Никто не поднимался на гору за пределами военного святилища. Высокогорные перевалы вели в никуда, а поверхность под ногами была коварной. Целую вечность назад весь этот склон обрушился исполинскими пластами, и легенда гласила, что под обломками тысячелетий погребен чересчур горделивый город — кара забытых сил за забытые грехи. Осталась лишь одна тропа, змеящаяся вверх к высоким вершинам через земли, непригодные даже для самых ловких травоядных, и через смертоносный снег в холодные сезоны. И это были далеко не единственные причины, по которым туда никто не поднимался.

Линесса, Четвертая Дочь, в это «никто» не входила. Когда она была ребенком, величественная процессия придворных ее матери совершала свое паломничество к военному святилищу, которое проводилось раз в десятилетие, дабы почтить память о победах предков. Сами битвы гремели далеко отсюда, но святилище стояло у подножия этой горы не просто так. Именно сюда в отчаянные времена уходил королевский род в поисках отчаянного спасения. Юная Лин знала эти предания лучше многих и предприняла дерзкую попытку взойти на гору, которой мифы и семейные хроники уделяли столько внимания. Слуги бросились в погоню, едва заметив пропажу девочки, пустив церкиттов вынюхивать ее след. Прежде чем беглянку настигли, ищейки успели дойти до середины древнего оползня. Из-за этой выходки она нажила больше неприятностей, чем за любые другие пять лет, вместе взятые. Визирь матери рвал и метал, осыпая ее проклятиями, и ее выставили на позорище перед всем двором: послами, слугами и челядью. Ее заставили стоять недвижимо, словно изваяние, в покаянном платье, с позорной табличкой на шее, где красовался рисунок ее проступка. Мажордом матери, все еще затаивший обиду за то, что Лин как-то утащила его парик, лично упивался ее унижением. А сестры насмехались, закатывали глаза и в голос обсуждали при ней же, каким пятном она легла на их благородный род и что вообще делать с такой неуправляемой девчонкой?

А мать, от чьего имени вся эта челядь притащила ее обратно для публичного наказания, просто наблюдала, и Линесса, Четвертая Дочь, посмотрела ей в глаза и увидела… даже не гнев, а чистое раздражение. Линесса — девочка, у которой за плечами было всего три Сезона Бурь, и оставался еще как минимум один, прежде чем кто-то сочтет ее взрослой, — сделала то, чего никто другой не хотел или не смел сделать. Непослушная — да; безответственная — да; но более того, взгляд матери говорил: я не могу понять, как это вообще могло зародиться в твоей голове. Как будто Линесса не просто плохо себя вела, а на самом деле была чем-то больна.

Это было два Сезона Бурь назад. Боль от обиды утихла, но память о том восхождении осталась. Значит, оно того стоило, решила теперь уже взрослая Линесса, Четвертая Дочь.

В тот раз ее поймали только потому, что она перестала карабкаться. А перестала она только потому, что наконец-то увидела то, что находилось там, наверху: Башню Старшего. Она стала первым человеком за очень долгое время, кто узрел ее своими глазами.

Она не походила на изображения. На гобеленах и в книгах ее рисовали как обычную кирпичную башню с окнами, дверью и остроконечной крышей, стоящую прямо среди гор. Некоторые художники даже помещали ее на самую вершину, а иногда рисовали больше самой горы, на которой она стояла. Королев рисовали точно так же: простые люди доходили им лишь до колен. Лин была уже довольно взрослой, когда впервые усомнилась в этом обычае — настолько повсеместным он был. Случилось это, когда один искавший покровительства живописец иллюстрировал семейную хронику. Венчать ее должен был портрет матери Лин с отпрысками — череда уменьшающихся, совершенно одинаковых с лица фигурок. Лин тогда горько сокрушалась, ведь она уже переросла Иссилессу, Третью Дочь, но ей строго ответили: «Картины пишутся не так». Под кистью мастера она вышла крохотной лишь потому, что была менее значимой. Четвертая — всегда меньше Третьей.

После этого она в течение половины короткого сезона доводила своего наставника до язвы, упорно доказывая на уроках арифметики, что четыре — меньше трех.

Башня Ниргота Старшего, последнего из древних, была встроена в склон горы. На ней не было видно ни швов, ни каменной кладки. Какое-то великое волшебство просто источило исполинскую толщу камня, пока не осталась лишь сама башня. Она выступала из обновленного склона горы, нависая над бездной и устремляясь в небеса. В тот день, много сезонов назад, когда Лин совершила свой самовольный побег, небо было кристально чистым, а зрение у девочки отменным. Тот образ навсегда врезался ей в память.

Теперь она снова смотрела на нее. Вполне возможно, что она стояла именно там, где остановилась ее юная версия, хотя память и не сохранила столь мелких деталей. Вместо яркого полудня былых лет сгущались вечерние сумерки, но небо оставалось ясным. По заверениям немногих общин, ютившихся у подножия, небо над горой почти всегда оставалось чистым, даже когда с моря налетали тучи, готовые залить дождями все окрестности. «Если ты величайший волшебник в мире, то наверняка сам решаешь, капать на тебя дождю или нет», — рассудила она. Если, конечно, Ниргот все еще обитал в своей башне, как утверждали легенды. В конце концов, он был невероятно стар; он был невероятно стар еще предлинную вечность назад. Даже если он и не умер, почему бы ему не отправиться в какую-нибудь другую страну, или в какой-нибудь иной мир, доступный только волшебникам, или к какой-нибудь другой судьбе, уготованной для обладающих магией, которую Лин, Четвертая Дочь, даже представить себе не могла?

«Так и будешь тут стоять?» — окликнула ее спутница. «Это опять мне придется разбивать лагерь, да?»

Лин понимала, что, да, у нее было полное право требовать, чтобы Эша занималась разбивкой лагеря, приготовлением еды и всем остальным, ведь Лин была принцессой, а Эша — нет. С другой стороны, она заманила Эшу Вольную Марку в этот поход лишь тем, что твердо пообещала не вести себя как изнеженная дурища.

«Уверена, сейчас моя очередь», — рассеянно отозвалась она, не отрывая взгляда от вершины. «Как думаешь, он наблюдает за нами?»

Эша мрачно сощурилась на башню, но на таком расстоянии ее глаза видели плохо. Для Лин башня казалась маленькой игрушкой, Эша же, скорее всего, вообще не могла ее разглядеть.

«Что-то он не перенес нас своей магией прямо к парадному входу», — заметила она. «Как по мне, это неуважение к принцессе крови. Да и к моим ноющим ногам тоже».

«Дорога к Башне Ниргота Старшего долга и тяжка, ибо такова была его воля», — продекламировала Лин. «Дабы не ступали по ней легкомысленно глупцы, но лишь истинные герои, когда королевству грозит страшное колдовство».

«Я бы сотворила колдовством колокол или что-то в этом роде и просто появлялась бы из ниоткуда, когда в него зазвонят», — заметила Эша. «Тогда никому не пришлось бы заниматься всей этой ерундой с подъемом в гору».

Эша принадлежала к народу Побережья, который находился за пределами строгого влияния Ланнесита и сохранял хрупкую независимость вдоль берегов моря, рек и озер. Независимость, купленную телегами рыбы и защищенную общей труднопроходимостью местности; непросто подчинить народ, который может в любое мгновение нырнуть в воду, а потом вынырнуть оттуда с копьями и отравленными дротиками, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Кожа у нее была бледной, как и у большинства ее соплеменников, — зеленовато-белой, густо усыпанной синеватыми веснушками на переносице и скулах. Она отличалась упрямым квадратным подбородком, а ее соломенные волосы явно подстригали с помощью миски. Она была ниже Лин, плотного сложения, одета в несколько слоев вощеной ткани и холста, как у путников, а поверх всего этого — кираса из жестких чешуек на случай неприятностей.

Несмотря на жалобы на «всю эту ерунду с подъемом», Эша была заправской путешественницей. Она была старше Лин на целых два Сезона Бурь, хотя и не выглядела намного взрослее. Лин помнила, как та то и дело объявлялась при дворе со своими путевыми байками и диковинными сувенирами. Лишь позже принцесса смекнула, что большинство странствий Эши Вольной Марки были тайными поручениями престола. Этот тяжело доставшийся суффикс, приросший к ее имени, служил выданной Короной гарантией ее права беспрепятственно ходить куда угодно, что заслуживали лишь немногие иноземцы.

Вот только по мере взросления Лин политические расклады Ланнесита усложнялись, опутывая страну сетью договоров с соседними державами и вольными землями. В итоге анархический стиль стихийной дипломатии Эши Вольной Марки стал немного тяготить престол, и к ее услугам прибегали все реже. Однажды, как пророчили сестры Лин, Эша ввяжется в драку не с тем, кем надо, или перейдет какую-нибудь границу, и тогда охранная грамота Ланнесита ее уже не спасет.

Поэтому, когда Линесса, Четвертая Дочь, пришла просить ее о помощи в путешествии туда, куда никто не ходил, а после — откуда в настоящее время никто не возвращался, Эша ухватилась за эту возможность обеими руками.

«Думаю, — обратилась она к Эше, — это даже к лучшему, что Ниргот Старший не вручил моей семье колокол для своего призыва».

«Вот как?»

«Думаю, — продолжила Лин, — что если бы такой колокол существовал, я бы изо всей мочи зазвонила в него еще до своего третьего сезона — просто чтобы поглядеть, что будет».

На следующее утро они снялись с лагеря на рассвете и начали подъем по горному перевалу, который казался начисто лишенным жизни: ни крика зверя, ни стрекота ползучей твари. Ясное небо над головой незаметно сменилось с прекрасного на зловещее, и Линессе почудился какой-то звук — слишком низкий или высокий, чтобы его расслышать, но тем не менее скребущий по сердцу, вызывая внезапные приливы тревоги и тоски, от которых безумно хотелось развернуться и броситься обратно вниз. Взглянув на Эшу, она прочитала то же беспокойство на лице своей спутницы.

«Старший не слишком-то жалует гостей, верно?» — заметила Вольная Марка. «Небось предается каким-нибудь философским размышлениям и не желает, чтобы его беспокоили — будь то человек или зверь. С чего ты вообще взяла, что он хотя бы откроет нам дверь, не говоря уже о помощи?»

«Древний уговор все еще в силе», — таков был единственный ответ Лин. Она понимала, что для Эши все это, скорее всего, пустые мифы, но сама она выросла на этих преданиях; они стали частью нее, такой же, как плоть и сухожилия. И если не сейчас, то когда же?

И вскоре среди безмолвных, опустевших земель они вышли к дверям башни — идеально круглым, лишенным какого-либо убранства, будь то ручка или колокол. В тени башни абсолютная тишина казалась еще плотнее, словно само строение издавало какой-то звук, неуловимый для слуха, но достаточно громкий, чтобы неосязаемо отзываться в каждом камне. Посмотрев на уходящую ввысь громаду, Лин решила, что древние мастера были отчасти правы. Башня была чем-то большим, чем просто ее физические размеры. Казалось, она простиралась далеко за пределы неба, вплоть до звезд.

Когда она видела ее прежде — много лет и Сезонов Бурь назад, - то испытала лишь восторг. Ощущение запретного, что-то осязаемое, что раньше существовало лишь в сказках и непропорциональных иллюстрациях. Маленькая Линесса была просто в восторге от того, что поднялась так высоко, что смогла увидеть так далеко. Башня Древнего Волшебника!

Впрочем, маленькая Линесса отлично знала, что слуги матери уже наступают ей на пятки. Разумеется, сама себе она твердила, что готова дойти до самого порога волшебника. Ну еще бы. Легко храбриться, когда тебя отделяют всего тринадцать ударов сердца от руки запыхавшегося служаки, готовой опуститься на твое плечо и утащить обратно.

И вот теперь она стояла здесь, и за ней не следовали придворные слуги, готовые ее сдержать. Она замерла у врат в чертоги волшебника, где не бывал никто с тех самых пор, как ее предок приходил сюда молить о помощи магии против магии. Точно так же, как ей сейчас нужно было сражаться с магией. Ей, принцессе по крови. Той, чьим долгом было совершать такие невозможные поступки. Отправляться в запретные места. Заключать сделки с непостижимым.

«Кажется, это была дурная затея». И мысль эта пришла донельзя невовремя. По опыту Лин, это особое сожаление проскальзывало в сознание только после того, как она делала что-то, что не одобрила бы ее мать. То, что оно появилось раньше срока, было крайне неудобно, потому что означало: она не могла сначала натворить дел, а уж потом предаваться запоздалым сожалениям.

«Эш…» — выдохнула она, опасно балансируя на грани благоразумного решения. «Давай просто вернемся». Но подруга посмотрела на нее, и во взгляде Эши читалось столь явное: «Мы прошли такой долгий путь», что Лин решительно занесла руку и с силой постучала железным навершием ножа по металлу круглой двери.

Ей всегда было любопытно, есть ли у волшебника слуги и как они выглядят. Похоже, никак, ибо голос раздался прямо из воздуха — или, быть может, из самой двери. Он изрыгал неведомые ей звуки, хотя их ритмика и вопросительная интонация в конце не оставляли сомнений: это были слова.

«Дух», — вытаращила глаза Эша. «Дух в роли его привратника».

«Како вы придосте во сию весь?» — потребовала ответа дверь. Тон остался прежним, но слова прозвучали смутно знакомо — точь-в-точь как говорил наставник Лин, когда заставлял ее читать древние-придревние фолианты.

«Оно спросило, кто мы?» — остатки мужества Лин удерживались на честном слове.

Эша пожала плечами, не снимая руки с эфеса меча:

«Для меня это просто тарабарщина».

«Кто пришел посетить этот аванпост?» — теперь слова, хоть и с причудливым акцентом, стали полностью понятны. Словно невидимый голос подслушивал их беседу и судорожно вспоминал, как нынче изъясняются люди.

На миг повисло молчание. Взгляд Эши недвусмысленно давал понять, что уж кому-кому, а не ей держать ответ. И Лин почерпнула силы в самом ритуале — в произнесении имен по старинной формуле. «Я — Линесса, Четвертая Дочь Королевской Династии Ланнесита», — заявила она. «Я взываю к древнему уговору между моей кровью и Старшим». Потому что так и полагалось делать. Путь этих слов уже был проторен, поэтому она могла заставить себя пойти по нему.

В камне рядом с дверью отворилось маленькое отверстие, круглое, как пасть миноги.

«Требуется подтверждение вашего происхождения», — вежливо просветил их голос из двери.

«Зря ты упомянула кровь», — предостерегла Эша. Лин завороженно уставилась на пасть, понимая, что выхода из положения нет.

А ради чего еще она пришла? Безрассудство, которое вообще привело ее к этим дверям — то самое, что заставило бы ее в детстве зазвонить в колокол, будь он там, — заставило и сунуть палец в отверстие. Как и следовало ожидать, оно укусило ее — один-единственный зуб уколол, словно булавка. Лин зашипела и отдернула руку: на кончике пальца выступила бусинка той самой пресловутой королевской крови.

«Ваше происхождение подтверждено», — изрекла дверь, а затем распахнулась, разделившись на шесть сегментов, словно треугольные клыки, которые послушно уползли в каменные пазы косяка. Помещение за дверью оказалось меньше, чем ожидала Лин, ведь, безусловно, волшебник мог бы создать огромные залы в пределах башни. Однако, судя по всему, такие величественные залы предназначались не для случайных посетителей.

Она перешагнула порог, и Эша неохотно последовала за ней.

«Аванпост, Лин», — напомнила она. «Аванпост чего? И где же волшебник?»

«Вряд ли он станет без дела подпирать стены в собственном вестибюле в ожидании посетителей», — резонно возразила Лин, но невидимый голос уже уловил вопрос Эши.

«Оставайтесь здесь. Мой хозяин пробуждается».

«Спать до полудня», — хмыкнула Эша. «Вот это я понимаю — роскошь», — но все знали, что волшебники могут спать много лет, восполняя свои силы и посылая свой разум исследовать магические миры, недоступные для понимания простых смертных. К тому же Ниргот Старший был последним из древней расы, принесшей жизнь и людей через небо в эти земли. Если в мире и было какое-то живое существо, способное им помочь, то это он.

Глубоко в основании башни раздался утробный, мучительный стон. В следующий миг Лин передумала: нет, это едва ли походило на живое существо, скорее словно башня содержала в себе огромные движущиеся механизмы, которые только сейчас пришли в движение.

Меня зовут Нир Иллим Тевич, антрополог второго класса Исследовательского корпуса Земли. Мне несколько веков, и я нахожусь в световых годах от дома.

Я прихожу в себя в промежуточном состоянии между анабиозом и истинным пробуждением. Информация вливается в меня по капле, с четко выверенной скоростью — так, чтобы я точно все усвоил и при этом не перегружался. Я чувствую, как мой мозг и внутренние системы постепенно приходят в рабочее состояние.

«Какие сообщения?» — запрашиваю я спутники на орбите, едва мои когнитивные функции становятся достаточно сложными для подобного запроса. Сейчас осталось слишком мало обстоятельств, при которых дежурные протоколы решились бы меня разбудить, но самое долгожданное из них — это весточка от Исследовательского корпуса.

Быстрое сканирование журнала связи не выявляет никаких сообщений. Абсурдно быстрое, если честно, потому что журнал девственно чист. Ни слова из дома — точь-в-точь как и в прошлый раз. Ни одного принятого слова за…

Разум и тело уже достаточно очнулись, чтобы содрогнуться от этой мысли. Ни единого слова на протяжении двухсот девяноста одного года, большую часть из которых я проспал в капсуле гибернации аванпоста.

Поначалу я заставлял систему будить себя через равные промежутки времени, чтобы выполнять свою работу. Я прилетел сюда, подхваченный великой волной энтузиазма по поводу повторного открытия старых колоний. Человечество засеивало звезды своими колониальными кораблями на протяжении без малого тысячи лет, и еще тысячу лет эти колонии развивались сами по себе, отрезанные от экологически обанкротившейся Земли. Но когда мы восстановили цивилизацию и вернулись в космос на плечах усовершенствованных технологий, о которых наши предки не могли и мечтать, все загорелись идеей отыскать колонии и посмотреть, как поживают наши затерянные сородичи.

Именно эта инициатива привела меня сюда, на Софос-4. Нас была целая команда, хотя сейчас мне приходится лезть в базу данных, чтобы вспомнить имена и лица коллег. Они улетели. На Земле все пошло наперекосяк, и я вызвался остаться здесь на часах исключительно из любви к антропологии, пока они возвращались назад. Предполагалось, что это лишь временная мера, затыкание дыры. Но дыра все росла и росла, и мне приходилось спать все дольше и дольше, чтобы не состариться прямо здесь, в своем кабинете.

Возможно, я также нарушил ряд правил по невмешательству в дела местных жителей, но сам аванпост, хоть и находится в глуши, не то чтобы совсем невидим, так что они сами пришли ко мне. А я был любопытен, мне было одиноко, и рядом не оказалось никого, кто приказал бы мне строго соблюдать инструкции.

Далее я проверяю журналы технического обслуживания. Саморемонт систем аванпоста находится в пределах нормы. Больше всего изношена сама система анабиоза, и поначалу я решаю, что именно поэтому меня и разбудили: чтобы провести отладку оборудования, которое поддерживает во мне жизнь. К этому моменту мое тело окончательно приходит в норму, и я могу сесть. Мне все еще очень холодно; аванпост подготовил для меня теплую одежду и тапочки — синтезированные, одноразовые, украшенные арабесками из тончайших золотых микросхем на фоне форменного грифельно-серого цвета Исследовательского корпуса.

Система издает звуковой сигнал, давая понять, что ждет от меня решения по какому-то вопросу. Истинная причина, ради которой меня подняли, предсказуемо ускользнула от моего внимания.

На меня накатывает чудовищно беспросветная волна депрессии, и я решительно не понимаю, в чем вообще смысл всего этого. Почти триста земных лет; я отрезан от дома так долго и даже не знаю почему. Ни слова, ни визита, ни малейшей передачи. Расстояния между звездами огромны, но не настолько, чтобы оправдать столь долгое молчание.

Всплывает подсказка с предложением активировать Систему диссоциативного познания (СДП). Требуется немало усилий, чтобы принять даже такое решение, но мне удается дать системам добро, и я мгновенно отстраняюсь от давящего бремени тоски. Меня отрезает от определенных аспектов моей собственной биохимии, что позволяет мне функционировать и принимать рациональные решения. Незаменимая модификация для того, кому суждено оставаться в одиночестве на долгие периоды времени без какого-либо социального контакта. Мои эмоции никуда не делись, я даже могу изучать увлекательные графики того, что на самом деле чувствует эта запертая на замок часть меня — хорошее, безразличное, плохое, ужасное, — но это не трогает меня, пока я сам не решу снова открыть дверь. Подозреваю, что грань между полезной логикой и тем патологическим оцепенением, к которому часто приводит настоящая депрессия, когда делать или хотеть что-либо кажется подъемом в гору, очень тонкая. Однако СДП спроектирована на совесть: сейчас мой разум хладнокровен и включен в работу, а водоворот чувств лишь бродит по своей клетке и хлещет себя хвостом. Я ставлю таймеры и напоминания, чтобы позже дать ей размять ноги — когда, надеюсь, худшее уже уляжется и я смогу себе позволить потакать ей.

«Итак, доклад».

«Я впустил посетителей из числа местного населения».

Это кажется серьезной брешью в безопасности аванпоста, не говоря уже о нарушении всех протоколов невмешательства, однако система напоминает, что все это основано на моих прежних приказах, ослушаться которых она не в силах. Уж не упрек ли звучит в ее тоне? Я бы не удивился.

Но да, я действительно приказал ей это. Один из моих многочисленных просчетов. Если достаточно долго оставаться в одиночестве, достаточно сильно дать волю эмоциям, — и не таких глупостей наворотишь. И если бы Корпус просто вернулся за мной, я бы смирился с выговором. Но они не вернулись. А это, спустя столько времени, скорее всего означает, что они и не вернутся. Никогда.

Я кожей ощущаю ту великую зияющую пустоту, где сейчас бушевала бы моя депрессия, не будь она заперта. Именно такие мысли уводят меня на темные дорожки. Нужно найти какой-то позитив, а тут как раз подвернулись туземцы, поднявшиеся на гору. Может, они принесли подношения или дары. А может, они попытаются меня прикончить. В конце концов, они варварские создания. В любом случае, это послужит отличным развлечением.

Прежде чем спуститься к подножию аванпоста, чтобы встретиться с ними, я проверяю диагностику систем безопасности: она более чем достаточна, чтобы противостоять любой попытке навредить мне с помощью известных местных технологий. Конечно, часть моих контактов с местными жителями была связана с тем, что они заполучили старую технику колониальной эпохи, большая часть которой до сих пор остается закопанной по всей планете там, где ее оставили первопоселенцы. Сами местные жители ведут посттехнологический образ жизни, но старая техника высоко ценится за простоту использования, и, как показывает история, те, кто находит исправные реликты, не медлят придумывать способы превратить совершенно безобидные инструменты в оружие.

Если у этих визитеров есть нечто подобное, системам аванпоста придется потрудиться чуть усерднее, чтобы защитить меня. Я пытаюсь прислушаться к тому, что чувствую по этому поводу. Я не чувствую ровным счетом ничего, и в этом как раз заключается главный минус использования протоколов СДП для защиты от эмоциональных реакций. Теоретически, без животной половины, терзающей меня своими зубами, я должен принимать куда более взвешенные решения, но именно эта животная половина отвечает за формирование моих приоритетов. Прямо сейчас я могу принять абсолютно рациональное решение: если дикари убьют меня с помощью откопанного хлама старой Земли, что ж, это будет просто событием, которое произошло.

Спускаясь в лифте, я отчетливо осознаю всю ту печаль, которую сейчас не чувствую. Каким бы одиноким и потерянным я ни был, мне безразлично и незначительно то, что я полностью отрезан от цивилизации, породившей меня, и от всех, кто мог бы знать или заботиться о том, кто такой Нир Илим Тевич. Да, все это несущественно, и я не обязан это чувствовать. Я просто заглядываю в эту клетку и наблюдаю, как эмоции жадно смотрят на меня, ожидая, когда их накормят.

А затем я широким шагом выхожу к основанию аванпоста, готовый встретиться с ордой варваров. Но их всего двое — две женщины. Одна из них мне знакома. Я замираю, потому что из моего запертого эмоционального хранилища начинает поступать огромный массив данных, и эти данные внезапно сменили гнев на милость. Нечто позитивное. Верится с трудом, но, судя по всему, я испытываю к чему-то симпатию.

Я отключаю СДП и пригубляю свои эмоции. Меня накрывает головокружительный вихрь нежности, счастливой ностальгии и прилив воспоминаний, которые до этого были просто сухими файлами, а теперь стали ожившим личным опытом. Как мы сражались! Как мы ехали вместе туда, где бои были самыми ожесточенными. Я помню, как координировал действия со спутником, чтобы передать ей информацию о передвижениях врагов. Помню, как смахнул пыль с оружейного шкафа и ринулся в бой — в бой, я, антрополог! — подле нее. Я мог бы остаться. Я чуть не остался с ней, чтобы состариться и умереть. Женщина из примитивной культуры, которая никогда бы не смогла понять, кто я такой, и все же великолепная, сияющая. А я к тому времени уже так долго был один.

Если примерить маску СДП, становится очевидно, что во время нашей последней встречи я совершил целый ряд грубых профессиональных промахов. Мне следовало бы вернуть эту маску на место, дабы уберечь себя от новых ошибок, но я просто смотрю на нее и вспоминаю, как же это было прекрасно — обрести компанию и на время перестать быть одиноким. Пусть даже это компания представительницы другой культуры, фактически — другого биологического вида. Это всегда шок, когда я впервые смотрю на них после пробуждения. Я забываю, насколько их вид и мой разошлись с тех пор, как первые колониальные корабли покинули Землю. Она ближе к исходному типу, чем я, но ведь второй великий подъем земной культуры был отмечен грандиозными амбициями и отказом принимать какие-либо ограничения, даже ограничения человеческой формы. Я сильно изменен по сравнению с моими предками — и внутренне, и внешне, — а эти постколониальные туземцы почти не изменились.

Тем не менее я шагаю вперед, ведомый всеми этими теплыми чувствами, и вспоминаю правильную форму обращения.

«Регент Астресса, еще раз добро пожаловать в мой дом!» Никаких рукопожатий, объятий или физических контактов — пока нет, не мимоходом, ведь я помню, что у них это культурное табу: здешний народ бережет подобные жесты для моментов, когда они действительно обретают вес. Только раскрытая ладонь в знак мира и разведенные в стороны руки в знак доверия.

И тишина. Неловкое безмолвие. Я стою так, раскинув руки, а обе женщины вовсю таращатся на меня. И я снова вспоминаю, до чего же сильно отличаюсь от их племени: я на целую голову выше каждой из них. К тому же эти рога.

В них встроено множество сложных приборов. Это весьма полезные аугментации для естественного человеческого тела. Однако во мне достаточно антрополога, чтобы понимать: Возрожденная Земля переняла эти модификации прежде всего как дань вычурной моде, и в прошлом они уже вызывали немалую оторопь у местных жителей.

Однако это не единственная причина их удивления.

«Астресса», — медленно произносит девушка. «Астресса, некогда регент, была моей прабабушкой, Ниргот Старший».

Я уставился на них. Все те счастливые воспоминания в одно мгновение потеряли свои краски. Я пытаюсь ухватиться за них, но они словно песок — грубый и режущий. Песок под веками. Песок в уме. Ну конечно же, она мертва. Аванпост исправно фиксировал даты и время. Думай я здраво, то бы подготовился к этому откровению, да и вовсе не совершил бы такой глупости. Прошло больше века — как минимум двадцать пять долгих местных лет, их «Сезонов Бурь», как они называют двухлунный цикл климатического хаоса, терзающий этот мир. Астресса, бок о бок с которой я скакал на войну в рамках самого абсурдного и славного предприятия за все мои долгие годы, уже несколько поколений как обратилась в прах.

Я заставляю себя вновь запустить СДП, отгораживаясь от свежей волны отчаяния, готовой обрушиться на меня. Это дается мне на пределе сил. Какая-то часть меня в этот миг хочет просто все бросить. Но ведь взгляд на эту девушку, эту незнакомку, только что подарил мне такую надежду.

И вот я снова мыслю рационально, вся эта чепуха заперта на замок, и я, вернув лицу суровое выражение, строго смотрю на эту парочку. Я выстраиваю фразы на местном диалекте, чьи корни, уходящие к древним языкам Земли, кропотливо анализировал столетия назад.

«Почему вы здесь?» — спрашиваю я, или, по крайней мере, именно это имею в виду. Речь местных витиевата, изобилует оговорками и сослагательными наклонениями, так что, возможно, из моих уст это звучит чуточку высокопарнее, чем я задумывал.

«С какой целью вы тревожите Старшего?»

