Это некоммерческий перевод, предназначен для ознакомления и был выполнен любителем-переводчиком. Не распространяйте файл в международных соцсетях и не пересылайте перевод в какие-либо открытые группы. Книга предназначена для личного пользования и мы просим вас удалить ее у себя на устройстве после прочтения.

Этот коттедж пытался меня убить.

Не в каком-то метафорическом смысле вроде «ух ты, с этим ремонтом придётся повозиться», а в самом настоящем, сугубо личном: левая стена только что затрещала так, словно подумывала рухнуть прямо мне на голову. Я стояла посреди того, что с большой натяжкой называла гостиной, и слушала, как всё строение снова протяжно, измученно скрипит, будто уже решило, что ради меня не стоит даже пытаться стоять прямо.

— За что заплатила, то и получила, — пробормотала я себе под нос, хотя даже это казалось щедростью, учитывая, как мало я на самом деле отдала за это место. Две недели в Бухте полумесяца — и у меня каким-то образом уже есть ключи от домика на утёсе. Одно это должно было стать моим первым предупреждением.

И всё же это была крыша над головой. Протекающая и, возможно, проклятая, но тем не менее крыша.

Весь этот дом мог развалиться от одного неудачного порыва ветра, но он был моим и всё равно был лучше, чем гостиница «Бухта полумесяца» в самом центре города, где за мной постоянно следило слишком много внимательных глаз, пока я пыталась слиться с толпой и сделать вид, будто действительно своя. Даже с учётом всех усилий поддерживать эту маскировку, это определённо было лучше того места, откуда я пришла.

Я быстро прогнала эту мысль, тряхнув головой, словно физически могла выбить её до того, как она пустит слишком глубокие корни и утянет меня на дно, подобно отливу.

Нет. Туда мы не лезем, Кара.

Я повернулась вокруг своей оси, снова осматривая пространство, словно со второго взгляда оно могло волшебным образом стать лучше. Половицы скрипели под моим весом, и отнюдь не очаровательным, причудливым, по-деревенски уютным скрипом, а глубоко тревожным, вызывающим серьёзные сомнения в надёжности конструкции. Окна — по крайней мере те, где стояли настоящие стёкла, а не мои ультрасовременные картонки вместо них, — яростно дребезжали в рамах, когда очередной порыв морского ветра ударил в стену коттеджа, а где-то позади меня что-то закапало, сообщая об очередной протечке, которую мне ещё только предстояло найти.

— Обожаю это место, — произнесла я вслух, заставляя свой голос звучать бодро. — Это просто сбывшаяся мечта. — И теперь я уже не понимала, убеждаю ли себя или пытаюсь сделать коттеджу комплимент, чтобы задобрить его.

Очередной порыв ветра взвыл сквозь щели в стенах, принеся с собой запах соли и чего-то неуловимо сладкого и странного, словно океан решил слегка надушиться перед тем, как накатить на берег. Всё в Бухте полумесяца было именно таким — вроде бы нормальным, но с лёгкой странностью, однако я полагала, что к этому придётся привыкнуть, раз уж я живу в магическом городке.

Магия меня не пугала. Скорее, требовала привыкания, и если я действительно хотела сойти за свою, мне нельзя было реагировать на каждую странность со страхом или восторгом. Приходилось относиться ко всему так, будто это просто обычные трудовые будни.

И всё же оставалась одна вещь, которая неизменно вызывала у меня благоговейный трепет.

Пусть коттедж на утёсе, вероятно, и был заброшен по вполне веским причинам, вид на бухту внизу захватывал дух. С тех пор как я купила это место всего несколько дней назад, меня каждую ночь тянуло к воде — я смотрела, как волны озаряются мерцающим серебром и синевой, похожими на биолюминесценцию, но куда более яркими и сияющими почти нереальным светом.

Каждый вечер я ловила себя на том, что застываю у обрыва, совершенно зачарованная, и пообещала себе, что в одну из ночей, когда наберусь смелости спуститься в одиночку, я обязательно дойду до самого низа, чтобы увидеть это вблизи. Но сначала нужно было реализовать проект «сделать так, чтобы этот коттедж меня не прикончил», ведь если с этим местом ничего не выйдет, я и понятия не имела, куда мне ещё податься.

Я медленно выдохнула и подняла руку, рассеянно крутя на шее цепочку жемчужного ожерелья — это движение возвращало ощущение реальности и напоминало о правде, пока я щурилась на кривую балку, идущую через весь потолок, и высматривала новую протечку. Она была небольшой, но запросто могла ослабить перекрытия настолько, что те рухнули бы прямо на меня, превратив гостиную в новенький бассейн.

— Ты не позволишь этому дому убить себя, Кара, — произнесла я вслух, достаточно громко, чтобы коттедж меня услышал, надеясь, что если вежливость не помогла, он хотя бы уловит угрозу в моём тоне. — Я твоя хозяйка, слышишь? Я Эль Капитано, и ты меня не раздавишь!

У меня ехала крыша, теперь уж точно. Потому что, честно говоря, если бы моя история закончилась вот так, это было бы пиздец как унизительно. Пережить всё, через что я прошла, только чтобы меня прикончили гнилые деревяшки и собственные дурацкие решения.

Осторожно переступив через шаткую доску, я направилась в кухню, которая походила не столько на комнату, сколько на убогий закуток, лишь делавший вид, будто имеет хоть какую-то цель благодаря предметам первой необходимости. Раковина захрипела, когда я повернула кран, а шкафчики выглядели так, словно готовы были рассыпаться в прах от одного неосторожного прикосновения.

Я поставила сумку с инструментами на перекошенное подобие столешницы и рылась в ней до тех пор, пока не нащупала молоток, купленный сегодня днём. Потому что теперь, судя по всему, я заделалась плотником.

Кем я только не была, но чтобы мастером на все руки? Не совсем моё амплуа. Построить карточный домик не моргнув глазом — это пожалуйста, но настоящий дом? Такому навыку в игорных притонах не учили.

И всё же я быстро училась и вполне могла справиться сама. Это было куда лучше, чем нанимать кого-то со стороны, ведь нанять работника означало впустить жителя Бухты полумесяца в свои владения: позволить ему задерживаться здесь, приглядываться слишком пристально и привлекать ко мне внимание, которое было совершенно ни к чему, если я хотела уберечь эту ложь в тайне.

Я и так вела себя осторожно: мои вылазки в город были короткими, взгляд опущен в землю, а общение сведено к минимуму. Бухта полумесяца была далеко не обычным приморским городком. Местные жители не были людьми… во всяком случае, не полностью. Это были существа, о которых я раньше только читала и думала, будто они существуют исключительно в сказках. Селки, келпи, морские ведьмы и даже оборотни, принимающие облик морских созданий. И хотя не все здесь были чистокровными, в жилах каждого из них текла океаническая магия в достаточной мере, чтобы безоговорочно считать это место своим домом.

Все они были такими разными и неповторимыми, и всё же некоторые на первый взгляд выглядели абсолютно по-человечески. Если не приглядываться с особым вниманием, можно было вовсе не заметить эту негромкую потусторонность, которая, казалось, вибрировала прямо под кожей местных жителей.

Я прибыла сюда под видом дальней родственницы морской феи. Из того, что я слышала, в родословной морских фей было изрядно человеческой крови. Судя по всему, они особо не перебирали, с кем трахаться, из-за чего появилось немало разбавленных родословных. Я рассудила, что вполне сойду за результат похождений какого-нибудь давно забытого озабоченного четвероюродного братца в моём генеалогическом древе, и это, похоже, сработало — по крайней мере, пока никто не приглядывался слишком пристально и пока я не давала никому повода крутиться возле меня достаточно долго, чтобы выдать себя.

Пока что никто ничего не заподозрил. На самом деле местные были добры. Ну, в большинстве своём. Был тут один сварливый старик, заправлявший гостиницей «Бухта полумесяца», который, что забавно, оказался оборотнем-крабом.

Это и правда был занятный городок, а правила, запрещавшие даже приблизиться к нему без магической крови или артефакта для преодоления барьера, делали Бухту полумесяца идеальным укрытием.

Я сглотнула, и пальцы снова потянулись к цепочке на шее. Ожерелье было довольно простым — всего лишь жемчужина в тонкой серебряной проволоке в виде коралла, но сама жемчужина и таившаяся в ней магия были именно тем, что открыло мне сюда доступ. И пока оно оставалось на мне, ничто не могло вытащить меня из этого города, потому что здесь я была в безопасности от него.

Я быстро заправила длинную цепочку обратно под вырез платья — напомнив себе прятать её как можно надёжнее на случай, если кто-то присмотрится и поймёт, что это такое, — прежде чем успею выпалить свою тщательно отрепетированную историю.

— Я Кара Томпсон, приятно познакомиться, — произнесла я самой себе, понимая, что за фамилией Томпсон спрятаться, вероятно, проще, чем за моей настоящей — ДиМари. — О, эта старая вещица? — снова прорепетировала я, потянув за жемчужину. — Семейная реликвия, передававшаяся из поколения в поколение от далёких предков из морских фей. — Будем надеяться, достаточно далёких, чтобы никому не пришло в голову присматриваться. Потому что если присмотрятся, что ж, рухнувший на меня коттедж покажется куда более милосердным концом.

Я приставила молоток к разболтанной петле шкафчика и стукнула, надеясь загнать гвоздь на место, но дерево лишь треснуло.

— Всё идёт просто отлично, — прошептала я себе под нос, слегка отклоняясь назад, чтобы снова окинуть взглядом пространство вокруг.

С этим местом предстояло ещё много работы, и хотя я действовала наобум, это хотя бы сдерживало постоянный страх, преследовавший меня последние несколько лет. Отвлечение, в котором я отчаянно нуждалась, пусть даже на смену ему постепенно приходил стресс. Меньшее из двух зол, пожалуй. И всё же мне не терпелось дождаться дня, когда я снова смогу вздохнуть полной грудью, чувствуя себя в абсолютной безопасности. И несмотря на то, что коттедж пытался меня прикончить, мне казалось, что в этом городке я смогу обрести это чувство.

Потому что этот коттедж был моим — первым настоящим шагом к свободе. Это была не тесная комнатка над игорным притоном, пропитанная вонью дыма и отчаяния. Не место, где каждый смех был фальшивым, а за каждой улыбкой скрывался обман, где каждый взгляд был полон ожиданий, а каждое движение рассматривалось под микроскопом. В той жизни за каждую ошибку наказывали, каждый вдох ставили под сомнение, а каждая секунда моего времени была учтена и принадлежала кому-то другому.

Где я сама была чужой собственностью.

Нет, только не теперь. Потому что этот скрипучий, протекающий, едва стоящий на ногах коттедж стал моим новым убежищем. Даже если он разваливался на куски и мне приходилось учиться чинить каждую сломанную, треснувшую деревяшку собственными руками, это было моё начало с чистого листа.

Я тяжело сглотнула, заставляя себя снова сосредоточиться на шкафчике, и постучала по петле чуть увереннее, чем прежде, — на этот раз дерево не раскололось.

— Вот так, — с лёгкой улыбкой произнесла я, отступая на шаг и скрещивая руки на груди, чтобы оценить результат. Дверца шкафа теперь висела чуть менее криво — технически это был прогресс. — Видишь? Мы процветаем.

И словно по заказу, откуда-то сверху эхом отозвался громкий треск.

— Ну… мы в процессе процветания, — поправилась я.

Только я приготовилась отпраздновать свой крошечный успех, как дверь распахнулась от мощного порыва ветра, заставив мои и без того натянутые нервы сдать — я аж подпрыгнула. Я бросилась к двери и вцепилась в неё, борясь с ветром, воющим по всему коттеджу; сердце бешено колотилось, пока мне наконец не удалось захлопнуть её.

Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, пытаясь успокоиться. Потому что до этого момента и этого дурацкого блядского скримера я почти убедила себя, что не была окончательно сломлена. Что могу начать заново и двигаться дальше. Но словно желая напомнить о своём присутствии, страх всё равно вернулся накатывающей волной.

Я прижалась спиной к двери и медленно сползла на пол, подтянув колени к груди и уставившись на неровные доски пола, простиравшиеся передо мной, напоминая себе, что нахожусь далеко от того места. Далеко от него.

Завьера здесь нет, — повторяла я себе снова и снова.

Сквозь тонкие стены не доносились голоса, снизу не просачивалась музыка. Ни стука фишек, ни приглушённого бормотания ставок, ни шлепков карт о сукно столов. Никаких глаз, следящих за мной, выслеживающих, оценивающих, сколько я стою и сколько ещё из меня можно выжать. Никаких рук, тянущихся ко мне лишь потому, что они знали, что могут… Нет. Я была свободна от Завьера, и даже наш контракт не мог вернуть меня к нему. По крайней мере, не из этого города.

Мои пальцы крепко вцепились в ткань платья; я сидела там, пытаясь вспомнить, каково это — по-настоящему расслабиться. Но не могла. Годы напряжения не исчезают просто оттого, что ты пересёк океан и оказался в месте, где тебя вообще не должно было быть.

Я знала, что легко не будет, когда украла эту жемчужину и решила сбежать всего пару недель назад. Воспоминание всё равно закралось в голову, утягивая меня назад, в ту ночь, когда я выбрала собственный путь. Полумрак и дымная пелена игорного зала, тяжёлый запах выпивки и пота и беспечный хохот мужчин, считавших, будто им принадлежит всё вокруг. Оборотни-акулы с непомерной самоуверенностью и полным отсутствием мозгов, стекавшиеся в подпольные притоны Завьера; их поведение становилось всё более развязным с каждым бокалом, который я им наливала.

В ту самую ночь мой план наконец начал воплощаться. Следующие несколько недель я продолжала их обслуживать: чуть больше выпивки сюда, щедрая добавка туда — каждый напиток подавался с ровно той долей очарования, чтобы казаться безобидной. Я улыбалась, когда требовалось, смеялась над несмешными шутками и наклонялась ровно настолько, чтобы удерживать их внимание ровно там, где мне было нужно. А в следующее мгновение я снова растворялась на заднем плане, становясь совершенно незаметной.

И пока они пили, хвастались и постепенно теряли бдительность, я слушала. И эти ёбаные придурки так и не поняли, сколько всего разболтали. Именно так я узнала о Бухте полумесяца и о том, как устроен проход в этот город. А затем, словно сама вселенная протягивала мне выход, одна из акул бросила в банк ту самую жемчужину, которая сейчас висела у меня на шее, обойдясь с ней как с ничего не значащей безделушкой.

Это оказалось почти смехотворно просто: идеально рассчитанная оплошность, выпавший из рук бокал, джин-тоник, заливающий стол, пока вокруг разгорается суматоха. Я действовала быстро — с распахнутыми от испуга глазами, сыпля извинениями и изображая наигранную тревогу, пока отыгрывала свою роль, вытирая карты и убирая беспорядок. Мои пальцы коснулись банка всего на секунду дольше положенного, но этого хватило, чтобы незаметно подменить ожерелье.

Они были слишком пьяны, чтобы заметить, и оно исчезло прежде, чем кто-либо вообще додумался его искать — вместе с приличной пачкой налички, которую я подменила фальшивками.

Пощёчина, которую я позже получила от Завьера, была достаточно сильной, чтобы разбить мне губу, — его излюбленный способ устроить показательное наказание на глазах у всех за испорченную колоду карт, в которой была «виновата» моя неуклюжесть. Я всё ещё чувствовала вкус крови, всё ещё ощущала жгучую боль, разливающуюся по щеке, пока стояла с опущенной головой и закрытым ртом, проглатывая всё, как делала всегда, потому что знала: я невероятно близка к свободе. Теперь я могла стерпеть боль и унижение — так я думала тогда, ведь побег из этой дыры наконец-то становился реальностью.

Воспоминание о том, какой путь я преодолела, помогло унять страх. Не стереть его насовсем, но загнать обратно в тот дальний угол, где я всегда его держала. Я поднялась на ноги с решительным выдохом, отряхнув ладони о юбку платья, словно одним этим жестом могла смахнуть весь хаос последнего часа.

Что я смахнуть не могла, так это нараставшую резь в желудке, стоило мне осознать, что я ничего не ела весь день — организм был слишком занят ремонтом. Я питалась полуфабрикатами для микроволновки, и, заглянув в морозилку, обнаружила, что она абсолютно пуста, а это означало, что мне придётся снова спускаться с утёса и идти в город.

А город означал людей. Люди означали необходимость носить маску — моё тщательно отрепетированное бесстрастное лицо, пока я шла по главной улице, делая вид, будто я здешняя, будто я просто очередная местная жительница, занятая обычными делами, и не давая никому повода приглядываться слишком пристально.

— Ты справишься с людьми, Кара, — сказала я себе, расправляя плечи. — Ты уже имела дело с людьми раньше. Ты отлично ладишь с людьми.

И это было правдой. Чисто технически. Я очень хорошо умела обходиться с людьми. Читать их, угождать им, становиться любой нужной им версией себя, чтобы в моей жизни всё шло гладко и, самое главное, безопасно. Ну, настолько безопасно, насколько это вообще было возможно в моих прежних обстоятельствах.

Но теперь, когда я наконец перестала носиться как заведённая ради этой стройки, у меня не только заурчало в животе, но и взвыла каждая мышца в теле.

Раз уж я всё равно направлялась в город, поскольку еда, к несчастью, являлась базовой человеческой потребностью, я вспомнила, что слышала об одном массажном салоне. Кажется, он назывался спа-салон «Присоски и безмятежность». Судя по слухам, владельцем было какое-то создание-осьминог, который не просто разминал зажимы и ноющие мышцы, а буквально забирал твой стресс себе при каждом прикосновении. Словно высасывал его из тебя присосками, оставляя после себя лишь чистый покой, из-за чего название, честно говоря, казалось даже слишком подходящим.

Мне было любопытно, как это работает, и со всем тем грузом, что я тащила на себе — физически, эмоционально и морально, — перезагрузка казалась именно тем, что мне нужно. Да и вообще, какой способ сойти за местную лучше, чем поддержать местный бизнес?

Моя рука сомкнулась на дверной ручке, и я помедлила лишь мгновение, глубоко вздохнув, прежде чем потянуть её на себя. Ветер тут же подхватил дверь, распахнув её ещё шире, а затем с такой силой захлопнул за моей спиной, что я аж вздрогнула.

— Ладно, — пробормотала я себе под нос. — Похоже, даже коттедж согласен, что мне нужно прогуляться в город.

Когда я вернусь, нам с этим коттеджем предстоит серьёзный разговор о том, кто здесь главный и кто кем владеет, но прямо сейчас, похоже, я всё-таки решилась на эту авантюру со спуском с утёса.

Снаружи меня мгновенно обдало холодным воздухом, который затрепал волосы, разметав золотисто-каштановые пряди во все стороны, пока я поспешно не убрала их назад. Я и так чувствовала себя ходячей катастрофой, и выглядеть соответственно мне совершенно не хотелось. Даже если владелец был осьминогом, у меня было предчувствие, что он в любом случае почувствует, в каком я раздрае. Незачем выставлять это напоказ.

Я плотнее запахнула пальто и начала спускаться по тропинке, осторожно ступая, потому что, разумеется, я решила надеть каблуки. Это была не лучшая моя пара, так что испачкать их было не жалко, но на будущее мне определённо стоило обзавестись обувью получше, если подъёмы и спуски по этой тропе на утёсе станут моей повседневностью. Конечно, это испортит мою винтажную эстетику, но покатиться кубарем по этой тропе испортит её ничуть не меньше.

— Еда, — тихо напомнила я себе на ходу, и мой голос почти утонул в шуме ветра. А затем, помедлив: — И массаж, потому что ты его заслужила.

Я прибавила шагу, не совсем понимая, ведёт ли меня вперёд пустой желудок или ноющая тянущая боль во всех мышцах, но, так или иначе, продолжала идти.

Выше голову. Плечи назад. Шаг за шагом.

К тому времени, как ушёл мой последний клиент по записи, я чувствовал себя опустошённым изнутри, но в то же время каким-то образом жутко перегруженным; тело разрывалось между истощением и острой необходимостью выплеснуть всё, что я впитал за сегодняшний рабочий день. Точнее, от непрерывного потока клиентов, прошедших за последние несколько часов чередой один за другим без передышки. Так накрывало всегда, когда я не рассчитывал силы, когда позволял приливу чужих тягот Бухты полумесяца накатывать бесконтрольно, надеясь, что смогу вынести всё это без последствий.

Спа-салон «Присоски и безмятежность» принимал больше всего посетителей ближе к вечеру, когда жители Бухты полумесяца словно дружно вспоминали, что жизнь у моря вовсе не даёт иммунитета от стресса. День начинался неторопливо, даже обманчиво спокойно — тишина почти убаюкала меня ложным ощущением расслабленности, прежде чем без всякого предупреждения разверзлись шлюзы. Клиенты шли один за другим, неся груз своих жизней так, будто деть его было больше некуда — кроме как сюда, в моё заведение.

Моей первой клиенткой была морская ведьма, которая принялась тереть виски в ту же секунду, как переступила порог, — вероятно, из-за того, что наварила слишком много зелий погоды за слишком короткий срок. К полудню приковылял русал: плечи свело узлами от таскания сетей сквозь утренние бурные течения, мышцы были туго натянуты от борьбы с приливами. А затем появились селки — не один, не два, а целых три, молчаливо проскользнувшие в мою дверь один за другим. Двое несли привычную ломоту и боль — те, что приходят после долгих заплывов и ещё более долгих дней, но третий… третий оказался чем-то совершенно иным.

Его скорбь цеплялась за него, едва прикрытая вежливыми словами о затёкшей спине и ноющей шее, но я почувствовал её в то же мгновение, как мои щупальца коснулись его кожи. Печаль залегала глубоко под поверхностью, без сопротивления перетекая в меня и оседая болью, не имевшей ничего общего с физической — она вся была о потере. Его партнёр недавно ушёл из жизни, и этому горю некуда было деться: оно застряло в каждой частичке бедного селки, внутри и снаружи, не имея иного выхода, кроме как… во мне.

Я знал, что был единственным во всей Бухте полумесяца, кто мог по-настоящему забрать у них такую боль. Пусть я и не был единственным оборотнем-осьминогом в городе, лишь я мог предложить подобную услугу, такое облегчение, даже если ради этого приходилось нести этот груз самому. Что бы ни приводило их ко мне в салон, в конечном счёте все они хотели одного и того же.

Облегчения.

Временной передышки от того, во что жизнь вонзила свои крючья и отказывалась отпускать.

Мои щупальца выполняли видимую работу, разминая мышцы и снимая напряжение, как в любом обычном массажном салоне, но они приходили ко мне вовсе не за этим. У сущности оборотня-осьминога были свои плюсы, и да, восемь дополнительных конечностей помогали, но именно то, на что эти конечности были способны под поверхностью, заставляло моё дело процветать.

Мои щупальца творили такое волшебство, от которого даже в магическом городке люди приходили в благоговейный трепет. На каждом сеансе, стоило мне приняться за работу, мои щупальца могли в буквальном смысле забирать эмоции. Я чувствовал грусть, страх, гнев и порой даже чувства, отголосками напоминавшие любовь. Я мог полностью вытянуть эти эмоции, если клиент того желал, и мои присоски вытягивали чернильные пятна из их жизней прямо в моё собственное тело.

Я мог впитать всё это и пережить за них — разумеется, за соответствующую цену, — но даже тогда всегда существовал предел. Поглощать слишком много и слишком быстро было опасно: этот урок я усвоил на собственной шкуре задолго до того, как «Присоски и безмятежность» вообще распахнул свои двери. Но теперь я держал всё под контролем, за эти годы научившись правильно сбрасывать груз, когда внутренний резервуар переполнялся.

А где лучше всего выпускать эмоции, накатывающие подобно волнам, как не в самом океане — в моей тайной бухте, которая всегда была в моём полном распоряжении.

Очищение было единственной частью этой работы, дарившей ощущение чистоты. Я вставал у кромки воды, где прилив то накатывал, то отступал, словно размеренное дыхание, и отпускал всё. Стресс, страх, скорбь — всё покидало меня медленными светящимися лентами, стекая в воду мерцающими переливами синего и серебра. Море принимало это без колебаний, превращая нечто уродливое и болезненное в нечто столь прекрасное.

Никто не знал, насколько сильно поглощение истощает моё собственное тело. Им было проще убедить себя, что это обычная сделка: я забираю то, о чём просили, удерживаю и избавляюсь от этого без всякого вреда, отпуская их счастливыми клиентами, забывшими о стрессе. Я никому не позволял увидеть, сколько всего копилось внутри меня и как оно оседало под поверхностью.

Тем не менее эта грязь просачивалась во всё. Иногда я даже не мог понять, тяжесть ли работы или моя собственная натура заставляла меня казаться угрюмым мудаком. Нет, не казаться, — поправил я себя. — Я и был угрюмым мудаком, предпочитавшим уединение вне работы.

На людях я оставался тем самым спокойным, сдержанным оборотнем, какого они ожидали увидеть, никогда не позволяя им наблюдать, как я выпускаю всё это в волны. Эта часть принадлежала только мне — тихий ритуал и моя единственная настоящая отдушина. Именно это напоминало мне, зачем я продолжаю заниматься этим, даже когда нести чужие эмоции становилось невыносимо.

Со стороны весь процесс наверняка казался простым, но на деле всё было иначе. У стресса и страха были зубы, которыми они обожали вгрызаться, а печаль не выскальзывала из тела без труда. Она цеплялась и зарывалась глубоко, пока не оседала в самых костях и душе человека.

Было тяжело, но у меня были свои правила: вовремя закрыть запись, приглушить свет и спуститься к бухте прежде, чем поглощённые эмоции превратятся в нечто, способное взять надо мной верх. И поскольку я отлично знал своё дело — и, судя по всему, был достаточно глуп, чтобы продолжать им заниматься, — бизнес продолжал работать.

Последней записью на тот вечер был оборотень — морской лев по имени Кёртис, чья челюсть была сжата так сильно и долго, что я на миг даже забеспокоился, не треснут ли его зубы от такого давления. Первые десять минут он упорно твердил, что у него «всё отлично», будто признание обратного сделало бы его менее собранным — просто очередной оборотень, которому нужен обычный массаж без всякого эмоционального багажа. Эта иллюзия продержалась недолго — как и всегда, — и следующие двадцать минут он полностью расклеивался на глазах.

Слова вырывались из него рваными всплесками, пока мои щупальца разминали его плечи и шею, снимая напряжение, которое он наверняка таскал в себе неделями. Стресс пропитал каждую сферу его жизни: нехватка товара на складе, двоюродный брат, ворующий прибыль из бизнеса, и мать, воспринявшая его самостоятельность как предательство и уверенная, что его переезд означает, будто он «меньше её любит». Всё вместе это сливалось в тяжелейшую смесь стресса и вины.

К тому времени как он ушёл, его дыхание выровнялось, а напряжение заметно покинуло тело. Мои щупальца впитали всё до последней капли, втянув это в меня, и чужой стресс просочился по всему моему телу, оставляя меня напряжённым и взвинченным до предела.

После его ухода я остался в процедурном кабинете, упёршись ладонями в край массажного стола, пока щупальца простирались за моей спиной. После дневной работы они потемнели до более глубокого оранжевого оттенка, и каждое из них едва заметно подёргивалось от остаточных эффектов.

Спустя мгновение я втянул их — не для того, чтобы принять более человеческий облик (здесь в этом не было необходимости, как в Японии), а потому, что мне нужно было перестать смотреть на их движения, пока я пытался продышаться сквозь всё, что принял на себя за день.

Я знал, что мне придётся сбросить всё до капли в ту же секунду, как я закроюсь.

К счастью, сама комната всегда возвращала мне душевное равновесие. Минималистичный дизайн, стойкий аромат соли и янтарных масел, мебель из плавника — всё несло в себе тот же спокойный, незыблемый покой, что и бухта.

«Присоски и безмятежность» находились в более тихом конце города. Снаружи здание выглядело скромно: матовые стеклянные окна, резная деревянная вывеска в виде закручивающейся волны и музыка ветра из ракушек и серебряной проволоки, которая, как утверждала Мина, придавала заведению «умиротворяющую» атмосферу.

Внутри всё было продумано до мелочей: от приглушённого золотистого освещения до тёмных кедровых стен, гармонировавших с витавшим в воздухе запахом янтаря и соли. Само помещение было простым, всего четыре комнаты: приёмная зона для клиентов до и после сеанса, процедурный кабинет, мой кабинет и комната ожидания, которую Мина изо всех сил старалась сделать уютной, время от времени привнося свои штрихи, стоило ей решить заняться «декорированием».

Даже несмотря на принесённые ею безвкусные безделушки, я изо всех сил старался поддерживать ощущение безмятежности во всём пространстве. Это делалось намеренно, даже вынужденно: если мне предстояло проводить дни, поглощая столько эмоций, мне нужно было место, где я мог бы прийти в себя без необходимости бегать к волнам после каждого отдельного клиента.

Половицы за моей спиной тихо скрипнули — мягкий, знакомый звук, не требовавший даже оборачиваться, чтобы понять, кто это. У Мины была особая манера двигаться: тихая, но отнюдь не незаметная, словно прилив, накатывающий сквозь туман — плавно, но так, что проигнорировать невозможно. Вероятно, сказывалась её сущность морского змея: грациозная, текучая и совершенно неспособная оставаться незамеченной. Мина никогда ничего не делала наполовину, и именно это делало её лучшим секретарём и сотрудником из всех, что у меня были, — единственным, если уж на то пошло, потому что, чёрт возьми, одной её мне хватало с головой.

— Ты выглядишь безумно счастливым оттого, что жив, — произнесла она с ноткой сарказма в голосе, чему совершенно не стоило удивляться.

Я медленно выпрямился, размяв плечо и оглянувшись на неё. Она непринуждённо прислонилась к дверному косяку, придерживая бедром стопку свежесложенных полотенец. Её длинные волосы, серебристые с прядями тёмно-зелёного, были заплетены в небрежную косу с крошечными перламутровыми бусинами, ловившими свет свечей при каждом её движении. Её кожа имела тот слабый сине-зелёный оттенок, обычный для оборотней — морских змей, и в ней всегда было нечто неуловимо сияющее, словно её создали из лунного света, морской воды и чересчур большой капли любопытства.

Она работала на меня уже три года и была единственной сотрудницей, которую я когда-либо нанимал. В своё время это было не столько осознанным выбором, сколько острой необходимостью. Мой первый год в Бухте полумесяца был… ошеломляющим. Я приехал сюда с Окинавы в поисках уединения и более размеренной жизни: только я и мой спа-салон, куда люди приходили бы расслабиться, пока я делал бы то же самое, наживаясь на приятной атмосфере.

Вместо этого слухи о моих способностях разлетелись мгновенно, и внезапно моя запись оказалась забита под завязку день за днём. Сеансы, запросы, бумажная волокита — всё это навалилось поверх работы, которую я и так выполнял. Вся ирония ситуации от меня не укрылась: захлёбываться от стресса, руководя бизнесом, призванным избавлять от него других. Это было бы смешно, оставайся у меня в конце долгого дня силы хотя бы посмеяться.

Я не пытался скрыть свои способности. Я знал, что именно они приносят больше всего денег, но и понятия не имел, какой груз несут в себе жители Бухты полумесяца. Именно тогда вмешалась Мина — прямо перед тем, как я выгорел окончательно. Она взяла на себя звонки, расписание и бесконечный поток просьб, который, казалось, никогда не иссякал. Она общалась с клиентами, очаровывала их и управляла всем, к чему у меня не лежала душа. Я сводил общение к минимуму — светские беседы только при необходимости, да и те всегда строго по делу. Мина же болтала со всеми, и, к сожалению, со мной в том числе.

Она давно смирилась с тем, что я предпочитаю тишину, что мне не нужны разговоры, заполняющие каждую свободную минуту. Молчание для меня было тем, к чему следовало относиться с уважением, но, к несчастью, Мина так до конца и не приняла эту идею. Она воспринимала тишину скорее как необязательную рекомендацию, которую можно смело игнорировать, когда вздумается. И судя по выражению её лица прямо сейчас, это был как раз один из таких моментов.

— Я и был, — сухо отозвался я. — Пока не вошла ты.

Она улыбнулась, чересчур довольная собой, словно моё раздражение было её личной победой:

— Отлично. Значит, у тебя ещё осталось достаточно сил, чтобы попытаться не быть грубым, — ответила она, перенося вес тела в дверном проёме. — А это значит, что я могу сообщить тебе новость.

— Нет, — сухо произнёс я, чувствуя, как голова уже начинает раскалываться.

— Ты даже не знаешь, что за новость.

— Раз ты так улыбаешься, она точно плохая.

— Не плохая, — настояла она. — Может, самую малость… неудобная.

Я полностью повернулся к ней, потянувшись за сложенным бельём на краю стола, лишь бы занять руки хоть чем-то, кроме растирания висков.

— Мы закрыты.

— Были закрыты.

— Нет.

— Да.

— Мина.

— Октавиус.

Я уставился на неё, а она смотрела в ответ, совершенно невозмутимая. Это был привычный ритуал — мы проделывали его достаточно часто, чтобы у него выработался свой ритм, и она наслаждалась им куда больше, чем я.

— Это всего одна крошечная запись в последнюю минуту, — произнесла она наконец, опуская полотенца на скамью так, словно принесла этим пользу. — Она зашла спросить, нет ли шанса, что ты примешь её сегодня вечером. Я, естественно, сказала «нет», потому что я вообще-то забочусь о сохранении тех жалких остатков твоей личности, что ещё живы. К тому же сегодня наша с Сандрой шестимесячная годовщина, и она, судя по всему, запланировала сюрприз, что, как ты знаешь, внушает глубокие опасения с учётом её прошлых выходок.

— Мина, — перебил я, и мой голос стал достаточно резким, чтобы пресечь неизбежный словесный поток. — Ближе к делу.

— Ладно, ладно, — фыркнула она, закатывая глаза. — Не затягивай щупальца в узлы.

— Они вовсе не…

— Мне стало её жаль, — продолжала она поверх моих слов, словно я и вовсе ничего не говорил. — Потому что когда я сказала, что мы закрыты, она выглядела такой грустной и разочарованной, будто была готова развернуться и извиниться за то, что вообще существует, и теперь я чувствую себя виноватой, что выставила её. Вот я и сказала, что спрошу, и… ну, вот мы здесь.

Я сложил простыни с куда большим остервенением, чем требовалось; накрахмаленная ткань звучно хлопнула в моих руках.

— Твоё чувство вины — не моя чрезвычайная ситуация, — сухо отозвался я. — Если только ты не пытаешься избежать того кошмарного сюрприза, что состряпала Сандра, оставшись здесь допоздна, пока он окончательно не станет несъедобным.

— Вовсе нет, — ответила Мина чуть быстрее, чем следовало. — Ладно, ну… может, самую малость. Ты же знаешь, как отвратительно она готовит, — призналась она совершенно без стыда. — Но дело не в этом. Клиентка, которая зашла, — новенькая в городе, и мне не хотелось бы, чтобы она почувствовала себя здесь лишней.

Я слишком хорошо знал свою секретаршу, чтобы упустить то, о чём она умалчивала. У Мины была слабость к людям, особенно к тем, кто выглядел так, будто ещё не прижился здесь. Но это не отменяло того, что она попутно, весьма удобно для себя, избегала кулинарной катастрофы, ожидавшей её дома. И всё же ничто из этого не отменяло факта, что я был истощён, а моё тело уже зудело от желания очиститься, пока перегруз не превратил меня в нечто куда менее дееспособное, чем я чувствовал себя сейчас. Если люди считали меня мудаком сейчас, они и понятия не имели, насколько всё могло стать хуже, задержи я эмоции клиентов внутри себя слишком надолго.

Я прошёл мимо неё в коридор, уже покончив с этим разговором и приняв решение:

— Тогда пусть запишется на завтра.

— Она выглядит так, будто ей это очень нужно именно сегодня, — сказала Мина, без колебаний пристроившись за мной следом. — А ещё она хорошенькая.

Я остановился и медленно повернул голову в её сторону с совершенно бесстрастным лицом:

— Я урежу тебе зарплату. — Будто смазливое личико могло каким-то образом перевесить мою потребность перезагрузиться и вернуться к тому спокойному, дееспособному оборотню-осьминогу, которым я обычно был… ну, по крайней мере, большую часть времени.

— Ой, перестань. Хотя бы просто познакомься с ней, а потом сам скажи ей перенести запись.

Мина знала меня слишком хорошо. Она знала, что, несмотря на моё вечно кислое настроение, у меня не хватало духу отказать нуждающемуся в помощи человеку, если тот стоял прямо передо мной. Собственно, это и было одной из главных причин, почему я её нанял: чтобы она играла роль злодея, когда я сам не мог себя заставить. К несчастью, сегодня вечером она решила не применять этот полезный навык. И по мере того как моё терпение истончалось с каждой секундой, становилось ясно, что этот разговор не закончится, пока я не уступлю.

— Ладно, — бросил я наконец, развернувшись и зашагав к приёмной.

Зона ожидания находилась сразу за стойкой администратора и почему-то выглядела ещё более захламлённой декором Мины, чем утром, напрочь разрушая тот покой, который я старался поддерживать. И всё же сильнее всего выделялась женщина, одеревенело сидевшая на диване, — я мог лишь предположить, что это и была новая жительница Бухты полумесяца. Я мало что слышал, но знал достаточно, чтобы с первого взгляда распознать незнакомое лицо.

Она встала в то же мгновение, как заметила меня — чересчур поспешно, сотканная из одной лишь нервной энергии и неуверенных движений, едва не запутавшись в собственном пальто, пока поднималась на ноги. И что-то в моей груди неожиданно кольнуло интересом прежде, чем я успел это пресечь.

Слово «хорошенькая» казалось слишком слабым упрощением со стороны Мины — у неё вообще была привычка преувеличивать, но в этот раз её слова и близко не отдавали девушке должного. Она была великолепна.

Волнистые золотисто-каштановые волосы обрамляли её лицо, уже выбиваясь из любой причёски, которой она пыталась их усмирить; мягкие пряди ловили свет, падая на плечи. Её глаза были бледно-зелёными и выразительными, отражая те самые эмоции, что я уже улавливал, а по переносице и щекам рассыпались веснушки — неброские, но вполне различимые в мягком сиянии ламп.

