Все началось с того, что Михаил пригласил к нам на ужин своих деловых партнеров.

— Ты должна организовать этот вечер так, чтобы Чижовы обалдели от восторга.

Я откровенно растерялась от столь громкого заявления и после небольшой паузы предложила альтернативу:

— Может, в ресторан? Я забронирую столик…

Однако Вячеслав сходу отмел мое вариант:

— Ресторанов везде пруд пруди, такими посиделками уже никого не удивишь. Только деньги зря тратить. Хочется чего-то теплого, уютного, особенной атмосферы. Тем более ты готовишь лучше любого шеф-повара. Я уже всем уши прожужжал, какая у меня жена-хозяюшка, и что никто не умеет готовить вкуснее тебя.

— Спасибо.

Я всегда млела, когда муж нахваливал мои кулинарные таланты. Смотрела, как он уминал за обе щеки, а потом, сыто щурясь, икал: «Ленка — ты богиня. Никаких ресторанов не надо», и счастливо улыбалась.

Но ужин для деловых партнеров — это уже совсем другое дело, другой уровень, и другая ответственность. Вдруг им не понравится то, что я приготовлю, и это бросит тень на удачный исход встречи? Вдруг не угожу взыскательным вкусам и ужин будет испорчен?

Я же с ума сойду от тревоги.

— Миш, я не уверена, что это хорошая идея.

— Это прекрасная идея, — возразил он и видя, мое смятение. Притянул к себе, — Ты должна меня поддержать.

— Да, но…

— Я уверен, ты прекрасно справишься.

— Это большая ответственность. Я буду переживать.

Я буду в панике! Кто вообще сейчас делает такие встречи дома? Позапрошлый век какой-то.

— А я подарю тебе поход в СПА, на массаж, как ты любишь. Чтобы восстановить потраченные силы, — проурчал он мне на ухо, вызывая толпу пламенных мурашек.

— Спасибо, конечно, но…

— Кто если не ты, Лена? Мы же муж и жена, одна команда.

Действительно. Кто если не я.

В ту ночь я почти не сомкнула глаз, обдумывая варианты меню. Хотелось чего-то особенного и в то же время проверенной классики, на тот случай если гости придерживаются консервативных вкусов.

Утром я была, как помятая тряпка, но зато с перечнем блюд и десятком идей, которые наверняка понравятся взыскательным гостям.

Чижовы приезжали в следующую пятницу, поэтому на подготовку у меня оставалось чуть больше недели, и я приступила к воплощению своих планов с максимальным рвением.

Пришлось побегать по магазинам, чтобы купить новую скатерть, идеально вписывающуюся в мою концепцию, новые подсвечники. А еще новые вазу для фруктов и подставку для торта, и еще тысячу мелочей, необходимых для того, чтобы все прошло идеально. Даже с салфетками заморочилась — цветы на них должны были перекликаться с орнаментом на скатерти.

Подобрала приятную музыку и ароматические свечи, а еще в тайне от мужа я купила новое, темно-бардовое платье и договорилась с соседкой Анечкой — молодой смешливой девчонкой-визажистом, что она поможет накраситься и сделать укладку.

Мне очень хотелось выглядеть достойно и соответствовать случаю. Миша никогда не брал меня на деловые ужины, и я понятия не имела как себя вести в присутствии его партнеров. Я должна все время улыбаться? Молчать? Нахваливать мужа?

Неделя пролетела, как один день. Я и глазом не успела моргнуть, как на меня обрушилось пятничное утро. Отправив мужа на работу и перехватив на ходу кофе с маковой булочкой, я ринулась в супермаркет за продуктами. Проще было бы все заказать, но я не доверяла доставкам — мне нужно самой пощупать, понюхать, проверить состав и сроки годности. Тем более в такой ответственной ситуации.

Схватив тележку на входе в магазин, я вытащила из сумочки длинный список продуктов и понеслась по рядам, выискивая самое лучшее и свежее. Мясо, овощи, ингредиенты для соусов и закусок… Набралась целая гора, которую мне с трудом удалось рассовать по трем пакетам и дотащить до дома.

Как по закону подлости лифт сломался, и я была вынуждена ползти со всем этим добром пешком на шестой этаж. После третьего — вступило в колено, на пятом закололо в бок, а к шестому и вовсе одышка началась. Надо худеть.

Еще и телефон в кармане разорался и никак не хотел замолкать.

— Да сейчас я, сейчас, — простонала, вваливаясь в прихожую.

С третьей попытки онемевшими от пакетов пальцами удалось выцепить из кармана надрывающийся мобильник.

Номер неизвестный.

Хотела не отвечать, но они так настойчиво названивали, что совесть не позволила проигнорировать.

— Слушаю, — просипела я, смахивая пот со лба.

— Здравствуйте. Это салон «Афродита», напоминаем, что вы записаны сегодня к нам на шесть часов.

Черт…

Вот капуша, забыла про Мишкин подарок.

— Извините, не смогу прийти… По семейным обстоятельствам. Можно перенести на следующую пятницу, на то же время?

— Да, конечно, — приветливо ответила девушка и в трубке раздалось клацанье кнопок на клавиатуре, — запись перенесена. Будем вас с нетерпением ждать.

— Спасибо огромное.

Я дала себе минуту на то, чтобы перевести дух, и принялась за готовку.

Жарила, парила, рубила, строгала. Месила тесто, мариновала мясо…

Звенела посуда, стучали ножи, рождались кулинарные шедевры.

Богиня плиты, повелительница вкусовых сосочков.

Через четыре часа основное было готово. Торт — пропитывался в холодильнике, фаршированная грибами курица по моему фирменному рецепту ждала своего времени в духовке, пока не заправленные салаты томились в гастроемкостях, а закуски фигурно красовались на стеклянном блюде.

Не дав себе расслабиться, я принялась за уборку — намыла полы и окна, протерла пыль, до блеска отполировала зеркала и унитаз. Потом перетащила большой тяжеленный стол в центр гостиной и принялась за сервировку. И к пяти, когда Миша вернулся домой, чувствовала себя загнанной лошадью. Зато муж с порога выдал:

— Пахнет божественно! Есть что попробовать?

— Никаких проб, — я погрозила ему пальцем, — ничего не трогать до гостей.

— Ну покажи хоть, что ты там натворила, — тяжко вздохнул он.

Я провела его в гостиную и широким жестом указала на изысканно оформленный стол. Белое, бордовое, серебряное — выглядело очень стильно. Кругом сияющая чистота и порядок.

Муж аж присвистнул:

— Ты богиня, Лена! Просто богиня! Спасибо!

— Ерунда, мне было нетрудно, — на самом деле трудно, у меня аж руки от напряжения дрожали, но не хотелось его расстраивать. — сейчас я быстренько в душ. Потом к Анечке-соседке. Она поможет мне с макияжем и прической. И все, я готова встречать гостей…

— В смысле готова? — муж недоуменно нахмурился, — ты что…собралась оставаться с нами? Зачем?

— Что значит зачем? — не поняла я.

— В прямом. У тебя же СПА сегодня. Забыла?

— Ах…это, — я махнула рукой, испытывав неожиданное и совершенно необъяснимое облегчение. На мгновение, на какой-то крошечный осколок секунды, мне показалось, что вокруг стало холодно и темно, — не переживай. Я позвонила, предупредила их, что не смогу прийти и перенесла на следующую неделю.

— Зачем? — хмуро повторил Михаил.

— Так ведь гости…

— А ты-то тут при чем?

Я откровенно опешила от такого заявления:

— К нам же придут…

— Это ко мне придут. Мои деловые партнеры. Я просил тебя просто все приготовить, а дальше справлюсь сам.

— Погоди, — я окончательно растерялась, — я весь день стояла у плиты, старалась, а теперь ты намекаешь…что мне лучше уйти?

— Я не намекаю. Тебе действительно лучше уйти. У нас свои разговоры, свои дела, ты будешь лишней.

— Лишней в собственно доме?

— Не передергивай мои слова. Ты прекрасно поняла, что я имел в виду.

— Нет, Миш. Я не поняла, — в груди застучало от обиды, — я готовилась встречать твоих партнеров. Платье купила, музыку подобрала.

Он тяжко вздохнул, поднял сокрушенный взгляд к потолку и покачал головой:

— Лен, глупости-то не говори. Какая музыка? Какое платье? Вообще, где ты и где партнеры? — теперь в его взгляде появилось ничем не прикрытое недовольство и раздражение, а у меня внезапно вспотели ладони:

— Миш, что происходит?

— Ничего не происходит. Кроме того, что жена не понимает элементарных вещей и собирается подкинуть мне проблем.

Теперь уже не только ладони вспотели, но и спина стала влажной.

— Хочешь сказать, я недостаточно хороша для таких встреч? Недостаточно умна? Или что?!

— Лен, не делай трагедию на пустом месте. Ты же взрослая женщина и у тебя должно быть четкое разделение на то, что должно быть дома, и то, что должно быть в бизнесе. Для дома ты идеальна — вкусно готовишь, убираешься, создаешь уют. Я не суюсь в твои дела и оставляю все на твое усмотрение. Ты все делаешь сама. Но бизнес — это моя стихия, и тут я решаю, что и как должно быть.

— То есть я у тебя исключительно для быта? Я правильно поняла? — у меня аж руки затряслись.

— Начина-а-ается, — он снова закатил глаза, как будто его утомило объяснять умалишенному очевидные вещи, но потом, заметив мою вытянувшуюся физиономию, со вздохом притянул меня к себе, — Ленок, ну ты же сама прекрасно понимаешь, что не тянешь на бизнесвумен. Ты домашняя, мягкая…как курочка-наседка, которая платьям предпочитает цветные халатики…не носит каблуки. У тебя даже вместо духов — запах булочек с корицей. Какой тебе деловой ужин? А главное зачем?

Если он хотел меня успокоить, то у него это точно не вышло, потому что после слов о халатиках и булочках, у меня перед глазами появилась бесформенная тетя в застиранной одежде, от которой за километр стороны разит едой.

Взгляд упал на зеркало сбоку от нас. В нем отражался высокий статный мужчина с импозантной сединой на висках, а рядом с ним совершенно невыразительная, чуть полноватая женщина. С волосами, для удобства затянутыми в комелек. С вытянутыми коленками на каких-то пестрых синих штанах. В розовой футболке, обтягивающей выпирающие бока, складочки на спине и «желе» на руках.

Я будто впервые увидела себя.

Увидела и испугалась…

Муж этого не заметил и продолжать бубнить, методично гладя меня по спине, как какую-нибудь лошадь.

— Не надо все принимать на свой счет и обижаться. Это просто деловой подход. На этом вечере ты не нужна. Будешь только мешать, а из-за тебя и я не смогу сконцентрироваться на делах и буду отвлекаться на твои глупости. Поэтому, давай звони в салон, говори, что у тебя все проблемы решились, и ты готова приехать прямо сейчас. А платье твое новое на следующей неделе выгуляем в нашу любимую пиццерию.

Меня тряхнуло от обиды.

Мое платье, прекрасное темно-бордовое платье, которое я с таким трепетом подбирала, чтобы достойно выглядеть на фоне остальных, и в котором я сама себе наивно нравилась, было заочно приговорено к походу в пиццерию. На большее по мнению мужа оно не годилось. Как и я.

— Для чего я тогда все готовила? Для чего весь день как белка в колесе крутилась? — я чуть не плакала.

— Чтобы я произвел впечатление на Чижовых, — терпеливо повторил он,

— То есть ты готов хвастаться моей стряпней, но меня саму на этом празднике жизни видеть не хочешь.

— Ну какой праздник жизни, Лена? Чисто деловая встреча.

— Так организовывал бы ее в каком-нибудь ресторане, раз не планировал меня на нее приглашать. А так получилось, что я старалась, готовилась, сил столько потратила, а ты вместо благодарности выпроваживаешь меня из дома, потому что я тебе мешаю.

Обидно настолько, что словами не передать. Аж дышать не получается и от нервов колотит так сильно, что зубы стучат. Я сейчас, наверное, все-таки разревусь.

А муж, наоборот, разозлился:

—Преподносишь все так, будто для кого-то постороннего делала. Можно подумать, я тебе чужой человек. Ты вообще-то жена и должна помогать мужу! Хозяйка, в конце концов!

— Вот как раз на правах хозяйки я и хочу остаться.

— Нет, Лена! Нет! Никаких остаться. Ты хочешь, чтобы меня мужики на смех подняли?

— По-твоему, я повод для насмешек? — чем дальше, тем сильнее пекло в груди.

И больше всего убивало то, что муж как будто не слышал и не понимал, насколько чудовищно звучали его слова.

— Да не в тебе дело вообще, — простонал он, едва сдерживая раздражение, — У нас мужская встреча. Мы будем обсуждать мужские дела! Общаться на мужские темы. Будут и шутки на грани и крепкие слова. А если ты останешься, то всем придется сидеть как истуканам и молчать.

— Я не буду мешать.

— Будешь! И мне еще потом выскажут, почему я с женой, в то время как все остальные без.

— Может, потому что твоя жена здесь живет? В этот самой квартире? — я в сердцах махнула рукой на стол, внезапно раздражающий своей идеальностью. Эти салфеточки дурацкие в цвет скатерти, эта посуда… Захотелось все смахнуть на пол и хорошенько потоптаться, — Кстати, ты же говорил, что приедут Чижовы. Разве это не супруги?

— Да твою мать, Лена, не выноси мне мозг! Чижовы — это братья! Три мужика, которым ты собираешься испортить вечер. Я поход в СПА, по-твоему, зачем тебе подарил?!

— Затем, чтобы я отдохнула, — усмехнулась я, — по крайней мере такая версия звучала в прошлый раз. А сегодня выяснилось, что этот подарок предназначался лишь для того, чтобы был повод выгнать меня из дома.

— Никто тебя никуда не выгоняет, — он встряхнул меня за плечи, — Я просто пытаюсь все организовать по-человечески. Чтобы ты и под ногами не путалась и в то же время не скучала. Неужели это так трудно понять?!

— Трудно!

Знала бы, что так все обернется не стала бы ничего готовить! Подумать только, весь день как белка в колесе крутилась, бегала по магазинам с тяжелым пакетами, чтобы купить все самое лучшее, потом у плиты несколько часов потела, а теперь не должна путаться под ногами.

Оттолкнув от себя его руки, я ушла в спальню. Там открыла шкаф, вынула свое новое платье и, любовно расправив невидимые складочки, разложила его на кровати.

— Ты собралась идти в СПА в нем? — напряженно спросил муж, следом за мной шагнув в комнату.

— Я не иду в СПА, — мне хватило сил ответить спокойно и не дрожать голосом, словно взволнованная коза, — я сейчас приму душ, потом схожу к соседке Анечке. Она меня накрасит и сделает прическу. Затем я вернусь, надену это чертово платье и буду хозяйкой на вечере, на подготовку которого я потратила весь день.

— Ты издеваешься что ли? Я же говорю, у нас чисто мужской слет. Ты тут не нужна.

Это его уверенное, полное ярости «не нужна» пребольно вгрызлось между ребер.

— Спасибо, дорогой муж, — я методично расправляла платье, хотя оно и так лежало совершенно ровно, — очень приятно слышать, что я тебе мешаю.

— Не делай из меня мерзавца! Я просто не знаю, какими еще словами донести до тебя столько очевидные вещи.

— Не утруждайся. Я все равно останусь.

— Лена!

— Не нравится? Переноси встречу в другое место.

— Зашибись ты придумала. То есть я со всеми договорился, всех пригласил, всем пообещал…

— А я все подготовила! — рявкнула я, окончательно потеряв терпение, — и это просто адское неуважение — пытаться выставить меня из дома в самый последний момент! Да в любой момент это было бы неуважением.

— Да, б… — он буркнул себе под нос что-то невразумительное. Потом раздраженно махнул рукой и вышел из комнаты, — делай что хочешь.

Я себя ужасно чувствовала. Все мое приподнятое настроение, все мое предвкушение и волнение перед важным вечером улетучилось. Мне было больно, обидно и, если честно, уже совершенно не хотелось оставаться с мужем и его драгоценными партнерами. Но и уйти я уже не могла. Из принципа.

Хрен меня кто выставит из дома! Я не какая-нибудь приблудная кошка, которую пустили погреться. Я хозяйка!

В душе я все-таки поревела. Сначала пустила одинокую слезу, смешавшуюся с водой, льющейся мне на голову, потом отодвинула шторку, глянула на себя в зеркало и не удержалась. Так горько стало, что словами не передать.

Все эти слова про халаты, про то, что я хороша исключительно в быту, сравнения с булочками впивались раскаленными иглами мне в душу.

А ведь, Михаил даже не понял того, как сильно меня обидел! Не понял, как унизительно и цинично это прозвучало. Он вообще ни черта не понял, и совершенно не испытывал раскаяния. Это ранило больше всего.

С меня как будто сорвали защитное покрывало и вытолкали на мороз, где я внезапно оказалась один на один со своими страхами.

— Все! Соберись, тряпка! — я похлопала себя по щекам и пару раз применила контрастный душ, чтобы взбодриться, — сейчас мы тебя накрасим, причешем, нарядим и будешь как куколка!

«Не будешь…» — подло шепнул какой-то незнакомый внутренний голос, но я предпочла сделать вид, будто не услышала его.

Закрутила волосы в одно полотенце, во второе запаковала себя и вышла из ванной. Муж смотрел телевизор в гостиной, а я закрылась в спальне и принялась торопливо одеваться. Анечка уже, наверное, заждалась! Надо ей позвонить и сказать, что уже иду.

Я схватила телефон, но за мгновение до того, как мой палец ткнул на кнопку вызова, на экране высветился звонок от дочери:

— Да, Кирюш, — торопливо ответила я, — как дела?

— Ма-а-а-м, — простонала она со слезами в голосе, — ты можешь сейчас приехать?

У меня аж все ухнуло до самых пяток.

— А что случилось?

— У Ваньки лезут зубы, ревет без перерыва, капризничает. А у меня температура и голова раскалывается, я еле шевелюсь. Олег, как назло, в командировке. Не знаю за что хвататься.

— Но…— я бросила беспомощный взгляд в сторону гостиной, где сидел недовольный Михаил в ожидании гостей, — я…

На заднем фоне раздался плач.

— Мам, я чокнусь скоро. Мне так плохо…Приезжай, пожалуйста.

У меня безвольно поникли плечи. Как бы мне ни хотелось поставить мужа на место, но отказать дочери с годовалым ребенком я не могла.

— Хорошо, Кира, — сказала я бесцветным голосом, — скоро приеду.

После разговора с дочерью я грустно уставилась на несчастное и, самое главное, совершенно ненужное платье, а потом зажмурилась так сильно, что начало стучать в висках и поплыли красные круги перед глазами. В носу засвербело, и только усилием воли я удержалась от того, чтобы снова пустить слезу.

Кажется, сама Вселенная согласилась с Михаилом и решила указать, где мое место.

— Ну, почему… — простонала я, — почему?

Это же так несправедливо. Я просто хотела… А впрочем, кому какая разница чего я хотела.

Конечно, я не могла отвернуться от дочери и в любом случае поехала бы к ней, но после слов Миши о том, что я тут не нужна, это было унизительно. Выглядело так, словно он победил, а мой никчемный бунт завершился полным провалом.

Окончательно растеряв весь запал, я написала Ане, что не приду, вытянула из шкафа обычные голубые джинсы, серую водолазку и затянула волосы в привычный хвост.

Наряжаться больше не было повода.

Муж вышел ко мне, только когда я уже обувалась в прихожей.

— Неужели здравый смысл все-таки возобладал?

Я его сейчас убью. Вот просто возьму кроссовок и отлуплю по наглой, ухмыляющейся морде.

— Позвонила Кира. Она плохо себя чувствует, надо помочь с Ванькой, — ровно произнесла я, хотя внутри все просто кипело, бурлило и пенилось от обиды.

Я чувствовала себя так, словно меня забыли где-то на полустанке, а поезд ушел.

Михаил развел руками, мол бывает, и даже не попытался сделать скорбный вид. Наоборот муж был доволен. Так доволен, что даже ростом как будто выше стал. Плечи расправил, улыбнулся с видом человека, который всегда так или иначе получает то, что хочет.

Я молча обулась, взяла сумку с крючка, посмотрела на себя в зеркало и тут же отвернулась, потому что внезапно начала стыдиться женщину в отражении.

Еще и супруг, не мог удержать язык за зубами и тоном мудрого наставника, выдал:

— А могла бы идти в СПА.

— Ты о чем, Миш? — устало спросила я, — Какой СПА? У Ваньки зубы лезут. Я бы в любом случае отказалась и никуда не пошла.

— Тем более. Только нервы всем зря измотала.

— Такая вот я гадина. Не повезло тебе с женой.

— Да ладно тебе, Лен, прекрати дуться, — начал подлизываться Михаил, — ты же девочка умная.

Увы, не девочка. И даже не девушка. Насчет ума тоже спорно.

Он попытался меня обнять, но я отстранилась, отодвинула от себя его руки и вышла за порог.

— Ну все, — донеслось мне в спину, — теперь еще неделю будет обижаться и не разговаривать.

В голосе ноль переживания по этому поводу. Вот просто ноль!

Невооруженным глазом видно, что муж был доволен моим уходом. Я и правда ему тут не нужна.

Почему так больно? Это ведь просто ужин, а не конец света.

Лифт поднимался, а вместе с ним громкие голоса и смех.

Когда двери распахнулись я увидела троих мужчин. Всем за сорок, в деловых костюмах. Щекастые, румяные, чем-то неуловимо похожие.

Они вышли на площадку, не удостоив меня даже взглядом. Словно я была пустым местом, невидимкой. Только чуть посторонились при выходе из лифта, чтобы не затоптать. С таким видом перешагивают через голубей, мельтешащих под ногами.

Зато обрадовались, увидев Михаила, который все еще стоял в дверях, якобы провожая меня:

— А вот и мы! — разведя руки, весело сказал тот, у которого пиджак едва сходился на внушительном животе.

— А я вас ждал, — в тон ему ответил муж, моментально превращаясь в другого человека. Вот он нудит по поводу того, что жена мотает ему нервы и не может тихо-мирно свалить в закат, а вот он весь из себя рубаха-парень и весельчак.

Они пожали друг другу руки, гости ввалились в квартиру, а Миша… Миша вместо того, чтобы хотя бы ради приличия представить меня своим коллегам, небрежно кивнул и закрыл дверь.

И я осталась одна на лестничной площадке.

Лифт уже уехал, из моей квартиры доносился громкий мужской смех и музыка…

А я стояла, безвольно опустив руки, смотрела на небрежно сдвинутый входной коврик и едва могла дышать от обиды.

Разве это нормально?

Вернуться бы. Из принципа. Чтобы малину им обломать, но меня ждала Кира.

Чувствуя себя так, словно меня облили помоями, я снова вызвала лифт. Когда он приехал, шагнула в кабину, невольно снова уперевшись взглядом в свое отражение.

М-да, не фонтан…

А ведь когда-то была тонкая и звонкая. Куда только все делось? И легкость, и гибкость, и подтянутое тело? Почему вместо них пришли мешки под глазами, гусиные лапки и лишние килограммы?

Надо худеть…

Нет, я не плюшка, и боком в двери не прохожу, но живот, перерубленный поясом брюк, некрасиво торчит. Белье врезается в бока, превращая тело в гусеницу. Рученьки мягенькие, жиденькие, а ляшечки трутся друг об друга при ходьбе. Ширк-ширк, ширк-ширк…

Обычно, пробегая мимо зеркала, я улыбалась себе, не замечая несовершенств, а сегодня что-то сломалось. Какой-то кусочек хорошо отлаженного механизма растрескался и отвалился. И я вдруг увидела себя такой, какая я есть.

Не плохая, не страшная, не жирная, не запущенная. Нет. Просто блеклая.

Может прическу поменять? Или покраситься в красный? Или…

Я не додумала эту мысль. Не успела.

Потому что лифт приехал на первый этаж, двери распахнулись, и я нос к носу столкнулась с незнакомой молодой женщиной. С очень красивой молодой женщиной.

Если я — булочка с корицей, то она изысканный деликатес в золотой обертке. Идеальный макияж, стильный брючный костюм цвета горького шоколада, туфли на высокой шпильке и лаконичный клатч в руках.

И я такая даже без туши для ресниц — потому что не было времени краситься, да и не люблю я это дело. В тряпичных кроссовках — потому что удобно, сунул и пошел. А сумка…сумка большая, чтобы все влезло. И хлеб, и молоко, и книга, и зонт. Потрепанная немного на углах, да и ручки уже какие-то не такие, но зато удобная!

Пахло от нее тоже дорого. Не банальной туалетной водой, а чем-то благородным, с насыщенным теплым шлейфом. Я бы такой никогда не купила, совесть бы не позволила, потому что дорого.

У незнакомки с совестью было все в порядке. Она выпустила меня из лифта, сама зашла внутрь и первым делом шагнула к зеркалу. И что-то подсказывало, что уж она-то своим отражением точно довольна.

Из подъезда я вышла в еще более расстроенных чувствах.

А тут еще и дождь, как назло, начал накрапывать.

Вот и зонт пригодился…

Глава 2

У Киры я пробыла недолго.

К тому моменту, как я до нее добралась, она уже приняла жаропонижающее и температура отпустила. А Иван сразу ухватился за новый прорезыватель, который я ему привезла и весь оставшийся вечер, сосредоточенно его грыз. Не было ни слез, ни истерик.

— Это на него так твой приезд подействовал, — натянуто улыбнулась дочь.

А-то! Аромат булочек с корицей на всех действует успокаивающе, даже на малышей с режущимися зубами.

И дались мне эти булочки…

На душе было муторно. Я играла с ребенком, но мыслями была дома. Представляла, как муж сидит за столом со своими Чижовыми, которые мне откровенно не понравились. Как они уплетают, все что я наготовила, веселятся. Как муж радуется тому, что ему никто не мешает…

Было еще кое-что. Что-то, что лежало на плечах словно каменная плита и не давало нормально вздохнуть.

Я держалась до последнего. Молча наблюдала за тем, как Кира тянула время, чтобы не укладывать Ивана спать, хотя он откровенно куксился и тер глазки. Терпеливо ждала, пока она наберет ванную для купания — вода внезапно получалась то слишком холодной, то слишком горячей. Дальше явно должно было быть долгое и нудное укладывание, но внук заснул сразу, как только его покормили, тем самым спутав все карты.

Я поцеловала его в мягкую щечку и пошла собираться.

— Мам, посиди еще, я тоже помоюсь, — ожидаемо попросила Кира, — я тебе потом такси вызову.

Ну да, ну да. Такси…

— С температурой лучше воздержаться от водных процедур, — блекло ответила я, натягивая кроссовки.

Кира недовольно сморщила нос:

— Я быстренько.

— Кир, я не стала заводить этот разговор при Ваньке, но скажи…это отец попросил тебя вытащить меня из дома? — я посмотрела на нее в упор, не оставляя возможности спрятаться и отвести взгляд.

— Не понимаю, о чем ты, — она нервно дернула плечиком и заправила прядь волос за ухо. Она всегда так делала, когда не знала, что сказать, или если разговор ей не нравился, — я просто попросила тебя помочь…

— А теперь глядя мне в глаза, скажи, что твой отец не при чем. И не вздумай врать, я всегда знаю, когда ты говоришь неправду.

Она недовольно фыркнула, но на щеках расползся неровный румянец, выдавая ее с головой.

— Я не…

— У тебя щеки красные, — я скривила губы, едва справляясь с горьким разочарованием, — наверное, опять температура поднялась. Прими таблетку и ложись спать, а я пойду. Если хочешь, можешь позвонить отцу и предупредить, что кракен вырвался на свободу.

Она покраснела еще сильнее, потом не выдержала и закатила глаза:

— Ну, да, мам. Да. Я специально тебе позвонила и попросила, чтобы ты приехала. Довольна?

— Нет, — я повесила сумку на плечо, — на будущее — никогда не прикрывался своим здоровьем и здоровьем ребенка. Примета плохая.

— Мам, какая примета? — она всплеснула руками, — отец просто позвонил и попросил помочь, чтобы ты не испортила ему встречу. Не делай из этого трагедию.

— Ммм, — протянула я, поймав свое отражение в зеркале на входной двери. Булочка с корицей, которая предпочитает халатики платьям… — понятно.

— Я не знаю, что у вас там происходит, но он сказал, что ты закатила скандал.

— Не было скандала, Кир, — я прикрыла глаза, чтобы не видеть саму себя, — мне просто хотелось присутствовать на деловом ужине в своем собственном доме.

— Пффф, я-то думала…

— Что ты думала? Что я бью тарелки, крушу мебель, и топаю ножками, не имея на то причин?

— Ма-а-ам, — протянула Кира, и в точности повторила слова своего отца, — где ты, и где деловые ужины? Ну в самом-то деле. А? Ты чего?

По идее фразу можно было бы продолжить: ты чего, дурочка что ли?

Конечно, дочь такого не сказала, но смысл был ясен.

— То есть ты поддерживаешь отца в этом вопросе? И тоже считаешь, что я гожусь исключительно для быта и пирогов?

— Э, нет, — она подняла руки в протестующем жесте, — не впутывай меня в ваши разборки. Он попросил меня помочь, я помогла. Только и всего. Дальше сами.

Инфантильная позиция девочки, которая не хочет брать на себя ответственность за свои поступки. Я — не я, и хата моя с краю. Не знаю, откуда у нее это. Наверное, сладкая булочка плохо справилась с воспитанием.

— Все, Кир, я пошла. И на будущее, пожалуйста, больше так не делай. Я всегда готова тебе помочь, но не надо обманывать и пытаться сделать из меня дуру. Я этого не заслуживаю.

За спиной досадливо цыкнуло, но извинений я так и не услышала, только:

— Позвони, как доедешь.

— Обязательно, — сказала я ушла.

Дом встретил меня тишиной. Выйдя из лифта, я остановилась перед дверью, напряжённо прислушиваясь к тому, что происходило в квартире, но оттуда не раздавалось ни звука.

Гости ушли и Михаил вместе с ними.

Я прошла в гостиную и, остановившись на пороге, устало привалилась к косяку.

Некрасиво растерзанные остатки курицы, смятые салфетки, грязь на полу — кто-то уронил кусочек закуски и, не заметив…или нарочно, наступил на него. На новой скатерти красное пятно от опрокинутой бутылки, пустая подставка под торт, который съели, не оставив мне и крошек. Гора грязной посуды с объедками.

Правильно, пусть сладкая булочка убирает. Она все равно не годится ни на что другое. Корица ей в помощь.

Мне стало неуютно и холодно. Кажется, этот день решил побить рекорд по унижениям.

Оттолкнувшись от косяка, я подошла к столу, взяла одинокую виноградину, сиротливо лежащую на пустой тарелке для фруктов.

Может выкинуть все это? Просто сложить скатерть, связать концы крест-накрест и швырнуть с балкона? Или отнести Мише в машину и вывалить на заднем сиденье?

Конечно, не выкину и не отнесу. Я ведь хорошая хозяйка, буду ворчать, но все уберу, и муж это прекрасно знает. Кто, если не я?

Тяжко вздохнув, я принялась собирать стаканы со стола. Первый, второй, третий.

Над четвертым моя рука замерла.

На гладком стекле отчетливо виднелся след от помады.

— Это еще что такое? — я поставила обратно на стол уже собранную посуду и взяла в руки стакан с красным пятном.

Поднесла его поближе к глазам. Потом посмотрела на просвет.

Сто процентов помада — можно разглядеть отдельны полосочки на отпечатке.

Не припомню, чтобы кто-то из братьев Чижовых был накрашен, да и муж у меня таким не грешит. Откуда же помада на чисто мужском вечере?

Внутри похолодело еще на десяток градусов.

Я обвела взглядом стол, в поисках не пойми чего, но не заметила ничего неправильного. Однако сердце стучало все сильнее и сильнее, так и норовя проломить ребра.

Испытывая небывалое смятение, я прошла на такую же засранную кухню. Противень из-под курицы был кое-как засунут в раковину, и все, что на нем прижарилось теперь еще и намертво присохло. Все мои идеально белые полотенца скомканы и перемазаны в шоколаде, как будто ими вытирали руки после того, как порезали торт. Ящик, в котором хранились специи, открыт и там все перевернуто вверх дном. Один пакетик открылся, и его содержимое рассыпалось по полке.

На подоконнике шкурки от апельсинов и моя любимая кружка, приспособленная в роли пепельницы. Я зачем-то заглянула внутрь. Там покоилось с десяток толстых окурков и два тоненьких, так же перемазанных чем-то красным.

Я упрямо покачала головой, все еще не желая признавать очевидное.

Нет-нет, не может такого быть. Миша же не настолько опаскудился…

Даже думать об этом не хочу.

На деревянных ногах я покинула кухню и пошла вглубь квартиры.

В маленькой комнате, которая когда-то была детской, а теперь располагался Мишин рабочий кабинет — порядок. Муж очень трепетно относится к своему логову. А вот в спальне, в святая святых, куда я предпочитаю вообще никого не пускать, дверь распахнута. Хотя перед уходом я точно помню, что закрывала ее.

Покрывало краю смято, как будто кто-то сидел. Елозил своей задницей по чужой кровати!

Да как вообще так можно?!

Это неприлично в конце концов лазить по хозяйской спальне, особенно когда самой хозяйки дома нет!

Я шагнула внутрь и тут же прилипла носками к полу. Тут тоже что-то пролили! И судя по запаху далеко не компот.

Но хуже всего было не это!

Хуже всего то, что они попытались затереть липкую лужу моим новым платьем, а потом небрежно затолкнули его под кровать!

Не знаю, что за свинья это сделала, но это уже перебор. Даже не просто перебор. А переборище!

Я развернула скомканную грязную тряпку и почувствовала, как поперек горла встает мерзкий ком.

Мое платье. Мое новое, бедное платье, которому так и не суждено было «выйти в свет».

Глаза снова запекло и на ресницах образовались жгучие капли.

Я все еще старалась не думать о следах от помады на стакане и тонких окурках в своей любимой кружке…

Но когда пошла в ванную, чтобы запустить стирку, наткнулась на скомканное полотенце для рук, которое не висело, как полагается на крючке, а валялось на тумбочке рядом с раковиной. На нем тоже остались красные следы, а еще запах.

Я поднесла полотенце ближе к лицу и принюхалась.

Карамельно-сладкий аромат, тягучий, смутно знакомый. Я где-то его уже слышала…

А спустя миг пришло узнавание. Наотмашь ударило, вышибая весь воздух из легких.

Та девушка, которую я встретила, когда выходила из лифта. У нее были именно такие духи. И такая же помада!

И дальше делать вид, что ничего не произошло, у меня больше не получалось, а ядовитая змея, и пыталась сделать вдох.

Не получалось. Внутренности скрутило так сильно, что невозможно пошевелиться.

Миша так настойчиво пытался выгнать меня из дома и уверял, что у них тут мужская встреча с мужскими разговорами, а на самом деле здесь присутствовала женщина! Ходила по моему дому, трогала мои вещи, шуровала у меня в шкафах. Тушила окурки об мою любимую кружку! В то время как меня — мешающий мужским посиделкам элемент — обманом выставили за порог.

Руки затряслись.

Это уже не просто обида. Это уже полный…

Я позвонила мужу, но он не ответил.

Я позвонила второй раз — снова тишина.

Позвонила третий — все те же гудки.

Он или не слышал, продолжая свои «мужские посиделки», или игнорировал, прекрасно понимая, что устрою разнос за тот свинарник, что он оставил после себя и своих драгоценных партнеров.

От бессилия я чуть не завыла. Здесь была женщина!

Эта мысль пульсировала в голове, приводя в бешенство.

В моем доме, на ужине, который я подготовила, хозяйкой была какая-то девка, имени которой я даже не знала.

Да если бы и знала! Какая нахрен разница?!

Мне вдруг показалось, что все вокруг облито помоями. Что мое уютное гнёздышко, пахнущее гребаными сладкими булками и корицей, за долю секунды превратилось в проходное место, где ходят в грязной обуви и плюют на пол.

Захотелось все сжечь. Просто подпалить все к чертовой матери! И гори оно все синим пламенем!

Я ринулась в гостиную. Распахнула там окно, потому что теперь чужая сладкая вонь казалась невыносимой, и принялась сгребать грязную посуду со стола.

Здесь была другая женщина! Нужная! Не мешающая! Подходящая для деловых ужинов и мужских посиделок!

Сука! Это каким же мерзавцем надо быть, чтобы вот так…

Если бы в этот момент муж оказался рядом, я бы надела ему на башку тарелку с плохо обглоданными куриными костями, и размазала бы по морде остатки торта!

— Так! Стоп! Стоп, блин! — во весь голос гаркнула я, обращаясь к самой себе.

Ни хрена я не буду ничего убирать! Пальцем к этому свинарнику не притронусь! Пусть Миша сам разбирается.

Швырнула тарелки обратно и вышла из гостиной. И спать устроилась не в оскверненной спальне, где посторонние мне люди устроили срач, а на диване в кабинете мужа. Не нравится? Катись к черту! Оборзел уже совсем!

Заснуть никак не удавалось. Михаил так и не перезвонил, и в голову лезли всякие мысли.

Я не знаю, кто из Чижовых притащил с собой эту девку, но как только она появилась, Михаил должен был позвать меня обратно! Потому что это полный абзац — выгонять из дома жену и давать хозяйничать на ее территории не пойми кому. Да будь она хоть трижды девушкой или женой кого-то из партнеров, есть же какие-то границы и рамки приличия!

Или…

Жуткая мысль ледяными змеями сковала сердце.

Или это не Чижовы ее привели?

Что если эту девицу пригласил лично мой муж?..

Эта мысль напрочь убила надежду заснуть.

До самого утра я лежала, подтянув одеяло к подбородку и таращилась в потолок, по которому изредка скользили блики от проезжающих возле дома машин.

Дышалось тяжело и неприятно. Воздух как будто нехотя просачивался в легкие, но не приносил облегчения и свежести, а разъедал, терзая горечью и жжением. Все тело, как натянутая струна — невозможно расслабиться. Только заставишь себя отпустить напряжение, как мышцы снова начинают деревенеть. Пульс бешеный.

И в голове пульсировало только одно: он не мог, не мог, не мог…

Или мог?

Миша не такой…

Или такой?

Я то сползала в пучину лютых подозрений, то говорила себе, что такого быть не может. Что ни один нормальный любящий муж, не станет просить жену устраивать домашний праздник, чтобы потом под благовидным предлогом выгонять ее из дома и приглашать какую-то…

Образ девицы, встреченной возле лифта, раз за разом вставал перед моим мысленным взором.

Тогда я испытала стыд за свой неказистый внешний вид, теперь чувствовала угрозу. В каждом глянцевом локоне, в каждой детали образа, в каждом движении мне чудилось что-то хищное, нацеленное на мой маленький мир и мое спокойствие.

Что это за девка? Кто она для моего мужа? Как посмела явиться в мой дом? Знала ли об этом моя дочь, когда старательно изображала недомогание вчера вечером?

На эти вопросы пока не было ответа, но что-то подсказывало, что они мне не понравятся.

Под утро, измучив себя беспорядочными мыслями, я кое-как задремала. Без сновидений и ненадолго, и проснулась, когда услышала, как в замочной скважине поворачивается ключ.

А вот и он…

Впервые за долгие годы совместной жизни, я не пошла его встречать. Даже не сделала попытки выбраться из-под одеяла. Вместо этого поправила подушку, приняла полусидящее положение и, взяв в руки телефон, принялась проверять новости.

Так странно… В мире все было по-прежнему. Никакого Апокалипсиса, никаких квантовых прорывов и скачка в неизведанное. Все, как всегда. Ничего не изменилось. Чего не сказать обо мне. Что-то сломалось во мне за эти сутки. Какая-то внутренняя опора, которую я всегда считала незыблемой, треснула и рассыпалась в хлам.

Я слушала, как муж, что-то тихо напевая себе под нос, разувался в прихожей, и чувствовала, как внутри ширится и разгорается раздражение.

Все хорошо у него, да? Отдохнул? Развеялся? Провел время в «чисто мужской компании»?

Шаги из прихожей двинулись в сторону зала и оборвались на пороге, как и фальшивая песенка в исполнении моего мужа.

Тишина длилась недолго. Шаги возобновились в сторону спальни, но после того, как там была обнаружена смятая постель и липкая лужа на полу, двинулись к кабинету.

Наконец, дверь распахнулась и на пороге появился муж. Судя по хмурой складке между бровей — крайне недовольный Михаил.

— Почему ты тут?

