Запах серы въелся в ноздри, кажется, на всю оставшуюся жизнь.

Я стояла у покосившегося дощатого прилавка, изображая почтенную травницу, и смотрела, как таможенный орк в потертой кожаной броне лениво перебирает мои сопроводительные документы. Точнее, один документ. Точнее, огрызок бумаги, который я вчера ночью собственноручно состарила при помощи чайной заварки, свечного воска и отчаянной молитвы всем богам, до которых смогла дотянуться.

За моей спиной высились десять мешков с удобрениями. «Ускоритель роста-5», запрещенный к ввозу на территорию Степи согласно параграфу сто тридцать седьмому Торгового уложения*. Параграф я знала наизусть, как и полагалось любой уважающей себя контрабандистке. Знала — и все равно стояла здесь, потому что выбора не осталось. Либо я провожу этот груз через границу и получаю деньги, достаточные, чтобы заткнуть самую голодную долговую пасть, либо мое поместье уйдет с молотка еще до первого снега.

— Значит, подарочный набор травницы, — произнес таможенник, шевеля губами. Клыки у него были сточены, что верный признак возраста и бюрократической выслуги. — Пункт назначения?

— Деревня Сухие Камни, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У моей тетушки ревматизм. Очень болотная местность. Очень сырая. Тетушка страдает.

Я улыбнулась. У меня хорошая улыбка: открытая, чуть застенчивая, с ямочками на щеках. Таможенник посмотрел на меня, хмыкнул и вернулся к документам.

Сухие Камни действительно существовали — крошечная деревушка на отшибе, где у меня действительно жила троюродная тетка, с которой мы не разговаривали уже лет десять. Но вряд ли орк станет проверять. Орки вообще не любят углубляться в человеческие земли без крайней необходимости. Им проще поверить в ревматизм*.

— Воспаление суставов, — прочитал таможенник по слогам. — Лечебные травы. Ромашка, зверобой, мята перечная…

Он поднял на меня взгляд. Маленькие глазки, глубоко посаженные под тяжелыми надбровными дугами, смотрели с ленивым подозрением.

— И всё?

— А что ещё нужно от подарочного набора? — Я пожала плечами, стараясь, чтобы движение вышло легким и беззаботным. — Тетушка у меня неприхотливая. Ей главное, простое внимание.

Где-то вдалеке, за дощатыми стенами таможенного поста, скрипнула телега. Ветер донес запах степного разнотравья, смешанный с конским потом и дымом далеких костров. Пограничный пост стоял на нейтральной полосе — несколько покосившихся строений, обнесенных частоколом, и шлагбаум, выкрашенный в цвета Степного Ханства: охряный* и черный. Днем здесь было почти уютно, если не считать вооруженных орков, слоняющихся вдоль ограды с видом смертельно скучающих хищников.

Таможенник вздохнул, явно прикидывая, стоит ли связываться. Я его понимала. Конец смены, солнце клонится к закату, в котелке булькает похлебка, а тут какая-то человеческая девица с дурацкими травами. Проще пропустить.

— Ладно, — сказал он наконец. — Открывай один мешок. Для проформы.

Внутри у меня всё оборвалось и рухнуло куда-то в пятки.

— Зачем же? — Я попыталась сохранить улыбку. — Травы выдохнутся. Тетушка расстроится.

— Приказ, — отрезал орк, и в его голосе впервые прорезалось что-то, напоминающее служебное рвение. — Открывай, или я сам.

Мои пальцы сжались на завязках ближайшего мешка. В голове вихрем пронеслись варианты: подкуп? Нет, орки не берут взяток, это первое, что вбивают в голову любому, кто пытается иметь с ними дело. Угрозы? Смешно. Бежать? Поздно, да и мешки не бросишь, ведь в них вся моя жизнь, а точнее, всё, что от нее осталось.

— Хорошо, — сказала я медленно, развязывая шнуровку. — Только вы потом не жалуйтесь. У меня там, помимо прочего, сушеная крапива. Очень аллергенная.

Таможенник хмыкнул и шагнул ближе.

И в этот момент я почувствовала его.

Не услышала, не увидела, а именно почувствовала. Затылком, кожей, каким-то древним инстинктом, доставшимся в наследство от прабабок-ведуний. Легкое изменение давления, почти неслышный хруст гравия под подошвами, запах, который был не резкий, не животный, а тонкий, почти неуловимый: смесь сандалового дерева, старой бумаги и железа. Так пахнет библиотека, в которую принесли меч.

— Я продолжу, — раздался у меня над ухом спокойный, хорошо поставленный голос. — Отойдите, сержант.

Таможенник дернулся, вытянулся во весь свой немалый рост и отступил на два шага. Я обернулась.

Он стоял в дверном проеме, заслоняя закатное солнце. Высокий, даже для орка высокий, на полторы головы выше меня. Плечи, обтянутые черным форменным сюртуком, безупречно отглаженным и застегнутым на все пуговицы, несмотря на жару. Узкая талия, перехваченная ремнем с серебряной пряжкой. Длинные ноги в темных брюках, заправленных в высокие сапоги, начищенные до зеркального блеска.

Лицо — и вот тут я замерла, потому что ничего подобного раньше не видела.

Обычно орки выглядят именно так, как о них рассказывают: тяжелые челюсти, выступающие клыки, глубоко посаженные глаза под массивным надбровьем. Грубая сила, выплеснутая наружу. Но этот…

У него было узкое лицо с резкими, почти аристократическими чертами. Высокие скулы, прямой нос с легкой горбинкой, твердая линия рта. И глаза, не маленькие и заплывшие, а большие, серые, под тяжелыми веками, опушенными черными ресницами. В них читался ум: острый, цепкий, холодный. Клыки… я не сразу поняла, что с ними не так. А когда поняла, едва не присвистнула: они были подпилены. Не сточены, как у старых вояк, а именно подпилены, так аккуратно, ровно, словно он сознательно избавлялся от того, что делало его похожим на сородичей.

И очки. У него были очки: тонкая золотая оправа, круглые стекла, чуть затемненные. Орк в очках. Орк-клерк. Такого просто не могло существовать, но он стоял передо мной, живой и до жути реальный.

— Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш, — представился он, и его голос прокатился по помещению, как волна ледяной воды. — Отдел особых расследований. Кто занимается досмотром данного груза?

— Я, ваша милость, — пробормотал сержант, вжимая голову в плечи.

— Свободны.

Таможенника как ветром сдуло. Я осталась стоять у прилавка, сжимая в пальцах завязки мешка, и чувствовала, как сердце проваливается куда-то в район желудка. Старший следователь. Отдел особых расследований. Это очень, очень плохо. Это настолько плохо, что хуже могло быть только появление боевого мага или налогового инспектора.

Хотя, судя по выражению лица этого орка, налоговый инспектор тоже где-то рядом.

— Арьяна Варг, — произнес он, и я вздрогнула, хотя не должна была. — Владелица поместья Варг, приграничные земли, северо-восточный сектор. Два года назад вы унаследовали титул после смерти вашего дяди, барона Варга. С тех пор: четыре эпизода за мелкую контрабанду, два предупреждения, одно условное наказание.

Он говорил, не заглядывая в бумаги. Просто перечислял факты, глядя мне прямо в глаза.

— И вот вы снова здесь. С подарочным набором травницы. Для тетушки. С ревматизмом.

Последние слова он произнес с такой убийственной вежливостью, что у меня заныли зубы.

— У тетушки действительно ревматизм, — сказала я, цепляясь за остатки самообладания. — И я действительно травница. У меня и лицензия есть. Где-то.

— Не сомневаюсь. — Он сделал шаг вперед. Движение было плавным, текучим, так хищник перемещается в траве, не потревожив ни травинки. — И всё же позвольте полюбопытствовать.

Его рука скользнула к поясу. Я ожидала увидеть оружие — меч, кинжал, что-нибудь тяжелое и смертоносное. Но вместо этого он извлек из кожаного чехла тонкий металлический стилет: длинный, узкий, похожий на вязальную спицу, только остро заточенный.

— Что вы делаете? — спросила я, отступая.

— Провожу выборочный досмотр.

Он подошел к мешкам. Я смотрела, как его пальцы — длинные, с аккуратно подстриженными ногтями — касаются грубой мешковины. Он не рвал, не вспарывал с варварской жестокостью, как это сделал бы любой другой орк. Вместо этого он аккуратно проткнул ткань кончиком стилета и повернул инструмент, расширяя отверстие.

Из мешка потянуло серой.

Он наклонился, принюхался. Поправил очки, движение было машинальным, почти человеческим.

— Мадам, — произнес он, выпрямляясь, и в его голосе звучала та же убийственная вежливость. — Ваш чай взрывоопасен.

На его ладони лежала щепотка серого порошка. «Ускоритель роста-5». Концентрированный. Достаточно, чтобы поднять урожай на моем северном поле за неделю. И достаточно, чтобы разнести этот таможенный пост в щепки, если добавить правильный катализатор.

Мои глаза встретились с его глазами. Серый лед против зеленого пламени. Пауза длилась не больше секунды, но за эту секунду я успела передумать тысячу мыслей, включая ту, где я бросаюсь бежать, и ту, где я пытаюсь его задушить, и ту, где я просто сажусь на пол и начинаю рыдать.

— Это не чай, — сказала я.

— Я заметил.

— Это… это лечебный порошок. От ревматизма. Новейшая разработка. Тетушка, знаете ли, очень прогрессивная.

Он смотрел на меня. Просто смотрел без гнева, без насмешки, даже без особого интереса. Так смотрят на букашку под микроскопом: любопытно, но не более.

— Госпожа Варг, — сказал он наконец. — Вы лжете. Вы лжете плохо, неубедительно и, что самое печальное, незаконно. Я вынужден попросить вас проследовать за мной для составления протокола.

Он сделал еще один шаг. И еще. И в этот момент я поняла, что сейчас он возьмет меня за локоть и уведет в глубину поста, где провонявшие чернилами кабинеты и решетки на окнах, и тогда всё действительно закончится — не только моя авантюра с удобрениями, но и поместье, и титул, и последние крохи того, что моя семья собирала поколениями.

Нет.

Я отступила на шаг. Потом еще на один.

— Госпожа Варг, — начал он, и в его голосе прорезалась сталь. — Не усугубляйте.

Но я уже не слушала. Мои пальцы скользнули в карман потертого дорожного плаща и сомкнулись на маленьком стеклянном флаконе. Катализатор. Всего несколько капель и «Ускоритель роста» превращается в высокоэнергетическую смесь, которая горит жарко, ярко и очень дымно. Я всегда носила катализатор с собой, на всякий случай. В прямом смысле.

— Простите, — сказала я, пятясь к мешкам. — Но тетушка очень ждет.

И швырнула флакон об пол.

Стекло разбилось с тихим звоном. Катализатор растекся по доскам, смешиваясь с просыпавшимся из мешка порошком. На секунду ничего не происходило, только резкий химический запах ударил в ноздри. А потом…

Бах!

Мешки вспыхнули все разом — не взорвались, а именно вспыхнули, выбрасывая вверх столбы густого серого дыма. Я рванулась в сторону, пригибаясь, и побежала к задней двери, которую заприметила еще входя. За спиной гремели крики, топали сапоги, кто-то орал «Пожар!», но я уже вылетела наружу, в прохладный вечерний воздух, и помчалась вдоль частокола, не разбирая дороги.

Перед тем как нырнуть в заросли колючего кустарника, я обернулась, всего на миг.

Сквозь клубы дыма, затянувшие таможенный пост, я увидела его. Он стоял на том же месте, не двигаясь. В одной руке стилет, в другой — очки, которые он успел снять. И он смотрел мне вслед.

Не бежал. Не кричал. Просто смотрел.

А потом я нырнула в кусты, и ночь сомкнулась вокруг меня, пахнущая полынью, пылью и горьким дымом моей погубленной контрабанды.

Где-то позади затихали крики. Я бежала, спотыкаясь о корни, раздирая плащ о ветки, и думала только об одном — об этом взгляде. Спокойном, холодном, оценивающем. Так смотрят не на преступника. Так смотрят на уравнение, которое нужно решить. На задачу, у которой есть решение, просто его пока не видно.

И от этого взгляда мне было страшнее, чем от погони, чем от тюрьмы, чем от потери поместья.

Потому что я знала — он меня найдет.

Старший следователь Грраш стоял посреди дымящихся развалин таможенного поста и смотрел на то, что осталось от десяти мешков «подарочного набора». Осталось немного: обугленная мешковина, лужицы расплавленного стекла и едкий запах серы, от которого слезились глаза.

Вокруг суетились таможенники, заливая водой тлеющие доски. Сержант, которого он отослал четверть часа назад, топтался рядом и бубнил что-то про «эту бешеную человеческую девку», про «никогда такого не было» и про «я же сразу понял, что дело нечисто».

Грраш его не слушал.

Он вытер стилет о край сюртука, аккуратно убрал его в чехол на поясе, водрузил очки на переносицу и извлек из внутреннего кармана маленькую записную книжку в кожаном переплете. Книжка была потрепанная, с заложенной между страницами закладкой из телячьей кожи. Он раскрыл ее на чистой странице и достал из другого кармана тонкую металлическую ручку с пером.

Почерк у него был мелкий, убористый, почти каллиграфический.

«Арьяна Варг, — написал он. — Человек, женщина, предположительно 24–26 лет. Владелица поместья Варг. Четыре эпизода контрабанды. Особые приметы: рост средний, телосложение худощавое, волосы темные, глаза зеленые. Характер: вспыльчивый, склонность к импульсивным решениям. Тактический арсенал: магия земли (предположительно, уровень ниже среднего), знание химических катализаторов, отличное ориентирование на местности. Опасна. Непредсказуема. Характер — огонь. В буквальном смысле».

Он перечитал последнюю строчку. Что-то в ней было не то — слишком образно, слишком… по-человечески. Он зачеркнул «В буквальном смысле», секунду подумал и написал заново: «При контакте с реактивами образует горючие смеси. Склонность к поджогам».

Так лучше. Точнее. Сухо.

Грраш закрыл книжку, убрал ее в карман и повернулся к сержанту, который всё еще что-то бормотал.

— Сержант.

— Да, ваша милость?!

— Подготовьте подробный отчет о происшествии. С указанием точного времени, списка свидетелей и перечня утраченного имущества. Срок — два дня.

— Будет сделано, ваша милость!

— И еще.

Он помолчал, глядя в темноту за частоколом — туда, где скрылась беглянка. Где-то там, за полосой колючего кустарника, начинались человеческие земли. Пыльные дороги, нищие деревни, покосившиеся усадьбы с прохудившимися крышами. И одно конкретное поместье, которому, судя по документам, давно пора было перейти в собственность Степного Ханства за долги.

— Запросите в канцелярии дело по поместью Варг. Полную выписку. Налоговую историю, долговые обязательства, судебные иски. Всё, что есть.

Сержант моргнул.

— Думаете, она там?

Грраш поправил очки. В свете догорающего пожара его стекла блеснули оранжевым, как глаза хищника, отражающие пламя.

— Сержант, — сказал он негромко, и в его голосе не было ни угрозы, ни азарта, ни даже особого интереса. Только холодная, математическая уверенность. — Она не просто там. Она загнана в угол. Долги, контрабанда, теперь еще и поджог государственного имущества. У нее нет выхода. И когда у человека нет выхода, он делает глупости. А я, — он достал из кармана платок и аккуратно протер запотевшие стекла, — я умею ждать.

Где-то в ночи, за холмами, поросшими ковылем, одинокая фигура пробиралась сквозь заросли терновника, хромая и ругаясь сквозь зубы. Арьяна Варг не знала, что в этот самый момент ее имя уже внесено в маленькую кожаную книжку — не в графу «Особо опасные преступники», а в другую, не предусмотренную никакими таможенными уставами.

