурившись. — Разве моя жена вам об этом не говорила, раз уж вы такие близкие друзья?

Илья вопросительно посмотрел на Ларису, которая отвела взгляд, и произнес:

— А можно полюбопытствовать, почему?

— По-моему, девочке это совершенно не нужно, — неохотно сказал Анатолий. — Пусть здесь при матери будет, заодно и работать приучается, хоть на кухне, хоть уборщицей, — и нам лишнюю копейку сбережет, и нужные знания получит. Что еще-то надо для женщины?

Тут финн заметно переменился в лице, и Анатолию даже стало не по себе, но после паузы тот лишь бесстрастно ответил:

— Что же, я вас понял, но ее услуги пока не требуются. Правила у нас простые, все мы взрослые и даже объяснять лишний раз не надо. Главное — никаких посторонних людей на территории без договоренности. И в корпус, где живут служащие, лишний раз не заходите.

— Не беспокойтесь, я не любопытный человек, — заверил Анатолий поспешно.

— Зато другие могут оказаться любопытными, — неожиданно произнес темноволосый управляющий, отчего глава семейства даже вздрогнул, — так что будьте аккуратны.

— Вы мне угрожаете?

— С чего бы? Просто аккуратность очень ценное качество, и разумеется, здесь за этим будут следить, — невозмутимо ответил Коди-Хенрикки. Мимоходом Анатолий отметил, что у парня действительно чистая русская речь, но что-то необычное в ней все же проскальзывало, в отличие от его начальника.

— Ладно, что я вас держу на солнцепеке? — вмешался Лахтин. — Коди-Хенрикки вас проводит в апартаменты, разберемся с оформлением и сможете отдохнуть.

Жена и девочки вздохнули с облегчением и пошли доставать вещи. Подхватив большой чемодан, Анатолий последовал за парнем к одноэтажному строению, затерянному среди основных корпусов и деревьев. Домик выглядел прилично, хоть и чересчур затейливо на его вкус, — узорная резьба на стенах и подоконнике, гирлянды из сухих трав под крышей, деревянная скульптура у входа, изображающая косматого улыбающегося карлика. Нечто подобное Анатолий приглядел и у других корпусов и убедился, что здесь какой-то этнический заповедник для туристов, вроде шведского Скансена, в котором он побывал много лет назад. Будто в подтверждение тому, в дверях домика показалась молодая женщина в зеленом сарафане, с косынкой поверх рыжих волос и в старомодных туфлях с ремешками. Она поприветствовала их на обоих языках и представилась как Сату, супруга Коди-Хенрикки.

«Теперь ясно, у этих наверняка тоже и кузница есть, и прялки, и прочие аттракционы, — подумал Анатолий. — Вот никогда я такого не понимал! Кому это интересно? Людям нормально отдыхать хочется, а во всяких вымерших культурах пусть ученые копаются. Охота же этому Лахтину дурью маяться и своих бедных служащих ряжеными гонять…»

Однако Сату, похоже, не жаловалась на жизнь: ее светлые глаза лукаво сияли, а щеки походили на румяные яблоки. Женскую красоту Анатолий умел ценить и на миг пожалел, что эта свеженькая рыжая финка уже занята.

— Доброго дня вам, гости! — певуче сказала она. — Вы, Лариса, заходите в дом, я все покажу — чистое белье, посуду, кухню, где можно стряпать для себя. Здесь же, на постоялом дворе, вы можете купить овощи, мед, домашние пироги и варенье. Спрашивайте что угодно, я всегда рада помочь. А вы будьте любезны пройти к хозяину, он ждет вас.

Завершив свою речь, Сату коротко поклонилась и выжидающе посмотрела на Анатолия. Тот не сразу опомнился, будто завороженный этим нежным голосом, и ее мужу пришлось его окликнуть. Неохотно оставив семью на попечение Сату, Анатолий снова поплелся по жаре за Коди-Хенрикки, который был куда менее любезен, чем его жена.

Наконец они с Лахтиным оформили все документы, и мужчина решил немного прогуляться в тени высоких раскидистых яблонь, чтобы привести мысли в порядок. От деревьев исходил приятный терпкий запах, словно плоды уже успели налиться и пустить сок, и даже зной понемногу перестал докучать.

Неожиданно он наткнулся на двух рослых парней, которые оживленно болтали по-фински. Те в отличие от Сату были одеты, мягко говоря, без затей — оба босые и только в потертых джинсах, с такой рельефной, а главное - естественной мускулатурой, что Анатолию захотелось втянуть живот. Один, лет двадцати на вид, — гладко выбритый, с очень светлой шевелюрой до плеч, а другой, лет на пять постарше, — русоволосый, круглолицый, с усами и аккуратной бородкой. Первый смачно хлебал газировку из банки, а его товарищ опирался на увесистые грабли и, судя по всему, рассказывал что-то веселое.

Заметив незнакомца, парни окинули его тем же странным изучающим взором, что и Коди-Хенрикки, и обменялись еще какими-то финскими словами. Сглотнув, Анатолий неуверенно поздоровался.

— Терве*, — ответил тот, что с бородкой, и протянул ему руку. Другой парень поздоровался по-русски, но от рукопожатий Анатолия слегка передернуло — ладони у обоих были жесткие и неприятно холодные.

«Спокойно, клиент всегда прав» — напомнил он себе и произнес:

— Меня зовут Анатолий Иванович Груздев, я вместе с семьей приехал сюда по приглашению и убедительно прошу вас…

— Юхани, — неожиданно перебил его парень помоложе и почему-то усмехнулся. Другой представился как Аарто, и Анатолий решился спросить:

— А это, позвольте узнать, настоящие имена или только для работы?

— Настоящие, других у нас нет, — спокойно отозвался Аарто. — А почему вы решили, что это не так?

Анатолий запнулся: не выкладывать же местным работникам свои умозаключения об этом архаичном балагане! Кроме того, недосуг было болтать непонятно с кем, пока жена и дети остались без присмотра, и он, пропустив вопрос мимо ушей, решительно сказал:

— Так вот, я убедительно прошу вас в моем присутствии говорить только по-русски, — надеюсь, вы, как воспитанные молодые люди, поймете, что чужая речь очень напрягает, тем более что мы ваши клиенты.

— Обещать не можем, — заявил Юхани, устремив в него прозрачно-серые глаза, в которых Анатолию почудилось что-то зловещее. Устыдившись собственной робости перед этими юнцами, он стиснул зубы и попытался подобрать слова. Но тут из другой пристройки вышел плечистый мужчина лет пятидесяти, с седеющими длинными волосами и бородой, и сурово зыркнул на парней. Он был в просторной рубахе, брюках с подтяжками и тоже, как они, босиком. Руки он Анатолию не подал: впрочем, тот вскоре разглядел, что они испачканы в чем-то вроде машинного масла.

— Ребята, вам заняться нечем? Заскучали? Так лучше мне помогите, — произнес мужчина.

— Уже идем, Рикко, просто на минутку остановились поболтать, — заверил Аарто, явно не слишком устыдившись.

— Ну и славно, а вы лучше отсидитесь в доме, пока жара не спадет. Вечером хозяин вас позовет на ужин, пообщаетесь там семьями, — сказал Рикко.

— Что же, неожиданно, но приятно, — признался Анатолий, отдышавшись и очередной раз утерев пот. Новость и вправду показалась ему хорошим знаком, а косые взгляды этих странных финнов он решил просто игнорировать. «У всякого места свои недостатки, в конце концов, — рассудил он. — Единственное, с Милы точно глаз спускать нельзя, а то с таким контингентом она быстро в подоле принесет. Все-таки девчонки — та еще морока! Хорошо хоть с моей Дашкой еще лет десять можно об этом не думать».

С такими мыслями он вернулся в их «апартаменты», где Лариса уже закончила разбирать багаж, Даша спала, устав с дороги, а Мила забилась в уголок с книжкой. Когда Анатолий сообщил жене о предстоящем ужине, она снова засияла как начищенный пятак.

— Я давно не видела их маленькую Кайсу, да и по Яну успела соскучиться, — сказала она. — Так интересно, какими они стали! А ты что приуныл, Толя? Погода действует или магнитные бури?

— Да всего понемногу, — признался Анатолий. — Странное место, прямо на какую-то языческую секту смахивает. Не понимаю, что тут молодежь забыла, — здоровым парням бы на завод идти, а девкам свой дом обустраивать вместо того, чтобы перед туристами хвостом крутить. Но раз ты за этих людей ручаешься…

— Скажешь тоже, секта! Просто бережно относятся к своим корням. Скоро ты получше их узнаешь, и вы подружитесь, — заявила жена, но Анатолий лишь кивнул без особого энтузиазма и отправился к умывальнику. Семья пересидела лютую жару в домике — внутри воздух оказался на удивление свежим и даже прохладным, — и вечером к ним явилась Сату, чтобы сообщить об ужине. Анатолий собирался оставить младшую дочь на попечение Миланы, но девушка заявила, будто «херра** Элиас» желает видеть всю семью. Это не очень понравилось мужчине, но спорить с красавицей не хотелось: ее мягкий переливчатый голос волей-неволей умиротворял и расслаблял.

Сату проводила их к еще одному домику, который, по ее словам, хозяин построил сам для своей семьи. «У него просто золотые руки, а с деревом он управляется как чародей» — сообщила она. Снаружи строение мало отличалось от «апартаментов», которые отвели Анатолию, разве что узорной резьбы было побольше. Зато внутри Лариса и дети застыли от восхищения, и даже глава семейства невольно загляделся. Крыльцо вело в полуподвальное, слегка утопленное помещение, похожее на уютную пещерку. Маленькие окошки были украшены витражами из множества разноцветных стекол. Деревянная мебель, соломенные коврики на стенах, старомодная глиняная посуда и даже изразцовая печь в углу, — все это показалось Анатолию милым, забавным, но в то же время необъяснимо пугающим. Ему не верилось, что люди могут жить в этакой модели сказки, пряничном домике с леденцовыми окнами, за которыми обычно не прячется ничего хорошего. Когда же у стола снова появился Коди-Хенрикки и стал деловито разливать из кувшина какое-то питье, Анатолий еще больше напрягся.

Затем вошел и сам Лахтин, в компании рослого и вертлявого мальчика-подростка с лохматой золотистой шевелюрой. По чертам лица и цвету глаз было несложно сообразить, что эти двое — отец и сын, а следом за ними появилась высокая молодая женщина с распущенными светлыми волосами. К изумлению Анатолия, она тоже шла босиком — ладно работники, но уж этой красотке с модельной внешностью такое не подобало, тем более что все прочие собравшиеся на ужин были обуты.

— Доброго вечера вам! — произнесла она негромким, чуть дребезжащим, но приятным голосом, обращаясь к Анатолию. — Меня зовут Накки, а это Ян, наш наследник. Есть еще младшая наследница, Кайса: они пока играют в саду с Илмари, сыном Коди-Хенрикки. Но скоро вы и с ними познакомитесь.

— Очень приятно, — вымолвил Анатолий, а Лариса радостно, по-свойски, обняла и хозяйку, и сына. Мила тоже охотно поздоровалась — с его знакомыми она вела себя куда более отчужденно, — а Даша и вовсе пребывала в отличном настроении. Девочка любила сказочные книжки с картинками и теперь с упоением разглядывала эту «избушку на курьих ножках», как мысленно Анатолий окрестил домик.

Закончив накрывать на стол, Коди-Хенрикки и Сату усадили хозяев и гостей, затем устроились сами. Ужин, стоило признать, удался, особенно ягодные пирожки к чаю, который Коди-Хенрикки подал в настоящем самоваре. Попутно он то и дело подливал Анатолию напиток, похожий на кисель, но какой-то необычный, чуть островатый и согревающий изнутри. У гостя улучшилось настроение, он все больше осваивался, отвечал на вопросы Ильи и даже решался шутить. Впрочем, хозяин тоже держался просто и добродушно, как и мальчишка, а вот Накки, хозяйка, все еще казалась похожей на этакую Снежную королеву. Она была старше и, пожалуй, красивее Сату, но вызывала какое-то смущение и тревогу. Анатолий даже заподозрил, что супруга хозяина имеет здесь побольше власти, нежели он сам.

«Нет, похоже, этот Илья и вправду нормальный мужик, — заключил Анатолий, — а вот помощнички у него себе на уме. Но ничего, главное самому не подставляться и палец им в рот не класть».

— Ян, будь добр, сходи за сестрой, что-то они с Илмари загулялись, — сказал тем временем сыну Лахтин. Мальчик кивнул и вышел за дверь, а вскоре вернулся с двумя веселыми ребятишками.

— Кайса! — разулыбалась Лариса и бросилась обнимать девочку — дочь Ильи, как понял Анатолий. Та с удовольствием обвила ручками ее шею. У нее были необычайно длинные белокурые локоны, похожие на материнские, а у мальчишки темно-рыжая волнистая шевелюра. И у обоих красовались на макушках ромашковые венки.

Мальчик сразу вскарабкался на колени Коди-Хенрикки и стал разглядывать гостей так же пристально и бесцеремонно, как его отец. Но Анатолий настолько размяк от сытной еды, киселя и болтовни, что уже не волновался по этому поводу.

— Спасибо вам за приятную компанию, Анатолий, но дети уже устали, да и у вас день был непростой, — сказал Илья. — Желаю вам приятного отдыха и надеюсь, что завтра солнце не будет так нещадно палить.

— И вам того же, — кивнул Анатолий, поднялся и поманил за собой жену и детей. Вечерний воздух остыл и приятно гладил обветренные лица, налившиеся тяжестью затылки и обожженные плечи, издалека потягивало пряным ароматом липы и немного — илистой водой залива. Сату вновь проводила их, постукивая низкими каблучками, и пожелала спокойной ночи на финском, но когда Анатолий глянул ей вслед, дорога была пуста, и он решил, что молодая женщина удалилась каким-то извилистым путем.

Тем временем падчерица в маленькой комнате вдруг изумленно охнула, и когда Анатолий с женой вошли, заговорила, пуще прежнего грызя пальцы:

— Мама, я собралась разобрать постель, на минутку отвернулась к зеркалу, а она уже расстелена! Неужто у меня чердак потихоньку едет?

— Скверно, если так, — усмехнулся Анатолий, — хотя у меня тоже голова гудит, тут не только про постель забудешь. Надеюсь, к утру выветрится!

Мила несмело кивнула, Лариса задержалась, чтобы сказать ей что-то, а он пошел к умывальнику, совмещенному с туалетом. Там Анатолий с удовольствием ополоснул руки и лицо студеной водой, затем глянул в зеркало и остолбенел — за пару секунд оно затянулось плотной испариной, а по воде, что скопилась в раковине, пошла легкая рябь.

Он медленно обернулся через плечо, сам не зная, что ожидал увидеть.

— Лара, — позвал он вполголоса и почувствовал предательскую дрожь.

— Да, Толя? — она вошла, вмиг побледневшая, суетливая, и уставилась на мужа. — Тебе нездоровится? Ох уж эта жара…

— Не в жаре дело, — огрызнулся Анатолий, когда наваждение рассосалось, и добавил про себя: «Дело в этом. Но раз уж мы договорились молчать — так и будет, тем более чует моя пятая точка, что здесь и у стен есть уши».

— Да засыпай ты уже по-настоящему! — проворчал Ян, пытаясь укутать смеющуюся Кайсу тонким одеяльцем. Но неугомонная малышка не хотела прекращать игру, в которой они с братом прикрывали друг другу глаза ладошками и притворялись спящими.

— Папа, можно мне на нее сонное заклятие наложить? — спросил мальчик у вошедшего Ильи, который с удовольствием наблюдал за их вечерним ритуалом.

— Я же тебе говорил: мы его используем только в крайнем случае, — возразил отец. — Иди к себе и немного поиграй, а Кайса сама скоро уснет. Мне еще надо с Хейкки поговорить, так что не дожидайся.

— Про этого жлоба, наверное? Да что про него говорить! — удивился мальчик. — Ну ладно, пап: про представителя интеллектуального большинства!

— Ян, мне не нравится, когда ты так называешь людей, тем более незнакомых, — строго заметил Илья. — Во-первых, это грубо, во-вторых, никого не стоит недооценивать. Не воображай, что ты уже способен любому в голову залезть.

— Папа, ну кончай душнить! Будто у тебя про него другое мнение, — улыбнулся Ян. — Странно, что тетя Лариса с ним связалась. Дядя Олег, конечно, тоже был с закидонами, но как-то потоньше, что ли…

— Он был моим другом, — вздохнул Илья. — Но что поделаешь, Ян, его уже не вернешь, и я понимаю, что Ларисе хотелось заново устроить личную жизнь. А первое впечатление часто бывает ошибочным.

— И то правда, — сказал Хейкки, заглянув в комнатку. Он погладил по голове Кайсу, у которой уже слипались глазки, и пожелал детям спокойного сна. Сам Илья бережно поцеловал девочку в лоб и тихо сказал:

— Спокойной ночи, милая. Мама скоро к тебе придет.

Ян ушел в комнату, где они жили с отцом — занимались уроками, на досуге играли в компьютерные игры или смотрели какое-нибудь мужское кино. Накки же спала в комнатке дочери, и время от времени они с Ильей устраивали супружеские «свидания», которые лишь подогревали азарт своей спонтанностью.

Илья вернулся в гостиную, где Хейкки и Сату пили оставленное для них теплое молоко с печеньем, заодно угощая сына. Мальчик тоже начинал клевать носом, и Сату сказала:

— Ты уж не обессудь, Велхо*, пора и его укладывать! Я пойду, а Хей пусть тоже у вас не засиживается.

Она шутливо погрозила мужу пальцем, поклонилась Илье, обменялась лукавой улыбкой с Накки. Та отправилась к очагу, варить кофе, а Илья сказал Хейкки:

— Спасибо вам, ребята, за стол и за атмосферу, конечно! Похоже, нового гостя удалось удивить.

— Да не за что, Велхо, мы и сами наелись! — заверил Хейкки. — Мужичок-то такой себе, а энергия у него жирная, ничего не скажешь! Но нам-то вкусно, а вот каково жене с детьми приходится — другой вопрос.

— Вот-вот, мне и показалось, что они какие-то пришибленные, хуже, чем сразу после смерти Олега, — сказал Илья. — И что это за пердимонокли с институтом? Я же помню, как Милка мечтала дизайнером стать! А этот гусь какую-то чушь несет про кухню и уборщиц. Да и вся эта история с ремонтом странная. Хотя, может, у меня профдеформация, Хей, — только заговорю с человеком и уже пытаюсь понять, где он мне наврал…

— Ну что же, теперь поймешь, как мы всегда рядом с вами живем! — отозвался Хейкки шутливо. Однако Илья еще за ужином заметил, что верный товарищ чем-то подавлен, и это совсем не относилось к новому гостю. Накки, поставив кофе на стол, села рядом и тоже испытующе посмотрела на парня.

— Хейкки, я же вижу, ты еще что-то собирался сказать. Так чего тянешь? Что у нас в доме творится?

— Не у нас, Велхо, хотя это как посмотреть… — произнес Хейкки. — Словом, сегодня пришло письмо из Суоми, от какого-то незнакомца. Ты знаешь, что я все послания тебе отдаю, но в этот раз не удержался и заглянул. Уж не суди строго…

— Да ладно, от домовых и так ничего не скроешь, — ободряюще улыбнулся Илья. — Что за послание-то?

Хейкки немного помолчал, затем пристально взглянул на Илью и ответил:

— Старый Антти скончался. Я пока никому больше не говорил, даже Сату, — тебе стоило первым узнать.

— Вот как? — сказал Илья, почувствовав, как холод продрал вдоль позвоночника, будто позади снова возвышался Северный старец. — Ну а к чему такая таинственность? Все должны узнать — он по-прежнему вам не чужой, и потом, этого стоило ожидать. В конце концов Антти прожил интересную и долгую жизнь, хотя для колдуна его годы совсем не предел.

— То-то и оно, — кивнул Хейкки, — но речь не только о годах. Перед смертью у него была тяжелая агония, хотя такое у прирожденных колдунов тоже не редкость. Но кроме того, еще раньше у Антти помутился рассудок, а это уже совсем дурная примета, Велхо!

Накки незаметно коснулась руки мужа под столом. Усилием воли Илья сохранил бесстрастное выражение лица и спросил:

— И что именно она может означать?

— Обычно так умирают колдуны, не оставившие преемников. Я не утверждаю, что дело именно в этом: высшие силы могли рассердиться на самого Антти — ты ведь не все знаешь о его молодости, да и я этого не видел, мы потом пересеклись. Но может статься и так, что они не приняли тебя и Яна как его учеников, и тогда нам всем придется тяжко…

Вдруг Илья, как в юности перед экзаменами, почувствовал тягучие спазмы в животе и тошноту. Накки поспешно налила теплой воды, развела в ней какую-то пахучую смесь и подала ему. Он выпил залпом и произнес:

— А что же я сделал не так?

— Да разве в тебе дело? — возразил Хейкки. — Если хочешь знать, я бы нам лучшего проводника, чем ты, и не желал! Но это не мы решаем, Велхо, а у высших сил свой расчет.

Домовой умолк, а Накки уверенно положила руку Илье на плечо, и от ее тепла дурнота стала понемногу отступать. Она постоянно была рядом — водяная дева, древний и сильный дух, полюбивший человеческого мужчину с короткой жизнью, тяжкими воспоминаниями и ребенком от былой разрушительной и потерянной страсти. Прежде возлюбленная, теперь жена и преданный друг, готовый принять все его слабости и страхи. Но сейчас Илья почуял ее собственную тревогу и вконец растерялся, словно из-под него выбили почву.

«А ну прекрати! — мысленно напомнил он себе. — Ты муж, отец, а проводник или нет — это уж дело десятое. Пока ты жив и с ясной головой — обязан заботиться о ее спокойствии больше, чем о своем».

Накки заговорила, глядя куда-то мимо и продолжая держаться за плечо мужа:

— А я думаю, Илкка, что дело определенно не в тебе, да и не в старике. Просто нижний мир неотвратимо наступает, и с таким раскладом проводники вскоре станут не нужны.

— Час от часу не легче, милая! Прямо предвестие Апокалипсиса какое-то, — невесело усмехнулся Илья.

— Неважно, как это называется: я верю в то, что говорит мне вода. Запах у нее изменился, тепло ушло, солнце обжигает, но не греет. И рыба дохнет, несмотря на все воззвания. Нам с каждым годом все труднее держать границы между живым и мертвым миром, а люди их постоянно размывают — осушают водоемы, затевают постройки на зыбких местах, промышляют грязной охотой и рыбалкой, травят воду и не проявляют никакой благодарности. И все это играет Нижнему миру на руку! Ему не навредит то, что леса зачахнут, а озера превратятся в мутные высыхающие лужи. А мы не уцелеем, нам живая энергия нужна, и если границы совсем падут — ты нам уже не поможешь, как и мы людям. И недавний мороз покажется легкой забавой.

— Лесные ребята о том же говорят, Велхо, — вмешался Хейкки, — да и я на людей в гостинице смотрю, вижу, как они от этого зноя слабеют. Этак рукой подать до новых эпидемий! А там, где людям плохо, и домовые страдают.

— И что с вами будет, если Нижний мир победит? В перспективе, разумеется…

— В перспективе мы какое-то время продержимся здесь, а вот наши дети быстро привыкнут относиться к людям только как к еде. И потом начнут дичать и гибнуть, как уже было однажды. Нас и так осталось очень мало, и домовым зачастую уже негде жить. А потом и духов природы вконец выдавят с их вотчины.

— У меня еще есть шанс доказать высшим силам свою пригодность? — спросил Илья.

— Да кто же теперь знает! Может быть, и то зимнее заклятье оказалось таким мощным, потому что преемственность еще не окрепла и мироздание вам не вполне доверяло. Я тебе советую с лешим потолковать: мы слишком молодые, а он всякое успел повидать — может, что-то и подскажет.

Нелюдь тревожно постучал когтями по столешнице и Илья задумался. Если нависшая угроза касалась только его и сына, если мироздание признало их негодными колдунами, — их могла ожидать та же участь, что у Антти, а то и похлеще, как у прабабки Ильи, чье имя теперь носила его младшая дочь. При мысли, что в нем, помимо ведьминской крови и дара, могут бродить и частички ее неупокоенной души, Илью невольно передернуло.

А если это касается и всех духов-хранителей, от старых до малых? Тогда и город долго не простоит, людской мир хрупок, и без их поддержки первый же сильный шторм не оставит от него камня на камне.

— А что с Луми стало? — вдруг спросил Илья.

— По словам посланника, она пропала, — констатировал домовой. — Что поделаешь, фамильяры могут сами определять свою судьбу. Выходит, не нужен ей другой хозяин…

Тут Хейкки все же неуверенно улыбнулся и добавил:

— Послушай, Велхо, до Солнцестояния мы все равно ничего не узнаем наверняка. Там проведем обряд твоего преемничества и поймем, дали высшие силы добро или нет. А пока что толку гадать? Зря я, наверное, так разоткровенничался, но ты тоже пойми — жаль старика, он же был первым сильным колдуном, которого я знал.

— Для меня он тоже был таким, — напомнил Илья, — и черта с два бы я тогда справился без его советов. А теперь даже упокоить его не могу, отблагодарить надлежащим образом!

Он поднялся и несильно, но со злостью стукнул кулаком по изразцовой печке. Накки и домовой безмолвно ожидали, пока гнев схлынет и сменится природным хладнокровием, много раз спасавшим Илью и тех, кто был рядом. Но он успокоился почти сразу, поцеловал жену в лоб и пожал Хейкки руку.

— Так или иначе, ребята, это наша общая потеря и ее надо пережить. Вы идите спать, а я еще помолюсь — и за старика, и за нас.

— Спокойной тебе ночи, Велхо, — ответил Хейкки. — Надеюсь, что Укко** тебя услышит, а мы всегда будем стоять рядом.

— Спокойной ночи, Илкка, — тихо промолвила Накки. — Ты придешь еще к Кайсе до утра?

— Конечно, милая, — заверил Илья и наконец смог улыбнуться.

Попрощавшись с ними, он позвал свою верную Кави и пешком добрался вдоль шоссе до притихшего ночного леса. Собака следовала за ним шаг в шаг. Конечно, местные духи и сейчас были на посту, но молодой шаман не намеревался их отвлекать. Он пришел к огороженному магическим барьером уголку леса, где прежние проводники возвели бревенчатое капище, — простым людям оно виделось то разросшимся дубом, то оврагом, то заброшенной хижиной.

Внутри Илья зажег свечи на сложенном из дерева и гранита алтаре, который был увенчан черепом медведя. Каждый день духи приносили к этому алтарю венки из березовых листьев, а весной — букетики ландышей. Но главной достопримечательностью святилища был, конечно, идол самого Укко, верховного финского бога, творца низших духов и покровителя земного мира.

Его лик, вырезанный неизвестной Илье рукой, был окаймлен косматой бородой, густые брови хмурились над прищуренными глазами. Плащ, испещренный рунами, спускался до самых ног идола, а на постаменте лежал бронзовый амулет в виде молота. В беспокойном мерцании свечей лик казался то гневным, то задумчивым, то утомленным.

— Великий Небесный дед, — тихо произнес Илья, склоняясь и перебирая колокольчики амулета, — пошли на землю дождь, одари прохладой, порази своей молнией пришельцев из Туонелы. Благослови людям урожай, отгони от них недуги, прости тех, кто оторвался от корней, а если я чего-то не знаю — наставь на истинный путь…

Постепенно транс стал накрывать его, грани между рассудком проводника и разлитыми в воздухе флюидами мироздания истончились. Казалось, что пламя от свечей перекидывается на его одежду, волосы, кожу, но почему-то совсем не больно, а только необычайно тепло. Кави терпеливо сидела у ног Ильи, готовая поделиться собственной силой или вернуть его в сознание прежде, чем эта близость станет опасной.

Теперь вместо святилища и леса вокруг простирался густой туман, затем он стал рассеиваться и Илья увидел ингерманландскую деревню — бревенчатые дома на берегу, мельничное колесо в реке, густая трава, в которой прячутся лютики и иван-чай. Место он не мог распознать: вероятно, там давно были пустыри или столь же безжизненные городские застройки. Но сейчас по этой земле ездили скрипучие телеги, в саунах разгорались угли, хлеб поспевал в печи, рыбаки вытаскивали сети с салакой, а из лесу неспешно выходили женщины и ребятня с корзинами, полными ягод. Одни селяне слушали воскресную речь пастора в кирхе, но были и другие, кто поклонялся священному дереву, будто расколотому надвое громовым ударом.

И за окном одной избы Илья отчетливо видел молодую женщину в белой рубахе и коричневом сарафане, с льняными волосами, заколотыми сверху. Она стояла на коленях и нараспев проговаривала почти такие же воззвания.

Утро было очень тихим, природа и люди словно отсыпались после тяжкого недуга. Чуть шелестели пожухлые листья на садовых деревьях, колыхались мокрые полотенца, завешивающие окна, поскрипывало рассохшееся дерево ступенек и лавочек возле старых дач. Но в лесу между заливом и жилыми поселениями еще и звучал шепот, легкий, напевный, сливающийся с редким ветерком и птичьим свистом. Так до людского уха доносилось шаманское воззвание и потусторонний отклик, которые для Ильи давно превратились в будничный труд.

Он, как обычно, поднялся очень рано, чтобы заехать к пожилому фермеру Василию Коскелайнену — тоже ингерманландскому финну, который кое-что знал о его колдовских делах, да и вообще был не от мира сего. С волнистыми седыми волосами, такой же бородой, румяными щеками и морщинками вокруг серых глаз он немного походил на Йоулупукки*, нарядившегося в легкую рубашку, фартук и резиновые сапоги. Василий всегда сдержанно улыбался, делился новостями в семье и в поселке, но не расспрашивал самого Илью, будто боялся повредиться рассудком от подробностей. Продавать свежеиспеченный хлеб, молоко и масло, дабы задобрить лесных духов, — такое мало кому выпадет на старости лет! Те давно не прятались в ямах и грудах камней, показывались людям и даже носили их имена, но ритуал соблюдался свято — первый кусок хлеба и глоток молока доставался им во благо леса, путников и домашних хозяйств.

— Как погода в доме, Василий? — шутливо спросил Илья, неожиданно припомнив старый шлягер.

— А сразу полегче стало после дождя, — отозвался фермер. — Я уж боялся, что засуха будет, а летом и пожары начнутся, не дай бог! Как жить-то тогда? Ну и дома жена от головной боли мучилась, и дочку без конца тошнило — она же в положении, второго ждет! Или я уже успел похвастаться?

— Нет, не припомню такого, поздравляю! А кого ждете, еще не известно?

— Да пока рано! А мне-то вообще все равно, лишь бы здоровый ребенок родился. Если девчонка — даже интереснее: пацаны у нас уже есть.

— Ну, здоровья вам и процветания! Надеюсь, теперь жара отступит, — многозначительно сказал Илья, забирая покупки. Невольно он подумал, что так же, как Василий сейчас, на него мог смотреть покойный отец. Тот ничего не успел узнать о делах сына, да и мать знала далеко не все. Оказалось, что даже внутри одной семьи скрывать и лицемерить не так уж трудно, а тайное, всегда становящееся явным, — не более чем красивая поговорка. Но кое-что мать сознавала, будучи потомком Кайсы, хоть и не получив колдовского дара, и именно поэтому не желала, чтобы дочь Ильи носила это имя.

Придя в лес, Илья не стал разводить костер, чтобы дать земле отдышаться, и в обряд пришлось вкладывать только собственную энергию. Огородив поляну заклятием, он подышал на оберег Антти, сплетенный из фигурок лебедя, змея и медведя, и стал шептать призывные руны.

Молодые лесовики явились на его зов как из-под земли — статные и крепкие босоногие парни и девушки, одетые в тонкие рубахи, штаны и платья. Шаману сразу стало легче: от их белой кожи и мягких, как паутина, волос исходила живительная прохлада, взоры их светлых пронзительных глаз подбадривали и вдохновляли. В этих глазах мерцали блуждающие огоньки, плескались омуты, разгорались дикие порывы иных ипостасей — ведь почти все лесовики обладали оборотническим даром, — но Илья держался и не отводил взгляда, веря в их преданность.

Он взял заговоренный короткий нож, предназначенный лишь для этого ритуала, и стал нарезать хлеб на ломти, смазывать их маслом, которое быстро плавилось под нагретым лезвием. Каждому лесовику и лесовице он протягивал ломтик с мысленным воззванием — благословить людям урожай и скот, радушно принимать их в своей вотчине и наказывать лишь по делу.

— Киитос**, — поочередно откликались они, и тихие голоса сливались в тот самый загадочный шепот.

Духи охраняли лес посменно: одни уже возвращались с ночного дежурства на постоялый двор, чтобы поспать, выкупаться, попить кофе и подглядеть, как там живут люди. Другим только предстояло ступить на пост, но обряд на рассвете все проходили одновременно. Когда все съели хлеб, Илья протянул им глиняный кувшин с холодным молоком и они распили его, передавая друг другу.

Последним подношение получал сам леший — бородатый и голубоглазый Рикхард, а также его молчаливая жена Силви. Они по своей воле пропускали вперед молодежь, которую много лет воспитывали и обучали. У них был домик между гостиницей и опушкой, но в ночные дежурства он бродил по лесу рысью, а она, в подмогу мужу, летала белой совой и следила за порядком с высоты.

— Киитос, — с поклоном промолвил Рикхард и по-простому вытер с бороды следы молока.

— Киитос, — эхом отозвалась Силви, и Илья улыбнулся им с ответной благодарностью.

Перед этими духами он всегда немного терялся — их седые пряди, морщинки, выцветшие глаза и потемневшие когти подспудно напоминали о чем-то мрачном и неизбежном. Уж если хранители природы стареют и увядают, что же вообще в этом мире надежно и незыблемо? И что страшнее — то, что осталось в их бурном прошлом, или то, что еще подстерегает впереди?

Впрочем, пока Илья видел от этой пары только благо: после гибели старого домового Коди-Халтиа и отъезда прежнего шамана Антти на родину в Суоми, они остались его главными советчиками и помощниками в воспитании юных духов.

Теперь же ему предстояло объявить хранителям природы печальную весть, и завершив обряд, он жестом призвал их задержаться на поляне.

— Вчера я узнал о смерти старого Велхо, моего наставника и вашего многолетнего проводника, — заговорил Илья, и духи отозвались единым горестным вздохом. — Увы, нам не удалось больше встретиться после его отъезда, но он хотел умереть на родной земле, и его желание сбылось. Нам остается надеяться, что не только его тело, но и душа обретет покой в Туонеле, где не достанут ни завистники, ни сплетники, ни глупцы.

— Так и будет! — зычно откликнулся Рикхард, а молодежь кивнула в едином ритме.

— Так и будет, — подтвердил Илья, ощущая невольный холодок на сердце. Но раз в Солнцестояние все и так прояснится, стоит ли заранее волновать хранителей? А на Хейкки можно положиться, он не проболтается.

— И сейчас я прошу хозяев леса открыть его душе тропы в Нижний мир, чтобы ей не досаждала нежить и слуги Хийси***. А здесь, на земле, мы проводим ее с надлежащими почестями.

Нечисть благоговейно склонила головы под негромкое гортанное пение рун из уст молодого проводника. Без умысла, чисто по наитию, он стал двигаться в такт звукам, плавно, чтоб не сбивалось дыхание, и все же вольно и чувственно, соединяясь с ритмом природы и бесшумно, невидимо для людей и духов извергая тоску и страх. Хотя бы ненадолго он поверил в собственные слова и зарядил вдохновением собравшихся лесовиков. Движения сплетались в единый танец человеческой души и потусторонней энергетики, глаза лесных духов горели, волосы развевались, белая кожа покрывалась бисеринками пота. Родная земля все еще питала их, одаривала внутренним огнем, который невольно рвался наружу, а порой силуэты растворялись в воздухе, чтобы вновь воплотиться уже за спиной Ильи. Прежде во время таких танцев лесовики принимали и звериное обличье, чтобы выплеснуть чувства через боль оборота, но при Илье пока сдерживались.

Наконец они остановились и замерли в поклоне, почтив память ушедшего проводника и напутствовав нового на будущее. Шаман благодарно поклонился в ответ, и когда молодые ребята стали расходиться, подошел к Рикхарду. Тот накануне звал его позавтракать вместе, и Илья решил, что это поможет отвлечься от тяжелых мыслей. К тому же, Ян, которому сегодня не надо было в школу, напросился вместе с отцом.

— Рикко, ты ведь у нас теперь самый старший? — спросил Илья по дороге.

— Пожалуй, так, но вообще открою тебе тайну, Велхо: лесные парни и девы не стареют! Ну, то есть как, волосы у нас седеют, сила в руках и острота в глазах уже не та, но мы все равно остаемся парнями и девами, заблудшими отпрысками Тапио****. Это потому, что в нашей стихии зима всегда сменяется новой весной, потому и кровь, если переводить на ваш язык, непрерывно обновляется. Разумеется, одна из весен станет последней, но мы же никогда не узнаем заранее, какая именно!

— Да, вы молодцы, — заметил Илья, — жаль, что люди этого не умеют. А у домовых и банников так же?

— Им труднее: слишком уж все привязано к человеческому циклу, и когда дети подрастают, уже становится не по себе. Впрочем, раз ты спросил, скажу по-честному: я тоже потихоньку о смене думаю. Как ни крути, а все труднее угнаться за людским миром, да и желание уже не то. Пусть ребята дальше отдуваются: зря я, что ли, столько силы в них вколотил?

— Вот как? А преемника уже выбрал?

— Есть мысли, но пока присматриваюсь, — уклончиво ответил Рикхард. Разговор о преемничестве вновь напомнил Илье про назревающие проблемы, зато Ян с беспечным любопытством разглядывал лес, который ему со временем предстояло оберегать. Почва еще не просохла и колебалась под их резиновыми сапогами как сырое тесто, листья, успевшие скукожиться и потемнеть от жары, теперь укрывали ее прелым ковром. А Рикхард шел как по ровному гостиничному двору, ловко отодвигая колючие кусты и обходя торчащие из земли древесные обломки.

По дороге леший начал ворчать, что из-за жары скоро не на кого будет охотиться и придется искать добычу в парках или отбивать у водяных на пляже. Илья невольно улыбнулся: Рикхард чем-то напомнил ему Коскелайнена, хлопочущего над запасами муки и молока. Впрочем, колдун и не сомневался, что вожаки отлично знают, сколько душ требуется на прокорм молодых парней-нелюдей, беременных девок и ребятни, которой уже не хватало родительской энергии, — и относятся к этому вопросу с такой же спокойной деловитостью. Людей они редко убивали, а этические стороны Илью давно не трогали — в конце концов его жена и дочь питались таким же образом.

Наконец показались родные места и небольшой бревенчатый домик вроде сторожки, где обитала чета лесных хозяев. На досуге Силви плела кружева, напоминающие паутину, украшала ими окошко, стол и даже крылечко. Старый очаг, умывальник на подвесе, жалобно поскрипывающая качалка, закопченные котелки, вытесанные из дерева тарелки и кружки, вечный полумрак, — странное жилище, застывшее во временных вратах и волей-неволей вовлекающее в полудрему. Но видимо, этой бездетной паре, хлебнувшей и веселья, и грязи, и крови, именно такого и хотелось.

Хозяйка домика по-прежнему отличалась дикой лесной красотой — пышная толстая коса, безупречная осанка, обманчиво спокойные глаза цвета пламени. Она поставила на огонь сковороду и принялась жарить яичницу с травами, от которой весело брызгало раскаленное масло. Затем налила в кружки компот, поставила на стол блюдо с вяленой зайчатиной и плошку ягодного соуса.

— Ешьте на здоровье! — улыбнулась она. — Мы, лесовицы, не лучшие стряпухи, но в своей вотчине все же управляемся.

— Спасибо, Силви, — от души сказал Илья: угощение показалось очень вкусным, тем более после пробежки до леса и ритуала. Ян тоже не страдал отсутствием аппетита, как всякий подросток, и калории быстро сгорали на тренировках и прогулках на природе.

— Кстати, Ян, я за тобой вчера наблюдал, когда вы состязались с ребятами, — заметил Рикхард, — и ты все еще допускаешь одну и ту же ошибку. Никогда не смотри нечисти прямо в глаза — когда мы голодны, то начинаем высасывать вашу энергию бесконтрольно, а через взгляд это проще всего сделать.

— Так они же были сыты, — растерялся мальчик, не успев прожевать.

— Неважно, просто запомни, что так делать нельзя. Наши ребята тебя, конечно, не тронут, но ты же можешь и на враждебных нарваться! Намучаешься душу закрывать и раны потом залечивать.

— А как же Накки и Кайса?

— С ними тем более: наши женщины из кого угодно нутро вынут! — рассмеялся леший, и Силви шутливо стукнула его по плечу. — А если серьезно, Ян, то они не обидятся, зато тебе этот навык когда-нибудь, возможно, сохранит жизнь.

— А гостей об этом никто не предупреждает, — заметил Ян.

— Само собой, мы же тоже кушать хотим, — подтвердила Силви. — Кайсу мать пока кормит своей энергией, но скоро она подрастет и начнет охотиться сама. И тогда тебе придется быть осторожным, хоть ты и ее брат.

Ян нахмурился, и Илья незаметно потрепал сына по голове. К счастью, в дверь скоро сунули нос лесовята-подростки, желающие поиграть, и мальчик, вдоволь наевшись и поблагодарив вожаков, убежал с ними. Тогда Илья придвинул стул поближе, и Рикхард сказал:

— Ты ведь о чем-то спросить хотел?

— Да, ничего-то от вас не скроешь, — грустно усмехнулся колдун. — Я вчера ночью молился Великому небесному деду, и за Антти, и за то, чтобы жара хоть немного отступила. Потом отключился и не слышал, как пошел дождь, но за это время у меня случилось видение, такое живое, словно я рядом стоял. И видел молодость своей прабабки.

— Нойты? — нахмурился Рикхард.

— Ну да, но там я видел счастливое время, еще до «чистки»***** и гибели прадеда, когда она жила почти как обычная женщина. Не знал бы, что с ней станет потом, — не поверил бы, вот честно!

— Так кто мог поверить, Велхо? Жили люди, строили дома, ходили в лес, и никто не думал, что их с родной земли выгонят или перемелют в кровавую кашу. А душа жреца — она же как губка, все горести народа и духов впитывает. Вот в ее душе и воцарилась тьма.

— А если бы она оставила преемницу, могло быть иначе?

— Не берусь судить! Ты верно сказал: Нойта прежде всего была женщиной, а им потеря семьи дорого обходится. Хотя и мужику порой трудно зализать раны.

— Вот об этом и речь, — вздохнул Илья. — Знаешь, что меня пугает, Рикко? Я будто не только ведьминский дар получил, а весь ее путь повторяю! Во сне с ней разговаривал молодой лесовик — рыжий, с зелеными глазами, она называла его Ханну. И смотрел он на Кайсу… ну, глазами раздевал, просто говоря!

— Ханну? Рыжий, зеленоглазый… По правде, я такого лесовика не помню, — сказал Рикхард. — Но у нас имена и лица тоже со временем стираются, хотя такие истории, как ваша «чистка», вовек не забудешь!

— Тогда погибло много духов?

— А ты как полагал! Уж не меньше половины эта смута выкосила. А если тебе цифры нужны, то на постоялом дворе около сотни молодых ребят живет — лесные, водяные, домовые, кто в ту пору еще только родился. Ты никогда не задумывался, куда делись их отцы и матери?

Илья вздохнул горестно и сконфуженно.

