В ЦЕЛЯХ ОЗНАКОМЛЕНИЯ! ПЕРЕВОД СДЕЛАН НЕ В КОММЕРЧЕСКИХ ЦЕЛЯХ! НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ!

В этом варианте книги не добавлены картинки, сгенерированные нейросетью, но есть второй вариант книги — с картинками.

Книга 18+

Автор: Шарлотт Мэллори

Книга: Ракушки и дайкири

Серия: Бухта Полумесяца (книга 4)

Перевод и редакция: ПЕРЕВОД lenam.books (https://t.me/translationlenambooks)

Вот что можно сказать о дне: у него есть Wi-Fi.

Я знаю это, потому что сейчас сижу в пляжном домике моей кузины Дов в городке под названием Бухта Полумесяца, обновляю почту и надеюсь, что издательница уже забыла о моем существовании. К сожалению, не забыла. За эту неделю от Ребекки пришло четыре письма, и каждое следующее было бодрее предыдущего, с той нездоровой жизнерадостностью, с какой люди пытаются не заорать на тебя в голос. Просто проверяю, как ты! и Думаю о тебе!, а затем неизбежное: Хотелось бы обсудить сроки, когда найдешь окошко!

Мой агент Сэм избрала более тонкий подход — молчание в эфире, за исключением того, что примерно раз в десять дней я получаю сообщение: Как там идет писанина? со смайликом, чтобы смягчить беспокойство, которое она испытывает.

Или, знаешь, может, я просто слишком много читаю между строк, потому что вся на взводе. На самом деле я хочу сказать: никак не продвигается, Ребекка. Книга собрала чемодан посреди ночи и укатила в Канкун, не оставив адреса для пересылки.

Если быть справедливой к ним, я не публиковалась уже два года. И это заставляет меня жалеть, что я стала известна как автор, чей бренд — две книги в год, как по расписанию, каждый год. Марлоу Индиго не срывает дедлайны. Марлоу Индиго — это машина, которая однажды написала целую новеллу про врагов-в-любовников за одиннадцать дней, с температурой под сорок, потому что предзаказ уже висел на Амазоне.

Ты когда-нибудь пробовала там перенести предзаказ? Это кошмар.

Но Марлоу Индиго не существует. Марлоу Индиго — это псевдоним, который я придумала в двадцать три года, потому что мое настоящее имя, Уинифред Браун, звучит как женщина, которая вяжет свитера для очаровательных чихуахуа.

Я отпиваю из кружки уже порядком остывший чай и поднимаю взгляд на утренние солнечные лучи, играющие в мельчайших пылинках.

Домик уютный. Это я должна отдать Дов.

Небольшой, белый, с синими ставнями, крыльцо выходит на океан, пахнет солью и старым деревом. Еще здесь витает слабый травяной аромат, наверное, ведьмовской, но это может быть и просто лаванда в саше, которые она сует в каждый ящик. Дов — ведьма. Настоящая, не шутя. И это ее место. Уже много лет. Она мотается туда-сюда по работе, так что домик чаще пустует, чем нет, и последние лет десять она твердит мне, что он мой, когда я захочу.

Я всегда считала это милым, но ненужным жестом. Как держать зонтик в бардачке, если живешь в Аризоне. Мысль прекрасная, но применяется редко.

А потом моя карьера забуксовала, а отношения развалились.

Я поняла, что сижу в своей съемной квартире в два часа ночи и гуглю «вещие сны о проклятой ракушке», и подумала: ладно. Может, в Аризоне просто пошел дождь.

На стенах здесь ракушки. Морские гребешки, тридакны и всякая херня, названий которой я не знаю, разложенные по маленьким рамкам и наваленные на подоконниках. Некоторые переливаются. Некоторые точно магические, потому что светятся.

Я слишком долго смотрю на ту, что висит над кухонной мойкой.

Она такой же формы, как та, что мне снится.

Да, я допускаю, что, возможно, схожу с ума. Мне уже который раз снится морская раковина, переливчатая, с чуть загнутым низом — будто там должен был образоваться крючок, но что-то застопорилось, и он застыл во времени. И всякий раз, когда она оказывается у меня в руках, от нее исходит тепло — будто она живая.

Может, это знак от вселенной — или от того, что там существует вместо нее, — что здесь меня ждет прорыв. Что я смогу дописать остаток книги и наконец забыть Томми.

По крайней мере, я очень на это надеюсь. Потому что я здесь на два месяца — по щедрости Дов, между прочим. Если я как-то умудрюсь все запороть, я себе этого никогда не прощу.

На кухне газовая плита, френч-пресс и эклектичная коллекция кружек. В гостиной диван с провисшей серединой и книжный шкаф, забитый чужими книгами в мягкой обложке — в основном по мифологии и поэзии, но попадаются и триллеры, и пара литературных романов с треснувшими корешками. Много магических книг, разумеется. Я невольно улыбнулась, когда заметила «Полночь в Марселе» Марлоу Индиго — зачитанную до дыр, выцветшую на солнце, засунутую между сборником кельтского фольклора и таблицей приливов.

Я вздыхаю, стоя в гостиной. Из вещей я распаковала только косметику да раскопала сандалии, в которых удобнее ходить.

Мне следовало бы писать. Технически, для этого я здесь. Чтобы обрести свой голос, заново влюбиться в жизнь, находясь в обстановке, настолько романтичной, что она кажется почти вымышленной.

— Может, отрастим усы и сбежим, — говорю я своему отражению, проходя мимо зеркала причудливой формы. — Начнем все заново с новой личностью.

Я лишь на мгновение задерживаю взгляд на своем изображении, заставляя себя улыбнуться тому, как мои каштановые волосы обрамляют лицо, заканчиваясь чуть ниже подбородка. Мне нравится такая длина, но мой бывший предпочитал, чтобы они были длиннее.

Я подстриглась, когда вырезала его из своей жизни.

Затем я закатываю глаза и стону, потому что уверена — именно это меня и гложет.

Он прислал сообщение этим утром. Надеюсь, ты о себе заботишься. Знаешь, что обижает больше всего? Что у меня нет нормального ответа. У меня ничего не собрано. Не могу же я сказать: Все отлично, спасибо, я переехала в магический прибрежный городок, чтобы гоняться за сном про ракушку, потому что моя карьера умирает, и я не чувствовала настоящих эмоций с тех пор, как ты решил, что твоя рабочая женушка интереснее меня?

Потому что это именно то, что случилось, если тебе интересно. Он не изменял. В техническом смысле. Он просто стал… близок. Очень близок. С женщиной из своего офиса, которая касалась его руки и получала ту версию него, которую я знала раньше: теплую, внимательную, ту, что помнил, что я люблю на пицце, и спрашивал о моем дне так, будто ответ действительно имел значение. Мне доставались объедки. Рассеянные кивки. Я устал, может, не сегодня? Ты драматизируешь. Ты слишком чувствительная. Это просто работа, Фредди.

А потом однажды вечером я увидела их в ресторане — вроде как по работе, — но его рука лежала у нее на спине. Она склонила к нему голову, смеясь.

Я не хотела знать, переспали они или нет. Мне было все равно, когда я поняла, что я идиотка, пытающаяся сохранить то, что уже умерло.

Я ушла на следующей неделе, и вот тогда все рухнуло окончательно. Это было тихое, сокрушительное осознание — я больше не главная героиня в собственных отношениях, и у меня даже не спрашивали.

Он просто принимал все эти решения без меня.

Во многом я пережила его быстро. Оказывается, когда человек два года делает тебя невидимкой, его отсутствие похоже не на горе, а на то, что ты наконец можешь вздохнуть полной грудью.

Но несправедливость? Это все еще жжет. У него все хорошо. У него есть рабочая женушка и целый хэппи-энд, как в ромкоме.

Мы также совместно воспитываем собаку по кличке Бисквит. Золотистого ретривера, которая любит его сильнее, и это кажется космической несправедливостью, учитывая, что это я объездила три приюта, чтобы найти ее. Сейчас она у него, и я скучаю по ней больше, чем по нему, что говорит мне все, что нужно знать об этих отношениях.

Просто безумно бесит, что он все еще должен быть в моей жизни из-за собаки, которую я люблю и которая выбирает его.

Мне становится еще больнее, потому что когда я забираю ее, она просто мечется. Бисквит — собака, которая любит свой распорядок и свой дом, а это не я.

Я начинаю расхаживать по пляжному домику, неприятное ощущение жжет в груди. Это настолько несправедливо, что я с трудом могу на чем-либо сосредоточиться. Он был первым, к кому я обращалась, когда случалось что-то хорошее или плохое, а все трое моих ближайших друзей живут своей жизнью, которая незаметно отодвигает меня на второй план. Это не их вина, честно. Одна скоро родит ребенка, другая потеряла голову от нового возлюбленного, а третью перевели через всю страну на прекрасную работу.

Они не виноваты, что даже моя золотистая ретриверша меня не хочет…

Ладно, мне нужно перестать пережевывать это и просто сделать хоть что-то. Перейдя к столу у эркерного окна на кухне, тому, рядом с которым стоит мой ноутбук, я открываю его и смотрю на вордовский документ, над которым моргает курсор.

Я смотрю в окно, на пляж, широкий и бледный, отлив обнажает темный мокрый песок и камни, скользкие от какой-то зеленой дряни. За ним простирается океан, огромный, величественный, абсолютно равнодушный к тому, что я сижу здесь во вчерашней футболке и переживаю кризис: а была ли я вообще когда-нибудь по-настоящему влюблена или просто так убедительно об этом писала, что обманула саму себя?

Разве в таких прибрежных городках не должен быть, типа, качок? Мрачный местный, который чинит лодки с голым торсом? Суровый рыбак с золотым сердцем и предплечьями, способными открыть банку соленых огурцов без лишних просьб? В любом любовном романе, действие которого происходит в радиусе десяти миль от океана, такой есть. Я должна знать, я написала шесть таких книг.

Может, качки сезонные. Может, мне надо было читать мелкий шрифт в договоре аренды: Пляжный домик включает вид на океан, полностью укомплектованную кухню и ноль доступных мужчин. ПССМС — привези своего сексуального мужчину сам.

Я хватаю блокнот — самый новый из всех, хотя у меня их штук пять уже есть, — и выхожу.

Если в этом доме работать не получается, пойду в магический городок — но едва закрываю дверь, как тут же бегу обратно за солнечными очками.

Может, там продается какая-нибудь прикольная ракушка, в которую встроена магия творчества, и поэтому она мне снится.

Я коротко вздыхаю, надеваю очки, оглядываюсь по сторонам и коротко киваю самой себе:

— Не сегодня, одиночество. Не сегодня.

Так я упоминала, что здесь есть магия?

Да, самая настоящая, стопроцентная магия. Поскольку я человек, мне нужно специальное приглашение. Я помню, как впервые попала сюда с тетей в детстве, когда Дов проводила здесь лето, а я таскалась за ней, как утенок, пока она занималась ведьмовскими делами, а я — человеческими, что в основном сводилось к поеданию мороженого и любованием океаном с открытым ртом. Помню, как впервые вода под ногами засветилась изнутри, а у самого берега плавали переливчатые рыбы. Помню, как местные говорили о морском народе так, как в других городах говорят о погоде. Помню, как сидела на пирсе, свесив ноги, и была абсолютно уверена, что видела тюленя, который мне подмигнул.

А потом я увидела, как целая русалка выползла на скалу и разлеглась там, слегка похлопывая хвостом, пока загорала.

Мне тогда было семь.

Сейчас мне двадцать семь, и у меня были долгие отношения с магией — то я одержимо изучала ее историю, то искала настойки от прыщей, то мечтала, что меня похитит какой-нибудь магический оборотень.

Пока я не встретила Томми, своего бывшего.

Ему нельзя было знать об этом месте, так что я скатилась обратно в обычную жизнь, а это место поблекло до статуса прекрасного, любопытного сна.

Главная улица Бухты Полумесяца в миле от дома Дов, и я вышагиваю по ней, закинув солнечные очки на макушку. Над головой галдят чайки — такое можно увидеть где угодно, но потом я замечаю стайку бирюзовых птиц, маррионов, гнездящихся в большом доме, который, скорее всего, сделала для них какая-нибудь ведьма. Их гнезда после вылупления птенцов идут на зелья, а оставшиеся скорлупки тоже пригождаются.

Это то, что я люблю в этом месте. Оно такое обычное, но при этом усеяно диковинками, которые делают его магическим.

Мои сандалии цокают по мостовой, и наконец я добираюсь до медных фонарей, которые никогда не зеленеют, с прекрасными, огромными цветами, свисающими вниз. Здесь есть главная улица с хозяйственным магазином, пекарней и баром с кривой вывеской. Есть «Разбитый котел», «Пылающие Флемминги» и «Создания Мейстера».

Я вдыхаю соленый воздух, пахнущий едой, и выдыхаю.

Да. Вот что мне было нужно.

Я иду без цели, пока не вижу это.

Зажатый между магазином наживки и лавкой магических самоцветов, почти незаметный фасад. Узкий, кривой, с витриной, которая выглядит не как мерчандайзинг, а как будто у эксцентричной бабушки кого-то случился взрыв. Коряги, превращенные в скульптуры, банки с морским стеклом и чучело иглобрюхой рыбы в крошечной шляпе.

Вывеска над дверью нарисована от руки, буквы слегка неровные. «Диковинки Бухты — Все когда-нибудь прибивает к берегу».

Мне ведь снилась ракушка, да? Дов говорит, что иногда наши сны зовут нас не просто так. Так что ладно, я дам этому странному, захламленному магазинчику с рыбой в шляпе шанс. Может, у них есть что-то похожее на то, что я вижу во сне…

Я толкаю дверь, металлическая ручка кажется прохладной, несмотря на теплое лето. Колокольчики радостно звенят, а внутри магазин оказывается таким красивым и уютным, что я невольно улыбаюсь, задирая очки на голову.

Каждая поверхность покрыта чем-то: поделки из коряг, украшения из морского стекла, старые навигационные карты с кофейными пятнами по краям, банки с песком и маленькими рукописными этикетками вроде «Штормовой пляж, 1987» и «Зубы русалки, полнолуние» и, что тревожно, НЕ ОТКРЫВАТЬ. Там же висят ветряные колокольчики из ракушек и лески, один — у открытого окна, и он так нежно колышется.

— Ну надо же! А ты выглядишь так, будто готова к пляжу.

Голос доносится из-за прилавка, который я не заметила, в основном потому, что он погребен под небольшой горой раковин морского ушка и тем, что выглядит как винтажный кассовый аппарат, старше электричества. Женщина за ним — где-то между шестьюдесятью и бессмертием, темная кожа, седые пряди в дредах, собранных на макушке, очки для чтения на кончике носа и выражение лица, которое говорит: она уже знает, зачем ты здесь, и находит это слегка забавным.

— Здравствуйте, — говорю я, переступая порог. — Да, сегодня прекрасно, как всегда. Меня, если честно, отвлекла та рыба в шляпе.

— А, этот? Это Джеральд. Он носит эту шляпу с 1972 года.

На моем лице расплывается улыбка.

— Он что, магический?

— А ты как думаешь…? Я Одесса, кстати, — говорит она, бросая взгляд обратно в кожаную бухгалтерскую книгу, где что-то пишет. — Ты кузина Дов, верно?

— Это ваша магия? — спрашиваю я, разглядывая безделушки и стараясь, чтобы сумка ничего не задела и не зацепила. — Что вы знаете, кто я, я имею в виду?

— О, что-то вроде того. — Она снова поднимает взгляд, изучая меня поверх очков. — У тебя ее скулы, но совсем не ее аура. Без обид.

Я усмехаюсь.

— Да без проблем. Я агрессивно немагическая.

Одесса тихо смеется.

— Ммм, — она возвращается к своей книге. — Осматривайся. Трогай что хочешь. Если тебя что-то укусит — это уже между тобой и им.

Я принимаю ее предложение и углубляюсь в магазин, проводя пальцами по полкам, забитым предметами, которые слабо вибрируют, когда я приближаюсь.

— Я всегда жалела, что я не магическая, — говорю я, скорее себе, чем ей. — Что я не принадлежу к какому-нибудь сообществу вроде этого. Где ты просто есть, и этого достаточно.

Честно говоря, интересно, насколько легче было бы забыть Томми, если бы я могла здесь постоянно жить.

Одесса поднимает взгляд. По-настоящему смотрит, достаточно долго, чтобы я тоже на мгновение обернулась. На ее лице появляется что-то сложное — края смягчаются, а глаза становятся острее.

— Дов принадлежит этому месту, — осторожно говорит она. — Но принадлежность — это не только кровь, милая. Иногда ты принадлежишь тому, к кому тебя прибило.

— Да, я сейчас точно дрейфую… Может, вы могли бы помочь мне прибиться к особняку, который я внезапно унаследовала? Было бы круто, — бормочу я, не замечая ракушки, которую ищу, будто она вообще может здесь оказаться…

У меня расширяются глаза.

В самом дальнем конце магазина, на отдельной полке, лежащей на маленьком квадрате темного бархата, будто ждала: совсем маленькая раковина. Переливчатая. Чуть загнутая внизу, будто крючок застыл во времени. Точь-в-точь как та, что мне снилась.

Я смотрю на нее, не шевелясь, часто моргая, потому что просто не могу поверить, что она здесь.

— Вы когда-нибудь… ну, видели что-то во сне, и это оказывалось реальным? — спрашиваю я.

— О, постоянно. Ну, не постоянно, но часто.

— И что это значит?

— Это только ты можешь ответить, голубка.

Когда я приближаюсь к ней, меня охватывает ошеломляющее чувство предназначения. Словно все дерьмо с Томми было не просто так, будто вселенная не пытается на меня просто нассать, а наоборот — ведет меня куда-то.

Дрейф с целью.

Когда я наконец набираюсь смелости прикоснуться, моя рука смыкается на гладкой ракушке.

Она теплая.

Не комнатной температуры, а теплая, как кожа. Ну, как у живого существа. Когда я сжимаю пальцы, внутри что-то пульсирует. Как сердцебиение.

Я чуть не роняю ее.

И тут же сжимаю крепче, потому что уронить — значит, навлечь на себя проклятие. Переливы играют на ее поверхности, когда я поворачиваю ее: розовые, золотые, глубокие океанские синие. Это ракушка из моих снов, или… ну, а вдруг я видела ее в детстве? И мне просто она снится в последнее время?

Или, может, вселенная вспомнила обо мне.

— Сколько стоит? — мой голос звучит странно, почти напряженно.

Одесса появляется рядом со мной, как будто телепортировалась, и, судя по всему, она вполне могла. Она смотрит на ракушку, потом на меня. По ее лицу пробегает что-то, чего я не могу прочитать. Узнавание. Или беспокойство. Или и то и другое.

— Шесть долларов, — говорит она.

— Шесть долларов? За это? Она очень красивая.

— Некоторые вещи оцениваются не по их настоящей стоимости. А по тому, сколько нужно, чтобы они были доступны. — Она осторожно берет ракушку из моих рук, заворачивает в папиросную бумагу, которая слабо мерцает, и кладет в маленький коричневый пакет. — Кроме того, у меня такое чувство, что эта ждала именно тебя. Шести долларов достаточно, чтобы оплатить упаковку, пакет и часть моего времени на поиски новой.

— Это… либо очень мило, либо очень зловеще.

— Добро пожаловать обратно в Бухту Полумесяца.

Когда она протягивает мне пакет, наши пальцы соприкасаются, и я готова поклясться, что ракушка снова пульсирует сквозь бумагу. Выражение лица Одессы не меняется, но ее взгляд на мгновение падает на пакет, а потом возвращается ко мне, и мне кажется, она тоже это почувствовала.