Ниргот Старший оказался семи футов ростом — худощавый, облаченный в грифельно-серые одежды, расшитые золотыми знаками. Этот узор был столь замысловат, что превосходил любые фантазии портных. Лин живо вообразила легион крошечных бесов, которые прошивали эту богатую стеганую ткань драгоценным металлом, где каждый мельчайший изгиб дышал таинственным смыслом. Пальцы волшебника были длинными, с длинными ногтями; лицо его тоже было вытянутым — с высокими скулами, узкими глазами и щетиной на щеках и подбородке. Кожа его отливала желтизной старой бумаги. И у него были рога. На старинных гобеленах она принимала их за венец, но теперь они предстали перед ней наяву — парные витые шпили, что брали начало у самых бровей, уходили назад вдоль высокого лба и терялись в длинных, зачесанных назад волосах. Лин сочла бы его больше, чем наполовину чудовищем, если бы не знала, что он — полубог. Последний отпрыск древних Создателей, которые, по преданиям, заселили людьми этот мир и научили их жить.

Она безмолвствовала слишком долго. Эша толкнула ее локтем, и Лин выпалила: «Я взываю к древнему соглашению между королевским родом Ланнесита и Старшим, по которому вы обязались помогать королевству, если против него восстанет злая магия. Нагрянула новая беда: объявился враг, наделенный ужасной силой, подобный Ульмоту во времена Астрессы, бывшей регентом. Ульмоту, которого вы встретили магией на магию и низвергли».

Старший смерил ее высокомерным, пренебрежительным взглядом. Ей показалось, что в тот миг, когда она заговорила об Астрессе, на этих точеных чертах мелькнуло нечто человеческое, но теперь она смотрела на него и видела лишь непреодолимую пропасть между ними.

«Меня не заботят столь ничтожные распри», — изрек он. «Эти раздоры вы должны разрешать сами. Мне негоже вмешиваться».

С этими словами он развернулся, намереваясь уйти.

У Лин была заготовлена целая речь — заученная наизусть, — в которой она перечисляла родословную королев, превозносила деяния своей прабабки, поминала легенды о Нирготе Старшем и обращалась с официальной просьбой, как дипломат к великой державе, о соблюдении договоренностей. В таких делах полагалось изъясняться особым языком, словно сказываешь предание, блюсти обычаи. Нельзя было просто ворваться в башню волшебника и позволять себе вольности.

И все же он уходил, так и не выслушав ее изысканное представление. Лин просто рванулась вперед и ухватила его за рукав — точь-в-точь как торговка, от которой покупатель уходит не расплатившись.

Мантия наказала ее. Раздался треск, и пальцы словно обожгло укусом. В следующее мгновение она уже сидела на полу; рука ныла от боли, а в глазах стояли слезы. Эша схватила ее за плечи и пыталась оттащить назад, без умолку лепеча извинения перед Старшим и умоляя простить дерзость принцессы. Ниргот застыл на месте и молча созерцал ее сверху вниз, похоже, удивленный случившимся не меньше самой Лин.

Наконец он произнес: «Прости меня. Существа этой башни ревнуют меня и тщательно защищают». Затем, после того как в его глазах сменилась череда неведомых чувств, он добавил: «Астресса поступила так же, когда пришла ко мне, а я сказал ей, что не буду вмешиваться».

«Но вы все-таки вмешались», — напомнила ему Лин. «Старший, в Ордском лесу зародилась новая сила, о которой люди говорят, что это демон, похищающим разум. Сильнейшие воины не могут одолеть его клинком. Лесные королевства уже пали. Дороги Ланнесита запружены теми, кто бежит из своих домов». А моя мать и пальцем не пошевелит, — подумала она, но промолчала. Старшему ни к чему знать, что принцесса явилась сюда без королевского дозволения.

«Пожалуйста», — сказала она, сжав все те напыщенные слова, которые выучила, в одно-единственное. «Я взываю к уговору между нами», — продолжила она, но тихо, скорее умоляя, чем требуя. «Вы дали обещание моей семье давным-давно. Разве клятвы волшебника ничего не значат?»

Моя профессиональная оценка такова: некоторое время назад я позволил себе вести себя крайне непрофессионально, и это теперь обернулось против меня. Что и говорить, в протоколах невмешательства есть лазейка на случай столкновения с передовыми технологиями. Лазейка, надо признать, не самая разумная — учитывая, что техника, до которой в свое время добрался военачальник Ульм, была вовсе не нашей, а всего лишь пережитком колониальных времен. Я вполне мог бы решить, что все, что он с ней делал, было просто частью естественного развития местного общества, и, следовательно, любое мое вмешательство стало бы беспринципным самоуправством.

И все же тот, кто формулировал для Корпуса правила защиты от внешнего загрязнения, не отличался особой дотошностью. Это давало мне возможность при желании истолковать их так: я могу пойти, сокрушить Ульмота и восстановить тот самый правильный посттехнологический баланс, который мне и надлежало изучать.

Мой рациональный анализ с включенной Системой диссоциативного познания говорит, что тогда я принял неверное решение, а сейчас лишь усугубляю ситуацию. На самом деле, с активированной СДП я буквально не могу взять в толк, почему вообще ввязался в это и помог Астрессе. Я помню нашу первую встречу слово в слово, и все же мой тогдашний выбор кажется мне лишенным всякого смысла. На основании этого я чувствую, что не могу принять окончательное решение прямо сейчас: мне явно не хватает какой-то неуловимой информации, которой я, очевидно, владел тогда.

Я протягиваю руку, чтобы помочь этой новой женщине подняться, но она испуганно шарахается. «Я пометил тебя в своих системах как безопасную», — уверяю я ее. Я уже извинился за излишнюю ретивость защитных протоколов аванпоста, которые расценили ее движение как нападение. К счастью, на первый случай они были настроены лишь на предупреждение, иначе уборщикам пришлось бы выметать ее пепел.

Глядя на выражение ее лица, я подозреваю, что мое владение языком по-прежнему оставляет желать лучшего или, по крайней мере, лишено нюансов. С одной стороны, я мог бы написать целую диссертацию о лингвистических корнях здешних наречий, восходящих к древней Земле, и о том, как они развивались с тех пор, как эта колония оказалась отрезанной от остальной человеческой диаспоры. С другой — я подозреваю, что среди их суффиксов и регистров, падежей и флектив скрыт целый уровень подтекста, где каждое слово имеет дюжину различных вариантов в зависимости от того, кто именно с кем и о чем говорит. Порой мне кажется, что на ранних этапах развития колонисты сели и решили, что им просто жизненно необходимо выражаться кристально ясно — и теперь их язык превратился в дремучие заросли, через которые мне приходится прорубаться с мачете.

Но все это ни на шаг не приближает меня к принятию решения. Мне следует просто вернуться в состояние анабиоза и попросить аванпост разбудить меня, когда…

Когда?

И тут я наконец нахожу брешь в своей безупречной башне логики. Режим СДП призван помогать мне принимать рациональные решения, не поддаваясь краткосрочным импульсам излишних эмоций. В конце концов, даже если бы дома все не затихло так пугающе, это в любом случае была миссия на столетия — ведь мы должны были наблюдать за развитием туземной культуры. А долгосрочное планирование требует ясности, к которой естественный человеческий разум не приспособлен. Вот только долгосрочное планирование требует еще и цели, к которой нужно идти, и именно здесь я натыкаюсь на оборванный конец своего поводка. У меня нет никаких гарантий, что с Земли вообще когда-нибудь придет весточка. Три века молчания твердят, что ее не будет. Они говорят, что я — лишь осколок цивилизации, чье второе пришествие в космос, казавшееся неостановимым и великим, на деле оказалось мимолетным и обреченным. Я сам в большей степени реликвия, достойная изучения, чем те, ради наблюдения за кем меня сюда прислали.

У моей посетительницы, которая так похожа на Астрессу, цель есть. Ее отправили просить меня о помощи против какого-то очередного вождя, который откопал и запустил старую проходческую машину, флайер, нейропацификатор или еще какую-то подобную чушь, и теперь использует свою игрушку, чтобы выкроить себе королевство. И мне не должно быть до этого дела, и я не должен вмешиваться, но там, где обычно хранятся все те вещи, которые я должен делать, царит огромная пустота. В этой комнате есть лишь один ведущий мотив, и он не мой.

На мгновение я порываюсь снова отключить защиту СДП и впустить весь этот шквал эмоций. Датчики показывают, что прямо сейчас я испытываю довольно сложный коктейль чувств, и было бы любопытно пережить это на самом деле, а не просто читать сухие отчеты. Я осознаю, что все еще смотрю на лицо моей посетительницы, а рука по-прежнему протянута, чтобы помочь ей подняться. Она замерла, точно кролик перед змеей. Я заставляю себя выпрямиться и отступить на шаг: мы стоим так уже довольно долго, и это выглядит немного неловко. Подруга или служанка помогает ей подняться. Эта девушка — потомок старых усиленных фермеров-водорослеводов, трудового подразделения колонистов первого поколения, которое каким-то образом стало наследственной чертой, а затем — целым народом. У меня есть незавершенный отчет по этой теме, который, как мне кажется, я так и не допишу. А сейчас я смотрю на нее, а она держит руку на рукояти оружия и явно чувствует угрозу. Мне нужно перестать смотреть ей в глаза; в здешней культуре прямой зрительный контакт неуместен, в отличие от моей родины. Как и прикосновение, это вещь далеко не будничная.

«Я пойду с тобой в…» — и я даже не могу вспомнить, где, по ее словам, обосновался этот военачальник. Впрочем, это едва ли далеко, ведь все здешние королевства крошечные. «Я посмотрю, что это такое, и решу, касается ли это меня». В отсутствие эмоций мое решение продиктовано исключительно тем фактом, что в аналогичных обстоятельствах прошлого я поступил точно так же. Ну, по крайней мере, именно так я напишу в отчете. Возможно, чувства все же немного просачиваются сквозь фильтры СДП. А возможно, я просто смирился с тем, что являюсь очень плохим антропологом. Досадный финал. Ведь я, похоже, остался последним.

Они выбрали высокие перевалы, ведущие прочь от башни волшебника. Сделано это было якобы потому, что под водительством Эши этот путь до Ордского леса был куда короче, нежели колесные тракты, петлявшие по предгорьям. На самом же деле у Лин была заготовлена целая речь, искусно состряпанная ради одной цели: не попасться на глаза никому, кто мог бы донести ко двору, чем занята беспутная младшая дочь королевы. К счастью, волшебник, похоже, даже не заметил, что они идут странной дорогой. Он просто шагал следом, не произнося ни слова и не делая никаких замечаний.

О четвертых дочерях баллад не слагают, да и летописи их почти не помнят. И уж точно никто не стал бы воспевать четвертую дочь с таким бурным прошлым, как у Лин. Свое совершеннолетие, наступившее с приходом четвертого Сезона Бурь, она встретила без единого приличествующего принцессе достижения. Она не умела играть на музыкальных инструментах и не смыслила в управлении вотчинными счетами. Ее единственная попытка заняться дипломатией обернулась катастрофой. Ее сестры со временем как-то тихо оставили в прошлом сказки, девичьи потасовки и побеги с уроков. Все трое в одночасье превратились в благоразумных особ, пока Линесса все еще цеплялась за детство. Сестры отличались вежливыми манерами и острым умом. Им больше нравилось официальное признание дуэли, чем истории, в которых вождь врага вызывался на единоборство. Лучше послы, казначеи и разведчики, чем глупые разговоры о героях. Или о волшебниках.

Да и отчаянные просители, явившиеся из лесных вотчин Орда, едва ли походили на послов. Обычные бродяги с небылицами, беженцы, лепечущие об ужасах. Ланнеситские купцы, бежавшие домой с непроданным товаром. И среди этой толпы — горстка посланников из тех или иных лесных владений, умоляющих о помощи.

Демон, твердили они. Тварь, которую невозможно одолеть. Она пожирает и чащу, и людские уделы. Черное колдовство, какого не видывали со времен Астрессы, бывшей некогда регентом, и ее войны с Ульмотом. И, возможно, именно их попытки воззвать к этому имени заронили зерно в душу Линессы, подтолкнув ее к действию.

Ведь ее мать, королева, выслушала их всех. Сочувствовала им. Выразила глубочайшие соболезнования от имени Короны. А затем, на закрытом совете со своими дочерьми и советниками, подтвердила, что никаких мер принято не будет. Никто не верил в существование демона, считая лишь, что вечные междоусобицы между лесными государствами достигли новой кульминации, и каждый указывал пальцем на соседа, крича о темной магии. И ведь не в первый раз. К тому же усобицы в Ордском лесу были Ланнеситам даже на руку — так проще укреплять свое влияние. Стоит королеве двинуть войско за Бесплодный Пик да углубиться в чащобу, и ее королевство на целое поколение увязнет в дрязгах и пограничных стычках.

«Никакого демона нет» — таково было просвещенное решение королевы и ее совета. «Пусть они сами разбираются со своим беспорядком. Мы не прольем за это ни капли ланнеситской крови».

Даже когда вперед выступила Эша — которая время от времени все еще служила всевидящим оком двора в дальних краях, — королева осталась непреклонна. Она выслушала рассказы очевидицы, о вытесненном отряде лесных жителей, разбившем лагерь на берегах реки, об их пересказанных с чужих слов историях о чудовищах, скверне и сверхъестественном, разбушевавшемся в лесу, — и отмахнулась от всего. «Разумеется, они страдают», — согласилась королева. «Но нам и без выдуманных сверхъестественных угроз хватает войн и неурожаев».

Лин тогда покорно кивала, но в ее голове набатом гремели старые истории. Она едва улавливала смысл произносимых слов, потому что в мыслях звучали более старые и гораздо более убедительные слова. «Регент Астресса выступает в поход, и подле нее — волшебник. Битвы с чудищами Ульмота. Сокрушение злых чар и спасение отчизны». А потому сразу после того закрытого совета Лин пошла сама. Поговорила с теми самыми посланниками, выслушала их дикие истории. Она пыталась пробиться сквозь их панику к какому-то прозаическому зерну междоусобной распри — к тому, во что верила ее мать. Но беженцы верили в другое. В демона.

Она уже не была ребенком. Мать, сестры, наставники и язвительный мажордом приложили немало сил, дабы напомнить ей об этом, пока в одно прекрасное утро она не взглянула в потемневшее бронзовое зеркало и не поняла: они правы. И что такие вещи, как славные баллады об Регенте Астрессе и ее волшебнике, становятся похожи на те яркие детские платья, в которые она уже едва влезала. Все ее новые наряды были строгими, чинными и мрачными — под стать государственной деве.

Беженцы из Орда твердили о демонах, истово веря в них, и Лин казалось, будто она слышит эти слова как-то иначе, нежели все остальные. Для чужих ушей это была лишь война, гражданские распри и «традиционная политическая нестабильность Ордского региона», как выразился бы ее наставник. Для нее же это были демоны и черная магия. Враги из сказок, одолеть которых под силу лишь другой сказке.

Астресса, бывшая некогда регентом, не сидела бы сложа руки — с волшебником или без. И Лин укрепилась в мысли о собственной моральной правоте, где эта последняя безрассудная выходка уходящего детства могла сойти за исполнение семейного долга и защиту фамильной чести.

Мысль о том, что приводить волшебника на земли соседей, вероятно, не соответствовала внешней политике ее матери, с тех пор мелькнула у нее в голове, но лишь мимолетно, потому что Лин лично выставила этот довод за границы разума и заперла двери, дабы он подольше не возвращался.

Еще одной вещью, в которой волшебник решительно ничего не смыслил, были костры. То есть огонь-то он, надо полагать, понимал, но понятия не имел, что с ним делать. Когда Лин и Эша прижимались поближе к пламени, спасаясь от стужи горных ночей, Ниргот Старший просто сидел поодаль сам по себе. Девушка почти ожидала обнаружить его поутру замерзшим насмерть, однако вокруг него всегда оставался круг, которого не касалась изморозь; к рассвету там было куда теплее, чем возле кострища с углями. Не то чтобы она осмеливалась погреть руки о колдуна. Для путешествия он снял свою вышитую золотом мантию и появился в одежде, которая выглядела так, будто ее сшил слепой портной, которому человеческую одежду описали на словах всего один раз. Она была из странных материалов, местами блестящих, местами совершенно без блеска, и в основном без видимого переплетения или заметных пуговиц. У него был капюшон, но все равно он был слишком высоким и слишком странно сложенным, чтобы вписаться в любую толпу, какую Лин только доводилось видеть.

Два дня спустя, когда они уже начали спуск к берегам Бесплодного Пика, на них напало чудовище.

Там, в прибрежных болотах, которые Эша звала домом, водились твари, именуемые овод-стиргами — многоногие летающие гадины в половину человеческого роста, которые вылуплялись из застоявшихся луж и высасывали соки из людей и животных. Соплеменники Эши каждые два коротких сезона устраивали на них охоту, уничтожая их слизнеподобных водных личинок везде, где те попадались. Тварь, что обрушилась на них сейчас, разительно походила на этих болотных летунов, вот только была раз в десять крупнее, а вместо ореола бьющих крыльев у нее были два неподвижных диска, которые с трудом удерживали ее в воздухе. Клюва у нее не было; напротив, вся голова состояла из вращающихся лезвий и зазубренных шестерен. Настоящее чудище преисподней — оно с яростным визгом ринулось прямиком на Ниргота. Эша метнула в него дротики, но те лишь звякнули о металлическую шкуру, а вот Лин преградила твари путь мечом, яростно нанося удары по кошмарной морде чудовища.

Оно разгрызло ее клинок, вырвав оружие из рук и разорвав на куски тонкую сталь — лучшую из тех, что могли выковать кузнецы ее матери. Она осталась с вытянутыми в безупречной боевой стойке руками, с пустыми ладонями, глядя на надвигающийся вихрь острых полупрозрачных зубьев.

Ниргот произнес одно слово, а затем еще три, и чудовище резко вильнуло в сторону, испустив истошный вопль, практически слишком высокий, чтобы его можно было расслышать. Маг прокричал ему вслед еще несколько таинственных слогов, пока демон не рухнул с небес и не присел, испуганно поджимая свои пять ног, а движущиеся части его головы не замедлились и не остановились.

Рука волшебника опустилась на плечо Лин. Она так и окаменела от этого нежеланного прикосновения, ожидая магии или проклятия, которое непременно должно было последовать — какого-то наказания за свою глупость. Однако он лишь отодвинул ее в сторону, мягко, но решительно, и направился говорить с чудовищем, оставив ее с ощущением незавершенного дела, словно она теперь была ему что-то должна, или он ей.

Чудовище говорило с ним пронзительным, скрипучим голосом, щебеча и напевая, точно ветер в натянутых струнах. Ниргот произнес три заявления — последовательности звуков, имевшие ритм предложений, каждое со своим собственным окончанием, но Лин не смогла разобрать ни слова. Зато Эша слушала во все уши; будучи многоязычной путешественницей, возможно, некоторые слова из языка волшебников имели для нее смысл.

Затем монстр снова взмыл ввысь, вертикально поднявшись в воздух и поджав под себя лапы. Он сказал волшебнику еще одну фразу, а затем, покачиваясь, улетел в небо, направляясь к более высоким вершинам, пока совсем не скрылся из виду.

«Он почувствовал определенные талисманы, которые я ношу при себе», — извиняющимся тоном произнес Ниргот Старший. «Он не побеспокоил бы вас, если бы меня здесь не было. Я связал его клятвами, и, хотя боюсь, что он еще может снова меня разыскать, нам он не должен угрожать».

Его слова прозвучали зловеще, однако по всему его виду казалось, что он считал весь этот эпизод не чем-то из разряда легенд, а просто делом, из тех, что проще поскорее сделать да забыть, как говаривали наставники, наказывая Лин в детстве.

В ту ночь — последнюю, по расчетам Эши, перед тем как они выйдут к Лодочной Переправе и обитаемым местам — он снова устроился в стороне от костра, прислонившись спиной к камню и уставившись на вершины, словно опять выискивая чудовище. Все еще ощущая отпечаток его ладони на своем плече, словно зуд, Лин подошла к нему.

«Это ваш враг из былых эпох, Старший?» — чинно вопросила она. «То чудовище?»

Он на мгновение бессмысленно нахмурился, глядя на нее, а затем произнес: «Это был всего лишь работник, хозяева которого давно мертвы. Он хотел быть полезным, если бы только кому-нибудь понадобились те задачи, для которых он был создан. Ваш военачальник, Ульмот, научился управлять такими существами, изучая древние языки». Слова давались ему с трудом; его явно угнетало что-то тяжелое, и дело было вовсе не в возвращении крылатой твари.

Она опустилась на колени, потому что стоять и смотреть на него свысока казалось непочтительным. Отблески разведенного Эшей костра плясали по каменистой земле и касались его лица, отчего оно казалось изваянным из бледного камня целую вечность назад. Свет плясал на его бороде, на зазубринах рогов, ложился на длинный нос и суровые брови. И вдруг она отчетливо осознала, до чего же он не человек. Все в нем было лишь подобием ее племени — а может, все люди, которых она знала, были лишь жалкими копиями его собственного рода.

«Простите меня, Старший. Если не это чудовище, то, быть может, в мире есть иной враг, который вызывает у вас беспокойство?» Мысль эта пугала, но ведь что-то же тяготило его, а великими волшебниками не становятся, не нажив могущественных врагов.

«Есть одно чудовище, которое преследует меня на протяжении веков», — вымолвил Ниргот. Он поднял руку, и она вздрогнула и отпрянула назад, опасаясь, что он снова коснется ее. От его речей по коже побежал липкий ужас.

«Оно всегда у меня за спиной, — продолжил он, — и порой оно наглеет, и зубы его смыкаются на моем горле. Оно валит меня наземь, и не носи я против него щит, мне никогда не подняться под его весом. Но, возможно, то же самое происходит и с тобой, или с кем-то из твоего народа, пусть даже они никогда тебе об этом не рассказывали. Такие звери охотятся втайне; даже их жертвы неохотно говорят о них из страха прослыть слабыми».

«Моего дядю убил дикий церкитт», — неуверенно отозвалась она, понимая, что это совсем не то. Зверь, охотящийся на колдунов, без сомнения, разорвал бы на куски тысячу таких людей, как ее дядя, и едва ли остановился бы. Содрогнувшись, Лин вернулась к костру, и спалось ей в ту ночь очень плохо.

Я пытался ее успокоить, но, судя по всему, у меня не получилось, и теперь у меня нет уверенности, что именно она вынесла из моих слов. Хотя она казалась такой заботливой, а я пытался дать выход накопившимся эмоциям, которые сдерживала СДП, точно так, как рекомендуется в инструкции по эксплуатации, чтобы избежать вредного скопления гормонов. По сути, нельзя подавлять эмоции вечно, но можно дозированно давать им волю, когда позволяют обстоятельства, проживать эмоции, когда есть свободное время, держа все под контролем.

И вот она спросила, почему я выгляжу грустным, и я объяснил, что это, в общем-то, мое долгосрочное ментальное состояние, и оно полностью под контролем, но услышала она, похоже, совсем другое. Ну еще бы, в их языке ведь нет точного термина для «клинической депрессии» или чего-то подобного.

Как бы то ни было, насчет шахтерского робота я ее успокоил. Это даже не старая колониальная модель, а то, что осталось от нашей собственной миссии. За несколько веков простоя у него просто переклинило механические мозги. А она ведь едва не лишилась обеих рук по самый локоть. Дрон и не думал нападать на нас, хотя и прикончил бы ее по пути ко мне, не будь у меня сервисных кодов, чтобы перестроить его очередь приоритетов.

И она преградила ему путь, когда он явно направлялся ко мне. Астресса поступила бы точно так же. Собственно, она так и сделала, когда Ульмот бросил свои перепрограммированные машины на мое уничтожение. Она тогда тоже чуть не погибла. Мы оба были на волосок от смерти. Но мы победили; я помню белизну ее улыбки, когда ей латали раны; помню ее музыканта, на ходу слагавшего сагу о той битве. Она наклонилась ко мне, коснувшись лбом моего лба, и ее диадема звякнула об основание моих рогов. Это означало уважение; означало побратимство, разделенную боль и исцеление. Означало близость. Хорошие времена. Хорошие времена, ушедшие три жизни назад, а я все еще здесь.

Что ж, пора возвращать защиту СДП: я уже чувствую, как зверь дышит мне в затылок своим кислым дыханием. Он отступает, едва система закрывает меня от самого себя. Я знаю, что он никуда не делся, но его зубам не пробить мою броню.

Линесса, Четвертая Дочь, спит у костра, пока Эша Вольная Марка несет вахту. Я корректирую настройки температуры своего термобелья и ложусь чуть поодаль, в гордом одиночестве, чувствуя себя одновременно и благородным, и круглым дураком.

После еще одного дня спуска с гор — мы прибавили шагу, чтобы успеть к городским стенам до наступления темноты, — впереди показался город. Шли мы резво, и мне пришлось подстегнуть свои метаболические аугментации, а также заглушить сигналы боли и усталости, чтобы не отставать от двух женщин. Зато, когда я подошел к воротам с некоторой легкостью в ногах, датчики зафиксировали всплеск позитивных эмоций, который я смог благополучно пережить и усвоить. Это уберегло мою диссоциативную систему от перегрузки.

Я видел спутниковые снимки этого места и отправлял незаметные дроны, чтобы зафиксировать происходящее здесь под предлогом научных исследований. Когда я понял, куда именно мы держим путь, мне казалось, что город покажется мне знакомым. Но все ощущается совсем иначе, когда ты действительно оказываешься там, проходя через ворота буквально за мгновение до того, как их закроют на ночь. И встречаешь взгляды местных.

Когда я заказывал аванпосту синтез этой одежды, то наивно полагал, что смогу сойти за своего и свести к минимуму внешнее загрязнение культуры. Вещи шились как копии местных фасонов и расцветок, но теперь я вижу, что все в них наперекосяк. Я чувствую себя актером в копеечной исторической постановке или туристом, который накупил дешевого барахла в сувенирной лавке, а теперь мнит себя страшно космополитичным и мультикультурным. Крой не тот, сидит одежда еще хуже, и все наглухо запаяно там, где должно застегиваться, и наоборот. К тому же я на целых тридцать сантиметров выше любого здесь присутствующего. И у меня рога. Я думал, что капюшон поможет, но мой летающий дрон с камерой показывает мне, что сам способ, которым он сидит на голове, кричит об их наличии. В конце концов я просто смиряюсь с тем, что квалификация антрополога второго класса не делает меня мастером маскировки. С легким отвращением я скидываю капюшон и просто позволяю им пялиться. СДП держит мое смущение и неловкость на привязи, так что я шествую сквозь толпу с нейтральным видом, как и подобает ученому мужу.

Линесса, Четвертая Дочь, и Эша Вольная Марка, похоже, принимают это внимание к моей персоне как нечто само собой разумеющееся. Они говорят, что в городе у них есть люди, с которыми нужно перетолковать — вернее, говорить будет Эша, а Линесса останется со мной в каком-то подобии постоялого двора. На территории Места Высадки (Для космического антрополога Ниргота это место называется Место Высадки (Landing Site). На футуристическом английском языке «landing site» — это сугубо технический термин, означающий площадку, куда когда-то приземлились космические корабли первых колонистов с Земли. Для принцессы Линессы ее родное королевство называется Ланнеси́т (Lannesite). Для нее это красивое, благородное, древнее имя ее фэнтезийного государства. Адриан Чайковски, использует здесь классический лингвистический прием — фонетическую деградацию (искажение слов со временем. Landing Site (Лэндинг Сайт) → Land-site → Lannesite (Ланнесит) - п.п), жилье не приобретается просто за деньги или в обмен на товары, насколько я понял. В этой стране, как и в большинстве соседних государств, нужно иметь право на ночлег под крышей, и право это делегируется наследной властью. Я-то полагал, что ее королевского происхождения будет более чем достаточно, но вместо этого Эша предъявляла какие-то бумаги хозяину — худолицему, изможденному на вид человеку. Статус Эши весьма любопытен, и мне следовало бы выкроить время, чтобы составить пару заметок для... ну, для какого-нибудь гипотетического будущего визита тех, кому не все равно. Но с включенной СДП мне как раз не все равно — по крайней мере, я чувствую, что это дело, которое должно быть сделано. Вот только решения, которые поддерживает СДП, сами по себе в корне иррациональны — это лишь пережитки тех времен, когда еще существовал мировой научный институт, перед которым я мог бы отчитаться. Стоит мне подумать об этом, как датчики фиксируют стремительное падение моего эмоционального фона, и вся жизнерадостность испаряется. К тому моменту я уже успеваю вернуть щит на место, и поэтому все это дело просто крутится у меня в голове, точно бьющаяся в стекло пчела. И тут мы добираемся до постоялого двора.

Хозяин — какой-то мелкий чинуша в донельзя запутанной иерархии государства Места Высадки — глазеет на меня пуще остальных, особенно на мои рога. Он напуган, но в то же время страстно желает меня потрогать; по крайней мере, его ладони совершают судорожные хватательные движения, когда он смотрит на меня. Место это, прямо скажем, убогое и грязное, и я искренне рад, что в свое время прошел полную вакцинацию против того коктейля микроорганизмов, что облюбовали Софос-4: местных штаммов, так и земных, а также беглых гибридов, появившихся в результате неосторожных инженерных экспериментов первых колонистов. Люди в этом мире так часто болеют, что во время моих первых наблюдений я удивлялся, как кто-то из них вообще дожил до совершеннолетия, и хотя у них есть элементарные правила по мытью рук и обращению с едой, их мотивы имеют мало общего с микробиологией. Этот постоялый двор, который Эша именует «Оружейными Воротами», кажется даже грязнее, чем это необходимо, но я, несомненно, несправедливо навязываю ей стандарты более развитой технологии. В конце концов, Линесса — дочь королев. Это, по-видимому, самое роскошное жилье, которое может предложить этот город.

