В ЦЕЛЯХ ОЗНАКОМЛЕНИЯ! ПЕРЕВОД СДЕЛАН НЕ В КОММЕРЧЕСКИХ ЦЕЛЯХ! НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ!

В этом варианте книги не добавлены картинки, сгенерированные нейросетью, но есть второй вариант книги — с картинками.

Книга 18+

Автор: Кристин Каст

Книга: Фейерверки и Глазурь

Серия: Бухта Полумесяца (книга 8)

Перевод и редакция: ПЕРЕВОД lenam.books (https://t.me/translationlenambooks)

Селки и колдовство — Эли Холлис (Dream Team)

Кофе и келпи — Ребекка Кенни (Оборотни. Романтический клуб)

Солнцезащитный крем и гримуары — Флер Девиллейни (Оборотни. Романтический клуб)

Ракушки и дайкири — Шарлотт Мэллори (lenam.books)

Бури и солнечный свет — Кей Лейда (Dream Team)

Пляжи и укусы — Ава Торн (Dream Team)

Щупальца и приливы — Лорен Сантра (Гарпемия)

Фейерверки и глазурь — Кристин Каст (lenam.books)

«Лучшему Стрелку¹», среднезападному лету, корн-догам и лимонным коктейлям.

Надеюсь, это перенесет вас в те времена.

Глава 1

Кэнди может вообще не существовать, пока Макс смотрит на меня вниз.

Его широкие плечи, сильная рука, рельефные грудные мышцы и точеный пресс — слава сладкому младенцу Иисусу — все напряжено под его загорелой кожей. Его ошеломляющие зеленые глаза остаются устремленными на меня, прямота его взгляда посылает волну жара, проносящуюся сквозь меня с такой интенсивностью, что я могу утонуть.

Я бы волновалась, что он сейчас бросится через разделяющие нас несколько футов, если бы каждая клетка моего тела внезапно не приветствовала эту возможность.

И я почти уверена, что он только что назвал меня красивой.

Я бы знала наверняка, если бы мой мозг не перестал функционировать полностью. Впрочем, как и моя способность нормально дышать. Пульс учащенно стучит, и я, наверное, красная как помидор. Я точно знаю, что мои ладони такие потные, что я могу уронить этот торт, прежде чем смогу передать его и сбежать обратно в свой дом. Хотя, возможно, если я окажусь размазанной по земле, это не будет так заметно, что я полностью облажалась в своей отчаянной попытке осуществить гениальный план до того, как это сделает мой заклятый враг.

— Страдающие морские звезды, — бормочу я, когда реальность обрушивается обратно.

Когда дело доходит до выбора между нами двумя, Кэнди-с-гребаной-«и» Ханикатт всегда побеждает.

Словно вызванная моей собственной неуверенностью, она скользит в тишину и кладет идеально ухоженную руку на голый, накачанный бицепс Макса.

Мой глаз снова дергается.

— Я уверена, что моя растрепанная подруга здесь застала тебя немного врасплох своей… — Взгляд Кэнди скользит по мне, прежде чем останавливается на моем кривом торте. — …экспансивностью.

— Растрепанная? Ты ведьма! — парирую я, будто это само по себе объясняет, почему я выгляжу так, будто меня ураганом протащило по городу, а у Кэнди — блестящие волосы, безупречный макияж и буквально магическая способность оставаться идеальной в тридцатиградусную жару.

Одна темная бровь приподнимается.

— Немного нервная сегодня, да, Лайла?

Я открываю рот, но единственные ответы, которые приходят на ум, совершенно неприемлемы в приличном обществе.

— Я знаю, что официальная приветственная делегация Бухты Полумесяца уже заходила, — продолжает Кэнди, — но я хотела представиться лично как действующая Королева Глазури.

Вот оно. Опять.

Я сдерживаю желание закатить глаза и закусываю нижнюю губу, чтобы длинный список очень грубых существительных, крутящихся в голове, не вылетел изо рта.

Я не позволю ей вывести меня из себя. Я спокойна, хладнокровна, собрана. Я… Мега. Взбешена.

Зубы впиваются в губу чуть сильнее.

Макс издает низкий стон и проводит ладонью по щетинистой челюсти.

О, о нет. Это не должно быть так сексуально.

Изгиб его губ. Грубая тень щетины, обрамляющая их. То, как его большой палец проводит по нижней губе, прежде чем опуститься.

У меня в животе переворачивается, и я невольно сжимаю бедра.

Его полные губы шевелятся, и я автоматически начинаю кивать.

Может быть, он какое-то магическое существо, о котором я никогда не слышала? Что-то редкое, большое, мускулистое и восхитительное. Сверхъестественное создание, чья главная способность — стоять полуголым и высасывать здравый смысл из женских мозгов. Если он заинтересован, у меня есть еще части тела, которые нужно высосать.

Мой пульс трепещет между ног, и я крепче сжимаю подставку для торта. Если я еще сильнее закушу губу, пойдет кровь.

— Я судья, — медленно говорит он.

— Да, ты судья, — моргаю я, и его слова доходят до меня с задержкой.

Его восхитительные губы дергаются.

— У тебя торт.

— Да. Есть. Торт. У меня есть торт.

Чудесно. Я что, пещерная женщина?

Будь красноречивее, Лайла!

— Я, э-э, я испекла его для тебя. — Я слегка приподнимаю торт, но тут же передумываю и плотно прижимаю подставку обратно к груди. — Как анонс к предстоящему конкурсу на Летнем фестивале.

Его внимание опускается к подставке с тортом, прижатой к мягким холмикам моей груди, и его взгляд задерживается достаточно долго, чтобы у меня перевернулся желудок, прежде чем вернуться к моему лицу.

— Как амур-буш. — Его голос такой же насыщенный и шелковистый, как масляный крем.

Я не знала, что мужчина, использующий французские кулинарные термины, может быть таким горячим.

Я сглатываю.

— Если ты сможешь съесть это за один укус.

Его губы приоткрываются в смехе, и похотливый гремлин, захвативший мое тело, хочет запустить пальцы в торт, только бы ему было что слизывать.

— О, — говорит он, голос опускается ниже, — я могу вылизать каждую каплю.

Жар поднимается по моей шее и заливает щеки, прежде чем разлиться по конечностям, словно солнечный свет.

Глаза Макса не отрываются от моих, и воздух между нами сгущается, пока не начинает казаться, что мы единственные два человека на земле. Все остальное — птицы, цветы, нелепая подарочная корзина, даже Кэнди — исчезает на заднем плане. Я безнадежно потеряна в этих невозможных зеленых глазах, убаюкана опасной мягкостью этой кривой улыбки, абсолютно таю от широкой, скульптурной мужской груди, дразнящей меня своей наготой.

Когда солнечный свет скользит по каждой твердой линии мышц, мой похотливый гремлин становится абсолютно диким, порождая всевозможные сладострастные образы:

Я — выпечка, перегнутая через кухонный островок, и получающая свою собственную кремовую начинку.

Он на коленях передо мной, эта кривая улыбка влажная и блестящая.

Я на коленях перед ним, давясь той канноли, которую скрывают эти свободные шорты.

У меня текут слюнки при этой мысли.

Господи помилуй. Я не думала, что мои гормоны могут напасть на меня средь бела дня во взрослом возрасте, но я никогда в жизни не была так возбуждена при знакомстве с соседом. Хотя, по правде говоря, большинство моих соседей знают меня с тех пор, как я ела горстки песка на пляже.

Ноздри Макса почти незаметно раздуваются. Легкая улыбка сползает с его лица, челюсть сжимается. Его зрачки расширяются, выражение лица меняется с игривого на первобытное.

Из глубины его груди доносится низкий, хриплый рык. Он едва слышен, но я все равно его чувствую. Вибрации скользят по моей коже, как теплые кончики пальцев, и каждый крошечный волосок на моих руках встает дыбом, а внутри все сжимается.

Макс — перевертыш. Он чувствует мой запах возбуждения.

И ему это нравится.

Мой пульс бьется так сильно, что я уверена — он видит, как он трепещет под моей кожей, и меня накрывает головокружительное ощущение, что этот мужчина знает, что творится у меня в голове. Что он каким-то образом может прочитать все порнографические мысли, проносящиеся в ней.

Я крепче сжимаю подставку для торта, пока костяшки не начинают болеть, благодарная за что-то твердое, что удерживает меня на месте, прежде чем я уплыву в потоке неприлично неуместных фантазий.

Рядом со мной Кэнди издает выразительный кашляющий звук, окатывая меня ведром ледяной воды.

Я моргаю, с болезненной ясностью вспоминая, что стою посреди дорожки Макса с кривым тортом в руках, пока мой заклятый враг наблюдает за каждым мгновением.

— Что ж, — жизнерадостно говорит она, поворачивая свою идеальную для конкурса красоты улыбку к Максу, — можно сказать, что первое впечатление точно запомнится.

Ее взгляд скользит по мне, задерживаясь на выбившихся из пучка прядях, на разводах глазури вокруг ногтей и на все более сомнительной структурной целостности моего торта.

— Честно говоря, Лайла, я впечатлена тем, сколько усилий ты явно вложила в свой десерт. Нужен настоящий талант, чтобы сделать такое простое дело, как выпечка торта, похожим на контактный спорт.

Я выдавливаю улыбку.

— Спасибо.

Ее фальшивая ухмылка растянута так же сильно, как моя.

— Это был не комплимент, — шипит она.

— Я знаю тебя с предшкольной группы «Тейтер Тотс». — Я наклоняю голову. — Я свободно говорю на Кэнди-с-буквой-и.

Она запрокидывает голову и смеется, словно мы старые подруги на пьяном бранче, а не заклятые враги.

— О, Лайла. Ты всегда была такой экспрессивной.

В переводе: Ты всегда была слишком неряшливой, громкой и бесстыдно человечной.

Мои пальцы сжимаются вокруг подставки для торта. На терапевтический момент я представляю, как втыкаю этот трехъярусный восхитительно-но-объективно-катастрофический торт прямо в безупречно увлажненное и тщательно выщипанное лицо Кэнди. Может быть, декоративная сахарная жемчужина застрянет у нее в ноздре, как в детском саду.

В любом случае, это было бы удовлетворительно как минимум десять секунд. Ладно, двадцать.

Прежде чем я успеваю обдумать, карается ли нападение с масляным кремом тюремным сроком, Макс тянется к подарочной корзине.

— Спасибо, Кэнди. — Он вежливо улыбается, принимая корзину. — Я ценю, что ты заглянула.

Кэнди вдыхает, ее челюсть отвисает, когда она готовится начать свою тщательно отрепетированную речь, сопровождающую передачу корзины, обернутой таким количеством целлофана. Но прежде чем она успевает произнести первый слог, Макс поворачивается ко мне.

— Ты имеешь в виду… меня? Зайти в твой дом?

Выражение его лица меняется, уверенность сменяется беспокойством.

— Только если тебе комфортно, — быстро говорит он, прижимая корзину к бедру. — Я не хочу, чтобы ты думала, что я какой-то хищник или что-то в этом роде.

Он замолкает.

— В смысле… — Легкий румянец ползет по его щекам. — Технически я хищник. Эта вся история с лисом-перевертышем… Но не маньяк-убийца. — Он морщится. — Хотя, теперь, когда я говорю это вслух, это звучит как то, что сказал бы маньяк-убийца.

Одна рука отпускает корзину, чтобы взъерошить волосы, а затем падает на серебряный кулон-лису, висящий на шее, его большой палец нервно двигает подвеску взад-вперед.

— Знаешь что? — бормочет он. — Мне, наверное, вообще не стоило упоминать убийство. Извини. Я просто… — Он смутно жестикулирует между нами свободной рукой, и из него вырывается смущенный смех. — Я говорю всякие странные слова.

Мое сердце делает странное кульбит, когда его уши розовеют. Это настолько мило, что я не могу не спасти его от самого себя.

— Я бы с радостью зашла. Раз уж твои руки заняты и все такое.

Его руки. Точно. Не стоило возвращать мое внимание к этим.

Он снова перехватывает корзину, и они напрягаются. Вены тянутся по его предплечьям, прежде чем исчезнуть в сильных, умелых руках и длинных пальцах, которые выглядят так, будто созданы, чтобы сжимать инструменты, а не подарочные корзины.

Готова поспорить, что кончики его пальцев шершавые, а мозоли на ладонях вызывают мурашки. Этот мужчина выглядит так, будто может донести холодильник на три лестничных пролета, даже не вспотев. И на данный момент я рискнула бы получить собственный эпизод в подкасте об убийствах ради шанса случайно-намеренно прикоснуться к нему, пока несу этот торт.

Сладкое милосердное солнце. Что со мной не так?

Может быть, я обезвожена. Вот оно. Солнце плавит мой мозг. Или я вдохнула слишком много сахара, и это каким-то образом изменило мои гормоны.

Стоп. У меня что, овуляция?

— Лайла! — щебечет Кэнди. — Я с радостью занесу торт за тебя. Я уверена, у тебя есть куча других дел.

Перевод: Я с радостью встану между тобой и этим богом-мужчиной.

— Дела могут подождать, — говорит Макс до того, как я успеваю ответить. Поворачиваясь к крыльцу, он приседает рядом с поддельным камнем, поднимает его и достает ключ.

— Этот тайник с ключом просто очарователен, — с хихиканьем говорит Кэнди.

Он опускает взгляд на ключ в своей руке, и по его щекам снова ползет легкий румянец.

— Я не был уверен, насколько здесь безопасно.

Я пожимаю плечами.

— Я однажды оставила входную дверь открытой почти на четыре часа, когда поехала по делам в город. Выбежала из дома и совершенно забыла ее закрыть. Когда я вернулась, Мистер Бисквит спал на диване.

Приподняв брови, Макс вставляет ключ в замок.

— Мистер Бисквит?

— Лайла — кошатница, — вставляет Кэнди, произнося последние два слова как проклятие.

— Почему это плохо? — Я морщу нос. — И у меня всего один кот. Не то чтобы это имело значение, если бы их было больше.

Губы Кэнди сжимаются в такую плотную улыбку, что я боюсь, она треснет.

— Один чрезвычайно толстый кот.

Я наклоняю голову.

— Ты бодишеймишь моего кота?

Она цокает языком и пожимает одним изящным плечом.

— Я просто поделилась наблюдениями.

— Я тоже. Ты ведешь себя странно, — говорю я, качая головой, и перекладываю торт на бедро.

Едва заметная морщинка появляется между ее скульптурными бровями.

— Мистер Бисквит склонен… — Она шевелит пальцами в воздухе, подбирая наиболее вежливое оскорбление. — …к происшествиям.

Я фыркаю.

— Он один раз упал в общественный бассейн, и ты никогда не дашь мне это забыть.

— Он оставил дохлую жабу на моем пороге.

— Ну, попробуй быть меньше ведьмой.

Макс прячет смех за кашлем и прочищает горло.

— Я всегда хотел кота.

Мои щеки заливаются румянцем.

— Правда?

Ладно, я знаю, что на самом деле не знаю его, но я уверена, что Макс Ларк — мужчина моей мечты.

— Мои родители были в ВВС, и в детстве мы много переезжали. — Его большой палец гладит кулон на шее. — До сих пор так, наверное. Мне всегда казалось несправедливым втягивать в это питомца. Им нужна стабильность. Дом. — Он дарит мне кривую маленькую улыбку. — Неправильно вырывать кого-то с корнем снова и снова.

Все, о чем я могу думать, — маленький белобрысый мальчик, упаковывающий свою комнату, прощающийся до того, как успел обосноваться, усваивающий, что дом там, где случайно остановился грузовик.

Ему тоже не должны были снова и снова вырывать корни.

Я смотрю на ключ в его руке. Как и водится в маленьких городках, слух уже разнесся, что Макс уговорил Джолин дать ему помесячный вариант аренды вместо стандартных шести месяцев.

Странная боль разрастается под моими ребрами.

Что бы потребовалось, чтобы убедить такого мужчину, как Макс Ларк, остаться?

Вопрос проскальзывает в мою голову прежде, чем я успеваю его остановить. Хуже того, немаленькая часть меня хочет быть ответом.

Я прочищаю горло и вместе с ним все фантастические представления о том, что это первый акт моей истории любви с Netflix.

— Что ж, Мистер Бисквит — абсолютно лучший. Любой, у кого есть мозги, не может не влюбиться в этот пушистый комок.