В ту графу, которую Грраш пока никак не называл, но которую впоследствии — много недель спустя — мысленно озаглавит: «Переменные, не поддающиеся расчету».

Поместье Варг умирало.

Не быстро, не героически — не так, как умирают солдаты на поле боя, сжимая в руках знамя. Оно умирало медленно, мучительно, по-стариковски: с проседающими балками, осыпающейся штукатуркой и запахом сырости, который не могли вытравить никакие травы. Я знала этот запах с детства — он въелся в стены задолго до того, как я унаследовала титул. Задолго до того, как дядя слег с лихорадкой и уже не поднялся. Задолго до того, как я осталась одна.

Я проснулась от холода.

Октябрь в приграничье — это не золотая осень с кленовыми листьями и уютным дымком из труб. Октябрь в приграничье — это серое небо, моросящий дождь и ветер, который завывает в щелях рассохшихся рам, как голодный пес. Я лежала под тремя одеялами, натянув их до подбородка, и смотрела, как изо рта вырывается пар.

— Твою ж…

Я резко села, сбрасывая одеяла. В комнате было темно — свеча, которую я забыла задуть перед сном, давно догорела, оставив только лужицу воска на прикроватном столике. Я поежилась, нащупала босыми ногами стоптанные шерстяные тапки и подошла к окну.

За окном был туман. Густой, белесый, почти осязаемый. Он клубился над землей, заползая в овраги, окутывая стволы старых яблонь, которые тянули к небу скрюченные ветви, похожие на пальцы нищенки. Сад был заброшен еще при дяде, и с тех пор никто не ухаживал за деревьями. Яблоки падали на землю и гнили, удобряя почву для будущего урожая, который никто не соберет.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу.

В дальнем конце сада, за покосившейся оградой, темнели поля. Мои поля. Мои, но одновременно уже не мои. Шесть акров пахотной земли, которую мой прадед получил за службу короне, а мой дед засеивал пшеницей и ячменем. Сейчас на этих полях рос только чертополох, да и тот какой-то чахлый.

Я отвернулась от окна, подошла к умывальнику и плеснула в лицо ледяной водой. Помогло. Мысли прояснились, хотя общая картина от этого яснее не стала, а, наоборот, сделалась еще мрачнее, как если бы кто-то взял и старательно обвел углем все трещины в моей жизни.

Вчерашний побег с таможни казался полузабытым кошмаром. Я помнила его урывками: дым, крики, колючие кусты, раздирающие плащ, долгая дорога в обход по оврагам, чтобы не оставить следов. Поместье встретило меня тишиной и темнотой. Я забралась в постель, не раздеваясь, и провалилась в сон, больше похожий на обморок.

А сегодня наступило сегодня. И вместе с ним — последствия.

Я натянула шерстяное платье (темно-зеленое, поношенное, с заплаткой на локте), заколола волосы костяным гребнем и спустилась вниз.

Кухня поместья Варг когда-то была сердцем дома. Огромная печь, сложенная из красного кирпича, занимала целую стену. Над печью висели пучки сушеных трав, источавших тонкий аромат мяты, шалфея и еще чего-то, кажется, полыни. Массивный дубовый стол, за которым когда-то собиралась вся семья, теперь был пуст, если не считать кружки с отбитой ручкой и тарелки с засохшими хлебными корками.

За столом сидела Уна.

Уна была моей единственной служанкой, и, по совместительству, моим единственным другом. Ей было далеко за пятьдесят, но выглядела она старше: лицо изрезано морщинами, руки были узловатые, с набухшими венами, спина сгорблена годами работы на чужих кухнях. Она служила в поместье еще при моем дяде, а до того — при моем деде. И, похоже, твердо решила пережить здесь всех Варгов до единого.

— Доброе утро, госпожа, — сказала она, не поднимая головы.

Перед ней лежала стопка бумаг, и она перебирала их с таким видом, словно это были не счета и долговые расписки, а змеи, которые могут укусить в любой момент.

— Доброе, — буркнула я, наливая себе чай.

Чай был жидкий, заварку экономили уже вторую неделю. Я сделала глоток, поморщилась и села напротив Уны.

— Что у нас плохого?

— Всё.

— А хорошего?

— Хорошего нет. — Уна подняла на меня выцветшие голубые глаза. — Совсем нет. Я тут подсчитала, пока вы спали. Нам конец, госпожа.

Я отставила кружку и приготовилась слушать. Уна подсчитывала плохие новости с той же методичностью, с какой другие служанки пересчитывают столовое серебро. Медленно, тщательно, не пропуская ни одной детали.

— Кредит в Торговой гильдии, — начала она, загибая палец. — Триста золотых. Просрочка — четыре месяца. Я уж не говорю про проценты, которые капают каждую неделю.

Я молча кивнула. Триста золотых — это была сумма, которую дядя взял на ремонт крыши за три года до смерти. Крышу починили. Дядя умер. Кредит остался.

— Долг перед деревенским старостой за прошлогодние семена. Пятьдесят золотых. Он грозится подать в суд.

Еще кивок. Я помнила этот долг. Семена не взошли — то ли из-за погоды, то ли из-за истощенной почвы, то ли из-за того, что я не смогла активировать родовую магию земли так, как это делали мои предки. Я вообще много чего не могла из того, что могли они.

— Налог на землю за текущий год. Сто двадцать золотых. Срок уплаты — через три недели. Если не уплатим — пеня. Если не уплатим с пеней — конфискация.

— Я знаю, Уна.

— Тогда вы знаете, что мы на дне. — Она развела руками, и бумаги разлетелись по столу. — Простите, госпожа, но я не волшебница. Из воздуха деньги не сделаю. Даже если продадим всё, что осталось в доме, а осталось немного, то не наберем и половины.

Я смотрела на разбросанные бумаги. Счета, расписки, уведомления. Моя жизнь, сведенная к столбцам цифр. Итоговая сумма, которой у меня никогда не будет.

— Есть еще кое-что, — сказала Уна, и по ее тону я поняла, что вот оно, то самое хорошее, которое она приберегла напоследок.

— Говори.

— Вчера, пока вас не было, приходил гонец из уездного управления. Оставил вот это.

Она протянула мне конверт из плотной желтоватой бумаги с сургучной печатью. Я взяла его, перевернула и похолодела.

Печать была не человеческая. На сургуче оттиснут герб Степного Ханства: скрещенные копья на фоне восходящего солнца. Охряный воск и черный шнурок.

Я сломала печать и вытащила письмо.

«Уважаемая госпожа Варг,

В связи с просроченной задолженностью перед Торговой Гильдией и неуплатой земельного налога, уездное управление совместно с Администрацией Степного Ханства настоящим уведомляет вас о начале процедуры принудительного взыскания. Поместье Варг и прилегающие земли подлежат изъятию в пользу кредиторов в срок до первого ноября текущего года.

Однако, принимая во внимание ваше дворянское происхождение и стратегическое расположение поместья в приграничной зоне, вам предлагается альтернативный вариант урегулирования задолженности…»

Я оторвалась от письма и перевела дух. Альтернативный вариант — это хорошо. Альтернативный вариант — это шанс. Может быть, рассрочка? Может быть, отсрочка? Может быть, они согласятся подождать до следующего урожая?

Я продолжила читать и с каждой строчкой мои надежды таяли, как утренний туман за окном.

«…Государственная программа "Культурная интеграция", утвержденная совместным указом Его Величества короля Альрика III и Высокого Совета Степного Ханства, предоставляет дворянам приграничных земель право на сохранение родового имущества при условии заключения межрасового матримониального союза с представителем оркской администрации соответствующего уровня.

В вашем случае, госпожа Варг, предлагается рассмотреть кандидатуру налогового инспектора или иного должностного лица среднего звена, назначенного Степным Ханством для курирования данного сектора.

В случае вашего согласия все долговые обязательства аннулируются, а поместье получает статус "интегрированной территории" с соответствующими налоговыми льготами на период в десять лет.

В случае отказа — процедура взыскания будет продолжена в установленном порядке.

С уважением,

Канцелярия уездного управления,

Отдел межрасовых отношений»

Я дочитала, аккуратно положила письмо на стол и несколько секунд сидела неподвижно, глядя в стену. На стене висел выцветший гобелен с гербом рода Варг: серебряный колос на зеленом поле, перевитый девизной лентой. «Корнями — в землю, сердцем — в небо». Красивые слова. Никогда не понимала, что они значат, но звучало гордо.

— Госпожа, — позвала Уна. — Что там?

Я не ответила. Я перечитывала письмо, на этот раз медленно, вдумчиво, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Должен быть другой выход. Должен быть.

«Межрасовый матримониальный союз». Господи боже. Они это серьезно? Они хотят, чтобы я вышла замуж за орка? За налогового инспектора?

Перед моим мысленным взором возник образ: огромный клыкастый детина в кожаном переднике сидит за моим столом, чавкает, разбрасывает объедки и требует, чтобы я родила ему пятерых орчат. Или сколько там у них бывает? Десять? Двадцать?

Я тряхнула головой, отгоняя видение.

Нет. Нет, нет и еще раз нет.

Я — Арьяна Варг. Последняя из рода, пусть даже род давно растерял былое величие и позолоту. Мои предки сражались с орками на границе, а не заключали с ними брачные союзы! Мой прадед получил это поместье за доблесть в Пограничной войне. Он убил дюжину орков — собственноручно, мечом, в честном бою. И теперь его правнучка должна пойти под венец с одним из них, потому что не смогла вовремя заплатить налоги?

— Госпожа! — повторила Уна громче.

— Они предлагают мне замуж за орка, — сказала я вслух.

Повисла пауза. Долгая, тяжелая, словно само поместье затаило дыхание, вслушиваясь в наш разговор.

— И что вы ответите? — осторожно спросила Уна.

Я подняла на нее взгляд.

— Ты серьезно спрашиваешь?

— Я серьезно, госпожа. — Она смотрела на меня без тени улыбки. — Выбора у нас нет. Либо это, либо через три недели мы собираем вещи и уходим. И куда? В город? На что? Кому мы там нужны без денег, без связей, без профессии? Вы благородная, да, но благородных без гроша за душой в городе пруд пруди. А я старая, меня даже в служанки никто не возьмет.

Я молчала. Она была права и от этого становилось только горше.

— Я лучше с голоду помру, — сказала я наконец, — чем пущу в этот дом клыкастого.

— Красиво звучит, — согласилась Уна. — Надгробная надпись будет что надо. «Здесь лежит Арьяна Варг, которая предпочла голодную смерть браку с орком». Трогательно.

Я бросила на нее яростный взгляд, но она и бровью не повела. Уна вообще редко реагировала на мои вспышки — за столько лет привыкла.

— Вы поймите, госпожа, — продолжала она, пододвигая ко мне кружку с остывшим чаем. — Я не говорю, что это хорошо. Я не говорю, что это правильно. Я говорю, что это единственный выход. А когда выход один, выбирать не из чего.

— Всегда есть другой выход.

— И какой же? Поджечь еще один таможенный пост? Сбежать в степь? Ограбить караван?

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Крыть было нечем.

— Орки — это орки, — тихо сказала я после паузы. — Ты сама знаешь, какие они. Дикие, грубые, жестокие. Они едят сырое мясо. Они спят на шкурах. Они… они пахнут, Уна!

— От вас вчера тоже пахло, — невозмутимо заметила служанка. — Серой и дымом. Но я же не стала вас выгонять.

— Это другое!

— Конечно, другое. — Она вздохнула и принялась собирать разбросанные бумаги в аккуратную стопку. — Всегда другое, когда касается нас. А когда касается кого-то еще, то сразу дикие, грубые, жестокие. Может, они и не такие уж страшные. Я слышала, у них даже книги есть. И законы. И суды. Не всё же им мечами махать.

— Суды у них, — проворчала я, но уже без прежнего огня. — Законы. А сама говорила, что орки никогда не берут взяток. Ненормальные они, вот что я скажу. Нормальный человек всегда понимает, что к чему, а эти со своей честностью…

Договорить я не успела.

Входная дверь — тяжелая, дубовая, обитая железными полосами — содрогнулась от удара. Я вздрогнула и переглянулась с Уной. В такое время гости — всегда плохой знак.

— Кого там принесло? — пробормотала я, поднимаясь.

— Может, не открывать?

— А смысл? Если кредиторы, то дверь выломают. Если староста — тем более. Если орки… — Я осеклась. — Лучше открыть.

Я одернула платье, поправила выбившуюся прядь волос и пошла в прихожую. Каблуки стоптанных сапог стучали по каменному полу гулко и одиноко — как шаги в пустом склепе.

Дверь я открыла сама. Уна стояла за моей спиной, на всякий случай сжимая в руке тяжелую поварешку. Верный друг с поварешкой против целого мира.

На пороге стоял он.

Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш. Собственной персоной.

Я замерла. Буквально замерла — ноги приросли к полу, сердце пропустило удар. Он выглядел точно так же, как вчера, разве что сюртук был не черный, а темно-серый, и вместо стилета в руке он держал объемистую папку, перевязанную кожаным шнурком.

— Доброе утро, госпожа Варг, — произнес он, и его голос звучал до отвращения спокойно. — Надеюсь, вы хорошо спали.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Как вы… — начала я, но он перебил меня тем же тоном вежливым, холодным и не допускающим возражений:

— Вы сбежали с таможенного поста, оставив после себя горящий груз и административное правонарушение. Найти вас не составило труда: поместье Варг — единственное дворянское владение в радиусе пятидесяти миль. Вы ожидали, что я не приду?

— Я ожидала, что вы придете с солдатами, — сказала я, обретая дар речи. — С отрядом. С наручниками. С ордером на арест.

— С ордером? — Он чуть склонил голову, словно пробуя слово на вкус. — У меня нет ордера на арест. У меня ордер на аудит.

— Что?

— Аудит, — повторил он, и в его голосе мне почудилось что-то похожее на удовольствие. — Полная проверка финансово-хозяйственной деятельности поместья Варг за последние три года. Инвентаризация имущества, оценка земли, сверка налоговых деклараций.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Вы не арестовываете меня?

— Зачем? — Он поправил очки. — Вы нужны мне здесь. Как владелец поместья. Как лицо, ответственное за ведение документации. Как… как ценный информационный ресурс.

— Информационный ресурс, — повторила я деревянным голосом.

— Именно. Могу я войти? Или предпочитаете, чтобы мы беседовали на пороге? Второй вариант, должен заметить, противоречит протоколу. Согласно статье двенадцатой Инструкции о проведении выездных проверок, аудит должен осуществляться в помещении проверяемого лица.

Я стояла и смотрела на него. На его очки. На его безупречно отглаженный сюртук. На его папку. На его лицо, такое спокойное, бесстрастное, с холодными серыми глазами, которые смотрели на меня с выражением, которое я не могла расшифровать.

И вдруг меня разобрал смех.

Это был истерический смех — невеселый, нервный, на грани слез. Я стояла на пороге собственного умирающего дома, передо мной возвышался орк с папкой бухгалтерских документов, а у меня в кармане лежало письмо, предлагавшее мне замужество как единственный способ спастись. И этот орк собирался проверять мою отчетность. Мою! У которой последняя приходно-расходная книга была заполнена три года назад, да и то карандашом, на полях старого фолианта по фитосанитарным нормам.

— Проходите, — сказала я, отсмеявшись и вытирая глаза. — Чувствуйте себя как дома. Только прошу учесть: если вы найдете здесь хоть один документ в порядке, я съем свои сапоги.