Мы почти не разговариваем, пока я медленно выхожу из магазина, очарованная тем, что значит эта ракушка. Я уже забываю обо всем, будто это может дать мне магическую мудрость и подсказки, как закончить книгу.

Честно говоря, я ставлю на это. Я бы не удивилась, если бы в ней был встроенный буст творчества.

Когда я оказываюсь снаружи, в теплом воздухе, и снова опускаю очки, мне кажется, что в ручке пакета снова пульс. Я пробираюсь через город, под красивыми деревьями, отбрасывающими тень, пока не нахожу место чуть более уединенное, чем остальные. Ставлю пакет на землю, достаю ракушку и делаю то, что делают все люди с ракушками, независимо от возраста, — подношу ее к уху.

Я задерживаю дыхание и жду, обводя взглядом все вокруг, глядя на океан, который мерцает где-то вдалеке.

Я слышу глухой шум — на самом деле это просто звук собственной крови, отражающейся внутри. Я, кстати, читала об этом, когда писала книгу.

А потом моя кровь стынет в жилах, когда я слышу это.

Мой голос.

Громко. Четко. Будто его передают через динамик.

— Так несправедливо, что Томми может двигаться дальше, будто ничего не б. Может, мне стоит трахнуть мэрмена.

Я роняю ее.

Ракушка падает в траву у моих ног, один раз перекатывается и замирает у сандалии. Я дико оглядываюсь. Мимо проходит пара, облизывая мороженое в рожках, не обращая на меня ни малейшего внимания. Никто больше не слышал?

Я снова поднимаю ракушку. Она все еще теплая и невредимая.

— Какого хрена, — шепчу я.

Она молчит.

Я быстрым шагом возвращаюсь в магазин Одессы с ракушкой обратно в пакете, но вижу, что на входной двери висит табличка «ЗАКРЫТО».

— Да ладно!

Я колеблюсь, вздыхая и слегка посмеиваясь над собой, как сумасшедшая. Я веду себя нелепо. Ракушка буквально магическая. Я уверена, что это просто невинная маленькая штучка. Может, она эхом повторяет мысли или что-то в этом роде. Возможно, она выдаст эхом кучу идей для сюжета, которые я смогу использовать, или поможет мне проработать сюжетные дыры.

Достав телефон, я пишу Дов.

Через некоторое время на моем экране появляется ее уведомление.

— А что, если проблема всегда была во мне? Или, может, дело в том, что у меня недостаточно большая задница?

Я сверлю пакет возмущенным взглядом — голос был громким и отчетливо моим. Я таращусь по сторонам, но все вокруг ведут себя так, будто ничего не слышали. Сердце колотится от смущения.

— Ладно, жуткая ракушка, — шепчу я пакету. — Я хотела нормального пляжного отдыха. Немного солнца. Немного вина. Мне не нужна твоя критика моего зада.

Ракушка молчит, но через ручку пакета продолжает биться тот странный, слабый пульс.

Блядь, пожалуй, мне действительно нужно выпить.

Дов говорит, чтобы я выпила.

Вот я и иду выпить. Только четыре часа дня, а я уже чеканю шаг по магическому городку с разумной ракушкой в коричневом пакете — я останавливаюсь, понимая, что пора просто засунуть ее в сумку. Я выбрасываю коричневую бумагу в ближайшую урну и опускаю эту штуковину в сумку, потому что далеко не закончила с ней. Мне также не нравится чувствовать ее пульс через ручку.

Ракушка замолчала после комментария про задницу.

Я вспоминаю пару баров, которые Дов показывала мне одним летом, и точно знаю, куда идти. Я закажу что-то с безответственным количеством алкоголя, сяду и не буду думать о Томми или о дедлайне. Может, достану ракушку и попробую понять, как она работает.

Я прохожу мимо фонтана на маленькой площади, где вода течет вверх, закручиваясь в фигуры — прыгающую рыбу, вздымающуюся волну, женское лицо, которое улыбается и исчезает, чтобы снова сформироваться. Маленькая девочка сидит на краю, проводит пальцами по воде, и жидкость обвивается вокруг ее руки, как кошка, трущаяся о ладонь. Ее мать, с бледно-перламутровой кожей, которая ловит свет совсем не так, как обычный солнцезащитный крем, наблюдает со скамейки, читая книгу в мягкой обложке.

Мужчина за соседним столиком в кафе поднимает взгляд. Загорелый, темноволосый, с челюстью, которой можно резать стекло, и руками, которые намекают, что он регулярно поднимает тяжелое. Он пьет что-то со льдом и читает книгу с мускулистым мужчиной на обложке, что вызывает у меня огромное уважение.

— Ого, какой красавчик. Очень симметричный. Интересно, что еще у него симметричное, — громко объявляет ракушка из моей сумки, и моя челюсть почти падает на тротуар, пока я оглядываюсь, будто все это только что слышали.

— Я тебя в канализацию выброшу, — шиплю я на свою сумку.

Только когда я произношу это, мужчина поднимает взгляд. Ну что ж, пора прибавить шагу, и я почти убегаю.

Улицы сужаются, когда я двигаюсь к гавани, асфальт сменяется булыжниками, отполированными до гладкости. А затем, за рядом рыбацких лодок, привязанных к пирсу и слегка покачивающихся, я вижу лодку на песке, где подают лучшую клубничную дайкири.

Лодка нарочно установлена на опорах, встроена в гнездо из камней и окружена деревьями. Она старая и красивая, корпус выветрился до серебристо-серого цвета, совпадающего с корягами, разбросанными вдоль берега. Кто-то построил бар прямо на ее палубе. Там висят гирлянды, которые еще не зажжены, и все это открыто небу, словно самая невероятная крышная терраса в мире.

Вывеска, нарисованная от руки, прислонена к одному из камней: «Риптайд».

— Идеально, — выдыхаю я.

На палубе лодки есть несколько человек, пьющих в свете позднего полудня. Набор деревянных ступеней, выветренных временем, ведет вниз от корпуса лодки, вырезанных в скале и песке, уходя под землю. Внизу тяжелая дверь — старая, с железными полосами, будто когда-то принадлежала пиратскому кораблю.

— Нам стоит зайти, — говорит ракушка. — У меня хорошее предчувствие.

Я немедленно оглядываюсь, чтобы увидеть, кто-нибудь слышит это. До сих пор каждый раз было так громко, что разносилось по всему пространству вокруг меня. И все же, похоже, никто не замечает.

Как только дверь открывается, первое, что меня встречает, — звук: низкий, теплый гул разговоров и музыки, звон бокалов, смех, отражающийся от каменных стен. Второе — запах соли, старого дерева и чего-то жареного, отчего мой желудок начинает урчать, напоминая, что я не ела ничего с тех крекеров в машине.

И третье — вид.

Подземный бар встроен в остов старого кораблекрушения. Потолок — это сам корпус, изогнутый и массивный, ребра древней древесины аркой нависают над головой. Стены с одной стороны — грубый камень, с другой — открытый воздух, потому что все это вырублено прямо в скале, и дальняя стена просто… отсутствует. Это проем, широкий и захватывающий дух, открывающийся прямо на океан. Внизу простирается прибрежный пляж, волны накатывают так близко, что на губах чувствуется соль, а горизонт окрашивается в оранжевые и розовые тона в предзакатном свете.

В такие моменты я замираю, полностью отрешенная от всего остального.

Зал заполнен примерно наполовину, и группа женщин с волосами, которые шевелятся как живые, смеется в угловой кабинке. У пожилого мужчины за стойкой кожа на предплечьях покрыта едва заметной чешуей, ловящей свет, как рыбья кожа. Двое медленно танцуют у старого музыкального автомата.

Я замечаю свободный стул у барной стойки и направляюсь к нему, скользя на потертое кожаное сиденье и ставя рядом свою сумку с пульсирующим, полным мнений пассажиром.

Может, здесь я проверю теорию, слышу ли ее только я или нет.

На грифельной доске на стене перечислены коктейли с названиями вроде «Гибель сирены», «Подводное течение» и «Безумство полнолуния», а также целый раздел, посвященный устрицам. И, судя по тому, как каждый здесь постоянно поглядывает на бар, есть еще кое-что.

Точнее, кое-кто.

Он за стойкой, ко мне спиной, тянется к верхней полке за бутылкой, и первое, что я замечаю, — его волосы. Серебряные. Не седые — это теплое серебро, будто лунный свет, вплетенный в пряди, и они падают чуть ниже плеч, сейчас стянуты в небрежный пучок. Второе, что я замечаю, — татуировки. Они спускаются по его предплечьям, которые выставлены на всеобщее обозрение, потому что рукава закатаны до локтей, и выглядят они морскими.

Он поворачивается.

Золотисто-карие глаза, такие яркие, что он… ну, он, скорее всего, сверхъестественный. Он необычно красив, но при этом и обычно. Сильный нос, слегка надутые губы, немного прикрытые веки, и черты лица, которые хмурятся с такой интенсивностью….

— О нет.

Я задерживаю дыхание, стреляя взглядом по сторонам, не слышал ли кто-нибудь ракушку. Кажется, никто не обращает внимания — большинство женщин просто смотрят на бармена. Ладно, слава богу. Я стараюсь не огрызаться на ракушку и просто сидеть и наблюдать, как он двигается с этой плавной, неторопливой уверенностью. Он ставит бутылку и тянется за бокалом, и все это настолько небрежно, так невыносимо привлекательно, что я пялюсь в упор, когда он бросает взгляд в мою сторону.

То, как его глаза сужаются, будто он удивлен, что я так пристально на него смотрю, заставляет кровь отхлынуть от моего лица.

— Он нас заметил. Ой, как здорово!

Я сверлю взглядом свою сумку и пытаюсь с ней заговорить. С каких это пор «нас»? Разве она не повторяет меня?

Нет, это терпимо. Все нормально. Я с этим справлюсь. Может, я даже смогу использовать это для своей книги — проклятая героиня с зачарованным предметом, который озвучивает то, что обычно держат в себе. Неплохо. Надо записать…

Бармен оказывается передо мной с энергией человека, который прекрасно знает, какой эффект производит.

— Что тебе налить?

Его голос низкий. Слегка хрипловатый. Как гравий, завернутый в бархат, — фраза, которую я бы стерла, если бы набрала в рукописи, но здесь, лично, глядя на него, это единственное точное описание.

— Клубничную дайкири, — говорю я. — Добавьте дополнительную порцию.

Одна бровь приподнимается. Едва заметно.

— Четыре часа дня.

— И тем не менее, — говорю я, указывая на бар. — Я здесь.

Уголок его рта делает что-то, что не совсем улыбка, но дает понять, что улыбка рассматривалась. Мое сердце колотится, пока я сижу здесь, радуясь, что хотя бы этот бармен станет тем отвлечением, которое мне нужно.

Когда он приближается ко мне, чтобы взять смеситель, он на мгновение снова поднимает взгляд.

— Так, я тебя здесь раньше не видел.

— Я Фредди, — говорю я. — То есть я на лето остановилась у кузины. Она ведьма. Я нет.

— Ты уже бывала здесь раньше?

— Да, я часто приезжала сюда в детстве. — Я играю пальцами. — А у тебя есть имя?

— Лиам, — отвечает он, улыбаясь и пододвигая ко мне напиток.

— Я хочу вытащить его волосы из этого пучка зубами.

Лиам замирает, его рука зависает рядом с бокалом. Его золотисто-карие глаза устремляются не на мое лицо.

А на мою сумку.

— Э-э, — лепечу я, понятия не имея, что происходит. — Я… ну, знаешь, у тебя серебряные волосы, — говорю я, делая долгий, глубокий глоток. — Это магия? Или, ну, знаешь… я на самом деле не знаю.

Это не помогает. Его выражение лица полностью изменилось…

— Посмотри на размер его рук, — добавляет ракушка с энтузиазмом рассказчицы, которой это безумно нравится. — Я бы на него залезла, как на дерево.

Челюсть Лиама напрягается.

Он все это слышал.

Ой-ей.

Он перемещается так, что оказывается прямо напротив меня. Я сильнее сжимаю губами трубочку и делаю еще один глубокий глоток. Затем он наклоняется через стойку, достаточно близко, чтобы я видела золотые искорки в его карих глазах.

— Что, — очень тихо говорит он, — это было?

— Я знаю, что ты меня слышал, сексуальный мужчина. Можешь полировать мою ракушку когда захочешь.

Он слышал и это.

Надо кое-что прояснить.

Я ни в какой момент сознательно не думала словами я хочу залезть на него, как на дерево. Эта мысль не проходила через ту отредактированную, одобренную редактором часть моего мозга, которая отвечает за социальное поведение и базовые инстинкты выживания. Эта мысль принадлежала ракушке, даже если она звучит в точности как мой голос.

Но имеет ли это значение, если бармен все равно ее услышал?

Он наклоняется через стойку, достаточно близко, чтобы остальной мир начал исчезать, и выражение его лица меняется на то, которое я не могу расшифровать. Он хотя бы немного развлечен?

— Ты в порядке? — спрашивает он, оглядывая меня. — Что это сейчас было?

— Что было? — пытаюсь я, что в словесном эквиваленте означает спрятаться за торшером. Я почти смеюсь над тем, насколько глупо это звучит, особенно с учетом того, как я буквально пискнула это.

Его губы чуть приподнимаются, будто он тоже готов рассмеяться. Затем его взгляд снова падает на мою сумку.

— Давай, Фредди. Я это слышал.

— Э-э, это могла быть та женщина, которая проходила мимо…

— Интересно, хорошо ли его руки будут держать наши бедра.

У меня отвисает челюсть, а лицо заливает жаром.

Да, это уже не отрицать. Это так громко, так отчетливо моим голосом и так очевидно доносится из моей сумки. И никто вокруг, кажется, этого не слышит. И использовала «наши»! Его глаза расширяются достаточно, чтобы мое лицо буквально загорелось.

— Ладно, знаешь что, может, тут что-то и есть, — поправляюсь я, сжимая дайкири как спасательный круг. — Так, забавная история. Я сегодня купила ракушку. В одном магазине. Очень милом магазине. И она, э-э… она делает одну штуку. Я клянусь, я не говорю ей, что говорить. Я не знала, что она настолько неприличная.

— Звучит как твой голос.

— Она озвучивает мои мысли, — говорю я, а потом понимаю, что признаюсь, что думала эти вещи. — О боже, я не имею в виду, что я смотрела на твои руки вот так. Она озвучивает те, которые я не думаю? Или, мне кажется, она просто выдумывает. Ладно, нет. О боже, — говорю я, делая еще глоток и чувствуя, как алкоголь попадает в кровь. — Кажется, я сейчас просто пойду и прыгну с обрыва.

— О, нет, ты никуда не идешь.

— Это так горячо.

— Заткнись, — рычу я на сумку.

Затем Лиам смеется, как теплая волна, и это успокаивает меня, хотя бы немного.

— Ладно, может, я не прыгаю с обрыва, но я серьезно выброшу эту ракушку с обрыва. — Мне больно произносить это вслух, потому что мне же снилась эта коварная ракушка! Почему она так меня предает?

— Покажи мне ракушку. — Его слова звучат как-то очень повелительно и в то же время спокойно, будто он не собирается меня осуждать.

Что мне делать? Мне почти кажется, что я должна достать ее в доказательство того, что я не сумасшедшая и не пытаюсь вести себя с ним неподобающе.

К черту. Я лезу в сумку и достаю ракушку, которую легко найти по теплу. Она лежит у меня на ладони, переливчатая и нежно пульсирующая, и в ту секунду, когда Лиам ее видит, все его тело замирает, пальцы впиваются в край стойки, будто он физически удерживает себя от того, чтобы не схватить ее.

— Где ты это взяла? — В его голосе определенно исчезла та бархатистая плавность.

— В магазине Одессы. Я заплатила за нее шесть долларов, и она сказала, что это…

— Одесса. — Он отстраняется от стойки и проводит обеими руками по лицу. Когда они опускаются, он выглядит так, будто я сказала что-то невероятно важное. — Конечно. Конечно, она оказалась у Одессы.

— Может, нам стоит проверить, не нуждается ли он в очень долгих, крепких объятиях. Бьюсь об заклад, у него сильная спина. Может, предложить массаж.

— Можешь… — Он сжимает переносицу. — Может оно… можешь ты прекратить это?

Теперь мне просто чертовски неловко.

— Я буквально не могу. Я понятия не имею, как это работает. Давай просто выбросим ее⁠…

— Нет, не выбрасывай ее.

Постоянный посетитель в конце бара поднимает бокал.

— Эй, Лиам, можно мне еще⁠…

Он берет себя в руки.

— Да, мужик, сейчас будет. — Он бросает на меня серьезный взгляд. — Никуда не уходи.

Я отвечаю ему нахмуренным взглядом.

— Ты мне не начальник.

— Но было бы весело, если бы он был им.

Я закатываю глаза и опускаю лицо к ракушке.

— Заткнись. На. Хрен.

Лиам обходит стойку и работает над другими напитками, то и дело поглядывая на меня, будто проверяет, не ушла ли я. Я допиваю дайкири, наслаждаясь тем, как алкоголь определенно помогает. Я наклоняюсь к ракушке.

— Ладно, серьезно, как ты работаешь? Пожалуйста, помоги мне.

Тишина. Она просто лежит, отбрасывая крошечную тень, будто самая невинная вещь на свете.

Я замечаю, что кто-то рядом встает и уходит, глядя на меня как на сумасшедшую.

— Отлично, теперь люди думают, что я слетела с катушек, потому что разговариваю с тобой.

Затем я вижу, как Лиам подходит к другой барменше — женщине с кожей розоватого оттенка и ярко-зелеными глазами. Такими зелеными, какими я всегда хотела свои, а у меня просто тусклый оттенок. Они о чем-то говорят, ее взгляд падает на меня, затем она кивает ему.

Мое сердце колотится так сильно, когда Лиам обходит бар, улыбаясь и шутя с завсегдатаями, будто ничего не происходит, а затем его выражение становится бесстрастным, когда он встречается со мной взглядом.

Неужели он правда так зол, что моя ракушка к нему пристает? Может, просто выгнать меня, если его это так раздражает!

Я сижу как животное, смирившееся со своей участью жертвы, когда он обходит бар. Полностью обходит. Он садится на соседний со мной стул, слишком близко для человека, которого я знаю всего около тридцати минут.

— Эта ракушка, — наконец говорит он, — моя.

— Замечательно, держи, — говорю я, пододвигая ее к нему. Моя улыбка сползает, когда эта чертова штука пододвигается обратно ко мне. — О нет. Я не могу застрять с этой штукой.

Я отодвигаю ее обратно.

Она медленно возвращается ко мне.

— Возьми ее! — говорю я, указывая на нее.

— Не могу. Так проклятие не работает.

Я сверлю его взглядом, будто он не вдвое больше меня.

— Эта штука проклята?

— В ней заключено мое сердце.

Слово падает между нами, как камень в стоячую воду. Я чувствую его рябь. Я смотрю на ракушку. Я смотрю на него. Я снова смотрю на ракушку.

— Прости, твое что?

Он откидывается назад, проводит рукой по выбившимся прядям, ускользнувшим из пучка, и начинает говорить. Будто каждое слово вырывают из него плоскогубцами.

— Мое сердце проклято внутри нее. Моя бывшая — морская ведьма, и ей не понравилось, что я с ней расстался, — он поднимает руку, будто отмахиваясь от этого, — эта часть не важна. Но эта ракушка мне очень хорошо знакома.

— Тогда забери ее. — Я пододвигаю ее к нему. — Неужели ты… о боже, перестань, — вздыхаю я. Ракушка, конечно, возвращается. — Почему она возвращается ко мне?

Он хватается за лицо и упирается локтями в колени.

— Такое ужасное время.