Пальто облегало её фигуру ровно настолько, чтобы я мог различить мягкие изгибы под тканью, наряду с намёком на что-то вроде летнего платья в цветочек под ним. В её мягких формах чувствовалась подлинность — совсем не похоже на женщин, пытающихся втиснуть себя в навязанные обществом стандарты совершенства. Нет, эта женщина была естественной, настоящей. На первый взгляд я мог бы подумать, что она твёрдо стоит на ногах и даже уверена в себе, но стоило мне почувствовать её, как я понял: её сковывало совсем другое. На неё буквально давил неподъёмный эмоциональный груз.

Эмоции цеплялись за неё, словно переполненный багаж, который она не знала, как сбросить с плеч. Тревога, стресс и нечто куда более глубокое под ними туго оплетали её со всех сторон. Я чувствовал всё это, хотя мои щупальца ещё даже не коснулись её кожи. Через что бы она ни прошла, всё это копилось у неё внутри, и я внезапно для себя почувствовал любопытство к этой новенькой.

— Привет, — произнесла она и тут же поморщилась, словно пожалела об этом слове в ту же секунду, как оно сорвалось с губ. — Здравствуйте. Простите. Эм. Мина сказала, вы, возможно, сможете меня принять, но я знаю, что уже поздно, так что если нет, я всё прекрасно пойму. Я могу зайти в другой раз. Или не заходить, ведь я уверена, что у вас всё расписано на дни вперёд, но сегодня было бы лучше, если получится. Если нет, я, наверное, могу и в другой день.

Слова посыпались на одном дыхании, и каждое несло в себе всё тот же заряд тревоги. Я смотрел, как она прикрыла глаза — словно ей самой не нравилось просить ничуть не меньше, чем мне отвечать.

— Я не хотела, чтобы это прозвучало так драматично, — быстро добавила она. — Я просто имею в виду… из уважения к вашему рабочему графику.

Мина за моей спиной издала подозрительный подавленный звук, очень похожий на задыхающееся от жалости к новенькой сердце. Со стороны это могло показаться наигранным, но я знал, что она сочувствует искренне.

Девушка сцепила руки перед собой, слегка теребя пальцы, прежде чем, видимо, поняла, что это выдаёт её нервозность. Она поспешно опустила руки по швам, оправив пальто, словно пытаясь замять неловкость момента.

— Я слышала, ваш массаж помогает справиться со стрессом, — произнесла она, на этот раз подбирая слова чуть более осторожно. — И подумала, что это могло бы быть… ну, полезно. Раз уж у меня он есть.

Я долго смотрел на неё и уже мог с уверенностью сказать, что слово «есть» было явным преуменьшением истинного масштаба её стресса.

— Вы ведь тот самый специалист с волшебными руками, верно? — спросила она чуть смущённо. — Если только я сейчас не умоляю какого-то случайного парня… — Она покраснела. — О нет, вы не владелец? Конечно же нет, владелец, по слухам, оборотень-осьминог, а я не вижу никаких щупалец. Должно быть, вы были его последним клиентом. Простите, что забиваю вам голову, я…

— Хватит, — только и сказал я, подняв руку, чтобы остановить этот поток, потому что её бессвязная болтовня явно не играла ей на руку.

— Кара, — вмешалась Мина так, будто знала, что я собираюсь сморозить какую-нибудь грубость (что было чистой правдой), — это Октавиус Ясу. Он потрясающий мастер своего дела и непременно поможет. Октавиус, это Кара Томпсон.

Кара слабо улыбнулась — улыбка вышла несколько натянутой:

— О, так вы и есть тот самый мужчина. Приятно познакомиться, мистер Ясу.

— Октавиус, — поправил я, коротко кивнув в знак приветствия. — Я слышал, вы новенькая в бухте?

— Да, — ответила она, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, хотя та упорно не желала там оставаться. — Я только что купила домик наверху у утёсов, и, ну… ремонт даётся непросто.

Коттедж на утёсах?

Мне казалось, то место признали непригодным для жилья ещё много лет назад. Оно держалось на волоске от того, чтобы рухнуть в море от первого же сильного шторма, но теперь всё вставало на свои места. Если бы я вложил хоть грош в эту смертельную ловушку, я бы тоже таскал на себе напряжение, как вторую кожу. А она… она явно не походила на человека, специализирующегося на ремонте домов.

Она была не просто зажата. Она выглядела так, словно держалась из последних сил, и я не мог с уверенностью сказать, было ли причиной то, что она новенькая в городе, или же её неудачная инвестиция породила всю эту витавшую в воздухе тревогу. Так или иначе, было ясно, что она места себе не находит под этой тяжестью. И я понимал, что не могу позволить ей уйти отсюда и носить всё это в себе ещё хоть день.

Мне следовало сказать ей «нет». Следовало отправить её восвояси и велеть вернуться завтра, когда у меня действительно будут силы принять на себя всё, что она несла. Но пусть я и был на пределе, немного я ещё мог выдержать. Стресс от ремонта — дело тяжёлое, но терпимое. Я мог принять её, главное — добраться сегодня ночью до бухты.

Я медленно выдохнул:

— Идёмте со мной.

Кара шумно выдохнула, явно застигнутая врасплох:

— Это значит «да»?

— Это значит: идёмте со мной, пока я не передумал.

Она тут же тронулась с места, следуя за мной в процедурный кабинет, пока я мысленно проклинал себя за то, что вообще согласился на это.

— Как здесь красиво, — произнесла она заметно более мягким голосом, переступив порог; её взгляд скользил по стенам, пока пальцы слегка касались вырезанных на дереве узоров в виде набегающих волн — мелких деталей, которых большинство людей попросту не замечало.

— Здесь всё создано не для красоты. А чтобы вы чувствовали себя комфортно и спокойно, — сказал я, пытаясь убрать резкость из голоса. Она не была виновата в том, что у меня внезапно проснулась сердобольность и я принял её в последнюю минуту.

— Что ж, — легко отозвалась она, словно пытаясь подстроиться под моё настроение, отчего я почувствовал себя ещё большим козлом, — вам это удалось.

— Я знаю, — бросил я, лишь бы поскорее пережить этот вечер.

Я отвернулся, подошёл к столику и выбрал флакон с маслом морского фенхеля и белой ламинарии — что-нибудь мягкое, подходящее для первого визита. Я поставил его рядом со сложенными полотенцами, после чего указал жестом на массажный стол:

— Снимайте пальто и ложитесь сюда лицом вниз.

Она подчинилась, хотя и не раньше, чем ещё раз окинула комнату взглядом, задержав его ровно настолько, чтобы стало ясно: она не просто осматривается. Похоже было, что она составляет карту помещения, отмечая двери, окна или их отсутствие, будто прикидывает возможные пути к отступлению. Такая настороженность рождается из привычки, а не из любопытства.

Впрочем, светские беседы меня не интересовали — я просто хотел поскорее с этим покончить. И всё же я поймал себя на том, что наблюдаю, как она осторожно снимает пальто, стараясь не пялиться слишком долго. Даже если она и была не вовремя, смотреть на неё было приятно.

Её платье словно сошло со страниц журнала тысяча девятьсот пятидесятых годов: приталенное так, что сидело на ней безупречно, подчёркивая мягкие изгибы и некую утончённость. Простая жемчужина покоилась у неё на ключицах, закреплённая на цепочке, оплетённой изящной серебряной спиралью. Вещица была скромной, но элегантной — либо очень качественной подделкой, либо, что вероятнее, семейной реликвией, передававшейся по её роду, кем бы ни были её предки. Я бы предположил кровь морских ведьм, раз уж она выглядела вполне по-человечески. С другой стороны, я в данный момент тоже сошёл бы за человека, спрятав свои щупальца.

— Итак, — произнёс я прежде, чем успел себя остановить, пока любопытство брало верх, а я разглядывал её, раздражаясь на самого себя за то, что вообще вступаю в разговор, — у вас есть родные в городе?

— Были, — ответила она быстро, почти слишком быстро. — Мой, эм… троюродный… то есть четвероюродный брат жил здесь много лет назад, пока не перебрался на западное побережье. Сами знаете, каковы морские феи.

Ага. Значит, частично морская фея.

В этом был смысл. У них была привычка скрещиваться с людьми — этими самыми вечно похотливыми созданиями, — разбавляя свою кровь из поколения в поколение. Но даже намёка на родство хватало, чтобы получить доступ в Бухту полумесяца. Подобные места предпочитали оставаться… избирательными.

— И каковы же они? — спросил я, даже не заметив, как скатился в ту самую пустую болтовню, к которой, как сам себе твердил, не питал никакого интереса.

— Ой, ну знаете, — сказала она с прерывистым смешком, прозвучавшим фальшиво, — они довольно ветреные. Плывут туда, куда унесёт море. Полагаю, моего… — она запнулась в нерешительности, — пятиюродного брата унесло именно на западное побережье.

Я слегка приподнял бровь:

— Вы имеете в виду троюродного… или четвероюродного?

Она нервно рассмеялась, и по тому, как едва заметно напряглись её плечи, у меня создалось отчётливое впечатление, что этот разговор доставляет ей ничуть не больше удовольствия, чем мне.

Отлично. По крайней мере, в чём-то мы сошлись.

— Просто ложитесь на стол, — сказал я, поворачиваясь, чтобы подготовить масла. Когда щупальца вырвались из моей спины, она ахнула. Это не было страхом, скорее её просто застали врасплох. То, как её глаза следили за ними, заставило что-то внутри меня шевельнуться, и под кожей поднялась волна тепла. Она словно никогда прежде не видела оборотня-осьминога, и от того, как она смотрела на меня, впитывая каждую деталь, моё тело отреагировало так, как мне не нравилось… или всё-таки нравилось.

— Вопрос, — произнесла она, и я был почти благодарен ей за это, за возможность отвлечься от собственных мыслей. Её взгляд задержался на моих щупальцах, а на лице появилось нечитаемое выражение. Я не чувствовал от неё вожделения, лишь нерешительность, гадая, был ли это страх или нечто близкое к отвращению.

Будучи оборотнем, я мог выбирать частичный оборот, выпуская на волю только щупальца, пока остальное тело сохраняло более привычный, человеческий облик. Годами живя в Японии, я скрывал свою сущность, так что это стало моей второй натурой. Впрочем, я уже давно не оборачивался полностью, и в том, чтобы выпустить щупальца наружу, было некое облегчение.

Они выглядели как любые другие щупальца осьминога, только длиннее и толще, обычно оранжевого оттенка. Цвет мог меняться в зависимости от окружения или, что чаще случалось при моей работе, от эмоций — варьируясь от нежно-розового до глубокого оранжевого и тёмно-багрового. Они были куда крупнее, чем у обычного осьминога, разительно отличались от них, и люди обычно реагировали одним из двух способов: либо с неприязнью, либо с непреодолимым влечением.

Так к какому типу относилась она?

Я замер, и мои пальцы на миг застыли над стеклянным флаконом:

— Что?

— Эм… эти штуки…

— Щупальца, — поправил я, впустив в голос раздражение от того, что принял с её стороны за осуждение.

— Да, щупальца, — согласилась она, снова нервно хохотнув. — Это в них кроется магия? Ну, в смысле, это они забирают тревогу? Потому что выглядят они весьма серьёзно.

Ага, значит, не отвращение, а просто любопытство.

Напряжение в моей челюсти слегка спало от этой догадки, и я повернулся обратно к ней:

— Да, — сказал я уже более ровным тоном. — Я использую их, чтобы проработать зажимы и вытянуть стресс. Вашим мышцам это тоже пойдёт на пользу.

Я уловил вспышку в её глазах, когда она снова окинула их взглядом — сперва едва заметную, а затем задержавшуюся на долю секунды дольше положенного. Что-то в её взгляде переменилось, и я заметил лёгкий румянец, заливающий её веснушчатые щёки.

— Жду не дождусь, — произнесла она; в голосе всё ещё слышалась нервозность, но он стал глубже, мягче, что не совсем вязалось со смыслом сказанного.

И тут я почувствовал. Лёгкую перемену в напряжении, исходившем от неё: оно растаяло во что-то более тёплое, повиснув в воздухе между нами. И вот оно — безошибочно узнаваемый отголосок желания.

Её тянуло к ним, в этом я был уверен, и такая реакция не была для меня в новинку. Фетиш на щупальца не был такой уж редкостью, и по тому, как задерживался взгляд Кары, вкупе с тонким сдвигом в её энергетике, становилось предельно ясно, к какому из двух привычных мне типов реакции она принадлежала.

Эту черту я с клиентами никогда не переступал, как бы настойчиво ко мне порой ни подкатывали. У меня не было никакого желания размывать эти границы, какой бы соблазнительной ни казалась ситуация, и оставалось надеяться, что она не из тех, кто станет проверять их на прочность. Меньше всего мне был нужен скандал, связанный с моим именем, — только не в таком городке, где слухи разлетались быстрее прилива.

Даже если она и… отвлекала, я понимал, что нужно взять себя в руки и вернуть концентрацию туда, где ей полагалось быть.

Я подошёл к изголовью стола и позволил щупальцам на мгновение зависнуть над основанием её шеи, не касаясь кожи, настраиваясь так, как делал всегда перед прикосновением. Эта привычка шла на пользу и клиенту, и мне, поскольку я никогда доподлинно не знал, насколько сильны эмоции, до первого контакта, и порой они могли сбить с ног, если как следует не подготовиться.

Когда я был готов, я опустил щупальца ей на плечи, и эффект последовал незамедлительно.

В большинстве случаев стресс проявлялся в знакомых формах: зажатость, трение и напряжение, собиравшиеся в предсказуемые узлы. В случае с Карой первым меня поразило не напряжение, а мощь. Волна натянутой, как струна, тревоги прошила меня так внезапно, что моя собственная челюсть сжалась в ответ. Глубже всего в ней сидел вовсе не стресс — это был страх.

Не притуплённый страх, смягчённый временем и тлеющий под поверхностью, а страх живой, действующий. Под ним залегало истощение, наслоившееся настолько глубоко, что казалось частью самой её структуры. А под ним был ещё один слой. Не совсем боль, скорее её предвкушение — словно её тело пребывало в постоянном режиме «бей или беги» при каждом движении моих щупалец, будто она ждала секунды, когда расслабляющий массаж обернётся чем-то более мрачным.

Неудивительно, что она первым делом смотрела на двери. Неудивительно, что её улыбки появлялись так мгновенно и были столь выверены, что казались почти отрепетированными — самую малость чересчур безупречными, чтобы быть настоящими. И теперь я понимал, почему Мина чувствовала себя виноватой, пытаясь отказать ей.

Она несла в себе не просто стресс от обычного ремонта дома или неудачной сделки. Нет, это было нечто куда более глубокое, чем расщеплённое дерево и неровный пол. Такой эмоциональный груз намертво въедался в кости и отказывался уходить — из тех, что я был не вполне уверен, готов ли принять на себя сегодня вечером.

Впрочем, отступать было поздно — не тогда, когда я уже погрузился в процесс с головой. Поэтому я продолжил работать молча, надавливая на узлы, скопившиеся у основания её шеи, пока щупальца крупица за крупицей вытягивали напряжение. Я изо всех сил старался сохранять устойчивость, когда это постепенно начало казаться непосильной ношей.

Обычно клиенты обмякали за считанные минуты, их тела сдавались, стоило разрушить первые слои. С Карой процесс шёл, но медленно. Поначалу напряжение сопротивлялось, словно жило внутри неё годами и не собиралось отступать без боя. Я опустился ниже, разминая зажимы вокруг её лопаток, и чем глубже я проникал, тем явственнее обнажался эмоциональный осадок. Там была тревога, стыд и одиночество — очень много одиночества, — и это ранило так, как я совсем не ожидал. Не только физически, хотя и это тоже присутствовало.

Я почувствовал, как она одеревенела под моими щупальцами, и на мгновение испугался, что выдаю, насколько сильно её эмоции влияют на меня. Её нервозность лишь усугубляла положение.

— Можете дышать, — ровно произнёс я, надеясь, что если она успокоится, это ослабит нагрузку и на меня.

— Я дышу, — сказала она, нарочито шумно выдохнув напоказ.

— Не особо хорошо, — упрекнул я, и отчего-то, разрядив эту напряжённость, я почувствовал, как её эмоции подо мной переменились, смягчаясь во что-то более расслабленное.

— Эй, это уже похоже на личный выпад, мистер Массажист.

— Это не выпад, а просто наблюдение. Мне нужно, чтобы клиенты были податливыми и расслабленными, если они хотят получить пользу от моих услуг, а они обычно более сговорчивы, когда сосредоточены на дыхании, а не на болтовне.

— Ого. Вы всегда оскорбляете клиентов, пока они лежат лицом вниз и совершенно беззащитны?

— Да.

Она издала задумчивый звук:

— Интересная бизнес-модель.

— Тш-ш, — сказал я. — Меньше разговоров, больше дыхания.

Сеанс продолжался, и в эмоциональной структуре под моими прикосновениями начали проступать подробности. Не зрительные образы — мой дар не давал видений, — но закономерности, едва уловимые сдвиги, рассказывавшие собственную историю. И сквозь всё это сквозило что-то ещё. Или, скорее… чего-то не хватало.

Я уже предполагал, что родословная морской феи в ней минимальна, но чем дольше я работал, тем сильнее бросалось в глаза это отсутствие. Большинство существ в Бухте полумесяца несли в себе хотя бы крупицу вплетённой в них магии, пусть даже слабую. Она меняла то, как оседает стресс и как эмоции протекают сквозь тело. Люди же, напротив, удерживали всё иначе — без того естественного отлива, который позволяла магия.

А Кара… она ощущалась почти целиком человеком. Возможно, её кровь была настолько разбавлена, что тело реагировало по-человечески, но ведь она всё же находилась здесь, в городе, доступном лишь тем, у кого в жилах течёт рождённая морем магия, так что человеком она быть не могла.

Но почему же тогда она ощущалась такой другой?

Я понимал, что позволяю подозрениям взять надо мной верх. Незнакомка в новом городе, несущая в себе слишком много эмоций, которые я теперь вытягивал, и они явно начинали влиять на мои собственные мысли. Я подавил это чувство прежде, чем оно успело укорениться, а я сам превратился в безумца, одержимого теориями заговора.

Я просто вёл себя как мудак, и хотя я мог бы вытянуть из неё ответы, расспрашивать о её родословной было не моим делом. Эта обязанность лежала на совете, если они вообще когда-нибудь решат приглядеться повнимательнее. Людям разрешалось наведываться сюда время от времени — на фестивали, торговлю, редкие соревнования по сёрфингу благодаря временным зачарованным предметам со строгим сроком действия, — но жить здесь? Владеть недвижимостью? Временный гость не мог себе такого позволить, но, что важнее, это была не моя забота.

Нет, моя работа была проста: впитать то, что она несла, облегчить то, что удастся, и отправить её восвояси. Ничего больше. Обычная клиентка, которой я оказывал услугу. И пусть я определённо чувствовал, что за ней кроется нечто большее, это было не моё дело, и мне не следовало беспокоиться, пока мне в итоге платили.

— Можно спросить кое-что? — поинтересовалась Кара спустя некоторое время, и в её голосе зазвучала та сонная искренность, в которую люди соскальзывали, когда начинали отпускать контроль.

— Вы уже спросили.

Она издала негромкий звук — нечто среднее между досадой и весельем:

— С вами часто флиртуют?

Я замер на долю секунды, вспомнив, что, когда забираешь слишком много, это может притуплять бдительность людей — словно они пьянеют от ощущения того, как с них сдирают весь стресс. Мне следовало ожидать подобного, но это всё равно застало меня врасплох, прежде чем я продолжил работу.

— Почему вы спрашиваете?

— Да потому что, — протянула она, словно это было очевидно, — вы высокий, угрюмый мужчина с волшебными руками в городе, полном одиноких людей и морского тумана. Это кажется статистически неизбежным.

— Бывает, — ответил я мгновение спустя, не совсем понимая, как свернуть разговор, и не будучи до конца уверенным, что действительно хочу этого.

Она тихо рассмеялась:

— Какой мучительный ответ.

— Это был исчерпывающий ответ, не так ли?

— М-м, — протянула она совершенно неубеждённым тоном. — Значит, вам ещё и нравится напускать на себя таинственность. Просто к вашему сведению: это не особо помогает. На самом деле это только сильнее интригует людей, потому что…

Я надавил на зажим возле её позвоночника ровно с той силой, чтобы заставить её зашипеть, и всё, что она собиралась сказать, растворилось в резком вдохе.

Думаю, она поняла намёк, потому что после этого больше не задала ни единого вопроса, хотя часть меня хотела увидеть, как далеко зайдёт её любопытство. Я понимал, что в её нынешнем состоянии это лишь сделало бы меня ещё большим мудаком, чем я уже был, позволь я ей продолжать.

К тому времени как я закончил, всё её тело обмякло, и я понял, что забрал большую часть её тягот, если не все. Я отступил назад, поводя щупальцами: то, что я впитал из одной лишь неё, ощущалось как недельная норма напряжения, и я уже чувствовал, как оно начинает оседать слишком глубоко под моей кожей.

— На сегодня достаточно, — произнёс я.

Кара издала тихий, явно недовольный звук в отверстие подголовника:

— Уже? Но мне ведь было так хорошо, — сказала она всё тем же голосом человека, который слегка перебрал со спиртным.

— Что ж, с вас хватит.

Она подняла голову; волосы теперь были ещё более растрёпанными, чем прежде, а на одной щеке остался слабый след от складок ткани. Её взгляд был затуманен, но выглядела она расслабленной и умиротворённой — так разительно отличаясь от того комка нервов, который вошёл сюда меньше часа назад.

— Вы говорите утешительные вещи наименее утешительным способом из всех возможных, — пробормотала она.

— Мне платят не за утешение.

— Вообще-то именно за него. Разве не в этом вся суть вашего бизнеса?

Что ж, тут она меня подловила, но я не собирался втягиваться в полноценную словесную перепалку:

— Просто помолчите, пожалуйста, и садитесь не спеша, — сказал я, пытаясь заставить её шевелиться, потому что мне нужно было сбросить всё это как можно скорее.

Она перекинула ноги через край стола и посидела так мгновение, упираясь руками по бокам и глубоко дыша; на неё накатила та привычная затуманенность, которая, как я знал, вскоре пройдёт.

— Я годами не чувствовала себя настолько расслабленной, — произнесла она почти с благоговением.

Что-то в моей груди сжалось от искренности в её тоне, и это чувство почему-то переросло в гнев — не на неё, а на того, кто или что сделало эту фразу чистой правдой.

Я первым отвёл взгляд, потянулся за флаконом с маслом и закрутил крышку с нарочитой сосредоточенностью, лишь бы занять себя хоть чем-то, пока всё, что я держал в себе, не подтолкнуло меня сказать лишнего.

— Выпейте воды, когда придёте домой, — сказал я ровным тоном. — Завтра ваше тело ощутит освобождение ещё сильнее.

Она соскользнула со стола и потянулась за пальто, двигаясь с лёгкой дезориентацией человека, который ненадолго покинул собственное тело и ещё не вполне нашёл дорогу обратно, направляясь к выходу в приёмную.

— Спасибо, — сказала она.

— Вам стоит прийти снова, — услышал я собственный голос прежде, чем успел принять осознанное решение. Разум твердил, что с ней пора покончить — что это должен быть не более чем разовый сеанс, — ведь если в ней осталось ещё столько же, мне придётся освободить целый день, чтобы справиться с тем, что она чувствует. И всё же что-то во мне противилось этому выводу. Пусть принимать столько боли и было тяжело, я не считал правильным, чтобы она продолжала нести её в себе, когда я мог с этим что-то сделать.

Её брови слегка приподнялись, и на лице снова промелькнуло любопытство пополам с весельем:

— Это был профессиональный совет или пугающий приказ?

— И то и другое.

Она кивнула, будто этот ответ всё объяснял, и мгновение спустя уже ушла. Я стоял на месте ещё несколько секунд после того, как затих перезвон ракушек, вслушиваясь в затихающий ритм её шагов снаружи, пока они растворялись в ночи. И словно по сигналу, в дверном проёме появилась Мина с именно тем выражением лица, которое мне меньше всего хотелось на нём видеть.

— Нет, — сказал я, уже зная, что она собирается донимать меня расспросами о сеансе с Карой.

— Я ничего не сказала.

— Ты собиралась.

Она скрестила руки на груди, непринуждённо прислонившись к дверному косяку:

— Любопытно, — произнесла она, изучая меня. — Она либо начало ужасного решения, либо избавление от твоих проблем с характером, — продолжала Мина, совершенно невозмутимая. — А возможно, и то и другое.

— Она просто клиентка.

Губы Мины дёрнулись, словно она сдерживала нечто куда более язвительное:

— Угу-м.

Я хотел продолжить спор, оборвать этот разговор прежде, чем он зайдёт куда-то ещё, но тяжесть страха и стресса Кары всё ещё давила на меня изнутри, и я понял, что у меня нет сил тратить энергию на бурную фантазию Мины.

Я запер салон на ночь, пока Мина отправилась навстречу своей погибели — в смысле, на праздничный ужин в честь годовщины, — и ноги сами понесли меня к бухте без всяких осознанных мыслей. На этом этапе это был уже чистый инстинкт, тяга, такая же неотвратимая, как сам прилив: нужно было сбросить всё как можно скорее.

Я шёл быстрее обычного, и под кожей у меня закипало раздражение. Я ненавидел это ощущение и мог лишь представить, каково приходилось Каре — той, в чьей крови, судя по всему, что я ощущал, человеческого было куда больше, чем магического… если магия в ней вообще была.

Мысль снова закралась в голову — мои пессимистичные инстинкты никуда не делись. Сомневаться было не моим делом, как и копаться в том, что не мне предстояло вытаскивать наружу. Но если она была здесь, в моём городе, среди подобных мне, и на самом деле не принадлежала этому месту, какого чёрта она вообще тут делала? Опасной она не казалась, но это вовсе не означало, что она не могла притащить опасность за собой.

И несмотря на все свои подозрения… я всё равно пригласил её прийти на повторный сеанс.

Это осознание неприятным осадком легло мне на грудь, пока я продолжал спускаться по тропе, а шум океана становился громче с каждым шагом. Что-то в ней притягивало меня так, как мне не нравилось, — любопытство, которое отказывалось отступать. И хотя я хотел докопаться до того, что она могла скрывать, на самом деле мне больше всего хотелось узнать, что — или кто — вообще выжег в ней тот дикий страх, который я почувствовал сегодня вечером.

Я отогнал эту мысль, сжав челюсти.

Не твоя забота, Октавиус, — напомнил я себе, продолжая идти вперёд.

К тому времени как я добрался до береговой линии, ночь полностью опустилась на бухту. Мир смягчился до теней и серебра, тёмные волны с плеском накатывали на скалы, отражая ночное сияние. Я ступил на плоский участок влажного камня и медленно вдохнул, наполняя лёгкие солью и ночным воздухом.

Затем, словно повинуясь второй натуре — каковой это к настоящему моменту уже и стало, — я открыл внутренние каналы и наконец отпустил прожитый день.

Стресс покидал меня тёмными, шелковистыми струями — поначалу невидимыми, тихо выскальзывающими из-под кожи, пока они не встречались с водой и не проявлялись в слабом, переливчатом свете, стоило океану без колебаний принять их. Бледное свечение расцветало там, где растворялись чернила, становясь ярче по мере того, как я выпускал всё больше, и расходясь вширь медленными зыбкими волнами сине-серебристого мерцания, превращавшего поверхность во что-то почти неземное — словно сами звёзды опустились на дно и пытались подняться вновь.

Я стоял там, наблюдая, как сияние ширится и угасает в воде, пока мой взгляд не устремился к утёсу наверху, где Кара, вероятно, уже отсыпалась после сеанса в своём разваливающемся коттедже прямо над бухтой. Моей бухтой.

Я плотнее запахнул пальто от ветра и повернул обратно к городу, чувствуя, как облегчение наконец наполняет всё тело, когда последние остатки вытекли из меня. Для одного рабочего дня этого определённо было слишком много — по большей части из-за неё, — и в глубине души я знал, что Кара скрывает куда больше, чем показывает.

Я увижу её снова — если, конечно, она прислушается к моему совету насчёт повторного сеанса. И на этот раз я намеревался повнимательнее приглядеться к тому, что она прячет и кем является на самом деле.

Ровно одиннадцать с половиной минут после того, как я покинула «Присоски и безмятежность», я была убеждена, что умерла на том массажном столе. Это было единственным объяснением, имевшим хоть какой-то смысл, потому что не существовало никакой земной — или, учитывая этот город, возможно, неземной — причины, по которой всё моё существо должно было чувствовать такую лёгкость.

Весь тот стресс, что засел у меня в груди с тех пор, как я приняла дурацкое решение помочь бывшему — то самое решение, что привязало меня контрактом к Завьеру и превратило каждый день в режим выживания в том адском игорном притоне, — следовал за мной неотступно сюда.

До этого момента.

Потому что теперь… он исчез. Исчез без следа.

Местные ничуть не преувеличивали, когда говорили о волшебных руках Октавиуса, а точнее — о его щупальцах. Щупальцах, которые каким-то образом распутали годы напряжения, словно это сущий пустяк. Щупальцах, подаривших мне такое спокойствие, будто моё тело наконец вспомнило, что вообще должно чувствовать.

Щупальцах, о которых я совершенно не могла перестать думать. Или фантазировать.

Они двигались с некой синхронной грацией, каждое — словно продолжение его мыслей, а не просто тела. Когда они касались моей кожи, ощущения были совсем не такими, как я ожидала. Никакой слизи или неприятных чувств — они были мягкими, почти бархатистыми, пока скользили по мне. Присоски не хватали и не тянули. Вместо этого они пульсировали лёгкими нажатиями, каждое прикосновение было выверенным, словно он точно знал, какое именно давление приложить, и никогда не перебарщивал.

Да уж, выбросить это из головы в ближайшее время у меня не было ни единого шанса.

Потому что… вау. Он.

В смысле, очевидно, он. Не заметить его присутствие было попросту невозможно. На первый взгляд он смахивал на какого-то претенциозного йога с пучком на голове, но это впечатление быстро улетучилось. В нём чувствовалась сдержанная мощь, напрочь стиравшая любое клише. Даже без всей этой магии со щупальцами он врезался бы в память. Высокий и сложенный так, что пространство комнаты словно подстраивалось под него, с тёмными волосами и в чёрной одежде, он казался тенью, поглощающей всё вокруг.

А потом его голос. Блядь, да читай он хоть словарь, я бы ловила каждое слово. Грубоватый, но вкрадчивый, вкупе со стоическим выражением лица, будто улыбка была опцией сугубо необязательной и явно не стоящей затраченных усилий.

И всё же он поступил по-доброму. Ну, достаточно по-доброму, пожалуй. Он принял меня в последнюю минуту, хотя мог просто сказать «нет», и всё-таки согласился. А теперь я чувствовала себя вот так — словно наконец освободилась от всего этого.

Он был не из тех, кто окутает тебя заботой и скажет, что всё будет хорошо. Это было очевидно. Но в нём сквозила удивительная внимательность — будто он замечал слишком много, а говорил слишком мало, что на моём опыте означало одно из двух: либо перед тобой очень опасный человек, либо очень осторожный. Возможно, и то и другое, и я не была уверена, что именно интриговало меня сильнее.

— Туда мы не лезем, Кара, — пробормотала я себе под нос, мотая головой, пока плелась вверх по тропе. — Именно так женщины принимают хреновые решения, а ведь мне казалось, мы на этом уже обожглись, — снова отругала я себя. Из-за одного тупого мужика мне вообще пришлось прятаться, так что я точно не собиралась влюбляться в угрюмого оборотня-осьминога, который предельно чётко очертил личные границы и которому, вероятно, не раз приходилось их отстаивать.

Он был профессионалом. Очень привлекательным, крайне угрюмым профессионалом… но всё же.

Я не была особенной и прекрасно понимала, что уж точно не первая выхожу из этого салона с подобными ощущениями, а значит, мне нужно было взять себя в руки.

Подъём обратно по тропе на утёсе должен был стать сущим мучением. Учитывая крутой склон, ветер и общее состояние моей физической формы — которую я предпочитала слишком пристально не оценивать, — он должен был быть медленным, пропитанным сожалениями и последствиями дурных жизненных выборов. Вместо этого я едва ли не вприпрыжку летела наверх.

Даже когда в поле зрения показался мой коттедж, слегка накренившийся набок, словно засомневавшись в своём решении существовать дальше, я не могла заставить себя чувствовать что-либо, кроме… радости. Даже внушительный список предстоящего ремонта, ждавший меня внутри, не мог испортить мне настроение. Ни перекошенные полы. Ни подозрительные звуки. Ни даже пакет с продуктами в моих руках, набитый ингредиентами, с которыми я понятия не имела что делать на кухне, которая то ли работала, то ли нет.

Нет, я парила, и когда прямо у меня на заднем дворе внизу шумел океан, казалось, ничто не способно задеть меня, не то что сломить. Я остановилась, потому что осознание накрыло меня целиком. Я не помнила, когда в последний раз шла домой, не оглядываясь каждые несколько секунд, не прислушиваясь к чужим шагам, не рассчитывая мысленно расстояние, пути отхода и самый быстрый способ исчезнуть в случае необходимости. Теперь же, когда я оборачивалась, это было не от страха — а чтобы впитать открывающийся вокруг вид и красоту.

Дойдя до коттеджа, я обогнула его сзади, миновав крыльцо и подойдя к самому краю утёса, нависшего над водой внизу. Это постепенно становилось моим ночным ритуалом. Я стояла там, наблюдая, как огни пляшут по поверхности, меняясь с каждым движением прилива.

Так было каждую ночь, и каждую ночь я не могла удержаться, чтобы не замереть и не смотреть заворожённо, совершенно загипнотизированная этими цветами. Я слышала о биолюминесценции раньше, но здесь всё ощущалось чем-то большим. Словно магия тут не просто существовала — она жила, вплетаясь во всё вокруг так, что проигнорировать её было невозможно.

Я могла бы простоять так всю ночь, глядя в воду, пока усилившийся ветер не напомнил мне, что пора бы вернуться внутрь своей халупы и заняться взрослыми делами — например, выяснить, смогу ли я приготовить хоть что-нибудь, не спалив этот дом к чертям. Это, конечно, если плита вообще заработает после того, как я поковырялась в ней утром; впрочем, будь я азартным игроком — а я им определённо была, — я бы поставила на то, что нет.

Я не следил за ней.

По крайней мере, так я твердил себе, направляясь обратно в свою бухту — ту самую, которая чисто случайно находилась прямо под утёсом, где стояла её лачуга… в смысле, коттедж.

День выдался долгим, хоть и проще большинства других, но клиентов всё равно хватило, чтобы оставить во мне остаточную тяжесть — достаточную, чтобы оправдать спуск к воде для её сброса. Это была версия, в которой я позволил себе утвердиться, сдобренная затаившимся подозрением насчёт того, что может скрывать Кара, ведь я знал: за этим кроется нечто большее. Так что, возможно, это дежурство было моим гражданским долгом перед городом.

Но нет, дело было не только в этом. Да, я подозревал её, и да, во мне накопились эмоции после рабочего дня, которые нужно было сбросить, но истинная причина моего присутствия здесь была из тех, что я не привык испытывать — по крайней мере, естественным путём. Где-то глубоко внутри меня что-то поселилось.

Беспокойство.

Она была новенькой в этом городе и могла не до конца понимать, почему этот дом так долго пустовал и почему, вопреки всему, он вообще всё ещё стоял на месте. Потому что если назревающий в воздухе шторм разразится так, как, я знал, он разразится, её коттедж, примостившийся чересчур близко к обрыву, в этот раз мог не устоять.

Я медленно вдохнул, уже улавливая в ветре запах дождя. Он нагрянет в течение часа, в этом я не сомневался, начнётся неторопливо, а затем перерастёт во что-то куда более свирепое.

И всё же я оставался на месте, сидя у кромки бухты и каждые несколько минут поглядывая на утёс, просто чтобы убедиться, что её дом всё ещё стоит. Потому что невозможно было предугадать, сделали ли её попытки ремонта хоть что-то лучше или — что куда вероятнее — намного хуже.

Кара раздражала и интриговала меня одновременно, но я не мог позволить ей узнать, что сижу внизу и приглядываю за ней. Только не тогда, когда она встретит это своей фальшивой, напускной жизнерадостностью и начнёт поддразнивать меня или, что ещё хуже, бросать вызов, а я был не в том настроении для очередного раунда язвительных перепалок.

Мина была единственной, кто знал, что я прихожу сюда после сеансов. И когда она выяснила, что Кара живёт в коттедже над бухтой, вкупе с надвигающимся штормом и моей «внезапной потребностью» сбросить напряжение после вроде бы лёгкого дня, что-то подсказывало мне: она прекрасно поняла, что я здесь совсем по другой причине. Будто видела меня насквозь.

Впрочем, в этом была вся Мина. Моя всезнающая секретарша — морской змей.

Удивительно, но она не стала задавать вопросов, что само по себе было подозрительно, и я был почти уверен, что она уже выстроила версию событий, предполагающую куда большую эмоциональную вовлечённость, чем я готов был признать.

Она, без сомнения, уже воображала исходы, которым ни за миллион лет не суждено было случиться между мной и Карой, потому что, во-первых, я не был уверен, что могу ей доверять, а во-вторых, я был сварливым ублюдком, закостенелым в своих привычках.

Я был одинок так долго, что это стало моим состоянием по умолчанию. Я даже на свиданиях не бывал с тех пор, как переехал в Бухту полумесяца. Последние следы чего-то, напоминающего личную жизнь, остались позади на Окинаве — отношения, построенные на поверхностном влечении и физическом желании, которые я всегда чувствовал исходящими от партнёрш, хотел того или нет.

Чувствовать чужие эмоции не всегда было той суперсилой, какую люди любят себе воображать. Порой это было проклятием, заставлявшим меня чувствовать себя так, будто я без спроса лезу в чью-то жизнь, пока сам продолжаю разыгрывать из себя человека. В других случаях это оставляло меня опустошённым — особенно когда я улавливал чувства, не совпадавшие с той искренностью, которую мои партнёрши пытались продать на словах.