Орк перешагнул через порог и в прихожей сразу стало тесно. Не потому, что он был огромным (хотя он и был), а потому, что от него исходила какая-то давящая энергия, как от грозовой тучи, готовой разразиться молнией. Он двигался аккуратно, почти изящно, стараясь ничего не задеть, но всё равно казалось, что стены раздвигаются, давая ему пройти.

Уна, увидев гостя, побледнела и отступила в тень кухни, прижимая поварешку к груди.

— Уна, — сказала я, оборачиваясь к ней, — это старший следователь Торговой Гильдии. Он здесь с аудитом. Приготовь, пожалуйста, что-нибудь перекусить.

— У нас ничего нет, — прошептала Уна, но, поймав мой взгляд, кивнула и исчезла на кухне.

Я повернулась к орку. Он стоял посреди прихожей и осматривался — внимательно, методично, как оценщик на аукционе. Его взгляд скользил по облупившимся стенам, по выцветшим гобеленам, по трещинам в потолке. Я вдруг остро осознала, какой разрухой веет от каждой детали этого дома, и мне стало стыдно. А потом — злость. Стыд и злость смешались внутри в ядовитый коктейль.

— Ищете что-то конкретное? — спросила я, скрещивая руки на груди.

— Нет, — ответил он. — Просто составляю первое впечатление.

— И какое же?

— Удовлетворительное. — Он помолчал. — Для здания, построенного восемьдесят лет назад и не видевшего капитального ремонта последние двадцать. Стены стоят. Крыша, судя по звуку дождя, пока не протекает. Уже неплохо.

Я хмыкнула. Не думала, что орк может разбираться в архитектуре. Хотя, судя по тому, как он говорил размеренно, ровно, без единого лишнего слова, он вообще много в чем разбирался. И это пугало.

— Пройдемте в гостиную, — сказала я. — Там хотя бы камин есть.

В гостиной было холодно — я не топила камин уже неделю, экономя дрова. Запах сырости здесь чувствовался острее, смешиваясь с ароматом старой мебельной политуры и пыли. Я указала гостю на кресло с протертой обивкой, а сама опустилась на диван, поджав под себя ноги.

Орк сел аккуратно, но всё равно кресло жалобно скрипнуло под его весом. Он положил папку на колени, развязал шнурок и извлек на свет кипу бумаг.

— Прежде чем мы начнем, — сказал он, — хочу прояснить одну вещь.

— Я вся внимание.

— Вчерашний инцидент на таможне. Поджог, побег, уничтожение контрабандного груза. Согласно протоколу, я обязан составить рапорт и передать его в уездное управление, что повлечет за собой открытие уголовного дела.

Я сглотнула. Вот оно. Сейчас он скажет, что всё это — просто прелюдия, что на самом деле он пришел арестовать меня, и тогда прощай, поместье, прощай, свобода, прощайте, глупые мечты о спасении.

— Однако, — продолжил он, и я задержала дыхание, — я этого не сделал.

— Почему? — выдохнула я.

— Потому что уголовное дело — это долго, бюрократично и, откровенно говоря, невыгодно. Вы сядете в тюрьму, поместье отойдет кредиторам, а я потеряю доступ к информации, которая может оказаться полезной для моего основного расследования.

— Какого расследования?

— Расследования деятельности нелегального картеля, занимающегося контрабандой запрещенных магических удобрений. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Ваш вчерашний груз. «Ускоритель роста-5». Где вы его взяли?

Я молчала. В голове крутились мысли — быстрые, лихорадочные, как белки в колесе. Он не арестовывает меня. Ему нужна информация. Это шанс, такой крошечный, но шанс.

— Если я вам расскажу, — медленно проговорила я, — что я получу взамен?

— Ничего, — ответил он. — Кроме моего… расположения.

— Расположения? — Я усмехнулась. — Звучит так, будто вы делаете мне предложение.

Он даже бровью не повел.

— Я не делаю вам предложение, госпожа Варг. Я предлагаю вам сделку. Вы сотрудничаете со следствием, а я закрываю глаза на ваши прошлые правонарушения. По крайней мере, на те, которые не связаны с основным делом.

— И сколько их?

— Четыре эпизода контрабанды за последние два года. Мелких. Два предупреждения. Одно условное наказание. — Он перечислял это всё так же бесстрастно, как утром на таможне, и от этой бесстрастности у меня мурашки бежали по коже. — Судя по состоянию поместья, контрабанда была для вас не развлечением, а вынужденной мерой. Я не вижу смысла усугублять ваше положение.

— Как благородно, — сказала я, не скрывая иронии.

— Как рационально, — поправил он.

Мы смотрели друг на друга. Серые глаза против зеленых. Холодный расчет против отчаянной бравады. За окном шумел дождь, и где-то наверху, под самой крышей, завывал ветер, так жалобно, словно само поместье оплакивало свою судьбу.

И вдруг я поймала себя на мысли, что сижу и разглядываю его лицо — это странное, почти человеческое лицо с резкими чертами и внимательными глазами. Подпиленные клыки. Очки в тонкой оправе. Безупречная чистота воротничка. От него пахло сандалом и старой бумагой, и почему-то этот запах не раздражал, а, наоборот, успокаивал, как запах библиотеки, в которой ты провела всё детство.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Я расскажу вам о поставщике. Но с условием.

— Слушаю.

— Вы дадите мне отсрочку. Неделю. Может быть, две. Я должна разобраться с долгами и решить вопрос с поместьем, и, если вы прямо сейчас начнете здесь копаться в бумагах, меня просто вышвырнут на улицу до того, как я успею что-то предпринять.

Он задумался. Я видела, как в его глазах бегают цифры — плюсы и минусы, выгоды и риски. Он действительно думал об этом именно так — математически, просчитывая варианты, как шахматист за доской.

— Две недели, — сказал он. — У вас есть две недели. Я приостановлю активную фазу аудита до этого срока. Но жить я буду здесь.

— Что?!

— В поместье, — повторил он, словно разговаривал с ребенком. — Согласно процедуре, проверяющий должен находиться на объекте до завершения проверки. Это исключает возможность уничтожения улик.

— Каких улик? — Я всплеснула руками. — У меня нет улик! У меня даже нормальной еды нет! Где вы собираетесь спать?

— Мне подойдет любая комната с запирающейся дверью и окном, выходящим на восток. Предпочтительно — не смежная с вашей спальней.

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он сидел передо мной — огромный, невозмутимый, с папкой на коленях и очками на носу, — и говорил о смежных спальнях таким тоном, каким говорят о расположении войск перед битвой. И я вдруг осознала, что у меня нет выбора. Опять нет выбора.

— Уна, — сказала я, оборачиваясь к двери, за которой маячила служанка. — Готовь комнату на втором этаже. У нас гость.

— Надолго? — донесся испуганный шепот.

Я посмотрела на орка. Он сидел всё так же неподвижно, но уголок его рта — бледного, твердо очерченного — чуть заметно дернулся. То ли усмешка, то ли нервный тик.

— На две недели, — сказала я. — Или пока смерть не разлучит нас. Что наступит раньше.

И когда я это произнесла, то еще не знала, насколько пророческими окажутся эти слова. И уж тем более не знала, что где-то в недрах его папки, среди гербовых бланков и налоговых ведомостей, лежит копия того самого письма — с сургучной печатью и предложением «культурной интеграции». И что на этой копии уже стоит его подпись — аккуратная, каллиграфическая, выведенная черными чернилами.

«На рассмотрение. Перспективный актив. Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш».

Я проводила взглядом Уну, которая, подхватив поварешку и бормоча что-то себе под нос, скрылась на лестнице. Шаги стихли где-то наверху, в коридоре второго этажа, и в гостиной снова воцарилась тишина, такая тяжелая, вязкая, как патока.

Грраш сидел всё в том же кресле, не меняя позы. Папка лежала у него на коленях, руки покоились поверх неё — пальцы длинные, холеные, с аккуратно подстриженными ногтями. Кольца на пальцах не было ни одного, и это почему-то бросилось мне в глаза. Я ожидала, что оркский следователь будет увешан побрякушками, как это принято в Степи — тяжелые серебряные перстни, амулеты на кожаном шнурке, костяные гребни в волосах. Но Грраш был… пустым. Гладким. Словно стертым отовсюду, где не требовалась функциональность.

Я отвернулась к окну. Дождь усилился — теперь это был не моросящий осенний дождик, а настоящий ливень, хлещущий по стеклам тяжелыми струями. В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит.

Следователя — выгонит. Обязательно.

— Итак, — произнес он за моей спиной, и я услышала шелест бумаги. — Прежде чем я приступлю к размещению, нам необходимо уладить еще одну формальность.

Я медленно обернулась.

— Формальность? — Мой голос звучал подозрительно сладко. — Вы только что объявили, что остаетесь жить в моем доме на две недели, и это была «формальность». Что теперь? Вы хотите переписать мою мебель? Составить опись столового серебра? Оценить фамильные портреты?

— Фамильные портреты меня не интересуют. — Он извлек из папки еще один плотный лист, с гербовой печатью. — Меня интересует магический фон поместья.

Я напряглась.

— Что?

— Согласно статье двадцать третьей Инструкции о проведении выездных проверок, при расследовании дел, связанных с контрабандой магических веществ, следователь имеет право на проверку магического фона объекта. — Он поднял на меня взгляд. — Это ордер.

Я смотрела на лист, который он протягивал мне. Герб Степного Ханства, печать Торговой Гильдии, подпись какого-то чиновника с длинным именем. Всё по-настоящему. Всё по-оркски — дотошно, скрупулезно, не подкопаешься.

— Вы шутите, — сказала я, не принимая бумагу.

— Я никогда не шучу на службе.

— Вы хотите проверить мой магический фон? Здесь? Сейчас?

— Именно.

— Но это… — Я задохнулась от возмущения. — Это вторжение! Это нарушение моих прав! Я дворянка, в конце концов!

— Вы — подозреваемая в контрабанде магических веществ, — спокойно возразил он. — Ваши права в данном случае ограничены соответствующими параграфами Торгового уложения. Ознакомиться с полным перечнем вы можете в канцелярии уездного управления. Часы приема: вторник и четверг, с девяти до полудня.

Он говорил это совершенно серьезно, без тени насмешки, и от этого во мне вскипела такая ярость, какой я не испытывала со вчерашнего побега. Да что там, с прошлогоднего суда по земельному спору. Он сидел в моем кресле, в моей гостиной, смотрел на меня сквозь свои дурацкие очки и цитировал параграфы с таким видом, будто я не хозяйка этого дома, а досадная помеха на его пути к идеально оформленному отчету.

— Знаете, что, следователь, — сказала я, чувствуя, как в висках начинает стучать кровь. — Я передумала. Никакого аудита. Никакой проверки. Вы уходите. Сейчас же.

Он даже не шевельнулся.

— Боюсь, это невозможно.

— Это мой дом!

— Это поместье, находящееся под юрисдикцией Степного Ханства в части финансового контроля. — Он поправил очки, и стекла блеснули в тусклом свете дождливого утра. — Я здесь на законных основаниях. И я проведу проверку магического фона. С вашего согласия или без него.

— Без, — отрезала я.

— Что ж. — Он поднялся. Движение было плавным, текучим, так поднимается зверь, почуявший добычу. — В таком случае я вынужден применить принудительные меры.

— Какие еще…

Договорить я не успела.

Он шагнул ко мне — не быстро, не резко, но в этом движении было столько неумолимой, спокойной решимости, что я невольно попятилась. Спина уперлась в стену у камина. Грраш остановился в двух шагах, и теперь мы стояли друг напротив друга — он, высокий, заслоняющий тусклый свет из окна, и я, прижатая к холодному камню, как загнанный в угол зверек.

— Госпожа Варг, — произнес он. — Я не хочу применять силу. Пожалуйста, не вынуждайте меня.

— Вы ее уже применяете, — прошипела я. — Вы ворвались в мой дом. Вы угрожаете мне. Вы…

— Я выполняю свою работу.

— Ваша работа — запугивать беззащитных женщин?

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — тень, не больше. Не раздражение, не гнев. Скорее усталость. Словно он слышал этот аргумент сотни раз и устал объяснять, что беззащитная женщина с арсеналом контрабанды и подожженным таможенным постом — это не совсем та категория, к которой применимо слово «беззащитная».

— Моя работа, — сказал он, — защищать закон. Иногда закон требует жестких мер.

— Тогда получайте.

Я вскинула руки.

Магия земли — это не огненные шары и не молнии с небес. Это не эффектно, не зрелищно, этому не учат в академиях для благородных девиц. Магия земли — это корни, грязь, запах сырости и медленная, неумолимая сила растущего дерева. Моя прабабка умела поднимать из почвы целые рощи за одну ночь. Мой дед заставлял колосья наливаться зерном в три раза быстрее. Я же… я умела немногое. Но то, что умела, делала хорошо.

Из щелей между каменными плитами пола рванулись вверх зеленые побеги. Тонкие, гибкие, они вытягивались с пугающей скоростью, утолщались, превращаясь в настоящие лианы. Я вложила в этот призыв всю свою злость, весь страх, всё отчаяние последних дней. Лианы хлестнули по воздуху, оплетая ноги орка, взбираясь вверх по его телу — к поясу, к груди, к плечам.

На секунду я увидела его лицо — и, клянусь, на этом лице мелькнуло выражение, похожее на уважение.

А потом он исчез.

Не в буквальном смысле — просто выскользнул из моих лиан с такой легкостью, словно это были не живые растения, а мокрые веревки. Одно неуловимое движение — поворот корпуса, шаг в сторону, нырок под хлещущую плеть. Лианы сомкнулись на пустом месте. Грраш стоял уже слева от меня, поправляя манжету сюртука.

Я ахнула и рванулась в другую сторону. Новый поток лиан — на этот раз снизу, от самых корней, толстые, как древесные стволы. Он перепрыгнул их. Еще бросок — и снова мимо. Он двигался так, как не должен двигаться никто в очках и сюртуке. Быстро. Смертоносно. Без единого лишнего движения.

Я поняла, что проигрываю, и в отчаянии рванула из земли всё, что могла. Пол гостиной вздыбился, каменные плиты затрещали, сквозь трещины полезли корни — грубые, шипастые, покрытые свежей землей. Я вбухивала в них всю себя, до дна, до искр из глаз.

И тут он оказался рядом.

Не знаю, как он преодолел эти пять футов. Может быть, перекатился. Может быть, просто шагнул — так быстро, что глаз не уловил. Его рука сомкнулась на моем запястье — крепко, но не грубо, — а в другой руке блеснуло что-то металлическое.

— Прошу прощения, — сказал он, и я услышала щелчок.

Холод.

Не обычный холод металла, прикоснувшегося к коже. Другой — глубинный, высасывающий. Он растекся от запястья вверх по руке, по плечу, по шее, заполнил грудь, живот, кончики пальцев. Магия, которая только что бурлила во мне горячей волной, схлынула — резко, как вода из опрокинутого ведра. Лианы, только что рвавшиеся из пола, замерли. Те, что были тоньше, осыпались трухой. Те, что потолще, замерли недвижными скрученными жгутами.

Я опустила взгляд.

На моем запястье сиял браслет. Узкий, серебристый, похожий на змею, кусающую собственный хвост. Блокиратор магии.

— Вы… — начала я и запнулась, потому что голос вдруг стал слабым, как у больного после долгой лихорадки.

— Стандартная процедура, — произнес он всё тем же ровным тоном. — Блокиратор сниму, когда закончу проверку магического фона. Обещаю, это не больно и неопасно. Только временно ограничивает магические способности.

Он всё еще держал мое запястье.

Я почувствовала это не сразу — слишком была занята ощущением пустоты внутри, там, где всегда теплилась магия. Но теперь, когда первая волна шока схлынула, я осознала: его пальцы лежат на моей коже, там, где бьется пульс. Теплые. Сухие. И очень осторожные, несмотря на силу, которую я ощущала в них.