— Ой, прости, что я тебя беспокою, — язвлю я. — Рассказывай. Похоже, ты знаешь, что происходит. Как сделать, чтобы эта штука перестала возвращаться ко мне?

Он вздыхает, сжимает челюсть, затем смотрит на меня и облизывает губы.

— Давай найдем уединенное место. Там есть кое-что… ну, есть одно предостережение, о котором тебе стоит знать.

— Да, пожалуйста, — говорит ракушка, и он кивает ей, будто она права. — Это условие в том, что нижнее белье опционально?

— Не ракушка, а шлюха, — говорю я, постукивая по ракушке, будто шлепаю ее. — Клянусь, эта мысль только что не проходила через мой мозг. Это она использует мой голос, и я не давала ей разрешения.

Его губы дергаются, будто он вот-вот рассмеется, но затем он встает и жестом приглашает меня в дальнюю кабинку в баре, и я следую за ним. Я так хочу услышать, какого хрена происходит, что в этом состоянии я бы даже села в подозрительный фургон. Когда Лиам садится совсем близко ко мне и даже кладет руку на спинку сиденья, я, если бы не была так озабочена ракушкой, могла бы покраснеть сильнее или попросить его подвинуться.

Вместо этого я закатываю глаза и наклоняюсь к нему.

— Выкладывай. Что происходит?

— Ракушка делает вот что: она дрейфует. Она магическая, то есть просто появляется в новых местах. И привязывается к новым женщинам. Это часть проклятия. Потому что, чтобы его снять… — он вздыхает и снова закатывает глаза. — Это немного клише, но я должен поцеловать ту, кому она принадлежит, в определенную лунную фазу. Но я понял, что она привязывается к случайным людям, которых считает моей истинной парой. А потом, когда мы методом проб и ошибок выясняем, что они на самом деле не моя истинная пара, ракушка двигается дальше.

— Так что, мне очень жаль, но, кажется, ракушка думает, что ты моя истинная пара. И я просто скажу это прямо, потому что ты просто человек, который не заслуживает впутываться во все это. Тебе, вероятно, лучше всего поцеловать меня в следующее полнолуние, а потом позволить ракушке понять, что она снова ошиблась.

Что… он шутит. Я издаю нервный смешок, пытаясь понять, не собирается ли он тоже засмеяться, но он просто смотрит на меня с сочувствием. Тут я хмурюсь.

— Это шутка, да?

Его взгляд лениво скользит по толпе перед нами.

— Можешь спросить половину людей здесь — они скажут то же самое. Это известная история, в которой я оказался. Которая, — он переводит взгляд обратно на меня с извиняющимся выражением, — в которой теперь оказалась и ты.

Мои губы шевелятся, будто я пытаюсь поймать нужные слова, пока наконец не выпаливаю:

— Истинная пара?

— Слушай, она ошиблась тринадцать раз. Я думаю, это часть проклятия. Она просто будет продолжать выбирать людей. — Он хмурится, и в голосе слышна грусть. — И я буду застрять в этом до конца жизни. — Он поджимает губы и тяжело выдыхает. — Я знаю, это много для восприятия.

Я машу рукой.

— Я пишу любовные романы. Странные истории меня ни капли не пугают. — Я киваю на ракушку. — Я просто хочу знать, как избавиться от этой штуки. И как я оказалась втянута в проклятие.

— Ну, ты не проклята. Просто втянута в мое. Мы сделаем этот поцелуй, через сколько, дней через двадцать пять? Затем она двинется дальше.

Я вздыхаю и допиваю остатки дайкири, пока он наблюдает за мной. Я слегка кашляю от холода — бокал уже практически пуст.

— Знаешь, мне снилась эта ракушка.

— Снилась?

Я несколько раз перевожу взгляд между ним и дайкири.

— Обычно такого не случается? — Я смотрю вниз на ледяную кашицу, которая в основном бесцветна на дне бокала. — Тогда почему она мне снилась?

— Мне бы очень хотелось тебя зацеловать.

Я закрываю глаза и вздыхаю.

— О боже.

— По-настоящему, схватить его за лицо, как в киноафише, зацеловать.

— Я разрешаю тебя убить меня сейчас, — говорю я ему, имея это в виду абсолютно серьезно. Я оглядываю бар. — Вон тот гарпун на стене. Справится отлично.

— Я бы хотела, чтобы твой гарпун пронзил меня.

Я хватаю ракушку и засовываю ее в сумку, а его губы дрожат — он явно пытается сдержать смех.

— Я хочу быть предельно ясной, — говорю я сквозь зубы, — что я не думаю этих вещей. Или даже если думаю, спиши это на то, что я пишу горячие любовные романы. Пожалуйста, не обижайся.

Что-то мелькает на его лице — похоже, искреннее веселье.

— Я не обижаюсь, Фредди. И, кстати, ракушка говорит только правду. В этом весь смысл.

— В чем смысл? Унижать меня?

— В поисках моей истинной пары. — Он задерживается на этом слове. Истинная пара. Тяжелое и нелепое.

Я смотрю на него. Этот красивый, бессердечный — буквально бессердечный — мужчина сидит в своем баре и рассказывает мне, что ракушка, которую я купила по цене латте, содержит его настоящее сердце, и ракушка думает, что я его истинная пара, и все, что мне нужно сделать, — это поцеловать его.

Что ж, во-первых, я не могу ему поверить, пока не поговорю с Дов. Но пока я просто хочу вернуться в домик, потому что находиться так близко к нему — особенно после этого напитка — делает со мной что-то. Если я не ошибаюсь, он пользуется каким-то одеколоном, который мне очень нравится.

— Ну, звучит неплохо. Я больше не могу эмоционально ни к чему привязываться, так что, вероятно, она точно ошиблась. Мне просто прийти сюда в следующее полнолуние?

— Что значит, ты ничего не чувствуешь?

— С тех пор как… — Я замолкаю. Я не знаю, почему чуть не рассказала ему о Томми. О рабочей женушке. О Бисквит и мигающем курсоре, и той тихой, жестокой несправедливости всего этого. — Давно, — заканчиваю я.

— Я имею в виду, — говорит Лиам, кивая на мою сумку, — звучит так, будто ты кое-что чувствуешь там.

Моя рука шлепает его без мыслей, когда я не сдерживаю смех, и мы оба слабо смеемся вместе.

— Ладно, прости. Я имею в виду, это даже забавно, что она говорит.

Моя улыбка становится шире.

— Я бы тоже находила это, блин, смешным, если бы это не случалось со мной.

— Да, я прекрасно понимаю, — говорит он, и голос становится серьезнее. Мы сидим в тишине мгновение.

— Значит, прийти сюда? — спрашиваю я, постукивая по столу.

— Да, наверное, так лучше. Мне также стоит взять твой номер. На всякий случай.

Я бросаю на него взгляд.

— Это все хитрость, чтобы получить мой номер?

Он ухмыляется мне — такой ухмылкой, от которой в голове действительно начинают появляться очень плохие мысли.

— О, мне не нужно так стараться, милая. Нет, ты просто несчастная жертва морской ведьмы. И мне правда жаль.

Лиам достает свой телефон, на котором, как я заметила, нет ни одной трещины, в довольно простом темно-сером чехле. Я смотрю со слишком большим очарованием, как его довольно жилистые руки напрягаются, когда его пальцы двигаются, открывая сообщение, и затем он протягивает его мне.

— Давай, впиши свой.

Я беру и делаю это, надеясь, что Дов поможет мне вернуться в реальность. В любом случае, с этой ракушкой определенно что-то не так, тем более что он, похоже, единственный, кто тоже ее слышит.

Маленький сигнал на моем телефоне сообщает, что я получила сообщение, и я поднимаю взгляд на него, и мы оба неловко сидим. Если ракушка в чем-то и права, так это в том, что он чертовски хорош собой.

— В любом случае, — говорю я, закидывая сумку на плечо. — Мне пора идти, пока ракушка не сказала еще чего-нибудь.

Он улыбается мне и слегка кивает.

— Хорошо, писательница.

Теперь я краснею, потому что он заставил меня почувствовать что-то — алкоголь не помогает, — и я направляюсь к выходу. Как только я оказываюсь вне пределов слышимости Лиама, я выхватываю телефон — в лаймово-зеленом чехле, с двумя трещинами на защитном стекле — и немедленно звоню Дов.

Она берет трубку на втором гудке.

— Привет, малышка! Как…

— Дов. Мне нужно, чтобы ты рассказала мне все, что знаешь о мужчине по имени Лиам, который работает в «Риптайде».

— Лиам Данмор? Он довольно безобидный мэрмен, Фредди. Ну, не то чтобы безобидный, но он не известен тем, что нападает без причины.

Мэрмен, значит?

— Интересненько, — кричит ракушка. — Ну, не то чтобы я не знала этого уже.

— Что это было? — спрашивает Дов.

— Я купила ракушку в магазине Одессы, и, по-видимому, внутри нее сердце Лиама, — выпаливаю я, вводя ее в курс дела так быстро, как только могу. — И она не перестает орать ему мои неподобающие мысли. Или, ну, я их даже не думаю! Но это мой голос! И он только что сказал мне, что его бывшая — морская ведьма, которая его прокляла. И мне нужно знать, по шкале от одного до десяти, насколько это правда. Потому что это не сюжет ни одной книги, которую я бы написала — мой редактор вернул бы его с пометкой «слишком».

Тишина. Я отодвигаю телефон и проверяю, не сбросился ли вызов — вижу, что секунды продолжают идти.

— О, отлично, она привязалась к тебе, да? — наконец спрашивает она.

— Ты знаешь? — Я стараюсь не наступать на трещины в асфальте — обычно я не суеверна, но в этот момент больше проклятий я не вынесу.

— Все знают о проклятии, Фредди. Это Бухта Полумесяца. Морская ведьма вырвала сердце мужчины и запечатала его в ракушку. С одной стороны, для нас это обычный четверг… с другой — такие сплетни быстро разносятся по маленькому городку.

Я начинаю дышать тяжелее, поднимаясь в гору.

— То есть он не врет мне?

— Нет… она правда озвучивает твои мысли ему?

— Дов, она сказала ему, что я хочу залезть на него, как на дерево. И что я хочу, чтобы он меня гарпунил!

Я произношу это с такой серьезностью, что меня саму немного шокирует, когда из нее вырывается громкий смех — я присоединяюсь к нему, понимая, насколько это на самом деле забавно.

— Девочка, это уморительно. Ну, мне очень жаль. Но Лиам хороший парень. Он уже привык к этому. Слушай, посмотри на это так: по крайней мере, у тебя есть отличный повод поцеловать супергорячего мэрмена.

— Так ты знаешь и про поцелуй?

— Ага, опять же, все знают. Кроме приезжих.

Это заставляет меня чувствовать себя немного менее сумасшедшей. Я переживу одну жертву в виде поцелуя при полной луне с сексуальным мэрменом.

— Расскажи мне о морской ведьме. Мне просто игнорировать это до следующего полнолуния, а потом я в порядке?

Дов делает вдох. Я слышу какой-то звук на заднем плане — закрывается дверь, наверное, она выходит в более тихую комнату.

— Ее зовут Таласса. Она старая магия. Они с Лиамом были вместе какое-то время. Насколько я слышала, все было очень бурно. Он любил ее той большой, безрассудной, всепоглощающей любовью, а она хотела им владеть. Не разделять. Владеть. Но у нее есть эгоистичная сторона, которая Лиаму не нравилась — моя лучшая подруга приходится кузиной его сестре, так что я знаю — опять же, маленький городок — и он с ней расстался.

— Итак, она забрала его сердце. Буквально вырвала его из груди и запечатала в ракушке. У проклятия есть правила. Они всегда есть. Должен быть реальный способ сломать его, без уловок и прочего. В данном случае — это поцелуй его истинной родственной души в первое полнолуние нового сезона. Пока ни одно не сработало, но мы узнали, что это помогает освободить того, к кому привязалась ракушка.

— Да, он сказал, что ракушка продолжает привязываться к людям, которых считает его истинной парой.

— Да, думаю, Таласса встроила это в проклятие или что-то в этом роде.

— Значит, она, скорее всего, ошиблась и насчет меня.

Я не могу поверить, насколько меня это расстраивает. Было бы так приятно думать, что вселенная действительно доставила мне мэрмена — истинную пару.

— С точки зрения статистики — да, скорее всего.

— О! И еще, он выглядел раздраженным, что ракушка выбрала меня, — говорю я, видя вдалеке домик Дов. — Как будто это плохое время.

— Вероятно, так и есть. Летнее полнолуние чуть больше чем через три недели, и у морского народа в ту ночь собрание. Таласса обычно появляется. Так что она, скорее всего, доставит тебе массу проблем, если узнает, что у него новая кандидатка. Он это ненавидит.

— Отлично. Замечательно. Я приехала сюда писать книгу, а теперь у меня может появиться заклятый враг в лице морской ведьмы.

— Добро пожаловать обратно в Бухту Полумесяца, малышка. Это действительно прекрасный, спокойный городок, но не все такие солнечные и чудесные, как я.

Я смеюсь, но смех выходит дрожащим.

— Эй, Дов?

— Мм?

— Спасибо, что разрешила мне остаться здесь. Мне нужна была такая встряска, честно.

— В любое время, Фредди. Для этого и нужен дом. — Пауза. Теперь мягче. — И, если это вообще что-то значит: вселенная не посылает тебе сны просто так. Ракушка нашла тебя не случайно. Может, просто… не выбрасывай ее с обрыва, пока не поймешь, зачем. Интересно, что она тебе снилась, и это, оказывается, ракушка Лиама…

— Даже не смей намекать, что это правда.

— Я просто говорю! Погоди, как ты вообще ее получила?

— Я купила ее в магазине Одессы. За шесть баксов.

Еще немного тишины.

— Да, не относись к этому легкомысленно, кузиночка.

— Я не его, блин, истинная пара.

— Кто-то же должен быть! — Я слышу, как она снова двигает что-то на заднем плане. — Но серьезно, звони мне по любому поводу. Если Лиам будет доставать, я знаю, кому позвонить, чтобы он быстро угомонился. Но он хороший парень, я доверяю его суждению. Я не слишком беспокоюсь, в целом. Кажется, это безобидное проклятие, по крайней мере для тех, кто в него впутывается. Зато для Лиама это настоящий ад.

Мы заканчиваем разговор еще парой фраз, я проверяю телефон три раза, чтобы вспомнить код от ее входной двери, и наконец попадаю внутрь. Я сажусь на диван в угасающем свете, держа сумку обеими руками, чувствуя, как ракушка пульсирует сквозь кожу.

Вот это денек.

Мой телефон жужжит. Сообщение с незнакомого номера… наверное, стоит сохранить его имя.

Бар пустеет около одиннадцати.

Сегодня будний день, так что народ расходится рано — селки возвращаются в воду, завсегдатаи закрывают счета, а парочка, которая медленно танцевала у музыкального автомата три часа подряд, наконец закругляется. Я протираю стойку на автопилоте, как делаю это каждую ночь уже шесть лет. Бокалы. Стойка. Стулья. Запереть нижнюю палубу. Закрыть кассу.

Кира сушит бокалы рядом со мной после того, как достала их из посудомоечной машины, которую пора чинить, потому что она не досушивает. Она пока ничего не сказала о писательнице, а значит, она думала об этом часами и сейчас собирается высказаться.

— Ну, — начинает она.

— Да, еще одна, — сразу признаюсь я.

— Похоже, она человек.

— Ага, человек, — говорю я, бросая взгляд на стул, где Фредди заказывала свою дайкири. Она чертовски милая, но я чувствую вину, что впутываю таких людей в это дерьмо. Обычно это кто-то из Бухты, и они знают о проклятии.

Кира наливает себе рюмку текилы и садится за стойку.

— Зачем она приехала?

Я тоже наливаю себе рюмку, потому что теперь мне предстоит снова целовать кого-то и повторять этот гребаный цикл снова и снова.

— Она сказала, что писательница. Забыл спросить, зачем именно она здесь.

Кира трет немного соли о кожу из мешочка на поясе — так делают большинство фей кораллов, если слишком долго находятся на суше.

— Ну, перед тем как поцелуешь, угости ее за свой счет. Это просто пиздец, что Таласса заставляет тебя проходить через это снова и снова.

Я подношу рюмку к губам, вдыхаю, запрокидываю голову и позволяю огню потечь по горлу. Я ставлю рюмку на стол сильнее, чем нужно.

— Да, она меня, честно говоря, прокляла дважды.

Каштановые брови Киры приподнимаются.

— Технически она не может наложить на тебя проклятие, если в нем нет бреши, так что, я имею в виду, в какой-то момент мы сможем его реально снять… но новенькая милая, — добавляет Кира небрежно, будто комментирует погоду, и смотрит на меня в надежде, что я продолжу разговор.

Я молчу, потому что она права. Я стараюсь не ввязываться в этих бедных женщин, потому ну какая в этом справедливость? Я отвожу взгляд, пряча легкую усмешку, потому что дерьмо, которое та ракушка говорила за Фредди, было чертовски смешным. И как она выглядела униженной… я бы залезла на тебя, как на дерево… я бы позволила тебя себя гарпунить.

— Ты же знаешь, я больше не встречаюсь и ничего не делаю с теми, кого выбирает ракушка, — говорю я, промывая наши рюмки.

— Знаю, знаю. Как насчет того, чтобы навестить Морвена?

Я фыркаю и сажусь за стойку, слегка откинувшись, вытянув одну ногу.

— Это такая задница — добираться до его острова, — говорю я, хотя это лишь малая причина, по которой я не был там шесть лет.

Она ухмыляется и поднимает обе руки.

— Ну, когда-то тебе придется сделать себе одолжение. Потому что ты заслуживаешь кого-то, Лиам. И у ракушки явно хороший вкус.

Я выдыхаю и опираюсь обеими руками о стойку. Дерево прохладное, твердое и настоящее — больше, чем я могу сказать о большинстве вещей в моей жизни.

— Она еще и забавная, — признаюсь я, потому что нет смысла врать Кире — она будет давить, пока я не скажу. В глазах Фредди было что-то, когда она сказала «я больше ничего не чувствую». Пустота. Не драматичная, не наигранная. Просто… пустая. Такая же пустота, которую я вижу в зеркале каждое утро.

Из-за отсутствия сердца. Сомневаюсь, что у нее та же причина. Что произошло в ее жизни, что заставило ее так чувствовать?

Мои глаза слегка расширяются.

— Она сказала, что ей снилась ракушка… никто из остальных такого не говорил, — я моргаю и отвожу взгляд, качая головой. — Вероятно, очередная выходка Талассы… просто хреновое время, что Таласса будет здесь в это полнолуние, — я смотрю на Киру. — В прошлый раз, когда это случилось, она так достала ту селки. Представь, что будет с человеком, который не отсюда?

— Просто держи ее подальше от Серебряного прилива, и все будет нормально.

— Да, ты права, — говорю я. Там в этом году будет наше собрание, там появится Таласса. В прошлый раз мы с ней серьезно поругались, потому что я потребовал снять гребаное проклятие, и мы оба закончили в синяках и царапинах. Она потом пыталась трахнуть меня, но я отшил ее так жестко, как только мог.

— В общем, увидимся завтра, — говорю я, постукивая по столу.

— Есть, есть, бессердечный любовник.

Я выхожу в ночь, уличные фонари горят настоящим огнем, который магически зажигается, когда становится слишком темно.

Я думаю о том, как лицо Фредди покраснело, когда ракушка сказала то про мои руки. Как она рыкнула заткнись на собственную сумку.

Было бы приятно увидеть ее снова такой краснеющей.