Кэнди фыркает.

— Не знаю. — Его губы снова изгибаются в улыбку. — Похоже, он не очень серьезно относится к своим обязанностям.

— Вот с этим я согласна. — Кэнди скрещивает руки, и даже я не могу не взглянуть на ее приподнятое декольте.

— Он бросил свой пост, — соглашается Макс с подмигиванием. — Никакого чувства долга. Ему должно быть стыдно.

— Ему не было. — Я ухмыляюсь. — Он выглядел искренне обиженным, когда я вернулась домой и прервала его сон, чтобы обвинить в пренебрежении охранными обязанностями.

Смех Макса сжимает мое сердце.

— Что ж, — выдыхает Кэнди, звук легкий и воздушный, хотя я буквально слышу, как пар выходит у нее из ушей. — Мы зайдем?

Макс вставляет ключ в замок и распахивает входную дверь.

— Смотреть особо не на что, — говорит он, потирая затылок. — Я только въехал. Еще обустраиваюсь.

Мой взгляд скользит мимо него в коттедж.

Стены выкрашены в безопасный серый цвет «готов к заселению». Мебель выглядит так, будто она входит в аренду. Все функционально, чисто и абсолютно безлично. Неоткрытые переездные коробки занимают центр гостиной. Пустые стены ждут фотографий, картин или краски, которая отражала бы что-то о личности жильца. Полки пустуют. Ни единого растения, цветной подушки или забавной безделушки.

Я замечаю быстрый взгляд, который Макс бросает на коробки, прежде чем отвести глаза.

— Я немного завидую, — говорю я, перехватывая подставку для торта.

Кэнди морщит нос, обозревая пространство.

— Это определенно… — Она делает паузу, достаточно долгую, чтобы заминка стала заметной. — …замечательная возможность. — Ее улыбка возвращается на место. — Я бы с радостью помогла тебе с декором. Терпеть не могу видеть новичков в таких временных условиях.

В переводе: Твой дом — пустошь. И ты, и он нуждаетесь в спасении. Моим магическим влагалищем. (Ладно, последняя часть была лишней.)

Макс, благослови его наивное лисье сердечко, похоже, не замечает. Он шагает в прихожую и неопределенно жестикулирует в сторону гостиной открытой планировки.

— Тебе стоит завидовать. У меня есть диван, который выглядит так, будто пережил семидесятые, и довольно внушительная коллекция неоткрытого картона.

Из меня вырывается смех.

— Нет. — Я качаю головой. — Я завидую чистому листу. Шансу начать заново. Ты переехал в совершенно новое место. Здесь никто не знает, кем ты был раньше. Они не знают, ел ли ты свой обед в шкафу у уборщика в старшей школе или получил фингал, пытаясь запихнуть кота в сумку-кенгуру для переноски.

Ухмыляясь, он перекладывает подарочную корзину и опирается плечом о дверной косяк.

— Я никогда не делал ни того, ни другого.

— Нет, — с приторной улыбкой говорит Кэнди. — Эти переживания эксклюзивно достаются нашей Лайле.

Я ухмыляюсь, отказываясь клюнуть на наживку.

— Видишь? — говорю я, делая вид, что никто из нас не помнит, почему я ела бутерброды с ветчиной рядом с ведром для швабры, а не в столовой. — Свежий старт. Никто даже не знает, врешь ли ты. Ты сам решаешь, кем будет Макс Ларк в Бухте Полумесяца. Ты сам решаешь, чем заполнить эти стены. Заводить традиции. Заводить друзей.

Мой взгляд снова скользит к неоткрытым коробкам, сложенным посреди гостиной.

— Ты сам решаешь, как выглядит дом.

Насмешливая улыбка исчезает с его лица. Его глаза встречаются с моими, тихие и вопрошающие.

— Я… — начинает он, его пальцы снова находят серебряный кулон-лису. — Я никогда не думал об этом так.

Кэнди прочищает горло, разрезая момент на части. Ее ослепительная, безупречная улыбка не совсем достигает глаз.

— Нам не стоит заставлять Макса ждать здесь с распахнутой входной дверью.

Она отступает в сторону с изящным маленьким жестом. Ее другая рука остается на бедре, пальцы сжимаются на юбке, прежде чем снова расслабляются.

— После тебя, Лайла, — говорит она сладко, и легкое мерцание розового света проскальзывает между ее пальцами.

Каждый мой инстинкт настораживается, и мой желудок сжимается. Я колеблюсь, прежде чем отбросить дурное предчувствие и направиться к открытой двери. В конце концов, когда Кэнди Ханикатт не вызывала у меня тошноту?

Едва ощутимое покалывание касается моей лодыжки, когда я переступаю порог. Оно пробегает по моей коже, словно тысяча шампанских пузырьков, лопающихся на моей ноге.

Я смотрю вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как нежные розовые искры обвиваются вокруг моей лодыжки, сплетаясь в форму воздушного сапога.

— Кэнди, ты ведьма…

Магия затягивается туже, дергая мою ногу в сторону.

Розовые искры исчезают вместе с моим равновесием.

Мир наклоняется подо мной. Торт вырывается из моих рук. Мои руки мелькают, пока я бросаю все силы на его спасение.

— Лайла! — Макс бросается вперед, но слишком поздно, и его руки слишком заняты целлофаном Кэнди.

Я спотыкаюсь в прихожей и врезаюсь лицом прямо в торт. Сиреневая масляная глазурь взрывается на моих щеках и разбрызгивается на паркетный пол. Съедобные цветы дождем сыплются вокруг меня, пока металлическая подставка для торта рикошетом отлетает через прихожую и врезается в плинтус с металлическим лязгом.

Я выпрямляюсь.

Прямо как миссис Даутфайр, масляный крем стекает с моего подбородка медленными липкими каплями. Толстый комок глазури ползет вниз по моей груди, прежде чем соскользнуть с моей сиси и шлепнуться на пол с громким плюхом.

Глазурь разлетелась по голым голеням Макса и по его груди и животу, как картина Джексона Поллока.

— О боже мой. — Я смотрю на разрушения, взгляд скользит по тому, что осталось от торта.

Недели. Я потратила недели, тренируясь с этим тортом. Недели тестирования рецептов, отработки нанесения масляного крема, аккуратного отсаживания цветов. Недели мечтаний о победе в «Королеве Глазури» и о том, чтобы наконец выбраться из этого города.

— Нет. — Шепот едва срывается с моих губ. — Нет.

Слезы жгут глаза. Я усиленно моргаю, заставляя их не литься.

— Я… — Мой голос так сильно дрожит, что мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу выдавить слова. — Мне так жаль.

— О боже мой, Макс! — ахает Кэнди с достаточной театральной озабоченностью, чтобы получить награду. Одна рука взлетает к ее груди, в то время как другая тянется к катастрофе у моих колен, но на самом деле ничего не касается. — Даже не переживай об этом. Я найду чем убрать. Даже не двигайся.

Прежде чем кто-либо из нас успевает ответить, она проскальзывает мимо него и исчезает на кухне, словно живет здесь годами.

— Все в порядке, — говорит он, ставя корзину на пол и опускаясь на корточки рядом со мной. — Правда. Это просто торт.

Просто торт.

Слова сжимаются тисками вокруг моего сердца.

— Но это не так, — выдавливаю я.

Это каждая крошечная надежда, которую я вложила в веру, что этот год наконец станет другим.

— Лайла. — Его голос смягчается. — Эй, посмотри на меня.

Но я не могу. Если я посмотрю, я разрыдаюсь, а Кэнди не получит ни одной слезы.

Вместо этого я разворачиваюсь на коленях, поворачиваясь к Максу спиной, и обеими руками собираю куски уничтоженного торта. Мне удается только глубже втереть сиреневый масляный крем в текстуру паркета.

Перекатившись вперед на руках и коленях, я тянусь к подставке для торта.

Позади меня Макс издает сдавленный звук.

Этого звука достаточно, чтобы я замерла.

Ужасающее осознание обрушивается на меня. Я полностью согнута. Подол моего платья задрался выше бедер. Теплый ветерок, влетающий в открытую входную дверь, касается моих голых ягодиц.

Мне следовало постирать белье, а не прибегать к стрингам, которые я ношу, когда чистого белья нет.

Я оглядываюсь через плечо и почти визжу, когда мой взгляд встречается со взглядом Макса.

Крошечный клочок достоинства, который я отчаянно пыталась сохранить, ускользает между моих пальцев, как глазурь, покрывающая мои руки.

Пожалуйста, пусть земля разверзнется. Пожалуйста, пусть она поглотит меня целиком и магически перенесет в другое измерение.

Дрожащими руками я одергиваю платье и сажусь на пятки.

Несколько минут назад я почти поверила, что красивый новый судья действительно смотрит на меня так, будто я единственная женщина в Бухте Полумесяца. Будто я лучший выбор, чем Кэнди. Что, возможно, мне не суждено навсегда остаться самой чудаковатой неудачницей города.

Затем случилась Кэнди, и я снова в старшей школе, спотыкаюсь и падаю и буквально отскакиваю от сцены школьного талант-шоу из-за этой маленькой ведьмы и ее розовой магии и потребности быть в центре внимания.

Я обещала себе, что эти дни прошли. Что теперь я сильнее, старше и мудрее, и гораздо увереннее и подготовленнее, чем та неловкая девочка, которая пряталась у ведра для швабры с бутербродом на коленях.

И вот я здесь, вся в масляном креме, светя задницей незнакомцу, пока Кэнди-с-«и» собирает чистящие средства и играет идеальную гостью после того, как подставила меня, кажется, в тысячный раз.

Я не могу этого вынести.

Я не могу смотреть, как она снова побеждает.

И я не переживу ни одной лишней секунды с самым привлекательным мужчиной, которого я когда-либо встречала, наблюдающим, как я разваливаюсь на части.

— Мне жаль, — шепчу я в последний раз, отказываясь смотреть на него, и выбегаю через входную дверь, чтобы бежать всю дорогу до дома.

— Позволь помочь тебе отмыться. Бедняжка Лайла всегда была такой неуклюжей. — Кэнди тянется к пятнышкам глазури на моей голой груди с бумажным полотенцем в руке, ее губы изгибаются в довольной усмешке.

Лгунья. Мой лис зарычал у меня в голове.

Хотя ни один из нас не может доказать, что она стала причиной падения Лайлы, у меня в животе сидит ощущение, что виновата она полностью. И не только потому, что мне показалось, будто я видел розовые искры магии перед падением Лайлы.

Я перехватываю запястье Кэнди до того, как она касается моей груди. Бумажные полотенца зависают в дюйме от моей мышцы, где на коже греется размазанный масляный крем.

— Я сам, — говорю я, голос звучит ровно. — Спасибо за помощь.

— Но ты весь в креме. — Ее взгляд скользит по моей груди, задерживаясь на поясе шорт. — Мне так ужасно из-за этого маленького происшествия с Лайлой. Может, если бы я вошла первой…

— Как ты и сказала, это был несчастный случай. Верно? — спрашиваю я, отпуская ее запястье.

Ее взгляд сужается, в глазах мелькает злоба, прежде чем она хлопает длинными ресницами и выпячивает намазанные блеском губы в надутой гримасе.

— Конечно.

Лгу-у-унья. Мой лис снова рычит. Жаль только, что мы оба слишком заняты были тем, чтобы смотреть, как Лайла входит в мою входную дверь, чтобы знать наверняка.

И потом юбка. Ее платье задралось, когда она встала на четвереньки, открывая мягкую заднюю поверхность ее бедер и резинку неоново-желтых трусиков на бедрах, которые плотно облегали промежуток между полными округлостями ее…

Не думай об этом.

— Макс, я делаю все возможное, чтобы быть дружелюбной соседкой, но, возможно, сейчас не самое подходящее время, — говорит Кэнди, ее голос мягкий и с ноткой обиды.

— Да, Кэнди, сейчас… — Я качаю головой и провожу рукой по волосам. Мои мысли разбегаются.

Соберись.

Да, ты тоже помогаешь.

— Извини. Я справлюсь, Кэнди. Правда. Тебе лучше уйти, пока не случилось еще что-нибудь и ты не застряла здесь, убирая весь дом.

— Я не против. — Она прикусывает нижнюю губу, и в отличие от того, когда это делала Лайла, мне приходится подавить гримасу.

К счастью, что-то в моем выражении лица, должно быть, говорит ей, что я не в настроении.

— Я просто… — Она протягивает бумажные полотенца в мою сторону. — Оставлю их тебе.

— Спасибо. — Я улыбаюсь, хотя мое сердце не в этом.

— Макс. — Она останавливается на пороге, положив одну руку на дверной косяк. — Лайла очень милая, но она не твой типаж.

Выставь ее. Ее запах повсюду.

— У меня нет типажа.

— У всех есть типаж. Я вижу, что твой более утонченный. Далеко от той девушки, которая падает лицом в сомнительную выпечку.

— Спасибо, Кэнди. — Челюсть сжата, я закрываю за ней дверь, пока она вышагивает по дорожке.

Мой лис прав. Духи Кэнди висят в воздухе, приторно-сладкие и цветочные, напоминающие мне о группе Бабули по игре в Банко. Они везде, кроме того кусочка пола, где была Лайла, где ее маслянистый, сахарный, лимонный запах сжимает мою грудь.

Торт, три яруса его — или того, что от них осталось, — размазан по моей прихожей, как место преступления, залитое глазурью. А в центре всего этого — вмятина, оставленная ее телом.

Неоново-желтые стринги. Замечает мой лис.

— Я не думаю об этом.

Нет, ни капельки не думаю о том, как она оглянулась на меня этими широкими голубыми глазами и поняла, что именно я вижу.

И румянец. Боже. Румянец начался у ее ключиц и распространился, как разлитое вино, заливая ее горло, щеки, кончики ушей.

Она убежала от нас. Давай догоним ее.

— Ага, — фыркаю я. — Могу представить, как хорошо это будет воспринято.

Используя бумажные полотенца, чистящее средство и пакет для мусора, которые Кэнди принесла с кухни, я приседаю и быстро вытираю торт.

Все это время мой лис давит на мою кожу изнутри. Она испекла этот торт для нас.

— Приветственный подарок, — бормочу я.

Мой палец погружается в полосу масляного крема, попавшую на внешнюю сторону мусорного пакета. Я подношу его к лицу, рассматривая текстуру. Он шелковистый. Ни крупинки. Интересно, взбивала ли она его вручную, вспотела ли…

Попробуй.

Я отгоняю мысль и прыскаю немного чистящего средства в воздух, чтобы заглушить задержавшийся запах Кэнди. Я забыл о глазури на своей коже, пока не вижу свое отражение в зеркале в коридоре по пути к мусорному ведру.

Ты собираешься выбросить всю эту вкусную глазурь?

— Я пойду в душ.

Я бросаю пакет в мусорку и иду в ванную, мой лис расхаживает под кожей.

Вода нагревается всего за минуту, и пар начинает заполнять пространство, когда я встаю под струю. Сахар растворяется и стекает в слив бледными лентами. На моей груди все еще остался толстый комок глазури, и при виде его у меня сжимается грудь.

Она сделала это для нас.

Боже, он сейчас зациклен на этом, но я не могу отрицать беспокойный жар, прожигающий меня насквозь.

Я провожу по нему пальцем и подношу его ко рту.

Он сладкий и сложный, с коричневым маслом, намеком на соль и настоящей ванилью. Но под всем этим — вкус, от которого у меня по коже бегут мурашки.

Лайла.

Сахар, масло и лимон.

Мой член пульсирует.

Еще.

И кто я такой, чтобы отказывать своему внутреннему зверю?

На моем животе осталось еще немного глазури. Я зачерпываю ее двумя пальцами и отправляю в рот.

Звук, который я издаю, — чисто животный.

Лайла у меня во рту, на языке, скользит в горло, но этого недостаточно, совсем недостаточно.

Я опираюсь одним предплечьем о мокрую плитку. Вода бьет по моей спине, я закрываю глаза и позволяю себе представить, как она согнулась на руках и коленях, ее летнее платье задралось на бедрах, эти ярко-желтые стринги натянуты между самыми полными, самыми круглыми ягодицами, которые я когда-либо видел. Я смотрел, как полоска масляного крема стекала по задней поверхности ее бедра и…

Блять.