— Вот то-то же, — заключил Рикхард. — Мы, потомки Тапио, бьемся со слугами Хийси, и побеждает тот, кого люди больше подкармливают. Да, все так просто и грубо! Но мы живые и питаемся чувствами и верой, а они мертвы, их стихия — тьма, запустение, черная аура. Мы куда больше заинтересованы в том, чтобы вы дольше жили, вот только их вы почему-то кормите охотнее…

Леший невесело усмехнулся, и Илья кивнул, сочтя, что возразить тут нечего.

— Вот и представь, сколько пищи тогда досталось мертвому миру. Да он обожрался и нашими, и вашими жизнями! Но и сейчас ему не на что жаловаться.

— Хочешь сказать, это вещий сон? Предстоят какие-то новые катастрофы?

— Ну, снов я не толкую, Велхо, а что до предстоящего… Мы обычно во владения мертвого мира не суемся, но людей все-таки норовим от них подальше отвести, — с чего добычу-то ему отдавать? Однако теперь люди и новые дома строят именно в таких местах, невзирая на все предостережения! И постоялые дворы, и харчевни, и лечебницы, хотя еда, сон и болезни лучше всего обнажают людскую ауру. Сами в пасть нежити идете, она и довольна. А вы потом дивитесь, что дети слабыми растут, молодые не рожают, старики с ума сходят! И в самом деле, почему?

Рикхард устало развел руками, отставил тарелку, и Силви бесшумно подошла к мужу, кладя ладони ему на плечи. «Да, все давно не слава богу, — заключил Илья, — и теперь еще эта новость про Антти! Что же я им потом скажу?»

Тут леший взглянул на него задумчиво и настороженно, но по-видимому, истолковал его озабоченность совсем иначе.

— Ты себя-то не вини, Велхо, я вообще про людей говорю. А ты молодец, мало кто так впахивает, чтобы эта зараза не распространялась!

— Да уж, впахиваю не покладая рук, — вздохнул Илья, — только сыну об этом не могу сказать, как и о том, что моя прабабка была людоедкой. Он-то еще верит в добрых волшебников, а в фильмах, которые молодежь смотрит, люди охотятся за нечистью, а не наоборот. Так смогу ли я его чему-то научить?

— Пока не лишай его детства, — вмешалась Силви. — Ты прав, что на мальца и так много свалилось. Он давеча у Рикко даже спросил, придется ли ему тоже жениться на деве-хранительнице!

— А я почему-то больше переживаю, что Кайса может влюбиться в человеческого парня, — сказал Илья и невольно улыбнулся.

— Ну понеслось! — вмешался Рикхард. — Давайте все тут примемся, как умные Эльзы, рассуждать, кто на ком когда-нибудь женится, словно более важных дел нет. А старика забыли достойно помянуть?

Леший достал фляжку из потемневшей бронзы и добавил из нее несколько капель в стаканы.

— Тебе чуток не повредит, Велхо, — пояснил он, и все трое пригубили напиток. — Пусть его душа в Нижнем мире успокоится! Толковый он был мужик. Может, в земной жизни и пробивался окольными путями, как и прочие колдуны, но туда у всех путь прямой…

Илья кивнул и осушил стакан, решив потом вернуться в гостиницу и немного передохнуть. «Толковый» — так духи обычно называли уважаемых колдунов и очень редко — людей без магического дара, но с какими-то особыми качествами, вроде Коскелайнена. О том, какого мнения они были о «бестолковых» и как именовали их за глаза, Илья предпочитал не думать.

Минула неделя с тех пор, как Мила приехала в гостиницу. Ей нравилось это место, где мягкое золотистое освещение клубилось под потолком, со стен улыбались лики деревянных идолов, а за окнами слышался веселый птичий свист. И даже зной здесь не так беспокоил, как в городе. В саду постоянно кто-то хлопотал, а из бани женщины выносили мокрое белье и развешивали прямо на свежем воздухе. Поутру издалека доносился петушиный крик, задорно лаяли собаки, дети гостей бегали по двору наперегонки с местными, и гостиница казалась маленькой деревней, укрывшейся среди соснового леса и песчаных дюн.

Но на душе было тоскливо: мать с утра шла работать в корпус для персонала, в то время как отчим редко покидал апартаменты. Тем не менее Даша в основном оставалась на попечении сводной сестры. Поэтому Мила часто скучала по брату и с болью вспоминала покойного отца, однако с матерью этими мыслями не делилась.

Вот и сейчас Лариса велела дочери погулять с Дашей, и Мила, неохотно взяв ее за руку, побрела по тропинке к шоссе. Она следила за тем, чтобы малышка не споткнулась о камень, не угодила в ямку и не потянула в рот что-нибудь подозрительное, но мысли то и дело уплывали. Без приключений они добрались до железной дороги, где Даша так засмотрелась на огромный товарный состав, что несколько минут смирно стояла на месте. Затем Мила осторожно перевела ее через рельсы — девушке самой хотелось узнать, что творится по ту сторону станции. За платформой начиналась гуща диких кустарников и колосьев, заросли иван-чая, даже уродливые зонтики борщевика. Протоптанный меж них и крытый трухлявыми досками путь вел к островку цивилизации — небольшому дачному поселку, куда, по-видимому, приезжали только на лето. Под него основательно расчистили лес, и одноэтажные избушки стояли открытые всем ветрам. Рядом были машины, сушилось белье, кто-то даже грелся на солнце в шезлонге или выдергивал сорняки в крохотных клумбах. И все-таки этот мирок казался Миле застывшим, безжизненным, иллюзорным, как в каком-нибудь постапокалиптическом кино.

Даша, впрочем, не разделяла этого мнения и продолжала беззаботно щебетать. Затем она вдруг захотела есть, и Мила поспешила к ближайшему магазину. Но тот оказался настолько унылым и неопрятным, что ей сразу захотелось уйти, к тому же все товары продавались с большой наценкой.

Однако Мила вскоре заметила большой передвижной ларек, от которого пахло очень вкусно. Подойдя ближе, она заметила на лотках свежий хлеб, пирожки и булочки, от вида которых у нее самой разыгрался аппетит. Внутри, у окошка, стояла молодая женщина в переднике, с длинной светлой косой, а пожилой мужчина с седой бородой разговаривал с ней и что-то записывал в тетрадь. Поприветствовав сестер, он внимательно посмотрел на них и спросил:

— А вы не от Ильи Петровича? В гости приехали?

— А откуда вы знаете? — удивилась Мила.

— Да заезжал к нему на днях, видел вас с сестренкой мельком, а сейчас думаю — вы или не вы? Пригляделся, вроде так и есть, — добродушно улыбнулся мужчина. — Меня Василий Эмильевич зовут, это моя дочь Маргарита. А вас?

— Меня — Милана, а ее Дарья, — ответила девушка, решив, что торговец не похож на злодея или маньяка. Его дочь также произвела на нее приятное впечатление спокойной улыбкой и мягким голосом. Поэтому Мила решила купить себе и Даше несколько булочек с чаем, которые Маргарита помогла выбрать.

— Вам нравится в гостинице? — поинтересовалась та.

— Пожалуй, да, — призналась Мила, — хотя и странная обстановка. Но ребята там милые, в домиках уютно, и кормят как на праздник. А вы по соседству живете?

— У нас фермерское хозяйство километрах в пятнадцати от гостиницы, мы сотрудничаем с тех пор, как Илья Петрович ее возглавил. Но знакомы мы давно, а вот с прежним владельцем я мало общался, — пояснил Василий Эмильевич.

За чаем и беседой настроение у Милы вскоре улучшилось, а ларек, окрашенный в приятные теплые цвета, показался домашним оазисом среди этой нелюдимой железнодорожной пустыни.

— И все-таки вы тут осторожно ходите, — вдруг сказал Василий Эмильевич, когда они поели и Мила вытерла Даше руки и лицо влажными салфетками.

— А почему? Тут дикие звери водятся? — полушутя спросила девушка.

— Ну, звери не звери, а лес место угрюмое, неприветливое. Словом, не место для игр. Да и солнце скоро опять палить начнет, а ты даже платок какой-нибудь не захватила ни себе, ни сестренке. Не дай бог удар случится, а рядом никого нет! Так что поворачивайте-ка назад, а особенно низинок остерегайтесь.

Мила поблагодарила фермера и его дочь, поспешила к железной дороге, увлекая за собой разомлевшую Дашу. Почему-то эти слова ее встревожили — или уже разыгрывалась паранойя на фоне замкнутой жизни в гостинице, больше похожей на диковатую общину? Впрочем, даже и в ней было лучше, чем дома…

От раздумий и жары у Милы стал ныть затылок, тревога сменилась тоской, а Даша, чувствуя настроение сводной сестры, притихла и больше не лезла с расспросами, не дергала ее за руку. Не сразу Мила осознала, что не слышит гул поездов, а лес стал меняться. Исчезли проплешины и обломки досок среди травы, и теперь она лежала под ногами мягким изумрудным одеялом, кусты уже не лезли в лицо колючими лапами, деревья превратились в темный мираж на горизонте. Вокруг простиралась равнина, в которой виднелись головки тревожно-желтых цветов и мерцали кровяными капельками ягоды — в конце апреля-то! И все это дышало, вибрировало, манило и высматривало, норовило схватить кусок плоти и впитать живительные соки без остатка.

Мила замерла и хлопнула себя по лбу. Что с ней творилось? Солнечный удар или что пострашнее? Отравление? Ну конечно, мать с детства твердила ей, что нельзя разговаривать с незнакомыми мужчинами и брать у них сладости! Правда, этот мужчина был продавцом в ларьке, знал Илью, и за сладости Мила заплатила, но кто же еще мог их отравить? В аномальные зоны девушка не верила, равно как и в заколдованные леса или замки с привидениями.

Но тогда где она оказалась? Тишина сгустилась вокруг, словно мокрая вата, и Мила медленно и бесцельно волочила ноги вперед. Внезапно посреди этой тишины зазвучали дребезжащие, надрывные трели какого-то инструмента. Чуть заслушавшись, Мила вдруг поняла, что Даши нет рядом и ее пальцы хватают пустоту. Затем вместо музыки раздался резкий вороний клич, и в воздухе раскинулись неестественно огромные черные крылья.

Юха сел прямо на траву, а Линда, устроившись вполоборота к нему, выжимала и расчесывала влажные волосы — на месте выпавших из ее гривы зеленых стебельков тут же вытягивались свежие. Впрочем, всякий раз, когда он хотел поговорить, лесовица начинала прихорашиваться или дула в свою глиняную свистульку. Всем видом Линда демонстрировала, что для нее нет ничего увлекательнее этих занятий, а парню она чисто из милости позволяет за ними наблюдать.

Наконец она убрала гребешок, взглянула искоса и промолвила:

— Ну так что ты имеешь сказать, Юхани? Куда твоя суровость подевалась? В другом обличье, поди, уже хвостом бы завилял!

— Могу и в этом, если хочешь, — усмехнулся парень.

— Ага, только о том и мечтаю! И тебя я сюда вроде тоже не звала.

— Так давай я тебя позову! Раз уж тебе приспичило, поохотимся вместе. Всяко лучше, чем ругаться!

— Опять ранних шашлычников отлавливать? — вздохнула Линда. — Или юнцов, что по лесу «клады» собирают?

— Бери выше! Я давно в город наведаться хочу — домовые говорят, что там очень интересно. Велхо разрешение даст, а уж добыча в нем на любой вкус! Раз уж города подступают так близко, надо их знать изнутри. Пойдешь со мной?

— А я остерегаюсь городов, — холодно произнесла Линда. — Там слово твоего колдуна ничего не стоит, и зверем не больно-то побегаешь! У меня хоть крылья в запасе есть, а ты? Впрочем, дело твое: сходи с кем-нибудь из друзей, а потом похвалишься.

— А я с тобой хочу, — решился Юха, — хоть ты и редкостная язва!

— Что на тебя вдруг нашло, Юха? Ты же не был таким назойливым! Охоться сам где заблагорассудится, а меня и эти места вполне устраивают. Или тебе угроза наказания от господина пятки жжет?

Поняв, что уговаривать Линду себе дороже, Юха пустился на хитрость:

— А сможешь ты так, когда станет еще жарче? Люди в это время по домам стараются сидеть, зато мертвяки по лесу расползаются. А Велхо нам подсказывает, где сытные места найти, а иногда и целиком душу высосать, — у него на это разрешение от высших сил имеется.

Линда снова уставилась на застывшую под ряской воду и сказала:

— Я вижу, к чему ты клонишь! И повторю для особо непонятливых: я охотник, а не наемник, если тебе другое слово не по вкусу.

— Мы все здесь уже давно наемники, Фиалка, открой глаза! Что, ваши духи ворожеям не служат? Все где-то пристроены, только ты сидишь в этом болоте как в мыльном пузыре, будто все осталось по-старому. И люди на блюдечке свои души принесут, и высшие силы защитят, а ты между ними такая красивая! И не видишь, что создатели давно от нас отвернулись — выкручивайтесь, дети, как хотите! Вот мы и крутимся, и пытаемся выжить, потому нам и приходится держаться за людей.

— Держаться — это стряпать им, стирать их грязное белье, сидеть с их отпрысками и ублажать их девок? И ладно бы по старинке: отвел глаза, взял за горло, затащил в чащу, трахнул и бросил, но вы-то с ними как с равными возитесь! Аарто вообще себе постоянную зазнобу завел! Да и ты не прочь там за что-нибудь подержаться…

— Слушай, я ту ведьму уже тыщу лет не видел! А если бы знал, до каких пор ты будешь мне глаза колоть, — вовсе бы к ней не подошел.

— А меня ни то, ни другое не волнует, — ответила Линда чересчур поспешно. — Так вот, Юха, это называется не держаться, а выслуживаться. И я этому не обучена! А теперь оставь меня наконец в покое! Не дал повеселиться — так хоть дай отдохнуть.

Она отвернулась, сбросила мокрое платье и повесила его сушиться на коряге. Затем опустилась на корточки и обхватила себя руками, приняв позу зародыша и словно оградившись незримой оболочкой яйца. Юха даже услышал сухой треск, как от пробитой скорлупы. Мягкий пух стал быстро укрывать ее плечи и спину, а затем из него проросли блестящие иссиня-черные перья. Волосы тоже стали частью оперения, и вместо девушки перед Юхой предстала громадная ворона. Она расправила крылья с шумом, похожим на порыв урагана, издала торжествующий клич, будто птица Сирин, — и скрылась с невероятной для таких размеров скоростью.

Уставившись ей вслед, Юха вздрогнул, когда материализовавшийся за спиной Аарто хлопнул его по плечу.

— Рот-то закрой, а то синица залетит и гнездо совьет, — благодушно усмехнулся товарищ. — Что, Ю, опять понапрасну порох растратил? Не допускает тебя Фиалка до своего бутона?

— Не болото, а проходной двор! — проворчал Юха. — Если ты сам такой умный, может, посоветуешь как надо?

— Вот уж уволь: я в таких мутных девках не смыслю. Лучше у Велхо спроси, тем более он уже вас с Яри ждет — злю-ющий! — сообщил Аарто так, будто хотел порадовать друга, и даже сглотнул слюну от удовольствия.

Впрочем, Юха знал любовь Аарто ко всякого рода приукрашиванию, и этот раз не стал исключением — Илья встретил молодых духов встревоженным и хмурым, но уж никак не «злющим». Он вообще крайне редко давал при них волю эмоциям и не изменял привычке все рассматривать с точки зрения практической пользы — в том числе и необузданный нрав потустороннего народа.

Про эту самую Линду Илья уже был наслышан, хотя видел ее нечасто: она жила в глуши, подальше от дачных поселков и залива, где владения Рикхарда завершались. А помимо всего была полукровкой — дочерью русской болотной девы, прижившей ее от бродячего финского лесовика. В память о нем она и дала дочери звучное северное имя Сиглинд. Но такие связи были редкостью, в силу натянутых отношений между славянскими и северными духами. Борьба за человеческие души шла не только между Тапиолой и Хийтолой, но и между Туонелой и Навью, грани которых в этом краю были очень тонкими. Потомки далеких богов, помимо воли ввязавшиеся в эту борьбу, предпочли бы вовсе не сталкиваться, однако берега Невы были не бесконечными, и никто не желал их уступать. А уж после «чистки», учиненной людьми и унесшей много духов с обеих сторон, стало совсем не до примирения и дружбы — и тех, и других заботило лишь собственное выживание.

Линда сблизилась с духами из гостиницы три года назад, осенью, и много помогала им в тяжелых дежурствах, когда стояли холода. Она оказалась такой ловкой, скрытной и отчаянной охотницей за нежитью, что ей прощали дикие и жестокие выходки с людьми, а в благодарность ребята звали ее на праздники и танцы. Несколько раз Илья там ее встречал — она пела, играла на глиняной свистульке и метала ножи не хуже парней. Но ему только небрежно и холодно кланялась или вовсе старалась не попадаться на глаза.

При этом Линда была очень красива, и наверняка по ней вздыхали многие лесные и водяные парни. Но она никого не подпускала близко и после любого веселья спешила в свое пристанище, где, по слухам, спала на голой земле и под открытым небом, надеясь лишь на одного Древобога*.

И конечно, от Ильи не ускользнуло и то, что Юха усердно ругал ее на все лады, в то время как Яри больше говорил о Миле с сестрой.

— Как они сейчас себя чувствуют? — спросил колдун.

— Обе задремали, я их пока у ребят оставил, чтобы мать ничего не узнала, — пояснил Яри. — Старшая совсем не в себе была, тряслась и повторяла, что не виновата. Когда я ее отваром отпаивал, она чуть стакан не прокусила, так у нее зубы стучали!

— Ты все правильно сделал, Яри, — кивнул Илья, — потом отведи их домой, но только так, чтобы этот папаша тоже не заметил. А мне, по-видимому, придется заблокировать им воспоминания, хотя бы отчасти. Я такое не люблю, но уж очень много лишнего эта Фиалка наболтала! Да и ни к чему девчонкам их в себе держать.

— Да, Велхо, — ответил Яри и поклонился.

— А с ней как поступишь? — осторожно спросил Юха. Он нервно потирал руки, кусал нижнюю губу, обнажая внушительные клыки, и тем не менее казался Илье очень уязвимым и нуждающимся в поддержке старшего.

Илья задумался и произнес:

— По-хорошему, с такими способностями она может быть очень полезна. Но с другой стороны, кто знает, чем обернется подобная сила? Пожалуй, я испытал бы ее в одном деле: оно, скажем так, из тех, за которые я денег не беру. Ты понял, надеюсь?

— Живых не оставлять? — спросил лесовик, понизив голос.

— Можно не оставлять, Юха, не путай! Ты же знаешь, я до последнего стараюсь обойтись без крайних мер. А твоя Фиалка с такой установкой точно переусердствует.

— Она не моя, она ничья, — вздохнул парень, но Илья лишь потрепал его по плечу.

— Однако я очень рассчитываю именно на тебя, в этом деле вы оба мне понадобитесь.

— Ты вправду хочешь, чтобы я с ней поговорил?

— Да, убеди ее, что это интереснее, чем измываться над человеческими детьми, да и по статусу ей больше подходит. А там, надеюсь, мы ее уже и не оттащим. Ты парень умелый, сообразительный, найдешь, чем девчонку завлечь.

— Да, Велхо, — неуверенно отозвался Юха. Был ли это обычный ритуальный ответ или его мнение по последнему вопросу, Илья уточнять не стал, так как в любом случае был уверен в совпадении их интересов.

Перед ужином он решил проведать Милу и Дашу. Анатолия в номере не было, зато Лариса встретила Илью приветливо и сказала, что девочек привел очень приятный парень, которого ей хотелось бы поблагодарить.

— Это Яри, я ему обязательно передам, — сказал Илья.

— Он еще и винограду девчонкам принес: такой нежный, что во рту тает! — добавила Лариса и показала блюдо с удивительно ровными и красивыми ягодами медово-янтарного оттенка.

— Они уже в порядке?

— Да, твой Яри сказал, что у Милы был легкий тепловой удар — я сначала, конечно, перепугалась, но слава богу, все обошлось. А Даша вроде отделалась испугом, когда сестре стало плохо.

Илья заметил, как что-то дернулось в ее лице при последней фразе, и спросил:

— Можно на них посмотреть?

Лариса не возражала, и он немного поговорил с обеими девочками. Младшая уже совсем успокоилась, а у Милы память еще лихорадило: Илья разглядел в ее сознании зеленые пятнышки и пузырьки, учуял болотный запах и обрывки вроде разговора со стариком, вкуса выпечки, детского плача, хриплого карканья, паники, перехватившей горло и ползущей вниз по телу холодной змеей.

«Что же такое, опять ей приходится страдать! — горестно подумал Илья. — Будто той зимы было мало».

Вспомнив об этом, он попрощался со сводными сестрами — Даша показалась Илье очень славной и смышленой девочкой, не в пример отцу, — и попросил Ларису уделить ему еще пару минут. Женщина, нервно подергивая ворот платья, пошла за ним во двор.

— Как вы вообще живете? — нерешительно спросил Илья, стараясь поймать ее взгляд.

— Нормально, Илья, своим чередом. Дети растут, а что нам еще-то надо?

— Хотя бы скажи, почему Мила не пошла учиться? Насколько я помню, у вас с Олегом были совсем другие планы на ее будущее.

— Илья, непорядочно говорить об Олеге, когда я живу здесь с другим человеком. Детям нужно мужское воспитание, особенно Никите, а Толя остался вдовцом с маленькой дочкой и тоже нуждался в поддержке — это нас и объединило. В конце концов, из романтического возраста мы давно вышли. Я понимаю, что вы с Олегом были друзьями, благодарна ему за детей и за то хорошее, что у нас все-таки было… но это прошлое, и я не могу жить дальше по его правилам.

— Да, Лара, мы были друзьями и именно поэтому я знаю, что Олег тоже был далеко не сахар, — Илья подчеркнул слово «тоже», — однако он всегда считал, что девочке необходимы своя жилплощадь и заработок в будущем, чтобы не пропасть. И я его в этом поддерживал.

— Ну, твоей дочери об этом точно не придется беспокоиться, — странно усмехнулась Лариса. — Да, Илья, я давно догадалась, что за люди твои друзья и жена, а точнее, что они совсем не люди. Милка и Никита не знают — считается, что дети лучше чуют нечисть, чем взрослые, но у нас вышло наоборот.

Илья растерянно смотрел на нее, а женщина продолжала, задумчиво глядя куда-то мимо:

— Сначала я, конечно, испугалась, думала, что кто-то из нас сошел с ума, а потом привыкла — как мы привыкаем к любому безумию… Я, разумеется, не стану лезть в твои дела, тем более что вы с Накки действительно счастливы, и никому не скажу. Но взамен у меня одна просьба: пусть твои товарищи не подглядывают за нашей жизнью и не трогают Анатолия. Ты ведь можешь на это пойти, ради дружбы, детей, памяти Олега?

— Конечно, могу, Лара, — сказал Илья, безрадостно улыбнувшись и получив такую же вымученную взаимную улыбку. Разумеется, про себя он добавил «но не стану», и необходимость врать близким как всегда удручала. Но мало кто мог запретить Илье Лахтину вмешиваться в чужую жизнь — в противном случае за это пришлось бы побороться.

Выполняя поручение Велхо, Юха решил подловить Линду недалеко от болота, около железнодорожных путей, где она любила зачаровывать приезжих. Он надел новую рубашку, причесался, захватил букет из осиновых соцветий и вскоре ее учуял.

— Постой, Фиалка, — позвал он, и лесовица обернулась. Ее глаза цвета мха смотрели из-под темных ресниц невозмутимо, мирно и в то же время с лукавством, будто она совсем не удивилась его появлению. Даже была к нему готова: бледно-желтое платье облегало тело, волосы разметались по плечам, загорелая кожа сияла в предзакатном солнце, в траве прятались небольшие красивые ступни. Удивительно: всю жизнь бегает по земле босая, как и он, и прочие лесовики, а ножки остаются такими нежными! Или это ему так кажется?

И что у нее в голове, кроме безбашенности и упрямства? Особенно в отношении людей, которые всегда были неотъемлемой частью жизни духов, а теперь грани окончательно стерлись, и с этим приходилось считаться.

Сам Юха людей, естественно, не любил, но считал, что их хилая оболочка, короткая жизнь и неумение ею наслаждаться заслуживают какого-то снисхождения. К тому же, понимал, что в новую эпоху отказаться от сотрудничества с ними, от их имен, одежд, ремесел и манер, — значит отказаться вообще от всего. Линда не желала это признать, а больше всего ее бесила галантность молодых духов с человеческими девушками, которую она называла не иначе как «игры с едой». И собственно, была права, но зачем отказывать этим существам хоть в толике тепла, которого хватает в энергии нечистых?

С той ведьмой, к слову, Юха еще пару раз встречался, но она очень быстро перестала вкладывать в это эмоции и флюиды, которыми от нее искрило в первую ночь. А когда ляпнула что-то про «секс для здоровья», он спокойно напомнил ей о том, что духи не болеют, и соответственно, их общение больше не представляет для него интереса. Ей это, конечно, не понравилось, но кто же виноват, если Юха был прежде всего нелюдем, питающимся человеческими чувствами, и не любил пережевывать пресный сухой хлеб?

По-особому он относился только к детям — видимо, волчья кровь передала вековую безусловную нежность к младшему поколению. А больше всего к Яну, который помимо своей воли потерял прежнюю спокойную жизнь и оказался между мирами. Молодой лесовик хорошо знал, что такое заведомо определенная судьба, и догадывался, что за внешней беззаботностью подростка прячутся и страхи, и сомнения, и боль.

Что же до самого Велхо… Помимо уважения, которое тот успел заслужить поступками, и преданности, завещанной мирозданием, Юха ощущал в Илье нечто родственное, общее и темное, чего не было в старом Антти. Не знал, но чувствовал, что молодой шаман по натуре такой же хищник, любящий запах крови, как он сам, и в отличие от многих, даже понимал, почему его любит Накки. И сейчас Юха стоял перед зеленоглазой бунтаркой не только из личных интересов, но и потому, что так было нужно Велхо.

— Что на сей раз, Юха? — спросила Линда. Парень опомнился и потряс головой, чтобы сосредоточиться, затем наконец протянул ей букет.

— Я тебе кое-что принес.

Девушка недоуменно пожала плечами, но все же приняла подарок:

— Спасибо, только к чему такая щедрость?

— Ну… я надеюсь, ты больше на меня не злишься, — ответил Юха. — Придешь с нами гулять на Ваппу*?

— Чего же не прийти, там всякой твари по паре соберется, — произнесла Линда, пряча лицо за серебристо-розовыми соцветиями. — А эти малахольные сестрицы на меня не нарвутся?

— Они не вспомнят, Велхо об этом позаботился. Но не надо больше обижать их, Фиалка! Ты не голодаешь, а выпустить пар можно более интересным путем.

— Снова пытаешься меня завербовать?

— Я пытаюсь напомнить, кто ты есть, — серьезно сказал лесовик. — И знаешь, даже как-то неприятно, что тебя приходится заманивать только пищей! На лес тебе совсем наплевать?

— А тебе есть что предложить еще? — усмехнулась Линда. — Ладно, если по сути, то разве ваш Велхо не питает мертвый мир своими тайными делишками? Хотя для кого они тайные, кроме его наивного сынка…

Отметив, что девушка наконец проявила интерес, Юха возразил:

— Я же сказал, что у него есть разрешение от высших сил. Он говорит, что их человеческие охотники называют это «лицензией». И души определенного сорта мы можем употреблять без последствий.

Линда немного помедлила, поджала губы, и парень осторожно коснулся ее обнаженной руки.

— Не распускай лапы, волколак, а то шкуру попорчу! — прошипела лесовица. Это напомнило Юхе, как они познакомились три года назад, что по счету юных духов, никогда не покидавших родного леса, было не так уж и мало.

Тогда стояла тихая золотая осень, и нечисть догуливала теплые деньки, чтобы потом готовить край к холодам. К вечеру, наплясавшись и напившись медовухи, принесенной жрецами, лесовики обратились в зверей и стали бегать наперегонки. Юха тоже перекинулся и решил поохотиться — задрал пару диких кабанов, немного поел сам, а большую часть оставил обычным волкам. Потом услышал человеческие голоса и подкрался ближе к опушке, где собралась молодежь, разодетая в узорные сарафаны и рубахи-косоворотки, с лентами и венками на головах. Они развели костер, пели какие-то странные песни и передавали друг другу дымящуюся самокрутку.

Оборотень не собирался их трогать, но его внимание привлекла темноволосая девчонка, сидящая чуть поодаль. Она была одета в такой же аляповатый наряд, однако он сразу угадал в ней лесного духа, который отвел молодежи глаза и прикинулся своей. К тому же, она почуяла неладное, стала озираться и принюхиваться, а затем поднялась и пошла в его сторону. Увидев меж деревьев большого волка со светящимися золотыми глазами, она замерла, но быстро бросилась бежать, словно под ней раскрутилась пружина. Люди у костра тем временем оставались невозмутимыми, будто и не замечали ее присутствия.

Юха сам не знал, зачем побежал за ней, — не в его правилах было лезть в дела других нечистых, но почему-то он не хотел, чтобы она ускользнула и навсегда растворилась в этих чащах. Эта бестия взволновала его так, что он почувствовал скорый оборот и растерялся — будет ли она рада увидеть перед собой незнакомого и совершенно голого парня?

Волей-неволей ему пришлось остановиться и отыскать свои вещи, а потом он взял ее след — в траве лежал маленький браслет из веточек и цветов фиалки. Затем Юха заметил дорожку кровавых отпечатков, какие не видны человеческому глазу, и по ним вскоре настиг ее.

Девушка сидела на земле за раскидистым дубом, держась за одну ногу, а на ковре из ярко-желтых листьев отчетливо виднелась лужица крови. Но увидев Юху, она будто на мгновение забыла о боли. Длинные белые волосы парня выбивались из-под кожаного ремешка на лбу, рубаха осталась распахнутой, лицо горело от погони и сладостной тревоги, которая под ее взором разлилась по телу пуще прежнего.

— Волколак? — тихо сказала она.

— Ага, — кивнул Юха и вытер каплю кабаньей крови, оставшейся в уголке рта. — А ты кто такая?

— Близко не подходи, если не хочешь по яйцам схлопотать, — огрызнулась девушка и вновь скорчилась от боли. Юха усмехнулся и показал ей браслет.

— Я просто хотел вернуть, — пояснил он, — но раз такие дела, подойди сама и забери.

— Не видишь, что я не могу? — крикнула девушка.

— А мне что прикажешь делать после таких страшных угроз? — пожал плечами Юха. В сущности, лесовице ничто особо не угрожало, он мог просто оставить браслет на земле и уйти. Но парень счел, что отчасти она поранилась из-за него, а значит, ей следует помочь. Ее злость успела стихнуть, она только шумно сопела и таращилась на него из-под прядей спутанных волос. Юбка задралась, обнажив круглые розовые колени, под белой рубашкой виднелась красивая грудь и стройная талия. «Вот это конфетка, так бы и вылизал всю! — невольно подумал Юха. — И как только я ее раньше не видел?»

— Что с ногой-то?

— На проволоку наступила, — сказала лесовица. Юха все-таки приблизился и она показала ему рану, в которой застряли металлические шипы. Он быстро их вытащил, смыл кровь и перевязал ногу косынкой, которую она сняла с головы. Вскоре они разговорились, и девушка призналась ему в своем происхождении.

— Сначала мать меня одна растила, а потом я в лес подалась, в обучение к дядьке Любомиру и жене его, тетке Лесане, — рассказала Линда. — У дядьки еще была жива мать, старая лешачиха, и она прозвала меня Фиалкой. Рядом с ее логовом много этих цветов росло, и она говорила, что я рядом с ней как те фиалки рядом с гнилым пнем.

— Красиво, — заметил Юха. — Можно и мне тебя так звать?

— Да зови как хочешь! Только браслет-то отдай: он у меня на память от старухи остался.

— Значит, от них ты тоже ушла?

— Да, не люблю подчиняться приказам, а у лешаков все строго! Какое-то время я прожила у старого русского колдуна, охраняла его дом в лесу, а он меня людским наукам обучал. Но потом он решил навсегда перебраться в город, так что я осталась и без него. Не знаю даже, жив ли он, и блуждаю, как огонек на болоте…

— Старого, говоришь? Ну тогда ладно, — заметил Юха, осторожно надел браслет на ее лодыжку, а затем решительно сгреб ее в охапку и понес. Для его крепких рук девичье тело было как клубочек тополиного пуха. Она рефлекторно ухватилась за шею лесовика, затем растерянно шепнула:

— Ты куда меня тащишь? Зачем?

— Туда, где я живу, — сказал Юха. — Не бойся, ты просто отдохнешь немного, пока нога заживет, и никто тебя не обидит.

— Я-то не боюсь, — странно усмехнулась девушка, — ты лучше за себя поостерегись, Юха, и за тех, с кем ты там живешь!

Но Юха не остерегся, как и любой парень на его месте, есть у него клыки и когти или нет. Не остерегся он и тогда, когда к моменту гона Линда без предупреждения исчезла, а потом вернулась как ни в чем не бывало. Юха даже был благодарен той страшной зиме за то, что она их объединила на время охоты и дежурств. В эти моменты он обычно обращался в волка, и они только обменивались мысленными посланиями, но сколько в них было женской тревоги и сопереживания! Сколько раз она уводила от него охотников, а он вывозил ее на спине из отравленных черной аурой мест!

Но стоило ему вернуться в антропоморфное обличье — и Линда становилась колючей и резкой, высмеивала их порядки, ритуалы и развлечения, отказывалась от сладостей и подарков, которыми Юха пытался ее заинтересовать. Когда же он переспал с ведьмой, Линда пропала снова и не показывалась до самой весны. Парень начал успокаиваться и почти решил ее забыть, но однажды после дежурства, пока он дремал в лесу в волчьей шкуре, она просто явилась и легла под его теплый бок. До утра он охранял ее сон, а потом так ничего и не спросил.

Поначалу Юха думал, что она тоже вылавливает в лесу человеческих парней и пьет из них энергию, но вскоре понял, что для Линды это было бы слишком просто. И привык ждать, что когда-нибудь она исчезнет навсегда, растворится в северных болотах, оставив на память только легкий фиалковый аромат.

И сейчас Линда долго молчала, хмуро всматриваясь в темное облако на горизонте, затем неохотно промолвила:

— Ладно, Юха, поговорю я с твоим колдуном, раз такое дело… Но только не наедине — ты меня понял, надеюсь? Все они поначалу «не такие», а потом сама же и виноватой окажешься, что поверила!

— Будь по-твоему, — кивнул парень. — Только он уже назавтра задумал важное дело, и тебе стоит поторопиться.

— Еще чего! Он задумал, он пусть и торопится, а у меня свои дела есть.

Юха усмехнулся и невозмутимо произнес:

— Хотя, пожалуй, ты права: рановато тебе такие задачи поручать! Но можешь заняться постройкой возле леса на том конце Суоменлахти** — там здание дало трещину, и надо успеть выкурить оттуда людей, пока все не посыпалось.

— Что? Ты надо мной смеешься, Юха? Или там домового нет, чтоб такие дела решать? — возмутилась Линда. — Так и быть, приду к вам сегодня. Но если мне его замыслы не понравятся, не обессудь! Пристанище я всегда найду, а вы живите как знаете.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Юха.

День пронесся подобно тяжелой грозовой туче, хотя Илья, как всегда, держался ровно и безмятежно. Только почти ничего не ел, но Накки и домовые уже знали о такой привычке перед важными заказами и лишь своевременно подавали ему кофе и успокоительные отвары. Зато молодые оборотни по его настоянию заранее поохотились.

К вечеру Хейкки развел пламя из заговоренных трав и окурил дымом руки Ильи, чтобы едкий запах отпугивал нежить. Больше никто его не провожал: Илья сам от этого отказывался, понимая, что тревога Накки и детей только разбередит нервы. А домовой умел обратить самую тяжелую ситуацию в житейское дело, которое можно разрулить, если ты еще жив.

Что же было не так с этими заказами, если Илья давно утратил сакральный трепет перед тем, чтобы забрать чужую жизнь? Ответ был прост и крайне неудобен: всегда существовал хоть мизерный шанс, что он сам не вернется с очередного задания живым. А то и потеряет кого-нибудь из ребят, ведь некоторые колдуны неплохо владели зачарованным оружием и подлыми приемами. К счастью, пока им удавалось выходить сухими из воды, но Илья чувствовал, что уже переживает за них почти по-отцовски.

Он надел темные джинсы и черную тонкую ветровку с капюшоном, в которых было легко затеряться среди ночи. Лесовики дожидались его у гаража, и Илья попросил Юху отогнать машину к шоссе, а затем доверил ему вести дальше. Сейчас не хотелось отвлекаться на дорогу, к тому же легкая магическая пелена отводила от них лишнее внимание. Зато Линда увлеклась видами за окном, затем стала дышать на стекло и на нем выступили мерцающие лесные руны.

— А что сделал тот человек, к которому ты едешь? — вдруг спросила она, глядя так вольно и испытующе, будто еще могла передумать в зависимости от его ответа.

— Эта женщина обладает большим даром ворожбы, морока и впитывания эмоций, — ответил Илья после паузы. — Но сама она называет себя целительницей, хотя это неправда. К ней идут люди с очень тяжелой болезнью, зачастую безнадежные, но она обещает им спасение. А в таком состоянии больной и его близкие готовы отдать последние деньги и вытерпеть любые муки.

— Чем же она исцеляет?

— Мы это называем «эффект плацебо», а по-простому «пустышками», но под чарами больные действительно поначалу чувствуют себя лучше. Зато потом сгорают еще быстрее, чем могли при должном уходе, а их неупокоенными душами она питает мертвый мир. Словом, все в выигрыше, кроме самых уязвимых.

— Жрица, значит, — промолвила Линда. — Там должно быть много нежити! Мы точно справимся втроем?

— Справимся, если сразу атакуем хозяйку, не тратя время на призраков. Как только вырубим ее — те уже сдадутся сами.

— И как далеко я могу зайти? — спросила Линда, и Илья искоса заметил, как хищно блеснули ее зеленые глаза. Она успела его утомить, будто ни на миг не прекращала качать из людей энергию, и он коротко сказал:

— Остановись, как только я велю. Все остальное по обстоятельствам.

Линда досадливо закатила глаза. Сидящий за рулем Юха усмехнулся, и лесовица, неразборчиво прошипев какую-то грубость, стукнула по водительскому креслу.

— Ребята, не ссорьтесь, — сказал Илья, будто они просто выбрались на вечернюю прогулку. Но иллюзия не могла длиться долго: приближался дикий уголок залива, у которого располагался дом жрицы. Здесь Юха припарковал машину в укромном местечке и ушел вглубь леса, чтобы заранее раздеться и перекинуться. Если в обыденной жизни духи почти ничего не стеснялись, то свою оборотническую рутину парень считал интимным процессом и не любил, когда на это кто-то глазел.

Илья же направился по тропинке в противоположную сторону, поманив за собой Линду. Девушка то и дело оглядывалась, хмурилась, нюхала воздух и скалила зубы, как все лесные оборотни, учуявшие черную ауру. Но ей, как решил Илья, целесообразнее было остаться в антропоморфном виде. Невдалеке, за деревьями, виднелся небольшой современный дом, освещенный холодным красноватым сиянием, которое было заметно только колдовскому глазу. Притаившись у раскидистой сосны, они дожидались оборотня, и вскоре он бесшумно приблизился — огромный и необыкновенно красивый волк, с серебристой шерстью, которая струилась и блестела в полумраке, с горящими желтыми глазами и точеным мощным сложением. Уже не переярок, конечно, но видно, что молодой, полный горячей крови и потусторонней энергии, которой хватит еще на многие века. Цветные бусинки после оборота так и оставались в его шерсти — как пояснил Юха, на них был очень сильный древний заговор.

Волк ткнулся холодным носом в руку Ильи — так он обычно выражал ясность рассудка и послушание, но сейчас, как показалось колдуну, еще и хотел подразнить Линду. Илья одобрительно погладил волка промеж ушей, и тот тихонько заурчал. Затем прихватил его за рукав зубами, на которые все-таки было страшновато смотреть, и Илья аккуратно высвободился.

— Хороший, хороший, — сказал он и потрепал зверя по загривку. Линда, наблюдая за ними, язвительно заметила:

— Из Юхи бы получился славный фамильяр! Жаль, что это место уже занято собакой.

— Я думаю, ему и на своем неплохо, Линда, — заметил Илья. — А сейчас забудем про склоки: там в любой момент может понадобиться взаимопомощь.

Он осторожно ступал по вытоптанной дорожке, прощупывая ауру, лесовики чуть отстали и совсем притихли, чтобы не мешать ему. Во всех колдовских обиталищах могли быть разные ловушки для чужаков — от невидимых лезвий и осколков на земле, которые причиняли вполне реальную нешуточную боль, до образов покойных родственников, превратившихся в обозленных чудовищ. Все зависело от того, насколько тесно хозяева ладят с мертвым миром. И здесь Илья быстро уловил его дыхание — с каждым шагом становилось все жарче и суше, трава исчезала и под ногами хрустел серый песок. Деревья угрожающе шелестели трухлявыми ветками и скрученными мертвыми листьями, в ноздри заползал гнилостный запах. Дыхание сбивалось, в глазах темнело, — это в тридцать семь-то лет, и еще не добравшись даже до крыльца! Пришлось на минуту задержаться и сунуть в рот пару таблеток из толченых едких трав, которые Илья носил в кармане на экстренный случай.

Он уловил недобрый взгляд Линды, не упускающей случая посмеяться над людскими слабостями, и сам едва не обозлился. Ладно, пусть эта девка ничего не знает о душе — ей, в конце концов, и не положено, но боль нелюди тоже чувствуют, а то, что раны у них легче заживают, лишь милость природы. Испытала бы она то, что терпел Илья, проходя через Туонелу и имея в распоряжении только это несовершенное тело, короткий срок и ответственность за ребенка, — может, так бы не зубоскалила.

Но Илья тут же одернул себя: не время и не место ждать понимания от какой-то лесной пигалицы, возомнившей, что она за свои сто с копейками лет перенюхала весь порох на свете! Настоящая опасность поджидает за дверью, в человечьем теле, и возможно, заваривает перед сном зеленый чай, листает женский журнал или ведет задушевный телефонный разговор с матерью…

«О Небесный дед, не позволь мне дать слабину» — мысленно произнес он, стиснув зубы, и пошел вперед так, что Линда едва за ним поспела. На крыльце дышалось совсем тяжело — нежить тянула к нему свои щупальца вслепую, ведомая голодом и ненавистью к живому. К счастью, Илья быстро вскрыл замок простой отмычкой: видимо, колдунья возлагала все надежды на магический барьер.

Открыв дверь и пощупав нож, висящий на портупее, он пошел дальше, но старался не шуметь. Волк затаился у двери, дожидаясь сигнала, а Линда стала незримой, едва переступив порог, — Илья лишь смутно чувствовал ее ауру. Он быстро миновал прихожую, в которой висело мутное вибрирующее зеркало, одно из главных обиталищ нежити. Через маленький коридор метнулся в темную гостиную, но там было пусто, как и в санузле. «Значит, наверх» — заключил Илья и осторожно направился по лестнице. Две комнаты, распахнутые настежь, — пустые, необжитые, заполненные дорогой и ненужной мебелью, третья, менее приметная, — закрыта. Теперь он прекратил таиться и ворвался в помещение, оказавшееся спальней.