Эта мысль застает меня врасплох, потому что я обычно более сдержан, когда позволяю мыслям блуждать. С тех пор как у меня вырвали сердце, эмоции просто не могут приземляться так, как раньше. Это чувство — желание снова увидеть лицо Фредди, искаженное от унижения из-за того, как сильно она, очевидно, меня хочет, из-за того, что та ракушка, вероятно, говорит чистую правду, — ощущается скорее как воспоминание о том, каково это — чего-то хотеть. Эхо.

Поэтому я держу дистанцию до поцелуя, чтобы ракушка могла прибиться к чьему-то еще порогу.

Но эта… ей снилась ракушка.

Океан темный и дышит, когда я наконец подхожу к нему. Я снимаю одежду и захожу на мелководье, позволяя воде подняться выше колен, талии, груди. Она никогда не кажется холодной, как для тех, кто не из океана, — скорее успокаивающее объятие для моей кожи. Когда вода доходит до плеч, что-то во мне расслабляется, будто тело помнит то, чего не может помнить сердце. Я ныряю в волны, жабры мгновенно открываются на шее, когда я плыву дальше. Просто до места, где волны уже не бьются.

Я остаюсь с двумя ногами, плавая на спине и глядя в небо, пока мое тело покачивается на воде, влага океана проходит через жабры, увлажняя легкие. Это странно — жить на суше, потому что технически я могу делать это вечно. Но есть что-то в насыщении тела соленой водой как снаружи, так и изнутри, что подобно освежающему напитку после долгого, тяжелого дня. Я редко принимаю свою полную форму в последнее время. Кажется, проклятие убило и мою авантюрную сторону. Возвращение в воду такой, какой создал океан… признаюсь, я озлоблен.

Я стараюсь не думать о кареглазой брюнетке. Интересно, какие любовные романы она пишет? Я усмехаюсь про себя, моя голова слегка покачивается на течении, вода входит и выходит через жабры на шее, когда я думаю: такие же грязные, как та ракушка?

Давненько с человеком не было так весело…

Мои брови хмурятся, и я сосредотачиваю внимание на своем теле.

В течении есть энергия. Сдвиг, будто что-то холодное пронизывает теплую воду, как жила льда. Я знаю это чувство. Вот блядь.

Таласса.

Ее здесь нет. Физически. Но она близко к поверхности, где-то там, в глубине, и она взволнована. Я чувствую это так, как чувствуешь приближение шторма — перепад давления, электрический заряд и глубинное ощущение знания.

Это чувство слабое, что заставляет меня думать, что она сама не в воде, но с тех пор как проклятие наложено, она может воздействовать на меня через океан. Это еще один слой, который бесит, потому что портит пребывание здесь. Волна толкает меня сильнее, будто несет обратно к берегу.

Блядь, эта морская ведьма только не вздумай мне писать. Когда очередная волна толкает меня сильнее обычного, я закатываю глаза, ныряю под воду и плыву обратно к берегу.

Это проклятие начинает меня утомлять. Какое-то время оно было терпимым, учитывая, что происходило в моей жизни, но она не может продолжать портить все веселые связи и мое время в океане.

Когда я выхожу, вода стекает по моему телу, особенно по волосам, я сажусь на песок и беру телефон. Многие немагические существа мерзнут при такой смене, но я чувствую лишь ошеломляющее ощущение высыхания.

Конечно… Таласса действительно написала мне. Я вижу только ее имя и не читаю сообщение, прежде чем снова посмотреть на бьющиеся волны. Она контролирует меня, и ей это нравится.

Как бы мне ни понравились эти красные щеки Фредди, это нелепо, что проклятие Талассы перекидывается на людей, которым нет никакого дела до этой части нашего мира.

Я перечитываю.

Дважды.

Трижды.

Вот блядь. Она не стала бы просто так сообщать мне такое из дружелюбия. Значит, в проклятии что-то изменилось или активировалось? Что-то, в чем она обязана мне помочь? Она уже так делала раньше, когда такое случалось.

Три точки появляются. Исчезают. Снова появляются.

Вот и все. Это все, что она мне дает. Этого достаточно, чтобы подтвердить, что… Я кладу телефон и смотрю в направлении, где находится Бухта Полумесяца. Таласса никогда не вмешивается, если не обязана. В первый раз, когда это случилось, у меня появилась надежда, я думал, это значит, что она наконец моя родственная душа, но те крошечные остатки чувств, которые у меня были, были раздавлены, когда я понял, что это не суждено.

Что-то в Фредди активировало что-то или изменило. Она не просто случайный человек, я так не думаю.

Талассе не понадобилось бы новое правило, если бы Фредди не была особенной. Ты не добавляешь замки на уже запертую дверь.

Ты добавляешь замки, когда боишься, что кто-то нашел ключ.

Я планировал держать с ней дистанцию, держать Фредди подальше от Луманари, подальше от поля зрения Талассы, позволить ей прожить лето и написать книгу или какого хрена она здесь делает. Может, немного пофлиртовать, потому что почему бы и нет? Поцеловать ее в полнолуние где-нибудь в уединении. Посмотреть, сработает ли, потому что я буду врать сквозь зубы, если не признаю, что хочу, чтобы хоть одна из них сработала.

Но если я так сделаю, лунное окно закроется?

Почему оно должно закрыться? Это означало бы, что проклятие должно быть снято, потому что часть проклятия заключалась в том, что ракушка всегда будет искать других. И если нет способа проверить, действительно ли она нашла ту самую…

Фредди на самом деле моя истинная пара?

Экран телефона гаснет от бездействия, пока я смотрю вперед.

Я думаю о ней рядом с Талассой, и в моей груди происходит что-то — эхо чувства, которое больше похоже на приказ. Что-то старое, глубокое и вшитое, что существовало до проклятия и, видимо, пережило его.

Я не хочу, чтобы Таласса была рядом с Фредди.

Я не хочу, чтобы что-то касалось ее.

Я открываю контакт — Фредди (Ракушечная девочка) — и почти пишу ей. Почти предупреждаю. Но уже полночь, она, наверное, спит, и я даже не знаю, что бы сказал. Привет, моя бывшая морская ведьма только что изменила правила, так как, возможно, боится именно тебя, так что я почти уверен, что ты моя истинная пара, и еще я не могу защитить тебя так, как хочу, потому что проклятие не позволяет, а значит, нам нужны новые правила взаимодействия. Например, что тебе нужно быть рядом со мной.

Я ничего не отправляю. Пока. Вместо этого я смотрю туда, где где-то в пляжном домике в миле вдоль побережья женщина, которую я встретил четыре часа назад, спит с моим сердцем на прикроватной тумбочке.

Таласса напугана.

Я снова открываю телефон.

Теперь я покончил с пассивностью.

Я просыпаюсь от трех событий одновременно.

Во-первых, мне удается проснуться за час до будильника, который стоит на семь, и когда я встаю, ракушка скатывается с прикроватной тумбочки и приземляется мне на ногу, попадая точно в центр большого пальца с точностью управляемой ракеты, и я вскрикиваю так громко, что птица на кормушке за окном мгновенно улетает.

Во-вторых, я вижу сообщение от Лиама, отправленное в полночь:

— Он написал нам в полночь. Как романтично.

— Это не романтично, — говорю я ей с пола, где сижу, обхватив ногу. — Это логистика. Скорее всего, связано с тем, что с тобой не так.

Я проверяю время. Семь пятнадцать. У меня сорок пять минут, чтобы принять душ, одеться и дойти до города, выглядя как нормальный человек, которого только что не атаковала ракушка в постели.

Сегодняшнее утро — сплошной кошмар.

Я ударяюсь другим пальцем о дверь ванной. Душ три минуты льет холодной водой, потом обжигающе горячей, потом снова холодной — будто сантехникой управляет кто-то с личной неприязнью. Я сбиваю кружку со стойки, и она разбивается — одна из эклектичных кружек Дов, конечно же, — и я трачу десять минут на то, чтобы собрать осколки, пока ракушка комментирует с другого конца комнаты.

— Мы сегодня очень неуклюжие.

— Я не неуклюжая. Это вселенная на меня нападает.

— Может, нам стоит надеть более удобную обувь.

Я кидаю в нее носком.

— Ты сегодня болтливее, чем вчера!

Как по команде, она замолкает.

Прогулка в город оказывается еще хуже. Я спотыкаюсь о булыжник, который, клянусь, вчера был ровным. Чайка пикирует на меня и ворует кусок гранолы, который я ем на завтрак, потому что ситуация с кружкой разрушила мои планы на утреннюю трапезу. Я наступаю во что-то мокрое, что отказываюсь идентифицировать. Телефон выскальзывает из руки дважды, и во второй раз приземляется экраном вниз на тротуар, добавляя еще одну трещину на защитное стекло.

Цветочный горшок падает с подоконника, когда я прохожу под ним. Но не на меня — пролетает примерно в двух дюймах, разбиваясь о булыжники прямо рядом с моей ногой. Я смотрю на разбитую терракоту, рассыпанную землю, бедное маленькое растение, которое ничего не сделало. Я замираю.

— Почти попало в нас.

— Ага, — выдыхаю я. — Я заметила.

— Это похоже на что-то большее, чем просто неуклюжесть.

Впервые мы с ракушкой в чем-то сходимся.

— У тебя есть что добавить, что могло бы помочь?

Тишина.

К тому времени, как я добираюсь до кафе «Рема» — милого местечка с разномастными стульями, меню на грифельной доске и окнами, открытыми утреннему ветерку, — я духовно уничтожена. Мои волосы делают что-то, что я не могу контролировать. Один ботинок слегка влажный от той загадочной лужи. И я вибрирую от той особенной тревоги женщины, против которой ополчился космос.

Но я здесь. Вовремя. И, заглядывая в окно, я вижу, что он уже внутри.

Лиам сидит за угловым столиком, спиной к стене, что выглядит очень намеренно. Его серебряные волосы сегодня распущены, свободно падают ниже плеч, на нем темная рубашка-поло с закатанными рукавами, предплечья выставлены напоказ, татуировки ловят утренний свет.

— Эти руки должны быть вне закона.

— Пожалуйста, я умоляю. Не сегодня.

Я толкаю дверь, наполовину ожидая, что на меня упадет что-то с другой стороны. Я чудом захожу без происшествий, и Лиам поднимает взгляд. Его выражение лица становится сложным, когда он видит меня — начинается с облегчения, а затем меняется, когда он замечает мое состояние.

Он кивает на стул напротив себя.

— Похоже, утро было лучше.

— О, я так рада, что ты заметил. — Я плюхаюсь на стул напротив него. — Я не сплю сорок пять минут, а уже разбила кружку, меня атаковала чайка, меня чуть не убил цветочный горшок, и я наступила в какую-то гадость. У меня были дни и получше.

Его брови хмурятся, но не от веселья. С чем-то более острым.

— Когда это началось?

— Когда началось что?

— Невезение.

Моргаю.

— Ну, я имею в виду, невезение — это один из способов это назвать. Это началось сегодня утром, наверное? Когда ракушка упала мне на ногу. А потом просто… все. Одно за другим. Будто город решил, что я его лично оскорбила.

Он смотрит на меня с такой интенсивностью, что я забываю о мокром ботинке.

— Вчера было так же?

Я вспоминаю.

— Нет. Вчера все было нормально. Странно, очевидно, из-за… — я расплывчато указываю на сумку, где живет ракушка, — …всего этого. Но ничего не пыталось мне навредить.

Его челюсть напрягается. Он откидывается на спинку стула и смотрит в окно, и я вижу, как что-то работает за его глазами, к чему у меня нет доступа.

— Я, кстати, заказал тебе латте, — говорит он, что совсем не то, что я ожидала услышать. — Можешь не пить, если не хочешь. Там просто немного меда.

Мои глаза слегка расширяются, запах кофе действительно до меня доходит.

— Ого, спасибо. Я обожаю латте с медом.

Его взгляд возвращается ко мне, в глазах легкая улыбка.

— У меня было предчувствие.

Как раз когда тишина становится немного неловкой, подходит бариста с двумя латте, пена идеально украшена. Я ныряю в свой почти сразу — теплая крепость кофе с легкой сладостью — это правильный способ справиться со всей этой ерундой.

— Забавно, что с тех пор, как я села, ничего плохого не случилось, — говорю я, скорее себе. — Судя по тому, как началось утро, это должно было быть обжигающе горячим.

— Заметь, как безопасно рядом с ним.

Я замираю с кружкой у губ, оглядываясь, потому что все еще шокирована, что никто другой этого не слышит. Взгляд Лиама падает на мою сумку, и он выглядит почти встревоженным.

— Ракушка не врет, — тихо говорит он.

— Что ты имеешь в виду?

Он трет затылок, отчего его руки становятся еще более заметными, и мне приходится прочистить горло, чтобы сосредоточиться.

— После того как ты ушла вчера вечером, я зашел в океан. Я чувствовал энергию Талассы в течении. Она была взволнована из-за чего-то. — Он опускает руку и лениво указывает на меня. — Из-за тебя. Конкретно. — Он говорит это ровно, как сообщают о погоде. — Она написала мне.

— Твоя бывшая-морская-ведьма пишет тебе?

— Мы все пишем, — фыркает он, но в глазах нет жесткости. Он достает свой телефон и протягивает его через стол. Я читаю сообщение.

Я читаю дважды.

— Ее жемчужина? — Я поднимаю взгляд. — Возможно, во мне говорит писательница романов, но это звучит как двусмысленность.

Он приподнимает бровь, отпивая свой латте.

— Это буквально большая черная жемчужина. Как хрустальные шары в человеческом мире. — Он ставит кружку и ухмыляется мне. — Может, ракушка действительно отражала то, что проносилось у тебя в голове.

Румянец грозит расцвести на лице.

— Ладно, продолжай… значит, она за мной наблюдала?

— Она наблюдает за ракушкой. Которая на тебе. Так что, по сути, да.

Я кладу телефон и делаю очень большой глоток латте. Потом еще один. Затем я подумываю выпить все залпом и заказать второй.

— Ладно. Значит, морская ведьма может меня видеть. И она добавила новое правило в проклятие. И мое ужасное утро…

— Вероятно, ее энергия. Просачивается. — Он выглядит по-настоящему злым сейчас, но не на меня, а на что-то гораздо большее. Его золотисто-карие глаза стали твердыми, руки лежат на столе, будто он специально их там удерживает. — Когда Таласса фокусируется на ком-то, это проявляется. Невезение, мелкие происшествия, вещи, которые кажутся случайными, но таковыми не являются. Она не может напрямую проклясть тебя, ты не связана с ее магией, но она может направлять энергию в твою сторону. Представь это как… течение. Она направляет на тебя бурный поток, и ты чувствуешь его тягу.

Я прокручиваю в голове все плохие вещи, которые случились со мной, и откидываюсь на спинку стула, оглядываясь.

— Отлично. Мне очень нравится, обожаю.

— У меня было небольшое подозрение, и, основываясь на том, что ты сказала, и на ракушке, тебе просто нужно быть рядом со мной.

— Его заботливость привлекательна.

Я закрываю глаза, но успеваю заметить, что он улыбнулся.

— Я не думаю… я могу привыкнуть к этому.

— Ракушка права, — осторожно говорит Лиам. — Насчет того, что рядом со мной безопасно. Моя энергия противодействует ее. Всегда так было, с самого проклятия. Когда ты рядом со мной, ее влияние не может достать тебя так легко.

— Очень удобно для мужчины, которому нужно, чтобы я поцеловала его в полнолуние.

Что-то мелькает в его выражении, будто он теперь обеспокоен.

— Я не выдумываю, Фредди.

Дов обязательно услышит об этом, как только я уйду.

— Так что это значит? Мне просто ходить за тобой три недели, как утенку?

Он не отвечает сразу, вместо этого некоторое время смотрит в свой кофе, будто в нем может быть ответ.

— Прошлой ночью, после сообщения Талассы, я начал думать. — Он замолкает, время от времени поглядывая на меня. — Ракушка привязывалась к тринадцати людям до тебя. Таласса ни разу не меняла правила ни для одной из них. Никогда не добавляла условий, только иногда присылала сообщения, когда была особенно ревнива к кому-то. Она увидела тебя в своей жемчужине и немедленно добавила правило, которое гласит, что ты не можешь быть далеко от меня. — Он поднимает взгляд. — И она не сказала бы этого, если бы не была вынуждена. Она не хочет никого рядом со мной.

— Что ты пытаешься сказать?

Он делает вдох.

— Я говорю, что ракушка может быть права, выбрав тебя. Я не могу подтвердить, не до полнолуния. Но Таласса взволнована, и ты сказала, что тебе снилась ракушка. — Он встречает мой взгляд. — За тринадцать раз такого никогда не было.

В кафе слышны естественные звуки вокруг — работают машины, болтают посетители. Я благодарна за это, потому что мне нужен этот момент тишины.

— Можешь сказать прямо, что ты имеешь в виду, — говорю я, сжимая кружку крепче, чувствуя, как сердце уходит в горло.

— Ты вполне можешь быть моей истинной парой.

Я сглатываю, и слюна кажется ватой.

— И морская ведьма знает?

— Она подозревает.

— И теперь она пытается навредить мне.

— Мелкие вещи. Проверяет границы. Но да.

— Тогда зачем она написала тебе, чтобы ты был рядом со мной? Можно подумать, она хотела бы, чтобы мы были на разных континентах. — Честно говоря, я не могу даже осмыслить это. Но пока что ракушка реальна, и мое утро тоже было реальным.

— Честно, понятия не имею…

— Чем крепче ваша связь, тем хрупче становится моя ракушка.

Лиам задерживается на этой мысли на некоторое время, затем приподнимает брови и кивает.

— Это звучит как что-то, что она могла бы добавить.

— Что, если ракушка разобьется? — спрашиваю я, глядя на свою сумку.

— Тогда его сердце потеряно навсегда.

— Было бы неплохо, если бы ты просто отвечала на все вопросы.

Снова тишина.

— Это мое сердце, с которым ты разговариваешь, — усмехается Лиам, и когда я снова смотрю на него, я вижу в его глазах игривый блеск. Я издаю слабый смех — я явно слишком долго соображала, что он сказал, и теперь мне неловко.

Я откидываюсь на спинку стула, осознавая всю серьезность происходящего. Я смотрю на этого нелепо красивого, бессердечного мэрмена, который заказал мне латте, который говорит мне, что его сумасшедшая бывшая посылает на меня плохую энергию через океан…

Который говорит, что я его истинная пара… значит, он мой?

— Честно говоря, у меня в голове не укладывается, — говорю я, теребя кружку. — Так что, может, мы просто будем рядом друг с другом и притворяться, что другой не существует, чтобы ракушка не разбилась.

Он слегка пожимает плечами.

— Не худшая идея. — Он наклоняет голову. — Так где ты остановилась, пока здесь?

Эта почти-улыбка снова появляется.

— В пляжном домике Дов.

— О, Дов? — Он слегка кивает, и его сильные пальцы манипулируют собственной кружкой. — Так ты хочешь остаться там или со мной?

— Горячо.

Я медленно вдыхаю, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

— Прости?

— Если плохие вещи перестали случаться, пока ты была здесь, я предполагаю, что тебе нужно находиться в пределах небольшого расстояния от меня. Так что жить вместе. — Он поднимает руку. — Слушай, нам никогда не придется касаться темы истинной пары. Я даже не знаю, насколько это вообще серьезно. Я могу спать на диване. Но мы должны быть под одной крышей.

Я слегка киваю.

— Да, мне сначала нужно спросить Дов. Это нейтральная территория, и будет странно жить у тебя. К тому же я хочу, чтобы она подтвердила, что это все реально.

— Справедливо… Я также должен продолжать работать в баре. Так будет естественнее всего. Слухи здесь распространяются быстро, и я не хочу, чтобы за тобой следовало больше драмы, — говорит он, и я не могу соврать, что что-то разливается у меня в животе от того, как он на меня смотрит, когда произносит это, — будто стайка бабочек вспорхнула.