Моя рука находит мой член, который уже так тверд, что болит, головка влажная и покрасневшая. Я провожу рукой раз, два, представляя ее там, на моем полу. Представляя, как она оглядывается на меня через плечо с открытым от удивления ртом.

Если бы я двинулся вперед, если бы положил руки на эти бедра, если бы вдавил большие пальцы в эти мягкие изгибы — позволила бы она мне?

Грубо и быстро я сжимаю член в кулаке, вода и растопленный сахар делают все скользким.

Лайла на моем полу.

Лайла в моей постели.

Лайла, согнутая над кухонной стойкой.

Лайла в моем душе, ее золотистые волосы темные от воды, кожа розовая от жара, ванильный аромат усиливается паром, пока я не могу дышать, не чувствуя ее вкуса.

Она была бы мягкой. Мягче масляного крема. Ее бедра покрылись бы ямочками под моими пальцами. Ее живот дрожал бы, когда я касаюсь ртом ее клитора. Она была бы громкой. Я знаю, что была бы. Она кажется такой, кто не будет молчать, кто будет ахать и стонать, произносить мое имя своим сливочным голосом.

Я прижимаю ладонь к плитке, бедра врезаются в мою руку, и мысленный образ меняется.

Лайла на руках и коленях, но на этот раз я позади нее. На этот раз я отодвигаю эти трусики в сторону. На этот раз я погружаюсь в нее и чувствую, как она сжимается вокруг меня, горячая, влажная и абсолютно идеальная…

Оргазм обрушивается на меня, как удар в позвоночник.

Я стону, прижавшись лбом к плитке, и кончаю густыми толчками на стену душа, пока мой лис воет от удовлетворения.

Моя, — рычит он из глубины моей груди. Та примитивная часть меня, у которой есть мех, когти и инстинкты, которым плевать на правила приличия.

Моя. — Повторяет он, словно мне нужно напоминание.

Мне не нужно. Я не могу прожить ни дня без мыслей о ней, не говоря уже о часе или минуте.

Я болен, и Лайла Харт — единственное лекарство.

— На два дюйма левее.

Я цепляюсь одной рукой за верхушку стремянки, а другой сжимаю двенадцатифутовую гирлянду кораллового цвета.

— Твоя левая или моя? — кричу я вниз.

В центре сцены «Королевы Глазури» стоит Кэнди лицом ко мне, что означает: ее левая — это моя правая, а я отказываюсь гадать, когда вишу на верхней ступеньке с охапкой гирлянды. На ней для подготовки к фестивалю идеально белый комбинезон и бледно-розовые сандалии, на которых нет ни песчинки, ни капли краски, ни пыли, покрывающих остальных наших разрозненных волонтеров.

Со вздохом она наклоняет голову и ставит руку на бедро, будто я попросила ее объяснить физику морской губке.

— Правильная левая.

— Отличное уточнение, — бормочу я и сдвигаю украшение немного в свою левую сторону — направление, которое я выбираю исключительно из вредности.

Летний фестиваль в Бухте Полумесяца официально открывается только завтра, но парк на набережной уже гудит от активности. Белые шатры рядами поднимаются вдоль променада. Мэр Рен и его муж борются со складными столами на траве, пока Нив развешивает гирлянды между выветренными деревянными столбами. Миссис Абернати и миссис Делейни тестируют звуковую систему на главной сцене, посылая пронзительный визг по всей территории фестиваля, прежде чем выключить ее. В воздухе смешиваются запахи соли, сахара и масла для жарки от фуд-кортов, проверяющих оборудование. Дальше волны разбиваются о берег у волейбольных площадок на песке.

Казалось бы, в таком красивом месте невозможно быть полностью и совершенно раздраженной. К моему растущему неудовольствию, Кэнди полна решимости доказать обратное.

— Она провисает! — шипит она. — Гирлянда. Не твое лицо. Хотя…

— Ого, спасибо, — весело отзываюсь я, одаривая ее своей лучшей улыбкой «иди ты в жопу».

Будучи единственным ребенком у родителей, которые тоже были единственными детьми, я часто задавалась вопросом, так ли ведут себя братья, сестры или кузены — переругиваются друг с другом без причины, кроме того, что вы просто терпеть не можете этого человека, но не можете избавиться от него полностью. Если так, я хотела бы подать жалобу вселенной. Мне не нужны брат, сестра или кузен. Пусть заберет Кэнди Ханикатт и швырнет обратно в тот котел с кислотой, откуда она явилась.

— Провисает, Лайла. Ты знаешь, что это значит?

Я стискиваю зубы и тянусь выше.

Сцена «Королевы Глазури» занимает лучший участок травы с видом на пляж и украшена подиумом для победительницы, микрофоном и троном, который миссис Абернати настаивает на использовании каждый год, а Кэнди настаивает на украшении.

В этом году она убрала его бледно-розовыми шелковыми розами и развесила на спинке свои прошлогодние ленты «Королевы Глазури». На всех вышито золотыми нитями ее имя.

Я завязываю конец гирлянды вокруг гвоздя и спускаюсь на несколько ступенек, чтобы осмотреть работу. Коралловые, бирюзовые и солнечно-желтые флажки перекинуты через переднюю часть сцены, сочетаясь с огромными бумажными цветами, которые я делала последние пять ночей.

Я прижимаю ладони к щекам, спускаясь, и отхожу от стремянки.

— Ярко, по-летнему и жизнерадостно, — сияю я. — Идеально!

Розовый свет мерцает вокруг моих самодельных украшений. Коралловые флажки бледнеют до шепотного розового. Бирюзовый растворяется в розовом золоте. Моя яркая солнечно-желтая вспышка тает в оттенке шампанского, таком бледном, что он почти белый.

— Ой, да ладно, — сверлю я ее взглядом. — Мы договорились на жизнерадостные летние утренние цвета.

— Они и есть жизнерадостные летние утренние цвета.

— Может, на планете Скука, — бормочу я.

— Конкурс «Королевы Глазури» — жемчужина фестиваля. Он должен выглядеть элегантно. Это не моя вина, что твой вкус недостаточно утончен. — Ее взгляд скользит по моим пыльным джинсовым шортам и ярко-желтому топу, который я купила, потому что его цвет делает меня счастливой. — Я изо всех сил пыталась тебе помочь. Я практически весь выпускной класс потратила на то, чтобы улучшить твой стиль, но очевидно, что ты просто неспособна к обучению, Лайла.

— Ты весь выпускной класс проводила ланч-воркшоп под названием «Если Лайла может выглядеть хорошо, то и ты сможешь».

— Именно, — Кэнди одаривает меня идеальной для конкурса красоты улыбкой. — Это буквально то, что я только что сказала.

Мой глаз дергается. Он до конца не восстановился после скользкого падения в глазурь, которое она устроила у Макса. Как и все остальное мое тело.

Более того, я до сих пор чувствую ветерок, ласкающий мою голую задницу, в то время как Макс Ларк сидел на корточках прямо позади меня. Воспоминание о том удушающем звуке, который он издал, посылает трепет в мой живот.

Не то чтобы это был последний раз, когда Макс оставил меня без дыхания.

Почти две недели я организовывала впечатляющее количество совершенно случайных встреч с новейшим жителем Бухты Полумесяца. Я приносила пирожки с ежевикой, потому что «испекла слишком много», привлекала его к переноске столов и развешиванию гирлянд для фестиваля и останавливала на променаде, чтобы задать несколько срочных, связанных с судейством вопросов о глазури. Каждое взаимодействие технически было связано с конкурсом. Каждое взаимодействие также заканчивалось тем, что я смотрела в его яркие зеленые глаза, подавляя бушующие гормоны.

На данный момент я почти уверена, что Макс знает, что я делаю.

Я также почти уверена, что ему это нравится.

Его пальцы касаются моих, когда я передаю ему вещи. Он находит невинные причины подойти ближе. И каждый раз, когда он вдыхает у моей шеи, его зрачки поглощают зелень радужек, а из груди вырывается низкий, голодный рык.

Нет, мозг. Мы не вожделеем лиса-оборотня.

Не тогда, когда Кэнди в нескольких футах и обладает сверхъестественной способностью чувствовать слабость. Или, может быть, это у медведей… В любом случае, я не рискну.

— Надеюсь, ты оправилась от своего падения у Макса. — Она проводит кончиками пальцев по гладкому хвосту, губы подергиваются. — Не волнуйся. Я много раз видела его с тех пор и объяснила, как тяжело тебе даются первые впечатления. Это был трудный день — остаться и помочь ему отмыть каждый твердый, липкий сантиметр.

— Мне нужен перерыв на гидратацию², — объявляю я.

— Опять?

— Кэнди, тебе нужно пить воду, чтобы оставаться в живых. — Я хмурюсь. — Я волнуюсь за твои почки.

Она моргает на меня. Прежде чем она успевает выдать очередную колкость, я марширую к ближайшему столу, достаю из сумки ярко-розовый блокнот и ручку в тон и направляюсь к палатке с водой, установленной на дальней стороне фестивальной территории. Я пролистываю список дел, комбинации вкусов глазури, пароли от виртуального ассистента на основной работе, которые мне определенно стоит хранить в более надежном месте, и грубый набросок Мистера Бисквита в тиаре «Королевы Глазури», пока не дохожу до страницы с надписью «ОПЕРАЦИЯ: ПОДМАЗАТЬ СУДЬЮ» синей гелевой ручкой с блестками.

Очевидно, я в своей эре взяточничества, но это выглядит слишком уликообразно.

Я зачеркиваю СУДЬЮ и заменяю на ЛИСА.

ОПЕРАЦИЯ: ПОДМАЗАТЬ ЛИСА

Я морщусь. Это звучит еще грязнее.

Под заголовком я уже распланировала свой план.

Установить дружеские, соседские отношения.

Продемонстрировать превосходные навыки выпечки.

Заставить его забыть инцидент с тортом-лицом-в-прихожей.

Не демонстрировать задницу. Снова.

Выиграть голос.

Победить Кэнди.

Я постукиваю кончиком ручки по странице, размышляя.

Не забираться на лиса-оборотня как на позолоченное солнцем дерево.

Возможно, этот пункт должен быть выше…

Я киваю Джудит, стоящей за столом с напитками и расставляющей ряды бумажных стаканчиков.

— Снова идешь за «Королевой Глазури» в этом году? — Она наклоняет голову, и ее серебристая коса соскальзывает с плеча.

— Я настолько очевидна?

— Скорее решительно настроена. — Она протягивает мне стаканчик и указывает на оранжевый кулер с водой, стоящий на краю стола. — Кэнди не может выигрывать вечно.

— Скажи это ей, — вздыхаю я, наполняя стакан ледяной водой.

— Если бы членам исторического общества разрешили голосовать, ты бы выиграла с огромным отрывом.

Я улыбаюсь ей, и с песчаной площадки доносится мужской смех.

Мои мышцы напрягаются, ледяная вода переливается через край стаканчика. Я узнаю этот смех.

Медленно и скрытно я пробираюсь за палатку с водой. На пляже за ней собралась группа мужчин вокруг волейбольной площадки, они разминаются, перебрасывая мяч туда-сюда.

И Макс с ними. Без рубашки. Вспотевший. Загорелый.

Его белобрысые волосы блестят на солнце. Песок прилип к икрам, а свободные черные шорты низко сидят на бедрах. Резкие мышцы спины перекатываются, когда он поднимает руки, готовясь к подаче.

— Святой палтус, — стону я.

Это та сцена из «Лучшего стрелка», только с сексуальным лисом-перевертышем вместо пилотов.

— Что ты сказала, дорогая?

Я отдергиваю взгляд от волейбола и возвращаю его к Джудит.

— О, ничего. — Я снова смотрю на Макса, затем возвращаю внимание к ней. — Просто красивый день.

Джудит прослеживает за моим взглядом к пляжу.

— Да, — мурлычет она. — Безусловно.

Жар заливает мои щеки, и я захлопываю блокнот, прежде чем она успевает заглянуть мне через плечо.

Макс прыгает. Его ладонь соединяется с мячом, отправляя его через сетку так сильно, что один из пожарных ныряет лицом в песок, пытаясь его отбить.

Мужчины радуются, и Макс снова смеется. Даже с этого расстояния я чувствую, как низкий тембр его голоса гудит у меня между ног.

Господи помилуй.

Мои внутренности превращаются в жидкость. Не думая, я опираюсь плечом на тонкую алюминиевую стойку, поддерживающую один угол палатки с напитками. Но нет никакой вероятности, что этот хлипкий металл рассчитан на полный вес взрослой женщины. Тем более женщины, активно тающей от возбуждения.

Палатка содрогается, когда стойка смещается. Я смещаюсь вместе с ней, падая в сторону, когда стойка выскальзывает из основания и падает на песок. На падении мой локоть врезается в стол с напитками. Стаканчики взлетают в воздух вокруг меня, как пластиковое конфетти, прежде чем пролиться на меня дождем.

Кулер наклоняется, и мы с Джудит хватаемся за него. Обе промахиваемся. Раздатчик опрокидывается, крышка слетает, и десять галлонов ледяной воды выплескиваются через край.

Из меня вырывается визг, когда ледяная волна ударяет в лицо и грудь, промочив меня от пучка на макушке до пояса шорт.

Наконец Джудит водружает контейнер обратно.

Я откидываю мокрые волосы с лица и смотрю на волейбольную площадку.

Все смотрят на меня. Один из пожарных все еще держит руки поднятыми в ожидании мяча, который плюхается рядом с ним.

— Лайла! — Песок взлетает в воздух, когда Макс бежит ко мне.

Я закрываю глаза и выдыхаю.

В этот раз не было розовой магии. Никакого ведьминого саботажа или давнего врага, на которого можно свалить вину. По крайней мере, мои ягодицы напоказ.

— Ты не ушиблась? — Макс опускается на корточки рядом со мной. Его руки зависают над моими плечами, будто он хочет прикоснуться, но не уверен, что это нормально.

Вода капает с кончика моего носа.

— Нет.

— Что случилось?

— Я хотела бы сказать, что это было какое-то неспровоцированное нападение палатки, но, очевидно, я просто не умею держаться на ногах.

Он смотрит, как Джудит закрепляет стойку в песке, затем снова на меня. Его губы подергиваются.

— Только попробуй засмеяться.

— Я не собираюсь. — Он качает головой и сжимает губы, чтобы не расхохотаться.

— Ты думаешь об этом.

Уголок его губ приподнимается в той кривой улыбке, которую я начинаю жаждать.

— Нет, не думаю.

Его взгляд скользит по мне, проверяя, нет ли травм. К сожалению, мой желтый топ стал почти прозрачным. Он прилип к груди и кружевному бюстгальтеру, который совершенно не скрывает затвердевшие соски.

Внимание Макса задерживается, и его зрачки вливаются в травянистую зелень радужек.

Из его груди вырывается хриплый звук.

Я закусываю нижнюю губу и скрещиваю руки на груди.

— Мне холодно.

— Да. Очевидно. — Его взгляд возвращается к моему лицу. — То есть, не очевидно. Я не вижу… Я не пялился на…

Я закатываю глаза.

— Помоги мне встать.

В ту секунду, когда наши ладони встречаются, жар поднимается по моей руке. Пальцы Макса смыкаются вокруг моих, теплые, сильные и слегка шершавые. Он помогает мне подняться, притягивая ближе, чем необходимо. Моя мокрая грудь почти касается его голой. Жар исходит от его кожи, окутывая меня запахом соли, солнца и чего-то теплого и лесного, от чего у меня подкашиваются колени.

Его другая рука ложится на мое бедро, когда он наклоняется и вдыхает. Пальцы впиваются в мою кожу, его ноздри раздуваются, и он делает еще один вдох.

Из него вырывается низкий рык.

Я перестаю дышать.

Хватка Макса становится крепче, когда его взгляд падает на мои губы.

Ледяная вода стекает по моему животу, но я почти не замечаю. Я буквально лужа у его ног, и не только потому, что меня только что залило несколькими галлонами питьевой воды.

О боже. Мой тщательно продуманный злодейский план подкупа не учел преднамеренных прикосновений.

— Лайла, милая, ты уронила это. — Голос Джудит прорывается сквозь туман.

Она держит мой блокнот. Мой открытый блокнот. Страница с «ОПЕРАЦИЯ: ПОДМАЗАТЬ ЛИСА» развевается на ветру.