Со временем я научился лучше отключать это, словно щёлкая выключателем. Потребовалось много практики, но правда всегда была рядом, и я не всегда мог её игнорировать. Попытки притворяться в обратном неизменно губили любой шанс на то, что продлится нечто настоящее.

Трудно построить что-то подлинное, когда чувствуешь, что другой человек предлагает максимум поверхностные эмоции. В то время я убеждал себя, что этого достаточно, что я могу брать то, что мне нужно, отдавать взамен самый минимум и уходить без последствий. Но даже это было ложью, оставившей свой скрытый след напряжения, нараставший со временем так, как я полностью осознал лишь после отъезда с Окинавы.

Именно поэтому я выбрал такую жизнь — жизнь в одиночестве и контроле. Существование, построенное на цели, а не на привязанностях. Я помогал где мог, брал на себя то, что другие не могли вынести, и взамен держал дистанцию. Так было попросту проще.

Так почему же Кара с такой лёгкостью пробивалась сквозь эту защиту?

Я прикоснулся к ней однажды — дважды, если считать сегодняшний день, — и всё уже ощущалось иначе. Она ощущалась иначе, и я не мог отрицать, что отчасти поэтому сейчас сидел здесь, глядя на утёс и готовясь переждать грядущий шторм на случай, если мои опасения насчёт снесённого ветром коттеджа подтвердятся и мне придётся вмешаться и помочь. Потому что у неё были тайны, в этом я был уверен, — тайны, которых мне никогда не раскрыть, если её унесёт ветром или раздавит крышей, которая, я был убеждён, на самом деле не была залатана так, как она утверждала.

Да, именно поэтому я был здесь. В рамках моего добровольного непрекращающегося расследования, и вовсе не из-за постоянного беспокойства, глодавшего меня и требовавшего убедиться, что она переживёт шторм. Нет, дело было в моей маниакальной потребности оказаться правым. И я был уверен, что прав, потому что знал: она что-то скрывает. Что я вообще буду делать с этой информацией, когда докопаюсь до неё, я понятия не имел, но это не останавливало желание вытащить всё наружу.

Шторм начинался медленно: сперва лишь редкие разрозненные капли, едва уловимая перемена ветра, и всё это время я оставался на месте, сидя на песке и наблюдая, как темнеет вода под затянутым небом.

Я откинул голову назад, позволяя дождю бить в лицо, и ненадолго прикрыл глаза, пока этот шум не превратился во что-то почти успокаивающее. На секунду буря показалась вполне сносной — из тех штормов, что больше пугают, чем приносят реальных бед. Возможно, я переоценил её масштаб и торчал здесь впустую.

Это был бы далеко не первый раз, когда так называемый «шторм века» оборачивался всего лишь порывом ветра и парой разрозненных брызг. У бухты была привычка драматизировать свои предупреждения, так что, возможно, это был просто очередной такой случай.

Надо мной силуэт утёса оставался неподвижным: её коттедж всё так же примостился на своём месте — тёмный на фоне меняющегося неба, но в остальном целый.

Может, с ней всё будет в порядке.

Может, она оказалась способнее, чем я думал. Вполне возможно, что ей удалось сделать больше ремонта, чем я предполагал, или сам коттедж был не в столь плачевном состоянии, как я изначально решил. В ней чувствовалось упрямство, нежелание сдаваться, даже когда так было бы проще, а подобная решимость имеет свойство компенсировать нехватку опыта.

Эта мысль едва успела оформиться, как небо раскололось надвое. Молния распорола горизонт зазубренной ослепительной полосой, озарив всю бухту чистым белым светом, и следом тут же грянул раскат грома, от которого задрожал воздух. И вот так запросто тихий, ровный дождь, которым я наслаждался, превратился в сплошную стену ливня, а ветер швырял капли во все стороны.

Мой взгляд метнулся вверх, впиваясь в утёс: смутные очертания её коттеджа теперь едва проглядывали сквозь разбушевавшуюся бурю. Оттуда, где я стоял, он всё ещё казался стоящим прямо, но расстояние умело скрадывало разрушения, а то, с какой яростью ветер бил в эту сторону утёса в данный момент…

Моя челюсть сжалась, потому что я понимал: существовала вполне реальная вероятность того, что следующий порыв ветра сорвёт всю конструкцию прямо со скалы вместе с ней внутри. Возможно, её уже прижало чем-то обвалившимся — чем-то, чего я не мог разглядеть снизу. Или, может, с ней всё в полном порядке: спит себе, ничего не подозревая, используя этот шум как персональный АСМР.

Или же она спит потому, что потеряла сознание, недооценив, насколько опасно было это место.

Тревога в костях лишь нарастала, но я твердил себе оставаться на месте. Это было не моё дело, и если она решила взвалить ремонт на себя, то и последствия этого решения принадлежали ей и только ей. Я предложил помощь, она отказалась, а значит, моя ответственность на этом заканчивалась.

И всё же что-то во мне отказывалось успокоиться. Под рёбрами давила тихая настойчивость, щупальца за спиной едва заметно шевелились, словно тоже её чувствовали — всё тот же инстинкт, который изначально привёл меня сюда.

Я резко выдохнул. Ладно. Я поднимусь, проверю, убежусь, что дом конструктивно цел и всё ещё стоит, а затем уйду. Вот и всё. Ничего больше.

Ноги без колебаний нашли тропу, быстро ступая по скользкому камню, а затем ещё быстрее, когда начался подъём. От восхождения ныли мышцы, дождь промочил одежду насквозь, ветер с каждым шагом с силой толкал назад, но я не замедлялся.

К тому времени как я добрался до вершины утёса, я уже промок до нитки, мышцы ныли от борьбы за равновесие, пока ветер угрожал сбить меня с ног. Вот это было бы зрелище: проделать весь этот путь, чтобы «спасти» её, только для того, чтобы скатиться с утёса кубарем и шмякнуться прямо на задницу.

Вся эта ситуация и подъём на холм граничили с абсурдом, и всё же я добрался.

Когда я подошёл ближе, тихое чувство облегчения разлилось в груди. Коттедж всё ещё стоял, пусть и едва-едва. Хотя я был уверен, что он наверняка выглядел так же ещё до того, как нагрянул шторм. Строение накренилось совершенно небезопасным образом, дерево потемнело и разбухло от влаги, а окна яростно дребезжали в рамах от ударов ветра.

И всё же, несмотря на всё это, он выглядел вполне пригодным для жизни, пусть и с натяжкой, но достаточно целым, так что в паре шагов от двери я замедлился, решая, что делать дальше. Выглядит нормально, а значит, моя работа здесь окончена, и пора спускаться обратно с утёса, стараясь не разбить себе башку, поскользнувшись на обратном пути.

Именно так мне и следовало поступить. Похлопать себя по плечу за доброе дело неравнодушного гражданина и оставить её разбираться с любыми последствиями её упрямого желания делать всё самой и наивной покупки такой недвижимости. Так что да, я ухожу — незачем торчать здесь под аккомпанемент ветра и дождя, пока она спокойно отсиживается внутри.

Я развернулся, чтобы уйти, готовый снова выйти на тропу, пока не услышал это. Резкий, испуганный вздох. Нет, не вздох — вскрик, приглушённый стенами. И мои планы мгновенно изменились. Я без колебаний толкнул дверь, с облегчением почувствовав, что она поддалась без сопротивления.

Не заперто.

Разумеется, не заперто. Она даже с этим не смогла справиться нормально — если только сама дверь не была сломана, что, с учётом всего остального, было вполне вероятно. Во всяком случае, это лишь укрепило моё оправдание для столь спонтанного проникновения со взломом, хотя часть со «взломом» была явно проделана задолго до моего появления.

Мой взгляд скользнул по комнате, охватив всё разом.

Состояние жилья оказалось хуже, чем я предполагал. Вода уже начала просачиваться в нескольких местах, пол блестел неровными скользкими лужами, стены покрылись тёмными разводами там, где дождь пробил себе путь внутрь. Окна были залатаны неровными кусками картона — блядского картона, — который содрогался от каждого порыва ветра, уже промокнув насквозь и угрожая в любой момент превратиться в бесполезную кашу. Шкафчики висели под кривыми углами из-за того, что выглядело как дерьмовый ремонт, другие едва держались на петлях, и всё было покрыто тонким слоем пыли и грязи, говорившим о запустении задолго до того, как её нога вообще ступила на этот порог.

А посреди всего этого — нет, над всем этим — стояла Кара.

Она балансировала на стремянке, выглядевшей так, будто её бросили здесь ещё в прошлом веке, вытянув руки над головой и отчаянно пытаясь закрепить брезент под совершенно очевидной протечкой в потолке, словно этот единственный кусок ткани мог каким-то чудом спасти это место от превращения во вторую VHS-кассету «Титаника».

— Кара! — окликнул я, и мой голос с трудом перекрыл бушующий снаружи шторм. В ту секунду, как она повернулась, я понял, что мне следовало появиться куда менее внезапно. Вряд ли она ожидала увидеть здесь хоть кого-то, не говоря уже о своём массажисте, возникшем из ниоткуда посреди бури, так что мне не стоило удивляться, когда она закричала снова.

Хотя, пока я смотрел на неё, словно в замедленной съёмке, до меня дошло, что крик был обращён не только ко мне. Её тело дёрнулось от испуга, равновесие пошатнулось, стремянка под ней сдвинулась и окончательно накренилась, заваливаясь набок и увлекая её за собой.

Мои щупальца сработали прежде, чем я успел осознать происходящее, метнувшись вперёд рефлекторным движением, когда стремянка под ней рухнула. Одно обвилось вокруг её талии, другое подпёрло спину, третье подхватило ноги, спасая от удара, которого она так и не почувствовала, пока я держал её на весу секунду, прежде чем безопасно опустить на пол.

И от этого прикосновения по всему моему существу прокатилась волна — безошибочно узнаваемое ощущение, осевшее глубоко под кожей: страх.

Он мгновенно затопил меня, почти болезненный по своей силе. Обвив её щупальцами, я впитал столько, сколько смог, инстинктивно вытягивая страх из неё в попытке успокоить после падения, которое могло закончиться куда плачевнее.

Я осторожно поставил её на ноги и лишь тогда понял, что не проронил ни слова. Справедливости ради, она тоже молчала, но что-то в перемене выражения её лица подсказало мне: она поняла, что только что произошло, поняла, что именно забрали мои щупальца, когда спокойствие снова опустилось на её черты, разглаживая их так, будто никакого страха не было вовсе.

Она захлопала ресницами, глядя на меня снизу вверх; её дыхание всё ещё было сбитым, а влажные пряди волос прилипли к лицу:

— Спасибо, — произнесла она, всё ещё приходя в себя. Затем, когда до неё, кажется, окончательно дошла вся ситуация, выражение её лица переменилось: — Что ты здесь делаешь?

— Что я здесь делаю? — совершенно бесстрастно повторил я. — Что ты здесь делаешь?

Она слегка выпрямилась, явно пытаясь вернуть хоть какое-то подобие контроля, и неопределённо махнула рукой наверх:

— Вообще-то это мой дом, и, ну, крыша оказалась не такой уж целой, как я думала, появилась протечка, вот я и пыталась прикрыть её брезентом.

Я посмотрел на стремянку, валявшуюся на полу бесформенной грудой, затем перевёл взгляд на неё, уверенный, что осуждение читалось на моём лице со всей ясностью. Разум отказывался отпускать картину того, как она балансировала на этой шаткой железке в секундах от падения на пол.

— Эта штука выглядит старше Бухты полумесяца. С чего тебе вообще взбрело в голову лезть на эту кучу ржавчины?

— Эй, — огрызнулась она, слегка вскинув подбородок, — она, может, и старая, но работает.

— Нет, очевидно не работает.

— Ну, она прекрасно работала, пока не заявился ты — без предупреждения, смею заметить, — и не напугал меня.

Слова едва сорвались с её губ, как брезент, который она успела закрепить лишь наполовину, сорвался окончательно и шлёпнулся на пол. Секундой позже плотная струя воды пробила потолок на том самом месте, хлынув прямо… на меня.

Блядь, идеально.

Она прыснула над моим положением, а я медленно выдохнул, ненадолго зажав переносицу пальцами, прежде чем опустить руку:

— Работает… конечно.

Прежде чем она успела возразить, я протиснулся мимо, схватил упавшую стремянку, снова рывком поставил её ровно и полез по ступенькам, уже держа брезент в руке.

— Что ты делаешь?

— Исправляю твои косяки и креплю брезент, — ответил я, вставая прямо под протечкой. — Держи стремянку, чтобы не шаталась.

— Что?

— Стремянку, — повторил я. — Ну, ту штуку, которая тебя чуть не прикончила. Держи крепче, пока я не повторил твою судьбу, а морские феи, насколько мне известно, не славятся способностью отращивать лишние конечности, чтобы ловить людей.

Она замешкалась на полсекунды, явно решая, поспорить или просто позволить мне взобраться на эту чёртову хреновину и положиться на мою смертность, но мгновение спустя всё же послушалась.

Её руки вцепились в основание, удерживая его ровно настолько, чтобы оно не шаталось, пока мои щупальца вставали на позиции. Они закрепили брезент, намертво присосавшись им к потолку и создав временное уплотнение, прежде чем я добавил полосы невероятно революционного армированного скотча, оставленного ею неподалёку, укрепляя каждый угол, пока тот не встал намертво.

Решение было не вечным, но держаться будет. По крайней мере, на первое время.

Я спустился, мягко приземлившись на пол, и снова окинул коттедж взглядом, оценивая полный масштаб разрушений теперь, когда с неотложной проблемой было покончено.

— Это место непригодно для жизни, — сказал я, даже не пытаясь скрыть явное осуждение.

— Прошло всего несколько дней, — быстро парировала она. — Я обхожусь тем, что есть. Я же говорила: эта стройка меня расслабляет, так что спешить некуда.

— Или прикончит тебя, — возразил я. — Не окажись меня здесь, ты бы свалилась с этой стремянки и проломила себе череп.

Она скрестила руки на груди, вскинув подбородок так, словно готовилась к бою:

— Я уже сказала: если бы ты меня не напугал, я бы не упала со стремянки и моя голова не подверглась бы опасности вышеупомянутого проламывания.

Мы стояли в молчаливой дуэли взглядов, пока шторм бушевал вокруг нас, а весь дом протестующе стонал. И каким-то образом она по-прежнему выглядела абсолютно уверенной в своей правоте.

— Знаешь ли, в городе есть вполне приличная гостиница. Ты могла бы пожить там, пока не позволишь настоящим профессионалам починить это место.

— Нет, — тут же отрезала она. — Я уже отсидела там свой мини-отпуск, когда только приехала в город, так что со мной всё в порядке.

Разумеется, в порядке. Упрямая мелкая морская фея… если она вообще была таковой на самом деле.

Она стояла, промокшая до нитки от всех тех попыток справиться с протечкой до моего прихода. Но на её щеках играл румянец, не имевший ничего общего с холодом, а на лице застыло всё то же упрямое нежелание сдаваться, и я поймал себя на том, что задерживаю на ней взгляд дольше положенного, не желая считывать её эмоции без её согласия. И всё же она была… раздражающе притягательной.

Я заставил себя отвести взгляд, напоминая себе, зачем вообще пришёл сюда. Я пришёл проверить её, и с ней всё было в порядке. По крайней мере, она настаивала на этом, и этого должно было хватить, чтобы убедить меня развернуться и выйти за дверь.

Но, блядь, этого было недостаточно, потому что я знал: я не могу оставить её вот так. Я наклонился, поднимая ближайший молоток и перекошенную доску из её разбросанных припасов.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Принимаюсь за работу.

Её брови взлетели вверх:

— Прямо сейчас? Посреди ночи, в самый шторм?

Я глянул в сторону окна, когда очередной порыв ветра сотряс раму:

— Да. И?

— Ты ведь не серьёзно.

— Если ты не желаешь уходить, — сказал я, уже направляясь к ближайшему разбитому окну, — то я не могу оставить тебя здесь одну, пока всё это разваливается вокруг тебя.

Она открыла рот, чтобы возразить, затем снова закрыла, скорее всего поняв, что с места меня в этом вопросе не сдвинуть.

Я приставил доску к самой широкой части дыры, проверяя её положение перед тем, как закрепить:

— И если ты отказываешься связываться с людьми, которых я порекомендовал, — добавил я, вбивая первый гвоздь решительным ударом, пока дерево оседало и вставало на место под моей рукой, — тогда я разберусь с тем, с чем смогу.

— Ты не обязан…

— Я в курсе, — перебил я, ударив по гвоздю ещё раз. — И тем не менее я здесь.

За моей спиной повисла короткая тишина, продлившаяся от силы секунды две.

— Знаешь ли, — пробормотала она, — ты ужасно любишь командовать.

— Ты совершенно права.

— И слегка невыносим.

— Мне уже говорили.

Я услышал её тихий смешок — звук прозвучал куда теплее, чем следовало в таких обстоятельствах, — и вместо того чтобы спорить со мной, она молча наблюдала. Более того, она подошла ближе, крутясь на расстоянии вытянутой руки, пока я работал, и если уж ей суждено было учиться, она вполне могла понаблюдать и набраться практического опыта.

— Подержи вот это, — бросил я не оборачиваясь, перехватив доску.

Она тут же подошла, прижав её рукой, чтобы та не двигалась:

— Так?

— Да.

— Чувствую себя на стажировке, — произнесла она, словно понимала, что просто отсидеться в сторонке в качестве зрителя ей не светит, ведь после сегодняшней ночи она снова останется сама по себе. Так что, возможно, научись она хотя бы нормально забивать гвозди, у неё появится хоть какой-то шанс в этой лачуге.

— Просто сосредоточься, — отозвался я, закатив глаза.

Она снова издала негромкий звук — нечто среднее между смешком и жалобой, — но спорить дальше не стала. Вместо этого она поудобнее перехватила доску, пока я закреплял её до конца, заделывая окно куда надёжнее, чем это когда-либо удавалось картону.

Время незаметно утекало, пока один ремонт плавно перетекал в другой. Разболтанная петля была подтянута, перекошенная доска укреплена, одно окно как следует заделано, затем второе. Мои щупальца работали в такт с руками, и я должен был признать: от неё действительно был толк, она всё схватывала быстрее, чем я ожидал. Вскоре она уже предугадывала, что мне нужно, хватая инструменты прежде, чем я успевал попросить.

— Дай ещё пару шурупов, — сказал я, протягивая руку. — И…

Прежде чем я успел договорить, мне на ладонь уже легли и шурупы, и гвозди.

— Нет, не эти, — сказал я. — Мне нужны другие.

— Какие другие? — фыркнула она.

— Те, на которые я смотрю.

— Ты смотришь на них на все! — парировала она. — И что, язык отсохнет сказать «пожалуйста»?

Я замер, оглянувшись на неё, но наткнулся лишь на расплывающуюся улыбку — она прекрасно знала, что делает.

Я натянул фальшивую улыбку и заговорил с притворной сладостью в голосе, зная, что она испытывает моё терпение:

— Те, что покороче, — уточнил я. — Очень тебя прошу, будь так сказочно любезна.

— Видишь? — легко бросила она. — Это было не так уж трудно.

Я протяжно выдохнул, пытаясь отпустить раздражение, ведь до этого момента от неё действительно была польза, так что, возможно, ей просто стало скучно и понадобился повод меня поддеть. И всё же работы оставалось ещё много, так что я повернулся обратно, сосредоточившись на деле.

Прошли часы, прежде чем я наконец отступил на шаг, чтобы оценить то, что нам удалось сделать. Коттедж всё ещё находился в плачевном состоянии, но это было уже лучше, чем раньше.

Я взглянул на свою новую помощницу: она стояла с молотком в одной руке и горстью гвоздей в другой, выглядя куда более довольной, чем позволяла ситуация. Дела обстояли получше, да, но лишь самую малость. Ещё один подобный шторм мог свести на нет всё, что мы сегодня с грехом пополам залатали.

— Ты всё равно останешься в гостинице, пока ремонт не будет завершён.

Её бровь слегка приподнялась:

— Это звучит скорее как приказ, чем как предложение.

— Потому что это он и есть. — Я выдохнул, проведя рукой по влажным волосам. — Я не профессионал, и то, что мы только что сделали, — временное решение, пока сюда не доберётся кто-то по-настоящему квалифицированный. — Я запнулся, слово слегка застряло в горле, прежде чем я выдавил его: — Моё предложение — переночевать в гостинице.

Она скрестила руки на груди, одарив меня самодовольной, совершенно бесполезной улыбкой:

— Спасибо, но нет, спасибо. Со мной всё будет отлично.

С нарастающей уверенностью становилось ясно, что она не прислушается к моему совету. Ни сегодня ночью, ни завтра, ни, возможно, когда-либо вообще. С подобной решимостью спорить было бесполезно — разве что превратить это в нечто совершенно иное. А я, честно говоря, слишком устал для подобного.

Работа вымотала меня сильнее, чем я готов был признать, — не только физически, но и из-за постоянных усилий совладать с эмоциональным осадком, всё ещё тлевшим под моей кожей после того, что я вытянул из неё ранее. Не говоря уже об эмоциях, которые я всё ещё чувствовал витавшими вокруг неё в воздухе, словно всё это милое, но раздражающее поведение было тщательно продуманным прикрытием для её истинных чувств. Но мне нужно было щёлкнуть выключателем, как бы сильно мне ни хотелось покопаться глубже.

Я размял плечи, чувствуя, как там оседает тупая тяжесть, и взглянул в сторону окон.

Шторм наконец начал стихать. Дождь всё ещё шёл, но уже мягче, менее яростно, а ветер растерял былую силу. Через несколько часов буря пройдёт, оставив после себя весь тот ущерб, который успела нанести.

— Если ты не собираешься оставаться в гостинице, — произнёс я, уже собирая инструменты, которыми пользовался, — и не станешь связываться с людьми, которых я порекомендовал, тогда, похоже, завтра мне придётся вернуться.

— Ты не обязан…

— Я знаю, — ответил я. — И тем не менее теперь чувствую себя обязанным.

Обязанным. Да уж, идеальное слово для этой ситуации, потому что в то самое мгновение, как я переступил этот порог, именно этим она и стала. Моей обязанностью. И по причинам, в которых мне не хотелось копаться слишком глубоко, это осознание почему-то не вызывало во мне того раздражения, какого я ожидал. Сама же Кара по-прежнему оставалась донельзя невыносимой, но я, к собственной досаде, обнаружил, что мне это нравится. И как бы сильно я ни пытался убедить себя в том, что возвращаюсь лишь ради раскрытия тайн, которые она явно скрывала, ради более тщательного расследования, я прекрасно понимал: причина была вовсе не в этом.

Мне пиздец.

— Слушай, того, что мы сделали сегодня ночью, хватит, чтобы пережить шторм, — сказал я, опуская молоток со спокойной категоричностью. — А после мы заново оценим твои крайне сомнительные решения.

Она раздражённо выдохнула, прежде чем наконец согласиться:

— Ладно, без разницы.

Я в последний раз окинул взглядом коттедж, прежде чем снова посмотреть на неё:

— Это всё, что я могу сделать сегодня ночью. — Я ненадолго запнулся, затем кивнул в сторону выхода: — Увидимся завтра.

Она кивнула, и я счёл это маленькой победой, благодарный за то, что она не стала спорить дальше. Я повернулся к двери, намереваясь уйти до того, как передумаю окончательно, и уже шагнул за порог, как мощный порыв ветра вырвал её из моих рук, с грохотом захлопнув прямо перед моим носом.

Я замер, и на долю секунды был почти уверен, что при ударе только что лишился щупальца, потому что, разумеется, в наш длинный список проблем мы забыли внести починку двери.

— Ну, — произнесла она с нотками веселья в голосе, — похоже, коттедж не хочет, чтобы ты уходил.

Ещё бы он хотел.

Я медленно повернулся обратно, чувствуя, как накатывает раздражение, направленное на ситуацию, неподходящий момент и растущее ощущение, что я с головой вляпался в то, чего следовало избегать.

— Это неодушевлённое строение, — невозмутимо отрезал я. — У него нет предпочтений.

— А кажется, будто есть.

Двери придётся подождать до завтра. Сегодня ночью она может придвинуть стул, чтобы удерживать её закрытой, потому что прямо сейчас я был истощён, и от одной мысли о спуске с утёса у меня зашкаливала тревога. Тропа наверняка стала скользкой и утопала в грязи, превращая и без того непростой путь в нечто откровенно опасное, и это начинало походить не столько на прогулку, сколько на смертельную ловушку — способную посоперничать с коттеджем, в котором я сейчас стоял.

Словно почувствовав мою нерешительность — и чересчур яркие картины моей собственной гибели, — она подошла чуть ближе:

— Октавиус, почему бы тебе просто не остаться здесь, пока не рассветёт достаточно, чтобы безопасно спуститься по тропе?

Я посмотрел на неё, не до конца уверенный, что правильно расслышал.

— Слушай, на улице всё ещё шторм, — быстро продолжила она, словно спешила оправдаться, пока я не успел возразить. — И мне вовсе ни к чему, чтобы ты поскользнулся на краю обрыва и встретил свою смерть, а мне потом живи с этим после того, как ты только что спас меня от моей собственного, так что… я предлагаю тебе остаться здесь. Со мной. — Она запнулась, а затем добавила чуть быстрее положенного: — В смысле поспать. Только до утра.

Это и впрямь было не худшим предложением, ведь так я мог приглядывать и за ней, и за домом. А что важнее, это позволяло проделать всё без обвинений в нарушении чужих границ, потому что это… это была её идея, не моя.

Я уже очень давно не делил подобное пространство с кем бы то ни было, и ещё дольше — наедине с женщиной.

Я слегка прочистил горло:

— В этом доме есть свободная спальня?

— Э-э… нет, — ответила она с лёгким смущением.

Разумеется, нет.

— Но, — быстро добавила она, неопределённо махнув рукой в другой конец комнаты, — у меня есть диван.

Я проследил за её жестом, разглядывая то, что она щедро обозвала диваном. Это было скорее двухместное канапе, на котором в лучшем случае поместилась бы половина меня. Я перевёл взгляд обратно на неё как раз вовремя, чтобы застать её за теми же подсчётами: её глаза метнулись от меня к дивану и обратно.

— Э-э, неважно, — сказала она, и её голос изменился, а взгляд задержался на мне на секунду дольше положенного, прежде чем она отвела глаза. На её щеках снова проступил лёгкий румянец — едва уловимый, но заметный. — В смысле, я меньше, так что могу лечь на диване, а ты забирай кровать. Она двуспальная, и…

— Нет, — отрезал я, перебивая её, потому что, конечно, я мог быть козлом, но не собирался отбирать у женщины кровать и заставлять её спать на диване. Диване, который с виду был потрёпан и уже наполовину промок из-за протечек. Я снова окинул взглядом комнату, заставляя себя мыслить нестандартно в поисках хоть чего-то мало-мальски разумного, пока меня наконец не осенило.

Я снова посмотрел на неё:

— Ванна? — предложил я, пока она смотрела на меня так, будто я только что сморозил абсолютную бессмыслицу. — Я могу с комфортом поспать в ванне.

— Да, — протянула она, медленно кивая. — Такая у меня есть. И самое главное — она чистая!

Это, по крайней мере, успокаивало.

— Дом, может, и разваливается, — продолжала она, оглядываясь по сторонам, — но ванная безупречна. Мне нужно было хоть одно место, где не казалось бы, что всё вот-вот рухнет мне на голову, да и к тому же, какой женщине не нужна чистая и удобная ванная, чтобы… — Она осеклась, явно осознав, что зашла слишком далеко в ненужные подробности. — …чистить зубы нитью, — закончила она с неловким смешком.

Она была странно очаровательной, и это осознание было крайне неудобным.

Я коротко кивнул, решив не развивать эту мысль дальше:

— Идеально, — просто ответил я, надеясь поскорее замять смущение, которое, как я чувствовал, исходило от неё волнами, заполняя тесную комнату. Щёлкнул я выключателем или нет, когда она испытывала сильные эмоции, игнорировать их было почти невозможно.

— Ну, раз уж я принимаю гостей, — начала она, — не хочешь перекусить?

Я замялся, потому что она только что предложила мне еду, а это подразумевало готовку, но с учётом всего увиденного за эту ночь я не был до конца уверен в правильности такого предположения.

— Что у тебя есть? — осторожно поинтересовался я.

— Ну, — сказала она, глянув в сторону кухни, — в той части коттеджа вырубило электричество, так что полуфабрикаты для микроволновки точно отпадают.

Полуфабрикаты для микроволновки. Чему я вообще удивляюсь? Хотя, пожалуй, это было безопаснее всего того, что могло бы произойти, вздумай она действительно что-нибудь приготовить.

— Но, — продолжила она, поворачиваясь обратно ко мне, — у меня есть чипсы. И свежие фрукты. А поскольку холодильник, скорее всего, подключён к тому же источнику питания, который сейчас барахлит из-за шторма, всё это скоро испортится, так что лучше уж нам всё съесть, чтобы я не чувствовала себя спустившей деньги на ветер.

Я разглядывал её мгновение, видя искренность на её лице, и решил в кои-то веки не комментировать состояние её кухни или проводки. Очередная нотация от меня ей сегодня точно была не нужна, особенно когда она пыталась проявить любезность.

Я прочистил горло, выдавив нечто похожее на вежливую улыбку, хотя на этот раз не был до конца уверен, что она фальшивая:

— Чипсы и фрукты звучат отлично, — ответил я.

Она улыбнулась:

— Значит, решено: чипсы и фрукты.

Одно дело — обдумывать саму мысль о том, что Октавиус окажется у меня дома, но совершенно другое — видеть его здесь на самом деле. И не просто здесь, а остающимся на ночь, словно на какой-то спонтанной пижамной вечеринке.

В ту же минуту, как он переступил порог, мне следовало велеть ему уйти — требование, которое, скорее всего, было бы проигнорировано, но на котором мне всё равно следовало настоять. Потому что его присутствие здесь — оборотня в абсолютно человеческом доме — лишь забьёт тревогу. Ну знаете, именно то, чего я отчаянно пыталась избежать. Сидеть тише воды, ниже травы, сливаться с окружением и никому не позволять разглядеть во мне слишком много.

Но когда я увидела, что в дверь ворвался Октавиус, во мне вспыхнуло облегчение, потому что на долю секунды я была уверена, что это Завьер или один из его головорезов пришёл уволочь меня обратно в тот адский притон.

Страх накатил волной в то мгновение, когда я столь «грациозно» полетела со стремянки в свободное падение, и не отпускал ровно до тех пор, пока Октавиус не поймал меня. И точно так же облегчение вернулось вновь. Не только оттого, что я не раскроила себе череп об пол, но и от того, что он забрал из меня, — того, что его щупальца явно впитали, обвившись вокруг моего тела и вытягивая этот страх прочь.

А значит, он не мог не почувствовать, насколько сильным был этот страх. И мне оставалось лишь надеяться, что он списал всё на моё почти смертельное падение, а не на прошлое, от которого я отчаянно пыталась сбежать.

И всё же то, какими ощущались его щупальца… магия это или нет, в том, как они держали меня, было нечто надёжное и возвращающее к реальности — достаточно сильное, чтобы заглушить всё остальное, пусть даже на секунду.

Я тяжело сглотнула и прогнала эту мысль, отказываясь зацикливаться на том, как это ощущение осталось со мной, перерастая во что-то, уже не имевшее к страху никакого отношения.

Вместо этого я протянула ему пачку чипсов, словно это делало обстановку нормальной. Он молча взял их, устроившись с тем же невозмутимым, сдержанным присутствием, которое, казалось, носил с собой повсюду.

Я взяла фрукты, потому что мне нужно было чем-то отвлечься — чем-то, что не возвращало бы меня к страху перед Завьером или к совершенно очевидному влечению к оборотню в моей гостиной. Я не могла рисковать выдать себя, глядя на него слишком долго или подмечая, как влажная от дождя ткань рубашки облепила его тело так, что не оставляла мне ни единого шанса сосредоточиться хоть на чём-то ещё.

Впрочем, думать о нём было куда лучше, чем о Завьере, и уж тем более лучше, чем поддаваться тревоге, подступавшей, пока я старательно держала покерфейс. Мне всё ещё нужно было сойти за морскую фею с чересчур разбавленной кровью в жилах — идеальное оправдание тому, почему я была такой, какая есть.

Всё что угодно, только не правда.

Пусть я и старалась сохранять спокойствие, мысли никак не унимались. Если я твердила себе, что в порядке, мог ли он по-прежнему чувствовать правду? Натянутые нервы под моей кожей? Или, что ещё хуже, мог ли он чувствовать, куда уплывают мои мысли, когда дело касается его? Или такое происходило, только когда он прикасался ко мне?

Я переступила с ноги на ногу, откусив дольку яблока, лишь бы занять себя делом. Снаружи шторм снова набрал силу: грянул гром, а дождь с такой силой ударил в стены, что весь дом застонал. Я вздрогнула, но была почти рада этому, потому что этот страх хотя бы имел логичное объяснение. Оставалось лишь надеяться: если он что-то и почувствует от меня, то спишет всё на грозу.

— Ты в порядке? — спросил Октавиус.

— Да, — быстро ответила я, чуть быстрее, чем следовало. — Я просто… плохо переношу штормы.

Что не было откровенной ложью и, честно говоря, служило ещё одной причиной, почему моя ночная и крайне сомнительная попытка ремонта оказалась скрытым благословением. Это было отвлечением — тем, на чём можно сосредоточиться, удерживая страх на расстоянии. Но теперь меня ничто не отвлекало, кроме красивого оборотня в моём доме, а это было именно то отвлечение и напряжение, в котором я абсолютно не нуждалась.

— Что ты обычно делаешь? — спросил он. — Чтобы пережить это.

Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука, потому что ответом было… ничего. До этого мне не позволялась роскошь показывать страх, если только он не служил какой-то цели. Завьеру не нравилось, когда я проявляла слабость — разве что это развлекало его, разве что это было чем-то, что он мог контролировать, формировать и использовать.

Там, в игорном притоне, я боялась каждый день. Боялась того, что он может сделать, если я вызову его недовольство. Боялась того, как его внимание может переключиться без предупреждения, как он может передать меня по рукам, словно я была не более чем вещью в его собственности, каковой в его глазах и по ёбаному подробному контракту я и являлась.

Воспоминание всплыло само по себе: то, как менялся его голос, как он смотрел на меня так, будто страх был чем-то, что нужно взращивать, вытягивать и пожирать, — и от этой мысли у меня всё сжалось в животе.

— Эм, — произнесла я, заставляя свой голос звучать непринуждённее и не желая навлекать расспросы, пока мысли уносило во тьму. — Отвлечься помогает.

— Например?

— Ну, ремонт дома помогал, — сказала я с нервным смешком, хотя Октавиус не выглядел ни капли развеселившимся, — но этот корабль на сегодняшнюю ночь явно уплыл. Я постучала пальцем по подбородку, хватаясь за первое, что пришло в голову: — Покер, — ответила я, и в этом была доля правды. Хотя я и бежала из игорного ада, ненавидела я людей, а не саму игру.

На самом деле я была чертовски хороша в покере, особенно в техасском холдеме. Я провела годы в игорном притоне Завьера — то обслуживая его клиентов, то сидя подле него, как декоративный трофей, то просто находясь там ради развлечения. И где-то посреди всего этого я научилась игре. Не просто правилам, а её ритму, тому, как люди мнят, будто контролируют ситуацию, когда на самом деле это не так. Покер был стратегией, конечно, но последнее слово всегда оставалось за удачей, и именно это делало его справедливым так, как ничто другое в моей жизни.

Если только ты не играешь против кого-то вроде Завьера, разумеется. Если только на кону стоят не деньги, а чужой выбор и свобода.

Я отогнала эту мысль, пока она не пустила корни слишком глубоко, потому что мне нужно было отвлечься, и прямо сейчас покер подходил идеально.

— Может ты немного умеешь? — спросила я, надеясь, что он играет хотя бы достаточно сносно, чтобы составить партию, но не настолько хорошо, чтобы разгромить меня в пух и прах.

— Я никогда не играл, — ответил он.

— Ты шутишь! — выпалила я, пожалуй, чуть слишком громко, прежде чем сбавила тон: — Никогда не играл в покер? — Я слегка подалась вперёд, словно могла ослышаться из-за шторма. Я готова была поклясться, что в Японии покер был популярен. Даже если там нельзя было выигрывать деньги законным путём, взамен всегда давали призы — стимул, которым Завьер пользовался сплошь и рядом.

— Нет, — сухо ответил он, словно не понимая причин моего шока.

— И ты не знаешь правил? — медленно переспросила я, уже понимая, что это мой шанс блеснуть в том, в чём он ничего не смыслит.

— Совершенно.

На моём лице медленно расплылась улыбка:

— О-о, это будет весело.

Его глаза слегка сузились:

— Почему это звучит так, будто будет чем угодно, только не весельем?

— С тобой всё будет нормально, — сказала я, уже принимаясь расчищать маленький столик, каким-то чудом переживший строительный хаос во всём остальном доме. — Я тебя научу.

— Это звучит ещё хуже.

— Это просто, — настаивала я. — Ты быстро всё схватишь, обещаю.

Он промолчал, что я предпочла счесть за согласие.

Я порылась в одном из ящиков, пока не нашла слегка потрёпанную колоду карт — края обмякли от долгой игры, но они были ещё достаточно целыми, чтобы сгодиться, — и перетасовала их с привычной ловкостью, успокоившей меня сильнее, чем я ожидала.

— Итак, — произнесла я, сдав нам обоим по две карты. — Мы сыграем в техасский холдем. Это самая простая версия и, честно говоря, самая весёлая.

— Дай определение слову «простая».

— Ты получаешь две карты, — сказала я, постучав по его картам. — Они твои. Никто другой их не видит. Затем мы выкладываем пять общих карт в центр, и ты собираешь лучшую комбинацию из пяти карт, какую сможешь, используя любое сочетание своих и общих.

Он взглянул на свои карты, затем снова на меня:

— И какова цель?

— Победить, ясен пень, — просто ответила я. — Лучшая комбинация забирает раунд.

— Дай определение слову «лучшая».