Когда Эша уходит, мы остаемся сидеть в общем зале на виду у ротозеев. Я составляю отчеты и заношу заметки во внутренний архив. Линесса ерзает и пытается не привлекать внимания, что довольно просто, когда все взгляды прикованы ко мне. В конце концов я пытаюсь завязать разговор.

«Когда я путешествовал с твоей прабабкой, все было иначе», — произношу я. «Было войско, слуги, всяческие церемонии, музыканты, акробаты, шатры с изображением золотых кораблей».

«Простите. Сейчас другие времена».

Она бормочет эти слова, и я поспешно добавляю: «Мне это не важно. Я ученый. Мне не нужны ни армии, ни слуги».

Она резко вскидывает голову, по-моему, подозревая меня в неискренности, но мое лицо сохраняет нейтральное выражение, и она внезапно отводит взгляд. Однако внутри нее что-то отпускает, и я чувствую, что заработал очко в пользу социальной антропологии. Множество их местных правил вертится вокруг обязательств — как перед властью, так и со стороны власти. Я избавил ее от давящего чувства, что она должна мне нечто такое, чего дать не в силах. А значит, минута неловкости миновала — ай да я, ай да молодец. Вот только сразу за ней накатывает неловкость иного рода, когда я осознаю, что смотрю на нее своими глазами, но разумом вижу давно покойную Астрессу. Дело вовсе не в местном пойле, токсины которого нейтрализуются прямо в процессе питья, а в сбоях СДП. Похоже, мне придется напрочь отключить систему и перетерпеть беспросветно паршивую ночь, полную сомнений и самобичевания, чтобы встретить завтрашний день с хрупкой, но кристально чистой головой. Что ж, со своей половиной неловкости я хотя бы разобрался. Ее собственная тревога связана не столько со мной, сколько с окружающими людьми и задачей, что ждет впереди.

«Демон, захвативший лесные королевства и изгнавший их жителей», — говорит она тихим голосом. «Он не похож на Ульмота. Ни один человек не объявил себя хозяином тех чудовищ, что крадут чужую волю и разоряют сады и запруды. Это жуткое колдовство, оно приходит с ветром и губит все, чего коснется. Но поскольку оно не сопровождается мечами или угрозами, все, кто слышит об этом, не спешат в это верить». Последнее слово она оставляет висеть в воздухе, но подтекст кристально ясен.

«Ты здесь не по официальному поручению своей матери», — говорю я. Она вздрагивает, словно я коснулся ее, и качает головой.

«Я ученый», — говорю я ей, подбирая наиболее близкое понятие из ее лексикона. «Я действительно согласился помочь твоей семье против угроз вроде Ульмота, потому что такие угрозы не возникают естественным путем в вашем мире или культуре, а значит, это забота ученых. И неважно, что мы не скачем во главе войска твоей матери».

Подозреваю, что сформулировал всю эту мысль из рук вон плохо, но в тот миг мне становится наплевать, потому что она одаряет меня такой сияющей улыбкой. Я понимаю: она до смерти боялась признаться мне в этом. Опасалась, должно быть, что я развернусь и уйду обратно на аванпост из-за отсутствия у нее полномочий. До чего же иронично, ведь дома люди поступили бы именно так, учитывая, как истово мы были влюблены в свои дипломы, лицензии и надлежащие процедуры. Но здесь я среди варваров. И чувствую, что мне не нужно соблюдать формальности. К тому же делать Линессу счастливой, пусть даже нечаянно — приятно. Мои рациональные инстинкты твердят, что это не имеет никакого отношения к антропологии, но в то же время, возможно, сегодня мне будет спаться чуть легче, если подмешать эту крупицу в свой эмоциональный коктейль.

Я просыпаюсь мгновенно: дежурные системы зафиксировали нападение. Это весьма комплексный опыт, состоящий из (1) огромного количества преимущественно негативных эмоциональных выбросов из глубин сна, которые вмиг оборачиваются выбросом адреналина и паникой; (2) серии запросов с высшим приоритетом от моих оборонительных подсистем, требующих от меня одобрения различных уровней действий — вплоть до «Протоколов терминальной защиты от внешнего загрязнения», которые стали бы фатальными как для меня, так и для всех живых душ в радиусе поселения.

Спросонья я умудряюсь дать добро на этот последний пункт, поскольку только-только открыл глаза и вообще не соображаю, что происходит. К счастью, прямо над нами нет спутника, который мог бы незамедлительно учинить предписанную аннигиляцию, и в следующую же секунду я отправляю команду отмены. Катастрофа предотвращена.

Мне также удается не дать санкцию на применение летального оружия. Но поскольку к кровати меня прижимают трое, а у одного в руках что-то острое, я одобряю остальные запросы, и мое спальное белье выдает мощный импульс тепла, электричества и радиации. Все трое с воплями отлетают прочь: их кожа мгновенно покрывается волдырями, а челюсти и конечности бьются в гальванических судорогах.

Я приподнимаюсь и без выражения смотрю на них. Один из них — тот самый худощавый трактирщик, а двое других — его дородные приятели. На полу между ними валяется какое-то подобие пилы. Даже когда они с криками убегают из комнаты с обожженными руками и подпаленной одеждой, я восстанавливаю в памяти момент, в который проснулся.

Они собирались отпилить мои рога. Я искренне удивлен. Понятия не имел, что здесь существует черный рынок для подобных диковин. Вообще-то, лишись я их — если не считать того, что потребовалась бы ударная доза анальгетиков и могла бы накрыться спутниковая связь, — я, пожалуй, даже смог бы немного слиться с местными. Хотя, скорее всего, это лишь пустые мечты.

К тому времени, как я выхожу на улицу из внезапно опустевшего постоялого двора, моих обидчиков уже скрутили. Похоже, Линесса наконец явила свою истинную царственную натуру, и они с Эшей подняли на ноги местных стражников. Стоит мне появиться, как все тут же умолкают и расступаются передо мной. Я понимаю: от меня, как от предполагаемой жертвы преступления, ждут участия в судейском процессе. Это, конечно, лишь громоздит новое культурное загрязнение на старое. Признаться, я не просто последний, я худший антрополог на свете. Какое счастье, что никто никогда не прилетит читать мои отчеты. Меня бы первым же кораблем сослали обратно на Землю.

Мысль об этом кажется столь беспросветно комичной, что я не выдерживаю и смеюсь вслух, отчего толпа замирает окончательно. Я перевожу взгляд на хозяина и его сообщников, которым еще долго придется мучиться со своими ранами. Мне честно не хочется усугублять свои профессиональные промахи. Я опускаюсь перед ними на корточки — их как раз держат лицами в грязи. «Боюсь, вам придется испытывать боль еще довольно долго, и у вас могут остаться долгосрочные неврологические повреждения. А из-за радиации никто из вас, весьма вероятно, больше не сможет иметь детей. И вообще, лучше бы никому не заходить внутрь здания по меньшей мере дней семь, пока радиационный фон не спадет, ладно?»

Несмотря на их изначальные намерения, все это кажется мне слишком жестоким ответом с моей стороны. Жаль, что я не пролистал варианты защитных мер до чего-то более умеренного. Впрочем, мои слова производят колоссальное впечатление на толпу, хотя я и не могу взять в толк, почему. По крайней мере, злоумышленников отпускают, посчитав наказание исчерпывающим. Что, в общем-то... хорошо? Вот только у меня такое чувство, будто я сделал только хуже.

Линнесса, похоже, впечатлена моей сдержанностью. Это немного поднимает мне настроение. В этот миг я чувствую себя почти благодушно. Пожалуй, можно дать СДП немного остыть. Я чувствую себя... на своем месте, пусть даже мое место — это роль пугающего чужака. Я стал частью культурного сценария, который эти люди понимают, и эта мысль приносит странное утешение. Я уже очень давно ничему и нигде не принадлежал. Пока я оставался единственным обитателем аванпоста, принадлежать было попросту не к чему.

Было очевидно, что толпа в ближайшее время не собиралась расходиться, и поэтому Лин решила взять ситуацию в свои руки. Ей уже пришлось выдать себя, так что теперь на ее шее красовался медный горжет — знак того, что принцесса находится при исполнении королевского поручения. Разумеется, никакого поручения не было и в помине, но это был далеко не первый случай, когда подобные регалии шли в ход не по назначению. Металл холодил кожу и давил на шею; Лин безумно хотелось поскорее от него избавиться.

Однако жители Лодочной Переправы явно считали, что заслужили добрую историю, и Лин рассудила: раз уж ее тайна раскрыта, нужно извлечь из этого выгоду.

«Да, я Четвертая Дочь Королевы, доверенная посланница моей матери в кризисные времена», — провозгласила она, ведь если уж лгать, то по-крупному. «Моя матушка услышала о беде, что зародилась за рекой, в Ордском лесу, и воззвала к древнему договору с Нирготом Старшим, последним из древних магов. Ныне я шествую подле него, дабы встретить демона лицом к лицу и изгнать его обратно в его извращенное царство тьмы!»

Многие из слушателей бежали сюда из-за реки, с земель Орда, и она получила более восторженный отклик, чем ожидала. До дюжины вечно грызущихся лесных княжеств никому и никогда не было дела: они не были ни богаты, ни стратегически важны, да и обычно сами резали друг другу глотки. О том, что королева Ланнесита сделает нечто большее, чем просто нехотя пустит беженцев на свою землю, здешний люд не смел и грезить. И грезить не смел вполне обоснованно, о чем Лин прекрасно знала.

Теперь вести полетят обратно во дворец на крыльях ветра, и матушка «исполнится великого гнева», как поется в балладах, но к тому времени Лин со своими спутниками уже пересечет реку и сойдется с демоном в бою. А если она вернется домой с поверженным исчадием за плечами, это вмиг искупит все грехи — в этом она была уверена твердо.

Окончив речь и отправив Эшу договариваться о переправе, она подошла к волшебнику. Тот сидел на скамье у порога таверны. При ее приближении он вскинул голову и внезапно улыбнулся, отчего девушка прямо-таки оторопела. Она уже успела привыкнуть к его суровому, отрешенному лику — словно ничто в мире смертных не могло по-настоящему тронуть его или вызвать хоть каплю интереса. Теперь же в уголках его рта играла легкая улыбка, и это делало его чуточку моложе и уязвимее.

Они ведь пытались лишить его рогов. Она помнила сказки о волшебных зверях, чьи спиленные рога даровали владельцу чудесные силы или исцеляли от хворей. Судя по всему, подлец-трактирщик уверовал, будто с колдунами это работает точно так же. Сама виновата — нашла для них такое убогое пристанище. Но Лин ведь надеялась проскочить это место без лишнего шума, скрывая свою личность в тени волшебника. Когда все закрутилось, ее на миг затопило жгучее отвращение к собственной наивности и к тому, до чего же бездарно она со всем справляется. А волшебник даже не разгневался. Он принял все это со своим извечным невозмутимым достоинством и даже бровью не повел, узнав, что у нее нет королевского соизволения.

«Вы вынесли им великолепный приговор, Ниргот Старший», — уважительно промолвила она.

Выражение его лица — а у него, оказывается, бывали выражения лица — сделалось странно неуверенным. «Я не понимаю тебя, Четвертая Дочь», — отозвался он. Эта его причудливая привычка бросаться титулами вместо имен заставила ее задуматься: может, ей стоит звать его просто «Волшебник» — бросая это ему в лицо точно оскорбление.

«Когда вы предсказали, что ваши обидчики никогда не смогут родить или зачать детей, и прокляли таверну», — подсказала она. «Вот это и есть настоящая магия». Должно быть, для колдунов подобные вещи — обычное дело, но на нее это произвело глубочайшее впечатление. Пресечь целый род одним лишь словом, на все грядущие поколения вперед — вот она, истинная кара волшебника. Отныне в Лодочной Переправе будут более осторожны со своим гостеприимством.

Ниргот Старший внезапно рассердился. «Нет никакой магии, есть лишь надлежащее применение вселенских сил».

Линесса медленно кивнула. Ей это показалось сугубо ученым определением волшебства, а волшебник тем временем окончательно растерял благодушие. Ей вовсе не хотелось злить его, пусть она и не совсем понимала причин его обиды.

Мгновение спустя к нему вернулось прежнее бесстрастное выражение, безразличное к ней и к ее невежеству. «Прости», — ровно произнес он. «Мне не положено говорить с тобой о таких вещах». И это, конечно, походило на правду. Волшебники ревностно охраняли свои секреты.

В этот момент вернулась Эша. «Лин, все готово к отправлению». Она всунула Лин в руки новый меч взамен семейной реликвии, которую раздробило летающее чудовище. «Перевозчик никак не мог решить: то ли содрать с волшебника двойную плату, то ли везти нас и вовсе даром». Она широко ухмыльнулась. «А еще я раздобыла кое-что особенное вчера вечером. У одного из беженцев был кусочек демона. Я подумала, что Старший мог бы на него взглянуть». Она вопросительно посмотрела на волшебника, когда тот неспешно поднялся со своего места. Как и во всех его движениях, в этом не было ни старости, ни молодости — словно он находился вне времени.

По дороге к пристани Эша приотстала, чтобы поравняться с волшебником, и Лин услышала ее негромкий голос: «Не мне, конечно, давать советы Старшему…»

«Говори», — сказал волшебник.

«Вы ведь не слишком-то часто бывали среди людей за те долгие годы, что прошли со времен Астрессы, бывшей некогда регентом?»

«Это верно».

«Называть кого-то титулом в лицо… это считается невежливым. Линесса, Четвертая Дочь, не скажет этого, но создается впечатление, будто вы считаете ее вещью. Называть меня Вольной Маркой, указывая на меня кому-то другому — это одно. Но бросать мне это в лицо — значит принижать меня. Будто у вас нет времени выделить меня среди прочих, понимаете?»

В этот миг Лин искренне пожалела, что подруга не умеет держать язык за зубами. Волшебник и впрямь замер, уставившись на нее. «Вот оно как? Почему от меня скрывали эту информацию?»

Эша пожала плечами. «Из-за вашего отречения от мира людей, Ниргот Старший. По крайней мере, мне так кажется».

И снова, как и после нападения, Старший ничуть не обиделся. Более того, он, казалось, был искренне рад тому, что узнал что-то новое, и до самого берега шел с еще большей бодростью. Лин предположила, что для колдуна древней расы достаточно редко случается, чтобы его чему-то учили.

Экипаж лодки состоял из трех женщин из племени Эши, которые поклонились Лин с тем выверенным почтением, которое жители Побережья проявляли по отношению к любому номинальному начальнику вне своих рядов — таким, которое балансировало на грани неподчинения. На Старшего они косились с опаской и дружно затаили дыхание, когда тот ступил на борт. Должно быть, ждали, что судно вот-вот обратится живым деревом и пустит побеги или обернется рыбой.

«Странно, что он не может просто пройтись по воде», — шепнула одна из них, явно надеясь, что Старший ее не услышит, но Ниргот повернул голову и живо отозвался: «Полагаю, я мог бы, но это было бы пустой тратой сил». После этого до самого конца переправы все безмолвствовали.

Предмет, который достала Эша, выглядел отвратительно и больше всего напоминал коготь. Это был изогнутый шип длиной около шести дюймов, явно принадлежавший какому-то существу: пятнистый, черно-зеленого цвета, с обломанным концом, покрытый чем-то, похожим на чешуйки. Завернут он был в лоскут былой роскошной ткани, а продавец уверял, будто служил визирем в одном из лесных княжеств. Лин понимала, что заявить можно все что угодно, но ткань и впрямь была превосходной.

Ниргот Старший устроился на дне лодки, расстелив сверток на коленях, и принялся изучать находку, не прикасаясь к ней. Лишь изредка он подносил руки ближе, совершая в воздухе пассы, которые она могла охарактеризовать лишь как мистические жесты. К тому времени как показался противоположный берег, он бережно завернул жуткий сувенир обратно и слегка нахмурился.

«Если бы у меня была помощь моей башни, я, вероятно, смог бы разобраться в этом получше», — сказал он ей. «Однако боюсь, твою подругу обманули. Я не вижу в этой вещи никаких искусственных конструкций. Это не реликвия древних времен, как та, что была у Ульмота. Возможно, ваших людей спугнуло какое-то новое животное». Лин безмолвно проглотила это, пока они сходили на берег. Безмолвно терпела, пока Эша расплачивалась с лодочницами и судно отчаливало. Она даже сдержалась, когда они пробирались сквозь заваленное палатками пространство, которое когда-то было рыночной площадью на ордской стороне реки, отводя глаза от бедственного положения сотен несчастных, что дошли до этого рубежа и здесь застряли. Однако все это время гнев нарастал в ней, и она чувствовала, как с каждой минутой ее самообладание слабеет. Ей хотелось закатить сцену прямо тут, где все эти вынужденные переселенцы могли бы ее услышать. Ей хотелось, чтобы они разделили ее возмущение речами волшебника и примкнули к ее осуждению.

Ниргот Старший явно не замечал ее реакции, и поэтому, когда она наконец не смогла больше сдерживаться — после того как они покинули лагерь и углубились в лес — Лин застала волшебника врасплох, резко обернувшись к нему.

«Нет, я не верю, что всех этих людей изгнали из их домов какие-то звери!» — резко бросила она ему. «И я не верю, Ниргот Старший, что лесные жители, которые всю свою жизнь и жизнь своих предков знали эти земли, не признали бы ни одного зверя в этих лесах, будь то хищник или добыча. Я верю, что там объявился демон, как они и говорят, и что он порабощает разумы, пожирает людей, и против него бессильно обычное оружие. Иначе я бы не рискнула навлечь на себя гнев матери и поставить под угрозу собственную жизнь, отправившись к вашей башне и взывая к договору нашей семьи. Это колдовство, и бороться с ним можно только колдовством! А вовсе не зверь, против которого довольно лука да копья!»

Под конец она сорвалась на крик, но осеклась, ужаснувшись тому, до чего же непозволительно дерзко она только что себя повела. В глубине души ее захлестнула беспросветная тоска: она понимала, что на самом деле кричит на свою мать и ее советников, ведь те твердили точь-в-точь то же самое, что и волшебник. И если вдруг — о, если только они и Ниргот правы, и никакого демона или колдовства нет, — значит, она совершила несусветную глупость и навеки утвердила всех в самом дурном мнении о себе.

На миг на его лице проступило такое выражение... О, что это было за выражение: паника, ужас, боль, обида и страх — все разом смешалось в этих орлиных чертах, и ни одно из этих чувств не приличествовало лику великого мага. Но затем все исчезло без следа, словно ей это померещилось, и к нему вернулся прежний высокомерный, невозмутимый вид. Она замерла, ожидая, что он сейчас просто уйдет, пройдя по воде, как и говорил, или растворившись в воздухе.

«Простите», — прошептала она, и в этот миг перед ним снова стояла нашкодившая маленькая девочка, которой она была когда-то, которая застывала перед грудой разбитых ваз или окон, прекрасно понимая, что ее раскаяние запоздало и ничего уже не исправит. Слова разбились о его непреклонный взгляд, но затем он едва заметно кивнул — так господин принимает покаяние слуги, и Лин рассудила, что иного ей и не причитается.

«Это я должен извиниться, Лин», — сказал он ей. «Это твои ритуалы. Мне не пристало их умалять. Нам следует продолжить охоту на твоего демона».

Линесс замерла, вновь почувствовав себя жутко неловко. Все, что говорил или делал волшебник, вечно выходило каким-то неправильным. Неужто он думает, будто она не понимает, что он просто потакает ей?

«Да», — выдавила она, заставив себя улыбнуться. «Продолжим. И по возможности будем обходить города стороной».

Эша Вольная Марка — удивительный случай. Ее народ рыболюдей возник в результате биомодификаций первого поколения колонистов. В исходных отчетах, что я видел, нет ни слова о том, что этот признак планировалось сделать наследуемым, но кто-то явно рассудил, что возможность дышать и видеть под водой стоит затраченных ресурсов. Легкие Эши способны переключаться на высокоэффективный режим, позволяющий извлекать скудный объем кислорода, растворенного в воде. К тому же она значительно бледнее большинства здешних аборигенов, и, полагаю, расплачивается за это солнечными ожогами и проблемами с кожей. С точки зрения моей собственной области знаний, рыболюди представляют собой автономную этническую группу, которая по своему усмотрению пересекает государственные границы, используя водные пути, и не присягает ни одному правительству. Это позволяет им играть полезную роль в качестве торговцев, гонцов и посланников, а также, как я подозреваю, заниматься шпионажем и контрабандой. От гонений их защищает то, что изрядная доля торговых маршрутов завязана исключительно на их флотилии. Любое государство, решившееся на массовые репрессии против них, быстро окажется без товаров и средств.

Такое происхождение, сопряженная с ним свобода перемещения и опыт бесчисленных актов мелкой дипломатии как раз и породили кого-то вроде Эши. По ее собственным словам, она всю жизнь провела в странствиях, вдали от своего народа и их рек. Она явно прирожденный лингвист: то и дело пытается выудить из меня крупицы моей родной речи, выискивая сходства со здешней сетью языков. Сходства эти ограничиваются лишь самыми базовыми, общечеловеческими словами, но они есть, и она достаточно сообразительна, чтобы их подмечать. Она очень умна и хорошо знает местность, по которой мы путешествуем, пусть даже знала ее еще до прихода этого «демона». Лин наняла ее не только в качестве проводника, но и в качестве спутницы. Я бы сказал «наставницы», но, судя по моим отношениям с Астрессой, женщины из правящих, воинственных и кочевых сословий, как правило, лучше обучены боевым искусствам, чем их мужчины. Крестьянки и ремесленницы, насколько я помню, меньше рискуют, но высшие сословия традиционно расточительно расходуют жизнь своих женщин, зачастую принимая в свои рода приемных наследников, чтобы восполнить потери. Это приводит к социально мобильному обществу, где возвышение одаренного простолюдина вроде Эши ни у кого не вызывает недоумения.

Мы уже три дня как ушли от реки, и между нами царит неловкость — именно поэтому я столько времени провожу за обновлением своих профессиональных заметок. Лин, возможно, до сих пор переживает из-за своей вспышки гнева точно так же, как я бы мучился из-за собственной черствости, если бы позволил СДП вырваться из-под контроля хотя бы на мгновение с тех пор, как это случилось. Я пытался помириться с ней, но всякий раз, когда я называю ее по имени или обращаюсь к ней, она выставляет собственные щиты, нацепляя выражение лица, которое поначалу я принял за бодрость, но теперь понимаю: оно абсолютно натянутое. Очевидно, я по-прежнему делаю все не так. Я пытался вспомнить, что было иначе с Астрессой, но ответ один — «все», так что это мне не помогает. Вспомнить, что Лин — это не Астресса, достаточно легко в состоянии диссоциативного сознания, но их сходство настолько поразительно, что я боюсь за собственный рассудок, если мне придется снять щит. А мне придется снять его в ближайшее время и погрузиться в свои собственные эмоции, которые, судя по показаниям датчиков, действительно очень негативны и ничуть не посветлели с тех пор, как мы покинули реку.

И я, если честно, не знаю, зачем мы здесь. Действительно ли существует некий зверь? Объявился ли какой-то военачальник — пусть даже в той штуковине, что показала мне Эша, не было ни капли старых колониальных технологий? Или же это некий ритуальный поход, в который меня втянули за компанию, — скажем, младший ребенок доказывает свою состоятельность, разыгрывая по ролям старинную легенду? Быть может, демон живет лишь в ее голове. Но высказать подобное вслух здесь — явное табу.

Мы путешествуем по густому лесу, по тропам, которые видит только Эша. Подозреваю, что нехватка прямого солнечного света лишь усугубляет то общее чувство угнетенности, от которого я отгораживаюсь, не говоря уже о том, что это мешает подзарядке моей одежды и внутренних систем. Мне нужно найти возможность уйти от остальных, пусть даже всего на одну ночь, чтобы я мог отключить СДП. Мое тело работает под воздействием негативной биохимии всех этих предчувствий, а это означает, что образовался значительный дефицит — разрыв между разумом и материей, так сказать. Чем дольше я откладываю восстановление собственного равновесия, тем болезненнее будет откат. Я не могу вечно это откладывать. Я ловлю себя на приступах паники и тревоги, у которых нет видимых причин, ведь импульс, породивший их, пришел и ушел часы или даже дни назад. Они накатывают и парализуют мой разум на целые минуты, и справляться с ними тем труднее, что они лишены контекста. Мне кажется, будто эмоциональные пласты моего разума похожи на подвал, где я запер мертвецов, и когда я приоткрываю дверь... оттуда лавиной валят опарыши и трупные мухи. И все же я обязан ее открыть, потому что засов и петли уже трещат по швам.

«Лин», — произношу я наконец. «Мне нужно…» Я собираюсь солгать ей. «Мне нужно пойти изучить звезды».

Смехотворная выдумка, но она лишь кивает с той же натянутой улыбкой на лице.

«Конечно, Ниргот Старший». Ее взгляд косится в сторону, отыскивая Эшу. «Впереди Ватача, город-государство. Последнее, что мы слышали: регент Элхевесса все еще удерживает там власть, она может даровать нам заступничество или даже предоставить войска. Изучайте звезды сегодня ночью, ищите свои предзнаменования, а завтра к полудню мы доберемся до Ватачи. Вас это устраивает, Ниргот?»

«Нир», — поправляю я ее. «Меня зовут Нир. Нир Иллим Тевич». Это даже не сокращение, но я не понимаю, почему я должен таскать на себе этот суффикс-титул, точно зимнее пальто, когда все остальные свои пальто уже поснимали.

Это натянутое выражение лица на миг искажается и натягивается еще сильнее. Похоже, я опять сказал глупость. Однако я сдерживаю новый всплеск эмоций — разочарование, гнев и печаль, — ни одна из которых на самом деле не имеет отношения к тому, о чем мы говорим. За исключением, пожалуй, того, что я просто хочу, чтобы меня назвали настоящим именем. Хоть один-единственный раз.

Вечером выясняется, что Эша и впрямь знает здешние места как свои пять пальцев: мы без всяких видимых блужданий выходим на лесную прогалину — первую, что мы встретили. Она создана руками человека — для вырубки леса, производства древесного угля или какого-то другого сельского занятия. Раз уж я заявил, что хочу созерцать звезды, они поверили мне на слово. Я чувствую, как очередной кирпичик вины беззвучно ложится в ту исполинскую башню боли, что вот-вот обрушится на меня: я заставил их работать ради фальшивого предлога.

«Мне нужно побыть здесь одному в научных целях», — объясняю я им. «Возвращайтесь ко мне после рассвета».

Они обмениваются взглядами, и я не могу расшифровать этот безмолвный диалог.

Лин произносит: «А если зверь настигнет вас?»

Я теряюсь. «Ваш демон?»

«Ваш зверь, который следует за вами». Она хмурится, и слова ее звучат так, словно она цитирует заученный текст. «О котором вы говорили».

Довольно долгое время я абсолютно не понимаю, о чем она говорит У меня в голове пусто, и мы с ней просто смотрим друг на друга. Затем подключаются мои лингвистические системы поддержки, и до меня наконец доходит, что она имеет в виду.

«Именно поэтому я должен остаться один сегодня ночью», — объясняю я им. «Мне нужно встретить эти напасти лицом к лицу, пока они не набрали полную силу».

Я пытаюсь вспомнить свои точные слова, сказанные ей прежде, и теперь уже не уверен, верит ли она в существование буквального, осязаемого зверя, точь-в-точь как я не уверен, реален ли ее «демон» или это лишь символ. Мне хочется усадить ее и все растолковать, но усилия, необходимые для этого, кажутся непреодолимыми, и я начинаю понимать, что мое понимание как здешнего языка, так и культуры попросту никуда не годится — несмотря на столетия сбора информации.

Тем не менее они оставляют меня на прогалине. По крайней мере, я знаю, что мои защитные системы с лихвой перекроют любую попытку реального зверя сунуться сюда. Так считает мой диссоциированный интеллектуальный разум с его хваленой объективностью.

Я устраиваюсь в самом сердце поляны, на стволе поваленного дерева, которое сочли, надо полагать, непригодным для лесопилки, и отключаю СДП.

Что ж, все не так уж и плохо. Я могу сидеть здесь и рассуждать обо всем этом вполне философски. В конце концов, это ведь приключение, верно? Более того, несмотря на риск культурного загрязнения — а это правило номер один в справочнике по надлежащей антропологической практике, под которым каждый из нас обязан был подписаться, — я узнаю о своих объектах исследования куда больше, чем из любого количества тайных записей с дронов и подслушивания. Когда я вернусь на аванпост, у меня будет готов колоссальный отчет. Я смогу проводить счастливые часы за перечитыванием всех своих прошлых трудов и разносить их в пух и прах перед моим академическим сообществом, состоящим из одного меня. Ведь что еще у меня осталось, если говорить начистоту? Когда все это кончится, что ждет меня, кроме эха в стенах башни, треска помех в замолчавшем навек эфире, холодной анабиозной капсулы и грядущих веков?