Я подняла голову.

Он стоял слишком близко. Намного ближе, чем позволяли приличия, чем позволяла ситуация, чем позволял здравый смысл. Я чувствовала запах сандалового дерева и бумаги, видела мельчайшие детали его лица: крошечный шрам над левой бровью, едва заметную сеточку морщин у глаз, темные ресницы, которых не ожидала увидеть у орка. Его серые глаза смотрели на меня в упор — изучающе, спокойно, с легким прищуром.

— У вас очень быстрая реакция, — сказал он негромко. — Для человека с магией земли.

— А у вас, — я облизала пересохшие губы, — очень быстрая реакция для клерка с папкой.

— Я не всегда был клерком.

Мы смотрели друг на друга. Его пальцы всё еще лежали на моем запястье — там, где под кожей бился частый, сбивчивый пульс. Я знала, что он чувствует его. Знала, что он знает, что я знаю. И почему-то от этого становилось еще хуже — неловко, жарко, тесно в груди.

— Отпустите, — сказала я.

— Конечно.

Он разжал пальцы. Моя рука упала вдоль тела, и я машинально потерла запястье. Браслет сидел плотно, но не давил — подогнан точно по размеру. Интересно, откуда у орка блокиратор, рассчитанный на человеческую женщину? Такие вещи не делают на запас. Их заказывают заранее. Под конкретного человека.

— Вы знали, — сказала я вслух.

— Знал что?

— Что у меня есть магия земли. Что я попытаюсь ее использовать. Вы пришли с готовым блокиратором.

Он помедлил, прежде чем ответить.

— Я изучил ваше досье. В нем указано, что вы потомственная ведьма с уклоном в аграрную магию. Уровень ниже среднего, но достаточно высокий, чтобы представлять потенциальную угрозу. Я был бы плохим следователем, если бы не подготовился.

— Значит, вы просчитали всё заранее.

— Я стараюсь.

Я отвернулась и пошла через гостиную — туда, где еще недавно был пол, а теперь зияли ямы и торчали скрюченные корни. Уселась на диван, подобрав под себя ноги, и уставилась на погром.

Корни, которые я призвала, никуда не делись. Они торчали из каменных плит, переплетаясь в уродливые узлы. Пахло сырой землей и раздавленной зеленью. Пол был испорчен. Гостиная была испорчена. Всё было испорчено — включая мое настроение и мою гордость.

— Уна меня убьет, — пробормотала я.

— Ваша служанка? — Грраш стоял посреди разрухи, аккуратно обходя корни. — Думаю, она поймет. Вы защищали свой дом.

— Я защищала свою гордость, — поправила я. — И проиграла.

Он ничего не ответил на это. Просто стоял и смотрел, как я сижу, сжавшись в комок, потирая запястье с браслетом. В его взгляде не было ни торжества, ни насмешки, ни сочувствия. Только спокойное внимание.

— Зачем вам это? — спросила я наконец. — Магический фон. Что вы ищете?

— Следы «Ускорителя роста-5». Вещество оставляет характерный магический след, который сохраняется до двух месяцев после использования. Если вы применяли его на своих полях, я это увижу.

— Я не применяла его на полях.

— Тогда вам не о чем беспокоиться.

— Я и не беспокоюсь.

— Конечно.

Мы помолчали. Дождь за окном начал стихать, превращаясь из ливня в мелкую морось. Где-то наверху скрипнула половица — Уна обустраивала комнату для гостя.

— Я ненавижу орков, — сказала я негромко. — Всю жизнь ненавидела. Мой прадед погиб в Пограничной войне. Мой дед воевал с вами. Мой отец… он тоже воевал. Варги всегда защищали границу. А теперь я сижу здесь, в разгромленной гостиной, с блокиратором на руке, и торгуюсь со следователем-орком за право остаться в собственном доме. Как я до этого докатилась?

Грраш слушал молча. Потом подошел к дивану и сел — не рядом, а на противоположный край, соблюдая дистанцию. Снял очки, протер их платком, водрузил обратно.

— Мой прадед тоже погиб в Пограничной войне, — сказал он. — Только с другой стороны. Мой дед воевал. Мой отец воевал. А я… я торгуюсь с потомственной ведьмой за право провести аудит. И знаете, что, госпожа Варг? Я предпочитаю это войне. Война оставляет шрамы. Аудит оставляет только бумаги.

Я посмотрела на него — внимательно, словно впервые видела. Он сидел, положив руки на папку, и смотрел куда-то в стену. На его лице по-прежнему не было никаких эмоций, но что-то в его голосе может быть, усталость, а может быть, горечь, заставило меня замолчать.

— Вы сказали, что не всегда были клерком, — произнесла я после паузы. — Кем вы были раньше?

— Воином. — Он ответил так просто, будто речь шла о перемене погоды.

— И что изменилось?

— Я устал. — Он повернул голову и встретился со мной взглядом. — Устал убивать. Устал хоронить друзей. Устал видеть, как мои братья возвращаются домой в мешках. Однажды я посмотрел на свой меч и понял, что не хочу больше брать его в руки. Тогда я пошел в Торговую Гильдию и попросил дать мне работу с бумагами. Мне дали. И теперь я здесь.

Он замолчал. Я тоже молчала. За окном серое небо медленно светлело, обещая к полудню просвет. В камине догорали последние угли, но ни он, ни я не двигались, чтобы подбросить дров.

— Я пришлю Уну, — сказала я наконец. — Она покажет вам комнату.

— Благодарю.

Я встала и пошла к двери. У самого выхода остановилась, не оборачиваясь.

— Следователь.

— Да?

— Если вы найдете в моем магическом фоне то, что ищете… Что тогда?

Пауза.

— Тогда я составлю протокол и передам его в уездное управление. А дальше решать будут они, не я.

Я кивнула и вышла. На запястье холодил кожу блокиратор. Внутри, там, где всегда теплилась магия, было пусто и тихо как в доме, из которого ушли все жильцы. И в этой тишине я вдруг услышала то, что не расслышала в его словах сразу.

Он сказал «решать будут они».

Он не сказал «я арестую вас».

Он не сказал «вы сядете в тюрьму».

Он сказал «они».

И это означало, что у него еще оставался выбор. И что он, возможно, его еще не сделал.

Грраш сидел в разгромленной гостиной и смотрел на корни, торчащие из пола.

Она была сильнее, чем он ожидал.

В досье значилось: «магия земли, уровень ниже среднего, специализация — аграрная». Так обычно писали о ведьмах, которые умели разве что помидоры выращивать без полива. Но то, что он увидел минуту назад, было не «помидорами». Это был боевой выброс — неконтролируемый, сырой, но мощный. Если бы она тренировалась, если бы у нее был наставник, если бы она не растрачивала свой дар на контрабанду и выживание…

Он отогнал эту мысль.

Его работа — не оценивать потенциал подозреваемых. Его работа — собирать факты, анализировать данные, составлять отчеты. И сейчас факты говорили о том, что госпожа Варг — опасна. Непредсказуема. Способна на нерациональные поступки.

И в то же время…

В то же время она сражалась не с ним. Она сражалась за свой дом. За свою гордость. За свое право решать, кому быть в этих стенах, а кому нет. И это было то, что он понимал. Что уважал. Что вызывало нечто среднее между досадой и восхищением.

Грраш встал, поправил очки и открыл папку. Среди гербовых бланков и налоговых ведомостей лежал лист плотной бумаги — тот самый, с печатью Степного Ханства и предложением «культурной интеграции». Копия, разумеется. Оригинал был у нее, и по тому, как изменилось ее лицо, когда она читала письмо, он понял: она не знает, что он видел его. Не знает, что он поставил под ним свою подпись.

Он помнил тот день в канцелярии. Помнил, как ему предложили «перспективный актив». Помнил, как он прочитал досье и подумал: «Еще одна. Еще одна обедневшая дворянка, которая предпочтет брак с орком потере поместья». Он ставил подпись почти машинально — как ставил ее под десятками других документов.

Но теперь, сидя в разгромленной гостиной, пропахшей сырой землей и раздавленной зеленью, он уже не был так уверен.

Эта женщина не была «еще одной».

Она была другой.

И это, решил Грраш, закрывая папку, значительно усложняло расчеты.

Утро следующего дня началось с запаха гари.

Не с того запаха серы и дыма, который преследовал меня после таможни, а с мирного, почти уютного запаха подгоревшей каши. Уна хлопотала на кухне, и по тому, как она громыхала кастрюлями, я поняла: настроение у нее хуже некуда.

Я спустилась вниз, кутаясь в старую шерстяную шаль. Блокиратор всё еще холодил запястье — я пыталась стащить его ночью, но браслет сидел как влитой, не поддаваясь ни на волос. Без магии, без внутреннего тепла, к которому я привыкла с детства, мир казался плоским и безвкусным, словно разбавленное водой вино.

— Доброе утро, — пробормотала я, усаживаясь за стол.

— Доброе? — Уна повернулась от плиты и уперла руки в бока. — Вы видели гостиную? Вы видели, во что превратился пол? Там теперь погреб, а не гостиная! Ямы, корни, грязь как после нашествия кротов-переростков!

— Это был не крот, — сказала я, наливая себе чай. — Это была я.

— Тем хуже! — отрезала Уна. — Сами испортили, сами будете чинить. И не смотрите на меня так, я старая женщина, я по ямам лазить не нанималась.

Я не стала спорить. Просто сидела, обхватив кружку ладонями, и смотрела, как за окном медленно светлеет серое октябрьское небо. Дождь кончился, но тучи никуда не ушли — висели низко, тяжело, обещая новые осадки.

— А где он? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Кто?

— Сама знаешь кто. Следователь.

Уна фыркнула и поставила передо мной тарелку с кашей. Каша действительно подгорела, но я не стала жаловаться, по крайней мере, это была горячая еда.

— Ушел затемно, — сказала Уна, усаживаясь напротив. — С папкой своей. Сказал, что будет осматривать поля. Сказал, чтобы к обеду не ждали.

— Вот и славно. — Я зачерпнула ложкой кашу. — Меньше вижу — лучше сплю.

— Вы-то, может, и спите. А я всю ночь глаз не сомкнула. В доме орк! Орк в доме Варгов! Ваш покойный дядя в гробу перевернулся бы, если б узнал.

— Мой покойный дядя оставил мне в наследство долги, разваленное поместье и ни одной полезной идеи, как из этого выбираться. Пусть вертится сколько хочет.

Уна поджала губы, но ничего не сказала. Она вообще много чего не говорила — просто смотрела на меня этим своим особенным взглядом, который означал: «Я старая женщина, я многое повидала, и то, что вы делаете, до добра не доведет».

Но я уже не слушала. У меня в голове зрел план.

План был отчаянный, глупый и настолько рискованный, что даже думать о нем было страшно. Но других вариантов не осталось. Грраш со своим аудитом перероет всё поместье и рано или поздно найдет то, что ищет. Не «Ускоритель роста» — его я действительно не использовала на полях. Но в подвале, за старой винной бочкой, лежали остатки прошлогодней партии — совсем немного, на один мешок, но достаточно, чтобы меня повесили. Или посадили. Или просто отобрали поместье без права на отсрочку.

Значит, нужно было избавиться от улик. И не просто избавиться — сделать это так, чтобы в случае чего бумаги подтверждали: ничего запрещенного в поместье Варг не хранилось и не хранится.

Мне нужны были документы. Липовые, но качественные. Такие, которые пройдут проверку.

Для этого требовался писарь.

Деревня Сухие Камни располагалась в трех милях от поместья — достаточно далеко, чтобы я не появлялась там без нужды, и достаточно близко, чтобы добраться пешком за час. Это было крошечное поселение: две дюжины домов, трактир, лавка и, что самое важное, писарская контора. Единственная во всем уезде.

Писаря звали Клим. Или, как его называли за глаза местные, Клим-чернильница.

Я познакомилась с ним три года назад, когда впервые пришла оформлять наследство. Уже тогда он произвел на меня неизгладимое впечатление — и не в хорошем смысле. Маленький, сутулый, с бегающими глазками, которые никогда не смотрели прямо. Одетый в вечно заляпанный чернилами сюртук, с пером за ухом и нервной привычкой потирать руки, словно он только что провернул удачную сделку. Клим был из тех людей, которые никогда не нарушают закон, но могут согнуть его в дугу, если хорошо заплатить.

Именно такой человек мне сейчас и требовался.

Дорога до Сухих Камней тянулась через пустошь — унылое, продуваемое ветрами пространство, где не росло ничего, кроме колючего кустарника и редких пучков ковыля. Я шагала по разбитой колее, натянув капюшон плаща до самых бровей, и мысленно репетировала разговор с Климом.

«Мне нужны документы на хранение аграрных реактивов. Задним числом. Сделаешь?»

Нет, слишком прямо. Он испугается.

«Клим, дружище, я к тебе с деловым предложением…»

Фу, звучит так, будто я продаю ему краденое.

«Клим, мне нужно легализовать одну партию удобрений. Ты же можешь?..»

Так, стоп. Я не могу использовать слово «легализовать». Это сразу признание вины. Лучше так: «Клим, у меня проблема с документацией. Пропала накладная на прошлогоднюю поставку. Можешь восстановить?»

Вот. Восстановить. Не подделать, а восстановить. Звучит почти честно.

К тому моменту, когда я добралась до деревни, мои сапоги были по щиколотку в грязи, подол плаща промок, а настроение испортилось окончательно. Сухие Камни выглядели именно так, как звучало их название: серые дома из грубого камня, покосившиеся заборы, грязь на единственной улице и стая тощих собак, которые лениво подняли головы, когда я проходила мимо, и тут же опустили обратно.

Писарская контора располагалась на краю деревни — одноэтажное здание с покосившейся вывеской «КАНЦЕЛЯРИЯ» и закрытыми ставнями. Я толкнула дверь, и над головой звякнул колокольчик.

Внутри пахло бумажной пылью, старыми чернилами и чем-то кисловатым — то ли плесенью, то ли залежавшимся табаком. Комнату освещал единственный светильник — масляная лампа под зеленым абажуром, стоящая на заваленном бумагами столе. За столом сидел Клим и что-то писал. Его перо скрипело с такой скоростью, словно он пытался установить рекорд.

— Закрыто, — буркнул он, не поднимая головы.

— Клим, это я. Арьяна Варг.

Перо замерло. Клим медленно поднял глаза, и я увидела, как его лицо меняется — от раздражения к удивлению, от удивления к настороженности.

— Госпожа Варг. — Он отложил перо и потер руки, та самая нервная привычка. — Какими судьбами? Я думал, вы после вчерашнего…

— После чего вчерашнего? — перебила я, чувствуя, как холодеет внутри.

— Ну как же. — Клим понизил голос и бросил быстрый взгляд на дверь, словно ожидал, что кто-то войдет. — Таможня. Пожар. Говорят, вы полпоста спалили.

— Ничего я не спалила! — возмутилась я. — Только мешки с удобрениями. И то случайно.

— Случайно, — повторил Клим, и в его голосе звучало такое сомнение, что мне захотелось его стукнуть. — Ну да, ну да. Случайно подожгли, случайно сбежали, случайно оставили следователя с дымящейся папкой. Бывает.

Я стиснула зубы.

— Клим, я пришла не за тем, чтобы обсуждать вчерашнее. Мне нужна твоя помощь.

— Моя помощь? — Он мгновенно оживился, как рыба, почуявшая наживку. — Помощь — это хорошо. Помощь — это отлично. Помощь стоит денег, вы знаете. В зависимости от сложности.

— Знаю. — Я вытащила из кармана кошелек и положила на стол. — Здесь десять золотых. Остальное — после выполнения.