Я ухмыльнулась:

— Ладно, самая старшая — это роял-флеш, которого ты, скорее всего, никогда не соберёшь, так что не переживай. Затем стрит-флеш, каре, фулл-хаус, флеш, стрит, тройка, две пары, одна пара и старшая карта.

Он помолчал мгновение, после чего отчётливо вздохнул:

— Мне казалось, ты говорила, что это просто.

— Это и есть просто, — вступилась я. — Ты разберёшься. Доверься мне.

— Довериться тебе звучит как плохая идея.

— Возможно, — сказала я, и в этом была доля честности. Я перевернула три карты в центр, оценивая каждое число и масть. — Это флоп. Дальше мы делаем ставки.

— Чем?

Я замялась. Точно. Денег нет. Вот тебе и «обобрать его до нитки», чего, судя по его общему йогическому вайбу, всё равно было бы немного. Он наверняка жил в палатке на пляже, как заправский минималист.

— Полагаю, мы просто сыграем на интерес. Или ради удовольствия, если хочешь.

— Ценность подобных вещей мне неизвестна. — Его лицо оставалось стоическим, и я не могла понять, ненавидит ли он происходящее или у него просто чертовски хороший покерфейс.

— Ого, — пробормотала я. — Ты прямо душа компании на вечеринках, да?

— Я не хожу на вечеринки.

— Да, похоже на то, — рассмеялась я и продолжила объяснять правила, заполняя пробелы по ходу дела, и прежде чем я успела осознать, мы действительно заиграли. Или, точнее, играла я, а он учился.

Сперва он был осторожен, наблюдая за всем слишком пристально, словно пытался просчитать каждый возможный исход, прежде чем на что-то решиться. Он сбрасывал карты рано и часто, явно не доверяя тому, чего ещё не понимал.

— Знаешь, вообще-то, можно и рискнуть, — сказала я ему.

— Я предпочитаю не проигрывать.

— Покер так не работает. К тому же каждый раз, когда ты пасуешь, я, по сути, выигрываю, так что отрасти яйца и играй, — сказала я со смехом, качая головой, когда вскрыла свои карты. — Видишь? Пара восьмёрок. Ты мог бы побить это любой приличной комбинацией.

— У меня не было ничего приличного, — отозвался он, хотя в его тоне прорезалась лёгкая нотка — что-то чуть более заинтересованное. И у меня возникло предчувствие, что вся эта игра «на интерес» начинает значить для него больше, чем он хотел бы признать.

К пятой раздаче он начал втягиваться, а к восьмой перестал следить за картами.

Он следил за мной.

Мне, по правде говоря, было даже приятно, что его взгляд задерживается на мне — будто он пытался разглядеть что-то под поверхностью. Это заставляло гадать: наблюдает ли он, чтобы раскусить мой покерфейс в игре, или пытается пробиться сквозь покерфейс и разрушить фасад, который я выстроила, чтобы скрываться в этом городе. В любом случае, от этого я чувствовала себя немного нервно.

Мы сыграли ещё несколько раздач, пока гром не превратился в фоновый шум. На мгновение это почти показалось нормальным. Я слегка откинулась назад, изучая соперника и подмечая, что он всё ещё держался слишком скованно, будто даже эта простая игра требовала контроля.

Я поставила на то, что при правильной мотивации Октавиус Вечно-Хмурый Ясу мог бы быть довольно забавным.

— Знаешь что? — сказала я так, словно меня только что осенило. — Давай сделаем игру интереснее.

Я встала, подошла к небольшому шкафчику и достала единственную бутылку, которую мне удалось спасти из моей прежней жизни.

Виски. К тому же дорогой виски. Ну, технически — украденный. У Хьюго, вместе с несколькими другими вещами, сделавшими мой побег возможным, включая жемчужину, всё ещё покоившуюся у меня на ключицах — мою тихую спасительную нить к Бухте полумесяца. Но прямо сейчас важнее был виски.

Я подняла бутылку, слегка встряхнув её в его сторону:

— Что скажешь?

— Я редко пью, — тут же отозвался он.

Я повернулась к нему, вскинув бровь:

— Ну, «редко» — это не «нет». — Я поставила бутылку, схватила два разномастных стакана и налила в каждый понемногу. — Проигравший в раздаче выпивает шот.

Он посмотрел на виски так, будто тот нанёс ему личное оскорбление, словно обдумывал возможность допросить напиток перед принятием решения:

— Не думаю, что это хорошая идея.

— В том-то и суть, — легко сказала я. — Будет весело. Повысим ставки. Так что, если хочешь сохранить ясность ума, советую начать больше рисковать в этой игре.

Он промолчал, явно взвешивая всё, а его выражение лица застыло где-то между подозрением и нежелательным раздумьем.

— Что? — надавила я, склонив голову. — Трусишь?

Его взгляд метнулся к моему, в глазах мелькнуло что-то более острое:

— Нет, но…

— Тогда играй, — перебила я.

Последовала пауза, затем он медленно кивнул, и я невольно улыбнулась. Это был прогресс.

Через несколько раздач стало совершенно ясно, что Октавиус действительно старается. В самом деле старается. И… всё равно проигрывает.

Каждый проигрыш он принимал с тем же тихим самообладанием, с каким держался во всём остальном, но теперь в его выражении появилась лёгкая напряжённость, а еле уловимое движение плеч выдавало его с головой. К такому он был не привык. Не к тому, чтобы его переигрывали. Не к тому, чтобы не знать, как победить сразу. И уж точно не к тому, чтобы терять контроль.

Я же, напротив, отлично проводила время.

— Ещё один, — сказала я чуть бодрее, чем следовало, вскрывая карты и потянувшись за бутылкой, чтобы налить ему ещё шот.

Он не спорил. Вместо этого он взял стакан и выпил залпом. Впрочем, на этот раз после глотка он выдержал небольшую паузу, прикрыв глаза чуть дольше обычного, пока внутри разливалось жжение.

— Ты справляешься просто потрясающе, — добавила я, пытаясь — и безуспешно — удержать улыбку в голосе.

Я рассмеялась, сдавая следующую руку. Шторм всё ещё бушевал снаружи, но теперь он казался дальше, менее навязчивым — словно комната превратилась в свой собственный маленький карман спокойствия посреди бури.

Он выиграл следующий раунд, и я была странно горда. Он начал доверять игре — доверять себе. Или, может, он просто не мог вынести ещё одного шота и решил, что пора рисковать. Как бы там ни было, взгляд, который он бросил на меня, когда я в ответ выпила свой шот, был слишком уж довольным для того, кто только что проиграл шесть раундов подряд.

После этого мы сыграли ещё несколько партий, и я заметила, что алкоголь начал брать своё. Не драматично, не так, чтобы он стал неряшливым, громким или хоть сколько-нибудь неконтролируемым. Скорее что-то в нём слегка расслабилось. Даже его щупальца выскользнули из-за спины, двигаясь в более медленном, расслабленном ритме, и я не могла сдержать жар, заливавший мои щёки каждый раз, когда я ловила на них взгляд.

— Почему ты так хороша в этом? — спросил он, проиграв ещё одну раздачу.

Как я должна была на это ответить?

О, ну знаешь. Потому что я потратила годы, вращаясь в этой игре, запертая на орбите одного из самых печально известных игорных лордов в округе, где проигрыш стоил не просто денег — он стоил всего. Потому что я научилась читать людей прежде, чем они успевали прочитать меня. Потому что я видела, что случалось с теми, кому это не удавалось, — с теми, кто думал, что может отыграться, но лишь погружался глубже в долги. Я видела это снова и снова, прожила это сама и расплатилась по счетам так, что до сих пор не могла думать об этом без содрогания.

Мои пальцы чуть крепче сжали колоду — я знала, что никогда не смогу сказать ему правду, не раскрыв всего. Поэтому вместо этого я выдала что-то попроще.

— Просто хобби, — легко ответила я, заставляя слова звучать непринуждённо. — Играю уже много лет.

Его взгляд не дрогнул и не смягчился, и я внезапно снова отчётливо осознала его присутствие — словно он понял, что я лгу.

— И как именно ты обзавелась этим хобби? — спросил он.

На долю секунды вспыхнула паника, потому что, разумеется, я что-то скрывала. Обычно я была довольно хороша во лжи, но, по какой-то причине, рядом с ним чувствовала себя новичком. И хотя я выпила всего три шота против его десяти — десяти, которые он на удивление хорошо переносил, — я была не готова пускаться в подобные откровения.

Мне нужен был способ отступить. Я притворно зевнула, слегка потянувшись, словно только что не провалилась в воспоминания, к которым не собиралась возвращаться.

— Знаешь что, — сказала я, откладывая карты, — я, пожалуй, устала. Думаю, нам стоит закругляться, пока ты не наклюкался ещё сильнее.

— Я не пьян, Кара. Хочешь верь, хочешь нет, но оборотни умеют держать удар.

— Звучит в точности как то, что сказал бы человек, который почти готов нажраться в стельку.

Он не стал спорить, и этого мне хватило для выводов. Честно говоря, он и правда не выглядел пьяным — может, слегка захмелевшим, не более. Будь он человеком, то уже давно валялся бы без чувств, но какая бы магия или биология ни текла в жилах обитателей Бухты полумесяца, она явно подразумевала повышенную выносливость.

— Окей, — сказала я, сбив дыхание так, что, надеюсь, он не заметил. — Расположимся на ночлег.

Я повела его по короткому коридору, толкнула дверь спальни и отступила в сторону, пропуская его вперёд. Помещение было лишь немногим лучше остального дома, хотя я и пыталась сделать его хоть сколько-нибудь пригодным для жизни. Кровать была не застелена, одеяла с утра остались полусложенными, а груда подушек, которые я собрала, хаотично свалилась в изножье.

— Давай, — сказала я, указывая на них. — Бери всё, что нужно. К счастью для тебя, к этому месту прилагалось чрезмерное количество одеял и подушек. И даже не спрашивай — они были первым, что я отправила в стирку, так что они чистые и свежие.

Он вошёл внутрь, оглядевшись тем же оценивающим взглядом, прежде чем потянуться за одеялом. Затем, словно был здесь хозяином, сел на кровать, слегка пружиня её, чтобы проверить.

И вот так просто мой мозг предал меня. Потому что теперь я вдруг очень остро осознала тот факт, что он сидит на моей кровати.

Он согласился позволить мне спать в моей собственной кровати, что даже звучит нелепо, ведь да, это моя кровать, но он — мой гость. Теперь я переживала, что он передумает насчёт ванны и оставит меня спать на мокром диванчике, чего, нет, спасибо, мне не надо. Если он всё же передумает, подушек хватит, чтобы создать барьер, если нам придётся делить кровать — она была достаточно большой. Хотя что-то подсказывало мне, что те его щупальца не особо чтут границы. А кое-что ещё худшее шептало, что я не совсем уверена, хочу ли я, чтобы они их чтили.

В этот раз мысль ударила сильнее, жар разлился внизу живота, пока я не почувствовала, как он вспыхнул так, что у меня перехватило дыхание. Это было дико неуместно в данной ситуации, и всё же мысль отказывалась исчезать.

Мой взгляд метнулся к нему прежде, чем я успела себя остановить, скользя по линии его плеч, по тому, как слегка влажная рубашка облепила тело, намекая на то, что под ней. Мой живот сжался, когда я стала слишком уж отчётливо осознавать всё вокруг, и теперь не могла сосредоточиться ни на чём, кроме красивого, пусть и вредного, оборотня-осьминога, сидящего на моей кровати.

Я почувствовала, как лицо вспыхнуло, потому что, чёрт возьми, я не могла только что подумать о его члене.

Нет, Кара, ты назвала его хреном — ну, в смысле, козлом… о блядь, теперь я думала о его заднице. Боже, что со мной не так? Я выпила всего три шота, но мне нужно было взять себя в руки, прежде чем он что-то почувствует или, что вероятнее, прежде чем я сама это ляпну.

— Оно мокрое. — Его голос прорвался сквозь мои мысли, и я замерла.

— Что? — практически выкрикнула я; разум тут же подкинул наихудший из возможных выводов, ведь теперь я была абсолютно убеждена, что он что-то почувствовал, уловил или сделал всё то, что он там обычно делает.

— Твоё постельное бельё промокло, — спокойно произнёс он, чересчур спокойно для того, кто опрокинул десять шотов, пока я расклеилась всего после трёх.

— О, — быстро выдавила я, изобразив неловкий смешок. — Да. Здесь тоже протекает.

Его взгляд медленно поднялся к моим глазам, и на короткий, жуткий миг я засомневалась, не читает ли он меня, разбирая по косточкам каждую мысль, которую я так отчаянно пыталась отогнать.

— Честно, всё нормально, — поспешно добавила я, цепляясь за любую возможность остаться в рамках темы. — Это придаёт шарм.

Я повернулась прежде, чем он успел ответить, жестом приглашая его следовать за мной:

— Пойдём, твои апартаменты в этой стороне.

Я распахнула дверь в ванную, шагнула внутрь и указала на ванну с таким видом, будто презентовала нечто куда более впечатляющее, чем есть на самом деле:

— А вот здесь, — начала я, метя в помпезность, но приземлившись где-то возле сарказма, — твои роскошные спальные покои на эту ночь.

Он вошёл следом, скользнув взглядом по комнате, прежде чем остановить его на ванне, оценивая обстановку. И справедливости ради, это было одним из лучших достоинств дома. Достаточно широкая и глубокая, чтобы вместить нас обоих… о нет, мои мысли снова понесло.

Ни за что на свете, Кара!

— Впечатляет, — произнёс он, слегка опёршись рукой о стену; равновесие у него теперь едва заметно пошатнулось, и я поняла, что те шоты наконец дают о себе знать.

— Определённо пятизвёздочный сервис. — Я улыбнулась, наблюдая, как он восстанавливает ориентацию в пространстве, явно пытаясь сделать вид, будто по-прежнему абсолютно трезв.

— От силы три звезды, — сказал он, выпрямляясь.

Я шагнула вперёд, обустраивая импровизированную постель в ванне: застелила её слоями одеял и разложила подушки, чтобы сделать ложе хоть сколько-нибудь удобным.

— Только держи шторку задёрнутой, — добавила я, стараясь звучать непринуждённо, — на случай, если мне понадобится, ну знаешь… побыть здесь среди ночи.

— Принято к сведению, мисс Томпсон, — усмехнулся он, чуть растягивая слова; его речь стала слегка невнятной теперь, когда алкоголь наконец настиг его — и, честно говоря, давно пора! Я уже начинала думать, что у него иммунитет к виски. — Ничто не сравнится с тем, как посреди ночи тебя будит красивая девушка, когда зовёт природа.

Я замерла, уверенная, что ослышалась:

— Ты… ты думаешь, я красивая?

Выражение его лица переменилось почти мгновенно, словно до него только что дошло, что он сказал:

— Я не имел в виду… — Он осёкся, тихо выдохнув и качнув головой. — Возможно, ты права. Я, пожалуй, слегка навеселе.

Я рассмеялась:

— Навеселе? Просто признай это. Ты пьян!

— Я не пьян.

— Ты только что случайно назвал меня красивой.

— Ладно, хорошо, — произнёс он так, будто эти слова дались ему с трудом. — Возможно, я слегка пьян. — Он помедлил, словно подбирая правильные слова для того, что собирался сказать дальше: — Но то, что я сказал, не было случайностью.

У меня перехватило дыхание, воздух застрял где-то в лёгких, когда его взгляд поймал мой — в нём появилось нечто более острое, словно вся та тихая сдержанность, которую он берёг, обратилась во что-то совершенно иное. Отвести взгляд было невозможно, мыслить связно — тоже, пока он делал шаг ближе, сокращая расстояние между нами до тех пор, пока я не осознала до боли остро, как мало пространства осталось. Я чувствовала запах виски в его дыхании, смешанный с чем-то ещё — едва уловимо сладким и солоноватым, — пока судорожно втягивала воздух.

Затем его внимание опустилось — не на глаза, а на мои губы, и эта перемена прошила меня внезапным электрическим жаром. Пульс сбился, а затем зачастил; то самое тепло, что теплилось ранее, вспыхнуло с новой силой и опустилось вниз живота, заставляя меня гиперчувствительно ощущать каждый дюйм разделявшего нас расстояния, пока тело жаждало потянуться к нему и уничтожить эту дистанцию без остатка.

На долю секунды всё замерло — буря, дом, весь мир обратился в ничто, оставив лишь его, лишь это мгновение, лишь пространство между нами, натянутое до предела всем тем, к чему я почти потянулась… пока он не остановился.

Пространство со щелчком встало на место, когда он отстранился; момент оборвался так резко, что у меня закружилась голова — словно я подалась навстречу чему-то, к чему, как сама не заметила, уже протянула руки.

— Спокойной ночи, Кара, — тихо произнёс он, будто ничего едва не произошло.

Я кивнула, не уверенная, что голос послушается, попробуй я заговорить, и отвернулась прежде, чем успела себя накрутить, прежде чем успела совершить глупость вроде того, чтобы шагнуть обратно и потребовать закончить начатое.

— Спокойной ночи, — наконец выдавила я, выскальзывая из комнаты в полном замешательстве.

Я добралась до спальни, прикрыла за собой дверь и на мгновение прислонилась к ней; сердце колотилось чуть слишком быстро, а мысли всё ещё путались во всём том, что едва не случилось.

Я отлипла от двери и забралась в постель, натянув одеяла повыше, пока снаружи продолжал бушевать шторм. Я уставилась в потолок, вслушиваясь в шум дождя и слабые, едва различимые звуки возни из ванной в конце коридора, и мысли никак не хотели утихать.

Потому что, как бы я ни старалась, всё, о чём я могла думать, — это оборотень-осьминог, спящий в моей ванне, то, как близко он был к поцелую, и то, как сильно я этого хотела.

Утром после той ночи, что я провёл у неё, я ускользнул до того, как она проснулась, и это до раздражения походило на позорное утреннее бегство. Мне вообще не следовало там оставаться, и всё же, видя, какая участь могла её постигнуть, я не мог заставить себя пожалеть об этом. И всё же с наступлением утра я внушил себе, что моё время там истекло и уйти было практично — не было никаких причин задерживаться дольше. Я убедил себя, что и так переступил черту, что моё неумение сдержаться в попытке обеспечить её безопасность зашло слишком далеко. Я твердил себе, что всё дело было в раскрытии её правды, в понимании того, что она скрывает, чтобы я мог защитить город.

Благородное оправдание, разумеется.

Хотя, по правде говоря, я обнаружил, что эти доводы меня больше ни капли не волнуют, и, возможно, мне следовало отступить окончательно.

Вместо этого я вернулся на следующий день. И через день. И снова на следующий. То, что началось как единичная ошибка в суждениях, переросло в нечто куда большее, хотя я и отказывался называть вещи своими именами.

Две недели спустя её коттедж перестал быть аварийной угрозой, готовой вот-вот сложиться внутрь себя. Он не был идеальным — ни по каким разумным меркам, — но стал пригодным для жизни. Достаточно безопасным, чтобы я наконец мог спокойно спать по ночам, оставляя её там каждый вечер, и больше не гадать, простоит ли дом до утра. Одного этого должно было хватить, чтобы перестать видеться с ней и поставить точку в моём участии. И всё же я продолжал возвращаться.

Обычно я приходил во второй половине дня, закончив работу, а в свои выходные — пораньше, под предлогом продуктивности или с оправданием (в котором сам себя убедил), будто мне нужно сбросить эмоции в бухте, которая так удобно располагалась прямо под её домом, хотя и знал, что это неправда. В этом была какая-то тяга — нечто, неустанно манившее меня обратно к ней, заставлявшее задерживаться просто ради того, чтобы побыть рядом.

И всё же я следил за тем, чтобы уходить в разумный час каждый день, твердя себе, что делаю это из уважения к её границам, хотя по правде это в той же степени касалось защиты моих собственных. Я наотрез отказывался допустить повторения той первой ночи. Я позаботился о том, чтобы алкоголь больше ни разу не появился на столе, даже когда она пыталась «разбавить» наши уроки покера, стоило закончить дневной ремонт, а мне требовался повод задержаться ещё на самую малость. Я с обострённой ясностью помнил о том, что едва не произошло между нами, и тот момент прокручивался в голове с досадной чёткостью, особенно когда я находился рядом с ней.

Это было не более чем минутным помутнением рассудка. Простое сочетание алкоголя и опасной близости. Это было единственным объяснением, имевшим смысл, единственным, которое я позволял себе принять.

И всё же… я помнил, как она ответила.

То, как сбилось её дыхание, так и осталось в моей памяти. И пусть я пытался не открываться её эмоциям, это чувство было слишком сильным, чтобы его игнорировать. Я помнил, как ощутил её желание даже без прикосновений — нечто, зеркально отражавшее моё собственное. Желание, которое я чувствовал даже сейчас, хоть и давил его, закрываясь от её эмоций, не желая позволить им окончательно сбить меня с толку или искушать дальше, пока я не натворил глупостей.

Я выпрямился, размяв плечи в попытке стряхнуть воспоминание и переключиться на то, с чего всё началось. Потому что у Кары были тайны, но теперь мне было плевать, в чём именно они заключались. Это была не моя тайна, и она ничем мне не была обязана.

И всё же эта её сторона не выходила у меня из головы, подтачивая изнутри так, что я не мог отмахнуться. Я хотел отбросить это, велеть той подозрительной, чересчур въедливой части себя отвязаться, но не мог. Чем больше времени я проводил рядом с ней, тем сильнее убеждался, что она что-то недоговаривает.

Это проявлялось в мелочах: в том, как она уклонялась от определённых вопросов, и в нестыковках в её семейном древе. Были пробелы, целые пласты жизни, о существовании которых она вообще избегала упоминать. И самым досадным было то, что я уже наглухо закрыл это направление поисков. Я не мог узнать ничего больше, не прикоснувшись к ней — черта, которую я отказывался переступать, если только она не согласится на тот второй сеанс. Я не хотел размывать границы, ведь знал: коснись я её снова, я не был уверен, что смогу остановиться, и не мог гарантировать, что всё останется профессиональным.

С другой стороны, мне хотелось копнуть глубже в следующий раз, когда я опущу на неё щупальца. Не потому, что я хотел поймать её на лжи, а потому, что хотел убедиться: с ней действительно всё в порядке, она не попала в беду, и то, что она скрывает, не вернётся, чтобы навредить ей. Потому что если ей грозила какая-то опасность, я не был уверен, насколько смогу оставаться рассудительным. Вопреки всякой логике, Кара становилась для меня чем-то совершенно иным.

Я ловил себя на том, что смеюсь рядом с ней. По-настоящему смеюсь. Улыбаюсь так искренне и непринуждённо — то ли из-за её упрямства, то ли из-за того, как она постоянно бросала мне вызов. В своей убеждённости она была до раздражения очаровательной, и я начал к этому привыкать.

То, какие чувства она во мне вызывала, было почти иронично. Клиенты приходили ко мне за облегчением, за тем чувством покоя, которое я дарил им своей работой, и всё же лёгкость, которую я ощущал рядом с ней, рождалась из одного лишь её присутствия. Никакой магии. Никаких усилий. Только она.

К тому моменту, когда я собирался закрывать салон на вечер, я обнаружил, что уже жажду снова оказаться в её компании. День, к счастью, выдался спокойным, а меньшее число клиентов означало меньшую нагрузку. В основном это была рутинная работа: традиционный массаж, а не глубокие эмоциональные сеансы, требовавшие от меня куда больше сил.

Я был у себя в кабинете, собирая кое-какие вещи перед закрытием, когда раздался стук. Мина не стала дожидаться ответа, прежде чем распахнуть дверь. Разумеется. Для неё стук был чистой формальностью.

— Ну что, как прошёл день? — спросила она, непринуждённо прислонившись к дверному косяку.

— Спокойно, — ответил я, не поднимая взгляда и дописывая последние пометки, заставляя себя сосредоточиться на чём угодно, кроме направления, куда уже уплывали мысли при идее увидеть Кару сегодня вечером. — К счастью, сегодня не пришлось впитывать много стресса. В основном рутинная работа. Ноющие плечи, смещённые позвонки…

— То есть одни лишь мышцы и довольные клиенты.

— Угу.

— И тем не менее, — продолжала она, и я поднял глаза, увидев, как она скрестила руки на груди, а в уголках её губ заиграла многозначительная улыбка, — выглядишь ты так, будто спешишь со всех ног отсюда сбежать.

Я закатил глаза, потому что, разумеется, она уже всё знала. От Мины ничего нельзя было скрыть. Пытаться всегда оказывалось бессмысленным.

— Итак, — настаивала она, слегка склонив голову и явно получая от этого чересчур много удовольствия, — куда это ты собрался, что двигаешься в такой спешке? Дай угадаю… снова к Каре?

— Да, — отозвался я; слово прозвучало более обречённо, чем я рассчитывал, потому что я уже видел вывод, который она выстраивала в голове и подтверждать который я совершенно не собирался. — Помочь с оставшимся ремонта, — добавил я уже твёрже, словно одна лишь уверенность в голосе могла сделать это правдоподобным.

Она даже не пыталась скрыть своё удовлетворение:

— Так я и думала. Что ж, — продолжала она, ничуть не смутившись, — судя по количеству часов, которые ты там проводишь, полагаю, коттедж сейчас в куда лучшем состоянии.

Так оно и было, и в этом заключалась проблема. Моя работа там почти подошла к концу, и стоило мне разобраться с последними мелкими починками, как не останется ни единой причины возвращаться — ни единого логичного предлога продолжать проводить вечера у неё дома.

А это значило…

Я замер на полсекунды, пока осознание укладывалось в голове, ведь я точно знал, что это значит. Когда проект закончится, на этом всё. У меня не будет повода вернуться. И если только она не примет моё предложение насчёт второго сеанса, у нас не останется никаких веских причин вообще продолжать видеться.

И эта мысль пришлась мне совсем не по душе.

— Он в лучшем состоянии, — ровно произнёс я, отложив записи и наконец поднимаясь на ноги, — но сделать предстоит ещё многое. И я намерен довести начатое до конца. Вот и всё.

Мина издала тихий, совершенно неубеждённый звук:

— Ага. Конечно.

— Она явно понятия не имеет, что делает, — продолжил я, полностью игнорируя её тон. — Ты не видела, в каком виде было это место. Если бы я не вмешался, оно бы рухнуло прямо на неё, и тогда я потерял бы платящую клиентку.

— Угу-м, — протянула Мина, медленно кивая. — Нельзя же нам терять клиентку, верно?

Я слегка прищурился:

— Мина.

— Ладно, — сказала она, растягивая слово ровно настолько, чтобы это раздражало. — Как скажешь.

Я прошёл мимо неё, схватив пальто и твёрдо намереваясь оборвать этот разговор, пока он не зашёл ещё дальше.

— Только убедись, что взял хотя бы восемь презервативов! — крикнула она мне вслед.

— Мина, — отчитал я её, как разочарованный родитель, потому что если уж она чувствовала то, что происходило между мной и Карой, то и Кара должна была понимать, а мне совсем не нужно было, чтобы между нами повисло неловкое напряжение — только не в том случае, если это разрушит наши планы на вечер, заключавшиеся в починке двери шкафа в её спальне. Единственном занятии, которое вообще должно было происходить в её спальне. Хотя, стоило мне это представить, как в брюках стало неуютно тесно.

— Что? — отозвалась она, совершенно не смутившись. — Я просто забочусь о тебе.

— Всё совсем не так.

— Это не моё дело, — ответила она, уже поворачиваясь к выходу. — Я просто говорю: подготовка — залог успеха.

— Мина.

Она махнула рукой через плечо, начисто меня игнорируя, пока шла к выходу:

— Повеселись.

На моей кухне готовил оборотень-осьминог.

Это должно было казаться странным — чем-то из сна, от которого я ещё не совсем очнулась, или началом какого-то нелепого, слегка неприличного анекдота. Пару недель назад так бы оно и было. Но сейчас? Сейчас это казалось вполне нормальным. Даже уютным, пока я стояла и наблюдала, как его щупальца двигаются с непринуждённой точностью, хозяйничая на моей кухне так, будто он проделывал это уже тысячу раз.

Я прислонилась к столешнице, наблюдая за его работой. Казалось, у каждого щупальца была собственная задача; они двигались слаженно, почти гипнотизируя: одно помешивало, другое нарезало, третье регулировало огонь на плите — и всё в безупречном ритме.

И, глядя на его работу, я совершенно не возражала против открывающегося вида.

Когда он пришёл сегодня раньше, я была полностью готова к очередному раунду ремонта. Вместо этого он явился без каких-либо стройматериалов, заявив, что магазин закрылся раньше времени, и притащил пакеты с продуктами, сказав, что не хотел приходить с пустыми руками. Часть меня в это не поверила: если в чём я всегда и была хороша, так это в умении читать людей и распознавать блеф. И что-то подсказывало мне, что он хотел завершения всей этой эпопеи с «ремонтом коттеджа Кары» ничуть не больше, чем я сама. Впрочем, я не стала выводить его на чистую воду, потому что домашний ужин звучал слишком заманчиво, чтобы задавать лишние вопросы.

В кастрюле дымился рис, а на плите шипела сковорода, где он колдовал над блюдом, которое назвал лососем терияки; от этого аромата у меня в животе уже урчало в предвкушении чего-то, что не было разогретым в микроволновке полуфабрикатом.

Я слегка переступила с ноги на ногу, плотнее прижавшись бедром к кухонной тумбе и наблюдая за ним, следя взглядом за лёгкостью его движений и спокойной уверенностью во всём, что он делал. И где-то посреди этого процесса я поняла, что буду по всему этому скучать.

Ремонт был почти закончен, и дом теперь стал пригодным для жизни. Стоит закончить, стоит починить последнее — и у него больше не останется причин возвращаться.

Осознание осело глубоко в груди, ведь как бы я ни понимала, что мне нужно продолжать жить инкогнито — а это означало одиночество из-за страха быть пойманной, — правда заключалась в том, что мне это нравилось. Мне нравился он.

К тому же он был чертовски горяч — факт, который я не смогла бы отрицать при всём желании. Каждый раз, когда он замахивался молотком или вкручивал шуруп, внутри у меня всё привычно замирало, а взгляд цеплялся за игру напрягающихся мышц. Меня тянуло к нему, очевидно. В смысле, я была уверена, что в этом городе к нему тянуло всех. Но помимо этого, когда он был рядом, я не чувствовала себя одинокой — такое новое чувство, которого я не испытывала уже очень давно.

Последние несколько лет, даже находясь в окружении толпы — в переполненных игорных притонах, среди громких голосов и вечной суеты, — я всё равно чувствовала то глубокое, неотступное одиночество, сколько бы шума ни пыталось его заглушить.

Но прямо сейчас? Стоя здесь, на этой свежеотремонтированной кухне, и глядя, как оборотень-осьминог готовит мне ужин, я больше не чувствовала себя одинокой. И мне просто хотелось удержать это ощущение изо всех сил.

Он двигался по кухне, раскладывая еду по тарелкам с таким мастерством, будто в своё время работал в ресторане. Он поставил тарелку передо мной, затем наполнил свою и присоединился ко мне за свежеотшлифованным столом — заслуга восьми весьма расторопных щупалец двухдневной давности.

— Осторожно, — предупредил он, пододвигая тарелку ближе. — Горячо.

— Я догадалась по пару, — отозвалась я с лёгким смешком. Я слегка подула на лосося, прежде чем откусить кусочек, и в то же мгновение, как раскрылся вкус, замерла: — Ох, — выдохнула я раньше, чем успела себя сдержать.

— Это хорошее «ох» или тревожное?

— Очень даже хорошее, — быстро ответила я, уже занося вилку для следующего кусочка. — В смысле, почти подозрительно хорошее.

— Не уверен, насколько это логичный вывод, — со скепсисом произнёс он.

— Ну сам подумай: ты отлично управляешься со щупальцами, приходишь и чинишь мой дом, а теперь ещё и готовишь вот так? Слишком много талантов для одного человека. Вот почему это подозрительно. — Я сделала ещё один укус, и от этого вкуса с моих губ сорвался стон: — Серьёзно, это невероятно.

Тень улыбки коснулась его губ, пока он наблюдал за мной, прежде чем попробовать собственную порцию:

— Мне всегда нравилось готовить. Это занятие меня расслабляет, и если бы я не подался в массажный бизнес, то, скорее всего, стал бы шеф-поваром и открыл здесь в городе свой маленький японский ресторанчик.

— Я бы, наверное, ужинала там каждый вечер, — пробормотала я с набитым рисом ртом. — И где ты научился так готовить?

— Дома. Я с малых лет учился готовить многие традиционные блюда.

— Правда? А что ещё ты умеешь?

— Самое разное. Мисо-суп, например, — ответил он. — На правильный бульон даси уходит время, но это выполнимо. Окинавскую собу. Рыбу на гриле, приготовленную разными способами в зависимости от сезона. И практически любое блюдо из риса.

Я даже не была уверена, существовали ли вообще некоторые из названных им слов, но звучали они невероятно аппетитно:

— Ты сейчас так небрежно перечисляешь то, что уже звучит лучше всего, что я ела за последние полгода.

— В них нет ничего сверхсложного, но чтобы блюда получились как надо, определённо требуются терпение и точность, — просто сказал он.

— Что ж, что бы ты там ни делал, это работает. Это потрясающе.

— Я так и думал, что тебе понравится. Потому и выбрал это блюдо. Нужно было посрамить те безвкусные полуфабрикаты из микроволновки и показать тебе, какой настоящая еда должна быть на вкус. Если подойти к делу с вниманием и заботой, еда может дарить не меньше утешения и покоя, чем массаж.

Я тихо рассмеялась и сделала ещё один укус — на этот раз медленнее, позволяя себе прочувствовать каждую крупицу вкуса. Каждую приправу, каждый слой, каждую каплю вложенной заботы. Насыщенность глазури, то, как безупречно всё сочеталось — словно блюдо создавалось с душой, а не лепилось на скорую руку. Это было самое вкусное из всего, что я когда-либо пробовала, и внезапно меня захлестнули эмоции, когда осознание начало доходить до глубины души.

Потому что дело было не только в еде. А в том, что кто-то приготовил её… для меня.

Никто прежде не делал такого для меня. В смысле, конечно, Аарон изредка заказывал мне бургер с картошкой, но он никогда по-настоящему не готовил для меня. Даже в самом начале, когда я была по уши в него влюблена, когда готова была на всё ради него… когда я и пошла на всё ради него, что в итоге и привело меня к Завьеру. Человеку, который делал что-то хорошее лишь тогда, когда ждал чего-то взамен — словно доброта была сделкой и я оставалась должна ему за каждую её крупицу. Это всегда был торг. Обмен, который никогда не казался равным и заставлял меня чувствовать себя всё более ничтожной каждый раз, когда я подыгрывала. Но у меня, по сути, не было выбора. Я подписала отказ от собственной жизни, и после этого речь шла лишь о выживании.

Но это… это было совсем другое.

Октавиус ничего от меня не требовал. Он просто отдавал. Отдавал свои навыки, своё время и, пожалуй, что самое удивительное — своё терпение. Ведь я знала, что порой бываю невыносимой. И всё же он приходил каждый день и никогда ничего не просил взамен.

Мои пальцы чуть крепче сжали вилку, когда что-то дрогнуло в груди. Дыхание сбилось — ровно настолько, чтобы выдать меня, — и прежде чем я успела сдержаться, я почувствовала, как по щеке скатилась слеза.

Взгляд Октавиуса мгновенно метнулся ко мне, словно он почувствовал точную секунду, когда это произошло:

— Прости, — тут же произнёс он. — Дело в специях? Я переборщил?

Я быстро покачала головой, смахнув слезу со щеки:

— Нет. Нет, всё… — Я судорожно выдохнула. — Всё идеально.

— Тогда почему ты плачешь?

Я слабо, прерывисто рассмеялась:

— Ничего страшного. Глупости, правда.

— То, что ты живёшь в этой халупе — вот это глупости, — ровно возразил он. — Но это не помешало мне тебе помочь. Так позволь помочь и сейчас. — Его глаза изучали моё лицо, и во всём его выражении сквозило столько честности и искренности, что я поняла: соврать ему я не смогу. — Кара, почему ты плачешь?

— Просто… просто никто раньше этого не делал. Не готовил для меня, в смысле, и не заботился обо мне. Во всяком случае, вот так.

Выражение его лица едва заметно изменилось — что-то напряглось под маской невозмутимости, словно он складывал кусочки мозаики быстрее, чем мне хотелось бы.

— Не то чтобы я думаю, будто ты… — Я осеклась, быстро мотнув головой. — Я знаю, что ты не нянчишься со мной или вроде того. Просто… это было приятно. То, что ты помогаешь мне с домом, приходишь каждый день и ничего не просишь взамен. Наверное, я просто к такому не привыкла.

— Это… — Он запнулся, словно сомневался, стоит ли давить, затем прочистил горло и продолжил осторожнее: — Это что-то из твоего прошлого? От тебя всегда ждали отдачи взамен на любую услугу?

Я ничего не ответила, и это молчание сказало куда больше любых слов, которые я могла бы произнести.

Я видела, как его пальцы слегка сжались на столе, а челюсти стиснулись — словно он уже знал ответ, и тот пришёлся ему совсем не по вкусу.

— Кара, я здесь не для того, чтобы тебя судить. Но до Бухты полумесяца… твоя прошлая жизнь… — Он замолчал на мгновение, и я увидела, как тень тревоги накрыла его лицо. — Тебя заставляли делать то, чего ты не хотела?

Я опустила взгляд, внезапно испугавшись, что если буду смотреть на него слишком долго, всё выплеснется прямо здесь. Ведь он подобрался уже слишком близко к правде, отрицать это было бессмысленно. Но я не могла просто взять и рассказать ему. Не могла выложить всё начистоту, не могла позволить ему увидеть, насколько всё было плохо на самом деле. Поэтому я сделала то, что делала всегда — нацепила покерфейс. Или, по крайней мере, попыталась.

— Всё нормально, — быстро бросила я, отворачиваясь, чтобы отмахнуться от этого, будто это сущий пустяк. — Это не имеет значения.

Я пыталась сохранить бесстрастное выражение лица, но всё равно не могла сдержать слёзы, продолжавшие катиться из глаз. Я не могла унять дрожь во всём теле, когда всё, что я так долго зарывала глубоко внутри, слишком близко подступило к поверхности.