Колдовской свет, куда сильнее и холоднее электрического, озарил комнату, женщина на постели вскрикнула от неожиданности, а лежащий рядом с ней молодой мужчина что-то растерянно пробормотал. Оба едва продрали глаза и таращились на наемника так, будто еще не вполне осознавали, где сон, а где явь. Но женщина опомнилась раньше и вскочила с кошачьим проворством, вжалась в стену у окна, так что их с Ильей разделяла огромная кровать.

Впрочем, женщина ли? Илья бы сказал — девчонка, лет на пятнадцать моложе его самого, с круглыми темными глазами, вздернутым носом, ямочками на щеках. Он невольно поморщился: присутствие посторонних тем более не входило в его планы. Впрочем, парень все еще принимал незнакомца то ли за мужа подружки, то ли за ее второго любовника, и тихо причитал на кровати. Времени на раздумья не было, и Илья быстро протянул в его сторону руку, сжатую в кулак, — тот резко побледнел, глаза закатились и тело обвисло в обмороке.

А вот хозяйка, облаченная в длинную сорочку, уже смотрела на Илью холодно и сосредоточенно, в каждом ее мускуле сквозило напряжение. Он мгновенно оценил ее ум и выдержку: она не спрашивала, не угрожала, не пыталась договориться, все силы и нервы бросив на то, чтобы выжить и изгнать врага из своих владений. Ей-богу, он бы ее зауважал, если бы она не пустила талант на такое дело. Немой вопрос «зачем?» всегда исподволь плескался в его сознании, когда он заглядывал в глаза жертвам — и еще ни разу не нашел в них внятного ответа.

Тишина затянулась, Илья сделал шаг вперед, и тут колдунья столкнула какой-то флакон с подоконника. По полу растеклась прозрачная жидкость без запаха, женщина быстро схватила с тумбочки зажигалку и нажала на кнопку. Пламя взметнулось, преградило Илье дорогу и стало переползать на занавески, а колдунья тем временем потянулась к ручке балконной двери.

Но повернуть ее не успела — из пламени соткался полупрозрачный женский силуэт и отрезал колдунье путь. Она попятилась, а Линда, окончательно став видимой, собрала на себя почти весь огонь и невозмутимо стряхнула его с волос и юбки, обратив в легкий дымок. Только края занавесок еще слабо тлели.

Теперь колдунья стояла к Илье спиной, в то время как Линда разглядывала ее, чуть нагнувшись и упираясь руками в колени. Тело лесовицы истончилось, обрело острые и угловатые черты, кожа стала зеленовато-серой, веки, ресницы и губы почти исчезли. На исказившемся лице выделялись только яркие глаза без зрачков и оскаленный рот, похожий на кровавый кусок мяса. В моменты сильного напряжения природные духи отбрасывали личину и приближались к своей стихии в ее мрачном великолепии. При всем мастерстве, колдунья, похоже, не знала, что нечисти нельзя смотреть в глаза, а с Линдой опасно даже стоять рядом, все равно что совать руки в радиоактивный источник.

Чувствуя, что силы стремительно ее покидают, колдунья сообразила отпрыгнуть назад и прошептала какое-то заклинание. В воздухе разлился запах полыни и чертополоха, Линда отшатнулась, прикрыла лицо, и этих секунд хватило, чтобы колдунья перескочила через кровать и бросилась на Илью. В ее руке блеснул крохотный скальпель, она замахнулась и мужчина успел закрыться руками, однако получил довольно сильный удар в ладонь. Резкая боль чуть выбила его из колеи, и в следующий миг за спиной хлопнула дверь, а на лестнице послышались быстрые шаги.

— Юха, держи! — яростно крикнула Линда, но Илья уже послал оборотню мысленный сигнал. Все шло против задуманного плана — впрочем, почти как всегда, — однако досадовать было некогда. Колдунья, разумеется, оставила им прощальный подарок: из лужицы горючего стали подниматься блестящие пузыри, слипшиеся в бесформенную студенистую массу. Ее усеивали многочисленные поры, которые растягивались, словно жадные голодные пасти, а существо вслепую ползло на человеческий запах, оставляя за собой дорожку слизи.

В то же время хлопья сажи на занавесках стремительно осыпались на пол и превратились в копошащихся червей. Илья стиснул амулет, принялся быстро проговаривать руны, изгоняющие призраков, и одновременно давил их тяжелыми ботинками. Постепенно черви превращались в сплошное черное месиво, а Линда тем временем бросилась на слепого призрака, который стремительно разрастался. На его туше проступали рельефы человеческих лиц, как маски, — мужские и женские, пожилые и почти детские, полные страдания и искаженные гневом. Души больных все еще томились здесь, люди при жизни безгранично доверяли «целительнице» и теперь были готовы броситься на ее защиту.

Но колдовские руны вытягивали силу из призрачного существа, и ему было все труднее сопротивляться лесовице. Она терзала его когтями, разрывая лицо за лицом, пузырь за пузырем, и они растекались зловонной жидкостью, которая оставляла язвы на коже девушки. Но та, похоже, в запале не ощущала боли. Издав яростный утробный вой, существо метнулось в сторону, бросилось на лежащего без чувств на кровати мужчину и разорвало его множеством ртов, поглотило своей массой. Затем растворилось, оставив на белье только слизисто-кровавую лужу.

— Ушло… — прошипел Илья сквозь зубы. Он быстро вышиб дверь, устремился за Линдой, которая перемахнула через лестницу одним прыжком, и вскоре они оказались в прихожей.

Колдунья тоже была здесь: волк перекрыл ей ход, и от его громадного тела закуток казался совсем тесным. Но ее сопровождало чудовище, похожее на собаку, только очень большое — оно лишь немного уступало оборотню в габаритах, зато очень прытко и ловко двигалось на костлявых ногах с длинными когтями. Нежить мягкими, почти танцующими движениями металась вокруг волка, отвлекая от колдуньи и грозясь напасть. Пока что оборотень был начеку, но Илья подумал, что запах мертвой крови быстро его измотает, да и сам физически ощутил резь в глазах.

Однако волк сориентировался быстрее и вцепился чудовищу в бок, так что оно взревело и отшатнулось, брызнув густой кровавой струей. Колдунья поскользнулась в липкой жиже, кое-как устояла на ногах, однако этой заминки хватило, чтобы Илья вытащил нож и бросился на нее. Нежить тем временем опомнилась и ринулась между ними, но волк нагнал ее и уже прицельно схватил зубами за горло, раздувающееся черным пузырем. Тот лопнул, и что-то вонючее, едкое, исходящее паром, обожгло волку пасть. Чудовище безвольно обвисло, но оборотень не утерпел и завыл от боли, даже встал на дыбы. Это хлестнуло по нервам Ильи и он, уже не разбирая, замахнулся ножом.

Древний охотничий инстинкт, унаследованный от предков, не подвел его: лезвие верного «ведьминого зуба» воткнулось прямо в горло колдуньи. Едва она затихла, Илья поднялся и, забыв про усталость и заляпанную кровью одежду, бросился к волку. Того вырвало темной массой и он немного успокоился, только тяжело дышал, положив голову на колени Линды. Желтые огоньки в его глазах погасли, сейчас они были серыми, как в антропоморфном обличье Юхи, и болезненно-мутными.

— Он быстро оклемается, — заверила она Илью. — В звериной ипостаси это все гораздо легче проходит. Тебе же не привыкать, да, клыкастый? Ты им еще не так жару задавал!

Девушка с необычайной мягкостью поглядела на волка и потрепала по шее. Илья отсек у трупа длинную прядь волос и спрятал в карман ветровки. Затем с помощью Линды выволок тело во двор, а там размягчил магией землю и та быстро поглотила колдунью.

— Волосы я для доказательства взял, — объяснил он лесовице, — а потом мы должны очистить это место от черной ауры, чтобы Тапио смог его снова отвоевать. Но у меня почти не осталось сил, да и вы, ребята, не в лучшей форме. К тому же, для этого необходим огонь и жертвенная кровь, которой у меня под рукой не имеется. Тот бедолага, которого там сожрали, не сгодится…

Он перевел дыхание и добавил:

— И спасибо, вы оба молодцы. Мне надо переодеться и хоть пару часов поспать, а вы можете сразу перенестись домой, там привести себя в порядок и тоже отдохнуть.

— Не учи нас ночевать в лесу, колдун, — уверенно сказала Линда. — Здесь нам куда лучше отдыхается, да и тебе под охраной спокойнее будет.

— Думаешь? — улыбнулся Илья, чувствуя, что дрожь в руках постепенно утихает. Линда отвела глаза и хмуро промолвила:

— Пойдем отсюда, иначе Юха от слабости может перекинуться раньше времени. Я покажу живое место поблизости, где можно отмыться и прийти в себя.

Волк тихо и протестующе заворчал — ему, похоже, не хотелось отрываться от девушки, но позволил ей взять себя за загривок и поплелся на крыльцо. Илья пошел за ними и напоследок огородил дом более мощным барьером, чтобы уцелевшая нежить не могла ускользнуть и расползтись по лесу.

В лесу Линда провела Илью по тропе, которая подсвечивалась теплым сиянием, обозначающим владение Тапиолы. Он увидел за деревьями небольшой, но глубокий водоем, который ночью походил на гладь черного фарфора с позолотой. Даже через обувь колдун чувствовал, какая здесь теплая и мягкая земля, слышал напевы птиц и стрекот букашек, которым темное время было по нраву.

— Это исцеляющая вода, — сказала лесовица, — в ней даже у тебя раны заживут быстрее. Впрочем, ты должен знать о таких водах от супруги.

Илья сдержанно улыбнулся и произнес:

— Спасибо за помощь, Линда. Будь добра, оставь пока меня одного.

— Ладно, — отозвалась девушка, пожав плечами.

— Да, Велхо, — сказал Илья и пояснил, когда Линда изумленно подняла брови: — Можешь, если хочешь, говорить по-русски — Волхв. Но даже Накки до сих пор именно так отвечает, когда я что-то велю.

— А с чего ты уже решил, что я соглашусь тебе служить? — ощерилась она.

— Хотя бы с того, что ты не дура, — невозмутимо сказал Илья.

Линда угрюмо произнесла, все еще придерживая волка за загривок:

— Да, Волхв.

Илья одобрительно кивнул. Когда девушка отвернулась и стала невидимой, он скинул одежду и неторопливо вошел в воду. Оборотень же сразу окунулся целиком, тщательно прополоскал глотку и вскоре выбежал на берег, отряхиваясь по-собачьи. Затем он тоже скрылся из виду — видимо, ушел туда, где оставил свои вещи.

Впрочем, Илья был только рад остаться наедине с собой, без спешки промыть ссадины и перевязать рану на ладони, да и просто послушать родной ночной лес. Не хватало рядом Накки, умеющей парой слов погасить самые болезненные тревоги, но теперь она растила ребенка и не могла рисковать собой.

Переодевшись в сухое и чистое, Илья стал устраиваться в машине. Ему не раз приходилось ночевать в лесу после таких походов, а потом возвращаться на гиблые места для жертвенных обрядов. Пройдя очищение огнем, кровью и молитвами, те некоторое время болели, совсем как люди, простаивали сухими и бесплодными, но со временем живительная энергия Тапиолы исцеляла их. И там снова распускались цветы, находили пристанище звери и птицы, а люди чувствовали умиротворение и прилив сил.

Важно было лишь не упустить время, чтобы земля не погибла окончательно, как произошло с многими местами при жизни его прабабки. Эта мысль кольнула Илью, когда он уже засыпал и не слышал, как стал накрапывать теплый успокаивающий дождь.

Когда окончательно рассвело, Юха отвез Илью обратно в гостиницу. Колдун явно сообразил, что произошло ночью, но не донимал парня расспросами, да и вообще был занят какими-то собственными мыслями. Юхе показалось, что ему все еще нездоровилось после вчерашних событий. Но Илья заметил, что земля начала оживать, и сказал, что теперь огненный обряд пройдет гораздо легче.

В гостинице Юха не удержался и рассказал все друзьям, которые отреагировали с шумным весельем, проводили его в купальню, а потом собрались мужской компанией на кухне. Там парни смаковали медовуху и сахти* с солеными кренделями и, разумеется, норовили выпытать у Юхи пикантные подробности. Аарто сказал, что девушки наверняка позовут и Линду, чтобы отпраздновать ее инициацию.

— Вчера настроение у нее было совсем не праздничным, — хмуро заметил Юха.

— Да брось, Ю! — улыбнулся Аарто. — Девчонка есть девчонка, иные еще не так выделываются. Она привыкнет и тоже будет проще к этому относиться. Дело-то хоть того стоило?

— Да иди ты, — отмахнулся Юха, — вот уж медведь медведем! И к ней со своими шуточками не лезь, а то она здесь не задержится.

Однако Линда не явилась ни к ночи, ни на следующий день, и не отзывалась на его мысленные послания. Поначалу оборотня захлестнула такая обида, что он ушел подальше в чащобу, где драл когтями старый пень и почти всхлипывал от злости и какого-то странного, нарастающего чувства тревоги. Вообще духи не чурались таких эмоциональных всплесков, но сейчас ему не хотелось ни с кем делиться этими странностями. Хотелось только, чтобы все стало как прежде, просто, понятно и почти неизменно, как сам лес, чтобы не ныло и не жгло под ребрами, там, где у людей находилось сердце.

Потом он обратился в волка и стало немного легче — порой именно в этой ипостаси голова соображала лучше и холоднее, а тело само подсказывало, куда двигаться. И злость окончательно сменилась беспокойством за ее судьбу: куда она подалась среди ночи в проклятых местах, пораженных черной аурой? А если запах ее крови почуяли ночницы, плотоядные бесы, упыри и прочее лесное отребье? И кто-то из них напал на его девочку, пока он зубоскалил с друзьями, а потом лелеял свои обиды! Поборов желание отгрызть себе лапу, Юха стал соображать и вскоре уже был у зачарованного озерца, а затем и на месте вчерашнего убийства.

Там свежих следов не нашлось, и оборотень растерялся: с крыльями Линда могла податься куда угодно, а в потустороннем лесу затеряться легче, чем иголке в стогу сена. Ему пришлось покинуть владения Рикхарда и прочесывать территорию русского лешего, отбиваясь от потревоженной мелкой нечисти — пухлых лохматых моховиков с острыми зубками, грибников, покрытых бурой пористой кожей, румяных ягодников, зыбочников с цепкими лапками и длинной гривой из листвы. Они были не злы, но любопытны и назойливы, а вот ауки и анчутки** любили пугать и мучить людей, но из-под лап оборотня сами разбегались с визгом.

Отчаявшись нащупать след самостоятельно, Юха завыл — у людей, оказавшихся среди ночи в чаще, это бы вызвало только первобытный страх, и в юности он любил слушать возгласы со стороны деревни «Суси***! Суси!» Крестьяне, застигнутые волчьим воем врасплох, боялись за скот едва ли не больше, чем за собственную жизнь, ибо потеря овцы, коровы и лошади могла обречь на медленную голодную смерть. Но оборотень этого вовсе не желал, ему хватало их страха, густого и сытного как финское масло — хоть ножом режь.

Однако сейчас Юхе было не до того — он просил о помощи, и волки по цепочке быстро разнесли призыв по всему лесу. Вскоре навстречу ему выскочил совсем юный зверь, почти волчонок, и призывно тряхнул головой. Юха направился по его пути, и дорога постепенно освещалась десятками огоньков из волчьих глаз, светляков, отражений звезд, которые были незаметны для людей. Увы, по наводкам собратьев пришлось двигаться на четырех лапах, а не переноситься, и лишь спустя час Юха добрался до полутемной, почти мертвой полянки. Она была покрыта опавшими листьями, иссушенными силуэтами грибов, заброшенными муравейниками и птичьими гнездами. Невдалеке маячил приземистый бревенчатый дом с темными окнами, кое-где забитыми ветошью.

Ноздрей волка коснулся зловещий смрад, он сморщился и оскалил пасть — кто бы ни таился в этом бараке, ему бы не поздоровилось, вздумай он тронуть Линду. И плевать на неприкосновенность человечьей крови, даже если мироздание больше не простит. Но к счастью, впереди послышались стремительные легкие шаги и девушка выбежала навстречу огромному зверю. На ней была грубая полотняная рубаха, из растрепанных волос торчали новые зеленые ростки.

— Юха! — воскликнула она шепотом и замерла на полпути как вкопанная. Было слышно только как бусинки на его шерсти тихо постукивали и звенели от легкого ночного ветерка. Затем Линда шагнула к нему, но зверь тихо рыкнул и попятился, прижав уши. В этот раз он не намеревался делать вид, что не происходит ничего странного.

— Ты что, не узнаешь меня, клыкастый? — удивилась Линда, села на корточки и посмотрела ему в глаза. Затем она отшатнулась, будто их янтарный свет обжег ее, но сразу вновь бросилась к нему, принялась гладить волчью морду и трепать за уши.

— Не смей больше так меня пугать! — приговаривала она и хлестала его по загривку, затем уткнулась в широкую и теплую грудь волка. Стало влажно и горячо — неужто она плакала? За северными девами Юха такого не замечал, хотя мало ли что они прятали за сталью и бирюзой своих глаз и высеченными из гранита чертами? Но славянка определенно была щедрее на эмоции, и это притягивало к ней белокурого северянина с первых минут знакомства…

Юха вытянулся перед ней, подставляя спину, и мысленно велел идти с ним. Девушка чуть помедлила и вскарабкалась на волка, цепляясь за шерсть и прижимая ноги к его теплым бокам. Похоже, его суровый вид действительно ее впечатлил, и до конца пути она не решилась больше издать ни звука. Волк брел по проложенной его собратьями тропе, жуткий заброшенный дом оставался все дальше, затем показались ночные огоньки гостиницы — даже кто-то из постояльцев еще не спал, а духи постоянно дежурили у очага. Но самому Юхе совсем не хотелось спать, несмотря на усталость, а гнев, к его удивлению, почти развеялся. Он успел сбить лапы в кровь, поранил морду обломанной веткой, но будто ничего и не чувствовал.

Оба быстро привели себя в порядок в купальне, затем Юха провел Линду в свою комнату. Он уселся на тюфяк и выразительно посмотрел на девушку, которая все еще неловко мялась у двери, глядела в пол и поджимала пальцы ног.

— Прости, — наконец сказала она. — Мне надо было остаться одной, и я даже не подумала, что ты за мной бросишься вдогонку…

— Ох, Фиалка, — вздохнул северный дух и прикрыл лицо израненными ладонями. — По-твоему, это только с тобой случилось что-то необыкновенное? Мне, значит, ничего не нужно, ни тепла, ни ласки?

— Ну, ты же мужчина, — сконфуженно заметила Линда.

— Я в первую очередь волк, мне природой назначено пару на всю жизнь найти, — возразил Юха. — Давай так: поживешь у меня и убедишься, что я на самом деле к тебе чувствую. А если все равно не поверишь, удерживать не стану. Идет?

Линда задумчиво кивнула и села рядом с ним на тюфяк. Он сдержанно погладил ее разметавшиеся локоны и сказал:

— Ладно, надо тебе отдохнуть с дороги, да и мне не помешает. Хочешь, перекусим вместе? У меня молоко есть, варенье, булочки с маслом. Когда я с дежурства прихожу, то всегда немного поем, а потом сплю.

— Ну давай, — с сомнением промолвила девушка. Юха налил ей молока, подал плошку с малиновым вареньем и уселся поесть сам. Поначалу она жевала без особой охоты, но затем увлеклась и даже попробовала булочки.

— А все-таки что ты делала у той хибары? — осторожно спросил Юха.

— Это старый дом того колдуна, в нем сейчас никто и не живет, — сказала оборотница, отводя глаза. — Там остались мои любимые вещи, которые смастерила домовиха, — платья, обереги, что он заговаривал, лента для волос. Не хотелось, чтобы кто-то это растащил по клочкам, да и привыкла я там отдыхать, когда вдоволь по лесу налетаюсь. Вспоминаю доброту старика, его рассказы да поучения. Его, может, и в живых-то уж нет, и надо кому-то о нем помнить!

— Надо, если заслужил, — кивнул Юха. — Но мы-то живы, и не надо привязываться к мертвым местам, Фиалка! Платья здесь сошьют новые, я сам попрошу, чтобы тебя приодели. А с Велхо ты наверняка подружишься, и с его сыном, — они оба мне сделали много добра, не отвернулись после того, как я человека насмерть загрыз…

На его лицо набежала тень, и Линда вдруг бережно взяла парня за руку.

— Я очень о тебе тревожилась после того случая, — призналась она. — Просто не умею об этом сказать, к тому же рядом с тобой вечно кто-то крутился.

— Что же ты за меня не боролась? — шутливо спросил он.

— А толку-то? — пожала плечами Линда. — Ну, поигрался бы ты со мной, как с другими, а потом заскучал. Я так не хотела, Юха. А вчера подумала: да к черту все, что будет дальше, если в следующий раз можно не уцелеть. Значит, надо взять хотя бы эту ночь.

— Во мне тоже что-то поменялось, — признался Юха. — Гулянками-то я наелся, а такого, чтобы навсегда хотелось остаться с одной, пока не было. Вот и встревожился: вдруг уже и не будет? Мало ли сколько мне мироздание отмерит…

— Не говори так, — тихо сказала девушка и потерлась о его щеку. Других слов Юха не ждал: духи-хранители всегда были скупы на любовные излияния. Вдруг она сама обвила его шею, коснулась губами губ и забралась на колени. Чуть морщилась — вероятно, между ног еще болело, но безропотно льнула к нему и тихо всхлипывала от нетерпения. Поцеловала в щеку, в шею, поласкала языком проколотое ухо, сверху чуть поросшее мягким белым подшерстком. Оборотень едва не мурлыкал от удовольствия: неумелость девы, которая недавно кусала его до крови, а теперь ласкалась словно беспомощный пушистый птенец, волновала куда больше, нежели прежние игры с более искушенными девушками.

Тем временем она стала прерывисто дышать и раскраснелась, схватилась за низ живота, но Юха быстро отстранил ее руку.

— Нет, нет, больше не делай этого сама, пока я не разрешу, — сказал он. — Не бойся, я люблю смотреть, как девушки себя ласкают, но только когда мне захочется.

— Да что за вздор, Юха? Дай мне кончить! — возмутилась Линда. Но парень невозмутимо просунул свою руку между ее ног, поцеловал девушку в оба глаза, и она опустила ресницы, покорно следуя заданному им ритму. Уже без стыда выжимала из себя тайные чувственные соки, а потом сладость разлилась по телу, бросилась кровью в щеки, зашумела в ушах как треск костра или волны огромного озера. Она не удержалась и застонала, прижавшись к его груди.

— Ну что, устала, милая? — ласково спросил он. — Ничего, сейчас я уложу тебя и буду греть до утра, и когда ты отдохнешь, мы еще поиграем. А потом отправимся на охоту, только вдвоем, и больше никаких возражений.

Линда только вздохнула, еще не до конца опомнившись, и быстро задремала рядом с ним. Юха подумал, что она удивительно тихо дышит, — должно быть, научилась в лесу, чтобы не выдавать себя перед его незримыми и зримыми опасностями. Вскоре он сам уснул, продолжая ее обнимать, и постоялый двор совсем затих. Спали люди, забывшись на сладком весеннем воздухе после жары, спали набегавшиеся за трудовой день домовые, спали духи природы, видя в грезах бескрайние чащи и воды, каких больше нет в родном краю, спали матерые вожаки и детеныши с тонкими хрупкими коготками. Спал и колдун у коленей своей водяницы, и их дети, охраняемые теплом и энергетикой двух миров.

После удачно выполненного заказа Илья почувствовал себя лучше, к тому же предстояло готовиться к Ваппу, или Ночи ведьм, которую он с почтением встречал каждый год. Для гостей тоже устраивался праздничный ужин и народные танцы, но самое интересное начиналось поздним вечером, когда нечисть собиралась на заливе. Это была единственная ночь в году, когда темные архонты могли ненадолго почтить низших духов и колдунов своим присутствием и это было в порядке вещей. Илье пока не довелось лицезреть Северного старца с той зимы, и он страшился новой встречи, но в то же время думал о ней с тайным волнением. Кроме того, в этот праздник нечистые силы со всех уголков света могли встретиться, и кто-то из северных духов уже побывал в теплых краях, пока другие принимали гостей.

Словом, ночь влекла много сюрпризов, и Илья надеялся на некое обнадеживающее предзнаменование. В гостинице домовые наводили чистоту, плели новые весенние обереги и защитные гобелены на окна, обдумывали праздничный ужин и шили наряды для себя.

Еще молодые духи судачили о том, что Юха привел свою Фиалку и теперь старательно приучал ее к общинной жизни, даже заказал для нее у домовинок несколько красивых платьев. Кое-кто, особенно девушки, еще косился в сторону угрюмой и вспыльчивой лесовицы, тем более что некоторые давно имели виды на Юху.

Но обошлось без ссор, тем более что и сама Линда немного смягчилась. Правда, в то же время она казалась какой-то растерянной, зато Юха, каждую свободную минуту использующий для любовных игр, был как под хмельком. Когда они с Ильей разговаривали с глазу на глаз, колдун осторожно сказал:

— Смотри, теперь она за тобой хвостиком будет ходить.

— Так уже ходит! — заулыбался Юха. — Мы и кушаем вместе, и моемся, и даже мои рубашки она сама стирает, банницам не дает. А после дежурства непременно посидим и поболтаем немного, прежде чем отдыхать. Оказывается, иметь подругу так здорово!

— Тут не спорю, — кивнул Илья, — но ты парень взрослый, Юха… Надеюсь, тебе не надо напоминать, к чему обычно приводит такая дружба?

— Да полно, Велхо! Она согласна, чтобы я был отцом ее детей. У нас все просто: не хочешь понести от того парня или оплодотворить эту деву — не спи с ними во время гона, в противном случае никто тебя не поймет. Хотя мне и в другое время никого, кроме нее, уже не надо.

Юха пока не стал говорить колдуну, чем еще они с Линдой занимались на досуге. Он все-таки уговорил ее побывать в городе, о котором духи были наслышаны от Ильи, Яна и постояльцев. И лесная молодежь мечтала побегать босиком по мокрому от дождя асфальту, попить диковинного кофе из уличных лавок и поглазеть на странно одетых, вечно хмурых людей, которым до всей этой красоты словно и не было дела.

В первый раз пара вдоволь нагулялась по тихому спальному району с лесопарком, который мало отличался от их вотчины, и почти не сталкивалась с людьми. Но затем они подались в более оживленные места и столкнулись с бандой молодых хулиганов. Те стали приставать к Линде, но они с Юхой быстро сориентировались, приняли животное обличье и всласть погоняли парней, которые со страху лишились рассудка.

И Юха вдруг предложил Линде выслеживать такие банды или разбойников-одиночек:

— Понимаешь, Фиалка, нам с тобой ничего не грозило, потому что мы нечисть. Но если бы вместо нас были люди? И ведь никто не пришел бы на помощь! Не знаю почему, но мне вдруг показалось, что мы должны что-то еще сделать.

Девушка не сразу его поняла, но такая охота привлекала ее не меньше прежних болотных забав. А самому Юхе это казалось отчасти игрой, отчасти исследованием и проверкой сил — все-таки город неотвратимо подступал, и его нутро стоило познать, а лесовики постарше упорно от этого отмахивались. К тому же, игра подпитывала его звериные порывы, хоть и в рамках демонического закона.

И теперь Линда отыскивала добычу, летая над вечерним городом и не упуская ни одной темной подворотни, двора-колодца, подвального магазина или увеселительного заведения. При запахе людской агрессии и страха она посылала сигнал другу, который уже был наготове. Иногда они невидимками крались к людям и наводили жуткие видения, но чаще Юхе хотелось обратиться и погонять их по мостовым и набережным. Для особо наглых и жестоких объектов у него была любимая забава: подманить их к разводящемуся мосту, который им казался цельным. Волк запросто по нему прыгал, а молодчики вскоре срывались вниз с истошным криком.

После охоты духи возвращались в антропоморфный облик, одевались и отдыхали — валялись на траве, болтали ногами в воде рек и каналов, пили сладкий кофе с бутербродами и рогаликами из пекарни, припрятанными заранее. Иногда Юха подольше оставался волком и катал любимую на спине по широким каменным дорогам.

А потом они так же неспешно любили друг друга там, где захлестнула страсть: на крышах многоэтажек, в пустых автобусах и переходах метро, в пришвартованных корабликах и даже прямо в воде. Нагие и незримые для людского глаза и мнимого приличия, оборотни изливали в яростном соитии столько энергии, что небу становилось горячо и ночующие вблизи люди видели сладкие порочные сны.

За это время Линда не пересекалась с Милой и Дашей, и сестры успели забыть о страшном приключении. Мила освоилась в гостинице и даже помогала матери накрывать на стол для служащих и мыть посуду. Ларисе полагалось спозаранку наварить котел каши, потом приходили работники и она раздавала им еду в расписных керамических мисках. Каждый, получив порцию, произносил «Киитос», склонял голову и сдержанно улыбался. И хотя народу было довольно много, им с Милой казалось, что в столовой царит какая-то удивительная звенящая тишина, как в утреннем лесу.

Кухню Мила уже видела три года назад и изумлялась, что здесь выживают без современных гаджетов, с вещами будто прямиком из Этнографического музея. Но теперь Сату пригласила ее в одно из потайных мест — швейную мастерскую, где изготовлялась одежда для служащих, ковры и прочий декор, — и пообещала девушке научить ее рукоделию по древним лекалам.

В день шабаша духи украсили гостиницу заговоренными ветками сирени, чтобы враждебная нечисть не испортила веселье и не навредила людям, рассыпали по двору еловые иголки и сушеный можжевельник. Василий Коскелайнен лично наведался к Илье, принес домашнее вино, а также мясо и молоко для угощения. А вечером в зале для гостей состоялся банкет, во время которого Илья наблюдал за Анатолием и Ларисой. Первый в основном жевал со скучающим видом, а жена пыталась увлечь его какими-то разговорами, которые то и дело бестолково обрывались. Но повода вмешиваться Илья пока не видел. Зато Мила его радовала: благодаря Сату и работе в мастерской девушка стала куда бодрее, чем в первые дни после приезда.

Приехала и подруга Аарто — Марина, студентка-историк, которая волей случая оказалась посвященной в жизнь постоялого двора. Она знала и то, что Аарто — медведь-оборотень, но похоже, искренне и бескорыстно к нему привязалась, и Илья в порядке исключения разрешил ей прийти на праздник. Сейчас она была вместе с Аарто на кухне, где духи уплетали остатки ритуальной каши с вареньем и пили кофе. Заглянув туда, Илья увидел, как Юха сидел у стола с Линдой на коленях и ел с ней из одной тарелки, а Яри рассказывал какую-то веселую сказку маленькой Кайсе и домовенку Илмари. Не было только Хейкки, который присматривал за порядком в зале, но к ночи и он должен был присоединиться к друзьям.

Наконец в гостинице наступил час отбоя, но он касался только людей, кроме Марины. Если бы кто-то из других постояльцев решил прогуляться в эту ночь, то стал бы игрушкой для нечисти, разгоряченной от дыхания весны, хмельных ароматов и сытной человеческой ауры. А для хозяев и хранителей постоялого двора все только начиналось.

В одиннадцать часов вечера Илья собрал всю нечисть на заднем дворе и они последовали к песчаной гряде, частично скрытой за высокими соснами. Колдун сломал сухую ветку, символично перекрывающую путь к заливу, и возвестил:

— Хюваа юёта*, дети Укко и Рауни, Тапио и Меликки**,Ахто и Вэден-Эмя***! — негромко произнес Илья, глядя, как учили духи, поверх их голов, не сталкиваясь глазами. — Это ваша ночь! Это ваша земля! Это наша земля!

— Хюваа юёта, Велхо! Хюваа юёта, Инкеринмаа****! Это наша земля! — откликнулись нечистые, не все сообща, а волнообразно — от женщин к мужчинам, от юных к старым, от домашних к диким. И так же поочередно склонились, подхватывая клич, который означал не только гордость, но и гостеприимство. Его услышали духи из дальних краев и вот-вот должны были предстать перед хозяевами Ингрии.

Все шли на берег в узорных кафтанах и платьях трех расцветок — желтого, красного и синего, только Илья надел белую рубаху и черные штаны, а отросшие до плеч волосы подвязал трехцветной лентой. Магический свет замерцал среди деревьев, заметался по силуэтам духов, отражаясь в их глазах и амулетах. Пожухлая от жары трава на глазах вытягивалась к небу и покрывалась росой, вода надвигалась на берег, а на горизонте вместо городских построек виднелись избы на пригорках и стоги сена.

А затем берег зашумел от быстрых шагов и веселых восклицаний: песок шелестел под множеством ног, от ярких нарядов залив стал похожим на пестрый ковер. Нелюди, прибывшие в гости, кланялись колдуну, обнимали местных и хлопали по плечу, приветствовали на своих наречиях и по-фински. Славянская лесовица уже никого не удивляла: на одном побережье собрались и покровители индейских племен с оленьими ногами, и африканские лесные духи, способные проглотить охотника целиком, и золотоглазые оборотни-змеи из Индии. Одни были в богатых народных одеждах, другие — почти обнажены, некоторые предстали в зооморфном обличье или в виде полупрозрачного сияния. В христианской Европе эту ночь называли Вальпургиевой, но для потусторонних сил она была порталом для странствий по свету, ночь свободы, когда можно было вдоволь развлечься и напитаться.

Вместе с ними прибыли и ведьмы-проводники — их, конечно, было не так много, потому что добираться до Питера приходилось обычным людским способом. Но сейчас они чувствовали себя спокойно и уединенно за магическим барьером. Первыми, вместе с Ильей, их встречали духи-хозяева: Накки, Рикхард, держащий под руку Силви, и Коди-Хенрикки с Сату. Молодая домовинка украсила себя пирсингом и позолотой на когтях, а роскошные рыжие кудри заплела в причудливое нагромождение из кос. Накки и Силви нарядились более сдержанно и распустили волосы. Гости вручали им дары — в основном специи, сладости, напитки, засушенные фрукты, которые потом отправлялись на стол к постояльцам.

Когда все собрались, Илья вместе с Накки приблизился к гранитному алтарю, они надрезали себе ладони и вплотную приставили их к камню. Илья склонился перед алтарем и поведал, что им было совершено с прошлого года; то же, по старшинству, сделали другие ведьмы и колдуны. Они по цепочке передали друг другу ритуальный нож, и каждый уронил каплю своей крови в лошадиный череп, который Илья затем водрузил на алтарь.

Багровая жидкость начала закипать и пениться, и небо тоже налилось тревожным кровяным оттенком. Запах невольно напомнил Илье о доме убитой ведьмы и еще о чем-то, полузабытом, лишь всплывающем в грезах и кошмарах. Он даже ощутил металлический вкус во рту. Становилось все жарче, дыхание у людей сбивалось, но присутствие духов и ритуальный экстаз удерживали всех на ногах. Нелюди-северяне столпились вокруг алтаря, некоторые бросились на колени, взывая к высшим силам, другие издавали жуткий утробный клич или хохот.

Наконец воздух сгустился и перед ними предстал поросший жесткой черной шерстью Кекри с витыми рогами. Его глаза тоже блеснули алым светом, а между рогов разгорелось пламя, к которому полагалось поднести священные факелы. Но шаманы не сразу опомнились: их заворожил взгляд бога, которым он удерживал стада, вел их к водопою и предупреждал об опасности. Когда огонь почти коснулся кожи, Илья быстро протянул факел, а за ним потянулись остальные жрецы. Берег озарился от божественных огней и с высоты ночного неба, вероятно, напоминал огромного светлячка.

Бог растаял в воздухе, в знак того, что ведьминский отчет принят и не вызвал нареканий, и Илья воскликнул с облегчением и гордостью:

— Хаускаа Ваппу*****!

— Хаускаа Ваппу! — откликнулись северные духи, начиная с Накки, а затем и гости подхватили приветствие на своих языках. Багрянец в небесах развеялся, сменившись нежной сиреневой дымкой, а факелы горели ровно и тихо.

Теперь колдуны смогли вдоволь поесть мяса с подогретым вином, и духи присоединились к ним. Хоть нечистые и не пьянели так, как люди, атмосфера Ваппу все же была очень раскрепощенной, и поэтому Илья пока не брал Яна на это празднество. Накки шутливо говорила, что если бы слет происходил во время женского гона, после него по всему свету рождались бы новые духи. И Илья был согласен: танцы северных и южных красавиц, состязания парней в борьбе и ловкости, песни, шутки и обряды разогревали кровь лучше всякого алкоголя.

Илья и сам потанцевал с супругой, затем с Силви и Сату, а после них уделил внимание и гостьям. Затем, предоставив молодым духам веселиться, он побеседовал с колдунами, и особенно его заинтересовали двое. Первый, рослый и сухопарый мужчина лет сорока пяти, прибывший с Аляски, был одет в кожаную рубаху с бахромой, украшенную изображением ворона, а черные волосы, заплетенные в две косы, украсил клочками меха. Его осунувшееся, почти бронзовое лицо с узкими губами, острыми зубами и маленькими сверкающими глазами слегка напоминало Илье духа голодной зимы Вендиго, как его изображали на рисунках.

Индейский шаман поведал, что недавно вернулся из некоего Патруля, который занимается охраной параллельных миров и расследованием преступлений с использованием магической силы. Илья никогда еще не слышал о такой организации и сразу захотел узнать побольше.

— Патруль создан из колдунов и духов от вымирающих народов, истребленных или лишенных национального уклада, — пояснил индеец, — как наш или ваш, Водяной Змей (Илья успел поведать ему о своем природном тотеме). Его состав обновляется раз в несколько лет, и так же меняется место дислокации. И попасть туда непросто: никто не знает в точности, за какие заслуги и качества тебя отметят. Но вербовщики постоянно бродят в людском мире, в том числе и на таких праздниках, и приглядывают за нами.

— Что же это? Почетный отряд или сборище отверженных? — задумчиво спросил Илья.

— А это понимай как знаешь! — снисходительно улыбнулся гость. — Но одно могу сказать точно: после такой службы уже никогда не останешься прежним, и это касается как нас, так и духов.

— Это с чего бы? Мы и так всю жизнь на людей охотимся, почему же здесь должно быть что-то особенное? — удивился Рикхард.

Шаман пристально взглянул на лешего и произнес:

— Так попробуй сам, хозяин леса! Если когда-нибудь вызовут твоего проводника, ты можешь добровольно пойти с ним. Я, конечно, не скажу, что именно вас ждет, — знаю только, что прежними вы не будете.

— Да поздно мне уже! — отшутился Рикхард. — И на кого я сейчас лес оставлю?

К сожалению, больше никаких подробностей о Патруле Илье не удалось вытянуть из индейца, и он решил, что позже непременно наведет справки. Вторым заинтриговавшим его гостем был пожилой русский мужчина в простой непримечательной одежде, с седыми усами и чуть вьющимися волосами. Тот представился Всеславом Бородиным и вручил Илье бочонок крепкого кваса.

— Признаюсь, даже неловко принимать от вас дар как от гостя, — сказал Илья, пожав ему руку. — Все-таки наши народы много лет уживались на этой земле нормально — и колдуны, и простые люди, и мы с вами уж точно не в ответе за прошлое.

— Ну, у богов на этот счет другое мнение, Илья, — вздохнул Всеслав, — за некоторые вещи долго приходится расплачиваться. Время рассудило наши народы по-своему — ваш вымирает, наш одержим чистыми силами, а для ведьм хрен редьки не слаще.

— Чистые силы? Что вы имеете в виду? — удивился Илья.

— Если мы, по их разумению, нечисты, должны быть и чистые! Только как я погляжу, у них вся мощь в том, чтобы заставлять людей недоедать и окунаться в ледяную воду, плюя на их души. Если иных способов воздействия они не знают — что же, мне трудно их уважать.

— Да, мне подобное тоже не раз приходило в голову, — философски улыбнулся финн. — А чем вы занимаетесь сейчас? У вас есть ученики?

— Увы, пока не нажил! Да и мало практикую как колдун, не то что в молодости, в основном лечу травами и заговорами, — пояснил Всеслав. — К счастью, у меня сохранилась дружба с нашими духами, и они пропускают меня на такие сборища.

— Это дорогого стоит, — заметил Илья. — Мой наставник тоже до последнего не терял связи с ребятами, хоть уже и не мог сюда приезжать. Надеюсь, так будет и у меня, а потом у моего сына.

— А наставник вам, я так понимаю, не родной?

— По крови нет, да и по происхождению тоже — он из Суоми, а я из Ингрии, но нашему сотрудничеству это не мешало. А дар мне достался от прабабки Катарины Хиетала, которую когда-то звали просто старуха Кайса.

— О да, мне это имя известно, — кивнул Всеслав. — Только в колдовском мире о вашей прабабке ходят весьма неоднозначные слухи!

— Это не слухи, Всеслав, — произнес Илья, нервно сглотнув, — к сожалению, это правда. Мне самому горько, что Кайса пошла по такому пути, но я не могу ее осуждать: после стольких потерь ее рассудок просто не выдержал.

— Вы уверены, что дело в этом? Знаете, за такое даже в блокаду казнили без разговоров, а там у людей жизнь была потяжелее!

— Ведьм судят иные законы, и поверьте, она свое наказание получила. А если по-честному, Всеслав, то любого или любую из нас поскребешь — такой мрак полезет! Но что делать, если он идет в комплекте с навыками? Или скажете, что вы не такой?

— Ну, до вашей прабабки мне не допрыгнуть, но и святошу из себя строить не стану, — улыбнулся Всеслав, — тут вы в целом правы. Но игры с мраком не менее опасны, чем с огнем: уж больно затягивают! Вы когда-нибудь хотели лично пообщаться с Кайсой и узнать, как она до этого дошла?

— Конечно, — искренне ответил Илья. — Мне интересно понять ведьм того поколения, которые практически не стесняли себя моралью. Молодежи до них далеко, мы привыкли представлять их уродливыми старухами, которые от нечего делать наводят ураганы и превращают детей в мышей. А ведь у них была своя мудрость, до которой человеческий ум просто не дотягивает, потому и объявил их изгоями.

— Боюсь, все не так просто, но ваша точка зрения мне нравится, Илья. Я всегда уважал людей с принципами.

— Могу то же сказать о себе. Знаете, я искренне рад нашему знакомству и надеюсь встретиться снова, в менее шумной обстановке. Все-таки, учитывая историю, нам наверняка есть что друг другу рассказать.

— Не сомневаюсь! — благодушно улыбнулся Всеслав, и на прощание они еще раз обменялись рукопожатиями.

Пока колдуны и старшие духи беседовали, молодежь предавалась танцам и играм, а некоторые отправились на охоту — особенно гости, которым не терпелось исследовать местный лес и водоемы. Финская и русская нечисть уже знала их как свои пять пальцев, поэтому предпочла веселиться на берегу. Парни затеяли борьбу на палках, перетягивание веревки и армрестлинг, в котором они нередко ранили друг друга до крови, но это еще больше их увлекало.

Илье нравилось, как они в такие моменты отбрасывали людские манеры и давали волю дикой чувственности, как развевались их длинные волосы, стекал смолистый пот, сверкали глаза невиданными красками, обнажались клыки и выставлялись когти. Теперь никто бы не усомнился, что перед ним — демоны Среднего мира, хозяева и стражи непроходимых чащ, коварных болот, холодного моря и песчаных берегов. Даже всегда спокойные домовые и банники преображались и напоминали об участи того, кто их разозлит, кто забудет, чья это земля. Не выкажешь хранителю должного уважения — будешь мучиться сонным параличом или ожогами, пока не возьмешься за ум.

Но сейчас они причиняли повреждения лишь друг другу, а синяки и ссадины проходили на следующий день. Зато азарт вычищал и успокаивал перегревшееся нутро: порой избытки энергии становились духам в тягость. Девушки наблюдали за своими женихами или любимчиками, подбадривали, поздравляли и исцеляли раны.