Я быстро моргаю.

— Да, это легко. Я могу писать, пока ты работаешь.

Он медленно вдыхает через нос, затем потирает подбородок.

— Хорошо, Фредди… три недели. Мы сможем это пережить — три недели.

— О, мы это переживем, еще как.

В этот раз я не сверлю сумку взглядом и не говорю ей заткнуться, а просто немного теряюсь, глядя в его глаза.

Что только что случилось с моей жизнью?

Дов отвечает на мою паническую переписку в течение тридцати секунд — значит, либо она между встречами, либо почувствовала возмущение в ведьмовской силе.

Я печатала под столом, пока Лиам приносит нам добавку, мои большие пальцы летают.

Три точки. Затем телефон звонит.

— Девочка, какого хрена там происходит?

— Я не знаю, — говорю я, наблюдая, как Лиам садится напротив с двумя свежими кортадо¹, и мое сердце уже колотится при взгляде на них. — Я просто…

— Слушай, не то чтобы я не хотела с тобой поговорить, но дай трубку Лиаму. Он там, да?

Я киваю, будто она это каким-то образом увидит, и затем передаю телефон ему.

— Дов хочет с тобой поговорить.

Я очень внимательно слушаю, сжимая в руках маленький стаканчик, коленка подпрыгивает, пока Лиам отвечает на несколько основных вопросов, пересказывая то, что мы только что обсудили. Затем я слышу, как она что-то говорит на том конце, но не разбираю, что именно. В какой-то момент Лиам с чем-то соглашается и возвращает мне телефон.

— Ты здесь, Фредди? Ладно… как ведьма, мы много изучаем проклятия. У них очень строгая структура, и знание того, как действовать в рамках проклятия, — это основа магии. Как бы я редко рекомендовала тебе просто жить с незнакомцем три недели, вероятно, тебе безопаснее всего жить у Лиама. Его энергия — сильнейший противовес Талассе, а ты буквально ходишь с мишенью на спине без нее. Я не знаю, стала бы она тебя, ну знаешь, убивать или что-то в этом роде, но я ей не доверяю, а Лиаму доверяю.

Я настолько ошеломлена, что пялюсь на него, пытаясь осознать, что мне придется жить с этим мужчиной?

— Дов, это все правда? — спрашиваю я, слегка поворачиваясь в кресле, чтобы дать Лиаму спину. — Я, честно говоря, немного паникую.

Лиам, кажется, наклоняется, будто хочет предложить мне утешение, но на этом все и заканчивается.

— Не буду врать, девочка, это не круто. Хотела бы я приехать. Но семья Лиама старая и обладает большой силой. Он в безопасности, поняла? Таласса не может рискнуть причинить тебе серьезный вред, иначе ее закроют. Но она очень зла, и ее проклятие может сработать с большей отдачей, чем ожидалось. Пожалуйста, это ради твоей безопасности. Я не люблю такие проклятия, пропитанные горечью. Они размазываются по краям.

— Ладно, пожалуйста, будь на связи как можно чаще, — говорю я.

Она тепло смеется на том конце.

— Ага, звони или пиши когда угодно, слышишь?

— Спасибо, Дов.

— И знаешь что, получай удовольствие. Лиам — завидный экземпляр.

— Ага, еще какой.

Я смотрю на Лиама, который приподнимает бровь. Я вздыхаю и нажимаю красную кнопку отбоя.

— И что же я, по-твоему? — игриво спрашивает он.

— Любопытный.

Тут его губы расплываются в широкой улыбке, обнажая довольно красивые зубы и офигенную улыбку.

— Я не думаю, что там это было сказано.

Я замолкаю на мгновение, потому что, честно говоря, чем больше я на него смотрю, тем красивее он мне кажется.

— Значит, она сказала тебе, что рекомендует мне жить у тебя?

Он несколько раз кивает.

— Да, я тоже с ней согласен. Ты не против?

— Думаю, у меня нет выбора.

— Все в порядке, Фредди. Мы сделаем это так, как тебе будет удобнее, хорошо?

Я почти осушаю кортадо залпом, кофеин быстро попадает в кровь.

— Ладно… ладно, хорошо. Поехали за моими вещами.

Мы идем обратно к пляжному домику Дов вместе, и я сразу замечаю, что ничего не пытается меня убить. Никаких бешеных цветочных горшков. Никаких чаек-камикадзе. Никаких загадочных луж. Солнце теплое, ветер соленый, и худшее, что случается, — это комментарий ракушки о том, как волосы Лиама ловят свет.

— Выглядит как жидкое серебро, когда солнце попадает на них. Нам нужно их коснуться.

— Ты хочешь потрогать мои волосы? — спрашивает он, и в его голосе звучит игривость, которая меня одновременно и ободряет, и пугает за себя. Мне очень нравится, как он со мной флиртует.

— Я просто заметила, что они точно не похожи на нормальные человеческие волосы, — отвечаю я, мельком глядя на него, пока он идет рядом.

— Под водой они выглядят по-особенному, знаешь ли.

— То есть ты настоящий мэрмен?

— Ага, который проводит слишком много времени на суше.

— Ладно, я много раз здесь была, но никогда не сталкивалась с большим количеством… ну, как бы тебя классифицировать? Магического человека?

— Потому что мы обычно не живем в самой Бухте.

Я смотрю на него, и часть меня осознает, что есть шанс, что он может быть моей буквальной истинной парой. Нет, все еще не могу это принять.

— Тогда почему ты здесь?

— Из-за морской ведьмы. Она делает пребывание в океане невыносимым.

— А, — отвечаю я, поворачиваясь вперед и замечая домик Дов.

Тишина буквально неловкая, но скорее из-за того, что мы рядом друг с другом по очень конкретным причинам. Ну о чем нам вообще говорить? Ему нормально в тишине? Мы когда-нибудь обсудим это «мы предназначены друг для друга»?

Я пытаюсь отогнать эти мысли и вхожу в домик. Мне требуется десять минут, чтобы собраться, потому что я никогда толком и не распаковывалась. Лиам ждет в гостиной, разглядывая книжную полку Дов с руками в карманах, и я стараюсь не думать о том, что этот нелепо красивый мужчина стоит в моей временной гостиной, пока я запихиваю белье в чемодан в соседней комнате.

— У нее хорошая коллекция книг, — кричит он. — Особенно по кельтской мифологии.

— Ты любитель мифологии? Это особенность мэрменов?

— Это особенность «я почти шесть лет торчал на суше и больше заняться было нечем».

Я смеюсь так громко, что роняю туфлю, что кажется опасным во многих смыслах. Я не чувствовала чего-то подобного со времен Томми. Я хватаю свои три чемодана — потому что да, я планировала остаться здесь надолго — и выкатываю их в гостиную. Лиам смотрит на них. Смотрит на меня.

— Ты собралась надолго.

Я опускаю руки по бокам, затем ставлю их на бедра.

— Да, я не очень хотела возвращаться домой в ближайшее время.

Все еще с руками в карманах, он поворачивается ко мне и медленно делает шаг вперед.

— Почему?

— О, ты не хочешь знать.

— Ну, я вроде как хочу.

На моих щеках появляется румянец, и это заставляет меня понять, насколько я была одинока, если даже малейший намек на то, что горячий мужчина проявляет ко мне доброту, полностью меня разматывает.

— Ну, мой бывший разбил мне сердце около года назад. Я в основном его пережила, но застряла в этом промежуточном состоянии, где я еще не новая я. И я в основном здесь, чтобы сосредоточиться на книге и уложиться в дедлайн.

Лиам медленно достает руки из карманов и берется за верхушки моих чемоданов.

— Я отнесу это к твоей машине, и мы поедем ко мне. — Затем его взгляд встречается с моим, и мое сердце слегка трепещет. — Приятно знать, что ты свободна.

У меня в животе переворачивается — приятно.

— Оооо, да!

Лиам начинает смеяться, катя чемоданы прочь. Я хочу спросить, свободен ли он, но затем понимаю, что именно из-за этого мы и оказались в этой ситуации.

— Я закопаю эту ракушку.

— Мне даже нравятся ее маленькие комментарии, — говорит он, повернувшись ко мне спиной. Я быстро двигаюсь, чтобы открыть ему дверь, и в воздухе между нами чувствуется напряжение, которое говорит мне, что определенно присутствует какая-то искра. Это то, как мы частично встречаемся взглядами, а затем неловко отводим глаза, или проскальзываем мимо друг друга, будто не хотим подходить слишком близко, потому что это может послать определенный сигнал. Особенно когда я снова чувствую на нем тот одеколон.

Я вожусь с ключами, открывая свою серебристую Honda Civic². Лиам поднимает их с легкостью и кладет в багажник, и вот сейчас я благодарю младенца Иисуса за то, что решила сделать глубокую чистку машины перед приездом сюда. Иначе он мог бы увидеть тот кавардак из вещей, которые я храню в багажнике. Я завожу машину как раз перед тем, как он садится, машина слегка покачивается от его нового веса. Он откидывается и слегка раздвигает ноги, руки на бедрах.

— Какой-нибудь альтернативный рок девяностых? — спрашиваю я слегка высоким голосом и сразу включаю это через телефон, делая музыку достаточно громкой, чтобы заглушить тишину. Или, точнее, определенную ракушку, которая может сделать все еще хуже.

Клянусь судьбой, я не готова к этому.

Его дом — это не то, что я ожидала.

Я ожидала дом. Может, коттедж, как у Дов, или квартиру над баром. Что-то нормальное со стенами, крышей и скучной входной дверью.

А получила я строение, которое выглядит так, будто выросло из самой скалы.

Оно встроено в скалу примерно в четверти мили от «Риптайда», спрятано в бухте, частично скрытой естественной каменной аркой. Фасад выходит на океан, будто дом и вода устроили соревнование по гляделкам. Он сделан из выветренного камня, темного дерева, стекла — так много стекла, широких панелей, впускающих свет, и большинство из них открыты. Будто границы между внутренним и внешним почти не существует.

У края его дома есть настоящий канал с океанской водой, похожий на ленивую реку, которая ведет прямо обратно в океан.

— У тебя океан в гостиной.

Он закатывает мои чемоданы к серому дивану, и я замечаю, что он позаботился обо всем этом, не сказав ни слова.

— Мне действительно нужно погружаться в океан хотя бы раз в день, если есть возможность. Иначе это как человек в пустыне без воды.

Я кладу сумку на каменную стойку, гладкую и прохладную под пальцами.

— Можно мне как-нибудь увидеть это? Хвост?

Из него вырывается смех, который он пытается сдержать.

— Не ожидал этого… может быть, когда-нибудь. Нельзя давать этой ракушке еще больше поводов говорить те дикие вещи, которые она говорит.

Я ухмыляюсь ему…

— Мы бы очень хотели его увидеть.

Мое лицо становится каменным.

— Ты прав, эта штука — серьезная проблема.

— Правда ли? — спрашивает он, его улыбка абсолютно игривая, будто он показывает, как ему это нравится. — Поднимает мне настроение, даже если немного слишком рьяно.

Моя попытка подавить смех просто заставляет меня звучать нелепо, поэтому я позволяю себе рассмеяться по-настоящему. Повисает почти неловкая энергия, будто мы оба осознаем, что нам, возможно, нравится происходящее больше, чем мы показываем, но мы не знаем, как подобрать слова.

Он показывает мне дом, небрежно размахивая руками во время экскурсии. Это смесь грубых, холодных поверхностей и мягких тканей. Повсюду книги, многие из которых излучают неземное очарование, будто внутри них магия.

Гостевая комната наверху, мансарда с кроватью, стоящей лицом к окну, за которым только океан и небо. Простыни темно-серые, одеяло тяжелое.

— Ванная там, — говорит он, поднимая руку влево. — Полотенца в шкафу. — Когда он поворачивается, чтобы оглядеть меня, он вздыхает. — Что случилось?

— О, — говорю я, пытаясь скрыть все, что только что почувствовала. — Хм, нет, все отлично.

Под «отлично» я имею в виду, что отсутствие стен, отделяющих меня от остальной части дома, слегка отвлекает.

Он оглядывается, будто пытается понять по контексту.

— А, я понял. Это мансарда, да?

— Ладно, не хочу быть слишком придирчивой или что-то в этом роде, но здесь не хватает приватности. — Я изо всех сил стараюсь быть вежливой.

Он трет затылок.

— Ты всегда можешь занять мою комнату, если хочешь приватности. Я могу…

— О, нет, — говорю я, потому что это слишком интимно. — Это нормально. Слушай, это временно.

— Надеюсь, что нет.

Я на самом деле начинаю смеяться на этот раз, потому что ракушка этажом ниже, и довольно забавно слышать ее почти приглушенно на расстоянии. Лиам присоединяется к смеху.

— Ладно, давай просто попробуем так, как тебе удобно, хорошо? Я могу быть пореже в гостиной, пока не пойму, что ты встала, если хочешь.

Теперь мне становится совестно, потому что этот горячий мэрмен пытается сделать мне лучше, хотя не обязан. Я машу ему рукой.

— О, пожалуйста, все нормально. Это твой дом. Я же не сплю голой или что-то в этом роде.

Его взгляд слишком быстро метается в мою сторону, будто ему очень любопытно, и я ожидаю, что ракушка разрядит обстановку… но она молчит.

— В общем, — говорю я, прочищая горло. — Как насчет того, чтобы затащить чемоданы наверх?

— О, я сам отнесу, госпожа писательница. Не беспокойся об этом. Не в моем доме.

Он дарит мне игривую улыбку, прежде чем повернуться ко мне спиной. Мои плечи сразу опускаются, будто я пытаюсь оправиться от только что произошедшего. Особенно потому что мне нравится, как он назвал меня «госпожа писательница». Или что он такой джентльмен, тогда как Томми, оглядываясь назад, и близко не был таким обходительным.

Я не очень знаю, что делать, поэтому просто стою и жду, осматриваясь. Мне нравится, как здесь пахнет океаном, будто здесь постоянный запах соленого бриза. Я, наверное, навсегда буду ассоциировать этот запах с Лиамом. Он с легкостью поднимает мои вещи наверх и ставит их у стены. После этого он стоит и оглядывается, будто есть что-то еще, что можно сказать или показать, что облегчит эту ситуацию.

— Это странно, — говорю я, но с улыбкой на лице, чтобы смягчить слова.

— Какая часть?

Я усмехаюсь.

— Все. — Затем я вздыхаю, стоя в доме этого незнакомца. — Мне кажется, я должна была быть осторожнее, переезжая в твой дом, когда ничего о тебе не знаю.

— Ну, может быть, — говорит он с ухмылкой. — Но в другие дома точно не переезжай… Честно, мне просто плохо, что ты в это впуталась. — Его взгляд становится тверже. — Мне также не нравится, что она сегодня направила на тебя свою магию. Если бы не это, я бы не настаивал.

Боже, обязательно ли ему быть таким милым? Он горячий, заботливый и мэрмен.

— Спасибо, — говорю я, и я серьезно. — За латте. И за комнату. И за попытку сделать это не таким странным, как могло бы быть.

— Я не думаю, что это вообще возможно на данном этапе. — Он скрещивает руки и опирается на перила мансарды, в его взгляде снова появляется интенсивность, от которой я чувствую себя одновременно и изучаемой, и электризованной. — Так, мне скоро нужно в бар. Я закрываю другую смену, потому что кто-то заболел. И учитывая то, что случилось сегодня утром, я бы предпочел не оставлять тебя здесь одну.

— О, да, — говорю я, вспоминая, как мы упоминали, что я буду работать там. — Я не могу просто остаться здесь, ты так не думаешь?

— Я хочу, чтобы ты была там, где я могу тебя видеть. — Он говорит это небрежно, будто это практическая вещь. Но в этом есть вес, не соответствующий тону, и мы оба это слышим.

— Очень заботливо с твоей стороны.

— Это мой бардак, в который ты влипла, так что ты не пострадаешь на моих глазах. К тому же я должен тебе настоящий напиток. Вчерашняя дайкири была под принуждением.

— Это была отличная дайкири, на самом деле.

— Тем более причин прийти в бар, Фредди. — Он говорит это мягче теперь, и мое имя в его голосе снова делает то самое, когда мои коленные чашечки начинают сомневаться в своей структурной целостности.

— Ладно. Дай мне взять ноутбук. Если меня будет нянчить мэрмен, я хотя бы притворюсь, что работаю над книгой.

Он улыбается мне, и я слегка запинаюсь в движениях, прежде чем решительно найти сумку с ноутбуком. Я проверяю, что там есть… да, наушники, зарядки и мой зеленый Bluetooth-мышь.

— Она, возможно, действительно та самая, и у нее классная задница… — Я резко оборачиваюсь и вижу на его лице выражение чистого ужаса. — Талассе нельзя трогать эту.

Это был не мой голос, доносящийся из ракушки.

А его.

Низкий. Хриплый. Отчетливый. Разносится из моей сумки внизу и поднимается через открытую мансарду, как признание, которое никогда не должно было быть услышано.

Тишина, наступившая после, настолько громкая, что у нее есть текстура.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Его челюсть сжата, золотисто-карие глаза широко открыты, и на его лице застыл очень конкретный ужас, который я узнаю, потому что он такой же, какой я носила два дня.

— Это, — очень осторожно говорит он, — никогда не случалось раньше.

Я ухмыляюсь так широко, прикусывая нижнюю губу зубами и кивая.

— Ладно, знаешь что, — говорю я, указывая на него. — Это забавно слышать. — Я подхожу к балкону. — Спасибо, Шелли.

Он прочищает горло.

— Шелли?

— Она заслужила имя после того, как поделилась тем, что тебе нравится моя задница. — Я хватаю сумку и закидываю ее на плечо, изо всех сил пытаясь сдержать улыбку.

— Может, мы все-таки сбросим ее с обрыва, — говорит он сквозь стон. Его голос звучит напряженно так, что я бы сочла это забавным, если бы мое сердце не пыталось выпрыгнуть из горла, потому что он явно чувствует себя особенно защитником по отношению ко мне. И ему нравится моя задница. Он что, смотрел на нее, когда я стояла к нему спиной?

— Знаешь, возможно, я была немного поспешна в этом предложении. — Я следую за ним вниз по лестнице, разглядывая его волосы с новой мыслью о том, каково это было бы прикоснуться к ним…

— Интересно, сожмет ли он нашу задницу, когда будет целовать. Я люблю хороший шлепок.

— Ладно, — говорю я. — Может, мы все-таки заедем сбросить ее с обрыва.

Когда я добираюсь до низа лестницы, я замечаю огромную перемену в том, как он медленно поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Его вежливая поза с руками в карманах сменяется более расслабленными плечами, руки опущены, будто он может их использовать.

Самое главное — выражение его глаз уже не дружелюбное, как раньше. Это длится недолго, но, о боже, я думаю, у него есть сторона, которая заставляет бабочек агрессивно порхать у меня в животе.

— Тебе такое нравится?

У меня отвисает челюсть.

— Прости?

Он ухмыляется мне, затем засовывает эти жилистые руки обратно в карманы.

— Нам нужно купить намордник для этой ракушки.

— Ну, — говорю я, снова перекидывая сумку через плечо. — Теперь ты знаешь, что я чувствую… Могу я просто оставить ее здесь?

— Да, не вижу причин, почему нет. Этот дом защищен. Магически, во всяком случае. Пока она с одним из нас или здесь, должно быть безопасно.

Я несколько раз киваю со вздохом, наблюдая, как Лиам хватает несколько вещей, готовясь, похлопывая по заднему карману, будто проверяет ключи и бумажник. Когда он поворачивается ко мне, его защита снова спадает, прежде чем волна ответственности восстанавливает ее.