Так продолжалось до тех пор, пока я не почувствовала это и не замерла как вкопанная. Мягкое, знакомое касание к моей щеке.

Одно из его щупалец осторожно скользнуло по коже, стирая слезу прежде, чем та успела упасть ниже. Прикосновение было настолько нежным, что у меня снова перехватило дыхание, но теперь уже по совершенно иной причине. Мой взгляд метнулся к его глазам, и я поняла, что он замер точно так же, как и я — словно всё мгновение застыло вокруг нас.

— Я чувствую это, — тихо произнёс он, почти шёпотом, не отрывая взгляда от моих глаз. — Ты всё ещё держишь в себе так много. — Его щупальце продолжало мягко гладить мою щеку, и я не удержалась, едва заметно прильнув к нему. — Я чувствую здесь печаль, но больше всего — страх.

Я слабо, прерывисто рассмеялась, хватаясь за любую соломинку, лишь бы свернуть с той дорожки, куда всё катилось:

— Ну да. Так бывает, когда живёшь в доме, который постоянно пытается тебя прикончить.

— Нет, — тут же отрезал он. — Здесь кроется нечто более глубокое. — Его взгляд неотрывно изучал моё лицо. — Что ты мне недоговариваешь?

На мгновение мне почти захотелось рассказать ему всё. Слова застыли прямо на грани, готовые сорваться с языка, давя на зубы изнутри так, словно собирались выплеснуться наружу, хочу я того или нет.

Это ведь было бы так просто, правда? Просто сказать всё и сбросить с себя правду, которую я несла с самого момента приезда сюда. Возможно, это была та самая возможность, которая мне требовалась, — шанс наконец выплеснуть всё наружу. Возможно, рядом с ним было безопасно, возможно, ему я могла довериться. Но столь же быстро, как пришла эта мысль, за ней последовало нечто куда более холодное.

Реальность.

Потому что было неважно, насколько жалкой была моя прошлая жизнь или от кого я бежала. Существовало кое-что другое, нечто куда более опасное. Я была человеком. И мне нельзя было находиться здесь. Мои пальцы сами собой коснулись жемчужины на шее, пока эта правда эхом отдавалась внутри.

Что, если я расскажу ему, а он отреагирует совсем не так, как я надеюсь? Что, если он кому-то расскажет? Что, если я потеряю это место — единственное, где чувствовала себя хотя бы относительно в безопасности с тех пор, как всё пошло прахом? Что тогда?

Снова в бега. Снова оглядываться через плечо на каждом шагу. Снова выживать вместо того, чтобы жить.

Нет. Я не могла так рисковать. Только не тогда, когда наконец обрела нечто, похожее на свободу, пусть даже и хрупкую. И я не была готова увидеть, как он посмотрит на меня, узнай он правду: что я не такая, как все в этом городе, что я вообще не принадлежу этому месту. Я не была готова к отвращению, которое могло последовать, или, что ещё хуже, к чувству предательства, которое накроет его после всего.

Я тяжело сглотнула, загоняя слова обратно туда, где им и место, запирая их на замок прежде, чем они успеют натворить бед. Вместо этого я сосредоточилась на эмоциях, в которых уже начинала тонуть, — тех самых, которые, как я знала, он чувствовал, особенно пока его щупальце всё ещё лежало на моей щеке.

— Ты можешь убрать это? — спросила я вместо этого, и голос прозвучал тише, чем я рассчитывала.

Его взгляд не отрывался от моего, словно он впитывал каждую тень эмоций, каждую перемену, которую я безуспешно пыталась скрыть:

— Ты хочешь тот повторный сеанс, который я предлагал?

— Да, — ответила я, но тут же вспомнила, что в моём бюджете на данный момент это как-то не предусмотрено. Может, он разрешит записать в долг? — Но у меня сейчас нет денег, учитывая все эти траты на ремонт, хотя я клянусь, что смогу заплатить тебе, как только…

— Этот сеанс за счёт заведения, — сказал он, не оставляя места для споров, отчего моё сердце сжалось ещё сильнее: ведь этот мужчина снова предлагал мне что-то, не ожидая ничего взамен.

У меня не было времени разводить церемонии и настаивать на оплате. Мне просто нужно было избавиться от этого чувства, так что я согласилась без лишних споров:

— Хорошо. Мы можем сделать это прямо сейчас? Если тебе удобно, можно прямо здесь.

Что-то в выражении его лица тогда изменилось. Глаза слегка потемнели, и в ответ мой пульс сбился с ритма. Он долго молчал, и я поймала себя на том, что затаила дыхание в ожидании ответа.

Наконец он на миг прикрыл глаза и кивнул:

— Иди ложись на кровать, — произнёс он; голос снова звучал ровно, подчёркнуто сдержанно. — Я соберу то, чем можно воспользоваться здесь, и мы начнём.

Я тут же поднялась, слегка удивлённая тем, как быстро он согласился сделать это здесь, у меня дома, а не в своём салоне. Это ощущалось… иначе. Как-то более интимно. Но я не стала задавать вопросов, пока ноги несли меня по короткому коридору, а мысли уже кружились в десятке направлений разом.

Потому что да, я жаждала облегчения. Я хотела, чтобы тяжесть в груди ослабла, чтобы страх и печаль разжали свою хватку, пусть даже ненадолго. Но под всем этим крылось кое-что ещё. То, в чём я изо всех сил старалась не признаваться себе с самого первого нашего сеанса.

Ведь сколько бы раз я ни воображала, как он снова касается меня, прямо сейчас это должно было произойти наяву.

Я шагнула в спальню и подошла к кровати, опустившись на неё, пока матрас подо мной слегка прогибался. Я перевернулась на живот; платье сместилось от движения, и в такой позе я вдруг очень остро осознала, как мало оно на самом деле способно прикрыть, отчего к шее прилил жар. Угораздило же меня влюбиться в платья в стиле пин-ап — милые, конечно, но отнюдь не скромные в таком положении. Я завела руку назад, натягивая подъюбник как можно ниже; подол лёг на заднюю поверхность ног, пока я поправляла его, аккуратно заправляя под бёдра.

Сердце колотилось, предвкушение пульсировало во мне так, что не имело ничего общего со страхом и полностью относилось к чему-то куда более сложному. Я знала, что должна успокоиться, прежде чем он заметит и почувствует всё то, что я пыталась удержать внутри.

Я сделала медленный вдох, затем ещё один, заставляя пульс выровняться. Закрыв глаза, я позволила тишине окутать комнату.

И стала ждать.

Я замер в дверном проёме её комнаты, просто… глядя на неё.

Кара уже лежала на кровати, вытянувшись на животе; её руки расслабленно покоились по бокам, а ноги были слегка согнуты в коленях, словно она никак не могла решить, как устроиться поудобнее, прежде чем окончательно сдаться. То, как задралось её платье, оставляло мало простора для воображения: ткань сползла высоко по бёдрам. Мой взгляд скользнул по обнажённой коже, прежде чем я усилием воли заставил себя отвести глаза, пока в памяти непрошено всплывали воспоминания о прошлом прикосновении к ней.

То, какой её кожа ощущалась под моими пальцами, то, как отзывалось её тело, когда напряжение таяло под моими щупальцами, словно она годами ждала подобного облегчения, и я был единственным, кто мог ей его подарить.

Я медленно выдохнул, отгоняя эту мысль прежде, чем тело предаст меня и выдаст, насколько сильно меня к ней тянет.

Соберись, Октавиус!

Мне нужно было помнить, зачем я здесь. Ей нужна была разрядка, и для меня это был просто очередной рабочий день. Она была обычной клиенткой — прекрасной клиенткой, лежащей раскованно и маняще на своей кровати, но нет, это было лишь работой, ничем больше. Я знал: как только я начну впитывать её боль, это станет нужным напоминанием, возвращающим меня к тому, ради чего я действительно пришёл сюда.

Я прочистил горло, давая знать, что вошёл, чтобы не напугать её:

— Я, э-э… нашёл кое-что подходящее, — произнёс я, переступая порог спальни. — Масла и лосьоны из твоей ванной, если ты не против.

— Не против, — пробормотала она, не оборачиваясь. — Используй всё, что нужно. Главное — забери всё это прочь.

Я поставил флаконы на прикроватную тумбочку, выбрал тюбик с лосьоном, едва уловимо пахнувшим розой и ванилью, и согрел его в ладонях, позволяя щупальцам расправиться в готовности.

Сначала я положил ладони ей на плечи, давая время привыкнуть перед тем, как начнётся глубокая проработка. Её мышцы на миг напряглись под моими руками, затем медленно расслабились, когда я усилил нажим и пустил в ход щупальца.

И тут накатило.

Это не было тем медленным, постепенным вытягиванием, к которому я привык с клиентами или которое ощущал во время нашего первого сеанса. Нет, это обрушилось мгновенно и сокрушительно — поток эмоций захлестнул меня, пока я постепенно вбирал их из неё.

Печаль угадывалась легко, но под ней тянулась всё та же нить страха, теперь переплетённая с пластом тревоги, которой я не замечал прежде. Впрочем, я намеренно заглушал способность считывать её чувства из уважения к её границам, но теперь сомневался, было ли это лучшей идеей. Ведь чувствуй я это, возможно, я мог бы предложить избавить её от этой ноши ещё несколько дней назад. Если это то, что она действительно несла в себе под всеми этими заученными улыбками и лёгким смехом на протяжении последних недель, неудивительно, что её накрыло с такой силой.

Как я мог упустить это на нашем первом сеансе?

Либо я не сумел добраться до этой части её души раньше, либо всё накопилось так быстро за столь короткий срок, что, откровенно говоря, не было нормальным. Я думал, что помощь с ремонтом снимет часть её стресса, но теперь не сомневался: дело было в чём-то другом. Потому что всё вернулось — если вообще когда-либо по-настоящему уходило.

Я взял себя в руки, продолжая движения ладоней; мои щупальца действовали слаженно, пока я впитывал всё, что мог, стараясь не перегрузить ни её, ни себя, пока накатывающие волны эмоций выматывали меня, оседая в моём собственном теле.

— Кара, здесь слишком много.

Она слегка пошевелилась подо мной:

— Звучит не очень.

— Это определённо внушает беспокойство, — ответил я, стараясь не тревожить её ещё сильнее. — Такой уровень эмоционального напряжения не должен был накопиться всего за пару недель.

— Может, я просто перфекционистка, — пробормотала она, и теперь я знал, что она прячется за юмором, словно за страховочной сеткой.

— Этим не стоит гордиться, — с тихим смешком отозвался я, желая успокоить её, прежде чем предприму что-то, что могло обострить её чувства.

— Поздно, — хмыкнула она, и я понял, что она улыбается в матрас, хотя, была ли улыбка искренней или вымученной, я не мог понять, когда из неё разом исходило столько всего. Я ненавидел то, что ей приходилось нести всё это в себе. Ненавидел то, как глубоко это въелось в неё, делая даже облегчение временным — мимолётным в лучшем случае.

Мои руки слегка замедлились, щупальца перестроились, действуя теперь более целенаправленно, пока я вытягивал боль из неё, стараясь не позволить собственным эмоциям взять надо мной верх.

— Тебе не больно? — тихо спросил я.

— Нет, — выдохнула она. — На самом деле… приятно.

Я был рад, что хотя бы одному из нас было приятно, потому что принятие всей её боли начинало выматывать меня. Она давила изнутри — эмоциональный груз, ощущавшийся почти физически, пока протекал сквозь меня. Мои челюсти слегка сжались, пока я продолжал, отказываясь замедляться или отступать.

— Как успехи? — мягко спросила она; голос теперь звучал чуть легче.

— Нормально, — выдавил я сквозь сжатые зубы. — Просто напряжения много, и оно практически везде. — Я осторожно прорабатывал участки, к которым имел доступ в данный момент, но чувствовал, что ещё больше застряло в других частях её тела — зонах, прикасаться к которым было бы совершенно неуместно, так что приходилось обходиться тем, что было.

— Я могу лечь по-другому, если это поможет.

— Нет, — быстро бросил я; мои руки и щупальца замерли лишь на долю секунды, прежде чем продолжить. — Ты лежишь нормально. Просто есть… другие зоны, к которым у меня обычно есть доступ, но я могу работать с тем, до чего дотягиваюсь.

— Я могу снять платье, если так будет проще.

Я оцепенел, когда щупальца среагировали раньше, чем я успел их остановить: они слегка сжались вокруг её тела, а присоски впились в кожу чуть грубее, чем я планировал.

Снять платье.

На долю секунды рассудок предал меня: картины, которым не следовало давать ход, всплыли перед глазами, и я почувствовал, как мой член твердеет от одной этой мысли. Ведь как бы сильно мне ни хотелось увидеть её всю, я обязан был помнить, что сейчас не время. Я был профессионалом и не собирался пользоваться её беззащитностью ради соблазнения.

— Всё в порядке? — спросила она уже более неуверенным тоном. — Это было просто предложение, если тебе так будет легче. Я просто хотела, чтобы ты знал: я не стесняюсь и доверяю тебе. В смысле, ты ведь профессионал, в конце концов.

Я сомневался, что профессионалу пристало бороться со стояком посреди массажа, но ей об этом знать точно не стоило. И всё же, несмотря ни на что, полный доступ сделал бы работу проще и эффективнее. Возможно, это была неплохая идея. Я смог бы помочь ей лучше. В этом была причина. Только в этом. Ни в чём другом.

Я заставил себя успокоиться, мысленным усилием усмиряя тело, пока не напугал её.

— Это помогло бы, — произнёс я наконец; голос прозвучал более хрипло. Я прочистил горло и постарался говорить спокойно: — Но я не хочу ставить тебя в неловкое положение.

— Всё нормально. Просто возьми полотенце, и я прикрою хотя бы задницу. Вряд ли у меня там скопилось напряжение, — сказала она с лёгким смешком, и я невольно тихо усмехнулся в ответ. Даже после всего того, что я ощущал от неё, она всё равно изо всех сил старалась отшучиваться от того, что, как я мог лишь догадываться, было чем-то мрачным из её прошлого — или даже настоящего, — зарытым глубоко внутри.

Прежде чем я успел себя накрутить, я отвернулся и направился в ванную за полотенцем. Вернувшись, я старательно смотрел в сторону, протягивая его ей не глядя:

— Держи.

За моей спиной послышался мягкий шорох ткани, пока она раздевалась, и я попытался сосредоточиться на чём угодно другом. На стене. На дверном косяке. На всё ещё перекошенной дверце шкафа, которую я в конце концов для неё починю…

— Готово, — произнесла она мгновение спустя. — Я готова.

Я коротко кивнул, выждав ещё секунду, прежде чем повернуться, усилием воли собирая мысли и запирая всё лишнее на замок. Потому что речь шла о помощи ей — ни о чём более.

Без платья, пусть даже с полотенцем, аккуратно прикрывающим всё необходимое, между моими прикосновениями и её кожей больше ничего не стояло. Никаких преград — лишь тепло, мягкость и едва уловимые движения её тела под моими ладонями и щупальцами, пока я продолжал работать. И пока я касался её, я почувствовал кое-что ещё — то, что было там и раньше, под всеми прочими слоями, но теперь стало сильнее и отчётливее.

Желание.

Я ощущал его от неё и прежде, но не так. Она была возбуждена, и чем дольше я прикасался к ней, тем сильнее становилось это чувство.

Я продолжал, не позволяя этому сбить меня с толку. Потому что если бы я остановился — если бы позволил себе сосредоточиться на чём-то кроме поставленной задачи, — я не был до конца уверен, что смогу вернуть контроль.

— Кара, — тихо произнёс я, скорее чтобы прийти в себя, чем по какой-либо иной причине, — не шевелись.

— Я и не шевелюсь.

От её слов я понял: она действительно лежала неподвижно, и это у меня земля уходила из-под ног, когда я чувствовал каждый отголосок отклика, который вытягивали из неё мои прикосновения, каждую реакцию, на которой я старался не зацикливаться.

Время потеряло чёткость, и лишь когда я почувствовал себя совершенно опустошённым, я понял, что справился.

— Этого должно… — выдохнул я; дыхание вышло тяжелее, чем следовало. — Этого должно хватить на сегодня.

Она ничего не ответила, но её дыхание замедлилось, а тело полностью расслабилось — ещё один явный признак того, что моя работа здесь окончена, ведь я был уверен: она сейчас переживает то состояние опьянения, которое всегда испытывали мои клиенты после сеанса.

— Можешь одеваться, — произнёс я, уже отворачиваясь, прежде чем она успеет заметить моё состояние — то, каким бледным и обессиленным я, должно быть, выглядел.

Я вышел из комнаты, давая ей возможность одеться без посторонних глаз, и в ту же секунду, как остался один, почувствовал, как силы окончательно покидают меня. Мои ладони на миг упёрлись в стену в поисках опоры, дыхание сбилось, а сердце колотилось куда сильнее, чем следовало после процедуры, бывшей по всем меркам обычной рутиной.

Я на мгновение прикрыл глаза, пытаясь отделить своё собственное от того, что забрал из неё, но границы казались стёртыми. Потому что дело было не только в её болезненных переживаниях. Я ощутил её вожделение и влечение, и крошечная часть меня была рада узнать, что это взаимно, хотя я понятия не имел, что мне теперь с этим делать.

Я медленно выдохнул, проведя рукой по волосам и выпрямляясь, пока мысли разрывали меня на части. Потому что это меняло всё, и я не был уверен, что смогу с этим справиться.

Я чувствовала… легкость. Даже большую лёгкость, чем после нашего первого сеанса, и по тому опьяняющему, почти невесомому ощущению, которое я сейчас испытывала, я понимала: он снова сделал это.

Облегчение затопило меня после всего, что он забрал. Впрочем, оставалось одно чувство, которое он не мог забрать — то, которого я и сама не хотела бы лишаться, — то, что я чувствовала к нему. Чувства, которые за последние недели лишь окрепли, и я без тени сомнений знала: никакое количество сеансов не сможет их вытравить. Более того, я не хотела, чтобы они исчезали.

Я оправила платье, стараясь отогнать эту мысль прежде, чем она перерастёт во что-то большее. Мне не хотелось разрушить то хрупкое, что зародилось между нами. Он стал моим другом — человеком, встречи с которым я действительно ждала каждый день, — и если всё это было односторонним, я не была готова потерять его. Уж лучше оставаться просто друзьями, чем не иметь его в своей жизни вовсе, если такова цена.

Почувствовав, что хмель прошёл и я больше не ляпну чего-нибудь неловкого в таком состоянии, я вышла в коридор, готовая вернуться к ужину, который к этому моменту наверняка успел безнадёжно остыть, — и замерла.

Октавиус прислонился к стене, упёршись в неё одной рукой; голова его была слегка опущена, словно удержание вертикального положения требовало от него куда больше сил, чем следовало.

Это ведь ни в коем случае не было нормальной реакцией после сеанса, верно?

Потому что прямо сейчас он был настолько бледным, что даже его щупальца приобрели приглушённо-оранжевый, тусклый оттенок, и казалось, он вот-вот рухнет без чувств прямо посреди коридора.

— Боже мой, ты в порядке?

Он слегка приподнял голову, и даже это крошечное движение, казалось, далось ему с трудом:

— Да, — произнёс он, хотя голос прозвучал сдавленно. — Просто это было… — Он снова запнулся, словно пытаясь отдышаться: — Слишком много всего.

Чувство вины накрыло меня мгновенно, когда я осознала, что всё это по моей вине. Я даже не задумывалась — что на самом деле значило для него забрать всё это из меня. Конечно, он это чувствовал. В смысле, оно ведь должно было куда-то деваться, верно? Подобные эмоции не растворялись в пустоте сами по себе, но я и понятия не имела, что это может так ударить по нему, что он прочувствует всё, что чувствовала я, в ответ.

— Мне так жаль, — быстро выпалила я, не раздумывая шагнув ближе. — Я не знала, что это так тебя истощит, и не понимала, как много во мне накопилось. Я думала, там оставалось совсем немного, раз у нас уже был сеанс раньше.

— Я тоже так думал, — признал он на хриплом выдохе. Но когда он попытался выпрямиться, от этого движения его лишь повело в сторону, и он потерял равновесие так, что в моей голове мгновенно забили тревожные колокола.

— Воу, — я среагировала мгновенно, подхватив его прежде, чем он успел рухнуть на пол. — Так, нет, мы сейчас не собираемся падать.

Его дыхание было неровным, а вес оказался куда внушительнее, чем я ожидала, когда он навалился на меня; его богатырская стать в таком состоянии не играла ему на руку, и я чувствовала, каких титанических усилий ему стоило просто держаться на ногах.

— Что ты обычно делаешь, когда так выматываешься? — быстро спросила я, пытаясь найти решение как можно скорее.

— Мне нужно сбросить это, — произнёс он; слова теперь давались медленнее. — В море.

— Что?

— Отведи меня к воде, — выдавил он через силу. — Я покажу. Но нужно поторопиться. Это… — Он резко выдохнул. — Оно давит на меня, будто расплющивает, и я могу… — Он осёкся, когда его тёмные глаза начали закатываться.

— Ну уж нет, даже не думай, — тут же оборвала я, крепче вцепившись в него. — Ты не отключишься у меня на руках, мистер Оборотень. — Я перехватила его поудобнее, закинув одну из его рук себе на плечи и как могла подпирая его своим телом. — Пойдём, — сказала я, уже направляя нас к выходу. — Внизу под утёсом есть бухта. Там довольно уединённо, так что мы можем пойти туда, и ты сделаешь всё, что там обычно делаешь, лишь бы вернуться к своему привычному стоическому, угрюмому образу.

Он натянуто усмехнулся: — Ты же знаешь, что тебе нравится, когда я угрюмый. — Я почти услышала улыбку в его голосе, разительно контрастировавшую с тем, каким слабым он ощущался, опираясь на меня. — Но да, бухта внизу. Я знаю это место.

— Знаешь? Ты бывал там раньше?

— Просто… — Его пальцы сжались чуть крепче, пока он заставлял себя держаться прямо, а щупальца обвились вокруг меня, помогая удерживать его вес. — Пошли.

Я поудобнее перехватила его и как можно грациознее толкнула дверь ногой, мысленно моля о восьми дополнительных конечностях, чтобы удержать его мощное тело на ногах, пока вела нас по тропинке. Всё моё внимание сузилось до одной-единственной цели: дотащить его до океана прежде, чем он окончательно потеряет сознание.

Я смотрел, как слеза скатывается по её щеке, и на мгновение инстинкт потянул меня забрать её, впитать эмоцию, как я делал всегда. Но она сказала, что это слёзы радости, а такое я бы ни за что у неё не отнял.

Поэтому вместо щупалец я пустил в ход руку. Осторожно смахнул слезу большим пальцем, задержав прикосновение, словно наконец позволил себе прочувствовать всё то, что происходило между нами.

— Кара, — начал я, хотя и не был до конца уверен, что собираюсь сказать, ведь всё, что я так долго сдерживал, теперь ускользало из-под контроля.

Она посмотрела на меня снизу вверх: её глаза всё ещё блестели от слёз и были полны неприкрытых чувств, зеркально отражавших мои собственные. И в тот миг я понял. Я точно знал, чего хочу, и знал, что она хочет того же. И на этот раз я не стал себя останавливать.

Моя ладонь соскользнула с её щеки, бережно обхватив всё лицо, и я притянул её к себе, сокращая разделявшее нас расстояние, пока мои губы не коснулись её губ. На полсекунды всё замерло, и во мне шевельнулся огонёк сомнения: вдруг я всё совершенно неправильно понял, вдруг переступил черту, за которую уже не смогу вернуться назад?

Но затем она ответила на поцелуй. И всё самообладание, что во мне оставалось, исчезло без следа.

Её губы двигались навстречу моим с той нетерпеливой жаждой, от которой перехватывало дыхание, словно она хотела этого ничуть не меньше моего. Поцелуй мгновенно стал глубже, пока наши губы изучали друг друга, а моя вторая рука легла ей на талию, притягивая ещё ближе — будто между нами и так оставалось хоть какое-то расстояние. Я почувствовал её судорожный вдох у своего рта, когда она всем телом прильнула ко мне.

Недели напряжения, украдкой брошенных взглядов, осторожной дистанции и жалкой иллюзии «просто друзей» разлетелись разом вдребезги. Её пальцы вцепились в мою рубашку, удерживая так, будто она вовсе не собиралась меня отпускать, и я ответил тем же: чуть крепче сжал объятия и слегка запрокинул её назад, чтобы углубить поцелуй.

Океан омывал наши щиколотки, волны накатывали в тихом ритме, казавшемся созвучным нашему собственному, а слабое свечение в воде закручивалось вокруг нас. Это ощущение не походило ни на что из испытанного мной прежде, и впервые вместо того, чтобы вытягивать эмоции, я чувствовал, что отдаю что-то взамен.

Весь мой мир сузился до неё одной.

То, какой она была на вкус: соль океанского бриза, смешанная с чем-то нежным, цветочным и безошибочно её собственным. То, как она двигалась, прижимаясь ко мне; её грудь часто вздымалась и опускалась у моей, словно она никак не могла отдышаться, но всё равно не желала отстраняться. То, как каждая её крошечная реакция — каждое движение, каждый тихий вздох — прошивала меня электрическим разрядом, зажигая каждый нерв.

Я прервал поцелуй лишь на миг, чтобы сделать вдох; мой лоб коснулся её лба, пока грудь ходила ходуном, будто я часами нарезал круги в воде.

— Это… — начал я, пока мысли лихорадочно искали слова, которые мне следовало бы сказать. Что это ошибка. Что этот момент порождён минутным порывом слабости. Что нам нужно остановиться.

Но глядя на неё, я не смог произнести ни слова из этого, ведь это было неправдой. Ни единое слово. Потому что происходящее вовсе не казалось ошибкой — напротив, всё ощущалось правильным. Даже идеальным. И я ненавидел себя за то, что так долго игнорировал это.

Прежде чем рассудок успел взять верх, я поцеловал её снова — на этот раз медленнее, смакуя ощущение её губ на своих. Моя ладонь соскользнула с её щеки на затылок, удерживая её, пока я наконец позволял себе раствориться в этом моменте. Потому что я устал притворяться, будто не хочу этого.

Устал притворяться, будто не хочу её.

Мои щупальца закружились, мягко обвивая её тело и плавно опуская на песок. Она не стала сопротивляться, позволив им бережно уложить себя подо мной. Я последовал за ней, нависая сверху ровно настолько, чтобы чувствовать её тепло, пока щупальца продолжали обвивать её, прижимая ко мне.

Её руки почти мгновенно сомкнулись у меня за спиной, притягивая меня так, словно она не хотела оставлять между нами даже крошечного зазора. И когда её пальцы скользнули по основанию, откуда щупальца выходили из спины, от этого прикосновения по мне прокатилась неудержимая дрожь.

Она почувствовала это — я знал, что почувствовала, — потому что повторила движение, теперь медленнее, словно проверяя меня, словно прекрасно понимая, как действует её прикосновение. Когда её пальцы задели основание щупалец, показалось, будто она изучает меня точно так же, как я изучал её. И этого простого касания к столь чувствительному месту оказалось достаточно, чтобы окончательно сбить меня с толку; контроль ускользал всё сильнее с каждой секундой, что её пальцы задерживались там.

Я слегка отстранился, отчего её брови сошлись на переносице, а тревога сменила теплоту в выражении лица.

— Прости, туда нельзя? — спросила она; голос звучал теперь тише, а лицо помрачнело, словно она испугалась, что сделала что-то не так. И видя её такой, я понял: это взгляд, которого я больше никогда не хотел видеть на её лице, особенно из-за подобного.

Я наклонился и нежно коснулся губами её лба, надеясь разгладить эту складку беспокойства прежде, чем она закрепится. С моих губ сорвался прерывистый смешок, когда я отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Нет, просто если ты продолжишь так трогать мои щупальца, я могу, э-э… достичь пика… — произнёс я с лёгким смущением. — Ну, ты понимаешь, о чём я… куда быстрее, чем хотелось бы. Прямо здесь на песке, не меньше.

Выражение её лица мгновенно переменилось: беспокойство растаяло, сменившись весельем, и она тихо рассмеялась:

— Похоже, мои руки годятся не только для тасовки карт.

— О, поверь мне, — ответил я, и мой взгляд ненадолго опустился к её губам, прежде чем снова вернуться к глазам, — эти руки способны на чудесные вещи, и я намеренно собираюсь раскрыть каждую из них. — Я провёл большим пальцем по линии её челюсти, наслаждаясь ощущением кожи. — Но пока позволь мне сосредоточиться на тебе.

Казалось, она всё поняла без лишних слов: её пальцы плавно переместились на ткань моей рубашки прочь от основания щупалец. И как бы сильно мне ни нравились её руки там, я хотел, чтобы этот миг продлился, а главное — хотел, чтобы на первом месте было её удовольствие.

Мои руки и щупальца скользили по её телу так, что это больше не имело ничего общего с профессионализмом и целиком зависело от того, как она отзывалась на мои ласки. Я очерчивал изгиб её бока, линию талии, чувствуя малейшие движения её тела в ответ, пока моя ладонь бережно придерживала её голову, не давая отстраниться, когда мои губы снова нашли её губы.

Её язык коснулся моего, поцелуй становился глубже, пока мы оба отдавались ему — пробуя, изучая, отдавая и принимая в равной мере, пока я снова не оказался на грани, и теперь уже всерьёз испугался, что не сдержусь и кончу прямо в штаны, как какой-то неопытный сопляк.

Держи себя в руках. Сосредоточься только на ней.

Я лишь слегка отстранился, но был далёк от того, чтобы закончить — даже близко нет. Мой рот покинул её губы, спускаясь по щеке и вдоль челюсти; каждый поцелуй был медленным и выверенным, пока я не добрался до изгиба шеи. Там я задержался, осыпая её кожу более нежными поцелуями, прежде чем слегка прихватить зубами — не больно, ровно настолько, чтобы сорвать с её губ прерывистый вздох.

Я тут же успокоил это место языком, пока к нему не присоединилось одно из моих щупалец: присоски закрепились на другой стороне её шеи. Мои губы и щупальца действовали слаженно, и я уже затвердел до предела от одной лишь мысли о том, как она будет выглядеть завтра, нося мои отметины словно ожерелье. Округлые засосы, которыми мои щупальца украсят её кожу, показали бы всем и каждому, кому именно она принадлежит.

Её прерывистые стоны лишь раззадоривали меня, когда ещё одно щупальце обвилось вокруг её шеи, находя новые места, чтобы присосаться. Я чувствовал всё: её желание, её наслаждение — я ощущал всё это, но не забирал. Лишь отдавал ей ещё больше, раздувая жар, разгоравшийся между нами.

— Октавиус, — простонала она, когда её руки внезапно вцепились в мою рубашку, стягивая ткань так, будто не могли избавиться от неё достаточно быстро, будто между нами всё ещё было слишком много преград. Я отвёл щупальца назад, давая ей простор, пока она срывала рубашку и отшвыривала её в сторону.

В ту секунду, когда её пальцы коснулись моей кожи вдоль рёбер, я ощутил это всем своим существом — каждый дюйм, сквозь каждую мышцу.

Я уже тянулся к ней в ответ; пальцы нащупали край её платья, задирая его и стягивая через голову. Ткань присоединилась к моей рубашке, забытая на песке, пока между нами почти ничего не осталось, кроме тонкой преграды кружева.

Мой взгляд поднялся выше, скользя сначала по её шее, затем к ожерелью с жемчужиной, лежавшей на её коже и ловившей слабое свечение воды за нашей спиной. Она мягко мерцала, вздымаясь и опускаясь в такт её дыханию, пока её глаза смотрели прямо в мои — словно спрашивая, что я сделаю дальше… или бросая мне вызов выяснить это.

Я хотел видеть её полностью обнажённой, и лишь её бюстгальтер, трусики и эта жемчужина стояли на пути. Я потянулся к застёжке ожерелья, намереваясь продвигаться сверху вниз. Но в то мгновение, когда мои пальцы сомкнулись на цепочке, её рука метнулась вверх, перехватывая мою.

— Не надо, — произнесла она. Я не мог понять, был ли это приказ или мольба.

Я тут же отпустил цепочку, позволив ей упасть обратно на кожу:

— Прости, я не хотел… же

— Нет, — быстро перебила она, но теперь в её тоне проскользнуло нечто иное, от чего я не мог просто так отмахнуться, когда почувствовал пробежавшую по ней нервную дрожь. — Просто… это семейная реликвия, а ты же знаешь этот морской песок, — добавила она со сбивчивым смешком. — Зароется — и я её, наверное, больше никогда не увижу.

Я медленно кивнул, понимая её доводы, но что-то всё равно не давало мне покоя.

— Всё в порядке? — тихо спросил я, желая убедиться. Мне нужно было знать, не зашёл ли я слишком далеко или всё просто развивалось быстрее, чем она ожидала.

В её глазах промелькнуло нечто нечитаемое, исчезнув буквально через секунду, после чего она покачала головой и снова потянулась ко мне.

— Да, — тихо сказала она. — Пожалуйста, просто… — Её ладонь скользнула к моей шее, пальцы сжались на ней, притягивая меня обратно к себе. — Спустись ко мне и поцелуй.

Я всё ещё чувствовал, что что-то не так, но не хотел считывать её эмоции, если не имел на это права. Вместо этого я сделал то, о чём она просила: мои губы вновь накрыли её губы, и любая нерешительность, готовая было проявиться, растворилась без следа.

Её губы льнули к моим, и я позволил рукам вновь блуждать по её изгибам, отчаянно стремясь изучить каждый дюйм её тела. Прежде чем я успел себя остановить, подключились щупальца: они обвились вокруг её конечностей, а её тихие стоны послужили подтверждением, что ей отнюдь не неприятно. Напротив, она отзывалась на каждое прикосновение, побуждая меня продолжать.

Мой член был твёрже полированного коралла и тёрся о её бедро в ритме, который она инстинктивно подхватывала. Он ощущался как девятое щупальце — бездумное, ищущее нечто, движимое единственной потребностью в трении и разрядке. Одно из моих наиболее любопытных щупалец скользнуло под резинку её трусиков, стремясь к тому самому месту, к которому я так жаждал прикоснуться, а желание с каждой секундой скручивалось всё туже.

Воздух наполнили её стоны, когда кончик моего щупальца скользнул между её ног, дразня и проверяя, неторопливо исследуя её и с удовлетворением обнаруживая, что она уже промокла от желания ко мне. Но всего после нескольких движений я почувствовал, как она напряглась.

Это было не просто физическое напряжение. Я почувствовал, как оно прокатилось по всему её телу. Это не было отторжением или страхом, во всяком случае не совсем, но и спокойствием это не было. И этого хватило, чтобы понять: что-то не так. Я не был уверен, связано ли это со мной, но мне нужно было убедиться.

Я отстранился, разрывая поцелуй, пока всё не зашло слишком далеко.

— Прости, — хрипло сказал я, убирая щупальце. — Я не хотел… — Я резко выдохнул, подбирая нужные слова. — Это всё в пылу момента.

Я вгляделся в её лицо и увидел, как в её глазах вновь появляется тревога — то самое выражение, причиной которого, как я только что пообещал себе, я никогда не стану.

— Я ведь не сделал тебе больно?

— Нет, — тихо ответила она, покачав головой. Её руки всё ещё лежали на мне, но больше не притягивали ближе. — Дело не в этом. Я просто… — Она выдохнула, на мгновение опустив взгляд, а затем снова посмотрела мне в глаза. — Я не хочу делать это с тобой, пока не буду честна.

Что-то в моей груди сжалось, а кровь похолодела.

Конечно же, что-то было. Я знал это с самого начала. Мой инстинкт пристально следить за ней, пытаться раскрыть то, что она скрывала, оказался верен. Но где-то по пути это перестало иметь значение. Где-то я решил, что не хочу ничего знать. Что любые тайны, которые она хранила, принадлежали только ей. Потому что правда могла всё изменить, а я не думал, что готов к этому — если это означало превратить то, что между нами было… превратить нас во что-то невозможное. Моя челюсть сжалась, когда эта мысль укоренилась в голове, но столь же быстро нечто иное воспротивилось ей.

Это не имело значения.

Что бы она ни сказала, это не изменит моих чувств. Это не заставит меня перестать желать её, перестать выбирать её. Перестать бороться за неё.

— Я всегда буду рядом, — сказал я спокойным голосом, даже если внутри всё было иначе. — Что бы там ни было. Но просто знай: ты не обязана рассказывать мне то, о чём не хочешь.

— Я знаю, — ответила она. — Но… — Она замялась на секунду, будто слова давались ей труднее, чем она ожидала. — Если мы собираемся зайти дальше в… ну, во всём этом, и если твои щупальца действительно способны всё чувствовать… — С её губ сорвался короткий, почти нервный вздох. — Это лишь вопрос времени, когда ты всё равно узнаешь, и я предпочту сама рассказать тебе свою правду, чем позволить тебе выяснить её самостоятельно. Особенно если я влюблюсь в тебя ещё сильнее, а это окажется чем-то, с чем ты никогда не сможешь смириться.

— Кара, — прошептал я, касаясь ладонями её лица, — ничто из того, что ты скажешь, не изменит моих чувств. — Я удерживал её лицо в ладонях, желая, чтобы она увидела это и поверила. — И у меня тоже есть чувства к тебе. Сильнее всего, что я когда-либо испытывал к кому-либо в своей жизни.

Я медленно вдохнул, пытаясь унять бурю эмоций внутри и надеясь, что она слышит искренность в каждом моём слове.

— Я много знаю об эмоциях. Это связано с тем, чем я занимаюсь. Я чувствовал их, пропускал через себя и понимал так, как большинству людей недоступно. — Мой большой палец огладил её щёку в надежде, что этот жест принесёт ей утешение. — Но с тобой? Ты заставляешь меня чувствовать то, чего я никогда не перенимал ни от кого другого. То, чего я не могу объяснить.

Я едва заметно покачал головой, и слабая, почти недоверчивая улыбка тронула мои губы.

— И если честно, я и не хочу объяснять. К чёрту логику, я просто хочу их чувствовать. Так что если хочешь рассказать — говори. Ты можешь мне доверять.