— Потому что кто-то устроил срач в моей спальне. А муж, оставшись дома за главного, оказался не в состоянии проследить за порядком.

Он сморщился так, будто ему говна на лопате под нос подсунули:

— Внимания не обратил, наверное.

— Наверное, — согласилась я, не отрывая взгляда от телефона, — почему не предупредил о том, что не придешь ночевать? Я тебе звонила.

— Телефон сел.

— Ты не помнишь моей номер? Не мог попросить у кого-нибудь попросить телефон, чтобы сделать один звонок? Уверена, Чижовы не отказали бы своему драгоценному партнеру. Особенно после того, как он устроил им такой прекрасный семейный праздник.

— Ой, Лен, не начинай, — он закатил глаза.

— Даже и не собиралась.

Я вдруг поймала себя на мысли, что не хочу с ним ругаться, и вовсе не потому, что дорожу нашим семейным спокойствием и решила быть мудрой женщиной, которая знает, когда надо промолчать. Просто нет ни малейшего желания слушать очередную отповедь о том, кто я такая и на что гожусь. Не хочу слушать собачий бред о том, что он принц на белом коне, а я сдобная плюшка в цветастом халате.

Михаил стоял на пороге и судя по решительному сопению, был готов отбивать мои претензии и с пеной у рта доказывать, что ничего плохого он не сделал.

Я же продолжала смотреть в телефон, делая вид, что мне очень интересно.

На самом деле, мне было пофиг. Я даже не понимала, что происходит на экране, потому что перед глазами пульсировали образы: красивый стол, за которым мне было не суждено присутствовать, оскверненное чужими руками и грязью новое платье, окурки со следами помады, упрямое лицо дочери, цинично интересующейся, где я, и где деловые ужины отца.

Все это наслаивалось, образуя ледяную корку, под которой осталась прежняя я.

Так и не дождавшись от меня упреков, муж насторожился.

— Ты обиделась что ли?

— Нет.

Это уже не обида. Это что-то большее. Что-то, что с каждой секундой становилось все громче и острее.

— А мне кажется, что обиделась.

— Тебе кажется, — я натянуто улыбнулась.

Он еще немного потоптался, явно не понимая, как реагировать на такое поведение с моей стороны, потом заискивающе поинтересовался:

— Тогда может угостишь завтраком своего любимого мужа?

Моего ли…

— Посмотри на кухне, наверняка что-то осталось. Я вчера много наготовила, — невозмутимо сказала я, по-прежнему не делая попыток встать.

Он как-то неловко кашлянул:

— Там вообще-то не прибрано.

— Так вперед. Прибирай.

Надо было видеть, как вытянулась его физиономия в этот момент:

— Я? — в изумлении переспросил муж. Еще и указательным пальцем ткнул себе в грудь, чтобы уж наверняка было ясно, что он имел в виду.

— Ну, не я же.

— Что за бунт, Лена?

— Никакого бунта, Миша. Просто распределение обязанностей в семье. Я все приготовила и сделала красиво, а ты и твоя компания все сожрали и засрали. Ты же не думал, что после того, как ты обманом выпер меня из дома, я еще буду за тобой что-то убирать?

— Зашибись, Лен. Вообще-то жена у нас ты. И порядком в доме занимаешься тоже ты.

— Прости, милый. Не в этот раз, — я все-таки поднялась с кровати и подошла к мужу, так что наши глаза оказались друг напротив друга, — во время этой вакханалии меня здесь не было, так что я палец о палец не ударю, чтобы что-то за тобой убрать.

— Но…

— Но если ты чем-то недоволен или сомневаешься в своих силах на поприще домашней уборки, то можешь пригласить себе на помощь Чижовых…и ту прекрасную, подходящую женщину, которая вас вчера здесь развлекала.

— Лен, опять бредишь? — он вскинул брови и нагло уставился в ответ, будто не понимает, о чем речь.

Морда бесстыжая.

— Будешь посуду с окурками убирать, посмотришь. Девка эта достаточно наследила.

Он поморщился, словно разговор с умалишенными — то есть со мной — порядком его утомлял.

— Слушай, может хватит, а? Уже не знаешь, к чему еще прицепиться.

Тихо, Леночка, тихо. Все хорошо. Все отлично. Ты еще слишком молода, чтобы тратить драгоценные годы на то, чтобы мотать срок за убийство.

— По-твоему, я просто цепляюсь?

— Да. Просто цепляешься. Мы с Чижовыми весь вечер обсуждали новый инвестиционный проект, который, между прочим, может вывести нас на новый уровень, а ты с какой-то фигней.

— Какая-то женщина хозяйничала у меня дома, в то время как ты выпроводил меня к дочери…это фигня?

— Никто не хозяйничал.

Бесполезно.

Поэтому пришлось соврать:

— Соседи видели, как она заходила.

При упоминании соседей у него покраснела шея — верный признак того, что занервничал.

— Я понятия не имею, что они там видели. Может, они там вообще не в себе, а ты слушаешь.

— То есть ты собираешься отпираться до потери пульса, я правильно поняла.

— Лен, хватит. Я тебя по-хорошему прошу. Я устал, хочу спать…

— Тебе никто не мешал вернуться домой и спокойно спать. Так что не пытайся сейчас включить героя, который всю ночь только и думал, что о работе и семейном благосостоянии.

— Какая же ты…

— Какая? — с вызовом спросила я, чувствуя, что еще немного и все. Мое и без того потрепанное терпение лопнет.

— Всегда всем недовольная!

— Да ты что, — я всплеснула руками, — а с чего мне быть довольной, когда мой муж играет в какие подковерные игры и строит из себя великого хозяина.

— Я ни во что не играю. И да, я хозяин.

— Что ж ты за домом-то не уследил, хозяин? Кто лазил по моим шкафам и навел там беспорядок?

— Возможно я, не помню…

— Кто пролил сладкую жижу в нашей спальне? Возил своей жопой на нашей кровати? Кого ты вообще посмел туда пустить?

— Я не…

— Какая свинья вытирала эту лужу моим новым платьем?

— Лен…

— Кто выставил мою любимую кружку в качестве пепельницы? Кто засрал все полотенца? Пол?

Теперь у мужа не только шея была красной. Теперь он весь пылал, как перезрелый помидор.

— Я не знаю, чем ты занимался в этот момент, Хозяин, но ты позволил засрать всю квартиру! Так что вперед. Тряпку в зубы и за уборку. И только попробуй сказать, что ты бедолага не выспался и хочешь прилечь после буйной ночи.

— Да, пожалуйста! — выдавил он сквозь зубы, — уберусь. Можно подумать, это так сложно.

— Дерзай! — я кивнула в сторону кухни.

Муж швырнул пиджак на спинку стула и резко развернувшись вышел из комнаты.

Меня трясло. Я привязалась к грязи и беспорядку, но не смогла дожать его насчет женщины, которая вчера была в доме. И причина этого не в том, что я не смогла найти нужные слова и до последнего стоять на своем.

Причина в том, что я испугалась. Заметила что-то странное в его взгляде и не смогла.

Но это не значит, что поверила…

Пока муж старательно гремел посудой на кухне, стараясь взрастить во мне чувство вины, я взяла в руки его пиджак. Неуверенно, еще сомневаясь, что надо это делать, поднесла к носу и понюхала.

Вонь кальяна не смогла полностью перебить тот самый запах, который я так пыталась выветрить из дома. Я проверила лацканы, воротник в поисках улик, но красных пятен не было, как и чужой волосни.

Однако это не значило ровным счетом ничего.

Чувствуя себя чуть ли не преступницей, я запустила руку в один карман — пусто. Во второй — тоже пусто. Во внутреннем кармане что-то зашелестело.

От напряжения по спине покатились капли пота.

Я вынула это шелестящее нечто — оборванный уголок от блестящей обертки.

Обёртки от чего? Ни букв, ни рисунка не осталось, просто что-то синее, внутри фольгированное.

Это могла быть упаковка для пакетика чая…

Или фантик от шоколадного батончика…

Или то, о чем даже думать не хотелось.

Я вернула пиджак на место, а сама тяжело опустилась на диван.

Воздуха стало еще меньше. Зато ширилось и крепло понимание того, что меня обманывают.

У меня не было никаких подтверждений, кроме следов помады, да сладкой вони в доме, но я знала, чувствовала, что это оно. То самое.

Сладкая булочка с корицей перестала быть блюдом номер один, и в рационе мужа появилось тирамису…

Эта мысль придавила, за доли секунды высасывая все силы.

И что теперь? Что будет с нашей семьей? С нашей размеренной жизнью? Со всеми мечтами, планами и надеждами?

Я вдруг поняла, что все они строились не вокруг меня и моих стремлений, а вокруг мужа. А я так, на подтанцовке, на задних ролях, фоном к «хозяину жизни».

Губы пересохли. Я провела по ним языком и тут же сделала судорожный вдох, потому что кольнуло в груди. Больно, остро, ядовито.

Я так надеялась, что нас обойдет этот кошмар. Что Миша не из тех, кто на старости лет побежит с задранных хвостом в поисках новой любви, чтобы доказать кому-то что он еще ого-го и есть порох в пороховницах.

Оказалось, из тех…

У меня не было прямых подтверждений, но сердце не обманешь. Оно уже знало в чем дело.

В этот момент на кухне что-то громыхнуло и разбилось

— Блин, Лен! Ты так и будешь там сидеть? — раздался гневный вопль мужа, — иди уже помоги мне.

— Бегу, — я молча встала с кровати, оделась.

И пока муж возился с осколками тихо вышла на улицу.

Мне нужно было подышать, продышаться, всосать, наконец, в себя этот гребаный кислород. Мне нужна была пауза. Пауза, наполненная шумом улиц и посторонними людьми. Пауза, после которой начнется обратный отсчет.

Каждый шаг по тротуару — как будто по раскаленным углям. Лица прохожих похожи на меловые маски, искаженные страшными гримасами. Звуки то едва пробивались сквозь гул в ушах, то обрушивались, пугая своей интенсивностью.

Я была одна. Посреди улицы. В простых тряпичных кроссовках и одежде, которая автоматически делала меня невидимкой для остальных. Эдакая противозачаточная капсула.

Никому не было до меня дела. Никто не смотрел в мою сторону. И впервые это меня задевало и ранило. Мне нужна была опора, нужна была вера в то, что если одна часть жизни рассыпается, то это не конец света. Что я удержусь наплаву. Что рядом будет кто-то, кто поможет мне это сделать.

Мне так хотелось получить эту помощь, что я принялась жадно всматриваться в лица прохожих. Как будто надеялась, что сейчас встречу того самого человека, который утешит мою боль, заберет ее, сомнет, как фантик и ласково скажет «ерунда все это, давать жить счастливо»

Я прошла через весь спальный район, перебралась через мост и оказалась возле торгового центра, но чуда не произошло. Спаситель так и не встретился.

А с чего я взяла, что он вообще существует?

Я же взрослая девочка… А взрослые девочки знают, что чудеса не существуют.

Муж звонил. Я не отвечала. Не могла слышать его голос. Не хотела глотать очередную порцию вранья и пассивной агрессии, за которой он пытался спрятать свои косяки.

Я не готова. Не смогу.

Спустя полчаса начала названивать дочь. Ей я ответила. Не потому, что хотела поплакаться, а потому что хотела задать вопрос, который разрывал меня изнутри.

— Мам, что у вас там происходит? — сходу наскочила она, — отец звонил, говорит, ты опять сцену закатила, а потом ушла из дома и не отвечаешь.

— Ты знала, кто к нему вчера приходил?

— Понятия не имею, не спрашивала, — отмахнулась она, — какое это имеет значение?

Что-то в ее голосе подсказало, что Кира не врет. Она действительно не знала, ради кого отец выпроводил меня из дома.

— Они устроили дома погром. Я отказалась убирать. Отец рвет и мечет.

— И поэтому ты ушла? — подозрительно спросила она.

— Да. Я не нанималась работать уборщицей.

— Я уж испугалась… — в голосе дочери послышалось облегчение, — ты молодец. Правильно сделала. Сам свинарник устроил — сам пусть и разбирается. В следующий раз головой будет думать.

Я не смогла сказать ей про девку, которая была у нас дома. Пусть дочь порой бывала невыносимой, но она — залюбленная девочка, уверенная, что мать с отцом — это навсегда. Если ей суждено в нас разочароваться, то пусть она узнает это не от меня.

Я прогуляла еще час, а то и дольше. Зашла в торговый центр. Съела мороженое. Потом подумала и купила еще одно, но случайно увидела себя в зеркальном отражении.

Бока, обтянутые розовой футболкой, очень гармонично сочетались с рифленым фруктовым эскимо в моих руках…

Мороженое отправилось в урну, а я пошагала дальше, пока не добралась до магазина косметики и парфюмерии. Зачем-то зашла туда и долго бродила вдоль светящихся витрин, на которых стояли цветные флаконы, переливаясь всеми цветами радуги.

Перенюхала все, что могла и в итоге влюбилась в один аромат. В золотом флаконе, сияющем словно драгоценность, он пленил своей красотой, но стоил столько, что у меня глаза на лоб полезли.

Улучив момент, когда рядом никого не было, я тайком пшикнула на запястье, и когда вышла из магазина, никак не могла нанюхаться.

А потом пообещала себе, что если переживу эту ситуацию, если не сдохну на нервной почве и не сломаюсь, то непременно куплю себе такие духи, сколько бы они ни стоили.

Когда я вернулась домой, меня ждал «вроде как порядок», после которого надо все перемывать еще раз, и тишина.

Муж куда-то ушел. Обиделся бедный, что жена не дала ему отдохнуть после тяжелой ночи, да еще и из дома свалила вместо того, чтобы помочь с уборкой.

Мне было не стыдно. Мне было никак.

Я прошлась еще раз по дому, отчаянно пытаясь найти отголоски прежнего уюта, но казалось, что из каждого угла веяло холодом.

Я выудила «новое» платье из недр стиральной машины и отправила его в мусорное ведро, понимая, что уже никогда и ни при каких условиях его не надену.

Следом за ним в мусорку улетела любимая кружка. Сколько не мой — запах окурков уже никогда не вывести.

Салфетки, новая скатерть — все туда же.

Я выбрасывала вещи, оскверненные чужими прикосновениями, но легче не становилось. Наоборот, с каждой секундой ширилось ощущение неумолимо приближающейся катастрофы.

Уже ничего не будет как прежде. Ничего. Сколько не мой, не проветривай, не пытайся сделать вид, что ничего не заметила, что все в порядке.

Не в порядке.

Все. Засохла сладкая булочка. Корица выветрилась, изюм отвалился.

Муж вернулся только под вечер, недовольный надутый и всем своим видом транслирующий, что все еще сердится и не сбирается меня прощать.

Каюсь, на какой-то момент, мне захотелось подойти к нему. Обнять сзади, уткнуться носом в плечо, как это делала раньше и тихо спросить:

— Что же ты делаешь, Миша?

И позволить ему обмануть себя. Убедить, что я просто параноик и истеричка, а он самый лучший муж на свете. Так было бы проще. Так было бы легче. Так можно было бы сохранить иллюзию прежней жизни и ничего не менять.

Но я так больше не могла.

Не надо мне иллюзий. Я хочу знать правду.

Поэтому, когда через два дня муж заявил, чтобы я не ждала его к ужину, потому что у него вечернее совещание, я не стала задавать вопросы: где, чего и как. А просто собралась и поехала к нему на работу.

Глава 3

Прежде чем войти в трехэтажное здание, где располагался офис мужа, я прошлась через парковку, чтобы убедиться, что машина на месте.

Здесь голубчик…

Ну что ж, пора…

На тот случай, если у него и правда производственное совещание, я подготовила слезливую речь, о том, как сильно переживаю из-за нашего разлада и хочу помириться, но что-то подсказывало, что она не пригодится.

Внутри меня все было покрыто инеем. Еще не лед, но уже близко. Какая-то часть меня билась в истерике, требовала спрятать голову в песок, отмахнуться от подозрений и жить дальше по принципу «меньше знаешь, крепче спишь», всеми силами пытаясь сохранить наш маленький привычный мирок. Другая я, та, в которой еще сохранились гордость и самоуважение, твердо стояла на своем: дуру из себя делать не позволю. Будь я хоть трижды булочка, это не дает права вытирать об меня ноги и плевать в душу.

Внутрь меня пропустили без проблем. Охранник кивнул, даже не отрывая взгляда от ролика в телефоне, и нажал кнопку, пропустив меня через турникет. Снова этот мерзкий эффект невидимки. Я не замечала этого раньше. Неслась по своим делам, окрыленная бытовым азартом, не обращая внимания ни на что вокруг. Ну люди, ну заняты своими делами, ну не смотрят на меня. Что такого? Я же тоже не смотрю.

А теперь поняла, почему не смотрят. Почему ни один взгляд не останавливается на мне, скользит выше, ниже, сквозь. Потому что неинтересно.

Я не страшная, не какая-нибудь чуханка в рванине, не заросший йети, спустившийся с гор. Просто в моем образе так много забот о других и так мало меня самой, что это автоматически выталкивает меня из зоны видимости.

Кому интересна тетка, растворившаяся в делах и хлопотах настолько, что у нее нет времени на себя? И речь не о походах в салоны красоты, и не о шмотках. Речь о внутреннем наполнении и самодостаточности.

Я чувствовала себя неуютно рядом с людьми, облаченными в деловые костюмы, словно броню. Они смотрели друг на друга как на ровню, я же была на пяток ступеней ниже. Если бы снимали фильм с моим участием, мне бы досталась роль не третьего и даже не десятого плана. Я была бы безмолвным персонажем, тенью мелькающим на заднем плане.

От этих мыслей становилось совсем тошно.

А ведь я умная баба. Когда-то даже подавала большие надежды на работе, но как-то незаметно приоритеты сдвинулись. На первый план вышел муж и его амбиции, а я все больше уходила на подтанцовку и занималась бытовыми вопросами, семьей, работала на полставки…

Зачем я на это согласилась? Я уже не помню. Все получилось как-то само. Плавно, естественно, незаметно. Я не боролась, не сопротивлялась, воспринимая изменения как должное. Я ведь женщина, а женщина должна быть мудрой, понимающей. Уметь промолчать там, где требуется и сгладить углы, там, где они не нужны. Должна стоять за спиной у своего мужа, держа наготове коробку с патронами, если вдруг ему приспичит устроить пальбу, и не жаловаться. На мне уют и семейный комфорт. На мне эти тылы, будь они не ладны.

Меня так учили, воспитывали. Только почему-то никто и словом не обмолвился о том, что в один прекрасный день, все это запросто может пойти по одному месту. Что тебя обманом вытолкают из собственного дома, подотрутся твоим новым платьем, и наложат большую кучу на весь твой гребаный уют и семейный комфорт.

Почему никто не предупреждает об этом заранее. Не учит держать удар? Не учит подкладывать ту самую пресловутую солому, чтобы смягчить падение?

Ладно, к черту лирику. Добро пожаловать в реальность.

Здание было еще советской постройки — с длинными, путанными коридорами, коричневыми лакированными дверями, скрипящим паркетом и штукатурной лепниной под потолком. Старый, добрый модернизм.

Муж мечтал переехать в новое офисное здание, чтобы окна от пола до потолка, просторные холлы и скоростные лифты, но жадничал. Аренда там стоила в три раза дороже, а у него не салон красоты и не выставка произведений искусства, да и не суперкорпорация, ворочающая миллионами, а торговля металлоконструкциями. Поэтому он оставался здесь — в совдеповском здании с деревянными перекрытиями — и продолжал ворчать.

Я добралась до двери, за которыми находился блок с кабинетами его фирмы. Немного постояла, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу и снова сомневаясь, а надо ли оно мне? Может, все-таки проще уйти? Подождать…

А чего ждать-то? Когда нагуляется? Когда за ум возьмется? Когда сам попросит с вещами на выход? Или, когда сдохнут остатки моей гордости и я начну воспринимать такое отношение, как должное?

Я толкнула дверь и просочилась в образовавшуюся щель.

Что-то не видать сотрудников, готовящихся к внеочередному собранию.

В блоке было темно и тихо. Словно все уже разошлись по домам.

Ну что Леночка, ты все еще хочешь уйти и сделать вид, что все в порядке?

Я не ушла. Вместо этого на цыпочках покралась к кабинету мужа.

Проклятый паркет жалобно поскрипывал под ногами, снова наталкивая на мысль, что надо худеть. Ледяная корка внутри становилась все крепче и крепче, сковывая эмоции.

В этот момент, я будто отключилась от всего и наблюдала за происходящим со стороны.

Вот я подошла к двери, вот прислушалась, силясь уловить то, что происходит в кабинете…

Шум в ушах мешал, гася все звуки.

Пришлось прикрыть глаза, сделать пару вдохов, чтобы успокоиться и разбить ватный кокон, окутавший со всех сторон.

И только после этого я смогла различить голоса, раздающиеся за дверью.

Один из них принадлежал мужу, второй — ожидаемо женщине.

Я даже не удивилась. Только поджала губы в горькой усмешке и придвинулась ближе, желая услышать, о чем они говорили.

— Эти акции выйдут на рынок через два месяца, — рассуждал муж. И судя по голосу он был крайне возбужден этой информацией, — начнется ажиотаж и хаос. И я намерен его возглавить.

— При самых скромных прогнозах прибыль составит двести процентов, — с легким благоговением отозвался женский голос.

— Вот именно! При самых скромных! Но я рассчитываю, как минимум на троекратное увеличение прибыли. А если все пойдет, как мы запланировали, то и до х5 дойдет.

Я мало что понимала во всех этих иксах. Очевидно было только одно — муж намеревался в скором времени сорвать большой куш.

Почему-то мне было все равно.

— Ты говорил своим приятелям об этом окне возможностей?

— Сказал, конечно. Но они как-то вяло отреагировали.

— Зря. Такие шансы появляются раз в десятилетие. Вспомни, как скептически отнеслись изначально к криптовалюте, и как поднялись те, кто вовремя сориентировались на рынке.

— Мне-то можешь не напоминать. Я в отличие от некоторых со здравым смыслом дружу и умею считать деньги. А то, что они не захотели участвовать — их проблемы. Свои мозги не вложишь. Сейчас затормозили, потом будут локти кусать.

— Будут, — уверенно ответила девица.

Мне кажется, или из-под двери несет теми самыми духами, что я поймала возле лифта и у себя в квартире?

Муж продолжал рассуждать о своих наполеоновских планах:

— Я перевел в акции большую часть активов. И взял ссуду в банке. Если в ближайшее время получится еще изыскать средства, то вложусь, пока есть возможность. У нас с Ленкой счет есть, откладывали квартиру внуку. Думаю, его тоже нужно пустить в дело.

— А жена даст добро?

— Жена ни черта в бизнесе не смыслит. Как скажу, так и будет. Тем более основные деньги на этот счет кладу я, поэтому ее дело — помалкивать.

В его тоне такое пренебрежение, что меня передернуло.

Словно я не женщина, прожившая с ним почти два десятка лет и помогающая подниматься с самых низов, а какая-то приблудная тупица, умеющая считать только на пальцах и читать исключительно по слогам.

Неприятно. И больно. Разве я заслуживаю такого отношения?

— Какой же ты молодец, Миша.

Да-да, Миша, ты просто охеренный молодец.

— Благодаря тебе, Оксана. Ты будишь во мне ненасытного зверя, способного на все.

Ммм, значит вот так она его поймала? Разбудила зверя? Призвала бога алчности и амбиций? Распалила интерес и накрутила самомнение?

Тем временем голоса за дверью затихли и вместо них раздалось какое-то пыхтение, чмоканье и возня. И надо было быть полной идиоткой, чтобы не понять, что там происходит.

Я идиоткой не была. Увы.

Стояла под дверью, как воришка, и слушала как мой муж, человек, который давал брачные клятвы верности, с кем-то обжимался.

Как я себя чувствовала в этот момент? Отвратительно.

Как будто облили помоями, а сверху еще фигурно выложили кучку собачьего дерьма.

Захотелось убежать, но какой в этом смысл? Что это изменит? Сотрет память? Запустит перезагрузку? Нет.

Поэтому я опустила ручку и открыла дверь, как раз в тот момент, когда девица — да-да, та самая с которой я столкнулась возле лифта — расстёгивала пряжку на поясе у моего мужа.

— Не помешала?

Любовники вздрогнули и обернулись. Оксана отпустила конец ремня и медленно выпрямилась, а муж вскочил с дивана, пытаясь одновременно пригладить волосы, растрепанные рукой этой шаболды, и заправить рубашку в брюки.

— Лена! Что ты здесь делаешь?

— Пришла посмотреть на твою конференцию, — сказала я, подходя ближе.

С каждым шагом с меня будто сдирали слой кожи. Подтянутая роскошная любовница, неверный муж, блеклая жена в дурацких джинсах и полосатой кофточке, усыпанной катышками — такая вот унизительная классика жанра.

Мне было больно и стыдно. Я прекрасно понимала, что ни по одному пункту не превосхожу эту Оксану, которой от силы лет двадцать пять, осиная талия, не растянутая беременностью, ноги от ушей и без темных звездочек вен. Стоячая грудь. Кожа, ещё не догадывающаяся о том, что такое первые морщины. Одета с иголочки — темно-лиловый костюм с юбкой, вроде и строгий, но сексом разит за километр.

— Это не то, что ты думаешь.

Обожаю. Просто обожаю. До дрожи, до тошноты, до непреодолимого желания взять стул и огреть его по хребтине.

Подняв взгляд, я посмотрела мужу прямо в лицо. Еще совсем недавно — самый родной, теперь казался чужим и непонятным.

— Как же ты меня разочаровал…

От этих слов его перекосило. Взгляд наполнился решительной яростью и раздражением:

— А знаешь, что… Хорошо, что ты пришла! Я устал притворяться и делать вид, будто у нас все хорошо. Мне просто осточертело все это.

Оксана рядом с ним тихо ухмыльнулась. Она рассматривала меня с долей некоторого удивления, как будто не могла понять, что Михаил нашел в такой как я.

Да-да, цыпа, смотри. Наслаждайся. Ты лучше. Поздравляю.

— Так не врал бы. Сказал бы правду, и не тратил мое время зря.

— Твое время? — усмехнулся он, — да кому оно нужно?

— Мне, Миш. Мне. На развод я подам, но дочери скажешь сам.

Все, мне здесь больше делать нечего.

— Думаешь, испугаюсь?

— Думаю, тебе уже плевать, — прошептала я и направилась к выходу. В дверях все-таки остановилась, — мне ничего от тебя не нужно. Можешь потереться своим бизнесом, счетами, акциями. Но деньги, отложенные на квартиру Ваньке, потратить не дам.

— Да кто тебя вообще спросит! — тут же вскинулся он.

Я ничего не ответила. Развернулась и вышла.

И уже пройдя до середины темного коридора, почувствовала, как по щекам катятся слезы.

Все, Леночка, сказка закончилась. Добро пожаловать в утиль.

А не хотелось в утиль…

Так сильно не хотелось, что в груди болеть начало. От ревности, от обиды, от желания отомстить, утереть нос, сделать так чтобы мерзавец обо всем пожалел и приполз ко мне на коленях.

Наивная, правда?

Правда… Да и плевать.

Не знаю, как я весь этот хаос переживу — не тронусь ли умом, не слягу ли с каким-нибудь инфарктом или нервным срывом — но одно я могу сказать твердо.

Я больше никогда и ни перед кем не позволю себе появляться в убогих джинсах в обтяжку, невзрачных футболках и трикотажных кофточках в полоску.

Глава 4

Напрасно я боялась, что муж ломанется следом за мной и устроит скандал.

Не ломанулся.

Не пришел на ночь, не пришел утром. И к следующему вечеру его тоже не было дома.

Да и какой смысл? Маски сброшены, больше нет резона изображать из себя примерно семьянина. Ветер свободы играет в седых кудрях на одном месте…

Я была даже благодарна, что он не пришел и не стал добивать меня сразу, по горячему. Его отсутствие дало возможность побыть наедине с собой, пожалеть ту маленькую, несчастную девочку внутри меня, которой было чертовски плохо и больно.

Я ревела. О, да-а-а, как я ревела…

Это даже не слезы, не рыдания, это вой. Когда душа в клочья, сердце в мелкую шинковку, очень сложно заставить себя красиво плакать. Вместо этого сидишь на полу, обхватив себя руками, качаешь из стороны в сторону и самым натуральным образом воешь.

Перед глазами, как назло, все только хорошее. Как знакомились, как шли под венец, как ждали появления дочери. В такие моменты пофиг на окурки в кружке и испоганенное платье, пофиг на откровенное неуважение и пренебрежение. Все это кажется такой несущественной мелочью, а вот то, что было раньше, то светлое и хорошее — это да, это важно, это выходит на первый план, перекрывая очевидные минусы.

Такая вот ловушка сознания. Убиваешься так, словно ничего лучше в твоей жизни не было. Да самой жизни не было! Все только он, он, он… а теперь все, ничего не будет. Можно обматываться в саван и ползти на кладбище.

Гребаная зависимость, мать ее. Привычка.

Где-то на задворках теплилось понимание, что это не конец. Дальше будет другая жизнь, с другими задачами, знакомствами, делами и надеждами. Просто без него.

Но как же, мать вашу, сложно.

Почему все эти ученые химики, физики, биологи до сих пор не придумали таблетку на случай расставания. Выпил — и все прошло, уже не больно, не страшно. И нет ощущения конца света и непреодолимой трагедии? Они бы обогатились, гарантирую.

Я даже вспомнила пресловутое женское «за что?». Разве я была плохой женой, плохой матерью? Да ни хрена подобного! Я была хорошей. Возможно даже слишком. В ущерб себе.

Бессонная ночь перетекла в опухшее утро. Глазки-щелочки, красная раздраженная горькими слезами кожа, потрескавшиеся, искусанные в кровь губы и головная боль. И опустошение.

Я чувствовала себя пластиковой бутылкой, из которой все выпили, и она теперь валялась в углу — смятая, пустая, с редкими каплями, повисшими на стенках. Чувствовала себя той самой кружкой, в которую под завязку натолкали вонючих окурков. Платьем, брошенным на липкий пол.

Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина, с потухшим взглядом

— Ну здравствуй. Лена. — Сказала я и грустно улыбнулась, — что делать-то дальше будем?

Вариантов было несколько — снова уйти в истерику или начать шевелиться.

Я выбрала второй путь. И вовсе не потому, что такая деловая и не могу сидеть, но одном месте. Нет. Просто мне очень не хотелось, чтобы муж, когда заявится домой — а он сто процентов заявится — увидел меня в разобранном состоянии, еще более убогую чем прежде.

Хватит с меня унижения.

Я умылась. Причесалась. Привычно прихватила волосы крабиком…убрала крабик. Распустила волосы. Некрасиво…

Какие-то блеклые пряди с серебряными нитями «благородной» — ни черта подобного — седины. Ни формы, ни цвета. Надо с этим что-то делать.

Стараясь не обращать внимания на болезненную пустоту внутри, я нашла небольшой блокнотик, взяла ручку и, сев за стол, написала.

План по изменению себя.

Подчеркнула. Потом второй раз. Подумала и добавила волнистую линию для красоты.

Пункт первый. Подстричься. Покраситься.

Пункт второй…

Ручка замерла, потому что я не знала, что писать дальше. В голове крутилась какая-то пафосная фигня типа: начать новую жизнь, заняться саморазвитием, посмотреть мир.

Сплошная абстракция, которая не имеет никакого отношения к реальности.

Если я хочу реально удержаться на плаву, то нужно что-то конкретное, осязаемое. Что-то, что я могу сделать сразу, или начать делать сразу.

Это муж у меня специалист по наполеоновским планам — накупить акций, стать миллионером, перетрахать всех молодых телок в зоне видимости…

Тьфу. Не думать об этом. Просто не думать. Это его жизнь, а мне свою спасать надо.

Может похудеть? Слишком размыто. Не пойдет.

Мне больше не для кого торопиться, некому готовить первое, второе и компот. Повкуснее, пожирнее, и чтобы до отвала. Может, пора подумать, чего хочется мне самой:

Пункт второй: следить за питанием.

Пункт третий: купить абонемент в спортивный зал.

Да. Это я могу сделать.

Четвертый? Наверное, выкинуть все старое из шкафов. Все эти кофточки, которые когда-то были к лицу, но потеряли товарный вид. На улицу уже не наденешь, но для дома вполне подходит. Старое постельное белье, на котором уже не спишь, но бережешь, потому что вдруг когда-нибудь потребуются тряпки. Трусы с бахромой возле резинки, разномастная посуда из которой невкусно есть, какие-то коробки, в которых хранятся коробки.

Все туда же — в утиль, следом за разрушенной жизнь.

Что еще? Нужен пятый пункт. Что-то для души.

Может, прогулки? Смогу ли я каждый день, хотя бы полчаса просто гулять? Не знаю, не пробовала. Но хочу попробовать.

Поэтому пусть будут прогулки.

Наверное, я занималась фигней, но это помогало отвлечься и успокоиться. И к тому моменту, как муж все-таки появился на пороге дома, я уже могла держать себя в руках.

Его приход ожидаемо начался с нападения. С той самой пассивной агрессии, которую я раньше предпочитала не замечать, но которая была изо дня в день.

— Надеюсь, ты уже в адеквате? — с порога заявил он, окатив меня холодным равнодушием, — не хочу слушать истерики.

Нет, Мишенька. Истерик не будет. Слезы и чувства — это слишком интимные вещи, чтобы показывать их посторонним людям, плюющим в душу.

— В полном адеквате, — бесцветно сказала я и ушла на кухню.

Он за мной. И по привычке взгляд на плиту в поисках жратвы.

Ладно хоть ничего не вякнул по этому поводу, хватило мозгов понять, что в этом доме его больше никто обслуживать не собирается. Никаких безлимитных подходов к столу, никаких выглаженных до хруста рубашек, никакого «Мишенька, чего ты хочеш?».

Мне теперь похрен, чего он хочет. А ему похрен на меня. Такое вот новое фазовое равновесие.

— Садись, поговорим, — он сел за стол и кивком указал на стул напротив себя.

Я тоже села, чувствуя, как неприятно колет лицо от его пристального взгляда.

Я больше не чувствовала себя рядом с ним в безопасности, не чувствовала спокойствия, комфорта. За считанные дни он стал чужим.

А может и раньше был таким, просто я не замечала?

— Говори. Я слушаю, — ночные завывания не прошли бесследно, мой голос звучал хрипло и надломлено.

— Давай сразу проясним такой момент. Я все решил, поэтому не трать время на уговоры. Это ничего не изменит.

Последнее, чего бы мне хотелось в этой жизни это унижаться, уговаривая его остаться.

— Да я и не собиралась, Миш.

Кажется, он не ожидал таких слов, потому что брови удивленно дрогнули и поднялись:

— Это радует.

А я всегда тебя, сука, радовала, если ты этого не помнишь.

— Значит, можем перейти к обсуждению технических моментов.

Значит вот как это называется? Обсуждение технических моментов? Цинично и без сантиментов.

— Можем.

— Ты сама понимаешь, что бизнес всегда держался только на мне, — сказал он и вскинул руку, прерывая возражения, которые, по его мнению, должны были последовать, — поэтому при разводе даже не смотри в эту сторону. Поняла? Никакого дележа акций, активов и прочего НЕ-БУ-ДЕТ.

Последнее слово по слогам, наверное, для того, чтобы бестолковая булка с корицей уж точно поняла, что до нее хотят донести.

Я молча слушала дальше.

— Квартира эта остается тебе, — сказал благодетель, но тут я сочла своим долгом кое-что напомнить:

— Это квартира моих родителей, которую они мне отписали еще до нашего брака.

Он поморщился, как будто услышал несусветную чушь, но оставил мое замечание без ответа.

— Так же считаю справедливым, что машина останется у меня. Мне каждый день надо ездить по делам, а у тебя работа в трех шагах. Можно и дойти. Заодно прогуляешься.

Я кивнула.

Прогулки — пятый пункт моего плана по восстановлению потерянной себя.

Муж, воодушевленный тем, что переговоры пока проходили без сучка и задоринки ринулся дальше:

— Я могу отдать тебе дачу.

О да, восемь соток вечной травы и щитовой домик, с текущей крышей — то, что нужно для никому ненужной разведенки.

— По-моему неплохо, учитывая, что ты в нее ни копейки не вложила.

О том, сколько там было вложено моего времени и труда Михаил предпочел забыть.

— Что касается счетов… У меня сейчас крупный инвестиционный проект, поэтому денег нет. И дальше я планирую вкладываться в расширение бизнеса, поэтому сама понимаешь… — он развел руками, — тут тебе претендовать особо не на что.

— Понимаю.

И без меня претендентки имеются. Те, которым нужнее, потому что они молодые, хотят всего и сразу.

— Конечно, я не оставлю тебя без средств к существованию. Мои юристы посчитают какую сумму я должен выделить, с учетом МРОТ по региону.

— МРОТ? — переспросила я, едва сдерживаясь от смеха.

Это реально смешно. Жутко, мерзко, но смешно.

МРО-О-О-ОТ. Твою мать, куда я попала…

— Конечно, — он кивнул, ничуть не сомневаясь в рациональности и справедливости своего решения, — ты же все равно будешь работать. Так что в сумме получится нормально. Тем более тебе одной много и не надо.

Чем дольше я слушала его размеренные речи, тем очевиднее становилось, что мне суждено выйти из этого брака с голой жопой, прикрытой фиговым листочком и благодарностью перед этим великим человеком, что не оставил без крох на пропитание.

— Миша, — мрачно позвала я, прерывая этот поток невиданных щедрот, — мне вообще от тебя ничего не надо. Оставь себе бизнес, счета, машину. Даже дачу эту чертову, оставь себе. Может, Оксана твоя свеклу начнет сажать. Или продашь и вложишь во что-нибудь. Лишняя копеечка в дело пойдет.

Ему не понравилось то, с каким пренебрежением я об этом говорила:

— Копеечка? Я же говорил, у меня крупный инвестиционный проект, — надменно хмыкнул он, — Совсем скоро, я стану миллионером.

— Да хоть миллиардером. Меня это уже не касается. Я тебе свои намерения озвучила еще вчера, пока ты рубашку в трусы пытался запихать. Мне ничего от тебя не надо. Но я не позволю тебе спустить те деньги, которые мы откладывали на квартиру внуку.

— Ты хотела сказать, я откладывал.

— Нет. Мы. Потому что в браке все общее. И да, я туда тоже вкладывалась.

— Жаль, что я вынужден озвучивать очевидные вещи, Лена, — снова взгляд, как на тупую, — но деньги должны работать. Поэтому я их вложу.

— Нет. Не вложишь. Я не дам тебе их просрать. Точка.

— Просрать? — тут же взбеленился он, явно уязвленный тем, что я мало того, что не цепляюсь за его «богатство», так еще и смею сомневаться в его деловом чутье и таланте, — посмотришь через пару месяцев, где буду я, и где будешь ты.

— Я буду здесь, Миш. В этом самом доме. А где и что будет у тебя — я даже думать не хочу. И не буду, — я пожала плечами.

— Да что ты говоришь, — некрасиво ухмыльнулся он, — думаешь я не вижу, что ты вся зареванная. Так что можешь не строить из себя стальную леди, я тебя прекрасно знаю.

Ни черта ты меня не знаешь, Мишенька. Ни черта…

— Это были поминки по прошлой жизни, — нейтрально ответила я, не поддавшись на провокацию, — а еще таким образом я избавлялась от негатива. Его нельзя держать внутри, можно заболеть. А не хотелось бы, у меня жизнь заново начинается.

— Новая жизнь? Ну-ну… Не льсти себе, Лена.

— Я не собираюсь льстить. Ни себе, ни тем более тебе. Прекрасно понимаю, что назад пут нет и продолжение никому из нас не надо. У тебя Оксана и инвестиций…

— А у тебя? — цинично поддел он.

— А у меня жизнь без дерьма.

У него аж щека задергалась:

— Лена! Следи за словами!

— Все, хватит мусолить эту тему, — я устало отмахнулась от его воплей, — Своим добром распоряжайся как хочешь, а общий счет я уже заблокировала. Мы купим Ваньке квартиру, даже если это будет наше последнее совместное дело в этой жизни. Со своими проектами и инвестициями разбирайся сам.

Наверное, я неправа. Наверное, надо бороться за каждую копейку, устроить грызню с мужем из-за имущества. Но что-то внутри меня нашептывало: не надо, Лен. Не надо. Отпусти.

Взгляд упал на блокнотик с планами новой жизни.