Сатлер, Бенноу и Поршай отправились домой, когда их отозвали, но мы все твердили друг другу, что это временно. Я помню, в каком мы все были восторге от того, как продвигается здесь работа. Лучше оставить кого-то одного собирать данные, чтобы мы все могли с головой уйти в исследования, когда они вернутся. Я более чем охотно вызвался добровольцем. У меня был анабиоз, был спутник, и все это планировалось ненадолго. Несколько пробуждений и погружений в сон для меня — и несколько поколений для местных. Но местные умирают, и это тоже всего лишь часть исследования. Мы можем наблюдать за тем, как они провожают своих покойников, и писать блестящие короткие диссертации о том, что, по нашему мнению, это значит, но так никогда и не узнать истинного смысла и того, что они при этом чувствуют. Потому что антропология существует не для этого. Она существует не для того, чтобы познать, каково это — жить уроженцем Софоса-4 или любой другой затерянной человеческой колонии, выброшенной в холодную бездну космоса отчаянно оптимистичным человечеством. Нет, она для того, чтобы писать сухие академические статьи — с включенной СДП ради максимальной объективности — о возможных значениях стилизованных красных ликов, которые они малюют на погребальных урнах. Я расписал семнадцать различных культурных путей, которыми мог развиваться этот образ, и большинство из них брали за основу логотип одного из древних колониальных подрядчиков, который имеет отчетливое сходство с этим надгробным знаком. Как производитель одежды превратился в предвестника смерти? Хм, да, с академической точки зрения все это безумно занимательно. И, разумеется, единственное, чего мне категорически нельзя было делать — это пойти и спросить у местных, потому что откуда им, туземцам, вообще знать такие вещи? И я написал целые тома ерунды, а теперь могу оглянуться на это с совершенно иной объективностью и заявить в качестве официального итога всей моей научной деятельности, что все это — полная, блядь, чушь. Скорее всего, это не представляло бы никакого интереса или ценности ни для кого, даже вернись остальные назад, даже не заглохни чертова связь в этом гребаном молчании, чтобы не заговорить больше никогда. Но теперь, теперь-то какой прок во всем, что я сделал, и какой прок во всем, что я из себя представляю, если никто за мной не вернется и если ничто из того, чем я владею, не имеет ни малейшего значения ни для одного живого человека на этой планете.

Они думают, что я волшебник.

Они думают, что я, блядь, волшебник. Вот кто я для них: какой-то чудной рогатый гоблин из иных времен, наделенный магической силой. И у меня буквально нет слов, чтобы объяснить им, что это не так. Я говорю «ученый», «исследователь», но, когда я изъясняюсь с ними на их наречии, оба этих слова для них — синонимы «колдуна». Я прямо вижу, как стою перед Лин и пытаюсь втолковать: «Я не волшебник; я волшебник, ну или в лучшем случае, волшебник». Это ни разу не смешно. Я прожил долгую, бесконечно долгую жизнь, и она оказалась пустой, а теперь я ввязался в ебаный квест с парой девиц, которые не имеют ни малейшего понятия о таких вещах, как микробы, термоядерный синтез или антропологическая теория ценностей.

И ведь чисто интеллектуально я вполне способен согласиться: да, вся эта сокрушительная волна чернейшего негатива вызвана вовсе не теми причинами, к которым я пытаюсь ее привязать. Все это — лишь порождение моей биохимии. Оно зреет в ретикулярной формации, в печени, в кишках, а затем вырывается на волю и бродит по моему телу безликим зверем, пока не добирается до когнитивных центров. А те испуганно озираются по сторонам в поисках «тревоги дня» и нацепляют на зверя первую попавшуюся маску. Я прекрасно знаю: пусть у меня и есть реальные проблемы в этом мире, вовсе не они виной тому, что я чувствую внутри себя. Не они породили эту давящую тяжесть, эти внезапные приступы сковывающего страха, эту дрожь, этот выворачивающий наизнанку головокружительный ужас, от которого я сгибаюсь пополам. Эти чувства просто вербуют случайных союзников из моего рационального разума, словно беснующаяся толпа, которая возносит сиюминутного демагога, чтобы мгновение спустя швырнуть его на плаху ради кого-то более убедительного. Даже находясь во власти этих чувств, я все еще могу признать очевидное — но легче от этого не становится. «Познай себя», — писал мудрец. Ну вот я знаю себя, лучше любого другого, и что с того? Это знание не дает мне никакой власти над собой.

Я уже совершил мысленную экскурсию по всему межпланетному пространству — излюбленный маршрут, когда я лихорадочно ищу причины, почему же мне так хреново. Это оставляет меня выпотрошенным, без единой капли сил. Я уже сполз с бревна и лежу на боку на земле, свернувшись калачиком. Мне всегда было плевать на религию — если не считать ее объектом изучения у других, — но в самых глубоких колодцах отчаяния я неизменно нахожу Бога и молю о помощи. Потому что только всемогущая сила извне способна сдвинуть этот надгробный камень, который меня придавил. Но Бог просто уходит прочь, его одинокие шаги затихают где-то в недрах коллективного бессознательного. Ему плевать. Да и с какой стати? Мне бы на его месте тоже было плевать.

На короткий миг я почти смиряюсь со всем этим, наступает хрупкая передышка, и в этот момент мне, пожалуй, следовало бы вернуть защиту СДП. Вот только проблема в том, что я этого не хочу. Казалось бы, выбор очевиден. Подумать только, с чего бы мне вообще отключать эту чертову штуку? Но в нее вшиты предохранители, которые начинают действовать тебе на нервы, если ты долго не выпускаешь пар. Так что рано или поздно приходится делать то, чем я занят сейчас, да я и так слишком затянул. Самое парадоксальное во всем этом то, что раз уж я такое ничтожество, то, оказавшись на самом дне, какая-то часть меня попросту не желает карабкаться наверх. Да, здесь, внизу, беспросветно паршиво, но в то же время никто ничего от меня не требует — даже я сам. Стоит мне снова включить СДП, подняться и вернуться к Лин и Эше, как мне придется что-то делать. Придется выполнять свою проклятую, убогую, бессмысленную работу, тащиться с ними в этот дурацкий, пустой поход, и каждая секунда будет неловкой, натянутой и фальшивой.

Потому что Астресса мертва, и все уже совсем не так. О, вот и свежий кирпичик в мою башню самобичевания. Регент Астресса, которая была яростной, смелой и прекрасной, которая заняла всего один короткий месяц моей жизни и озарила его, мертва, давно мертва, умерла, пока я спал. А затем умерли ее дети, а затем состарились и их потомки. И умом-то я понимаю, что когда я был с ней, меня терзали ровно те же самые проблемы. Но в предательском свете ностальгии она сияет, точно солнце. Солнце, чью память мое сознание чтит теперь лишь одним способом — сокрушаясь о том, какая же вокруг наступила кромешная тьма, стоило ей зайти.

И тут же подает голос хор мелких упреков. О том, что Астресса также была источником моих самых грубых профессиональных проступков. О том, что меня взгрели бы по первое число, предстань я перед комиссией Корпуса реши они вернуться и проверить, как у меня дела. Но ведь никто не вернется, никто не проверит, и вообще... И все же даже не эти будничные невзгоды ранят меня сильнее всего. Меня ранит то, что она мертва. И мне никогда не вернуть те дни, когда я совершал глупые, несусветные глупости, непозволительные для серьезного ученого, и скакал на войну бок о бок с воительницей-королевой, которую я — вопреки абсурдной разнице в возрасте, культуре и генетическом коде — любил.

Это ломает меня, а быть может, ломает мою депрессию, или нас обоих. Внезапно подступают рыдания, и вот я уже просто лежу на лесной прогалине в мире, где люди позабыли все, что когда-то знали о космических путешествиях, и реву в три ручья, точно ребенок, из-за женщины, которую знал ничтожно мало — крошечный миг по сравнению со всей моей прожитой жизнью, словно ее и не было никогда.

Это приносит очищение; это опустошает. И я наконец засыпаю, когда мои демоны уматываются так же сильно, как и их добыча.

Утром я обнаруживаю, что укрыт одеялом. Будь я способен пробиться сквозь тучи в своей голове, то бы, наверное, истолковал это в позитивном ключе, но вместо этого я лишь понимаю: Лин и Эша наблюдали за мной. Должно быть, они караулили с клинками в руках, готовые дать отпор реальному зверю, которого можно одолеть в бою. Вместо сражения они увидели, как их хваленый волшебник плачет и дрожит, как ребенок, и это еще одна причина, из-за которой мне становится физически тошно.

Я долго лежу в блеклых лучах солнца на сырой земле, борясь с собой: включать ли СДП? Принять это решение — все равно что взобраться на непреодолимую гору. Куда проще позволить черным мыслям и дальше хозяйничать здесь, оставаясь забитым в самый дальний чулан собственного разума.

Но в конце концов я каким-то чудом отдаю команду, которая как раз для таких случаев и была спроектирована максимально простой. И — вуаля, теперь я готов встретить новый день, премного благодарен. Поднимаюсь, чувствуя, как одежда уже сама себя сушит. Теперь нам предстоит отправиться в очередное поселение, причем на сей раз — в официальном статусе охотников на демонов, чтобы встретиться с местными властями. А я буду держаться позади, делать пометки, и все это пойдет в отчеты. Отлично. Да.

Датчики показывают, что ночная буря не сильно пошатнула мое эмоциональное равновесие — вечная беда с подобными вещами. В конце концов, депрессия — это игра не с нулевой суммой. Но по крайней мере сейчас я снова могу функционировать, а утечка эмоций через фильтры будет минимальной. Буду просто держать себя в руках и избегать ненужных потрясений.

Я возвращаюсь к Лин и Эше в их лагерь. Они смотрят на меня, и я сканирую их лица в поисках жалости или отвращения, просто чтобы сразу с этим покончить. Вместо этого они выглядят странно впечатленными, и я понимаю, что наткнулся на очередное белое пятно в своем понимании местной культуры. Их культура не отличается явной эмоциональностью. Здесь царят строгие правила касательно близости и этикета. Что означает для взрослого человека столь сокрушительный эмоциональный срыв? Что это значит, когда взрослый обладает таким причудливым статусом, как мой? Я понятия не имею, но, судя по всему, это… в некотором роде достойно уважения. Возможно, подобная роскошь дозволена лишь определенным социальным ролям — либо власть имущим, либо законченным чужакам. А может, во мне видят своего рода громоотвод для истерик, благодаря которому остальные могут сохранять лицо.

У Ватачи деревянные стены; город построили на холме, давно очищенном от деревьев, откуда открывался лучший вид на окрестности — насколько это вообще возможно в краю, где все сокрыто лесной чащей. Город-крепость рассчитан примерно на тысячу жителей. Население в этих крошечных лесных уделах небольшое, а пашенное земледелие отсутствует вовсе.

Вместо этого они возделывают саму чащу, отчего четкую грань между природой и творением человеческих рук разглядеть порой непросто. Холм так и кишит палатками и наспех сколоченными навесами — явное свидетельство массового исхода населения, будь то из-за демона или по иной причине. Я все еще задаюсь вопросом, не наделяют ли они человеческими чертами некое природное явление: повальный мор, болезнь урожая или даже политический раскол. Из-за того, как устроены их языки с их обилием смысловых оговорок, мне трудно отличать метафоры от буквальных отчетов. В их речи ничто и никогда не бывает просто самим собой.

Благодаря знакам отличия Лин нас впускают. За стенами города царит столпотворение, и вооруженным женщинам, встретившим нас у ворот, приходится прокладывать путь через улицы, орудуя локтями и расталкивая толпу. Через какое-то время мне приходится приглушить обонятельные рецепторы, поскольку зловоние от избытка людей и нехватки воды становится невыносимым. Скоро здесь вспыхнет эпидемия, если уже не вспыхнула.

Нас встречает вовсе не регент Элхевесса, а девушка примерно одного возраста с Лин, восседающая на резном деревянном троне, который явно велик для нее. Это Джеревесса, Третья Дочь. Наречие, на котором она изъясняется, родственно языку Лин, но звучит с причудливым акцентом и пестрит заимствованиями из нескольких других языковых групп, так что мне приходится изрядно напрягать извилины ради перевода. Мои внутренние словари изо всех сил пытаются заполнить пробелы, но диалект незнаком, и я вечно отстаю на шаг в этой беседе двух девиц.

Я наблюдаю за Лин: то, что ее встретила эта Третья Дочь, становится для нее тяжелым ударом. Поначалу нам всем показалось, будто Элхевесса просто не восприняла нас всерьез, но нет. Пять дней назад Элхевесса увела отряд воинов на запад, в чащу, дабы сойтись с демоном лицом к лицу. С тех пор от них не было ни весточки.

Лин просто стоит, переваривая новости. Она держится очень прямо, лицо ее абсолютно спокойно. Джеревесса восседает с поистине царственным видом, и ее лик тоже безмятежен. Эша держится чуть поодаль, опустив голову, так что ее лицо — спокойное или нет — скрыто тенью. И вдруг я, словно открыв книгу, подмечаю все те едва уловимые знаки, что выдают бурю их истинных эмоций. Пальцы девочки-королевы сложены домиком и побелели от силы, с которой они давят друг на друга. Кулаки Лин сжаты в узловатые комки с напряжением, которое напрочь отсутствует на ее лице. Мы опоздали всего на несколько дней, и все потеряно. Так вот в чем заключался план, но никто не посоветовался по этому поводу с королевой Ватачи, и теперь нет армии, а есть лишь огромное количество голодных, больных и напуганных людей.

«Но кого же ты привела?» — произносит Джеревесса. «Кто стоит тенью за твоей спиной?»

Сперва мне кажется, что она имеет в виду Эшу, но, конечно же, она говорит обо мне.

Лин приходит в себя при этих словах. У нее нет армии, но у нее есть маг. Она представляет меня Третьей Дочери, и я несколько встревожен тем значением, которое наша хозяйка придает этому заявлению.

«Он может победить демона?»

«Во времена моей прабабушки его силы свергли Ульмота и уничтожили его чудовищных последователей. Он — последний из древнего рода Создателей», — говорит Лин, бросая на меня взгляд, полный такой надежды и благоговения, что я едва не оглядываюсь через плечо, дабы узреть, что за супергероя она там увидела. Мои показатели взлетают: наверное, мне следовало бы быть польщенным, но моя естественная, подавленная реакция на все это — чувство тошноты. Я поднимаю руку, чтобы пресечь дальнейшие разговоры, но уже слишком поздно.

«Это великое дело», — заявляет Джеревесса. «Мой народ уже который день знает лишь поражения».

«Тогда давайте принесем победу», — мгновенно отзывается Лин.

Она прямо-таки сияет, ведь ее наконец-то восприняли всерьез, но единственная причина тому — я, а я вовсе не... я вовсе не...

Я бесстрастен. Я хладнокровен. Какое увлекательное народное суеверие, о да. Отличный материал для сноски, когда я вернусь на аванпост. «Первобытные верования и их деструктивные последствия» — монография Нира Иллима Тевича, антрополога второго класса.

Глядя на бесстрастные черты лица волшебника, Лин завидовала его спокойствию. Она с радостью променяла бы ночь мучений и слез на способность встречать крах с невозмутимым лицом при свете солнца. И да, она действительно возвращалась тайком, чтобы приглядывать за ним, с новым мечом в руке на случай появления зверя. И видела, как он сбросил свою маску. В детстве ей рассказывали историю о волшебнике, который прожил сто лет, и каждый рассвет он был прекрасен и гладок ликом, словно юноша четырех Сезонов Бурь, но — как открыла его неосторожная невеста — каждую ночь он разом старел на все свои годы, обращаясь в иссохшее, узловатое чудище. Ниргот Старший не старел, хоть и повидал немало веков. Вместо этого по ночам на него обрушивалось то, что она могла счесть лишь накопленным за всю жизнь ужасом, страхом и мукой — всеми теми мелкими чувствами, с какими приходится бороться простым смертным, но какие волшебник, похоже, мог просто отложить на потом. Лин чувствовала жуткую вину за то, что предала его доверие, и горькую зависть перед этим новым проявлением его могущества. Об этой магии не слагали легенд, и все же прямо сейчас она казалась куда полезнее, чем призыв молний или повеление монстрами.

Эша тоже подглядывала за волшебником, как обнаружила Лин незадолго до того, как он снова присоединился к ним. Хуже того, она накрыла Ниргота Старшего одеялом, потому что жителям Побережья и в дурном сне не привиделось бы бросить спутника в походе без заботы. А это означало, что мужчина знал: они не сдержали своего слова, из-за чего было трудно смотреть ему в глаза, хотя он, казалось, и не придавал этому значения.

Вдобавок он по-прежнему звал ее просто по имени, отбросив почетный титул, а теперь и вовсе просил ее саму звать его так же. Это пугало еще сильнее, заставляя вспоминать о том волшебнике из сказки, который, несмотря на свою мощь, все равно хотел, чтобы принцесса была его собеседницей за столом и спутницей в постели. Она со страхом ждала мига, когда призовет его силу, и он назовет свою цену. В конце концов, она сама впуталась в подобную сказку, постучав в двери его башни. Ей следовало бы помнить, чем оборачиваются такие предания. «И теперь я в ловушке, и не могу просто передумать. Волшебник здесь, подле меня».

И поэтому ей придется извлечь из этого максимальную выгоду, пока он не обратит к ней свое суровое, бесстрастное лицо и не выдвинет свои требования. Она могла бы, по крайней мере, вернуть немного света жителям Ватачи.

Ей было интересно, кем же была настоящая Джеревесса, третья дочь, за маской гражданского долга? Еще одной непутевой наследницей, слишком далекой от престола, чтобы иметь вес, и обделенной доверием, раз ее не взяли с собой? Или же преданной и послушной дочерью, которую вечно обделяли важными поручениями, оставив прилежной хранительницей ключей, пока другие совершали государственные визиты и принимали дипломатов? Разузнать не было никакой возможности — не в таком положении.

Впрочем, следующая часть обещала быть самой легкой. Джеревесса разослала глашатаев объявить о сборе Круга просителей — за стенами города, ибо внутри попросту не нашлось бы места для столь великого множества людей. К моменту, когда Лин со спутниками прибыли, для них уже сколотили помост, а вокруг собралась исполинская толпа — пожалуй, куда большая, чем та, перед которой когда-либо приходилось держать речь матери Лин. Да, если судить чисто по головам — зрелище внушительное, вот только у матушки никогда не было столь отчаявшихся слушателей. Обычно Круг сзывали из-за того, что у той или иной общины копилась обида — на двор, на сограждан, на разбойников или чужеземцев. Избранные просители поочередно выходили вперед и излагали, как беда ударила по ним, со вполне прозрачным намеком: Корона обязана что-то предпринять. После того как они заканчивали, королева или ее представитель давали взвешенный ответ, соглашаясь, отклоняя предложения или выдвигая свои. Иногда Круг собирался и на следующий день, и просители объясняли, почему предложенные меры недостаточны для устранения их бедствий; иногда представитель королевы давал понять, что некоторые бедствия придется терпеть. Поскольку бедствия часто были связаны с налогами, это было не редкостью, но в целом такие Круги были частью эффективного управления любого государства, и правитель, что пренебрегал ими или не желал созывать, рисковал столкнуться с куда менее законными способами изъявления народной воли.

Джеревесса, по крайней мере, держала речь сама. Она стояла на помосте и взывала к своему народу, а глашатаи, вставшие в толпе тут и там, разносили ее слова дальше. Она выразила глубокую надежду, что ее матушка и воины со дня на день возвратятся с добрыми вестями — чаяние, которое разделял каждый и в которое не верил никто. Затем она указала на Лин и провозгласила: «Бедствия Орда не остались незамеченными за нашими рубежами. Не все отвернулись от нас. Я представляю вам Линессу, Четвертую Дочь Ланнесита, могущественнейшего и блистательного из наших восточных соседей!» Это было явное преувеличение, ведь Ланнесит отродясь не ладил с лесными королевствами и обычно лишь стравливал их между собой. Толпа осталась равнодушна, но Джеревесса еще не кончила.

«Где же воины Ланнесита?» — спросите вы», — отчеканила она, и Лин неловко переступила с ноги на ногу, ибо именно этим вопросом многие в толпе и задавались. «Где их сверкающие доспехи и знамя с Жар-птицей?» — продолжала Джеревесса, вскинув руки, дабы упредить нараставший ропот недовольства. «Я спрашиваю вас: если бы войска Ланнесита переправились через реку к нам, насколько бы вы действительно обрадовались, увидев их? Сколько времени прошло бы, прежде чем вы спросили бы соседа: «Как думаешь, когда они уйдут?» И в каждом дворе и в каждой стране есть свои зломысливые люди. Я знаю, что если бы наша собственная армия находилась в стенах столицы Ланнеситов, то некоторые спросили бы: «И с чего бы нам уходить?»

Ей даже удалось вызвать небольшой смешок этой язвительной репликой, и Лин решила, что Третью Дочь оставили из-за ее способностей, а не из-за недостатков. Совсем не как меня, значит.

«Вместо этого Ланнесит шлет нам на выручку нечто куда более ценное, нежели мечи или стрелы», — продолжала Джеревесса. «Даже ценнее, чем серебряная кровь их королевского дома, представитель которой стоит перед вами. Выходите вперед, просители; изложите Четвертой Дочери Линессе свои жалобы».

На миг Лин испугалась, что сейчас все разом хлынут вперед, крича наперебой, но люди Джеревессы знали свое дело: из толпы чинно вышли трое — меньше, чем можно было ожидать даже при споре о налогах на дыни. Первым оказался старик, сгорбленный, но все еще широкий в плечах, с лицом, задубленным вечной жизнью под открытым небом.

«Демон пришел в мои сады и обратил мой источник существования против меня», — заявил он, переводя взгляд с Лин на окружающих. «Многие здесь расскажут ту же историю. Когда на ветвях начали появляться плоды, они были неестественными — неправильной формы, неправильного цвета. Еще до сбора урожая мы видели, как они шевелятся. Думали, что в них завелся какой-то вредитель. Мы сожгли самые пораженные, но это было повсюду». Он говорил спокойно: слова, произнесенные уже десятки раз, стали для него привычными. «А после зашевелилось оно так, словно перекинулось с древа на зверя, поползло вниз по стволам. И деревья, что принесли такие плоды, усохли и сгинули там, где эти твари кормились. А следом все то, что сожрал демон, явилось кормиться уже нами. И ничего у нас не осталось, и мы бежали». Он коротко кивнул, исполнив свой долг, и отступил на шаг назад.

Следующим просителем оказалась крупная женщина, выглядевшая изможденной от недосыпа. Ей пришлось несколько раз сипло кашлянуть, прежде чем она смогла заговорить достаточно громко, да и то одному из придворных пришлось встать у подножия помоста, чтобы громогласно повторять ее слова толпе.

«Демон пришел в нашу деревню», — услышала Лин. «Сначала это были церкитты и другие чудовища. Демон проник в них — то ли через то, что они ели, то ли через укусы, которые получали, когда забирались в лес. На них начало нарастать всякое... словно глаза, словно кристаллы. Животные дичали, а всякий, кого они кусали или кто просто слишком долго находился рядом, тоже подхватывал эту заразу. Мои сыновья пошли забить стадо, чтобы пресечь гниль, но кто-то так и не вернулся, а те, кто пришел назад, стали сами не свои. Демон забрал их себе».

Она могла бы поведать и больше, но ее мужество надломилось, и она тоже отступила назад. Перед толпой остался лишь худой, покрытый шрамами мужчина. Его левая рука была замотана тряпьем, и когда он шевельнулся, чтобы освободить ее, Лин испугалась, что сейчас увидит те самые дьявольские отметины, о которых говорила женщина. Однако вместо этого он поднял руку, начисто лишенную пальцев и отмеченную клеймом в виде сломанного дерева, что означало лишь одно: перед ними стоял изгнанный из дома преступник.

«Некоторые из вас знают меня». Его голос был удивительно сильным. «Я — Аллверит Изгнанник, и в любое другое время года для меня стоять здесь означало бы смерть». И действительно, соплеменники наградили его множеством мрачных взглядов. «Люди Третьей Дочери выбрали меня, чтобы я выступил здесь, потому что никто другой из присутствующих не видел того, что видел я. Потому что я бежал в Фарбуранд, надеясь укрыться от тени приговора, вынесенного мне в Ватаче».

Лин сверилась со своей внутренней картой и рассудила, что Фарбуранд — место пограничное, один из тех беззаконных аванпостов, куда трапперы и золотоискатели приходят пополнить припасы, прежде чем снова раствориться в глуши.

«Я видел, где демон появился впервые», — заявил Аллверит. «На одной поляне неподалеку от того места, где все деревья были заполнены его отродьем, где все зверье, от мала до велика, было порабощено им и превращено в его кирпичи и бревна для того, что он там воздвигал. Я видел круги и исполинские жгуты, прорастающие из самой земли, и все это было утыкано шипами и черными глазами. И люди тоже, все они стали частью этого — исполняли его волю или служили элементами его творения. И никто в Фарбуранде мне не поверил, а потом нагрянул демон, ведя за собой людей и зверей, обращенных в рабов его воли, и никто не спасся, кроме меня. Я пришел в Бирчари и предупредил их, но они избили меня палками за ложь, которую я якобы плел. Но здесь есть те, кто спасся из Бирчари, и они подтвердят правдивость моих слов. И тогда я пришел сюда, и я славлю регента Элхевессу, и я славлю Третью дочь Джеревессу и всех их слуг, ибо здесь мне поверили».

Он сжал единственный кулак, культя другой руки судорожно дернулась, и он отступил, погрузившись в тишину. Джеревесса выжидающе скосила глаза на Лин, и та с трудом сглотнула.

Она попыталась вспомнить, как это делала ее мать: как обращалась к столь великому собранию, звучно, размеренно и уверенно, а не как испуганный ребенок, совершенно не справляющийся с ситуацией. Сердце Лин бешено колотилось, но в ее голове зазвучали голоса наставников. Она совладала со своим дыханием, выровняла и замедлила его, выбрала в толпе несколько человек, чтобы смотреть им прямо в глаза, кивнула и развела руки, демонстрируя искренность.

«Как вы слышали, весть о бедствии в Орде дошла до Ланнесита», — сказала она им и услышала, что ее собственный голос звучит ровно и четко. Краем глаза она заметила, как Эша одобрительно кивнула ей.

«Для всех наступают черные дни, когда темная магия вырывается на волю, — продолжала она, — и такие угрозы, как этот демон, не могут оставаться без ответа. Но мы уже сталкивались с подобным колдовством прежде, в руках чудовищ и злых людей. Каждому из нас ведомо предание о Лусефе Полустаршем, в чьи дни землю терзали чудовищные звери, одни из которых уничтожали, а другие просто отравляли мир своим присутствием. И Лусеф, сведущий в искусстве магии, уничтожал каждого из них или связывал сильными заклинаниями, чтобы они не причиняли бед его народу. Говорят, что Лусеф был наполовину из нашего народа, а наполовину — из древнего рода Создателей, так что уже в детстве его понимание тайн мира превосходило познания мудрецов». И да, все знали истории о Лусефе или свою собственную версию этих историй. А потому Лин возвысила голос: «Так слушайте же о моей праматери, Астрессе, бывшей некогда регентом. Ее земли оказались под угрозой со стороны колдуна-военачальника Ульмота, который пробудил от смертельного сна некоторых из тех чудовищ, которых связал Лусеф. Ульмот вторгся со своей армией чудовищ и безумцев на землю Ланнесита, но Астресса знала: колдовство сокрушают колдовством! В час нужды она отважилась на поход к Башне Старшего, где обитал последний из того рода — Ниргот. И он скакал подле нее, и своими речами силы связал зверей Ульмота, упокоив их в сырой земле». Все больше и больше взглядов устремлялось на высокую, молчаливую фигуру волшебника, стоящего за ее плечом. Лин видела, как волна осознания прокатилась по толпе, из уст в уста; люди вытягивали шеи, силясь разглядеть его витые рога и не совсем человеческий облик. Надежда озарила их лица, точно рассветное солнце — вершины холмов.

«Я не привела с собой никаких армий», — подтвердила она им. «Я привела самого великого волшебника, чтобы он сошелся с демоном лицом к лицу и развеял его власть над этим краем. Своим мастерством и силой он проникнет в его логово и освободит ваших сыновей и дочерей от его власти; он очистит ваши сады от его проклятия и умиротворит оскверненных зверей леса. Это Ниргот Старший, последний из древних, из рода, чьи сами мысли — это магия, о которой ни один человеческий волшебник и не мечтал». Она видела их расширенные глаза, улыбки и отчаянную, неистовую жажду верить ей — ей, Линессе, Четвертой Дочери, наименее ценной в своем роду. На краткий миг она позабыла обо всем, что осталось позади: о годах позора, когда она не дотягивала до требований матери и уступала сестрам с братьями.

«Я делаю это», — осознала она. Я нашла свое место. Она вернется к матери с триумфом. Ей даруют почести и удел, приличествующие принцессе. Она станет заступницей рода и чудом эпохи.

«Мы изгоним демона в тот иной мир, откуда он явился!» — провозгласила она толпе. «Мы очистим ваши дома от скверны! За Ватачу и Ордский лес, за Ланнесит и весь мир!»

Народ взревел от восторга. Ей рукоплескали столь неистово, что Джеревесса, Третья Дочь, бросила на нее встревоженный взгляд — уж не замышляет ли гостья скорую смену правящего дома в городе? И хоть у Лин не было таких планов, признание пьянило.