И когда Юха неожиданно предложил Аарто побороться на руках, Линда и Марина вышли вперед — лесовица то и дело бросала колкие взгляды на студентку, но та реагировала спокойно и благодушно. Илья слегка удивился: все-таки Юха очевидно уступал товарищу в обеих ипостасях, хоть и был сильнее любого человеческого парня. Но Аарто не возражал, и колдун счел, что ребята сами разберутся.

Оборотни сели друг против друга, за большой плоский камень, и взялись за руки, которые, впрочем, больше напоминали Илье лапы — колдун всегда удивлялся, как они при этом управляются с сельскохозяйственной утварью. Сначала борьба шла так ровно, что их руки практически не шевелились, сцепившись и застыв намертво, но затем Юха стал увеличивать напор. Илья разглядел, что глаза парня стали по-волчьи желтыми и утратили обычное безмятежное добродушие, в то время как Аарто был скорее изумлен. Упорство друга раззадорило его и он так напряг руку, что Юха едва не вскрикнул от усилия. Но снова стал надавливать, будто не замечая, что когти Аарто вонзились в его кожу и струйка крови потекла на камень. Линда вздрогнула и прикусила губы, да и Марина наблюдала за происходящим с тревогой.

Впрочем, рука Аарто тоже пострадала, но он по-прежнему превосходил товарища не только физикой, но и самообладанием. Упрямство Юхи поначалу даже нравилось ему, однако теперь он желал только отделаться, не покалечив друга и не обидев его снисхождением. Но Юха сообразил, что Аарто подыгрывает, и стиснул ему руку покрепче уже с настоящей злостью, издав сквозь клыки какое-то невнятное шипение. Рукава стали мокрыми от крови и пота, стекающих на гранит.

Стоя совсем близко, рядом с девушками, Илья расслышал, как Аарто тихо сказал:

— Ю, не дури! Сломаю же!

Но Юха издал лишь короткое хриплое рычание, а его взгляд совсем помутнел, будто он уже и не узнавал друга. Илья всерьез испугался, вспомнив события трехлетней давности, хотя тогда все было куда экстремальнее, чем на обычном, хоть и веселом шабаше. Он даже успел шагнуть к столу, однако с другой стороны, за спиной Юхи, вдруг послышался хлесткий удар по камню.

Зрители расступились, к столу вышел Рикхард, сжимающий большой осиновый прут. Леший нахмурился и гневно сжал губы, но глаза выдавали отеческое беспокойство.

— А ну прекратить! — сказал он вполголоса. — Повыделывались и хватит! Забыли, кто из болота железную руду сообща добывал, выносил на своих лапах? Волк и медведь! Если бы они тогда вздумали отношения выяснять, где бы сейчас было то железо?

— Прости, Рикко, мы и вправду заигрались, — с явным облегчением сказал Аарто. Юха успел опомниться и смотрел то на вожака, то на друга растерянно и виновато, но Илье все еще чудилось в его глазах что-то чужое и зловещее.

— Бывает, Велхо, не принимай близко к сердцу, — тихо сказал колдуну Рикхард. — Я этих колобродников завтра на дежурстве загоняю по полной, чтобы неповадно было перед гостями позориться и друг на друге злость срывать.

— Злость?

— А то! Ты не забывай, кто они есть! Но и не тревожься лишний раз: я в их годы почище чудил, только меня иной раз и приструнить было некому.

«Хотелось бы верить» — подумал Илья, благодарно пожал лешему руку и проводил взглядом молодых оборотней, которые успели обняться за плечи и вскоре затерялись в толпе.

Когда гости разбрелись кто куда, Илья один заночевал в капище Укко по окончании благодарственной молитвы. Он нередко так делал после больших празднеств и почти всегда просыпался со свежей головой и спокойным сердцем. Сейчас затылок и виски ломило, во рту стоял неприятный привкус, но при этом Илья почему-то чувствовал эмоциональный подъем и возбуждение.

Ему снова привиделся странный сон, но там не было ни Кайсы, ни старой финской деревни. Тело стало гибким и полным необычайных сил, вытянулось и покрылось чешуей, как в чертогах Туонелы. А вокруг плескалась вода, теплая как парное молоко. Внизу — песчаное дно, вздымающееся клубами при каждом касании змеиного хвоста, наверху — сияющая пелена, в которой отражалось солнце.

Но самым удивительным было ощущение полной свободы и мощи, не скованной людскими и ведьминскими обязательствами. Все это осталось в усталой и задерганной человеческой душе, а сердце змея билось ровно, кровь приятно холодила, серебряные глаза видели лишь то, что двигалось, трепетало, источало флюиды страха и уязвимости.

И еще он чувствовал ни с чем не сравнимый аромат горячей людской крови, подсказавший, что добыча совсем рядом. Змей осторожно всплыл к поверхности и чуть высунул морду из воды, лишь спугнув мелких рыбешек. Они не привлекали его и быстро поплыли своей дорогой. А вот желанная пища была чуть дальше.

Темный берег казался раскаленным от дыхания древних вулканов, и океанские воды хоть немного его освежали. Приземистые хижины теснились под безупречно синим небом, дым от очагов и священных костров струился ввысь. Но змея обряды не пугали, как и сам огонь: он одним взмахом хвоста мог нагнать волну, смывающую несколько хижин за раз, а жрецы бы и опомниться не успели.

Впрочем, пока это не входило в его планы: он хотел лишь немного крови и адреналина, чтобы утолить естественный голод. И все это было рядом — в воде собралось несколько высоких и поджарых людей с глянцево-темной кожей, в крепких руках они держали багры, которыми старались поймать рыбу. Змей уловил пряный запах пота, мускуса, едких трав, почувствовал азарт и нетерпение рыболовов, и аппетит разыгрался еще сильнее. Его чешуя сделалась полупрозрачной, так что в воде была заметна лишь легкая рябь, и он поплыл, быстро извиваясь и отгоняя мелкую океанскую живность.

Ничего не подозревающие рыболовы выжидали, прицеливались и шумно радовались добыче, а потом снова брались за дело. Они чем-то были на него похожи и потому внушали уважение, но в этот миг голод был сильнее. Змей вообще был терпелив, мог подолгу воздерживаться от пищи, подремывая на дне потусторонней реки. Однако сейчас какой-то зов непреодолимо влек на охоту.

Приблизившись к людям, змей чуть выждал, улучил момент и быстро обвил кольцами ноги ближайшего рыболова. Тот уронил багор, успел крикнуть, но когда товарищи в страхе обернулись и кинулись на подмогу — над водой лишь взвился багровый фонтан. Багор бестолково покачивался на поверхности, как символ бессилия людских орудий перед дикими силами природы. А сытая тварь уже плыла прочь от берегов, туда, где воды были черными как ночное небо.

Именно тогда Илья проснулся, и узнав родное капище, ощутил не только облегчение, но и долю разочарования. Становиться змеем было во всех смыслах приятно — он мог себе это позволить лишь в ином измерении, но зато и не чувствовал боли, в отличие от лесовиков-оборотней.

Была лишь одна проблема, знакомая всем колдунам-двоедушникам: если человеческая ипостась Ильи все знала о второй — дикой и потусторонней, то змеиная не знала ничего, кроме своей вотчины, не помнила о его земной жизни, семье и тем более моральных принципах. Поэтому он призывал ее лишь в крайних случаях, когда испробованы все прочие средства. А иногда она могла вырваться наружу по своей воле, и до сих пор это шло Илье на пользу, но мало ли…

«А если и Кайса впервые отведала человечье мясо именно так, в ином измерении, а потом вошла во вкус и решила попробовать в родном? — вдруг подумал он. — Хотя зачем я вообще об этом думаю! Подумаешь, сон приснился… Что там наговорил этот Бородин?»

Поднявшись на ноги, Илья понял, что спал без рубашки, а волосы все еще были чуть влажными, — видимо, перед ночлегом он выкупался, но совсем этого не помнил. Зато перед глазами всплыли вчерашние ритуалы, обжигающие жаром костра и завораживающим взором Кекри, и ему показалось, будто он получил желанное напутствие. Колдовской мир, собравшийся на шабаш, совсем не походил на вымирающий, как тревожились духи-хранители, а веселье — на агонию. Этот мир был по-прежнему опасен, извилист, непредсказуем, — и поэтому так сладок и приятен для шамана, — но он отнюдь не устал от жизни и не катился к закату.

Тем не менее головная боль не сочеталась с бодрыми мыслями, и Илья принялся растирать виски. Заодно он осмотрел алтарь: подаренное богу вино выветрилось, а значит, Укко остался доволен подношением. Однако… Илья пригляделся и заметил на деревянных украшениях темные пятна, будто часть вина из кувшина выплеснулась. Нахмурившись, колдун прикоснулся к медвежьему черепу, украшавшему алтарь не один век, и нашел на нем свежую глубокую трещину.

«Что еще за новости?» — подумал Илья со смятением. Неужели праздник так вскружил ему голову, что он небрежно провел обряд и умудрился осквернить алтарь? Или это очередное послание от Небесного деда, еще более загадочное и тревожное? Вот здесь бы и пригодились советы Антти, но он оставил ученика наедине со всеми загадками постоялого двора, а может, и попросту сбежал от них…

Глянув на часы, Илья еще больше встревожился: перевалило за полдень, а утренний обряд в лесу никто не отменял. У двери капища он обнаружил деревянное корыто, в котором мокла его рубаха, и кое-как отжав ее, пошел к своему домику. К его облегчению, никого из семьи там не оказалось, а постель Яна была аккуратно застелена.

Вдруг у окна материализовался ехидно улыбающийся Хейкки с подносом, на котором была горячая овсяная каша и апельсиновый сок. И наверняка умница Сату добавила в стакан целебное средство.

— Что, Велхо, похмельем мучаешься?

— Да какое там, Хей, я ничего крепче сахти не пил, и то всего пару кружек, — пробормотал Илья. — А в голову ударило так, будто с какой-то огненной воды! Я в детстве про такую в приключенческих романах читал. Где мое семейство-то?

— Накки уже на дежурстве, и Кайсу с собой взяла, а Ян за тебя утренний обряд провел. Ему же сегодня в школу не надо, — сказал Хейкки, — вот и решил загулявшего папку выручить!

— Ты, наверное, его и подбил? — проворчал Илья, обтираясь влажным полотенцем.

— Я тебя умоляю, Велхо: твой сын и так не по годам смышлен, — заметил домовой с какой-то неопределенной интонацией. Пока Илья приводил себя в порядок, в комнате появился и шустрый маленький Илмари — видимо, Сату занялась делами в швейной мастерской, и он стал искать отца, так как родительские обязанности у домовых всегда делились поровну.

— Привет, Илмари! — весело сказал Илья, и лохматый домовенок, улыбаясь, протянул ему ладошку. Хейкки с разрешения колдуна покормил сына хлебом с вареньем, оставшимся от завтрака Яна, а потом вальяжно присел в соломенное кресло и промолвил:

— А я сейчас хоть немного отдохну, после этой сумасшедшей ночи! Только недавно закончил дом окуривать — уж очень много гостей на празднике собралось, да таких разномастных! Люди их ауру не всегда переваривают, сам понимаешь.

— Да, после таких ночей непременно кто-нибудь жалуется на давление, мигрени, а однажды и бред с галлюцинациями случился. Я тогда еле-еле замял, — признался Илья. — А сегодня мне самому в капище какая-то дичь снилась, будто я в иной мир угодил…

— Ну, тут ничего удивительного! — развел руками домовой. — В такие ночи грани истончаются, а потом снова зарастают — некоторые колдуны, заблудившись, и не успевают вернуться обратно. То есть, оболочка пребывает в этом мире, а рассудок не может ее найти.

— Даже так?

— Не волнуйся, такое редко бывает, — заверил Хейкки, — если попадаешь в иные миры случайно, вне ритуала, они сами стараются тебя отвергнуть. А так-то прикоснуться к ним во сне можно даже без колдовского дара: порой хватает обостренного чутья, как у этой девчушки, Милы. Мы с Сату за ней приглядываем, вдруг снова какие-нибудь вредные силы прицепятся?

— По мне, так уже прицепились, — сказал Илья. — Я как раз об этой семье и хотел поговорить, Хей: у меня к тебе важное поручение.

— А именно?

— Пока что сведи меня с домовыми по месту их пребывания: надо выяснить всю правду про этого Груздева — кто он, что он, с кем выпивает, с кем спит и почему на самом деле привез сюда семью. А потом уже я решу, что с ним делать дальше.

— Ох, я ему заранее не завидую! Не вопрос, будет сделано, Велхо, — усмехнулся домовой и достал из потайного кармана моток разноцветных ниток, которые на самом деле являлись человечьими волосами. Он успел вплести сюда волосы Ларисы и Анатолия, и теперь они могли послужить ключом к их городскому жилищу.

Илья ненадолго задумался и вдруг спросил:

— А Юху ты сегодня видел?

— Пока нет, — удивился Хейкки, — похоже, он со своей Фиалкой тут и не ночевал, где-то по лесу бегал. Лучше у Яна спроси, он-то на ритуале должен был его видеть! А что?

— Да ничего, спрошу, конечно. Спасибо вам за заботу, Хей, — иди отдыхай, но до завтра жду от тебя отчета!

— Да, Велхо! — сказал Хейкки и улыбнулся, но Илья и вправду почуял за его безмятежностью скрытую усталость и тревогу. Они с Сату не только ухаживали за жилищем колдуна — приносили еду и воду из колодца, разводили огонь в очаге, поддерживали ауру, — но и дружили с его семьей, коротали вместе вечера, угощаясь заказанными в городе суши и играя в карты, пока дети веселились в саду. Несмотря на молодость, в житейских делах Хейкки стал главным советчиком и хранителем тайн у семейства Ильи, но сейчас это впервые слегка удручало хитрого домового.

Через несколько дней Хейкки явился к Илье с обещанным отчетом и сказал, что местный домовой готов поговорить с ним — разумеется, ночью. Синие глаза парня при этом блестели так азартно, что Илья сразу почуял неладное: семейные тайны и скелеты из шкафов были для домовых не менее лакомой пищей, чем уют и тепло.

Он посоветовал Илье привезти с собой ломоть хлеба с солью, чтобы задобрить духа, и узелок сушеного дербенника «на всякий случай», но больше ничего не объяснил. Так как физические нагрузки сегодня не предвиделись, Илья сам сел за руль, а Хейкки подсказывал дорогу, и они без проблем добрались до центра города. В светлую майскую ночь он был пустынным и умиротворенным, и только у колдуна на душе что-то скребло. Проехав несколько знакомых улиц, он решил, что нечистый дух его разыгрывает, и сказал:

— Хей, что за шутки? Куда ты меня завел? Это же старая квартира, где Лара жила с Олегом, а я тебе сказал найти ее нынешний дом! Неужто ты не смог?

— За что же так обижаешь, Велхо? Я не шучу, — произнес домовой, — и привел тебя именно туда, куда нужно. Впрочем, дальше пусть хранитель тебе расскажет.

Илья нахмурился, но больше не стал допытываться, и вскоре они добрались до знакомого дома. Миновав парадную дверь, Хейкки распахнул вход в подвал и сказал:

— На сей раз нам сюда, Велхо! Он старомоден и предпочитает жить за печкой, как его деревенские предки.

Ступени, изъеденные временем, привели их в помещение с низким потолком, под которым тянулись такие же старые трубы. Хейкки шел впереди и освещал дорогу своим зачарованным клубком волос, от которого шло серовато-голубое сияние. Слышалось какое-то мерное перестукивание, журчание воды и вздохи. Подвал все не заканчивался, подобно какому-то лабиринту из мифов, но наконец они пришли в комнату, обитую деревом и похожую на чулан. Здесь уже было светлее, так что Илья смог разглядеть старый мягкий диван, полку с книгами, гитару в углу, несколько глиняных горшков с цветами. Припомнив имя, что назвал ему Хейкки, колдун протянул хлеб с солью и произнес вполголоса:

— Здравствуй, Степан! Не томи напрасно, покажись в своем облике, заведи дружбу да сослужи службу.

Раздалось скрипение, будто кто-то шел по невидимой деревянной лесенке, и перед ними возник низкорослый пожилой мужчина с аккуратно причесанными седыми волосами. С виду обычный пенсионер в теплой вязаной кофте, серых брюках и меховых тапочках, разве что слишком много щетины на руках и ушных раковинах — след животной ипостаси, которая со временем угасла в домовых и они утратили дар оборотничества. Духа-хранителя в нем выдавали, помимо когтей, блестящие светло-серые глаза, глядящие из-под мохнатых бровей и складок кожи с молодым озорством.

— И тебе не хворать, колдун, — промолвил он, принимая дар, — и тебе спасибо, парень. Только я привык, чтобы меня дедом Стеней величали. Не ждал, что ко мне вдруг северные соседи пожалуют, — так-то уже и свои забывать стали… Проходите, в ногах правды нет, угощу чем богат.

Илья и Хейкки сели на диван, а старый домовой поставил на столик горячий чайник, вазочку с печеньем, конфетами и мандаринами.

— Жилички подкармливают, — пояснил он и уселся напротив них в кресло.

Пригубив крепкий чай, Илья решился спросить:

— А сколько тебе лет, дед Стеня?

— А я отсчитывал, что ли? — усмехнулся старик. — Но коль тебе интересно, родился я на берегу Волхова, в селе, где стеклянные бусы мастерили, — стерег и мастерскую, и дом. Вот у меня и оберег с тех времен остался. А годы сам попробуй вычислить!

Он поднял рукав и показал браслет из белых бусин, испещренных синими «глазками».

— Больше тысячи, выходит? — слегка оторопел Илья, и даже Хейкки, казалось, был впечатлен и почтительно молчал.

— Ага, застал и телеги, и кареты, и конки, и автомобили, и эти новомодные штучки с одним колесом! Но тебя-то дела сегодняшние волнуют, поди? Я тебя помню, ты часто к этой семье в гости захаживал, да и помогал. А семья не сказать чтоб шибко толковая, но не вредная, хозяйка меня радовала, дети тоже росли бойкие, смышленые. Вот хозяину мудрости недоставало, что уж говорить, но ты и сам это знаешь…

Илья кивнул, и Степан продолжал:

— А нынешний ее хахаль-то хитрый жук, ничего не скажешь! Душой-то ни рыба ни мясо, но как приспосабливаться и втираться в доверие умеет — иной колдун обзавидуется! Я уж пытался его извести, ну, тебе про наши методы говорить не надо. Но ничто его не брало, а на крутые меры идти — так хозяйку было жалко.

— А откуда ты вообще его знаешь? Лара же вроде к нему переехала, а эту квартиру сдавала, чтобы подспорье было, — неуверенно сказал Илья.

— Да никуда они не съезжали, колдун, здесь жили! До некоторого времени. А это все она тебе только для солидности сказала, будто, мол, надежного человека встретила.

— Вот с этого места поподробнее, — нахмурился Илья.

— Ладно, скажу все, что узнал из их разговоров. У этого Груздева после смерти первой жены не осталось своего жилья, и встретив Лару, он поначалу ей меду в уши налил — цветы-подарки дарил, продукты покупал, даже в пансионат свозил, благо деньги какие-то водились. А она вскорости с дочкой его познакомилась, у себя ее оставляла и кормила. Там и съехались, и расписались на скорую руку, и зажил он тут барином! Дети его сразу раскусили, только она до сих пор как в тумане — очень уж одиночество ее стукнуло, страсть как боится без мужика быть! Что сказать, до сих пор у нас много таких горемычных баб…

— Тогда где же был тот ремонт, из-за которого они якобы поселились у меня?

— Где, где! Даже не в Караганде, а гораздо хуже. Груздев — игрок, и ныне покойной жене нервы наверняка помотал. Но умеет, зараза, на время угомониться, придержать коней, так что и не отличишь от путевого мужика. И уговорил Лару взять на свое имя большой кредит, якобы ему на развитие какого-то дела.

— И она повелась и запросто отдала ему все деньги? — ахнул Илья.

— Ну да, а Груздев старые свои долги закрыл и в новые влез, как азарт в башку ударил! Тут его стали разыскивать суровые дядьки, набрели на эту квартиру и Лара, видно, все-таки смекнула, что спасаться надо. Так что они прячутся у тебя, колдун, и рано или поздно их могут найти и там.

— Это я понял, дед Стеня, но как с Ларой быть? У нее будто аура какая-то размытая, слившаяся с мутью, которая от него исходит. Только почему? Она же все-таки не девочка с бабочками и тараканами, да и он, мягко говоря, не Брэд Питт!

— Она до знакомства с ним подсела на какие-то женские курсы, и похоже, ей там не на шутку задурили голову. А такие, как этот Груздев, нюхом чуют горе и уязвимость, идут на него как гиены на старое больное животное, — ответил Степан. — И хорошо знают, на что нажать, не умом знают, не мудростью, а чем-то глубинным. Умный человек порой им вчистую проигрывает, колдун, поверь моему опыту!

— Я за эти дни тоже кое-что узнал, Велхо, — заговорил Хейкки. — Конечно, он не вылечился от своей мании, но пока ведет себя аккуратно. Зато исподволь науськивает жену отдать сына в военную школу, а дочь, мол, пусть идет работать, хватит на шее сидеть.

— И ты до сих пор молчал?

— Да, я не хотел, чтобы ты преждевременно дров наломал, — признался парень. — такие дела с холодной головой надо разруливать!

— Ладно, ладно, — махнул рукой Илья, — я одного не понимаю: почему он так вцепился в эту семью, а не подался в бега один? Вряд ли из-за дочки: для таких отцовские чувства вообще пустой звук.

— Это я тебе могу сказать, колдун, — заверил Степан. — Милана однажды сболтнула при нем, что у ее отца есть старинная ксилография с картой Российской Империи восемнадцатого века. Он сохранил ее в память о предках, а стоит она не меньше, чем полмиллиона целковых, — конечно, на всю оставшуюся жизнь себя не обеспечишь, но и упускать такой лакомый кусок обидно! Да только ксилография исчезла, и Милана никак не сознается, куда ее спрятала…

Старик хитро подмигнул, и Илья выразительно на него посмотрел.

— Ты подсуетился, дед Стеня?

— Так точно, колдун, — ответил домовой, встал и принялся рыться в каких-то свертках. — Я решил, что это будет им хоть каким-то гарантом…

Он вытащил доску, завернутую в ткань, бережно ее раскрыл, показал Илье и Хейкки безукоризненно тонкий и затейливый чертеж, полный символов, которые напоминали колдовские руны. Колдун почувствовал исходящие от него волны вековой памяти, ушедшего величия, грозной и обворожительной природы. И вновь с благоговением подумал, что Степан все это видел своими глазами.

— Спасибо, — наконец сказал Илья. — Оставь пока ее у себя, тут и вправду надежнее.

— И тебе спасибо за доверие! — отозвался старик. — А вот это лучше забери.

Он показал Илье увесистый мешок, в котором оказались статуэтки Олега, — каждую из них колдун помнил до мелочей.

— Груздев пытался продать и их, сказав Ларе, что не хочет напоминаний о бывшем муже. Я за одну ночь все припрятал, и наутро она решила, что это он успел сбагрить. А мужик чуть не обделался: подумал, что с ума сходит!

— Он у меня еще не так обделается, — заверил Илья. — А за это особая тебе благодарность, дед Стеня! Потом все отдам Миле и Никите.

— Я тебе верю, колдун, — улыбнулся Степан, — толковый ты мужик! Всех благ твоему дому, и помоги этим заблудившимся. Кроме тебя, некому…

Тепло простившись со стариком, Илья и Хейкки покинули подвал, и теперь домовой сел за руль, чтобы колдун мог успокоиться и собраться с мыслями. Впрочем, это далось нелегко: свалившиеся новости сжимали голову стальным обручем, и не было сил даже выругаться.

— Теперь я все понимаю, Хей: и почему Лара почти год в гости не звала, и от разговоров уходила, и сюда не приезжала, пока совсем жареным не запахло, — произнес он. — И как они еще девчонок накрутили, чтоб не проболтались! С Никитой, видно, он совсем не ладит, вот и отослал его подальше.

— Похоже на то, — отозвался Хейкки. — Но, Велхо… ты только прикажи, и мы с Сату сами его отсюда выживем, благо у нас свободы побольше, чем у Степана. Бьюсь об заклад, через неделю он вперед собственного визга сбежит, не то что про карту, а про свои портки забудет! А своему гневу лучше воли не давай.

— С чего вдруг такие беспокойства?

— С того, что тебе крови охота, и ты ищешь, где ее достать с наименьшим ущербом для своей совести. Скажешь, нет? Я не смею тебя учить, просто мне тревожно, Велхо, — признался домовой. — Может, у меня тоже, как ты выразился, профдеформация началась, но я чую, что рядом затаилась какая-то опасность! И обряды недоброе сулят. Я тебе это не как дух-хранитель советую…

Хейкки запнулся и отвел взгляд, а Илья растерянно посмотрел в окно, за которым уже воцарилась короткая майская тьма. Почему-то ему не хотелось напоминать парню о субординации, и до гостиницы они доехали почти в молчании.

Все планы Ильи решить проблему Ларисы тихо и аккуратно, с помощью домовых, рухнули, когда Анатолий нашел у Милы деньги, заработанные в мастерской. Его гневные возгласы были слышны за пределами домика, так что духи быстро позвали Илью. Из постояльцев, благо уже наступил вечер, рядом никого не оказалось.

Илья вошел как раз в тот момент, когда раскрасневшийся отчим с силой ударил девушку по щеке. Лариса сидела на кровати, зажав рот, и в отличие от мужа была бледна до зелени, а Даша в своем уголке уткнулась в мягкую игрушку.

— Что здесь происходит? — произнес Илья. Хейкки и Сату стояли за его спиной у порога, Накки держалась чуть подальше, во дворе.

— Это семейные дела, Илья Петрович! — выпалил Анатолий, чуть сбавив тон, но его руки тряслись, а глаза бегали от ярости. — И мы не обязаны в них перед вами отчитываться.

— Ну, так-то вы находитесь на моей территории, Анатолий Иванович, — напомнил Илья, — и в случае любого нарушения порядка я имею полное право вмешаться. А подобного обращения с детьми тем более не спущу с рук.

— Илья! — тихо и умоляюще воскликнула Лариса. Но колдун не отозвался и продолжал холодно смотреть на Анатолия, который, стоило отдать должное, выдержал этот взгляд.

— А где вы здесь видите дитя? Я вижу великовозрастную девицу, которая не доросла помогать семье, но уже умеет крысить от нее деньги! А заодно и с мужиками гулять! Видел я ее с одним из ваших гавриков: он ее чуть не за задницу прилюдно хватает, а она в глаза смотрит и облизывается!..

— Здесь находится еще и ваша дочь! Вы считаете, что ей стоит все это слушать?

— А вы бы приструнили свой персонал, чтобы не лезли клиенткам под юбки, и тогда этой ситуации вообще бы не возникло! Вот кто ей денег дал, если не этот парень? И за что? Может, она ему сама дала, а может, изнасиловал и решил откупиться — я-то почем знаю?! Да я же могу и сообщить куда надо, так что вы не сильно пальцы-то гните!

— Илья, не слушай! — отчаянно крикнула Мила. — Яри ни в чем не виноват и никаких денег мне не давал, а этот козел вконец уже на солнце перегрелся!

— Успокойся, Мила, — сказал Илья, чуть отдышавшись, — я-то все понимаю, мне только интересно, что думает твоя мать.

Лариса испуганно посмотрела на него и проговорила:

— Но в самом деле, откуда эти деньги?

— Это я дала их Милане, — вмешалась Сату, — за то, что она помогает мне с рукоделием. У вашей дочери прекрасные способности, Лариса, и очень прискорбно, что вы мешаете ей учиться.

— Да что вы себе позволяете? — огрызнулся Анатолий. — Мало того, что девчонку развращаете, так еще смеете учить жизни мою жену! Вот я с самого начала не хотел сюда ехать, и как в воду глядел, — не гостиница, а банка с пауками какая-то!

— А разве у вас был выбор? — вполголоса произнес Илья, и Анатолий замер с полураскрытым ртом, а Лариса съежилась от испуга.

— Что ты хочешь сказать? — пролепетала она.

— Я хочу сказать, Лара, что твой, с позволения сказать, муж наверняка отвадил от тебя всех друзей и знакомых, как всегда делают диванные царьки, — размеренно ответил Илья, — только я и остался, по воле случая. Но я не стану терпеть в своем доме человекоподобное дерьмо только потому, что тебе это дерьмо жалко. Вы все — ты, Мила и Даша, — можете остаться, хотя бы на какое-то время, а его с этой минуты я здесь видеть не желаю. И поверь, если он не уберется по-хорошему, это будет сделано по-плохому.

— Не надо, Илья, — тихо и беспомощно сказала женщина.

— Нет, Ларка, я не понял: это что вообще за беспредел? — возмутился Анатолий. — Дружок твоего бывшего в девяностые поиграть решил? Так поздно, клиенты теперь свои права знают! Зато я теперь вижу, в кого у тебя неуправляемая дочурка пошла: скажи, кто твой друг…

Он не успел договорить: кулак Ильи врезался ему в переносицу с такой силой, что у Анатолия потемнело в глазах. Мужчина пошатнулся и рухнул на стул, а из его ноздрей поползли струйки крови. И тут Илья невольно замер: ее запах будто заворожил его, потянул в темную, скользкую, липкую бездну, полную соли и энергии. Именно так пахла кровь растерзанного человека в его сне.

Перед глазами мелькнуло чье-то бледное рыхлое лицо — не Анатолия, — безумный взгляд, деревянные половицы, пропитавшиеся кровью, банный пар… Дальше пошло что-то совсем невнятное, и только головная боль отрезвила Илью. А заодно он почувствовал родную и успокаивающую прохладу женских рук, пахнущих не кровью, а яблочным соком.

— Успокойся, Илкка, — тихо сказала Накки, и Илья распрямился, потирая сбитые костяшки пальцев.

— Я прошу прощения у тебя, Мила, — произнес он, — и у тебя, Даша: надеюсь, ты когда-нибудь меня поймешь. А ты, Толик, даже представления не имеешь, сколько у меня прав и что я могу. Поэтому, для своего же блага, подбирай сопли и уходи, а об этой семье забудь.

— Нет… ну это… — пролепетал наконец Анатолий. — Ларка, что ты молчишь-то? Ты видишь вообще, что творится? Звони в полицию, мне побои снимать надо!

— Илья, если ты так ставишь вопрос, мы вынуждены уйти все вместе, — с неожиданной твердостью сказала Лариса. — В твоем доме свои правила, а в нашей семье — свои, и если они неудачно пересеклись, то мне очень жаль… но я не могу поступить по-другому. Да, мне действительно очень жаль, что с годами ты не стал мягче и терпимее к людям.

— О, с годами я стал намного хуже, Лара! — зловеще усмехнулся Илья. — Но позволь тебе напомнить о событиях трехлетней давности! И видят все боги, в которых я верю: я никогда бы тебя этим не попрекнул, если бы не усомнился, что ты вообще адекватно воспринимаешь действительность.

— Это он о чем, Ларка? — нахмурился Анатолий. Но жена не ответила ему и после паузы произнесла, глядя на Илью:

— Да, ты стал хуже… И вместо того, чтобы проработать и вылечить свою травму от потери жены, спрятался в этот кошмарный мир, как в раковину. Что ты сам знаешь о нормальной человеческой семье? О нормальной дружбе? Люди для тебя давно уже только средство от комплексов, Илья! Ты притягиваешь все темное, и возможно, даже Олег остался бы жив, если бы не твое вмешательство…

— Все? — произнес Илья, когда женщина умолкла. — Может, у кого-то есть что добавить?

— У меня! — сказала Мила, поднявшись со стула. — Я остаюсь здесь, Илья, даже если эти уйдут всем табором. Мне восемнадцать, так что силой не заберут, а если попробуют, я сама им веселую жизнь устрою.

— Мила, ты с ума сошла? — ахнула Лариса. — Это все из-за твоего Яри? Глупая ты, он же нечисть, как и все, кто здесь служит!

— Что за бред, мама?! — крикнула девушка и осеклась. Ее худое лицо побледнело, она с ужасом посмотрела на Накки, которая протянула к ней когтистую руку.

— Да, девочка, все так. Мы нечисть, — мягко промолвила жена Ильи, — и ваши законы здесь не действуют, как и ваша мораль. Но тебя мы не станем держать, если захочешь уйти, и не обидим. Что ты выбираешь?

— Я останусь, — устало промолвила Мила, — потому что люблю Яри, и потому что идти мне некуда. Жалко Дашку, но я не вернусь туда, где этот огрызок, который сам бы рад схватить меня за задницу, да ссытся! И Никиту, будь уверена, мама, я тоже заберу сюда! Я много раз тебя просила включить мозги, но ты плевала, так что…

— Что же, разговор считаю оконченным, — сказал Илья. — Мила, иди сейчас с Накки, она поможет тебе устроиться и прийти в себя. Даше тоже лучше остаться здесь хотя бы до завтра, пока я не проинформирую ее родственников, а остальным на сборы полчаса.

— Еще чего! — выпалил Анатолий. — Эта шалава пусть делает что хочет, а свою дочь я в вашем притоне не оставлю! Ларка, собирайся, сейчас едем в городскую квартиру, а там я что-нибудь придумаю…

— А если нас там поджидают? — тихо сказала Лариса. — В прошлый раз они мне говорили…

— Заткнись, дура, — прошипел он, и женщина всхлипнула. По крайней мере, так послышалось Илье, когда он выходил вслед за Милой и духами, но так и не обернулся.

Даша лежала на диване, который Сату застелила простынкой и расшитым одеялом. Домовые приютили девочку на ночь, и теперь женщина сидела у ее изголовья и напевала древнюю колыбельную. Илмари, прижавшись к матери, разглядывал маленькую гостью, но не трогал ее энергию: родители уже понемногу учили домовенка своей этике.

Сам глава семейства безмолвно стоял у двери: на пару мгновений ему показалось, что он на месте Даши видел девочку из первого дома, который охранял сам, дочку кузнеца-хуторянина, попавшего под чары ведьмы. В том доме Хейкки и познакомился с Сату. Они не показывались детям, но те чуяли их заботу, делились вареньем и спелыми яблоками, пускали в свои бесхитростные и светлые сновидения.

Но откуда ей взяться здесь? По человеческим меркам у нее самой давно внуки должны быть…

Однако Хейкки не был бы домовым, если бы не стряхнул вовремя эту безумную мысль. Он подошел ближе, взял сына за руку и спросил Дашу:

— Как ты, маленькая? Испугалась?

— Нет, — помотала головой Даша, — просто что-то сильно кололо вот здесь, как иголкой, а сейчас уже прошло…

— Ничего, мы угостим тебя сладким чаем, чтобы никаких иголок больше не было, а потом будешь смотреть хорошие сны, — сказала Сату.

— А где Мила? Она придет мне спокойной ночи пожелать?

— Нет, мышонок, Миле тоже надо отдохнуть, у нее был трудный день. Завтра утром ты ее непременно увидишь.

— А папа?

Даша устремила на домовых тревожные карие глазки, и Хейкки, чуть помедлив, сказал:

— Он заблудился в лесу, Даша.

— И больше не придет?

— Нет, — осторожно произнес Хейкки, коснувшись ее лобика. Но аура оставалась спокойной и теплой, ушел лихорадочный жар, который домовой ощущал в гостевых апартаментах целый месяц.

— Наверное, его волки съели? — робко спросила Даша.

— К счастью, нет, сегодня все волки дома спят! — шутливо заверил Хейкки. Тем временем чайник весело засвистел на огне и Сату налила для девочки чаю с ложечкой меда.

— А можно я тоже вас угощу? — спросила Даша. — У меня вот что есть!

Она вытащила из кармашка своего платья, висящего на стуле, горсть леденцов в блестящих обертках и протянула домовым.

— Этому мы всегда рады! — сказал Хейкки, оставил себе одну конфету, а остальные передал жене и сыну. — Спасибо, Даша! А знаешь, как своего домового порадовать?

— У нас есть домовой? — удивилась Даша.

— Сейчас нет, но когда у тебя появится новый дом — непременно будет, — заверила Сату. — Даже если ты его не увидишь, знай, что он следит за порядком, выгоняет непрошеных гостей, отводит плохие сны. Но только когда он сам в хорошем настроении! А если домовой расстраивается, то и цветы вянут, и животные болеют, и у хозяев пропадает аппетит и сон.

— А почему он расстраивается?

— У него много печалей, тебе рано все это знать. Но если всегда будешь убирать игрушки, мыть за собой посуду, не оставлять объедки где попало, не обижать домашнюю живность, — он точно будет рад. Еще домовые любят всякие вещицы, которые хозяйки своими руками делают. Умеешь что-нибудь?

— Я рисовать люблю, — заулыбалась Даша, — правда, еще плохо умею, Мила обещала меня научить! Можно вам показать?

— Конечно, только завтра, а сейчас уже пора спать, — сказала Сату, заметив, что у девочки слипаются глазки. Когда она задремала, супруги еще немного постояли над ней, потом принялись укладывать сына и готовиться ко сну сами.

— На эту ночь постоялый двор заслужил отдых, верно, Хей? — тихо спросила Сату.

— Верно, кетту*, да и легче стало дышаться без этого подонка, — кивнул муж. — Но я боюсь, что настоящая опасность все еще где-то рядом. Надеюсь, что Велхо успеет во всем разобраться, да и сам, конечно, буду начеку, но кто знает… Когда-нибудь удача может и отвернуться.

Сату притихла, памятуя о многих домовых, которым приходилось бежать из гиблых домов или оставаться и умирать от черной ауры, до последнего держась за руки. Будучи совсем молодой и счастливой женой и матерью, она, разумеется, не желала ни того, ни другого. Но как дух-хранитель, умела принимать волю своих прародителей и надеялась только на то, что муж с сыном останутся рядом.

Она коснулась его руки, Хейкки устало улыбнулся и поцеловал жену в лоб.

Поутру Мила вышла из комнаты более спокойной и поздоровевшей, а вскоре сообщила Накки оптимистичную весть — мать позвонила ей и сказала, что сняла гостиницу в городе, а потом поедет к бывшей свекрови и Никите. С Анатолием, по ее заверениям, Лариса рассталась и надеялась скоро помириться с дочерью, но пока ей было необходимо «привести мысли в порядок».

— Все-таки она бросила этого абьюзера! — торжествующе воскликнула Мила. — Может, теперь они с Ильей снова поладят, и мама сможет здесь работать вместе со мной! Вам же по-прежнему нужна кухарка, или как вы это называете?

— Я рада, что все обошлось, Мила, — улыбнулась Накки, — духи припугнули ее, чтобы забрать Дашу, но это не опасно. Хорошо, что твоя мать стряхнула это наваждение в виде мужа, но простит ли ее Илкка, я пока не ручаюсь. Все же стоит выбирать выражения, когда говоришь с тем, благодаря которому твои дети еще дышат.

— Ну, я этого никогда не забывала, — заверила Мила.

— И это замечательно, но теперь нам остается переждать, как мудрым девочкам, и не трогать его лишний раз.

— Ладно, — кивнула девушка. — А где он сейчас, кстати?

— У себя в мастерской, новые тотемы делает для обрядов. Нам скоро лес надо готовить к первым дням лета. Мы его не беспокоим в это время, но тебе он потом все покажет.

— Надо же, — мечтательно вздохнула Мила. — До сих пор не верится, что у вас тут потусторонний мир! Я же Илью с самого детства знаю, всегда думала, что он просто хороший мужик, а оказывается, колдун…

— Одно другому не мешает, — заметила Накки и принялась варить кофе. К завтраку она принесла для Милы свежих хрустящих булочек, и та уплетала их за обе щеки.

— А Илья как-то зарабатывает на колдовстве? Или это хобби, а доходы у вас от гостиницы?

— Гостиница, конечно, хорошо нас кормит, — двусмысленно ответила Накки, — но у Илкки есть свой заработок, он же мужчина и без этого не может. Всего я пока не могу тебе рассказать, но по крайней мере порчей и приворотами он не занимается.

— Ну, это заранее обнадеживает! — улыбнулась Мила. — А чем вы все-таки отличаетесь от людей, Накки?

Водяница невольно и добродушно рассмеялась, затем потрепала ее по плечу и сказала:

— Проще сказать, чем мы похожи! Поживи среди нас и понемногу все поймешь. А пока запомни два правила: не смотри ребятам в глаза и не удивляйся, что они никогда не улыбаются во весь рот. У нас звериное правило: показывай зубы только если собираешься нападать. Многие ребята — оборотни, но ты не бойся, все они хорошо себя контролируют.

— А Яри?

— Нет, Яри не оборотень, но мудрый и сильный дух, даром что совсем юный. Я давно его знаю и отношусь почти как к младшему брату. Впрочем, вы лучше погуляйте, и он сам тебе все расскажет. С дежурства я его сегодня отпущу, — лукаво сказала Накки.

И Мила уже не удивилась, когда увидела Яри, едва переступив порог. Невзирая на правила, она не могла отвести взгляд от его глаз — будь что будет, хоть раз в жизни стоит не жалеть ни тело, ни душу.

— Доброе утро, Милая, — произнес Яри, погладив ее по щеке. Она придержала его за пальцы, прикрыла глаза и вздохнула.

— Ты обещал показать мне, где живешь, — тихо сказала девушка, и Яри улыбнулся. Они взялись за руки и неспешно пошли к заливу — Мила подставляла лицо солнечным лучам, пряча румянец смущения, а Яри откровенно любовался ее фигурой в простеньком сарафане. Наконец они достигли небольшой бухты, скрытой зарослями черемухи, от которой шел дивный аромат. Небо было ярко-голубым и совершенно чистым, залив мирно искрился солнечными искрами, словно парчовый платок какой-нибудь сказочной царевны.

Мила сняла босоножки и с удовольствием ступила на мягкий песок, Яри был босым как всегда, и эта общность показалась ей очень приятной.

— Вот это и есть мой дом, — промолвил он и показал на просторную старую лодку с какими-то полустершимися надписями. — Хотя иногда я сплю прямо под водой, она быстро снимает усталость и исцеляет все раны.

— А как ты себя чувствуешь вне воды?

— Нормально, я же не рыба и не русалка из сказок! Местный воздух содержит достаточно влаги, а вот в более засушливом краю мне бы нездоровилось. У других духов такое тоже бывает, если они надолго оторваны от родной стихии.

— Значит, у вас есть слабости?

— Разумеется! Надеюсь, мое скромное жилище тебя не разочаровало?

— О нет! — улыбнулась Мила. — Ты пригласишь наконец меня внутрь?

— Не страшно предлагать такое нечистой силе? — спросил Яри, пристально на нее взглянув.

— А чего мне бояться, я уже не девственница, — сказала Мила и тут же покраснела. — Извини, может, тебе это неприятно?

— Да что ты, глупышка? Мало ли как ты жила до меня! Я и сам давно не невинный, да и кровь не очень люблю. Сейчас ты рядом, а остальное меня не волнует.

Яри протянул ей руку и увлек вглубь лодки. Там он сел на скамейку и ласково произнес:

— Давай, Милая, присядь ко мне на колени и доверься.

Девушка устроилась лицом к нему, и они принялись целоваться — уже не в первый раз, но более отчаянно и смело, сливая две энергии в одну и наполняясь новыми силами. От невероятного чувства свободы и прилива нежности весь прежний опыт выветрился из головы, Мила всецело отдавалась сильным рукам и мягким бережным поцелуям, тихо вздыхала, когда он касался губами ее шеи, ласкал языком мочки ушей, осторожно покусывал плечи. Страсть закипала в них, и одновременно солнце припекало все сильнее. Яри аккуратно совлек лямки сарафана с ее плеч, сам снял рубашку и теперь Мила смогла прильнуть к его крепкой груди и рельефному животу, робко поцеловала в шею, а затем увлеклась и обласкала весь его торс. Даже осторожно запустила ладонь под пояс штанов и коснулась стройных бедер.