Пункт номер четыре: избавиться от хлама. От всего, что тянет меня назад.

Так что все правильно.

Я взяла в руки телефон, зашла на сайт и подала заявление о разводе.

— Тебе придет уведомление. Подтверди.

— Думаешь, я поверю, что тебе плевать? — муж склонился ближе ко мне, впиваясь раздраженным взглядом, — спорим, тебя наизнанку выворачивает от того, что я нашел кого-то лучше чем ты.

— Меня выворачивает от того, что мой муж, с которым я столько лет прожила, оказался самым большим разочарованием в моей жизни.

Почему-то это его бесило.

Наверное, Михаил считал, что за такого мужика как он любая женщина — а тем более такая неудачница, как я — должна цепляться руками и ногами. Орать: не уходи! Не отпущу! Висеть у него на штанине, пытаясь удержать рядом с собой. Или грудью стоять поперёк выхода.

Он же сокровище. А за сокровище положено бороться. Царапаться до последнего, срывая ногти, ломая зубы, кости, саму себя…

А я не стала.

Просто отправила заявление и, когда его телефон моргнул сообщением, без единой эмоции сказала:

— Подтверди.

Он скривился в неприятной ухмылке. Как будто говорил, да и пожалуйста, делов-то.

— Дочери скажешь сам.

— С чего бы это?

— С того, что она заслуживает нормального отношения, а не безмолвного побега трусливого отца, которого она всегда выгораживала.

— Какой побег! Я ухожу, потому что это, — широким жестом обвел кухню. — уже изжило само себя…

— Вот и иди. Только позвони ей и все сам объясни. Я за тебя этого делать не буду.

Он зло фыркнул и сложил руки на груди с таким видом, будто я в край охренела со своими требованиями.

— Хорошо устроилась.

Ага, лучше некуда. Сама себе завидую.

— Сейчас позвонишь? Или сам, без моего участия?

— Без тебя разберусь, — огрызнулся он.

— Тогда не смею задерживать.

Он опять удивился:

— Ты меня выгоняешь?

— Это больше не твой дом. Тебе здесь больше не рады. Поэтому забирай вещи и уходи. Не надо заставлять Оксану нервничать и ревновать…

— Пфф, ты думаешь, она станет ревновать к тебе? — небрежный взгляд, как мазок наждачной бумагой по обнаженной коже.

— Я думаю, она не из тех, кто будет долго ждать престарелого принца.

Упоминание возраста ему не понравилось

— На себя посмотри! Ты вообще никому не нужна, отработанный материал! Вот и бесишься.

— Я не бешусь, Миш, — меня едва хватило на горькую усмешку, — я просто жду, когда же ты, наконец, свалишь и оставишь меня в покое.

Никогда в жизни, я не позволяла себе в таком тоне говорить с мужем. Но то был муж. Сейчас же напротив меня сидел неприятный незнакомец, с которым мне не хотелось иметь ничего общего.

Он поднялся из-за стола, небрежно толкнув стул назад.

— Знаешь, мне тоже не терпится уйти из этого склепа.

Оставалось только диву даваться от того, насколько быстро могло измениться мужское отношение. Вот он хвалит тебя, говорит, что самая прекрасная женщина на свете, а вот встречает какую-то вертихвостку, и ты уже хозяйка опостылевшего склепа, из которого хочется поскорее уйти.

— Уходи, — я только пожала плечами, — только вещи не забудь. Все, что не заберешь сегодня — завтра окажется у помойки. А замки я сменю.

— Ты не имеешь права.

— Имею. И сделаю. Шастать к себе домой и в удобном для тебя ритме забирать по пакетику, то трусы, то носки — не позволю. Все забрал и ушел. Только так.

Он скрипнул зубами и ушел в нашу…в мою спальню, на ходу зло прошелестев:

— Истеричка неадекватная!

А я осталась на кухне и, прикрыв ладонями лицо, слушала, как он гремит дверцами и швыряет вещи.

И где-то на заднем плане с треском разваливались остатки моей жизни и надежд. Двадцать лет брака обратились в горький пепел и пустоту.

Прежнего мира больше нет. Теперь только вперед.

Глава 5

Он ушел, оставив после себя срач. И в комнате, и в шкафах, и в моей душе.

Вот так живешь с человеком, думаешь, что ближе его нет, что это судьба, а потом такой вот подарочек. И хоть стой, хоть падай.

Я позволила себе упасть еще раз. Со слезами, истериками, катаниями по полу и типичным для женщин «что я сделала не так? В чем моя вина?»

Ни в чем. Все так.

Хотя вру. В кое-чем все-таки виновата, только не перед мужем, а перед собой. Жаль только, что для осознания этого потребовались столь радикальные меры.

На следующий день мне позвонила дочь.

В голосе паника-истерика-надрыв:

— Мама! — воскликнула она, едва сдерживая слезы, — это правда?

— Что правда? — устало спросила я.

— Мне звонил отец. Сказал, что ты подала на развод.

Вот же тварь…

— Так и сказал?

— Да, мам! Да! Ты чего творишь-то? Какой развод?!

— Обычный, Кира. Мы разводимся.

— Почему?

— А он тебе не рассказал?

— Сказал, что из-за разногласий, — всхлипнула она, — это из-за того случая, когда он попросил тебя уйти, а я помогла? Ты из-за этого решила характер показать?

Такой неприкрытый, необоснованный укор просто выбесил.

Как всегда, не разобравшись в чем дело Кира выдвигала претензии мне.

А еще меня выбесило, что эта сволочь — почти бывший муж — опять все вывернул так, будто он ни при чем, и все по моей вине.

Просила же поговорить с ней по-человечески. Все объяснить, но он опять сказал полслова, предоставив мне почетную миссию дальше разгребать за ним его же дерьмо.

— Нет. Я развожусь с ним, потому что у него есть другая женщина.

— Мам, ну какая другая женщина?

— Ее зовут Оксана. Рост примерно метр семьдесят. Волосы темные. Если мне не изменяет глазомер, то она на пару лет постарше тебя.

— Это бред! — категорично сказала она, — отец тебя любит! Он неидеальный, конечно, но то, что ты говоришь, это за гранью разумного.

Бедная моя, наивная, слепая девочка. Уверенная, что родители могут ссориться только по мелочам.

Увы, дочь. Увы.

— Позвони ему и спроси. Я больше ничего не буду на эту тему говорить. Его личная жизнь меня больше не интересует.

— Мама! — требовательно воскликнула она.

— Что? Чего ты от меня хочешь, Кира? Чтобы я сказала «шутка, мы тебя разыграли?». Или чтобы покаялась в том, что оклеветала святого мужа? Не веришь мне — звони своему отцу и с него спрашивай. А сейчас прости, у меня уборка. Надо старое барахло из дома выкинуть.

Она психанула и сбросила звонок, а я продолжила уборку.

В черные пакеты отправлялось все — одежда, обувь, посуда. Трупы моей прошлой семейной жизни.

Спустя полчаса пришло сообщение от мужа:

Довольна? Я из-за тебя с дочерью разругался.

Конечно, кто же еще виноват? Уж точно не загулявший глава семейства. У него же любовь, амбиции и инвестиции. Разве можно его в чем-то винить? Лучше на роль козла отпущения выдвинуть бывшую жену — все равно толку от нее никакого, пусть развлекается.

Обидно, словами не передать.

Еще чуть позже позвонила Кира и убитым голосом произнесла:

— Ты была права. У него новая женщина.

— Кир…

— Мы разругались вхлам. Я сказала, что он не имеет права так поступать. Он сказал, что это не мое дело. Представляешь, мам!

Пока я соображала, что ответить, она продолжила:

— Это уже просто…просто свинство!

Да, девочка моя, свинство. А что поделать?

Но если я думала, что дочь полностью на моей стороне, то увы, меня ждало жесткое разочарование.

— Я думала он просто тебя двигает, чтобы ты не путалась у него под ногами и не лезла туда, где не соображаешь. А он девку себе завел! Если бы я знала, что он так поступит, я бы не стала ему помогать!

Ее слова меня царапнули.

Даже не так, они острыми когтями полоснули по и без того истерзанной душе.

Не путалась под ногами… Не лезла туда, где не соображаешь… Неужели я всего этого заслужила?

Она еще раз всхлипнула:

— Ты должна с ним помириться.

— Прости, что?

— Ты должна вернуть его домой!

— Я буду никуда его возвращать.

— Мам! Ты собралась так просто сдаться? Сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как она уводит моего отца? Собралась отдать не пойми кого такого мужчину?!

Я прикрыла глаза, потерла внезапно занывшую переносицу и спросила:

— Какого такого? Предателя? Обманщика?

— Ерунды не говори! Он просто ошибся! Они все иногда ошибаются. Поэтому позвони, убеди как-то…

— Я не собираюсь ему звонить и в чем-то убеждать. Мы разводимся, — отчеканила я, непроизвольно сжимая кулаки так крепко, что ногти врезаются в ладони, — и знаешь, что Кира. Не дай бог тебе когда-то сказать про своего мужа «они все иногда ошибаются».

Она только фыркнула, уверенная в том, что с ней такого точно не случится:

— Ну значит, это ты будешь виновата в том, что наша семья распалась!

— Пусть так, — глухо отозвалась я.

Такой вот парадокс. Семьи оказывается распадаются не по причине того, что кто-то кого-то предает и обесценивает, а по причине того, что пострадавшая сторона не прогибается и отказывается хлебать все это дерьмо полной ложкой.

— Ты женщина, в конце концов! Ты должна быть мудрее! Должна уметь прощать.

— Кому должна? Тем, кто плюет мне в душу?

— Он мой отец!

— А я не запрещаю тебе общаться с ним. Встречайтесь, ходите друг к другу в гости. Делайте что хотите. Но без меня.

— То есть ты спасать семью не собираешься?

— Нет.

— Да почему?

— Потому что брезгую подбирать объедки.

— Прекрасно, мам. Просто прекрасно. Я теперь, можно сказать, вообще сирота. Отец с шаболдами путается, мать гордыню включила! А мне что делать?

В своем эгоизме дочь была поистине беспощадной.

— А ты иди и займись своим сыном и мужем, — припечатала я, чувствуя, что еще немного и мы с ней разругаемся в дребезги, — а мы с твоим отцом обойдемся без твоих советов и требований.

Она аж захлебнулась от таких слов. Возмущённо охнула и снова отключилась.

Я же механически продолжила уборку.

Сейчас все вынесу на помойку и станет легче дышать. Непременно станет. Должно стать.

Отчаяние тянуло на дно.

Если честно, хотелось бродить по дому, перекладывать милые сердцу вещицы, перебирать воспоминания, задаваться вопросом: почему я? Что не так со мной? Что я неправильно сделала?

Но, что мне это даст? Пучок лишних седых волос? Невроз? А, может, ударит куда-то по внутренним органам? По сердцу, например? Оно и так в последние дни бьется то на пределе своих возможностей, то замирает. А, может, в желчный? Или по-женски? Все болезни от нервов, давно известный факт. И я не хочу культивировать это состояние, вредить самой себе. И не хочу запускать программу: муж ушел, я никому не нужна, гори оно все синим пламенем, вот развалюсь всем назло, и тогда он пожалеет.

Никто ни о чем жалеть не станет. Это иллюзия. Самообман.

Поэтому все эти милые сердцу вещицы отправились в мусорный пакет. Мое спокойствие мне дороже чем воспоминания о том, чего уже никогда не будет.

Под снос пошли папки с фотографиями на ноутбуке и наша с Михаилом музыка. В мусорное ведро улетел красивый блокнот с названием «любимые блюда моего мужа». Даже из ванной комнаты вынесла гели для душа, запах которого ассоциировался с ним.

Ясно, что ампутацией таких мелочей сердце не спасешь, но мне и правда становилось чуточку легче, каждый раз как на полке появлялось еще немного свободного места.

Однако, не все крутилось возле уборки. Сентименты и душевное здоровье — это хорошо, но еще были дела, которые не требовали отлагательств.

Я встретилась с юристом. И нет, это не какой-то супер-пупер адвокат, который был готов зубами и голыми руками разорвать оппонента. Конечно, нет. Такие только в фильмах, да у очень богатых людей. У меня была обычная женщина с немного уставшим взглядом и жесткими складками возле губ. Наталья Николаевна.

— Елена, скажите, на что вы хотите претендовать при разводе. Ваш муж достаточно обеспеченный человек.

— Мне ничего не надо. Я просто хочу, чтобы мое, осталось моим. И чтобы он не спустил деньги, отложенные на квартиру внуку. Все остальное — пусть забирает. Средства, бизнес, кредиты.

— Вы уверены? Имущество нажитое в браке — является совместно нажитым и делится при разводе пополам, если иного не предусмотрено брачным договором.

У нас не было брачного договора. Наверное, ни один из нас не планировал разводиться, а рассчитывал на долго и счастливо, и умерли в один день. Но сложилось, как сложилось.

— Так что вы можете претендовать на большее, чем озвучили.

«Не надо» — прошептал внутренний голос.

Не знаю, интуиция это, или гордость и пресловутое «пусть подавится», но я не хотела ничего брать у мужа. Не хотела давать ему повод, говорить потом какой он молодец, не оставил старую жену у разбитого корыта. Наверное, это все-таки гордость и жалкие попытки отстоять свою самостоятельность.

Ну и пусть. Я не для того столько мусора выгребла из дома, чтобы увязнуть в судах и тяжбах за имущество.

— Меня это не интересует. Тем более муж собирался выделить мне какую-то сумму в соответствии с региональным МРОТ, — я не удержалась от шпильки, а у Натальи Николаевны удивленно округлились глаза.

— Шутите?

— Даже не думала. Помогите мне сохранить накопленное для детей, а все остальное меня не волнует.

— Хорошо. Работаем.

И она работала, по возможности стараясь лишний раз меня не дергать.

К счастью, Миша был заинтересован в разводе. Он же планировал в скором времени стать сказочным миллионером, поэтому всячески способствовал ускорению процесса. Боялся, бедный, что я посчитаю все выгоды от такого мужа как он и начну вставлять палки в колеса, мешая его новой богатой и красивой жизни.

Не без сожаления, но он все-таки смирился, что деньги, накопленные на квартиру, не получится пустить в дело. Конечно, наехал на меня с такими претензиями, будто я была самой меркантильной бабой на свете и всячески пыталась присосаться к его кошельку:

— Не думай, что тебе достанется хотя бы копейка из этих денег! Хотела квартиру Ваньке, вот и будет квартира.

Мужик сказал — мужик сделал. До тряски боясь, что мне что-то перепадет, он в срочном порядке купил недвижимость и оформил ее, как мы и планировали, на Ивана. Чем тут же заработал у Киры непоколебимый статус прекрасного папочки, заботящегося о семье, даже несмотря на то, что неразумная, не в меру горделивая мать отказалась за него бороться.

Я не стала рассказывать о том, чего мне стоило заставить его совершить эту покупку. Как он кричал, что это его деньги и только он в праве ими распоряжаться, а Иван пока слишком маленький и вполне может обойтись без квартиры. Зато когда-нибудь потом, он непременно купит внуку особняк.

Купил, и ладно. Можно выдыхать.

Тем более я не была уверена, что Кира меня услышит. Для нее все было черно-белым, никаких промежуточных цветов. Она злилась на Михаила за то, что тот предал семью и связался с другой женщиной. И в то же время злилась на меня за то, что я не стала его отбивать у этой другой женщины.

Причем в мою сторону претензий было больше.

Он же — мужчина. Ну что с него взять? Там гормоны, инстинкты, коварные искусительницы и прочая чушь.

А я женщина. Значит должна и обязана. А еще, конечно же, виновата в том, что такая ситуация в принципе возникла.

И вроде как дочь была на моей стороне, но в то же время поддержки от нее не было. Одни претензии и требования.

Это было больно и неприятно, но я больше ничего и никому не собиралась доказывать. Я просто хотела жить своей жизнью.

Глава 6

Развели нас за три недели. Без судов, затяжных скандалов и копания в чужом грязном белье. Миша всеми силами старался побыстрее избавиться от балласта, мешающего войти в новый крутой вираж на пути к роскошной жизни, а я просто хотела, чтобы все это поскорее закончилось.

За все это время муж — уже бывший — ни разу не приходил ко мне домой. Не знаю, где он жил: у своей новой неземной любви или скитался по гостиницам, но было стойкое ощущение, будто он уже перевернул и позабыл тропу в наше когда-то уютное семейное гнездышко.

То, как легко он отказался от нашего общего прошлого — ранило. И как бы мне ни хотелось сделать вид что мне все рано — это было не так. Наверное, я, как и все девочки вне зависимости от возраста, все еще на что-то надеялась. На то, что осознает, искренне раскается, придет и от чистого сердца скажет: Ленка, прости меня. Дураком был. Никого лучше тебя нет и быть и не может. Ты моя судьба.

Наверное, я бы даже простила.

Да не наверное, а простила бы. Подвинула свою гордость, обиды и ухватилась за возможность что-то сохранить. И, конечно, ни черта бы у меня не получилось. Но я бы все равно попробовала.

Однако никто не приходил, не раскаивался, и с каждым днем крепла уверенность, что все. Приплыли.

Звонков от него тоже не было. Только по делу — по разводу, по документам, по каким-то неразрешенным общим проблемам. И никогда с вопросом — ну как ты там? Его больше не интересовала как я там. Где я там. Чего я там.

На фоне такого тотального безразличия, мои жалки попытки навести порядок в своей жизни и доме, выкидывая старые вещи и безделушки выглядели просто смехотворно. Как будто муж сделал капитальный ремонт в своей жизни, а я обходилась кривыми заплатками и переклейкой отдельных кусков обоев.

Стараясь избавиться от этого ощущения, я еще раз разобралась в доме. В этот раз настолько кардинально, что остались пустые шкафы и полки.

Я вынесла в центр приема всю одежду! Всю! Освобождая место для чего-то принципиального нового. Вынесла посуду.

После этого дом стал пустым, растерявшим свой прежний дух, но готовый наполнится чем-то новым.

Подруги разделились на две команды. Катя с Машей вздыхали и охали, сосредоточенно подставляя жилетку, на тот случай если я захочу порыдать. И умоляли не делать лишних движений. Мол давай, потихоньку, полегоньку, ничего не ломай, потом будешь жалеть.

А Валя с Наташей, как истинные амазонки, подбадривали и предлагали вообще все сжечь к чертям собачьим, пепел смешать с игристым и хорошенько отметить беспределом вновь обретенную свободу.

Я выбрала что-то среднее. И после того, как у меня на руках оказались документы о разводе, достала ту самую записную книжечку, в которой составляла план выживания.

Что ж, с пунктом «навести уборку» я справилась. Пора приниматься за остальные.

В тот же день я зашла в спортивный клуб рядом с домом и купила абонемент. Молодая стройная девушка провела экскурсию — показала раздевалки и душевые, залы для йоги и групповых тренировок, тренажерный зал и огромное пространство для кросс-фита.

— Вы можете заниматься как сами, так и ходить на групповые занятия — расписание есть в нашем приложении. Можете так же взять тренера, но это за дополнительную плату…

Я слушала ее в пол-уха и немного ошалело глазела по сторонам.

Боже, где я и где тренировки? Разве может сладкая булочка тягать железо? Или трясти задницей под музыку?

И все тот же тихий ласковый голос прошептал: сладкая булочка может все. Не бойся.

Из клуба я выходила с красивом пакетом, в котором лежала папка с договором, подарочная бутылочка для воды и индивидуальный браслет, и с ощущением того, что я отчаянно дерзкая и вообще бунтарка.

Мне понравилось это ощущение — оно отвлекало от сосущей пустоты внутри — поэтому я решила идти дальше, и завернула в первый попавшийся салон.

— Какую прическу вы бы хотели? — спросила девушка, распустив мой хвостик и перебирая тусклые пряди.

Я задумалась, а чего мне хочется? И поняла, что не знаю. Я так привыкла к хвостику и гульке на макушке — удобно, просто и в глаза ничего не лезет — что даже не фантазировала на эту тему.

Поэтому честно призналась:

— Я не знаю. Может, вы порекомендуете что-то?

— Как насчет того, чтобы убрать длину? — предложила она, — у вас красивый овал лица, мягкие пряди подчеркнут его и сделают более аристократичным.

— Хорошо, — согласилась я, отдаваясь на милость специалиста.

Если не понравится — побреюсь налысо, мне теперь красоваться не перед кем.

Целых два часа я сидела в кресле, не шевелясь и боясь дышать. Мне казалось, что с каждой отрезанной прядью я теряю часть себя. Часть той прежней жизни, за которую где-то в глубине души, я все еще продолжала цепляться.

Может зря я все это, может не надо было…

А потом я увидела свое отражение, и паника затихла.

Женщина в зеркале была грустной, но красивой. Она была женственной, а не хозяйственной. Уязвимой, а не загруженной по полной программе бытовыми делами и хлопотами.

Она просто была. Здесь и сейчас. Раненая, но обновленная. Живая.

Мне было ее немного жалко, но в то же время я чувствовала, как поднимается гордость за нее. Ей непросто, но она молодец.

И в этот момент я поняла одну простую вещь. Все это время я высматривала в толпе человека, который сможет меня понять, помочь, спасти. А он вот. Прямо здесь. Во мне.

Моя главная опора — это я сама.

Такое внезапное откровение нужно было отпраздновать.

Поэтому после салона я отправилась в небольшое кафе, где подавали самые вкусные эклеры в городе. И там, за столиком возле окна увидела компанию из тех молодых красивых женщин.

Одна из них коротко стриженная брюнетка, которую звали Кирой так же как и мою дочь, была хозяйкой этого кафе, две другие ее подруги. Они неспешно пили кофе, лакомились теми самыми эклерами, ради которых я сюда пришла, и разговаривали.

— Как там Зайка? — спросила та, у которой были самые красивые волосы и голос, напоминавший пантеру из мультика.

Концентрат женственности и уверенности в себе. Тихое, спокойное достоинство, без необходимости размахивать флагом и орать, в попытках привлечь к себе внимание.

Она говорила спокойно, размеренно, улыбалась естественно и была такая…такая… в общем, на месте ее мужика, я бы глаз с нее не спускала, а то уведут.

— О, Зайка в очередной раз ушла и дома, в поисках лучшей жизни, — сказала та, которую звали Милой. При этом вокруг губ у нее появились жесткие складки и голос стал на десяток градусов холоднее. Не знаю, кто такая Зайка и что она натворила, но ей явно были не рады, — все ищет того, кто выдаст ей скатерть самобранку и блюдечко с золотой каемочкой.

— К вам больше не наведывалась?

— К счастью, нет. Я предупредила, что, если еще раз увижу ее поблизости со своей семьей, не вспомню о том, что она моя племянница — уничтожу и дальше пойду.

Надо же, какая решительная. А я вот за свою семью так не билась. Может зря?

— Если помощь потребуется — только свистни. — Сказала Мила, — у меня Сашка мигом все организует. Тут бывший муж с претензиями нарисовался, так он ему мигом объяснил, что к чему. Лешенька потом улепетывал с такой скоростью, что только пятки мелькали.

А вот эта, кажется, ни за что бороться не стала.

Я невольно слушала их разговор и гадала о том, что же у них в жизнях происходило, раз они все пришли в эту точку, в этот момент такими, какие есть?

Осознание того, что не я одна такая, что и у других полно проблем, но они умудряются как-то справляться, подниматься с колен и идти дальше — грело душу. Раз другие справляются, то и я, наверное, справлюсь.

В этот момент Алиса, словно почувствовал мой взгляд, обернулась и посмотрела на меня. В глазах спокойный, внимательный интерес.

Я смутилась, поспешно полезла в сумочку, достала оттуда блокнотик и сделала вид, что срочно надо что-то записать.

Неудобно получилось.

Чувствуя, как покалывает щеки от стыда, я открыла страницу, на которой был план и с чистой совестью вычеркнула два пункта — поменять прическу и купить абонемент в спортивный зал.

С этим я разобралась.

Правда потом добавила два других пункта.

Пункт шестой: начать регулярно — подчеркнуто двойной линией — заниматься.

Купить абонемент дело не хитрое, а вот стабильно ходить на занятия, не прогуливать, не позволять себе лениться и отлынивать — это гораздо сложнее.

Так же с прической. Подстричься один раз — это мелочи. А вот не вернуться к гульке на макушке — это уже сила воли и самоконтроль.

Пункт семь: следить за собой.

Кто-то спросит, что мне мешало заниматься этим раньше. Да кто ж его знает?

Самый простой и очевидный ответ — лень. Но если бы все было так просто…

Возможно, уверенность в том, что и так все хорошо, что для своих ты самая прекрасная даже во фланелевой пижаме и шлепающих по пяткам тапках. Или вечное стремление поставить на первое место кого угодно, но только не саму себя. Или вот это — с понедельника заживу, начну бегать, прыгать, дышать маткой и садиться на шпагат.

Я не знаю. У меня нет ответа на этот вопрос. И мне кажется, ни у кого его нет.

Мысль о том, что сделала хоть маленькие, но все-таки шаги, немного успокаивала. Если потихоньку двигаться, то кажется, что гири, висящие на каждой ноге, становятся не такими уж тяжелыми.

Тем временем девушки за соседним столом обсуждали работу. Хозяйка кафе хвасталась, что скоро запустит в продажу пирожные по новому рецепту. Другая рассказывала, что в ее салоне красоты появился новый мастер, который даже из трех волосин может сделать шедевр на голове у клиентки.

А та, которая Алиса рассказывала странные вещи. Я даже сначала не поняла, о чем она. Потом поняла.

— Она пришла ко мне, как мокрая мышь. Несчастная, зареванная, такая вся…никакая. Потерянная. Обвиняющая себя во всех смертных грехах, уверенная, что без НЕГО она никто. Просто приложение к члену.

— Ты ей объяснила, что это не так? — хмыкнула Мила.

— Мы работаем над этим. Прогресс есть, но до полного принятия пока еще далеко. Пока я пытаюсь научить видеть ее в зеркале не мать, не жену, не хозяйку, а себя, женщину. Она сопротивляется, но я не сдаюсь, — мягко улыбнулась Алиса, — она замечательная и заслуживает шанса быть счастливой.

— Хочет сжечь мужика?

— Хочет его вернуть.

— Поможешь ей в этом?

— Прежде всего я должна помочь ей вернуть саму себя, а если на этом пути разберёмся с мужчинами, то будет вообще прекрасно.

В этот момент я совершенно четко поняла, что мне нужна эта Алиса. Чтобы она вытащила мою внутреннюю женщину наружу, чтобы помогла понять, принять, найти саму себя. На как подойти? Просто так приставать к незнакомому человеку, вроде как неприлично, вдруг подумает, что я ненормальная.

Хотя…

Почему бы и нет? За спрос не побьют. К тому же, если не я, то кто?

Набравшись смелости, я встала из-за стола и подошла к девушкам.

— Добрый день. Простите, я случайно услышала, о чем вы говорите…и я бы хотела несколько консультаций.

Алиса подняла на меня спокойный взгляд и улыбнулась:

— Здравствуйте. Я рада, что вы решились подойти.

Спустя десять минут мы сидели за отдельным столиком, друг напротив друга. Я пыталась собраться мыслями, Алиса терпеливо ждала.

— Вы врач? — наконец спросила я, чувствуя себя немного не в своей тарелке.

— Нет, но я помогаю женщинам в трудных жизненных ситуациях.

Ее спокойствие, уверенность в себе и доброжелательный фон, располагали к себе, и я невольно подстраивалась под ее ритм, расслаблялась, чувствуя, как в груди слабнет узел.

— У меня как раз такая.

— Знаю, — улыбнулась она.

— Откуда?!

Я сразу подумала, что мы где-то встречались, или она знает моего мужа, или мою дочь, или ту девицу, к которой ушел Михаил, но Алиса покачала головой и словно прочитав мои мятежные мысли сказала:

— Я просто вижу это.

— Я думала, мне хорошо удается держать жизнерадостную маску, — криво пошутила я.

— Внутреннее напряжение всегда себя выдает. В мелочах.

Забавно, я и правда считала себя железной леди, успешно прячущей свою боль от других.

— Я развелась два дня назад, — призналась ей, чувствуя в этот момент не только смятение, но и стыд. Как будто развод это что-то, чего приличной женщине стоит стесняться, — муж ушел у другой. Она моложе, ярче, умеет себя преподнести и будит в нем дикого зверя.

— А вы?

— А я булочка с корицей, — сказала я, словно это что-то объясняет.

Как ни странно, Алиса поняла, что я имела в виду

— У вас очень красивая прическа. — сказала она, — вам безумно идет.

Щеки приятно закололо румянцем:

— Спасибо. Я только что из салона. Решила сменить имидж.

— А это… — она кивнула на пакет из спортклуба, лежавший рядом со мной на диванчике.

— Это я купила абонемент. Хочу немного привести себя в порядок, не знаю, что получится, но… — я развела руками, не в силах подобрать правильные слова.

— А можно нескромный вопрос? — внезапно произнесла она.

— Конечно, — я сама подошла к ней, так что нет смысла стесняться и прятаться.

— Я видела, что вы что-то писали в блокноте. Что это было? Список покупок?

— Почти, — рассмеялась я, — план по спасению себя.

— Можно взглянуть? Вы не обязаны мне ничего показывать, так что, если не хотите, просто скажите об этом.

— Без проблем, — я пожала плечами, — там ничего особенного нет. Просто несколько пунктов.

Я подвинула к ней блокнот и открыла на нужной странице:

— Глупость, конечно, но мне так легче.

— Тут немного пунктов.

— Я решила не пугать саму себя огромным перечнем, и начала с малого.

— Вы навели порядок в доме?

— Да. Сначала чуть-чуть, потом со всем размахом.

— Выкинули старье?

— Да. Все старое, ненужное, связанное с прошлым. Не хочу напоминать себе и мучать. Теперь придется покупать новые вещи, потому что в шкафах пустота, — неловко рассмеялась я.

Алиса тоже улыбнулась:

— Пункты с прической и спортивным клубом вы тоже выполнили.

— Это только начало.

— Я рада. Что вы это понимаете, — она вернула мне записную книжку, — на самом деле у вас очень правильный список. Вы не стали писать тридцать пунктов, большая часть из которых так никогда и не будет реализована. Поставили по минимуму, и следующие пункты добавили, когда уже покончили с предыдущими. Вы сами интуитивно сделали то, чему учат на базовых тренингах личной эффективности.

— Да это случайно получилось, — я смутилась, — просто подумала, что так будет легче.

— Вы все правильно подумали. Я бы добавила пункт — ложиться пораньше спать и соблюдать режим. Это поможет вашему организму адаптироваться к новым условиям, а мозгу настроиться на продуктивный лад.

— А что еще?

— Есть вкусную и полезную еду. И каждый день выделять как минимум час на себя. Неважно, что это будет: хороший фильм, книга, встреча с друзьями или просто прогулка. Главное, что это будет время, посвященное вам и вашим желаниям.

— Вроде звучит не так уж и сложно…

— Уверена, вам это по плечу. Вы сильная.

— Но… — я сникла, — мне больно.

Алиса ободряюще улыбнулась и аккуратно взяла меня за руку:

— Конечно, больно. Эту боль вам придётся пережить и отпустить. И вы справитесь, потому что у вас для этого есть все необходимое. Вы интуитивно выбрали тот путь, который ведет к самосохранению. Дайте себе немного времени, переживите все, что произошло и отпустите. Поверьте, вы очень сильная, хоть и не замечаете этого. Вам все по плечу.

Вроде такие простые слова, а каменная плита, лежащая на моих плечах и мешающая расправить плечи, начала трескаться и осыпаться.

— Мне порой так горько и хочется плакать.

Я не знаю, как это работало, но ее уверенность в моих силах, действовала лучше любого болеутоляющего. Как будто мне только и нужно было услышать эти слова от постороннего человека.

— Плачьте. Это поможет снизить внутреннее напряжение и снизит стресс. Не останавливайтесь, следуйте своему плану и постепенно все наладится. У вас есть все, для того чтобы победить — вы сами. Относитесь к себе бережно, балуйте себя вниманием, и не держите все в себе. Если захочется поговорить, звоните, — она протянула свою визитку, — можем встретиться лично. Или приходите на групповые занятия. Мы там собираемся по пять-семь человек и делимся своими тревогами. Иногда возможность проговорить ситуацию вслух решает большую часть проблем.

— С удовольствием, — я забрала визитку, — Спасибо вам.

— Я ничего не сделала, — улыбнулась она.

Еще как сделала. Раскрыла глаза на то, что я и так знала, но боялась воспринимать всерьез. У меня есть я. И только мне решать, какими чернилами будет написана моя дальнейшая судьба.

Из кафе я уходила с легким сердцем, в приподнятом настроении и с уверенностью, что рано или поздно все будет хорошо.

А сейчас…сейчас мне надо пройти десять тысяч шагов.

Большие изменения начинаются с малого. Главное не сдаваться и не опускать руки.

Глава 7

После разговора с Алисой все странным образом встало на свои места.

Конечно, за пять минут я не превратилась в красивую, раскованную, сексуальную и успешную женщину вамп, готовую одним взглядом уложить весь мир на лопатки. Куда там! Он по-прежнему пугал меня до дрожи! И от страха глаза были на мокром месте.

Но ее слова: Елена вы очень сильная женщина. Вы все делаете правильно. У вас все будет прекрасно, только дайте себе немного времени — они как парашюты раскрывались над моей головой, не позволяя упасть.

Да. Я сильная. Спасибо мужу. Прокачал.

Да. Я все делаю правильно. Может, конечно, и неправильно с точки зрения кого-то другого, например дочери, которая не хочет со мной говорить после того, как я отказалась стелиться тряпочкой и возвращать ее блудного отца в семью. Но для меня все так. Я не хочу глотать обиды и улыбаться предателю, встречая его с работы или подавая ложку к обеду.

Да. Все будет прекрасно. Не сейчас. Не завтра. Но будет. Потому что я дам себе столько времени, сколько будет нужно.

И стало так спокойно на душе…

Больно, но спокойно. Надо просто прожить эту ситуацию. Прожить и отпустить, продолжая медленно шаг за шагом двигаться по своему плану.

Мне нужна была работа.

Вернее, она у меня была, но такая… чтобы не в ущерб дому, не в ущерб семье. Чтобы мои рабочие делишки не мешали процессу приготовления питания, уборке и святым обязанностям по обслуживанию мужа. Приходила на четыре часа в день, перекладывала с места на место бумажки, выполняла какие-то мелкие поручения, никогда не задерживалась и не ввязывалась во что-то глобальное. Какое вообще может быть глобальное, когда муж два дня подряд не ест одно и тоже, рубашки должны хрустеть, а стрелки на брюках надо отглаживать так, чтобы они стали острыми, как сабля?

Зарплата была соответствующей. Как Миша любил повторять со снисходительной улыбочкой: на скрепки.

Скрепки мне были не нужны, поэтому я покупала всякое в дом, чтобы порадовать мужа. И откладывала в кубышку. Только я думала, что эта кубышка будет предназначаться на подарки семье, на что-то легкое и приятное, но никак не на «черный день».

Прожить на то, что я получала было невозможно. Плата за квартиру и минимальный набор продуктов — это все, на что хватило. Насчет кубышки — каюсь, я спустила почти все, на обновление гардероба, чтобы не быть той жалкой женщиной в растянутых джинсах полосатой кофточке, обтягивающей складки на боку. Спустила, и не жалею. Хватит того, что я всю жизнь была главным пунктом экономии у самой себя. Никто не оценил, не похвалил и памятник не поставил.

Ах, да. Был еще довесок от мужа, полученный при разводе. Даже не с учетом МРОТ, как и планировалось изначально. Кромов решил, что это слишком много и стал считать на основании прожиточного минимума. Позорище...

Я решила оставить это «богатство» как НЗ, на память. Чтобы не забывать, что всегда надо рассчитывать на саму себя. Что тот, кто что-то давал, так же легко может это что-то забрать. И если нет своей базы — профессии, которая может накормить, и хоть какой-то подушки безопасности — то можно остаться у разбитого корыта. Розовые очки слетят, и реальность может очень неприятно ранить.

Меня ранило, так что еле дышать получалось, но профессия у меня была, и опыт был, и какие-никакие знакомства сохранились.

Поэтому я зарегистрировалась на сайте поиска работы, а заодно начала обзванивать знакомых в поисках вакансий. Ну, а вдруг?

Не буду врать, что все сразу с распростёртыми объятиями встретили Елену Кромову…вернее уже Елену Батову и устроили драку за право обладать таким прекрасным сотрудником.

Конечно же нет. Опыт был, но давно. Одного образования — мало. Надо было перетряхивать все свои знания, умения, подтягивать компетенции, изучать современные тенденции, материалы, подходы, чтобы быть конкурентоспособной на рынке труда. И это чертовски сложно, когда ты не двадцатипятилетняя козочка полная амбиций и сил, а изрядно уставшая, придавленная личной трагедией женщина, которой уже хочется просто спокойной работы и стабильности без надрыва.

Но я не сдавалась. Звонила, писала, по возможности встречалась, коллекционируя отказы. Но сама мысль о том, чтобы опустить руки и съехать на дно, вызывала у меня отвращение. Тут же вспоминались слова мужа «да кому ты нужна». Хрен я ему дам возможность в довесок к этому говорить: я знал, что у нее ничего не получится. Отработанный материал, что с нее взять.

Пусть он там почти миллионер со своими наполеоновскими планами и инвестициями, это его дело. Я не собираюсь тягаться и соперничать с мужиком на деловом поприще, мне главное удовлетворить мои собственные потребности. Они скромные, но они есть. И если я смогу их закрыть, это будет моей маленькой победой, и еще одним шагом в новую жизнь.

Помощь пришла оттуда, откуда ее не ждали.

То кафе, в котором подавали самые лучшие эклеры на свете, и в котором у меня состоялся разговор с Алисой, стало для меня местом силы. Когда было совсем тошно, я приходила туда брала чашечку кофе, маленькое пирожное и перезагружалась.

Сегодня было так же. Я пришла, сделала заказ и достала книгу по бухгалтерскому учету. Самообразование все-таки добавилось пунктом в мой список, и каждый день, я занималась тем, что заставляла свою голову работать.

Но стоило мне только погрузиться в особенности проводок, как рядом с моим столом раздался удивленный возглас:

— Лен, ты что ли?

Я оторвалась от книги, подняла взгляд и увидела Сашку Ермолаева, с которым училась в универе.

— Я, — улыбнулась ему, — привет.

— Ну, здравствуй, Елена Прекрасная. Не возражаешь, если присоединюсь?

— Конечно, не возражаю, — кивнула на диванчик напротив.

Он плюхнулся на сиденье, положил перед собой мобильный телефон и, не заглядывая в меню, заказал бизнес-ланч.

— Ты все так же очаровательна.

У меня, если честно, сердце до самых трусов провалилось.

— Да брось…

— Это еще почему? Стройная, элегантная. Красотка

Боже… Видел бы ты меня месяц назад, два, три пять. С гулькой на голове, в растянутом трикотаже и поварешкой в руках.

Не зря я распотрошила свою кубышку. Вроде мелочь, маска, фасад, скрывающий покрытые трещинами внутренности, но приятно. И даже как-то плечи расправились.

— Ты тоже ничего.

— А то! — он похлопал себя по внушительному животу, — раздобрел. Лысиной обзавелся. Жена зовет меня «мой сладкий мишка».

Прозвучало так нелепо, что мы рассмеялись.

— Как у вас дела?

— Все отлично. Ирина йогой занялась. Сначала просто на занятия ходила, теперь тренером стала. Как закрутится в рогульку, так искры из глаз. Девчонки тоже при деле. Маруська замуж вышла, уже второго родила. Аня еще в универе, следующий год — диплом защищает. Ее больше наука интересует, чем дела семейные. Но мы ее и не дергаем. Пусть сама решает, как жить.

Молодцы. Мне почему-то было очень приятно слушать его рассказы про семью. А еще немного грустно, потому что моя собственная развалилась.

Может, потому что я йогой не занималась? Может, надо было перед Михаилом в рогульку скручиваться, и тогда было бы все иначе?

Хотя, я и так скручивалась. Только не физически. Так что пошел к черту.

— А ты как? — спросил Сашка.

Болезненный вопрос, но нет смысла что-то скрывать:

— А я развелась, — пожала плечами и, сдержанно улыбнувшись, сделал глоточек кофе, мысленно готовясь к дальнейшим вопросам.

Но их не последовало. Вместо этого Сашка неожиданно выдал:

— Так и знал, что он не удержит такую женщину.

Такую женщину? Не удержит?