Она протягивает его Максу, который оказался ближе.

— Держи.

Он тянется за ним, но прежде чем он успевает схватить, я бросаюсь между ними и выхватываю блокнот из ее рук.

— Я сама! Спасибо.

Макс смотрит на блокнот.

— Что там?

— Ничего. Личные рабочие вещи. Ничего, — повторяю я, что, уверена, только вызывает у него больше подозрений.

— Спасибо, миссис Коллинз.

— Я же говорила, зови меня Джудит.

— Точно. Извини. Джудит.

Она сияет на него мгновение, прежде чем ее взгляд опускается на его голую грудь.

Честно говоря, я не могу ее винить.

— Позволь мне помочь тебе со стаканчиками, — предлагает Макс.

— О, не беспокойся об этом. — Джудит машет ему рукой. — Вы двое продолжайте разговаривать. Я справлюсь с парой стаканчиков.

Она подмигивает мне с преувеличенным видом, прежде чем направиться к другому концу палатки.

— Почему мне кажется, что я неспособна находиться рядом с тобой сколько-нибудь продолжительное время, чтобы ничего не разрушить? — Мне нужно занять руки чем-то — и удержать их от его груди, — и я приседаю, чтобы собрать ближайшие стаканчики.

Его выражение смягчается, когда он присоединяется ко мне, несмотря на указания Джудит.

— Я не против.

— Ты так говоришь сейчас. В первую нашу встречу это был торт. Сегодня — пункт гидратации. Завтра я могу вывести из строя колесо обозрения.

Я указываю в сторону центральной аллеи, где рабочие собирают высокую металлическую конструкцию.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику. Перспектива оказаться в сотнях футов над землей в качающейся металлической кабинке никогда не казалась мне особенно веселым занятием.

Макс следует за моим взглядом, затем снова смотрит на меня.

— Нам нужно повторить, — говорит он. — Насчет торта. Мне так и не довелось попробовать тебя.

Его взгляд падает на мои губы, и я чувствую этот взгляд как прикосновение.

Мое сердце останавливается, и он моргает, тратя несколько секунд на осознание своей ошибки, прежде чем его лицо становится малиновым.

— Твой торт! — Он скользит кулоном-лисом взад-вперед по цепочке. — Мне так и не довелось попробовать твой торт.

— Ты прав, — говорю я, пытаясь звучать непринужденно, несмотря на пульс, стучащий между ног. — Ты не попробовал его. Торт, — добавляю я. — Очевидно.

— Очевидно.

— У меня есть несколько капкейков дома, так как я пробую новые рецепты для конкурса. Вообще-то, я как раз работаю над уникальными вкусовыми комбинациями. Довожу до ума финальные детали и все такое. Мне не помешало бы непредвзятое мнение.

Интерес Макса обостряется.

— Сегодня вечером? Скажем, в семь?

— Если ты не занят.

— Не занят. — Ответ приходит так быстро, что почти сталкивается с моим вопросом. Он потирает затылок. — Я вызвался помочь установить тир и кольцеброс…

— Ты занят. — Разочарование, вздымающееся у меня в груди, застает меня врасплох, и я проглатываю ком в горле. — Это не проблема. Мы можем перенести. То есть, ну, мы не можем, потому что конкурс завтра, но…

— Не думаю, что сможем, — говорит он, внезапно становясь серьезным. — Я слышу, что участница сообщества Бухты Полумесяца и конкурсантка «Королевы Глазури» запрашивает руководство у должным образом назначенного судьи.

У меня падает желудок.

Операция «Подмазать Лиса» внезапно начинает чувствоваться не как несерьезный план подкупа, а как улика в деле о коррупции. Я прижимаю блокнот крепче к груди.

— Я отзываю запрос. Прости, я…

— Слишком поздно. Если избирательница приходит ко мне за помощью, связанной с выпечкой, у меня нет выбора, кроме как помочь.

Его ухмылка прорывается наружу, и облегчение и восторг пузырятся во мне.

— Я не знала, что ты здесь достаточно долго, чтобы баллотироваться на государственную должность.

Мы оба встаем, собирая последние стаканчики.

— Возможно, нет, но я судья очень серьезного и крайне престижного конкурса выпечки. Помощь участнице имеет приоритет над всем остальным, что у меня могло быть запланировано, — продолжает он. — Я почти уверен, что это прописано в уставе.

— Там нет никакого устава.

— Вот почему их было так трудно найти. — Он забирает у меня собранные грязные стаканчики, и мы относим их к ближайшему контейнеру для переработки. — Как насчет того, чтобы встретиться здесь сегодня вечером, когда фестиваль официально откроется? Мы сможем опробовать аттракционы, и я покажу тебе свои навыки установки тира и бассейна. Затем мы можем пройти к тебе на десерт.

Хрипловатость в его голосе заставляет меня покрыться мурашками.

— Я бы хотела.

Волейбольный мяч катится по песку и ударяется о его босую ногу.

— Ларк! — кричит кто-то. — Ты планируешь играть или нам найти кого-то, кто помнит о нашем существовании?

Взгляд Макса остается прикованным к моему.

— Тебе стоит вернуться.

— Стоит. — Он кивает.

— Иди забивай все спортивные голы.

Он проводит пальцем по песку на моей щеке.

— Волейбол так не работает.

— Я знаю. Просто возвращайся туда и сделай что-нибудь впечатляющее своими мячами. — Слова срываются с моих губ раньше, чем их смысл достигает мозга.

Жар заливает мое лицо.

Брови Макса приподнимаются, взгляд падает на его шорты.

— Посмотрим, что я смогу сделать.

Его смех сопровождает его, когда он нагибается, чтобы подобрать волейбольный мяч.

— Постарайся не ввязываться в новые драки с палатками, пока нас нет.

— Никаких обещаний.

Он замолкает, открыв рот, будто собирается что-то сказать, но вместо этого вгрызается зубами в нижнюю губу, прежде чем развернуться и побежать обратно на корт.

Мужчины немедленно окружают его, толкая в плечи и говоря то, чего я не слышу. Макс игнорирует их, бросив на меня последний взгляд.

Все мое тело чувствует себя невесомым. Мне тепло, я искрюсь и буквально переполняюсь радостью.

У меня свидание!

Нет, Лайла, не свидание.

Я смотрю на блокнот, содержащий мой злодейский план. Операция «Подмазать Лиса» переходит на следующий этап.

Летний фестиваль выглядит совсем не так, как днем, когда это был лабиринт из частично построенных шатров и переплетенных удлинителей.

Теперь он заполнен полосатыми навесами, светящимися гирляндами, детьми с воздушными шарами и парами, прогуливающимися с рожками тающего мороженого. Живая музыка доносится с главной сцены, вплетаясь в механический гул и лязг аттракционов. За всем этим океан отражает последние полосы заката, волны катятся к берегу гребнями оранжевого и фиолетового.

Мой лис прижимается к ребрам, такой же взволнованный и нервный, как и я, пока мы ждем Лайлу у входа на фестиваль.

Может, она передумала.

Эта возможность падает в мой желудок свинцом.

Я снова сканирую толпу.

Жители текут мимо меня с бумажными кульками карамельной кукурузы и облаками сахарной ваты. Многие лица уже знакомы. Джудит машет из палатки с напитками. Один из пожарных со вчерашней волейбольной игры кричит: «Ларк!» — и поднимает свой корн-дог в приветствии.

Я отвечаю на их улыбки и взмахи не задумываясь.

Легкость этого застает меня врасплох. Где-то за последние две недели эти люди перестали казаться незнакомцами.

Но Лайлы все нет.

Найди ее.

— Я не буду выслеживать ее по городу.

Мы могли бы…

У входа толпа расступается с замедленной грацией романтических комедий начала двухтысячных, которые обожают Бабуля и Эмми. Группа на сцене берет пафосный аккорд в точно нужный момент, и блуждающий прожектор с вращающегося «Морского Змея» проносится по аттракционной зоне, прежде чем остановиться на Лайле.

Это настолько идеально срежиссировано, что я почти ожидаю появления титров над ее головой.

Клянусь, у меня сердечный приступ, когда мой взгляд скользит по ней. Белые шорты облегают ее мягкие бедра и округлую попку. Коралловый топ открывает узкую полоску нежного живота. Вырез оставляет плечи обнаженными, ткань спускается достаточно низко, чтобы показать верхние холмики груди. Половина ее золотистых волос закручена в два пучка на макушке. Остальные спадают свободными волнами на плечи и по спине.

— Вау, — выдыхаю я.

Лайла Харт — это все лучшее, что есть в лете, воплощенное в жизнь.

Пара. Мой лис обвивается вокруг моего сердца. Наша.

Она замечает меня, и ее круглое лицо светлеет, пока она сокращает расстояние между нами и останавливается.

— Привет.

— Привет. — У меня пересохло во рту, и мозг опустел, кроме одной мысли — Лайла. Она всегда так на меня действует.

Ярко-желтая холщовая сумка, вся в забавных значках, висит на одном плече, и она поправляет ее, пока ее взгляд скользит по мне.

Я потратил нелепое количество времени, выбирая между тремя почти одинаковыми рубашками. В конце концов остановился на темно-зеленой рубашке с коротким рукавом и шортах, затем дважды менял обувь, прежде чем сказал себе взять себя в руки.

Судя по тому, как внимание Лайлы задерживается на расстегнутых пуговицах у ворота, усилия были не напрасны.

— На тебе рубашка, — говорит она с ухмылкой.

— У меня их несколько.

— Я уже начала сомневаться.

Ее взгляд снова падает на мою грудь, и под кожей разливается жар.

Сладкий ванильный запах ее заинтересованности окутывает меня, и мой лис чуть не воет.

Я хочу прикоснуться к ней.

Я хочу положить руку на изгиб ее талии и почувствовать, как она прижимается ко мне. Я хочу знать, такая ли мягкая кожа под подолом ее топа, как выглядит.

Вместо этого я показываю полоску билетов на аттракционы, которую купил.

— Что хочешь сделать первым? — спрашиваю я, прежде чем мой лис убедит меня зарыться лицом в ее шею посреди Летнего фестиваля.

Лайла оглядывает фестиваль.

— Кольцеброс заманчив. Я слышала, его собирал чрезвычайно преданный общественный деятель.

— Я слышал, он еще и красив, и отличается выдающейся скромностью.

Ее взгляд скользит по аттракционам, останавливаясь на колесе обозрения в дальнем конце аллеи.

Улыбка Лайлы колеблется, и ее пальцы сжимаются на лямке сумки.

— Ты не любишь колесо обозрения? — спрашиваю я, глядя на аттракцион, медленно вращающийся на фоне темнеющего неба. Его кабинки висят в открытых металлических рамах, слегка покачиваясь, глядя на океан.

— Я правда не понимаю, зачем кому-то хотеть висеть в сотнях футов над землей внутри раскачивающейся металлической коробки.

— Совершенно понятная точка зрения. Но есть что-то в том, чтобы встретиться лицом к лицу со своими страхами. — Я смотрю, как колесо поднимает очередную кабинку к вершине. — Ты можешь оставаться на земле, где безопасно, но тогда ты никогда не узнаешь, что могло ждать тебя там наверху. Иногда то, что стоит выбирать, — это то, что пугает больше всего.

Лайла изучает меня.

— Это было… на самом деле довольно глубоко.

— У меня бывают такие моменты.

Она смеется, затем закусывает губу и смотрит на колесо обозрения.

— Я буду тебя защищать. — Я протягиваю ей руку. — Я даже буду держать тебя за руку, если ты позволишь.

Румянец заливает ее щеки.

— Я бы хотела.

Она вкладывает свою руку в мою. Когда я сжимаю пальцы вокруг ее, она отвечает на пожатие.

Мой лис успокаивается с довольным урчанием. Это хорошо.

Да. Хорошо.

Мы встаем в очередь на колесо обозрения. Лайла держится за мою руку, пока мы петляем через металлические ограждения, и я вынужден подавлять улыбку каждый раз, когда ее бедро касается моего.

Мы почти у входа, когда кто-то окликает меня по имени.

— Макс!

Лайла напрягается, когда я поворачиваюсь на голос.

Кэнди Ханикатт пробивается через толпу в бледно-розовом платье, которое сверкает под огнями фестиваля. Прошлогодняя лента «Королевы Глазури» перекинута через грудь, а тиара со стразами сидит на ее голове. Хотя я видел ее всего несколько раз за последние пару недель, она, похоже, носит свою тиару довольно часто.

Она поднимает одну руку и машет.

— Оставь мне место!

Выражение лица Лайлы тускнеет. Она ослабляет хватку на мне, рука выскальзывает из моей.

Мне это не нравится.

Кэнди жестом показывает людям отойти, прокладывая себе путь к аттракциону. Они подчиняются, хотя многие выглядят раздраженными из-за бледно-розовых искр, танцующих вокруг ее пальцев.

Отец, стоящий впереди нас, доходит до загрузочных ворот с двумя маленькими девочками. На одной сверкающие кошачьи уши, а другая сжимает плюшевую акулу почти такого же размера, как она сама.

Я отрываю два билета, нужных нам с Лайлой, от своей полоски и протягиваю остальные ему.

— Не возражаете, если мы пройдем вперед?

Он смотрит на билеты — их достаточно, чтобы они могли прокатиться как минимум еще четыре раза.

— Серьезно?

— Пожалуйста, — говорю я, притягивая Лайлу ближе.

Обе девочки подпрыгивают на носочках.

— Теперь мы можем прокатиться на Морском Змее! — радуется девочка с акулой.

— Это как будто мы получили купоны! — добавляет девочка с кошачьими ушами. — Мама будет так рада.

Отец переводит взгляд с них на меня.

— Конечно. Проходите.

— Спасибо. — Я выдыхаю скопившееся напряжение и провожу Лайлу мимо них.

Она оглядывается на восторженных девочек, ее улыбка возвращается.

— Они такие счастливые. Это было очень мило.

Я бы купил билеты для всех здесь, если бы это означало сохранить эту улыбку на ее лице.

Я протягиваю ей руку и помогаю ей забраться внутрь. Кабинка смещается под нашим общим весом, и она вдыхает.

— Я держу тебя.

Лайла садится рядом со мной, ее мягкое бедро прижимается к моему, когда я опускаю металлическую перекладину на наши колени. Сотрудник проверяет замок, как раз когда Кэнди пробивается к загрузочным воротам.

— Макс, я сказала, оставь мне место.

— Я оставил. — Я обнимаю одной рукой плечи Лайлы и притягиваю ее к себе. — Для женщины, с которой я пришел сюда.

Рот Кэнди открывается.

Сотрудник отпускает тормоз, и наша кабинка поднимается.

Лайла поворачивается ко мне.

— Ты только что публично выбрал меня вместо Кэнди Ханикатт?

— Выбора никогда не было.

Ее дыхание перехватывает, в расширенных глазах хрупкая, недоверчивая надежда. Затем она отмахивается от нее и прячется за насмешливой улыбкой.

— Не знаю, Ларк. У нее есть магия и отличная структура костей.

— У меня есть когти. — Я пожимаю плечами. — И мне нравится твоя структура костей.

Ее смех плывет в ночи, когда кабинка поднимается выше. Фестиваль превращается в мерцающий лоскутный узор цветов под нашими ногами, а музыка смешивается с непрерывным шумом океана.

Лайла сжимает поручень безопасности, пока костяшки не бледнеют.

— Эй. — Я накрываю обе ее руки одной своей. — Посмотри на меня.

Она отрывает взгляд от открытого воздуха под нами.

— Тебе нужно отвлечься?

— Как можно быстрее.

Я осторожно отцепляю ее пальцы от металла и оборачиваю ее руки вокруг моей.

— Держись за меня вместо этого.

Ее хватка на моем бицепсе усиливается.

— Я однажды прыгнул с парашютом, — говорю я ей.

Она резко поворачивает голову ко мне.

— Зачем?

— Военная семья. Мой отец знает людей. — Я пожимаю плечами. — Плюс, мне было восемнадцать, и я был не очень умен.

Она изучает меня.

— Ты не похож на любителя адреналина.

— Думаю, я из тех, кто все еще пытается понять себя.

— Я понимаю это. — Она прижимается щекой к моему плечу, и мне приходится подавлять урчание, начинающее вибрировать в груди. — Твоего отца часто переводили? Поэтому ты так много переезжал?