— В любом случае, я могу вести, если хочешь.

Мы стоим и снова обмениваемся тем странным взглядом, когда смотрим друг на друга, раз за разом, пока океан дышит сквозь стены.

— О, да, ты можешь вести.

Я клянусь, он собирается задать вопрос, который идет из глубины его разума, но короткий вздох убирает его, и он кивает на входную дверь.

— То есть это всегда так? С ракушкой? — спрашиваю я. Несмотря на то, что я смущена, я не бесстыдна. — Где ты остаешься с кем-то, а потом вы, может быть, флиртуете, и все такое?

Красивая ухмылка собирает морщинки в уголках его теплых карих глаз.

— Нет, обычно так не бывает.

Ну блядь. Эти бабочки захлопали еще сильнее. Я хочу немедленно узнать больше, понять, считает ли он меня красивой — Фредди Браун! Мне нужно взять себя в руки. Я живу в семи часах отсюда. Я не могу здесь ни в кого влюбляться!

Мы оба идем к его машине, которая оказывается черным пикапом, который, как он утверждает, использует, чтобы помогать местным с оборудованием. Мне приходится забираться в него, и я замечаю, что внутри довольно чисто. И слабо пахнет его одеколоном? Он кладет руку на руль, сжимая его так, что я никогда не пойму, почему это так сексуально…

— Он так хорошо пахнет.

Мы оба встречаемся взглядами, будто услышали призрака, затем его глаза скользят по мне и по полу пассажирского сиденья.

— Ты не взяла ее, да? Я не вижу твоей сумки.

— Нет, она в твоем доме.

Я хватаю сумку с компьютером и чувствую слабейшее биение внутри. — Что… — начинаю я, роясь внутри. Не трудно почувствовать тепло, и я вытаскиваю ее, как животное, которое последовало за нами, и смотрю на Лиама. — Я не клала это туда.

В его облике снова появляется та трещина, почти как трещина, обнажающая уязвимость.

— Я думаю… — начинает он, но затем быстро моргает и глубоко вдыхает, глядя вперед. — Давай просто доедем до бара. Нам обоим нужно выпить.

Эта проклятая ракушка заговорила моим голосом.

За шесть лет и тринадцать попыток она ни разу так не делала. Она всегда болтает о поверхностном влечении, чьем-то любопытстве, мимолетном интересе к сереброволосому бармену с печальной историей.

Она никогда не говорила о том, что я чувствую.

И ее задница? Не могла она упомянуть, что мне нравится, как она постоянно заправляет волосы за уши, или как дрожат ее губы, когда она хочет по-настоящему рассмеяться? Теперь она, наверное, думает, что я только и делаю, что пялюсь на ее задницу, которая, кстати, очень красивой формы.

Когда я смотрю на нее и допускаю мысль, что она — моя настоящая истинная пара, мое тело оживает, как дремлющий зверь. Будто мне разрешено хотеть ее, зная, что мне не придется прощаться. И защищать ее тоже. Потому что если она действительно моя, Таласса может отправиться нахер со своим проклятием.

Я действительно смирился со своей судьбой с этой морской ведьмой, пока одна писательница романов с треснутым чехлом на телефоне не принесла мою ракушку в бар, и правила вдруг изменились.

Я сжимаю руль и не отрываю глаз от дороги, потому что смотреть на нее сейчас кажется опасным. Она сидит на пассажирском сиденье со своей сумкой для ноутбука и ракушкой, которая последовала за ней, как бездомное животное. То, как она назвала ее «Шелли», вызывает в груди что-то, что я не могу объяснить.

Я хочу заботиться о ней.

Не в том абстрактном смысле, в котором я чувствовал ответственность за остальных — вину за то, что втянул еще одного невинного человека в орбиту Талассы. Я хочу убедиться, что она позавтракала. Я хочу знать, почему она смеется именно так, когда роняет вещи, будто радость застает ее врасплох. Я хочу встать между ней и каждым цветочным горшком, каждой чайкой и каждой унцией темной магии, которую Таласса посылает ей на пути.

Черт, я забыл, каково это — хотеть кого-то.

С другими я держал дистанцию, потому что хотеть то, что я не мог иметь, казалось жестокостью, и для них, и для меня. Я не позволял себе смотреть слишком долго или слишком много думать, потому что какой в этом смысл? Ракушка уйдет дальше, и они тоже, а я вернусь к протиранию стойки и отсутствию чувств.

Но ракушка не уходит. Она становится громче. Она заговорила моим голосом. И когда Фредди ухмыльнулась мне с верхней ступеньки и сказала «Это забавно слышать», во мне открылось что-то, о чем я даже не знал, что оно все еще существует.

Я мельком смотрю на нее. Она смотрит в окно, теребит ремешок сумки, ракушка мягко пульсирует между нами.

Да. Я не позволю ничему коснуться ее.

«Риптайд» на самом деле удивительное место, чтобы писать книгу.

Здесь так много интересных людей, за которыми можно наблюдать, а ветерок из открытого проема, выходящего на океан, просто божественный. Наверное, стоит уточнить, что я на самом деле не так много пишу, но это прекрасное место, чтобы посидеть и раствориться в атмосфере.

Лиам ходит так, будто он здесь хозяин, и перемена мгновенна. Осторожный, сдержанный мужчина из машины становится текучим и уверенным. Он шутит с завсегдатаями, наливает без меры, ловит бокал в воздухе, когда кто-то сбивает его со стойки, и делает все это с легкостью, которая выглядит абсолютно естественно.

Это заставляет меня задуматься о нем — например, всегда ли он работал в таком месте? Я ведь тоже не собиралась становиться писательницей, и тем не менее я здесь. На самом деле я училась на бизнес-направлении, работала в отделе кадров, пока успех моих книг не взлетел.

Я уже узнала, что вторая барменша — Кира, ее розоватая кожа феи кораллов (да, я и это уже выяснила) очень гипнотизирует. Она замечает меня, замечает Лиама, замечает ноутбук, который я раскладываю в дальнем конце стойки, и направляется ко мне с широкой улыбкой.

— Писательница вернулась, — говорит она, ставя передо мной воду.

— О, да, просто ищу постоянное место для работы, — отвечаю я, не имея никакой истории, объясняющей, почему я буду постоянно торчать рядом с Лиамом.

Ее брови взлетают вверх, она смотрит на Лиама. Он бросает на нее взгляд, который силой тысячи слов говорит «не надо», и она возвращает внимание ко мне, ухмыляясь еще шире.

— Интересно.

Тут мэрмен обходит стойку и машет рукой в ее сторону.

— Оставь ее в покое… иди-ка поработай.

— Как скажешь, любимый.

Он закатывает глаза, а мое сердце ускоряется, когда он садится в кабинку напротив меня. Он машет рукой в сторону стойки.

— Я займусь, чтобы тебя не беспокоили. Прости за это. — Он наклоняется вперед, предплечья на стойке, татуировки на виду. — Пишешь? — Он кивает на мой все еще закрытый ноутбук.

— Эй, не лезь в мои дела. Я пытаюсь. У меня дедлайн, который я весело игнорирую.

Его взгляд становится острее, будто он действительно слушает.

— Что именно ты пишешь? Кроме романов? То есть какого жанра? — На его красивом лице расплывается ухмылка. — Это то, что они называют… пикантным?

Я прищуриваюсь на него, и в животе снова все переворачивается, посылая жар к шее и щекам.

— Достаточно пикантным, чтобы заставить тебя покраснеть.

Что-то в его выражении меняется, темнеет.

— Докажи.

Ну блядь, теперь я краснею.

— О, нет, я не могу читать это вслух. И так достаточно слышать комментарии…

— Да ладно, хотя бы строчку?

Я чувствую, как жар на лице усиливается.

— Может, скину тебе скриншот. — Его смех вызывает у меня чувство, словно маленькие иголочки покалывают нервную систему, будто мое тело загорается желанием к нему. — У тебя же есть работа?

Он прикусывает губу, оглядывая меня с головы до ног, и кивает.

— Скинь мне этот скриншот.

Он похлопывает по столу и встает, скользя рукой по дереву, а я не могу перестать представлять эту руку…

— Бьюсь об заклад, эта рука отлично бы легла на нашу задницу, на которую он так явно смотрит.

Лиам оборачивается, наши взгляды встречаются, и мы оба знаем, что ракушка только что сделала. К черту. Я пожимаю плечами, сжимаю губы и отвечаю:

— В ней есть смысл.

Я надеялась, что это внесет немного юмора, может, заставит его рассмеяться, но вместо этого его взгляд становится интенсивным, будто он обдумывает глубину этого. Затем он быстро отворачивается, проводит рукой по губам, будто пытаясь удержать слова, которые мог бы произнести, и обходит стойку немного быстрее, чем обычно.

Затем он бросает на меня еще один взгляд, слегка улыбается, качает головой и возвращается к работе.

О, отлично.

Все. Я окончательно пропала, да?

Его внимание отвлекает компания в другом конце стойки, и я быстро открываю ноутбук, будто это может помочь, но вместо этого мое сердце колотится так быстро, что я просто смотрю на экран с мигающим курсором.

Я открываю рукопись. Читаю последний абзац, который написала примерно четыреста лет назад. Удаляю его, адреналин бурлит, потому что я не могу поверить, что мы оба пересекли черту настоящего флирта. Я пишу новый абзац, потом снова удаляю. Я наблюдаю за работой Лиама и пытаюсь притвориться, что не использую его в качестве исследования персонажа.

Я пишу: Он двигался за стойкой, как вода, находящая свой путь — никогда не спеша, никогда не тратя лишнего, каждое движение ровно там, где оно должно быть.

Я не удаляю это.

Проходит час, в баре становится шумнее. Я успеваю написать около трех тысяч слов — больше, чем за последние несколько месяцев, — и большинство из них — описания вымышленного бармена, который не имеет ни малейшего сходства с кем-либо в моей реальной жизни, кроме серебряных волос, татуировок, линии челюсти и… ладно, это он. Это целиком он. Мой редактор заметит, что у меня внезапно появилось много описаний в этой части.

Я глубоко погружена в абзац о руках моего вымышленного бармена, когда кто-то садится на соседний стул.

— Привет.

Я поднимаю взгляд. Он высокий, брюнет, типаж «серфер», с загаром, который говорит, что он живет на улице, и улыбкой, которая говорит, что он знает, что привлекателен. Он держит пиво с капельками конденсата, стекающими по бокалу, вторгаясь в мое личное пространство с уверенностью, граничащей с наглостью.

— Привет, — говорю я тоном, который в универсальном переводе означает «я занята».

Он не понимает намека.

— Я Броди.

— Я работаю.

— Над чем?

— Работой.

— Какой?

— Такой, которая требует концентрации.

Он смеется, будто я шучу.

— Ты забавная. Ты здесь одна?

Прежде чем я успеваю ответить, что-то меняется в его выражении, он наклоняет голову, щурится на экран моего ноутбука, затем на меня, потом снова на экран. Я поворачиваю ноутбук так, чтобы он не мог читать экран.

Его глаза расширяются.

— Погоди. Вот ни хрена себе. Ты Марлоу Индиго?

Звук моего псевдонима в этом баре, в этом городе, из уст этого незнакомца бьет меня, как ведро ледяной воды. Мои пальцы застывают на клавиатуре. Живот уходит в пятки. Я снова смотрю на экран. О. Я часто работаю в двух окнах, одно с открытым фотошопом, работаю над графикой с моим лицом, на которой указано, на каких конвентах я буду в этом году…

— Прости, кто ты⁠…

Он наклоняет пиво в сторону моего ноутбука.

— Моя сестра без ума от твоих книг. У нее есть каждая. О боже, она сойдет с ума. — Он достает телефон. — Можно сфотографироваться? У нее буквально твое авторское фото на⁠…

С его сестрой я бы с удовольствием сфотографировалась, но что-то в этом слишком внезапно и слишком прямо. Обычно я люблю встречать фанатов в реальной жизни. Но сейчас это не то же самое.

— Нет, вы перепутали.

— Это точно ты. Твое авторское фото⁠…

— Сексуальный мэрмен, нужна помощь!

— …прямо здесь. Я вижу, что это ты.

Приглушенный крик из ракушки внутри моей сумки, кажется, остается совершенно незамеченным, за исключением того, что когда я поднимаю взгляд, внимание Лиама полностью приковано к нам, и, осмелюсь сказать, угроза в его глазах, когда он оценивает, почему мне нужна помощь, заставляет меня сжать ноги, будто он увидит, как это меня возбуждает.

Я сосредотачиваюсь на этом случайном незнакомце, небрежно поднимая руку.

— Слушайте, вы меня раскусили. Но я работаю. Может, потом.

Мой голос стал напряженным и тонким, жар на лице — не приятный жар. Это панический жар. Тот, который возникает, когда кто-то отодвигает занавес той версии тебя, которую ты тщательно отделяешь от своей реальной жизни. Марлоу Индиго существует на обложках книг и в Инстаграме, в тщательно выверенном мире моей авторской персоны. Она не существует в забегаловке в магическом городе, пока проклятая ракушка моего хозяина лежит в моей сумке.

Броди все еще держит телефон.

— Просто одно фото, давай, она…

— Она сказала нет, Броди.

Голос Лиама раздается прямо за спиной парня, низкий и ровный, с той особенной энергией человека, который выгонял из этого бара многих и сейчас решает, добавить ли еще одного в список.

Броди переводит взгляд между нами.

— О, я просто…

— Она не заинтересована. И она со мной.

Броди смотрит на Лиама, по-настоящему смотрит, оценивая серебряные волосы, татуировки, плечи и выражение лица, которое говорит «проверь меня», и принимает правильное решение для выживания.

— О, бля, прости, мужик. Я не знал, что она твоя девушка. Думал, ты не берешь на работу. — Он встает и поднимает пиво в приветственном жесте. — Передам сестре, что ты сказала привет? — добавляет он, обращаясь ко мне, будто мы теперь друзья, и исчезает в толпе.

Я сижу, почти тяжело дыша, мое лицо горит, но теперь совсем по другим причинам. Я хочу окликнуть его, чтобы дать его сестре понять, что я очень благодарна за поддержку, просто у ее брата было неподходящее время…

Лиам садится в кабинку напротив меня, наклоняясь, чтобы сократить расстояние между нами. Будто у него нет ни малейшего желания отзывать то публичное заявление, которое, я знаю, слышали другие.

— Твоя девушка? — выдавливаю я, заправляя волосы за уши. — Нам стоило бы поправить его, да?

— Ты бы предпочла, чтобы я позволил ему продолжать?

— Ну, — начинаю я, быстро моргая. — Нет, очевидно.

— Тогда да. Моя девушка. — Он смотрит на меня искоса, и в его глазах есть что-то, что не просто защита. Это та искра, которую я видела в его доме, трещина в стене, проблеск чего-то более теплого и опасного внутри. — По крайней мере, пока ты здесь.

Я бросаю на него взгляд.

— Это разойдется по людям.

— Хорошо.

— Хорошо? — переспрашиваю я, удивленная, что он стоит на своем.

— Если кому-то еще в этом городе нужно знать, что ты под защитой, они узнают об этом к завтрашнему утру. И это касается Талассы. — Он поджимает губы и вздыхает, глядя на меня мгновение, отчего выглядит серьезным. — Никогда не слышал, чтобы ракушка просила о помощи… Слушай, прости, если это было слишком. — Он машет рукой. — Но кто угодно может быть с Талассой, и если ракушка кричит о помощи, я приду. Я сейчас ничему не доверяю.

Я постукиваю пальцами по столу, потому что, ну, он прав.

— Все так серьезно? Когда ракушка выбирает кого-то?

Его красивые, теплые глаза встречаются с моими, и я вижу самые слабые следы морщинок вокруг глаз — от смеха.

— Вовсе нет. А ты… ну, другая, — говорит он, кивая, будто небрежно ссылаясь на тему истинной пары, — значит, я не шучу. Мы можем поговорить позже, хорошо?

Он хлопает ладонью по столу и встает, чтобы уйти. Я смотрю ему вслед. Бар продолжает жить своей жизнью, будто ничего не случилось, только Кира ухмыляется так сильно, что я боюсь, у нее треснет лицо, а две женщины-селки в углу шепчутся и смотрят на меня с открытым любопытством.

Мой взгляд возвращается к ноутбуку, где мигает курсор.

Я пишу: И тогда, без предупреждения и разрешения, он объявил ее своей перед всеми…

Она со мной.

Я остаюсь в таком состоянии еще несколько часов, пока Лиам работает за барной стойкой, мои ладони застыли на ноутбуке, а пальцы находят нужные клавиши — что включает много стираний опечаток. Я даже делаю перерыв на мгновение, чтобы посмотреть на океан, очень довольная своим прогрессом.

Мой телефон жужжит.

Сообщение от Дов.

Прошло четыре дня, и Дов была права: слухи здесь распространяются, как ураган.

Кира рассказала селке. Селка рассказала своей стае. Стая рассказала русалкам. Русалки рассказали всем. Ко второму дню женщина в пекарне протянула мне бесплатный круассан с подмигиванием, мужчина в хозяйственном магазине многозначительно кивнул Лиаму, а Одесса прислала мне записку от руки, в которой было просто сказано: Я же говорила, все когда-нибудь выбрасывает на берег.

Дов звонила мне одиннадцать раз. Я ответила на пять. Остальные восемь сбросила на голосовую почту, потому что она постоянно использует слово «истинная пара», а я не готова.

Потому что что, если это серьезно по-настоящему? Что, если этот сногсшибательный мужчина — моя настоящая истинная пара? Это же гораздо серьезнее, чем любые понарошечные отношения!

— Собрание в полнолуние через девятнадцать дней, — напоминает Лиам, ставя передо мной тарелку с яйцами, которые я не просила.

Я смотрю на эту пушистую, вкусную яичницу, будто внезапно осознавая, что нахожусь во сне, и ко мне приходит ясность.

— Так ты знаешь, что я готовлю это почти каждое утро для себя. Я тебе говорила что-то такое?

Он замирает, держа кофейник над своей кружкой, слегка наклоняя голову, будто ищет ответ.

— Я просто подумал, что это несложно приготовить для тебя.

Да, да, это должно быть просто так. А не из-за какой-то там истинной пары. До сих пор я ела только бейглы, потому что это казалось наименее навязчивым вариантом завтрака на его кухне.

— Ну, спасибо. Ты не обязан готовить мне завтрак, знаешь.

— Это называется вежливый жест, — дразнит он.

Я зачерпываю приличную порцию яиц и, надо признать… они действительно очень вкусные.

— Девятнадцать дней, — повторяю я, прожевав, и обхватываю кружку обеими руками, отложив вилку. Конечно, он пользуется френч-прессом. — Что там происходит? — спрашиваю я, пытаясь сориентироваться.

— На пляже Серебряный прилив собирается морской народ, там будет еда, музыка, все такое. И Таласса будет там, — говорит он, садясь напротив меня за стол со своим завтраком, слегка парящим перед ним. — Мы называем это Луманари. Проводим четыре раза в год.

Утренний свет через стеклянную стену ловит его волосы, челюсть и татуировки на предплечьях, и я опасно привыкаю к этому виду.

— И мы просто собираемся импровизировать? Прийти как пара?

— Суть в том, что мы должны поцеловаться под той луной. Нам не обязательно вести себя как пара, если мы не хотим. Это было просто из-за Броди в баре, ну и из-за того, что ты везде со мной.

— А что, если… ну, что, если поцелуй сработает?

Его взгляд медленно поднимается, встречаясь с моим, и в нем появляется интенсивность, которую я не совсем ожидала. Что-то крайне аппетитное, замечу. Так, как Томми никогда на меня не смотрел, хотя мне всегда хотелось, чтобы он смотрел именно так.