Я сощурилась, подозрительно присматриваясь к своему собеседнику, который в этот момент отвлекся на телефон и кому-то писал сообщение.

Вроде не издевался. Искренне говорил.

Я даже растерялась,

— Прости, — перевернул мобильник экраном вниз, — даже в обед не могу полностью отстраниться от дел. Чем ты теперь на свободе занимаешься?

— Вот, — перевернула книгу обложкой кверху, — воскрешаю забытое, ищу работу.

— Приходи к нам, — тут же предложил он, — конечно, главбухом не поставят, но бухгалтером в расчетную группу — запросто. А дальше уже видно будет, как приработаешься. Может тебе не понравится и уйдешь.

У него не прозвучало: может ты нам не понравишься, и мы тебя выгоним. А именно: тебе не понравится и уйдешь.

— Саш… — у меня аж голос охрип.

— Погоди. Прежде, чем ты согласишься или откажешься, я должен тебе кое-что сказать, — он досадливо сморщил нос, — Мирон через пару месяцев возвращается, так что велика вероятность того, что вам придется пересекаться на работе.

— Оу…

Мирон — это отдельный разговор. Сашкин двоюродный брат, с которым мы познакомились в общей компании, и в последствии встречались несколько лет. А потом ему предложили работу на другом конце страны, и он уехал, а я осталась. Не смогла бросить все и сорваться в неизвестность, хотя он звал. И сразу звал, и через год, когда приезжал в отпуск. И еще через год… но тогда я уже собиралась замуж за Михаила.

Наш роман, как и тысячи других романов, не выдержал испытания на прочность и развалился под гнетом внешних обстоятельств.

— Ну… — я сконфуженно почесала кончик носа, — мы люди взрослые. Давно отпустили эту ситуацию.

— Тогда не вижу поводов отказываться, — Саша полез во внутренний карман пиджака, вытащил оттуда слегка смятую визитку, — сразу говорю, компания у нас маленькая, занимаемся химией: присадки всякие, коагулянты. Что-то перепродаем, что-то производим сами. То есть не воротилы.

И это радует. Хватит с меня одного воротилы и потенциального миллионера. Хочу простого, спокойного, понятного общества.

— Заплата у нас неплохая, но вряд ли хватит на то, чтобы каждый месяц на Мальдивы гонять.

— Я и не собиралась.

— За то полный соцпакет и никаких выплат в серых конвертах. Что еще? — он задумчиво поскреб проплешину на макушке, но так и не придумал, чем еще меня завлечь, — в общем позвони в отдел кадров. Скажи, что от меня. Лучше встретиться с тем, кто нормально все расскажет, чем вот так с бухты-барахты. Но если придешь, я буду рад.

— Я должна сразу предупредить, что давно в этой сфере не работала. Сейчас вот литературу читаю, на курсы записалась.

— Ну и что? Я же знаю, что ты самый дотошный в мире буквоед. Ответственная, въедливая и трудолюбивая. Уверен, ты все мигом вспомнишь. Девочки если что первое время подстрахуют.

Ноль сомнений. Вот просто ноль.

Никаких «отработанный товар», «да кому ты нужна», «ты и в подметки не годишься».

Почему так получается, что человек, которого я считала самым близким, прошелся по моей самооценке так, что от нее почти ничего не осталось. А друг из прошлого сразу поверил в меня, даже несмотря на то, что не виделись много лет. Парадокс.

— А, знаешь, — я забрала визитку, — я с удовольствием позвоню и приду на собеседование.

— Вот и отлично! — он удовлетворенно кивнул, — сегодня день удачный. Мне повезло, что зашел и встретил тебя.

Надо же, кто-то считает везеньем встречу со мной. Так странно… но приятно, черт возьми. Настолько, что я невольно улыбалась до самого вечера. И вечером тоже улыбалась.

А на следующее утро я позвонила по номеру, указанному на визитке. Договорилась о встрече. Прошла собеседование и устроилась на работу, убедившись в том, что из любой даже самой глубокой западни, есть выход. Надо просто не опускать руки.

Глава 8

Полгода прошло, как в тумане.

Жизнь менялась настолько быстро, что я не всегда успевала за ее поворотами, а времени на то, чтобы жаловаться или убиваться по прошлому вообще не оставалось.

Оно все еще было со мной, это прошлое. Сидело острой занозой в груди, время от времени напоминая о своем присутствии резким, болезненным уколом. Я старалась не трогать его. Не ворошить пепел минувших лет, не копаться грязными руками в еще не затянувшихся ранах, ни разъедать себе душу воспоминаниями.

Да, было. Да, жалко. Нет, ничего уже не вернуть. Нет, не хочу себя мучить.

Не хочу быть той, которая чахнет и засыхает, проливая слезы по тому, что было раньше, пожертвовав тем, что может быть впереди. История не знает сослагательного наклонения, разрушенные отношения тоже.

Я похудела. Не на тридцать килограммов, превратившись стройную гибкую лань, а скромно — чуть больше десяти. Но вкупе с походами в спорт зал трижды в неделю это дало умопомрачительный результат. На мой взгляд умопомрачительный, остальные могут не соглашаться — это их право. Я же была в полном восторге, потому что теперь эти самые трикотажные кофточки не делали меня похожей на гусеничку, руки не походили на холодец, ноги на бесформенные столбики. До графичных рельефов, конечно, далеко, да и не нужны они, меня безумно радовало то, что я сейчас я в зеркале. Я стала легче, прямее и даже моложе. Как будто с килограммами отвалились и лишние года.

Я вдруг вспомнила, что умею ходить на каблуках, и мне всегда шли юбки. Ничего вызывающего, простой офисный вариант, но я млела от этого. И от красивой укладки млела, и от легкого макияжа, которому меня научила соседка Анечка.

Кто-то спросит, а почему раньше-то этого не делала? Почему сползла в халаты и комельки на голове, а туфли сменила кроссовками?

А я не знаю! У меня до сих пор не появилось ответа, почему так получается, что в какой-то момент ты делаешь выбор не в свою пользу, а в пользу нескончаемой рутины и чьих-то ожиданий и потребностей. Оно само, незаметно, исподволь. И себя приходишь только когда тебе говорят, что ты устарела, наскучила, износилась. И никого не волнует, по каким причинам ты такой стала. И все робкое «это ради тебя» разбивается о циничное «спасибо, не надо, я пошел».

Это не просто — поставить себя во главу угла и отказаться от самоотречения. Одному богу известно насколько это не просто. Как хочется быть кому-то нужной, полезной. Кормилицей, поилицей, прачкой, уборщицей, феей домашнего уюта и, конечно же, лучшей в мире установкой для глажки рубашек. Сначала мне казалось, что только в этом моя ценность, только это я умею.

И потребовалось немало времени, чтобы доказать себе обратное.

Что моя улыбка в зеркале — это не чья-то заслуга, а мое право.

Что мой отдых — это не то, чем надо пренебрегать.

Что мои цели — ничуть не хуже целей любого другого человека.

А мои хобби и увлечения — это не то, о чем можно говорить неуважительно или свысока.

Я работала над этим. Работала над собой самостоятельно и с помощью Алисы. И пусть мой путь к себе целостной, самодостачной и счастливой еще только начинался, первые шаги уже были сделаны.

Я похудела. Я занимаюсь спортом. Выхаживаю норму шагов, не складирую дома старье, балую себя маленькими приятными мелочами. Работаю. Золото по углам в мешках не расставляю, но и не бедствую.

С бывшим мужем мы вообще не общаемся, не пересекаемся и никак не контактируем. Он вычеркнул старую жену из своей жизни, а я и не рвалась снова попасть туда. Не искала встреч, не узнавала ничего через общих знакомых, не писала, не звонила. Ушел, так ушел. Скатертью дорога.

С дочерью отношения были не простые. Она так и не смогла простить мне то, что я не стала биться с любовницей за право обладать ее отцом. По ее мнению, развал семьи был полностью моей виной. Не важно, что натворил отец — он мужчина, ему можно ошибаться. А я женщина и я априори должна. Понять, простить, заткнуться, прогнуться и сделать так, чтобы всем было хорошо. Можно и пострадать, ничего страшного, главное окружающие будут довольны.

Я страдать категорически не хотела, и твердо для себя решила, что никаких прогибов больше в моей жизни не будет.

Даже если дело касается самой дочери. Она взрослая, сама замужем, с ребенком. Ей не десять лет, чтобы бегать и со слезами на глазах, стонать, что отец ушел. Уже должна понимать…

К сожалению, с пониманием у нее было сложно. А вот с эгоизмом — просто замечательно.

Через месяц после того, как состоялся развод, Кира решила, что я без ее драгоценного папочки уже ломоть отрезанный и ни на что в этой жизни не претендующий, и все мои попытки привести себя в порядок и встать с колен — чушь собачья. И предложила мне сесть вместо нее в декрет с Ванькой. Мол, она устала от постоянного нахождения дома, хочет общения, денег. К тому же в карьере простои нежелательны, и вообще можно отупеть со всеми этими подгузниками, сосками и бутылками. Поэтому давай-ка мать сворачивай свою лавочку, бросай все свои никчемные дела — работы эти, каблуки, спортивные залы (вообще не пойми чего удумала, старая), и садись с ребенком дома, заодно по хозяйству поможешь. А я пойду работать и буду подкидывать тебе деньжат.

Я очень люблю Ваньку. Но у него есть родители. Дочь получает хорошие декретные, муж у нее молодец, обеспечивает хорошо. Нет никакой необходимости чтобы она раньше выходила на работу. Только ее желание поскорее вырваться из дома.

Я, наверное, хреновая мать и бабушка, потому что отказалась.

Я всегда подстрахую, приду на выручку, буду забирать Ваньку на входные, когда подрастет. Но делать шаг назад и снова от всего отказываться, чтобы кому-то угодить не стану.

Этого она мне тоже простить не могла.

Обидно. Но что поделать.

Что еще?

Да много чего. По мелочам, по капелькам, маленькими шажочками, навстречу будущему. Запрещая себе оглядываться и жалеть, даже несмотря на то, что порой очень этого хотелось.

Жалость не спасет. Жалость не утешит. Жалость не заберёт боль.

Вот таким был мой выбор, и в итоге он привел меня сюда. На эту самую выставке современной живописи, приуроченной к большему благотворительному мероприятию нашего города.

Кроме творческой элиты города, представители которой собирались в группы и вели оживленные творческие дискуссии, обсуждая мазки, тени-полутени и композиции, на вечере присутствовали и те, кто рассчитывал приобрести какой-нибудь шедевр от модного художника в свою коллекцию. Были и те, кто пришел из коммерческих соображений — себя показать, связи обновить — дяди и тети с большими деньгами. Они прогуливались по залам с таким видом, словно им тут все принадлежало, а если и не принадлежало, то они могли купить это в любой момент, просто вытряхнув «мелочь» из кармана.

И вот я здесь, среди них. Не совсем по доброй воле — начальник попросил составить компанию, потому что его жена не смогла прийти — но и не без удовольствия. Мне нравилось переходить от картины к картине и пытаться угадать, что же пытался сказать художник в своей работе.

Некоторые экспонаты были откровенно странными, другие завораживающе бестолковыми, третьи милыми.

В любом случае, это лучше, чем сидеть дома и скучать. Новая обстановка, новые впечатления, новые люди… И не совсем новые.

Когда я рассматривала абстракцию с громким названием: «Изумрудная кошка под лунным дождем», рядом раздался голос, от которого у меня сначала побежали мурашки, потом началась тахикардия, потом сжалось все, что только могло сжаться.

Муж.

Тьфу, нет у меня никакого мужа. Уже полгода как закончился.

В общем, Кромов тоже оказался на этом мероприятии, что и не мудрено, тут полно богатых людей, и новоиспеченный миллионер точно должен был быть в их числе. К сожалению, собираясь на этот вечер я не подумала о том, что такая встреча может состояться.

Стеклянным взглядом таращась на кошку, больше похожую на кучку…шоколада, да пусть это будет шоколад… я прикидывала, как бы по-тихому ускользнуть, не привлекая к себе внимания. И это не побег от страха, а перегруппировка и нервосберегающий маневр.

Говорить нам с ним не о чем. Смотреть я на него не хочу. Ушел — всего хорошего и счастливого пути. Не надо осквернять мой горизонт своим присутствием.

Я сделала крошечный шаг в сторону — фактически переступила с ноги на ногу. Потом еще шаг. И пока я изображала из себя хамелеона, пытающегося мимикрировать под окружающую среду, мне пришлось услышать, о чем говорил Михаил со своим собеседником.

— Вячеслав Семёнович, вы только представьте размах проекта. По самым скромным оценкам все вложения окупятся за три с половиной года и дальше пойдет чистая прибыль.

— Заманчивое предложение, Михаил, — ответил неведомый кто-то, — обещаю на досуге заняться расчётами.

Мне кажется, или в голосе у незнакомца проскочила ирония?

Наверное показалось, потому что муж…да твою мать! Бывший муж продолжал с пеной у рта вещать про рентабельность, маржинальность, дивиденды, проценты и еще много умных слов, связанных с бизнесом и деньгами.

Мне были неинтересны его коммерческие дела. Я только надеялась, что он настолько увлечён своими цифрами, что не обратит на меня внимания. А еще надеялась на то, что я достаточно за это время изменилась, чтобы он не узнал меня. Хотя бы со спины.

Он и не узнавал. Продолжал свою беседу.

И кстати, мне не нравилось, как он говорил. Я далека от переговоров высокого уровня, но что-то подсказывало, что так наседать и навязываться не стоит.

Собеседник уже трижды ему сказал, что подумает, явно обозначая свое желание поставить на паузу, а Миша продолжал продвигать свои идеи, как будто не понимая очевидного.

— В общем, думай Семеныч быстрее. Поезд ждать не станет. Я сейчас предложу важным людям. Сам понимаешь кому, — многозначительная пауза, —они забронируют самые лучшие места, а остальным останутся только объедки.

— Понял. Принял. Думаю.

— Ну, думай-думай, — хмыкнул Миша, — только потом не жалуйся, когда останешься в пролете.

Бывший ушел, так и не обратив на меня внимания, а его собеседник остался неподалёку. И только я выдохнула, как к нему подошел еще какой-то мужчина. Они поздоровались, обменялись рукопожатиями, потом раздалось что-то странное:

— Кромов опять пристает со своими гениальными идеями? — это даже не насмешка. Это сарказм чистой воды.

— Обещает чуть ли не тысячу процентов годовых. Говорит, дело верное. У него чутье. — ответил тот, кто до этого разговаривал с Михаилом, и они дружно рассмеялись.

Я украдкой обернулась. Двое мужчин стояли буквально в пяти шагах от меня, давая возможность хорошенько себя рассмотреть.

Одному примерно к полтиннику, второму чуть больше. В дорогих костюмах, дорогой обуви, дорогих часах. С холодными, снисходительными взглядами и тем самым беспощадным стержнем, который чувствуешь на подсознательном уровне.

Михаил всегда грезил об этом уровне. Это была его идея фикс, но, кажется, пробиться туда — мало, надо еще удержаться. А с этим у него явно проблемы.

— Почему он вообще здесь? — спросил тот, который подошел позже, — кто его сюда пропустил?

— Да, ладно тебе. Пусть бегает. На любом мероприятии нужны шуты.

— И не говори-ка. Мишаня у нас еще шутник. Обанкротился, все подчистую потерял, а теперь вещает про свое гениальное чутье. Красавец.

— Ну что с него взять. Больной человек…

Я аж икнула.

Обанкротился? Все потерял? Это они про Михаила?

Я обернулась, невольно находя взглядом бывшего. Он стоял в кругу каких-то людей и, активно жестикулируя, пытался их в чем-то убедить. А когда отошел, они переглянулись и засмеялись. Кто-то отвернувшись, кто-то в кулак, а кто-то в открытую.

И так повторялось еще несколько раз. К нему и правда относились, как к шуту. Как к забавной собачонке, которая бегала из стороны в сторону и тявкала невпопад.

Что-то было не так в его новой жизни миллионера. Что-то случилось. И я не хотела знать, что именно.

Единственное, что сейчас имело смысл — это скрыться до того, как он меня заприметит, ибо что-то подсказывало, что, если он меня увидит — добром это не кончится.

И уж своему-то чутью я точно доверяла.

Стараясь держаться в тени, скрываясь среди гостей, я нашла начальника:

— Саш, мне нужно уйти.

— Почему? — спросил он, царапнув внимательным взглядом.

Я стала юлить и сказала, как есть:

— Здесь бывший муж. Я не хочу с ним сталкиваться.

Он нахмурился, на миг отвлекся от меня, мазнув внимательным взглядом по гостям и спросил:

— Думаешь, будет приставать?

— Вряд ли, но мне неприятно здесь находиться, зная, что в любой момент он может нагрянуть. Отпустишь меня?

Ермолаев вздохнул:

— И чего только по старой дружбе не сделаешь.

— Спасибо тебе огромное. Я твоя должница.

— Иди уже, должница. Пока я не передумал.

Я еще раз поблагодарила и устремилась к выходу из зала, ожидая, что в любой момент раздастся голос бывшего мужа: а ты что здесь делаешь?

К счастью, арт-пространство было достаточно большим и состояло из нескольких залов, позволяя нам разминуться.

Я беспрепятственно вышла на улицу, выдохнула и опрометчиво решила, что опасность осталась позади.

Как бы не так!

На крыльце я встретила новоиспеченных знакомых и, чтобы не показаться невежливой, остановилась, чтобы перекинуться с ними парой фраз.

В этот самый момент на крыльцо, прямо к нам выскочил Михаил. Весь из себя такой деловой, активный, с улыбкой повелителя мира.

Эта улыбка продержалась ровно до того момента, как его взгляд наткнулся на меня.

Наткнулся, сдвинулся было в сторону, но тут же вернулся обратно. Кромов начала сощурился, как будто увидал что-то подозрительное, потом глаза широко распахнулись. И в них такое удивление полыхнуло… Даже не удивление, а изумление и шок крайней степени.

А я вдруг успокоилась. Я смотрела на то, как он хлопал ртом, не произнося ни звука, и чувствовала, как внутри растекалась уверенность в том, что все было сделано правильно.

— Лена? — наконец, выдавил он.

Я почему-то подумала, что у него неприятный голос. Когда был своим, родным, все казалось идеальным, а сейчас какой-то глухой, сиплый. Это не то, что я бы хотела слушать каждое утро.

Да и сам Михаил уже не казался таким безупречным, как прежде. Видимо любовь и привычка застилали глаза, раз мне казалось, что в свои почти пятьдесят он еще ого-го.

Ничего не ого-го. Обычный. Соответствующий возрасту мужик. Без прошлепины на макушке, но с залысинами. С мешками под глазами. Ни в одном месте не спортивный. Да, не толстяк, но и подтянутым не назовешь. Живот есть, грудь тоже. Все не то, чтобы болтается, но… да болтается, конечно. Как бы не навязывали обратное, но возраст бьет по всем без разбору. И по мужчинам, и по женщинам.

И духи мне его не нравятся, хотя запах тот же самый, что и раньше.

Я как будто взглянула на него без розовой пелены лет, проведенных в браке. Без желания вознести на пьедестал, похвалить. Без базовой настройки «мой козлик самый лучший, даже если плешивый, с одним рогом и ножку подволакивает».

И в этот момент я почувствовала, как меня окончательно отпустило и облегченно выдохнула.

Наверное, именно с таким вздохом и умирает любовь.

Просто истончается до прозрачного состояния, а потом хоп…и все.

— Здравствуй, Миша, — спокойно поздоровалась я, и ничего во мне больше не дрожало и не екало. Не билось в агонии, не жалело. Не спрашивало «что можно было сделать иначе?». Потому что мне больше не нужно было это «иначе», меня устраивало то, как сложилось сейчас.

Разговаривать нам было не о чем, поэтому я с чистой совестью от него отвернулась, чтобы попрощаться со знакомыми.

— Спасибо всем за хороший вечер. Была очень рада знакомству, но мне пора.

— Леночка, — меня остановила дородная женщина в красном — жена одного из тех толстосумов, которые слонялись по залу, тряся кошельками. Мы с ней познакомились, пока обсуждали одну из картин и на удивление быстро нашли общий язык, — я надеюсь на следующей неделе вы придете на концерт?

— С удовольствием, Эльвира Эдуардовна, — искренне ответила я, чувствуя, как Михаил взглядом прожигает мне затылок. — Всего хорошего. До свидания.

И ушла.

Вернее, попыталась уйти. Потому что бывший муж увязался следом и буквально через десяток метров, когда мы завернули за угол, бесцеремонно схватил меня за локоть.

— Что ты тут забыла? За мной следила?

Я сначала растерялась от такого наскока, а потом, прикрыв рот ладошкой, тихо рассмеялась.

— Тебе весело?! — грозно сощурился муж.

— Не то, чтобы весело…но забавно, — я кашлянула и заставила себя перестать улыбаться, — расслабься, Миш. Я здесь с начальником и понятия не имела, что ты тоже придешь. Если бы знала, то…

То ничего бы не изменилось. Я так же бы пришла с начальником и делала все тоже самое, только с оглядкой.

Я не стала заканчивать фразу. Вместо этого вдруг спросила:

— А где Оксана? Я ее что-то не видела.

От этого вопроса его внезапно перекосило:

— Не твое дело! Моя личная жизнь тебя не касается! — рявкнул так, словно имел какое-то на это право.

Улыбаться перехотелось:

— Будь добр, следи за словами, — произнесла я строго и уверенно, — я не разрешала говорить с собой в таком тоне.

— Ты…

— Хотя, по сути, я вообще не разрешала с собой говорить. Так что поумерь свой пыл и иди ищи других собеседников, Кромов. Мне ты не интересен.

У него ноздри растопырились от негодования:

— Думаешь, я горю желанием быть тут, рядом с тобой?

— И тем не менее ты тут, рядом со мной. И заметь, тебя никто не держит.

Он побагровел, но вместо того, чтобы уйти и оставить меня в покое, решил докапываться дальше

— И давно ли работники архивов ходят по благотворительным вечерам?

— Я давно ушла из архива. Работаю бухгалтером в одной фирме, — спокойно ответила я, — но я думаю, тебе тоже не интересно слушать о моих делах и планах. Поэтому предлагаю разойтись каждый своей дорогой.

— Не тебе указывать, куда мне идти и что делать, — припечатал он с царским видом.

Вот незадача, плевать мне на его вид. Только он этого не понимал, застряв где-то в прошлом. Где удобная жена, помешанная на обслуживании, писалась кипятком от каждого его слова, гордилась его успехами и была готова с ним через огонь, воду и медные трубы. Он искренне верил, что сейчас ничего не изменилось. Что я все такая же. Что все это время я сидела у порога с тапочками в зубах и ждала его, и стоило ему только оказаться рядом, как весь остальной мир померк.

Ни черта не померк. Наоборот, я в полной мере оценила, как он был прекрасен, пока на него не нашла тень из прошлого.

— Ну хочешь — стой тут, — я равнодушно пожала плечами, — а мне пора. У меня был непростой день.

С утра нагрянула внезапная проверка и нам пришлось попотеть, чтобы все прошло без сучка и задоринки, а вечером я была вынуждена идти на благотворительный вечер, хотя хотелось просто вернуться домой, нарезать себе целую тарелку фруктов, и устроиться на диване возле телевизора. Я бы с удовольствием посмотрела какой-нибудь корейский сериал вместо встречи с бывшим мужем, потому что в сериалах и сюжет лучше, и на актеров смотреть приятнее.

— Почему ты разговаривала с женой Зайцева? — Михаил снова проигнорировал мою попытку тихо мирно уйти, и наехал с таким осуждением, будто я посмела нарушить какой-то закон, — ты знаешь какой он мудило?!

— Не знаю и знать не хочу. Эльвира очень интересная женщина. Мы с ней прекрасно поладили и собираемся сходить на шоу фламенко.

Снова в глазах бывшего появилось то самое изумленное выражение, от которого его физиономия становилась бестолковой.

У него в голове трещало скрипело и не могло одновременно состыковаться столько несовместимых вещей: бывшая жена, которая никогда не интересовалась фламенко (какое фламенко, когда рубашки не поглажены? Надо кормить мужа, помогать дочери. И вообще, что это за фигня такая), благотворительный вечер, супруга очень богатого человека, с которой я решила водить дружбу.

И все это на фоне того, что у него самого дела шли плохо.

А они действительно шли плохо. Проведя с ним всего несколько минут, я стала замечать вещи, на которые не обратила сразу внимания. Серебра на голове прибавилось. От меня он уходил с импозантной сединой на висках, а сейчас вся голова посветлела. Морщины прорезались. Он всегда говорил мне, чтобы я не морщила лоб, а теперь у самого между бровей залегли глубокие борозды.

Он всегда одевался с иголочки. Не жалел денег на костюмы и обувь, назидательно повторяя что внешний вид главное в бизнесе, что никто не станет воспринимать всерьёз мужика в затертом.

А что сейчас?

Костюм был покрыт катышками, а рукава и воротник выглядели именно затертыми, словно Кромов все это время носил этот пиджак, ни разу не поменяв на что-то другое. Ботинки, хоть и начищены до блеска, но явно не первой свежести.

Снова вспомнились слова тех мужчин в зале: банкрот, шут, все просрал.

Образ успешного бывшего мужа трескался и осыпался на землю уродливыми осколками.

Не стал он миллионером. Не стал…

Я даже думать не хотела о том, что у него произошло. Куда делись все его инвестиционные проекты, где теперь Оксана — что-то подсказывало, что их пути уже разошлись. К счастью, своим уходом он избавил меня от обязанности воспринимать его провалы, как личную трагедию. Человек взрослый, опытный, пусть сам во всем разбирается, а я лучше себе еще одни леггинсы для занятий спортом закажу. Мелочь, а приятно.

— Вместо того, чтобы ерундой страдать — лучше бы дочери помогла! — сказал он, пытаясь заставить меня испытывать чувство вины и начать оправдываться.

Сейчас, оборачиваясь назад, я вдруг осознала, что, когда была замужем в моей жизни постоянно присутствовало это «лучше бы ты…». Произносилось это обычно с улыбкой или размеренным тоном и воспринималось как должное. Лучше бы убралась лишний раз, чем рисовала картины по номерам. Лучше бы делом занялась, вместо того чтобы по подругам ходить. Почему я тогда воспринимала это, как что-то обычное? Правильное? Почему не задавала себе самый очевидный вопрос: а кому лучше-то?

— Я помогаю. По мере возможностей. Увы они есть не всегда.

Мой спокойный тон Мишу явно бесил.

— Она просила отпустить ее на работу и взять декрет с Ванькой на себя. Трудно было сделать по-человечески?

Моя ж ты хорошая, нажаловалась папочке. Хотя чему удивляться, дочь всегда так делала — если не получалось добиться от меня чего-то самостоятельно, бежала к отцу жаловаться «а вот мама меня…» Интересно, на что она рассчитывала в этот раз? На то, что отец, свалив после развода в лучшую жизнь, будет по-прежнему контролировать нерадивую мамашу? Да плевать ему. Только Кира до сих пор никак не могла этого понять.

Сказать, что я была удивлена? Нет. Разочарована? Пожалуй.

— А я и сделала по-человечески, — улыбнулась я, — для себя. Я, знаешь ли, уже стара для декретов. У меня работа, спорт, встречи с подругами. На фламенко вот с Зайцевой пойду.

Он снова уставился на меня так, словно никогда прежде не видел, а потом подозрительно и даже как-то зло, спросил:

— Ты что…счастлива?

Я не поняла, что это за вопрос вообще такой? Что за недоумение в голосе? Что за претензии? Как же умиляет вот эта уверенность, что после развода мужчина, гордо расправив плечи, идет в новую жизнь, где его ждет все самое лучшее, а женщине не остается ничего иного, кроме как ползти на кладбище, обложившись со всех сторон кошками.

Почему я раньше не замечала, что у меня был такой ошеломительно обескураживающий муж? Или он только недавно обзавелся супер-способностью так обескураживать меня убийственными в своей наглости и абсурде фразами.

— Вроде не жалуюсь, — я пожала плечами, совершенно четко осознав, что жаловаться-то собственно говоря и не на что.

Жизнь не закончилась, небеса не упали на голову, мир не превратился в постапокалиптичную картину. Все как прежде. Может даже чуточку лучше, потому что фокус счастья сместился с внешнего объекта на саму себя.

И до меня вдруг дошло, почему Михаил так бесится, глядя на меня спокойную, уверенную и не захлебывающуюся слезами.

У него не сложилось. Как бы он ни кичился, ни хвастался, ни гнул пальцы при разводе, утверждая, что скоро станет миллионером — у него ни черта не получилось. И он искренне верил, что у меня после его ухода тоже все плохо, и это его радовало и успокаивало. А тут раз и разрыв шаблона. Бывшая жена посмела быть счастливой, занялась собой, смеет общаться людьми, до которых он пытался дотянуться и не смог. Что она не засохла, а наоборот расцвела после того, как великий инвестор исчез из ее жизни. Ему это как серпом по яйцам.

Мне должно быть плохо, тоскливо и одиноко. Я права не имела поднимать голову после его ухода! А я, зараза такая, не просто подняла, а еще и укладку красивую сделала. Платье красивое надело. Красное! Каблуки нацепила — сучка!

Какая же я молодец.

В этот самый момент, глядя на мужа, корчившегося от бессильной злобы и возмущения, я поняла, что горжусь собой. Просто чертовски горжусь.

Лена умничка. Лена просто охренеть какая молодчина. Думаю, я заслужила небольшой подарочек. Например, пару дней в спа-отеле или новое платьишко? А может тортик? Нет, никаких тортиков. После такой реакции со стороны мужа мне захотелось похудеть еще больше, и проводить в спортзале все свободное время.

Обязательно подумаю о том, чем себя порадовать, когда приду домой. Скину туфли, устроюсь в удобной тишине перед телевизором и буду смотреть на красивых корейских мальчиков, попивая минералку из искрящегося бокала.

По-моему, прекрасный план.

Улыбка сама растеклась по губам и стала красной тряпкой для мужа:

— Ты вообще в курсе, что вырядилась, как дешевая потрепанная жизнью проститутка? — хлестнул он, стремясь принизить и обломать мои крылья.

А мне даже было не обидно. Его слова как индикатор мужской несостоятельности — жалкие и никчемные.

Собака лает, караван идет.

— Буду считать это комплиментом, — улыбнулась я, — всего хорошего, Миша. Не болей.

И пошла дальше, в очередной раз оставив позади прошлое.

Пусть пыхтит, материться, пышет гневом — это его проблемы. Пусть обсуждает с дочерью мое непристойное поведение. Пусть бегает за людьми, которые практически в открытую смеются над ним, и впаривает им свои убогие проекты. Пусть заводит себе новых Оксан — если они, конечно, западут на седеющего шута.

Пусть делает что хочет, а я…я свободна.

После встречи с Кромовым, у меня волшебным образом ослаб и растворился узел в груди, который до этого нет-нет да и скручивался, причиняя ощутимую боль.

Теперь от него не осталось и следа. Я поняла, что не хочу возвращаться в то, что было раньше. Не скучаю по тем отношениям, которые у меня были. Мне хорошо здесь и сейчас, и я не собираюсь ни перед кем за это извиняться, или стесняться, или прятать это свое облегчение под маской напускной тоски.

Бог видит, я никогда не хотела разводиться и искренне верила, что брак должен быть один раз и навсегда, но теперь, когда это все же случилось, я ни о чем не жалею. И мне хорошо. Не так как прежде, по-другому, но хорошо.

Я вернулась домой возбужденная и в тоже время преисполненная удовлетворения. Достала свою волшебную записную книжечку и добавила туда еще несколько пунктов.

Сходить на мастер класс по живописи, купить аквариум, о котором мечтала еще в школе, свозить себя на отдых выходного дня.

И я выполнила каждый из этих пунктов!

Вскоре в моей гостиной стояла красивая банка, заполненная изумрудной травой, среди которой сновали мелкие рыбешки и креветки. На стене висела картина моего собственного исполнения — не Рембрандт, конечно, но миленько. А еще я узнала, как здорово сидеть в кедровой бочке под открытым небом и любоваться на звезды в загородной тишине.

И все вроде было хорошо, но спустя месяц случилось сразу два события, выбивших у меня из-под ног едва окрепшую опору.

Событие первое: Сашин брат все-таки решил вернуться и изъявил желание заняться делами фирмы. А это означало, что нам снова придется общаться, а я вроде как-то не готова к этому. Оказывается, все это время где-то очень-очень глубоко сидела застаревшая обида за то, что тогда бросил все и уехал, за то, что выбрал не нас, а какие-то призрачные перспективы. И теперь эта обида грозила вылиться в серьезные проблемы на работе.

Мне нравилось мое место. Нравился коллектив, нравилось нынешнее начальство. Даже трудности и редкие переработки — и то нравились. Но с появлением Мирона все могло измениться в худшую сторону. А я себе пообещала, что больше никакого терпения и превозмогания в ущерб своему спокойствию. Поэтому если вдруг между нами случится конфликт, который не получится решить мирным способом, то придется увольняться. А не хочется.

Событие второе: мне пришло письмо.

Вернее, повестка в суд, из которой я узнала поразительную вещь.

Бывший муж подал на алименты…

Глава 9

Вот казалось бы… Смешно.

Где Михаил с его стремлением стать миллионером, и где алименты. Это что-то из разряда «бред сивой кобыла, приправленный маразмом».

Тем не менее вот она бумаженька — лежит передо мной на столе. И буквы на ней категорически отказываются складывать с какие-то другие слова

Я вчитывалась, вчитывалась, вчитывалась, и все без толку.

Какие еще алименты? Я не понимаю.

В моем понимании алименты — это когда брак распался, мужчина пошел дальше, а женщина осталась одна с несовершеннолетними детьми на руках. Вот там да — алименты. Заводили детей вместе, содержать тоже должны вместе. Развелись, не развелись — не важно. Отец точно такой же родитель, как и мать, и имеет те же самые обязанности перед своими детьми. Тут все понятно.

Но вот это…

Я в шоке, честно. В таком шоке, что никак не могла сообразить, что делать-то.

В голове только ыы, эээ, да что за х…

Я даже по щекам себя похлопала, пытаясь разогнать пелену изумления, а потом потянулась за телефоном. Хотелось позвонить мужу и спросить, что это за бред такой.

Но к счастью, хватило мозгов сначала набрать номер юриста.

Наталья Николаевна не ответила, но оперативно прислала сообщение:

«Перезвоню через полчаса. Сейчас с клиентом».

Наверное, это были самые долгие полчаса в моей жизни.

Я слонялась по квартире, рассеянно заглядывая в комнаты и потирая шею. Покормила рыбок, протерла кухню. Потом стояла у окна и смотрела на весенние облака, бодро ползущие по еще бледному небосводу.

Какие алименты? О чем он вообще?

Может, эта канцелярская ошибка? Система случайно сформировала уведомление, случайно добавил туда мое имя, адрес… Бывает же такое? Наверняка бывает.

Когда позвонила Наталья у меня внутри бурлил кисель из непонятных эмоций и ни одной здравой мысли и понимания, что вообще происходит.

Я хватила трубку:

— Наталья Николаевна, здравствуйте!

— Здравствуйте, Елена, — улыбнулась она, — как ваши дела?

Женщиной она была приятной и при разводе очень мне помогла, по максимуму оградив от решения неприятных вопросов.

— Были неплохо, — я кашлянула, все еще пытаясь пересилить состояние шока, поселившееся где-то внутри, — но сегодня мне пришло странно письмо.

— Какое? — ее тон сразу стал официально-деловым и собранным, — угрозы? Шантаж?

— Нет. Повестка в суд.

— По какому поводу?

— Бывший муж подал на алименты.

Вот тут профессиональная выдержка подвела Наталью Николаевну. Она кашлянула и подозрительно уточнила:

— Тот муж, который при разделе имущества, рассчитывал вашу долю исходя из прожиточного минимума, прости Господи?

Да-да. Именно так он и считал. Конечно же, с вычетом НДС и затрат на перевод средств.

— Он самый.

Она шумно выдохнула и в этом вдохе явно читалось что-то крайне нецензурное.

— Так…— еще один вдох, в этот раз чтобы успокоиться и привести мысли в порядок, — так… постите, у меня со словами вдруг плохо стало.

— Не у вас одной, — нервно усмехнулась я, — вы мне скажите, пожалуйста. Такое вообще возможно? Чтобы муж подал заявление на алименты, после расторжения брака.

— Технически — да, — ответила она, и у меня поползли холодные мурашки по рукам, — нетрудоспособный нуждающийся бывший супруг, ставший нетрудоспособным до расторжения брака или в течение года с момента расторжения брака может подать на алименты.

Я слушала ее и все больше приходила в изумление. У меня в голове все это не укладывалось.

— То есть получается, такая картина. Мужчина изменял, потом ушел, фактически забрав с собой все совместно нажитое. А потом как ни в чем не бывало подал на алименты. И женщина, которая в этой ситуации является откровенно пострадавшей стороной, должна ему еще платить?

— Закон есть закон. Но в вашем случае есть все шансы оспорить эту ситуацию. Во-первых, ему надо будет доказать, что он действительно нетрудоспособный. Временная потеря работы и источника дохода, не является поводом для назначения алиментов. Так что будем проверять, требовать независимую экспертизу. Во-вторых, извините, что так говорю, но его измена — это хороший козырь. В суде не идиоты, никто не встанет на сторону мужчины, который попрал основные ценности брака, а потом заявился с претензиями. Но будьте готовы к тому, что придется потрясти грязным бельем.

А я так надеялась, что все это грязное белье давным-давно сгнило и превратилось в прах. Благополучно забыла и о том вечере, когда меня буквально выгнали из собственного дома, чтобы покрасоваться перед партнерами красивой любовницей. Забыла и про саму любовницу. И про все остальное.

Как выяснилось зря.

— Ну и третье. То, что он ушел, забрав с собой фактически все, что вы нажили в браке, оставив вам фактически ничего — тоже вопиющий факт, который в суде будет играть важное значение. Так что не расстраивайтесь раньше времени.

— Я и не думала расстраиваться. Я в шоке и злюсь.

— Злость делу не поможет. Надо с холодной головой подходить к решению вопроса.

— Вы возьметесь за это дело?

— С превеликим удовольствием, — тут же согласилась она, — я целиком и полностью на вашей стороне. И так же, как и вы возмущена до глубины души.

— А как же эмоции? — улыбнулась я.

— Не переживайте. Это минутная слабость, дальше будет только холодный расчет.

Это как раз то, что мне нужно. Холодный расчет и методичное забивание гвоздей с крышку чужого надгробия.

— Как вы думаете, стоит с ним встретиться?

— Попробуйте. Возможно, получится решить этот вопрос мирным путем.

— Очень в этом сомневаюсь.

— Хотя бы посмотрите на бывшего мужа и оцените его состояние.

Я уж надеялась, что мне больше никогда не придется встречаться с Михаилом. Но увы, у судьбы свои планы и она решила столкнуть нас еще раз.

Мне потребовалось еще полчаса, чтобы собрать разъезжающиеся мысли в одну кучу, выровнять дыхание и взять себя в руки. Только после этого я смогла набрать номер бывшего мужа.

Чертовы цифры до сих пор были намертво отпечатаны в моей памяти, как клеймо на заднице у коровы.

Ответил он быстро — даже первый гудок не успел оборваться:

— Случаю, Леночка, — голос сочился приторной любезностью, сарказмом и издевкой.

Он знал, что позвоню. Знал и ждал этого момента. Предвкушал его.

Какой же он…мерзкий.

— Я получила повестку в суд.

— Уже? — картинно удивился он, — быстро.

— Не хочешь ничего мне объяснить?

— Разве я что-то обязан объяснять? Я пользуюсь своим законным правом, только и всего.

— Понятно. Не телефонный разговор. Надо встретиться.

— Я могу к тебе приехать.

Ага, размечтался. Ноги твоей больше на пороге моего дома не будет.

— Нет. Я сама. Где и когда?

— Да хоть сейчас, — хмыкнул он и назвал адрес какой-то забегаловки на другом конце города.

Мне вообще не хотелось туда ехать, просто до блевоты. Как и видеть глумливую физиономию бывшего мужа, который наверняка будет вести себя как последний кусок дерьма.

Почему он так оскотинился? Был же обычным мужчиной, обычным мужем. Со своими заскоками, но без гнили. А тут вдруг повылезало.

Или правду говорят: хочешь узнать истинное лицо своего мужа, разведись с ним?