— Вот проказница! — улыбнулся Яри, перехватив ее руку и поцеловав тонкие пальцы. — Мои лапы больше тебя не пугают? Я не люблю накидывать иллюзию в такие моменты, она мешает удовольствию.

— Нет, ты мне очень нравишься таким как есть, — заверила Мила и с удовлетворением ощутила телом, что и Яри все происходящее нравится. Его касания были легкими и прохладными, так что жара совсем перестала ее беспокоить. «Впрочем, он же дух, значит, должен обладать магией, — сообразила девушка. — И как же это удивительно и здорово!»

Яри тем временем уже играл с ее грудью, и каждая ласка огоньком пронизывала все тело, а затем скапливалась сладким грузом внизу живота. Мила гладила его волосы, вцеплялась в плечи, затем, не выдержав, застонала:

— Сделай это уже наконец!

Парень кивнул и быстро избавил девушку и себя от остатков одежды, затем помог ей лечь на теплое днище лодки, пахнущее смолой и морем. Любуясь его безупречным телом с тонкими золотистыми волосками, Мила невольно начала разводить ноги, заманивать юношу в самые потаенные глубины и сдаваться его воле. Впервые в жизни она делала это так охотно и мечтательно, без ожидания боли и неудобств, без стыда и отчужденности. Наконец Яри толкнулся вперед и Мила быстро приноровилась к его плавному ритму. К собственному изумлению она почувствовала, что разрядка близка, чего никогда с ней не случалось в таком положении. И по участившемуся дыханию Яри поняла, что они смогут достичь вершины вместе.

— Все, Милая, принимай, — улыбнулся водяной, приподнявшись на руках. Горячая волна внутри захлестнула лоно девушки, от наслаждения она вздрогнула и зажмурилась, не желая отпускать чудесные мгновения. Мила жаждала и боялась этого, как ей теперь казалось — с их первой встречи, и наконец она это получила.

Они улеглись рядом, крепко обнявшись, переплетаясь нагими телами, которые ласкало солнце. Мила играла с его волосами, поглаживала плечи и грудь, а он благодарно и жадно целовал ее щеки, лоб и шею.

— Я тебе тогда кое-что недосказал про постоялый двор, — промолвил Яри. — Его основали не люди, а лесные духи, и стоял он посреди их вотчины. Поэтому лесовики и могут сейчас входить в гостиницу: иначе требовалось бы людское разрешение. А построили они его на пересечении извилистых троп, где люди часто терялись, и некоторым так и не удавалось вернуться. Поначалу, конечно, это была всего одна избушка, с двумя входами, в которой путники отсиживались и спали, а духи поедали их страх. После этого они могли расслабиться, набраться сил и найти дорогу, или же им кто-то помогал выбраться. По сути этим же духи занимаются и по сей день, но берут за это некоторую дань.

— Какую?

— Вашу энергию, разумеется! Это и есть наша истинная пища.

— Но я же много раз видела, как вы едите обычную еду, — удивилась Мила. — Мама как раз ее для вас и готовила!

— Кашу и хлеб с маслом, заговоренные жрецом, мы едим каждый день, но это не просто пища, а сакральный процесс. Все остальное — только для удовольствия. Лишь младенцы не допускаются к людской пище, да еще старики постепенно начинают от нее отказываться — это означает, что свое посредничество они уже отслужили.

— Надо же, как у вас все строго по ритуалам, — заметила девушка.

— Да, есть такое! Но ты скоро привыкнешь, Милая, мы с тобой побываем и на свадьбе, и на благословении детей, и Солнцестояние уже грядет, — с улыбкой заметил Яри. — Кстати, ребята в гостинице вернулись с дежурства и скоро будут обедать. Мы можем присоединиться к ним, если хочешь.

Миле, разумеется, стало интересно, и неторопливо одевшись, они пошли к гостинице. Там Яри предложил Миле сначала освежиться после прогулки и секса. Она охотно согласилась, но когда они вновь скинули одежду в предбаннике и вошли в купальню, девушка остолбенела от изумления и неловкости.

В просторном корыте нежились Юха с Линдой — девушка расслабленно полулежала на его груди, а он перебирал ее волосы. У другой стены, где из пасти огромной деревянной рыбы текла вода, ополаскивался Аарто, натирая себя мочалкой. И если Юху было хотя бы не видно из-за подруги, то его товарищ стоял во всей красе впечатляющего мужского тела. Мила моментально стала пунцовой и схватила одно из полотенец на лавке, чтобы прикрыться. А молодые духи, похоже, совсем не смутились от ее появления.

— Да не робей, девонька, здесь теперь все свои! — усмехнулась Линда. — Ты разве не знала, что переспав с нелюдем, сама станешь такой же?

Выражение ужаса на лице Милы рассмешило лесовицу, и Юха многозначительно толкнул ее в бок. Но Линда невозмутимо добавила, высунув из воды ноги и пристроив их на краю корыта:

— А что, в ваших книгах для девчонок именно так и происходит! Судя по ним, человеческие девки только и мечтают стать вурдалачками или оборотницами. А вот ни одной демоницы, которая бы мечтала стать человеком и жить по-людски, я не встречала!

— А ты читать умеешь? — спросила Мила, всерьез обидевшись. Теперь, когда она все вспомнила, связь доброго и славного лесовика с этой девицей ее обескураживала и пугала, и только присутствие Яри немного успокаивало.

— Эка невидаль! Мы все умеем читать, — заявила Линда. — Ну и разговоры подслушиваем, знамо дело!

— Угомонись, Фиалка, — сказал Юха. Хотя по его мутному от страсти взгляду Мила видела, что мысли у парня заняты совсем другим.

Яри стал мыться, а Мила лишь по-быстрому окатилась водой и сразу укуталась в простыню. Тут в купальню вошла еще одна девушка, тоже абсолютно голая, — у нее были каштановые кудри, прозрачные голубые глаза и милое румяное лицо. Она подула на угли в очаге, затем встала под струю рядом с Аарто и увлеченно принялась тереть ему спину. Он шутливо норовил ухватить ее за бедра или пощупать грудь, а затем они отложили мытье и слились в явно не дружеском поцелуе.

— Ох, Кристи, ты чудо, как и всегда! — заявил Аарто, оторвавшись от ее губ. — Чем же отплатить тебе за усердие?

— Думаю, ты сам знаешь, косолапый! — весело отозвалась Кристи. Тут Миле показалось, что у нее кружится голова, и она выскочила в предбанник, едва не споткнувшись на пороге. Там она забилась в угол на лавке и уставилась в пол, затем услышала легкие шаги Яри. Он успел вытереться и надеть тонкие подштанники.

— Что с тобой стряслось, Милая? — спросил он, погладив девушку по плечу. — Ты голых мужиков до нас не видала? Мы не стыдимся тела, потому что оно дано мирозданием, а значит, прекрасно и стоит того, чтобы им любовались. Одежду мы носим для людей, и еще из любви к красивым вещам.

— Да не в этом дело, Яри! — вздохнула Мила. — Как же Марина? Я видела, что она действительно любит Аарто, без шуток, а он за ее спиной…

— Ах вот ты о чем! — благодушно улыбнулся водяной. — Поверь, Марина все понимает! Аарто к ней тоже прекрасно относится, но у нас должны рождаться новые духи, а она не может ему этого дать. Сейчас наступает гон, беременеют далеко не все девушки, и нельзя упускать время, а потом он снова будет в ее распоряжении.

— То есть как не может? У вас не бывает потомства с людьми? — изумилась девушка. — А как же дочка Ильи?

— Верно, Милая, — признал Яри и коснулся ее щеки. — Дочь Велхо родилась от семени духа, которое Накки сама себе ввела, а он провел обряд, вселивший в девочку часть его души. Это чудо, которое они сотворили сами, и больше у нас пока нет таких детей.

— Вот как? Что ни день, то открытие! Но тогда зачем вам вообще наши девушки?

— Да по-разному, — усмехнулся Яри, — кому-то чисто для подпитки, кому-то из любопытства, а бывает и так, что девчонка всерьез и надолго приглянется. Не на одном же размножении мир держится, Милая! Ты будто и не подозреваешь, сколько вокруг интересного, хотя так молода и должна бы радоваться каждому дню. Тем более что вам их мало отпущено!

— А я у тебя, позволь спросить, для подпитки или из любопытства?

— А ты мне очень нравишься, — заверил Яри. — Хочешь, скажу начистоту? Ребята полагают, что ты способна обучиться ведовству, даже без врожденного дара и второй души. Конечно, на это потребуется много времени и труда, но ты сильная, справишься! А у каждой ведьмы должен быть свой демон, или черт, как говорили люди раньше. Он учит ее ладить с потусторонним миром, она дает ему энергию, и все довольны! Я и подумал, что могу стать для тебя таким демоном, а когда ты всему обучишься, мы вместе переживем много всяких приключений.

— Ого, вот уж действительно: без меня меня женили, — произнесла Мила. — Значит, Линда и не совсем шутила? Да нет, звучит заманчиво, просто узнавать о таком последней — как-то не очень, Яри… Извини, если слишком пространно изъясняюсь, но не бойся: истерик и ультиматумов устраивать не буду.

Она устало прикрыла лицо, но Яри отстранил ее руки и решительно поцеловал в щеку, затем в губы. Мила поначалу не разбирала, что он говорил: в голове был сплошной белый шум и хаос. Конечно, не такие слова она мечтала услышать от парня, ради которого отказалась идти с матерью, но его честность несомненно была похвальна. И ей оставалось покинуть этот странный мирок или принять его таким как есть и самой готовиться к переменам. А стать ведьмой… если Илья смог и даже стал счастливым, то почему она не сможет? И вдруг эта наивная, бесхитростная корысть, ради которой с ней сошелся Яри, тоже перерастет в настоящее крепкое чувство? Постепенно ее плечи перестали дрожать под ладонями Яри, и он сказал:

— Вот и хорошо, Милая, и не надо обижать ребят. Они не желают тебе зла, а Линда со всеми колючая, но что делать, если уродилась девка такой? С Юхой-то они вон как слюбились, того и гляди поженятся! А со временем и она рядом с ним мягче станет.

— Ладно, — вздохнула Мила и пошла за ним в купальню. Там Линда уже обтерлась, надела кружевную сорочку и уселась на лавку. Банница Кристи расчесывала ее травянистые волосы, успев затушить угли и облачиться в халат.

Юха вылез из воды, прикрывшись полотенцем, и быстро под ним же натянул штаны. Мила благодарно улыбнулась парню, понимая, что он это делает только ради нее, привыкнув видеть в ней маленькую девочку, подопечную колдуна. В то же время ей показалось, что лицо у него какое-то усталое и даже нездоровое.

Затем Кристи крикнула:

— Кашу уже принесли в предбанник! Кто тоже хочет поесть, пусть поторапливается.

— За чем же дело стало? — улыбнулся Аарто. Все шестеро устроились за рубленым столом, на котором стояла большая фарфоровая миска с овсянкой. Она была подернута желтой пленкой масла и посыпана сушеными ягодами. От одного взгляда на это буйство сахара и калорий у Милы потяжелело в животе, и она попробовала совсем немного. Зато духи с упоением налегали на кашу из одной миски, и Мила чуть не рассмеялась, вспомнив трапезу крестьянской семьи из старого фильма «За спичками». Ребята разве что подносили ложки ко рту не синхронно, как там, и все-таки сцены были очень похожи странной серьезностью, почти официальностью, превращающей еду в отчет перед мирозданием.

— А мы с Фиалкой решили построить себе отдельный домик, — похвалился Юха, — рядом с постоялым двором, но ближе к лесу. Рикко уже дал разрешение, так что к Солнцестоянию позовем всех на новоселье!

— Что это вы надумали? — удивился Яри. — Разве вам тут тесно?

— Мы устроим там общее святилище для наших богов, и тогда у нас с ней будет одна аура! А Велхо думает, что примирение с русскими духами даст земле сил. Он хочет со временем организовать здесь что-то вроде паломничества, чтобы приезжал не кто попало, а именно те, кому нужна магическая защита.

— Вот это дело, давно пора, — заметил Аарто, потирая румяную щеку, — мне уже опостылели эти зеваки! Домовым, правда, меньше пищи достанется, но раньше же они на хуторах как-то справлялись!

— Да, охота же колдуну новые заботы на себя взваливать, — задумчиво произнесла Линда. — Вроде живет на всем готовом, и свободу имеет, еще и платят ему за это, — а все не сидится, надо кому-то помогать…

— Это потому, что он в отличие от многих думает не о количестве, а о качестве душ, — заявил Яри, — мне Накки так сказала.

— Вы вообще о чем? — удивилась Мила. — Какие души?

Однако духи умело пропустили этот вопрос мимо ушей, а вскоре она почувствовала себя разморенной и вялой. Яри проводил ее в комнату, помог улечься и спросил:

— Мне остаться или ты хочешь побыть одна?

— Лучше останься, — сказала Мила, слабо улыбнувшись. Как ни странно, баня и порция каши действительно немного исцелили ее, по крайней мере сил на обиды не оставалось. Она свернулась клубком поверх простыни и водяной прилег рядом, обняв ее за плечи. Рядом с ним совсем не было душно, и дремота вскоре накрыла Милу легкой пеленой.

Минуло несколько дней, за которые Лариса с Милой еще раз созванивались, и Илья уже не так волновался за бывшую подругу. Гостиницу тем временем готовили к лету, у которого была своя аура и свои боги-покровители, ждущие даров. Домовые окуривали комнаты и двор, лесовики снимали старые вешки для прохожих и заменяли свежими, проверяли гиблые места, помогали животным, страдающим от чрезмерной жары. Водяные берегли залив и озера от пересыхания, очищали воду от больной рыбы и прочих разносчиков заразы. И конечно, все охотились за нежитью: много зимних призраков пересидели весну под землей, за валунами, под корягами и в трясине, и они были голодны до человеческих душ и энергии нелюдей.

Линда и Юха успели возвести сруб для своего домика и даже украсили его финскими и славянскими оберегами. Илья отметил расторопность и увлеченность девушки, а Юха, разумеется, тоже старался, но порой колдуну казалось, что мысли у парня где-то витают. «Ох, не обидел бы он девчонку!» — подумал Илья невольно.

У него самого немного полегчало на душе, и он не возвращался к прабабкиным записям, чтобы лишний раз ее не травить. «Трудотерапия», по его собственному выражению, в этом отлично помогала. Не хватало только участия Яна: мальчик был занят подготовкой к экзаменам и лишь изредка выбирался поиграть с ребятами.

Вот и сегодня Ян не смог составить отцу компанию. Пока Накки была на дежурстве, Илья решил съездить в соседний городок, за покупками и просто проветрить голову. Только маленькая Кайса гуляла в палисаднике, среди цветов и порхающих вокруг них бабочек. Ее светлые косички, украшенные бусинками, казалось, так же порхали с каждым прыжком девочки. Увидев отца, она заулыбалась и обняла его за ноги.

— Привет, красавица! — сказал Илья, склонился и поцеловал ее в щеку. — Хочешь покататься с папой? По дороге заедем на озеро, посмотрим, как цветет смородина.

Кайсе всегда нравилось общество отца, и она без раздумий согласилась. Устроив ее в машине, Илья выехал со двора и направился по шоссе, где пахло сиренью, нагретым асфальтом и скрытым за перелеском морем. Кайса увлеченно смотрела в окно и выводила на стекле какие-то узоры.

Тихий курортный городок встретил их привычным шумом электричек и ярким солнцем, переливающимся в листве высоких деревьев. Илья любил такие места, застывшие во времени и укрывающие душу от тягот подобно старой материнской шали.

Они прошлись по улицам, взглянули на маячившие вдали многоэтажки и небольшие домики с дикорастущими садами, которые еще ютились у станции. Их жильцы в жару ополаскивались студеной водой из колонок, в старорежимных газетных киосках стояли маленькие вентиляторы, а траву в парках орошали переносные фонтаны. В остальном будни здесь мало различались по временам года.

Илья купил для сына новые наушники и куклу для Кайсы, потом они немного перекусили и собрались ехать обратно. Но на стоянке у гипермаркета Илья неожиданно столкнулся с Коскелайненом, который загружал в свою «Ладу» большие пакеты удобрений и комбикорма. Он пожал Илье руку, а при виде Кайсы расплылся в улыбке.

— Как же она быстро растет, Илья! — заметил он. — Огонь-девка будет, помяни мое слово. Уж придется вам с Яном погонять ее надоедливых ухажеров!

— Само собой, вся в мать, — улыбнулся Илья. — А как твоя дочь, Василий? Помогли мои заговоры?

— Да, сейчас уже веселая ходит, готовится, детские вещи вяжет! Спасибо тебе, Илья, — ты время тратишь, а я, может, и зря волнуюсь, из причуд старческих, но мало ли…

— Ну что за разговоры? Это и есть моя работа, — заявил Илья. — Я-то к тебе хотел заскочить за крупой: у тебя гораздо лучше, чем в городе. Но раз уж так вышло, приеду завтра или Хейкки отправлю.

— Для тебя двери всегда открыты! — заверил фермер. — А я что еще-то хотел сказать: ты у себя в гостинице смотри, чтобы люди по лесу ходили осторожнее. Похоже, в окрестностях какой-то агрессивный зверь завелся, а то и стая…

— Откуда информация? — насторожился Илья, крепче взяв ладошку Кайсы.

— Да вон на том участке пляжа, — Коскелайнен показал назад, — сразу после майских праздников два трупа нашли. Моего соседа даже привлекли как понятого, он-то мне все и рассказал! Мол, крепкие такие мужики, и при них еще мешки валялись, — судя по содержимому, черные следопыты, которые могилы грабят.

— Н-да, прямо криминальный триллер какой-то! А они точно не сами друг друга порешили из-за добычи?

— Нет, Илья, кто-то им перегрыз глотки! И еще у одного кусок икры из ноги выдран, а у другого бок прокушен почти до печени. По крайней мере сосед мне так сказал, сам-то я, как говорится, не держал свечку…

Илья спустил кепку, которой прикрывал голову от солнца, и ожесточенно потер затылок.

— Сразу после майских, говоришь? Значит, уже ничего нельзя выяснить…

— А что ты выяснять надумал? Карма их настигла, или как там еще это назвать… По мне, без таких на земле только лучше.

— Да кто бы спорил! Просто я на следы зубов хотел бы взглянуть.

— Чего на них смотреть-то? Большая собака или волк, много ли у нас других хищных зверей?

— А человеческие не могут быть? — спросил Илья, понизив голос.

— Да бог с тобой, Илья! — обомлел Василий. — Про наш город, конечно, всякое болтают, но человек человека не загрызет, разве что если поможет себе чем-то острым и крепким. С чего ты вообще выдумал такую дичь?

Зубы человека куда сильнее, чем принято думать, — пронеслось в голове Ильи, — зубы колдуна-двоедушника тем более. Он-то знал многое, о чем простой и добрый Коскелайнен не имел понятия, и от этих мыслей тошнота подкатила к горлу с новой силой, будто он не читал о безумии прабабки, а жил в нем…

— Иса*! — окликнула его дочь, которой надоело стоять на месте, и потянула за руку.

— Да-да, милая, — промолвил Илья. Он кое-как попрощался с озадаченным фермером и сел за руль, не решаясь двигаться, только бессмысленно глядя перед собой.

— Иса, ты испугался? — вдруг спросила Кайса, взглянув на отца совсем не по-детски.

— Нет, титто**, — с усилием произнес он, чувствуя головокружение и знакомый металлический вкус. Капля крови вытекла из носа и едва не попала на футболку: опомнившись, он быстро нашарил в кармане салфетки.

«Испугался? — прозвучал в голове Ильи незнакомый голос, глухой, чуть надтреснутый по-старчески, с сильным северным акцентом. — О чем она толкует? Тебе ли чего-то бояться на земле, которая поглощает тела и скармливает души своим отродьям? Это твоя вотчина, твои закрома, в которых ты и сеятель, и охотник. Ты тоже любишь запах крови, ты не посрамишь мое призвание, я знаю…»

Тут послышался легкий стук в окно и он увидел Накки. Быстро распахнув дверь, Илья взял водяницу за плечи и заметил, что в ее льдисто-серых глазах плескалась тревога. Длинные светлые волосы разметались по плечам, на полотняном платье темнели следы пота — похоже, она сорвалась прямо с дежурства.

— Айти***! — радостно воскликнула Кайса, выглянув в окно, и Накки помахала дочери рукой.

— Я решила вас встретить, — промолвила она и ободряюще улыбнулась. — Что это с тобой, Илкка? Откуда кровь?

— Видимо, почуял что-то дурное, — сказал Илья. — Ты вовремя пришла: у меня и вправду болит голова, и боязно вести машину.

Накки помолчала, вытерла на его лице оставшееся пятнышко и сказала:

— Ты не лукавишь?

— Разве с тобой это возможно? — устало улыбнулся Илья, моля про себя, чтобы она не стала допытываться. Накки хмуро поглядела на него, и они поменялись местами — он устроился сзади, рядом с дочкой, и немного забылся в ее тепле.

Но дома он отказался от обеда и укрылся в кабинете, боясь снова дотрагиваться до тетради и переваривая мучительные думы. В ту ночь он спал в капище один, духи, увлеченные праздником, его не тревожили. Никто не мог подтвердить, что до утра он не выходил оттуда, зато сам Илья знал, что во власти второй ипостаси может преодолевать большие расстояния и совершать поступки, которые вычеркиваются из человеческой памяти. Остаются лишь обрывками воспоминаний или снов, как тот, что он видел в ту ночь и проснулся с кровяным привкусом во рту. Да еще застиранная рубашка мокла в корыте, а на лице и волосах тоже оставалась вода. И самое главное — следы на алтаре, говорящие о том, что произошло нечто противоправное и страшное…

«Пойду сегодня в капище снова, — заключил Илья. — Выходит, Укко — единственный свидетель, и если уж он мне правду не откроет, то где ее искать? Помолюсь, вспомню те руны, которыми Юху лечил, — может, они и мне рассудок прояснят».

Вдруг Илью что-то царапнуло, одна мысль потянулась за другой, — что там сказал фермер с самого начала? Волк или большая собака? Да что же он раньше об этом не подумал! Или снова сработал защитный механизм разума — сначала выдумать немыслимый ужас, чтобы мыслимый на его фоне казался не таким беспросветным?

Юха!..

Ян шел по лесу в компании юной лесовицы Сэйд, которая увязалась за мальчиком, когда он решил «проверить ловушки». Строго говоря, он хотел просто поглазеть на гиблые места и на вредителей, угодивших в расставленную отцом западню, — как-либо вмешиваться ему было запрещено. Он уже носил с собой небольшой серебряный клинок, который мог убить мелкую нежить и даже обезвредить чудовищ покрупнее. Тем не менее Илья предпочитал, чтобы Яна сопровождал кто-нибудь из нечисти, и сейчас девочка, взявшая на себя эту миссию, была очень горда.

Мальчик в свою очередь поглядывал на Сэйд с досадой. Она была почти его ровесницей — до восемнадцати лет духи росли как люди, лишь после этого старение замедлялось и до двухсот лет они продолжали выглядеть на двадцать. Да и внутри, судя по всему, оставались такими же. Яна это немного пугало, порой он уже с тоской думал, что скоро начнет в чем-то обгонять Хейкки и Юху, которых привык считать наставниками, почти старшими братьями. А связи с привычным миром становились все более туманными.

Но пока они с Сэйд еще были на равных, и она будила в нем какое-то волнение и теплоту, которых Ян упорно не желал показывать. Возможно, потому, что у нее были такие же медные кудри, как у его матери на той фотографии, что осталась у Ильи. А вот глаза у Сэйд были иные — тоже какие-то рыжие, почти красные, как никогда не бывает у людей. В волосы она вплетала цветы и сухие ягоды, и свернувшись клубком, могла совсем слиться с лесным пейзажем.

— Сэйд, ты можешь идти нормально, а не скакать, как горная коза? — спросил Ян, когда девочка в очередной раз запрыгнула на высокую ветку и ловко приземлилась. — Наверное, ты в нее и превратишься! Или в белку — росточка-то ты соответствующего…

Сэйд нахмурилась. Ян, хоть и не со зла, задел больное место: она до сих пор ни разу не перекинулась, а лесовики-подростки всегда ждали этого момента с нетерпением. Изредка бывало и так, что вторая ипостась не получала материального выхода и вечно томилась внутри, не позволяя духу ни веселиться, ни исполнять природный долг.

— Посмотри на меня, Ян, — вдруг попросила она, и мальчик удивленно глянул ей в лицо, туда, где по белой коже пробегали солнечными зайчиками веснушки.

— Не так, — настойчиво сказала Сэйд, — в глаза! Почему ты боишься?

— Я не боюсь, просто Рикко научил меня, что этого не нужно делать, — возразил Ян.

— Рикко нудный старик! — заявила Сэйд и для убедительности топнула босой ногой. — У него взгляды застряли еще в позапрошлом веке. Между прочим, по гиблым местам он тоже не разрешает тебе ходить, но ты же пошел!

— Но и не запрещает, — хитро улыбнулся Ян. — Он же знает, что рядом всегда кто-то из вас вертится! От некоторых, правда, толку мало, но…

— Ах так! — воскликнула Сэйд и плеснула в Яна искорками энергии, которые сверкали подобно фейерверку и легонько, совсем не больно впивались в кожу. Он сморщился, прикрыл лицо локтем, а затем взглянул девочке в глаза — уже смело и уверенно. Провел ладонью перед ее лицом и выпустил собственную силу водяной прохлады, отражающей атаку и напускающей на противника умиротворение.

— Теперь ты смотришь, будущий проводник, — улыбнулась юная лесовица, — хоть и закрыл душу. Но я по крайней мере полюбуюсь на твои голубые глаза!

Ян смутился и даже с облегчением заметил, что они добрались до нужного места. Это был полуразрушенный дачный дом. Двор почти зарос сорной травой, но кое-где виднелись следы былого — серая от времени автомобильная покрышка, заржавевший велосипед, дырявое ведро. Ярко-алым пятном мелькнул пластмассовый детский кубик. Сам дом успел вылинять до блекло-бурого цвета, черепица покрылась нарывами коррозии, но в паре окон сохранились красивые витражные стекла.

За домом трава была короче и реже, и кто-то постелил сверху несколько обветшалых досок и фанерных листов. Под ними скрывалась неглубокая ровная ямка. Отец объяснил Яну, что там было место для закладки наркотиков, а ему об этой схеме рассказал леший. Для наркодилеров и клиентов Илья расставил в доме и дворе зачарованные сети, а потом лесовики приходили за их душами, пока Хийси не прибрал добычу к рукам. И сейчас за прогнившими стенами чувствовалась новая аура.

— О, похоже, там наши консервы! — азартно воскликнула Сэйд и побежала к дому. Ян слегка поморщился от этого слова и пошел за ней быстрым шагом.

— Мне кажется, что консервы эти тухлые, — заметил он, прощупывая странные флюиды.

— А разве в гиблом месте можно ждать иного? — резонно сказала Сэйд, и мальчик, не желая показаться робким, переступил порог.

Однако за стенами вместо плененных душ их встретило нечто иное. Два тела, похожие на человеческие, но какие-то изувеченные, будто криво сшитые чехлы, ринулись в сторону Яна, испуская едкий дым и запах разложения. Зловонная вязкая жижа текла из каждого «шва», и тела превращались во что-то невообразимое, размокшее и гнилое. Черная аура не только заменила души, но и будто выела все внутренности.

— Что это за дрянь?! — только и успел крикнуть Ян, когда одно из них ударило его в грудь — не кулаком, не рукой, а облаком дрянной массы, от которой обожгло лицо, глаза, а сердце словно сжали и с силой потянули наружу, сквозь ребра и мышцы. Он успел только сказать, чтобы Сэйд убегала прочь: на крик больше не хватало сил.

Но девочка не подчинилась будущему проводнику, потому что ее тело охватила страшная боль, неведомая юному и вечно здоровому лесному духу. Инстинкт подсказал, что сейчас произойдет то, о чем она давно мечтала, и дальше вел ее сам.

Успев сорвать с себя легкое платьице, Сэйд скорчилась на пороге дома, закричала от боли, но тонкий девичий голос быстро трансформировался в раскатистый лисий лай. Изо рта брызнула кровь, когда вытянулись клыки, суставы пальцев свело от растущих когтей. Но даже сейчас Сэйд куда больше волновала судьба Яна, упавшего без чувств на скользкий от черной дряни пол.

Чудовища тем временем стремительно обретали человечье подобие — швы исправлялись и исчезали на глазах, тела обретали нормальную пластику и гибкость, кожа очищалась. Все, вплоть до ухмылок на лицах, стало неотличимым от того, каким было при жизни. Но даже совсем юная демоница чуяла запах отродий мертвого мира, вселившихся в выеденные тела. А ее дикая ипостась чуяла вдвойне остро.

Еще чуть-чуть — и голодная человекоподобная нежить миновала бы порог проклятого дома и отправилась куда угодно, где только пахнет жизнью. Но они не сразу заметили лисицу, а заметив, попытались дать отпор своими едкими испарениями.

На мгновение лиса чуть не задохнулась, но это лишь добавило злости и она бросилась раздирать когтями едва затянувшиеся швы и разрывы. Нежить превратилась в нескладные, сломанные игрушки человечьего роста, осела на пол и расползлась, растворилась жидкой грязью в трухлявых половицах. Это ничего, дому все равно скоро гореть в жертвенном огне, а вот что будет с Яном?

Другая лесная нечисть сбежалась на зов юной лисы, в том числе и сам Рикхард. Он лучше всех хранил самообладание, быстро подхватил мальчика на руки и вынес его из пораженного места. Впрочем, как Сэйд поняла по лицу вожака, за судьбу Яна и сейчас никто не мог поручиться.

К тому времени она уже перекинулась обратно и осознала долгожданное событие, но ей было совсем не до торжества. Даже всегда бесстрастная Накки была в смятении, когда Яна доставили домой, а уж Илья сам стал похож на какого-то жуткого призрака. Несмотря на все снадобья и заклинания, оставшиеся после Антти, Ян не приходил в сознание: его кожа совсем посерела, веки не поднимались, лицо покрывал холодный липкий пот. А из ноздрей и ушей текла вязкая черная жидкость, хотя обычно у колдунов при столкновении с дурной аурой просто шла кровь. Если отравление было сильным, то яд выходил со рвотой — как у людей, так и у духов. Но Яна все не рвало, а темная дрянь набухала изнутри, пропитывая органы и ткани.

— Простите меня, — сказала Сэйд, глядя, как потрясенные духи толпятся у домика Ильи. Внутрь пустили лишь некоторых, а она боялась даже взглянуть на колдуна, его жену и маленькую Кайсу, будто сама навела беду на их семью.

— Да что ты, девочка! Никто тебя не винит, — заявила Силви и потрепала ее по рыжей растрепанной голове. — Зло уже было в этом доме, а ты не дала ему распространиться по лесу, как мы и учили. Если бы прозевала — возможно, не спасли бы ни Яна, ни других.

— Значит, его уже не спасти? — прошептала Сэйд.

— Вовсе нет! Мы непременно вытащим Яна, а в крайнем случае Велхо договорится с теми, кто выпустил его самого из Туонелы. Уж его сыну всяко туда рано!

Илья не слышал этих слов — он не отходил от постели сына, пытаясь реанимировать его всеми способами медицины и магии. Пускал ему кровь, обтирал снадобьями и вливал их в рот, каждую минуту слушал сердце и дыхание, которые становились все тише. И мысленно проговаривал руны, вкладывая в молитву все оставшиеся силы, предлагая богам свою жизнь в обмен на жизнь сына. Пусть даже он не станет шаманом, пусть у духов не останется проводника — к черту все, только бы Ян жил…

Жена улавливала эти мысли, но не осуждала Илью и сама тихо взывала к властителям вод, допытывалась, какой жертвы они желают на сей раз.

— Почему яд проник так глубоко? — перешептывались духи. — Что же там за нежить была? Ведь у Велхо с сыном такая сильная кровь! Видно, и вправду мироздание готовит нам очередные беды!

Хейкки все это время помогал Илье, не тратя время на разговоры. Вдруг, к изумлению колдуна, домовой прокусил острыми клыками свое запястье и поднес рану к губам Яна.

— Что ты делаешь?

— Наша кровь может вывести такой яд, — пояснил Хейкки. — Это большая нагрузка на сердце, и без крайней нужды лучше не пользоваться. Но мы именно так вылечили Антти после возвращения из мертвого мира, а Ян подросток с крепким здоровьем. Он должен выдержать, а если уж и это не поможет…

Домовой не договорил, но у Ильи в голове мгновенно пронеслась целая страшная цепь от этого «если». Как он будет жить без сына, да еще зная, что сам его упустил, что в роковой момент рядом с Яном оказался не отец, а неопытная девчонка, пусть и дух-хранитель? Простит ли себя когда-нибудь? Найдет ли смысл в жизни рядом с нечистью, или же отдастся безумному наваждению, которое уничтожит в нем все человеческое?

Тем временем Хейкки влил Яну в рот немного своей крови — глотательные рефлексы у мальчика пока не проявлялись. И вскоре по его телу пошли мелкие, а затем усиливающиеся судороги, он не открывал глаз, но дрожал и корчился так, будто хотел вырвать из себя что-то невыносимо жгучее. Илья коснулся руки сына и понял, что давление росло с каждой секундой, грозя разрывом сосудов.

— Теперь держись, — шепнул Хейкки, — оно так продлится некоторое время. Потом лихорадить перестанет, но чтобы все окончательно рассосалось, Яна придется еще поить нашей кровью. Хоть по несколько капель, но каждые два часа.

Илья кивнул и благодарно взглянул на домового. Мальчик тем временем содрогнулся с такой силой, что чуть не ударился головой о деревянное изголовье кровати, но они успели его придержать. И тут из его рта наконец вырвалась струя темной массы с кровяными прожилками, пахнущей гарью.

— Вот, началось! — почти воскликнул Хейкки и с силой надавил Яну на грудь. Вышло еще несколько сгустков и мальчик наконец задышал ровнее, а его веки дрогнули.

— Он выживет? — не утерпел Илья и растерянно посмотрел на Хейкки. Но тот безмолвно коснулся плеча колдуна и принялся растирать виски, щеки и шею Яна. Вроде бы они слегка порозовели, но Илья боялся, что это лишь самообман.

Через некоторое время состояние мальчика уже походило на сон, пусть и тяжелый, больной и беспокойный. Пришла Сату и помогла мужу помыть его, переодеть и привести в порядок постель. Илье домовые посоветовали отдохнуть и принять успокоительное.

— Пока трудно судить, когда Ян придет в себя, — призналась Сату. — Но дрянь начала выходить, Велхо, это главное! Ты теперь непременно в купальню пойди, попарься, чтобы ею не пропитаться, и ложись спать, а мы дом будем очищать. И в наших местах придется, и у постояльцев, а то вдруг кого зацепило…

— Спасибо вам! Только и сами найдите время вздремнуть, — сказал Илья, от души пожал Хейкки руку и обнял Сату, заметив, как подозрительно блеснули глаза никогда не плачущей демоницы.

Когда он вернулся из купальни, его встретил Рикхард. Илья прежде не видел лешего таким подавленным и поспешил сам подать ему руку.

— Велхо, я не знаю, как просить твоего прощения, — сказал он. — Мы все молимся о том, чтобы Ян скорее поправился, но этот позор с леса долго не смоем…

— Перестань, Рикко, ты делал все, что должен, и твои ребята тоже. А уж Сэйд и вовсе героиня! Я ее потом сам проведаю, отблагодарю и поздравлю с обращением, — пообещал Илья. — А то, что было в этом чертовом доме, — явно происки какой-то серьезной колдовской силы, которая очень постаралась затаиться. Вы же не всемогущи, иначе люди не губили бы лес из года в год.

— Так-то оно так, но видно, лесу и впрямь нужен новый хозяин, более молодой и проворный…

— С этим ты не торопись! Вот вылечим Яна, разберемся с этой заразой, тогда и поговорим, — ответил Илья, понемногу приходя в себя. Он простился с лешим и вернулся к сыну, рядом с которым сидела Накки. Она успела дать мальчику своей крови и теперь, положив руку на бледный лоб мальчика, нашептывала какие-то заклинания.

— Все теперь будет хорошо, Велхо, — заверила она мужа, и ее лицо осветилось легкой улыбкой.

— Почему вдруг не Илкка? — удивился он.

— Чтобы ты даже в такие моменты не забывал о том, кто ты есть, — серьезно промолвила водяница. — Ты наш повелитель, Водяной Змей, потомок лесной людоедки. И никакая временная слабость и горесть на это не повлияет.

— Спасибо, родная, — улыбнулся Илья. — И все же я боюсь, что беда с Яном как-то связана со смертью Антти. Может быть, высшие силы таким образом говорят, что не желают видеть моего сына в преемниках?

— Не думаю, Илкка, они же не изуверы. Изощренное насилие над человеком, да еще почти ребенком, — не их почерк.

«Если только это не мое наказание» — подумал Илья. Обняв жену и поцеловав перед сном дочку, он вернулся в их с Яном комнату, зажег ночник и улегся. Тяжелое, но равномерное дыхание сына успокаивало, да и воздух очистился благодаря верным домашним хозяевам. Слова Накки разбередили прежнюю тревогу, но помимо того, ему было необходимо отвлечься, и он снова взялся за рукопись старой Кайсы. На сей раз перед глазами возникла кухня в избе ведьмы, где часы мерно постукивали, а печь еще хранила тепло. Зарево от уходящего солнца давно погасло, воцарилась тихая и прохладная северная ночь.

Весь следующий день Ян лежал без сознания, но духи утверждали, что самое страшное позади. Лишь предупредили, что он очнется очень слабым и ему понадобится укреплять сердце, а пока продолжали давать ему понемногу своей крови. Все, кто был особенно дружен с Ильей, уже отметились, и ближе к вечеру явился Юха. Но Илья при виде молодого оборотня быстро вышел за порог и отвел того в сторону. Он заметил, как странно выглядел парень: волосы свалялись, на белой коже появился нездоровый румянец, а глаза стали мутными и чуть налитыми кровью.

— Нет! Только не ты! — тихо произнес Илья.

— Велхо, да ты что? Оборотничество через кровь не передается, не верь сплетням! — попытался тот отшутиться, но Илья нахмурился и возразил:

— Есть зараза и похуже, Юха. Сейчас ты ненадежен, ты опасен, и пока я не разберусь, откуда это взялось и как глубоко в тебе проросло, к моему больному сыну ты не подойдешь.

— А что ты скажешь насчет себя? — вызывающе ответил Юха.

— Что скажу? Ладно, давай начистоту, чтобы ты понял, что я не желаю тебе зла. Я человек, Юха, и сейчас не времена Нойты: если уж я потеряю рассудок, меня быстро вычислят и обезвредят. А ты — хищный оборотень с огромными силами и неуловимостью, дважды попробовавший человеческую кровь! Мне не надо, чтобы в окрестностях началась паника, а тот же Коскелайнен вполне может заподозрить кого-то из моих ребят. Поэтому я обязан принять меры, то есть вылечить тебя, но если ты сам не захочешь лечиться, будет другой разговор.

— Ясно, — сказал юноша, прикусив губу по привычке. — Да, Велхо, я виноват, что проявил к тебе неуважение, но в этих убийствах каяться не стану. Там и душ-то не было, одно мясо, и мироздание вряд ли будет недовольно. Разве я не прав?

Увы, на этот вопрос Илья ответить не мог и с тяжелым чувством оборванной нити разошелся с Юхой, чтобы вернуться к сыну. А лесовик, понурив голову, отправился в двухэтажный бревенчатый домик за садом — любимое место отдыха у лесных и водяных парней, наряду с купальней. Там они болтали на всякие мужские темы, играли в карты, упражнялись в борьбе и метании ножа. Но сейчас забавы Юху не прельщали, и он сел у порога в раздумьях, наблюдая за товарищами.

— Эй, Ю, ты что такой кислый? Твоей аурой хоть огурцы соли! — сказал Аарто и присел рядом. — С Фиалкой поругался или из-за Яна? Так он скоро выкарабкается! Как человеческие лекари говорят, кризис миновал.

— Надеюсь, что так…

— Кровь-то ему дал?

— Да, — торопливо ответил Юха. — Устал просто, тяжелое дежурство выдалось. Никто же его не отменял!

— Это верно, — улыбнулся Аарто, — Рикко тебя круто в последнее время гоняет, будто испытывает! Так отдохни, давай на прогулку выберемся, хоть до станции! Позовем еще кого-нибудь из ребят, пива выпьем, поедим этого мясного пирога с грибами…

— Этот пирог называется «пицца», — по привычке напомнил Юха. — Впрочем, давай, мне не помешает голову проветрить. Только Фиалку предупредить надо, она тоже после дежурства отдыхает.

— Идет! А я спрошу, кто еще с нами готов, — кивнул Аарто и хлопнул его по плечу.

Юха задумчиво проводил его взглядом и пошел к их с Линдой избушке. Любимая наверняка уже все знала и ждала, вперившись в полумрак светящимися глазами.

— Он не принял твою кровь? — тихо промолвила она.

— Нет, — вздохнул Юха. — Велхо сказал, что во мне сидит зараза. Но знаешь, я задумался над его словами и кое-что вспомнил. В ночь Ваппу ко мне подходил какой-то человек и давал мазь — якобы от Велхо, заживить рану, что я в драке с Аарто получил. Он обработал ее и меня накрыло, как от сонного заклятия, а потом все это и произошло…

— И что ты думаешь?

— А не могли мне подсунуть какую-то отраву, вроде тех, которые людей сводят с ума? Колдуны ведь каких только экстрактов не изобретают! — заметил Юха. — Тогда Велхо прав: моя кровь может быть опасна для мальчика! Вот это чуйка у него…

— А почему ты раньше мне не сказал? — возмутилась Линда.

— Да я и не думал на эту мазь! Кому могло понадобиться травить простого лесовика? Но как еще объяснить, что я покорился какому-то незнакомцу, хотя он мне сразу не понравился?

— Тогда что же делать?

— Если это яд, он давно уже разошелся по моей энергетике, потому я и чувствую себя так паршиво. Может, мне не ждать, а самому уйти в лес по-тихому, чтобы никто на постоялом дворе не пострадал? Пойми, Фиалка: я день ото дня все больше хочу человечьего мяса, а оно здесь толпами ходит! Рано или поздно взбешусь и не выдержу. Уж лучше погибать без позора, в родных местах и среди таких же, как я, волков…

— Да почему ты должен погибать? Волхв же обещает тебя вылечить!

— Ты не понимаешь, — вздохнул парень. — Не хочу я быть прокаженным! Не хочу, чтобы знали друзья! Рикко ведь меня на свое место прочил… не одного, конечно, есть и другие кандидаты, но ко мне он вроде особо приглядывался. А знаешь, как я мечтал, что однажды это будет мой лес? И самый высокий дуб, и крохотная былинка, и медвежьи берлоги, и муравейники, каждый его голос, каждый вздох… Мне было мало того, что доверяли на дежурстве! Но что мне доверят после такого унижения? Леший, которого человек обвел вокруг пальца! Будут в лучшем случае жалеть…

— А как же я, Юха? — тихо спросила Линда. — Ты все про себя, про лес, а обо мне забыл? Все успел решить и забыл, что мне ты всяким нужен! Ну и уходи сейчас же, если лес и мнение друзей тебе дороже! Уходи!