— Тогда у нас будет совсем другой разговор.

Я не могу остановить поток грязных мыслей, потому что если я поцелую этого мэрмена и его проклятие снимется, значит, он моя истинная пара. То есть полностью мой, да? И если мы целуемся… ну, я не собираюсь останавливаться в ближайшее время.

Мне хочется узнать, насколько сильно ему нравится моя задница.

— И что это значит на практике? — спрашиваю я высоким голосом, прочищая горло.

— Как я и сказал, Фредди, это будет совсем другой разговор.

Его взгляд не отводится, и чем дольше мы смотрим друг на друга, тем сильнее жар разливается по моим щекам.

— Ладно, — говорю я, выдыхая. — Девятнадцать дней.

Лиам слегка склоняет голову.

— Девятнадцать дней.

Мое сердце учащенно бьется, но мне так хочется продолжить эту тему. Потому что чем больше я смотрю, как двигаются его губы, я просто не могу больше терпеть.

— И затем поцелуй.

На мгновение его взгляд становится глубже, что-то более интенсивное просачивается наружу. На короткий миг я осознаю, что увидела сторону его, очень интимную, прежде чем он явно переключает передачи в своем сознании.

— И затем поцелуй.

Вот что значит жить с кем-то — ты узнаешь его ритмы, хочешь ты этого или нет.

К шестому дню я знаю, что Лиам просыпается до рассвета. Я знаю это, потому что слышу его. Не то чтобы он был навязчиво громким или мешающим — если что, он почти бесшумный, но это то, как его ноги мягко ступают по полу.

Я также знаю, что он любит быть в воде примерно во время восхода солнца, и, конечно же, я много раз выглядывала в окно. Он настолько нелепо сложен, что мне приходится отойти, потому что нет никакой вероятности, что такой мужчина, как он, заинтересуется мной за пределами того, что мы делаем.

К чему я все еще отношусь очень осторожно из-за всей этой темы с истинной парой.

Но это не мешает мне быть любопытной.

Я знаю, что он пьет черный кофе стоя, опираясь на стойку и глядя на океан через стекло, будто ведет с ним беседу. Я знаю, что он читает перед открытием бара — в основном мифологию, толстые книги с потертыми корешками, которые он аккуратно перелистывает. Я упоминала, что у меня слабость к рукам? Мужественным, таким, которые выглядят так, будто видели и переделали много работы, с мозолями и венами. Особенно наблюдать, как он нежно касается страниц…

Так трудно не позволить этим мыслям хлынуть потоком, потому что я также знаю, что он тренируется. Обычно после того, как поплавает. Я оставляла окно приоткрытым, чтобы впустить соленый воздух, что, конечно же, означает, что я слышу движения, дыхание и иногда низкий стон, который я предпочитаю интерпретировать как усилие и абсолютно ничего больше.

Я не спускалась вниз в это время, хотя уже проснулась. Я оставалась в мансарде, под одеялом, если не выглядывала в окно.

Ракушка постоянно говорит мне, что нет никаких границ. Он должен быть моей истинной парой, и фальшивые отношения были бы намного проще, если бы мы на самом деле касались друг друга. Может, целовались бы пару раз. Одежда вообще была бы опциональной.

Сегодня, однако, мне нужна вода.

Я забыла принести стакан наверх прошлой ночью, и мое горло чувствуется, как наждачная бумага.

Я говорю себе это, когда босиком спускаюсь по лестнице в пижамных шортах и огромной футболке, с растрепанными волосами, без лифчика, так как сейчас полседьмого утра, и я предположила, что тренировка все еще продолжается, потому что слышала, как он только начал.

У меня внутри все переворачивается, когда я вижу Лиама в пространстве между кухонным островком и навесными шкафами — он печатает на телефоне, опираясь на островок. Его футболка снята, волосы распущены и влажные от пота, серебряные пряди прилипли к шее и плечам. Он стоит ко мне спиной, что означает, что у меня беспрепятственный обзор его мышц, татуированная рука слегка напрягается при движении пальцев. И я упоминала, что я слаба к мужчинам с татуировками? Они тянутся от его предплечий вверх по бицепсам и по одной стороне ребер — это похоже на волны, таблицы приливов и что-то, что выглядит как старый шрифт, все это движется вместе с ним, пока он дышит.

Я останавливаюсь на последней ступеньке.

Мне следует вернуться наверх. Мне абсолютно точно следует развернуться и подняться обратно и ждать, пока он закончит и наденет футболку, станет человеком, на которого я могу смотреть без того, чтобы мой мозг закоротило.

— Мы пялимся.

Лиам поднимает взгляд после того, как Шелли говорит это, затем выпрямляется и быстро оглядывает меня.

— Доброе утро, — говорит он так, будто не стоит тут такой.

— Вода, — говорю я, что не является приветствием, но единственное слово, которое доступно моему мозгу. — Я просто ищу воду.

— Как же неловко. — Великолепно. Даже ракушка смущается за меня.

Мы оба смотрим друг на друга, между нами проскальзывает неловкий смешок, но мы также не отводим взглядов.

Это отличается от других раз. Подшучивания, комментарии ракушки, отшучивание — это был привычный паттерн. Он говорит что-то почти-флиртующее, ракушка говорит что-то безумное, я смущаюсь, мы оба притворяемся, что это забавно, и двигаемся дальше.

Но смешок позади нас, и мы все еще стоим здесь.

Он смотрит на меня этими золотисто-карими глазами, и они не защищены. Они не осторожны. Они открыты так, как я не видела раньше, и я понимаю, что он не надевает маску обратно. Он просто стоит там, тяжело дыша, потный, без футболки, и смотрит на меня так, будто пытается запомнить, как я выгляжу в полседьмого утра без макияжа и со спутанными волосами.

— Его зрачки расширены, и его дыхание изменилось, когда он увидел нас.

О, это мне не стоило бы слышать. Признаюсь… что-то электрическое зажигается в моем животе, особенно когда теперь его очередь сверлить взглядом ракушку. Значит, это правда?

— Мне нужно пройти мимо тебя, — тихо говорю я, прочищая горло и глядя на холодильник за ним, где стоит фильтрованная вода. — На кухню.

— Ага, — говорит он, но не двигается. Затем он слегка качает головой и отрывается от опоры, будто не собирался застревать в этом. То доброе, дружелюбное выражение возвращается, как фасад, который он носит для всех остальных.

Затем я напоминаю себе, что выгляжу как полный ужас.

Я делаю шаг вперед с этим напоминанием, зная, что ничего не произойдет, пока я так выгляжу, и он отступает в сторону. В ту же сторону. Мы делаем ту ужасную, клишированную вещь, когда оба пытаемся пойти в одном направлении и оказываемся ближе, чем были.

— Прости…

— Нет, я…

Я иду налево. Он идет налево. Мы оба замираем, наши взгляды снова встречаются, и мы осознаем, насколько это нелепо. Он выше меня, так что я смотрю снизу вверх.

— Просто…

— Если ты…

Затем эта стена, кажется, снова рушится с его взгляда, и это желание возвращается, когда он, похоже, просто решается.

Лиам кладет руку мне на бедро.

Не прикосновение. Не случайность. Его ладонь ложится на изгиб моего бедра, твердо и уверенно, и он удерживает меня на месте. Нежно, но полностью. Будто ставит меня именно туда, где ему нужно, чтобы пройти. Его пальцы вдавливаются в тонкую ткань моих пижамных шорт, большой палец касается полоски голой кожи между шортами и футболкой, и моя нервная система отключается.

Он проходит мимо меня. Плавно. Будто ничего не случилось.

Это было не «ничего».

— Сделай это снова.

Его рука скользит по моему бедру, задерживаясь на полсекунды дольше, чем нужно, а затем он уже позади меня и направляется в свою комнату, а я стою на кухне со стойкой за спиной и рукой на бедре, там, где только что была его рука.

— Я выйду через минуту, чтобы приготовить завтрак, — говорит он через плечо, как нормальный человек, говорящий нормальные вещи, а не мужчина, который только что перестроил мою молекулярную структуру одним прикосновением.

Я слышу, как включается душ, а я все еще стою там столько времени, сколько никогда не признаю. Затем я наливаю воду, выпиваю весь стакан залпом, наливаю еще, тоже выпиваю и опираюсь на стойку, живот слегка ноет.

Ракушка светится на стойке рядом со мной. Теплая. Пульсирующая. Почти нежная.

— Мы пропали.

Я почти удивлена тем, насколько мягким и нежным было это утверждение, будто она говорит сама с собой больше, чем со мной.

Но как я могу с этим спорить?

Я коснулся ее бедра и до сих пор чувствую это в руке.

Такого не должно быть. Остаточные ощущения случаются, но не такие. Моя ладонь гудит с половины седьмого утра — призрачное тепло в точной форме ее тазовой кости, будто моя рука отказывается забывать то, что узнала. Мельчайшее представление об изгибах ее тела.

Я наливаю пинту для завсегдатая, не глядя, уже будучи в баре. Мои руки знают эту стойку лучше, чем что-либо еще, что полезно, потому что мой мозг абсолютно бесполезен с тех пор, как Фредди Браун спустилась по моей лестнице в пижамных шортах с растрепанными волосами и обнаженным плечом, глядя на меня так, будто я был тем, на кого стоит смотреть.

Кажется, ракушка на этот раз права…

Она предназначена мне.

Фредди сейчас в конце стойки. На том же месте, что и каждый вечер на этой неделе — с открытым ноутбуком, наушниками и безалкогольной дайкири, на салфетке которой выступил конденсат. Она печатает рывками — быстро и интенсивно, — а затем останавливается и смотрит на экран, будто спорит с ним. Иногда она беззвучно проговаривает диалоги. Иногда смеется над собственными словами — так тихо, что никто другой этого не слышит, но я слышу это через весь бар каждый раз.

Я замечаю все, что она делает, даже не пытаясь. То, как она заправляет волосы за левое ухо, когда сосредоточена. То, как она грызет ноготь большого пальца, когда застревает. То, как она напевает то, что играет в наушниках, не осознавая этого. То, что она ворует оливки из подноса с гарниром, когда думает, что я не смотрю, но я всегда смотрю. И пополняю оливки.

Сегодня утром, когда моя рука была на ее бедре, а ее кожа была теплой под моим большим пальцем, в груди вспыхнуло что-то, чего я не чувствовал шесть лет. Будто сдвинулся фундамент, или лед треснул по разлому, который слишком долго держался.

Это вызывает во мне страх и тревогу, потому что если Таласса узнает, что Фредди, возможно, моя истинная пара, то она в опасности? Я протираю бокал дольше, чем нужно, зацикленный на том, что мне делать, чтобы защитить маленькую писательницу в моем баре.

Кира появляется рядом.

— Ты пялишься.

— Я наблюдаю.

— Она правда та самая? — допытывается она, слегка щурясь.

— Тебе разве не нужно убирать столики? — спрашиваю я, останавливая руки и сверля ее взглядом.

— Убрала двадцать минут назад. Ты не заметил, потому что был слишком занят наблюдением. — Она скрещивает руки. — Луманари через неделю. Ты ведешь себя так, будто тебе нужно поддерживать это шесть месяцев или что-то в этом роде.

— Я знаю.

— Так что же тебя так взъерошило?

Потому что она другая. Мы вращаемся друг вокруг друга в доме, как два магнита, стремящиеся притянуться, и каждое случайное прикосновение заставляет нас обоих в панике искать расстояние.

Я думал о том, что произойдет, когда другие поймут, что она другая? Как Кира сейчас?

Таласса сожрет это заживо.

— Она другая, Кира, — говорю я, ставя бокал. — Я думаю, она… ну, знаешь… та самая.

Ее глаза расширяются от восторга, будто она получила инсайдерскую информацию о сочном скандале, затем ее лицо становится серьезным от беспокойства.

— О, морская сука это возненавидит.

— Я в курсе.

Я смотрю на Фредди. Она хмурится на ноутбук, беззвучно проговаривая что-то, ее зеленые глаза скользят по экрану. Когда я смотрю, она тянется к маленькой оливке, которую взяла после того, как сходила в туалет, колеблется, проверяет, смотрю ли я — я отвожу взгляд достаточно быстро, чтобы она не заметила, — и съедает ее.

Уголок моего рта приподнимается в слабейшей улыбке.

— Я отведу ее в бухту сегодня вечером, — говорю я, возвращая внимание к Кире, которая наблюдает за Фредди, будто ждет, когда произойдет что-то мистическое. — Таласса там тоже слабее. Может, поговорю с Фредди о том, что это может значить.

Кира смотрит на меня взглядом, в котором содержится примерно четырнадцать разных мнений.

— Просто… будь осторожен. С ней и с собой.

— О, я буду осторожен с ней. — И почему-то, когда я говорю это, представляя, как буду нежен с ней на песчаном берегу, я также представляю обратное. Прикасаться к ней так, будто она моя…

Бар закрывается в одиннадцать, Фредди собирает ноутбук и потягивается, и я замечаю, потому что теперь я замечаю все, что касается ее, по-видимому, как ее футболка задирается, когда она поднимает руки, обнажая полоску бледного живота. Моя рука снова начинает гудеть, волна жара накрывает меня.

Я правда не помню, когда в последний раз чувствовал что-то подобное. Это заставляет меня хотеть ее еще сильнее, как человека, запертого в тюрьме, который вдруг осознает, что у того, кто находится в его камере, на самом деле есть ключ к побегу.

Но ключ — это мое сердце, прикрепленное к ней внутри ракушки.

Мы идем домой вдоль воды, как мы делали каждый вечер на этой неделе, держа между собой осторожную дистанцию. Океан сегодня шумный, волны бьются сильнее обычного, и воздух пахнет приближающейся грозой.

Я собираюсь попросить ее попрактиковаться в близости, потому что хочу увидеть, вызовет ли это что-то еще. Заставит ли это меня чувствовать то, чего я не чувствовал до проклятия, что для меня является сигналом, что она — та самая. Пока что все было по-другому с ней. Что, если близость тоже будет другой? Если я смогу действительно подтвердить, что она моя истинная пара, я захочу принять дополнительные меры предосторожности для ее безопасности во время Луманари. И я сделаю это в бухте, залитой лунным светом, где вода светится, потому что я позабочусь о том, чтобы все ее первые воспоминания со мной были такими же романтичными, как в ее книгах.

— Фредди.

Она поднимает на меня взгляд — этот сокрушительный набор зеленых глаз, лунного света и соленого воздуха.

— Нам нужно поговорить о Луманари.

— Хорошо.

— Я подумал, что мы могли бы сходить в одну особую бухту, сменить обстановку, чтобы это был не просто мой дом. Там безопасно, так что тебе не о чем беспокоиться.

Ее улыбка перехватывает мое дыхание, совсем чуть-чуть.

— О, ты проявляешь романтику?

— По-другому бы и не сделал.

Ее бледные щеки розовеют.

— Заткнись. Веди меня в свою шикарную бухту. Хочу частную экскурсию по этому месту.

Будь осторожен с ней.

Я смотрю на Фредди, идущую рядом со мной в темноте, и знаю — с той уверенностью, которая не должна существовать в человеке без сердца, — что «осторожность» перестала быть вариантом в тот момент, когда она вошла в «Риптайд».

Бухта, в которую этот мэрмен меня приводит, спрятана за скальным образованием, которое ни за что не найти, если тебе не покажут. Лиам ведет меня через узкий проход в скале, его рука парит рядом с моей поясницей, но почти не касается, а затем проход открывается…

Вода светится.

Биолюминесцентный сине-зеленый, пульсирующий в ритме прилива, превращает всю бухту в кадр из фильма. Меня поражает, что эти виды скрыты от немагических сообществ, и все же они существуют здесь так открыто.

— Это… красиво, — говорю я, чувствуя легкое волнение в груди от намека.

Он опускается на песок, его серебряные волосы ловят биолюминесцентное свечение и на кончиках становятся едва голубыми, и он смотрит на меня этими золотисто-карими глазами, и я понимаю, что он прекрасно осознает, как выглядит эта сцена. Он привел меня сюда, потому что хотел, чтобы это было красиво.

Какой же он козел. Это прямо из одного из моих романов.

Я пропала.

— Ну, — говорю я, садясь напротив него, потому что сесть рядом сейчас кажется слишком интимным. — Часто сюда заходишь?

Он слегка смеется, теплый звук смешивается с тихим шумом океанских волн.

— На Луманари ты увидишь гораздо больше магической жизни. Это как биоиллюминесценция в человеческом мире, но в новолуние они светятся так ярко, что отбрасывают полноценные тени. Вода становится кристально чистой, и можно даже разглядеть края кораллового рифа.

Я не могу отрицать, что на каком-то уровне этот человек дарит мне комфорт, который противоречит логике. Будто его присутствие настолько знакомо, что я не могу поверить, что мы никогда не встречались, и все же я понимаю, что понятия не имею, кто он на самом деле.

— Так расскажи мне все об этом Луманари. Это обязательно? Или как празднование Дня труда? Ты всегда туда ходишь?

Он слегка усмехается, подтягивает одно колено, опираясь на него рукой.

— Нет, официально это не обязательно. Это ритуал, который проводится четыре раза в год, в первое полнолуние каждого сезона. Морской народ собирается на пляже Серебряный прилив, вода активируется, и создается магический круг. Это священное празднование, и это также место, где должно сняться проклятие. Это больше похоже на семейную встречу, и все заметят, если ты не придешь.

Я слушаю внимательно, разрываясь между наблюдением за тем, как движутся его губы, и желанием узнать больше об этом мире. Его мире.

— Погоди, проклятие действительно снимается там? Звучит, не знаю, как-то слишком просто.

Он наклоняет голову, будто не думал об этом.

— Да, если так посмотреть, это довольно очевидно. Когда Таласса прокляла меня, ее приоритетом было сделать условие для снятия проклятия максимально надежным. — В его челюсти появляется напряжение, которое заставляет меня хотеть узнать о нем гораздо больше, например, как они вообще сошлись. — Она поняла, что единственный способ снять его — поцелуй истинной пары внутри круга Луманари, и если сделать это условием, то проклятие будет практически нерушимым. Вот что она создала.

Я подтягиваю колени к груди, наблюдая, как свечение воды пульсирует, как медленное сердцебиение.

— И насколько большой этот круг?

Он жестом показывает рукой.

— Это больше похоже на огромную окружность. Ты увидишь границы с плавающими светильниками. Сначала я думал, что это слишком просто, но это было до того, как я понял, как часто ракушка ошибается.

— Да, вот эта часть. О том, что она всегда ошибается.

Он медленно поворачивается ко мне, мягкий свет ночи отражается в его глазах. Мое сердце бьется быстрее от интенсивности момента, от мысли о том, смотрит ли он на меня так, будто это может значить что-то большее…

— Я должна наконец угадать! Я уверена на этот раз, и тоже!

Шелли появилась в моем кармане, когда я выходила за дверь сегодня утром, и с тех пор я научилась просто позволять ракушке делать то, что она собирается делать.

Наступает момент, когда никто из нас не улыбается, и я замечаю, как его глаза слегка расширяются, будто он пытается прочитать меня так же, как я читаю его. Почему это так магнетически? Это из-за фантазийности всего этого? Из-за того, как это пришло в мою жизнь в самый нужный момент? Потому что это заставляет меня забыть о Томми или о приближающемся дедлайне?

— Я думаю, на этот раз она права, — признается Лиам, почти достаточно тихо, чтобы слиться с океанскими волнами. — На самом деле, я почти уверен, что так и есть.

Мое сердце точно пропускает больше одного удара. О, я не ожидала, что он так прямо заявит.