На встречу с ним я собиралась особенно тщательно. Надела костюм стального цвета — обычно я наряжалась в него, когда либо намечалась сложная проверка на работе, либо приходилось участвовать в каких-то деловых встречах. Он был как броня. Надела его — и все. Сладкой булочки нет, есть только Елена Витальевна.

Строгая прическа. Строгий макияж. Сумка тоже строгая, как и каблуки. Весь образ — холодный и сдержанный, как бы говорящий: не трогай меня и я не трону тебя.

Я приехала в небольшую, дешевую кафешку первая. Заняла место за самым дальним столиком, заказала эспрессо. Маленькая чашечка, для короткого разговора.

Муж пришел только через пятнадцать минут. И стоило только его увидеть, как стало ясно — дела хреново. Он шел, прихрамывая и неуклюже прижимая одну руку к боку. В каких-то потрепанных джинсах, сером свитере с ромбами. Весь осунувшийся, потрепанный, еще больше поседевший.

— Пришла? — вместо приветствия, окинув меня оценивающим злым взглядом. Ему явно не понравилось то, как я выглядела. Потому что сладкая булочка не имела права так выглядеть! Она должна была прийти в халате, с немытой головой и застарелым запахом борща на волосах.

— Как видишь.

Он уселся напротив меня, потом перехватил мой взгляд, нацеленный на вялую руку и тут же набросился:

— Чего уставилась?

— Смотрю.

— Лучше кофе мне закажи.

— Не буду, — я проигнорировала его приказ, — Ты мне лучше, как ты до такого додумался. Вернее докатился. Подавать на меня на алименты.

— А что такого. Болезнь — это не порок. Почему я должен ее стесняться? Такое может случиться с каждым.

— Что за болезнь?

— А тебе не все равно?

— Ты подал на меня в суд. Конечно, мне не все равно.

— Инсульт, — рявкнул он.

— Речь, смотрю, не затронуло.

— А тебе руки и ноги мало? По-твоему, я должен вообще пластом лежать и под себя ходить? — и столько необоснованной злости в голосе, как будто это я от него ушла, променяв на молодого красавца и оставив без порток.

Как меня все это бесит!

— Дело ведь не трудоспособности как таковой. Да, Миш? Я знаю, что ты банкрот. Слышала, как тебя обсуждали на ом благотворительном вечере. Как называли шутом и спрашивали друг у друга, как тебя вообще туда пропустили. И ты решил, что я должна за это расплачиваться?

Вот тут-то его и прорвало.

— Все это, — прошипел он, глядя на меня с неожиданной ненавистью и кивая на беспомощную руку, — только твоя вина!

— Интересно, — молоденький официант принес мне кофе. Я сделала маленький глоток, глядя на мужа поверх чашки, — и в чем же моя вина?

— Из-за того, что ты забрала свою якобы «законную долю» нажитого, — он выплюнул эти слова брезгливо и со злостью, — а также заставила меня выбросить деньги на покупку квартиры — я не смог вовремя перераспределить финансы, и…

— И просрать еще больше? — участливо подсказала я.

— Я не просрал! — взвился он, — а попал в неблагоприятный поток событий.

— И как же ты туда попал, милый?

Что-то подсказывало, что его драгоценная Оксана, которой он хвастался перед партнёрами и которой обещал разбогатеть, была далеко не так проста, как казалось на первый взгляд. Я была уверена, что она бросила этого престарелого воротилу, как только его дела пошли под гору. А возможно — но это только предположение — еще и руку приложила к его провалу. Как-то уж больно активно она его тогда зазывала в ту сделку, способную принести миллионы миллионов. Но это опять-таки не мое дело.

— Да потому что ты меня сглазила, сука!

Я немножко подавилась и оставила кофе в сторону. Официант, снова проходивший мимо нашего столика с чужим заказом на подносе, сбился с шага.

— Прости, что ты сказал? Сглазила?

Это уже что-то новенькое.

— Да! После развода ты так сильно желала мне провала, что выплеснула все это дерьмо в проклятие или еще какую-то херню, после которой все пошло наперекосяк. Накаркала!

— Угу, — я медленно кивнула, — то есть дело не в том, что ты вляпался в какое-то провальное дело, не смог вовремя подключить мозги и остановится, а в моем сглазе?

— Вот именно!

Какой занимательный мужчина…

— А на последней нашей встрече ты пожелала мне не болеть! И буквально через неделю меня скрутило! Хочешь сказать, это совпадение.

— Хочу сказать, что тебе надо лечиться.

— Я и собираюсь этим заняться. За твой счет, — тут же осклабился он, — потому что ты мне должна.

Выдержки мне все-таки не хватило. Не доросла я до хладнокровного созерцания:

— Сглаз, Миш? Серьезно? ТЫ ВСЕ ПРОСРАЛ. Сам, без чьей-либо помощи, но обвиняешь в этом меня и какие-то дурацкие сглазы? Ищешь какие-то откровенно дебильные объяснения. И вместо того, чтобы цепляться, карабкаться и как-то решать свои проблемы, выбрал крестовый поход против бывшей суки-жены, посмевшей в отличие от тебя стать счастливой? Это так мелочно, Миш. Так мерзко. Ты сейчас для меня не то, что ниже плинтуса упал. А гораздо, гора-а-аздо ниже. На самое дно.

— Сама ты дно! Сидишь тут такая расфуфыренная, выкобениваешься, — он говорил зло, выплевывая каждое слово так, словно это был кусок мерзкой слизи, — а на деле, как была пустотой, так и осталось.

— Если я пустота, то кто же тогда ты?

— Я пострадавшая сторона. И любой суд это подтвердит.

— Посмотрим, — я стала вставать из-за стола.

— Куда собралась? Платить кто за твой кофе будет? Я что ли?

Можно подумать, я рассчитывала поживиться за его счет. Дебил.

Но не успела я достать кошелек, как рядом появился уже знакомый официант. Молоденький еще совсем, лет восемнадцать. Он посмотрел на Мишу, как на нечто странное, а потом твердо произнес:

— Кофе для прекрасной дамы за счет заведения.

Меня затопило нежностью к этому мальчишке, которому теперь придется платить за мой напиток хотя это было совершенно не обязательно, но который повел себя как настоящий мужчина, потому что видел и слышал, как себя вел мой бывший недомуж.

А Кромова перекосило. Кажется, его убивала сама возможность того, что кто-то мог считать меня прекрасной и делать комплименты. Он искренне считал, что я не имела на это права.

А еще он не мог мне простить своего падения. Не мог простить того, что сладкая булочка тихо-тихо, маленькими шажками выкарабкалась из ямы и пошла дальше, а он кичился тем, что взлетит после развода, а в итоге рухнул на самое дно

Я ушла, оставив его и дальше плеваться ядом в гордом одиночестве. Ни разу не обернулась, хотя чувствовала, что смотрит вслед со всей ненавистью, на которую только был способен.

Конечно же, внутри у меня кипело. И как бы мне ни хотелось сохранить спокойствие, выкинуть из головы мысли о бывшем идиоте — не получалось.

Перед глазами стояло его лицо — такое неприятное, что я даже представить не могла, как когда-то он казался мне красавцем.

Его гадкие ухмылки. Его ненависть. Его столь явное желание обвинить меня в своих провалах…

Все это сливалось в огромный пылающий сгусток, который опалял меня изнутри.

Каков мерзавец, а? Скотина!

Сам предал меня, растоптал, лишил всего. А потом еще посмел обвинять в том, что у самого ни мозгов, ни деловой хватки не хватило для того, чтобы чего-то добиться.

Слабак!

Я пришла на работу, и уже оттуда позвонила Наталье, чтобы поведать о том, как прошел разговор с благоверным.

Она снова не сдержалась и позволила себе парочку не очень профессиональных комментариев, и очень за них извинялась:

— Простите. В моей практике это первый случай, чтобы вот так…

— Не извиняйтесь. Я сама в таком шоке, что словами не передать. Двадцать лет была замужем, и даже не подозревала о том, что умею наводить сглазы и проклятия — невесело рассмеялась я, — оказывается я ведьма.

— Еще какая.

От неожиданности я вздрогнула и обернулась, едва не выронив телефон из рук.

На пороге кабинета стоял Мирон и, сложив руки на груди, наблюдал за мной.

А я и не знала, что он уже приехал! Когда?

Меня это день точно до нервного срыва доведет!

— Как закончишь разговаривать — жду, тебя в кабинете, — сказал он и ушел.

— Елена, — раздалось в трубке, — вы здесь?

— Да-да, просто…начальство проскочило.

— Начальство оно такое. Что вы можете сказать по поводу здоровья вашего мужа?

— Я не медик, и не эксперт.

— Просто, на ваш взгляд что там и как. Чисто внешне.

— Выглядит он так себе. Неухоженный какой-то, неопрятный. Похудел, осунулся.

— Это не повод для того, чтобы подавать на алименты.

— Однозначно, — согласилась я, — он прихрамывал на одну ногу, и насколько я могла судить, рука плохо слушалась. Сказал, что был инсульт. Кстати, с речью — полный порядок, с лицом тоже.

— Справки показывал? Выписки? Заключение врача?

— Нет, конечно. Он пришел на встречу не для того, чтобы мне что-то объяснять, а для того, чтобы обвинить в колдовстве и злом умысле.

— Понятно. Буду делать официальный запрос и готовить материалы в суд. Не переживайте раньше времени. Я изучила несколько аналогичных случаев, и уверена, что у нас есть все шансы опротестовать решение суда. Но будет неприятно.

— Ничего. Переживу. Спасибо вам.

— Пока не за что. Готовьтесь давать показания.

— Всегда готова, — нервно рассмеялась я.

После разговора было тревожно, но я искренне варила в то, что Наталья Николаевна не подведет. Я не собиралась расплачиваться за то, чего не делала и тешить потрепанное самолюбие бывшего мужа. Пусть отрабатывает свои амбиции и повелительный тон на ком-то другом. А я пас.

Мне еще с «новым» боссом разбираться. Вот где проблема, так проблема

Глава 10

Мирон занял единственный свободный кабинет, который располагался недалеко от Сашиного, и теперь там царил такой хаос, что словами не передать — какие-то коробки с мебелью, коробки с вещами, коробки с коробками и посреди всего этого великолепия стоял стол, за которым царственно восседал хозяин всего этого беспорядка.

При моем появлении он оторвался от пролистывания химического журнала и воззрился на меня, не торопясь заводить беседу.

Я чувствовала себя неуютно, но успела уже триста раз поблагодарить саму себя за то, что избавилась от тех кофточек, которые обтягивают уставшую грудь и спасательный круг на талии. Я знала, что выгляжу хорошо. Нервно, дергано, но хорошо. Эта мысль была как броня, моментально повышая уровень уверенности.

Однако этого оказалось недостаточно, для того чтобы выдержать затянувшееся молчание, поэтому я начала первая.

— Здравствуйте Мирон Павлович.

— Здравствуйте, Елена… забыл, как по отчеству.

— Витальевна.

— Точно, — кивнул, — Елена Витальевна.

А мне почему-то обидно стало. Я, между прочим, до сих помнила, сколько ложек сахара он клал в кофе, а он даже отчество мое успел позабыть.

Он стал другим. Старше — это понятно, время на месте не стояло. И седина на висках, и лучи морщин на загорелой коже, и взгляд. В нем уже не было того шального блеска, как в юности, но была спокойная уверенность и проницательность. Но дело не только в возрасте. Он изменился внутри.

— Рада, что вы вернулись.

— В самом деле? — едва заметно усмехнулся Мирон.

Я напряглась, но вида не показала:

— Конечно. Хороший руководитель нынче на вес золота.

— Как всегда прекрасно маневрируете, Елена Витальевна.

— Это комплимент?

— Нет.

Я напряглась еще больше.

Очень тяжело разговаривать с человеком, когда не знаешь, чего от него ожидать. А я совершенно точно не знала, чего ожидать от Гусарова. Когда-то были вместе, потом расстались — без войны, но и не играючи, а потом была целая жизнь. У меня своя, я него своя. Двадцать с лишним лет без контактов и внезапных звонков. Двадцать лет, отделяющих меня от веселой девочки Леночки, а его от парня, самозабвенно играющего на гитаре.

Другие. Чужие. Помнящие тех нас прежних, но не знающие настоящих.

Это было странно, и я не совсем понимала, как должна себя вести в этой ситуации.

— Вы, наверное, не знали, что я теперь работаю у вашего брата. Приехали, и тут такой сюрприз…

Было непривычно разговаривать с ним на «вы», но и тыкать язык не поворачивался. Мы не друзья, не близкие люди, и уж тем более не возлюбленные. Мы очень-очень-очень бывшие. Настолько бывшие, что можно даже назвать нас «динозавробывшими». Есть такое слово? Мне кажется, нет, но нам подходит.

— Я знал об этом в тот момент, когда вы с Александром сидели в кафе и обсуждали возможное трудоустройства.

Я тут же вспомнила, как старинный друг параллельно с нашим разговором, то и дело отвлекался на телефон по «рабочим вопросам», а он, значит, вон с кем общался. Предатель!

Я не то, чтобы негодовала, но некий привкус возмущения почувствовала. А как иначе, если все вокруг все знают, а ты не в курсе и из-за этого выглядишь немножко дурочкой?

— И вы были не против того, что я приду к вам работать?

— Почему я должен быть против? Я же знаю твой уровень ответственности и трудоспособности. Хороший работник нынче тоже на вес золота.

Мы как будто две овчарки кружили вокруг да около, принюхивались друг к другу, не понимая, что дальше.

Ему это надоело первому:

— Ладно, Лен, выдыхай, — произнес он, откинувшись на спинку рабочего кресла.

Я и правда выдохнула.

Услышала, как поменялся его тон с настороженно-стального на расслабленный, и тут же растеклась. Ноги стали ватными.

— Ты меня напугал, — призналась я со смущенной улыбкой, — сидишь такой суровый, сам себе в зеркало не улыбаешься.

— Станешь тут суровым, — хмыкнул он, — что ни день, то приключение. То перелёты, то переезды, то вот это, — он обвел тоскливым взглядом завал в кабинете, — надо бы разобрать, но руки пока еще не дошли. А ты сама как?

— Да, нормально. Работаю потихоньку.

— А остальное?

— Что остальное?

— Ну как жизнь…как семья… как дочь?

— Как тебе сказать… — я потерла кончик носа, — по-разному. Сама жизнь неплохо. Спортом занимаюсь, шаги выхаживаю…

Боже, какое ему дело до моих шагов.

— Десять тысяч?

— Уже двенадцать.

— Ишь ты, обогнала, — сказал он, одобрительно кивая, — а остальное?

— Остальное с переменным успехом. С дочерью сейчас натянутые отношения, на фоне…некоторого недопонимания. Она до сих пор тяжело переживает наш развод.

— Ты развелась? — он слегла прищурился.

— Да. Восемь месяцев назад, — ответила и ничего не почувствовала. Вот вообще ничего, как будто в другой жизни все это происходило. И вообще не здесь и не со мной.

— Сочувствовать или поздравлять?

— Поздравлять. Однозначно.

— Тогда поздравляю.

— Спасибо, — я заправила прядь волос за ухо, и вопреки здравому смыслу, поинтересовалась в ответ, — а ты?

— А я вдовец.

— Соболезную. Мне очень жаль.

— Все нормально. Уже восемь лет прошло.

Мы замолчали, как будто смущенные внезапной взаимной откровенностью. И чтобы сгладить заминку я предложила:

— Могу помочь с разборками.

— Рассчитываешь подмазаться к начальству и получить премию?

— Естественно, а ты как думал, — улыбнулась я, — тут копеечка, там копеечка — на Мальдивы и наберется. Ну или хотя бы мороженого куплю.

— Ну раз мороженое, то дело серьезное, — согласился он, — от помощи не откажусь. Я, знаешь ли, не очень люблю все эти сборы-разборы.

— Знаю.

Вернее помню.

Я вдруг поняла, что вообще подозрительно много о нем помню. Думала, что давным-давно все ушло из памяти, но стоило увидеть его и плотину воспоминаний прорвало.

Я до мельчайших подробностей сохранила для себя тот день, когда мы впервые повстречались. Это был Сашкин день рождения. В юности друг отличался любовью к большим гулянками и скромно так собрал на даче у родителей два десятка человек. Или три. Я уже точно не помню. В памяти осталось лишь то, что было громко, шумно и куда ни плюнь — везде люди. Много людей. Так много, что у меня даже голова закружилась и в какой-то момент я вышла в сад, чтобы сделать пару глотков кислорода. И там под яблоней — это был белый налив — встретила его. В рваных джинсах, белой майке.

Он был занят тем, что тырил яблоки. Рвал, дотягиваясь до тех, что были повыше, и по карманам рассовывал. Я тогда еще не знала, что это двоюродный брат Александра и меланхолично заметила:

— Хозяин тебе на вилы поднимет.

Наглец хмыкнул и продолжил свое грязное дело. Встав на цыпочки, достал полупрозрачное, как будто даже светящееся в опускающихся сумерках яблоко и со смачным хрустом откусил.

— Мм, обожаю. Будешь?

— Буду.

Я до сих пор помню вкус и аромат того яблока. Мне кажется, за всю свою жизнь я больше такого не пробовала. Сколько ни покупала в магазинах или с рук — все не то, чего-то не хватало.

Тем же вечером, я слушала как он играет на гитаре и поет, и не могла отвести от него взгляда. Наверное, это была самая обычная песня на свете, но тогда мне казалось, что ничего красивее я не слышала.

Я сказала ему об этом без утайки:

— У тебя самый прекрасный голос на свете.

— У меня и девушка самая прекрасная.

С этого все и началось. Ярко, звонко. С бессонными ночами, прогулками под луной и рассветами на краю обрыва. И казалось, что это по-настоящему. Казалось, что нерушимо. Что ничто на свете не сможет разрубить тех стальных канатов, что связали нас воедино. Что наше «навсегда» будет навсегда.

Увы. Закончилось все после универа. Распределения на нашем потоке не было, поэтому выпускники устраивались на работу сами, кто куда мог. Я никогда не тянулась за журавлями в небе, поэтому для меня самим собой разумеющимся было прийти на самую простую должность и постепенно шаг за шагом, не спеша подниматься по карьерной лестнице. Мирон же всегда хотел большего. Хотел всего и сразу и был готов ради этого жилы рвать. И когда ему предложили место на другом конце страны, с хорошей зарплатой ради которой надо было вкалывать от рассвета и до заката, он согласился. Решил бросить все и уехать, а я так не смогла.

Может смелости не хватило — сорваться с насиженного места в неизвестность, может любви. Сейчас уже и не разберешь.

Испытав неожиданно острый укол ностальгии, я едва заметно мотнула головой, чтобы отогнать образы из прошлого.

Не нужно это сейчас. Вообще не нужно. Было, прошло, и сейчас цинично кого-то обвинять в нашем разрыве. Просто так сложилось. Просто нам надо было идти каждому своей дорогой, вот и все.

— Когда приступать к разборкам? — я кивнула на коробки.

— Сейчас мастер приедет, мебель собирать, а после можно, — сказал Мирон.

— Тогда я пойду работать?

— Иди.

Он отпустил меня, и я выходила из его кабинета в странном смятении. Вроде конфликта не произошло и в то же время на душе было волнительно.

Это было какое-то тягучее волнение. Не скажу, что приятное, но томительное, отдающееся мурашками по рукам и покалыванием в груди.

Яблоки эти будь они не ладны…

Я вернулась в кабинет и попыталась сосредоточиться на работе, однако мысли скакали, как зайцы по снегу. От отчета, который надо сдавать на этой неделе, до того, что у Мирона в коробках с барахлом. Попутно напарываясь на зловонный ляпок в виде размышлений об алиментах от бывшего мужа. При том каждый раз доставалось несчастному карандашу, который я держала в руке. Трещал бедняга. Едва держался чтобы не сломаться под напором моей ярости.

Нет, ну надо же какая скотина, алиментов захотел!

Причем я уверена, что если бы не та встреча на благотворительном вечере, если бы он не понял, что бывшая жена вопреки его ожиданиям посмела быть красивой и счастливой, Миша бы даже не вспомнил обо мне, не то, что о об этих проклятых алиментах.

Его просто разорвало из-за того, что сладкая булочка не превратилась в заплесневелый сухарик, в то время как он сам пролетел по всем фронтам и стал посмешищем. В его фантазиях все должно было быть с точностью наоборот. Он — успешный, купающийся в деньгах и обвешенный со всех сторон молодыми большегрудыми красотками, жадно ловящими его знаки внимания, и я где-то на задворках жизни, в своих стоптанных кроссовках и с тоской в глазах, днями и ночами жалеющая о том, что потеряла такого распрекрасного мужчину.

Боже, как же это мелочно. Как убого. Мстить мне за то, что сам же и не справился.

Душевная нищета, иначе и не скажешь.

Даже наблюдать за этим со стороны и то стыдно.

К обеду я уже устала удивляться по поводу Михаила и просто махнула рукой. Будь что будет. Впереди суд и я не сомневалась, что Наталья сделает возможное, чтобы поставить моего бывшего мужа на место.

Неприятно, противно и я больше не хочу тратить на это свое время и нервы. Пусть катится к черту со своими претензиями. Лучше подумаю о белом наливе. Оно гораздо приятнее и на вкус лучше.

К сожалению, налив оказался недолговечным. Очень нестойкий сорт не выдержал напора повседневности.

В этот раз в лице дочери.

Обычно я ей звонила, спрашивала, как дела, как Ванечка, все ли в порядке. Она отвечала, как будто с одолжением и нехотя. Словно я ее отвлекала от мега важных дел, хотя я и так старалась лишний раз не надоедать. Неприятно, но такая вот манера общения у нас сложилась, и сколько я в своё время ни пыталась это исправить — все без толку. С подросткового возраста дочь была уверена, что мама ничего в жизни не понимает, страдает грубостями и палец от палки отличить не сможет. Почему так сложилось? Не могу сказать. Один из тех вопросов, на которые у меня не было и, наверное, уже никогда не будет ответа.

Возможно, это моя вина как матери, что не смогла стать ей подружкой. Не знаю…

В этот раз она позвонила сама и этот звонок неприятным сигналом завибрировал где-то на подкорке.

— Да, Кирюш, — с натянутой улыбкой ответила я.

— Мам, привет. Я вот по какому делу звоню. В субботу нас с мужем на день рождения позвали. Отпустишь?

— Конечно. Во сколько?

— Нам к шести. Так что приезжай часам к пяти.

— Хорошо.

— Спасибо, — ответила она и попыталась свернуть разговор, — ну, все. Пока. До субботы.

— Кира, — позвала я, не позволив повесить ей трубку.

— Мм?

— Ты знала, что у отца был инсульт?

В трубке повисла пауза, потом раздалось недоверчивое:

— В смысле инсульт?!

— Не знала, значит…

— Ты ведь пошутила?!

— Нет. Мы сегодня виделись, и он сам мне это сказал.

Она надрывно запыхтела:

— Мам, не пугай меня! Все плохо, да?

— Вроде нет. Ходит на своих двоих, правда чуть прихрамывает. Рука вялая. Но речь и все остальное сохранилось…

Например, ненависть ко мне и бредовая уверенность в том, что всего его неприятности и провалы обусловлено исключительно тем, что у меня глаз тяжелый и душа темная.

— Ты специально так говоришь, чтобы я не волновалась? — просипела она.

— Я просто хотела узнать в курсе ты его проблем или нет. Вы же общаетесь.

— Не в курсе! И я не понимаю, почему он не позвонил, не сказал!

Я тоже не понимала, поэтому поставила мысленную галочку — попросить Наталью особенно тщательно проверить все, что связано с болезнью Михаила. Любой человек, если попавший с сети коварной болезни и прошедший по грани, потянулся бы к близким, а Миша нет.

Может, конечно, он не хотел, чтобы любимая доченька видела его в разбитом состоянии, но… Не знаю, что за «но» но оно вполне могло быть. Бывший муж благополучно вышел из категории людей, которым я безоговорочно верила и в чьей порядочности не сомневалась.

— Я ему сейчас позвоню, узнаю все, — бросила дочь и отключилась.

Я положила телефон перед собой и, постукивая пальцами по столу, смотрела на погасший экран.

Не знала, значит…

Радоваться этому или напрягаться еще больше? Пока не понятно.

Перезвонила она мне ровно через десять минут. Вся такая взволнованная, вздрюченная, нервная, что аж заикалась:

— Позвонила ему. Пообщались. С речью все в порядке у него. Говорит рука плохо слушается, и нога как ватная.

— Я тебе так и сказала.

Кира меня как будто не слушала и продолжала фанатично тараторить:

— Мам! Его лечить надо…

Что-то у меня в желудке неприятно похолодело.

— …У тебя есть знакомые врачи хорошие? Позвони им, скажи, что дело срочное и очень серьезное. Я тоже всех знакомых на уши подниму. Пусть пройдет все возможные обследования. Вдруг те врачи, у которых он сейчас наблюдается что-то просмотрели или вообще делают не так…

Она взволнованно пыхтела в трубку, а я морщилась и потирала лоб.

— …Или может заграницу его отвезти? Правда он сопротивляться будет, как всегда. Ты же знаешь. Но я думаю, что коллективно мы его убедит в необходимости обследования.

Она как будто не понимала, как звучали со стороны ее слова. Как будто забыла, что мы с ее отцом в разводе, причем далеко не в хороших отношениях. И что я уже не тот человек, который должен его в чем-то убеждать и, взяв за руку, водить по врачам.

— Мам! Ты заснула что ли? Чего молчишь?!

— Задумалась.

— Что делать-то будем?

— Ничего. Он взрослый мужчина, который сам справится со своими проблемами.

— Мама! Ты чего говоришь-то? Мы семья.

— Мы не семья. Он сам так решил.

— Ну ошибся! С кем не бывает.

Я ее понимаю. Кира всегда была папочкиной дочкой. Всегда любила своего отца больше, чем меня, но это уже перебор.

— Он тебе сказал, зачем мы встречались? — спросила я, чувствуя, как начинает болеть голова, — твой отец подал на алименты.

— В каком смысле?

— В прямом, Кирочка. В прямом. Он хочет, чтобы я платила ему алименты, потому что он нетрудоспособен.

— Ты, наверняка, опять что-то не так поняла.

Ну, конечно, я же тупая как пробка. Мне что-то говорить бесполезно, со мной только картинками можно общаться.

Я сфоткала повестку и отправила ей в одном из мессенджеров.

— Посмотри.

Она пошла смотреть, и пауза затянулась. Раздавалась какая-та возня, пыхтение, но ни одного разумного слова.

— Ну что? — я наконец не выдержала, — посмотрела?

— Посмотрела.

— И что думаешь по этому поводу?

Она попыхтела еще немного, явно не находя логичных аргументов для объяснения поведения своего драгоценного отца, но не сдалась:

— Мне кажется, это он от страха.

— Что, прости?

— Испугался. Шутка ли, инсульт! Вот и выкинул фокус, чтобы внимание твое привлечь.

— Теперь это так называется? Выкинул фокус?

— Просто погорячился на нервной почве. Хотел привлечь твое внимание. Я уверена, что он отзовет свою претензию.

Ох, девочка, плохо ты знаешь своего отца.

— Ему просто надо дать время. Остынет, поймет.

Своим временем просто так разбрасываться я больше не собиралась.

— Думаешь? — спросила, не скрывая сарказма.

Однако дочь его не заметила и выдала:

— Конечно. К больному человеку надо иметь снисхождение. И вообще, мам, хватит уже. Его домой забирать надо, а то мало ли еще где начудит.

— Куда забирать? — не поняла я, — ко мне что ли?

— Ну, а куда же еще? Ему помощь нужна. Как он там с одной рукой одевается? Есть готовит? И вообще себя в быту обслуживает? А если вдруг упадет, кто его поднимать будет? Ему же тяжело очень, ты должна понять…

— Кира! — рявкнула я так, что сама чуть не оглохла, — я ничего ему не должна. И никуда не собираюсь его поднимать. Это больше не мои проблемы.

К счастью. Да, именно так. К счастью!

— Мама! Это же мой отец. Твой муж.

Кажется, дочь решила, что Мишина болезнь — это достаточный повод чтобы свести нас вместе, даже если для этого мне придется переломать всю свою новую жизнь. Подумаешь, ерунда какая.

— Очнись! Мы развелись. И если ему нужен присмотр и уход, то это уже не ко мне. Пусть обращается к Оксане или к кому там еще. Не ко мне.

— Какая Оксана? Она наверняка дура набитая. А ты лучше всех знаешь, что ему можно есть, а что нет. Все его бытовые привычки и потребности. Что он любит.

— Мне не интересны его потребности, как бы ты ни жаждала обратного. Помощь ему нужна? Так забери его к себе.

— Ты издеваешься? — тут же встала в позу дочь, — У меня муж, ребенок, семья. А ты…

— А я одна и поэтому должна по щелчку пальцев поскакать в прислугу к бывшему мужу?

— Я так не говорила, — сконфузилась она.

— Нет, Кира. Ты именно так и сказала. Ты хочешь, чтобы я забыла обо всем, запихала свою гордость и достоинство куда подальше и снова превратилась в удобное приспособление для обслуживания твоего папеньки. Так вот, говорю тебе прямым текстом и последний раз. Мы с Михаилом разошлись. Между нами все кончено, и я не собираюсь снова в это погружаться, — чеканила я, едва справляясь с гневом, а дочь возмущённо вякала в трубку, не успевая вставить ни слова, — и вообще, если тебе это интересно, у меня уже есть другой мужчина.

Зачем я это ляпнула — сама не пойму. Но поведение дочери меня так взбесило, что я полностью потеряла связь со здравым смыслом.

Это додуматься надо было! После того, что он устроил, сказать, что я должна забрать его обратно. Для присмотра и ухода, потому что не справляется бедолажка.

Да, я жестокая! И мне не стыдно! Потому что, кажется, в этом мире нет никого кто отстаивал бы мои интересы.

Так что не фиг. Пусть думает, что у меня кто-то есть. Пусть Мише об этом скажет, если захочет. Пусть, наконец, поймет, что моя жизнь теперь никак не связана с прошлым. И я не собираюсь принимать обратно блудного кобеля, обвиняющего меня во всех своих неудачах.

— Какой мужчина? — опешила Кира, явно не ожидавшая такого поворота, — ты в своем уме? А как же отец?!

— Никак! Твой отец больше не имеет ко мне никакого отношения. Чужой, посторонний. Я его не люблю. И забирать его к себе не собираюсь ни при каких условиях. Так что заканчивай свои матримониальные потуги.

Она всхлипнула в трубку:

— Не ожидала я от тебя такого, мама!

— Я тоже много чего не ожидала, но жизнь то и дело подкидывает сюрпризы.

— Знаешь что? Не надо приходить в субботу. Сами справимся.

— Как хочешь. Сами, так сами.

На этой прекрасной, возвышенной ноте наш нелепый и крайне бесячий разговор закончился.

Я откинула телефон в сторону, ждала пальцами пульсирующие виски и зажмурилась.

Так, Леночка. Все. Успокаивается, расслабляемся, дышим.

Все хорошо.

Дочь просто…просто… Я пыталась найти если уж не оправдание, то хотя бы объяснение случившемуся. Но не находила.

И ведь блин не скажешь, что она просто неразумное дитя! Взрослая женщина, замужем, с ребенком! Должна же понимать. Должна!

Только что-то подсказывало, что ни черта она не поняла и не поймет. Еще и обидится и начнет препятствовать нашим встречам с Ванькой.

Я скрипнула зубами, потом замычала не в силах справиться с той бурей, что разрывала меня изнутри.

Нет, ну надо же!

Как он будет себе готовить? Как в быту себя обслуживать?

Почему меня это вообще должно как-то волновать?!

Мы в разводе. Не по обоюдному мирному согласию, и не потому, что я чего-то натворила. Нет! Мы развелись, потому что он предал нашу семью, выбрал новую жизнь, а меня списал в утиль, поскакав в сладкие объятия сочной Оксаны.

И почему-то теперь от меня требуют понятия, принятия и готовности помочь.

С чего бы это вдруг? Или я так срослась с образом терпилы, что меня без него вообще не видят и не слышат?

Моему возмущению не было предела. Кажется, еще немного и у меня крышу сорвет.

— Пей!

Я испуганно вздрогнула и, распахнув глаза, увидела перед собой кружку с дымящимся чаем, а рядом с моим рабочим местом Мирона.

— Что? — подняла на него растерянный взгляд.

— Я говорю, пей. Смородиновый, как ты любишь.

— Спасибо, — невпопад брякнула я и взяла кружку. Руки дрожали так сильно, что содержимое чуть не расплескалось по столу, — черт!

— Шоколадку хочешь?

Я сдавленно мотнула головой, и Мирон, оставив меня в покое, отошел к окну. Однако если я думала, что он собирается просто помолчать — зря.

— Ты меня прости…но я подслушал твой разговор.

Этого только не хватало.

— Черт, — я поставила кружку и снова прижала пальцы к вискам, — извини. Я не хотела…

Он перебил меня, не дожидаясь окончания фразы:

— Я могу решить твои проблемы.

Я обернулась, чтобы посмотреть на этого непонятного мужчину, появившегося в моей жизни спустя столько лет.

Он тоже смотрел на меня, пристально, серьезно, словно сканировал, отчего внутри все сжималось и дрожало.

— Нет. Я сама, — с губ сорвался едва различимый шепот, — это моя битва.

Моя! И я не собираюсь ее проигрывать.

Глава 11

— Уверена, — хмуро уточнил Мирон.

— Абсолютно. Но за предложение спасибо.

Приятно услышать, что кто-то может решить мои проблемы. Очень приятно.

Каюсь, соблазн был. Сложить лапки, сделать вид, что ничего не могу и грустно хлопая глазами, ждать, когда же кто-то другой разберется со всем этим хаосом. Это ли не женское счастье?

Наверное. Может быть…

Только я себе пообещала, что больше не позволю своей жизни выйти из-под контроля. И с недавного времени обещания себе — это то, что вышло на первый план. То, чем я не собиралась пренебрегать, какие бы соблазны ни поджидали на пути.

— Можно нескромный вопрос? — все так же не отводя от меня напряженного взгляда спросил Мирон.

— Давай.

— Мужчина, про которого ты сказала дочери, кто он?

— Тебе это действительно интересно?

— Будь это иначе, я бы не спрашивал.

— Он всего лишь выдумка, — призналась я, испытывая некое подобие стыда. Вроде взрослая женщина, а все фантазирую, сказки какие-то сочиняю.

Кажется, Мирон тоже задался этим вопросом:

— Зачем?

— Я просто… — тяжело подбирать слова, чтобы объяснить импульсивный, немного детский порыв. Поэтому тяжко вздохнув, я сказала, как есть, — меня очень разозлила дочь своими попытками свести со своим отцом. Поэтому я придумала мужчину, чтобы у нее больше не возникало иллюзий, что можно что-то исправить…Что я хочу что-то исправить?

— А ты не хочешь? — и после того, как я глянула на него матом, задал другой вопрос, — Она поверила?

— Надеюсь.

— Разозлилась?

— Мне все равно.

Я не соврала. Мне действительно было все равно. Разозлилась она, разочаровалась, расстроилась. Это ее право и ее проблема.

А мое право — жить так, как хочу я сама, а не так, как мне насаживают со стороны, кто бы ни пытался это сделать.

С одной стороны понимаю, ребенок всегда хочет, чтобы родители были вместе. И искренне верит, что можно обо всем забыть и все простить, и вообще не существует таких проблем, которые могли бы развести мать и отца по разным сторонам. Но, с другой стороны, она взрослая женщина, у которой уже своя семья, и которая должна понимать. Должна чувствовать, что порой лучше порознь и спокойно-счастливо, чем рядом, давясь от ненависти и раздражения.

Я надеюсь, она когда-нибудь осознает и примет мое решение, перестанет обиженно дуть губы, когда я раз за разом говорю, что ее отец больше не входит в сферу моих интересов, что он не центр моей вселенной, и даже не пыль на ее окраине.

Надеюсь. Искренне. А пока придется смириться с тем, что дочь не стала моим истинным союзником.

— Если вдруг потребуется сыграть для родственников счастливую пару — я готов помочь, — усмехнулся он.

Я удивилась:

— Мирон!

— Что Мирон? Ты знаешь какой я хороший актер? Я между прочим в садике Буратину играл.

— Ну раз Буратину, то это серьезно, — я не смогла удержать улыбку, хотя на душе было муторно и состояние такое, будто каменной плитой придавило, — Оскара-то хоть дали?

— Конечно. Даже два.

— И где они?

— Продал. На кофе не хватало.

Я рассмеялась, чувствуя, как плита на плечах становится чуточку легче. Оказывается, вот такие нелепые разговоры тоже могут лечить душу.

— Как там у тебя с коробками?

— Мастер пришел, собирает мебель. Так что я пока без места, брожу как неприкаянный… Вот как раз кофе собирался выпить… — взгляд на меня, — присоединишься?

— С удовольствием.

Я, конечно, могла остаться в кабинете. Посидеть, пострадать, поизводить саму себя, накручивая все сильнее, злясь и теряя драгоценные нервы и время на тех, кому до этого нет дела и кто этого не оценит. Могла попытаться забить все работой, включив режим ломовой лошади с девизом: проблемы — топливо для производительности.

Могла. Но не стала. Снова выбрала себя, свое спокойствие и позитив. А почему бы и нет? Разве кто-то может приказать мне действовать иначе?

Мы с Мироном отправились в кафе, расположенное в соседнем здании. Довольное уютное заведение — маленькое, светлое, наполненное пленительными ароматами кофе и свежей выпечки.

В отличие от утренней встречи с бывшем мужем, когда эспрессо горьким комком вставал поперек горла, и все вокруг было пропитано ядом и незаслуженной ненавистью, сейчас мне было хорошо и спокойно. Конечно, можно сказать, что дело в заведении, в другом сорте кофе и в том, что круассан такой румяный и слоистый, но я-то знаю, что дело в человеке.

После кафе мы вернулись в офис. Мастер уже собрал всю мебель, и мы принялись за разбор коробок.

— Боже, что это? — спросила я, вытаскивая на белый свет какой-то лютый витой подсвечник с каменьями, подставкой в виде лианы и металлическими листьями с острыми краями, — где ты взял это чудовище?

— Это Генри, — сконфуженно признался Мирон, — подарок от коллектива на прошлом месте.

— Кажется, тебя там не очень любили, — задумчиво протянула я, рассматривая этот шедевр.

— Еще как любили. Они мне каждый год дарили что-то настолько изысканное, что кровь из глаз, — с этими словами он достал из другой коробки внушительную картину на которой было изображено нечто вообще не поддающееся описанию. Это даже не изумрудная кошка, это что-то более ядерное. Люди в странных одеждах, со свернутыми на бок головами и разными по размеру глазами занимались какой-то дичью. То ли охота, то ли пляски, то ли коллективный приступ безумия.

— Ну, как? Впечатляет? — поинтересовался Мирон, с ироничной гордостью демонстрируя произведение искусства.

— Ммм…миленько.

— Там если покопаться, — кивнул на коробки, — много такого. Хотел выбросить, когда уезжал, но рука не поднялась. Все-таки люди старались, выбирали, дарили. В общем, забрал на память, а куда теперь девать все это богатство не знаю.

— Что-нибудь придумаем, — неуверенно сказала я, отставляя Генри в самый угол.

В этот момент к нам заглянул Александр и совершенно бесцеремонно заявил:

— О, спелись уже.

Я смутилась, Мирон тоже как-то напрягся:

— Елена Витальевна просто помогает мне с вещами.

— Елена Витальевна у нас молодец, — Александр подмигнул мне, чем заставил смутиться еще сильнее, и обратился к брату, — обустройство — это хорошо, но у нас завис потенциальный клиент. Надо в неформальной обстановке дожать его на заключение договора. Так что ты мне нужен, прямо сейчас.

Мирон тут же собрался, на глазах превращаясь из «ценителя искусства» в профессионала, нацеленного на результат:

— Поехали, — потом обернулся ко мне, — Елена, благодарю за помощь. Буду признателен, если завтра продолжим.

— Конечно, Мирон Павлович, — в тон ему ответила я и ушла.

Этот странный рабочий день, за который я — стыдно признаться — ничего полезного не сделала, подошел к концу. Сотрудники покидали кабинеты, устало обсуждая планы на вечер, гас свет.

Я тоже собиралась. Навела порядок на столе, сходила за водой. На время больничного коллеги, с которой я делила кабинет, уход за ее цветами лег на мои плечи. Цветовод из меня такой себе, так что если они не засохнут до конца недели, то это будет моя личная победа.

Потом отправилась домой.