— Тише, тише! — перебил Юха и сжал ее в объятиях. У лесовицы вырвался стон, похожий на надрывный детский плач, она уткнулась ему в грудь и затихла. Парень гладил ее по голове и дрожащим плечам, приговаривал шепотом ласковые слова.

— Бедная моя девочка, — сказал он, поцеловав ее в затылок. — Да если бы я мог забыть! Просто не хотел боль растравлять… Поверь, это все не каприз, я чувствую, что дела мои плохи. Но если не хочешь, чтобы я уходил, мы можем поступить по-другому.

— Как? — спросила Линда, быстро вытерев глаза.

— У меня есть заговоренная серебряная булавка, которую я стащил у той самой ведьмы, — да, не хмурься. Мне показалось, что она еще не настолько толковая, чтобы доверять ей подобные игрушки, и я спрятал булавку в ящичке, который потом закопал вот здесь, у порога.

— Ай да Юха! — невольно усмехнулась лесовица.

— Да, не такой уж я простак, каким, вероятно, кажусь. До сих пор она лежала без дела, но теперь я решил ее выкопать и передать тебе. Вот она, только лишний раз не трогай, чтобы не пораниться. Достань, если когда-нибудь убедишься, что отрава полностью мной овладела, и быстро вонзи ее мне в горло.

Линда ахнула и опустилась на земляной пол. Юха сел рядом, и они долго хранили безмолвие, соприкоснувшись плечами, ладонями, щеками. Он перебирал пряди ее волос, переплетенные с травинками, она слушала его дыхание, потираясь щекой о его грудь.

— А я обещаю, что буду каждый день чем-нибудь тебя радовать, — прошептал Юха, — чтобы ты не вспоминала об этом зароке. Пока еще мы живы, и будем гулять, купаться, есть кашу, отчаянно наслаждаться друг другом. Как знать, вдруг это меня и исцелит вместо лекарств и рун?

— А может, ты вовсе и не отравлен, клыкастый? Просто такова воля мироздания, и нам больше не по пути с людьми, — предположила Линда. — И со временем все обитатели этого двора одичают, превратятся в брошенных хозяевами зверей и сгинут? А ты просто учуял это первым…

— Вот уж не хотелось бы! — признался юноша. — Но за недавнюю пору было много плохих знаков, тут ты права. И я так устал, Фиалка! Ты не против, если я немного посплю возле тебя? Мне потом еще с парнями надо встретиться, раз уж пообещал.

— Конечно, отдыхай, — сказала Линда, и когда он положил голову на ее колени, долго гладила его серебристо-белые волосы, похожие в темноте на узоры изморози. Поначалу она тихо напевала:

— По чужой стороне перепелкою

Ох я летала,

На чужой стороне свого батюшку

Ох я искала…*

Потом, убедившись, что Юха спал крепко, девушка осторожно поднялась и вскоре перенеслась на ту полянку, где он нашел ее после их первой ночи. За мощным иллюзорным барьером таилась вовсе не заброшенная изба, а добротный дом, куда могли войти лишь несколько духов — в том числе и Линда. Здесь она провела немало спокойных вечеров около колдуна-наставника, пока он не покинул лес навсегда. Домовиха ставила самовар и пекла плюшки, разжигала священные травы, а за чаепитием наблюдали бесстрастные лики идолов на стенах. Колдун все умел превратить в древний, но простой и уютный ритуал, примиряющий таких разных существ.

Сюда же Линда вернулась, когда Юха сделал ее женщиной, здесь старая домовиха утешала и отогревала девушку в теплой целебной ванне. Тогда все в этом доме еще казалось ей родным и понятным, но после недавних событий родились подозрения, а сегодня они превратились в страшную истину. И едва переступив порог, лесовица почуяла плотный дым отравленной ауры, смешавшей горькие чувства, древние воспоминания и изощренные чары.

Идолы больше не были бесстрастными, они кривились в злобной усмешке, а некоторые даже будто сострадали ее глупости. Травы почернели и висели гнилыми клочьями, а светильники казались глазами черепов, которые охраняли дома предков колдуна на Руси. В пустой ванне остались зловонные красно-черные потеки, зеркало было затянуто какой-то серой мутью.

Потрясенная Линда распахнула дверцу, за которой скрывалась небольшая каморка, освещенная магическим сиянием. В углу возвышалась кукла в человеческий рост, наряженная в красный сарафан невесты с золотой вышивкой. Туго набитый мешок на месте головы прикрывали темные волосы, явно срезанные с людей и украшенные травинками, а шею обвивало ожерелье с нефритом — таким же, как на амулете Линды. Когда девушка приблизилась, ей показалось, что багрянец стекает с платья подобно крови с освежеванной туши, и силуэт становится белым, как одеяние Мары.

— Проклятье! — прошептала Линда и со всей силы рванула амулет у себя на шее. Нефрит упал на пол, а девушка вцепилась в куклу когтями и растерзала, затем схватила у крыльца топор и принялась крушить в каморке мебель и предметы культа.

На шум примчалась домовиха, которая, видно, дремала на кухне. Ее седые волосы выбились из-под платка, круглое румяное лицо перекосилось от ужаса.

— Линда, девочка, что ты творишь? — воскликнула она.

— Ты все знала? — произнесла Линда, не выпуская из рук топор, так что старуха попятилась. — Отвечай, Агафья! Вы же с ним постоянно вели разговоры… по душам!

На последнем слове девушка усмехнулась, и Агафья растерянно отвела глаза.

— Дочка, о чем ты? Это твои новые друзья насплетничали о нашем колдуне? А ты, дуреха, и поверила! Уступила-таки северянину, отдала свою чистоту, а теперь винишь нас невесть в чем!

— Да Юха мне с самого начала приглянулся, и старик это знал! Знал и в отместку впутал меня в свои злобные чары! Вы все мне наврали про этого финна, он толковый славный мужик! А что там было с его предками, меня не волнует, и под чужую дудку я плясать не нанималась. Или старик просто играл в доброго отца, а сам мечтал меня в постель уложить? И свихнулся от ревности и зависти!

— Не смей так говорить! — возмутилась Агафья, но Линда усмехнулась и снова помахала топором.

— А то что, Агафья? Нет, это ты больше не смей мне указывать! Пусть он снимет свои чары, или я все расскажу Илье, и им придется разбираться в честном бою.

— С чего ты решила, что господин накладывал какие-то чары? Да, у него есть причины не любить финна и весь его двор! И если он говорил тебе, что они способны на мерзкие поступки — может, так оно и есть?

— А я клянусь найти доказательства, что это его чары! И если с Юхой или его колдуном что-то случится — старику не жить, Агафья, и тебя при нужде я тоже упеку в междумирье.

— Высшие силы тебя накажут, Линда, — сказала Агафья, осторожно коснувшись ее плеча.

— Я уже наказана, но тебе этого не понять: ты ведь всегда была одна! — заявила Линда и быстро пошла прочь, а за порогом растворилась в темноте. Домовиха долго и горестно глядела ей вслед и перебирала бусины на морщинистой шее.

В гостиницу парни вернулись уже за полночь и еще со двора заметили, что корпус для духов ярко освещен и рядом кто-то столпился. Подойдя ближе, они увидели Илью, который сосредоточенно и хмуро рассматривал своих адъютантов. Рядом с ним стоял Рикхард, и его взгляд тоже не сулил лесовикам ничего хорошего. Была здесь и Накки, а рассерженная Сату, казалось, норовила броситься на мужа с когтями наперевес.

— Ну и где вы были, что даже не ответили ни на один призыв? — холодно произнес Илья.

— Мы напились, — растерянно выдал Хейкки, а остальные безмолвно поежились под взором проводника.

— А, ну это многое объясняет, — усмехнулся тот. — И как, понравилось?

— Да как-то сами не поняли, — признался домовой.

— И это я вижу, — кивнул Илья. — Одного не понимаю, Хейкки: у этих троих ветер в голове, но тебя жена и сын ждут! Не пора ли остепениться? Хорошо еще, что дежурство никто не сорвал! Теперь быстро все ушли спать, и чтобы до утра я ни одного из вас не видел.

— Да, Велхо, — тихо ответили парни и разбрелись кто куда, лишь обменявшись напоследок взглядами.

Остальные тоже пошли отдыхать или дежурить, и Илья остался наедине с Накки. Они вошли в свой домик, пожелали доброй ночи детям (Ян был уже в сознании, хоть и очень слаб), а потом уединились в маленькой купальне, которую Илья построил для жены. Оконный витраж был расписан зелеными яблоками, плывущими по воде, в углу стоял умывальник, украшенный деревянной женской скульптурой с распущенными волосами. Это был подарок Ильи для супруги, как и ванна, в которой она могла отдыхать после дежурств и наслаждаться с ним.

Водяница провела гребешком по волосам, сбросила халат и погрузилась в родную стихию, маня к себе мужа. Илья тоже поспешил снять одежду, и они устроились друг напротив друга, разделенные лишь клубами пара.

— Илья, в последнее время мне кажется, что ты меняешься, — вдруг произнесла жена.

— Уже начал стареть? — шутливо отозвался Илья, хотя ему стало не по себе.

— Нет, Илкка, тебя что-то гнетет. Ты почти не ешь, упиваешься кофе, чтобы не засыпать, запираешься в мастерской или пропадаешь в капище, — возразила Накки, — а недавно мне на ушко сказали, что ты и на утренних обрядах стал вести себя странно…

— Кто сказал?

— Да разве это важно? Мне хватает того, что я сама вижу и знаю.

— Тогда ты могла бы вспомнить, что я едва не потерял сына! Такое, знаешь ли, всегда плохо отражается на сне и аппетите.

— Думаешь, я ничего не замечала прежде? Ладно, не говори, если пока не хочешь, но учти: двоедушие — очень опасная штука! Даже когда другая ипостась спит, через мощное колдовство она проникает в повседневные мысли и чувства, и с годами противостоять ей все труднее. Если упустить момент, грани могут и смыться.

— И что тогда?

— У всех по-разному, но людские сказки о страшных ведьмах возникли не на пустом месте! Они именно о потерявших душу, которые существовали на самом деле и принесли много хаоса обоим мирам.

— К чему этот разговор, Накки?

Она медленно провела рукой по воде и спросила, пристально взглянув ему в глаза:

— Что у тебя произошло с Юхой?

На миг Илья даже почувствовал облегчение и подумал, что жена найдет нужные слова, которые успокоят душу, а возможно, и разрешат конфликт. «А если нет? — вдруг шепнул внутри кто-то бесплотный, холодный и скользкий. — Она нечисть, и он тоже: кто сказал, что она примет твою сторону? У духов свои представления, и вековая связь между ними крепче всякой страсти и привязанности к человеку, который в их жизни недолгий гость. Может, раньше просто не было повода это проверить?»

Но Накки ждала, и Илья наконец промолвил:

— Я временно отстранил его от заказов, потому что он немного подвел меня на одном из них. Ничего страшного не случилось, но я хочу понаблюдать за ним, прежде чем снова брать в такое дело.

Вероятно, его тон звучал слишком непреклонно, и Накки лишь вздохнула. Илья протянул руки и привлек ее к себе.

— Не надо сейчас о проблемах, милая. Когда ты так близка, я могу думать лишь об одном — вспомни хоть наше знакомство…

Она покорно прильнула к мужу, и он прошелся жадными поцелуями по ее шее, плечам и груди, жестко вцепился в сосок, так что она едва не вскрикнула. Илья и раньше любил быть властным и напористым в страсти, но сейчас ее запах выветрил из его головы все мысли и приличия. Он усадил ее на свои бедра, будто невесомую, и Накки покорно обвила руками крепкий торс, прильнула к его губам, хотя в ее глазах еще плескалась тревога. Ее тело походило на качающуюся на волнах лилию под ночным небом, которую безумно хотелось сорвать и сжать между пальцами. И Накки послушно отдавалась ему, двигаясь в воде, как плескающаяся рыбка, целуя его щеки, плечи и торс, накрывая ладонями грудь, так что сердце билось почти в ее руках. Лишь временами стонала, когда толчки превращались в удары, а любовное объятие походило на удушение.

«А Юха прав, близость действительно помогает» — вдруг подумал Илья, когда тело охватил спазм безумного наслаждения, от которого было прекрасно и почему-то жутко. Будто на смену сладкому сну торопилась явь, еще более мрачная, чем вчера.

Илья приехал из города, убедившись, что мать в надежных руках, быстро поужинал и решил сходить на залив — в кои-то веки не для ритуалов или воззваний, а просто проветриться. Уже смеркалось, небо над водой отливало сиреневым, а вода была серой и неподвижной, словно высеченная из камня. С удовольствием вдохнув полной грудью, Илья прошелся по берегу и увидел Милу, которая сидела на песке и тоскливо глядела перед собой.

— Привет, Мила! — сказал он, подойдя ближе и улыбнувшись. Сейчас эта девушка была по-особому дорога ему, как ниточка, связывающая с молодостью и миром людей.

— Здравствуй, Илья, — ответила она и тоже попыталась улыбнуться, но вышло неуверенно и пугливо.

— Что ты такая хмурая? — насторожился он. — Снова какие-то новости от матери?

— Нет, там все в порядке, мы созванивались. Она была у бабушки, но пока еще хочет пожить в гостинице. А на меня просто сегодня хандра накатила, — вздохнула Мила, но Илья осторожно коснулся ее плеча и сказал:

— Мила, хоть ты и взрослая, но учитывая все обстоятельства, я за тебя отвечаю, как и за весь этот постоялый двор! Поэтому если ты видела что-то плохое или кто-то тебя обидел, обязательно скажи и я приму меры.

— Да не то что бы, — задумчиво отозвалась девушка, — я, наверное, сама себя обидела, потому что надумала всякой фигни…

— А, теперь понимаю: в Яри дело?

— Ну да, — кивнула Мила, — мы договорились встретиться после ужина, он обещал мне показать какую-то бухту. Но я уже час здесь прождала без толку! Может, вы его видели у гостиницы?

— Честно говоря, нет, — признался Илья, — это у Накки лучше спросить: она у водяных главная и точно знает, где он.

— Да мне неловко спрашивать! Вдруг он просто с другой девчонкой загулял, а я голову ломаю и волнуюсь. Сами знаете, какие у них тут высокие отношения!

— Мила, у духов помимо этого такая нагрузка, что, уж извини, они вправе сами выбирать, как им расслабляться, — заметил Илья. — Но по поводу Яри скажу, что он точно не мог пообещать и просто так не явиться, без важной причины. Ну что, пойдем к Накки? Может, она сама его срочно вызвала.

Мила шмыгнула носом, немного подумала и кивнула. Водяница сообщила ей, что Яри днем отпросился в гости к друзьям на другом берегу, вблизи Ретусаари*, и обещал вернуться к ужину и ночному дежурству — как раз после свидания с Милой. Но друзья сообщили, что он и не появлялся, и тут уже Накки нахмурилась, а Мила вновь всхлипнула.

— Ну-ну, погоди сеять панику, — подбодрил Илья. Однако тут вошла встревоженная Сату.

— Велхо, ты не знаешь, где мой муж? Он сказал, что сходит к Коскелайнену, купить какой-то выпечки для новых постояльцев, — они уже вот-вот приедут, а тут до сих пор ни выпечки, ни его! И не откликается, сколько я ни звала! Кто их устраивать-то будет?

— Нет, Сату, я не знаю, где он, — констатировал Илья, почувствовав неприятную тяжесть за ребрами. — И Яри тоже куда-то пропал, на призывы не отвечает.

— Да вы что! — ахнула Сату. Накки придержала ее за руку и сказала:

— Илкка, похоже, нам придется считать по головам. Я сейчас своих соберу, ты, Сату, домовыми и банниками займись, а лесовики, разумеется, за Рикко. Скоро дадим тебе отчет, а Милу ты лучше отведи в комнату.

Илья последовал ее совету и посоветовал Миле посидеть вместе с Дашей. Из отчета духов-хозяев выяснилось, что помимо Хейкки и Яри, пропали также Юха и Аарто, и ни один не откликался на телепатические призывы. Не помог даже более сложный обряд, который Илья провел в местном капище — силы природы будто не видели их, и соответственно, версию, что парни опять где-то «напились», пришлось отбросить.

— Думаю, надо опросить всех их друзей: может, замечали что-то подозрительное, — отчаянно проговорил Илья, оставшись наедине с женой. — Мне еще вчера их поведение не понравилось! Пусть ребята все разговоры припомнят, намеки, шутки, — вот и накидаем версий.

— Самая вероятная из них — что они мертвы, Илкка, — заметила Накки, отведя взгляд.

— Технически она, может, и самая вероятная, но я ее пока не рассматриваю, и уж тем более о ней нельзя упоминать при Сату и Линде. Есть ведь и другие измерения, нам ли не знать?

— Есть, но в большинство из них демоны Среднего мира не могут войти, а если уж проникнут, то долго там не продержатся. Значит, нельзя тратить время на переговоры, — заключила водяница.

Илья устало прикрыл глаза. В корпусе духов царило нечто похожее на панику, если так можно сказать об этих невозмутимых существах. Несколько домовых занимались новыми постояльцами, а остальные бросились на поиски парней. Лесовики обшарили свои владения, взывая к животным и прочим земным и потусторонним тварям, водяные излазили все подозрительные уголки на дне, домашние духи вглядывались в каждого гостя — не проник ли сюда опасный колдун или жрец? Но все было бесполезно, и Илья уже снова собрался на ритуал с колокольчиками, как вдруг к нему постучалась Линда.

— Прости, Волхв, что беспокою, — сказала она дрогнувшим голосом, и колдун увидел, что девушка еле сдерживала слезы. — Юха оставил мне серебряную булавку с чарами, я хранила ее в ящичке, а сейчас открыла его… и от нее шел какой-то страшный жар. Когда он только мне ее показывал, такого не было, клянусь! Скажи, что это может означать?

— Серебро? — изумился Илья. — Странный подарок для оборотня! Зачем оно вам понадобилось?

— Ну, — Линда уставилась в пол, — Юха вбил себе в голову, что лучше умереть, чем навсегда остаться зверем и попасть в междумирье. И вчера попросил убить его, если когда-нибудь лишится рассудка.

— Что же ты молчала-то, дуреха?! — воскликнул Илья. — Ладно, с тобой еще разберемся, а сейчас давай сюда свою булавку.

Лесовица протянула ему ящичек, и открыв его, он сразу почувствовал этот жар, в котором смешались девичья кровь, пот от страстной ночи, ярость животных ипостасей, слезы женской тоски. Все самое потайное и ценное от двух молодых оборотней, соединивших судьбы, горячее, болезненное, но живое.

Илья легонько тронул острие булавки и сказал:

— Знаешь, мне кажется, что Юха жив. Эта булавка каким-то образом превратилась в транслятор его ощущений к тебе, где бы он ни находился. Чудо какое-то, право слово, — обычно подобные артефакты передают информацию только в пределах одного мира…

— Ты вправду так думаешь, Волхв? — тихо спросила Линда.

— Мне это чудо знакомо, Илкка, — сказала Накки, и ее лицо просветлело. — Пока ты был в Туонеле, я тоже чувствовала жар от подаренного тобой браслета, хотя это вообще не артефакт.

Илья удивленно покачал головой, но для чистоты эксперимента позвал Сату и попросил принести самый ценный подарок от мужа. Домовинка, разумеется, заявила, что таким подарком был их сын Илмари, и Илья стал прощупывать ауру мальчика. Она тоже поменялась, и даже лоб домовенка был горячим, как у больных человеческих детей.

— Велхо, ты уверен, что это признаки жизни, а не… иного? — осторожно спросила Сату, тронув Илью за рукав.

— Да, теперь я не сомневаюсь, что они пока живы, — заверил колдун. — С Яри и Аарто, правда, сложнее: вряд ли у их барышень найдутся подходящие подарки. Но мне кажется, что где уцелели двое, там и четверо. Остается найти, где именно…

После паузы Илья решительно промолвил:

— Надо обратиться к Рауни, матери богов! Вы все будете меня сопровождать, и она услышит ваши воззвания. Мать не может отказать в помощи другим матерям и женам, настоящим или будущим.

Святилища Укко и Рауни располагались недалеко друг от друга и снаружи мало отличались, но алтарь богини был более уютным и нарядным, чем у ее грозного супруга. Его венчал каменный идол — женская голова с пышными косами и лукавым взглядом, которую давным-давно высекли из гранита духи-хранители. Непременным атрибутом были веточки рябины, а также сухие цветы и ягоды, что приносили девы. Илья жертвовал богине молоко, которое к утру превращалось в творог, и вино, что вскоре выветривалось, — это означало, что священная пара оценила угощение по достоинству.

Илья часто приходил молиться Рауни о здоровье близких и друзей, а также во время вспышек заболеваний, опасных для детворы, в холодные зимы или купальный сезон. Кроме того, именно к ней взывали женщины-духи для успешного зачатия, легких родов и появления второго ребенка, что в последнее время было нечасто.

Теперь он с поклоном вошел в капище в сопровождении Сату и Линды, к которым присоединились Накки и Силви — они представляли Яри и Аарто как наставницы и предводительницы. После молитвы Илья укрепил над полом большой бубен, с которого спускались связки разноцветных бусин, и стал водить по нему рукой, проговаривая вопрошающие руны.

Четыре хранительницы перевели воззвание на божественный язык, и вскоре бусинки стали вибрировать и звенеть, передавая ответ. Затем женщины растолковали его Илье на человеческом языке, вернее, от всех растолковала Силви на правах старшей.

— Богиня утверждает, что юноши пропали по чьей-то злой воле, и в этом замешаны как духи, так и люди, — сказала лесовица. — Сейчас они еще живы, но заточены в междумирье, и сами оттуда выбраться не сумеют. Она предупреждает, что ты можешь попытаться их вытащить, но подвергнешь свою жизнь большой опасности. И не ищи то место, где они исчезли, — это не поможет, прорыв уже закрыт, а на поверхности ровная земля и пустой старый дом.

— Но куда же мне идти в таком случае? — изумился Илья.

— А дальше богиня ответила что-то совсем странное, — призналась Силви, — «спроси у Нойты».

Сначала Илья оторопел, но вдруг необычайное тепло окутало его сердце. К кому же еще могла направить его покровительница семейных уз, как не к родной прабабке-ведьме? И пусть Катарины Хиетала давно не было в живых — ее душа до сих пор где-то бродила и наверняка бы не отвернулась от потомка.

Боясь спугнуть вспыхнувшую радость, Илья осторожно произнес:

— Кажется, я знаю, откуда мне начать поиски.

— Постой, Илкка, — растерялась Накки, — ты вот так, в один момент, принял решение?

— А разве есть выбор? Богиня же сказала: ребята сами не выберутся. По-твоему, я должен бросить их умирать? Тем более после того, как сам и упустил, сосредоточился на своих проблемах и сыне, а про ответственность за духов забыл…

— О каких проблемах идет речь? — тихо, но гневно сказала водяница. — Может, наконец ты соизволишь сказать о них своей жене? Что ты такого упустил? Это должно быть что-то ужасное, раз ты теперь готов наказать себя подобным образом!

Илья вздохнул и привлек ее к себе. Три остальные демоницы, не желая их смущать, поклонились алтарю на прощание и исчезли.

— Да, милая, перед тобой я очень виноват, — сказал он. — Я обязан был тебе довериться, но думал, что еще как-то разрулю ситуацию.

— В общем, это на тебя похоже, — слабо улыбнулась Накки, — но если теперь все расскажешь без утайки, я прощу.

— Непременно расскажу, только не здесь. Давай вернемся домой, пожелаем детям спокойной ночи и тогда уже поговорим. Уснуть все равно не удастся: я чую, что впереди тяжелые дни…

Юха очнулся в лесу, но каком-то незнакомом и неприветливом — небо свинцово-серое, без золотистых искорок Тапиолы, земля сухая и холодная, и ни звука вокруг, словно и звери, и птицы, и букашки пребывали в спячке. К тому же, все тело болело, будто только после оборота, хотя одежда не пострадала. Он решил перекинуться, чтобы волчья ипостась разобралась в таком странном месте, но почему-то не смог этого сделать.

Это не слишком напугало лесовика: у них бывали такие сбои от сильной усталости, когда оборот не наступал или наступал не вовремя. Поэтому он оделся и решил подождать с этим. Хуже было то, что Юха совсем не помнил, как попал сюда, в то время как прочие недавние события в памяти прекрасно сохранились. И это навело на страшные подозрения. Юха провел ладонью по губам и увидел на ней кровь, даже не успевшую высохнуть.

Решив, что его все же покарали за очередной проступок, парень стал метаться как животное, кусать ветви, камни и собственные руки, упал на четвереньки и завыл. Все кончено, не видать больше ни родного леса, ни друзей, ни волков, ни Фиалки, и даже в последний миг ее не было рядом. Он не растворится в родной стихии, как другие ушедшие духи, не обретет покой, а останется бродить между мирами, пока не сойдет с ума от одиночества.

От горестных мыслей Юху отвлекли голоса людей вдали — тревожные, гневные и сосредоточенные. Слов он не расслышал, но чутье сразу подсказало, что речь шла именно о нем, а также что эти люди вооружены и опытны.

Поэтому оборотень быстро умолк и решил где-нибудь укрыться: даже в междумирье хотелось протянуть подольше. Он бросился бежать, сбивая ноги об эту проклятую землю, и невольно удивляясь, почему ее холод так неприятен, — дома Юха легко ходил босиком и по снегу. И вдруг натолкнулся… на Аарто.

— Ю! Ты тоже здесь? Это ты завывал? — спросил товарищ, растерянно улыбаясь.

— Да где здесь-то? И откуда ты взялся?

— Ну, где мы — я сам пока не знаю, а вот откуда… Ты что, все забыл?

Юха кивнул, и Аарто со вздохом принялся рассказывать. Вскоре образы стали всплывать, и парень махнул рукой:

— Все, все, теперь вижу: и уродский дом, и мертвого духа, и драку, и заколдованную лестницу. А ты тоже не сразу вспомнил?

— Минут пять помучился, башка была тяжелая как у людей после пирушки. Но потом все вернулось как по маслу. Только я был уверен, что остался один, а ты, выходит, тоже сюда попал…

Бородатое лицо Аарто невольно просияло, и Юха тоже почувствовал себя чуть бодрее.

— А остальные тогда где?

— Пока не знаю, надо этот лес обшарить, хоть он и негостеприимный на вид. Ты заметил что-нибудь интересное?

— Нет, я не успел, понял только, что люди где-то невдалеке живут. А ближе с ними знакомиться пока неохота.

— Так и не надо, главное что без их энергии мы не останемся! — обрадовался товарищ.

— Ну да, тебе лишь бы жрать, — проворчал Юха. — А ты уже заметил, что мы не можем ни обратиться, ни стать невидимыми?

— Что? — нахмурился Аарто. — Дай-ка проверю, об этом я и не подумал…

Он быстро скинул одежду и, потерпев неудачу, с размаху сел наземь, упершись раскрасневшимся лицом в колени.

— Ох, Хей, я ему ребра-то пересчитаю, пусть только попадется! Сходим на разведку, поможем Велхо! Так сходили, что и сами пропали, и он теперь скорее всего погибнет…

— Да ладно, на Хея-то что срываться? Тут все мы дураки, а ему хуже других: дома жена и сын остались.

— Чем это хуже других? Будто тебя Фиалка не ждет! Да и моя Марина волноваться будет, — заявил Аарто, натянув рубаху и штаны.

— Надо же, как у вас далеко зашло! — заметил Юха. — А Фиалку жаль, но по-моему, она уже готова к тому, что со мной что-то случится.

— Это с чего вдруг?

— Да теперь уже неважно, — махнул рукой Юха. — Слушай, а почему здесь так холодно?

— Чего? — изумленно переспросил Аарто. — Ю, да что с тобой? Ты же дух, как тебе может быть холодно?

— Да сам знаю, и тем не менее… — вздохнул Юха, и товарищ обеспокоенно взглянул ему в лицо.

— Слушай, дружище, паршиво ты выглядишь! Впрочем, я и до всей этой заварухи подозревал, что у тебя проблемы. Сядь поближе ко мне — хоть немного энергии тебе передам, а потом, может, что-нибудь придумаем.

Юха устало и благодарно кивнул, и они сели, прижавшись друг к другу спинами. У Аарто аура всегда была теплой, как густой мех и кремовое жирное молоко медведей, даже в междумирье, если это действительно было оно. Поэтому через пару минут Юха согрелся и стал клевать носом.

«Нет, нет, засыпать нельзя, — почему-то пронеслось в голове. — Яри и Хейкки мы больше не найдем, они погибли… А когда я проснусь, то увижу, что и Аарто уже нет, и значит, меня убьют последним. Дети на постоялом дворе когда-то читали сказку о страшном острове, на котором обитал змей и поочередно сжирал всех заплывших неудачников. Они засыпали и никогда уже не просыпались… никогда…»

Однако здесь все вышло куда оптимистичнее: когда Юха проснулся, рядом был не только Аарто, но и двое других товарищей. Бледные, осунувшиеся, перепуганные и что уж говорить, довольно жалкие на вид, но живые. Все обнимались и хлопали друг друга по плечам, и о том, что Аарто намеревался «пересчитать ребра» Хейкки, он, разумеется, даже не вспомнил.

Правда, сам домовой то и дело сокрушался о своем опрометчивом поступке, и наконец Юха сказал:

— Ну хватит уже, Хей! Виноват не ты, а те ублюдки, которые все это воздвигли. И если мы хоть что-то им подпортили, я, право слово, только рад.

— Вот именно: мы им «хоть что-то», а они нас в полную задницу отправили, — мрачно произнес Яри. — У меня уже кожа сохнет, а ни одного водоема в окрестности я не заметил.

— А много ты успел облазить?

— Только по эту сторону дороги: за ней уже какое-то поселение начинается, а я не привык по незнакомым деревням шляться видимым.

— Но если это поселение, значит, откуда-то они берут воду, — заметил Хейкки. — Да и мы все рано или поздно захотим есть, и туда придется сунуться.

— Слушайте, парни, это все звучит как бред какой-то! — вспылил Аарто. — Вы часом головой по дороге сюда не ударились, чтобы людей бояться? Забыли, кто мы такие?

— Это ты забыл, что мы в ином измерении, медведь! — беззлобно возразил домовой. — Мы не знаем, что здесь за люди, а самое главное — они нас сюда не звали. И вряд ли станут угощать своей энергией за просто так.

— Так может, попробовать с ними договориться? — осторожно сказал Юха.

— Ну, это из нас только Хей умеет, — пожал плечами Аарто, — у меня с людьми обычно разговор короткий.

— Да я сам сейчас не представляю, как быть! — признался Хейкки. — Как подумаю, что Сату и сына больше не увижу… Мы же не протянем здесь долго, ребята!

— Может, нас все-таки будут искать? — заметил Юха.

— По крайней мере, только на это и остается надеяться, — вздохнул Яри.

Илья опять был змеем, но почему-то полз под рыхлой землей, как громадный червь. Сверху слабо потягивало травой и дождевой влагой, снизу разило гнилью и разложением. Резкие повороты тела и заостренной головы змея прокладывали бесконечный лабиринт, по которому его гнала лишь жажда крови. Наконец по сильным вибрациям существо почуяло близость добычи и на время затаилось, затем с чудовищной скоростью метнулось вверх и вперед, мелькнув уже по земле массивной глянцевой дугой. И… оказалось в огромной сети, крепко сплетенной из металлического волокна, которое к тому же больно жгло кожу.

Очнулся он тоже с болью — в голове, в груди, в уставших ногах и руках, которые были стерты о что-то жесткое и колючее. Кое-как присев, он нащупал на затылке шишку и слипшиеся от крови волосы. Под носом тоже засохла кровь, и во рту было нестерпимо сухо. Илья рефлекторно опустил руку в карман, за пакетиками трав, но с ужасом нашел лишь пустоту. Неужели потерял при очередном перемещении? И насколько теперь хватит оставшихся сил?

— Ты не это ищешь? — вдруг послышался приглушенный мужской голос. Слегка знакомый, но где и когда Илья его слышал — не удавалось припомнить, тем более что рассудок вообще плохо ему подчинялся.

Помещение слабо осветилось, и колдун увидел пожилого мужчину с седыми усами, в черной одежде и с амулетом в виде солнечного диска. Он держал в руке пакетик и бесстрастно усмехался, в упор глядя на Илью.

Через пару секунд замешательства Илья вдруг сообразил:

— Всеслав Бородин?!

— О, голова у тебя все еще неплохо работает, — заметил мужчина. — Только на самом деле меня зовут Всеволод Баруздин, а на празднике я назвался похожим именем на случай, если ты слышал обо мне от наших духов. Правда, это оказалось излишней предосторожностью.

— Да, вот уж кого совсем не ожидал увидеть, — проговорил финн. Темнота рассеивалась, и он смог рассмотреть тесное помещение с низким потолком и без окон, в котором были только охапки соломы на полу, рукомойник, ведро и круглая чугунная печь. На одной охапке сидел сам Илья, на других без чувств растянулись молодые духи. Прислушавшись, Илья почти не уловил их дыхания.

— Ты навел на ребят сонное заклятие?

— Да, но теперь их придется разбудить, — сказал Всеволод, подошел ближе к духам, поочередно потряс каждого за плечо и пихнул ногой в бок. Едва придя в себя, они сгрудились вокруг своего колдуна, как птенцы, и попытались о чем-то спросить, но Илья жестом велел помолчать.

Всеволод тем временем уселся на единственный в комнате табурет и снова всмотрелся в Илью. Его насмешливое безмолвие вывело финна из себя, несмотря на слабость, и он крикнул так, что парни вздрогнули:

— Что за дерьмо здесь происходит?! Что ты задумал, старый маразматик? Чем мы перед тобой провинились?

— Не расстраивай меня, Илья! — почти мягко отозвался Всеволод. — Ты насмотрелся глупых молодежных фильмов, в которых злодей смачно выкладывает жертве свои планы? Нет, никто вас тут не спасет и торопиться мне, по большому счету, некуда, но зачем? И потом, если уж ты действительно проницательный колдун, каким себя считал, — то мог бы и догадаться, что тебя ждет…

Илья нахмурился, пытаясь привести в порядок мысли, все еще похожие на сгустившуюся кашу. Но очередной приступ боли стиснул голову обручем, и он обессиленно закрыл глаза.

— А где Кави? — вдруг спросил он.

— Как говорится, увы, мне очень жаль! — театрально произнес Баруздин. — Слишком уж она у тебя строптивая… была, одному из моих людей руку почти до кости прокусила. Пришлось топорик задействовать — когда имеешь дело с неуправляемыми духами, он должен быть под рукой.

— Что? — прошептал Илья. Он бы кричал, если бы только на это были силы, — Кави, родная Кави, давно уже не просто фамильяр, а друг, который знал его с юности, помогал пройти через ад и отомстить за гибель первой жены, а потом и снять заклятие с города! И взамен получила смерть в бою за своего колдуна, который даже не попытался ее защитить…

— Ах ты мразь! — хрипло крикнул Аарто и ринулся к Баруздину, который лишь ухмыльнулся, но все же отошел подальше в угол.

— На место! — приказал Илья, и дух, прошипев под нос что-то злобное, уселся на солому. Сейчас колдуну совсем не хотелось смотреть на драки, нужна была хоть пара минут и иллюзия покоя, чтобы переварить душевную боль.

— Что, дед, приказал убить собаку, а для остального кишка тонка? Но к Велхо ты все равно живым не подойдешь! — крикнул Хейкки. — Даже если ты лишил нас магии, зубы и когти-то остались, и я с удовольствием первый вскрою тебе брюхо.

— Спокойно, спокойно, парень! Ты мог бы понять, что твой господин пока мне нужен живым, хотя я уже вижу, что сообразительность у вас не сильная сторона. Но вообще, Илья, — усмехнулся Баруздин, — цени своих горе-демонов, они ведь едва не сорвали мне все дело!

— Хочешь сказать, ловушка, в которую они попали, предназначалась мне? А что бы ты делал, если бы я вовсе проигнорировал то письмо?

— Ну, запасные варианты у меня были всегда, но эту ловушку я конструировал очень долго и любовно! И весь труд прахом из-за четверых старательных идиотов! Кто же мог подумать, что ты бросишься за ними?!

— А я бросился, — задумчиво сказал Илья. — Почему же ты не убил их, как Кави?

— А зачем добру пропадать? Помешать мне они все равно не могут, зато потом пригодятся, — загадочно ответил мужчина. Воспользовавшись паузой, молодой шаман спросил:

— Ты можешь хотя бы сказать, где мы?

— В междумирье, практически у ворот Нави, — невозмутимо сказал Всеволод, и у Ильи похолодело внутри. — У меня здесь небольшой городок, населенный живыми неприкаянными душами, которым страсть как нужен новый сосуд. Насколько вам здесь будет уютно — пока судить не берусь. Ну и если уж тебе так хочется знать причину — покопайся в своих видениях, спроси у прабабки, кто такая Анна Игнатьевна Легонцова…

Илье это имя не говорило ровным счетом ничего, но по тому, как пожилой колдун устало прикрыл глаза и поморщился, он понял, что для того оно сопряжено с глубокой личной болью.

— Это твой близкий человек, Всеволод?

— Очень близкий, — бесстрастно произнес мужчина.

— Ну допустим, у твоей семьи могут быть счеты с моей прабабкой, — осторожно промолвил финн, — о ней я и без видений знал достаточно. Но я-то здесь при чем? Как мои страдания помогут наказать Кайсу, которая давно умерла?

— Это сгодилось бы для обывателей, но мы с тобой ведьмаки, и знаем, что души после смерти не растворяются в небытие, — возразил Всеволод. — Повлиять на судьбу Кайсы я уже не могу, тут ты прав, а вот сделать больно ее неупокоенной душе — еще как! И ты, Илья, очень бездарно пытаешься выторговать себе жизнь этими вопросами. Поверь: я давно все обдумал, благо времени было достаточно. И тебе советую к нашей следующей встрече придумать что-нибудь поинтереснее.

Он поднялся, неторопливо отряхнул руки и пошел к двери, которая приоткрылась под его взглядом. Илья лишь оцепенело посмотрел ему вслед, а из парней только Аарто вскочил с места и бросился за колдуном:

— Эй, дед, стой! Не смей вот так улепетывать!

Но Баруздин быстро захлопнул за собой дверь, которая, разумеется, уже не отворялась, и Аарто с бессильной злостью саданул по ней рукой.

— Витту*! — прорычал оборотень, уткнувшись лбом в дверь. Но вскоре успокоился и присел на солому, а Яри сказал:

— Велхо, надо сообразить, кто такая эта Анна Легонцова и что ее связывало с Нойтой. Вы слышали когда-нибудь это имя, ребят?

Трое нелюдей лишь помотали головой, а Илья осторожно спросил:

— Думаешь, с ним удастся договориться?

— Не знаю, — развел руками водяной, — но попытаться стоит! Вдруг мы как-то сможем загладить вину?

— К сожалению, я догадываюсь, что их связывало, и думаю, что эту вину нельзя загладить, — вздохнул Илья. — Нойта — убийца, не понесшая наказания от людей, и это, конечно, бесило очень многих. Можно лишь попытаться излечить его боль, или хотя бы пригасить, но от меня он такую помощь никогда не примет.

— Тогда чего же он хочет? И откуда вообще свалился на наши головы? — спросил Хейкки.

Юха, до того сосредоточенно молчавший, вдруг ахнул и прикрыл лицо.

— Я понял, кто это, Велхо, — горестно произнес он через секунду. — Я его по запаху узнал…

— И кто? — тихо спросил Илья.

— Колдун, у которого жила Линда! Он жив, и все это время находился где-то рядом, шпионил, ставил ловушки! Значит, она с самого начала врала, она все знала! Все знала… — прошептал Юха и отвернулся.

Привалившись к стене, Илья вполголоса напевал старую финскую песню, а кто-то из ребят время от времени подхватывал. Так посоветовал Хейкки, чтобы не сойти с ума, — хоть песни, хоть сказки, хоть нелепые истории из жизни, только не эта одуряющая тишина. Мысль о том, чтобы пробиться сквозь стену, отмели из-за непроходимого магического барьера, и заняться было практически нечем. Здесь они не чувствовали смены времен суток и спали тогда, когда кончались силы, — то поочередно, то все скопом, вповалку.

Раз в эти условные сутки кто-то незаметно выносил ведро и оставлял небольшой кувшин с чистой водой, ломоть хлеба и иногда миску холодной каши. Они могли худо-бедно умыться, а Илья утолял жажду и голод. Но это мало помогало в тесном закутке без окон и щелей: от нескольких мужских тел и ног стоял невыносимый смрад, и порой Илья недоумевал, почему он вообще еще дышит. Духи, несмотря на свое название, были отнюдь не бесплотны, а их пот, выводящий дурные излишки энергии, обладал едким запахом, поэтому обычно они купались не менее двух раз в день. В конце концов Илья решил, что запас кислорода держался здесь благодаря магии этого «городка».

К счастью, духам хотя бы не требовался туалет — но к несчастью, у Ильи эта потребность никуда не пропала даже в междумирье. Впрочем, с малой нуждой он вскоре привык справляться без особого смущения, а вот любой спазм в животе все еще вызывал чувство неловкости и отвращения.

Духов он, разумеется, подкармливал своей энергией, но не сомневался, что парни возьмут гораздо меньше, чем им нужно для поддержания сил. Поэтому они вечно были полусонные, хмурые, говорили медленно и без выражения, а в основном вяло огрызались друг на друга. Юха и Аарто мучились без оборота, а Яри — без воды, все успели обрасти щетиной и кое-как причесывали пятерней спутанные волосы.

Спустя некоторое время Хейкки заставил всех, включая Илью, перебирать солому и снимать рубашки перед сном, чтобы хоть немного просушить. Это, конечно, с большой натяжкой могло считаться наведением порядка, но им действительно стало легче. Даже воспоминание о бытовых заботах потянуло за собой желание жить, и Илья в очередной раз мысленно восхитился этим парнем.

А еще оказалось, что Илья до сих пор не все знал о духах, даром что три года провел на постоялом дворе и с Накки. Например то, что они тоже видят страшные и мучительные сны. То и дело кто-нибудь из юношей стонал или вскрикивал, будил лежащего рядом, начиналась ругань и тогда уже просыпались все, возвращаясь в свой главный кошмар.

Баруздин не показывался, и пленники не говорили о нем, не строили догадок и планов. К тому же, у Ильи почти постоянно болела голова, а снадобий под рукой не было. Лишь однажды Юха попросил у него прощения за то, что привел Линду на постоялый двор.

— Тебе не в чем виниться, ты такая же жертва, как остальные, — покачал головой Илья. — А кроме того, я уверен, что и Линда жертва! Баруздин ее использовал, то ли задурив голову, то ли запугав, а тебя она действительно любит. Я видел ее глаза, когда она говорила об этой булавке! Вы оба — запутавшиеся молодые влюбленные ребята, а наше коварство порой круче демонического.

— Ты действительно так думаешь или пытаешься утешить? — нахмурился лесовик.

— Юха, утешают те, кто находится в более выгодном положении. А мы с вами в одной лодке, то есть в одной камере, — горестно усмехнулся Илья. — Мы здесь друг перед другом до костей раздеты, так о каком притворстве может идти речь?

— А если бы ты знал, чем все кончится, — стал бы нас искать?

Илья почувствовал, что его пытались подловить на слове, но не смутился. Он посмотрел на растерянного Юху, неунывающего Хейкки, вспыльчивого Аарто, тихого Яри, — и коротко произнес:

— Конечно, стал бы. Только ничего еще не кончилось, ребята, а возможно, лишь начинается.