Она кивнула, подаваясь навстречу моему прикосновению и теснее прижимаясь щекой к моей ладони, и у меня возникло отчётливое ощущение, что тем, чем она собиралась поделиться, она ещё никогда и ни с кем не делилась.

Песок под пальцами ног всё ещё был прохладным, а с воды дул мягкий ветерок, касаясь кожи так, что я вдруг отчётливо осознала, как мало на мне одежды. Слово «беззащитная» даже близко не описывало моё состояние. И всё же вовсе не это заставляло моё тело так напрячься.

Октавиус стоял надо мной, словно пытаясь дать мне немного личного пространства. Когда я подняла на него взгляд, он оказался раздет почти так же, как и я, — на нём были только штаны. Его мускулистое тело ловило лунный свет, пока щупальца покачивались за спиной, меняя окрас с застенчиво-розового на более глубокий красный, и я не знала, хорошо это или плохо. Он казался таким же напряжённым, как и я, а на его лице читалось беспокойство, пока он ждал, когда я скажу то, для чего никак не могла подобрать слова.

Часть меня просто хотела вернуться к поцелуям, позволить ему продолжать прикасаться ко мне так, будто в этот момент ничто другое не имело значения. Но он заслуживал правды, и если после неё он больше не захочет быть со мной… что ж, это будет чертовски больно, но я выживу. Я всегда выживала. Даже если это означало снова бежать. Даже если придётся бежать с разбитым сердцем.

Я сглотнула, слегка зарываясь пальцами в песок по бокам.

— Октавиус, — наконец произнесла я, заставив себя поднять голову и встретиться с ним взглядом. — Я была нечестна с тобой. — От этих слов у меня перехватило горло. — Насчёт того, почему я здесь.

На его лице не отразилось шока, почти так, словно он уже подозревал, что со мной что-то не так. Конечно подозревал. Он ведь умел считывать подобные вещи, верно? Может, он уже всё знал и просто ждал, когда я признаюсь сама.

— Я догадывался, что за этим кроется нечто большее, — сказал он удивительно ровным голосом.

— Догадывался? — спросила я, и в голову снова закралась мысль, что он мог знать правду всё это время. Не поэтому ли он был здесь? Не поэтому ли продолжал возвращаться?

— Ты проводил со мной время из-за этого? — спросила я. — Потому что знал, что я что-то скрываю, и пытался это выяснить?

— Нет, — ответил он тут же, но затем запнулся, словно что-то обдумывая. — Ну… — добавил он почти смущённо, — поначалу, может, самую малость. Но я остался не из-за этого.

От его признания я замерла, в груди сжалось — ведь от этого признаться становилось только сложнее.

— Мне плевать на твоё прошлое, — продолжил он, глядя мне в глаза так, что отвести взгляд было невозможно. — Мне важна только ты.

— Спасибо, но… всё может измениться, когда ты узнаешь правду, — тихо произнесла я; мой голос едва перекрывал шум волн за нашими спинами. Я сглотнула, выдавливая слова, хоть они и царапали горло: — Я хочу быть честной с тобой, потому что ты первый человек за очень долгое время, с кем мне на самом деле захотелось быть честной.

Я подумала, что он, возможно, отстранится, отойдёт назад, внутренне готовясь к тому, что услышит. Но вместо этого он опустился на песок рядом со мной, нащупал мою руку и переплёл свои пальцы с моими.

Я посмотрела вниз, на наши соединённые руки, на то, как его большой палец выводит медленные, успокаивающие круги по ребру моей ладони, и моё сердце сбилось с ритма, прежде чем забиться ещё быстрее. Было бы так просто остаться прямо здесь, позволить этому моменту продлиться ещё немного, пока всё не изменилось. Но я больше не могла ему лгать.

Я снова подняла взгляд на него и медленно вдохнула, пытаясь взять себя в руки, прежде чем слова сорвутся с губ, — ведь как только они прозвучат, пути назад уже не будет.

— Я здесь не потому, что у меня есть родственники среди морских фей.

Он слегка склонил голову набок, и на его сводящих с ума губах появилась усмешка:

— Что, даже не пятиюродный брат? Или шестиюродный? По-моему, в какой-то момент ты говорила про десятиюродного.

Короткий, изумлённый смешок сорвался с моих губ прежде, чем я успела себя остановить. Конечно же, он заметил, как часто менялась моя история. Ведь в половине случаев я и сама едва могла свести концы с концами в собственной лжи, особенно рядом с ним.

Тоже мне покерфейс, раз он видел меня насквозь.

— Нет, — сказала я, покачав головой. — У меня вообще нет никаких родственников среди морских фей… потому что я никак с ними не связана. — Я помедлила лишь долю секунды, а затем вытолкнула правду наружу, словно срывая пластырь: — Я человек.

Его рука замерла, нежное движение большого пальца прекратилось, а пальцы в моей руке ослабли так, что, если бы я не держала его, его ладонь могла бы полностью выскользнуть. Паника вспыхнула в груди, и я крепче вцепилась в него, сжимая его руку, словно пытаясь напомнить о том, что он говорил, — о его обещании, что всё сказанное мной не будет иметь значения. Но теперь? Теперь я уже не была в этом уверена.

Я посмотрела вниз, снова сжимая его пальцы, словно желая напомнить, что я всё ещё остаюсь собой. Но он просто сидел молча, будто слова ещё не до конца дошли до него, будто он всё ещё пытался осознать их смысл. Заминка затянулась слишком надолго, внутри меня всё словно начало сжиматься и рушиться, и я поняла, что мне стоило просто держать свой чёртов рот на замке.

Я медленно начала отнимать руку, уже готовясь к той дистанции, которой боялась с самого начала. Но прежде чем я успела высвободиться, его хватка усилилась. Она не была грубой, но в ней чувствовалась спешка, нечто почти инстинктивное, словно он понимал, что просто не может меня отпустить.

— Ты человек, — произнёс он так, будто всё ещё пытался понять, правильно ли расслышал.

— Да.

— Как… как ты здесь оказалась?

Я сглотнула и медленно подняла свободную руку к ожерелью на груди. Пальцы коснулись жемчужины, уловив слабое сияние воды.

— Благодаря этому, — тихо ответила я. — Вот почему я не хотела, чтобы ты его снимал. Это единственное, что позволяет мне находиться в Бухте Полумесяца.

— Значит, не семейная реликвия? — спросил он, всё ещё пытаясь сложить кусочки воедино.

— Нет, — сказала я, понизив голос. — Я её украла.

Его взгляд ненадолго опустился к ожерелью, а затем снова поднялся ко мне.

— Выходит, — произнёс он с ноткой суховатой иронии в голосе, — ты человек, лгунья и воровка.

От его слов меня захлестнули паника и боль; дыхание перехватило, пока я готовилась к осуждению, отвержению — ко всему тому, от чего пыталась убежать с самой первой минуты своего появления здесь. Я знала, что мне следовало сохранить это в тайне, знала, что он не захочет быть со мной, когда узнает правду, а ведь это было даже не всё. Было ещё очень многое, но я не была уверена, что он вообще даст мне возможность договорить, не развернувшись и не уйдя. Или, что ещё хуже, я не была уверена, что смогу рассказать всю историю и не рассыпаться в прах прямо здесь, на песке, потому что нахлынувшие чувства были слишком невыносимыми, и мне просто нужно было убраться отсюда к чёртовой матери.

Я попыталась выдернуть руку, желание сбежать нарастало с каждой секундой, но прежде чем я успела вырваться, одно из его щупалец обвило мою спину, удерживая на месте.

— Прости, — быстро сказал он уже более мягким тоном. — Это должна была быть шутка.

Щупальце на моей спине шевельнулось, мягко скользя по коже, и я знала, что он всё почувствовал — вспышку страха и боли и то, как быстро они охватили меня. И так же внезапно, как эта буря вспыхнула, она начала угасать, уходя из меня, отчего у меня перехватило дыхание уже по совершенно другой причине.

Его лицо напряглось, и я поняла, что он ощутил всё, что только что пронеслось во мне, пока медленно впитывал это в себя. Затем черты его лица смягчились, и на нём проступило нечто похожее на сожаление.

— Блять, я не хотел, чтобы мои слова заставили тебя такое почувствовать, — нахмурившись, сказал он и слегка покачал головой. — Видимо, юмор никогда не был моей сильной стороной. Лучше я останусь угрюмым мудаком. — Его хватка на моей руке усилилась. — Я же сказал: я здесь не для того, чтобы судить тебя, и никогда не хочу быть причиной твоего страха, Кара. Прости меня. — Он тихо выдохнул: — Я просто… немного выбит из колеи. Никак не ожидал, что твоей тайной окажется признание в том, что ты человек.

Его щупальце соскользнуло с меня, и я мгновенно ощутила его отсутствие — потерю того тихого спокойствия, вновь оседавшего в груди. Но его рука так и не отпустила мою, и он не отстранился.

— Прости меня, — торопливо заговорила я, слова срывались сами собой. — Мне следовало сказать тебе раньше. Я знаю, что мне вообще не положено здесь находиться, и знаю, что это место… — я обвела жестом всё вокруг, указывая на бухту и на всё, что лежало за её пределами, — …оно не для таких, как я. Но мне больше некуда было идти, и это оказалось единственным местом, которое показалось мне достаточно безопасным.

Его ладонь сжала мою, и я почувствовала перемену в нём ещё до того, как подняла глаза. Внутри всё оборвалось, когда я посмотрела на него и увидела напряжение, застывшее в его чертах, то, как сжались его челюсти, а зубы едва не заскрежетали, словно он сдерживал себя.

— Что значит «достаточно безопасным»?

— Что? — переспросила я, застигнутая вопросом врасплох.

— Ты сказала, что пришла сюда, потому что это было единственное место, показавшееся тебе достаточно безопасным, — повторил он почти угрожающим тоном. — Зачем тебе понадобилось безопасное место?

Я не умела считывать или чувствовать эмоции так, как он, но прямо сейчас мне это и не требовалось. Я всё видела. Чёрт, я даже чувствовала это в воздухе между нами — повисшую в нём ярость. Не на меня, а из-за меня.

— Ты влипла в неприятности? Тебе кто-то угрожает? Причиняет вред? Ищет тебя?

Вот и всё. Последняя крупица правды, которую он заслуживал услышать.

Мои пальцы сжались на его руке, прежде чем я заставила себя кивнуть:

— Да. — Я прикусила губу, пытаясь совладать с собой и продолжить: — Я здесь, потому что услышала об этом месте от одного картёжника. Который… — с моих губ сорвался нервный, неуверенный смешок, — …как ни забавно, оказался оборотнем-акулой. Ну, то есть это ведь довольно иронично, да?

Я нацепила фальшивую улыбку, пытаясь разрядить обстановку. Но когда я взглянула на него в надежде, что юмор хоть немного смягчит ситуацию, этого не произошло. Напротив, выражение его лица стало ещё жёстче.

— Это он за тобой охотится? — спросил он, и в его голосе зазвучала смертельная угроза. — Из-за того, что ты украла их жемчужину? Тебя ищут оборотни-акулы?

— Нет… на самом деле всё немного хуже. — Я помедлила секунду, пытаясь сообразить, как сказать об этом и не звучать настолько сломленной, насколько я себя чувствовала. — Мой босс… — начала я и осеклась, перехваченная спазмом в горле на этом слове. Потому что нет, это было не так, он им не являлся.

Я с трудом сглотнула, заставляя себя исправиться:

— Мой хозяин, Завьер, — произнесла я, поморщившись от этого слова, прежде чем продолжить: — Меня ищет именно Завьер.

Его рука полностью соскользнула с моей, и я смотрела, как он поднялся на ноги и сделал шаг назад. Те самые руки, что ещё недавно так нежно ласкали меня, сжались в кулаки по бокам; грудь его тяжело вздымалась, и от него снова волнами исходила ярость — настолько мощная, что я могла физически её ощутить.

— Какого чёрта значит «твой хозяин»? — потребовал ответа он. — Ты не принадлежишь никому, кроме самой себя, Кара.

— Чисто технически, — начала я, нервничая от мысли, что стоящий передо мной оборотень вот-вот разнесёт к чертям всю эту бухту, но мне нужно было изложить ему факты, — это не так. То есть между нами заключён контракт.

При моём ответе вид у Октавиуса стал по-настоящему убийственным. Он резко отвернулся от меня, запустив руку в волосы, и принялся мерить шагами песок; его движения стали хаотичными и не имели ничего общего с тем привычным, спокойным и сдержанным мужчиной, к которому я привыкла. Казалось, внутри него заперто слишком много энергии, которой некуда было выплеснуться.

— Что значит «контракт»? — огрызнулся он, снова поворачиваясь ко мне. — Что в нём сказано? Каким образом ты ему принадлежишь? Что он заставляет тебя делать?

Каждый вопрос срывался быстрее предыдущего, его дыхание сбивалось, а грудь вздымалась всё тяжелее с каждым шагом. И вдруг оказалось, что с катушек слетаю вовсе не я. А он.

— Ох, блять, — пробормотал он, проведя ладонью по лицу, но замер на полпути; его взгляд резко метнулся к моим глазам, и в нём вспыхнуло нечто почти отчаянное. — Пожалуйста, скажи мне, что он не заставляет тебя… — Он осёкся, словно был не в силах выдавить из себя эти слова. — Он принуждает тебя делать для него что-то? Вещи, которые тебе неприятны?

Горло сжало спазмом, потому что, как тогда в коттедже он понял всё про стены, так и сейчас он сам сложил всё воедино.

— Окт… — начала я, поднимаясь на ноги в попытке выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле, и желая всё объяснить, но он меня перебил.

— Скажи мне, что это не так, — настаивал он, и ярость вкупе с чем-то ещё — чем-то защитным и опасно близким к чувству собственничества — сквозила в каждом его слове. — Он требует от тебя чего-то? Того, что ни один мужчина не имеет права требовать от женщины лишь потому, что считает, будто она ему принадлежит?

Я не хотела врать, поэтому промолчала, и по мере того, как затягивалась тишина, я понимала, что это был более чем красноречивый ответ.

Я зажмурилась, в груди всё сжалось, когда на меня накатил стыд. Стыд за то, что я делала, за то, что позволяла делать с собой — и всё лишь потому, что ничего не понимала. Потому что не смогла прочитать ёбаный контракт. Потому что думала, будто помогаю тому, кого любила, тому, кто всё это время лишь использовал меня.

Я знала, что должна сказать ему правду, но мне всё равно потребовался глубокий вдох и каждая крупица оставшихся сил, чтобы ответить.

— Иногда, — прошептала я, и это слово прозвучало едва слышно, пока я снова опускалась на песок: тело подкашивалось под тяжестью всего происходящего. — Но я сама его подписала, — быстро добавила я, будто это хоть как-то смягчало вину, будто принятие вины на себя облегчило бы ему услышанное. — Я сама изначально согласилась на этот контракт. Я думала, что справлюсь, думала, что смогу обойти условия и со временем найти выход.

Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в кожу, пока я заставляла себя продолжать:

— Я пыталась изменить его, — призналась я. — Пыталась сопротивляться, искать лазейки или способы выторговать свободу, но сделала только хуже.

Воспоминание о моей ошибке всплыло в памяти, но я всё равно пересилила его.

— Поэтому, когда мне подвернулась возможность… немного денег, жемчужина и шанс сбежать… я им воспользовалась. — Я выдохнула воздух, который задерживала в лёгких, пока всё это выливалось из меня наружу. — Из того, что я слышала об этом месте, я знала, что он не сможет последовать за мной сюда, но это не значит, что он не попытается. Если он поймёт, если свяжет всё воедино — пропажу жемчужины, моё исчезновение… — Я снова тревожно выдохнула: — Он жесток, но при этом умён, и я ни на секунду не сомневаюсь, что прямо сейчас меня уже ищут его люди.

— Нет, — прорычал Октавиус, и этот звук вырвался из него так, как мне ещё никогда не доводилось слышать, вызвав у меня дрожь. — Никто тебя отсюда не заберёт, — продолжил он, и в его голосе зазвучало нечто почти первобытное, когда он опустился передо мной на колени, поравнявшись взглядом. В выражении его лица горела свирепая, почти пугающая решимость. — Никто к тебе не прикоснётся. Ты меня понимаешь?

Я понимала. Честно, понимала. Я чувствовала это по тому, как он это сказал, по абсолютной уверенности и полному отсутствию сомнений в его голосе. И признаться, это поразило меня. Никто никогда раньше не говорил мне ничего подобного — так, будто без колебаний встанет между мной и всем миром, будто закроет меня собственным телом, если потребуется. И глядя в глаза Октавиуса, я знала: он именно так и сделает.

Он придвинулся ещё ближе, поднял руки и обхватил моё лицо ладонями, заставляя смотреть на него.

— Я обещаю тебе, — сказал он уже тише, но ничуть не менее напряжённо. — Я никому не позволю причинить тебе вред. Ты сама по себе, и ты не принадлежишь никому другому. Ты меня понимаешь?

— Да, — прошептала я, потому что хотела верить ему — действительно хотела, — но между нами всё ещё кое-что стояло. — Но контракт…

— На хуй контракт! — тут же перебил он.

— Всё не так просто, — сказала я, покачав головой.

— Тогда объясни мне.

Я ещё долго сидел молча после того, как она закончила говорить. На протяжении всего её рассказа я не шевелился и не перебивал — просто оставался сидеть с ней на песке, слушая и пытаясь всё осознать, пока каждое её слово эхом отдавалось в моей голове.

Аарон. Бывший. Вот с чего всё началось. Мужчина, которого я никогда в жизни не встречал, но уже ненавидел.

Я не знал точно, что сильнее распаляло мою ненависть: слышать ли о том, как сильно она когда-то его любила, или знать, насколько этот ублюдок разрушил её жизнь. Она дорожила им настолько, что пожертвовала собой, добровольно шагнув в то, чего до конца не понимала, лишь бы помочь ему расплатиться с карточными долгами. Потому что думала, что помогает ему. Потому что у неё было такое сердце, которое отдавало всё без лишних вопросов. И именно это привело её прямиком в игорный притон Завьера — прямо в его цепкие лапы.

Шесть месяцев.

Вот во что она верила. Шесть месяцев работы в обмен на погашение долга, который накопил Аарон. И где-то в процессе Кара, судя по всему, приглянулась Завьеру. Я не мог винить его за это. Она была не просто красива снаружи — она была ещё прекраснее внутри. Ведь под всем этим её сердце сияло ярче любых эмоций, которые я когда-либо сбрасывал в море.

Конечно же, он захотел её. Какой мужчина или женщина не захотели бы? И Кара… Кара согласилась, пока Аарон даже глазом не моргнул, когда она подписывала этот контракт.

Пока она говорила, вскрывались всё новые подробности, одна хуже другой, и моё сердце разрывалось от боли за неё. Пока она приносила себя в жертву за ошибки Аарона, пока была заперта в том месте, терпя всё, что требовал Завьер, этот урод всё это время изменял ей. Пользовался её преданностью и верой в то, что её поступок имел значение, хотя на самом деле это было не так. Во всяком случае, не для него.

А затем пришло осознание, что контракт был вовсе не таким, как она думала. Шесть лет — вот на что она на самом деле согласилась, а не шесть месяцев, как наплел ей Аарон. И всё это время этот кусок дерьма даже не попытался вернуться за ней, даже не попытался вытащить её из этой дыры. Он просто не мог не знать, что творится в подобных заведениях — не с таким огромным долгом и не проведя там достаточно времени, чтобы в точности понимать, в чьи руки он её отдаёт. И всё равно… он бросил её там страдать.

Я медленно выдохнул через нос, руки по бокам сжались в кулаки. В ловушке. Это слово снова и снова крутилось у меня в голове. Потому что именно в ней она и оказалась с той самой секунды, как подписала этот контракт.

А затем… всё стало ещё хуже.

Чем дольше она там оставалась, тем лучше начинала понимать, чем на самом деле являлось это заведение, кем на самом деле был Завьер и какой именно «работы» он от неё ждал. И не только для него одного — нет, это было бы слишком просто, — а для любого, кто попросит, для любого с достаточно набитым кошельком.

При этой мысли у меня заскрежетали зубы, потому что я слышал это в её голосе, когда она говорила. То, как она старалась держать себя в руках, будто это не задевало её так сильно, как было на самом деле. Но я всё равно всё чувствовал — стыд и отвращение, пронизывавшие каждое её слово. И теперь я понял, что именно уловил в ней во время того самого первого сеанса и снова сегодня вечером. Боль. Гнев, страх и удушающую дозу стыда — не только за решения, которые она приняла, но и за те, которых принять не смогла.

Я знал таких людей, как Завьер, и прекрасно понимал, в какую игру он пытался играть с ней. Он намеренно держал её в одиночестве и страхе, чтобы она не сопротивлялась. Он методично ломал её чувство собственного достоинства, пока она не перестала верить, что может уйти, пока не решила, что даже не заслуживает свободы.

Я провёл ладонью по лицу, зажмурившись и пытаясь сдержать поднимавшуюся внутри ярость. Потому что прямо сейчас ей был нужен не мужчина, готовый сжечь весь мир ради неё, а тот, кто обнимет и проведёт её сквозь это пламя.

Она рассказала, что когда-то пыталась сбежать, попытавшись перехитрить Завьера в его собственной игре. За годы, проведённые там, она научилась играть в покер, и теперь стало понятно, почему она знала его так хорошо и почему он почти дарил ей утешение. Потому что это было единственное, что едва не принесло ей свободу.

Почти.

Несколько лет назад она бросила ему вызов. Если бы она выиграла, контракт был бы аннулирован, и она получила бы свободу. Но если бы выиграл он, она соглашалась остаться навсегда. Она была уверена в своих навыках, и по нашим собственным партиям я знал, что она играет отлично. Она не просто научилась покеру — она изучила его. Изучила его самого. Она годами наблюдала за Завьером, прислуживая в том притоне, запоминая его привычки, мимику, жесты, манеру делать ставки и схемы, на которые он опирался. Она села за стол с верой в то, что знает достаточно, чтобы обыграть его.

Но это не помогло. Как она и сказала мне в первый вечер, когда учила играть, покер всё равно оставался игрой удачи, и той ночью удача оказалась не на её стороне. Или, возможно, удача благоволила ей, а Завьер попросту украл её. Она подозревала, что он смухлевал, но доказать этого не могла, и этого хватило, чтобы навсегда запереть её условиями контракта, скреплённого кровью и усиленного заёмной магией кого-то из его клиентов.

После этого в том месте для неё не осталось надежды — только выживание и терпение. И хотя она не стала вдаваться в подробности того, чего от неё ожидали и требовали, мне это и не требовалось. Я уже и так всё представлял, и этого было вполне достаточно.

Всё казалось предрешённым — по крайней мере, так она считала… пока не нашла выход. Она рассказала мне о жемчужине, о деньгах, о том, как украла и то и другое у картёжников и сбежала в первый же подвернувшийся момент.

Я снова открыл глаза, переводя взгляд на неё: она сидела передо мной, такая маленькая на фоне бескрайнего простора бухты, — та самая женщина, которая несколько недель назад вошла в мой салон, притворяясь той, кем не являлась. И теперь всё встало на свои места.

Каждая реакция. Каждое колебание, словно она постоянно ждала, что её раскроют и вышвырнут из единственного места, где она хоть в какой-то мере чувствовала себя в безопасности. Теперь я понимал, почему она так упорно стремилась делать всё сама, боясь, что за любую помощь придётся платить цену, с которой она в итоге не расплатится. И то, как она откликнулась на мои прикосновения в ту первую ночь, словно облегчение было для неё чем-то совершенно чуждым, ведь она годами несла в себе весь этот груз мучительных эмоций.

И даже сейчас — здесь, в месте, которое должно было быть скрытым и защищённым, — она не была свободна. Потому что всё ещё ждала. Всё ещё внутренне сжималась, словно в любой момент за ней могут прийти и утащить обратно в тот притон, обратно к той жизни.

Нет. Этого, блять, не случится. Не пока я дышу.

Я чувствовал, как ярость поднимается вновь, когтями впиваясь в грудь, и мне пришлось силой заталкивать её обратно, напоминая себе, что прямо сейчас ей нужно совсем не это, пусть и игнорировать её было чертовски трудно.

Сократив расстояние между нами, я привлёк её в свои объятия. Щупальца двинулись следом, прижимая её к себе так осторожно, как я только мог, будто она могла сломаться, если сжать её слишком сильно, или ускользнуть, если не удержать достаточно крепко. Она без сопротивления прижалась ко мне, словно только этого и ждала, её тело всё ещё едва заметно дрожало от всего, чем она только что поделилась.

И пока я держал её, я чувствовал всё. Мои щупальца двигались по наитию, обвиваясь вокруг неё не для того, чтобы удержать, а чтобы утешить и дать опору, пока я забирал из неё всё, что мог, облегчая самую тяжёлую часть того, что всё ещё цеплялось за неё.

— Ты не заслужила этого, — пробормотал я, наклоняясь ближе. — Ничего из этого. Мне так жаль, что кто-то поступил с тобой так, жаль того, что тебе пришлось пережить, и того, к чему тебя принуждали. — Мои объятия слегка сжались: не настолько, чтобы сделать больно, но чтобы она почувствовала — почувствовала, что я отвечаю за каждое своё слово.

Я отстранился лишь настолько, чтобы взглянуть на неё, продолжая удерживать её лицо в ладонях и встречая её блестящие от слёз глаза.

— Пожалуйста, поверь мне: я ни за что не сделаю тебе хуже, выдав твою тайну или твоё происхождение, и обещаю, что защищу тебя, пока ты здесь. — Я заправил выбившуюся от ветра прядь ей за ухо. — И если по какой-либо причине это место тоже перестанет быть безопасным, я пойду с тобой куда угодно, где бы тебе ни пришлось укрыться.

Она судорожно вздохнула, словно не ожидала от меня ничего подобного. Но я не лгал — ни в едином чёртовом слове.

— Я никому не позволю вернуть тебя к нему, — сказал я, понизив голос, в котором зазвучало нечто куда более мрачное. — Я никому не позволю причинить тебе вред, ты слышишь меня?

Она кивнула, и я увидел, как черты её лица слегка смягчились, как в выражении появилось облегчение, которого не было прежде. И я знал: она поверила мне.

— Спасибо, — тихо сказала она, приподнимая лицо к моему.

Я подался навстречу, сокращая расстояние, пока наши губы снова не нашли друг друга.

Этот поцелуй был другим: он нёс в себе всё то, что мы не произнесли вслух, всё то, что она только что мне доверила, и всё, что я только что пообещал взамен. Её губы были тёплыми, и когда она прижалась ближе, я позволил ей, держа руки на её теле, пока момент перерастал во что-то, что ощущалось опасно близким к переизбытку чувств и в то же время невыносимо недостаточным.

Она отстранилась первой, лишь едва-едва, касаясь дыханием моих губ и ещё теснее прижимаясь ко мне, пока её тело наконец полностью не расслабилось в моих объятиях.

И в этот миг я понял, что она действительно почувствовала себя в безопасности. Не просто утешенной, не просто успокоенной, а в безопасности, проникающей до мозга костей — той, которой ей слишком долго не позволяли ощутить.

— А что будет, если город всё узнает? — тихо спросила она, словно уже внутренне готовясь к худшему.

— Не узнают, — ответил я без колебаний. — А если и узнают, я буду бороться за то, чтобы ты осталась.

— А если тебе не позволят? Если ты проиграешь эту борьбу?

— Тогда я уйду с тобой. — Слова прозвучали столь же легко. — Я отвечаю за свои слова. Если это место перестанет быть для тебя безопасным, я не позволю тебе проходить через это в одиночку.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на меня снизу вверх; в её взгляде читался поиск, будто она пыталась найти какой-то подвох.

— Но… почему? — спросила она. — Зачем тебе это? Это твой дом, а я всего лишь… — она запнулась, слегка опустив взгляд, — какой-то глупый человек, сделавший неверный выбор.

От этих слов во мне что-то словно оборвалось.

— Ты не глупая! — тут же отрезал я, и мои слова перечеркнули всё то, в чём она готова была себя убедить. — Тобой воспользовались. Тебя обманули, тобой манипулировали, и всё это произошло лишь потому, что ты пыталась помочь кому-то другому. — Я качнул головой, всё ещё не выпуская её из объятий. — Это не делает тебя слабой и уж тем более, блять, не делает глупой. Это делает тебя хорошим человеком. А ты хорошая, Кара. Я чувствую это. Не только когда касаюсь тебя, не только когда забираю эмоции, которые ты несёшь… — Мой большой палец легко коснулся её щеки. — А во всём, что ты делаешь.

Я дал словам осесть между нами, прежде чем продолжить:

— Несмотря на всё, через что ты прошла, ты всё ещё смеёшься. Ты всё ещё пытаешься и находишь поводы улыбаться, даже когда для этого нет ни единой причины. Это не слабость, Кара. Это сила.

Я медленно выдохнул, удерживая её взгляд:

— И я нахожу это благородным. Так что да, я пойду за тобой, куда бы ты ни направилась.

Затем я замолчал, осознавая, насколько пылко это могло прозвучать и как легко это можно было принять за собственничество — то, что она уже пережила в прошлом. Меньше всего я хотел, чтобы она подумала, будто я пытаюсь заявить на неё права. Хотя в глубине души я знал, что хочу этого, но вовсе не так, как Завьер, — никогда угрозами или насилием, а лишь нежностью и заботой.

— То есть если ты сама попросишь, — уточнил я. — Если ты этого захочешь.

Её губы снова нашли мои, и это стало исчерпывающим ответом, когда её тихое дыхание перехватило на моих губах. Поцелуй мягко углубился; её губы двигались вместе с моими так, будто она отдавала мне всю свою веру и доверие — и не напрасно. Одна моя рука скользнула к её затылку, удерживая её, пока я подавался навстречу, позволяя себе прочувствовать каждую секунду.

Пока она не отстранилась.

Моё дыхание всё ещё было сбитым, когда я взглянул на неё, а мысли едва поспевали за внезапным отсутствием её губ на моих и за расстоянием, которое она создала между нами и которое мне уже не терпелось вновь сократить.

— Ты обещаешь, — тихо произнесла она, глядя мне прямо в глаза, — что пойдёшь куда угодно, если я попрошу?

— Да.

— Что ж, прямо сейчас я хочу, чтобы ты пошёл со мной обратно в мой коттедж-ловушку. — Она прикусила губу, скользя по мне взглядом, словно изучая каждый дюйм. — И я хочу видеть тебя в своей постели.

От её просьбы во мне всё замерло, ведь каждая частица меня хотела согласиться и без раздумий пойти за ней. И всё же мои челюсти слегка сжались, пока я вглядывался в её лицо, желая быть абсолютно уверенным, что это не исходит из чувства долга, привычки или из того, о чём она мне только что рассказала.

— Ты уверена? Я не он, Кара. Я не стану… — Я покачал головой, пытаясь подобрать нужные слова. — Я не стану ничего брать от тебя только потому, что ты чувствуешь себя должной.

— Нет, — ответила она, накрывая своей ладонью мою руку. — Хоть раз в жизни я сама это выбираю. — Её пальцы чуть крепче сжали мои. — Потому что я этого хочу. Потому что я хочу тебя.

От этих слов что-то в моей груди успокоилось, напряжение спало, сменившись чем-то надёжным и настоящим.

— И к тому же, — добавила она, и несмотря ни на что, в её голосе проскользнула едва уловимая дразнящая нотка, — ты сам сказал, что пойдёшь куда угодно, если я попрошу. Так что… я прошу тебя пойти со мной… подняться обратно на утёс… в мой коттедж. — Она снова прикусила губу, и одного этого вида едва не хватило, чтобы окончательно лишить меня самообладания, прежде чем она закончила почти шёпотом: — В мою постель.

Я задержал на ней взгляд лишь на секунду дольше, прежде чем кивнуть: решение было принято задолго до этого момента.

— Тогда идём.

Я никогда не видела, чтобы кто-то двигался так быстро. В одно мгновение мы были на пляже, а в следующее меня подхватили, убаюкивая в кольце рук и щупалец, пока мир размывался в полосы лунного света и свистящего ветра. Прежде чем я успела перевести дыхание, мои ступни коснулись знакомых скрипучих половиц в спальне моего коттеджа. Всё произошло настолько стремительно, что мой разум едва успевал осознавать происходящее, как он уже навис надо мной.

Его руки и щупальца нашли мою талию, и с силой, которая в равной степени будоражила и самую малость пугала, он поднял меня. Тихий вдох сорвался с моих губ, когда он бросил меня на кровать, и моё тело спружинило на мягких лоскутных одеялах. Затаённый смешок вырвался у меня, когда они смягчили моё падение, а затем он навалился сверху, накрывая меня своим телом, и его губы врезались в мои так, словно ему нужно было заявить на меня права заново.

Этот поцелуй не был похож на прежние. Он не был вопросом или осторожным исследованием. Он был декларацией, осязаемым обещанием, доказывающим всё то, о чём он только что говорил. Мне не нужно было больше ни единого слова, чтобы поверить ему, поверить, что он всегда будет рядом, потому что одних его губ было более чем достаточно.

Его рот был тёплым и требовательным, двигаясь по моим губам с уверенностью, заставлявшей отзываться всё моё тело. Предвкушение тугой пружиной скручивалось под кожей, пока я таяла в его объятиях, а моё дыхание перехватывало от каждого движения его губ. Щупальца скользили по моему телу, вторя той же энергии, что бурлила во мне, и на миг я не смогла понять: чувствовала ли я его эмоции или он просто отражал мне мои собственные.

Я целовала его столь же глубоко; пальцы нащупали его волосы, стягивая резинку и позволяя прядям рассыпаться между пальцами, пока я притягивала его ближе. Мне нужно было больше. Мне был нужен он весь.

Щупальце обвило мою лодыжку, следом другое, разводя мои ноги в стороны, пока его тело устраивалось между ними. Я разорвала поцелуй; голова кружилась, дыхание сбивалось, пока я смотрела вниз, туда, где они обвивали меня. Это ощущение отозвалось пробежавшей по телу дрожью желания, и новое тепло накатило волнами, совладать с которыми я не могла.

Октавиус не переставал целовать меня, пока его рот смещался от моих губ к челюсти, затем вниз по чувствительной шее, покусывая и посасывая кожу, пока щупальца начинали свою собственную восхитительную атаку, подключаясь одно за другим. Они были везде, создавая симфонию ощущений по всему телу, когда ещё два подцепили резинку моих трусиков и принялись стягивать по бёдрам ставшую влажной ткань, насквозь пропитавшуюся моим возбуждением.

Блять, это было настолько горячо, что я была готова поклясться, будто кончу лишь от этого — от чувства, как его щупальца извиваются змеями вокруг меня, пока язык продолжает ласкать мою кожу. Никогда не думала, что щупальца могут возбуждать меня до такой степени. То есть я знала, что хентай с щупальцами кому-то нравится, но сама никогда толком не исследовала этот кинк. Но теперь… блять, я понимала, в чём тут кайф.

Ещё одно щупальце скользнуло за спину, расстёгивая лифчик, пока другое осторожно сняло его с моего тела.

— Чёрт, Кара, — произнёс Октавиус, глядя на меня сверху вниз; всё его тело гудело от электрического напряжения. — Ты так охуительно красива сейчас, когда полностью запуталась во мне, — промурлыкал он, пока щупальце, только что избавившееся от моего лифчика, скользило по затвердевшим соскам, заставив меня ахнуть. Блять, они были настолько чувствительными от… ну, от всего.

Они действовали сообща с его руками, блуждавшими по моему телу, и я снова судорожно вдохнула, когда его большие пальцы принялись поглаживать нижнюю часть моей груди. Щупальца были неутомимы в своём исследовании, ведь они не просто дразнили меня — они изучали меня. Одно скользнуло вдоль позвоночника, и его присоски создавали ритмичное давление, бывшее одновременно успокаивающим и сводящим с ума.

Его щупальца уже касались меня раньше, во время сеансов, и хотя это было потрясающе, сейчас всё ощущалось иначе. Каждое движение было выверенным, подталкивая меня всё ближе к тому, что, как мне казалось, я уже никогда не смогу испытать.

Одна из его присосок принялась разминать мою грудь, пока рот накрывал вторую; язык двигался синхронно с тем наслаждением, которое разжигало щупальце, заставляя меня извиваться и стонать под ним. Всё это время те, что обвивали мои ноги, слегка сжимались, словно он удерживал меня на месте и не собирался отпускать, пока я ощущала его всем телом.

— О боже… — выдохнула я, почувствовав острый укол его зубов, отчего заёрзала под ним ещё сильнее.

— Тебе от меня не сбежать, Кара, — сказал он, одарив меня лукавой усмешкой. — Я же говорил: куда бы ты ни пошла, я пойду за тобой.

И тут я почувствовала, как одно из щупалец мазнуло по моей промежности, заставив меня снова вздрогнуть.

— Такая мокрая и готовая для меня, — прошептал он, повторяя движение, пока его губы снова опускались к моим.

Щупальце нащупало мой клитор, и присоска принялась играть с чувствительным узлом нервных окончаний, рассыпая искры по всему телу. Его бархатистая гладкость скользила вверх и вниз, сначала медленно натирая клитор, а затем ускоряя темп. Движение сменилось с продольного на поперечное, пока не перешло в круговое, подталкивая меня вплотную к грани.

Именно тогда я без тени сомнений поняла: да, у меня определённо кинк на щупальца.

— Октавиус, — простонала я ему в губы. — Ещё…

Он тихо усмехнулся:

— Мой ненасытный, милый человечек, — пробормотал он, и на последнем слове я почувствовала, как щупальце протискивается внутрь меня, вырывая судорожный вдох из горла. — Разве я могу тебе отказать?

Очередной стон сорвался с губ, переходя в дрожащий выдох, когда оно продвинулось глубже, медленно скользя внутри меня вперёд и назад. Присоски пульсировали с каждым толчком, посылая по телу настолько интенсивные волны наслаждения, что я была готова поклясться, будто кончу прямо сейчас.

Но я ещё не была готова. Нет… мне нужно было больше. Мне был нужен он весь.

— Знаешь, — произнёс он, пока я чувствовала, как второе щупальце подбирается к моему лону, — щупальца осьминога могут менять форму. Они могут подстраиваться под самые тесные пространства, — сказал он, проталкивая щупальце глубже внутрь меня и заставляя издать придушенный вскрик. — И более того, мы можем принимать форму, идеально подходящую тебе. — Он закончил фразу, когда второе щупальце скользнуло глубоко внутрь, и я застонала от внезапной наполненности.