Вечером в легком пальто было немного прохладно, но я решила пройтись, потому что на улице очень вкусно пахло весной.

С недавных пор я научилась любить и ценить одиночество. Не то, когда изнываешь от желания пообщаться с кем-то, но не с кем. А вот такое, тихое, спокойное, наполненное воздухом, свободой и созерцанием.

В голове лениво крутились мысли. Муж с его алиментами, дочь с ее претензиями и уверенностью, что я обязана забрать ее больного папеньку домой, Мирон с Генри.

Все это перемешалось в одну сплошную кашу, но я выдохнула, заставила себя уйти от суеты и принялась раскладывать все по полочкам.

С мужем разберусь через суд.

С дочерью — время рассудит. Когда-нибудь она сможет меня по-женски понять.

С Мироном…

Вот с ним все сложнее.

Разведясь с мужем, я осознанно вышла из «гонки за штанами». Я не грезила о том, чтобы найти себе нового принца, не страдала от того, что одна. У меня был совершенно четкий план — я собиралась зализать свои раны и жить для себя. Делать то, что мне нравится. Заботиться о себе. Баловать себя. Научиться чему-то новому, посмотреть что-то новое, в идеале — путешествовать, но в этом плане изначально не было такого нелепого пункта, как «новый мужчина».

И тем не менее сегодня, я поймала себя на том, что пытаюсь незаметно поправить волосы. На том, что втягиваю живот и подозрительно часто достаю из сумочки зеркальце, чтобы посмотреть на свое отражение.

Что это? Весна? Или глупость?

Ответа не было, да я его особо и не искала. Не хотелось.

Вместо этого пришла домой, переоделась и отправилась в спортивный клуб. Походила по дорожке, сделала круговую тренировку, поплавала в бассейне, посидела в сауне и так хорошо мне стало, что словами не передать. Будто заново родилась.

И проблемы уже не такими проблемными казались, и перспективы не столько призрачными и пугающими.

Дома я сделала простой, полезный ужин. Много овощей, приправленных вкусным маслом и семенами. Кусочек моей любимой отварной рыбки. Травяной чай.

Я ела размеренно и с удовольствием, смакуя каждый момент и не отвлекаясь ни на что остальное. Никаких телефонов, телевизоров. Только я и вкусная, полезная еда.

По этой причине было пропущено несколько звонков.

— Ну, и кому это я так срочно потребовалась? — поинтересовалась я, закончив с трапезой.

Один пропущенный был от коллеги, которая на больничном. С этой все понятно — каждый вечер звонит, спрашивает, что там с ее фиалками и как поживает замиокулькас.

Второй от Саши. Я перезвонила, но он сбросил звонок и прислал короткое «отбой, ничего не надо». Отбой, значит, отбой. Мне же проще.

Третий от дочери. Хотела перезвонить, но обнаружила от нее сообщение. «В субботу все-таки приходи».

По идее надо бы отказать. Сказать: хотела разбираться сама? Вот и разбирайся. Но я же все-таки мать, на душе неспокойно, когда с ребенком разлад. Да и по Ваньке соскучилась. У внука сейчас такой возраст, что кажется, будто растет не по дням, а по часам. Неделю не видела — он уже совсем другой. И выглядит иначе, и привычки новые, и всякие умилительные фишечки. Я не могу отказаться от этих сладких моментов, даже ради того, чтобы проучить его капризную мамочку. Поэтому отправила короткое «хорошо».

А еще был звонок с незнакомого номера. Обычно я такие вызовы игнорирую, потому что это или спам, или банковские услуги, или мошенники, но тут рука замерла в миллиметре от кнопки «заблокировать».

А если это кто-то нужный? Кто-то, чей номер я забыла спросить…

Нарушая свои собственные принципы и привычки, я перезвонила по этому номеру. И когда услышала в трубке знакомое:

— Здравствуй, Лен, — снова втянула живот и неосознанно расправила плечи.

— Уже виделись, Мирон. Что-то случилось?

— Нет. Все в порядке. Только закончили со встречами, еду домой.

— Все удачно прошло?

— Более чем.

— Помощь была нужна?

— Нет. Справились сами.

— А зачем звонил?

— Не знаю, — честно признался он, — внезапно захотелось услышать твой голос.

Сердце как-то подозрительно дернулось в груди. Вот уж не думала, что кому-то этот голос может потребоваться.

— Могу спеть, — я попыталась скрыть внезапное смятение под шуткой, — со слухом у меня так себе…

— Не скромничай. Со слухом у тебя все…просто чудовищно, — подколол Мирон. — я помню, как рыдал, когда ты в душе самозабвенно пела песню из Титаника.

— Боже, ну ты и вспомнил, — я покраснела до кончиков волос.

А ведь я тогда и правда пела. Стояла голая в ванной и самозабвенно голосила в лейку душа, возомнив себя звездой. Это было так глупо… что с Мишей я уже и не пела. Хватило одного его изумленного взгляда, когда услышал, как я пытаюсь тянуть следом за радио. С тех пор лишь изредка, когда была дома одна и готовила обед, позволяла себе мурлыкать что-то под нос.

— Забудешь тут, — рассмеялся он, — до сих пор в ушах звенит.

— Ты должен был придушить меня подушкой во сне, чтобы больше не слышать такого кошмара! — простонал я, — вот зачем ты напомнил? Это же позор.

— Это было забавно.

— Не всем же быть такими талантливыми как ты. И на гитаре, и спеть…

— Если честно, я уже сто лет не держал в руках гитару, — признался он.

— Почему?! У тебя же так здорово получалось.

— Да не знаю. Сначала работы было много, не до игр, а потом потерял интерес.

— Это ты зря, Мирон, — я сокрушенно покачала головой, опускаясь в любимое кресло, — помнишь, как ты говорил, что перебирать струны — твой личный способ медитации.

— Я так говорил? — удивился он.

— Да-да. Еще как говорил.

— Не помню. Мне кажется, я уже все забыл, где гриф, а где струны. Дай мне гитару — и я не соображу с какой стороны к ней подойти. Про аккорды вообще молчу.

— Уверена, что сообразишь, — пламенно возразила я, — это как с ездой на велосипеде. Один раз научился — и на всю жизнь.

— На всю жизнь, говоришь? — хмыкнул он, — очень в этом сомневаюсь.

— А давай проверим! Я тебе принесу гитару, а ты мне сыграешь.

— Прямо вот возьмешь и принесешь? — не скрывая иронии поинтересовался Мирон.

— Прямо вот возьму и принесу.

— И где ты ее найдешь?

— Не переживай, на барахолке и не такое найдется.

— Она наверняка будет не настроена.

— Это всего лишь отговорка.

— Ладно, — сдался он, — неси. Даже интересно, что из этого получится.

Мне тоже было интересно. Настолько, что, проболтав с Мироном еще полчаса, я занялась тем, что зашла на один из сайтов, где люди продавали свое ненужное барахло и принялась за поиски.

Мне нужен был хороший, но недорогой инструмент. И желательно где-то поблизости с домом или офисом. Чтобы не пришлось ехать за ним на другой конец города.

И такое нашлось! Совсем недалеко от работы! Так что я вполне могла успеть забрать гитару во время обеденного перерыва.

Я договорилась с продавцом, даже аванс внесла, чтобы он никому другому ее не продал, и совершенно довольная собой отправилась спать.

Видать, я очень сильно перевозбудилась за день, потому что ночью мне снилось что-то странное.

То я в суде воевала с мужем. При этом он почему-то был в чепце, подгузниках и с ярко-розовой соской во рту. И стоило только адвокату вытащить эту соску, как раздавался писклявый капризный плачь.

Потом я бегала по темным туманным дорогам, пытаясь оторваться от преследователя. Этим преследователем была моя дочь. Которая бежала за мной с садовой тачкой, в которой трясся ее отец. А из тумана, как в фильме ужасов, раздавался зловещий шепот: Возьми его к себе! Возьми! Ты должна!

Потом снова снился бывший муж. Вернее, бывшие мужья! Сотня маленьких, кукольных Михаилов окружила меня где-то посреди леса и сверкая маленькими острыми зубами, галдела: Ты нам должна. Должна. Дай! Дай! Дай!

Один из них обхватил мою ногу и, бешено вращая глазами, требовал: вложись в мой проект! Инвестируй! Всего пару МРОТ и ты в дамках!

Мне удалось за шкирку оторвать его от своей ноги и пинком отправить в ближайшие колючие кусты.

Пытаясь вырваться из окружения, я прокладывала себе путь, размахивая откуда-то взявшейся гитарой. И каждый раз, как на пути попадался очередной Мишенька, она издавала торжествующее «трынь!» и сыпала разноцветными искрами и звездочками, как волшебная палочка у феи.

Я махала-махала-махала. Михаилы кувырком и вверх тормашками разлетались по сторонам, и конца и края этому было не видно.

А потом вдруг запахло яблоками. Белым наливом.

Во сне этот аромат был настолько ярким и выразительным, что я остановилась, изо всей силы втянула в себя сладкий воздух, чувствуя, как до краев наполняет восторг и благодать.

То место, где я стояла, сжимая в руках гриф гитары, высветило кольцо золотистого света. Я запрокинула голову и увидела, что ко мне спускается ангел.

Хотя нет, не ангел. Мирон в белых одеждах и с канделябром в руках.

— Дарую тебе оружие от нечисти, — торжественно произнес он, вручая мне Генри, — а гитару заберу. Мне аккорды вспоминать надо.

Сказал и исчез, а я, воодушевленная его появлением, как ни в чем не бывало продолжила отбиваться от окружившей меня одры.

С канделябром дело пошло быстрее, но не так задорно. Ничего больше не трынькало. И только писклявые вопли оглашали сумрачную чащу.

Потом передо мной откуда ни возьмись появилась машина. Я заскочила у нее, ударила по педали газа и помчалась прочь, а под колесами бодро хрустели мини-Михаилы.

Проснулась я в холодном поту и с заполошно бьющимся сердцем. Подскочила на кровати, испуганно озираясь по сторонам в поисках зловещих бывших мужей, но, естественно, никого не увидела.

— Приснится же, — прошептала, прижимая руку к груди и пытаясь успокоиться.

Постепенно дыхание выровнялось, сердцебиение пришло в норму, и я снова опустилась на подушки. И уже лежа, прикрыла глаза ладонями и рассмеялась:

— Совсем с ума сошла, старая.

А на следующий день оказалось, что дурацкий сон был вещим.

Глава 12

С самого утра я предвкушала.

И когда шла на работу, и когда уже была там. Если на глаза попадался Мирон — всеми силами пыталась не улыбаться, как малолетка, которой понравился старшеклассник.

Кажется, он что-то заподозрил, но мне удалось улизнуть на обед до того, как посыпались вопросы.

От работы до многоэтажки, в которой жил обладатель заветной гитары было всего пятнадцать минут неторопливого хода. Я добежала за пять. Позвонила в домофон и, когда мне ответили, с гордостью сказала:

— Я за гитарой.

Щелкнул замок, и я проскочила внутрь, а через десять минут уже выходила обратно с инструментом в руках.

Гитара была сама что ни на есть обычная, с деревянным корпусом и темным грифом. Вдобавок прежний хозяин отдал мне еще целую коробку струн. Бесплатно.

Поэтому довольная покупкой я словно на крыльях летела обратно в офис и широко улыбалась. Представляла, как удивится Мирон, когда я выложу ему на стол подарок. Как будет ее осматривать, словно любопытный кот, как тронет струны и непременно скажет, что их надо перетягивать. Возможно даже что-то сыграет…

И за всеми этими мыслями я не заметила, как на горизонте появилась огромная черная туча в лице моего распрекрасного бывшего мужа.

Не знаю, что он тут делал и как его вообще занесло в этот район, но мое хорошее настроение моментально разбилось о его сморщенную физиономию.

Его взгляд, как ведро помоев, окатил меня с ног до головы.

Он заметил и каблуки, пришедшие на смену кроссовкам, и маленькую сумочку, заменившую авоську, в которую при желании можно было засунуть батон, коробку молока и два килограмма картошки. Конечно, обратил внимание на прическу и макияж, и скуксился так, будто ничего отвратительнее в своей жизни он не видел.

Не то что бы меня очень волновало мнение бывшего мужа, но было неприятно. Особенно когда он нарочито громко спросил:

— Тебе все неймется? Все рядишься?

Причем с таким пренебрежением, как будто я была чучелом огородным, которое хоть ряди, хоть не ряди — без слез не взглянешь.

Проходящие мимо люди, естественно, стали оборачиваться. Понимаю, я бы на их месте тоже обернулась. Пришлось снова делать хорошую мину при плохой игре. Я отстраненно улыбнулась и совершенно нейтральным тоном произнесла:

— Добрый день, Михаил, — и вознамерилась пройти мимо.

Но не тут-то было.

Он встал поперек дороги

— Так спешишь, что нет времени на мужа?

— Ты мне не муж, — на автомате поправила я.

— Бывший! — рявкнул Михаил, как будто это имело какое-то значение.

— К счастью. Чего тебе надо? Если ты опять со своими алиментами — то все дальнейшие контакты только в присутствии моего адвоката.

— Вот, значит, как заговорила? — хмыкнул он, и его ухмылка мне не понравилась. Было в ней что-то не просто мерзкое, а злорадное. Как будто у него был припрятан козырь в рукаве, о котором я пока не догадывалась.

— Как еще с тобой разговаривать, если ты из адекватного мужчины превратился в не пойми что?

У него тут же брови растопырились от негодования:

— По чьей вине это произошло? Кто виноват?!

— Мой сглаз? — хмыкнула я

— Тебе смешно? — прошипел он, неуклюже дернув больной рукой, — тебя веселит, что я теперь словно калека?

— Миш, не начинай заново. Я не буду извинять за какие-то несуществующие сглазы и весь остальной бред, который ты придумал, чтобы оправдать собственный провал.

— Я ничего не придумывал!

— Ладно. Тебе виднее, — я равнодушно пожала плечами, мечтая только об одном — поскорее уйти. Рядом с бывшим мужем не проходило ощущение, будто я возле навозной кучи, от которой зверски воняет.

— М-да, — разочарованно протянул он, — не думал я, что ты такая.

— Какая? Хотя, не отвечай. Мне все равно не интересно, что обо мне думает человек, которому больше нет места в моей жизни. А сейчас извини, мне пора. Обеденный перерыв вот-вот закончится, — не дожидаясь его ядовитой реакции, я пошла дальше.

И вот тут-то он и заметил гитару, висевшую у меня за спиной.

— Это что такое? — схватил здоровой рукой за ремень.

— Не твое дело.

— Ты совсем что ли чокнулась? Мало того что вырядилась как молодящаяся тетка, так еще и тренькать на старости лет собралась? Уж не позорилась бы!

Я остановилась. Прикрыла глаза, пытаясь совладать со злостью, всколыхнувшейся после этих слов, и успокоиться.

— Единственное что меня позорит — это твои вопли, — процедила сквозь зубы, метнув на него предупреждающий взгляд через плечо.

Предупреждения он не понял

— Зачем тебе гитара?

— Я уже сказала: не твое дело, — я выдрала ремень из его лап и пошла дальше, молясь о том, чтобы мне хватило сил не разораться на всю улицу.

— Любовнику тащишь? Да?! Шалава!

Все, терпение мое иссякло.

— Слушай ты, убогий, — я резко развернулась к нему лицом, — Иди уже займись своими делами: здоровьем, инвестициями, любовницами. Мне плевать чем, только оставь меня в покое.

— Да что ты говоришь, — он как будто даже обрадовался тому, что я сорвалась, — покоя ей захотелось. Забыла, что ты мне должна?

Я была очень зла, поэтому из миллиона возможных вариантов — продуманных и деликатных, выдала тот, который лучше всего отражал мое возмущение:

— Да с хера ли?

— Я тебя в люди вывел, — заявил он.

— Куда ты меня вывел, Мишенька? Забыл, как из собственного дома выпроваживал, чтобы перед партнерами любовницей хвастаться? Да я с тобой даже на корпоративах в последние годы не была. Вывел он меня… Уму не постижимо.

— С тобой общаются только потому, что ты моя бывшая жена. И на работу тебя поэтому взяли и приглашают везде только по этой причине! — он верил в это совершенно искренне и безоговорочно, не допуская даже мысли, что я что-то могла без него. Только он, он, он…

Раньше бы я с этим согласилась, но сейчас... перебьется.

— Со мной общаются, потому что я это я. С работой мне помог старый друг, которого я знаю дольше чем тебя самого. А приглашают везде по причине того, что я умею себя вести, а не изображаю псевдомиллионера.

— А я…

— А про тебя уже забыли, Мишенька, и иначе как клоуна не воспринимают. Ты прекрасно знаешь, что бизнес неудачников не помнит, а самоуверенности, приправленной пошлым идиотизмом, не прощает. Ты тогда сделал свой выбор. И обвиняй в этом не окружающих, не меня, а себя в первую очередь.

— Может, выбор был бы другим, если бы ты не превратилась в домашнюю клушу, с которой стыдно на люди выйти, — выплюнул он, снова пройдясь по мне негодующим взглядом, — если бы ты следила за собой, не носила халаты…

— Да-да, Миш, во всем виноваты мои халаты, однозначно. А еще плюшки и швабры с утюгами. Все я пошла.

В этот раз я действительно ушла. Не стала слушать его бред и обвинения, а просто молча покинула поле боя.

Как же он меня бесит! В плохом смысле этого слова. Просто до дрожи, до тошноты и спазмов в животе. Как можно было стать таким? Или от провалов на пути к миллионам крыша поехала?

А еще мне не давала покоя одна мысль. Как вообще Михаил оказался в этой части города. Чуть ли не на пороге того здания, в котором я работала? Уж не следит ли он за мной?

Абсурд, но чем черт не шутит? Доверия к бывшему мужу совершенно не осталось, в совпадения я верить перестала. Поэтому позвонила адвокату и рассказала о сегодняшней стычке.

— Елена, держите эмоции под контролем, — порекомендовала она, — возможно это провокация.

— Возможно? — я нервно усмехнулась, — да сто процентов. Ему явно хотелось вывести меня из себя.

— Тем более контролируйте. Мы не знаем, что еще ему может прийти в голову.

— Постараюсь.

Оставалось только удивлять тому, насколько гнилым оказался человек, с которым столько лет прожила бок о бок. Вроде и неплохо прожила. В меха не куталась и в бриллианты не наряжалась, но было нормально. Как у всех. Дочь, быт, мелкие неурядицы, планы какие-то общие, поездки на море. Ничего особенного. Ничего, что могло бы подсказать, намекнуть каким он станет после развода.

Сейчас было такое чувство, будто я всю жизнь провела с человеком в маске, а стоило только отойти в сторону, и он эту маску скинул, обнажая истинную суть. Это настолько неприятное открытие, настолько болезненное и поразительное, что оставалось только задаваться вопросом: как я могла быть столь блаженной и слепой?

И ведь не случись развода, я бы так и жила в иллюзиях. Верила бы, отдавала бы всю себя без остатка, закрывала глаза на какие-то проступки, оправдывала его, не понимая кто рядом со мной.

Не думала, что такое скажу, но как же хорошо, что он когда-то повстречал свою Оксану, и она его увела. Это просто подарок судьбы был, не иначе! Не расстанься мы с ним — он бы меня, наверное, уже со свету сжил со своими претензиями. С утра до вечера мотал бы нервы, обвинял во всем, а я бы ту вину наверняка приняла, потому что по-прежнему бы его любила и считала родным и справедливым. Переживала бы что не додала, не поддержала, а он бы питался моими эмоциями, поднимал за мой счет самооценку, значимость, перекрывал свои провалы моим унижением.

Так что спасибо, Оксана. Вот большой тебе поклон, до самой земли.

Все, к черту бывшего. Больше ни одного нерва на него потрачу, ни одного седого волоса! Лучше буду думать про гитару, про то, как обрадуется и удивится Мирон, когда ее увидит. Ну на худой конец про квартальный отчет буду размышлять! Или про то, что надо бы домой купить новую кофеварку, потому что утром старая разбилась.

Да мало ли вообще интересных и полезных мыслей может быть? Я совершенно не обязана расходовать свои ресурсы на ненужное и неприятное.

Я протерла гитару влажной салфеткой и отправилась в кабинет к начальнику. Постучалась и, дождавшись невозмутимого «войдите», заглянула внутрь:

— Есть минуточка? — гитару пока не показывала, держала за спиной, чтобы не увидел раньше времени.

— Для тебя найдется, — он улыбнулся, откладывая в сторону пачку документов, — что стряслось?

— Ничего, — я шагнула в кабинет и эффектным жестом выставила перед собой подарок, — та-дам!

Мирон сначала опешил — смешно округлил рот, выпучил глаза, потом прикрыл лицо ладонью и простонал:

— Ле-е-ена-а-а…

— Ты же не думал, что я пошутила насчет гитары? — я выложила инструмент перед ним на стол, — прошу!

— Я уже и забыл, какой резкой и стремительной ты можешь быть, если придумаешь пакость.

— Пфф, когда это я вообще пакостила? Я сокровище. Давай уже, не томи! Я ничего не понимаю в струнах, поэтому забрала ее без проверок. Может ей вообще только груши околачивать можно.

— И ведь не поленилась же… — пробубнил он, беря гитару в руки.

Он мог ворчать сколько угодно, но я-то точно знала, что ему понравился сюрприз.

По мере того, как он рассматривал ее, трогал струны, крутил колки — хмурая складка между бровями разглаживалась, и в глазах загорался тот самый огонь, который меня когда-то и покорил.

— Сыграешь? — попросила я.

Мирон покачал головой:

— Я пока не готов к таким подвигам… а вот вечером, если согласишься со мной поужинать — попробую.

Я вдохнула, на миг почувствовав, как сладкая иголка кольнула куда-то в сердце, отбросила никому не нужную скромность и сомнения, и просто сказала:

— Я согласна.

Остаток рабочего дня я провела на подъеме. То ли атмосфера какая-то особенная вокруг меня образовалась, то ли крылья за спиной прорезались — не знаю. Но даже стычка с Мишей померкла в памяти и лишь изредка отсвечивала на заднем фоне, заставляя стискивать зубы и материться себе под нос.

Все, пошел к черту, страдалец недооцененный. Не до тебя больше, у меня есть дела поважнее.

Улучив свободную минутку, я сбегала в дамскую комнату и обновила макияж. Потом порадовалась собственной предусмотрительности и тому, что на всякий пожарный принесла на работу смену одежды. Не вечернее платье, конечно, но даже свеженький жакетик пришелся весьма кстати. Вот как чувствовала, что потребуется!

Усилия не прошли даром, потому что Мирон, когда увидел меня в новом образе, как-то сдавленно выдохнул и сипло сказал:

— Шикарно выглядишь.

Уж не знаю, насколько шикарно это было на самом деле, но мне вдруг показалось, что я королева. Или императрица. Да что уж мелочиться? Богиня!

Вот что могут сделать два простых слова произнесенных нужным мужчиной с той самой, особенной интонацией от которой по спине мурашки и голова кругом.

— Спасибо, — я скромно опустила взгляд, а у самой в груди бам-бам-бам, так что дыхание сбилось напрочь.

Мирон, кстати, тоже подготовился к встрече.

Когда мы спустились на парковку перед зданием, он открыл дверцу своей машины и достал оттуда букет дивной красоты. Не розы, не лилии и даже не орхидеи, а какие-то незнакомые нежно-голубые цветы в сочном темно-зеленом обрамлении пушистых листьев.

Я не видела таких раньше. Миша редко дарил цветы, считая их бесполезной тратой «на мертвечину». Я получала банальные веники, купленные в ближайшем цветочном, ровно два раза в год. На день рождения и на восьмое марта. Иногда еще перепадало на Новый Год, но редко, потому что Миша считал покупку продуктов для новогоднего стола достаточным знаком внимания.

А тут что-то новое, красивое, оригинальное! Собранное специально для меня. Подаренное просто так, а не по особому случаю и не для того, чтобы получить мое восторженное «какой ты у молодец», а просто чтобы сделать приятное.

Наверное, именно по причине такой вот неизбалованности, я вдруг почувствовала, как мне щиплет глаза и поперек горла встает жгучий ком.

Я резко отвернулась, а Мирон настороженно позвал:

— Лен?

Я подула наверх, пытаясь согнать предательскую влагу с ресниц:

— Прости, я растрогалась. Дай мне секундочку.

Пока он заводил машину, я стояла возле нее и пыталась привести себя в чувства.

Ну же Лена! Соберись! Не веди себя как дикарка, которая никогда в жизни цветов не видела! Что подумает Мирон?

И тут же пришла уверенность, что ничего такого он и не подумает. Он просто подарил цветы, не ожидая ничего взамен. Вот и все.

Так что вдох. Выдох. Идем дальше.

Я села в салон, но букет из рук не выпустила и всю дорогу до ресторана украдкой принюхивалась и улыбалась.

Приятно, чтобы ни говорили крохоборы, готовые удавиться за копейку, но прикрывающие это пафосным «не хочу дарить мертвечину». Очень приятно.

А дальше было еще приятнее.

Потому что Мирон привез меня не в распиаренные места города и не туда, где «дорого и богато», а на тарелке кучка размером с гулькин нос. Он привез меня в место из прошлого. Наше место! То самое, где когда-то давно двое влюбленных студентов отмечали свой «первый месяц вместе». То самое, где мы клялись друг другу «вместе и навсегда» и строили планы на будущее.

— Мирон… — голос окончательно сел.

Он тоже выглядел немного смущенным:

— Если честно, я здесь не был с того самого времени. Я даже не знал, что это заведение до сих пор работает. Просто набрал в поиске, и вот… Наверное, тут все уже совсем не так как раньше, но отзывы неплохие.

— Ты помнишь, — получилось как-то жалобно и по-детски.

Он посмотрел на меня долго и внимательно, а потом тихо спросил:

— Разве я мог об этом забыть?

Я тоже не забыла. Убрала эти воспоминания в коробочку после расставания и не прикасалась к ней пока играла в благополучную семью с Михаилом. А теперь она сама выскочила на передний план и распахнулась, оглушая яркими красками.

Я помнила все, каждую деталь. Помнила скатерть и крохотные букетики жасмина на каждом столике. Помнила шторы. Да что там шторы! Я помнила, какой узор был на рукоятке вилки!

Я помнила каждый взгляд и каждое слово. Помнила шутки, над которыми мы тогда смеялись. Помнила, что у Мирона волосы были длиннее и он постоянно поправлял растрепанные пряди, падавшие на глаза.

Боже, сколько всего я помнила! И все это всегда было со мной, дожидаясь своего времени!

— Ну что, идем?

— Идем, — ответила я, добровольно соглашаясь на погружение в прошлое.

Конечно, внутри все изменилось. Другой интерьер, другая мебель. Не было ни скатертей, ни жасмина, ни штор. И ароматы совершенно другие, и атмосфера.

Это место изменилось, как и мы сами. Оно не стало лучше или хуже, просто другое. Даже вид из окна и то был новым. Раньше напротив стояли двухэтажные магазинчики, а теперь сверкал стеклами торговый центр.

И все же мне тут понравилось, потому что несмотря на все изменения несмотря на то, что из старого остался только адрес — это место было про нас.

Улыбчивая девушка проводила нас к столику, и тут же появился официант с меню. Мне он показался знакомым.

Чуть присмотревшись, я поняла, что это тот самый парнишка, который заплатил за мой кофе после того, как Миша в очередной раз прилюдно меня унизил.

Он тоже меня узнал и улыбнулся. Потом посмотрел на Мирона и улыбнулся еще раз, словно одобрив мой выбор.

Это был чудесный вечер. Мы с Мироном ели вкусную еду, разговаривали, вспоминали забавные эпизоды из прошлого и смеялись. И на душе стало так хорошо, словно в моей жизни вообще не существовало неразрешимых проблем. Справлюсь. И с жадным Мишаней, мечтающим отомстить мне за свои неудачи, и с непониманием со стороны дочери. И с работой справлюсь, и с тренировками, и с лишними килограммами. И вообще с чем угодно.

Это ощущение было настолько умопомрачительном, что голова шла кругом.

Или это происходило из-за того, что напротив сидел Мирон и смотрел на меня как прежде? С огненными смешинками в глазах, мягкой улыбкой и искренним восхищением? Как будто я все еще была тонкой и звонкой девчонкой, обожающей прогулки под дождем, а не уставшей женщиной, за плечами о которой был и развод, и разочарование, и попытки заново отстроить свою жизнь.

Так странно. Так волнительно.

Мы просидели там почти до закрытия, а потом отправились кататься по городу. Проехали по центральной площади, прокатились по новому району, а потом оставили машину на парковке, а сами отправились гулять по набережной.

Боже, как давно я не гуляла весенними поздними вечерами! Как же это восхитительно!

Воздух напоен ароматами свежей листвы и сладкой прохлады, уютные фонарики подсвечивают путь, а рядом человек, с которым хочется идти и не останавливаться.

И все-таки мы остановились. Облокотившись на перила, смотрели на лунные блики, танцующие на темной реке.

И что-то так сильно у меня в груди сдавило, такая ностальгия нахлынула, что я не смогла сдержаться и спросила:

— Как думаешь, если бы мы тогда не разошлись, все могло сложиться иначе?

Мирон долго не отвечал, задумчиво глядя на то воду, то на меня:

— Я не знаю, Лен. Хочется сказать, что жили бы душа в душу, но жизнь штука сложная. Возможно, нам нужно было это расставание. Нужно было каждому пройти свой путь, чтобы наконец оказаться здесь такими, как мы есть сейчас.

— И что дальше? — я тонула в его пронзительном, пробирающем до самых костей взгляде.

— А это уже зависит только от нас.

Мы стояли рядом, но уже не такие как прежде. Новые, прошедшие через трудности и испытания. Пережившие взлеты и падения, другие отношения. Боровшиеся за свои цели и мечты.

И вот мы здесь…

Смотрим друг на друг на друга и молчим. В его темных глазах отблески фонарей и мое уязвимое отражение.

— Я скучал, Лен, — прошептал он, — все эти годы скучал. Запрещал себе думать о тебе, отпустил, забыл…Думал, что больше никогда… Наивный дурак. Стоило только Сашке написать, что ты развелась, как я принялся паковать чемоданы.

— Мирон…

— А когда увидел в живую… снова пропал. Ты стала еще красивее, чем прежде.

— Скажешь еще тоже, — я усмехнулась, нервным жестом заправив прядь волос за ухо, — красивее. Ты меня двадцать лет не видел. Я за это время обзавелась морщинами, сединой и лишними килограммами.

Мягко улыбнувшись, Мирон покачал головой:

— Гораздо красивее и желаннее. И ты себе представишь не можешь, как сложно мне держать себя в руках рядом с тобой.

Я сейчас в обморок точно плюхнусь.

Я уже и забыла каково это, когда голова кругом, в груди гремит, а колени как будто слеплены из податливого пластилина.

— Мир…

— Я, наверное, тороплюсь, но… ты не представляешь, как сильно мне хочется тебя поцеловать.

Могла ли пару месяцев назад подумать о том, что меня кто-то когда-то захочет поцеловать? Что будет смотреть на меня вот так — с диким желанием и восторгом.

— Мирон, если это какая-то игра, то самое время остановиться. Я уже проходила боль от предательства и обмана. Больше не хочу.

— Я никогда тебя не обманывал. И не обману. Ты знаешь это.

Я как зачарованная наблюдала за тем, как его лицо приближается к моему.

Сопротивляться? Да я даже рукой пошевелить не могла!

Запретить ему прикасаться ко мне? Да ни за что!

Его губы прикоснулись к моим. Почти невинно, но меня прострелило до самых пяток. Я покачнулась и непроизвольно ухватилась за полы его пиджака, чтобы удержаться на ногах. А он обнял меня и поцеловал уже совсем по-другому, по-мужски. До искр из глаз и полного обрыва дыхания.

Наверное, со стороны мы выглядели нелепо — двое взрослых людей, растворившихся в поцелуе, но мне было плевать. Мирону тоже. Он целовал так, словно я была самой желанной женщиной на свете, а весь остальной мир потерял свой смысл.

Мне кажется, прошла вечность, прежде чем он отстранился и надрывно вдохнул. Потом прижался своим лбом к моему и замер.

Я тоже не двигалась. Просто дышала, приходила в себя и радовалась тому, что на улице темно, и он не может видеть, как ярко алеют мои щеки. А где-то внутри, за ребрами, ширилось непередаваемое ощущение счастья.

— И все-таки ты меня обманул, — прошептала я, глядя в его таинственно мерцающие глаза.

— Нет.

— Обманул.

Он упрямо мотнул головой:

— Никогда. Ни разу.

— Соврал и даже не вспомнил.

— Лен…

— Ты обещал мне гитару.

Он на мгновение замер, потом тихо рассмеялся:

— Будет тебе гитара.

— Когда?

— Сегодня хочешь?

— Хочу.

— Тогда поехали. Я оставил ее на работе.

— Там и будешь играть?

— Я бы мог пригласить тебя к себе. Но ты, наверное, не согласишься.

— А ты попробуй, — улыбнулась я, чувствуя себя как никогда живой и смелой.

Ок кашлянул, подготовился и торжественным тоном произнес:

— Елена, не соблаговолите ли вы посетить мою скромную обитель?

Вместо ответа я его просто поцеловала. Не было ни стыда, ни ощущения что я поступаю неправильно или слишком тороплюсь. Я долго стояла тихой неприметной тенью в углу, а теперь у меня новая жизнь, и я буду пить ее жадными глотками.

Глава 13

Моя жизнь была похожа на американские горки. То провал, после которого казалось, что все кончено и ничего хорошего больше ждать от этого мира не стоит, то взлет такой, что дух захватывает.

Мы с Мироном снова вместе.

Спустя двадцать лет после расставания, спустя два брака и целый пласт жизни.

Вместе.

Это странно и волнительно.

Я ведь действительно думала, что после Михаила, предавшего семью и мои чувства, больше в моей жизни не будет мужчин. Искренне недоумевала зачем они нужны вообще? Чтобы было кому готовить есть? Чтобы было кого бояться потерять и от кого ждать подлого удара в спину? Чтобы нервничать? Подозревать? Подстраиваться? Прогибаться? Зачем?

Но вот появился Мирон и все перевернулось с ног на голову.

Я снова была влюблена как девчонка. Летала на крыльях и улыбалась, словно в моей жизни не было ни боли предательства, ни обид. Я снова поверила. И в любовь, и в мужчин, и в людей в целом.

И нет, я не спешила снова становиться сладкой булочкой, только и думающей о том, как бы порадовать чужие вкусовые сосочки. Я не подстраивалась, не прогибалась. Потому что от меня этого никто не требовал.

Мирон просто сказал:

— Ты офигенная!

И я тут же почувствовала себя офигенной. Для этого хватило двух искренне произнесенных слов.

Хотя нет. Вру. Дело не в словах. Совсем не в них. Дело в отношении. В мелочах, которые складывались во что-то потрясающее. Во внимании, заботе, готовности говорить и слушать.

А кофе в постель? Бывший муж считал такие поступки идиотизмом и меня приучил скептически относиться к таким глупостям. Мол зачем такое нужно? Лучше встань сама пораньше и приготовь полноценный завтрак для всех. Пользы больше будет.

Только почему-то никто никогда не говорил мне, что дело не только в пользе. Я не могу словами передать то ощущение, когда открываешь глаза, а тебе говорят «сюрприз», а на подносе чашечка с ароматным напитком и шоколад. И ты такая сонная, еще не до конца открывшая глаза, улыбаешься и чувствуешь, что этот день будет просто замечательным.

Я не подозревала его, не искала подвоха в словах и не проецировала прошлое разочарование на новые отношения. Зачем? Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на то, чтобы изводить саму себя.

… Тем более с этим прекрасно справляются другие.

Как бы я ни хотела оставить прошлое в прошлом и поскорее обо всем забыть, реальность вносила свои коррективы.

Неотвратимо приближалась дата судебного слушания по алиментам. Несмотря на то, что Наталья Николаевна собрала все документы, какие только можно, у нас ожидаемо возникли проблемы.

А именно: бывший муж виртуозно отлынивал от экспертизы. То устал, то хрен не встал, то заболел, то проспал, то еще что-то.

Мы справедливо полагали, что он мухлюет. Если бы действительно был так сильно болен, как пытался показать, то такое освидетельствование не составило бы для него никаких проблем. Пришел — показал, получил справку, ушел. Все. Но он старательно этого избегал.

Хотелось позвонить ему и спросить, какого хрена он делает, но Наталья строго настрого запретила ввязываться в скандалы. Сложно. Но я сдержалась.

На судебное заседание мы пришли во всеоружии и в боевом настроении. Заняли свое место, Наталья Николаевна достала папку с подготовленными материалами.

До начала оставалось всего пять минут, а Михаила все еще не было. Я даже понадеялась, что он, осознав всю тщетность своих претензий, поимеет совесть и откажется от этой затеи. Но не тут-то было.

Он зашел в зал минута в минуту. Прихрамывая и нелепо поджимая руку, доковылял до своего места и сел. Выглядел он ну о-о-очень хреново. Весь какой-то обрюзгший, в сером свитере, джинсах с пузырями на коленях. Небритый. В глазах тоска.

Форменный бедолага, которого потрепала несправедливая жизнь. Такого только обнять и пожалеть.

— На публику играет, — едва различимо прошептала Наталья, озвучивая мои собственные мысли.

Я только зубами скрипнула. А что еще сделаешь-то? Ничего.

А дальше началось слушание.

И это было неприятно несмотря на то, что я настраивалась и знала, что будут копаться в грязном белье.

Адвокат Михаила еще раз озвучил требования: мол так и так, жили двадцать лет вместе, развелись, случилась нетрудоспособность по причине серьезной болезни. И согласно статье такой-то бывшая супруга обязан выплачивать алименты.

Конечно, ни слова о том, как разводились, о причинах развода и что было после этого. Все выставлено так, будто мы тихо мирно разошлись, без обоюдных требований и претензий.

В качестве контраргумента Наталья Николаевна предоставила наш вариант событий. С изменой, МРОТ и всеми вытекающими. По идее этого должно было хватить чтобы суд встал на мою сторону, поскольку именно я была пострадавшей стороной.

Но вместо этого начался форменный бедлам и профанация.

Откуда ни возьмись появились документы, что на момент расторжения брака бизнес Михаила был уже в глубоком минусе:

— Истец понимал, что при разделе бизнеса, как совместно нажитого, пришлось бы делить не только активы, но и долги. К сожалению, Михаил стал жертвой финансовых махинаций мошенников. Он не хотел усложнять жизнь своей жене, с которой прожил двадцать лет, не хотел тянуть ее с собой на дно, поэтому взял всю ответственность на себя, — невозмутимо вещал адвокат, а у меня с каждым его взглядом глаза все больше и больше вылезали из орбит, — Елена Витальевна не знала об этих трудностях и, конечно, осталась недовольна разделением, но мой клиент отдал ей максимально возможную сумму, чтобы хотя бы первое время она ни в чем не нуждалась. Купил квартиру внуку. Михаил не хотел доставлять им неудобства после своего ухода, поэтому позаботился о благосостоянии семьи, сделал все, чтобы оградить их от проблем, и после развода остался один на один с колоссальными долгами. И стойко сражался. Но здоровье не выдержало. Он бы никогда не потревожил близких людей, но сейчас ему нужна помощь тех, кого он защищал ценой собственного здоровья.

Вот это ж ни хрена себе!

Вот это ж надо было так все вывернуть наизнанку!

Просто святой человек! Наисвятейший!

Жертва финансовых махинаций! Защитник! Заботливый муж, который самоудалился из семьи, чтобы не тянуть ее за собой на дно… Бедолажка, сражающаяся в одиночку со всеми невзгодами этого жестокого и несправедливого мира.

Так, Леночка… Тише. Тише!

Ты не материшься. Не дерешься. Не орешь как базарная баба.

Ты полна спокойного достоинства и….

Да твою ж мать, на фиг его ногу!

Скотина! Не потревожил бы близких людей?! Страдалец, хренов! Сражался в одиночку, пока мы прохлаждались и жили в свое удовольствие?

А-а-а-а!

Наталья, чувствуя, что у меня сейчас сорвет крышечку, придавила каблуком мою ногу и едва заметно, предупреждающе качнула головой.

— Протестуем, ваша честь. Это явная манипуляция со стороны истца и попытка надавить на жалость.

Пока адвокаты играли словами, я сидела, сдавив виски пальцами, смотрела в стол и ничего не слышала из-за звона в ушах.

Меня просто трясло от Мишиной наглости. От того как вероломно он все перекроил в свою пользу.