— Оба моих родителя были военными. — Я провожу большим пальцем по тыльной стороне ее руки. — Каждые несколько месяцев — новый дом. Новая школа. Новая группа людей, чьи имена нужно запомнить. Моя жизнь сводилась к тому, что я мог уместить в наименьшем количестве коробок.

Колесо дюйм за дюймом поднимается к вершине. Последний оранжевый свет уходит в океан, оставляя полосу яркого розового, горящего на горизонте. Она яркая и жизнерадостная и напоминает мне о Лайле. Черт, все хорошее напоминает мне о ней.

Она прижимается ближе.

— Поэтому ты не распаковал вещи? Ты ждешь следующего переезда?

В ее голосе только понимание, которое каким-то образом сжимает слова вокруг моего сердца.

Голос Бабули эхом отдается в моей голове.

Ты не твои родители.

Меня больше никто не понимает. На холодильнике не висят приказы и не ждут грузовики для переезда. Где-то по пути привычка оставаться упакованным перестала быть тем, что мне навязывали, и стала привычкой. Своего рода безопасностью.

Если я никогда не пускать корни, уходить не будет больно.

Только безопасность стала ловушкой. Которую я вожу из города в город внутри одних и тех же неоткрытых коробок.

— Ты заметила коробки, — выдавливаю я сквозь спазм в горле.

— Они не сочетаются с диваном.

— Все не сочетается с этим диваном.

Наш смех смешивается, когда колесо останавливается, чтобы разгрузить другую кабинку.

— Я не уверен, как долго пробуду здесь, — задумчиво говорю я, удивленный тем, что почувствовал необходимость поделиться этим. К великому раздражению моей Бабули и моей любопытной кузины, я не говорю о таких вещах. Но паря в небе с теплой Лайлой рядом со мной… я мог бы сделать что угодно.

— Я живу здесь всю жизнь, — говорит она. — Раньше я мечтала уехать. До сих пор мечтаю. То есть, я люблю Бухту Полумесяца. Я знаю каждый закоулок, каждого владельца магазина, каждый дом, где на Хэллоуин дают полноразмерные шоколадки. Я знаю, на каком участке пляжа после шторма бывают самые лучшие ракушки и где плавают дельфины в конце лета.

— Тогда зачем уезжать?

Она молчит мгновение.

— Потому что здесь меня все знают вечно. Чувствую себя запертой внутри каждого неловкого момента, который я когда-либо пережила. Никто не дает тебе стать кем-то новым, когда они уже решили, кем ты была еще в старшей школе.

Благодаря сверкающей короне Кэнди легко различить в толпе. Ее руки скрещены. Даже с этой высоты я чувствую, как она сверлит нас взглядом.

— Как давно это продолжается? — спрашиваю я, указывая на фестивальную территорию. — С Кэнди.

Лайла напрягается.

— Это сложно.

— Хотел бы я защитить тебя и от этого.

Она отстраняется достаточно, чтобы посмотреть на меня.

— Давай забудем о Кэнди.

— Договорились, — говорю я. — Уже забыл.

Ее улыбка округляет румяные щеки.

— Я на колесе обозрения с очень привлекательным мужчиной, который отдал целое состояние в билетах, чтобы мы могли побыть одни. Я не собираюсь тратить это впустую.

— Я услышал, что ты считаешь меня привлекательным.

Медленно ее взгляд скользит по моему лицу.

— Ты привлекательный.

Ее масляно-сладкий аромат становится глубже, теплая ваниль и сахарная вата становятся насыщеннее от ее желания. Он заполняет мои легкие и проскальзывает под кожу, пробуждая моего лиса одним дразнящим вдохом.

Жар пульсирует в моей груди.

— Ты тоже.

Кабинка достигает вершины колеса, и аттракцион останавливается.

Лайла издает маленький звук и крепче сжимает мою руку.

— Я держу тебя.

Мы покачиваемся на прохладном океанском бризе, розовые облака разбиваются о волны, окрашивая их, как витраж.

— Ладно, вау, — выдыхает она. — Красиво.

— Да.

Но я смотрю не на вид.

Она замечает, что я смотрю на нее, и ее губы приоткрываются.

Шум фестиваля затихает, пока все, что я слышу, — это ветер и мягкий ритм ее дыхания.

Я поднимаю свободную руку и убираю непослушный локон с ее щеки.

Лайла прижимается к моей ладони.

— Макс, — шепчет она, когда я опускаю голову, а она поворачивает лицо ко мне.

Ваниль и сахар наполняют мои легкие, когда ее дыхание касается моих губ.

Слабое розовое свечение замечает край моего зрения.

Мое тело напрягается.

Магия обвивается вокруг замка безопасности.

— Лайла…

Металлическая перекладина дергается вверх, и кабинка наклоняется под нами.

Сумка Лайлы соскальзывает с сиденья. Она ударяется о металлический пол и переваливается через край. Инстинктивно она бросается за ней.

Прежде чем она падает насмерть, я хватаю ее за талию.

Ее крик пронзает меня, когда кабинка яростно раскачивается. Я тащу ее назад и перекидываю обе ее ноги себе на колени. Она вцепляется в мою рубашку, пока я упираюсь ногой в металлическую раму и прижимаю ее к себе, чтобы удержать.

Вещи Лайлы разлетаются в воздухе, страницы ее неоново-розового блокнота хлопают, как раненая птица.

Внизу кричат люди.

Ужас вымывает цвет с ее щек, по которым текут слезы.

— Ты в безопасности со мной. Я не дам тебе упасть.

Лайла всхлипывает и утыкается лицом в мою грудь, ногти впиваются в рубашку.

— Клянешься?

Я прижимаюсь губами к ее макушке.

— Жизнью.

И я серьезно. Нет силы на земле — магической или иной — которая могла бы вырвать ее из моих рук.

Внизу под нами собралась толпа. Сотрудник кричит в рацию, пока другой проверяет управление аттракционом. У платформы посадки розовые искры гаснут вокруг пальцев Кэнди, руки скрещены на груди.

Я видел магию. Я знаю, что она сделала. В этот раз она не унизила Лайлу. Она могла ее убить.

Мы разберемся с ней позже.

Сейчас Лайла в опасности, и ничто не важнее, чем благополучно доставить ее на землю.

Кабинка скрипит, и Лайла скулит, когда мы начинаем медленный спуск.

— Прости, — всхлипывает она, слезы пропитывают мою рубашку.

— Тебе не за что извиняться. Никто не имеет права причинять тебе боль, а затем убеждать тебя, что это ты причинила боль.

Дрожь пробегает по ней, и я провожу ладонью по ее спине.

Кабинка опускается мимо огней, развешанных над ярмарочной аллеей, пока все больше людей собираются, чтобы смотреть на нас снизу. Сотрудник держит руку на пульте, опуская колесо как можно осторожнее. Наконец, мы достигаем платформы, где сотрудник ловит металлическую раму и притягивает нас на место.

— Поручень безопасности, — качает он головой. — Я сам его проверил. Я не знаю, как…

— Я знаю. — Я завожу одну руку под колени Лайлы и прижимаю ее к груди, когда встаю.

— Тебе не обязательно меня нести, — шепчет она, обвивая руками мою шею.

— Я хочу.

Толпа расступается, когда я выхожу из кабинки, и Кэнди выдвигается вперед.

— О боже мой, Макс! Лайла! Я видела все. Как ужасно. Бедняжка Лайла, должно быть, сбила перекладину, когда…

Рывок вырывается из меня, и Кэнди застывает на месте.

— Ты, — рычу я, — держись, блять, подальше от нее.

Ее лицо бледнеет, нижняя губа дрожит.

— Макс, я бы никогда…

— Я видел твою магию.

Игра Кэнди трескается, в ее глазах вспыхивает злоба, прежде чем слащавость возвращается.

Лайла сжимается крепче вокруг моей шеи.

— Я хочу домой, — шепчет она, слезы висят на ресницах.

Я отворачиваюсь от Кэнди и почти сталкиваюсь с мэром Реном, который пробивается через толпу, за ним следует Винс, один из парней, которых я встретил на песчаном корте раньше.

— Макс, что случилось? — спрашивает мэр.

— Кто-то вмешался в работу поручня безопасности. Остановите аттракцион.

Его выражение становится жестче.

— Сделаю.

— Вещи Лайлы упали внизу у основания. Ее сумка. Кошелек. Розовый блокнот.

— Мы все найдем, — обещает он.

Я киваю. Затем я уношу Лайлу прочь от колеса обозрения, прочь от Кэнди-с-гребаной-и, прочь от Летнего Фестиваля, туда, где мой лис и я сможем защитить ее.

— Я пеку, когда нервничаю. Или когда счастлива. Или зла. — Таймер духовки снова звенит, и я натягиваю прихватки. — В общем, когда у меня есть какие-либо чувства.

Макс сидит на барном стуле у моего кухонного островка, окруженный разноцветными бумажками для капкейков, крошками и разводами семи разных глазурей. Когда мы добрались до моего дома, он пытался уложить меня в постель, будто я хрупкая викторианская леди, обессилевшая от эмоций.

Каждый раз, когда я закрывала глаза, предохранительная перекладина распахивалась, кабинка раскачивалась, и у меня падало сердце, когда я представляла, как падаю насмерть.

Ладно, возможно, я немного обессилела от эмоций, но лежать в постели ничего не исправит. Поэтому я сделала то, что всегда делаю, когда чувства становятся слишком большими, чтобы уместиться внутри.

Я начала печь.

В конце концов, конкурс «Королевы Глазури» не ждет ни одну женщину. Даже ту, что едва не расплющилась об землю на глазах у всего города.

Дрожь пробегает по мне, и форма для капкейков выскальзывает из рук. Металл с грохотом ударяется о кварцевую столешницу.

Макс отталкивается от островка так быстро, что стул со скрежетом проезжается по полу.

— Я в порядке. — Я поднимаю форму и с преувеличенной осторожностью ставлю ее на подставку. — Я абсолютно и полностью в порядке.

Мистер Бисквит бросается под ноги Максу, когда он направляется ко мне, и пушистая угроза едва не отправляет новейшего жителя Бухты Полумесяца в полет в кухонные шкафы.

— Твоя тень вернулась, — говорю я.

Мистер Бисквит мяукает на Макса и трется мордой о его ногу.

Они играют с перерывами с тех пор, как я убедила Макса, что лучший способ проработать мои чувства — это чтобы он их съел. В виде выпечки. Очевидно.

Мистеру Бисквиту обычно плевать на все, и он не прерывает свой двадцатиодночасовой график дневного сна ни для кого. Сегодня вечером он встретил Макса у двери, один раз обнюхал его, затем перевернулся на спину и подставил живот для поглаживаний. Макс мгновенно нашел то место под подбородком, которое превращает его в урчащий мешок пудинга, и Мистер Бисквит влюбился с тех пор без памяти.

— Приятель, мне нужно пройти. — Макс шагает вправо, и Мистер Бисквит двигается вместе с ним.

— Тебя выбрали, — говорю я ему, снимая прихватки.

— Я хочу кота, но не прямо в эту секунду.

— Ты не можешь отвергнуть его ухаживания, — предупреждаю я. — Он нассыт тебе в обувь.

Макс нагибается и поднимает все восемнадцать фунтов рыжего пуха с пола и бормочет что-то в его мех, чего я не совсем слышу из-за победоносного урчания Мистера Бисквита.

Мое сердце сжимается.

Это может быть остаточный адреналин.

Или это может быть вид большого, красивого, мускулистого мужчины, держащего моего кота, как младенца.

Макс ставит Мистера Бисквита на пушистую лежанку на холодильнике. Кот немедленно сворачивается в клубок, закрывает глаза и начинает храпеть.

— Кажется, я заклинатель кошек. — Кривая улыбка, которая разрушала мое здравомыслие последние две недели, появляется снова.

Я пытаюсь рассмеяться, но из меня вырывается лишь хрип.

Он разглядывает меня, его внимание замечает, как мои руки сжимают край стойки так сильно, что костяшки побелели.

Макс приближается медленно и останавливается позади меня, достаточно близко, чтобы тепло его тела коснулось моей спины.

— Можно мне прикоснуться к тебе?

Вопрос ослабляет узел в моей груди.

Я киваю, и его руки обвивают мою талию. Мое дыхание вырывается рывком, когда Макс притягивает меня к себе, окружая теплом, силой и тем теплым лесным запахом, который уже означает безопасность для моего обезьяньего мозга.

— Дыши, — шепчет он, его грудь расширяется у моей спины в медленном, глубоком ритме.

Я пытаюсь последовать, но воздух застревает на полпути в легкие.

— Ничего страшного, — гудит он. — Еще раз.

Его сердцебиение ровно стучит у моей спины, давая моему телу ритм для следования.

Он вдыхает. Я вдыхаю вместе с ним.

Его большой палец движется по крошечной полоске голой кожи между моим топом и шортами, движение такое нежное, что я не уверена, осознает ли он, что делает это.

Еще один вдох, и мои плечи опускаются.

Снова, и я сильнее прижимаюсь к нему.

— Вот так, — шепчет он, его дыхание согревает край моего уха. — Хорошая девочка.

Жар стекает между моих бедер, и еще одна дрожь проходит сквозь меня. Но эта не имеет ничего общего со страхом.

Макс глубоко вдыхает, урчащий гул вибрирует от его груди вниз по моему позвоночнику, его пальцы напрягаются на моем животе. Его нос касается изгиба моей шеи, и он делает медленный вдох, от которого по моей коже бегут мурашки.

— Лучше? — спрашивает он.

Я наклоняю голову, давая ему больше пространства. Его губы парят над моим пульсом, и дразнящее прикосновение заставляет стон подниматься в моем горле. Под моим топом соски напрягаются в болезненные пики.

Его тело больше не просто теплое позади меня. Оно твердое. Мощное. Каждый бугор мышц прижимается к моей спине и попе.

Я не парю в воздухе. Я здесь. На своей кухне. В руках Макса.

И я хочу его.

Я накрываю его руку своей и направляю вверх. Его ладонь скользит по моей талии и останавливается под грудью.

Позади меня его мышцы замирают.

— Прикоснись ко мне, — шепчу я.

Его рука поднимается выше, большой палец касается нижней части моего бюстгальтера. Искры желания пронзают меня.

Дыхание Макса перехватывает, и он отпускает меня. Холодный воздух окутывает меня, когда он отступает, его широкая грудь вздымается под рубашкой.

— Ты чуть не выпала из колеса обозрения. — Его челюсть сжимается, и он сжимает кулаки по бокам. — Ты чуть не погибла.

— Ага. — Я сглатываю. — Вечерок тот еще.

— И теперь… — Он качает головой. — Лайла, ты не понимаешь, о чем просишь.

Раздражение прорывается сквозь туман похоти.

— Прости?

Он морщится.

— Это прозвучало неправильно.

— Это прозвучало так, будто я слишком истерична, чтобы понять, что попросила тебя прикоснуться ко мне.

— Я не считаю тебя истеричной.

— Нет, ты считаешь, что я испугалась и потеряла всякую способность принимать решения, — парирую я. — Я взрослая женщина, Макс. Я знаю, чего хочу.

Его взгляд падает на мой рот, и голод в его глазах настолько интенсивный, что у меня подкашиваются колени.

— Чего ты хочешь, Лайла?

— Я хочу тебя.

Из него вырывается хриплый звук, но он не приближается.

— Я не хочу проснуться завтра и узнать, что ты просто пыталась пережить то, что случилось.

— Я не пытаюсь это пережить. — Я пересекаю разделяющее нас пространство. — Я не хочу, чтобы ты заставил меня забыть. Я хочу, чтобы ты напомнил мне, что я еще жива.

Я кладу ладонь на его быстро бьющееся сердце.

— Я хочу чувствовать свое тело, делающее то, что я выбрала. Я хочу чувствовать себя в безопасности, живой, желанной. — Мой голос смягчается. — Я хочу чувствовать тебя.

— Блядь, Лайла.

Его челюсть двигается, и я буквально вижу, как в его голове бушует спор. Заботливый мужчина, который нес меня всю дорогу до дома, сражается с лисом-перевертышем, который пялился на мой рот с нашей первой встречи.