Его рот снова накрыл мой, поглощая каждый рваный звук, срывавшийся с губ, пока щупальца продолжали свою изысканную пытку внутри меня. Присоски задавали медленный пульсирующий ритм на моих внутренних стенках, и когда мне показалось, что большего я уже не выдержу, между нами проскользнуло третье щупальце, снова находя клитор и кружа по нему с той беспощадностью, о необходимости которой в этот момент я даже не догадывалась, в то время как четвёртое присоединилось к остальным, доводя наполненность до ошеломляющего предела. Ощущая три щупальца внутри и ещё одно, ласкающее мой клитор, я не была уверена, что продержусь ещё хоть немного.

— Это слишком, — вскрикнула я чужим голосом, захлёбываясь ощущениями.

— Ты справишься, — со стоном отозвался он, ускоряя движения. — Блять… вот так, Кара. Кончи для меня, детка. Дай мне почувствовать, как ты заливаешь мои щупальца.

Он двигался внутри меня с такой силой, находя то самое глубокое, идеальное место, от которого всё моё тело сводило судорогой. Я прикусила губу, пытаясь удержаться в реальности сквозь накатившее наслаждение, но, блять, это было почти невыносимо. И всё же я хотела этого — всего, без остатка.

— Прямо там, — задыхаясь, выдавила я, и он не сбавил оборотов, удерживая этот неумолимый ритм. — Ох, блять, Октавиус, я… я…

Слова так и не были досказаны, когда оргазм обрушился на меня лавиной, и поскольку он был не только вокруг, но и внутри меня, я знала: он чувствовал каждую её дрожащую волну.

Моё тело сотрясало послевкусие разрядки, дыхание было хриплым, а на языке чувствовался привкус крови там, где я слишком сильно прикусила губу. Слезинка сорвалась от переизбытка чувств, покатившись по щеке, и одно из его свободных щупалец поймало её.

Я заворожённо смотрела, как он медленно поднёс его к губам, проводя языком по поверхности щупальца, удерживавшего мою слезу.

— А вот это, — произнёс он знойным голосом, пробуя на вкус, — новая эмоция. — Медленная улыбка коснулась его губ, когда он не спеша извлёк свои щупальца из меня — и потеря его отозвалась почти ноющей тоской, — а затем поднёс их к своему рту.

— И это, — продолжил он, слизывая следы с кончиков, пока не очистил их начисто, словно изголодавшийся человек, вылизывающий миску до последней крошки. И когда он вобрал в себя всё до последней капли с щупалец, его голос стал ниже и темнее: — Блять, детка, это незабываемо.

Вид того, как он вбирает меня в себя и смакует мой вкус, послал очередную волну жара в низ живота, и я поняла, что ещё не насытилась. Я повернула голову на подушке, встретившись с ним взглядом в полумраке, прежде чем опустить губы на одно из щупалец, только что бывших во мне, обводя языком кончик и спускаясь по всей длине, принимая в рот столько, сколько могла.

— Ёбаный в рот, — застонал он, опускаясь на локти на кровати и открываясь для того, чтобы я перехватила инициативу.

Я позволила рукам и губам двигаться слаженно, находя ритм и изучая его тело точно так же, как он только что изучал моё. Ещё одно его щупальце мягко обвило мой затылок, направляя вниз, чтобы я приняла его глубже. Я не сопротивлялась — напротив, подалась следом, отдавая всё то, что он только что вытянул из меня, не уступая ему в выносливости и желая его ничуть не меньше.

Я застонала с щупальцем во рту, вбирая его глубже и вспоминая его слова о том, что щупальца способны менять форму и идеально заполнять даже самые узкие пространства. Оно сделало именно это, заполнив мой рот полностью, когда кончик коснулся задней стенки горла. Я принимала его так глубоко, как могла, скользя ртом вверх и вниз по щупальцу, позволяя ему уходить всё дальше с каждым движением. Щупальце на моём затылке удерживало меня, пока я вбирала его как можно глубже. И как раз тогда, когда мне показалось, что воздух заканчивается, он отпустил мою голову и извлёк щупальце, словно зная, что мне нужна короткая передышка; я тяжело задышала, откашливаясь и хватая ртом воздух, пока его ладонь бережно держала моё лицо, а большой палец оглаживал щёку.

— Ещё? — спросила я, когда дыхание выровнялось, ожидая, предложит ли он мне принять второе щупальце.

— Нет, — быстро ответил он. — Потому что, если ты продолжишь в том же духе, я кончу прямо в штаны, а ведь, блять, мне ещё столько всего хочется в тебе изучить.

Я посмотрела вниз, только сейчас понимая, что он всё ещё в штанах, хотя сквозь ткань отчётливо проступала его твёрдость, умоляя об освобождении.

— Ну так сними эти штаны, — выдохнула я, и мой голос зазвучал более знойно, — и кончи на меня вместо этого.

Только в этот момент я до конца осознала, насколько всё ощущалось иначе и насколько необузданной я могла позволить себе быть, когда всё происходило из страсти, а не по принуждению. Одно лишь это осознание заставило что-то расцвести во мне — уверенность, которой я не чувствовала так давно, — заставляя ощутить себя красивой и желанной так, как я почти забыла.

— Ах ты порочный маленький человечек, — усмехнулся он, поднимаясь на ноги и медленно стягивая штаны, пока не предстал передо мной совершенно нагим. И чёрт возьми, он был ошеломляюще красив.

Мой взгляд опустился вниз, и твою же мать! Его щупальца были толстыми, но мягкими, способными изгибаться и двигаться так, словно были текучими… но это? Блять. Он был огромен и твёрд как камень, словно готовый войти в меня сию же секунду. Я ничего не смогла поделать с тем, как отвисла моя челюсть при виде его члена, что осознала лишь тогда, когда одно из его щупалец скользнуло мне под подбородок и мягко закрыло мой рот.

— Ты выглядишь ошеломлённой, — произнёс он с лукавой усмешкой.

Я моргнула, не зная, что сказать, когда мой взгляд наконец поднялся к его глазам.

— Я… я просто никогда не видела ничего настолько… настолько… — Слова изменили мне, и я знала, что так будет всегда.

Прежде чем я успела попытаться снова, он опять оказался надо мной; его губы врезались в мои, пока я чувствовала, как его твёрдость прижимается и скользит по моим бёдрам, пока его тело двигалось в такт моим коротким толчкам. Но я не хотела чувствовать его член на своих ногах. Нет, мне, блять, нужно было, чтобы он был внутри меня прямо сейчас.

— В меня, — это всё, что я смогла выговорить, будто начисто забыла весь свой словарный запас.

— Мне нужно, чтобы ты говорила словами, Кара, — подразнил он. — Полными предложениями.

Мой разум был настолько затуманен, что я никак не могла подобрать слова, зажмурившись изо всех сил в их поисках, пока наконец на ум не пришли три — три слова, о которых я думала со дня нашей первой встречи.

— Трахни меня, Октавиус.

Он издал тихий смешок, и прежде чем я успела это осознать, я почувствовала, как головка его члена упёрлась в меня, наполняя сначала медленно, пока я привыкала к его размеру, а затем он толкнулся глубже, и от внезапной полноты моя спина выгнулась над кроватью.

— Ох, блять, — вскрикнула я, когда он полностью погрузился в меня; моё тело дрожало вокруг него, пока он начинал двигаться медленными толчками, бывшими почти мучительно сдержанными, ведь, конечно же, самоконтроль был в его природе, так с какого хера я решила, будто сейчас всё будет иначе? Он всегда был хозяином своего контроля, и именно таким людям больше всего требовалось дать волю чувствам, требовалось получить разрешение на то, чтобы просто отпустить себя, потому что прямо сейчас мне не нужен был контроль. Я хотела, чтобы он стал чем-то столь же диким и необузданным, как морской прилив.

— Сильнее, — прошептала я ему на ухо, задев зубами мочку. — Со мной ты можешь потерять контроль. Я верю тебе.

Он отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть на меня, вглядываясь в мои глаза, словно не был уверен, правильно ли расслышал. Я выдержала его взгляд и слегка кивнула, пока мои руки скользнули к его ягодицам, сжимая их и подталкивая его вперёд, давая понять, что отвечаю за каждое слово.

Что-то переменилось в нём тогда, когда его ритм потерял всякую сдержанность: каждое движение становилось всё глубже и отчаяннее, неся в себе первобытную ярость, выбивавшую воздух из моих лёгких. Щупальца отзывались вместе с ним, сжимаясь и скользя по моей коже, окружая меня так, что это казалось упоительно ошеломляющим.

— Кара, — застонал он, продолжая вбиваться в меня, — я хотел почувствовать тебя вот так с той самой секунды, как впервые увидел. — Его рука опустилась, придерживая мою голову, пока его губы и язык сплетались с моими, и каждое движение его языка становилось всё напористее в самом страстном смысле, пока он вбивался в меня, попадая в то самое идеальное место, заставлявшее меня сжиматься вокруг него.

Он приподнялся, и я почувствовала, как щупальце обвило моё горло, оказывая мягкое давление, от которого всё внутри сладко сжалось от возбуждения, пока он продолжал входить в меня и выходить обратно. Я чувствовала, как последние крохи его контроля тают, когда движения стали грубее, а каждый толчок вырывал сдавленный стон из его груди. Мои ногти полосовали его спину и основание щупалец, притягивая его ближе, требуя большего.

— Вот так, — задыхалась я ему на ухо, пока щупальце слегка сжималось на моей шее, а пальцы оглаживали места, где у основания начинались остальные. — Блять, детка, не сдерживайся, — приказала я между рваными вдохами.

Внезапно щупальце на моём горле исчезло, а мои руки оторвали от его кожи, взметнув над головой, когда его щупальца обвили мои запястья, прижимая их к матрасу. Следом подключились другие, обвиваясь вокруг моих лодыжек и бёдер, разводя меня ещё шире и одновременно удерживая в абсолютном плену.

Я была обездвижена, вынуждена сдаться, чувствовать каждый сокрушительно идеальный толчок, пока он заявлял права на моё тело. Это проявление доминирования не было жестоким — оно было благоговейным, и под его контролем у меня не возникало страха, потому что он не брал силой, он отдавал, поклоняясь мне своим телом со всепоглощающей страстью, какой мне ещё никогда не доводилось испытывать.

В этот момент полной покорности я никогда не чувствовала себя более могущественной. Он доминировал надо мной, заявляя права на каждый дюйм моего тела, и, отдавая ему этот абсолютный контроль, я обрела свободу настолько глубокую, что она опьяняла. Это был самый остроэротичный, глубоко романтичный момент во всём моём существовании. Идеальный, прекрасный парадокс: быть абсолютно подчинённой и при этом полностью властвовать над происходящим.

Его толчки становились всё более хаотичными, я чувствовала, как щупальца вокруг моих запястий сжимаются крепче, и поняла, что он на пределе. С последним гортанным рыком он вышел из меня, и я заворожённо смотрела, как его член пульсирует, покрывая мой живот и грудь горячим, скользким семенем. Он рухнул рядом со мной, его грудь тяжело вздымалась, пока тело сотрясала дрожь, и я не могла не почувствовать гордость за то, что вызвала подобную реакцию у него — мистера Серьёзного Оборотня, который всегда был невозмутим, спокоен и собран. И всё же вот он здесь — срывающийся с катушек самым лучшим образом.

И тут я это заметила. Тепло, растекавшееся по моей коже, было не просто скользким — у него была совершенно иная консистенция. Я вытянула шею, чтобы посмотреть, и увидела чернильно-чёрную субстанцию, блестевшую на коже ярким, прекрасным контрастом на фоне моей бледной плоти.

— Октавиус? — спросила я, и короткий любопытный смешок вырвался у меня. — Это что… чернила?

Он издал негромкий смешок, и теперь я уже не была уверена, хочу ли знать ответ:

— Я ведь упоминал, что я оборотень-осьминог, не так ли? — со смехом произнёс он, запечатлев мягкий поцелуй на моём виске. — К этому тебе придётся привыкнуть.

Я не смогла сдержать смеха, прежде чем повернуться в его объятиях лицом к нему и потянуться рукой, чтобы очертить линию его челюсти, запоминая ощущение его кожи под кончиками пальцев.

— Я готова узнать о тебе абсолютно всё, — тихо сказала я. — И готова привыкнуть ко всему.

После мгновения уютной тишины я позволила единственному страху, маячившему на краю моего счастья, вырваться наружу:

— Если ты останешься на ночь, мне стоит переживать, что ты снова сбежишь утром?

— Только не заставляй меня спать в ванне, — поддразнил он.

— Я серьёзно, — произнесла я без тени юмора в голосе. — Ты уйдёшь до восхода солнца, как в прошлый раз?

Его выражение лица мгновенно смягчилось, и он медленно покачал головой:

— Никогда, — пообещал он. — Я никуда не уйду.

Затем он пошевелился, прижимая меня к себе. Его щупальца больше не служили моими личными оковами, а стали уютными защитниками, оборачиваясь вокруг нас, словно кокон. Он уткнулся носом в мою шею, и его голос отозвался низким собственническим рокотом на моей коже:

— Я хочу, чтобы сегодня ночью ты спала прямо так, — пробормотал он, пока его пальцы выводили витиеватые узоры по моему животу своими чернилами. — Хочу пометить тебя своим запахом, чтобы ты была полностью моей.

Прерывистый смешок сорвался с моих губ:

— Не думаю, что это те самые духи, которые ищет большинство женщин.

— На тебе они пахнут потрясающе, — настоял он, пока его губы находили моё плечо. — Вся ты пахнешь изумительно. — Он приподнял мой подбородок, накрывая мой рот глубоким, нежным поцелуем, разительно отличавшимся от той первобытной страсти, что бушевала всего несколько минут назад.

Мы устроились в объятиях друг друга, и пока его дыхание рядом со мной выравнивалось, мои мысли кружились вихрем. Всё это казалось настолько безумным. Совсем недавно я бежала от жизни, полной страха и насилия, отчаянно ища спасения. Я приехала в Бухту Полумесяца в поисках укрытия, временного убежища.

Вместо этого я нашла вот это — нашла его.

Я обрела не просто безопасность: я нашла нечто настолько глубокое, что оно не поддавалось логике, связь настолько сильную, будто я вернулась домой. И засыпая в объятиях мужчины, который был наполовину чудовищем, наполовину всем тем, о чём я когда-либо мечтала, я знала, что наконец-то нахожусь в подлинной, настоящей безопасности.

За последние полтора месяца всё изменилось, направив мою жизнь по пути, по которому я даже не подозревал, что захочу идти, а теперь практически бежал по нему во весь опор.

Всё началось достаточно просто. Упрямая женщина в полуразрушенном коттедже, оставившая меня со странной смесью чувства долга и подозрительности. И всё же где-то по пути это переросло в нечто совершенно иное, чего я никогда для себя не представлял. Я был доволен своим одиночеством, даже смирился с ним, но затем она ворвалась в мою жизнь, словно шторм, пронёсшийся той ночью сквозь её коттедж, и прежде чем я успел осознать это, она стала всем моим миром. Меня тянуло к Каре, как морской прилив, поначалу из потребности защитить её от её собственного дома… но теперь это переросло во что-то куда более сильное. В потребность и желание защитить её от её прошлого.

Я слегка повёл плечами, чувствуя, как в них оседает напряжение, пока мысли неизбежно возвращались — как и всегда — к тому, что она рассказала мне той ночью в бухте. Даже после всех тех дней и вечеров, проведённых вместе, дней, наполненных таким счастьем и искренней радостью, я всё ещё ощущал нерешительность Кары, даже не прикасаясь к ней. Этот страх всегда тлел под поверхностью, потому что всё так или иначе возвращалось к реальности того, откуда она сбежала, и к этому ёбаному контракту с Завьером.

Завьер.

Одного этого имени было достаточно, чтобы у меня свело челюсти. Мысль о том, что где-то там есть человек — мужчина, — считающий, будто имеет на неё хоть какие-то права, заставляла всё внутри полыхать огнём.

Я всё ещё слышал стыд в её голосе, когда она произносила: «Мой хозяин». Мои руки сжались в кулаки по бокам, а щупальца за спиной задрожали от ярости, когда мысли снова вернулись к этому, отказываясь отпускать. Потому что она никому не принадлежала и уж точно, блять, не была вещью, которую можно купить, обменять, использовать или контролировать.

Мысль о том, что я сделаю с Завьером, если он хоть раз попытается забрать её, прокручивалась в моей голове: мои щупальца сжимаются на его горле, наблюдая, как накатывает страх, чувствуя, как он разрастается, пока не поглотит его целиком. Вот только я не стал бы забирать его у него. Я не впитал бы ни единой крупицы. Я позволил бы страху тлеть под его кожей, гноиться до тех пор, пока свет в его глазах окончательно не угаснет. Я позаботился бы о том, чтобы он в точности узнал, каково это — быть беспомощным, неспособным бороться и неспособным даже сделать вдох.

Я прогнал этот образ прежде, чем он успел укорениться. Я знал, как легко мог сорваться, а прямо сейчас этот ублюдок не заслуживал ни малейшего места в моей голове, чтобы отравлять мои мысли, — только не тогда, когда я собирался к ней. К женщине, о которой было так легко заботиться, с такими умелыми руками, которая при этом оставалась совершенно безнадёжной в обращении с электроинструментом.

И хотя навыки домашнего мастера у неё так и не улучшились, за последний месяц в ней изменилось кое-что другое. Она всё так же бросала мне вызов, но теперь это ощущалось иначе. Напряжение в её плечах спало, а смех звучал свободнее, больше не казался вынужденным или настороженным. Раньше всегда казалось, будто ей необходимо смягчать всё сарказмом и остроумием, будто она должна переводить всё в шутку лишь для того, чтобы не пойти ко дну. Теперь я понимал, что это было её щитом, способом защитить себя, но теперь она была в безопасности со мной и больше не нуждалась в укрытии.

От мыслей меня отвлекла знакомая вспышка серебристых волос в дверном проёме. Мина, конечно же, уже вламывалась внутрь — ведь зачем стучать? Она никогда не стучала.

— К тебе посетитель, — практически пропела она, небрежно прислонившись к косяку моего кабинета со скрещёнными на груди руками и уже понимающим выражением лица.

— Я сейчас выйду, — ответил я, пытаясь скрыть улыбку в голосе. Я точно знал, кто пришёл, но мне не нужно было давать Мине лишний повод для подколок, хотя я и сомневался, что её это остановит.

— Ого, — протянула она с явной насмешкой в голосе, и я понял, что мои попытки провалились. — Это что, улыбка? Мне уже начинать печатать свадебные приглашения или ты продолжишь делать вид, будто не потерял от неё голову окончательно?

Я поднял на неё невозмутимый взгляд. Конечно же, она видела меня насквозь. С другой стороны, я не особо-то и преуспел в попытках скрыть, насколько сильно Кара влияла на меня с того самого первого дня, как переступила порог моего салона.

— Мина, — укоризненно произнёс я, но она лишь шире расплылась в улыбке.

— Я серьёзно, — продолжила она, отталкиваясь от дверного косяка и полностью заходя в комнату. — Мы хотим что-то скромное и для своих? Или приглашаем всю Бухту? Потому что мне кажется, народ определённо придёт посмотреть на свадьбу человека и оборотня.

Я рассказал Мине о человеческой природе Кары — вернее, Кара рассказала сама. Ей нужно было, чтобы знал ещё хоть кто-то, кто помог бы немного облегчить груз этой тайны, и я знал, что Мина идеально подходит для этого. Мине было плевать на подобные условности. Она видела личность прежде всего остального, видела, кто перед ней, а не что. И честно говоря, Каре нужно было больше таких людей, вообще больше друзей после стольких лет одиночества. А Мине… что ж, Мине для разнообразия нужен был новый собеседник. Возможно, это было своего рода эгоистичное облегчение с обеих сторон, но в итоге всё сложилось к лучшему для обеих.

— Мина, ну почему ты обязательно должна быть такой невыносимой? — пробормотал я.

— А что? — пожала она плечами с совершенно невозмутимым видом. — Она мне нравится, и я считаю, что она хорошо на тебя влияет. К тому же, — добавила она с ухмылкой, — если вы поженитесь, город уже никак не сможет вышвырнуть её на законных основаниях.

Это было правдой, но всё же слишком поспешным шагом. И хотя Кара пробуждала во мне импульсивность, возможно, разговоры о свадебных приглашениях стоило отложить хотя бы месяца на три.

— Ты и вправду обдумываешь это, — поддразнила Мина, явно заметив перемену в выражении моего лица. — Что ж, просто сообщи мне подробности, и я всё спланирую. Уверена, мы сможем заказать кейтеринг в «Солёной сирене», и я уже знаю идеальный десерт для банкета из кафе «Плавник». — Она повернулась к выходу. — Повеселитесь, — бросила она через плечо, подмигнув, прежде чем уйти на вечер.

Я лишь закатил глаза, хотя не мог до конца отрицать правду в её словах, даже если бы захотел. Отогнав эти мысли, я вышел в приёмную, и моё сердце сжалось в ту же секунду, как я увидел её.

Кара стояла в комнате ожидания, рассеянно вертя в руках одну из безвкусных настольных ламп Мины на стойке администратора — нелепую вещицу в форме морской раковины с крошечными светящимися жемчужинами и расписными кораллами, обвивающими основание. Она была так чертовски красива: завитые волосы, цветок, заправленный за ухо. На ней были розовые туфли на каблуках и подходящее к ним платье в цветочек — цветы, которые я не опознал бы, даже если бы от этого зависела моя жизнь, — но это не имело значения, потому что выглядела она потрясающе.

Она выглядела словно пинап-модель, рекламирующая машины в автосалоне, и чёрт побери, будь это так, у меня их сейчас было бы штук пятьдесят.

— Готова к ужину? — окликнул я её, небрежно прислонившись к дверному проёму. — Или предпочтёшь и дальше ощупывать сомнительный дизайнерский вкус Мины?

Она развернулась так быстро, что я не сразу понял, как напугал её: лампа едва не выскользнула из её рук. Одно из моих щупалец метнулось вперёд, перехватив её до того, как она ударилась о пол, и аккуратно вернуло на стойку. Хотя, честно говоря, вряд ли я оказал кому-то услугу — позволить этой уродливой штуковине разбиться было бы настоящим благословением, — но Мине нравилась Кара, и я не собирался рисковать их отношениями из-за какой-то безвкусной лампы.

— Спасибо, — сказала Кара, поправляя её на месте так, будто ничего не произошло. — И да, я умираю с голоду.

— Тогда идём, — ответил я, уже направляя её к выходу. Я запер салон за нашими спинами и пошёл с ней в ногу, а моё внимание уже снова переключилось на неё — так, как это происходило всегда.

Теперь коттедж ощущался иначе, будто он наконец решил перестать пытаться убить меня и вместо этого превратился в нечто действительно похожее на дом. И каким-то образом вместе с этим пришло ощущение, что я наконец-то нахожу своё место в этом городке.

Я стояла посреди комнаты, уперев руки в бока, и оглядывала всё вокруг с таким видом, будто лично отвечала за эти перемены. Что, ладно уж, было неправдой, поскольку львиную долю тяжёлой работы проделал Октавиус. Но всё же и я внесла свой вклад. В конце концов, я руководила процессом, а это, если спросите меня, крайне важная роль.

Я наклонилась, чтобы поднять с пола завалявшийся носок, и бросила его в растущую кучу белья, которую твёрдо намеревалась «разобрать», даже если это по большей части означало запихивание вещей туда, где только найдётся свободное место. Передвигаясь по дому — убирая, поправляя и выравнивая то, что строго говоря в выравнивании не нуждалось, — я ловила себя на том, что мои мысли, как это часто бывало в последнее время, уплывают к мужчине, появившемуся из ниоткуда: оборотню-осьминогу, в которого я была безнадёжно, бесповоротно влюблена.

Последние несколько ночей были потрясающими. Каждый вечер он оставался у меня, и у меня было предчувствие, что наше маленькое приключение на веранде пару ночей назад сыграло в этом не последнюю роль. Хотя я знала, что это не единственная причина, по которой он продолжал возвращаться. Я знала, что дорога ему так же глубоко, как и он мне.

Это проявлялось в мелочах: в том, как он всегда заботился о том, чтобы я нормально поела; как спрашивал разрешения перед прикосновением, даже когда в этом не было нужды; и в том тихом, почти благоговейном взгляде, который задерживался на мне, когда он думал, что я не замечаю, — словно я была чем-то редким, драгоценным, чем-то, к чему он не был до конца уверен, что имеет право прикасаться.

Было странно осознавать, насколько иначе он теперь воспринимался мной. Когда угрюмый, слегка пугающий оборотень-осьминог, заявившийся без спроса во время шторма, превратился в человека, встречи с которым я ждала больше всего на свете? Когда он успел стать самой яркой частью моих дней?

Я замерла, упёршись ладонями в край стола, пока эта мысль всё глубже оседала в груди. Ведь изменился не только он — я тоже изменилась.

Я больше не оглядывалась через плечо. Не сжималась в ожидании очередной катастрофы. Никто за мной не следил, никто меня не контролировал — за исключением, конечно, моего весьма собственнического восьмищупальцевого любовника.

Но даже это совершенно не походило на жизнь в притоне. С ним не было никаких ожиданий, никаких условий. Он никогда ничего от меня не требовал, кроме как быть самой собой, когда мы вместе. И после стольких лет ношения маски, после того как я пряталась за этим выверенным, отрепетированным покерфейсом, было слишком легко забыть, кто я… кем я была когда-то.

Но с Октавиусом я начала вспоминать.

Я всегда была яростно преданной. Собственно, именно поэтому я изначально и влипла в ту историю. Но даже тогда я была смелой. Я рисковала не раздумывая, бросалась с головой в то, перед чем большинство людей спасовало бы. В те времена меня ничто по-настоящему не пугало — пока Завьер едва не сломал мой дух.

Но теперь я вновь обретала прежнюю себя. Кусочек за кусочком, день за днём, с помощью Октавиуса.

И именно поэтому сегодня вечером я хотела сделать что-то для него. Что-то, от чего у него, конечно, мог слегка сжаться желудок, но сейчас я была достаточно уверена в своих силах, чтобы по-настоящему попытаться. Потому что сегодня… я готовила ужин.

Я оттолкнулась от стола и направилась на свою крошечную кухню, чувствуя прилив решимости при виде разложенных передо мной ингредиентов. Всё было подготовлено и разложено по полочкам — ну, почти, — и я была полна твёрдой решимости довести дело до конца. Потому что, если мне придётся выслушать ещё хоть одну тонкую шпильку от Октавиуса по поводу моих прежних кулинарных навыков — или их полного отсутствия, — я просто взорвусь.

Сегодня вечером он снова должен был прийти ко мне после работы, и я собиралась доказать раз и навсегда, что способна приготовить нормальную еду.

— Ладно, — пробормотала я себе под нос, засучивая рукава так, словно собиралась совершить нечто судьбоносное. — Насколько трудным это вообще может быть?

Я посмотрела на ингредиенты, затем на пыльную кулинарную книгу, которая, судя по всему, досталась мне вместе с домом, внутренне собираясь с духом, поскольку официально начинала свою арку искупления на кухне.

Я принялась аккуратно нарезать овощи — потому что лишиться пальца мне совершенно не улыбалось, — и за работой поймала себя на том, что улыбаюсь без всякой причины. Я уже представляла это: как он входит в дверь, выражение его лица, когда он понимает, что я действительно приготовила что-то без участия микроволновки, а следом — его неизбежный скептицизм.

Но затем он попробует это и проглотит свои слова — в буквальном смысле, — пока подозрительность будет таять, сменяясь впечатлённым одобрением.

Во всяком случае, такова была цель.

Время шло, и напряжение начало нарастать — главным образом потому, что моё кулинарное приключение шло, мягко говоря, не по плану. Я стояла, глядя на то, что должно было быть едой, а сейчас больше напоминало место преступления с участием овощей, соуса и того, что с высокой долей вероятности являлось переваренным рисом.

— Так, — пробормотала я себе под нос, тыкая во что-то, что совершенно точно не должно было быть такого цвета. — Мы это исправим. Мы совершенно точно сможем это исправить.

Я попыталась перемешать рис с соусом, пытаясь соскрести пригоревшие куски со дна. Затем добавила ещё соуса — ведь очевидно же, что решением любой проблемы является добавление соуса, — надеясь размягчить массу настолько, чтобы её ещё можно было спасти.

— Почему оно так делает? — прошептала я в пустоту, пока смесь булькала с какой-то агрессией, словно взглянула на меня и решила дать отпор.

Я простояла неподвижно слишком долго с деревянной ложкой в руке, уставившись на сковороду так, будто могла силой мысли заставить её вести себя прилично.

Может, если я просто… помешаю по-другому?

Я попробовала снова, на этот раз медленнее, словно внезапно поняла, что делаю. Я находилась в самом разгаре очередной отчаянной попытки спасти блюдо, когда в дверь постучали; моя голова мгновенно взметнулась вверх, а сердце подскочило к самому горлу.

Чёрт.

Я бросила взгляд на дверь, затем на часы, затем снова на полнейшую катастрофу перед собой. Он пришёл раньше. В любой другой день я была бы в восторге, но прямо сейчас? Он вот-вот войдёт и увидит доказательства моей крайне короткой и весьма трагичной карьеры шеф-повара.

— О нет-нет-нет-нет… — Очередной стук разнёсся по коттеджу, и меня охватила паника. — Я… одну минутку! — крикнула я в ответ чуть более высоким голосом, чем собиралась, лихорадочно пытаясь спрятать следы своей катастрофы.

Я выключила плиту и тут же принялась всё переставлять: отодвигать сковороды, прятать продукты с глаз долой и сбрасывать главных виновников провала в раковину, будто это могло как-то стереть улики.

— Так, ладно, — пробормотала я, разглаживая платье, словно это могло хоть как-то всё исправить. Я выглядела точь-в-точь как образцовая домохозяйка из пятидесятых… если не обращать внимания на то, что на кухне я терпела полное фиаско, но, по крайней мере, выглядела при этом мило.

Я быстро провела пальцами по волосам, пытаясь придать себе приличный вид, даже если ужин был безнадёжно загублен, а затем метнулась к двери, натягивая улыбку, пока бралась за ручку, уже готовясь к очередной насмешливой подколке, которую Октавиус наверняка отпустит по поводу моих «успехов».

Я распахнула дверь, и улыбка мгновенно сползла с моего лица, а сердце рухнуло куда-то в желудок. Потому что за порогом коттеджа стоял вовсе не тот оборотень, на которого я пыталась произвести впечатление. Нет…

Это был Хьюго.

На долю секунды мой мозг отказался воспринимать или принимать увиденное. Оборотень-акула, которого я обокрала, тот самый, чья жемчужина теперь висела у меня на шее, стоял прямо на моём пороге. На его лице играла тревожная улыбка, а острые зубы ловили свет так, что не сулили ровным счётом ничего хорошего.

— Здравствуй, Кара, — вкрадчиво произнёс он. — Какая неожиданная встреча.

В горле пересохло.

— Ч-что ты здесь делаешь? — выдавила я, пока голос предательски дрожал, а сердце колотилось всё сильнее с каждой секундой.

Он слегка наклонил голову, словно его забавляло, что я вообще об этом спрашиваю:

— Думаю, ты прекрасно знаешь, что я здесь делаю.

Пульс гудел в ушах, когда пальцы крепче вцепились в дверь, борясь с инстинктом захлопнуть её и броситься бежать — план, который почти наверняка с треском провалился бы против такого, как он.

— Как ты меня нашёл? — потребовала ответа я.

Его улыбка стала шире, вновь обнажая острые зубы:

— Ну, — произнёс он небрежно, словно мы обсуждали всего лишь погоду, — учитывая, что моя жемчужина пропала, а эта самая жемчужина совершенно случайно даёт доступ в этот городок…

Его взгляд скользнул к ожерелью на моей шее.

— …это была неплохая отправная точка. А затем, — продолжил он почти лениво, — на днях со мной связался один старый друг. Сказал, что видел кого-то с жемчужиной, подозрительно похожей на мою. Так что я сопоставил факты и решил прийти и убедиться лично.

Сердце колотилось так бешено, что я едва слышала собственные мысли.

— Завьер знает, что я здесь? — спросила я дрожащим голосом, уже зная ответ.

Улыбка Хьюго стала ещё острее:

— Разумеется, знает. Более того, он нанял меня, чтобы я пришёл и вернул тебя обратно.

Он полез во внутренний карман пальто и достал лист бумаги, но стоило мне бросить на него взгляд, как я поняла: это нечто большее. Это была не просто бумага — это был контракт. Мой контракт. Тот самый, подписанный кровью и подтверждавший, что я принадлежу Завьеру.

— Ты принадлежишь ему, помнишь? — произнёс он почти будничным тоном. — А поскольку ему вход в город закрыт, временное право собственности перешло ко мне. Я единственный, кто может свободно входить и выходить отсюда, так что пора идти, Кара, чтобы я получил свою плату и мы покончили с этим.

На долю секунды я замерла, не уверенная, правильно ли расслышала его, потому что всё, от чего я так отчаянно пыталась убежать, настигло меня в одно мгновение. В голове стало пусто, паника накатила прежде, чем я успела придумать хоть что-то другое. И тогда я сделала то единственное, чего зарекалась больше никогда не делать.

Я побежала.

Я развернулась и бросилась через дом, несясь к задней двери. Каблуки слегка проскальзывали по полу, пока я неслась через кухню, а мысли разлетались во все стороны, пока паника заполняла каждую частицу моего существа.

Позади я услышала его смех.

— Да брось ты, Кара, — насмешливо протянул Хьюго. — Не усложняй всё без нужды.

Я знала: даже если выберусь из дома, он погонится за мной. Поэтому вместо этого я схватила первое попавшееся под руку, что можно было использовать как оружие, — пальцы сомкнулись на ручке сковороды. Она всё ещё была горячей, на поверхности шкворчало масло, и я, не раздумывая ни секунды, просто развернулась и швырнула её.

Сковорода угодила ему прямо в лицо, содержимое брызнуло на кожу, и он резко выругался, отшатнувшись назад, когда жар застал его врасплох.

— Какого хуя! — заорал он, утирая лицо. Я уже видела, как проступает краснота там, куда попало масло.

Этого было мало, но дало мне несколько секунд. Я метнулась к столешнице в поисках нового оружия, и облегчение промелькнуло во мне, когда взгляд упал на один из молотков, которыми Октавиус пользовался во время ремонта. Крепко сжав его в руке, я замахнулась в сторону Хьюго изо всех оставшихся сил.

— Назад! — закричала я.

Он перехватил моё запястье прямо на замахе, и его хватка мгновенно сжалась, пока он выкручивал мою руку ровно настолько, чтобы её пронзила острая боль. Молоток выскользнул из пальцев, с громким стуком ударившись об пол.

— Серьёзно, Кара? — усмехнулся он, дёрнув меня на себя, а затем оттолкнув назад.

Я с силой ударилась о пол, от удара из лёгких вышибло воздух. Я засуетилась, пытаясь подняться, но он уже навалился сверху. Его вес придавил меня к полу, намертво удерживая на месте. Одной рукой он зафиксировал мои запястья над головой, пока я билась под ним; паника накатывала, адреналин зашкаливал, а тело продолжало бороться, хотя я и понимала, что силы были абсолютно неравны.

— Слезь с меня! — огрызнулась я, извиваясь под ним, пытаясь ударить коленом, оттолкнуть — сделать хоть что-нибудь. Но он был сильнее. Я видела это по тому, как мерцал его облик, то и дело перетекая во что-то большее… во что-то более близкое к его акульей форме. Это зрелище мне доводилось видеть лишь пару раз в притоне, и сейчас оно пугало ничуть не меньше, чем тогда.

— Расслабься, — пробормотал он так буднично, словно ничего не происходило, словно я не боролась с ним изо всех сил. — Ты вернёшься в любом случае, так что не сопротивляйся. Сделаешь только хуже себе же. А раз уж я твой временный владелец… — Его голос понизился, в нём проскользнуло нечто куда более тёмное: — У меня на тебя свои планы. Планы, ради которых я предпочёл бы видеть тебя в сознании, хотя не могу сказать, что это принципиально.

— Я никуда с тобой не пойду, — огрызнулась я в ответ, голос дрожал от злости, страха и всего, что смешалось воедино. — И ты, блять, ко мне даже не прикоснёшься!

Он рассмеялся, скрежетнув острыми зубами.

— Не прикоснусь? — повторил он, сжимая мои запястья сильнее, пока стон боли не сорвался с моих губ. — О, милая, я уже…

Он так и не закончил фразу — всё произошло настолько быстро, что я даже не успела ничего осознать. В одну секунду Хьюго был надо мной, а в следующую исчез — его сорвало с меня и отшвырнуло через всю комнату, словно он вообще ничего не весил.

Я ахнула, отползая по полу назад; грудь тяжело вздымалась, пока я пыталась понять, что только что произошло. И затем я увидела их.

Щупальца.

Толстые и мощные, они двигались со скоростью и точностью, каких мне ещё не доводилось видеть, намертво обвивая Хьюго и впечатывая его в стену, удерживая там так, словно он был не более чем досадной помехой.

Октавиус.

Он был здесь, и одного его присутствия хватило, чтобы волна облегчения захлестнула меня с такой силой, что у меня едва не закружилась голова.

Он стоял между нами, и всё его естество преобразилось. Исчез тот спокойный, сдержанный мужчина, которого я знала, сменившись чем-то яростным, опасным. Его щупальца прижали Хьюго, туго обвившись вокруг его рук, торса и даже горла, удерживая его с пугающей лёгкостью. Два щупальца почти сразу отделились, уже куда более бережно потянувшись ко мне и помогая подняться на ноги.

— Кара… — его голос смягчился, несмотря на то насколько смертоносно он выглядел в этот миг, пока его взгляд скользил по мне в поисках травм. — Ты в порядке?

— Я… я в порядке, — выдавила я, хотя тело всё ещё била дрожь.

Его взгляд задержался на мне ещё на секунду, словно он не до конца поверил, прежде чем его внимание резко переключилось обратно на Хьюго, и вся мягкость мгновенно испарилась.