Давясь диким отвращением, я подняла взгляд на бывшего мужа. Весь из себя такой скромный, несчастный, убогий с выражением полнейшего смирения на осунувшемся лице. С рученькой, нелепо прижатой к боку…

Нет, я не прониклась жалостью к этому персонажу. Совершенно. Мне наоборот хотелось схватить его за грудки и трясти изо всей мочи, чтобы наконец перестал придуриваться и показал свое истинное лицо.

Лицо придурка, который обвиняет меня в своих провалах, сглазах и прочем дерьме. Лицо крохобора, который на говно не изошел, пока рассчитывал отступные с учетом прожиточного минимума, и с которым я чуть ли не в рукопашную билась, чтобы он купил эту самую квартиру Ваньке! Лицо козла, который выгонял женщину из ее собственного дома, чтобы похвастаться молодой девкой перед своими партнера.

У меня нет слов. Просто нет слов и все.

Я подозревала что будет некрасиво, грязно и мерзко. Но вот так…

На долю секунды наши взгляды пересеклись, и я увидела злое торжество, беснующееся у него внутри.

Он наслаждался процессом! Упивался своей ролью благородного страдальца.

И я видела, как менялось отношение судьи. Если сначала она была настроена жестко, то теперь под воздействием «новых фактов», всплывающих как собачье дерьмо по весне, на ее лице все чаще проскакивало понимающее и даже сочувствующее выражение.

Хотелось кричать: очнитесь! Откройте глаза! Это все вранье!

Но у нас не было никаких доказательств. Кто бы ни придумал этот коварный план с покаянием и защитой семьи от банкротства — Миша или его ушлый адвокат, больше похожий на крысу — но они нас переигрывали.

Достоверные факты, которые мы использовали как обвинение, они выворачивали наизнанку и преподносили как символ самопожертвования.

Не обобрал до копейки под предлогом того, что я старая, и мне уже ничего не надо, а отдал последнюю рубаху.

Не просрал все, самоуверенно кичась, что скоро станет миллионером и шагнет в новую миллионерскую жизнь, а стал жертвой мошенников.

Не скотина, которая растоптала, унизила и вытерла ноги о мою самооценку, а герой, который, оказывается, очень меня любил, но специально отверг, чтобы спасти от участи жены декабриста.

И ему уже все на руку было: и разорение, и покупка квартиры для внука, и даже эта подачка в виде МРОТА. Я не знаю, как смог провернуть все эти документы документы задним числом, но благодаря им и правда получалось, что он ушел ради нашего спасения.

Мы оказались к такому не готовы, не просчитали всю глубину и масштаб человеческой подлости и изворотливости.

— Напоминаю, что главным поводом для развода стала измена гражданина Кромова, — стальным точном произнесла Наталья Николаевна. Она тоже чувствовала, что мы проигрываем, но держалась профессионально, не позволяя ненужным эмоциям прорваться наружу. И только излишняя бледность выдавала ее волнение.

Если он сейчас скажет, что не изменял или сделал это специально, чтобы спасти меня от долговой ямы, я прямо здесь и сейчас забью его табуреткой. И пусть потом что хотят делают — хоть сажают, хоть расстреливают.

Адвокат кашлянул и смиренно сказал:

— Мой клиент искренне сожалеет об этой ошибке. Он всеми силами пытался искупить свою вину…

Чего, блин? Что он там пытался искупить, и где в этот момент была я?

Я аж дышать перестала от негодования.

— Кризис среднего возраста сыграл злую шутку с Михаилом. Как и многие другие мужчины он попал в ловушку собственных страхов и заблуждений. Захотел вернуться в молодость, но очень быстро понял, что это невозможно. Что мимолетное влечение никогда не сможет заменить настоящую любовь и привязанность. Он понимал, что причинил боль самому близкому человеку и искренне извинялся, и пытался загладить свою вину.

Я все-таки не выдержала:

— Ложь. Никаких извинений не было.

Его адвокат тут же встрепенулся, как будто только и ждал этих слов.

— Ну какая же это ложь, Елена Витальевна? У нас есть свидетель, который может подтвердить, что Михаил признавал свою вину и старался исправить ситуацию.

Свидетель?

Мы с Натальей Николаевной непонимающе переглянулись. И в этот момент дверь распахнулась и в зал бочком прошмыгнула Кира и, старательно не глядя на меня, направилась к трибуне.

Я смотрела на ее несчастное, опухшее от слез, но упрямое лицо и чувствовала, как мое сердце останавливается. Замирает, пронзенное насквозь ледяным копьем очередного предательства.

Дочь заняла положенное место. Спина прямая, напряженная, и вся она как натянутая струна. И когда судья обратился к ней с вопросом, было ли возможно между нами примирение, звенящим голосом ответила:

— Отец… он просто ошибся. Случайно. Повелся на козни какой-то девки…простите, женщины. Я не оправдываю его поступок…

Именно это ты и делаешь, Кирочка. Именно это.

— И мне очень обидно за маму. Но он все осознал, понял свою ошибку и пытался ее исправить всеми силами… Но мама не захотела его слушать. Он извинялся, носил цветы, стоял на коленях…

— Кира, — почти беззвучно выдохнула я, но дочь услышала.

Вздрогнула, побелела, но упрямо продолжила.

— Мне кажется, она даже обрадовалась, что так получилось, потому что прошло совсем немного времени, и она уже завела себе нового мужчину. Не стала сохранять семью.

Меня прошиб холодный пот. Я смотрела на нее и не понимала, как так можно.

— У нас есть фотографии, подтверждающие это, — добавил адвокат.

— Протестую, ваша честь. Личная жизнь моей клиентки после развода никого не касается и не имеет отношения к делу.

— Принято, — сказала судья, но мне показалось, что в ее голосе просквозило осуждение.

— Хотелось бы обратить внимание, что поскольку запрос истца на алименты затрагивает финансовые интересы моей клиентки, мы неоднократно отправляли запрос на проведение экспертизы, однако Михаил так и не явился ни на один из приемов, что ставит под вопрос правдивость его болезни…

— Он все прошел, — закивала Кира, — я сама лично ездила с ним в больницу и помогала там.

Девочка моя, что же ты делаешь…

Я смотрела на нее не скрывая горечи, а она только упрямо подбородок вздернула, всем своим видом показывая, что не отступит от отца, в своем инфантильном упрямстве не понимая, что он ее просто использует. Прикрывается, как фиговым листом.

— Он говорил, что мама не поверила и просил провести экспертизу, но по причине болезни не мог прийти самостоятельно. В итоге позвонил мне, и я сама, лично водила его за руку из кабинета в кабинет.

У Михаила дрогнули губы, как будто он едва сдерживал слезы, но я-то знала, что внутри он ни черта не плачет, а смеется демоническим хохотом.

Так вот какой козырь был припрятан у него в рукаве. Предательство родной дочери.

Не знаю, чего он ей наговорил, какой лапши навешал на уши, но она окончательно выбрала его сторону и выступила против меня.

Это уже не списать на детскую неразумность и капризы. Это осознанный выбор взрослого человека.

И это ранило. Гораздо сильнее, чем прочие стычки и недопонимание. Пробило в груди дыру размером с кулак и ядовитой стрелой вонзилось в сердце.

А Кира продолжала:

— Отца никак нельзя оставлять одного и без помощи. Он столько для нас всегда делал. Заботился, обеспечивал. Даже в сложной ситуации позаботился о том, чтобы у Ванечки было свое жилье. Да, он ошибся с той женщиной, но раскаялся в этом и заслуживает прощения. Матери, конечно, уже не до него, — быстрый обиженный взгляд в мою сторону, — она занята новыми отношениями, но поддержать человека, который заботился о ней всю жизнь, она обязана. Хотя бы материально.

Где же я так промахнулась в воспитании, раз ты со мной вот так? Где я ошиблась, дочь?

— Что может сказать истец по этому поводу?

Михаил кособоко поднялся со своего места, два раза кашлянул и надтреснутым голосом произнес:

— Мне очень жаль, что я причинил боль своей семье. Я не мог позволить, чтобы коллекторы добрались до них. Я знал, что Лена никогда меня не оставит, будет переживать все мои беды как свои собственные, и просто не мог так поступить с ней. Это я виноват в том, что мой бизнес потерял крах. Хотел как лучше, поверил не тем людям, и просчитался. Я понимаю, что никто не обязан платить за мои ошибки. Поэтому решил, что пусть уж лучше она меня ненавидит, но живет спокойно, чем будет тонуть со мной в этом болоте. И я бы никогда не посмел, но… — пошевелил рукой.

Су-у-ука.

Просто сука.

Других слов у меня не было.

— А та женщина… она для меня ничего не значила. И мне безумно жалко, что ко всему прочему разочарованию я добавил еще и это. Прости меня, Лен. Я так виноват перед тобой.

Дочь всхлипнула и зажала себе рот рукой, а я едва держалась. Еще немного и взорвусь. Фарс, шоу, дешевая комедия.

— Вот результаты медицинского освидетельствования, — адвокат достал из папки пару листов, — можете ознакомиться.

Наталья забрала у него бумагу и быстренько пробежалась по ней взглядом:

— Это не та клиника, в которую мы отправляли запрос.

Мишин адвокат снисходительно улыбнулся:

— Поверьте, та клиника ничуть не хуже.

Она не дрогнула:

— Мы будем требовать нового освидетельствования.

— Вы снова хотите прогнать больного человека по врачам? — Кира возмущенно посмотрела сначала на Наталью Николаевну, потом на меня, как будто ждала, что я вмешаюсь и остановлю этот беспредел.

— Да. И поскольку в деле факты о которых мы не знали, я прошу перенести слушание на неделю. Спасибо.

Судья согласилась, и на этом фарс закончился.

Мишин адвокат ободряюще хлопал своего клиента по плечу и улыбался так, словно уже выиграл это дело. Кира тоже была рядом с отцом, заботливо помогая встать с лавки.

— Держите себя в руках, — прошептала Наталья, увидев, как я решительно поднимаюсь со своего места, — скандалам сейчас не место.

— Никаких скандалов. Я просто хочу поговорить со своей дочерью, — отчеканила я и Кира, услышав мой голос вздрогнула и съежилась.

— Обращаю ваше внимание, что давить на свидетеля — незаконно, — тут же влез адвокат бывшего мужа.

— Я не со свидетелем собралась разговаривать, а с дочерью, — холодно ответила я.

— А я…

— А вы не суйтесь в наши семейные дела. Слушание окончено. До новых встреч. Пока можете проводить этого страдальца, а то вдруг сам не дойдет. Сглазит еще кто-нибудь по пути.

Адвокат предпочел промолчать, а вот Миша сверкнул глазищами так, словно готов был меня прибить. Я только брови нагло скинула, мол давай, вперед, покажи, что ты представляешь из себя на самом деле.

Пришлось ему заткнуться, проглотить то дерьмо, что кипело внутри и уйти.

Глава 14

В небольшой переговорной никого не было.

Я толкнула дверь и зашла внутрь, жестко чеканя каждый шаг. Каблуки цокали звонко и зло, в полной мере отражая творящееся в меня в душе.

Там все кипело, бурлило, взрывалось и клокотало.

Мерзавец! Мой бывший муж — самый настоящий мерзавец. Гнусный и отвратительный. Настолько неприятный, что я с содроганием вспоминала о том, что когда-то делила с ним кров и постель. Даже представлять, как ЭТО когда-то меня касалось было мерзко.

Тут уже не просто разлюбила, тут отвернуло напрочь, до тошноты. Убожество. Никчемное, подлое убожество.

Следом за мной в переговорную скользнула всклокоченная нервная дочь. Я спиной чувствовала ее присутствие, слышала, как пыхтит.

— Какого черта ты творишь, Кира? — я развернулась к ней лицом и повторила, выделяя каждое слово, — Какого. Черта. Ты. Творишь. Объясни мне пожалуйста.

— А что не так? — она с вызовом вскинулась, но прямой взгляд выдержать не смогла — отвернулась, нервно дернув плечами. Понимала, что границу перешла, но явно собиралась стоять на своем.

— Все не так. Ты только что нарушила закон, дав лжесвидетельства.

Ее щеки тут же заалели и покрылись малиновыми пятнами.

— Я ничего не нарушала.

— Ты врала в суде.

— Не врала я.

— Кира, — я сложила руки на груди и подошла к ней, глядя жёстко и в упор. Добрая мамочка, которая всегда занималась самоотречением ради ребёнка и семьи, закончилась. — хватит. Не разочаровывай меня еще больше.

— Можно подумать, ты меня не разочаровываешь! — выпалила она, отступая на полшага.

— И чем же я тебя разочаровала? — чуть склонив голову на бок, я смотрела на дочь, не понимая, как мы могли оказаться вот в такой ситуации. Почему вместо союзника я получила самого настоящего диверсанта, — тем, что не стала стелиться перед твоим отцом и безропотно глотать все то, дерьмо что он после себя оставил. Или может тем, что не поскакала по первому щелчку отпускать тебя на работу?

— Ты должна была…

— Стоп! Я ничего никому не должна! Все вокруг взрослые. Со своей головой на плечах и персональной ответственностью за свои поступки.

— Отец как раз ответственный, в отличие от некоторых! — обличительно прошипела она, — он, даже уходя, позаботился о нас! Купил Ваньке квартиру.

Я уже начала жалеть, что когда-то настаивала на этой покупке.

— Ммм, — протянула я, — а тебе рассказать, как было на самом деле? Как он поливал меня дерьмом за то, что я заставила его купить эту квартиру, вместо того чтобы позволить ему слить все деньги на своих мега-проектах?

— Мам…

— Или об этом не интересно слушать? Это не совпадает с твоим образом святого отца?

— Не надо про него так говорить.

— Я вообще никак не хочу про него говорить. Это ты мне постоянно навязываешь, какой он умный, хороший и заботливый. Для меня — это просто человек из прошлого, который не смог уйти достойно и все хорошее впечатление о годах, проведенных вместе, смазал своим ублюдским поведением.

— Ну конечно, ты не хочешь о нем говорить, — она театрально закатила глаза, — у тебя же теперь новый мужик.

— Мужчина, — поправила я, — у меня теперь новый мужчина. Его зовут Мирон. Для тебя Мирон Павлович.

— Я не хочу про него слышать! Потому что это…это…это мерзко!

— Что же тогда не мерзко, дочь? Принимать обратно блудливого кобеля, который вытер о тебя ноги? С восторгом бежать подтирать ему сопли, потому что он облажался по всем фронтам и теперь никому не нужен? Устраивать ему быт, гладить по лысеющей башке и терпеть дурной характер, послушно выполняя роль девочки для битья? Позволять вытирать об себя ноги и тешить его ущемленное самолюбие за счет своей самооценки? Это не мерзко? Или может, уйти после развода в монастырь, поставив крест на личной жизни:

— Такое чувство, что тебя ничего кроме твой самооценки и не волнует! — Кира краснела все сильнее и сильнее, — ты больше о себе думаешь, чем о семье.

— Семьи больше нет, Кира. И виновата в этом не я.

— Ты! — выкрикнула она, — потому что не стала за него бороться! Отдала какой-то шаболде, а она ему всю жизнь испортила, подставила.

— Бедный, несчастный, доверчивый Мишенька, — я покачала головой, — обвели его вокруг пальца, а я не спасла.

— Да! Не спасла. А теперь вообще предала!

— А он меня не предал?

— Он мужчина!

— И что? Для мужчин слово «верность» ничего не значит?

— Ты все переворачиваешь с ног на голову. У мужчин другое отношение ко всему этому. Он бы погулял и вернулся! Тебе надо было просто за него держаться и ждать.

— А зачем он мне нужен такой нагулявшийся? Чтобы что? В жизни, знаешь ли, много другого интересного, кроме как бесплодные ожидания, когда кто-то нагуляется.

— Ты не имела права путаться с этим своим Мироном! Не имела!

— И кто же эти права для меня определил? Бывший муж, пока с Оксаной своей обнимался? Или инфантильная дочь, с чего-то решившая, что мать — это придаток для всеобщего удобства?

— Неужели ты сама не понимаешь, насколько это отвратительно? При живом отце, с каким-то посторонним мужиком…— ее откровенно передернуло, — как тебя саму-то не воротит?!

— Представь себе, не воротит. Я чувствую себя любимой женщиной, о которой заботятся и которую уважают. Которую защищают и балуют, а не тыкают бесконечным «ты должна» и «не имеешь права».

Ее глаза сверкнули яростной обидой:

— Раз он такой замечательный, то и иди к нему. А я останусь с отцом! Кто-то же должен его поддерживать.

— Это не значит, что надо врать в суде.

— Я не врала. Я действительно с ним ездила по врачам, помогала проходить это освидетельствование, к которому ты и твоя адвокатша его принудили! Водила его из кабинета в кабинет! За руку, как ребенка!

Представляю эту трогательную картину. Непременно бы умилилась, да настроение не то!

— Ты прекрасно знаешь, что не было ни цветов, ни извинений на коленях, ничего. Отец просто ушел в новую красивую жизнь, выкинув меня как ненужную вещь. И не начинай снова это бред, про то, что он ошибся. Он не ошибся! Он сделал свой осознанный выбор! А ты сейчас осознанно в суде несла ахинею о его раскаянии.

— Потому что я его люблю! И хочу помочь!

— Это не помощь, Кирочка. Это пособничество. Клевета.

— Я должна ему помочь! — упрямо повторила она, — Он мой отец!

— Утопив меня? Навредив мне? Представив меня эдакой злой сукой, которая не простила раскаявшегося? Так вот он ни черта не раскаивается, Кирочка! Я не знаю, какой такой лапши он навешал тебя на уши, но последний раз, когда мы виделись, он обвинял меня во всех своих неудачах. Сказал, что я его сглазила.

— Может и сглазила! Мне откуда знать.

Пипец. Просто пипец. Сказала бы другое слово, но не матерюсь.

— Я никогда не просила выбирать между нами. Никогда не ставила тебе ультиматумы и не закатывала истерики по этому поводу. Хочешь с ним общаться — общайся, хочешь помогать — помогай. Но меня в это впутывать не смей. Михаил для меня больше не существует. И то, что он творит сейчас не заставит меня взглянуть на него иначе и захотеть что-то для него делать. Я воспринимаю его исключительно как мерзавца и врага.

— Конечно, у тебя же сейчас Мирон. — брезгливо выплюнула она.

— Моя личная жизнь никого не касается. В том числе и тебя. В твоем одобрении или позволении с кем-то встречаться я не нуждаюсь.

— Ну раз не нуждаешься, то Ваньку ты больше не увидишь, — фыркнула она, складывая руки на груди и этим жестом отчаянно напоминая своего отца.

Это был удар ниже пояса и подлая манипуляция, но я не дрогнула.

— Как скажешь, Кира. Не увижу, значит, не увижу. Это твой ребенок и решать тебе. Если когда-то потребуется помощь — обращайся. Сама я лезть не стану.

— Самоудалиться решила. Конечно, удобно, у тебя есть теперь куда время и силы тратить, а вот отец….

— Отец при уходе чуть не удавился, пытаясь забрать все до копейки.

— Он же все объяснил! Его обманули! Он был банкрот, поэтому сколько смог! Или надо было тебе половину долгов оставить? Кто бы их оплачивал? Твоей Мирон драгоценны?!

— Не было никакого банкротства на тот момент. Не было. Я видела его с Оксаной вот этими самыми глазами, — я указала пальцем на свое лицо, — они обсуждали, как будут зарабатывать миллионы. И Мишенька горел желанием вложить как можно больше.

— Вот она и есть мошенница!

— Возможно. Но речь не об этом! А о том, что все это ложь! Все эти попытки выставить себя белым и пушистым, все эти заверения, что хотел спасти семью от долгов и гордо уйти в туман — чушь собачья! Все у него было хорошо на момент развода! Он не планировал ни разоряться, ни раскаиваться. Он просто хотел уйти, забрав все себе и не вспоминать о так называемой семье! И ему было совершенно плевать, как я карабкалась, чтобы выбраться из того болота, в которое он меня опрокинул.

— Ой, только не начинай опять свое нытье. Не все в этом мире вращается вокруг тебя и твоих проблем.

— Действительно. Чего это я? Кого волнуют мои проблемы?

— Я не это имела в виду, — вспыхнула дочь.

— Ты сказала то, что хотела сказать. А Миша делал то, что хотел делать. А потом, когда у него ни черта не получилось, решил все вывернуть наизнанку и предстать в образе святоши! Увидел, что я не пошла ко дну, как ему того хотелось, и взбесился!

— Меня тоже это бесит!

— Что я не пошла ко дну?!

— Что ты носишься со своими самооценками, работами и тренировками… мужиками! Вместо того чтобы заниматься тем, что по-настоящему важно.

Интересно, когда я превратилась в ее глазах в тень, годящуюся только для самопожертвования во имя их блага.

— Я все поняла Кира, — я остановила ее вопли взмахом руки, — я не справилась с ролью виноватого и всем обязанного терпилы. Прости. Насчет Вани решать тебе. Навязываться и чего-то требовать не стану. Насчёт твоего отца — тоже дело только твое. Общайся, помогай — но не пытайся меня в это втянуть. По поводу твоего вранья в суде — это на твоей совести. Я не стану ни переубеждать тебя в чем-то, ни отговаривать, ни пытаться вывести на чистую воду. Хочешь так себя вести — веди. Только потом не жалуйся.

Говорить больше было не о чем. Маленькая девочка Кира так и будет дуть губы и обвинять мать в том, что она посмела устроить себе новую жизнь вместо того, чтобы с страдать по старой. Эгоизм чистой воды.

Было ли мне больно? Очень.

Обидно? Просто до невозможности.

Появилась ли мысль отступить, чтобы всем снова было хорошо? Нет.

— До встречи в суде, Кира. Я так полагаю, в другое время мы не увидимся, — сказала я и ушла.

На выходе из здания суда меня поджидала Наталья Николаевна. Она ходила туда-обратно вокруг своей белой машины и как будто спорила с кем-то — иногда размахивала руками, беззвучно шевелила губами. При моем появлении она остановилась:

— Что говорит, Кира?

Я только рукой махнула:

— Непробиваемая. Отец — свет в окне, страдалец и герой, а я бессовестная женщина, страдающая ерундой.

— Я, пожалуй, воздержусь от комментариев.

— Да, лучше не надо. И так тошно.

Она отвезла меня на работу. По пути мы обсуждали новую стратегию, но так ни к чему и не пришли. Миша очень грамотно подстраховался, обложив себя со всех сторон бумажками — куда ни плюнь везде герой. Он бы вот так в работе своей себя вел, глядишь бы и не разорился. а то исключительно на войну с женой пороху хватило.

В любом случае с бухты барахты было действовать нельзя. Единственное, что мы могли сделать сразу — это снова запросить освидетельствование. Об остальном нужно было хорошенько подумать.

Если в присутствии своего адвоката я держалась еще более-менее стойко, то стоило выйти из машины, и силы кончились.

Я почувствовала себя слабой, опустошенной и глубоко несчастной. Вместо того чтобы за раз решить эту нелепую проблему, я по самые уши провалилась в болото., организованное подлым бывшем мужем, а предательство дочери давило сверху неподъемным грузом.

Как же она не понимает, что так нельзя? Почему? За что она меня наказывает? За то что посмела быть счастливой по-своему, а не так, как она нарисовала в своих фантазиях?

Невозможно обернуть время вспять и насильно заставить меня хотеть, чтобы все было как прежде. Невозможно заставить забыть или простить. У нас не тот случай, когда кто-то в паре действительно ошибся, а потом осознал и всеми силами старается исправить отношения, восстановить то, что сам разбил. У нас война. О примирении даже речи не может быть.

Я искренне и от всей души желала, чтобы ей никогда не довелось узнать, что такое горечь предательства. Чтобы она не оказалась в такой ситуации и не почувствовала каково это, когда о тебя вытирают ноги, но вместо поддержки ты получаешь только упреки. Но как же обидно! Хоть реви.

А почему бы и нет?

Негативные эмоции надо скидывать, пока они не проросли внутрь и не привели к чему-нибудь плохому.

Поэтому, вместо того чтобы пройти сразу к своему рабочему месту, завернула в дамскую комнату и там позволила себе выплеснуть то, что разъедало и мучило. Стояла у маленького окошка, смотрела на то, как по лужам моросил мелкий дождь и плакала вместе с ним.

Постепенно становилось лучше. Напряжение ослабевало, узел в груди не сдавливал дыхание, а ситуация уже не казалась беспросветной. Как-нибудь справлюсь. До этого же справлялась.

После того как терапевтический сеанс слезопускания был окончен, я хорошенько умылась и снова накрасилась. Потом критически осмотрела свою физиономию в отражении — тональник и тени перекрыли красноту, так и не скажешь, что ревела. Только глаза блестели чуть сильнее чем обычно.

Я была уверена, что никто ничего не заметит.

Никто и не заметил. Я улыбалась коллегам, здоровалась, общалась, как обычно.

Но стоило войти в кабинет к Мирону, как все сломалось:

— Ты плакала? — это был первый вопрос.

Ему хватило мимолетного взгляда, чтобы прочитать мое состояние.

— Нет, просто в глаз что-то попало.

— Лена! Я же вижу, — он подошел, крепко взял меня за плечи, не позволяя ни отвернуться, ни отступить и твердо спросил, — что случилось?

Я только покачала головой, показывая, что не желаю об этом говорить. Но когда его это останавливало:

— Как прошло заседание?

Я открыла было рот, чтобы сказать, что все в порядке и не смогла. Слова предательски застряли в горле, а перед глазами снова мелькнула глумливая физиономия бывшего мужа.

Я сдулась:

— Плохо.

— Насколько плохо? — Мирон нахмурился.

— Хуже не придумаешь. Они извернули все так, будто я неблагодарная женщина, не умеющая прощать, а Михаил — самоотверженный герой, спасающий семью от волнения, ценой собственного здоровья.

Мирон удивленно вскинул брови:

— Давай-ка подробности.

— Да зачем… — я неловко махнула рукой, — там ничего интересного…

— Мне интересно и важно все, что связано с тобой. Давай, — он усадил меня на диван сам взял стул и сел напротив, уперевшись локтями в колени, — я тебя очень внимательно слушаю.

Делать нечего, пришлось рассказывать.

Про то, как ловко Мишин адвокат превратил жадность в потребность защитить. Про то как все мои потуги по сохранению хоть какой-то части капитала, он превратил в собственные заслуги. Про то, как появилась Кира.

Когда рассказывала про дочь, в носу снова предательски защипало, но я справилась. Она когда-нибудь поймет, обязательно. Я верю в это…

Мирон слушал внимательно, лишний раз не перебивал, только задавал время о времени уточняющие вопросы, и взгляд его с каждой секундой становился все более и более волчьим.

Под конец, когда я окончательно сникла и мой голос затих, он поднялся со стула и отошел к окну. Некоторое время молчал.

Я смотрела на его напряженную спину и дышала через раз. Потом все-таки не выдержала:

—Мирон…

Договорить мне не дали.

— Я пытался быть сдержанным, отстраненным, честно… Не вмешивался, потому что ты об этом просила.

— Я знаю. И сейчас прошу тебя о том же. Я сама… — я отвернулась, чтобы он не понял, что понятия не имею, как буду это «сама» реализовывать.

— Хватит, Лен. Забей ты на это свое «я сама». Не надо никому ничего доказывать. Ты не обязана биться с этим говном в одиночку, просто позволь тебе помочь.

Я покачала головой, глубоко вдохнула, намереваясь снова отказаться, но напоролась на его взгляд и не смогла сказать ни слова.

У меня внутри что-то щелкнуло и разбилось. В один миг треснула и слетела броня, обнажая маленькую девочку, которая строит из себя смелую и сильную, но на самом деле отчаянно хочет поддержки. Потому что тяжело и страшно сражаться с этим миром в одиночку. Хочется, чтобы рядом был кто-то сильный и надежный. Кто-то кому можно довериться.

Мирон как раз тот человек.

Я сдалась и, обреченно прикрыв глаза, прошептала:

— Помоги. Пожалуйста, Мирон. Помоги мне.

Он в два шага оказался рядом со мной, прижал к свей груди, зарывшись пятерней в волосах на затыке. Я почувствовала, как горячие губы легко касаются моего виска:

— Ни о чем больше не переживай. Я все сделаю сам.

Глава 15

На некоторое время все затихло.

У нас была неделя до следующего слушания. Наталья усердно готовилась, Мирон только отмахивался — мол, не дергайся, работа идет, а дочь показательно молчала. Ни звонков, ни сообщений, ни просьб посидеть с Ванькой. Полный игнор.

Я совру, если скажу, что меня это не задевало. Еще как задевало! Сердце было не на месте и такая тоска в душе, что хоть волком вой. Я даже несколько раз сама хваталась за телефон, но в последний момент останавливалась и била себя по рукам.

Именно этого от меня и ждут — чтобы прогнулась, сдала позиции, уступила. Снова стала удобной. Стала той самой сладкой булочкой, которая все стерпит и простит.

Сердце кровью обливалось оттого, что это происходило с нами, но отступать нельзя. Никто не оценит, никто не поймет. Воспримут как должное и дальше пойдут, а ты останешься один на один со своей болью, неудовлетворенностью и разочарованием.

Поэтому я держалась. По Ваньке скучала ужасно — до слез хотелось потискать, зацеловать сладкие щечки, вдохнуть любимый аромат. Но увы, между нами стояло упрямство его матери и козни бывшего мужа.

Вранье все это, что в памяти остается только хорошее, или это у меня какая-то память бракованная. Потому что неплохие годы, проведенные вместе, совершенно померкли на фоне последних месяцев. Но я искренне надеюсь, что когда-нибудь это все закончится. Я забуду о Михаиле, как о страшном сне. Или, выражаясь его собственными категориями: как о неудачном инвестиционном проекте, и смогу нормально жить, не содрогаясь от каждого упоминания о бывшем.

Осталось только справиться с судом.

В этот раз на слушание Мишаня принарядился. Где-то добыл потрепанный пиджачишко и штанишки с пузырями на коленях. Волосенки свои убогие зачесал на бок, очечки старенькие на нос нацепил. Руку повесил на перевязь, как орден на груди у героя.

Не знаю, как остальных, а меня затошнило. Образ, призванный разжалобить и показать, какой он теперь бедный, несчастный и всеми брошенный, был насквозь пропитан фальшью. Глаза ублюдские нет-нет, да и поблескивали из-за стекол неприкрытой злобой, а губы кривила ядовитая ухмылка.

Кира, как самая настоящая папина дочка, привела его под руку в зал суда. Заботливо усадила на лавочку, коснулась плеча, будто спрашивая все ли в порядке…

Я не могла на это смотреть, поэтому просто отвернулась.

Вот как так получается? Девять месяцев носишь, потом не спишь — колики, зубы, первые шишки. Переживаешь, когда болеет в саду, переживаешь, когда проблемы в школе. Переживаешь, потому что еще слишком маленькая. Потом переживаешь подростковый бунт. Потом просто переживаешь, потому что не можешь не переживать о своем ребенке. Стараешься для нее: додать, долюбить, поддержать, похвалить… А в итоге тебе достается взгляд полный упрека и никакого понимания.

Разве это справедливо? Хотя, о чем это я? Откуда в нашем мире справедливость?

Наталья задерживалась. До начала слушания оставалось всего десять минут, а ее до сих пор не было на месте, хотя, когда мы созванивались, она сказала, что уже на подходе и встретимся у зала.

Без нее я чувствовала себя голой и беззащитной. Бывший муж, недовольная дочь, адвокат, посматривающий на меня со снисходительностью доброго дядюшки-извращенца. Все против меня.

На какой-то миг показалось, что я осталась одна, что меня все бросили, и стало страшно. Но только на миг.

Потому что дверь распахнулась в зал уверенной походкой вошла Наталья. На губах — акулья улыбка, в глазах ноль сомнений.

— Всем здравствуйте! — бодро произнесла она, опуская портфель на стол, — отличный денек не правда ли?

От ее появления я почувствовала непередаваемое облегчение, а вот оппоненты, наоборот, напряглись. От меня не укрылось, как Миша и его адвокат обменялись непонимающими подозрительными взглядами.

Но еще больше все напряглись, когда появился Мирон.

Я чуть со стула не упала, когда он, игнорируя всех остальных, совершенно невозмутимо кивнул мне и занял место в зале.

Где мое дыхание?! Легкие! Ау!

Миша позеленел, как будто ему дерьма на лопате под нос сунули, а дочь аж затряслась от негодования и, схватившись за телефон, принялась тут же что-то строчить.

У меня пиликнуло.

А вот и сообщение от кровиночки. Вернее сообщения. Неделю не общалась, а тут прорвало — аж семь штук!

Мама!

Это что такое вообще?!

Ты зачем его сюда притащила?

Его наши дела не касаются!

Он тут никому не нужен!

Пусть проваливает!

Мама! Гони его прочь!

Надо же, маленькой девочке Кире не понравились гости на празднике.

«Он нужен мне » — ответила я и отложила телефон в сторону.

Пусть что угодно пишет и сколько угодно обижается, я рада что Мирон пришел. Одного его присутствия хватило, чтобы я успокоилась и почувствовала себя защищенной. Как будто вокруг меня выросла стена, ограждающая от ледяного ветра.

Наталья тоже выглядела довольной. Я бы даже сказала, что подозрительно довольной. Вчера, когда мы с ней обсуждали предстоящее слушание она мрачно говорила, что еще поборемся, а сегодня выглядела так, будто собиралась разорвать их своими собственными руками.

— Все в порядке? — с опаской поинтересовалась я.

— Теперь да, — она ободряюще улыбнулась и подмигнула.

Ничего не понимаю…

Времени выспрашивать подробности не было, потому что в зал вошла судья и слушание возобновилось.

Вроде сначала все шло по тому же самому пути, что и в прошлый раз.

Михаил изображал бедного и несчастного, его адвокат старательно внушал всем, что его подзащитный не наконечник штопаный, а самый ответственный, жертвенный и любящий муж, отец и дедушка. Судья внимательно слушала. Наталья сидела, сцепив руки в замок, и сосредоточено кивала. Мирон тоже слушал с самой что ни на есть серьезной миной, но когда наши взгляды пересекались едва заметно подмигивал и прятал улыбку в уголках губ.

Эта улыбка приятным теплом отзывалась где-то в груди, но я все равно не понимала, что происходит и волновалась.

После пламенной речи Мишиного адвоката о гуманизме, раскаянии и финансовых ошибках, пришла наша очередь.

Наталья неспешно поднялась:

— Ваша честь, в ходе выяснения обстоятельств, у нас возникли вопросы, которые хотелось бы прояснить. Начнем, пожалуй, с плачевного состояния бизнеса на момент развода.

— Все документы — вот здесь, — адвокат потряс серой папочкой, — и насколько мне известно, вы с ними уже ознакомились.

— У нас свои документы, — она тоже показала папку, — По вашим словам, Михаил уже знал о своем банкротстве и самоотверженно спасал семью от последствий. Однако, через день после развода, он купил билеты бизнес-класса на один из дорогих курортов, куда отправился с некой Оксаной Сергеевной Авдеевой. Там они провели неделю в люксовом отеле. Несколько странно вещать о заботе о семье из последних сил и «по мере возможностей» при этом тратить суммы сопоставимые с отступными для жены на одну единственную поездку?

— Это та самая мошенница…

— А у нас принято возить мошенников по югам в качестве благодарности? — она холодно пресекла попытку возразить, — далее были обнаружены несколько чеков на покупку украшений для все той же гражданки Авдеевой. Это подтвердили и видеозаписи с камер наблюдения в магазине, на которых отчетливо видно, как истец в компании Оксаны Сергеевны добровольно и с улыбкой совершает покупку. И все это уже якобы после банкротства.

Адвокат попытался изобразить снисхождение:

— Ваша честь, камеры не показывают скрытые намерения и настроение граждан. Данный материал не может быть приобщен к делу.

— Принято.

— Это еще не все, — Наталья улыбнулась, ничуть не смущенная заминкой, — в ходе разбирательств было выяснено, что на тот момент большая часть активов Михаила была вложена в крупный проект.

— Об этом мой клиент и говорил.

— Большая. Но не вся. Часть была выведена на офшорные счета и криптовалюту еще за месяц до развода и так называемого банкротства.

Миша дрогнул, как будто ему со всего маза отвесили оплеуху и что-то зашипел своему прихвостню. А Наталья продолжала:

— На данный момент эти счета и изрядно оскудели, но сохранились, и суммы там больше, чем отступные, которые были уплачены моей подзащитной, что наталкивает на мысль, что гражданин кромов несколько… приукрасил информацию о том, что находится в глубокой финансовой яме. Так же прошу обратить особое внимание, что данные счета выведены из поля зрения налоговых органов, что само по себе является правонарушением и требует отдельного разбирательства.

Кира громко охнула и тут же закрыла себе рот рукой. И нет, она не ужаснулась поступку отца. Она смотрела на Наталью, как на змею, которая нацелилась на безобидного ягненочка.

— Так же мы проверили бюро якобы проводившее процедуру банкротства. Оно зарегистрировано за рубежом, и его представители не идут на контакт, но стало доподлинно известно, что несколько недель назад им была переведена определенная сумма…как раз с того самого офшорного счета, хозяином которого является гражданин Кромов.

По залу прокатились шепотки. Бывший муж как-то неестественно побелел и превратился в каменное изваяние, и только гневно раздувающиеся ноздри свидетельствовали о том, что он был в ярости.

— Чтобы картина была максимально полной, мы так же провели анализ деятельности фирмы истца. И выявили дату, когда дела действительно стремительно пошли под гору. Это случилось через три месяца после развода, и судя по реакции стали полной неожиданностью для Михаила. Он пытался решить вопрос взятием кредита, но получил отказ. И вот только тогда ему пришлось сворачивать деятельность. Мы отследили тот самый проект, который привел его к финансовому краху, и нашли других пострадавших, которые предоставили полную информацию. Все они указали на причастность гражданки Авдеевой. Ей удалось убедить жертв в прибыльности и надежности сделки, и с каждым из них она так же вступала в интимную связь.

Эх, Оксана! Эх и молодец. Скольких дураков за хрен в стойло отвела. Аплодирую стоя.

— В настоящее время призвать ее к ответственности не представляется возможным, потому что сразу после указанных событий она покинула страну, и ее местоположение неизвестно. Исходя из вышеизложенного можно сделать вывод, что гражданин Кромов действительно стал жертвой мошенников. Но это произошло гораздо позже, чем его развод с Еленой Витальевной, а его поведение во время расторжения брака не имеет никакого отношения к благородству и заботе о семье. И еще раз обращаю ваше внимание, что на тот момент единственный общий счет, к которому был доступ у Елены, был заблокирован по ее инициативе. Она добровольно отказалась от претензий на какое-то имущество. Ее единственным условием была покупка той самой квартиры. Вся информация по разделу имущества нами предоставлена.

— Протестую ваша честь

— Отклонено, — судья кивком призвала Наталью продолжать.

— Так же пришлось проводить расследование относительно здоровья гражданина Кромова, потому что истец в очередной раз отказался проходить освидетельствование в заявленной нами клинике. У него действительно был инсульт, вызванный собственной халатностью. Нам доподлинно известно, что поскольку он находился в группе повышенного риска, ему были назначены препараты. Так же он был предупрежден о возможных последствиях, в случае отказа от их приема.

Вот тут Михаил уже не просто побелел, а позеленел и одновременно покрылся пятнами.

— Протестуем ваша честь, это врачебная тайна.

— Отклонено.

— Как вы уже поняли, таблетки он не пил, что и привело в конечном итоге к плачевным последствиям. Об этом нам рассказал врач, назначивший лечение. После приступа Михаил снова обратился в клинику. В этот раз с обвинениями. И в качестве компенсации, потребовал, чтобы ему помогли оформить недееспособность. Желая избежать скандала, клиника пошла у него на поводу. Ему помогли оформить нужные документы. А после, когда мы затребовали освидетельствование, были так называемые «дружеские звоночки», в которых просили помочь хорошему человеку.

— Клевета! — гаркнул Михаил, забыв об образе страдальца, — они все выдумали!

— Вся информация здесь, — Наталья передала папку судье, — Уголовное дело относительно клиники, совершившей подлог уже инициировано. Считаем необоснованным взыскание алиментов, а также просим обратить внимание на факт мошенничества в сфере банкротства, подлог документов и попытку умышленного искажения фактов и введения суда в заблуждение. На этом у нас все. Спасибо.

Наталья опустилась на стул рядом со мной с видом человека, который совершенно уверен с собственных действиях и результатах этих действий.