Клим посмотрел на кошелек. Потом на меня. Потом снова на кошелек.

— И что же нужно сделать за такую сумму?

Я глубоко вздохнула и изложила свой план — в тех самых формулировках, которые репетировала по дороге. «Восстановить» накладные на прошлогоднюю поставку удобрений. Задним числом. Чтобы всё выглядело так, будто я купила их легально у официального поставщика, а не у контрабандистов с большой дороги.

Клим слушал, кивая. Его пальцы выбивали дробь по столу, а глаза бегали — он явно просчитывал риски.

— Поставщик, — сказал он, когда я закончила. — Кто будет значиться в накладных?

— «Аграрный синдикат Южного Предела», — ответила я. — Они закрылись в прошлом году, так что проверить всё равно не смогут.

— Умно. — Клим кивнул с видом ценителя. — А дата?

— Октябрь прошлого года. До того, как их лицензию отозвали.

— Еще умнее. — Он потер подбородок. — Десять золотых — это, конечно, хорошо. Но за такие риски…

— Пятнадцать, — сказала я сквозь зубы.

— Пятнадцать! — просиял Клим. — Вот это разговор! Подождите здесь, я сейчас всё подготовлю. У меня где-то были бланки нужного образца…

Он вскочил и засуетился по комнате — выдвигал ящики, рылся в папках, бормотал что-то себе под нос. Я стояла у стола, наблюдая за его суетой, и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Я ненавидела зависеть от таких, как Клим. От мелких жуликов, которые наживаются на чужом отчаянии. Но выбора не было.

Наконец Клим извлек из груды бумаг несколько бланков с гербовыми печатями и разложил их на столе.

— Вот, — сказал он. — Накладные. Три штуки, на три поставки. Я заполню их сам — у вас почерк слишком узнаваемый. А вы пока… можете подождать снаружи. Чтобы не отвлекать.

— С какой стати? — подозрительно спросила я. — Я хочу видеть, что ты делаешь.

— Госпожа Варг, — Клим закатил глаза, — это же бюрократия. Тонкая материя. Одно лишнее слово и документ теряет силу. Дайте мне поработать спокойно, и через час вы получите идеальные накладные. Даю слово.

Я колебалась. Но спорить с Климом было всё равно что спорить с дождем — бессмысленно и мокро. В конце концов я вышла наружу и уселась на скамейку у входа, натянув капюшон поглубже.

Час тянулся бесконечно. Я сидела, смотрела на пустую деревенскую улицу и думала о том, как до всего этого дошла. Дочь рода Варг — и сидит на скамейке перед писарской конторой, ожидая, пока мелкий жулик сфабрикует для нее документы. А в ее доме живет орк. А на руке болтается блокиратор. А в перспективе — брак с налоговым инспектором или долговая тюрьма.

Весело.

Наконец дверь распахнулась, и на пороге возник Клим. Выглядел он странно — еще более нервный, чем обычно. Его руки дрожали, а на лбу выступили бисеринки пота.

— Готово, — сказал он, протягивая мне свернутые в трубку бумаги. — Вот ваши накладные.

Я взяла их и развернула.

И замерла.

Это были не накладные.

На гербовой бумаге, украшенной печатью Степного Ханства, значилось: «ЗАЯВЛЕНИЕ НА ЗАКЛЮЧЕНИЕ МЕЖРАСОВОГО МАТРИМОНИАЛЬНОГО СОЮЗА». Ниже — пункты, параграфы, подпункты, и в самом низу — две подписи. Одна — размашистая, с завитушками, явно принадлежащая Климу (или кому-то из его клиентов). А вторая…

Вторая была аккуратная, каллиграфическая, выведенная черными чернилами с нажимом на концах букв. Я видела эту подпись вчера. И позавчера. И много раз до того — на гербовых бланках, на ордерах, на папке, которую орк прижимал к груди.

Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш.

— Клим, — сказала я тихо, и от моего голоса он побледнел еще сильнее. — Что это?

— Это… э-э… — он забегал глазами. — Ну… понимаете… произошла небольшая накладка…

— Накладка?!

— Я хотел взять чистый бланк для накладных, но они закончились! А тут как раз лежал этот, понимаете? И я подумал, что бумага гербовая, печать есть, подпись имеется, чем не документ? Я только сверху дописал то, что вы просили… почти дописал… но потом пришел один человек и…

— Какой человек?! — Я уже почти кричала. — Какая подпись?! Откуда у тебя бланк с подписью следователя?!

Клим всхлипнул.

— Он вчера приходил. Следователь этот. Сказал, что ему нужны чистые бланки для актов проверки. Да, наверное, подписал несколько штук заранее, чтобы не возиться на месте… А один остался на столе. И я, когда вы пришли, просто… случайно…

Я смотрела на бланк, и внутри меня закипала ярость пополам с ужасом. Это же надо было так вляпаться! Заявление на матримониальный союз — не просто бумажка. Это официальный документ. Если его зарегистрируют…

— Клим, — сказала я, стараясь сохранить остатки спокойствия. — Ты сейчас же порвешь эту бумагу. Мы сделаем вид, что ничего не было. Ты найдешь чистый бланк для накладных, и мы…

Договорить я не успела.

Дверь распахнулась, и на пороге возник деревенский староста собственной персоной — грузный мужчина с красным лицом и седыми бакенбардами. За его спиной маячили еще какие-то люди — кажется, трактирщик, кузнец и пара крестьян, которых я не узнала.

— Госпожа Варг! — прогремел староста, и его лицо расплылось в широчайшей улыбке. — А я как раз к вам! Мне птичка напела, что у нас тут радостное событие намечается!

— Какое событие? — спросила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Как какое? — Староста шагнул вперед и, заметив бумагу в моих руках, радостно указал на нее пальцем. — Межрасовый матримониальный союз! Я своими глазами видел заявление, которое подали в канцелярию. Сегодня утром. Ваше и господина следователя.

— Вы… видели?.. — пролепетала я.

— Ну конечно! — Староста хлопнул себя по колену. — Клим показывал! Сказал, что вы вчера договорились. Что следователь остановился в вашем поместье. Что вы вместе работаете над «культурной интеграцией».

Я медленно повернула голову и посмотрела на Клима. Тот вжался в стену, пытаясь слиться с книжным шкафом.

— Клим показывал, — повторила я ледяным тоном. — Значит, Клим.

— А что я? — пискнул писарь. — Староста пришел за налоговыми ведомостями, увидел бланк на столе, спросил, что это… Ну я и сказал! Это же не секрет! То есть… — Он осекся и замолчал.

— Замечательно, — сказала я, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический смех. — Просто замечательно.

— Да вы не смущайтесь, госпожа Варг! — Староста шагнул ко мне и фамильярно похлопал по плечу. — Дело-то житейское. Орки сейчас — не то, что раньше. Цивилизованные. С документами, с налогами, с законами. Может, оно и к лучшему? Глядишь, и нам, простым людям, какие льготы перепадут.

— Льготы, — сказала я.

— Обязательно перепадут! — не унимался староста. — Я уже велел трактирщику готовить зал для объявления. Вечером вся деревня соберется, выпьем за ваше здоровье, за «культурную интеграцию», за мир и процветание…

Он говорил что-то еще, но я уже не слушала.

Я стояла на пороге писарской конторы, сжимая в руке проклятый бланк, и понимала, что попалась. Слух уже пошел. Если староста знает — значит, через час будет знать вся деревня. Через день — весь уезд. А еще через день слух дойдет до уездного управления и тогда заявление вступит в силу автоматически, потому что ни одна сторона его официально не опровергла.

Я должна была найти Грраша.

Немедленно.

Я развернулась и побежала.

Дорога обратно заняла вдвое меньше времени — я почти летела, не разбирая дороги, перепрыгивая через лужи и рытвины. В голове крутилась одна мысль: «Если я объясню ему, если он поймет, что это ошибка, он сможет остановить слух. Он же следователь, он же работает с документами, он должен знать, как отозвать заявление…»

У ворот поместья я остановилась, чтобы перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле. Волосы выбились из-под капюшона и прилипли к мокрым щекам. Я огляделась — и заметила Грраша.

Он стоял у восточного поля. В одной руке — планшет с бумагами, в другой — какой-то артефакт, мерцающий бледно-голубым светом. Он поднял голову, когда я приблизилась, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Госпожа Варг? Вы выглядите так, словно за вами гналась стая…

— Я знаю, как я выгляжу! — выпалила я, хватая ртом воздух. — Вы… вы должны пойти со мной. Сейчас же!

— Куда?

— В деревню! К старосте! Нужно… нужно отозвать заявление…

Он нахмурился.

— Какое заявление?

— Матримониальное! — Я потрясла бланком у него перед носом. — Вот это! Клим, писарь, он случайно… он подсунул мне не тот бланк… на котором ваша подпись… и теперь вся деревня думает, что мы женимся!

Грраш молча взял бумагу из моих рук. Пробежал ее глазами. Перевернул. Снова пробежал.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Это действительно моя подпись, — произнес он наконец.

— Я знаю! Поэтому мы должны…

— И это действительно заявление на заключение межрасового матримониального союза.

— Да! Да! Именно об этом я и говорю! Нужно срочно…

— И, насколько я понимаю, — он поднял на меня взгляд, и в его серых глазах блеснуло что-то, похожее на мрачную иронию, — оно уже зарегистрировано в канцелярии.

— Что?!

— Если староста видел его, — терпеливо, как ребенку, объяснил он, — значит, Клим внес его в реестр. А если заявление в реестре, то отозвать его может только вышестоящая инстанция. Уездное управление или Степная Канцелярия. Процедура занимает от двух до четырех недель.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Две… четыре…

— В лучшем случае.

В голове у меня шумело. Перед глазами плыли круги. Две недели. Две недели вся округа будет считать меня невестой орка. А если за это время «интеграция» будет признана свершившимся фактом…

— Но вы же не собираетесь на мне жениться, — сказала я почти умоляюще. — Правда?

Он помолчал. И в этой паузе было что-то такое, от чего у меня похолодело внутри.

— Госпожа Варг, — сказал он наконец. — Я не собирался на вас жениться. Но я также не собираюсь нарушать протокол и подделывать документы, чтобы исправить ошибку, которую совершили вы и ваш писарь. Мы оказались в ситуации, из которой есть два выхода: либо мы ждем, пока уездное управление аннулирует заявление, либо…

— Либо?

— Либо мы используем эту ситуацию в наших общих интересах.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Вы это серьезно? Вы предлагаете мне…

— Я ничего не предлагаю, — перебил он, и его голос снова стал сухим и официальным. — Я констатирую факт. Слух уже распространился. Если мы начнем его опровергать, это вызовет подозрения, в первую очередь у тех, кто следит за моим расследованием. Тех, кто может быть связан с картелем. Фиктивная помолвка даст нам прикрытие. Вам — от кредиторов. Мне — для продолжения проверки.

— Фиктивная, — повторила я.

— Разумеется.

Мы стояли посреди поля, на холодном октябрьском ветру, и смотрели друг на друга. Между нами лежала бумага с гербовой печатью — нелепая, дурацкая, совершенно невозможная бумага, которая тем не менее была абсолютно реальна.

И я понимала — где-то глубоко внутри, в той части души, которая еще не разучилась мыслить трезво, — что он прав. Слух уже не остановить. Если я начну кричать на каждом углу, что никакой свадьбы не будет, это только привлечет ненужное внимание. А внимание — это последнее, что мне сейчас нужно.

— Хорошо, — сказала я наконец, и каждое слово давалось мне с трудом. — Две недели. Две недели мы играем в эту игру. А потом вы убираетесь из моего дома, аннулируете заявление и забываете о моем существовании.

— Согласен.

Он протянул мне руку. Я посмотрела на нее — длинные пальцы, аккуратные ногти, никаких колец. Рука клерка, не воина. И всё же я помнила, как эта рука защелкнула на моем запястье блокиратор.

Я пожала ее. Быстро, сухо, едва коснувшись.

— По рукам, — сказала я.

— По рукам.

И когда наши ладони встретились, я почувствовала, как сквозь холод металла на запястье пробивается что-то странное — что-то среднее между страхом и азартом. Словно я только что подписала контракт, условия которого до конца не понимаю.

Вдалеке, на деревенской колокольне, зазвонил колокол.

Вечером трактирщик наливал всем за наш счет. И я сидела за длинным столом, смотрела на радостные лица соседей и думала только об одном: «Что я наделала?»

А рядом сидел орк в безупречно отглаженном сюртуке, поправлял очки и пил разбавленное вино с таким видом, словно всю жизнь только и делал, что заключал фиктивные помолвки с отчаявшимися ведьмами.

И улыбался.

Краешком губ. Чуть заметно.

Как человек, который только что сделал ход в долгой игре и остался доволен результатом.

Прошло три дня с того самого вечера в трактире, а я всё еще не могла привыкнуть к мысли, что теперь я — «невеста» оркского следователя.

Эта мысль настигала меня в самые неожиданные моменты. За утренним чаем. При взгляде в зеркало. Когда я спускалась в погреб за картошкой и натыкалась на аккуратно расставленные вдоль стены мешки с уликами, которые Грраш методично собирал по всему поместью. «Для сравнительного анализа», — пояснил он, когда я спросила, зачем ему понадобились образцы почвы с моего огорода.

Впрочем, должна признать, жить с ним было… терпимо. Почти.

Он вставал рано, еще до рассвета. Я слышала, как скрипят половицы на втором этаже, как льется вода в умывальнике, как он спускается по лестнице — размеренно, без суеты, словно отсчитывая ступени. К тому моменту, когда я выползала к завтраку, он уже успевал проверить все поля, составить график замеров магического фона и накормить мою старую кобылу Ветку, которая неожиданно прониклась к нему симпатией и теперь ходила за ним хвостом, как собачонка.

— Вы подкупили мою лошадь, — сказала я как-то утром, глядя в окно на эту идиллическую картину.

— Я предложил ей яблоко, — ответил Грраш, не отрываясь от своих бумаг. — Это не подкуп. Это рациональное распределение ресурсов.

— Яблоко? — Я подняла бровь. — В октябре? Где вы взяли яблоко?

— Нашел в саду. Под деревом. Оно было перезрелым и частично подгнившим, но лошадь не возражала.

— Вы скормили моей лошади гнилое яблоко?!

— Я скормил вашей лошади органический продукт с высоким содержанием клетчатки, — поправил он, поднимая на меня взгляд поверх очков. — Она осталась довольна. В отличие от некоторых присутствующих.

Я хмыкнула и отвернулась, пряча улыбку. Вот что меня больше всего раздражало в этом орке, так это то, что он был неуязвим для моих нападок. Я пыталась его задеть, уколоть, вывести из себя, а он просто отвечал мне той же вежливой сухостью, но с таким непробиваемым спокойствием, что вся моя ярость разбивалась о него, как волны о скалу. Иногда мне казалось, что ему даже нравится эта словесная игра. Что он получает удовольствие, глядя, как я кипячусь и пытаюсь найти брешь в его броне.

Но по-настоящему проблема обнаружилась не за завтраком, а несколько дней спустя, когда в поместье начали захаживать соседи.

До «помолвки» соседи обходили мое поместье стороной. Кому охота связываться с нищей ведьмой, у которой вот-вот отберут землю? Но теперь, когда прошел слух о «культурной интеграции», всё изменилось. Любопытство пересилило страх. Сначала заглянула жена кузнеца, якобы за рецептом мази от ревматизма. Потом мельник с супругой — «просто проезжали мимо». Потом еще кто-то, и еще, и вскоре я поняла: деревня хочет посмотреть на жениха.

И вот тут-то начались настоящие сложности.