Сам Ниргот безмолвствовал, и его прищуренные глаза не выдавали ни малейшего намека на то, что он мог думать или чувствовать. Он просто тенью следовал за ней до самого дворца Ватачи, в покои, что отвела им Джеревесса. Было решено, что завтра они выступят к землям демона, и Лин попросила разыскать преступника Аллверита: несмотря на клеймо, его знания могли пригодиться.

Лишь когда за ними захлопнулись тяжелые двери, Эша обронила: «Ты, пожалуй, переборщила».

«Это было то, что они хотели услышать», — небрежно ответила Лин.

«Желание и необходимость — дальние родственники», — процитировала Эша.

«Что, — раздался суровый голос Ниргота Старшего, — это сейчас было?»

Лин вздрогнула. Опьяненная собственными речами, она почти позабыла, что перед ней живое, мыслящее существо, а не легендарное оружие, которое она должна обнажить. Его лицо было… неподвижным, даже более, чем обычно, словно оно превратилось в маску, вырезанную из желтоватого дерева.

Она издала вопросительный звук, внезапно растерявшись, не понимая, к чему он клонит.

«Ты хоть понимаешь, что наобещала этим людям?» — спросил ее волшебник.

Все еще не улавливая сути, она упрямо расправила плечи. Пожалуй, это было очередное испытание — из тех, что вечно устраивают волшебники. «Вы обещали мне свою помощь, согласно вашему договору, заключенному с моей кровью. Я рассказала вам о демоне, и вы пришли со мной сюда, чтобы победить его. И мы победим. Ваша магия победит его, Ниргот Старший, и тогда все будет хорошо, и все будут спасены». Она уже почти заставила себя выговорить его настоящее имя, назвать его «Ниром», будто они были старыми боевыми товарищами или кем-то большим, но в последний миг мужество изменило ей.

Колдун созерцал ее так долго, что пауза стала невыносимо тягостной. Лин внутренне подобралась. Я, конечно, забыла о цене. Вот и настал этот момент. Однако то, что он произнес следом, настолько шло вразрез с ее ожиданиями, что принцесса покачнулась, точно человек, со всей дури толкнувший уже открытую дверь. Никаких требований плоти или верности — лишь короткое:

«Магии не существует».

Они с Эшей дружно вытаращили на него глаза, и в конце концов Эша обронила:

«Ниргот Старший, мы своими глазами видели, как вы обрекли человека на бесплодие и подчинили летающее чудище одними лишь словами».

Колдун перевел взгляд с одной на другую. «То, что ты им рассказала, несправедливо и не соответствует действительности. В мире нет такой магии, которая способна вершить подобные вещи. Пока все ограничивалось твоими байками да походами, я помалкивал. В конце концов, это и есть моя обязанность. Я должен позволять вам, людям, следовать своим традициям и верованиям, а сам просто записывать все это. Но эти люди в отчаянии». Его голос звучал ужасно монотонно, и это полное отсутствие чувств пугало до крика. Ей чудилось, будто со дна поднимается нечто исполинское и погребенное — словно морской змей, готовый вот-вот переломить рыбацкую лодку пополам. «Они голодны, больны, ранены, лишены крова. А ты скормила им ложную надежду, прикрывшись очередной сказкой про волшебство. Нет никакой магии».

«Я…» — она попыталась улыбнуться. «Ниргот Старший, вы испытываете меня. Я верю в вас. Вы сможете победить демона».

Она увидела тот самый момент, когда что-то внутри него с треском надломилось, и вся его самообладание просто отлетело в сторону. «Нет!» — рявкнул он, от него буквально разило чистым разочарованием. «Нет никакой магии, глупая девчонка. Нет никаких демонов. Есть только законы, по которым устроен мир. Я принадлежу к народу, который понимает этот мир, и поэтому мы можем делать с ним то, что тебе недоступно. Я знаю древние заклинания, позволяющие повелевать слугами и работниками древних времен, вроде тех, что откопал тот умный дурак Ульмот. У меня есть предметы силы, способные наказать моих врагов и защитить меня. Магии не существует. Я не маг, а волшебник». Он поморщился. «Не волшебник, а чародей, маг. А…» И он произнес слово, которого она никогда не слышала, резкое и чуждое на слух, вызывающее беспокойство, словно металл, коснувшийся зуба. А затем последовала тирада — целое предложение из тех же слов, брошенное вверх, мимо потолка, в безразличное небо. Проклятие волшебника.

Она и Эша ждали превращений, бедствий, ужасов. Но, по всей видимости, каково бы ни было это проклятие, оно обрушится на них позже, не сейчас. Сейчас же Ниргот Старший просто буравил ее взглядом. Руки его скрючились, точно кошмарные когти, квадратные белые зубы обнажились, а глаза едва не вылезали из орбит.

«Нет никакой магии. Мне плевать на правила. Плевать на то, что мне дозволено говорить, а что нет. Я не позволю тебе прикрываться моим именем, чтобы лгать всей этой толпе на улице. Я понятия не имею, что за демон там у них объявился, знаю лишь одно — демонов не бывает. Насколько мне известно, это может быть какой-то естественный процесс этого мира, то, что случается раз в тысячу лет, и на что я никак не могу повлиять. Что-то, что просто происходит, вот только теперь оно происходит там, где у него на пути встали люди. И если это так, я бессилен. Думаю, я в любом случае бессилен. Я не волшебник, я…» — он сник, на мгновение став самым несчастным существом, которое она когда-либо видела, — не Старший волшебник, а какое-то уродливый выродок из бродячего балагана. Затем ярость вернулась без предупреждения, и он с такой силой врезал кулаками в стену, что оставил кровавые полосы там, где кожа на костяшках содралась. Лин вздрогнула, услышав в наступившей тишине собственный писк. Но Эша лишь указала на руки Нира, где кожа на глазах стягивалась, рваные края ползли навстречу друг другу, не оставляя ни следа, ни шрама.

«Это не магия», — настаивал он, вопреки всякой логике. «Я просто такой. Я просто принадлежу к народу, который понимает, как устроен мир».

«Ниргот Старший», — медленно произнесла Эша. «Разве не в этом заключается магия? Каждый мудрец, каждый ученый, которого я встречала и кто претендовал на звание мага, именно этим и занимался. Они стремились понять, как устроен мир, чтобы управлять им и подчинять его себе. Вот что такое магия».

«Нет!» — настаивал он. «Лопата — не магия, пусть она и копает землю лучше твоих пальцев! Железо — не магия, хоть для его ковки и нужно мастерство кузнеца. Это просто знание». Он резко прижал ладони к лицу. «Нет, нет, я уже... Меня не должно здесь быть. Мне не следовало вмешиваться. С Ульмотом все было иначе. Это не мое дело. Я... поступаю неправильно».

«Ниргот Старший, великий волшебник, прошу вас», — поспешно сказала Лин. «Во имя вашей клятвы Астрессе, некогда регентше, вы нужны здесь. Это ваш долг».

«Мой долг — позволить вам всем умереть», — вымолвил он, даже без злобы, но с ужасающей, вековой скорбью. «Мне следовало просто уйти, позволить этому случиться и записать это предание для тех, кто придет после — если вообще кто-то придет. Меня здесь быть не должно. Я не часть ваших историй».

«Но Ульмот…»

«Ульмот был другим», — возразил он, но тут же поправился: «Хотя нет, Ульмот не был другим. Я внушил себе, будто это мое дело, будто он нарушает естественный ход вещей здесь, потому что воскресил древних рабочих, чтобы те сеяли беспорядки. Но весь ваш мир построен на спинах тех самых рабочих. С чего бы его деяниям быть более или менее противоестественными, чем то, что ваши люди носятся тут с мечами и королевствами? Вся суть нашего прихода сюда была ложью. Естественного состояния не существует. Вы — колония». Теперь он погрузился в иное отчаяние — в объятия того самого зверя, с которым боролся в лесу, зверя внутри себя.

Лин переглянулась с Эшей. «Я вас не понимаю», — тихо прошептала она, а затем добавила: «Нир», потому что, когда он был слаб и несчастен, это казалось проще произнести.

«Что ж, тогда я вам расскажу». Он вскинул голову, и его улыбка вышла жуткой, хрупкой. «Садитесь и слушайте, дети. Я поведаю вам истинную историю вашего народа и вашего мира, и нарушу каждый закон моего племени. Мне уже наплевать. Просто слушайте».

Около полутора тысяч лет назад ваши предки прибыли на эту планету с другой — с места под названием Земля. Они прилетели на космическом корабле, и путешествие длилось много поколений. На том корабле они спали и просыпались, рожали детей, умирали, пока последнее поколение не прошло обучение на корабле, чтобы начать процесс колонизации. Они были частью волны колонизации с Земли — великой мечты о расширении человечества во Вселенной.

Почти четыре сотни Сезонов Бурь назад древние привели людей в этот мир из иного, переправив их на лодке через моря ночи в путешествии, столь долгом, что те, кто покинул один берег, превратились в прах. И детей их детей изваяние на носу корабля, говорившее многими голосами, должно было обучать тому, как пахать, охотиться и править, ведая им о сотне кораблей и сотне берегов. Так они стали живым воплощением мечты древних.

Они высадились и принялись приспосабливать эту планету под свои нужды. Она уже тогда во многом походила на мир, который они покинули, и здесь существовала живая экосистема — нечто вроде растений и животных, пусть и без тех четких разграничений, к которым они привыкли на Земле. Инженеры этого народа изменили себя и окружающую среду, смешав земные виды с местными, чтобы встроить себя в планетарную экосистему. И то, что у вас есть сейчас — ваши посевы, ваши звери, — частью принадлежит к местным видам, частью является измененными земными тварями, а частью — их гибридами, так что от первоначальной инопланетной биосферы почти ничего не осталось.

Когда их корабль причалил, они сошли на берег земли, которая их не знала. Но они были древними, и своим ведовством принялись указывать зверям и растениям их место, нарекая их именами и наделяя ролями. Тех животных и растений, которые были готовы служить, они вознаграждали, делая их сильными и плодовитыми; тех, кто отказывался, они изгоняли в отдаленные места. Они воззвали к древним уговорам с владыками зверей, которых сберегли в ином мире, и сочетали их браком с князьями зверей той земли, что обрел корабль. И, направляя сии союзы, они принесли гармонию в мир, сделав его уделом, пригодным для правления людей.

Все это делалось исходя из понимания, что чрезвычайно дорогостоящее предприятие межзвездной колонизации станет самоокупаемым и будет продолжаться вечно — ведь люди так часто полагают, что сооружения и системы, которые они создают, будут существовать вечно. Но на Родине произошел экономический коллапс, вызванный в немалой степени огромным оттоком ресурсов на колонизационную инициативу, а колонии в большинстве своем все еще находились в состоянии, когда рассчитывали на дальнейшие поставки людей и технологий для поддержания своего уровня жизни. Однако, будучи колонистами, они приспособились к тому, что у них было. Они делали все возможное, чтобы создать стабильные системы жизнеобеспечения, которые гарантировали бы пропитание и здоровье их потомкам, и, вероятно, взирали на небо, надеясь, что Земля придет им на помощь. И по мере смены поколений они постепенно забывали свою науку и не могли починить то, что ломалось. Их предки проделали отличную работу, дав им жизнь в чужом мире, но они забыли, что именно это было их источником существования и откуда они пришли, и просто сосредоточились на выживании и процветании без инструментов, которых у них больше не было, и знаний, которые больше не приносили никакой пользы.

Но древние предвидели, что их эпоха величия угасает. То была Эпоха Старших, когда монстры безропотно исполняли волю людей, воздвигая исполинские чертоги, а ладьи бороздили моря ночи. Древние знали, что время их могущества подходит к концу, и передавали те знания, которые могли, тем, кто придет после них. Древние рассказывали, что бледные гавани иного мира стояли пустыми, и никто больше не отплывал от их причалов. На море ночи не было ни одного паруса, а слуги древних стали неуправляемыми и мятежными, и их пришлось уничтожить или изгнать в далекие края. Древние уединились в своих обителях, понимая, что их время в этом мире истекло. Некоторые по-прежнему взирали на ночное небо, но путешественников из иного мира больше не было. Некоторые позволили своей магии угаснуть и стали подобны обычным людям, а другие, не желая мириться с такой судьбой, бежали обратно в иной мир. Некоторые закрыли двери своих гробниц и больше не появлялись на глазах людей. А их потомки жили без магии, но возделывали землю, торговали и строили. И хотя они клали камень на камень без помощи чудесных слуг древних и без понимания магии древних, они все же жили и процветали.

«И когда я все это высказал, совершив вопиющее, немыслимое предательство всех протоколов невмешательства, которые мне вдалбливали в антропологическом штабе, эти две женщины просто смотрят на меня, и Лин произносит: «Да, именно так мы об этом и рассказываем». Они глядят на меня совершенно пустыми глазами, не имея ни малейшего понятия, как моя исповедь вяжется с тем, что я орал мгновением ранее во время своей нелепой вспышки. От фрустрации мне хочется топать ногами. Я только что выдал им, что вся их культура — фарс, нелепая фальшивка, выросшая на обломках сбившейся с пути и загнувшейся колонии, а они лишь кивают и поддакивают: «Ну да, разумеется».

«Нет ни демонов, ни магии», — выдавливаю я, но уже как-то вяло. Обе девицы созерцают меня так, словно я сейчас должен показать им фокус: достать кролика из уха или угадать задуманное число.

Худший из возможных исходов. Если честно, меня только что знатно переклинило. Фильтры СДП и без того трещали по швам, а уж когда Лин принялась раздавать обещания от моего имени всем этим несчастным, грязным, доведенным до отчаяния людям, наступил миг абсолютного резонанса между запертыми внутри чувствами и высшими отделами мозга — все мое существо вопило: «Это неправильно», — и поэтому, когда мы вернулись сюда, я дал волю всем этим чувствам и обрушился на них с критикой, проявив крайнюю непрофессиональность: ни одной заметки не было сделано, ни один элемент народных традиций не был зафиксирован для потомков. Я заявил им, что их культура — чушь собачья, замешанная на курьезных вымыслах об устройстве мироздания, то есть сделал ровно то, чего антрополог совершать не должен никогда. И в довершение всего, когда моя профессиональная честность лежала в руинах, они меня даже не поняли. Каким-то непостижимым образом они услышали в моих словах нечто совершенно иное.

Я перезапускаю СДП и мгновенно чувствую себя намного лучше, прекрасно понимая, что это облегчение — иллюзия, а на самом деле дела мои плохи как никогда.

«Что ж, тогда мы пойдем и разыщем, где засел этот ваш демон», — произношу я спокойным тоном. В конце концов, это может оказаться любопытным. Выйдет славная сноска к какому-нибудь из моих отчетов, который я отправлю в пустоту, уподобляясь безумцу, швыряющему проклятия в грозовые тучи. Без сомнения, несмотря на затяжное отсутствие весточек с Земли, там все сгорают от нетерпения в ожидании моего очередного сообщения.

«Благодарю вас, Ниргот Старший. Нир».

Я моргаю. Лин стоит передо мной на коленях, едва не касаясь моего колена, но тут же отстраняется — с той нерешительностью, которую они проявляют по отношению к любой физической близости. Должно быть, на моем лице отражается некоторое недоумение, потому что она отступает и поспешно встает, как раз перед тем, как я сам подумал о том, чтобы протянуть руку и замкнуть эту цепь между нами. Скорее всего, так даже лучше.

«Корабль, принесший нас сюда, был очень мал», — говорю я ей, стараясь подбирать слова как можно точнее. По какой-то причине мне жизненно важно, чтобы она уяснила хотя бы эту одну вещь. «Когда я и мои коллеги-ученые летели с Земли в ваш мир, мы постоянно задевали друг друга локтями и коленями, словно за маленьким столом собралось слишком много едоков. В отличие от ваших предков, наши звездные двигатели были совсем крошечными, пусть они и обуздывали силы поистине исполинской мощи». И бог весть, что она из всего этого выносит, учитывая все те приближения и догадки, на которые мне приходится идти при переводе. «Там, в мире, откуда я прилетел, в тех его частях, которые пригодны для жизни, тоже очень тесно: мы все живем друг у друга на шее — со всех сторон, сверху и снизу. И если кто-то опускает руку тебе на плечо, отодвигает в сторону или крепко сжимает локоть при встрече, это происходит сотню раз в день. Даже в лагере беженцев за этими стенами у каждого из них больше места, чем кому-либо из нас могло привидеться в самых смелых снах. И у ваших предков перед отлетом все было точно так же, иначе с чего бы им пускаться в столь дальний путь ради обретения нового дома?»

Лин смотрит на меня, и я понимаю, что снова ошибся. Она пытается это скрыть, но я вижу, что услышала она нечто совершенно иное. Пожалуй, я только что живописал ей муки грешников в преисподней. За запертыми вратами СДП мое настроение падает еще ниже, но внешне я остаюсь безмятежен. Я заношу очередную пометку в архив исследования.

Утром к нам присоединяется однорукий — Аллверит. Из прошлых наблюдений я знаю, что его увечье стало итогом того самого судебного процесса, о котором он рассказывал. При иных обстоятельствах такого человека погнали бы прочь от стен Ватачи или любого цивилизованного места, не оставив ему иного выбора, кроме как податься в дикари или разбойники. Однако Лин, окинув его взглядом с ног до головы — а стоял он в своем рванье, — приветствует его со сдержанным почтением, используя тон, который означает обращение высшего к низшему, но не самого высшего к самому низшему, на что имеет полное право. Я слышал, как она обсуждала этого человека с Эшей, и то, что он оказался здесь, а не на больших дорогах, промышляя грабежом беженцев, произвело на принцессу впечатление.

«В чем заключалось твое преступление?» — спрашивает она.

Аллверит вздрагивает, но смотрит ей прямо в глаза. «Кража, и не раз. И я не буду рассказывать вам о голодающих детях или о чем-то подобном. Я крал ценные вещи, потому что у меня их не было, а у других — были. Я не буду выставлять это благородным делом».

«Ты отведешь нас к Фарбуранду и демону?»

Мышца на его челюсти дергается. «Линесса, Четвертая Дочь Ланнесита, вы просите слишком многого у бедняка».

«Я прошу многого от храбреца, пусть он и был когда-то вором. Ты воровал в Фарбуранде?»

«Меньше, чем в других местах».

«Тогда помоги мне в этом деле, и я поручусь за тебя, как и Джеревесса, Третья Дочь. Ты получишь помилование и должность».

Я размышляю о том, что пальцы ему уже не вернуть, и на миг едва не обещаю ему еще и это чудо. Ведь если мне удастся доставить его на аванпост, тамошнее медицинское оборудование сможет вырастить новые ткани прямо из обрубков. Но я и без того натворил предостаточно непрофессиональных глупостей, а выносить их взгляды, когда они снова примутся беззвучно шептать друг другу слово «Магия», выше моих сил. А потому я храню молчание.

Но с пальцами или без, в глазах Аллверита стоят слезы. Сама неизменность его увечья доказывает, что люди его сорта здесь осуждены навеки, без малейшей надежды на исправление. То, что наобещала ему Лин — больше, чем он вообще смел когда-либо надеяться.

Позже я завожу с ним разговор. Он явно благоговеет предо мной, хотя я не делаю ровным счетом ничего, дабы подпитывать чьи-либо иллюзии. Рога, увы, делу не помогают. Я расспрашиваю его об этом «демоне» и о том, как тот себя проявляет. Видел ли он саму тварь воочию? Он видел что-то — его веревки, круги и прочее, — но подумал, что, возможно, это было логово демона или врата в мир, где обитают демоны. Он не видел ни человека, ни чудовища, которое могло бы быть демоном во плоти, только тех несчастных, превращенных в его слуг. Как он узнавал этих слуг? На них была печать демона: глаза, кристаллы и нечто вроде древесной гнили — что в этом мире означает чешуйчатые наросты, похожие на отслоившуюся экзему или слезающий солнечный ожог. Он утверждал, будто при нападении на поселения люди и звери действовали как единое целое, из чего он и заключил, что всеми ими движет демон.

Вполне возможно, это какой-то яд, поражающий разум — нечто вроде спорыньи, которая когда-то поражала пшеницу. Я мог бы отправить данные на аванпост через спутник для рудиментарного химического анализа. Быть может, это натолкнет на лекарство или хотя бы на вакцину, способную остановить распространение этой заразы. Я все еще могу принести пользу, пусть я и не волшебник, а демона, которого нужно сразить, не существует.

Я показываю Аллвериту коготь, который добыла Эша, и он, вздрогнув, подтверждает, что да, это вещь демона. Основой служит нижняя челюсть шрилинга, которых много в окрестностях Фарбуранда, но зеленовато-черные налеты — это печать демона. На следующую ночь, во время стоянки к западу от Ватачи, я изо всех сил пытаюсь препарировать эту мерзкую вещицу и отыскать хоть какую-то органику под чешуйками и пластинами, пораженными инфекцией. Однако, похоже, там ничего нет. Я заставляю свои глаза переключиться на большее увеличение, чем рекомендуется в инструкции, и не обнаруживаю никакой внутренней структуры — только твердые кусочки, словно всю эту кашу приклеили к нижней челюсти в качестве розыгрыша или причудливого поделки. Ничего из этого не входит в сферу моей подготовки — я ведь всего лишь антрополог второго класса — и в конце концов я бросаю эту затею. Чтобы добиться каких-то результатов, очевидно, понадобится живой экземпляр.

Еще два дня уверенного продвижения сквозь чащу. Разговоров мало. Эша и Аллверит — нет, Аллвер, как зовут его теперь остальные, что, думаю, указывает на изменение его статуса, — большую часть времени ведут разведку впереди. Мы миновали два небольших поселения лесных жителей, номинально подвластных Ватаче. Первое было в состоянии повышенной боевой готовности: у частокола стояли лучники и копейщики. Местные рассказали, что видели в деревьях следы существ демона. Я ожидал, что Лин снова заведет свою волынку о том, как привела мага на битву с демоном, но она лишь скользнула по мне взглядом и просто ответила, что мы пришли посмотреть, чем можем помочь. Опасаюсь, что многие дозорные и так разглядели меня и сделали собственные выводы, но, по крайней мере, меня не рекламировали сознательно сверх меры.

Второе поселение, к которому мы вышли, оказалось заброшенным, хотя никаких следов насилия или явной инфекции не виднелось. Местные, очевидно, ушли в тот огромный лагерь под Ватачей. Либо же, как гласило ободряющее предположение Аллвера, демон просто забрал их всех — разом, не оставив шанса на отпор.

Я расспрашиваю его, пытаясь определить вектор заражения на случай, если мы имеем дело с какой-то новой чумой. Как именно этот «демон» выбирает и подчиняет свои жертвы? Аллвер говорит, что многие из тех, кто подходил близко к логову демона под Фарбурандом, были отмечены им, как и другие, получившие ранения от зараженной демоном фауны и флоры. Но некоторые поддались заразе просто так, выказывая признаки его влияния без каких-либо видимых причин. С другой стороны, иные контактировали со скверной, но так и не подхватили инфекцию — включая самого Аллвера. Я беру на себя смелость взять образец его крови; он этому не рад, но слишком опасается мнимой магической кары, чтобы отказать. Возможно, у него есть иммунитет, который можно распространить среди населения. Инструментов мне опять же не хватает, но я отправляю сведения на спутник и жду новых данных.

В тот же день, когда мы миновали пустое поселение, мы воочию увидели печать демона.

Существует некое существо, которое местные жители называют «вермид» — это слово является прямым потомком старого английского слова «vermin» («вредители») и предполагает, что эти существа стали непреднамеренными беглецами из ранней колониальной программы разведения. Они представляют собой модифицированных грызунов, прекрасно чувствующих себя на деревьях, длиной примерно в половину человеческой руки, плюс вдвое больше — цепкий хвост. Их мешанина черт земной и местной биохимии делает их прожорливыми и всеядными вредителями во всех отношениях.

Но, как выясняется, бывают напасти и похуже вермидов. Мы натыкаемся на особей, пораженных «демонической» инфекцией, и это глубоко тревожное зрелище. Они явно чем-то больны, и мне на ум сразу приходят паразитические земные грибы, чей жизненный цикл запускает глубокие поведенческие и физиологические изменения в организме хозяина.

Вермиды сбились вместе, образовав нечто вроде живого шпиля. Я насчитываю двадцать семь штук, но могу ошибаться: они частично слились в единую массу — конечности, головы и хвосты срослись в разных точках, образовав общее тело высотой не менее четырех метров. Мы видим, как отдельные особи (или их части) шевелятся, причем ближе к вершине конструкции; нижние же члены, частично вросшие в подобие корневой системы под ними, неподвижны. Все это сооружение пестрит пятнами скверны: высыпаниями хитиновых пустул, гнездами бусин, похожих на черные глаза, странными жесткими волокнами или волосками и участками чешуйчатой шкуры — словно вермиды стали жертвами незавершенного превращения в какое-то иное, еще менее приятное существо.

Я приказываю остальным держаться подальше и не принимаю никаких возражений. Сам приближаюсь с крайней осторожностью, переводя свою иммунную систему в режим повышенной готовности, чтобы отразить любую угрозу. Мне сразу становится жарко и неуютно, но это лишь сигнал о том, что защитные протоколы активны. Сейчас меня от этого покроет сыпью, но надеюсь, что это также позволит мне отразить любой патоген, который решит на меня покуситься.

Я беру образец этой вермидовой массы, отрезав дергающийся палец у одного несчастного зверька, и тут же отступаю на случай, если вся эта штуковина решит нанести ответный удар. Но никакой реакции от этого нечто не следует. Моя рабочая гипотеза — это своего рода плодовое тело, вроде гриба, что предполагает распространение инфекции через споры по воздуху.

Вот только мои внутренние приборы фиксируют странные остаточные сигналы. Вокруг этого гротескного шпиля наблюдаются электромагнитные флуктуации, которых в лесу точно нет. Они уходят... в никуда, насколько я могу судить. Стоит сделать шаг назад, и они исчезают — мгновенно, без постепенного затухания. Замерив широкий спектр вблизи шпиля, я обнаруживаю целую серию рабочих длин волн: некоторые чуть дальше инфракрасного диапазона, некоторые в спектре коротковолновой радиосвязи, другие — на уровне рентгеновского излучения. Все это настолько беспорядочно, что я вряд ли бы это заметил, если бы не ритм: активность идет не по всем частотам разом, а передается от одной к другой. Ритм лишен строгой регулярности, но имеет повторяющиеся отрезки — почти как перекличка, которую я могу отследить от волны к волне. Сигналы слабые, а излучение менее опасно, чем прямые солнечные лучи. Похоже, они ведут с кем-то диалог, но затухают всего в нескольких метрах от источника. Чему я не нахожу объяснения. Как будто они исчезают в какой-то дыре, или я улавливаю их в виде отраженного сигнала откуда-то, благодаря какому-то атмосферному эффекту.

Мой анализ пальца вермида, проведенный той ночью, не выявил в нем никакой необычной микробиологической жизни — ни земного типа, ни более простых местных аналогов, ни искусственно созданных гибридов этих двух видов, над которыми работали колонисты.

Я не нахожу ничего, что объясняло бы странную электромагнитную активность.

Мы оставляем вермидов позади и направляемся к Бирчари, который, по словам Аллвера, был захвачен инфекцией всего десять дней назад. Я не верю в демонов, но, учитывая увиденное, не виню здешних людей за то, что они используют это слово.

Лин успела укрыться с глаз долой прежде, чем ее вывернуло наизнанку. Еще один повод позавидовать волшебнику, способному отложить свои эмоции до более подходящего момента. Она слышала эти рассказы, но, как всем известно, в пересказах все преувеличивается. Только в данном случае все оказалось хуже, чем кто-либо мог предположить, словно демон все это время придумывал для себя новые развлечения.

Желудок у нее скрутило не от жалости к вермидам, а от ужасающей мысли, что где-то в лесу может стоять похожая башня высотой двадцать футов, свитая из корчащихся человеческих тел, скрепленных между собой таким же отвратительным образом.

Эша разбудила ее среди ночи — рука на плече и тревожный шепот над ухом. Лин вцепилась в меч, ожидая худшего... Хотя кошмары ее воображения блекли перед реальностью. Но впереди явно кто-то был — крупный и бесшумный. Сочетание не из приятных.

Они разбудили остальных, даже Ниргота Старшего. С оружием наперевес они пробирались по ночному лесу, вздрагивая при каждом хрусте веточки, натыкаясь друг на друга, их хриплое и испуганное дыхание прерывисто звучало в ушах друг друга. Лин увидела движение: огромная угловатая туша замерла над гнилым стволом поваленного дерева. Долгое время она оставалась лишь тенью, изредка переступавшей множеством лап. А затем…

«Это чудовище волшебника», — сказала Эша. Ее глаза лучше видели в темноте. Аллвер, само собой, и без того косился на волшебника, а уж от его фамильяра и вовсе пришел в трепет, так что пришлось вкратце пересказать ему историю о твари, сожравшей меч Лин у башни Старшего.

Ниргот просто безэмоционально уставился на них. «А где демон?» — спросил он, явно ожидая продолжения их охоты. Потому что, судя по всему, он с самого начала знал, что чудовище здесь, когда они незаметно подкрадывались к нему. Просто не додумался об этом упомянуть.