— О чем ты?

— Баруздин не сможет мариновать нас здесь вечно, в конце концов он появится — хотя бы затем, чтоб поиздеваться. Тогда я попробую залезть ему в мозги и, может, найду какую-нибудь лазейку.

Спустя некоторое время вместо хлеба рядом с кувшином воды обнаружилась железная миска с мясом. Оно было кое-как обжарено, но частично плавало в кровяном соке. Несмотря на голод, Илье оно сразу не понравилось, — любая пища хорошо впитывала ауру и не могла обмануть чуткого колдуна.

— Что скажете, ребята? — спросил он, показав миску молодым духам.

Те осторожно принюхались, а Юха после раздумья сказал:

— Ладно, мне терять уже нечего, я человечину успел попробовать. Дай-ка сюда!

Он обмакнул пальцы в кровяную жижу, отчего у Ильи невольно подкатила тошнота, облизал их, прикрыл глаза и констатировал:

— Она самая, Велхо… Правда, срезана с человека, который уже некоторое время был мертв, и с помощью чар очищена от трупных ядов. Ишь какой, не захотел руки свежей кровью марать!

— Слушай, избавь от подробностей! — поморщился Илья, толкнув миску ногой. — Я давно уже догадывался: Нойта была людоедкой, он, каким-то образом пострадав от этого, решил сделать людоедом и меня. Один вопрос: зачем? Какая ему с этого выгода? На претенциозного психа Баруздин вроде не похож.

— А по мне, так похож, — заметил Хейкки. — Что ты теперь надеешься раскопать в его мозгах, кроме дерьма?

— Ну, я всяких безумцев и отморозков повидал, — возразил Илья, — и порой у них в голове было много интересного! И этот Всеволод-Всеслав действительно очень одаренный колдун, раз запросто хозяйничает в ином измерении. При таких способностях у него могут быть наполеоновские планы, а я, вернее, месть Нойте, — лишь их малая часть. Так сказать, незакрытый гештальт…

Нелюди не стали спрашивать, что это такое, и только вздохнули. Но Илья как в воду глядел: Баруздин действительно объявился вскоре после этого эпизода и, едва за ним закрылась дверь, удовлетворенно потянул носом воздух.

— Вот уж теперь действительно нечисть! — усмехнулся он. — Хоть топор вешай! Сколько же вам еще понадобится, ребята, чтобы вконец оскотиниться?

Все четверо духов, едва отойдя от полудремы, подняли на него красные от усталости и злобы глаза. Заросшие, осунувшиеся, в засаленной одежде, серые из-за недоедания и духоты и все менее похожие на людей, они разом оскалили клыки, и Баруздин невольно шагнул назад, хоть и продолжал улыбаться.

— Пошел вон от нашего господина! И это забери, сам ешь, — сквозь зубы проговорил Юха и швырнул к нему миску с уже протухшим мясом, — мы падалью не питаемся!

— А, это ты бывший хахаль моей Линды? И на что польстилась девка, право слово! На запах псины и человеческой крови? Досадно, что ты ее первым распечатал, но теперь-то она знает силу зрелого опытного мужика, который способен на многое, кроме долбежки!

— Не слушай, Юха! — вмешался Илья, поднимаясь на ноги. — В самом деле, Всеволод, не лучшая затея дразнить четверых злых и голодных демонов! Этот парень загрыз насмерть нескольких крепких мужчин, да и остальные в лесах не ромашки нюхали. Конечно, ты мне тоже пока нужен живым, но если доведешь до края — я могу и спустить их с цепи. А про Линду… ну кого ты пытаешься обмануть, мужик? Себя?

— А знаешь, так ты мне гораздо больше нравишься, Илья! — вдруг заметил Баруздин. — Пожалуй, теперь у нас может выйти содержательная беседа, но только без них. Что ты на это скажешь?

— Я готов, — кивнул Илья, и переглянувшись с духами, направился за ним. Наконец он увидел, что скрывалось по ту сторону двери, — длинный коридор, будто из питерской промзоны, с высоким потолком, потрескавшимся каменным полом, голыми серо-черными стенами, тусклым освещением. Даже пахло здесь не лесом или болотом, а какой-то химией вроде ацетона или уайт-спирита, а в воздухе словно витала мельчайшая строительная пыль. Вокруг ни души, что радовало Илью в его нынешнем состоянии, и по обеим сторонам виднелись тяжелые металлические двери.

Одну из них Всеволод отпер и сделал Илье приглашающий жест. Там оказалось более просторное помещение, тоже без окна, с несколькими длинными столами, кушеткой и умывальником. Также в углу стояла пара шкафов, но об их содержимом оставалось только гадать.

— Водки или коньяка не предлагаю, это уже был бы перебор, — произнес Всеволод, — а воды можешь попить. Если боишься, я сам попробую.

Он протянул Илье бутылку, и тот с удовольствием отхлебнул. Вода точно не была отравленной и сразу помогла встряхнуться, разогнать кровь и освежить разум.

«Как бы еще для Яри немного захватить?» — подумал Илья: водяной слабел быстрее других от недостатка влаги. Он решил улучить момент и пролить воду на свою рубашку, а затем укрыть ею парня. Мельком Илья глянул в зеркало и вздрогнул от собственного вида.

— Да, зрелище не для слабонервных, — кивнул Всеволод. — Поверь, Илья, человеку немного нужно, чтобы скатиться до животного, и ты уверенно идешь по этому пути. Все еще хочешь знать, почему ты здесь, или уже не до того стало?

— Мой путь известен только мирозданию, — возразил Илья, исподлобья глядя на собеседника, — и конечно, я хочу это знать! А ты не хочешь наконец выговориться, Всеволод?

Этим вопросом Илья пустил в ход свой навык проникать в душу, находить запрятанные образы, бередить осколки трагедий под зарубцевавшимися ранами. Он надеялся, что в ином измерении дар его не покинул, и реакция пожилого мужчины это подтвердила.

— Выговориться? Что же, это неплохой вариант, — задумчиво и устало сказал Баруздин. — Этой истории уже больше сорока лет, но я все помню как сейчас. Анна была моей первой любовью, и по сути единственной, — потом уже все не то. Никто ее никогда не звал Аней или Анютой, всегда только Анной, а то и по имени-отчеству. Такая уж у нее была выправка! Спортсменка, мечтала стать врачом… А я уже тогда вникал в ведовство, но втайне, боялся, что она меня не поймет. Да и вообще, в то время никто бы не понял…

Баруздин совсем немного сказал об этой женщине, но Илье уже хотелось увидеть ее лицо, глаза, услышать голос. Что-то подсказывало, что главная тайна и цель колдуна зиждется на ней, хоть она, по всей видимости, и мертва. Но пока он уверенно держал оборону, и Илья видел в его сознании лишь декабрьскую темноту и белый туман.

— Дело было незадолго до Нового года, но снег уже давно лежал, и мороз выдался лютый, — стал рассказывать Всеволод. — Мы с Анной любили походы, костры, байдарки в летнее время и ходьбу на лыжах зимой, и наши друзья тоже. Вот так нас в окрестности Токсово и занесло. Тогда мне показалось, что поход скверно организован, но теперь я думаю, что лес нарочно нас путал и сбивал. Анна и я почти все время двигались рядом, но вдруг она вырвалась вперед, а у меня почему-то сбилось дыхание. Чуть отдышавшись, я стал ее звать, но будто кричал в подушку, пока не заболело горло. Потом показалось, что меня берут за плечо ледяной рукой и шепчут что-то на чужом языке, но было почему-то не противно, не страшно, а даже хорошо. Лес вдруг осветился огоньками, такими яркими, как брызги северного сияния, а в ушах звенела музыка неизвестного мне инструмента. Не знаю, сколько я так простоял зачарованным, помню только дикий холод после пробуждения и то, что Анны нигде не было… Следы ее лыж тянулись впереди, но недолго: их засыпало обломавшимися ветками и порошей. Когда я добрался до пансионата, где ночевала наша группа, мне сказали, что все в сборе, но уже перед сном девушки заметили отсутствие Анны. Наш главный уверял, что она уже потом куда-то ушла, но другие ребята решили, что он просто кого-то посчитал дважды и не желал сознаться. Впрочем, это теперь не имеет значения… На следующий день мы пытались искать, но следы и вовсе пропали из-за снегопада. Потом стали просить о помощи, привлекли местных, милицию, но никто не смог помочь: женщина из плоти и крови будто провалилась сквозь мерзлую землю.

— И все же почему ты решил, что это Кайса?

— О, на тот момент я о ней вообще понятия не имел! Потом уже стал собирать слухи, сплетни, байки, и кое-что сопоставил. А когда занялся ведовством всерьез, мне стали помогать силы природы, как и тебе. Они привели меня к ее халупе, но слишком поздно: я с твоей прабабкой так и не свиделся!

— На твоем месте я бы об этом не жалел, — заметил Илья.

— Ты был практически на моем месте, когда мстил сектанткам за бывшую жену! Тебя тогда хоть что-то бы остановило?

— Ну ты сравнил, — мрачно усмехнулся финн.

— Ладно, не буду спорить. В общем, тогда я провел кое-какие обряды, обратился к силам Нави и смог напасть на след. Неподалеку от избы я выкопал яму и нашел в ней остатки одежды Анны, цепочку, которую сам ей подарил, и кости… Бог мой, ведь в ту проклятую холодную зиму земля была как камень! Старая Кайса не могла вырыть такую яму сама, это наверняка делали финские духи, отцы и матери твоих ребят…

Баруздин глотнул воды, перевел дыхание и добавил:

— И чтобы ты не сомневался — я сравнил твою ауру с флюидами, которые еще остались на цепочке. Их очень мало, но родовую связь они выдают. Хочешь сам проверить?

— Не стоит, — сказал Илья, отведя взгляд.

— А что так, Велхо, правнук Нойты? С каких пор ты стал таким робким, что боишься взять в руки вещь бедной мертвой женщины?

Вдруг насмешливое спокойствие оставило Баруздина, и он стряхнул со стола бутылку и еще какие-то стекляшки. Лицо мужчины побагровело, желваки напряглись и он надрывно крикнул:

— Она убила Анну, понимаешь? Убила и съела — не с блокадной голодухи, а просто так! Я потом не знал ни любви, ни страсти, ни покоя, жил только колдовством и мечтой вернуть Анну. И не трудись повторять свой дурацкий вопрос, при чем здесь ты! Тогда, на празднике, я мог бы отменить свой план, если бы увидел на твоем лице хоть тень отвращения и стыда за подобного предка. Но ты ею гордился! Ты ее почитал, ты за ней следовал — так последуй до конца, тем более ты и сам убийца со стажем. Потому мне и хватило лишь лёгкого ментального заклятия, остальное сделала твоя память и инстинкты. Границы уже стерты, до бездны остался не шаг, а так, одно дуновение!

— Допустим, — с усилием произнес Илья. — Но у меня все-таки остается пара других вопросов. Ты мне это позволишь напоследок?

— Дай угадаю: речь про твоего сына и твоего прислужника? Ты ведь не дурак и понял, что это не простое совпадение!

Илья сдержанно кивнул, и Всеволод произнес:

— Да, я делал ставку на смерть мальчика: ведь Кайса именно после потери детей слетела с катушек… Я думал, что с тобой произойдет то же самое, пусть и не сразу, — после сорока лет можно подождать еще два-три годика. Но этот план провалился, и я не стал повторять, а приступил к другому.

— Спасибо и на том, — сказал Илья сквозь зубы.

— А вот с парнем вышло почти без сучка без задоринки! Мой помощник подсунул ему экстракт из человеческой крови, сдобренный вирусом волчьего бешенства, — у оборотней, вкусивших нашей плоти, это приводит к веселой, но короткой жизни. Я рассчитывал добавить его в питье, но Юха сам подкинул еще более удобную возможность, подравшись с дружком до кровопролития. Только я не ожидал, что он тоже окажется здесь, а не сдохнет где-нибудь в этих гнилых лесах. Но впрочем, вам же лучше, Илья: вместе будете охотиться! Из стражей леса превратитесь в ужас леса!

Илья вдруг почувствовал горячий прилив злости и выпалил:

— А кто сказал, что мы против, Всеволод? Такой вариант ты не рассматривал?

Баруздин пристально взглянул на финна и произнес почти сочувственно:

— Илья, ну что же ты такой наивный! Ты серьезно думаешь, что вам с Юхой позволят творить то, что вы захотите?

«Вот оно!» — обреченно подумал Илья. Наконец он понял этот дьявольский план — из него намеревались сделать не просто людоеда, а цепного пса, преданную злобную скотину, которая будет радоваться мясу, пока хозяин заберет души. Воистину, Нойта скорее бы умерла, чем согласилась на такую участь! Она успела побывать изгнанницей, нищей, бездомной, отверженной, но ни секунды не была рабыней. И что может быть страшнее для ее души, чем увидеть рабом своего потомка и преемника?

Пока Илья переваривал эту мысль, Баруздин снова улыбнулся и сказал:

— Пойдем-ка, я тебе кое-что покажу.

Он повел его дальше по коридору, и вскоре они достигли лестницы. Миновав вслед за Баруздиным несколько темных пролетов, Илья оказался перед большим мутным окном. На подоконнике горело множество свечей, а под ним были рассыпаны какие-то травы. Подойдя к окну, Баруздин шепотом произнес непонятное Илье заклинание, и муть стала рассеиваться, а огонь на свечах тревожно затрепетал.

За стеклом Илья увидел скопление небольших домов, каждый окружен двором, и между ними блуждали такие же люди-тени, каких он встретил недавно. Некоторые сидели во дворах или на крыльце, и даже занимались какими-то делами — рубили дрова, стирали, шили. Но у всех было одинаково пустое выражение лица, повязки исчезли, а под ними оказались пустые глазницы. Никаких шрамов или крови, словно лица были из воска или гипса.

— Вот он, мой городок, где я представляю интересы Мары, — нараспев произнес Всеволод. — По сути занимаюсь отловом людей, как и Кайса, но не превращаю мясо в дерьмо, а делаю куда более тонкую и, замечу — полезную работу! Поверь: все эти люди сейчас счастливее, чем в своем убогом земном существовании. И когда я завершу опыты, они обретут безупречное здоровье и долголетие, а моя Анна ко мне вернется…

От последних слов Илье показалось, что Баруздин все-таки безумен, но его речь по-прежнему была ровной, а взгляд — ясным. Зато помутилось что-то в его энергетике, до этого похожей на стоячий пруд. Будто в этот пруд бросили камень, от которого пошли круги, всколыхнулась зелень и среди нее явственно мелькнуло женское лицо. Бледное, холодное, окаймленное прямыми темными волосами, с чувственным алым ртом и пронзительными зелеными глазами. Точь-в-точь похожее на лицо Линды-болотницы, но не ее. Человеческое…

Илья еле смог вернуться в темницу: открытие почти сломило его и в то же время подхлестнуло к борьбе. Беспокоила только импульсивность молодых духов, которая уже обошлась очень дорого, но больше рассчитывать было не на кого. А кроме того, одного из них это касалось почти кровным образом.

— Кажется, я сообразил, какие у Баруздина планы на Линду, —сказал он телепатически, оставшись с парнями. — Она очень похожа на его невесту, которую убила Нойта! Похоже, он давно ее присмотрел и теперь рассчитывает как-то вселить в тело лесовицы человеческую душу. Скорее всего и ваши тела, ребята, нужны ему для подобных экспериментов, а мы с Юхой будем ловить и пожирать людей, чтобы задобрить Мару, — без ее поддержки он бы никогда все это не провернул.

— Да чтоб я пропал! — ахнул Хейкки. Другие остолбенели от гнева и отвращения, а Юха зарычал как раненый. Илье пришлось успокоить его легким ударом по затылку, и когда все более-менее пришли в себя, колдун также мысленно произнес:

— У нас мало времени и катастрофически мало знаний, ребята. Так что если мы хотим спасти хоть кого-то — отныне делайте только то, что я говорю.

Все следующие дни обитатели гостиницы думали, как вызволить Илью и духов, имея в наличии лишь одного колдуна — юного и неопытного Яна. Он, забросив прочие дела, штудировал записи Антти и отца, разговаривал со старшими демонами, изучал артефакты и зелья. Его идею о ритуале ослабления через вещи все поддержали, и Линда отдала свой амулет из нефрита — по ее словам, именно Баруздин сделал ей этот подарок.

Также лесовица рассказала, что пожилой колдун постоянно жил в Питере и руководил там какой-то общиной. Лет десять назад, когда они, собственно, и встретились, Баруздин еще обитал ближе к природе, но потом из-за ссоры с лешими перебрался в город. Свой домик он оставил на верную домовиху Агафью и Линду— колдун очень просил молодую лесовицу не забывать о пристанище, подкреплять его своей юной энергетикой.

Когда же Линда убедилась в обмане Баруздина и его мужском интересе к ней, то даже смогла разыскать городской дом по запаху — прогулки с Юхой не прошли даром, — однако он стоял пустым и заброшенным. А когда вернулась в гостиницу, Юхи там уже не было.

— Похоже, старик каким-то образом научился переправлять людские души между мирами, — предположила Линда. — Тела могут оставаться здесь, скажем, в опьянении или долгом сне, а содержимое где-то там… Поэтому и его логово сейчас как мертвое, будто людская нога там много лет не ступала.

— Неужели он так силен? — удивился Ян.

— В этом еще надо разобраться, — сказала Накки, перебирая на запястье браслет, подаренный мужем. — Я слышала про опыты насильственного отторжения души от тела, но чаще всего они кончались неудачей. Сохранить такую субстанцию вне оболочки на долгий срок очень трудно, и мне неизвестно, чтобы хоть один из ныне живущих колдунов это умел.

— А может быть, он транспортирует не души, а что-то вроде призрачных двойников этих людей? — сообразил Ян. — И не насильственно, а по бартеру — скажем, люди здесь получают хорошие деньги или что-нибудь жизненно важное, ну там списание долга, операция родственнику и так далее… А он забирает часть их энергетики, создает такие марионетки и те помогают ему в ином мире. По крайней мере, о чем-то подобном я читал в воспоминаниях Антти.

— Да, это больше похоже на правду, — кивнула водяница.

— Проклятье! — вздохнула Линда. — Только одна я была близко знакома со старым чертом, а будто знаю о нем меньше всех вас.

— Не кори себя, — с неожиданной мягкостью сказала Накки, и Линда удивленно на нее посмотрела.

— Только что ему нужно от папы? — спросил Ян. — Убить или забрать колдовскую силу? Но это можно сделать и без всяких перемещений! Или он взял его и ребят в плен как заложников? Тогда, значит, надо ждать каких-то требований…

— Ждать в любом случае не надо, — возразила до сих пор молчавшая Сату. — Я чувствую, как им плохо там, и время работает на ту сторону. Перво-наперво мы должны уничтожить старого урода, и тогда все, что он выстроил, рухнет, как дворец из песка.

Линда кивнула, зная, что домовинка недавно еле уложила маленького Илмари, который все не мог понять, почему папа не приходит. Разумеется, ничего иного она и не могла сказать о ее бывшем наставнике. Заметив ее мутный горестный взгляд, Сату вдруг поднялась и сказала:

— Давай-ка напоследок пойдем в купальню, Линда! Мы с тобой теперь обе матери, а мужья наши далеко. Силы нужны, а где их еще черпать? Как говорит наш народ, если уж сауна не исцелила — ничто не исцелит. Да и у вас баня всегда была в почете!

Получив одобрение Накки, лесовица кивнула и проследовала за Сату в зал, где клубился пар от камней, сушились целебные растения и трепетал в очаге священный огонь. В нем, согласно северным поверьям, сгорали недуги, горести и раздоры, его тепло закаляло новорожденных и умиротворяло стариков в последние мгновения. И финские духи никогда не забывали воздать ему честь и доверить собственные переживания.

— Когда-то в такой бане Хей меня девственности лишил, — вдруг горько улыбнулась Сату, окатившись горячей водой и выжимая мокрые рыжие волосы. — Надо же, как все идет по кругу…

— А Юха меня — в лесу, — произнесла Линда. Она сидела в просторной лохани, обхватив колени и наблюдая, как огонь отражается в каплях воды. Не оставляло чувство, что они говорят о своих мужчинах как о мертвых, и это лесовице категорически не нравилось. Она до одержимости верила, что ее волколак цел, и уцелеет в любом измерении, раз уж жива она сама и их ребенок. Всякий раз засыпая и просыпаясь, она видела перед собой его искристые серые глаза, чуть застенчивую улыбку, крепкое тело, яркие бусинки в белых волосах. Видела их тайные прогулки по огромному городу, где духи леса чувствовали себя странниками, ночи, полные неторопливой нежности и звериной страсти, долгие разговоры с попытками разобраться в мироздании — мало кто из лесных парней, кроме Юхи, задавался такими вопросами, и это тоже очень нравилось девушке.

«Если у нас одна аура, я должна чувствовать, что он жив» — решила Линда, и в этот момент вода обожгла ее, как расплавленное серебро, а где-то за стенами постоялого двора разнесся протяжный волчий вой.

— Тоже по Юхе скучают, — вздохнула Сату и стала укутываться в теплое полотенце. А Линда, ничего не ответив, выскочила из воды и уже незримой перенеслась во двор. Прямо на бегу она приняла воронье обличье, оторвалась от земли и взмыла над лесом, где тоскливо перекликались волки.

Их янтарные глаза светились меж деревьев, напоминая о глазах Юхи в момент обращения или чувственного пика. Вой казался и гневным, и жалобным, но учуяв знакомую ауру, звери слегка успокоились. Они потянули к вороне свои заостренные морды, втянули ноздрями воздух и устало разлеглись на земле, под навесом ее огромных крыльев. Она некоторое время овевала их своим теплом, а затем волки стали подниматься на лапы и пошли вперед, маня оборотницу за собой. Звериные голоса подсказали ей, что Юха действительно жив, но ему сейчас плохо и он отчаянно нуждается в своей Фиалке.

— А вы передадите Юхе, что я ношу его ребенка? — мысленно обратилась Линда к хищникам. — Пусть это придаст ему сил! Кем бы он ни вернулся, хранителем леса или бездумным убийцей людей, я все равно буду ждать. И никогда больше не соглашусь умертвить его!

Ответа не последовало, но сопровождая волков, Линда очутилась на одном из самых глубоких и гиблых болот. Островки мха и подгнившей травы казались спинами дремлющих водяных чудищ, влага маслянисто блестела под сумрачным небом, смолистый запах кружил голову. Ей такие места всегда были родными, как ее матери, а вот люди обходили их далекой стороной или по беспечности тонули и превращались в торфяные мумии. Поэтому концентрация призрачной ауры в топкой местности была особенно высока. Но все же почему звери привели ее именно сюда? Неужели в этих местах и кроется путь в междумирье?

Решив дать Накки и Яну немного отдохнуть, Линда вернулась в свой домик, закуталась в рубашку Юхи и легла под плед — так было немного легче. Будто он просто ушел на ночное дежурство, а утром непременно поцелует ее и угостит свежими булочками с маслом. И почему-то девушке казалось, что этот момент взаправду стал немного ближе.

Поначалу Линде совсем не было страшно: в воде с торфяным запахом, к которому примешивались нотки ягодного сока, она чувствовала себя как дома. Девушка плыла, подгребая руками и ногами, мысленно радуясь, что заранее переоделась в штаны и рубашку Юхи. Их, конечно, пришлось основательно подвернуть и ушить, но они оказались гораздо удобнее платья. Серебряную булавку и еще кое-что из личных артефактов она спрятала в потайном кармане, пришитом к штанам.

Детство Линды прошло среди таких запахов и тишины: болотные духи не отличались словоохотливостью и чаще общались через тайные знаки. Ее мать не раз пыталась предостеречь людей от строительства на влажных территориях, но те почти всегда игнорировали сигналы и жестоко расплачивались. И дочь поняла, что люди уважают только силу и страх, нет смысла пытаться с ними дружить, учить их языку родной природы. Проще отвести глаза, напугать, выжать побольше энергии и прогнать: навлекать на себя гнев мироздания убийствами молодая болотница все-таки остерегалась.

Линда была признательна Баруздину за обретенные навыки, но после встречи с Юхой у нее вкралась мысль, что она сможет стать лешачихой и без помощи колдуна. Знала бы она истинные намерения старого черта… Но что теперь посыпать голову пеплом — одернула себя девушка, почувствовав, что плыть становится все труднее. Вода теперь была холодной, темной и густой, будто огромный студень, и ничем не пахла. Линда поняла, что родное измерение позади и остается только грести, пробивать дорогу и соображать. Хозяйка дала ей немного своей силы, чтобы перетерпеть физические тяготы, но терпеть приходилось за двоих, и живот уже больно потягивало — дитя словно до последнего старалось увернуться от неприятного чуждого мира.

Наконец в темноте блеснули огоньки, похожие на те, которыми духи обменивались в лесах и на берегах в моменты бедствий. Собрав все силы, Линда устремилась к ним. Источник света разрастался и становился все ближе, пока мощный толчок не выкинул ее из воды куда-то вверх.

Над ее головой простирался лес, окрашенный в серое, черное, серебряное, — любимые цвета Баруздина. Линда знала, с чего безумный художник писал свое полотно, и недоумевала, что же такого он дал или пообещал Маре, раз она это одобрила. Тусклый цвет неба напоминал задымленный город, черные деревья в стеклянном опылении казались высокими домами, в которых тревожно светились окошки. Но за ними вряд ли кто-то мог ужинать, вести душевные разговоры или укладываться спать — там только прятались от подкрадывающегося бедствия. Такой город был по душе Баруздину, и он без особого сожаления оставил лесную вотчину. Твердая холодная земля походила на асфальт, но ступать по ней было куда более неприятно: крошево из стекла быстро поранило ноги Линды, и за ней потянулась цепочка кровавых следов.

«Только этого не хватало! — мысленно выругалась девушка. — Если колдун рядом, он меня быстро по крови найдет, а мне еще надо узнать, где Юха!»

Она невольно пощупала под рубашкой свистульку, висящую на шнурке вместе с новым амулетом. Подуть бы в нее: Юха знал наизусть все любимые мелодии Линды, хоть и подшучивал над этим увлечением. Но здесь ее мог услышать не только он, и оставалось идти наугад, полагаться на чутье и волю высших сил.

И спустя некоторое время призрачный лес остался позади: дальше пролегала серая пустошь, а на горизонте виднелись постройки. Стекло под ногами попадалось все меньше, и вскоре раны у девушки затянулись, а кровавые отпечатки позади успели высохнуть и стереться. От изумления она остолбенела: конечно, у духов порезы заживали быстрее, чем у людей, но не настолько же!

Однако затем лесовице стало не до порезов: миновав пустошь, она увидела, как вырос ее живот. Беременность у демониц длилась вдвое меньше, чем у людей, но все же Линда покидала постоялый двор на совсем раннем сроке, а теперь была почти на сносях. Ужасная догадка пронзила ее и она споткнулась на ровном месте, едва удержавшись от падения.

«Так здесь время течет по-другому! Проклятье, сколько же тогда прошло для Юхи?! Как он это перенес? А может, я вообще опоздала, и ему уже ничем не помочь…»

Силы вдруг оставили девушку. Она хотела вжаться лицом в колени и завыть подобно сородичам Юхи, но с животом это оказалось проблематично. И такая нелепица вернула ее в сознание, напомнила, что истерики сейчас непозволительная роскошь. А еще через мгновение нагрелась и завибрировала булавка, так что Линда вздрогнула и вскочила так быстро, как позволяло ее состояние. Что бы ни ждало в этих постройках впереди, спасение или ловушка, — главное, Юха где-то рядом, а значит, с этой тропы не свернуть. Слава Хозяйке, что привела-таки куда нужно!

Она старалась экономить силы и все-таки добралась изрядно запыхавшейся, а недавно зажившие ноги снова ныли от мозолей и шишек. К тому же, напомнил о себе голод, и постройки оказались как нельзя кстати — в них явно обитал кто-то с живой энергетикой, пусть у той был странный привкус. Вокруг кирпичные и бетонные коробки чередовались с приземистыми домишками за калиткой и палисадниками. Даже виднелись какие-то указатели и вывески. После приключений с Юхой в городе лесовица научилась в них разбираться, но здесь буквы расплывались, а картинки слипались в безобразные пятна. Калитки напоминали ей колючую проволоку, а палисадники — лес, выжженный засухой, в котором, вероятно, уже ничто не расцветет.

И ни одного человека на улице или во дворах! Пустовали балконы, скамейки для старух, будки с напитками, транспортные остановки. Лишь чутье демоницы улавливало в воздухе человеческую энергию, да еще такую, в которой было нечто знакомое. «Неужто я нашла след Волхва?» — сообразила Линда и выбрала один дом, высокий, странной формы, вразнобой сложенный из блоков и кубов. В окнах горел свет, а когда девушка приблизилась, из дверей вышли две человеческие бабы и остановились на крыльце.

Линде они сразу не понравились — прежде всего потому, что смотрели на нее не прямо, а искоса, «бегая» глазами туда-сюда. Много энергии из них не выкачаешь, а есть уже хотелось зверски. Вероятно, бабы угадали в ней нечисть, но не боялись, а даже с насмешкой поглядывали на босую растрепанную девицу в мужских вещах, под которыми недвусмысленно выпирал живот.

Впрочем, Линда, как и все оборотни, прекрасно чуяла двойную натуру, и с этими бабами что-то явно было не так. Даже очень не так, несмотря на обычную людскую одежду и лица, которые забудешь через минуту. К тому же, булавка не думала остывать. Кто же они — колдуньи, приспешницы, люди без души?

— Что надо? — наконец произнесла одна из баб, повыше ростом, с хвостиком на затылке, в темной куртке и сапогах. Другая, одетая так же, только коротко остриженная, беззвучно пожевала губами.

— Я ищу своего парня и его друзей, — решительно сказала Линда. — А вы можете быть чем-то полезны?

— Парня ищешь? — усмехнулась та, показав крупные желтоватые зубы. — Оно и видно! Что, сбежал от отцовского счастья? Не повелся на пузо?

— Только зачем тебе его друзья? — добавила вторая. — Или ты сама не уверена, от кого из них залетела?

Этот вопрос, чуждый реалиям нечисти, на секунду поставил Линду в тупик, и на эту же секунду бабы расслабились, взглянули ей в лицо и захохотали. И этого хватило, чтобы девушка расслышала сквозь хохот чьи-то крики, вернее даже стоны — глухие, прерывистые и зовущие…

Бабы, разумеется, тоже услышали, но не успели ничего предпринять — Линда двумя четкими ударами вырубила обеих. Что-что, а драться она умела и любила всегда. Правда, в этот раз ударила не слишком изящно — когти все-таки задели одной лицо, оставив на щеке рваные раны. Впрочем, обе вроде живы, а что дальше будет с их красотой и здоровьем, никак не ее забота.

Перепрыгнув через бесчувственные тела, Линда распахнула дверь и очутилась на лестнице. Преодолеть ее с животом было непросто, но приходилось спешить. Еще одну дверь она выбила плечом и увидела тесную комнатушку со скошенным потолком и единственным окном. У него стояла… мать той девицы, Милы, с которой сейчас спал Яри! Линда нечасто ее видела, но узнала сразу, а та, отвернувшись от окна, глазела на нее остекленевшим взором.

— Ты девушка из гостиницы? От Ильи? — пролепетала женщина.

— Не совсем из гостиницы и не то чтобы от Ильи, — произнесла Линда, и у той немного прояснился взгляд. — Скорее я пришла сюда за ним и нашими духами! Знаешь, где он?

— Не знаю, я видела его здесь только один раз… там, — женщина неопределенно махнула головой, — у леса.

— Так он тоже прошел сюда через лес? Когда ты его видела? Он был один или с кем-то?

— Я не помню… не знаю, — испуганно заморгала женщина.

— Да чтоб тебя! А что ты вообще знаешь? Кто хоть тебя здесь запер?

— Я не… простите, я действительно сама не понимаю, что происходит! Мне обещали помощь, но отвезли куда-то на окраину города и накачали препаратами. Я то сплю, то оказываюсь здесь и что-то делаю, а потом забываю…

— Веселая жизнь, всем бы так! — усмехнулась Линда. — Только что мне с тобой делать-то? У меня вот здесь уже одна обуза прижилась, видишь? Вторая совсем ни к чему!

— Не бросай меня здесь! — взмолилась женщина. — Выведи к лесу, там хоть легче дышится, и может быть, мы найдем Илью… Я хочу к детям! Ты сама будущая мать, неужели не поймешь меня?

— Ладно, черт с тобой, — вздохнула лесовица. — Может, мне это как-нибудь зачтется, как вы говорите. Но будешь ныть или лезть под руку — я сама тебя прикончу!

Она схватила женщину за локоть и потащила по лестнице вниз, непрестанно чертыхаясь и думая, куда деть этот нежданный довесок. Но бросить ее… почему-то Линде казалось, что Юха этого не поймет, а о колдуне и говорить нечего. Да и вся история с похищением и дурманом заинтриговала демоницу, обожавшую тайны и авантюры.

Двух баб во дворе уже не было, зато едва они свернули за угол, на Линду бросился огромный мужик в куртке поверх несвежей майки. Его плечи и руки были густо изрисованы татуировками, а взгляд казался пустым, словно у слепца. И в одной руке он сжимал увесистую дубину.

Линда чуть отпихнула женщину назад, пожалев, что не взяла любимого ножа-мачете, который когда-то украла у туристов-экстремалов. Впрочем, собственные когти тоже никогда не подводили, и она успела замахнуться прежде, чем мужик опустил дубину на ее голову. Теперь уже прицельно била в глаз, от которого остались одни воспоминания, а мужик заревел на всю округу.

Оглянувшись, Линда увидела, что мать Милы стояла как вкопанная, с каким-то странным выражением лица. Девушка подтолкнула ее окровавленной рукой, пока нападавший от боли осел наземь, продолжая хрипло кричать.

— Как тебя зовут? — тихо спросила женщина.

— Линда, — ответила демоница, вдруг почувствовав нахлынувшую усталость.

— А меня Лариса… Как там моя дочь? Ее никто не обижает?

— Милка твоя? Да все с ней отлично, такого парня отхватила, что все подружки обзавидуются! Надо только его домой вернуть, вместе с Волхвом…

Линда захотела сказать еще что-то ободряющее, но не успела, — перед глазами сгустился дым, от которого жутко защипало глаза и перекрыло дыхание. Кое-как она разглядела под этой завесой языки пламени, ползущие к ним по земле, и еле успела оттолкнуть закашлявшуюся Ларису подальше от опасности. Через миг языки превратились в сплошной огненный барьер, разделивший женщин. По одну сторону остался призрачный поселок, по другую — пустошь, где были только камни, сухие деревья и покрытая пеплом земля.

Темноволосая зеленоглазая девушка в шерстяном свитере сидела у стола, застеленного старой клеенкой, и потягивала горячий травяной настой. Хилый на вид деревянный домишко оказался на удивление теплым, хотя стекла в рассохшихся ставнях угрожающе скрипели от ветра. В круглой высокой печи потрескивали дрова. Хозяйка дома вернулась со двора вся засыпанная снегом и притащила еще охапку поленьев.

— Согрелась? — спросила она.

— Ага, — кивнула девушка, пошевелив пальцами ног. В лесу они совсем задубели, она даже боялась обморожения, хотя прежде отлично переносила зимние походы. Но этот лес ей сразу не понравился — сначала он будто не пускал их, а потом, неохотно кивая верхушками черных деревьев, навязал свои правила…

И угораздило же ее отстать от группы! Она дула в свисток, кричала, а потом сознание стало мутнеть. И никто не услышал ее, кроме этой старухи. Та показалась Анне какой-то странной, но выбирать не приходилось, к тому же в ее голосе, взгляде и осанке ощущалась необыкновенная власть.

— Ты одна здесь живешь, баба Кайса? Или как ты сказала, тебя зовут?

— Старуха Кайса, — невозмутимо поправила хозяйка. — И звали меня так еще в те времена, когда старости и близко не было. Видно, уродилась такая! А баба — уж больно по-семейному. Живу одна: все разлетелись кто куда, кроме лесных друзей…

— Это кто такие? — полюбопытствовала Анна.

— Кто надо. Ты пей, пей, отвар из тебя холод выведет. Приди я на полчаса позже, ты, возможно, уже и не проснулась бы.

— Да, ты вовремя! Спасибо! А далеко отсюда до станции? Мне бы только до нее добраться, а там я и нашу стоянку отыщу.

— А я и не знаю, — пожала плечами старуха. — Мне станция без надобности, ехать-то давно некуда. Но из лесу я тебя выведу, а то и сама при свете сообразишь, где север, где юг.

Анна невольно поежилась, разглядев лицо хозяйки — сухое, обветренное, с запавшими бледно-голубыми глазами, узкогубым ртом, темными острыми зубами, совсем белыми волосами, стянутыми узорной тесьмой вокруг головы. В юности, видно, была натуральной блондинкой, да и имя какое-то северное. Из Прибалтики она, что ли? Впрочем, ее бесформенная одежда в бусинах, шерстяных клубках и мешочках, стоптанные сапоги с загнутыми носами, связки трав около печи и деревянные фигурки на подоконнике скорее наводили на мысль об отсталом племени, чудом сохранившемся среди индустриального общества.

— Ты часом не колдунья, старуха Кайса? — не утерпела Анна.

— Ну была когда-то, — спокойно улыбнулась та. — А тебе какое дело? Ты же, наверное, учишься, умные книги читаешь, на собрания всякие ходишь! Вряд ли вы там о колдовстве болтаете.

Девушка невольно покраснела: верить в потустороннее в ее кругу действительно считалось смешным и нелепым, и прежде она разделяла это мнение. Но едва захотелось получить недосягаемое — и эта вера зашевелилась внутри, словно неизбывный первобытный инстинкт, как его ни дави. И старая Кайса удовлетворенно кивнула, не дожидаясь ответа.

— Дело в мужчине, верно?

— Да, — вздохнула Анна. — У меня есть жених, он хороший, надежный — профессорский сын как-никак, да и во всем остальном… Но я встретила парня, от которого совсем голову потеряла, а он меня не замечает. Зато я только о нем и думаю, учебу забросила, жениха видеть не могу, хоть и понимаю, что он ни в чем не виноват…

— Тарпеекси*! — прервала ее Кайса, хитро улыбаясь. — Чем я заслужила такую подробную и главное, непрошеную исповедь, красавица?

— Мне больше некому выговориться, — призналась Анна, — друзья и родные не поймут, скажут, что с жиру бешусь…

— А ты ждешь, что я скажу другое? И мало ли что болтает какая-то лесная сумасшедшая! — усмехнулась Кайса. — Ну да ладно… Чего от меня хочешь-то?

— Ты сумеешь его приворожить? Чтобы он без меня не мог, как я без него, — спросила Анна, чувствуя, как замирает сердце. Раз уж она выжила, заблудившись в жутком лесу, — пусть судьба будет милостива до конца, подарит ей хотя бы недолговечное счастье!

— Ты без него не можешь? — насмешливо протянула старуха. — Вон как, значит! Что-то я его не вижу ни в доме, ни во дворе, ни в сундуке, а ты все еще дышишь, пьешь, говоришь.

— Ну это же не главное! Ты ведь была молодой когда-то, должна понять! В общем, ты можешь приворот на него сделать? Я про такие штуки от своей деревенской бабки слышала. Только она ничего не умела, пересказывала с чужих слов, — выпалила Анна.

Кайса отодвинула табурет и села, пристально всматриваясь в юную гостью.

— А бабка тебе говорила, что это опасно? Что привороженные долго не живут, а дети от таких связей рождаются слабыми и больными?

— Я тебе не верю! — заявила девушка. — Когда любишь, то не можешь причинить вреда! И когда любишь, все можно! Если тебе приворот не по силам, я другую колдунью буду искать. Ты ведь уже проболталась, что он действует!

— Ладно, договоримся! Но тебе придется отдать мне это украшение, подаренное женихом, — Кайса показала на цепочку, частично прикрытую свитером, — на нем очень сильная чувственная энергетика, которая тебя просто так не отпустит. И твоему новому избраннику спокойной жизни не даст. Видать, у парня, за которого ты выходишь, очень сильный и врожденный колдовской дар, о котором он сам еще не знает.

У Анны вытянулось лицо, она брезгливо отстранилась и вздохнула.

— Вот как, старуха Кайса? Я-то думала, что настоящую колдунью встретила, а ты банальная вымогательница, как уличные цыганки! А если бы Севка мне носовой платок подарил, а не фамильное чистое золото? «Чувственная энергетика»! — грубо передразнила девушка. — Какой вы только чуши ни придумаете, чтобы на доверчивых людях нажиться!

— Почему ты считаешь, что это чушь?

— Да потому что какой из Севки колдун, бабка? Была бы в нем хоть капля этой «чувственной энергетики», я бы и не глядела на сторону! Знаешь, есть мужики для чувств, а есть для спокойной жизни, чтобы детей заводить и пенсии дожидаться. Впрочем, что я с тобой разговариваю! Ботинки и носки высохли? Давай сюда, я сама найду своих!

Анна вскочила и заметалась в поисках вещей, но ничего не могла найти среди старухиного барахла, которое сдуру приняла за колдовские орудия. Вот бы засмеяли друзья! Щеки пылали от досады, а внутри кольнула тревога — вдруг эта шарлатанка потребует уплату за молчание? Ведь Анна успела наговорить такого, что свадьба могла бы сорваться, а этого допускать нельзя! Ей позарез надо выйти замуж за Баруздина-младшего, чтобы вытащить семью из провинциальной нищеты, а все остальное стерпится. Парень от нее без ума, но если пойдут слухи — может и не простить.

Самое обидное, что она и не успела согрешить! Ей всего-то хотелось испытать хоть толику настоящей страсти, не в мечтах, а с желанным, сильным и непредсказуемым мужчиной из плоти и крови…

Сладкая мысль оборвалась: пресловутая цепочка вдруг нагрелась и больно обожгла кожу девушки, а в голове прозвучал чужой голос — «Беги!» В оторопи Анна не услышала шагов за спиной и успела лишь заметить в зеркале, как старуха занесла над ее головой что-то похожее на обтянутую кожей дубинку. А последним девушка увидела снег, безупречно чистый, сверкающий в отблесках фонарей и похожий на свадебный наряд ее мечты.

Старуха Кайса, отложив дубинку, философски улыбнулась и произнесла:

— А вот приворотов я никогда не делала, девочка. Слишком уважала себя для этого…

Всеволод Баруздин шел по коридору своего городского убежища, которое он обустроил в бывшем заводском корпусе. То место, где он сейчас держал Илью и молодых духов, было его практически точной копией, возведенной с помощью высших сил. Открыв в себе колдовской дар, он добросовестно служил Маре — совершал жертвоприношения и спроваживал в Навь уязвимые, но привлекательные для нее души. И за долгие годы он оброс агентурой из людей, лишенных чувств и мало отличающихся от нежити. Зато они были хорошими ищейками и сторожами.

А особенно урожайными для него стали годы недавней эпидемии — карантин у всех выбил почву из-под ног, но только не у Всеволода и его помощников. Унылый город с затравленными людьми в масках стал для них настоящим раздольем. По ночам пожилой колдун прогуливался по тихим улицам и заброшенным садам, заглядывал в темные окна театров и ресторанов, прислушивался к плеску воды в Неве, которая напоминала ему жидкий свинец. Он сохранял эти образы и переносил в свой город-заповедник в междумирье, до сих пор не имеющий названия.