— Я хочу тебя так сильно, что едва могу думать, — наконец говорит он. — Но если ты передумаешь… Если захочешь, чтобы я остановился…

— Макс.

Его яркий зеленый взгляд впивается в мой.

— Прикоснись ко мне.

Его рот захватывает мой с такой силой, что я спотыкаюсь назад. Одна рука обхватывает мою талию, не давая упасть, притягивая меня к нему.

Первое прикосновение его языка — электричество. Я стону ему в рот, и Макс отвечает рыком. Его рука скользит в мои волосы, наклоняя мою голову, чтобы он мог целовать глубже.

Это наш первый поцелуй. Я должна запоминать детали, чтобы вспоминать потом.

Мягкость его губ. Шершавость щетины. То, как его большой палец нежно поглаживает мою щеку, несмотря на давление его рта.

Вместо этого я могу думать только об одном: больше.

Я поднимаюсь на цыпочки и целую его сильнее.

Контроль Макса ослабевает, и он поднимает меня.

Из меня вырывается визг, когда он усаживает меня на кухонный островок между стопкой формочек для капкейков и почти пустыми мисками с глазурью.

Его руки ложатся на мои бедра.

— Так можно?

В ответ я хватаю его за рубашку и притягиваю обратно. Мои ноги раздвигаются вокруг его бедер, и твердая длина его прижимается между моих бедер, посылая разряд желания сквозь меня.

Макс замирает, и его лоб опускается на мой.

— Скажи мне помедленнее.

— Зачем мне делать что-то столь нелепое?

— Потому что я держусь на волоске.

Я качу бедрами навстречу ему.

— Лайла, — рычит он, и я хочу больше этого. Больше инстинкта и меньше человека. — На тебе слишком много одежды.

— Тогда исправь это.

Он зацепляет пальцы за край моего топа, и я поднимаю руки, когда Макс стягивает его через мою голову. Его внимание падает на мой ярко-бирюзовый кружевной бюстгальтер без бретелек, как будто я открыла бесценное произведение искусства.

— Такая красивая, — урчит он, и я знаю, что эти слова прямо от его лиса.

Макс проводит пальцем по верхнему краю каждой чашечки. Моя кожа покрывается мурашками от этого легкого прикосновения.

Он находит застежку и расстегивает ее щелчком пальцев. Кружево скользит по моим рукам, задерживаясь на локтях, прежде чем упасть на пол.

Его взгляд скользит по моей груди, задерживаясь на затвердевших сосках. Тишина длится, и я чувствую пульс в горле, в груди, между ног. Его челюсть сжимается. Его ноздри раздуваются. Его зрачки поглощают зелень радужек, пока не остается только тонкое кольцо.

— Ты даже не представляешь, как долго я хотел это сделать, — говорит он, голос низко рычит.

— Тебе стоило сказать что-то раньше.

— Я говорю это сейчас.

Он тянется мимо меня, и его рука возвращается с миской ежевичной глазури.

— Ты всегда угощаешь нас самыми вкусными лакомствами. — Он наклоняет миску, фиолетовые крупинки ловят свет на кухне. — Мой лис обожает сладкое.

Он опускает палец в глазурь и проводит по моей ключице. Кончиком языка он исследует мою кожу, прежде чем нырнуть в ложбинку у основания горла.

— Даже лучше, чем капкейки, — мурлычет он.

— Эти капкейки заняли второе место.

— Эти капкейки не издавали того звука, который ты только что издала. — Он снова макает палец в миску. — Посмотрим, смогу ли я вытащить из тебя что-то погромче.

На этот раз глазурь оказывается на моей грудине.

Его язык следует за дорожкой вниз, вниз, вниз.

Он не торопится, уделяя внимание каждому дюйму моей кожи. Плоская часть языка, затем кончик, затем царапанье зубов, от которого я дергаюсь и стону. Моя грудь вздымается. Мои соски напряжены и ноют, а он даже не прикоснулся к ним. Не прикоснулся ни к чему, где я нуждаюсь в нем больше всего.

— Пожалуйста, Макс. — Слова срываются хрипло.

Он опускает голову и берет мой сосок в рот. Влажное тепло его рта вырывает из меня стон, когда его язык проводит по затвердевшей вершине. Его рука сжимает другую грудь, разминая мягкую плоть, прежде чем катить сосок между пальцами.

Мои бедра дергаются, ноги сжимаются вокруг его бедер.

Его щетина царапает мою кожу, оставляя розовый след, когда он переходит на другую сторону.

Боль только усиливает все, делает все горячее. Только делает меня еще более голодной.

Он сосет сильнее, и я зарываюсь пальцами в его волосы и тяну. Звук, который он издает, глубокий, нечеловеческий, вибрирует от моего соска прямо к клитору.

Его рот смыкается вокруг меня и тянет с постоянным, неумолимым давлением, от которого у меня плывет зрение. Он прикусывает, затем проводит языком по затвердевшей точке. Мои пальцы ног поджимаются, спина выгибается, бедра трутся о твердую длину его члена, все еще скрытую джинсами. Даже через одежду я чувствую его жар. Его размер.

— Тебе нравится. — Его голос густой, приглушенный кожей.

Это не вопрос, но я все равно отвечаю.

— Да. Боже, да.

Он отпускает мой сосок с влажным чмоканьем и дует струей холодного воздуха на влажную, чувствительную кожу, покрасневшую от его внимания. Перемена температуры — шок, заставляющий меня вскрикнуть и вцепиться в его плечи.

Его рука движется вниз по моему телу, по мягкости моего живота и изгибу бедра, прежде чем находит пуговицу моих шорт.

— Лайла. — Его голос срывается, хриплый и разрушенный, едва человеческий. — У меня есть твое разрешение взять тебя так, как я захочу?

Этот сокрушительно красивый мужчина, который донес меня до дома и держал, пока я дрожала, и попробовал все семь видов глазури без единой жалобы. Он просит разрешения выпустить себя на меня.

И я никогда, за всю свою жизнь, не чувствовала себя в большей безопасности с другим человеком.

Он мог бы сделать со мной что угодно прямо сейчас, и я бы позволила ему. Не потому что я напугана или подавлена, или пытаюсь забыть. Потому что с момента нашей встречи Макс смотрел на меня так, будто я единственный человек в мире, которого стоит видеть.

— Я думала, ты никогда не спросишь.

Он расстегивает мои шорты. Я приподнимаю бедра, и Макс стягивает их с моих бедер вместе с трусиками. Белый деним падает на пол, а следом за ним — мои ярко-фиолетовые трусики.

Макс смотрит между моих ног, и я никогда не чувствовала себя более обнаженной и более желанной.

Звук, поднимающийся из его груди, определенно животный. Он проводит по моей щели, и его пальцы становятся влажными.

— Это для меня?

Я киваю, когда он подносит эти блестящие пальцы к носу и глубоко вдыхает. Его глаза закрываются, и дрожь прокатывается по его массивной фигуре. Когда они открываются снова, последняя линия зеленого почти полностью поглощена черным.

Он засовывает пальцы в рот.

Стон вибрирует из глубины его груди, когда он облизывает их. Его язык работает между ними, и мои внутренние мышцы сжимаются вокруг пустоты.

— Как сахар и цитрус. Я буду всю жизнь жаждать твоего вкуса.

Мое дыхание сбивается, когда Макс падает на колени. Он раздвигает мои бедра шире и перекидывает мои ноги себе на плечи.

— Держись за край, — говорит он мне.

Я хватаюсь за кварцевую столешницу, и его рот опускается на меня.

Первый штрих его языка раздвигает мои складки, и крик обжигает мое горло, когда он вылизывает меня, будто голодает. Он кружит клитор кончиком языка, мои бедра дергаются ему в лицо.

Одна массивная рука давит на мой живот, прижимая меня к месту.

— Не двигайся.

Команда посылает свежую волну влаги на его язык.

Макс согласно гудит и награждает меня более сильным штрихом. Затем еще одним. Его губы смыкаются вокруг моего клитора, и он сосет, и давление такое чудесное, такое идеальное, что мое зрение белеет по краям.

— О боже. О боже, Макс.

Он не отвечает. Не может. Он слишком занят тем, что пожирает меня.

Два толстых, длинных пальца находят мой вход и проникают внутрь, загибаясь вверх в движении «иди сюда», от которого звезды взрываются за веками.

Давление нарастает внизу живота, сжимаясь туже и туже. Мои бедра дрожат на его плечах. Костяшки болят от хватки за столешницу. Бессвязные мольбы и всхлипы срываются с моих губ.

— Вот так, — рычит он прямо в мою плоть. — Кончай, Лайла. Я держу тебя.

Мой оргазм обрушивается на меня пульсирующими волнами, и Макс переживает его вместе со мной, его язык становится нежнее, пока я сжимаюсь вокруг его пальцев. Он не останавливается, пока последняя дрожь не покидает мое тело, пока я не обмякаю на стойке, обессиленная и задыхающаяся.

Он медленно поднимается, целуя мое внутреннее бедро, мой живот. Его губы прокладывают дорожку между грудью и вверх по горлу, пока не достигают моего рта.

Я чувствую вкус себя на его языке. Соль, мускус и сладость.

— Ты со мной? — Он отстраняется достаточно, чтобы изучить мое лицо.

Я киваю, не доверяя голосу.

Его большой палец проводит по моей опухшей нижней губе.

— Хорошо. Потому что я с тобой еще не закончил.

Обещание в этих словах разжигает огонь в моих венах, когда он хватает миску с лимонной глазурью, в которой все еще лежит лопатка.

— Вставай, Лайла.

Я соскальзываю со стойки, ноги дрожат. Макс придерживает меня, затем разворачивает лицом к островку и прижимается сзади, одежда шершавая на моей голой коже. Я чувствую каждый его дюйм сквозь джинсы, и трение заставляет меня скулить.

— На тебе слишком много одежды, — выдыхаю я.

Он отступает ровно настолько, чтобы снять рубашку. Звякает ремень, шуршит молния, и шорты падают на пол.

Затем он снова рядом, и между нами ничего нет, кроме жара.

Длинный член прижимается к моей пояснице, горячий шелк на железе. Я прижимаюсь к нему, и его рука сжимает мои бедра.

— Терпение. — Но в рыке слышится нежность.

Что-то плоское и липкое шлепается о мою задницу.

Я подпрыгиваю.

— Ты только что шлепнул меня?

— Ты оставила лопатку в глазури. Было бы жаль тратить ее впустую. А теперь руки на стойку, Лайла.

Он проводит лопаткой по моему позвоночнику. Я вздрагиваю, когда он следует за линией языком, облизывая меня от поясницы до самого затылка. Его зубы касаются чувствительной кожи за ухом, и мои колени почти подкашиваются.

— Ты так хорошо справляешься. — Его губы касаются моего уха. — Такая хорошая девочка для меня.

Я сейчас взорвусь.

Лопатка опускается на мою правую ягодицу с липким шлепком, достаточно сильным, чтобы кожа защипала.

— Посмотри-ка. Устроила беспорядок. — Макс цокает языком. — Лучше убрать.

Он снова падает на колени, руки сжимают мои бедра, большие пальцы впиваются в мягкие изгибы над моей задницей, притягивая меня к его лицу. Широкими, плоскими штрихами языка он слизывает глазурь с моей кожи, останавливаясь, чтобы прикусить округлость ягодицы.

Я ахаю, затем издаю стон.

Он встает, и я слышу, как лопатка с грохотом падает обратно в миску. Его тело снова накрывает меня, грудью к спине, кожей к коже. Его член касается моего входа, и я прижимаюсь к нему.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Пожалуйста, Макс. Мне нужно…

Я вскрикиваю, когда он входит в меня одним долгим толчком.

Растяжение божественно. Полнота настолько ошеломляющая, что граничит с болью. Моя киска трепещет вокруг него, когда он погружается глубже.

— Ты такая… — Его голос ломается на этом слове. Разбивается на что-то сырое и уязвимое. — Нет слов.

Эмоции поднимаются в моей груди, и я отталкиваюсь назад, принимая его до основания, до последнего дюйма.

— Трахай меня, Макс.

Он почти полностью выходит, затем снова входит, разворачивая бедра при каждом толчке, пока не находит то место, от которого я вижу звезды. То место, которое превращает мои кости в масло, а все мысли — в белый шум. Миски с глазурью гремят от каждого толчка. Контейнер с посыпкой опрокидывается и рассыпается по стойке, крошечные радужные крупинки прилипают к моим ладоням.

— Здесь, — выдыхаю я. — Прямо здесь. Не останавливайся. Не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся…

Его пальцы находят мой клитор, кружат, пока он вбивается в меня. Мои колени полностью подкашиваются, и я начинаю сползать к полу в обессиленном коллапсе. Макс выходит, но прежде чем я успеваю осознать пустоту или заскулить от разочарования, он разворачивает меня, поднимает и снова усаживает на стойку.

Этот угол другой, глубже. Его лобковая кость трется о мой клитор при каждом толчке, и я вижу его лицо, вижу, как сжимается его челюсть и его глаза закатываются, и его губы приоткрываются в стоне.

Его взгляд удерживает мой, и я не могу отвернуться. Я не хочу. Наша связь живая, электрическая, искрящаяся между нами. Каждый удар его бедер возносит меня выше, ближе к какому-то краю, который я чувствую, мчащимся ко мне.

— Сейчас кончишь для меня еще раз? — Его большой палец находит мой клитор, и он надавливает. — Я чувствую, как ты сжимаешься.

— Да. Да, Макс, пожалуйста, я так близко.

Его рот врезается в мой. Наши языки скользят вместе, зубы стучат, губы синеют. Чувствовать, как его сердце колотится о мою грудь, его щетина царапает мое лицо, его дыхание наполняет мои легкие — это отправляет меня в полет.

Я кончаю с криком, проглоченным его ртом. Взрыв, который белит мои глаза. Моя киска сжимается вокруг него, пульсируя, высасывая, и я чувствую, как он твердеет, чувствую горячий поток его семени, наполняющий меня, когда он следует за мной через край с ревом.

Он зарывается лицом в мою шею, и проходит много времени, прежде чем кто-то из нас двигается.

Посыпка впивается в мою спину. Глазурь размазана по моей коже. Кажется, у меня в волосах карамель.

Макс целует мое плечо. Затем еще один поцелуй в ключицу. Затем уголок рта.

— Ты в порядке?

Я смеюсь, и он получается влажным. На моих щеках слезы. Когда я начала плакать?

— Идеально. — Мой голос охрип, сорван от криков. — Определенно идеально.

Он выходит нежно, и я скуля от потери. Мое тело хочет его обратно, и я начинаю подозревать, что всегда будет.

Нежными руками он берет мое лицо в ладони и стирает слезы с моих щек. Его зеленые глаза ищут мои с интенсивностью, от которой мое сердце замирает.

Что бы он ни искал, похоже, он находит это. Уверенность разливается по его лицу. Та, которая говорит, что это было больше, чем секс, и что то, что росло между нами, стало слишком сильным, чтобы притворяться иначе.

Я знаю, что он чувствует это, потому что я тоже чувствую.

Макс прижимается губами к моему лбу. Это поцелуй такой нежный, такой благоговейный, что мои глаза снова начинают щипать от свежих слез.

— Я тебя всю перепачкал, — говорит он.

— Перепачкал. — Мой голос звучит тверже, чем я чувствую. — Кажется, посыпка попала в места, куда посыпка никогда не должна была попадать.

Его смех касается моего виска.

— Нам стоит что-то с этим сделать.

Я смотрю на него сквозь ресницы, позволяя улыбке медленно расползаться по лицу.

— Я знаю идеальное место, чтобы помыться.

Его бровь изгибается.

— Да?

Я отталкиваюсь от стойки. Мои ноги все еще дрожат, но адреналин от моей идеи подталкивает меня вперед. Я проношусь мимо него, босые ноги шлепают по полу.

Я оглядываюсь через плечо. Он опирается на островок, одной рукой опираясь на кварц, член блестит, грудь в крапинку из глазури и посыпки.

— Продолжай бежать, Лайла, и тебя догонят.

Я виляю бедрами, и он отталкивается от стойки.

Я визжу и бегу.

Лайла уже в душе, когда я влетаю в ванную. Вода стекает по ее спине, прилипая золотистые волосы к плечам. Посыпка липнет к коже, как радужное конфетти, и на ее шее осталась полоса глазури.