«Он не причинит нам вреда», — отмахнулся он, по-прежнему не до конца понимая ситуацию. «Он слышит мой голос. Я — почти единственное, что он слышит в этом мире, и поэтому следует за мной. Но он не нарушит моих запретов. Скоро, скорее всего, какая-то его часть перестанет функционировать, и мы оставим его позади».

Возможно, именно из-за повторного появления чудовища и того, как легко волшебник его прогнал, они оказались совершенно не готовы к тому, что открылось им дальше.

Аллвер привел их к стенам Бирчари — городка, лишь номинально входящего в пределы владений Ватачи, практически самоуправляющегося, за исключением тех случаев, когда приезжал налоговый караван. Больше никаких сборов не будет. Половина города представляла собой пожарище, которое, должно быть, подпитывалось нефтью и ароматной смолой, экспортируемой из феодальных владений Орда, — той самой, что так прекрасно пахла и так яростно горела. Этот запах тяжело висел в воздухе и, вероятно, маскировал менее приятные ароматы. Огонь пронесся по зданиям, деревянной стене и полосе самого леса, прежде чем затухнуть. Вокруг валялось множество обугленных тел — как людей, так и животных.

«Это не дело рук демона?» — безжизненно спросила Эша.

«Думаю, нет», — угрюмо отозвался Аллвер. «Но пожар они устроили из-за него». Насмотревшись на то, на что способен демон, Лин рассудила, что гибель в огне была куда более милосердной участью.

«Как он пробрался за стены?» — допытывалась она.

«Он уже был за стенами, внутри самих людей», — отозвался Аллвер.

«Мы входим?» — Эша, судя по всему, не горела желанием.

«Мне нужно получше изучить его знаки», — произнес Ниргот Старший, и Лин тоже захотела пойти: «Мы держим путь на Фарбуранд, или как можно ближе к нему, к логову демона, который видел Аллвер. Думаете, что-то из того, что мы увидим в руинах Бирчари, будет хуже этого? Давайте поглядим на то, что можно увидеть. Пускай лицезрение его злодеяний укрепит наш дух и научит нас мести».

«Красивые слова», — устало обронила Эша, ведь она тоже слыхала эту эпическую песнь и не имела времени на подобные глупости. Лин, впрочем, в первую очередь пыталась разжечь отвагу в собственной душе. Остальные могли принимать или отвергать героические саги, но именно эти предания питали ее вдохновение в детстве и привели к Башне Старшего. Она могла только надеяться, что они приведут ее еще дальше.

Она обнажила меч, и Эша последовала ее примеру, перехватив в свободную руку пращу со свинцовой пулей наготове. У Аллвера имелась увесистая дубина — изгнание наверняка научило его ею пользоваться.

Они осторожно зашагали внутрь через исполинский почерневший пролом в стенах, оставленный пожаром, глядя на бревна, развороченные взрывами бочек со смолой, лопавшихся от жара. Уцелевшие постройки за проломом пестрели пятнами чешуйчатой гнили, и от многих из них тянулись длинные усики. Они подергивались и колыхались в безветрии, подмигивая черными бусинами, которые Лин могла счесть лишь глазами. А это значит, что демон нас видит.

Ниргот Старший уже шагал к ближайшей устоявшей стене, держа наготове свои маленькие металлические инструменты — точно так же, как до этого он срезал и запечатал в склянку часть вермидова шпиля. Лин держалась прямо за его спиной, высоко подняв меч, чтобы демон видел, насколько она его не боится.

Что-то шевельнулось между зданиями, и она испуганно зашипела и отскочила назад, заставив остальных застыть на месте.

«Я кого-то видела», — поклялась она.

«Кого-то или мертвеца?» — спросила Эша, и одно-единственное окончание превратило слово, обозначавшее живое существо, в нечто больное, мертвое или гнилое; нечистое.

«Оно шло как человек», — рискнула произнести Лин. Впрочем, дальнейшие объяснения не потребовались, ибо оно — они — заковыляли им навстречу.

Она насчитала троих. Лишь один прежде был человеком. Из двух других один оказался церкиттом — длиннотелым короткопалым зверем, какого бирчарийцы держали для охоты. На нем все еще красовался ошейник, хотя кожа на шее вздулась бугристыми волдырями, так что ремешок почти терялся в них. С одного бока его тела облезла пернатая шкура, обнажив покрытую язвами плоть и россыпь тех самых твердых черных глаз. Вторая нечеловеческая фигура состояла из саркеров — вредителей, докучавших всем отсюда и до самого Ланнесита. Лин прекрасно знала этих шестиногих тварей размером с ладонь: в конце каждого Сезона Бурь за них назначалась награда, и люди выстраивались в очереди у дворца ее матери, неся на плечах шесты с покачивающимися тушками, дабы получить вознаграждение. Поначалу ей почудилось, будто перед ней изуродованный саркер ростом с человека, ковыляющий на неестественно сочлененных лапах, но затем она осознала: перед ней был саркер, сотворенный из саркеров. Сотня этих тварей была просто спрессована в единое подобие живого существа — бесформенное туловище, вывернутые конечности, — но все это состояло из еще живых гадин, чьи свободные лапки и ротовые органы корчились в непрекращающейся агонии.

Меж этих двух чудищ двигалось то, что когда-то было мужчиной. Он стоял на двух ногах, глубоко перекосившись на один бок. На нем все еще оставались добротные одежды лесоруба, хотя швы с одной стороны лопнули до самой талии, где его спина и плечо были покрыты твердыми пластинами и зазубринами, между которыми торчали длинные бахромчатые нити. На другом плече у него была дополнительная рука и часть головы, словно кто-то прижимался к нему, а потом большую часть тела оторвали, оставив лишь эти куски. Единственный оставшийся глаз был закрыт, и Лин была благодарна за это. Его собственная голова, наклоненная под странным углом, на три четверти скрывалась под густым наростом демонической скверны, поглотившим обе глазницы. Из этой косматой массы на них коварно поблескивали пять мерцающих дисков.

«Да хранят нас предки», — выдохнула Эша. «Уносим ноги».

«Нет», — отрезала Лин. Если они побегут сейчас, то уже не остановятся, пока не доберутся до самого Ланнесита — и кем она тогда будет? Что станет с Ватачей? И сколько времени пройдет, прежде чем демон перекинет свою скверну через Бесплодный Пик прямо в ее родные края?

И тут Ниргот произнес: «Там голос».

Никто, кроме него, голоса не слышал, а три чудовища продолжали ковылять вперед, сдерживаемые собственными мутациями. Но Ниргот явно на чем-то сосредоточился. Он поднял руку и водил ею из стороны в сторону, словно это было новое ухо, которым он пытался выследить источник звука.

«Внутри них и внутри каждого очага этой болезни», — сказал он. «Слышен голос, говорящий в одном и том же ритме. И он обращается к… кому-то в другом месте. Он зовет туда и принимает команды, но я не могу взять в толк, как этот голос приносится сюда и как уходит. На редкость любопытно».

«Я не слышу никакого голоса», — выдавила Лин. Твари подбирались совсем близко, и ей нестерпимо хотелось дернуть волшебника за рукав.

«Вы и не услышите. Этот голос рожден не глоткой, но я все равно его слышу. И я могу говорить на той же частоте».

«Вы можете говорить с этими тварями? Или с демоном через них?» — недоверчиво спросила Эша. «Вы можете изгнать его?»

«Не знаю. И не думаю, что там есть с кем говорить — это не разум. Но если этот голос — часть его жизни, связывающая его части воедино, то, возможно, я смогу использовать подобный голос, чтобы разделить его на части». Он рассуждал абсурдно спокойно перед лицом надвигающегося кошмара, но Лин чувствовала, как ее собственные нервы скрежещут между зубами и внутри черепа. Она не могла больше этого выносить. Ей не под силу было сохранять надлежащее герою хладнокровие.

«Сделайте это!» — приказала она ему.

«Ну что ж», — обронил он, и три твари резко замерли и задрожали. Не было ни командных слов, ни магических жестов — лишь воля волшебника, сковавшая их по рукам и ногам.

Аллвер шумно, прерывисто выдохнул. Лин видела, что он стоял позади Эши, но не сбежал и держал дубину наготове, что говорило в пользу ее доверия к нему.

«Вы их подчинили?» — спросила она.

«Не совсем», — Ниргот нахмурился. «Я просто перекрикиваю тот голос, которым оно связывает свои части, чтобы оно само себя не слышало. И, лишившись собственных команд, эти куски стоят без дела…» Его глаза сузились. «Оно говорит».

«Вы уже это говорили».

Ниргот Старший замер. «Оно говорит со мной».

Лин стало физически плохо. «Вы — волшебник. Вы можете сопротивляться ему».

«Дело не в этом», — ужаса на его лице не читалось, но какое-то страшное откровение явно поразило его. «Оно осознало меня, ведь я заговорил так, как говорит оно. И теперь оно вопрошает меня. Я не понимаю. С чем мы здесь столкнулись?»

«О чем оно спрашивает?» Лин не могла говорить громче, чем шепотом.

«Ни о чем, никаких знакомых слов, но, по-моему, оно хочет узнать, кто я такой. Думаю, я, наверное, первое существо, которое оно здесь встретило и которое для него реально».

«А люди Фарбуранда, здешние жители?» — встрял Аллвер.

«Лишь ресурс», — холод в его голосе пугал едва ли не сильнее, чем стоящие перед ними демонические рабы. «Ваш демон глух к человеческой речи. Возможно, он вообще не существует как материальное существо. Но он существует в речи, которой пользуется, между своими частями, и теперь я тоже». Тон его голоса изменился, когда он задумался. «Так кто ты, собственно говоря…?»

Все чудовища дернулись одновременно, словно марионетки, управляемые одними и теми же нитями. Лин видела, как их конечности вывернулись так, что это должно было в клочья разорвать ткани в суставах.

«Кажется, я начинаю понимать», — легкомысленно обронил Ниргот. «Пусть не то, чем оно является, но хотя бы как оно устроено. Я могу сотворить круг, который не пропустит голос демона. Это убережет нас от участи стать его добычей». Он скользнул по ней взглядом, и на его лице даже мелькнула тень улыбки, словно весь этот неописуемый кошмар был лишь забавной шарадой, предложенной гостям за ужином.

«Берегись!» — вскрикнула Эша, едва он закончил, и тут же женщина с Побережья рванулась вперед, дернув Лин назад с такой силой, что та повалилась на землю. Ниргот Старший резко обернулся, глядя скорее на Эшу, нежели на монстров, и в этот миг из груди оскверненного мужчины вырвалось нечто: колючая, четырехсуставчатая конечность с шипами, которая, должно быть, занимала почти всю его грудную клетку. Она хлестнула вперед, дальше, чем смог бы дотянуться копьеносец, и вонзилась Нирготу прямо в живот, подняв тучу брызг крови.

ОЙ.

Проклятье.

Оно проткнуло меня.

Проблема с болью в том, что хотя теоретически она — хороший сигнальный индикатор на панели управления разума, предупреждающий, что пора бы вытащить руку из огня, — на самом-то деле... она... просто..

Когда все индикаторы загораются, как фейерверк, они мешают нажимать нужные кнопки.

Именно поэтому у меня есть функция ее отключения, способность превращать все эти раздражающие попытки тела спасти себя в невозмутимые короткие отчеты, графики и уведомления от моих внутренних систем.

Но когда ситуация доходит до такого состояния (когда какая-то зараженная, кровожадная тварь вонзает свой яйцеклад мне прямо в живот), чинный марш этих мелких отчетов превращается в форменную метель из предупреждений и сообщений об ошибках, пока я полностью не слепну. Пока сенсорные данные от моих реальных органов чувств не оказываются напрочь вытеснены бурной внутренней технической жизнью, упорно требующей, чтобы я прокликал все эти всплывающие окна и меню. Я бы обязательно высказал все это производителям, будь это хоть сколько-нибудь выполнимой задачей.

И вы ведь знаете, каково это — когда устройство, от которого вы зависите в куче мелких дел (без коих когда-то, возможно, прекрасно обходились, но которые теперь жизненно важны для вашего благополучия), начинает барахлить? Знаете это чувство, когда оно сыплет предупреждениями, гудит, вздрагивает, зависает, отказывается запускаться? Чувство уязвленной беспомощности: „О нет, теперь придется это чинить, иначе я не смогу сделать ничего из того, что должен». Этот тошнотворный, зияющий ужас оттого, что, несмотря на всю свою цивилизованную утонченность, вы на самом деле не понимаете, как все это устроено, так что для вас это сродни магии? Ну так вот, здесь все точно так же, за исключением того, что этот зависший компьютер — вы сами, эти предупреждения и критические ошибки — вы сами, и если система отрубится и откажется перезапускаться, то история на этом закончится.

И вот я здесь, просто избавляюсь от ошибок, просто смахиваю их в левую сторону своего мысленного взора, силясь вернуть хотя бы номинальный контроль над собственным разумом. И чуть было не пропускаю главное. Серьезно, они должны были сделать его вдвое крупнее остальных.

Финальное предупреждение: Терминальные меры защиты от внешнего загрязнения активированы.

Я чуть не пропустил его, потому что все еще паникую, в исступлении от всех этих сыплющихся предупреждений и сообщений, которые выдает моя система. Но вовремя осознаю, что это на самом деле означает.

Отмена! — командую я мысленно. Отмена терминальных мер защиты от внешнего загрязнения! Подтвердить прием! Я не умер! Я, блядь, не умер!

На секунду мне кажется, что я опоздал. Предупреждения все еще валятся сплошной стеной, и это упрямое маленькое подтверждение едва не теряется в хаосе. Я представляю себе, как там, наверху, спутник парит в небесах, уже разогретый и готовый исполнить свою самую крайнюю функцию ради сохранения чистоты изучаемой культуры. Ведь все те правила, к которым я отношусь так беспечно — те, что я нарушал слишком часто и нарушаю прямо сейчас, ввязываясь во все это, — по задумке должны иметь первостепенное значение. Какой прок изучать культуру, если она наложит лапу на наше барахло и внезапно скакнет из варварства прямиком в космическую эру. Какое в этом удовольствие?

Развязавшись с этим, я разбираюсь с остальным. Переустанавливаю СДП и запускаю ее заново. Теперь я хотя бы пригоден для того, чтобы адекватно реагировать на все прочее. Сжимаю медицинскую информацию до удобоваримого объема. Процедуры исцеления запущены. Ткани регенерируют. Серьезные повреждения нескольких важных органов, но я достаточно аугментирован, так что при необходимости мог бы, пожалуй, вырезать собственное сердце и починить его вручную. Главное — уложиться в час-другой. Я выкарабкаюсь.

Я не сразу понимаю, сколько прошло времени: системный сбой начисто стер мою внутреннюю непрерывность. Спутник утверждает, что с момента удара пролетело почти два часа. Если только мой обидчик не собирается смаковать процесс, вряд ли меня пырнут еще раз. Не подцепил ли я инфекцию? Очнуться и обнаружить себя деталью нерушимой человеческой пирамиды — вот после чего я точно пожалел бы, что отменил Терминальные меры, а ведь эту систему по щелчку пальцев уже не активируешь.

Но нет: я успел развернуть защиту, и она была наготове еще до попытки выпустить мне кишки.

Я открываю глаза.

Мы на лесной поляне. Меня уложили возле поваленного дерева, подстелив одно одеяло и укрыв другим. Наброшены они сикось-накось, что указывает на Лин — Эша раскладывает вещи идеально ровно.

Могу ли я сесть? Сверяюсь со своим внутренним врачом. Регенерация тканей продвинулась достаточно, чтобы разрешить легкую активность. Сажусь.

Рядом кто-то вскрикивает, посылая судорожную волну шока по мышцам, которые вполне могли бы обойтись без подобной встряски. Аллверит — нет, Аллвер, извините — вскакивает на ноги. Судя по всему, была его очередь сидеть у постели умирающего волшебника. Или покойного волшебника. Лишь с опозданием я соображаю, что одеяло, наброшенное на мое лицо, у них, вероятно, имеет определенный культурный подтекст. Очередной провал по части антропологии.

«Ну, именно поэтому я и всего лишь второго класса», — бормочу я, что ровным счетом ничего бы им не сказало, изреки я это даже на их наречии.

Я смотрю через поляну и вижу Лин.

Она переоделась. Она проделала весь этот путь в унылой и прочной одежде — из шкур животных и плотной ткани, в такой одежде, в которой только и стоит таскаться по глухомани, если у вас нет моих преимуществ. Теперь же на ней красуется одежда куда более изысканная: кираса (кажется, это так зовется?) из металлических чешуек, которую она, должно быть, хранила свернутой на самом дне своего мешка, а под ней великолепно расшитая блуза, черная с серебряной нитью. На плечах, там, где на старой колониальной форме находился бы знак миссии, красуются красные гербы с эмблемой в виде распростертых крыльев, пиктографическое происхождение которой восходит к старому посадочному модулю, приземлившемуся примерно там, где сейчас стоит дворец Ланесситов. Позади нее глухо позвякивает круглый щит, а ладонь замерла у эфеса вложенного в ножны меча. Она до кончиков пальцев — принцесса-воительница, и даже в моем нынешнем жалком состоянии мне неловко признать, что мое сердце пропускает удар.

Она так похожа на Астрессу. Ее предок, правда, шла на войну в гораздо более бронированном снаряжении, но цвета те же, как и осанка. Осанка того, кто готов ввязаться в драку с демоном, чародеем, монстром — с чем-то сверхчеловеческим, чего они не в силах постичь, но знают, что обязаны дать отпор.

«Вы... это вы?» — спрашивает она, и я понимаю, что ее рука у эфеса меча — вовсе не пустая поза.

«Я не заражен». Хотя теперь я уже не уверен, что слово «заражен» здесь вообще применимо. «У меня против этого иммунитет».

Глаза у нее красные. Уж точно не обо мне плакала. С холодной рациональностью, навязанной СДП, я констатирую: нет, не обо мне. Будь это так, она выглядела бы чуточку веселее теперь, когда я хожу и разговариваю. Аллвер здесь, а это значит…

«Оно забрало Эшу», — глухо произносит она. «Когда демонические рабы напали, вы испепелили того, что ударил вас, а мы набросились на остальных втроем, и рубили и колотили их, пока они не превратились в ничто. Но после того, как мы унесли ваше тело — унесли вас — из Бирчари, у нее... на ней проступила эта печать».

«Помоги мне встать, пожалуйста. Отведи меня к ней».

Аллвер подставляет мне руку — ту самую, без пальцев, — и я поднимаюсь на ноги, лишь слегка опираясь на него. Глаза у него огромные: он боится меня едва ли не сильнее, чем демона. Переставлять ноги — по-прежнему сложнейшая логистическая задача, и каждый шаг порождает новые запоздалые сообщения об ошибках, с которыми приходится разбираться на ходу, но он все же доводит меня до места, где лежит Эша.

Она по-прежнему остается собой. Ее лицо полно осознания того, что с ней происходит. Чешуйчатая масса разрастается с одной стороны головы; там виднеются участки содранной кожи, где кто-то пытался просто соскоблить заразу до крови, но обнаружил, что она с такой же легкостью прорастает из ран. Несколько мерцающих черных бусин усеивают линию ее скулы. Органы чувств, но никак не глаза, я полагаю. Мне интересно, воспринимает ли управляющая сила физический мир так же, как мы, пусть даже опосредованно через своих приспешников.

Мои системы выбрасывают очередную волну ошибок, словно полуутопленник, выкашливающий последнюю горсть воды из легких, а затем начинают выполнять свою работу. Я улавливаю эту электромагнитную сигнатуру, точно так же, как и раньше. Она появляется из ниоткуда и уходит в никуда. Если я отхожу назад, никаких следов ее не видно, ее невозможно перехватить, она просто… существует в самой точке инфекции. Словно слышишь звук из открытой двери, когда проходишь мимо. Мой разум цепляется за эту мысль. Открытая дверь... но куда? И это невозможно. Электромагнитный спектр устроен иначе. Сигнал не может просто материализоваться в точке назначения, не преодолев разделяющее их пространство от источника. Я не знаю, с чем мы имеем дело.

Но я знаю, как это работает. Я опускаюсь на колени рядом с Эшей, видя, как ее глаза следят за мной. Слезы катятся по ее щеке, и я вижу, как нитевидный усик, похожий на плеть, тянется к ним из покрытой коркой раны.

«Сделайте это», — выдавливает она. «Я просила Линессу, но она отказалась. А вы сделаете, правда? Вы не чувствуете так, как чувствуем мы. Вы не будете сожалеть».

«Буду, но позже», — отвечаю я ей. «Найдется великое множество вещей, о которых я пожалею позже, а быть может, и всегда. Но прямо сейчас мне не обязательно это чувствовать».

«Тогда сделайте это, пожалуйста», — просит она и зажмуривается изо всех сил, стиснув зубы.

И я делаю. Я разворачиваю поле, генерируемое моими системами, пока оно полностью не накрывает ее.

По пятну скверны, разросшемуся на ней, пробегает рябь, и я вижу, как десятки волосовидных отростков вытягиваются из-под чешуек, слепо водя по воздуху, словно пытаясь нащупать опору. Я достаю свои инструменты, но боюсь, что руки мои недостаточно тверды для подобной работы: запасы физической энергии на исходе из-за колоссальных усилий по самовосстановлению организма.

«Лин, Аллвер, идите сюда». Я протягиваю им свой мультитул и показываю, как менять его форму. С этой задачей они справляются быстрее, чем я сам, когда впервые взял его в руки. «Счистите с нее эту заразу, как можно аккуратнее».

Она отделяется легче, чем я думал. Похоже, я нарушаю не только сигнал связи, но и само взаимодействие между паразитом и его носителем. И все же требуется час тяжелой работы, чтобы полностью очистить лицо Эши, а затем заняться другими очагами на ее теле, которые я нахожу по их отчаянным попыткам восстановить связь. У Эши навсегда останутся шрамы — скорее от удаления, чем от самой инфекции, — но, честно говоря, не думаю, что ее это будет волновать.

В конце концов я снова отключаю поле и выжидаю, уловлю ли эфирную болтовню демона. Лишь тишина, благословенная тишина. Я объявляю ее исцеленной, а затем вновь разворачиваю поле — на этот раз в полную силу, чтобы укрыть всех четверых, и настраиваю каскад подсистем для его поддержания, несмотря ни на что.

После этого я очень устал. Я сажусь на одеяло, прислонившись спиной к поваленному дереву. Повисает долгое молчание. Когда я наконец открываю глаза, то вижу, что все трое смотрят на меня.

«Что?» — спрашиваю я с некоторым раздражением.

«Я обязана вам жизнью», — просто говорит Эша. «Мне нужно вернуть этот долг. Как это делают с такими, как вы?» В ее голосе звучит почти недовольство. Потому что, спасая ее, я нарушил всевозможные традиции, которые пытаются восстановить порядок вокруг того беспорядка, который я устроил, точно так же, как и демоническая инфекция. И, поскольку я не являюсь частью их мира, их обычаи не могут принять меня, и от моего вмешательства навсегда останется социальный шрам.

«Просто… я и так сделал слишком много, слишком сильно вмешался. Просто… скажи «спасибо» или вроде того». Я неопределенно машу рукой.

«Я найду способ», — настаивает Эша. Я вижу, что это будет ее грызть. Но уж лучше это, чем другое.

«Если бы вы были лекарем, я бы одарила вас почестями во имя моей матери, покровительством, землями», — говорит Лин. «Вы спасли мою ближайшую подругу». Как покровительница Эши, она связана тем же долгом и чувствует себя так же неловко.

«Послушай, Лин», — и она снова вздрагивает, и на волне своих размышлений я понимаю почему. Мы не друзья, а я позволяю себе вольности, даже не осознавая этого. «Линесса, Четвертая Дочь», — обращаюсь я к ней официально. «Я собираюсь сказать тебе то, для чего у меня нет подходящих слов в этом языке. Меня послали наблюдать за вашим народом и за тем, как вы живете, чтобы мой народ мог узнать о вас. Меня послал мой народ, которого уже давно нет, так что я с тем же успехом могу считаться последним из Старшей Расы, как вы меня называете. Меня послали наблюдать и не действовать. Смотреть, как вы болеете, смотреть, как вы воюете, смотреть, как вы умираете — чтобы я мог изучить ваши погребальные обряды. Смотреть и никогда не вмешиваться, чтобы не заразить вас моей собственной превосходящей культурой. И я немного нарушал правила, когда у вас возникали проблемы из-за реликвий былых времен. Я говорил себе, что это не заражение на самом деле, ведь я лишь устранял другие внешние влияния. Я мастерски умею пролезать сквозь лазейки в правилах». И все это переведено на ее язык настолько точно, насколько я способен, — но удалось ли мне передать точные коннотации слова «пролезать», когда имеешь дело с тем, кто в глаза не видел хорьков? «А теперь я зашел слишком далеко. Вы не могли этого знать, но величайшая опасность, которой вы только что подвергались, исходила от меня. Ведь если бы я умер или если бы возникла хотя бы угроза моей смерти, тогда…» И как мне рассказать ей о спутнике на его вечной орбите там, за краем атмосферы? «Тогда на вас обрушился бы небесный огонь, Линесса. Просто чтобы не дать вам завладеть моим телом». Она не понимает, но, наверное, так даже лучше. Только сейчас, на исходе трех столетий после потери связи, я начинаю осознавать, насколько сломанной на самом деле была моя собственная «высшая» культура. Они оставили нас здесь вести исчерпывающие антропологические записи о падении каждой земной пташки. Но не дали поймать ни одну из них. Позволили знать, но категорически запретили сопереживать.

Лин опускается на колени рядом со мной, хотя и сохраняет определенную дистанцию. «Вы заслужили право называть меня Лин, если хотите». Это огромная уступка, и ей страшно на нее идти. Я копаюсь в своих архивах и воспоминаниях и предполагаю, что в обычных социальных условиях это стало бы открытой дверью к большей близости в будущем, впустив меня за некий невидимый, но важнейший порог. И она боится меня — боится того, что я могу сделать, если этой двери между нами не будет. И, положа руку на сердце, я не могу сказать, что она неправа. Потому что я сам — сплошной хаос, и кто знает, что я почувствую, когда спадет блок СДП? Не говоря уже о том, что переход на аналог обращения по имени с кем-то из местных — это тоже абсолютное нарушение протоколов защиты от культурного заражения. Так что, очевидно, мне следовало бы отказаться. Это был бы рациональный выбор, продиктованный СДП.

Но слово не идет с языка, и вместо этого я просто киваю и молчу. Судя по всему, этого согласия достаточно, потому что в ее глазах вспыхивает и уже не гаснет новая искра страха. Она — принцесса из сказок, которая дала обещание волшебнику и знает, что его обязательно потребуют выполнить. А я — тот самый волшебник, и я понятия не имею, что могу натворить, когда перестану быть собой (или когда стану собой в большей степени).

Вслух же я произношу: «А почему ты вообще так одета?»

Этот неуместный вопрос застает ее врасплох; она мгновенно принимает оборонительную позу и смущается. «Вы были мертвы», — говорит она мне. «Эша больна. Я собиралась попросить Аллвера отвести меня к логову демона за Фарбурандом. И вызвать его на бой».

«Ты собиралась сделать что?» Я честно не понимаю, о чем она говорит.

«Я собиралась вызвать его на бой. Бросить демону вызов, чтобы он сразился со мной», — вызывающе бросает она, а затем ее голос срывается от подступившего отчаяния. «Ведь именно так это и делается».

Что-то зреет во мне, прямо за щитом СДП. Я вижу приближение этого чувства так, как человек мог бы бесстрастно наблюдать за внезапным паводком, стоя посреди сухого русла реки. Конечно, СДП удержит все под замком, чтобы я мог принимать взвешенные и разумные решения. И неважно, что все мои системы растянуты до предела из-за процесса самовосстановления. Неважно, что я слишком часто полагался на этот блок после своей вспышки в Ватаче.

Я чувствую, как разрывается мое сердце — так, что я никогда не смогу это исправить, даже если бы прямо сейчас вынул его и попытался подкрутить. Я смотрю на Линессу, Четвертую Дочь, облаченную в свои лучшие одежды, с мечом на бедре, которая собиралась сделать то, Что Делают Принцессы, когда в мире объявляются чудовища, демоны и волшебники. То, чего они наверняка на самом деле не делали в те времена, когда зарождались ее мифические хроники. Потому что мифы упускают всю грязную реальность и сохраняют лишь То, что мы хотели бы сделать, а вовсе не То, как мы поступали на самом деле. Но она храбрая, а может, и глупая, и она знает, что этому существу — которого даже я не понимаю — нужно противостоять и победить его, и другого пути она не знает. И, честно говоря, в рамках ее культуры и доступных технологий вряд ли нашелся бы ответ получше, так что: поединок, почему бы и нет?

Меня охватывает ужасная печаль, но в некотором смысле это хорошая печаль. Это не свинцовый груз моего собственного самосожаления и страданий, не биохимические последствия сбоев в обмене веществ и когнитивных функциях, которые просто накладывают мрачный фильтр на все, независимо от того, есть ли для этого повод или нет. Мне грустно за Линессу, Четвертую Дочь, которая пытается стать кем-то, кого никогда не существовало в этом мире, терпит неудачу, потому что это невозможно, и пытается снова.