Первой ласточкой стала госпожа Тисса, вдова аптекаря, дама лет шестидесяти, с острым носом, еще более острым языком и способностью появляться в самый неподходящий момент. Она заявилась в четверг, ближе к полудню, когда я как раз пыталась объяснить Гррашу, что не стоит зачитывать вслух параграфы Торгового уложения за обедом.

— Можно я просто поем? — спросила я, отодвигая тарелку. — Без параграфов?

— Параграфы способствуют пищеварению, — ответил он, переворачивая страницу. — Согласно исследованию Степного Института Физиологии, умственная активность во время приема пищи улучшает усвояемость на двенадцать процентов.

— Я не хочу усваивать пищу на двенадцать процентов лучше. Я хочу есть в тишине.

— Тишина — это неэффективное использование времени.

Я уже открыла рот, чтобы ответить что-нибудь резкое, когда в дверь постучали. Уна пошла открывать и через минуту в столовую вплыла госпожа Тисса, благоухая лавандой и любопытством.

— Арьяна, дорогая! — Она раскинула руки, словно мы были лучшими подругами, хотя до этого момента она называла меня не иначе как «эта девица Варг». — Я так рада тебя видеть! А это, должно быть, твой суженый?

Грраш поднялся из-за стола. Весь его вид — от безупречно отглаженного сюртука до аккуратно подпиленных клыков — выражал готовность к социальному взаимодействию. Но я-то уже знала, что скрывается за этим фасадом.

— Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш, — представился он с вежливым полупоклоном. — Рад знакомству.

И улыбнулся.

Я в ужасе зажмурилась.

Когда я снова открыла глаза, госпожа Тисса стояла, прижав руку к груди, и была белее мела. Ее губы дрожали. В глазах застыл страх пополам с изумлением.

— Ох, — выдохнула она. — Какой… э-э… выразительный молодой человек. Очень… выразительный.

Я перевела взгляд на Грраша. Он всё еще улыбался, а вернее, делал то, что считал улыбкой. Его губы растянулись в стороны, обнажая оба ряда подпиленных клыков. Глаза при этом оставались совершенно неподвижными, холодными, оценивающими. Выглядело это так, словно он собирается откусить кому-то голову, но еще не решил, кому именно.

— Спасибо, — сказал он. — Я практикуюсь.

— В чем? — прошептала госпожа Тисса.

— В выражении дружелюбия. Согласно протоколу межрасового общения, параграф сорок седьмой, пункт «б», представитель нечеловеческой расы должен демонстрировать мимические сигналы, понятные человеческому окружению. Я изучаю.

— Изучаете, — слабым голосом повторила вдова.

— Да. Улыбка — это универсальный маркер неагрессивных намерений. Я тренируюсь перед зеркалом. Ежедневно. По пятнадцать минут.

Госпожа Тисса попятилась к двери.

— Что ж… это очень… похвально. Очень. Мне, пожалуй, пора. Арьяна, дорогая, я зайду в другой раз. Когда у тебя будет… меньше дел.

Она исчезла быстрее, чем я успела сказать «до свидания». Дверь захлопнулась, и в столовой воцарилась тишина.

Я медленно повернулась к Гррашу. Он всё еще стоял с этой жуткой улыбкой на лице и смотрел на дверь с выражением искреннего недоумения.

— Вы можете перестать? — спросила я.

— Что перестать?

— Улыбаться.

Он послушно опустил уголки губ. Лицо вернулось к своему обычному спокойно-нейтральному выражению.

— Она ушла, — констатировал он. — Я сделал что-то не так?

Я медленно опустилась на стул и закрыла лицо руками.

— Вы… — начала я и замолчала, потому что меня душил смех. — Вы…

— Я следую протоколу.

— Ваш протокол, — сказала я, отнимая руки от лица и всё еще давясь смехом, — создан для того, чтобы пугать людей до смерти. Вы не улыбались. Вы показывали оскал.

— Оскал? — Он нахмурился. — Но я обнажил зубы. Это стандартная процедура.

— У людей обнажение зубов означает агрессию, — объяснила я, отсмеявшись. — Если только это не легкая улыбка. Легкая. Понимаете? Без клыков. Без напряжения. Просто чуть-чуть приподнять уголки губ. Вот так.

Я продемонстрировала. Он смотрел на меня с таким вниманием, словно я объясняла ему устройство сложного магического механизма.

— Уголки губ вверх, — повторил он. — Без клыков. Без напряжения.

— Именно.

— Я буду тренироваться.

— Да уж пожалуйста. Иначе к концу недели от нас сбежит вся деревня.

Он кивнул — серьезно, деловито, словно получил важное служебное задание. И отправился наверх, в свою комнату, где, как я подозревала, стояло то самое зеркало, перед которым он тренировался ежедневно по пятнадцать минут.

Вечером того же дня я сидела в гостиной (всё еще полуразрушенной после нашей магической дуэли) и штопала старую шаль. Грраш сидел напротив, в кресле, с неизменной папкой на коленях, и писал. Свет масляной лампы падал на его лицо, смягчая резкие черты, и я вдруг поймала себя на том, что разглядываю его — не как врага, не как захватчика, а просто как… человека? Орка? Кого-то, кто сидит в моей гостиной и пишет отчет, и это кажется почти нормальным.

— Вы сегодня не тренировались, — сказала я, отрывая нитку. — Перед зеркалом.

— Тренировался, — ответил он, не поднимая головы. — Утром. Результаты неудовлетворительные.

— Почему?

— Потому что я не вижу разницы между улыбкой и оскалом. Для меня это одно и то же.

— Тогда попробуйте не перед зеркалом, — предложила я, откладывая шитье. — Попробуйте на мне.

Он поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то, может быть, любопытство. Может быть, настороженность.

— На вас?

— Да. Смотрите на меня и улыбайтесь. Если я отшатнусь, значит, оскал. Если нет, то улыбка.

Он помедлил. Потом отложил ручку и бумаги, снял очки, аккуратно сложил их на подлокотник кресла и повернулся ко мне всем корпусом.

— Хорошо, — сказал он. — Приступим.

Я пожалела о своем предложении уже через секунду. Когда он смотрел на меня вот так — прямо, без стеклянной преграды, — его взгляд был слишком интенсивным. Слишком… голым. Я чувствовала себя бабочкой, приколотой к листу бумаги.

— Начинайте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он начал.

Первая попытка — тот самый оскал, от которого утром сбежала госпожа Тисса. Я вздрогнула и выставила вперед руку.

— Стоп. Это оскал.

— Ясно. — Он вернулся к нейтральному выражению. — Попробую иначе.

При второй попытки он почти не разомкнул губ, только чуть-чуть приподнял уголки. Получилось что-то среднее между ироничной усмешкой и гримасой боли.

— Уже лучше, — сказала я. — Но вы похожи на человека, у которого болит зуб.

— У меня не болят зубы.

— Я знаю. Но выглядит именно так. Попробуйте расслабить челюсть.

Третья попытка. Четвертая. Пятая. Я считала их машинально, наблюдая, как его лицо меняется от жуткого оскала до почти-улыбки, которая всё равно была какой-то неправильной, механической, как у куклы.

— Может, вам нужно думать о чем-то приятном? — предложила я. — Когда люди улыбаются, они обычно думают о чем-то, что их радует.

— О чем-то приятном, — повторил он. — Например?

— Не знаю. О вкусной еде. О хорошей книге. О… о любви. О женщине.

Он посмотрел на меня и в его взгляде мелькнуло что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание. Всего на миг, но этого хватило, чтобы по спине пробежал холодок, а щеки залило жаром.

— О женщине, — сказал он задумчиво. — Хорошо. Я попробую.

И он улыбнулся.

Это была не та жуткая гримаса, которую он демонстрировал утром. И не механическая полуулыбка. Это была настоящая улыбка, сдержанная, чуть кривоватая, но живая. Его глаза потеплели, морщинки в уголках обозначились резче, и я вдруг поняла, что он красив. По-настоящему красив, не как человек, не как орк, а просто… как он сам. Как Грраш.

— Получилось, — выдохнула я. — Вот так. Именно так.

— Правда? — Он склонил голову, и улыбка стала чуть шире. — Я думал о вас.

Тишина рухнула, как молот. Я смотрела на него — на его улыбку, на его глаза без очков, на его лицо, которое вдруг стало совершенно другим, — и не могла произнести ни слова. Внутри что-то дрожало тонко, испуганно, словно натянутая до предела струна.

— Это была шутка, — добавил он через мгновение, и улыбка исчезла. — Я пошутил. Согласно параграфу пятьдесят второму Инструкции о межрасовом общении, юмор способствует снятию напряжения.

— Вы… — Я сглотнула. — Вы пошутили.

— Да. Удачно?

Я не ответила. Просто встала, пробормотала что-то про поздний час и почти бегом поднялась в свою комнату. Заперла дверь, прислонилась к ней спиной и стояла так несколько минут, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

«Я думал о вас».

Дурак. Какой же дурак.

И почему от этих слов, сказанных в шутку, мне так тепло?

На следующее утро я решила, что тренировки нужно продолжить, но уже в практических условиях.

— Сегодня мы идем в деревню, — объявила я за завтраком. — Рынок, лавки, прогулка по главной улице. Люди должны видеть нас вместе. И вы должны улыбаться. Много.

Грраш поднял бровь.

— Много — это сколько? В минутах?

— Не в минутах. В ситуациях. Когда кто-то с вами здоровается, то улыбайтесь. Когда кто-то говорит комплимент — улыбайтесь. Когда ребенок машет рукой — улыбайтесь.

— А когда кто-то пытается меня ударить?

— Тогда не улыбаетесь. Тогда можно оскал.

— Понял.

Я не была уверена, что он действительно понял. Но выбора не было — в конце концов, мы должны были играть влюбленную пару, а влюбленная пара, в которой один из партнеров скалится на прохожих, вызывает подозрения.

Деревня встретила нас настороженным любопытством. Слух о «жуткой улыбке следователя» уже разошелся, и теперь каждый второй прохожий косился на Грраша с опаской, ожидая, что он вот-вот кинется на кого-нибудь. Я шагала рядом, чувствуя себя укротительницей дикого зверя.

— Доброе утро, госпожа Варг! — Трактирщик высунулся из дверей своего заведения. — И вам, господин следователь, доброе утро!

Грраш повернулся к нему. Я затаила дыхание.

И он улыбнулся.

Не оскалился, а именно улыбнулся. Сдержанно, вежливо, с легким наклоном головы. Трактирщик, ожидавший чего-то более… кровожадного, удивленно заморгал, но улыбнулся в ответ.

— Доброе, — сказал Грраш. — Прекрасная погода.

— Д-да, — пролепетал трактирщик. — Осень нынче теплая.

Мы двинулись дальше. Я не могла сдержать улыбку — на этот раз гордую.

— У вас получилось, — шепнула я, когда мы отошли на достаточное расстояние. — Я же говорила! Практика и всё получится.

— Я думал о вас, — сказал он.

Я споткнулась на ровном месте.

— Что?!

— Это помогает, — пояснил он, даже не глядя в мою сторону. — Ваш вчерашний совет. Я думаю о вас, и улыбка получается естественной. Это логично: вы единственный человек в моем нынешнем окружении, который не пытается убежать при виде меня. Вы вызываете… положительные ассоциации.

— Положительные ассоциации, — повторила я деревянным голосом.

— Да. И еще вы постоянно спорите со мной. Это забавно.

— Забавно?!

— Тише. На нас смотрят.

Я огляделась. Действительно, у лавки зеленщика стояла компания кумушек, которые с живым интересом наблюдали за нашим передвижением. Я взяла себя в руки, нацепила на лицо светскую улыбку и взяла Грраша под руку.

Он не отстранился. Его рука была теплой и твердой, и я почувствовала, как под тканью сюртука перекатываются мышцы. Воин, вспомнила я. Он был воином. Может быть, очень хорошим.

— Вы дрожите, — заметил он негромко.

— Холодно.

— Температура воздуха десять градусов выше нуля. Это не холодно для человека вашей комплекции.

— Я мерзлявая, — отрезала я. — И вообще, вы обещали улыбаться, а не анализировать мою комплекцию.

— Я могу делать и то, и другое. Я многозадачный.

Я фыркнула. Он улыбнулся, той самой, новой улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось. Кумушки у лавки зашептались громче.

— Кажется, они одобряют, — заметил Грраш.

— Кажется.

— Хотите, я им помашу?

— Не надо.

— Почему?

— Потому что, если вы им помашете, они могут решить, что это какой-то оркский боевой жест, и разбегутся.

— Логично.

Мы прошли через всю деревню от трактира до мельницы и обратно. По дороге Грраш улыбнулся еще несколько раз: мельнику, детям, игравшим у колодца, старой знахарке, которая вышла на крыльцо подышать воздухом. И каждый раз у него получалось. Не идеально — пару раз выходил всё тот же механический оскал, — но в целом прогресс был очевиден.

— Вы делаете успехи, — сказала я, когда мы вернулись к воротам поместья. — Еще неделя и станете самым обаятельным орком в уезде.

— Это входит в мои планы, — ответил он серьезно. — Обаяние — полезный инструмент. Согласно…

— Нет, — перебила я. — Только не параграф. Умоляю.

Он замолчал. Потом посмотрел на меня и улыбнулся. Без подготовки, без напоминания, без «я думаю о вас». Просто улыбнулся — легко, почти незаметно, одними уголками губ.

И от этой улыбки у меня замерло сердце.

— Хорошо, — сказал он. — Без параграфов.

Вечером того же дня я спустилась в кухню и застала Уну, которая сидела за столом и смотрела в одну точку с таким выражением, словно увидела привидение.

— Что случилось? — спросила я, наливая себе чай.

— Ваш жених, — сказала Уна.

— Ну? Что он опять натворил?

— Ничего. — Она покачала головой. — В том-то и дело, что ничего. Я поднималась к нему в комнату, простыни поменять. А он стоял перед зеркалом. И улыбался. Сам себе.

Я поперхнулась чаем.

— И?

— И это было… — Уна замялась, подбирая слово. — Жутковато. Но в то же время… мило. Он так старался, госпожа! Стоял перед зеркалом и говорил: «Уголки губ вверх. Без напряжения. Думай о положительных ассоциациях». А потом улыбнулся и у него почти получилось. Почти как у человека.

Я молчала, пряча улыбку в кружке с чаем.

— А потом, — продолжала Уна, — он меня заметил. В зеркале. И спросил: «Как вам моя улыбка? Искренне ли она выглядит?». И я…

— Что ты?

— Я потеряла сознание, — призналась Уна с глубочайшим стыдом. — Прямо там. На пороге. Грохнулась в обморок.

Я представила эту картину: Уна, падающая на пол с кипой свежих простыней, и Грраш, стоящий над ней с выражением вежливого недоумения на лице. И не выдержала расхохоталась в голос, согнувшись пополам, уронив голову на сложенные руки.

— Ой, не могу, — простонала я сквозь смех. — Уна, прости… прости, я не должна смеяться… но это же… это просто…

— Смейтесь, госпожа, — мрачно сказала Уна. — Смейтесь. А я теперь до конца жизни буду помнить, как меня до обморока довел орк, который хотел выглядеть дружелюбным.

— А он? Что он сделал?

— Когда я очнулась, он сидел рядом и обмахивал меня полотенцем. И спрашивал, с тем же самым выражением, не нужна ли мне медицинская помощь. И знаете, что самое страшное?

— Что?

— Он был искренен. По-настоящему искренен. Ему действительно было не всё равно.

Я перестала смеяться. Подняла голову и посмотрела на Уну.

— Правда?

— Правда, госпожа. — Она вздохнула. — И это… это сбивает с толку. Я всю жизнь боялась орков. Мой отец воевал с ними. Мой брат погиб на границе. А этот стоит перед зеркалом и учится улыбаться, чтобы не пугать соседей. Разве так бывает?