Она выглядит как десерт.

Она выглядит как все, что я когда-либо хотел.

Как мне так повезло?

— Хватит пялиться, заходи, пока вода не остыла, — говорит она.

Я открываю стеклянную дверь и вхожу под струи. В тот момент, когда вода касается моей груди, мысли начинают кружиться.

Я уже был здесь.

Ну, не буквально здесь, в ванной Лайлы. Но я был в этой же позиции — струи душа на груди, член твердый и ноющий, имя Лайлы на губах — больше раз, чем мне хотелось бы признавать за последние две недели.

Воспоминание об этих моментах бьет меня, как товарный поезд. Стоять в собственном душе, прижавшись лбом к кафелю, дроча при мысли о ней.

И теперь она здесь. Настоящая, теплая, голая, мокрая, покрытая посыпкой и глазурью, следы того, что мы только что делали на ее кухне, стекают по ее ногам.

Мой член дергается.

Я тянусь к гелю для душа в нише и мочалке, висящей на крючке рядом, и выдавливаю щедрое количество.

— Давай-ка я тебя отмою, — говорю я, голос выходит хриплее, чем я намеревался.

Со вздохом она откидывается на мою грудь.

Мои руки ложатся на ее плечи, и я медленными движениями втираю пену в ее кожу.

— Как приятно, — мурлычет она, опуская голову.

Я спускаюсь по ее рукам, по одной. Запястья. Ладони. Я не спешу с каждым пальцем, переплетая свои с ее, вымывая посыпку из-под ногтей. Они упрямые, эти маленькие радужные крупинки. Они цепляются за нее, будто никогда не хотят отпускать.

Я их понимаю.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Лайла.

— Хочешь правду?

— Нет, Макс, соври мне. — Она усмехается.

Я разворачиваю ее лицом к себе, и вид ее останавливает дыхание в моих легких.

Капли воды висят на ресницах, как крошечные кристаллы. Ее щеки раскраснелись от жара душа и последствий оргазмов, и в ее глазах, когда она смотрит на меня снизу вверх, есть что-то, чего я не совсем понимаю, но отчаянно хочу понять.

Она самое красивое существо, которое я когда-либо видел.

— Я думаю о тебе в моем душе. — Слова вырываются, прежде чем я успеваю их остановить. — И мне очень жаль. Я не могу остановиться. Последние две недели каждый раз, когда я дрочил, это было при мысли о тебе. — Я подхожу ближе, прижимая ее к плитке, мои руки ложатся на ее талию. — И теперь ты здесь, и я очень стараюсь быть нежным, потому что ты заслуживаешь нежности, но мой лис…

— Твой лис, — подсказывает она, когда я замолкаю.

Она моя.

— Мой лис хочет заявить права на каждый дюйм тебя.

Ее зрачки поглощают синеву радужек.

— Хочешь знать, о чем я думала на кухне? Ну, кроме того, как хорошо ты чувствовался внутри меня, я думала о том, как безопасно мне с тобой.

Мой лоб опускается на ее. Вода бьет мне в спину, ровный ритм, который нисколько не заглушает стук моего сердца.

— Я никогда не чувствовала этого раньше, — продолжает она, и уязвимость в ее голосе заставляет моего лиса скулить от потребности защищать, укрывать, завернуть ее во все одеяла, которые у меня есть, и охранять своей жизнью. — Как будто я могу попросить то, что хочу, или сказать, что мне нужно, и ты не осудишь меня за это. Как будто ты действительно хочешь меня. Всю меня. И я знаю, что ты хочешь уехать. Но если ты останешься, я тоже останусь.

Навсегда.

Я не могу произнести эти слова. Я не могу сказать ничего. Поэтому я целую ее, нежно и мягко, и с такой любовью, что мои глаза горят.

Выдавив еще мыла на мочалку, я опускаюсь на колени под струей. С момента знакомства с этой женщиной я провел удивительно много времени на коленях перед ней.

Мне плевать.

Я втираю теплую пену в ее икры, лодыжки и нежные своды стоп. Я мою каждый палец ноги с той же заботой, что и ее пальцы рук. Затем я продвигаюсь вверх. Я разворачиваю ее под водой и наполняю обе руки пышными изгибами ее попы, разминая мягкую плоть, пока большие пальцы следуют по глубокой ложбинке между ее ягодицами. Ее дыхание перехватывает, когда один касается маленькой тугой дырочки, скрытой там.

— Кто-нибудь когда-нибудь брал тебя здесь? — спрашиваю я.

— Ты будешь моим первым.

И последним. Мой лис воет от удовлетворения.

Должно быть, звук вырвался из моего горла, потому что Лайла вздрагивает и прижимается к моему большому пальцу.

— Ты будешь моим первым, Макс?

— Я хочу быть твоим единственным, — слышу я собственный голос.

Я встаю и прижимаюсь к ней, мой член скользит между ее ягодиц. Ее жар закатывает мне глаза.

— Скажи, если будет слишком, — говорю я ей в ухо.

Она поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня через плечо.

— Скажу.

Я беру масло для душа с полки, запах кокоса взрывается в воздухе, когда я открываю бутылку и выдавливаю масло на пальцы.

Она вздрагивает, но не отстраняется, когда я провожу по ложбинке между ее округлыми ягодицами. Ее руки прижимаются к кафелю, спина выгибается, бедра откидываются назад в безмолвном приглашении, от которого мой член ноет.

— Я буду медленным. Убедись, что ты готова принять меня, — говорю я, обводя ее анус кончиком пальца.

— Я тебе доверяю.

Мой член дергается, когда эти слова проникают в мою душу, и я ввожу кончик пальца внутрь.

Она ахает, и ее вдох переходит в стон, когда я прохожу сквозь тесное кольцо мышц. Масло облегчает путь, но она все еще такая тесная и горячая, сжимается вокруг меня, будто ее тело не может решить, вытолкнуть меня или втянуть глубже.

— Дыши, — напоминаю я ей. — Просто дыши.

Она медленно выдыхает, и я погружаюсь до первой фаланги. Затем до второй.

— Еще. Пожалуйста, Макс. Еще.

Мне приходится закрыть глаза от волны похоти, обрушивающейся на мой позвоночник и сжимающей мои яйца.

Я никогда не оставлю ее желающей.

Я добавляю второй палец, растягивая ее осторожно, аккуратно раздвигая, чтобы расслабить. Лайла подается назад на мою руку, ее тело говорит мне, что она готова. Что она хочет этого так же сильно, как и я.

Я вынимаю пальцы, добавляю еще щедрый слой масла и встаю позади нее. Налитая головка моего члена касается ее влажного, подготовленного входа.

Она поворачивает голову, и наши взгляды встречаются через плечо.

— Спасибо, что спас мне жизнь, — тихо говорит она. — Я бы не хотела пропустить это.

Эмоции сжимают мою грудь, когда я вхожу, головка члена исчезает.

Из нее вырывается задыхающийся стон, и я немедленно останавливаюсь. Мои руки сжимают ее бедра, пока я борюсь с каждым инстинктом, требующим войти глубже.

— Нормально? — выдавливаю я.

— Более чем. Не останавливайся.

Я погружаюсь глубже.

Сантиметр за сантиметром я вхожу в нее. Ее тело сжимает меня, как кулак, горячий и плотный.

Когда я вхожу полностью, я замираю. Мы оба тяжело дышим. Вода хлещет по моей спине, пар наполняет душ, но все, на чем я могу сосредоточиться, — это место, где соединяются наши тела. Где я внутри нее так, как никто другой никогда не был.

— Двигайся, — выдыхает она. — Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты двигался.

Я медленно выхожу и вхожу снова.

Ритм, который я устанавливаю, сначала нежный, но у Лайлы другие планы.

— Сильнее, — требует она, толкаясь навстречу мне. — Я не сломаюсь, Макс. Я хочу чувствовать тебя.

Невозможно отказать.

Я вхожу глубже, ее стоны эхом разносятся по плитке. Ее руки скользят по мокрой поверхности, и я накрываю их своими, переплетая наши пальцы у стены.

— Этого ты хотела? — рычу я ей в ухо.

— Да. Да. Не останавливайся.

Я трахаю ее долгими, глубокими толчками, заставляющими ее вскрикивать при каждом движении. Это музыка, такая прекрасная, что я хочу записать ее и слушать на повторе.

Моя рука скользит вокруг и находит ее клитор. Она дергается, когда я кружу чувствительную плоть, дрожь всего тела заставляет ее мышцы сжиматься вокруг моего члена.

— Будь хорошей девочкой и кончи для меня снова, Лайла. — Я целую ее в плечо. — Сожми меня покрепче.

Она разбивается, каждый пульс ее разряда вырывает из моего горла отчаянный звук, пока я продолжаю входить, продолжая толкать ее сквозь удовольствие, пока кончаю ей в задницу.

— Вот так, — шепчу я ей в ухо. — Вот моя хорошая девочка.

Когда последняя дрожь покидает ее тело, она обмякает в моих руках. Я аккуратно выхожу и ополаскиваю нас обоих, прежде чем выключить воду.

Улыбка играет в уголках ее рта, от которой у меня замирает сердце.

— Это было… — Она качает головой. — Кажется, ты вытрахал все слова из моей головы.

Я выхожу из душа и беру с вешалки огромное пушистое оранжевое полотенце.

— Иди сюда, красавица.

Я даю ей вытереться с той же тщательностью, с какой мыл ее, начиная с плеч и спускаясь вниз.

Ее глаза затуманены и стеклянны, когда она смотрит на меня снизу вверх.

— Максвелл Ларк, как ты вообще существуешь?

— Могу спросить тебя о том же, Лайла Харт.

И я спрашивал. Каждый день последние две недели.

Если мы во сне, — сонно говорит мой лис, — я не хочу просыпаться.

Я задыхаюсь.

Это конец. Вот как я умру.

Грубая шерсть щекочет мои щеки, и низкая вибрация дребезжит сквозь мой череп.

Я резко сажусь.

Вес соскальзывает с моего лица и приземляется ко мне на колени с возмущенным мяуканьем.

— Ты пытался меня убить.

Янтарные глаза Мистера Бисквита сужаются, и мы оба одновременно смотрим на сторону кровати Лайлы.

Где она?

Дверь спальни открыта. Утренний солнечный свет заливает комнату, окрашивая стены в золотой цвет. Кроме ворчания Мистера Бисквита, в доме тихо.

Я усаживаю его на сторону кровати Лайлы, и он растягивается на ее подушке, зарываясь мордой в углубление, где лежала ее голова.

Мой лис издает раненый звук.

Найди ее.

Я иду по дому голый, находя свою одежду сложенной на кухонной стойке рядом со сложенным листком бумаги.

Мое имя написано поперек листа бирюзовой гелевой ручкой, окруженное крошечными рисунками лисьих мордочек.

Напряжение в груди ослабевает, когда я разворачиваю его.

Мы использовали все мое масло, сахар и ваниль (не говоря уже о посыпке). Мне пришлось срочно сбегать в магазин перед поездкой в общественный центр, чтобы испечь свои конкурсные работы.

Я оставила тебе ежевично-лимонную лепешку рядом с кофеваркой. Это спасибо за все оргазмы.

Мистер Бисквит будет настаивать, что я никогда в жизни его не кормила. Он лжец. ОН ПОЛУЧИЛ ЗАВТРАК! (И много угощений.)

Кстати, об угощениях — зайди на фестиваль до того, как отдашь свой голос, и я дам тебе кое-что сладкое.

Увидимся на конкурсе, судья Ларк.

P.S. Ты храпишь.

P.P.S. И твой лис скулит во сне.

Я читаю записку дважды, улыбка расплывается по моему лицу.

— Она оставила нам еду.

Мистер Бисквит мяукает рядом со своей пустой миской.

— Не тебе.

Его уши прижимаются.

Но он такой милый. И он голоден!

Я добавляю совок кошачьего корма, затем прохожу к кофеварке и ждущей лепешке. Она золотисто-коричневая, разрезанная посередине и наполненная блестящим ежевичным джемом. Бледный лимонный глазурь стекает по бокам, а кристаллы сахара сверкают сверху.

Масло. Лимонная цедра. Теплые ягоды.

Лайла.

Мой член дергается в джинсах, и мой лис почти забирается мне в горло.

Через минуту от лепешки не осталось ничего, кроме крошек.

Я отряхиваю руки и перечитываю записку Лайлы.

Увидимся на конкурсе.

Слова наполняют меня теплом. Никто никогда не ожидает, что я появлюсь где-либо. Честно говоря, я никогда не давал месту или людям в нем шанса что-то от меня ожидать.

Это приятное чувство. Лучше, чем приятное.

Я хочу стоять рядом с миссис Абернати и мэром Реном, пока весь город собирается вокруг сцены «Королевы Глазури». Я хочу смотреть, как Лайла представляет свои сахарные творения. Я хочу видеть ее лицо, когда все попробуют их.

Я хочу помогать разбирать павильоны, когда фестиваль закончится.

Я хочу закончить волейбольный сезон и начать новый. Я хочу, чтобы Джудит флиртовала со мной, а мэр Рен втянул меня в очередной комитет, прежде чем я пойму, что происходит.

Я хочу просыпаться с Мистером Бисквитом, пытающимся меня задушить.

Я хочу Бухту Полумесяца.

Я хочу Лайлу.

Судя по тому, что она сказала прошлой ночью, я знаю, что она останется, если останусь я. И я никогда не хотел назвать какое-то место домом сильнее.

— Я возвращаюсь в арендованный дом и открываю каждую коробку, — сообщаю я Мистеру Бисквиту. — Я звоню Джолин и прошу настоящий договор аренды вместо помесячного. Затем я скажу Лайле, что остаюсь. Что я влюбляюсь в нее так быстро, что не вижу земли под ногами.

Что она наша.

Мистер Бисквит виляет хвостом и направляется к пятну солнечного света на диване, а я беру курс на дверь. Я так поглощен собственным счастьем, что почти врезаюсь в Кэнди, стоящую у подножия лестницы Лайлы.

Теплые чувства внутри меня исчезают. — Что ты здесь делаешь?

— И тебе доброе утро, Максвелл.

Мой взгляд падает на ярко-розовый блокнот, зажатый в ее руках.

— Где ты это взяла?

— Кто-то нашел это под колесом обозрения.

— Спасибо, что вернула, — говорю я ровно, протягивая руку за дневником Лайлы.

Она прижимает его к груди.

— Здесь содержатся очень личные мысли. Я планировала отдать его лично Лайле. — Ее взгляд скользит по моей мятой рубашке. — Но я вижу, что она привела в действие остальную часть своего плана как раз вовремя.

— Какого плана?

— Ты не знаешь? — Медленно улыбка Кэнди возвращается. — Ну, конечно, не знаешь. Это была бы «Операция: Подмазать Лиса», если бы знал.

Холод проходит сквозь меня.

— Какая операция? О чем ты говоришь?

Она протягивает блокнот и перелистывает на страницу, написанную гелевой ручкой с блестками, точно такую же, как записка в моем кармане. Вверху, неоспоримым почерком Лайлы, написаны слова:

ОПЕРАЦИЯ: ПОДМАЗАТЬ ЛИСА

Мой желудок сжимается.

Под заголовком — нумерованный список.

Я смотрю на слова.

Выиграть голос?!

Мое сердце болит, и я вспоминаю, почему так часто переезжаю. Почему не позволяю разговорам Бабули влиять на меня. Почему у меня нет дома и я не хочу его.

Кэнди заглядывает поверх блокнота.

— Она приносила тебе выпечку? Приглашала провести время вместе под предлогом обсуждения конкурса? Просила попробовать ее рецепты?

— Ты не знаешь, что произошло между нами, — выдавливаю я.

— Я знаю Лайлу.

— Нет. Ты знаешь, как причинять ей боль.

Кэнди поджимает губы.

— Она хочет корону не потому, что любит Бухту Полумесяца и хочет быть следующей Королевой Глазури. Она хочет денежный приз. Она сказала тебе почему?

Мое горло сжимается.

— Она хочет выбора.

— Она хочет уехать.

…если ты останешься, я тоже останусь.

Когда я не отвечаю, Кэнди подходит ближе.

— Лайла пытается выиграть «Королеву Глазури» годами. На этот раз она наконец увидела преимущество. Новичка, который не знал ни одну из нас. Судью, на которого она могла повлиять, прежде чем кто-либо объяснил ему, кто она на самом деле.