«Давайте отправимся в Фарбуранд, к логову демона», — говорю я ей. «Я не знаю, что мы там найдем и что сможем с этим поделать, но я могу помешать демону наложить на нас свою печать. Я бы предпочел, чтобы мы избегали подвижных элементов демона, потому что, как ты видела, я не могу отразить физический вред так же, как его влияние. Но если мы сможем добраться до этой исходной точки, то… кто знает?»

Я смотрю на остальных двоих. Ни один из них не хочет этого, и я не стал бы винить их, если бы они ушли. Но Эша любит Лин и не оставит ее, а Аллвер… думаю, в нем разгорелась частичка огня Лин. Он человек, который принимал неверные решения, страдал за них и уже списал свою жизнь со счетов как потерянную. Теперь у него появился шанс перестроить себя, и, отбросив все это скверное прошлое, мы обнаруживаем под ним внутреннюю силу характера, о которой даже он сам не догадывался.

«Я проведу вас туда», — подтверждает он с таким видом, будто сам не верит собственным словам. «Я покажу вам демона».

Следующей ночью Ниргот Старший настоял на том, чтобы они нашли поляну, а затем некоторое время безучастно вглядывался в ясное ночное небо, в мерцание звезд, словно покрытых инеем. Сидя незаметно рядом, Линесса заметила, как шевелятся его губы, словно он вел неслышный разговор с невидимым существом. Он закончил внезапно, повернувшись прямо к ней, так что у нее не осталось времени притвориться, будто она занималась чем-то другим, а не наблюдением за ним.

«Я… разговаривал со своим фамильяром, — сказал он ей, — если для тебя что-то значит».

Это было далеко не самое странное, что он когда-либо говорил. Она хорошо знала это слово по дворцу, где им обозначали самых разных прихлебателей, слуг и придворных, которые с почтением кружили вокруг своих господ, словно в танце.

«Еще один «работник»?» Она употребила архаичное слово, которое он выбрал, говоря о чудовище, встреченном ими в горах.

«Хотя иногда также и мой хозяин», — согласился он, и это тоже казалось вполне согласующимся с тем, что она знала о волшебниках из сказок. «Он пролетел над нами, и я видел то, что видел он. Лес скрывает многое, но я видел Фарбуранд, и видел дальше, туда, где находится эта штука, что бы она собой ни представляла. Мой фамильяр различает там какое-то сооружение — наверное, это и видел Аллвер. Теперь со стен Фарбуранда его невозможно не заметить».

«А сам Фарбуранд?»

«Зарос. Не лесом, а… просто. Нам туда лучше не ходить».

«Ваш фамильяр… он может что-нибудь делать, кроме как смотреть?» Ведь сейчас она не собиралась отказываться от любой помощи.

Он моргнул, и она почувствовала, что он озадачен, хотя, если это и было так, недоумение таилось глубоко внутри него, и на его лице проступило лишь слабое любопытство. «Он может многое, но не станет. У меня нет полномочий просто заставить его подчиниться. Существуют правила, определяющие, что он будет делать по моему приказу, а что — по собственному усмотрению. Лин… э-э, Четвертая Дочь, прости меня, но ты воспринимаешь мои слова слишком спокойно. Ты… Прости, ты не можешь понять, что я…» Он нахмурился. «И я, конечно, не должен тебе этого рассказывать». В конце концов, волшебники — существа сдержанные. Возможно, часть его соглашения с фамильяром заключалась в том, что он хранил его секреты.

«Можете ли вы хотя бы сказать мне, что вам сказал демон?» — спросила она. Нападение, заражение Эши — все это кричало громче, чем его недавнее откровение, но у нее было предостаточно времени для раздумий. «Он сказал вам, чего хочет? Есть ли какой-то способ повелевать им или задобрить его?» Она была полна решимости сразиться с демоном, но чем больше она облачалась в доспехи и готовилась бросить вызов, тем меньше верила, что это к чему-то приведет. Запоздалый момент, чтобы начать думать, как ее мать: что грандиозные сказочные жесты, возможно, далеко не самый эффективный способ помочь миру.

Ниргот Старший недоумевающе уставился на нее, но затем, очевидно, понял, что она имеет в виду. «Он говорил», — медленно произнес он. «Я не смог его понять. Что бы он ни сказал мне, это отличалось от того общения, которое он вел со своими частями. Но…» Он покачал головой. «У меня нет нужных слов ни в моем языке, ни в твоем. Он чего-то хочет. Или, по крайней мере, он движим необходимостью что-то делать, возможно, в силу самой своей природы, так же как природа дерева — расти. Не завоевание. Не голод. И не жестокость. У него есть потребность и причина поступать так, как он поступает, и быть таким, какой он есть. Но ни эта потребность, ни эта причина ничего для меня не значили. У меня даже нет для этого слов или понятий».

Эта мысль, казалось, сильно потрясла его, и Лин ощутила, будто сама земля уходит у нее из-под ног. Перед ней был Старший — древний волшебник, который жил в своей неприступной башне с незапамятных времен и вернулся из мертвых. И он боялся — пусть даже больше своего собственного непонимания, чем самого демона.

«Ты употребляешь слово «демон», — произнес он наконец. «Что ты вообще под ним подразумеваешь?»

Лин нахмурилась. Ей казалось совсем не к месту поучать колдуна в подобных вещах. «Ну вы-то наверняка…»

«Ты помнишь того сломанного работника, которого мы встретили в горах?»

«Который все еще идет за вами».

«Я велел ему уснуть, уйти, но та его часть, которая должна повиноваться таким словам, повреждена». Он пожал плечами. «Ты ведь не назвала бы его «демоном»?

«Нет». Это было очевидно для нее, но, судя по всему, не для него.

«А слуги, которых подчинил Ульмот, когда мы с Астрессой выступили против него, — не демоны?»

«Чудовища».

«Совсем другое слово, иное по происхождению», — заметил он, словно про себя. «Так что же такое демон в твоем понимании? Что именно все разглядели в том, с чем мы столкнулись?»

«Что-то извне». Ей казалось, что он испытывает ее. «Что-то, что не является частью нашего мира и желает нам зла».

«Извне», — повторил он, опять скорее себе, чем ей, и указал пальцами на ночное небо. «Там, сверху?»

«Нет, просто извне», — и у Лин возникло странное ощущение, что теперь именно он, Старший, не понимает ее.

На следующее утро ее разбудил крик Аллвера. Он нес последнюю вахту, и рассвет принес сквозь ветви деревьев нечто большее, чем просто дневной свет.

Лин обнажила меч прежде, чем успела принять осознанное решение, вскочила и направила острие в просветы между деревьями. Ее сны и без того были полны демонической скверны: знакомые лица и места, изуродованные этими чешуйчатыми, покрытыми язвами-глазками наростами. Теперь она ожидала, что со всех сторон на поляну хлынет жуткое воинство сросшихся, изъеденных гнилью, уродливых и неузнаваемых тварей.

Однако гость был всего один, и хотя желанным его назвать было трудно, демоническая порча его не коснулась. Ниргот призвал того самого исполинского летающего слугу.

Первые лучи рассвета коснулись его металлической кожи, когда он тяжело закачался в воздухе, приближаясь к ним. Кольца, служившие ему крыльями, — каждое из которых было настолько широким, что Лин могла бы провалиться сквозь него во весь рост, — с грохотом задевали ветви, поднимая в воздух мелкую пыль. С тех пор, как они видели его в последний раз, он лишился одной ноги, а на его панцире виднелись блестящие шрамы от неизвестных столкновений. Но даже с такого близкого расстояния он по-прежнему выглядел устрашающе. Ниргот стоял перед ним, подняв руку, и его пальцы, казалось, подавали знаки, управляя спуском. Все трое молча наблюдали за ним, оставаясь в тени чудовища, но не поддаваясь страху. Лин подумала о том, что он говорил: это существо — пережиток далекого прошлого. Когда-то оно было слугой мага, а теперь, лишившись хозяина, следовало за Нирготом, надеясь, что тот даст ему наставления.

Он говорил с ним на языке, непонятном никому из них, то и дело отдавая приказы, иногда задавая вопросы. У существа не было собственного голоса, но по поведению волшебника казалось, будто он каким-то образом получает удовлетворительные ответы. Наконец существо неуверенно поднялось в воздух, резко вильнуло в сторону и скрежетнуло по дереву, ободрав верхние слои коры так, что сок брызнул водяной пылью, а затем вернулось ввысь, поднимаясь до тех пор, пока снова не превратилось лишь в силуэт.

«Он будет ждать неподалеку», — сказал Ниргот. «В нем осталось не так много жизни. Его силы иссякли за те века, что он спал. И я боюсь того, что может случиться, если эта зараза способна поразить и его. Лучше пока держать его на расстоянии».

«Но у вас есть план», — закончила за него Лин. Его лицо дрогнуло, и на нем появилась едва заметная улыбка.

«Несколько идей».

«Он сразится за нас с демоном?»

«Давай сначала посмотрим на самого демона».

По расчетам Аллвера, они должны были увидеть Фарбуранд еще до конца дня, даже несмотря на замедлившийся шаг. Лес вокруг все сильнее поражала демоническая порча, а это означало, что им приходилось делать крюки, чтобы обойти самые густые заросли. Лин ожидала, что по мере продвижения они просто будут сталкиваться со все большим и большим разложением, но порча появлялась пятнами, разбросанными по всему лесу. Целые рощи деревьев обросли плотным слоем чешуи, похожей на листья; они зловеще поблескивали множеством наблюдающих глазков и ощетинивались лениво колышущимися щупальцами. Часто в эту паутину попадали животные, и между ними, ветвями и стволами уже не было четкой границы. Их тела пульсировали и подергивались, впрочем, как и сами деревья. Некоторые очаги заражения находились в постоянном движении: сами стволы деревьев переплетались друг с другом, словно медленные, беспокойные пальцы, а корни вздымались, медленно таща за собой через чащу целые огромные скопления и оставляя позади взрыхленный след опустошения.

Внутри одного такого переплетенного узла деревьев находился человек. Они подошли к нему, привлеченные криками. Она — так предположила Лин — частично находилась между двумя стволами, словно спряталась там до того, как порча овладела ею. Теперь лишь очертания указывали на то, что в этой группе деревьев когда-то укрылось человеческое тело. Сами растения то расходились дальше друг от друга, то сжимались обратно с пугающим ритмом, до боли напоминающим дыхание, и с каждой судорогой человеческий силуэт растягивался до хруста костей. Крик вырывался в момент этого растяжения, исторгаясь из окаймленной чешуей дыры на лишенном иных черт лице.

«Это просто шум», — заверил их Ниргот Старший. «Просто воздух силой выталкивается из легких». Лин не была уверена, говорит ли он так потому, что альтернатива слишком ужасна, чтобы о ней думать.

«Вы не можете использовать свою силу, чтобы спасти ее?» — попыталась узнать она. «Как спасли Эшу».

«Ты видела, что пришлось сделать, чтобы вырезать эту тварь из тела твоей подруги». Ниргот смотрел на кричащее существо с той пугающей бесстрастностью, которой она горько завидовала в такие моменты. «Ты видела тех, кто напал на нас в Бирчари. Можешь представить, что останется, когда ты вырежешь всю эту зараженную плоть?» Он нахмурился и наклонился так близко к деревьям, что Лин испугалась за него. «Я слышу голос демона», — произнес он. «Я слышу его в момент его появления, словно эхо в пещере, но не сам его первоначальный голос. Он доносится из неведомого мне направления…»

«Точно так же, как вы разговаривали со своим фамильяром», — заметила она.

Ниргот покачал головой. «Нет. Тому… есть весьма простое объяснение, если только знать секрет. Но этому у меня объяснения нет. Все должно быть так, как ты говоришь, неким схожим искажением мироустройства, но… я не могу этого объяснить». И это, как она видела, угнетало его куда сильнее, чем ее саму. Насколько же ужаснее считать себя мудрецом и оставаться в таком же неведении, как тот, кто изначально знает, что он глупец?

Единственным благословением было то, что им почти не попадались свободно движущиеся части армии демона. Те люди и звери, что еще могли ходить, держались, как она догадывалась, на самом краю зоны влияния демона — там, где они могли бродить и разносить скверну дальше. Здесь же все уцелевшее слилось в единую уродливую массу. Они находились в тылу врага.

К самому Фарбуранду они спускаться не стали. Аванпост, крайний предел влияния лесных королевств, был полностью окутан порчей демона, а внутри покосившегося частокола раскачивалось и блеяло какое-то огромное, единое существо. Его раздутая округлая туша виднелась над стеной, занимая почти все пространство. Они поспешно прошли мимо, и на этот раз волшебник не изъявил желания изучить феномен поближе.

Вскоре после этого Аллвер заявил, что уже близко логово демона, и с наступлением вечера они разбили лагерь.

«Если мы разведем костер, он узнает?» — спросила Лин, но у Ниргота не нашлось ответа. Весь день он был молчалив, глубоко уйдя в себя. Сейчас он смог лишь выдавить: «Не знаю. Я ничего не могу сказать об этом. Я не знаю, почему я не знаю». И затем, едва она стала отходить с твердым намерением пережить холодную ночь как получится, он перехватил ее запястье.

Она замерла. Вот и настал момент? Он требует от меня какой-то платы, иначе оставит нас здесь? Но он не смотрел на нее; его пальцы, казалось, действовали по собственной воле.

«Мне понадобится время сегодня ночью», — неловко произнес он. «Но я не могу просто уйти и обустроить собственный лагерь в стороне отсюда. Мне нужно встретиться лицом к лицу с врагами, что таятся во мне самом, как и прежде. И мне страшно, Лин. Линесса. Из-за того, что мы увидели, и из-за моего собственного невежества. Я должен повелевать любыми странностями этого мира, ведь мой народ знает тайны вселенной. Мы путешествуем по ночному небу, создаем артефакты силы и меняем собственные тела, чтобы больше не зависеть от человеческих слабостей. И все же я в этом лесу с тобой, и тьма между деревьями пугает меня ничуть не меньше». Его голос звучал монотонно, этот бесстрастный тон отчаянно спорил с самими словами, которые он произносил.

«Что вам нужно, Старший?» — спросила она его. «Что я могу сделать?» Вот оно. И у меня не будет выбора, кроме как заплатить его цену.

Но он лишь ответил: «Я не знаю. С Астрессой все было иначе. Я собираюсь начать чувствовать, Лин. И это будет больно. И я захочу все бросить. Мне не захочется ничего делать. А если станет совсем плохо, я, возможно, просто захочу умереть. И я могу говорить тебе все это только потому, что моя защита еще держится. Прямо сейчас я могу рассуждать об этих вещах совершенно отстраненно. Но час расплаты настал. Мне от него не скрыться, а завтра нужно будет мыслить ясно».

Лин подумала о чувствах, об их хороших и плохих сторонах. «Сегодня вечером у нас не будет костра, — сказала она, — но у нас будет то, что дарит свет костра, когда друзья собираются вместе в трудную минуту. И, возможно, это поможет вам почувствовать что-то другое, что-то лучшее».

Он безучастно уставился на нее, а она пошла поговорить с остальными.

Позже она уловила момент, когда он ослабил свой железный самоконтроль: никакого громкого взрыва эмоций, никаких проклятий в адрес небес — он просто ссутулился, уходя в себя, и его голова поникла. Она поняла, что он изо всех сил старался это скрыть, ведь стыд — это тоже чувство. Поэтому, когда она заговорила, то обратилась не к нему, а к Эше и Аллверу, и то, что она рассказала, было сказкой.

Лин выросла на сказках. Она ввязалась во все это, взвалив на свои плечи этот добровольный долг, именно из-за них. Когда появляется нечто подобное этому демону, принцесса крови должна выступить вперед, чтобы сразиться с ним. Так устроен этот мир. И она поведала такую сказку — о какой-то принцессе зари веков и иной угрозе, которую встретили сталью, отважными речами и непокорным духом. Она постаралась исполнить ее как можно лучше, вспоминая, какие чувства вызывали у нее эти истории, когда она сидела у ног матери, будучи еще слишком маленькой и наивной.

Затем инициативу перехватила Эша, рассказав одну из запутанных прибрежных сказок, где истории крылись внутри других историй, полных унижения для гордецов и удачи для хитрецов. Аллвер начал с того, что поначалу казалось притчей о трех братьях, но затем вылилось в потрясающе непристойный анекдот, какой дома никто и никогда не осмелился бы рассказать Четвертой Дочери. Потом снова наступил черед Лин, и она вызвала к жизни еще одно предание о героях из какой-то стертой временем минувшей эпохи, когда другой демон явился извне, чтобы столкнуться с мужеством, клинками и разгадыванием загадок. Так они и шли по кругу там, где должен был гореть костер, а Лин украдкой поглядывала на ссутулившегося волшебника, пытаясь понять, возымело ли все это желаемый эффект. Он не смеялся над шуткой или забавными поворотами в рассказе Эши. Казалось, он не воодушевился и ее собственными вдохновляющими речами о героях. И все же она чувствовала, что он слушает.

А потом, когда ее очередь наступила в третий раз, она набралась смелости, протянула руку и коснулась его руки, наклонив голову в приглашающем жесте.

«Что ж, ладно». Его голос звучал медленно и мрачно, но все эти истории, тем не менее, зацепили что-то глубоко внутри него и вытащили это на поверхность. «Я расскажу историю о волшебнике».

Прежде он говорил ей много такого, понимания чего явно от нее не ожидал, но для нее все было совершенно понятно. Разговоры о древних, о магических слугах-работниках и духах-фамильярах — все это идеально укладывалось в ее собственные сказки и представления о мире. Его нынешняя история была иной. Лин едва могла за ней уследить; он рассказывал плохо, ведь быть волшебником — вовсе не то же самое, что быть бардом, да и на ком ему было практиковаться в этом искусстве в своей башне? Он возвращался назад, повторялся, вносил исправления, противоречил сам себе и делал такие скачки в логике, что никто не мог толком за ним уследить. И все же суть до нее дошла: жил-был волшебник, но этот волшебник был всего лишь человеком. Он явился из иного мира волшебников — того самого, откуда давным-давно начали свой путь ее предки. Он пришел в свою башню — на свой аванпост, как он его называл, — чтобы наблюдать и изучать, а не вмешиваться. Но затем остальные древние ушли, вернулись в свой иной мир и закрыли за собой двери, и он перестал слышать их голоса в ночном небе. Его терзал страх, что весь его род, каждый до единого, встретил какую-то мрачную судьбу. Искусство путешествовать по небесным рекам было утрачено множество смертных жизней назад. Он остался последним.

Она и раньше знала, что он последний из Старших, но никогда не задумывалась, что именно это значит. Как ужасно осознавать, что ты — последний из чего-либо.

Но к концу повествования часть этого бремени его отпустила. По положению его тела было видно, что зверь все еще нависает над ним, но, возможно, его удалось отогнать на шаг-другой. Лин взяла его за руку, Эша перехватила вторую, и после неловкой паузы Аллвер замкнул этот круг.

«Расскажи мне об Астрессе и Ульмоте», — попросил Ниргот почти как ребенок перед сном. «Расскажи мне так, как знаешь ты. Расскажи, какими мы были».

И Лин отыскала в себе последнюю сказку. Она во всех красках воссоздала деяния своей славной прародительницы и поведала волшебнику, каким его помнят: Нирготом Старшим, грозным, мудрым и могущественным, чья магия превратила разрушительных чудовищ Ульмота в обычные статуи, чтобы Астресса могла сойтись с военачальником лицом к лицу, клинок к клинку, и сразить его.

В конце он улыбался, и по его щекам текли слезы. «Все было не так», — произнес он. «Не совсем так. Но твоя версия лучше. Продолжай рассказывать ее именно так». А затем, после долгого пристального взгляда, добавил: «Ты не Астресса».

Она вздрогнула, но он сказал это без упрека.

«Я должен помнить об этом. Ты так на нее похожа, но ты — это не она». А потом, когда ей показалось, что он уже все сказал: «Я любил ее так сильно, как только способен любить что-либо в этой жизни. Что, впрочем, не так уж и много. И ты не она, но ради нашего уговора я уничтожу этого демона для тебя, если смогу».

По подсчетам Аллвера, мы находимся в часе ходьбы от логова демона. Полагаю, пришло время мне оправдать свое звание волшебника.

Прежде всего я запускаю свой дрон: эта штука размером с насекомое не рассчитана на длительную работу, но я собираюсь вести всю эту операцию дистанционно, и дрон должен будет служить мне глазами. Ориентируясь по спутниковой карте и показаниям Аллвера, я направляю его к месту обитания демона, гадая, что же мне предстоит увидеть.

Это не дом. А дальше я почти сразу вступаю на зыбкую почву догадок.

Настоящий очаг заражения здесь оказывается на удивление локальным, не более полукилометра в поперечнике. На окраинах скверна идет тонким слоем, ближе к середине сгущается в плотное, буйное кольцо наростов, а к центру снова выравнивается. Впрочем, я уже понял, что «демон» захватывает территорию вовсе не ради самой земли.

В центре находится нечто, что несовершенные сенсоры дрона определяют то ли как место крушения, то ли как иную форму вторжения. Поверхность земли волнистая и деформированная, а в самом ее сердце что-то выросло. Это не просто какая-то ранее существовавшая структура, покрытая тем растительным покровом, который мы видели в других местах. Это новое извержение — целая батарея переплетающихся щупалец или кабелей, толщиной превышающих человеческое тело, завязанных узлами и спутанных друг с другом так, что мой разум настаивает на том, что это не случайность, хотя никакого рационального узора не просматривается. Вся эта интуитивно ощущаемая конструкция изгибается дугой вверх и назад на высоту, пожалуй, около десяти метров, где она соединяется со своим противоположным элементом и сцепляется с ним в уродливый, запутанный ком, образуя тем самым завершающий камень образовавшейся арки. И я стараюсь проводить свой анализ как можно более объективно и спокойно, в значительной мере опираясь на систему цифрового контроля, потому что эта арка — дверь в какое-то другое место. Это не дом демона, а его ворота.

Подозреваю, что недостаточные сенсорные возможности дрона не позволяют в полной мере оценить увиденное. Он не способен обработать то, что можно увидеть в пределах арки. Мне кажется, что там простирается какой-то ландшафт, но я не могу проанализировать его с точки зрения перспективы и расстояния. Мне кажется, что я пытаюсь осмыслить нечто, не предназначенное для того, чтобы быть заключенным в привычное количество измерений. Дрон придал виду цвета, и хотя эти цвета ужасны и диссонируют, они также являются лишь искусственными маркерами, поскольку дрон не может воспроизвести то, что видит. Я ничего не могу из этого понять.

И тем не менее, именно отсюда исходит сигнал. Каждый импульс резонирует сквозь арку так мощно, что дрон улавливает его без труда. Но стоит отвести дрон чуть назад, и все исчезает; сам сигнал не распространяется через какое-либо различимое пространство. Я видел, как его отправляли оттуда и принимали здесь, но для этого путешествия он проскальзывал сквозь какую-то пустоту, которая не существовала для меня и не должна была существовать вовсе.

Демон не заинтересован в том, чтобы заявлять свои права на территорию с помощью своей метки. Его шпили, искривленные трупы и прочие порождения — это ретрансляторы. Они являются точками выхода сигнала, который проникает в мир через эту дверь, словно тюлень, поднимающийся к отверстию во льду за глотком воздуха, прежде чем снова нырнуть под воду. И это пугает меня, потому что ни в одной известной мне науке, мы и не думали, что подо льдом что-то есть, а теперь там внизу безграничное темное море, и в нем обитают существа.

И я не знаю, чего они хотят. Как я уже говорил Линессе, мой краткий допрос не выявил ни жажды пожирать, ни злобы, ни даже простой потребности в размножении, и тем не менее — явное стремление. С точки зрения понимания это менее понятно, чем вирус.

Влияние демона, какова бы ни была его инопланетная цель, распространяется, проникая в мир точка за точкой, но все это исходит от этой двери. Здесь есть физическая точка опоры, от которой он зависит. Я должен сосредоточиться на том, что могу понять.

Я вызываю рабочего робота. Это жалкое устройство, у которого садится батарея и которое находится в плачевном состоянии. Однако теперь, когда я установил над ним власть, он отчаянно стремится помочь, следуя обрывкам своей первоначальной программы. Он засыпает меня просьбами о заданиях. У меня есть только одно задание, да и все остальное он все равно забудет.

Для Лин и остальных я просто сижу, прикрыв глаза и отдыхая. Они слышали, как работник с грохотом пролетел над головой, волоча сломанные конечности и содрогаясь в воздухе всякий раз, когда сбоили его репульсорные поля. Но в роботе еще оставалось как раз достаточно жизни для моих целей.

Это строительный модуль. У него отличный набор алмазных зубьев. А если все остальное не сработает, я взорву батарею и буду надеяться, что взрыв справится с задачей.

Мне приходится полагаться на свой дрон, потому что данные с датчиков самого робота повреждены. Я отправляю его внутрь с безрассудной скоростью, так что он чуть ли не исчезает в огромной аномалии, которой и является сам портал. Вместо этого он цепляется за каркас тремя своими уцелевшими ногами.

«Взять образцы с максимальной агрессией», — командую я ему, и его буровые жвала с жужжанием оживают, сыпля ржавчиной и пылью и вгрызаясь в арку.

Мои рассуждения основаны на поведении этого существа до сих пор — если «существо» вообще является правильным словом. Признаю, оно проделало во мне новое телесное отверстие, но за вычетом этого наше продвижение сквозь деревья никто не оспаривал. У него нет свободно движущихся частей, патрулирующих внутреннее пространство; все, к чему оно прикасалось, похоже, стало частью его релейных структур, распространяющих сигнал — который сам по себе может и есть демон, нечто, лишенное физической субстанции, но способное вызывать катастрофические изменения в живой материи. Я исхожу из того, что теперь, когда мое поле изолировало нас от его влияния, мы для него не существуем.

Робот-работник обладает весьма временным полем аналогичной природы, созданным за счет довольно сильного разгона его оставшихся компонентов. Он — идеальный убийца. Я приказал ему начать демонтаж волокнистого вещества арки.

У меня есть определенные научные обоснования для этого, а сверх того — слова Лин о природе демонов. С научной точки зрения приборы моего дрона фиксируют значительную искаженную электромагнитную активность вокруг арки, и даже его датчики показывают, что все обычные компоненты энергетического спектра подвергаются воздействию так, как будто у самой арки есть гравитационный след, которого, честно говоря, у нее нет. Создается впечатление, что что-то неестественным образом удерживается в определенной форме под давлением, оказываемым вдоль оси, которую я не могу воспринять. Разрушь арку — и куда денется пространство, которое она сжимает? Оно перестанет быть, и моя теория заключается в том, что сигнал, демон, зараза — как бы я ни успокаивал свою доверчивость — исчезнут вместе с ней.

Мне не удается проверить эту теорию. В тот момент, когда зубы робота впиваются, арка оживает. Шипастые жгуты вырываются из ее веретенообразной массы и судорожно хлещут по рабочему роботу, отбрасывая его в сторону, так что он подпрыгивая и гремя, катится по чешуйчатой земле. Он оказывается на спине, прежде чем его летные двигатели подбрасывают его на десять футов в воздух, так что он приземляется, упав на колючий холм из зараженных спиралей, которые когда-то, возможно, были деревьями. Я получаю целую серию отчетов о нанесенном ущербе, а потом — ничего.

Благодаря включенной системе СДП я не чувствую ярости, пронзающей меня, хотя могу отслеживать ее следы по показаниям приборов. Что-то явно добралось до моего лица, потому что Лин сокрушенно кивает.

«Не получилось».

«Да», — признаю я. «Арка атаковала его. Мне нужно придумать что-то другое».

*И у вас есть это другое?» Она кажется такой же спокойной, как и я, и это меня тревожит.

«Нет. Пока нет».

«Нет слов, чтобы приказать ему?»

«Это не то, чтобы…» Я сдаюсь. «Демон пришел извне, как ты и сказала. Он не слушается моих слов».

«А ваш фамильяр?» Она указывает на небо.

«Он будет шпионить для нас, но действовать не станет. Это не его дело».

И она кивает. Этот кивок просто сокрушителен. Точнее, я понимаю, что он был бы таким, если бы позволил себе сейчас огорчиться. Линесса, Четвертая Дочь, которая пришла в башню волшебника, потому что ей нужно было сразиться с демоном, наконец-то поняла. Не то, что «ваше колдовство оказалось недостаточно сильным», а куда более горькое откровение: «У вас закончились игрушки». Я все это время говорил ей, что магии не существует. Теперь я вижу, что она верит мне, и понимаю, что полагался на ее веру в магию, потому что у меня больше не осталось других вариантов, а магия, вероятно, была единственной вещью, которая могла бы преодолеть все препятствия и спасти нас.

«Тогда остается только одно», — говорит она всем нам.

«Нет», — отрезает Эша, хотя Аллвер медленно кивает.

«Такие дела решаются двумя вещами: сильной рукой и острым клинком. Так гласят легенды. Другого пути нет». И я вижу, что, несмотря на восхитительную уверенность в ее голосе, она напугана до смерти. «Я пройду через дверь дома демона и убью его. Я одна. Я не буду просить об этом никого из вас».