Я не ответила. Потому что сама не знала ответа.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала в постели, смотрела в темный потолок и думала о том, как меняется мир. Мой прадед убивал орков. Мой дед их ненавидел. А мой отец их боялся. А я… я учу одного из них улыбаться. И у меня почему-то теплеет на сердце, когда у него получается.

Где-то наверху скрипнула половица. Грраш еще не спал, наверное, писал свои бесконечные отчеты. Или стоял перед зеркалом, тренируя улыбку. Или просто сидел у окна и смотрел на звезды так же, как я сейчас смотрела в потолок.

«Я думаю о вас и улыбка получается естественной».

Я натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новые соседские визиты. Новые улыбки.

И, может быть, новые открытия — о нем, о себе, о странном и неожиданном мире, в котором орк может быть нежным, а ведьма — счастливой.

Если вы думаете, что самое сложное в фиктивной помолвке с орком — это притворяться влюбленной, то вы глубоко заблуждаетесь. Самое сложное — это совместные трапезы.

До появления Грраша я ела на кухне. Это было удобно: плита рядом, кастрюли под рукой, Уна под боком. Можно было сидеть в старой шерстяной шали, поставив локти на стол, и макать хлеб в похлебку, никого не стесняясь. Но теперь, когда в доме поселился следователь Степной Торговой Гильдии, всё изменилось. Уна и та взбунтовалась.

— Госпожа, — заявила она на пятый день нашего вынужденного сожительства, — так больше нельзя. Вы едите как крестьянка.

— Я и есть почти крестьянка, — возразила я, доедая остатки вчерашней каши прямо из кастрюли. — С поправкой на титул и отсутствие денег.

— Вы дворянка, — отрезала Уна, вырывая у меня кастрюлю. — И теперь вы невеста. Пусть и фиктивная. Если вы будете чавкать над миской, как поросенок, слуги начнут перешептываться. А слухи, знаете ли, доходят до уездного управления быстрее, чем налоговая повестка.

Я вздохнула и признала ее правоту. Уна вообще часто бывала права. Это была одна из самых раздражающих ее черт.

Так в поместье Варг вернулась традиция парадных обедов.

Первый званый обед должен был состояться в пятницу. Уна готовилась к нему как к военной операции: достала из сундуков фамильное серебро (то немногое, что не ушло с молотка), накрахмалила скатерть до состояния фанеры и три часа колдовала над плитой. К полудню по дому расползался такой запах, что даже мой желудок, привыкший к скудной диете, начал подавать признаки жизни.

Я стояла в столовой и смотрела на сервированный стол. Скатерть — белая, в синюю клетку, с вышитыми по краям колосьями. Фамильное серебро — ложки с вензелями Варгов, потемневшие от времени, но старательно начищенные. Фарфоровые тарелки с трещинками, но всё еще элегантные. В центре стола — супница, источающая пар и аромат куриного бульона с клецками.

— Уна, — сказала я тихо, — это великолепно.

— Я знаю, — ответила она, поправляя салфетки. — И не дай вам бог испортить впечатление. Вы должны показать этому орку, что Варги не какие-нибудь голодранцы. Что мы умеем принимать гостей. Пусть даже эти гости — с клыками и в очках.

— С клыками и в очках, — повторила я и невольно улыбнулась. — Звучит как название плохого романа.

— Вот именно. Поэтому ведите себя достойно. Спина прямая, локти убрать, салфетка на коленях. И никаких разговоров о контрабанде за столом.

— А о погоде можно?

— О погоде — желательно.

В этот момент дверь открылась, и вошел Грраш. Он только что вернулся с полей — на его сапогах еще блестела утренняя роса, а к подошвам прилипли травинки. В руках — неизменная папка, из которой торчали какие-то графики. Остановившись на пороге, он обвел столовую взглядом и замер.

— Что-то не так? — спросила я.

— Всё так. Просто… — Он помедлил, подбирая слова. — Я не ожидал, что вы будете сервировать стол с такой тщательностью. Это производит впечатление.

— Это называется «цивилизованный обед», — сказала я с легкой гордостью. — Вы, кажется, любите всё цивилизованное?

— Люблю. — Он осторожно положил папку на свободный стул. — Но я также люблю эффективность. Надеюсь, это не займет много времени. У меня график.

— Ваш график, — сказала я, усаживаясь, — подождет.

Грраш сел напротив. Он двигался аккуратно, стараясь не задеть стол, похоже, уже понял, что старая мебель Варгов не рассчитана на оркскую комплекцию. Стул под ним жалобно скрипнул, но выдержал. Я мысленно похвалила покойного дядю за то, что тот покупал мебель из дуба.

Уна внесла супницу и торжественно водрузила ее в центр стола. Потом вручила Гррашу ложку. Он взял ее — осторожно, двумя пальцами, словно это было не столовое серебро, а какой-то хрупкий магический артефакт. Я наблюдала за ним с возрастающим беспокойством.

— Вы когда-нибудь пользовались ложкой? — спросила я.

— Разумеется. Я ознакомился с инструкцией.

— С инструкцией по использованию ложки?

— С руководством по человеческому столовому этикету. Глава третья, раздел «Суповые приборы». Там подробно описано, как держать ложку, под каким углом зачерпывать жидкость и как подносить ко рту, не проливая.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Вы читали инструкцию по супу?

— Это стандартная подготовка, — ответил он с достоинством. — Я не люблю быть неподготовленным.

— Ну хорошо, — сказала я, наливая ему суп. — Показывайте, чему вы научились.

Он взял ложку. Взял правильно, я вынуждена была это признать. Три пальца на ручке, большой и указательный сверху, средний для поддержки. Именно так, как показывала моя гувернантка много лет назад. Я даже немного расслабилась, может быть, не всё так и плохо.

А потом он начал есть.

Первое, что я заметила, так это звук. Громкий, металлический. Ложка стучала о зубы с каждым глотком. Не о зубы вообще, а о клыки. Пусть даже подпиленные, они всё равно были длиннее человеческих, и ложка застревала между ними с неприятным звяканьем.

Второе, что я заметила, так это скорость. Грраш ел так, словно за ним гналась стая волков. Ложка мелькала в воздухе, ныряла в тарелку и взмывала обратно с такой скоростью, что капли бульона разлетались по накрахмаленной скатерти.

Третье — это хватка. Где-то на середине тарелки его пальцы, видимо, забыли про инструкцию. Хватка усилилась, костяшки побелели, и ложка начала гнуться.

— Грраш, — сказала я осторожно, — вы не могли бы есть немного… медленнее?

— Медленнее? — Он поднял на меня взгляд, не переставая зачерпывать суп. — Зачем?

— Затем, что вы разбрызгиваете бульон по всей скатерти. И ваша ложка… она изгибается.

Он посмотрел на ложку. Ложка действительно изогнулась — ручка приняла форму буквы «S», а черпало смотрело куда-то вбок. Грраш нахмурился.

— Это ненадежный инструмент, — сказал он. — У нас в Степи едят из мисок. Деревянных. Они не гнутся.

— У нас тоже едят из мисок, — сказала я. — Но сегодня особый случай. Пожалуйста, просто… аккуратнее.

— Я стараюсь.

Он предпринял еще одну попытку, на этот раз медленнее. Ложка, слава богам, больше не гнулась. Но теперь возникла другая проблема: он держал ее так, словно это был хирургический инструмент. Каждое движение — выверенное, механическое, лишенное какой-либо естественности. Выглядело это так, словно за столом сидит не живой орк, а глиняный голем, которого зачаровали повторять движения из учебника этикета. Он зачерпывал суп под углом ровно в сорок пять градусов (как, наверное, было написано в инструкции), подносил ко рту строго горизонтально и вливал в рот, не касаясь губ.

Я смотрела на это зрелище, и внутри меня боролись два чувства: ужас перед погромом, который он учиняет над сервировкой, и смех, который подкатывал к горлу, как пузырьки в шампанском.

— Может, попробуете вилку? — предложила я, когда с супом было покончено. — Уна приготовила запеченную курицу.

— Вилку? — Он посмотрел на прибор, лежащий слева от тарелки. — В инструкции был раздел о вилках. Глава четвертая, кажется. Но я не дочитал. Там было слишком много подпунктов.

— Ничего страшного. Это просто. Берете вилку, накалываете кусок мяса, подносите ко рту.

— Понял.

Он взял вилку. В его пальцах она выглядела как зубочистка. Он подцепил кусок курицы — осторожно, словно обезвреживал бомбу, — поднес ко рту и…

Хруст.

Вилка переломилась пополам. Зубцы остались в курице. А ручка в его пальцах.

Я закрыла глаза и досчитала до десяти. Открыла. Он всё еще сидел с обломком вилки в руке и смотрел на него с выражением искреннего научного интереса.

— Серебро, — сказал он задумчиво. — Мягкий металл. Не рассчитан на оркскую силу сжатия. Вам следовало предупредить.

— Я не знала, что вы будете сжимать вилку, как вражеское горло! — взорвалась я. — Это столовый прибор, а не оружие!

— Любой предмет может быть оружием при правильном использовании.

— Но вилка — не оружие!

— А зря. — Он отложил обломки в сторону. — У вилки есть острые зубцы. Ими можно наносить колющие удары. В Степи был случай, когда один купец…

— Я не хочу слышать про купца! — Я вскочила и уперла руки в бока. — Я хочу, чтобы вы нормально поели! Без инструкций! Без оружия! Просто взяли и съели то, что приготовила Уна!

Он посмотрел на меня. Потом на курицу. Потом на сломанную вилку. Потом снова на меня.

— Вы разрешаете мне есть руками?

— Да! — Я всплеснула руками. — Ешьте руками! Как все нормальные…

Я осеклась. Слово «орки» уже вертелось на языке, но в последний момент я его проглотила. Поздно. Он всё понял.

— Как все нормальные орки, — закончил он за меня. В его голосе не было обиды, а только холодная, спокойная констатация факта. — Вы это хотели сказать.

— Я не…

— Ничего. Я понимаю. — Он отодвинул тарелку и положил руки на стол. — Вы выросли в культуре, где орки воспринимаются как дикари. Это естественно. Но позвольте мне прояснить одну вещь, госпожа Варг.

Я молчала, чувствуя, как горят щеки.

— Столовые приборы, — продолжал он, — это маркер цивилизации. Не путайте меня с варваром только потому, что ваши вилки сделаны из дешевого серебра и ломаются при минимальном давлении. Я изучаю ваш этикет. Я трачу время на ваши правила. Я даже научился улыбаться, хотя это вызывает у меня лицевые спазмы. И всё для того, чтобы соответствовать. Чтобы не пугать ваших соседей. Чтобы ваша фиктивная помолвка выглядела убедительно.

Он замолчал. В столовой повисла тишина, и в этой тишине я вдруг услышала, как тикают старые напольные часы в углу.

— Простите, — сказала я тихо. — Я не должна была.

— Не должны были. Но сказали. Я принимаю ваши извинения.

Он взял кусок курицы руками. Аккуратно, даже руками он ел аккуратнее, чем я ожидала. Отрывал маленькие кусочки, отправлял в рот, прожевывал. Ни чавканья, ни брызг. Я смотрела на него и думала о том, какая же я всё-таки дура.

— Расскажите мне про Степь, — попросила я, чтобы нарушить неловкое молчание. — Как у вас принято есть?

Он поднял на меня взгляд.

— По-разному. В городах — примерно так же, как у вас. Приборы, салфетки, все дела. Степная аристократия перенимает человеческие обычаи. Говорят, это модно.

— А в деревнях?

— В деревнях едят из общих мисок. Руками или деревянными ложками. Там нет серебра — слишком дорого. Зато есть уважение к еде. Пищу не выбрасывают. Съедают всё до последней крошки.

— Даже кости?

— Кости отдают собакам. Или перемалывают в муку. Или варят из них бульон. У нас говорят: «Всё, что дает земля, должно вернуться в землю, но только после того, как накормит живущих».

Я слушала, и перед моим мысленным взором вставала картина: бескрайняя степь, залитая закатным солнцем. Юрты, дым костров, люди, сидящие вокруг огня. И орки — не дикари, не чудовища, а просто люди. Другие, но люди.

— А что вы едите на праздники? — спросила я.

— На праздники? — Он на мгновение задумался. — Есть одно блюдо. «Тарка» называется. Это целый баран, запеченный в глине с травами и кореньями. Его готовят сутки. А потом разбивают глиняную корку, и все едят руками, прямо от туши. Это… вкусно.

— Звучит как что-то невероятное.

— Так и есть. — Его глаза на мгновение затуманились, наверное, воспоминаниями. — Последний раз я ел «тарку» пять лет назад. На свадьбе моего брата. С тех пор, только полевые пайки и сухие завтраки в канцелярии.

Я вдруг остро, до боли в груди, почувствовала, что ему не хватает дома. Что он — один, среди чужих людей, в чужой стране, где даже вилки ломаются в его пальцах. И он старается. Изо всех сил старается быть «цивилизованным». И никто не говорит ему спасибо.

— Знаете, что, — сказала я, пододвигая к нему блюдо с курицей, — ешьте руками. Серьезно. К демонам этикет. Уна, принеси еще курицы!

— Госпожа! — донесся из кухни возмущенный голос. — Вы же обещали!

— Обещания меняются! — крикнула я в ответ. — У нас сегодня — день Степи. Никаких вилок, никаких салфеток. Только руки и хорошая еда.

Грраш смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Что-то среднее между удивлением и благодарностью.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Ешьте. Пока горячее.

Он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у меня внутри переворачивался мир. И взял курицу обеими руками.

Остаток обеда прошел на удивление мирно. Я сама, наплевав на Унины протесты, тоже перешла на руки. Мы ели и разговаривали: о Степи, о границе, о смешных случаях из его следовательской практики. Грраш рассказывал удивительно увлекательно — сухо, лаконично, но с тем особым юмором, который я уже начинала узнавать. О том, как один контрабандист пытался выдать партию запрещенных зелий за детское питание. О том, как другой спрятал нелегальные артефакты в чучеле медведя, и оно ожило. О том, как третий, самый наглый, пытался дать взятку лично ему, Гррашу, и предложил в качестве взятки редкую книгу по бухгалтерскому учету.

— И что вы сделали? — спросила я, давясь смехом.

— Взял книгу. — Он пожал плечами. — Она действительно была редкой. А контрабандиста сдал властям. Согласно протоколу, взятка является вещественным доказательством и подлежит конфискации. Книга до сих пор у меня. Очень полезное издание.

— То есть вы взяли взятку и не отпустили преступника?

— Я не брал взятку. Я изъял вещественное доказательство. Это разные вещи.

— И после этого вы говорите, что орки честные?

— Я честен в рамках закона, — сказал он, и в его глазах заплясали чертики. — Закон не запрещает изымать книги.

Я смеялась так, что у меня заболел живот. Уна, выглянувшая из кухни, покачала головой и скрылась обратно, что-то бормоча о «безнадежно испорченном воспитании».

К концу обеда я почти забыла, что он орк. Почти забыла, что он следователь. Почти забыла, что наша помолвка — фикция. Он был просто… Гррашем. Кем-то, с кем можно смеяться, разговаривать, есть курицу руками и не думать о завтрашнем дне.

А потом случилось то, что вошло в хроники поместья Варг как «Инцидент с керамикой».

На десерт Уна приготовила яблочный пирог. Настоящий, с корицей, с медом, с хрустящей корочкой. Я поставила его на стол прямо в форме — старой глиняной посудине, которой пользовалась еще моя бабушка. Глина была обожжена до темно-коричневого цвета и покрыта глазурью с растительным орнаментом.