— Вы были великолепны! — прошептала я, когда в зале началось не пойми что.

Адвокат, растеряв всю свою чопорность, нес какую-то околесицу относительно того, что его тоже ввели в заблуждение. Мишаня орал, что все это ложь и провокация, а он ни в чем не виноват. Кира ревела.

— Спасибо, — Наталья скромно опустила взгляд.

— Как вы их разнесли! По каждому пункту. Все их басни опровергли.

— А вот за это надо благодарить не меня, — она загадочно улыбнулась, — мы бы концов не нашли, если бы не ваш молодой человек.

Я обернулась на своего «молодого человека». Он сидел с таким видом, будто весь этот цирк его крайне забавлял. Не улыбался, но во взгляде плясали веселые довольные черти.

— Спасибо, — беззвучно произнесла я.

— С тебя торт, — так же ответил он.

Боже, да я ему десяток тортов испеку. Каждый день буду печь! Разные! Хоть с шоколадом, хоть с фруктами, хоть с орехами. Какие только пожелает.

Слушание еще не закончилось, но у меня уже было такое чувство, будто за плечами расправились огромные белые крылья. Я такого облегчения в жизни не испытывала! Это невообразимое ощущение, когда кто-то взял и действительно развел все тучи над моей головой. Просто взял и сделал, не кидаясь громкими фразами и затяжными обещаниями. Просто спас.

Дальше все было как в тумане. Опять игра слов — и в этом раунде ушлый адвокатишка Мишани безнадежно проигрывал строгой, уверенной в том, что сражается за правое дело Наталье. Потом небольшой перерыв, потом оглашение результата.

Никаких алиментов. Никаких «должна». Частное определение в Следственный комитет для решения вопроса о возбуждении уголовного дела.

Вместо того, чтобы поиметь с меня, Миша влетел по полной, и я даже не представляла, что его ждет в дальнейшем. Да и не хотела представлять. Меня это не касалось. Как все остальное связанной с ним.

Как говорится, всего хорошего и счастливого пути.

Из зала я выходила словно пьяная. Под руку с Мироном, не понимая, что вокруг происходит. В ушах шумело, в груди клокотало.

Конечно, не обошлось без ложки дегтя. Я бы даже сказала без кучки говна.

Мирон отлучился буквально на минуту, чтобы ответить на звонок, и тут же на меня налетел бывший муженек:

— Радуешься, стерва?!

— Ну…есть маленько, — честно призналась, глядя на него со смесью брезгливой жалости и отвращения. До чего все-таки гадкий…

— Все равно у тебя ничего и никогда не получится. Богатой не станешь!

— Да я вроде и не рвусь.

— А мужик твой скоро к молодухе уйдет! Потому что в тебе нет ничего интересного и достойного внимания, как ни рядись. Посмешище!

Я устало вздохнула:

— За что ты меня так ненавидишь, Миш? За свои неудачи? Или за то, что отказалась идти ко дну после твоего ухода?

— Ты никто! — выплюнул он, брызнув слюной.

Я брезгливо смахнула липкую каплю с рукава и сказала:

— А ты будь счастлив. Найди себе женщину по духу. Какую-нибудь работу…

— Мне нахрен не нужна работа! Я подниму бизнес, — его глаза бешено сверкали, — и всем покажу, какой я на самом деле.

— Ты обычный, Миш, — я пожала плечами, — самый что ни на есть обычный.

Он уже открыл рот, чтобы облить меня очередной порцией помоев, но вернулся Мирон:

— Да какой же он обычный? Урод редкостный.

— Да я…

— Слабый и подлый.

— Да я…

— Еще раз увижу рядом с Леной или узнаю, что нервы ей мотаешь — пожалеешь, что на свет родился.

— Да я такое тебе устрою! — кипел Михаил, — такое…

— Ты сначала с законом разберись. А потом уже устраивай, — сказал Мирон, и равнодушно отвернувшись от всклокоченного Михаила, взял меня за руку, — Идем, Лен. Я приготовил тебе сюрприз.

И я пошла. Счастливая до неприличия и румяная от того, что мои пальцы утопали в горячей мужской ладони.

А бывший муж остался наедине со своей злобой.

Глава 16

— Про сюрприз была шутка? — спросила я, когда мы вышли из здания суда.

Настроение было таким распрекрасным, что уже и без сюрпризов было хорошо.

И дело не в деньгах. Не так уж много я и получаю, чтобы трястись над своими «миллионами». Да и суд, я уверена, не назначил бы запредельных сумм. Тут дело в принципе, в том, чтобы отстоять свое и дать отпор этому мерзавцу.

Лучшая награда — это перекошенное лицо Мишеньки, который и тут облажался по полной, и закопал себя так глубоко, что теперь раскапывать и раскапывать.

Как его перекосило-то, а? А как щеки затряслись? А сколько бессилия в злющем взгляде? Надеюсь, сейчас-то он пьет таблетки, а то мало ли.

Не то чтобы меня это волновало, но… Да ни черта меня это больше не волнует, что уж притворяться доброй самаритянкой. Каждый сам выбирает свой путь и сам отвечает за последствия этого выбора.

— Кто же такими вещами шутит? — наигранно возмутился Мирон и достал из внутреннего кармана пиджака свернутый вчетверо лист бумаги.

Я развернула его, выхватила слова «заявление», «прошу предоставить отпуск» и споткнулась.

— Это что? Ты меня увольняешь?

Он нахмурился, забрал лист и пробежался взглядом по строчкам:

— Где ты увидела хоть слово про увольнение?

— Оно подразумевается…

— Лена, слово «отпуск» подразумевает только отпуск.

— У меня подруга когда-то работала в торговой фирме, и когда там начались сложности, начальство их всех отправило в продолжительный отпуск, за свой счет, а потом сократило.

— Я тебе уже говорил, что ты ворчунья?

— Не припомню. Так что за заявление? Что за отпуск? Зачем?

— Едем отдыхать.

— Здорово. А когда?

— Прямо сейчас.

Я снова споткнулась:

— В смысле сейчас?

— В самом что ни на есть прямом. Билеты уже куплены, отель забронирован.

— Но…вещи…

— Вещи собраны. — мы как раз дошли до парковки, и он, пикнув брелоком, открыл багажник, а в нем скромненько лежал чемодан, — прости, но я все купил на свое усмотрение, а иначе сюрприз бы не получился. Если что-то не понравится — можешь выбросить, я не обижусь.

В полнейшей растерянности я переводила взгляд с чемодана на невыносимого мужчину, и не понимала, как реагировать. Даже подумала, а не снится ли мне все это? Может, сейчас проснусь, глаза открою и обнаружу себя в зале суда, рядом с крысиным адвокатишкой.

Даже ущипнула себя, чтобы удостовериться, что не сплю. Подергала за прядь волос, и пару раз щелкнула по кончику носа.

— Ты чего делаешь? — не понял Мирон, подозрительно наблюдая за моими телодвижениями.

— Проверяю, не сон ли.

Не обману, если скажу, что каждая женщина мечтает о таком. Чтобы вот сюрприз-сюрприз, без лишних слов. Чтобы за долю секунды с ног на голову, чтобы безумство, которому не хочется противиться.

И я уж думала, что в моей жизни такого не будет. Какие безумства, когда внуку уже год? Когда колени похрустывают и время от времени о себе напоминает давление?

А тут налетело, сокрушило, размазало. И невозможно дышать, потому что одновременно хочется смеяться, визжать, кружиться мотыльком по поляне, а еще зацеловать того, кто подарил эйфорию и ощущение, что ты особенная, что ради тебя стоит творить эти самые безумства.

— Лена…

Я не знаю, что он там хотел сказать — не дослушала. Бросилась к нему на шею, как глупая влюбленная девчонка, и поцеловала.

Как же хорошо-то…

Какое солнце шикарное, какой воздух сладкий…

Какое восхитительное ощущение свободы.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой, но это действительно правда. Без всяких поправок, оговорок и нюансов. Просто моя новая жизнь, в которой не осталось места старым проблемам.

Сразу от суда мы поехали в аэропорт. Прошли регистрацию и спустя некоторое время, я наблюдала в иллюминатор, как стремительно удаляется от нас земля.

— Спасибо, что помог с разбирательством. Без тебя мы бы не справились, и из зала суда я бы вышла не свободной женщиной, а алиментщицей.

— Брось. Я же сказал, что разберусь с этим.

— Нет, Мирон. Не брошу. Ты буквально спас меня. Спасибо.

— Для тебя — все что угодно.

— Как тебе удалось раскопать информацию про Мишины махинации?

Он пожал плечами:

— На самом деле это было не так уж и сложно. Твой бывший муженек явно привык считать, что все вокруг непроходимые идиоты, один он сверходаренный и лучше всех все знает и во всем разбирается.

— Этого у него не отнять. Знаешь, как он про свои инвестиционные проекты рассказывал? Вот просто ни грамма сомнений, что в скором времени на него свалятся баснословные миллионы.

— Да, есть такой тип людей. И чаще всего они остаются у разбитого корыта, потому что излишняя неоправданная самоуверенность до добра не доводят. Михаил был уверен, что все концы хорошенько спрятал. Но стоило подключить связи и знающих людей, имеющих крепкие рычаги воздействия, и все выплыло на поверхность.

— Бедняга, как его скрутило, когда Наталья начала сыпать фактами.

— Жалеешь? — сощурился он.

— Вот еще.

— Смотри у меня, — Мирон хмыкнул, — а-то ревновать начну.

— Пфф, было бы к кому, — я пренебрежительно дернула плечом, — даже если на земле из мужчин остался бы только он, я бы на него даже не посмотрела. Но ты и так это знаешь, так что не притворяйся собственником и ревнивцем.

— Я и есть собственник, — он сплел наши пальцы, — до сих удивляюсь, как позволил тебе в прошлый раз уйти. Не в себе, наверное, было.

— Не надо, Мирон, — я ласково улыбнулась, — не жалей. Ты сам говорил, что нам нужен был этот путь, чтобы снова вернуться друг к другу… и остаться навсегда?

— Естественно. А ты рассчитывала на что-то другое?

— Думала, поматросишь и бросишь, побежишь за молодкой, как предрекает Мишенька.

— Мишеньку твоего на голодный паек и исправительные работы, чтобы поменьше фигню всякую болтал. И вообще, не смей нас сравнивать. Я — не он.

— Я знаю, — крепче сжала его руку, — знаю.

Ты не он. Ты лучшее, что случилось в моей жизни.

Мы приземлились в лучах закатного солнца. Нас встретили с табличкой, как очень значимых гостей и отвезли в отель. Там я наконец добралась до содержимого чемодана:

— Мирон, ну зачем…

— Тебе не нравится?

— Смеешься что ли! Конечно, нравится.

Тут было столько всего! И купальники, и сарафаны, и льняной костюм, и парео, и шорты. Не знаю, кто ему помогал подбирать вещи, но вкус у этого человека явно был отменный. Все идеально сочеталось и подходило мне и по размеру, и по цвету, и по фасону.

— Тогда чего ворчишь?

— Положено же ворчать, — рассмеялась я, — это слишком дорого. И слишком много.

— Нормально. Для тебя не жалко.

— Транжира.

— Ты забыла добавить слово «влюблённый». Влюбленный транжира.

— Я не привыкла, к тому, что мне сразу столько всего покупают.

— А как надо? Сначала один носок, потом второй? Через неделю трусы можно? В следующем месяце брюки? Сапоги тоже поштучно? А может вообще лучше коньки? Чтобы сносу не было?

— Дурень, — я со смехом пихнула его в плечо, потом взяла яркий, солнечно-оранжевый сарафан и, приложив его к себе, покрутилась перед зеркалом, словно какая-нибудь шальная девчонка.

Я и чувствовала себя шальной девчонкой. Веселой и неприлично счастливой.

Но как это обычно бывает, бочка меда не смогла обойтись без ложки дегтя. Хоть и с опозданием, но она все-таки свалилась на голову.

Кира.

Я смотрела на ее фотографию на экране и сконфуженно потирала нос.

— Что там? — насторожился Мирон, — из суда?

— Дочь.

— Так ответь.

— Мне нужно собраться, — я натянуто улыбнулась, — сомневаюсь, что там будет что-то приятное.

— Давай я поговорю.

— Не надо, Мирон. Ты и так сделала для меня очень много. Этот разговор должна завершить я сама.

Он с пониманием кивнул и ушел в душ, предоставив мне полную свободу действия.

Я вздохнула и нажала кнопку «ответить»:

— Слушаю.

— Мам! — в голосе истерика и тонна упреков, — ты чего творишь-то, а? Мама!

— Я? Ничего. Собираюсь в бассейн.

Она сначала запнулась от такого возмутительного сообщения, и тут же с пылом продолжила:

— Ты отца подставила!

— Он сам себя подставил! Никто не заставлял его заниматься махинациями.

— Ты натравила на него эту свою стремную адвокатшу!

— Наталья Николаевна прекрасный специалист.

— Страхолюдина! Старая дева!

— Кира! Прекрати немедленно!

— А этот твой? О чем ты вообще думала, когда притащила его в зал суда? Отец больной, ему лишний раз нельзя переживать, а ты решила хахалем своим блеснуть? Для чего он был там нужен?

— Может для того, чтобы поддержать меня? Чтобы я не сидела как оплеванная, пока бывший муж из себя страдальца корчит, а дочь подтирает ему сопельки, делая вид, что не понимает, что происходит? Я рада, что Мирон был рядом. Даже словами не передать насколько рада.

— Он хам! Отца оскорбил!

— Он меня защищал.

Кира фыркнула, как будто защита меня — это вообще дело несерьезное. Да что там несерьезное. Недостойное!

— Вы для чего все грязное белье разворошили? Мало отцу проблем было со с здоровьем и мошенниками, так теперь еще следственный комитет им заинтересовался! Разбирательства будут! Ты хоть понимаешь это?! Или тебе совсем плевать? Хочешь, чтобы его в тюрьму посадили? Тебе это в радость будет?

— Это было исключительно для того, чтобы восторжествовала справедливость. Когда твой отец все это затевал, должен был отдавать себе отчет, что под него тоже могут что-то нарыть.

— А может, он просто не ожидал такой подлости от женщины, с которой прожил столько лет? От матери своего ребенка?

— Когда кого-то пытаешься закопать в навозе, глупо ждать, что сам останешься чистым.

Я уже даже не стала напоминать с чьей подлости все это началось. Какой смысл? Пусть думает, что хочет.

— Не хотела ты платить эти алименты, так могла как-то помягче это сделать! Поговорила бы с папой

— Кирюшенька, мы говорили не единожды. И каждый раз он с пеной у рта орал, что я ему должна, и он меня нагнет на суде так, что мало не покажется.

— Да это просто слова были! Ему страшно, он болен, вот и городил не пойми что… Хотел привлечь твое внимание.

Я вздохнула, подняла взгляд на потолок словно в поисках ответов на бесконечные вопросы. Конечно, там ничего не оказалось. Нет ответов, нет подсказок и механизмов упрощении ситуации. Есть я и мои решения. Только и всего. Поэтому:

— Болезнь не является оправданием скотского поведения. Поэтому заканчивай свою истерику и обвинения. Все это произошло исключительно по вине Михаила, и как он будет теперь разбираться с этим снежным комом — я не знаю. И знать не хочу. Пожалуйста, не звони мне больше с этой ерундой.

— Ерундой?!

— Да. Отклика не будет, раскаяния тоже. Чувство вины ты мне не навяжешь, как ни старайся. Все кончено, страница, перевернута, мосты сожжены. Михаилу здоровья и удачи. Главное, подальше от меня.

— Тогда я…

— Знаю, не дашь мне общаться с Ванечкой. Что ж, мне очень жаль. Я хочу, чтобы ты знала, что мне больно это слышать, и меня это откровенно ранит. Но если таково твое решение — я его приму.

— Вот значит ты какая? Променяла нас всех на другого мужика.

— Нет, Кира. Я просто выбрала себя. Вот и все.

Почему всем так не нравится, когда кто-то выбирает себя?

Почему это считается постыдным, недопустимым и вообще чуть ли ни преступлением?

Перестала быть удобной? Хамка!

Отказываешься покорно глотать все то дерьмо, которое на тебя выливают? Обнаглевшая хамка.

Идешь к своему счастью? С чего бы это? Кто разрешил? Вернись в стойло и не мычи! А еще лучше займись делом!

Самое обидное, что такое отношение идет от близких. От тех, кто привык, что ты где-то там, внизу, а стоит только посметь поднять голову и вместо поддержки сплошные упреки и возмущение.

— Я очень разочарована, мама! — голос Киры звенел от праведного возмущения.

Она не допускала мысли, что может быть не права, не понимала, что со своими инфантильными ультиматумами и обидами ведет себя откровенно по-свински. У нее была какая-то своя картина мира, в которую, по ее мнению, я должна непременно втиснуться. Сложиться, смяться, откинуть все лишнее, не подходящее под ту ячейку, которую за мной закрепили. И нет даже мысли, что эта ячейка может мне не подходить. Должна и точка. Крылья сложила, каблуки выкинула, нырнула в образ сладкой булочки и все. Стой себе в углу вся такая удобная и незаметная, и только успевай вовремя подносить еду и убирать грязную посуду.

— Кирюш, — вздохнула я, — мне правда жаль, что так вышло. Жаль, что ты испытываешь разочарование…

— Но? — с нажимом спросила она, явно намекая, что раз я все понимаю, то уже должна бежать все исправлять.

— Но мой ответ «нет». На все твои претензии. Требования. Ультиматумы. Нет и все.

— Мама!

— Мои двери всегда для тебя открыты. Я буду безумно рада видеть и тебя и Ванечку. Я всегда готова тебя выслушать и поддержать. Всегда готова помочь. Но еще раз повторяю не пытайся навязать мне чувство вины. Я его не приму. У меня своя жизнь, какой бы несущественной и неправильной ты ее ни считала. Свои взлеты и падения. Свои правила и ошибки. И я не стану проваливаться в прошлое только потому, что тебе оно кажется более привычным и правильным.

— Ну и ладно! Сами справимся, — фыркнула она и отключилась.

Я вздохнула еще раз, цыкнула с досадой и отложила телефон.

Сложно. Очень сложно. Где-то глубоко внутри сидело желание броситься следом за ней, утешить, сделать так чтобы маленькая девочка Кира была счастлива, довольна и не нервничала. Обычные материнские чувства — согреть, защитить, порадовать. Оградить от невзгод этого сурового и порой такого несправедливого мира. Сделать так, чтобы все было хорошо, даже если у меня самой будет плохо.

К счастью, здравый смысл возобладал. Самоотречение ведь тоже бывает разное. Во имя жизни, здоровья — да, не раздумывая, не жалея, не боясь последствий. А во имя капризов — это уже не про доброту и не про пользу. Это про вред. В первую очередь для того, кто капризничает.

И не самоотречение это вовсе, а потакательство. Его не оценят и не уважают. Его просто поглощают, слегка сбавляя обороты до следующих капризов, а потом все повторится.

Я не хочу жить в этом порочном круге. И не стану.

А дочь когда-нибудь поймет, что все это было во благо.

Глава 17

Отпуск закончился быстро, а потом все вошло в привычную колею. Дом — работа, работа — дом. Разница лишь в том, что теперь мы с Мироном жили вместе.

Это получилось так легко и естественно, что я даже не успела испугаться и включить заднюю. Просто однажды открыла глаза и поняла, что встречаю рассвет в его квартире, а в ванной на полке моя зубная щетка.

Все налаживалось.

Мишаню после разбирательств в суде я не видела. У него настали трудные времена. Вскрылись махинации, вскрылся подлог. Им заинтересовался не только следственный комитет, но и налоговая. И вместе они не слезли с него пока всю душу не вытряхнули.

Но тут, как говориться, сам виноват. Такие игры никогда ни к чему хорошему не приводят. И если думаешь, что самый умный, то вскоре придет увесистое такое подтверждение, что ты не прав.

Ему пришлось уплатить все, что он должен был уплатить, и окончательно расстаться с мечтами о миллионах. От прежнего капитала ничего не осталось, о том, что когда-то он был солидным бизнесменом уже никто и не помнил, связи, которые он так трепетно культивировал, рассыпались. Остался обычный, потрепанный жизнью мужик. Без бизнеса, без семьи, без шикарных любовниц, которыми он хотел обложиться в своей новой сладкой жизни. Зато с проблемами со здоровьем, стремительно разрастающейся лысиной и глазами, полными злобы.

Судя по ядовитым сообщениям, время от времени прилетающим с разных номеров, все так же винил меня в том, что ему не удалось с разбега влететь на вершину Олимпа, и все так же предрекал мне полный провал по всем фронтам. Однако подходить ближе и встречаться в живую — пороху не хватало. Потому что я была не одна, и потому что Мирон был готов шкуру содрать с любого, кто посмеет ко мне сунуться.

Я не знаю, что больше бесило бывшего мужа. То, что он не может до меня добраться, чтобы самоутвердиться за мой счет, или то, что у меня была личная жизнь, человек, который меня любил, берег и защищал. По мнению Кромова я давным-давно должна была уползти на кладбище, закопаться поглубже и не сметь мешать ему жить его лучшую жизнь. Появляться только когда ему захочется в очередной раз сорваться на ком-нибудь из-за своих неудач, молчаливо терпеть, соглашаться, а потом уползать в свою нору до следующего раза.

Увы, Мишаня, увы…

Мирон не болтал лишнего, но я знала, что он тайком встречался с моим бывшим мужем, чтобы популярно объяснить ему, почему не нужно ко мне лезь. И что если меня расстраивать, то могут начаться очень большие проблемы.

Кирины угрозы не подпускать меня к Ваньке, не продержались и двух недель. Свекровь жила в другом городе и не могла помогать с ребенком, нянькам Кира не доверяла, а времени для себя все-таки хотелось. Хорошо быть принципиальной, когда кто-то есть на подхвате. А когда и погулять хочется, и отдохнуть, и с мужем побыть и вообще хоть как-то переключиться, уже не до принципов.

Пришлось дочери обращаться за помощью ко мне.

Конечно, она вывернула это как будто делает одолжение для дурной неблагодарной матери, но я не стала заострять на этом внимание. Зачем? Лучше буду радоваться тому, что могу обнимать внука.

Мы с ней почти не виделись. Она звонила только для того, чтобы попросить посидеть с Ванечкой, привозила его и тут же убегала, демонстративно отворачиваясь и не глядя мне в глаза.

И тем страннее было получить от нее звонок посреди недели.

— Мама! — в трубке зазвенел голос полный возмущенных слез.

Я тяжко вздохнула. Ну, спокойно же все было…

Вроде уже все выяснили, поставили точки над ё, перевернули страницу.

Зачем опять ворошить осиное гнездо?

— Я тебя внимательно слушаю.

— Отец…

У меня как-то разом заломило все зубы.

Михаил для меня больше не существовал. Испарился, превратившись в тень прошлого. Я не интересовалась его делами, мне было все равно.

— И что с ним опять? Миллионером все-таки стал?

— Он подал на алименты! На меня!

— О как…

— Да, мам! Представляешь?! После всего что я для него сделала. После того как поддерживала и защищала. Прыгала вокруг него по каждому зову, он взял и вот так отплатил мне! — она жаловалась мне, напрочь позабыв о том, как в прошлом вставала на его сторону и со всей уверенностью заявляла, что я должна поддерживать отца хотя бы деньгами.

Но это конечно же «другое».

Меня так и подмывало спросить, почему ее так возмущает, что папочка захотел поддержки на старости лет. Кричала же громче всех, что ему нужно финансово помогать. Так помогай, пожалуйста, Вселенная услышала твои посылы и предоставила самый что ни на есть реальный шанс.

Да много еще чего можно было сказать по этому поводу, то же пресловутое «а я ведь предупреждала», но я не стала.

Это ее урок, и я надеюсь, что в конечном итоге она поймет его, и усвоит, что подлость всегда наказуема. И что тот, кто предал и унизил одного, так же легко потом предаст и унизит другого, если усмотрит в этом выгоду.

— Вы поссорились? — это единственное, что я спросила.

— Немного, — нехотя призналась она, — Он хотел, чтобы я у мужа денег взяла на какой-то проект. А Лешка сказал, что даст максимум пятьдесят тысяч и то под расписку. Тогда папа завел речь про Ванькину квартиру, мол стоит просто так, мертвый груз. Надо продать, чтобы деньги работали… а я отказалась. Это же Ванькино. Стоит и стоит, есть не просит. А он обиделся, сказал, что я неблагодарная дочь… — она всхлипнула.

Понятно. Мишенька снова нашел во что очень выгодно вложиться, но поскольку у самого вкладывать нечего, решил отщипнуть у родственников.

— Ты правильно сделала, что не пошла у него на поводу. И муж твой молодец. В первую очередь о вас думает.

— И что мне теперь делать мама? — она снова всхлипнула, — отец как будто с ума сошел.

Эх, дорогая моя, он уже давно с ума сошел на фоне зависти, жадности и «миллионов». Только в прошлый раз это коснулось меня, а теперь и тебя зацепило.

— Я могу дать тебе телефон Натальи Николаевны. Позвони, может что хорошее скажет, — с сомнением предложила я, совершенно не уверенная, что Наталья захочет с ней работать.

— Давай! — Кира тут же ухватилась за этот вариант, — она в прошлый раз лихо со всем разобралась, и в этот, надеюсь, тоже порвет его.

Надо же «порвет его». А как же «дорогому папочке надо помочь?»

Молчи, Ленка, молчи. Это уже не твоя битва.

— Хорошо, записывай, — я продиктовала ей номер.

Этого оказалось мало. Взбудораженная Кира, решила, что теперь все вокруг будут спасать ее:

— Попроси этого своего Мирона подергать за ниточки, как в прошлый раз.

Мирон сидел напротив меня и прекрасно все слышал. Вместо ответа показал фигу и продолжил как ни в чем не бывало уплетать пюре с котлетой.

Я прикрыла трубку рукой:

— Мирон…

— Даже не проси. Палец о палец не ударю.

По волчьему взгляду поняла, что не стоит даже заикаться на эту тему.

— У Мирона сейчас нет возможности этим заниматься…

— Желания у меня нет этим заниматься, — хмыкнул он.

— Да? — разочарованно переспросила Кира, как будто реально думала, что он побежит ее спасать после прошлых выходок.

— Ты поговори сначала с Натальей Николаевной. Возможно, она даст дельный совет.

— Ладно, — не слишком довольно протянула она, — пойду, позвоню.

Когда разговор завершился, Мирон отодвинул в сторону пустую тарелку и, облокотившись на стол, уставился на меня тяжелым, жестким взглядом.

— Лен, я понимаю, ты же мать и все такое. Но сейчас просто отойди в сторону и дай ей самой во всем этом провариться. Только так она поймет, что бумеранг существует, и что за каждое свое слово и действие рано или поздно придется отвечать.

— Знаешь, как-то не получается злорадствовать, когда дело касается ребенка.

— Разве речь о злорадстве? Речь о взрослении. Поэтому не вмешивайся и не порти воспитательный момент.

— Я просто дала ей номер телефона.

— Дала — молодец. Дальше пусть разбирается сама. Она достаточно взрослая, чтобы принимать осознанные решения и потом за эти самые решения нести ответственность.

— У меня просто сердце не на месте.

— Почему? Что-то угрожает ее жизни или здоровью? Нет. Михаил мотает ей нервы? Бывает. Жизнь вообще редко когда устлана лепестками роз. К тому же он ее родитель, как и ты, так что пусть учится вести диалог. Тебя же она претензиями закидывала, вот пусть и с ним так же дерзко разбирается. Она сама выбрала его сторону, пусть теперь отстаивает свои границы. Не получится — пожалеешь ее. Получится — похвалишь. Но, если уж говорить начистоту… результат вполне закономерный. И ты прекрасно это знаешь. Ничего удивительного, что в конечном итоге, вся эта ситуация ударила по ней самой — нет. И если ты сейчас начнешь бегать, как курица с яйцом, все закончится тем, что ты же в конечном итоге и останешься виноватой.

Я хотела было возразить, но не успела найти нужных слов, потому что прилетело сообщение от Киры.

Эта твоя Наталья Николаевна отказалась со мной работать!

В каждой букве претензия, как будто это моя вина, что их контакт не состоялся.

Мирон бесцеремонно заглянул в сообщение и усмехнулся:

— Что и требовалось доказать. Все, Лен. Хватит мотать себе нервы. Это уже не твоя война.

Я была вынуждена согласиться, но, когда осталась одна в комнате, улучила минутку чтобы позвонить Наталье.

— Лена, простите. Но нет ни малейшего желания с ней работать — без обидняков заявила она, — я помню ее поведение в прошлый раз. Поэтому нет. Даже не просите.

— Да я и не прошу. Просто хотела узнать почему.

— Елена Витальевна, скажу честно, — Наталья вздохнула. Без малейшего сожаления, просто как человек уставший удивляться этому миру, — у вашей дочери практически нет шансов выиграть суд. Если с вами изначально была ситуация неоднозначная, то с ней все предельно ясно. Михаил вырастил ее? Вырастил. Выучил? Выучил. Она когда-нибудь в чем-нибудь нуждалась? Нет. Он ушел из семьи уже когда она была взрослой замужней женщиной с ребенком, а до этого был полноценным отцом, ответственно подходившим ко своим обязанностям. По словам самой же Киры он обеспечивал, заботился, так что пришло ее время позаботиться о нем. Нет ни одной причины, по которой суд мог бы ему отказать.

— А его махинации? Измена?

— Это все имело значение в прошлый раз, когда были претензии к вам, как к бывшей жене. Здесь же право отца, который действительно был отцом, а не залетным донором биоматериала, на поддержку в сложный период. Ее обяжут платить алименты.

Что ж, примерно это я и ожидала услышать.

Я не влезала в разбирательство, но Кира постоянно звонила и жаловалась. И буквально накануне своего слушания позвонила с абсурдным предложением:

— Давай ты придешь в суд и скажешь, что на самом деле он не заботился о нас? Что во всем ущемлял, что у нас постоянно не было денег, потому что он все спускал где-то за пределами дома. В бизнес вкладывал … или в любовниц? Да, давай ты скажешь, что он всю жизнь кутил, а ты была вынуждена одна заботиться о ребенке.

— Кира…

— Заодно можно будет припрячь все материалы из прошлого дела. В следственном комитете уже знают, что он занимался махинациями. Так что они поверят, что и раньше было так же и встанут на нашу сторону.

— Я не стану врать в суде, — я жестко оборвала фонтан ее безумных фантазий, — и не стану наговаривать на другого человека.

— Почему? Вспомни, как он повел себя по отношению к тебе.

— И ты в этом ему помогала, — напомнила я, потому что девочка, кажется, совсем заигралась и перестала различать хорошее и плохое.

— Я просто хотела ему помочь.

— Это был твой выбор. Я не стану занимать такими вещами.

— Да, почему мам? Тебе всего-то и надо…

— Мне ничего не надо. Миша, конечно, гад. У него полно недостатков и вел он себя как подлая свинья, но это не означает, что я стану уподобляться ему, чтобы отомстить.

— Не отомстить, а помочь дочери. Или тебе все равно?

— Мне не все равно, Кира. Мне стыдно.

— Да что не так-то? — в сердцах воскликнула она, — я же не прошу чего-то из ряда вон выходящего, просто помочь избавиться от его дурацких претензий. Ты сама-то не стала ему платить, а я почему должна?

В этот момент у меня бесцеремонно забрали телефон из рук.

Я только ойкнула, а Мирон прижал палец к моим губам, призывая к молчанию. А потом развернулся и направился прочь из комнаты унося с собой мой мобильный. Последнее, что я услышала перед тем, как за ним закрылась дверь, это:

— Значит так, чтобы я больше такого не слышал в сторону Елены...

Я было дернулась следом за ним, но потом решила, что лучше испеку шарлотку. Вкусно и настроение повышает.

Он вернулся через три минуты, когда я уже разбила яйца в миску и насыпала туда сахара.

— Поговорили? — спросила я, не оборачиваясь.

— Поговорили.

— Ну и каковы итоги?

— Изумление от того, что кто-то посмел надавать по жопе за дело.

— Сильно надавал?

— Порядочно, но надеюсь здравые мысли в голове зародились. Что печешь? — спросил он, обнимая меня со спину.

Руки на моей талии, подбородок на моем плече, горячее дыхание на моей щеке. И запах такой родной и уютный, что хочется свернуться комочком и по-кошачьи мурчать.

— Шарлотку.

— Помочь?

— Ты хочешь возиться с тестом?.

— Я хочу делать это вместе с тобой.

— Тогда помоги.

Сразу скажу, шарлотка у нас не получилось. Потому что сначала мы забыли добавить разрыхлитель, потому что над чем-то смеялись. А потом забыли ее вовремя достать из духовки, потому что нашли более интересное и сладкое занятие, чем поедание пирогов.

Потом, когда черный коржик отправился в мусор, Мирон в качестве компенсации пригласил меня в наше кафе, и я с радостью согласилась.

Эпилог

Как и говорила Наталья Николаевна, Миша выиграл в суде, и Кире назначили алименты.

Однако и тут радость бывшего оказалась неполной, потому что озолотиться не получилось. Суд принял во внимание, что у Киры маленький ребенок и назначил весьма скромные выплаты.

Конечно, Михаил был недоволен и на фоне этого устроил некрасивый скандал прямо в зале суда. Кричал, что его всю жизнь окружали иждивенцы, что он страдалец по вине бывшей семейки, и конечно, что ему все должны.

Это было мерзко и некрасиво. Но зато такой всплеск наконец прочистил мозги моей наивной дочери, не желавшей замечать очевидных вещей.

Она на неделю ушла в тишину, а потом позвонила и попросила о встрече.

Я думала, снова будет разговор о том, чтобы я забрала Ванечку к нам на выходные. Внук прекрасно оставался у меня на ночь и души не чаял в Мироне, который возился с ним как с родным. Смешно называл его «деда» и обнимал со всей детской непосредственной любовью.

Однако вместо разговора о внуке, меня ждал сюрприз:

— Прости меня, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от сердечка на пенке капучино, — я вела себя как свинья.

— Кир…

— Твой Мирон был прав, когда пропесочил меня как следует. Во всем прав. Мне так хотелось, чтобы все было по-прежнему, так как я привыкла, что я не понимала, как тебе тогда было больно и плохо. И вместо того, чтобы поддержать, проявить женскую солидарность, я требовала, чтобы ты приняла отца обратно. Тогда я считала это единственно правильным вариантом. Я не понимала, что это значит для тебя. Мне все казалось, что вы просто немного поругались и ты преувеличиваешь и из-за гордыни не хочешь мириться.

Она говорила, а я не перебивала ее. Только слушала, чувствуя, как горький ком ворочается в горле

— А на суде мне хотелось наказать тебя за то, что ты другого мужчину себе нашла. Мне казалось, что это преступление. При живом-то отце, да не пойми с кем, — она сокрушенно прикрыла ладонью половину лица, — я такая дура… Я искренне верила, что если бы не твое упрямство, то все было бы как раньше. Как в детстве, когда приходишь домой, а там родители, и все хорошо. Я просто никак не могла принять того, что люди расходятся…и иногда это лучшее, что могло с ними случиться.

Повисла неловкая пауза, после которой последовало скорбное продолжение:

— Он ведь даже к Ваньке не приходит. Ему не интересно. Был тут пару месяцев назад, еще до суда. Принес ему прорезыватель. Хотя у нас уже давным-давно все зубки вылезли. Посидел две минутки с ним, а потом пошел приставать в Лешке с очередной идеей как быстро разбогатеть. А когда получил отказ, просто взял и ушел, даже не поцеловав внука на прощание. А твой Мирон… кажется, он Ваньку любит.

— Не кажется. Любит, — скромно кивнула я.

— Знаю… Вижу, — вздохнула она, — Я наконец смогла понять очевидную вещь — одним моим «хочу» разбитую вазу не склеить. И это действительно было только мое глупое стремление. Тебе было больно, ты себя по частям собирала, а отцу было плевать, но я не хотела этого замечать. Предпочитала думать, что его обманули, обвели вокруг пальца, соблазнили, но это ведь ерунда, полная. Он сам выбрал свой путь и ни о чем не жалел. Я не имела права даже заикаться о том, чтобы ты его простила и приняла обратно. Не имела, — ее голос сел, превратившись в надрывный шепот, — а то, что я говорила в суде… Боже… мне вспоминать стыдно. Я тогда чувствовала себя борцом за справедливость, но сейчас понимаю, что вела себя как форменная идиотка. Назло маме отморожу уши…

— В этом ты с самого детства была сильна, — я натянуто улыбнулась, — все не так, все по-своему, чуть что — падала на пол и молотила ногами.

— По жопе мне надо было давать, — безжалостно припечатала она, — глядишь бы, глупостей меньше творила и говорила.

— Ты же знаешь, я категорически против таких методов.

— Знаю, мам. Ты всегда любила меня и уважала мое мнение, даже когда я была совсем еще неразумной девчонкой. Впрочем, судя по моим поступкам, я такой и осталась, — она виновато понурилась.

— С чего вдруг такой вечер покаяния? — подозрительно спросила я, — что-то случилось? Вы поругались с Лешей? Он что-то натворил?

— Нет-нет. Все отлично, — Кира поспешно затрясла головой, — не переживай. Просто у меня наконец слетели розовые очки, и я увидела все не через призму своего эгоизма и своих «хочу», а так, как оно есть на самом деле. И кстати, я тут вот о чем подумала… Мы ни разу не собирались вместе… У Ванечки скоро день рождения, и я бы хотела пригласить вас с Мироном к нам. Вместе. Ничего особенного не будет. Просто скромное чаепитие…

— Надеюсь, ты не планируешь собрать нас всех за одним столом, включая Михаила.

— Нет, — просто ответила она, — отец уже показал свое отношение. Я не стану его звать. Если захочет — позвонит, поздравит, а нет…так нет.

Несмотря на то, что нервов она мне потрепала предостаточно мне было томительно жаль ее. Разочаровываться в людях — всегда неприятно, а уж разочаровываться в том, кого сама поставила на пьедестал — втройне обидно. К сожалению, жизнь иногда преподносит такие вот дурно пахнущие сюрпризы и надо просто переждать это время. Пройти, прожить, осознать, а потом выдохнуть и идти дальше с высоко поднятой головой и сердцем, открытым для новых открытий.

Мирон воспринял приглашение на день рождения к Ванечке, как само собой разумеющееся. Не было ни иронии, ни сарказма, ни едких слов. Он все прекрасно понимал и принимал. И что самое главное, поддерживал.

Но больше всего его волновал другой вопрос:

— Что внуку дарить будем?

— Время еще есть. Придумаем. Игрушечку какую-нибудь найдем.

Ой, наивная…

Я даже не подозревала, чем все это обернется. Подумаешь, Мирон чуть ли не каждый день стал заводить разговор «а что, если нам купить ему это…». Мне все казалось, ну спрашивает и спрашивает. Что такого….

И только когда за пару дней до праздника приехал курьер с тремя здоровыми коробками, осознала масштабы катастрофы.

— Мирон, что это? — прошептала я, глядя на целый развал коробок, — зачем?

Этого добра хватило бы на оформлении пары полок в детском супермаркете.

— Это все нужное! — безапелляционно заявил он, — и вообще! Не мешай мне баловать внука!

Мне оставалось только охать и всплескивать руками с каждой игрушкой, выныривающей из коробки.

Вроде и возмущаться бы надо было, но в то же время так приятно, что словами не передать. Заботы, внимание к мелочам, ощущение того, что мы вместе, одно целое…

Я была счастлива, о чем немедленно объявила:

— Я говорила, что я тебя люблю?

— Вроде да, не помню…— пропыхтел он, крутя в руках упаковку какого-то причудливого конструктора, — как это работает…

— Эй! — в шутку возмутилась я, — я вообще-то серьезные вещи говорю.

— Угу, — буркнул он, продолжая делать вид, что очень увлечен, — позже об этом поговорим.

— Позже?! Когда позже?

— Когда ты согласишься выйти за меня замуж.

Я чуть не села, а он продолжал как ни в чем не бывало копаться в игрушках.

— Ты ведь пошутил?

— Никаких шуток, Леночка.

— Но…

— Никаких «но», Леночка.

— А если…

— Никаких «если», Леночка. Просто скажи «а или нет.

Я была в шоке, и даже немного в ужасе, но у меня и мысли не возникло отказаться.

— Конечно, да! — воскликнула я и бросилась к нему на шею, чуть не повалив на гору игрушек.

Мирон рассмеялся, сжал меня в объятых и поцеловал.