А его подручные отслеживали добычу для Мары под видом участковых врачей, волонтеров, доставщиков еды, и забирали у людей энергию, необходимую для борьбы с недугом. Они разносили вирус страшнее самой болезни — панику, уныние, отчужденность от близких. В скором времени богиня получала свои жертвы, и колдуна не волновало, куда они угодят — в райские кущи или в котлы с кипящей смолой. Главное, кое-что перепадало и ему. Именно здесь оказывались еще живые, но потерянные души людей, лежащих в коме, утративших память, пьяниц и наркоманов. Но были и те, кто по своей воле становился частью городка, разочаровавшиеся в родном мире и согласные на самые дикие эксперименты, вплоть до продажи собственной души.

В перспективе Баруздин мечтал освоить переселение душ в тела демонов, которые останутся неуязвимыми для болезней и надолго сохранят молодость и силу. Первые эксперименты с пересадкой человеческих глаз оказались неудачными, но он не собирался сдаваться и все еще верил, что именно в этом органе спрятан телесный корень души.

Однако главным мотивом Баруздина была отнюдь не романтика и не личные воспоминания. Ему действительно казалось, что потенциал человеческой души слишком велик для жалкого земного срока, но в первую очередь он сознавал, что такая услуга достойна очень щедрой оплаты. А значит — он сможет обрести покровительство сильнейших в людском мире, наверняка мечтающих о бессмертии и безнаказанности перед любой властью. И тогда его дела перестанут быть околокриминальной тайной, а превратятся в открытие мирового масштаба, о котором он мечтал еще будучи студентом-этнографом, вдохновленным славянскими верованиями и первой любовью.

А этот городок станет пристанищем для него, когда родному миру придет неизбежный конец, и возможно, кто-то захочет присоединиться.

В освоение космоса Баруздин не верил, а вот параллельные миры при должном уважении к богам могли стать очень гостеприимными. Там он и надеялся воспитывать свою новую подопечную — маленькую демоницу Анну, родившуюся лишь несколько часов назад и теперь спавшую под усиленным надзором.

Грели душу и мысли о пленниках. Разумеется, Всеволод раскусил лукавство Ильи, но нисколько по этому поводу не огорчался. Финн не успеет ничего предпринять: скоро за ним и Юхой придут другие, и тогда они уже сломаются как миленькие, никуда не денутся. А остальные… Полудохлого водяного придется утилизировать — все равно обречен, зато домовой и лесовик-медведь просто загляденье, а не духи! Что-то подсказывало, что в новом эксперименте ему повезет, как повезло со своевременной смертью Антти, с неудобными постояльцами Ильи, с черными копателями и стремительными родами Линды. Такая цепочка просто не может оборваться в самый ответственный момент, и с этой мыслью Баруздин задремал в своем кабинете, чтобы набраться сил перед вечерним торжеством.

Баруздину и впрямь сейчас было не до финна и молодых духов: всю его душу занимала маленькая демоница, которую спрятали в так называемой «женской половине». Это было большое строение, снаружи и внутри расписанное цветами и птицами, а главным украшением служил гобелен с тремя фигурами, склонившимися над ростком дерева, — старухой, молодой женщиной и девочкой. Колдун верил, что для женской энергетики необходима своя обитель, защищенная от лишних флюидов, и древние люди были правы, когда строили гинекеи в домах.

Изнутри помещение делилось на кухню, мастерскую, где делались артефакты, подсобное помещение и спальню с множеством коек. Последняя также использовалась как место для утех: в междумирье люди могли вести половую жизнь, причем более активную и изобретательную, чем в земном существовании. Люди, выбранные Баруздиным, зажатые и закоснелые в прошлом, здесь преображались и исполняли самые безумные фантазии. Но это позволялось не всем: сексуальная свобода была наградой, которую еще стоило заслужить. Потомства никто пока не принес, но Баруздин надеялся достичь и этого в будущем. Главное, что в настоящем уже была новорожденная Анна — первый ребенок, появившийся на свет в его владениях, и это казалось жрецу настоящим переворотом, шагом к освоению холодных и недружелюбных миров.

«С паршивого волка хоть шерсти клок» — мысленно усмехнулся Баруздин, ненадолго вспомнив о настоящем отце девочки. Конечно, он хотел бы сделать с ним именно то, что говорил Линде, но деловые связи для колдуна были важнее. А трепетная увлеченность болотной девой вымерзла в душе мужчины после ее очередного предательства. Он еще не решил, что с ней делать дальше, — все потом, сейчас надо увидеть ребенка.

И он откинул занавеску перед входом в спальню, с замиранием сердца, какого не ощущал много лет. Над постелью, где спала новорожденная, стояли местные женщины, и все они с тревогой оглянулись на пожилого жреца.

— В чем дело? С девочкой что-то не так?

— А почему она такая страшная, Всеволод Максимович? — робко спросила одна из прислужниц.

— Слова выбирай! Ты из своей мамаши наверняка тоже не красавицей вылезла. А она родилась от демонов: при рождении они всегда такие, зато как потом прекрасны, сволочи! И как умеют заманивать и душу выпивать…

Всеволод махнул рукой, отгоняя прислужницу, и поспешил к постели. Отвернув край покрывала, он увидел девочку и в какой-то мере понял страх женщин. Она все еще была слепа, с грубой синеватой кожей без единой волосинки и тощими когтистыми конечностями. Первозданная демоническая натура без всякой мимикрии и обольщения, замешанная на животной энергетике и ужасах мироздания…

Но что-то беспокоило Баруздина, не давало сполна восхититься чудом, свершившимся в его вотчине. Возможно, запах ребенка, или другие, менее уловимые флюиды, в которых сквозило нечто постороннее и зловещее. Он настороженно рассматривал девочку, не решаясь протянуть руку, и прислужницы вновь зашептались.

Вдруг младенец стал принюхиваться и с неожиданной силой перевернулся на живот. Левая ручка согнулась и вцепилась в простыню крохотными когтями, будто девочка пыталась ползти, но силенок еще не хватало. Затем она подняла голову, продолжая втягивать воздух крупными звериными ноздрями, и оскалила еще беззубый рот, похожий на кровавую рану. Вязкая струйка слюны потянулась из него на постель, показался ярко-алый язык.

— Что с ней творится? — прошептала другая прислужница.

— Скорее всего она есть хочет! Всех детей надо кормить!

— А чем они питаются? Наверное, стоит привести ее мать, чтобы грудь дала?

— У духов нет молока, бестолочь! — рявкнул Баруздин. — Сиськи им природа только для украшения подвесила, а питаются они нашими силами, и дети, и старики. Так что все ее кормилицы здесь стоят!

— Что вы кричите? Откуда я это могла знать? — пробурчала женщина, отстраняясь. — И лично мне неохота становиться ее обедом!

Другие промолчали, но тоже заметно напряглись, и Баруздин покраснел от гнева.

— Вы кем себя возомнили-то, курицы? Охота-неохота у них пробудилась! Учтите, если будете плохо заботиться о девочке — вообще прикончу вас без раздумий.

— Посмотрите, — начала одна прислужница, самая молодая, и тут же испуганно взвизгнула: младенец метнулся в ее сторону и успел схватить за руку маленькими, но цепкими челюстями. Она с трудом вырвала кисть, и ребенок закричал, шаря по постели и принюхиваясь в поисках ускользнувшей добычи.

— Эй, ты! — крикнул Баруздин девушке. — У тебя часом не месячные?

— Д-да, — пролепетала она, залившись румянцем и опустив глаза.

— Черт, — прошипел мужчина сквозь зубы, когда осенила жуткая догадка. Тем временем потустороннее дитя продолжало кричать, скулить и выть, выгибалось и пускало изо рта пену. Женщины бросились к выходу, но хозяин опомнился и быстро преградил им путь.

— А ну стоять всем! Ни с места, — отчеканил он. — Мне тут паника не нужна, слишком многое на карту поставлено!

— Что с девчонкой, Всеволод Максимович? — решительно спросила прислужница постарше, которой колдун весьма доверял.

Баруздин вздохнул и произнес:

— Ее тянет на человечью кровь, как и ее папашу. Может, зелье сказалось, а может, у него и от природы такое дурное семя. Какая уже разница! Ждите здесь и охраняйте ее, а я сейчас пойду к финну! Он должен знать, как ее успокоить, раз уж несколько лет держал в узде этого волколака…

— Что? — возмутилась женщина. — Вы бросите нас наедине с этим отродьем? Она же нас сожрет вместе с энергией и потрохами до вашего возвращения!

— Кто тебя сожрет, дура? Зубов-то у нее пока нет! А энергия… ничего, будете делиться, не рассыплетесь, — отрезал Баруздин. — Для чего еще-то я вас здесь держу? Если кормите одну из верховных богинь, сможете подкормить и маленькую демоницу. Вопросы есть?

Он быстро пошел к выходу, напоследок грозно посмотрев на старшую. Женщины поглядели ему вслед, съеживаясь от непрерывных криков младенца, и одна наконец произнесла:

— Вы как хотите, а я с людоедкой сидеть не стану! Вообще не понимаю, зачем хозяин притащил сюда этих демонов? Раньше он всегда с ними разбирался в других местах, а теперь мы должны бояться, что нам шею во сне перегрызут? Я считаю — обеих надо поскорее прикончить, а хозяину скажем, что лесовица вырвалась и нам пришлось отбиваться.

— Он же нас накажет! — прошептала молодая прислужница.

— По мне, лучше быть наказанной, чем сожранной. С мужиком, у которого бесы в ребре разыгрались, мы уж как-нибудь договоримся, а с нечистью — никак! Несите молоток из сарая, а я пойду за лесовицей.

— Молоток? — ужаснулась девушка. — Да что вы такое говорите? Это же ребенок, пусть и жуткий на вид!

— Ребенок? — с усмешкой произнесла старшая. — Ты нас жизни учить будешь? Бабы аборты делают пачками и ничего, солнце не гаснет и земля крутится, а тут чудовище из иного мира, не имеющее ни души, ни рассудка! Прекращай лить сопли в сахаре и помогай!

Илья захватил с пиршества кусочек угля и начертил на полу все, что ему удалось запомнить о городке, — станцию, дома, площадь и расположение дорог. Затем духи провели по линиям когтями и окрасили их собственной кровью. Получившаяся карта, возможно, была не вполне точной, но выразительности ей было не занимать.

— Ты не зря говорил про тонущий корабль, Велхо! — заметил Яри. — Получается, мы, как моряки, должны разослать свои координаты всем, кто может прийти на помощь?

— Вот сразу видно, что ты водяной дух! Да, именно так это и работает: патрульные регулярно проверяют места с подозрительной активностью и нестабильностью ауры. И услышав сигнал с просьбой о помощи, вызывают подкрепление. Поэтому мне было необходимо выбраться наружу и получить эти координаты! Увы, во многом это вопрос везения, но ничего другого не остается.

Парни кивнули, наблюдая, как Илья рассыпает по карте землю и стекло. Остатки он бросил в небольшой костер, который они развели в углу с помощью деревяшек и своего дыхания.

— А это будет наш сигнальный огонь, или фальшфейер, — пояснил колдун. — Когда я прочту заклинание, он должен стать красным: это во всех измерениях служит цветом тревоги и бедствия.

Яри, задумчиво глядя на огонь, промолвил:

— А ты видел, Велхо, как морские парни и девы сопровождают суда? Моряков, соблюдающих правила, они оберегают от всяких водных ловушек и пиратов, а за беспечность или вредительство могут сурово наказать! Иногда и прямиком на скалы заманят своим пением. А в другой раз проникают на судно в человечьем облике, чтобы посмотреть, как люди там живут, послушать разговоры, завести дружбу, а то и любовное приключение… Я-то простой озерный, но сколько раз мечтал вместе с ними побывать в далеких краях! Там, где вода горяча, как кровь, а земля черная от огня, что скрыт в ее недрах…

— И побываешь, и свою Милую с собой возьмешь! Я тебе в этом помогу, — заверил Илья. — А сейчас, ребята, давайте соберемся и, как говорится, полный вперед! Помните, что слова заклинания не так важны, как наша сила и злость.

— Да, Велхо, — разом отозвались духи и склонились к пламени. Перед воззванием они нанесли на лоб и виски колдуна метки из крови, и Илья стал вполголоса напевать руны, в которых говорилось о земле, воде и огне. Каждый из парней подхватывал, когда упоминалась его стихия. Поначалу ничего вокруг не менялось, и они маялись от нетерпения, но прошло не меньше часа, прежде чем они уловили в воздухе какие-то необычные колебания. Огонь начал разрастаться, пополз по стенам и духи поспешили прикрыть Илью. Затем воздух сгустился и огромной раскаленной массой ударил в окно, снеся ставню вместе со стеклом.

— Теперь они увидят! — встревоженно крикнул Юха.

— Этого все равно не избежать, — констатировал Илья, отходя в дальний угол. — Но заклинание еще не кончено, мы должны поддерживать огонь, пока сигнал не достигнет цели. Но и не позволять ему чересчур разгореться, чтобы не дезориентировать патрульных.

— Понятно, — коротко отозвался Хейкки, а остальные кивнули и встали так, чтобы не пропустить пламя за пределы дома. Оно охватывало одежду и волосы демонов, не причиняя вреда, и те с почтением принимали стихию, как живые факелы, а их энергия многократно усиливала призыв. В то же время искры, вылетевшие в окно, разлетелись по мертвой земле, и она сама завибрировала от колдовских сигналов.

За стенами дома послышались восклицания — вначале испуганные, недоумевающие, а затем гневные, яростные и в то же время полные священного ужаса. Наконец Илья расслышал голос Баруздина и торжествующе хлопнул в ладоши.

— Знаете, что он думает, мальчишки? — крикнул шаман. — Что мы решили поджечь себя, лишь бы не достаться ему и этим уродам! Да черта с два, Всеволод, уж тебя, по старшинству, я пропущу в ад перед собой, даже если разница будет в две минуты!

Парни не нашлись что ответить, так как не привыкли видеть своего господина столь воодушевленным от творящегося вокруг хаоса. Илья сохранял бесстрастность тогда, когда убивал сам, и когда чуть не убивали его, будто лишь методично выполнял работу, а за ошибки ему максимум грозил штраф. Но сейчас его глаза блестели от первобытного азарта в игре, где ставкой была не только земная жизнь. Все они когда-то видели старую Нойту, пусть и не могли с ней общаться из-за договора с Аяттарой. И теперь безошибочно узнали этот голодный блеск в голубых глазах молодого колдуна.

Куда ее привел такой путь — они уже знали.

О пути Водяного Змея, Элиаса Лахтинена, могли только гадать и молиться — но позже, сначала надо выполнить приказ.

Наконец стены затрещали, Илья махнул духам рукой и они огромными прыжками преодолели огненный барьер. Сам на мгновение задержался, чтобы заранее поблагодарить богов, почувствовал едкий дым, подбирающийся к горлу, и догнал их. Огонь почти не задел его, а на парнях уже слабо тлел.

Перед ними столпились жители городка, которые взирали на пришельцев будто на вестников конца света, а учиненный пожар, вероятно, в их глазах был неслыханным святотатством. Баруздина среди них не было, и Илья сразу учуял подвох.

И действительно, не все местные оказались робкого десятка. За спинами людей укрылись приспешники колдуна, и воспользовавшись общей растерянностью, открыли стрельбу. Несколько пуль попало в жителей — кто-то закричал от боли, другой упал замертво. Но они настигли и молодых духов, не успевших опомниться. Одна пуля угодила в бедро Хейкки, правда, пройдя по касательной, но домовой страшно вскрикнул и осел наземь в полуобморочном состоянии.

«Серебро, да еще, похоже, зачарованное! Он не дурак» — успел сообразить Илья, и тут следующая пуля пробила Яри горло.

Он не успел издать ни звука, зато Илья впервые услышал, как кричали Юха и Аарто. Это был не волчий вой и не рев медведя — это было одно слово, повторяемое с поистине нечеловеческой болью.

— Нет! Нет!.. — твердили они, без толку тормоша юного товарища, стараясь разбудить его энергию и вывести яд. Но серебро успело поразить самое уязвимое место, разнеся шею в клочья, а чары оказались слишком сильными.

Стрелки от этих криков на пару мгновений впали в ступор, да и успели растратить боеприпасы. Илья воспользовался этим и пустил в ход один из самых экстремальных мороков. Под его взглядом стрелки принялись пускать друг в друга оставшиеся пули и добивать прикладами, а то и запихивать их товарищам в глотки. Они до последнего таращили глаза от недоумения и беспомощности, но никто не пришел им на помощь. А вскоре перепуганные местные разбежались, унеся тех, кого ранили стрелки, и бросив убитого.

— Подавитесь, — прошипел молодой шаман и опустился на колени рядом с телом Яри. Закрыл ему глаза, осторожно стер кровь и пену и обратился к лесовикам:

— Отнесите его в огонь, а я осмотрю рану Хейкки и потом прочту для Яри молитву.

— Да, Велхо, — покорно отозвались юноши. Но перед этим Юха поднял с земли кусок стекла, отсек у водяного зеленую прядку волос и аккуратно спрятал в карман.

— Миле на память принесем, — пояснил он.

Люди временно отстали от них, будто боль и гнев возвели вокруг духов новый барьер, куда прочнее прежнего. Илья быстро прижег домовому рану и перевязал чистым обрывком рубахи. Он понял, что жизнь Хейкки вне опасности, но несколько дней он не сможет ходить и будет нуждаться в обезболивающем, — если, конечно, помощь подоспеет вовремя. В противном случае всех ждала участь Яри…

Склонившись перед огнем, Илья тихо промолвил:

— О великие хозяева вод, примите своего потомка, и пусть его энергия даст вотчине силу и чистоту — и весной, и летом, и осенью, и зимой. И простите меня, если можете…

Огонь больше не трещал, горел тихо и умиротворенно, будто и не в полумертвом городке, а в печи уютного деревенского дома. Тело молодого духа растворилось в нем, смешалось с золой, и товарищи надеялись, что его аура достигнет родного мира. И там он уже станет бессмертным, хоть и никогда не вспомнит об их веселье, подвигах на охоте и дежурстве, нежных глазах человеческой девушки.

Тем временем в городке вновь началось волнение: крики уже доносились издалека, все более отчаянные и надрывные. По земле пошли трещины, в воздухе поднялся гул, а небо стало сверкающе-белым.

Илья махнул парням рукой и они направились к площади, где ничто не напоминало о вчерашней пирушке. Земные колебания, от которых дрожали стены и лопались стекла в окнах, везде пробудили панику, и жители прятались или бестолково метались по улицам. При виде демонов Среднего мира кто-то начал сыпать проклятиями, — мол, они и накликали беду на городок, — но большинство не обращало на них внимания.

Вдруг Юха резко остановился и поднял что-то с серой земли, перемешанной со стеклом и кровью. На его ладони лежала глиняная свистулька.

— Это же Линды, — прошептал он, — я точно помню! Так она все это время была здесь? Неужели все-таки помогала Баруздину?

Илья осторожно тронул фигурку и уверенно произнес:

— Она недавно сюда попала, Юха, чтобы спасти тебя! Я чувствую такой же жар, какой исходил от той булавки. Не болтай глупостей и скорее беги на поиски — мало ли что случится с девочкой в этой бетономешалке!

Юха неуверенно кивнул и сам взялся за свистульку, затем по привычке опустился на четвереньки и стал нюхать землю. Через минуту он быстро вскочил, подул в свистульку так, что трель разлетелась далеко от площади, и бросился по следу. Товарищам оставалось лишь мысленно пожелать ему удачи.

Со вчерашнего вечера город сотрясался от жаркого иссушающего ветра, похожего на африканский хамсин, приносящего колючий песок с залива и вздымающего уличную пыль. Кто-то прятался по домам, боясь, что такой вихрь на ходу вытянет из человека все соки и оставит один бесплотный скелет. Кто-то молился или надеялся на авось, но сводки о покалеченных и погибших в дороге то и дело пополнялись.

Впрочем, на постоялом дворе было тихо — большинство гостей разъехалось, оставшихся хватало на то, чтобы прокормить домовых и банников. Накки и Сату за последнее время изрядно устали от своей живой пищи, которая оказалась столь непредсказуемой и опасной. И от слепого доверия к высшим силам тоже устали, поэтому чувствовали себя затерянными в пустоте. Последними путеводными звездами в ней оставались родные дети, причем к таковым Накки относила и Яна.

А он все еще верил, и потому упорно вставал к окну, трещавшему под натиском песчаной бури. Ему казалось, что ветер несет весточку от отца, но какую именно, обнадеживающую или горькую, — никто не мог растолковать. Ян отчаянно шептал воззвания к Небесному деду и просил не только за родных, но и за всех, кто может пострадать от гнева природы. Время от времени к нему заглядывала юная рыжая лесовица, чтобы подбодрить, принести горячего чаю и какое-нибудь угощение от Сату.

— Спасибо тебе, юный проводник, — тихонько повторяла она, и мальчик устало и тепло улыбался.

Мила, заняв место матери, три раза в день варила для духов кашу — это хоть немного отвлекало от тревоги и тоски. А одну порцию всегда оставляла для Яри. В промежутках она присматривала за Дашей, пыталась шить или рисовать, но мысли витали где-то над песчаными дюнами, в которых осталось ее короткое счастье. А вчера и мать не вышла на связь — телефон был вне доступа, — и дозвонившись до бабушки, Мила выяснила, что Лариса так до нее и не доехала. Отделывалась такими же короткими и пустыми звонками, а недавно вовсе пропала…

И теперь девушка слонялась по опустевшим коридорам, как по дремучему лесу, не зная, где искать помощи. Да еще в эту бурю, когда всем страшно и тоскливо! Наконец сердце так отчаянно сжалось, что она выбежала во двор и подставила жгучему ветру лицо. Кожу будто разом ужалила стая разъяренных ос и опалило дыхание невидимого дракона, но Мила все стояла, завороженная бескрайним золотым небом с алыми всполохами на горизонте. Ей казалось, что гул идет от побережья, словно вода и дюны схлестнулись и перемешались в тесто, набухшее от раскаленного воздуха. И никогда уже залив не станет прежним…

Большой автомобиль ехал по проселочной дороге, еле держась в рамках допустимой скорости. Но водитель боялся не столько штрафов, сколько плохого грунта, вдобавок ему передалась нервозность сидящего позади Всеволода Баруздина. В машине уместилось еще трое приспешников бывшего жреца Мары — он не питал к ним привязанности, но все они когда-то спасали его жизнь и оказывали прочие ценные услуги. Поэтому Баруздин счел, что бросить их как-то не по-людски, а может быть, и не хотел расставаться с привычкой повелевать.

О том, что причина кроется в банальном страхе одиночества, он предпочитал не думать и ругал себя, что не уехал еще вчера, напрасно потратил время на попытки отсидеться в потустороннем мире. Нигде больше его не желали приютить, и недавний могущественный жрец мог разве что толковать сны деревенским старухам и снимать сглаз с их внуков. А еще — жить в вечном страхе, что молодой колдун, достойный наследник Нойты, явится по его душу.

Поэтому оставалось только бегство, подальше от проклятого серого города, окруженного умирающими лесами и высыхающим заливом. Его духи, чуя приближающийся закат своей эпохи, теперь могли не на шутку разгуляться.

Помимо воли Баруздин задремал под мерный дорожный гул, но вскоре проснулся от громких голосов, неясной тревоги и холода. Приспешники ругались с водителем, который ничего не мог объяснить, плел что-то про скользкую дорогу и летние шины. Баруздин хотел прикрикнуть на них, но случайно коснувшись оконного стекла, оторопел — оно стало холодным как лед, и сквозь иней он еле видел дорогу.

— Что еще за чертовщина? — спросил он, нахмурившись.

— Машину крутануло, Всеволод Максимович, — принялся объяснять водитель, — сам не понимаю, в чем дело, но на дороге конкретная гололедица, хоть и лето на дворе! Да и вокруг какой-то абзац творится! Поглядите: вон изморозь на капоте, и двигатель вот-вот заглохнет…

— Вылезайте, — коротко скомандовал Баруздин, а когда подчиненные замешкались, повысил голос. Но тут же заболело горло, и он решил впредь поберечь силы.

— А ваши вещи? — робко спросил водитель.

— К черту! Возьмите только ружья и не путайтесь под ногами! Дайте спокойно разобраться, — сказал Баруздин, захлопнул за собой дверцу… и замер: вокруг раскинулась снежная пустошь с силуэтами деревьев на горизонте, а вместо пасмурного летнего небосклона — зловещий пурпурный закат, переходящий в кровавый багрянец. Это не мог быть мимолетный катаклизм, когда снег выпадает в теплое время года: он явно лежал давно, прикрывая землю прочной белой броней. И это было очень знакомо, как и обманчивая легкость снежинок, подхваченных легким ветерком, и бескрайняя тишина, похожая на спокойное море, и еле уловимый хвойный запах.

Баруздин уже не слушал, что там спрашивали, просили и кричали подчиненные, не думал, что может куда-то не успеть. Первобытный страх, странно перемешанный с умиротворением, отрезал от будничной суеты, жрец и дикая природа остались вдвоем, как и полагалось испокон веков. И зачем к чему-то стремиться, когда его прирожденная доля и так безмерно сложна и почетна?

Однако ветер вдруг резко подул, хлестнув по лицу колким снегом, горизонт заволокло серым туманом, а за спиной послышался зловещий шорох. Колдун понял, что природа не примет его запоздалого осознания, не заступится перед призраками прошлого и чудовищами настоящего. В самом деле, в его-то годы поздно отступать…

Но едва успев об этом подумать, Баруздин посмотрел на свои руки, успевшие покраснеть от нежданного холода. Они стали молодыми — складки разгладились, пигментные пятна сошли, выпуклые вены попрятались, а татуировка, нанесенная лет тридцать назад, бесследно исчезла. Колдун отчаянно тряхнул головой, стараясь скинуть морок, и до него донеслись окрики подчиненных. Те, похоже, не заметили в начальнике никаких изменений.

— Всеволод Максимович! Куда нам идти? Навигаторы не работают, связи нет… — отчаянно заговорил один, но на полуслове умолк. На дорогу неожиданно выскочил огромный белый волк с горящими золотым пламенем глазами, которые на миг ослепили людей. Один из них схватился за ружье, но то вдруг оказалось разряжено. И прежде чем мужчина успел что-то подумать, волк с размаху впечатал его в обледенелый асфальт, навалился сверху и загрыз. Другой поскользнулся на льду, упал и не смог подняться — корчился и кричал от боли, отчаянно махал рукой Баруздину. Но тот стоял неподвижно и словно издалека наблюдал, как волк вцепился зубами в затылок и шею мужчины, как тот заорал от невыносимой боли, как хрустнули его кости и противно затрещала отрываемая плоть…

Водитель, отчаянно дергая дверную ручку и, похоже, забыв про Баруздина, наконец влез в машину и попытался ее завести. Однако не успел — сзади к автомобилю подкрался косматый бурый медведь, еще крупнее волка, и одним махом вырвал дверцу. Даже не успев крикнуть, водитель оказался смят его могучими лапами, голова повисла на сломанной, как стебелек, шее.

Но особенно не повезло помощнику, который надеялся спрятаться под машиной благодаря небольшому росту и щуплому сложению. Груда металла под тяжестью медвежьей туши превратила его в кровавое месиво, растекшееся по льду, и зверь-богатырь неторопливо направился к Баруздину, оставляя за собой красные следы лап. Он всмотрелся в завороженного колдуна, дыхнул ему в лицо тяжелым мясным смрадом, и безмолвная речь донеслась до ума Баруздина:

«Это тебе за Яри!»

Но его сознание странно менялось вместе с телом, и он уже не мог припомнить, откуда знал это имя. И на четыре обезображенных трупа взирал как на безликие кадры из криминальной хроники, и чудовищные звери пробуждали не ужас, а скорее священный трепет перед изголодавшейся за зиму природой. Он только недоумевал, почему оказался здесь совершенно один, когда недавно рядом шли товарищи и любимая девушка.

И вдруг Всеволод услышал позади знакомый голос, рассыпавшийся звонким эхом по белой равнине:

— Сева! Ты опять отстал! Ну сколько тебя можно ждать? Будешь считать ворон — проворонишь все на свете!

Так говорил только один знакомый ему человек во всем мире… Всеволод обернулся и увидел девушку, которая шутливо улыбалась и махала ему рукой. Но вместо теплого лыжного костюма на ней была длинная льняная рубаха, темные волосы беспорядочно свалялись, а снежинки в них походили на белые цветы — только не венчальные, а скорбные. И глаза из насыщенно-зеленых превратились в почти прозрачные, словно илистая вода.

— Анна? — прошептал Всеволод, поморщившись от боли в горле.

Девушка странно рассмеялась, протянула ему руку, но едва он шагнул ей навстречу — растворилась в зимней стуже без следа. И растерянный заблудившийся юноша понял, что ей грозит смертельная опасность, хоть и не знал еще колдовства и покровительства богов. Он отчаянно крикнул, не щадя связок:

— Где ты, Анна? Отзовись! Вернись, туда нельзя!

В ответ он услышал лишь отголоски девичьего смеха и снежный скрип под чьими-то тяжелыми шагами. Неожиданно повалили стеной белые хлопья, за которыми Всеволод уже ничего не мог разглядеть. А когда снегопад прекратился так же резко, как и начался, — невдалеке от него стоял совсем другой человек.

Это был мужчина, по виду лет тридцати с лишним, высокий, со светлыми волосами под кожаной повязкой и легкой щетиной. Несмотря на зиму, он был одет в тонкие штаны и рубашку, распахнутую на крепкой безволосой груди. На шее висел черный шнурок с амулетом в виде звериного клыка, к поясу крепился большой охотничий нож. А ярко-синие глаза смотрели бесстрастно и в то же время — дико и злобно, как у голодного хищника. Волк и медведь, вымазанные человечьей кровью, полулежали рядом с ним, но явно были начеку, ожидали безмолвного приказа.

— Помогите… — прошептал Всеволод, сам не зная, к кому взывал. Однако его будто сковал сонный паралич, и он не мог ступить ни шагу, как и не мог отвести взгляда от незнакомца. Тот подошел ближе, широко улыбнулся, показав крупные белые зубы, и промолвил что-то уже совсем непонятное:

— Ты так и не испытал меня, Всеволод…

Затем мужчина поднял ладони к лицу Баруздина и подышал на них. Ледяной ветер ударил так, что стало больно в легких, Всеволод потерял равновесие, упал на спину, а наверху распростерлось бескрайнее перламутровое небо. Он успел еще раз подумать об Анне, а потом стало темно и он только услышал шепот, уносимый порывами ветра:

— Зубы человека куда сильнее, чем принято думать! Зубы колдуна-двоедушника — тем более…

А юношеская душа уже стремительно неслась к незапечатанным разрывам в мироздании, наблюдая свысока, как три фигуры — человеческая, волчья и медвежья, — пускаются в молитвенный танец среди изувеченных трупов и покрасневшего от крови снега. И затем мерзлая земля раскрывает вечно ненасытную пасть, и поглощает все тела вместе с их историей и воспоминаниями…

Минуло несколько дней, но о Юхе и Линде по-прежнему не было весточки. На утренних обрядах Илья оставлял для них хлеб с маслом, а по вечерам ходил то в капище Укко, то к лесным идолам, и пытался расспросить богов. Но те упорно хранили безмолвие, и колдун начинал думать, что пора руководствоваться здравым смыслом, а не ждать неведомых сигналов от природы. И только человеческая душа не желала мириться с новой потерей, упорно цеплялась за веру и иллюзии.

Однако вместо высших сил желанную весть снова принес Хейкки — по иронии судьбы, как раз в тот момент, когда Илья ночью шел из капища после очередного обряда. Домовой встретил его у дома и тихо сказал:

— Вернулись, Велхо. Оба… — затем, придержав Илью за рукав, добавил: — не надо, они спят. Все уже хорошо, подожди до завтра.

— Ну, я-то теперь вряд ли смогу уснуть, — вздохнул Илья, чувствуя, будто невидимая удавка на горле наконец отпускает. — Но им от души желаю спокойной ночи, а тебе огромное спасибо! Ты еще кому-нибудь сказал?

— Нет, Велхо, — загадочно улыбнулся Хейкки, — теперь ты все новости будешь узнавать первым, так что держись! Я предупрежу остальных, а ты иди обрадуй семью — Ян по Юхе до жути скучает!

На следующий день Юха уже вышел к друзьям, явился на утренний ритуал и даже вечером присоединился к дежурству. Но ни слова не проронил о том, что они с Линдой пережили в болотном царстве, а Илья и духи, разумеется, не расспрашивали. Парень заметно осунулся, желтые глаза поблекли и запали, но он приветливо улыбался товарищам и постояльцам, а иногда играл с детьми. На дежурствах Рикхард не давал Юхе поблажек, но тот явно был признателен наставнику за строгость.

А вот Линда долго не показывалась на глаза, покидая их домик только для вечерней охоты вдвоем, чтобы утолить голод. И то питалась мало, без прежнего удовольствия и азарта. Все понимали: ей нужно время и тишина, чтобы пережить боль, и только Юха знал все, что творилось у нее внутри.

Впрочем, наедине они тоже в основном молчали. Перед охотой произносили короткую молитву у лесного алтаря, после нее — вместе купались в целебных водах, он расчесывал ей волосы, а потом она задремывала на его коленях под тихие финские напевы. Они ловили нежные мгновения уходящего лета, замечали, как вода становится все холоднее, а листьев касается первая позолота, — и невольно сравнивали это с собственным мимолетным счастьем. Будет ли осень щедрой и ласковой к детям леса или их ждут новые удары?

Но в ночь почитания Матери-Земли, когда завершались праздники урожаев и нечисть спешила нагуляться впрок, Линда вдруг посмотрела Юхе в глаза, улыбнулась и поцеловала его в лоб. И в следующий миг опрокинула на спину, прижала к теплой земле, взяла его ладони и провела ими по своим щекам, шее, груди, — всему, что не нуждалось в словах, отчаянно жаждало ласки и напора от родного мужчины.

И Юха без слов понял свою Фиалку, которая смогла расцвести даже после мертвого мира. Он был готов ждать сколько угодно, но ее проснувшаяся страсть обрадовала до безумия, будто и не было проклятия и позорного плена. В самом деле, им ли стыдиться своего первобытного счастья, которое так же хрупко и скоротечно, как красота ранней осени?

Он сам взялся за ее короткое платье и потянул вверх, она лишь помогла небрежным движением рук. Затем Линда тряхнула головой, и волосы со свежими зелеными ростками рассыпались по ее обнаженному телу. Как же она была прекрасна, эта сильная и беспощадная охотница, ему одному дарившая умиротворение и благодать! Ее пальцы взялись за пуговицы на его рубахе, за пояс штанов, и с каждым прикосновением остатки ядовитого марева таяли уже навсегда.

Юха поцеловал ее в губы с неистовством изголодавшегося молодого самца, которое было ей милее самых изысканных ласк и игр. А затем без церемоний подмял под себя, овладел жестко и стремительно, как лесной зверь, живущий мгновением, — однако и Линда спешила взять свое. Они вцепились друг в друга так, будто их снова затягивало в зыбкую мертвую неизвестность, — но в этот раз ни за что не желали отпускать родной мир! Жить — за погибшего друга, за потерянную дочь, за всех духов, которые не уцелели в былые тяжелые времена или попросту не родились из-за них.

Соитие походило на дикую борьбу или агонию, и несколько капель ее крови скатилось на траву, как в их первую ночь. Но тогда они очищали от тьмы землю, а теперь самих себя.

Содрогнувшись от сладкой боли и излившись, Юха снова откинулся на траву и прислушался к дыханию лежащей рядом девы — вдруг его грубая поспешность ей навредила? Она повернулась на бок, прикрыв глаза, и Юха встревожился, тем более что издалека послышались человеческие голоса и запахло горячей возбужденной энергией. Похоже, какая-то молодая пара тоже решила устроить любовное гнездышко в лесу, но магическая ночь запутала их и приблизила к потустороннему барьеру.

— Фиалка! — тихо позвал оборотень, тронув ее за плечо. — С тобой все хорошо?

Линда медленно открыла глаза, в которых мерцали озорные и недобрые искорки, и с улыбкой облизала губы и клыки.

— Юха, я кушать хочу, — заявила она прежним капризным тоном, который окончательно вернул лесовика к жизни. Уже предвкушая новую приятную погоню за людьми и вздыхая для вида, он поднялся и протянул подруге руку.

После свадьбы минуло несколько недель, и однажды, вернувшись с утреннего ритуала, Илья спустился по крылечку в свой дом. Ян был в школе, а Накки расчесывала волосы маленькой Кайсе. Погода разгулялась и они думали вместе пойти купаться на тайные озера. Но теперь Накки, едва взглянув на отца семейства, поняла, что их ждут большие новости и перемены.

Ничего не спросив, она выжидающе посмотрела мужу в глаза, и он произнес:

— Меня зовут в Патруль, Накки. Ворон тогда сказал, что за мной останется должок, — вот и пришло время рассчитываться…

— Ты хочешь сказать, что не имеешь права отказаться?

— Нет, отказаться можно, но предложение никогда уже не повторится. Таково их условие, — ответил Илья, присаживаясь напротив и крутя в руках вскрытое письмо.

— Тогда за чем же дело стало? Илкка, по твоему лицу я вижу, что ты уже все решил. Боишься, что я стану умолять тебя остаться? Но это же вздор! Уж мне ли не понимать, что мужчине и колдуну не пристало сидеть у юбки жены? И ты теперь не один, с тобой будут товарищи, на которых наверняка можно положиться.

— Спасибо, родная, — улыбнулся Илья, — но речь немного о другом. Во-первых, я пока не знаю, как сказать об этом Яну: только вернулся из одной передряги и ввязываюсь в другую, чтобы пропустить несколько лет из жизни сына. Ведь патрульные три года не могут приезжать домой и не видят близких…

— Ну, тебе приходилось говорить ему вещи и пострашнее, — заметила водяница.

— Это еще не все. Согласно предложению, я могу взять с собой кого-то из приближенных духов — это даже приветствуется, но не больше двух-трех, и не абы кого. Только боевых, хищных, способных убивать по призванию, а не принуждению. Поскольку я наемник, то скорее всего попаду в карательный отряд, а там нужны именно такие способности.

— И?.. Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

Илья осторожно кивнул и коснулся ее прохладной руки. Он не знал, что добавить: Накки сама отлично знала, что у них маленькая дочь, что он никогда не давил на жену и не намеревался делать этого впредь, — но и не мог солгать.

Она отвернулась и некоторое время молчала, а муж боялся нарушить тишину, чтобы не растравить боль и дать ей принять решение, не навязанное ни проводником, ни богами. Наконец женщина тихо сказала:

— Я могу дать тебе ответ к вечеру, Велхо?

— Разумеется, — отозвался Илья и бережно поцеловал ее в лоб. Затем он вышел из домика и отправился к избушке, где жил новый леший с молодой супругой-болотницей. Линды дома не оказалось, зато Юха, строгавший во дворе доски, приветливо поклонился и подал колдуну руку.

— Как твои дела, Велхо? — спросил парень, пристально взглянув на Илью. — Ты ведь неспроста пришел?

— Не преувеличивай! Будто я с тобой никогда просто так кофе и сахти не пил! Но сейчас-то у вас медовый месяц, зачем лишний раз тревожить? — шутливо заметил Илья. — Хотя ты прав, у меня действительно к тебе важное дело. Ты помнишь ребят из Патруля?

— Да уж не забуду! — вздохнул Юха. — Если бы не они…

— Вот именно, — произнес финн. Они сели на скамейку, и Илья вдумчиво, без спешки, рассказал о послании.

— Ты это заслужил, Велхо! Если хочешь знать, что я думаю, — соглашайся и не забивай себе голову долгом домохозяина! Постоялый двор устоит, а тебе такого шанса больше не даруют.

— Спасибо, Юха, — улыбнулся Илья, — глядя на вас, я убеждаюсь, что молодость порой бывает куда мудрее и деликатнее старости…

— Ты и сам молод, поэтому не упускай время, — заметил Юха.

— Да, время и так летит, как эти листья, — отозвался Илья, показав на обнажившиеся деревья. Затем он положил на ладонь желтый осиновый лист, подул на него и тот вспорхнул как крохотный холодный огонек, а мужчина проводил его задумчивым взглядом.

— И к чему такие метафоры? — усмехнулся парень.

— Не обращай внимания, это я о своем… Но я ведь не просто так рассказал тебе раньше, чем другим ребятам и даже Яну! Я хочу взять тебя с собой в Патруль — твои способности там будут на вес золота, и мне самому понадобится верный напарник. Что скажешь, Юха?

— Прости… не ждал такого вопроса! Тебе нужно мое согласие? — удивился лесовик.

— Сейчас — да, — твердо сказал Илья. — И после того, что мы пережили, не вижу в этом ничего странного.

Юноша задумался, но в его глазах колдун заметил тревожный и в то же время воодушевленный блеск, — ведь то желанное безумие, которое он когда-то с пылу предложил Илье, замаячило так близко! Однако недавние события, похоже, отрезвили его, и он спросил почти бесстрастно:

— А как же лес?

— Об этом не волнуйся: Рикко не сегодня передаст тебе всю власть, он мужик въедливый и долго будет вас испытывать. А вот если отслужишь в Патруле и вернешься с таким опытом — другой разговор, никаких проверок уже не потребуется! Три года для вас — это же не срок, Юха, и оставшись дома, ты рискуешь потерять гораздо больше времени.

— Если отслужу и вернусь? Звучит двусмысленно, Велхо, хотя за последние месяцы я изрядно устал бояться, — произнес Юха. — Я готов, но только если ты позволишь мне взять жену. Без нее не могу…

Тут он виновато развел руками, но Илья лишь улыбнулся, понимая его как никогда.

— Конечно, бери, только дай ей понять, что это не веселое приключение. Служба в Патруле прежде всего требует дисциплины, хладнокровия и порядка, а с этим у твоей Линды всегда было не очень!

— Тут не поспоришь, но сейчас ей именно это и нужно! Она до сих пор не переболела, хоть и не показывает, но я-то чувствую! Ей в тягость и охота на нежить, и ритуалы, которые напоминают о случившемся, и даже родной лес. А вот новые обязанности, которые надо выполнять без оглядки на свою печаль, — это ее исцелит. Хоть посуду мыть или постели убирать…

— Ну нет, до такого не дойдет! — шутливо заверил Илья. — Будете делать то, что особенно любите и умеете, — ломать людей и отбирать души, только вдали от дома и без плясок, песен, беготни по лесу на досуге. Вы готовы отказаться от этого на три года?

— Для блага Линды я от чего угодно откажусь, — настойчиво сказал Юха, — а про нее ты и так уже все знаешь.

Илья одобрительно потрепал парня по плечу. Затем занялся делами в мастерской, съездил за продуктами, а вечером снова пришел к жене. Она уже казалась спокойной подобно родному озеру, укрывшемуся в глубине леса, и без предисловий ответила на его немой вопрос:

— Я поеду с тобой, Илкка. Не волнуйся, Хейкки и Сату присмотрят за Кайсой — где двое детей, там и для третьего забота найдется. Наша дочь будет рядом еще не один век, а вот ты скоро меня оставишь, и я не могу терять эти три года.

— Благодарю тебя, родная, — прошептал Илья и сжал ее руку. — Значит, едем вчетвером…

— А я? — донесся до них глуховатый мальчишеский басок Яна. — Мне совсем нельзя поехать с вами?

Илья обернулся и поспешно обнял стоящего в дверях сына, чувствуя, как дрожат его плечи.

— Нет, пойка, — вздохнул он, — таким молодым ребятам там не место. Но я сделаю все, чтобы эти годы прошли как можно быстрее. Когда я вернусь, ты будешь почти взрослым и обученным колдуном, который сам заслужит вызов в Патруль.