— Кто это? — спросил он, и в голосе снова зазвучало нечто хищное. — Это тот кусок дерьма Завьер?

— Нет, — ответила я уже более твёрдым голосом, когда злость вытеснила страх. — Этот кусок дерьма — Хьюго. — Я выплюнула его имя: — Это у него я украла жемчужину. Он работает на Завьера.

Что-то в Октавиусе переменилось. Я увидела это по тому, как щупальца сжались вокруг Хьюго крепче, сдавливая до тех пор, пока сдавленный хрип боли не вырвался из него.

— Сидела бы ты дальше в своей норе, Кара, — огрызнулся Хьюго, хотя его голос дрогнул под давлением. — Избавила бы себя от лишних проблем.

И затем я увидела, как это произошло.

Его голова дёрнулась, меняя форму: кости и кожа исказились, когда человеческие черты уступили место чему-то куда более чудовищному. В одно мгновение его челюсть увеличилась, превратившись в акулью пасть, и широко распахнулась, клацнув зубами по щупальцам, обхватившим его шею и верхнюю часть тела.

Октавиус зашипел, его хватка ослабла на долю секунды — ровно настолько, чтобы Хьюго рванул вперед, извиваясь и пытаясь вырваться. Но он был всего лишь одной акулой против восьми щупалец, и мне оставалось надеяться, что преимущество на стороне Октавиуса.

— Думаешь, это что-то меняет? — выплюнул Хьюго, сопротивляясь захвату. — Она подписала контракт кровью.

— Контракт, который её обманом заставили подписать! — отрезал Октавиус.

— Она всё равно его подписала, а значит, принадлежит Завьеру, а прямо сейчас временно принадлежит мне, — продолжал Хьюго, и его ухмылка оставалась жестокой, даже пока он боролся с захватом. — И если ты думаешь, что я последний, кто пришёл за ней, ты ошибаешься.

Октавиус не шелохнулся. Он ни на йоту не ослабил хватку, слушая его.

— Убей меня, если хочешь, но контракт это не уничтожит, — продолжал Хьюго. — Придут другие. Завьер пришлёт новых людей, и они разнесут всё, что встанет между ним и её возвращением. Ты действительно хочешь выбросить свою жизнь на помойку ради такой жалкой мелкой человечишки, как она?

От этих слов во мне что-то надломилось, когда пришло тихое, ужасающее осознание. А что, если он прав? Что, если на этом всё не закончится? Что, если это будет повторяться снова и снова, и я никогда не буду в настоящей безопасности, пока один из них наконец не добьётся своего? Пока Октавиус не пострадает… из-за меня.

— Хватит! — закричала я, и оба замерли. Я перевела дыхание, заставляя себя успокоиться, прежде чем заговорить снова. Мой взгляд впился в Хьюго: — Ты мой временный владелец, — произнесла я, слегка поморщившись от этих слов. — Верно?

Ухмылка Хьюго мгновенно вернулась — самодовольная, несмотря на то что Октавиус всё ещё держал его прижатым к стене. — Именно так.

— Отлично, — сказала я, вскинув подбородок. — Тогда позволь предложить тебе сделку.

— Нет, — тут же оборвал Октавиус. — Никаких больше сделок с такими, как он.

— Позволь мне самой разобраться, — твёрдо сказала я, не отводя взгляда от Хьюго.

Напряжённая пауза повисла между нами. Затем, неохотно, Октавиус больше не стал пытаться остановить меня, и мне оставалось лишь надеяться, что это означало: он доверяет мне настолько, чтобы позволить действовать.

— Я предлагаю сделку, — произнесла я, и в его глазах вспыхнул интерес, в точности как я и ожидала. — Партия в покер. Двадцать раздач. Быстрая игра. Если выиграю я, контракт разрывается прямо здесь и теряет всякую силу.

— С какого перепугу мне вообще заключать с тобой сделку? — усмехнулся он.

— Что, боишься проиграть, Хьюго? — парировала я, позволив лёгкой усмешке тронуть губы. — Даже Завьер принял мой вызов.

— Ну да, — рассмеялся он. — И посмотри, куда тебя это завело.

— Боишься, что ты не так хорош, как Завьер? — бросила я вызов. — Разве не ты вечно хвастался тем, что это ты должен заправлять притоном? Что ты лучший из лучших? И вот ты стоишь здесь и дрожишь перед ставкой, которую принял даже Завьер. — Я склонила голову набок, давая словам осесть: — Если ты так хорош, как о себе возомнил, у тебя не составит труда обыграть меня. Точно так же, как обыграл он.

Я сохраняла невозмутимое выражение лица, даже когда сердце бешено колотилось, аккуратно играя на его самолюбии и надеясь, что он проглотит наживку.

После долгого молчания Хьюго слегка наклонил голову, обдумывая предложение.

— А если выиграю я?

Я с трудом сглотнула.

— Тогда я без лишнего шума вернусь с тобой.

Позади меня Октавиус совершенно замер, и я почувствовала это, даже не глядя на него. Ярость, тревога — всё это кипело прямо под поверхностью. На долю секунды я едва не дрогнула, гадая: померещилось ли мне это или я действительно узнала его настолько близко, что начала чувствовать его эмоции так же, как он чувствовал мои. Так или иначе, я продолжила гнуть свою линию.

— Тебе не придётся тащить меня силой, и я прослежу, чтобы никто не пытался тебе помешать. — Я оглянулась на Октавиуса, встречаясь с ним взглядом и безмолвно умоляя поверить мне и позволить самой с этим разобраться.

Взгляд Хьюго заметался между нами, словно он взвешивал каждое слово:

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

— Мы скрепим это кровью. Ты можешь вписать это дополнительным пунктом в контракт, раз уж ты временно наделён правами.

Медленная, довольная улыбка расплылась по его лицу:

— Ты уверена, что хочешь пойти на это?

— Нет, — честно призналась я, уже направляясь к столу; сердце бешено колотилось, хотя шаги оставались выверенными. — Но что мне ещё терять? — Я потянулась к колоде, заставляя руки не дрожать. — Ну что, начнём игру?

Позади себя я всё ещё чувствовала тревогу Октавиуса, но он не стал меня останавливать, и это доверие было именно тем, в чём я нуждалась. Потому что на этот раз я не убегала. Я боролась за свою жизнь, имея лишь собственный разум и колоду карт, и мне оставалось только надеяться, что этого окажется достаточно.

Мне всё это не нравилось. Ни единая деталь.

С той самой секунды, как карты коснулись стола, и до того, как Хьюго ухмыльнулся, словно исход уже был предрешён в его пользу, я чувствовал, что балансирую на грани, ожидая того самого момента, когда всё пойдёт наперекосяк.

Я стоял прямо за спиной Кары — достаточно близко, чтобы дотянуться до неё в случае необходимости, но достаточно далеко, чтобы не отвлекать и не нависать над ней. Мой взгляд оставался прикован к столу, пока разворачивалась партия, отслеживая каждое движение, каждое перемещение её рук и каждую тень эмоций, мелькавшую на лице Хьюго.

Раздача следовала за раздачей, а фишки, которые достал Хьюго, аккуратными стопками высились между ними; их негромкое позвякивание было единственным звуком, нарушавшим удушающую тишину, повисшую в коттедже.

Хьюго был оборотнем-акулой, и я знал, что он владеет магией. Я позволил своему восприятию расшириться, инстинктивно выискивая её, выискивая любой признак того, что он может жульничать. Но я ничего не почувствовал. Ни колебания, ни искажения — ничего, что указывало бы на вмешательство.

Мне хотелось верить, что это означало честную игру, но это ничуть не ослабляло напряжение, нараставшее внутри меня. Потому что, если он не использовал магию, а его стопка фишек была настолько внушительной, значит, он действительно хорошо играл. А это означало, что мне оставалось лишь надеяться, что Кара играет лучше.

Мой взгляд метнулся к ней: во всём её облике сквозило спокойствие. Пальцы легко скользили по картам, и, несмотря на то что на кону стояло абсолютно всё, в её позе не было ни капли скованности. Напротив, она выглядела расслабленной.

Что ж, спокойным из нас двоих был только один, потому что я не мог удержаться и мерил шагами пол за её спиной, ловя мимолётные взгляды на её лицо каждый раз, когда проходил мимо, — и даже оно было настолько невозмутимым, будто происходящее её вовсе не тревожило.

Я понял, что видел её настолько спокойной лишь после прикосновения моих щупалец, и почему она не сходила с ума от переживаний так, как я, было выше моего понимания. Ведь это было опасно. Это была магия крови — связывающая и окончательная, — и если она проиграет, я ничего не смогу сделать, чтобы помешать Хьюго забрать её обратно к Завьеру, хотя это и не значило, что я не попытаюсь.

Я заставил себя поверить ей. В конце концов, она сама предложила эту сделку, а значит, верила в свою победу, и я не мог позволить своему страху, гневу или вечному инстинкту защищать её помешать этому.

Прошла ещё одна раздача, и Хьюго слегка откинулся назад; довольное выражение мелькнуло на его лице, когда он придвинул свои фишки вперёд. Кара не отреагировала. Она даже бровью не повела, не дав ему ни единой зацепки, и от этого во мне тихо всколыхнулась гордость. Она больше не была той девушкой, что переступила порог игорного притона все те годы назад. Теперь она стала сильнее, умнее, и с ней всё будет в порядке. Я обязан был в это верить.

Раздача шла за раздачей, и фишки продолжали сдвигаться в сторону Хьюго, пока стопка перед Карой неуклонно таяла.

Хьюго снова откинулся на спинку стула, перекатывая фишку между пальцами:

— Сдаёшь позиции, — небрежно произнёс он. — Я ожидал большего сопротивления.

Кара не поддалась на провокацию. Она едва удостоила его взглядом, снова сбрасывая карты в пас:

— Я сопротивляюсь, — ровно ответила она. — Ты просто этого не видишь.

Хьюго пренебрежительно усмехнулся:

— Это потому, что смотреть не на что.

Раздали новые карты, и на этот раз я слегка сместился за её спиной, бросив взгляд на карты в её руках прямо перед тем, как она сдвинула их вперёд и снова ушла в пас. Замешательство кольнуло меня: хоть я и не был экспертом в этой игре, даже с моего места было видно, что у неё сильная комбинация — та, что вполне могла бы побить его карты. И всё же она спасовала.

Если только…

Я замер, наблюдая внимательнее, пока шла следующая раздача. Вышел флоп, затем тёрн, затем ривер, и мне пришлось подавить улыбку. В этом раунде у неё была сильная комбинация, без всяких сомнений. И всё же она снова сбросила карты. Эта рука была даже лучше предыдущей — судя по тому, что я помнил, она легко входила в число старших комбинаций.

И тут до меня дошло.

Она не проигрывала. Она скармливала ему эти раздачи, позволяя набраться уверенности, заставляя поверить, будто он контролирует игру.

Блеф.

Вот что она делала. Она объясняла мне этот самый приём, когда мы играли, говоря, что дело не всегда в картах. Иногда всё решала история, которую ты рассказывал. И прямо сейчас она рассказывала ему именно то, что он хотел услышать.

Хьюго наклонился вперёд, сдвигая ещё больше фишек в центр, и уверенность практически лучилась от него:

— Знаешь, для той, кто бросил вызов самому Завьеру, это как-то блекло.

— Может, я просто потеряла сноровку, — ответила она с лёгким небрежным пожатием плеч.

— Или, может, ты с самого начала не была так уж хороша.

— Полагаю, скоро узнаем, — просто сказала она.

Со стороны всё выглядело скверно. Очень скверно. Если бы я не видел силу тех комбинаций, которые она сбрасывала, я бы уже остановил это и покончил со всем до того, как игра зайдёт слишком далеко. Потому что сейчас она опасно приблизилась к нулю, но мне всё равно оставалось верить, что у неё есть план.

Казалось, будто она заманивает его в ловушку, подпитывая его эго и теша его гордость. Проблема заключалась в том, как много фишек она уже отдала ему ради укрепления этой уверенности. Если она просчиталась, если зашла хоть на шаг дальше, чем следовало, у неё не останется ничего, чтобы отыграться, пока Хьюго будет сидеть с этой самодовольной рожей на лице.

Как же он меня, блять, достал.

Я уже не раз представлял, как убиваю его, пока стоял и наблюдал за игрой, и эта картина рисовалась в голове с пугающей ясностью. Я отчётливо видел это: мои щупальца сжимаются на его горле, выдавливая из него жизнь прежде, чем он снова посмеет произнести её имя. Как я утаскиваю его тело куда-нибудь далеко отсюда, туда, где его никто и никогда не найдёт.

Но стоило этой мысли укорениться, как возникла проблема. Если я вмешаюсь или остановлю игру, это не будет считаться победой. И я не знал, что это будет значить для контракта.

Вернутся ли права автоматически к Завьеру? Останется ли она всё так же связана условиями? Сделает ли это положение дел ещё хуже?

Этой неопределённости хватало, чтобы удерживать меня на месте, даже когда каждый инстинкт во мне вопил о необходимости действовать. Поэтому вместо этого я заставил смертоносные мысли оставаться именно тем, чем они являлись, — мыслями, и не более того.

Хьюго теперь буквально сиял от самоуверенности; его ухмылка расползалась всё шире, пока он откидывался на спинку стула так, словно был чёртовым хозяином этого дома.

— У тебя почти ничего не осталось, — небрежно бросил он, указав на её тающую стопку. — Последний шанс сделать игру интересной.

Кара взглянула на свои карты, затем на фишки, прежде чем снова посмотреть на него. Выражение её лица сменилось неуверенным, почти встревоженным. Но под ним я почувствовал это — ровное, непоколебимое спокойствие.

И без колебаний она сдвинула всё вперёд.

— Ва-банк. Победитель забирает всё, и эта раздача станет последней, определив судьбу контракта, — произнесла она, и в её голосе прозвучало ровно столько неуверенности, чтобы заставить его поверить.

Но я чувствовал её. Я чувствовал правду за этой игрой на публику, и это было что угодно, только не страх. Даже несмотря на пульсировавшую в ней тихую уверенность, я приготовился. Если всё закончится плохо, я знал, что мне придётся вмешаться, и я мыслил недостаточно хладнокровно, чтобы пообещать, будто смогу удержать контроль. Поэтому мне оставалось лишь надеяться, что исходившая от неё уверенность принесёт свои плоды.

— Ну наконец-то, — практически взвизгнул Хьюго, и его глаза хищно сузились от азарта. — Давно пора было перестать тянуть кота за яйца.

Он сдвинул остаток своих фишек вперёд:

— Ва-банк.

Кара ответила не сразу. Она коротко, почти рассеянно кивнула, и на её лицо вернулось то самое нечитаемое спокойствие.

— Колл, — почти с нетерпением произнёс Хьюго, прежде чем вскрыть свои карты на столе.

Фулл-хаус.

При виде этих карт у меня всё оборвалось внутри, пока я пытался припомнить старшинство комбинаций, а взгляд метнулся к картам, всё ещё зажатым в руке Кары.

Хьюго откинулся на спинку стула, весь лучась самодовольством:

— Я же говорил, — начал он тем же наглым тоном. — Игра…

Прежде чем он успел закончить, Кара аккуратно выложила свои карты на стол, и, глядя на них, мой разум лихорадочно перебирал иерархию того, что бьёт что. Когда правильный порядок наконец всплыл в памяти и я снова посмотрел на её руку, облегчение затопило меня с головой.

Стрит-флеш.

Она победила. Она действительно победила.

Хьюго уставился на стол так, будто тот предал его лично, а его лицо перекосило от накатившего неверия.

— Это не… — начал он, повышая голос. — Нет. Это невозможно.

Кара откинулась на спинку стула, спокойная как никогда:

— Может, ты просто не так хорош, как о себе возомнил.

— Ты смухлевала!

Она тихо рассмеялась:

— Разве? Или тебя просто обыграли?

Его ладони с грохотом впечатались в стол, фишки и карты разлетелись во все стороны, когда он вскочил на ноги, выхватывая контракт из кармана:

— Ах ты мелкая…

Я не дал ему договорить, в мгновение ока встав между ними; моё терпение окончательно лопнуло, когда я перегородил ему дорогу, готовый убить этого ублюдка, если он не подчинится.

— Отдай ей контракт, — потребовал я тоном, не терпящим возражений. — Она победила тебя честно, и теперь контракт аннулирован. Таков был уговор, если помнишь. Скреплённый кровью.

Хьюго замешкался, и я увидел тот самый миг, когда до него дошло — осознание того, что он проиграл, рискнул и остался ни с чем, а с этим проигрышем контракт больше ничего не значил. У него не осталось никаких прав, и я был уверен, что он уже представлял, какие крупные неприятности ждут его у Завьера, и, честно говоря, так ему, блять, и надо!

Его пальцы разжались ровно настолько, чтобы Кара выхватила контракт из его рук, и прежде чем он успел отреагировать, она разорвала его пополам, затем снова и снова, пока он не превратился в обрывки, рассыпанные у её ног.

— Теперь я принадлежу только себе, а ты можешь пойти и сказать Завьеру, что это ты сел в лужу. — Ухмылка тронула её губы. — Я больше ему не принадлежу. Он не имеет права прикасаться ко мне и не имеет права меня контролировать. — Её взгляд ожесточился: — Я ему вообще больше не достанусь. А теперь убирайся к чёртовой матери из моего дома.

Я стоял там, готовый разорвать его на части, сделай он хоть одно неверное движение, пока каждый мой жестокий инстинкт рвался наружу. Но под всей этой яростью было нечто более сильное.

Гордость.

Потому что она пережила это. Она победила. И сделала это сама, по-своему.

И чёрт побери… я не думал, что в неё можно влюбиться ещё сильнее, чем я уже был влюблён.

Я смотрела, как он уходит, отслеживая каждый шаг, уводивший его из моего коттеджа и из моей жизни навсегда. В ту же секунду, как он скрылся из виду, я захлопнула дверь, и ноги почти сразу подкосились. Я осела на пол прямо посреди гостиной, окружённая остатками того, что едва не стало концом всего.

Грудь тяжело вздымалась, пока я пыталась вздохнуть. А затем хлынули слёзы.

— Я… — со сдавленным смешком выдавила я. — Я свободна.

Эти слова казались нереальными, словно стоило мне произнести их слишком громко, как что-то с грохотом вернётся и снова отберёт их у меня. Всхлип вырвался из груди, и я прижала ладонь ко рту, пока всё вокруг рушилось разом.

Годы страха, постоянной слежки, контроля и жизни взаперти — всё это просто… исчезло.

— Кара…

В следующую секунду рядом оказался Октавиус: он опустился передо мной на корточки, бережно положив руки мне на предплечья, словно не зная, как ко мне прикоснуться: — Ты в порядке?

Я быстро закивала, смеясь сквозь слёзы.

— Я свободна, — повторила я, потому что это было единственное, за что цеплялся мой разум. — Я не могу… я не могу в это поверить.

Что-то в выражении его лица смягчилось, когда он осознал мои слова, а затем он поднял меня на ноги, и его щупальца обвили меня так, будто он думал, что я снова рассыплюсь на кусочки, если он не удержит меня.

— Не стану врать, — признался он, издав тихий смешок, — в какой-то момент я начал всерьёз беспокоиться.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы взглянуть на него; брови слегка приподнялись, несмотря на всё ещё бушевавшие во мне эмоции.

— Почему? — мягко поддразнила я. — Сомневался во мне?

— Дело не в сомнениях в тебе, я просто не доверял ему. А когда ты продолжала сбрасывать отличные комбинации…

— Видишь? — тут же перебила я, и улыбка пробилась сквозь слёзы. — Ты всё-таки разбираешься в хороших комбинациях.

Он рассмеялся:

— Полагаю, ты меня кое-чему научила.

— Да уж, — шмыгнула я носом, вытирая лицо тыльной стороной ладони, — я временами произвожу неизгладимое впечатление.

— Ты производишь его вообще всегда, — ответил он, протягивая руку, чтобы стереть оставшиеся слёзы с моих щёк.

— Спасибо, что пришёл мне на помощь, — сказала я, всё ещё немного задыхаясь, — но почему ты пришёл так рано? Откуда ты вообще узнал, что что-то не так?

— Я не знал, — признался он. — Зато знала Мина. Она упомянула, что в город заявился кто-то и расспрашивает о тебе, а ты ведь знаешь, какая она. — Он усмехнулся.

Ну конечно же. Королева сплетен Бухты Полумесяца.

Я издала короткий смешок, переводя дыхание:

— Да уж… знаю.

— К тому же тот вечер в суши-баре, та официантка… мне всё это сразу показалось подозрительным. А через несколько дней в городе объявляется таинственный незнакомец с расспросами? Я просто почувствовал неладное. И когда я посмотрел в сторону твоего коттеджа и увидел, что кто-то поднимается по тропе, я понял: дело плохо.

Я не раздумывая шагнула вперёд, обняла его за шею и прижалась крепче, чем собиралась.

— Спасибо. Не только за то, что успел вовремя, но и за то, что доверился мне и позволил поступить по-своему, но всё равно остался рядом.

Его руки легко сомкнулись вокруг меня, а одно из щупалец привычно и свободно легло на спину, даря то знакомое ощущение устойчивости.

— Разумеется. Ты никому не принадлежишь, Кара. Ты вольна принимать собственные решения. — Его тон слегка изменился, вновь приобретая нотки сухого юмора: — Даже если некоторые из них нелепы.

Я моргнула, отстраняясь ровно настолько, чтобы взглянуть на него:

— Прошу прощения?

— Покупка этого коттеджа, для начала.

Я фыркнула, слегка толкнув его в грудь:

— Эй, вообще-то сейчас он во вполне приличном состоянии!

— Ага, благодаря мне.

— Эй, я тоже помогала! — запротестовала я, чем заслужила лишь насмешливый смешок.

— Ладно, — уступил он, и тень улыбки тронула его губы. — Ты немного помогла.

— Сойдёт и это, — пожала я плечами, но стоило мне это сказать, как груз недавних событий снова навалился на меня. Мои пальцы инстинктивно потянулись к жемчужине на шее, оглаживая её поверхность, пока слова Хьюго и прежние подозрения Октавиуса складывались воедино.

Официантка.

Это она навела его на след, и если она была знакома с Хьюго, то не оставалось сомнений: он рассказал ей, кто я на самом деле… вернее, кем я не являлась.

— Так, — медленно произнесла я, когда прежний прилив адреналина начал спадать. — Я знаю, что сейчас нахожусь на волне победной эйфории, но у нас всё ещё есть большая проблема.

— Какая? — спросил он, и выражение его лица мгновенно посуровело.

— Та официантка. Она знает, что мне здесь не место. И если она расскажет кому-то ещё…

— Я уже говорил тебе, — перебил Октавиус. — Я никому не позволю причинить тебе вред. И если для этого мне придётся запугать городской совет, чтобы тебе разрешили остаться, я это сделаю.

Короткий смешок сорвался с моих губ вопреки всему:

— Спасибо, но не думаю, что это так работает. — Я оглядела коттедж, затем снова посмотрела на него, когда реальность вновь дала о себе знать: — Чисто технически я даже не могу получить здесь гражданство, не говоря уже о владении недвижимостью в городе, к которому я не принадлежу.

— Ты принадлежишь мне, — тут же ответил он. — И я позабочусь о том, чтобы они это уяснили.

— Но разве это что-то изменит? Только потому, что мы встречаемся? Должно же быть что-то ещё.

Октавиус замолчал. Это не было привычным напряжённым, контролируемым молчанием — в нём сквозило нечто более мягкое. Нерешительное. Что, исходя от него, даже слегка настораживало.

Я прищурилась, глядя на него:

— Что?

Он на миг отвёл взгляд, словно решая, стоит ли говорить, а затем медленно выдохнул:

— Ну, — произнёс он, потирая затылок жестом, казавшимся странно человеческим для существа с восемью дополнительными конечностями, — ты права. Тут есть кое-что ещё.

Ну ещё бы.

— Всегда есть что-то ещё, — пробормотала я. — Говори.

Его взгляд вернулся к моим глазам, и впервые за всё время нашего знакомства я была готова поклясться, что на его лице промелькнуло нечто похожее на застенчивость.

— Мина была не так уж неправа насчёт тех свадебных приглашений, которыми нас подкалывала.

Я моргнула раз, другой; смысл его слов доходил до меня на секунду дольше положенного, прежде чем всё встало на свои места. Всё моё тело замерло, пока я смотрела на него.

— Я смогу остаться, — медленно произнесла я срывающимся от осознания голосом, — если выйду за тебя замуж?

— По закону, — уточнил он. — Согласно законам Бухты Полумесяца, это даст тебе гражданство.

Моё сердце снова заколотилось, но на этот раз по совершенно иной причине:

— Это… это предложение?

— Только на бумаге. Мы по-прежнему можем никуда не торопиться. Это не обязано ничего менять между нами, если только мы сами того не захотим. — Он запнулся, и его голос стал чуть мягче: — Это просто… защитит тебя.

Тепло затопило меня от его слов, и прежде чем я успела подумать, я бросилась ему на шею, обвивая её руками и целуя его.

— Я с радостью выйду за тебя, — произнесла я ему в губы, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза, — если это значит, что я смогу остаться здесь и продолжать с тобой встречаться.

— Встречаться с собственным мужем, — поддразнил он. — То, о чём мечтают все женщины.

— Я всегда мечтаю о тебе, — парировала я, вовлекая его в новый поцелуй, прежде чем снова слегка отстраниться и поймать его взгляд. — А что касается игры в семью ради поддержания легенды, — добавила я игривым тоном, склоняясь ближе, — я уже домовладелица.

— Учитывая, что я помогал тебе строить этот дом, я бы сказал, что у нас уже есть веские аргументы для совета.

Я наигранно ахнула от возмущения:

— Ты хочешь сказать, что заслуживаешь часть лавров за мой тяжкий труд?

— Я хочу сказать, — возразил он, — что без меня это место рухнуло бы прямо тебе на голову.

Я прищурилась, удерживая взгляд на секунду, прежде чем улыбка всё же пробилась наружу:

— Ладно, уговорил, — уступила я. — Можешь забрать себе… тридцать процентов заслуги.

— Тридцать?

— Тридцать пять, — щедро поправилась я.

Он покачал головой, хотя слабая улыбка тронула его губы:

— Договорились.

Я снова прильнула к нему, положив ладони ему на грудь и глядя снизу вверх, пока реальность происходящего наконец окончательно настигала меня самым прекрасным образом. Свободная. В безопасности. А теперь ещё и… возможно, помолвленная.

— Если начистоту, это самое нетрадиционное предложение руки и сердца на свете, — поддразнила я. — Мне хоть кольцо полагается?

— Кара…

— Я просто к слову, — невинно продолжила я. — Если нам нужно убедить совет и если мы действительно на это идём…

Одно из его щупалец легко обвило мою талию, притягивая ещё чуть ближе.

— Мы на это идём, — твёрдо произнёс он без тени сомнений в голосе. — Так что какое бы кольцо ты ни захотела, ты его получишь.

— Чудно, — промурлыкала я. — Тогда я хочу бриллиант огранки «груша» в белом золоте, на тонком ободке и с едва заметной дорожкой мелких камней по бокам. На усмотрение дарителя.

Он тихо выдохнул — не то со смешком, не то с недоверием:

— Какая требовательная, — сказал он, не ослабляя объятий. — Но если ты этого хочешь, я всё устрою.

— Тогда я согласна на эти условия, — произнесла я с мягкой улыбкой. — Если ты тоже на них согласен.

— Это была моя идея. Конечно я согласен. — Его губы коснулись моего лба нежным поцелуем, прежде чем он наклонился ближе и прошептал прямо мне на ухо: — Потому что я не представляю, как проснусь в этом городе, если в нём не будет тебя.

— Тогда, раз мы сходимся во взглядах… да, я согласна выйти за тебя замуж. — Я склонила голову набок, и мой тон стал чуть более игривым: — Но я хочу подарок в честь помолвки авансом.

— Всё что угодно, — ответил он без колебаний.

— Ты должен попробовать ужин, который я приготовила специально для тебя.

Он замер, затем одарил меня невозмутимым взглядом:

— Мы ещё не женаты, Кара. Если отравишь меня, не получишь по моей страховке ни цента.

Мы оба рассмеялись, и на миг всё стало простым и лёгким, будто всего этого вечернего кошмара никогда и не было.

— Ладно, но раз уж ты не хочешь проглотить мою еду, я хочу, чтобы ты поглотил кое-что другое. — Я подмигнула ему, уже наблюдая за тем, как меняется выражение его лица.

— Предлагаешь мне моё любимое блюдо? — усмехнулся он, и в его голосе зазвучало нечто порочное. — Пожалуй, я не стану отказываться.

Прошло шесть месяцев, и каким-то образом изменилось абсолютно всё… и в то же время не изменилось ровным счётом ничего.

Совет оказалось на удивление легко убедить. Я шёл туда полностью готовым к сопротивлению, спорам, затяжным дебатам о законе, традициях и том очевидном факте, что Кара — человек и попала в Бухту Полумесяца при обстоятельствах, которые были, мягко говоря, сомнительными.

Я ожидал, что мне придётся бороться за неё не на жизнь, а на смерть, но вместо этого они выслушали меня. И когда я сказал им, что люблю её и намерен на ней жениться, что-то переменилось. Это не было мгновенным одобрением. У совета всё ещё оставались условия, их бесконечная потребность поддерживать порядок и хранить то хрупкое равновесие, от которого, по их мнению, зависела Бухта Полумесяца. Но в конце концов они дали согласие. Длительная помолвка, сказали они. Время понаблюдать за нами, чтобы убедиться, что это не было импульсивным решением.

Словно в Каре хоть что-то когда-либо было настолько простым, чтобы называться импульсивным.

В то время помолвка была практичным решением, просто способом удержать её здесь. Но где-то между тогда и сейчас она перестала казаться формальной договорённостью и стала ощущаться настоящей. Я не хотел торопить события, но не хотел и притворяться, будто всё это не неизбежно.

Я слегка откинулся на спинку стула, обводя взглядом коттедж.

Наш коттедж.

Официально я переехал два месяца назад, хотя, по правде говоря, проводил здесь большую часть ночей задолго до этого. Постепенно это место перестало быть сугубо её пространством и стало нашим общим. До Кары я предпочитал тишину и размеренность. Теперь же я ловил себя на том, что жажду слышать звуки её шагов по коттеджу — то, как она наполняла его собой, даже не пытаясь. То, как она разговаривала за работой: половину адресовала мне, а вторую половину просто думала вслух.

Я слегка шевельнулся на стуле, переводя взгляд на кухню, где она обосновалась уже непозволительно долго. Когда я наконец взглянул на настенные часы, то понял, сколько прошло времени, и одного этого было достаточно, чтобы насторожиться.

— Не смей сюда заходить! — внезапно крикнула она, словно уже знала, что я собираюсь встать и выяснить масштабы сотворённого ею хаоса.

— Я и не планировал, — соврал я, устраиваясь обратно на стуле.

— Вот и славно, потому что это сюрприз.

— Меня глубоко тревожит, что под этим кроется.

— Жить будешь, — уверенно заявила она.

Что ж, это было весьма спорно.

Я запрокинул голову, на мгновение уставившись в потолок, пока слабая улыбка трогала мои губы. Я прислушался к звукам, доносившимся с кухни: хаотичные движения, звон посуды, редкие невнятные комментарии или ругательства, которые я не мог разобрать, — и, блять, я обожал этого человека.

— Всё! — позвала она. — Теперь можешь зайти.

Я поднялся на ноги и направился на кухню, но замер в тот же миг, как переступил порог, потому что выглядело всё… на самом деле неплохо.

Я слегка прищурился, не в силах избавиться от подозрений:

— Что ты сделала?

Она упёрла руки в бока с явно оскорблённым видом:

— Приготовила еду, — сказала она. — Совершенно одна.

— Звучит не то чтобы обнадёживающе.

Смешок сорвался с моих губ, за что в ответ я получил картинное закатывание глаз.

— Просто сядь и попробуй.

Пахло вкусно, и это само по себе было в новинку настолько, чтобы вызвать подозрения. И всё же, сев за стол и глядя на еду перед собой, я наконец набрался смелости, чтобы сделать осторожный укус, медленно пережёвывая и полностью ожидая, что пожалею об этом.

Вкус раскрылся почти мгновенно — тёплый и насыщенный. Говядина была нежной и идеально приготовленной, покрытой густой, слегка сладковатой глазурью на основе соевого соуса, напомнившей мне о доме. На вкус это напоминало гюдон — тонкие ломтики говядины, тушённые с луком в соевом соусе, мирине и бульоне, пропитывающие рис под ними. Просто, но на удивление превосходно исполнено.

— Ты сама это приготовила? — спросил я, глядя на неё снизу вверх и всё ещё слегка шокированный тем, что ей удалось провернуть подобное.

Её лицо мгновенно озарилось, словно она затаила дыхание в ожидании моей реакции:

— Я же говорила, что тренировалась!

Я отломил ещё кусочек, на этот раз без колебаний:

— Это действительно очень вкусно.

Её глаза расширились:

— Погоди, правда?

— Да, — ответил я, уже потянувшись за добавкой.

Кара так и засияла, и я поймал себя на том, что улыбаюсь вместе с ней, потому что её счастье насыщало ничуть не меньше самого ужина.

Ужин перетёк в смех, а смех смягчился в нечто более тихое — ту самую лёгкость, что установилась между нами за последние шесть месяцев настолько естественно, что я больше не подвергал её сомнению.

Мы вместе убрали посуду — вернее, убирал я, пока Кара пыталась помочь, но в итоге отвлеклась на середине, увлечённо рассказывая историю о том, что видела в городе ранее в тот день.

К тому времени как мы вышли наружу, ночь уже опустилась на Бухту Полумесяца; прохладный воздух ласкал кожу, а далёкий шум океана манил меня тем волшебным образом, как делал это всегда.

— Мне нужно немного сбросить лишнее, — сказал я ей, бросив взгляд в её сторону, когда мы пошли по знакомой тропе. — Ничего серьёзного. Просто хочу сегодня чувствовать полную ясность.

— Только если мне разрешат посмотреть, — настояла она, хотя мы оба знали, что она смотрела всегда. Это завораживало её с самого начала; она наблюдала с тем же тихим благоговением, словно это было чем-то необыкновенным, а не тем, что когда-то казалось мне обыденностью.

Но сегодня у меня была причина позволить ей наблюдать чуть внимательнее.

Мы спустились к бухте, где прилив накатывал на берег медленными, размеренными толчками. Я вошёл в воду; мои щупальца скользнули под поверхность, пока магия начинала пробуждаться.

Я принялся медленно сбрасывать напряжение, отпуская накопившуюся за день тяжесть контролируемыми волнами. Серебристый и лазурный свет разлился по воде, изгибаясь и перетекая в текучие светящиеся узоры. Однако на этот раз я не позволил ему рассеяться. Вместо этого я удерживал его на месте, направляя и придавая форму с большей сосредоточенностью, чем когда-либо прежде, чтобы убедиться, что всё получится безупречно.

Свет сгущался, изгибаясь и сплетаясь в толще воды, пока я аккуратно преобразовывал его во что-то новое. Я уже чувствовал, как за моей спиной обостряется её внимание, пока она пыталась понять, что я делаю, когда я позволил сияющим нитям сложиться в очертания… нет, не в узоры.

В буквы.

Я не торопился, давая каждой букве закрепиться, позволяя магии двигаться с ювелирной точностью, пока послание, которое я выводил на воде, не стало совершенно очевидным — предназначенное для неё и только для неё.

Кара, ты выйдешь за меня замуж?

Я не стал сразу оборачиваться к ней лицом, потому что в этом не было нужды. Резкий вдох за моей спиной сказал мне обо всём, когда она шагнула в воду, проходя мимо меня и стремясь ближе, словно ей нужно было разглядеть вблизи созданное для неё послание.

Медленно я опустился на одно колено позади неё; мелководный прилив мягко омывал мои ноги, пока я лез в карман и доставал маленькую коробочку, которую носил с собой последнюю неделю. Я держал её ровно, даже когда нечто непривычное и тревожное сжалось в груди, когда волнение наконец настигло меня.

— Кара, — начал я, и она тут же обернулась; её глаза уже блестели в лунном свете от свежих слёз, катившихся по щекам. — Я знаю, что мы помолвлены уже шесть месяцев, но я хочу сделать всё как положено. Не ради совета. Не ради закона. — Мой взгляд встретился с её взглядом: — А ради нас.

Я медленно вдохнул, но прохладная вода у кожи ничуть не остужала нараставший внутри жар предвкушения.

— Я хочу знать, согласишься ли ты по-настоящему стать моей женой.

На мгновение она замерла, не двигаясь и не говоря ни слова. Она просто стояла, пока слёзы продолжали катиться по её щекам. Затем я услышал её голос — сперва почти шёпот, звучавший всё громче по мере того, как волнение охватывало её:

— Да. Да, конечно я выйду за тебя!

Моё тело отозвалось прежде, чем разум успел осознать происходящее: щупальца двинулись по наитию, обвиваясь вокруг неё, пока я отрывал её от земли и прижимал к себе. Она рассмеялась, и этот звук мягким эхом отозвался от скал, когда я закружил её, не в силах сдержать нахлынувшую бурю чувств.

Когда я наконец опустил её на ноги, наши губы слились с той силой, которая говорила обо всём, что было неподвластно словам.

— Мина была права, — задыхаясь, произнесла она.

— Я начинаю думать, что в ней больше от морской ведьмы, чем от морского змея, — пробормотал я, заслужив в ответ её тихий смех. Я поднял руку, мягко проведя большим пальцем по её щеке, находя опору в ней, в тепле её кожи и в реальности всего того, что мы построили вместе. — Я люблю тебя, Кара.

— Я тоже люблю тебя, Октавиус.

И стоя там, окутанные сиянием океана, оставив прошлое позади и глядя в простирающееся впереди будущее, я знал с абсолютной уверенностью: вот оно. Здесь было её место. Здесь было моё место. Сплетённые в жизни, о желании которой я даже не подозревал, пока она не вошла в неё и не изменила всё.

Это был дом. Это было всё. И это было только началом.

1. Селки и колдовство — Эли Холлис (Dream Team)