У меня даже нет ответа. Ни остроумной реплики, ни уклончивого тона, ни даже чего-то, завернутого в сарказм или юмор, или любую из доспехов, которые я носила с тех пор, как приехала сюда. Он сидит в светящейся воде с серебряными волосами, синеющими на кончиках, и говорит, что, по его мнению, ракушка права насчет нас, и мне абсолютно не за что спрятаться.

— Тебе не обязательно ничего говорить, — добавляет он, читая мое молчание с той тихой точностью. — Я просто говорю честно.

Я бросаю в него небольшую горсть песка, и он ухмыляется — по-настоящему, широко и тепло, и на секунду груз спадает. Мы просто двое людей на пляже, неуклюже флиртуем, притворяясь, что вселенная не затаила дыхание вокруг нас.

— Иди сюда, — говорит он, и в его голосе слышится оттенок приказа, от которого у меня слабеют колени.

Мои губы изгибаются в улыбке, и я уверена, что краснею.

— Я здесь.

— Ближе.

Мой пульс учащается, когда я переползаю по песку, пока наши колени почти не соприкасаются. Он смотрит на меня этими медовыми глазами, и игривость из предыдущего момента исчезла, сменившись чем-то более устойчивым. Чем-то, отчего мой живот чувствует, будто падает в пропасть.

— Я хочу попробовать кое-что, — говорит он, и его голос теплее на таком расстоянии. — И мне нужно, чтобы ты сказала, если это будет слишком.

Боже мой, я никогда не писала ничего, что заставляло бы меня чувствовать себя так. Это реальная жизнь для меня?

Он протягивает руку и берет мою. Переворачивает ее в своей, жилистой, вены видны даже сквозь татуировки. Его большой палец медленно проводит по моей ладони, следуя по линии, и это ощущение поднимается по всей руке и проникает в грудь.

— Когда я прикасаюсь к тебе, — говорит он, наблюдая за движением собственного большого пальца по моей коже, — я чувствую то, что не должен чувствовать. Не полноценные эмоции. Скорее… их очертания. Контуры. Как будто слышишь песню сквозь стену.

Мое предвкушение сдувается, как проколотый воздушный шарик.

— Это новое? — спрашиваю я, пытаясь сохранить самообладание. Я не могу позволить ему понять, что я буквально споткнулась и упала в омут на целую минуту, надеясь на гораздо более глубокое признание.

Он поднимает взгляд, встречаясь со мной.

— Это только с тобой.

О, нет, я снова влюбляюсь в этого мужчину…

— Его большой палец на нашей ладони — это нечестно… Мы хотим большего.

Воздух между нами сжимается.

Он не двигается сразу. Он остается там, держа мою руку, его челюсть сжата, дыхание размеренное, он смотрит на меня так, будто стоит на краю чего-то и решает. Я почти вижу войну за его глазами — шесть лет дистанции, тринадцать раз, когда ничего не вышло, дисциплинированный отказ хотеть того, чего нельзя иметь.

Затем что-то в нем меняется. Я вижу тот самый момент, когда он перестает сопротивляться.

Он отпускает мою руку. Обе его руки движутся к моему лицу — одна на челюсть, другая скользит в мои волосы, и он притягивает меня к себе. Не нежно. Не вежливо. Он притягивает меня к себе, как человек, который только что принял решение, которое не сможет отменить.

Я встречаю его на полпути.

В этом поцелуе — жар, намерение и та срочность, которая заставляет забыть, где ты находишься. Мои руки хватают его за футболку, и я тяну, и он позволяет, прежде чем берет инициативу в свои руки.

Его пальцы сжимаются в моих волосах — не больно, но направляя, — и он запрокидывает мою голову, углубляя угол. Из меня вырывается звук, который я категорически буду отрицать позже. Он проглатывает его, будто ждал этого.

Моя спина касается песка.

Я не знаю, как это произошло. Одно мгновение мы сидим, в следующее он уже сместился, и я лежу на спине, а он нависает надо мной на одной руке, его серебряные волосы падают вокруг нас, как занавес, и теплая мягкость его губ не покидала моих на протяжении всего этого. Светящаяся вода пульсирует рядом, песок прохладен на моих плечах. Его тело такое теплое и тяжелое там, где оно прижимается ко мне, полностью и бесповоротно разрушая меня. Особенно когда он перестраивается так, что мои ноги обхватывают его, его бедра полностью опускаются, прижимаясь ко мне.

Я не думаю, что что-то может превзойти целование с горячим мэрменом на пляже.

Он целует мою челюсть. Место под ухом. Изгиб моей шеи, медленно и преднамеренно, и я выгибаюсь навстречу, прежде чем могу остановиться. Мои пальцы находят его волосы, и я сжимаю их так, как он сжимал мои, и звук, который он издает у моего горла — низкий, горловой, голодный — посылает что-то электрическое через все мое тело.

— Фредди. — Мое имя в его устах, у моей кожи, будто он пробует его на вкус.

— Да. — Это едва слово.

Он отстраняется достаточно, чтобы посмотреть на меня. Тьма его зрачков поглотила карий цвет, его выражение полностью открытое впервые с тех пор, как я его знаю. Нет маски. Нет осторожного контроля.

— Нам, возможно, стоит остановиться, — говорит он, и его голос разрушен. — Я не чувствовал… проклятие многое у меня забрало. Не это. Это не то, что я имею в виду⁠…

— Слава богу.

Мы оба медленно переходим в смех, даже не пытаясь увидеть, где ракушка. Лиам оглядывает меня.

— Что я имею в виду, так это то, что я не знаю, смогу ли контролировать себя с тобой.

— О боже, пожалуйста, не надо.

В этот раз я так рада, что у меня есть эта ракушка, потому что именно это пронеслось у меня в голове, когда электрическое тепло полностью затопило мою систему. Мои руки на его груди, на его плечах, пальцы все еще переплетены с его волосами.

— Я согласна с ракушкой.

В его взгляде мелькает вспышка глубокого голода.

— Если станет слишком, ты остановишь меня.

— Только одним способом это проверить.

Его губы снова завладевают моими. И, несмотря на его предупреждение, на этот раз медленнее. Глубже. Его рука скользит по моему боку и сжимает бедро — то же самое бедро, что и сегодня утром, — и его большой палец находит полоску обнаженной кожи между моей футболкой и шортами, обводя круг, от которого мои пальцы ног поджимаются.

Затем его рука скользит под мою футболку.

Его ладонь теплая и шершавая, и она движется по моей грудной клетке с преднамеренностью, которая говорит мне, что он запоминает каждый дюйм. Будто он голодал и наконец ему позволили прикоснуться к чему-то, и он не собирается тратить ни секунды. Его большой палец проводит по нижней части моей груди, и я резко вдыхаю, когда его губы изгибаются в улыбке против моих.

— Скажи мне остановиться, — шепчет он мне в губы, — и я остановлюсь.

— Даже не смей.

Его рука смыкается на моей груди, и я издаю звук, который океан вежливо прикрывает. Он тяжело выдыхает через нос, словно ощущение меня бьет по нему физически, будто каждое прикосновение затапливает голодающую систему.

Я тяну его за футболку. Он откидывается достаточно, чтобы стянуть ее через голову, и хотя я видела его без нее раньше, это другое. Это он раздевается с очень конкретной целью, нависая надо мной в сине-зеленом биолюминесцентном свете, серебряные волосы распущены и дики, глядя на меня сверху вниз глазами, в которых смешались благоговение и голод.

Он стягивает мою футболку с деликатным контролем. Без лифчика — потому что я вышла из дома второпях сегодня утром, и теперь я чрезвычайно благодарна за это решение. Его глаза скользят по мне с интенсивностью, которая должна быть неловкой, но не является. Это не объективация. Это свидетельство.

— Ты такая красивая, — говорит он, и в этом нет ничего гладкого. Это звучит надломленно и честно.

Он целует мою ключицу, между грудями, по ребрам. Его язык проводит линию, от которой мои бедра непроизвольно приподнимаются, и он прижимает их одной рукой — твердо, контролируемо, будто он точно знает, что делает, даже если остальная его часть разваливается на части. Его рот находит мою грудь, и я выгибаюсь на песке, и моя рука сжимается в его волосах. Лиам стонет у моей кожи так, что вибрация проходит через все мое тело.

— Лиам… — его хватка становится чуть крепче — достаточно, чтобы показать его силу, но не причинить боли.

— Скажи это снова.

— Лиам.

Его ответ — его зубы, легко касающиеся моей кожи, за которыми следует его язык, и эта комбинация закорачивает что-то фундаментальное в моей нервной системе.

Его рука движется к поясу моих шорт, затем поднимается к моей, спрашивая, все ли в порядке. Я отвечаю, приподнимая бедра.

К черту. Я хочу знать, куда это приведет.

Он стягивает их медленно, будто разворачивает то, о чем думал, и хочет не торопиться. Его пальцы скользят по моим бедрам, когда ткань уходит, и я лежу в одном белье на песке в светящейся бухте под мужчиной без сердцебиения. Абсурдность моей жизни поражает меня ровно на секунду, прежде чем его шершавая рука скользит между моих бедер, и я забываю все.

Его пальцы двигаются по тонкой ткани. Я задыхаюсь, и его челюсть сжимается, будто он держится на волоске.

— Мы можем вернуться, — тихо говорит он. — Не хочу, чтобы ты думала, что я делаю это со всеми.

Волна возбуждения спадает, когда я вспоминаю всех остальных женщин, которым ракушка обещала, что они его истинная пара.

— Ты не делаешь?

— Я не прикасался ни к одной из них так. — Его рука движется к моему бедру, сжимая его.

— Тогда почему я?

— Ты заставляешь мое тело оживать, как никто другой… — его рука скользит чуть выше, снова крепко сжимая. — Я знаю, что ракушка права на этот раз, милая.

Во мне есть часть, которая спрашивает, почему я вообще колеблюсь? Это один из самых запоминающихся способов заняться сексом! И все же писательница романов во мне отчаянно надеется, что это не просто секс.

— Мы оба взрослые люди, — запинаюсь я. — Я хочу тебя, Лиам.

Он стягивает последний кусок ткани, не дожидаясь, пока я скажу еще что-то, его пальцы скользят по моей коже, и все мое тело напрягается, два его пальца проникают в меня. Он наблюдает за моим лицом, пока касается меня, его красивые глаза прикованы к моим, читая каждую реакцию, будто я язык, который он изучает. Когда он находит правильный ритм — и находит его быстро, быстрее, чем кто-либо до него, — я хватаю его за запястье, не чтобы остановить, просто чтобы держаться.

— Здесь?

— Здесь.

Он опускает рот к моей шее и работает рукой, его большой палец находит мой клитор, отправляя меня за край, и шепчет что-то у моего пульса, что я не могу полностью разобрать, потому что мой разум далеко — мое имя, и что-то о том, как давно он ничего не чувствовал, и что-то, что звучит как «я хочу запомнить это навсегда». Моя свободная рука царапает его спину, притягивая ближе, и когда я кончаю, это с его именем на моих губах и его ртом на моем горле, и его рукой устойчивой, уверенной и безжалостной.

Оргазм прокатывается по мне волной, и он держит меня через это, его лоб прижат к моему виску, его дыхание такое же рваное, как мое.

— Ладно, — выдыхаю я, глядя на звезды за его волосами. — У тебя хорошо получается.

Он фыркает смехом у моей шеи.

— Чем больше я тебя узнаю, тем лучше будет.

Я притягиваю его лицо к своему и целую крепко, потянувшись к его ремню, и он издает в мой рот звук чистой нужды, когда моя рука находит его сквозь джинсы. Он твердый и напряженный против денима, и когда я прижимаю ладонь к нему, он опускает лоб на мое плечо и выдыхает, будто я ранила его.

— Фредди…

— Я хочу чувствовать тебя внутри себя.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. На мгновение он совершенно неподвижен, так же, как когда впервые увидел ракушку на стойке — то сырое, отчаянное, едва контролируемое выражение. Но на этот раз это не из-за ракушки.

— Ты уверена?

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, Лиам, — говорю я, и ни одна из моих остроумных фраз не приходит в голову.

Он не тратит больше ни секунды, устраиваясь между моих бедер, и я чувствую его вес, его жар и его длину, прижатую ко мне, и мое дыхание перехватывает.

— Смотри на меня, — говорит он.

Его глаза широко открыты, полностью без защиты, когда я встречаюсь с ним взглядом.

Он входит в меня медленно. Так медленно. Его челюсть сжимается, глаза закатываются, когда он полностью внутри меня.

— Блядь, — выдыхает он, и это слово — наполовину молитва, наполовину разрушение. — Ты такая мокрая и тугая, красивая.

Я обхватываю его ногами и притягиваю глубже, его голова опускается, и серебряные волосы падают занавесом вокруг нас, и на мгновение никто из нас не двигается. Просто дышит, пока он входит настолько глубоко, насколько может, мы оба чувствуем грандиозность двух людей, которые не могли чувствовать ничего, а теперь чувствуют все, в светящейся бухте на краю света.

Затем он двигается.

И я сразу понимаю, почему этот мужчина был опасен до проклятия. Потому что он движется не осторожно, не неуверенно, не застенчиво в попытке произвести впечатление. Он трахает с намерением, сжимая мое бедро одной рукой и мои волосы другой, задавая темп, достаточно медленный, чтобы чувствовать каждый дюйм, и достаточно жесткий, чтобы я не могла молчать.

— Не сдерживайся, — говорит он мне в губы. — Я хочу слышать тебя.

Я не сдерживаюсь.

Звуки, которые я издаю, отражаются от стен бухты и смешиваются с волнами, и мне все равно. Он реагирует на каждый из них — подстраиваясь, углубляясь, преследуя то, что вызывает самый громкий вздох, самую крепкую хватку на его плечах. Его рот находит мое ухо, и он произносит мое имя так, будто разбивает его на части и собирает заново. Фред-ди.

Мои ногти царапают его спину, и он шипит, входя в меня, пока я кричу, а он делает это снова и снова, находя угол, от которого у меня расплывается зрение.

— Открой глаза, — говорит он снова, и я подчиняюсь. Его лицо надо мной, и он смотрит на меня так, будто я единственное реальное существо в мире.

— Я чувствую тебя, — говорит он, и его голос ломается на последнем слове. — Я чувствую все.

Это отправляет меня за край. Не угол, не глубина, не ритм, а выражение его лица и трещина в голосе, которые заставляют меня поверить на мгновение, что ракушка действительно права…

Я кончаю с его именем на языке и моей рукой на его груди, там, где должно быть его сердце, и он следует за мной со стоном, который вибрирует через нас обоих, его тело содрогается, его лоб прижат к моему, дыхание рваное, сырое и живое.

Мы остаемся так, свечение воды мягко пульсирует вокруг нас, как сердцебиение. Как то, что заперто внутри болтливой ракушки, которая подозрительно молчит…

В конце концов он перекатывается, ложась на спину рядом со мной, и мы лежим на песке, глядя в потолок пещеры, пока биолюминесцентный прилив дышит в такт.

— Ну, — говорю я с легкой одышкой, потому что кто-то должен заговорить первым, и это не будет мужчина, который был эмоционально пуст шесть лет. — Это случилось.

Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня — с песком на челюсти, глаза мягкие, как я никогда не видела.

— Это случилось.

Я поворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть на него, и провожу пальцем по его груди, по татуировкам, вниз к тому месту, где должно быть сердцебиение. Он перехватывает мою руку у своей груди и держит ее там, глядя на меня искоса с песком в волосах и чем-то хрупким в выражении лица.

— Тебе стоит подумать о том, чтобы не уезжать, когда Луманари закончится.

Я улыбаюсь бездумно.

— О, правда?

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, заливая мое тело чистым очарованием и влюбленностью.

— Я серьезно.

Мы остаемся так еще на некоторое время, сплетенные и обнаженные. В какой-то момент моя голова оказывается на его плече, в какой-то другой его рука обнимает меня, и затем я понимаю, что это самый тихий мой разум за последний год.

Когда мы наконец возвращаемся в одежде, покрытые песком, держась за руки без обсуждения, дом темен, если не считать слабого свечения в гостиной. Внизу лестницы на мансарду он останавливает меня, беря мое лицо в обе руки, целуя медленно, тщательно, тем поцелуем, который говорит, что он никуда не уходит.

— Поспишь в моей постели?

По моему телу пробегает дрожь, будто это что-то скандальное, а не то, что мы только что занимались сексом на пляже.

— Я стесняюсь утреннего дыхания, — выпаливаю я, почти сразу краснея. — Своего, не твоего.

Он снова смеется, и я не могу отрицать, что меня тянет к нему все сильнее.

— Бери свои вещи и встретимся в душе. Ляжем спать здесь.

Как будто паря на облаке, я делаю именно это.

Свет в Бухте Полумесяца становится золотым около четырех часов дня и остается таким, пока солнце не опускается за горизонт. Я знаю это, потому что наблюдала это каждый день в течение шести недель из окна дома Лиама, который я перестала называть домом Лиама и начала называть домом.

Мои чемоданы распакованы и убраны в кладовку. Спальня в мансарде, которая, как мне казалось, лишена уединения, теперь кажется просто открытой, и я часто поднимаюсь туда, чтобы писать, особенно когда однажды вернулась домой и обнаружила, что Лиам поставил мне письменный стол. Его кровать теперь наша кровать, и я привыкла засыпать под ровное биение его сердца у моей спины.

Шелли стоит на кухонной стойке в маленьком стеклянном футляре, который Лиам для нее купил. Она больше не говорит, и я, честно говоря, очень скучаю по этому. Иногда я по привычке подношу ее к уху, хотя я бы обменяла ее голос на то, чтобы Лиам снова чувствовал свое собственное сердце.

Дов навещала меня на прошлой неделе. Она стояла в гостиной, глядя на приливный канал, книги, мой ноутбук на барной стойке и Лиама, готовящего кофе на кухне, и сказала: «Я говорила тебе, что вселенная не посылает сны просто так». Затем она обняла меня так крепко, что я не могла дышать, и прошептала: «Я так рада за тебя, Фредди».

Я позвонила своему агенту. Сказала ей, что книга выйдет позже, но оно того стоит. Она сказала: «На этом этапе я возьму что угодно, только пришли мне страницы».

Мой бывший даже написал, что он думал обо мне, и я не почувствовала ничего, кроме слабой надежды, что у Бисквит все хорошо. Я ответила: надеюсь, ее выгуливают, и оставила это там. Если бы не тот факт, что эта собака любит Томми и что он действительно хорошо о ней заботится, я бы боролась за опеку над собакой больше. Но Бисквит ненавидит долгие поездки на машине и не быть дома.

Может, мы заведем здесь корги…

Лиам за стойкой «Риптайда», разливает напитки, смеется с завсегдатаями — по-настоящему смеется, полным, теплым смехом, — а я на своем обычном месте в конце стойки с открытым ноутбуком и дайкири, на салфетке которой выступил конденсат.

Он ловит мой взгляд через весь бар и подмигивает мне, отчего Кира закатывает глаза так сильно, что я слышу это отсюда.

Я смотрю на свой ноутбук, рукопись открыта, мигает курсор.

Книга почти готова. Это не та книга, которую я приехала сюда писать. Нет. Она превратилась во что-то совсем другое. Что-то о женщине, которая носит сердце мужчины, не зная, что с ним делать. Что-то о двух людях, которые не могли ничего чувствовать и нашли все в том месте, где никогда бы не стали искать.

Марлоу Индиго вернулась.

На странице с посвящением написано: Сердцу, которое я нашла в ракушке. Мужчине, который ждал шесть лет, чтобы снова почувствовать. И Уинифред Браун, которая, возможно, наконец получила свой собственный счастливый конец.

Я отпиваю глоток дайкири, глядя на океан сквозь открытый проем пещеры, на накатывающие волны, на горизонт, окрашенный в оранжевый и розовый.

Затем я кладу пальцы на клавиатуру.