Аллвер явно не собирается вызываться добровольцем, и в конце концов Эша может лишь покачать головой и отступить. А что касается меня…

«Должен быть другой путь», — говорю я ей. «Ты не можешь пройти через эти врата. Что бы ни находилось за ними, это враждебно человеческой жизни, да и самой физической материи в нашем понимании. Ты будешь уничтожена, как и твой меч. Это самоубийство». И я предвижу ее возражение еще до того, как она успевает открыть рот. «Дай мне время, пожалуйста. Позволь мне найти способ разобрать эту штуку, выключить ее, разбить на части. Достаточно энергии, достаточно силы…» Но если робот потерпел неудачу, что могу сделать я? Лин уже собирается отказать мне, и я выпрямляюсь во весь свой рост — а я гораздо выше любого из них. Я напускаю на себя весь тот магический авторитет, которым она меня наделила, и говорю: «Зачем ты пришла в мою башню, если не для того, чтобы использовать мою магию против демона?»

«Магию», — эхом отзывается она.

Я заставляю себя кивнуть. Разве я не волшебник, как бы я ни пытался это переиначить?

Наконец она склоняет голову. «Восход солнца», — говорит она наконец. «При следующем восходе солнца я уйду. Если к тому времени у вас не появится магия, способная победить демона, в дело вступят рука и меч, и ничего больше».

Я не сплю. Это не такое уж большое испытание по сравнению со всем остальным, с чем мне приходится бороться. Я не хочу, чтобы Линесса Четвертая Дочь входила в эту дверь. Я не верю в ее сказки и в то, что эту тварь можно одолеть хоть сотней крепких рук или мечей. Нелепо, правда? Примитивные, дикие верования у народа, который когда-то бродил среди звезд.

И все же я внимательно изучаю данные, полученные от моего дрона и от обреченного рабочего робота, и в конце концов у меня нет ответов на главный вопрос. Они называют это демоном, и у меня нет лучшего термина, чтобы описать это. Оно делает то, что делает, наперекор любому научному пониманию. Я вижу лишь последствия его присутствия, но не механизмы, с помощью которых оно их достигает. Как оно умудряется координировать свои части, если его сигналы не проходят через разделяющее их пространство? Как оно проявляет свою метку — это изобилие полуорганических наростов, которым попросту неоткуда черпать достаточную массу? В этом нет абсолютно никакого смысла. И оттого я — чья власть над миром зиждется на знании его законов — бессилен.

Или не совсем бессилен. Если арку можно разрушить… Но если Лин попытается атаковать ее, ее ждет та же участь, что и робота.

До рассвета остается еще два часа по моим внутренним часам, когда ко мне приходит ответ. Честно говоря, далеко не самый желанный. Настолько зловещий, что мне, по правде, совсем не хочется этого делать. По-настоящему глупая затея с точки зрения Нира Иллима Тевича, ученого. Но для Ниргота Старшего, который, судя по всему, теперь какой-никакой, а волшебник, это кажется почти уместным. Мифическим, если угодно.

Я собираюсь принять судьбоносное решение. Скорее всего, это плохое решение. Безусловно, это может быть последнее важное решение, которое я когда-либо приму. Ужасное, мрачное решение, рожденное отчаянием, без сомнения. Решение, на которое отважился бы только человек, сломленный преследующим его зверем.

И по этой причине я врубаю свой СДП на полную мощность, прогоняя прочь каждую крупицу страданий, любви и ненависти — весь этот эмоциональный багаж. Марш обратно в свой карцер. Взрослые разговаривают.

С этой искусственной и стерильной ясностью я, бесстрастный как компьютер, обдумываю, что именно собираюсь предпринять. Я ожидаю, что в этом жестоком свете весь план испарится. Окажется не более чем безумной идеей, рожденной дурными мыслями и ненавистью к себе. Но самое шокирующее (или было бы, если бы я мог шокироваться) — то, что все это держится. Логическая цепочка крепка, а другие варианты отсутствуют. Если я хочу прийти к такому финалу, мне необходимы именно эти средства. А из-за полного отсутствия эмоций, в состоянии которого я функционирую, привычное человеческое отторжение столь суровых мер тоже не наступает. «Да», — говорит мне мой абсолютно чистый разум. «Это рабочий план». В этот поздний час обе стороны моей натуры перешагивают через границу и жмут друг другу руки. Теперь это единственный выход.

Мне нужно сказать ей об этом лицом к лицу, а значит, придется отключить СДП и впустить все чувства обратно. Так будет правильно. Мне нужно, чтобы мой голос дрожал, когда я стану объяснять ей этот замысел. Мне нужно, чтобы она увидела по моему лицу, насколько я серьезен. Но больше всего мне нужно чувствовать самому. Я не могу предлагать меру подобного масштаба так, словно заполняю необходимый, но докучливый бланк.

И все же, когда утром я предстаю перед ней — а она уже облачена для боя и застегивает портупею, — все, что я могу, это просто смотреть на нее. Не отрывая глаз. Она так похожа на Астрессу, а Астресса никогда бы не согласилась на что-то вроде моего плана. И Лин тоже не согласится.

Я чувствую, как к глазам подступают слезы. Хуже того, я ощущаю абсолютную уверенность, что ничего не выйдет: мне не удастся отговорить ее от ее глупого плана ради моего, который покажется ей куда более кошмарным. Который и есть куда более кошмарный, ведь из-за него, скорее всего, погибнем мы оба, а не она одна. Я просто стою под ее выжидающим взглядом и молчу, молчу еще какое-то время, пока единственным выходом не остается снова запустить СДП. Порой невозможно довести дело до конца, когда на пути встает все это месиво чувств. Иногда искренность приходится отложить на второй план.

«Пойдем», — говорю я ей. «Я пойду с тобой». О плане я пока не говорю ни слова. Это оказывается самым логичным решением.

Эша не хотела отпускать ее, но еще меньше ей хотелось идти в самое сердце демонических владений. В конце концов Лин пришлось призвать на помощь всю свою власть принцессы Ланнесита. «Кто-то должен сообщить об этом моей матери», — настаивала она. «Когда ты увидишь, как все обернется. А ты, — обратилась она к Аллверу, — ты не всегда был хорошим человеком, но в этом деле проявил себя достойно. Ты заслужил свое помилование».

После этого оставалось только идти. Путь был недолгим, если не считать того, что пролегал он через лес, полностью покоренный демоном. Им приходилось петлять, отыскивая достаточно широкие тропы, но даже там густые чешуйчатые заросли, покрывавшие каждую поверхность, подергивались и тянулись к ним. Они выбрасывали похожие на бичи щупальца, которые приближались на считанные дюймы к их коже, а затем отскакивали от невидимого щита, которым волшебник окружил их.

Кое-что из того, мимо чего они проходили, когда-то явно было не просто деревьями. Скособоченные, обросшие плотным слоем формы смутно напоминали иные тела. Густое изобилие демонических печатей стало благословением, скрывая то, на чем они выросли.

Ниргот Старший шел подле Лин очень тихо, делая длинные, торжественные шаги и опустив голову.

«Вы думаете, я умру», — обвинила она его, хотя могла бы с таким же успехом говорить со своими собственными мыслями, которые не давали ей покоя с самого начала пути.

Он остановился, глядя в пустоту или внутрь себя. «Когда мы доберемся до ворот», — сказал он, затем запнулся, закрыв глаза и собираясь с духом. «Когда мы доберемся до ворот, — повторил он, — ты должна сделать то, о чем я тебя попрошу. Поклянись мне в этом. Возможно, тебе не захочется». На его губах промелькнуло подобие улыбки. «А может, и захочется. Кто знает? Но сделай это. Поклянись. Как герой, или как принцесса, или как там у вас принято».

«Что это?»

«Волшебные дела. Клятвы и слова великой силы. Магия», — ответил он.

«Магия — это просто тайные законы мира. Расскажите мне».

Он попытался. Она видела, как в нем поднимается желание сделать это, но так и не находит выхода во внешний мир.

«Я прожил долгую жизнь», — произнес он наконец. «Нелепо долгую. И совершенно бессмысленную».

Таким образом ему удалось передать ей свою мысль, так и не произнеся самих слов.

А затем, без предупреждения, они ворвались в центральную чашу демонических владений и предстали перед аркой.

Ниргот пытался описать это, но никакие слова не могли подготовить Лин к такому зрелищу. Она почувствовала, как желудок скрутило от подступившей тошноты, когда она взглянула сквозь арку на то, что лежало за ней. Там было ярко, кричаще. У нее не было названий для этих цветов, и они резали глаза. Стоило просто посмотреть туда, как ее разум взрывался каскадами хаотичных мыслей и образов. Ей показалось, что она видит далекие пики и пропасти, сумрачные и бескрайние. Мгновение спустя они оказались не более чем морщинами на коже, поднесенной слишком близко к глазам. Чудовищное искажение придавливало мир, так что все вокруг кренилось внутрь, по направлению к арке. В то же время она казалась выше, приподнятой над землей, словно приближение к ней требовало подъема по усаженному шипами склону. На поляне царила тишина, но вопреки ей Лин слышала, как мир кричит от раны, нанесенной его плоти. Воздух вонял гниющим оловом и прокисшим золотом.

Она обнажила меч, чувствуя лишь огромную тяжесть безнадежности. Ниргот говорил ей, что это нельзя прикончить клинком, и теперь она видела его правоту. Но клинок был всем, что у нее имелось.

Она сделала три шага к арке, с трудом отвоевывая у мира и у себя каждый шаг. «Я сделаю это», — поклялась она. «Я — Линесса, Четвертая Дочь. Я — разочарование своей матери и посмешище для сестер, и у меня нет другой цели, кроме этой. Я спасу мир. Выходи и сразись со мной, демон!»

Визг истерзанного металла заставил ее вздрогнуть. Чудовищный слуга волшебника, доселе незаметно лежавший на боку, вдруг качнулся и затрепетал, слабо перебирая оставшимися ногами. Ниргот задумчиво смотрел на него.

«Это и есть ваш план? Снова направить туда ваше чудовище?» — потребовала ответа она, чувствуя, как дрожит голос.

«Нет, но…» Ниргот резко огляделся. «Ох».

«Ох?» Едва повторив за ним, она все поняла. По окружающим зарослям пошла медленная рябь; чешуйки поочередно выгибались и вставали дыбом, лавина мелких усиков проносилась по пятнистой поверхности. Крошечные бусины глаз сдвигались и сливались, превращаясь в более крупные сферы: размером с кулак, размером с голову, пока со всех сторон на них не уставились огромные темные колодцы.

«Оно знает, что мы здесь», — поняла она.

«Оно что-то засекло, пусть даже просто отсутствие самого себя в нашей тени. Я слышу, как оно снова допрашивает меня. У нас очень мало времени». Ниргот глубоко вдохнул. «Я говорил, что ты не сможешь сделать это клинком».

«Говорили, да».

«Я ошибался». На его лице странно подергивались мышцы, и Лин с завороженным ужасом поняла, что видит настоящего человека — глубоко несчастную жертву собственного разума, пытающуюся заявить о себе. Что бы этот человек сказал ей? Не слушай спокойные слова, что слетают с моих губ. Линесса Четвертая Дочь, сейчас самое время сделать в точности то, что я скажу, ни больше ни меньше. И, к ее невероятному ужасу, он принялся возиться со своей одеждой. Он возился с завязками и застежками, которые все были не на своих местах, пока наконец не освободил их и не распахнул мантию, тунику и сорочку, сбросив их с плеч и обнажив сухощавую грудь и мягкий живот. Вокруг них покрытые демоническими метками холмы сдвигались и колыхались, и отдельные их части вспучивались, словно эта спутанная масса пыталась исторгнуть из себя очертания животных и людей. Лин мельком увидела намеки на конечности, на лица и поспешно отвернулась, встретившись взглядом с Нирготом.

«Ты должна сделать это», — сказал он ей. «Сам я не могу. Даже когда боль скрыта от меня. Мне не хватает мужества». В три шага он оказался перед аркой, наблюдая, как из нее, подобно змеям, поднимаются голодные щупальца и шипастые лозы, с любопытством шаря в воздухе. Ниргот повернулся к ней, раскинув руки. «Возьми свой клинок. Режь здесь». Место, которое он указал, находилось под ребрами, рядом с тем, где слуга демона нанес удар. Она едва могла разглядеть бледную линию шрама, словно это случилось целое поколение назад. «Режь, и то, что ты выпустишь на волю, сокрушит демона, если это вообще хоть чему-то под силу. Но поторапливайся».

«Не знаю, смогу ли», — прошептала она, но ее клинок уже был обнажен, и его острие соскоблило каплю крови с его живота. Сказки, конечно, говорили о подобном: одному герою древности пришлось вспороть Жар-птицу, что несла их сквозь ночь, дабы освободить все те блага мира, которые она проглотила. Другой прошел по свету, разрезая разбросанные семена Древа Перемен, чтобы дать жизнь первым прибрежным племенам. Сказки, мифы, противоречивые притчи. Истинные, но не имеющие отношения к реальности. Но это было реальностью.

«Лин, — произнес он, — я уже давно живу без цели. Позволь мне хотя бы в этом послужить твоему миру».

«Скажи мне это, сняв свою броню. Скажи мне это своим настоящим голосом, чтобы за ним стояло твое настоящее «я», — бросила она ему вызов. Ее руки так сильно дрожали, что ей едва удавалось удерживать меч прямо.

«Это я, весь я». Позади нее металлический слуга резко выпрямился с громким грохотом болтающихся пластин; она вздрогнула и вогнала клинок на два дюйма в его живот. Его лицо побелело, но каким-то чудом он выдавил улыбку.

«Да. Но только все и сразу, пожалуйста. Мои возможности сдерживать боль и при этом действовать не безграничны». Он потянулся кончиками пальцев и коснулся ее руки, сжимавшей рукоять оружия. «Лин…»

Она сделала выпад, вонзая в него клинок, а затем, как ее и учили, выдернула его с доворотом, освобождая из плоти. Он издал негромкий звук, похожий скорее на внезапное озарение. Шатаясь, она отступила на два шага назад, со спины ощущая леденящий ужас подбирающегося к ней демона, а спереди — ужас от того, что она только что совершила.

Скрюченными пальцами Ниргот вцепился в рану, одеревенело погружая их в собственное тело и шаря там с плотно стиснутыми зубами и зажмуренными глазами. Затем, с громким криком, он вырвал что-то размером с кулак Лин, залитое кровью.

«Стой там, что бы ни случилось с моим телом», — выдохнул он и швырнул окровавленный трофей прямо перед аркой, а затем взвыл, обращаясь к небу, к демону, ко всему миру: «Делай это сейчас! Сейчас!»

Он упал на колени, и она бросилась к нему, чтобы подхватить, чувствуя, как его длинное, неуклюжее тело обмякло в ее руках, содрогаясь и подергиваясь. Вокруг них из сплошной демонической массы скверны уже вырывались твари: полулюди-полузвери, сросшиеся, перемешанные, неуклюже перебирающие слишком большим или слишком малым числом конечностей. Она подняла свой окровавленный меч, решив заставить их дорого заплатить за свои последние мгновения.

В этот миг к ней, едва не сбив с ног, рванулся слуга-работник. Она ударила его мечом, оставив яркий шрам на металлической шкуре, но тот лишь застыл на месте, скуля и жужжа шестернями. Невероятно, но Ниргот потянулся к нему, пачкая железо своей кровью. Его губы шевельнулись, и она различила одно слово.

Запуск.

Когда она волоком тащила его, он пытался сопротивляться. Возможно, он хотел, чтобы она бросила его; а возможно, боль все же пробила его барьеры, и то, что его бесцеремонно затаскивали на спину слуги, причиняло ему невыносимые муки. У нее не было времени на церемонии. К тому моменту, как она сама оказалась верхом на существе, то уже не знала, жив он или мертв.

«Что бы ты ни собирался делать, — сказала она существу, — делай это сейчас».

Она чуть не сорвалась вниз, когда существо тяжело взмыло в воздух: каждая его металлическая деталь стонала от напряжения, а внутренности ревели так, словно оно разделяло всю боль своего хозяина. Она вцепилась в него и в тело Ниргота, наблюдая, как уносится вдаль ломающая глаза арка и как длинные извивающиеся щупальца тянутся к ней из демонических зарослей, но тут же опадают вниз, подобно обрубленным канатам. Слуга уносил их прочь, содрогаясь в небе, резко теряя высоту с заставляющими замирать сердце провалами, а затем снова карабкался к облакам, опасно кренясь на один бок.

Позади нее мир превратился в свет и огонь.

Конечно же, дома, при дворе ее матери, никто не поверил ни единому слову.

Было бы еще хуже, если бы не появились Эша и Аллвер. Лин точно знала, насколько хуже, ведь они отстали от нее на много долгих дней — их-то никто не вез часть пути на летающем чудовище. Впрочем, в чудовище тоже никто не поверил. В те дни, пока Эша не преклонила колени перед троном Ланнесита и не рассказала свою историю, Лин в полной мере ощущала на себе всю тяжесть горького разочарования матери. В этом не было ничего нового, если не считать того, что это стало последней каплей, финальной выходкой ее самой непокорной дочери. И когда Лин напомнила об их прародительнице Астрессе, некогда регентше, и о ее сделке со Старшим волшебником, мать лишь покачала головой и сурово отчитала ее за то, что та растратила такой ресурс по глупой детской прихоти. С точки зрения матери, Лин была просто взрослой женщиной, которая так и не оставила свои детские игрушки. Мир строился на торговых соглашениях, отчетах разведки и на том, что принесет следующий сезон сбора урожая. А истории о героях и демонах годились разве что для костра, пьяных ночей и детей.

Затем в Ланнесит прибыла запыхавшаяся Эша, истратив все свое влияние при дворе ради срочной аудиенции у королевы. Она рассказала о том, что именно они видели под покровом демона, — не больше, чем видела сама Лин, но Эша Свободная Метка считалась куда более надежным свидетелем.

Она видела огонь, упавший с небес. Она видела, как Лин спускалась, верхом на чудовище, а тело волшебника висело перед ней, словно трофей. Значит, она видела больше, чем Лин. Лин тогда была безутешна, она рыдала и видела перед собой только это тело. Эша же наблюдала за миром вокруг них.

Она рассказала, как демоническая метка начала шелухой спадать со всего, за что цеплялась; чешуйки разлетались, словно жухлые листья, и превращались в ржавчину, а крошечные черные глазки трескались и усыхали. То, что осталось под этим покровом, когда его сорвало, не отличалось красотой. Деревья, звери и люди Орда были изъедены, смешаны и заново соединены в ходе каких-то экспериментов, будто неким разумом, который понятия не имел, что они такое и как устроены. Эша и Аллвер могли подтвердить, что каждая метка демона распалась.

Остался только Ниргот Старший.

Они не могли ему помочь. Он казался мертвым, но, возможно, «смерть» для него означала нечто иное. Возможно, нечто менее окончательное. Если бы они только могли…

Лин кричала и надрывалась, обращаясь к безмолвному чудовищу, требуя помочь. Требуя, чтобы оно отнесло тело волшебника обратно в его башню, туда, где его магия сильнее всего. Оно ее игнорировало. Оно говорило только на языке волшебников, как догадалась Эша. Они знали, что у Старшего была своя речь. С какой стати его фамильяру отзываться на слова обычных людей?

И никто, конечно, не говорил на языке волшебников, но Эша владела всеми остальными языками, известными в радиусе двухсот миль. Все торговые языки и гильдейские наречия, весь клубок родственных жаргонов и диалектов, которые люди разнесли по всем уголкам мира. Более того, всякий раз, когда волшебник говорил на своем языке — сам с собой или с чудовищем, — она прислушивалась к нему так же, как прислушивалась бы к любому путешественнику из далекой страны. И Эша принялась допрашивать чудовище на все лады, перебирая все известные ей языки в поисках слов, которые у них могли оказаться общими. Ведь она знала: есть слова, которые во всех языках близки, словно сестры. Базовые, фундаментально человеческие слова. Слова, которые может знать даже чудовище. «Мама». «Папа». Такое простое понятие, а способов его выразить всего несколько — даже на тридцати разных языках.

И что-то из сказанного ею возымело действие. Какое-то слово, столь фундаментальное, что его разделяли и люди, и волшебники. «Дом». И чудовище снова взмыло в воздух, унося Лин и тело Ниргота, оставив ее друзей позади. Именно поэтому Лин прибыла ко двору намного раньше них.

Для Лин приезд Эши означал хоть какое-то уменьшение материнского пренебрежения — ведь выяснилось, что ее Четвертая Дочь не просто шаталась с затуманенным взором по лесам, сражаясь палками. И все же, словно частица демона вцепилась в нее саму, пустив слишком глубокие корни, чтобы ее можно было выкорчевать, облегчение так и не наступило. Ее мать не переставала хмуриться. Словно победа над демоном и спасение Орда ничего не значили. Ланнесит на самом деле не заботился об Орде, поняла Лин. Или, возможно, более слабый и расколотый Орд виделся более предпочтительным. Даже несмотря на показания Эши, она видела, что все по-прежнему сомневались в деталях. В конце концов, Эша утратила свою ценность уже много лет назад, а Аллвер был не более чем преступником. Что-то произошло, и теперь это происходить перестало, но разве укладывалось в голове, что Линесса имеет к этому хоть какое-то отношение? Линесса — дурочка, мечтательница?

В своих покоях, лишенная возможности видеться с матерью, она цеплялась за то, что могла. Она победила демона, что бы там ни думали. Она проделала весь путь на фамильяре-чудовище до самого его дома, до башни. И там она доволокла тело Старшего до двери и кричала на нее до тех пор, пока невидимый страж не открыл ей. Затем она кричала в пустую глубину, что принесла их господина для погребения — по каким бы там традициям ни хоронили волшебников.

Когда наконец в стене открылась панель, явив скрытое внутри пространство, похожее на гроб, она исполнила последнюю часть своего долга. Похоронила последнего из Старших в его месте силы. Произнесла несколько слов. И ушла.

Спустя девятнадцать дней после возвращения Эши во дворце появился вестник — женщина, чей голос дрожал, пока она пересказывала порученное ей послание. Ей явилось чудовище, говорила она: летающая тварь со шкурой из металла и кристальными зубами. Она зависла в небе над ней и заговорила безжизненным голосом, призывая Линнессу, Четвертую Дочь, явиться в башню волшебника и привести с собой Эшу Свободную Марку и Аллвера, некогда изгнанного, по приглашению Ниргота Старшего.

И Лин испытала глубочайшее удовлетворение, когда встала перед матерью и всем двором и произнесла: «Ну?»

Спутник больше не разговаривает со мной.

Я не знаю точно, происходит ли это потому, что, применив «Крайние меры против заражения», он просто перестал воспринимать меня как существо. В конце концов, с его точки зрения, он просто уничтожил мое тело, чтобы местные жители не смогли завладеть им и всей драгоценной технологией, которую оно содержит.

С другой стороны, дело может быть в маяке. Ведь из собственной груди я вырвал вовсе не сердце, а свой пеленгатор, который позволял спутнику точно определять мое местоположение. С его точки зрения, я находился прямо там, где стояли врата. А теперь меня там нет, потому что у меня больше нет маяка, и спутник игнорирует мои запросы на установку связи. Мой дух-фамильяр был отсечен от меня.

И если мои коллеги из Корпуса Исследователей когда-нибудь вернутся — каким-то чудом, спустя столько времени, если Земля подаст мне сигнал или отправит корабль, чтобы забрать меня домой, — я об этом не узнаю, а спутник ответит им, что я мертв. И, вероятно, добавит, что антрополог из меня вышел препаршивый, даже для второго класса. И если первое утверждение, возможно, ложно, то второе — абсолютно точная правда.

Я думал, что робот-работник вытащит Лин. Когда я подключился к нему и обнаружил, что он перезагрузился сам по себе, то отдал ему эту команду. И каким-то образом он вернулся сюда, а Лин приказала аванпосту впустить ее, и тот подчинился. Я пересмотрел записи. Именно в тот момент, когда она, по сути, приподняла мое безжизненное тело и прислонила к двери, словно в каком-то мрачном фарсе, системы аванпоста распознали мой биохимический состав, и дверь открылась. Затем она просто кричала на стены, и в конце концов системы башни поняли, в чем дело, и выпустили лечебную капсулу, в которую Лин буквально затащила меня.

Когда прозрачная крышка опустилась и капсула со мной внутри убралась, она села спиной к стене и заплакала. Не думаю, что это именно из-за меня, скорее — просто выплеск всего того накопившегося горя, гнева и чистейшего, перегоревшего адреналина. Просто в ней накопилось слишком многое, что нужно выпустить, и я, как никто другой, могу это понять.

В конце концов, разумеется, она ушла домой.

Чуть позже меня будит аванпост, и я пробираюсь сквозь бурную череду предупреждений о переносимости и медицинских замечаний, пока не признаю, что я все еще жив, дееспособен и полностью изолирован от остального мира. Я отправляю дрон дальнего действия на запад, и в следующий раз, когда опущу СДП, надеюсь, что часть того коктейля эмоций, который нахлынет на меня, будет состоять из глубокого удовлетворения от того, что план сработал. Земля, которую захватил демон, еще долго не оправится — огромный выжженный шрам пролег через Орд и запечатлелся в умах его жителей. Но чем бы ни являлся этот демон, он исчез: сигнал оборвался там, где проникал в наш… мир? Вселенную? Реальность? Я не могу даже предположить.

К тому моменту мне пришла пора очистить разум без помощи СДП, ведь все это скопившееся внутри уродство по-прежнему терзало меня. То, что я совершил благое дело, не значит, что я не чувствую себя плохо, потому что это плохое самочувствие не связано конкретно с чем-то, что произошло; просто я такой по натуре. Но посреди всего этого я думаю о Лин, Эше, Аллвере и всей этой безумной истории, и на моих губах появляется слабая улыбка: «Ну и денечки выдались, а?» Точно так же, как когда-то было с Астрессой и Ульмотом.

И мне действительно следовало бы вернуться в сон, чтобы ждать… но чего?

Я помню, как расстался с Астрессой после поражения Ульмота. Я должен был вернуться на свой аванпост, чтобы дожидаться коллег, своего народа и вестей с далекой Земли. Но она, конечно же, могла призвать меня. Если бы ей или ее потомкам понадобилась помощь, Ниргот Старший пришел бы к ним. Нир, как она меня называла. И это было пределом, до которого я был готов пойти, нарушая правила, — да и то это было непростительным нарушением. Остаться с ней было бы уже перебором. А теперь…

Она мертва уже сотню лет. И пока она была жива, я так ни разу и не понадобился ей настолько, чтобы она пришла к аванпосту и разбудила меня. Я дал это обещание ее роду, и она восприняла мои слова слишком буквально и серьезно, хотя на самом деле я умолял ее вернуться за мной, спасти меня от самого себя.

Или же, погрузившись в управление королевством, ее приключение с волшебником превратилось в сознании из воспоминания в миф, и в конце концов она оставила детские забавы.

И что же мне теперь остается?

Я починю робота — по крайней мере, настолько, чтобы он смог совершить еще один полет, — и пошлю его доставить сообщение. А потом буду ждать.

Позже, когда они прибывают, и я наблюдаю за тем, как у Аллвера отрастают утраченные пальцы, то надеюсь, что мне удастся сберечь эту радость на будущее, и она не прокиснет, обратившись в уныние, как это столь часто бывает. Я стою рядом с Лин и смотрю глазами аванпоста на свиту, которую мать выделила ей для этого похода. На сей раз это не просто двое оборванных путников: почетный караул и придворные, которые по совместительству являются шпионами Короны, палатки, лакеи, верховые животные — весь этот пафос. И я заставляю их остаться снаружи и разбивать лагерь в неудобных местах, потому что бываю таким мелочным. Внутрь допускаются только Лин, Эша и Аллвер. Мои спутники, убийцы демона.

И я решаю, задействовав свой самый рациональный разум, что я больше не антрополог. Мои провалы в объективности и беспристрастности, несомненно, означают, что все, что я напишу, будет безнадежно заражено моей вовлеченностью в ту культуру, которую я якобы изучаю. Точно так же это место больше не является аванпостом. Чтобы быть аванпостом, необходимо нечто большее, от чего тебя откомандировали, но я могу быть честен с собой: ничего большего нет. Ни для каких практических целей, а скорее всего — нет вообще ни в каком смысле. Это не более чем башня, а я не более чем ученый со слишком продвинутыми технологиями — то есть волшебник.

«Я тут подумал, что мог бы отправиться ко двору вместе с тобой», — небрежно роняю я Лин. Жить среди ее народа, рассказывать истории, которые для меня кажутся одними, но которые мои слушатели всегда будут слышать по-другому — так, как мне недоступно. Стать придворным волшебником Ланнесита. И состариться, — этого я не говорю. И, наконец, отказаться от своего нелепого, ущербного существования, — об этом я тоже умалчиваю. Но сначала я проживу свою жизнь.

В глазах Лин я вижу искру. Дело не во мне, Нире Иллиме Тевиче, — это искра для мира, в котором есть волшебники, чудовища и чудеса, и где мужество и решимость могут решать проблемы, перед которыми пасуют интриги и делопроизводство. Пожалуй, это последний век магии.

А может, и нет. Башня все равно останется стоять. Ее системы прослужат полтысячелетия, выдержат сотню Сезонов Бурь и даже больше. И раз уж мне суждено быть волшебником, может, стоит взять ученика.

Лин улыбается мне, я снимаю когнитивный щит и на мгновение чувствую себя счастливым.