Кэнди лгунья. Я знаю это.

Но список писала не она.

Я обхожу Кэнди и почти срываюсь на бег обратно к своему арендованному дому.

— Передай Лайле, что я увижусь с ней на конкурсе, — кричит Кэнди мне вслед.

Впервые я оглянулся вокруг и представил будущее вместо выхода. Но всегда легче уйти первым, чем быть оставленным.

Я провожу ладонями по переду своего солнечно-желтого платья и снова сканирую толпу.

Макса нет.

Он должен был встретить меня до открытой дегустации, чтобы мы могли…

Ну, чтобы мы могли выяснить, есть ли у кого-то из нас эксгибиционистские наклонности.

К сожалению, мы так и не обменялись номерами телефонов. В этом недостаток самого потрясающего секса в твоей жизни, после которого вы засыпаете, так и не обсудив базовые детали.

В нескольких футах от меня Кэнди отворачивается от поправления занавесок по бокам сцены. Вид ее, стоящей здесь в бесцветном платье с лентой действующей Королевы Глазури, заставляет мои руки сжаться в кулаки.

Прошлой ночью она чуть не убила меня.

Сегодня она поправляет драпировку.

Мэр Рен и оператор аттракциона допрашивали ее, но Кэнди выдала безупречное представление «Невинной местной жительницы, травмированной случайным происшествием на ярмарке».

Она медленно окидывает меня взглядом.

— Удивлена, что у тебя хватило смелости показаться на людях.

Я моргаю.

— Ты буквально украла слова прямо из моего мозга. Не говори мне, что у тебя появилась новая магическая способность.

— Магия так не работает. Но, полагаю, ты бы не знала.

Привычная колкость сегодня ощущается иначе. Возможно, почти смертельное падение переставило мои приоритеты. Возможно, Макс провел ночь, заставляя меня чувствовать себя красивой и желанной способами, не имеющими ничего общего с магией, коронами или мнением Кэнди.

Какова бы ни была причина, я не хочу тратить ни минуты на перепалки с женщиной, которая решила, что мы враги, до того, как кто-либо из нас достаточно повзрослел, чтобы понять, что это значит.

— Слушай, Кэнди…

Она тянется за занавеску и достает неоново-розовый блокнот.

Мой ярко-розовый блокнот.

— Отдай мне, — рявкаю я.

— Какая ты нервная.

— Там личная информация.

— Я знаю. Пароли твоих клиентов было чрезвычайно легко найти. Тебе повезло, что я достаточно довольна своей собственной личностью и не хочу воровать чужую.

С сладкой улыбкой она протягивает мне блокнот.

Я колеблюсь, подозревая внезапную капитуляцию.

— Давай, — говорит она. — Бери. Я уже нашла то, что мне было нужно.

Я выхватываю его у нее и прижимаю к груди.

— Что это значит?

— «Операция: Подмазать Лиса» была захватывающим чтением.

У меня падает желудок, и холодный пот выступает на лбу.

— Ты рассказала мэру Рену, и теперь меня дисквалифицировали, — шепчу я.

Кэнди смеется.

— Хуже.

Я смотрю на миссис Абернати, мэра Рена и Нив, которые устраиваются за судейским столом.

— Что ты сделала?

— У меня был, скажем так, увлекательный разговор с Максом этим утром.

Стук моего сердца заглушает фестивальный гомон.

— Он выходил из твоего дома. Выглядел довольно помятым. — Выражение лица Кэнди становится жестким. — Должна признать, Лайла, я удивлена. Даже для тебя спать с судьей ради голоса попахивает отчаянием.

— Ты чуть не убила меня.

Она пожимает плечами.

— Но не убила. Ты совершенно жива.

Мои пальцы впиваются в блокнот.

— Что ты ему сказала?

— Правду.

— Это не…

Отрицание умирает у меня в горле.

Это была правда. Вначале.

Я принесла Максу торт, потому что хотела его голоса. Я придумывала причины столкнуться с ним. Я кормила его выпечкой и спрашивала его мнение, потому что каждое взаимодействие технически было связано с конкурсом. Пока не перестало, и я начала искать его, потому что видеть его кривую улыбку стало лучшей частью моего дня.

И теперь…

Теперь я не представляю свою жизнь здесь — свою жизнь где бы то ни было — без него.

— Я не спала с ним ради короны. Я написала это до того, как узнала его.

Выражение лица Кэнди становится почти мягким — настолько мягким, насколько я когда-либо видела.

— В любом случае, теперь он знает твой первоначальный мотив.

Я снова смотрю на судейский стол. Макс там.

Мое сердце подпрыгивает, прежде чем разбиться о грудину.

Даже сквозь толпу я вижу усталость на его лице. Боль.

Его яркие зеленые глаза находят мои.

Я делаю шаг, все внутри меня тянется к нему.

Взгляд Макса падает на блокнот, прижатый к моей груди, и мое сердце разбивается.

Я направляюсь к нему, но микрофон визжит.

— Конкурсантки на сцену, — объявляет миссис Абернати. — Бюллетени судей подсчитаны, и у нас есть имя нашей следующей Королевы Глазури Летнего Фестиваля Бухты Полумесяца!

Пекари выходят на сцену, и меня увлекает толпа.

Огни сцены ярко светят на фоне заходящего солнца, и я щурюсь от них, пытаясь разглядеть Макса сквозь сияние.

— Спасибо всем, кто участвовал в этом году, — продолжает миссис Абернати. — Оценки были очень близкими.

Знакомая волна отчаяния должна была накрыть меня к этому моменту, как это было каждый год. На этот раз она не приходит.

Мне не нужно выигрывать корону, денежный приз или уезжать, чтобы доказать, что я достойна находиться в этом городе. Это мой дом. Хотя он будет чувствоваться гораздо менее родным без Макса.

Миссис Абернати разворачивает карточку с результатами.

— Королева Глазури этого года…

Толпа затихает.

— Кэнди Ханикатт.

Гремят аплодисменты.

Кэнди ахает, как будто она не стояла рядом с троном с того момента, как вышла на сцену.

Мэр Рен надевает тиару со стразами на ее темные волосы, и она машет толпе, пока миссис Абернати накидывает еще одну ленту ей на грудь.

Я жду, когда мое сердце разобьется, но оно не может. Оно уже разбито.

— Подождите! — Крик женщины раздается над аплодисментами.

Джудит Коллинз бежит к сцене, ее коса с серебряными прядями развевается за спиной, планшет поднят над головой.

Миссис Абернати опускает микрофон.

— Джудит?

— Я нашла это. Доказательство того, что Кэнди Ханикатт лгунья и мошенница!

Улыбка Кэнди исчезает, по толпе пробегает шепот.

Джудит достигает сцены и протягивает планшет мэру Рену.

— Историческое общество записывало открытие для городского архива, — объясняет она запыхавшись. — Мы разместили камеры по всей фестивальной территории. Сцена, набережная, аттракционы — везде. Я слышала, что случилось на колесе обозрения, поэтому просмотрела записи.

Розовые искры вспыхивают между подергивающимися пальцами Кэнди.

Джудит разворачивается к ней.

— Даже не думай. Я потратила три года, оцифровывая коллекцию городских газет на этом iPad. Я порву тебя голыми руками.

Мэр Рен берет планшет и нажимает воспроизведение, пока миссис Абернати прижимается к нему. Через несколько мгновений они обмениваются потрясенным бормотанием.

Надежда пробивается сквозь трещины в моем сердце.

Может быть, они наконец мне поверят.

Может быть, Кэнди наконец придется ответить за то, что она сделала.

Мэр Рен останавливает видео и направляется к Кэнди. Без единого слова он снимает тиару со стразами с ее головы.

— Что ты делаешь? — пищит она. — Это ничего не доказывает. Запись могла быть изменена.

Джудит громко хохочет.

— Историческое общество никогда бы…

— Заместитель, проводите, пожалуйста, мисс Ханикатт в участок. Полагаю, ей предстоит ответить на несколько вопросов. — Мэр Рен делает знак заместителю шерифа, стоящему на краю толпы, который вздрагивает и тут же действует.

Лицо Кэнди теряет всякий цвет.

— И, Кэнди, — продолжает мэр Рен, — вы дисквалифицированы с конкурса «Королева Глазури» и навсегда отстранены от участия в любых фестивалях Бухты Полумесяца.

— Вы не можете так поступить!

— Как мэр и председатель фестивального комитета, уверяю вас, могу, — говорит он, пока миссис Абернати стаскивает ленту с плеча Кэнди.

Заместитель шерифа встречает Кэнди у края сцены. Она уходит, и каждый житель наконец узнает правду.

Мэр Рен поворачивается ко мне.

— Лайла, мы должны извиниться перед тобой. Нам следовало прислушаться к тебе много лет назад. Прости.

Вокруг сцены люди начинают приносить свои извинения. Голоса нарастают, пока я не могу отличить один от другого.

Миссис Абернати прочищает горло.

— С дисквалификацией Кэнди Ханикатт участница, получившая следующий по величине суммарный балл от судей, — это… Лайла Харт!

Фестиваль взрывается аплодисментами.

Мэр Рен надевает корону со стразами на мою голову, пока миссис Абернати перекидывает ленту Королевы Глазури через мою грудь.

Я победила.

После многих лет попыток я наконец победила.

И я чувствую себя…

Точно так же. Даже хуже, на самом деле.

Корона не может стереть то, что сделала Кэнди. Она не может отменить годы, которые я прожила, веря, что проблема во мне. И она не может вернуть Макса на пустое место за судейским столом.

Цена, которую я заплатила за то, чтобы стоять здесь, намного выше приза.

Миссис Абернати протягивает мне микрофон.

— Не желает ли наша новая Королева Глазури сказать несколько слов?

Толпа расплывается за слезами, наполняющими мои глаза.

— Я хотела эту корону очень долго, — начинаю я. — Я думала, что победа докажет, что быть человеком в городе, полном магии, не делает меня менее талантливой или менее достойной жить здесь.

Мои пальцы сжимаются вокруг микрофона.

— Я думала, это изменит то, как все меня видят. Может быть, даже то, как я вижу себя. Но это не чувствуется так, как я себе представляла.

Я делаю дрожащий вдох.

— Эта корона не делает меня достаточно хорошей. Она только дала мне понять, что я уже была достаточно хороша. Я, возможно, не умею колдовать или превращаться в животное, но я могу превращать другие вещи — масло, муку, сахар, фрукты. Я превращаю их в утешение и празднование, в воспоминания, которые вы уносите домой. Это моя магия.

Аплодисменты прокатываются по сцене, когда я возвращаю микрофон миссис Абернати.

— Спасибо, — говорю я ей. — Но мне нужно кое-куда.

Я поднимаю юбку и спешно спускаюсь по ступенькам сцены.

— Куда ты? — кричит Джудит.

— Найти Макса.

— Иди и найди его, Королева Глазури!

— Макс!

Голос Лайлы разносится над фестивальной музыкой.

Я останавливаюсь у края набережной.

Она бежит ко мне сквозь толпу, одной рукой сжимая юбку, а другой придерживая тиару со стразами, лента Королевы Глазури мерцает у нее на груди.

Она красивая.

Вид ее причиняет боль.

— Ты победила? Когда я ушел, Кэнди…

— Джудит нашла записи с камер наблюдения за прошлую ночь. — Лайла замедляется, достигая меня, тяжело дыша. — Историческое общество записало магическую атаку Кэнди на колесе обозрения.

Мой лис рычит.

Улыбка Лайлы гаснет.

— Я искала тебя.

Неоново-розовый блокнот зажат у нее под мышкой, один вид которого скручивает мне желудок.

— Прости, что ушел. — Я провожу рукой по волосам. — Я просто… я не мог…

— Насчет того, что Кэнди показала тебе…

— Тебе не нужно объяснять.

— Нужно. Ты заслуживаешь моей честности.

Я не хочу ее. Не если это означает узнать, что каждый момент, который я прокручивал в голове с момента нашей встречи, значил для Лайлы что-то другое. Кроме того, ее план на самом деле пошел мне на пользу. Перед тем как отправиться на фестиваль, я подписал новый договор аренды с Джолин. Как бы сильно я ни хотел быть здесь с Лайлой, я хочу быть здесь для себя еще больше.

Она наша пара. Судьба. Мы найдем ее снова.

Я качаю головой.

— Все в порядке. Можем считать прошлую ночь тем, чем она была. — Я выдавливаю слова сквозь ком в горле. — Ошибкой.

— Магией.

Мы говорим одновременно.

Тишина падает между нами.

— Ты серьезно? — спрашиваем мы вместе.

Удивленный смех вырывается из нее, и я не могу не улыбнуться этому чудесному звуку.

Лайла подходит ближе.

— Прошлая ночь не была ошибкой.

— Я почти уверен, что это был просто пункт, который нужно было вычеркнуть из руководства по операции, которое ты создала, чтобы манипулировать мной.

Ее улыбка гаснет.

— Я написала это до того, как узнала тебя. Да, я принесла тебе тот торт, потому что хотела твоего голоса. И хотя каждая преднамеренная встреча была связана с конкурсом, не поэтому я продолжала это делать. — Она смотрит на блокнот. — Где-то по пути я перестала искать тебя, так как ты был судьей, и начала искать тебя, потому что видеть тебя — лучшая часть моего дня.

Мы можем доверять ей.

Можем ли?

— А прошлая ночь? Капкейки? — спрашиваю я.

— Бесстыдная попытка заманить тебя в мой дом.

Моя грудь сжимается.

— Но не потому, что я хотела корону.

— Почему же тогда?

Губы Лайлы изгибаются.

— Ты видел себя?

Смех прорывается сквозь последние остатки моей защиты.

Она делает еще шаг. Теперь нас разделяет едва ли фут.

— Макс, я никогда не была так благодарна за то, что врезалась лицом в торт, искупалась в воде из пункта гидратации и чуть не выпала из колеса обозрения.

Мой лис встает дыбом при последнем воспоминании.

— Это не смешно.

— Нет, — тихо говорит она. — Но ты был там. Каждая нелепая катастрофа приближала меня к тебе.

Ее пальцы скользят в мои, и я смотрю на наши соединенные руки.

— Что ты сделаешь с деньгами? — спрашиваю я.

— Я не уверена. Может быть, открою пекарню. Может быть, создам общую кухню для местных пекарей, которые не могут позволить себе собственное оборудование. — Она пожимает одним плечом. — Что бы я ни построила, я хочу построить это здесь.

С нами. Мой лис урчит. И с котом.

— Я думала, призовые деньги дадут мне способ выбраться из Бухты Полумесяца. Затем они надели на меня корону, и я поняла, что победа не преобразила меня. Я все та же человеческая женщина, какой всегда была. — Ее улыбка дрожит. — Мне не нужно убегать из этого города, чтобы стать кем-то новым. Мне нужно перестать верить, что другие решают, кто я.

Слеза скатывается по ее щеке, и я ловлю ее на теплой коже, прежде чем она успевает упасть.

У меня никогда не было шанса. Я принадлежал ей с того момента, как она ворвалась на мою дорожку с кривым тортом. Мой лис знал это тогда. Просто остальной части меня потребовалось чуть больше времени, чтобы понять.

— Макс, я знаю, этого может быть недостаточно, чтобы убедить тебя, но, пожалуйста… — Ее пальцы сжимаются вокруг моих. — Останься в Бухте Полумесяца.

Мой пульс сбивается, и за ребрами мой лис носится кругами.

— Со мной.

Первый фейерверк взлетает с пляжа. Он врезается в ночь с пронзительным свистом, прежде чем взорваться над океаном сферой золотого света.

Мой лис отвечает в тот же момент, что и я.

Навсегда.

— Навсегда.

Я притягиваю ее к себе, когда над головой взрывается еще один фейерверк, окрашивая ее кожу в розовый и фиолетовый.

— Лайла Харт, ты и Мистер Бисквит — мой дом.

Ее смех прерывается всхлипом, и слезы переливаются через ресницы.

Фейерверки взрываются в небе, когда я опускаю губы к ее. Она на вкус как лето, как глазурь и будущее, которое я почти боялся назвать своим.

Глубоко в груди мой лис урчит, и я позволяю успокаивающему рычанию перетечь в нее.

Моя пара.

Мой дом.