— Это фамильная форма для выпечки, — сказала я с гордостью. — Ей больше ста лет.

— Выглядит впечатляюще, — сказал Грраш, разглядывая посудину.

— Попробуйте пирог. Уна — гений кулинарии.

Он взял нож. Я уже хотела предупредить его насчет силы сжатия, но он сам спохватился и взял нож двумя пальцами, как пинцет. Отрезал кусок пирога — медленно, осторожно, словно проводил хирургическую операцию. Положил на тарелку. Откусил.

— Вкусно, — сказал он. — Очень.

— Я же говорила!

Он съел еще кусок. Потом еще. Потом задумчиво посмотрел на форму, в которой оставалось примерно полпирога.

— А форма действительно старая? — спросил он.

— Очень старая. Фамильная ценность.

— Из обожженной глины?

— Да. А что?

Он кивнул. И на моих глазах взял форму обеими руками, поднес ко рту и откусил от нее кусок.

Я замерла. Буквально — замерла с открытым ртом, не в силах произнести ни звука. Грраш тем временем прожевал откушенный край формы, проглотил и удовлетворенно кивнул.

— Керамика, — сказал он. — Богата минералами. Кальций, магний, немного железа. Полезно для костей.

— Вы… — просипела я. — Вы только что съели мою тарелку.

— Форму. — Он откусил еще кусок. Хруст керамики на его зубах звучал как гравий под сапогами. — Но да. Я съедаю тарелки. Точнее, те из них, что сделаны из натуральных материалов. В Степи это обычная практика.

— В Степи едят тарелки?!

— Не все. Только бедняки. Или те, кто вырос в деревне. — Он прожевал и снова кивнул. — Я вырос в деревне. У нас каждая миска шла в пищу после того, как из нее съедали основное блюдо. Это экономно. И полезно. Как я уже сказал, минералы.

Я смотрела, как исчезает в его пасти моя фамильная форма для выпечки — та самая, которой сто лет, которую моя бабушка передала моей матери, а та — мне. Я должна была кричать. Должна была возмущаться. Должна была вырвать остатки формы из его рук.

Вместо этого я расхохоталась.

Это был тот самый смех — неконтролируемый, на грани истерики, когда ты уже не понимаешь, плакать тебе или веселиться. Я смеялась, сложившись пополам, уронив голову на стол, и по моим щекам текли слезы. Грраш перестал жевать и уставился на меня с выражением полнейшего недоумения.

— Я что-то сделал не так?

— Нет! — простонала я сквозь смех. — Нет! Вы всё сделали… правильно! О господи, вы съели мою тарелку…

— Форму для выпечки, — поправил он.

— Форму! Вы съели мою форму! Которой сто лет!

— Она была очень вкусная. — Он посмотрел на остатки формы в своих руках. — Пирог тоже. И керамика. Хотите кусочек?

Он протянул мне обломок. Я посмотрела на обломок. На его лицо — серьезное, но с проблеском чего-то похожего на озорство в глубине глаз. И поняла, что он меня разыгрывает. Не весь обед, конечно, — тарелку он действительно съел, — но сейчас он точно надо мной смеялся.

— Вы невозможны, — сказала я, всё еще всхлипывая от смеха.

— Я знаю. — Он улыбнулся. — Но вы сами сказали: «ешьте как нормальный орк». Я ем.

— Я имела в виду — руками! А не керамику!

— Руками — это скучно. Керамика добавляет текстурного разнообразия.

И я снова расхохоталась. На этот раз — вместе с ним, потому что он тоже издал странный горловой звук, который, как я уже знала, означал смех.

Из кухни выглянула Уна. Увидела меня, рыдающую от смеха над столом. Увидела Грраша с обломками фамильной формы в руках. Увидела крошки керамики на скатерти. И молча ушла обратно, даже не спросив, что случилось. Наверное, за эти дни она уже привыкла к тому, что в доме Варгов нормальности не осталось вовсе.

Когда я наконец отсмеялась и вытерла слезы, Грраш аккуратно сложил оставшиеся осколки на край стола.

— Я возмещу ущерб, — сказал он. — Куплю вам новую форму. Или несколько. Или целый сервиз.

— Не надо, — сказала я, всё еще улыбаясь. — Это была старая вещь. Может, пришло время для чего-то нового.

— Как скажете. — Он помолчал. — Но должен заметить, что это был лучший обед за последние пять лет.

— Потому что вы съели тарелку?

— Потому что вы смеялись.

Я опустила глаза. На скатерти темнели пятна от бульона, валялись хлебные крошки и маленькие кусочки керамики. Все правила этикета были нарушены. Уна, наверное, меня убьет. Но почему-то сейчас, в этот самый момент, мне было абсолютно всё равно.

— Знаете, что, — сказала я. — У нас в Степи говорят…

— В Степи? — Он поднял бровь.

— Ну, теперь это и моя степь тоже. Так вот, у нас говорят: «Лучший обед — тот, после которого остается только посуда».

— А после нашего не осталось и посуды, — заметил он.

— Именно. Значит, это был идеальный обед.

Он кивнул — серьезно, торжественно, словно я произнесла какую-то глубокую философскую истину. А потом улыбнулся. Без подготовки, без напоминания, без инструкции. Просто улыбнулся — широко, открыто, с тем самым теплом, от которого у меня перехватывало дыхание.

И я вдруг подумала, что, может быть, бабушкина форма была не такой уж большой потерей.

В конце концов, посуда — это всего лишь посуда. А хороший обед с хорошим… с хорошим кем? С хорошим орком? С хорошим следователем? С хорошим другом?

Я еще не знала ответа на этот вопрос. Но, кажется, начинала его искать.

Суббота в приграничье — базарный день.

Эту истину я усвоила еще в детстве, когда мы с отцом ездили в Сухие Камни за мукой и солью. Теперь отец лежал на фамильном кладбище под старым вязом, мука стоила втрое дороже, а соль была на вес серебра. Но традиция осталась: каждую субботу деревня оживала, наполняясь шумом, гамом и запахами, от которых у непривычного человека кружилась голова.

Я стояла у ворот поместья и куталась в плащ. Утро выдалось холодное, по-настоящему осеннее — с колючим ветром, который забирался под одежду и кусал за щеки. Небо было затянуто низкими облаками, похожими на грязную вату, но дождя пока не было, и это уже можно было считать хорошей приметой.

— Вы уверены, что хотите пойти? — спросила я, оборачиваясь к Гррашу.

Он стоял рядом, как всегда, в безупречно отглаженном сюртуке, начищенных сапогах и при очках. На плече у него висела большая плетеная корзина, которую Уна вручила ему со словами: «Раз уж вы здесь живете, будьте полезны». Грраш не возражал. Он вообще редко возражал, когда дело касалось практической пользы.

— Я должен идти, — ответил он. — Согласно протоколу интеграции, совместные появления в общественных местах укрепляют доверие населения.

— К демонам протокол, — сказала я. — Я спрашиваю: вы уверены? Базар — это не трактир. Там будет много людей. Очень много. И не все из них будут рады вас видеть.

— Я осознаю риски. — Он поправил очки, и стекла блеснули в тусклом утреннем свете. — Но я также осознаю, что у вас заканчивается мука, соль и, кажется, чай. Если я не пойду, вы потащите корзину сами. Это нерационально.

— Нерационально, — повторила я, качая головой. — Ну да, конечно. Тогда идемте. Только, ради всего святого, не ешьте посуду у торговцев.

— Это зависит от качества керамики.

— Грраш!

— Я пошутил. — Он чуть заметно улыбнулся. — Учусь. Согласно вашему совету.

Я вздохнула, и первая шагнула на дорогу. В спину мне дул ветер, под ногами хлюпала грязь, а настроение было странным, что-то среднее между тревогой и предвкушением. Тревогой, потому что я знала жителей Сухих Камней и знала, как они реагируют на всё необычное. Предвкушением, потому что, несмотря ни на что, ярмарка есть ярмарка. Даже в самые мрачные времена она оставалась для меня праздником.

Дорога до деревни заняла около часа. Мы шли через пустошь, по разбитой колее, вдоль которой тянулись голые кусты и пожухлая трава. Грраш шагал рядом, и я слышала, как хлюпает грязь под его сапогами. Корзина мерно покачивалась в такт шагам. Мы почти не разговаривали, но молчание было не неловким, а скорее задумчивым. Каждый думал о своем.

По крайней мере, я думала. О том, что уже почти неделя прошла с того злополучного визита к писарю. О том, что слухи о нашей помолвке не утихли, а, наоборот, разрослись, как снежный ком. О том, что Грраш до сих пор не нашел никаких следов «Ускорителя» на моих полях, но всё еще не снял блокиратор с моей руки. И о том, что я больше не вздрагиваю, когда вижу его за завтраком.

Привычка — страшная вещь. Ко всему привыкаешь.

Ярмарка встретила нас шумом за полмили до околицы. Сначала — отдаленный гул голосов, похожий на жужжание пчелиного улья. Потом — отдельные крики зазывал, ржание лошадей, скрип тележных колес. А когда мы вышли на главную улицу, меня накрыло волной запахов: свежий хлеб, копченая рыба, пряности, навоз, сено, дешевое пиво и что-то сладкое, кажется, медовые пряники.

Я невольно улыбнулась. Вот он, базар. Единственное место в уезде, где можно было забыть о долгах, налогах и оркских следователях. Ирония заключалась в том, что именно оркский следователь стоял сейчас рядом со мной.

— Здесь… оживленно, — заметил Грраш, оглядывая толпу.

— Это мягко сказано, — хмыкнула я. — Держитесь рядом. И, пожалуйста, улыбайтесь. Но не слишком широко. И без клыков.

— Без клыков — это сложно. Они у меня есть.

— Тогда просто не показывайте их.

— Постараюсь.

Мы двинулись вдоль рядов. Я шла первой, прокладывая путь сквозь толпу, Грраш следовал за мной, возвышаясь над головами, как маяк. Люди расступались перед ним — кто с любопытством, кто с опаской. Кое-кто уже узнавал «следователя-жениха» и принимался перешептываться. Я ловила обрывки фраз: «…та самая Варг…», «…орк, говорят, у нее живет…», «…а он ничего, высокий…», «…да ты на клыки посмотри!..».

Я стискивала зубы и шла дальше.

У лотка с мукой мы остановились. Торговец — круглолицый мужик в фартуке, перепачканном белой пылью, — заметил Грраша и побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Госпожа Варг! — воскликнул он с преувеличенным радушием. — Давненько вас не было! А это, стало быть, ваш…

— Жених, — сказала я ровным тоном. — Старший следователь Грраш. Он помогает мне с покупками.

— П-приятно познакомиться, — выдавил торговец, косясь на Грраша. — Мука нынче хорошая, свежая. Почем берете?

— По обычной цене, — сказала я. — Два медяка за фунт.

— Для вас — полтора, — сказал торговец, не сводя глаз с Грраша. — Из уважения.

Я хмыкнула. Надо же, какая щедрость. Интересно, это уважение ко мне или страх перед моим спутником?

Дальше мы двинулись к лотку с солью. Там повторилась та же сцена: продавец нервничал, косился на орка, но цену сбросил. У лотка с чаем — то же самое. К тому моменту, когда мы дошли до овощных рядов, корзина была уже наполовину полна, а я сэкономила почти пять медяков.

— Вы приносите удачу, — заметила я, обращаясь к Гррашу. — С вами все дают скидки. Надо чаще вас брать на базар.

— Это не удача, — ответил он. — Это страх. Они боятся, что я их съем.

— Ну, после случая с керамикой я бы их поняла.

Он снова улыбнулся, той самой, новой улыбкой, которая уже не вызывала дрожи, а казалась почти… милой. Я поймала себя на мысли, что мне нравится эта улыбка. И тут же одернула себя.

Не время. Не место. Не тот человек.

Мы подошли к лотку с яблоками. Я выбрала несколько штук — для Уны, для пирогов, для Ветки. Пока я расплачивалась, краем глаза заметила, что вокруг нас собирается народ. Не так чтобы толпа, но человек десять-двенадцать — достаточно, чтобы вызвать у меня беспокойство. Они стояли поодаль и переговаривались вполголоса, поглядывая на Грраша.

— Кажется, мы привлекаем внимание, — тихо сказал он.

— Вы привлекаете внимание. Я — просто довесок.

— Вы недооцениваете себя.

Я удивленно взглянула на него, но он уже отвернулся, рассматривая лоток с сушеными травами.

И в этот момент из толпы выступил кузнец.

Звали его Борг. Здоровенный мужик с бычьей шеей, красным лицом и кулаками размером с пивные кружки. В деревне его знали как отличного мастера, но скверного пьяницу. Сейчас он был пьян — я поняла это по нетвердой походке, по мутным глазам и по запаху перегара, который достиг меня раньше, чем он сам.

— Эй! — гаркнул он, останавливаясь в трех шагах от нас. — Это что тут такое? Это что за чудище по нашей ярмарке разгуливает?

Толпа притихла. Я почувствовала, как напрягся Грраш — почти незаметно, но я уже научилась улавливать эти микроскопические изменения в его позе. Легкий разворот плеч. Чуть сдвинутая назад нога. Рука, невольно сжавшаяся в кулак.

— Борг, — сказала я, стараясь сохранить спокойствие. — Иди проспись. Ты пьян.

— Я пьян?! — Он захохотал, и смех его был неприятным, лающим. — Может, и пьян! А ты продажная девка! Орка в дом привела! Род свой опозорила!

Я стиснула зубы. Слова ударили хлестко, как пощечина. Краем глаза я видела, как переглядываются зеваки. Кто-то ухмылялся. Кто-то прятал глаза. Кто-то качал головой.

— Борг, — сказала я тихо, — уйди. По-хорошему.

— По-хорошему? — Он пьяно ухмыльнулся и шагнул ближе. — А если не уйду — что? Твой клыкастый защитит? Пусть попробует! Я таких в Пограничную войну знаешь сколько перебил? Да я…

Он не договорил. Наклонился, зачерпнул ладонью ком грязи с дороги и швырнул в Грраша. Ком ударился о его сюртук, оставив на безупречной серой ткани мерзкое бурое пятно.

Мир замер.

Я смотрела на это пятно — на грязь, стекающую по рукаву, на капли, упавшие на начищенные сапоги. На лицо Грраша — спокойное, бесстрастное, только желваки заходили под скулами. Он не двигался. Он смотрел на кузнеца сверху вниз, и в этом взгляде не было ни гнева, ни обиды. Только холодная, спокойная констатация факта. Так смотрят на препятствие, которое нужно обойти.

— Вы закончили? — спросил он ровным голосом.

— Что? — Кузнец замер с поднятой для нового броска рукой.

— Я спросил, закончили ли вы. Если да, то мы продолжим покупки. Если нет — я подожду.

— Ах ты… — Кузнец побагровел еще сильнее, на шее вздулись вены. — Ты издеваешься? Ты, оркская морда, думаешь, что ты здесь главный? Что ты можешь ходить по нашей деревне, ухмыляться и…

Он снова швырнул грязь. На этот раз ком попал в лицо — прямо по очкам, по переносице, по щеке. Грраш даже не моргнул. Он стоял, как скала, только грязь медленно сползала по его лицу, оставляя грязные дорожки на коже.

И что-то во мне щелкнуло.

Не знаю, что именно. Может быть, этот его взгляд — спокойный, принимающий. Может быть, то, как он не ответил на оскорбления. Может быть, воспоминание о том, как он учился улыбаться перед зеркалом, чтобы не пугать людей. Или о том, как он съел мою тарелку, и мы смеялись. Или о том, как он сказал: «Вы — единственный человек, который не пытается убежать».

Не знаю.

Но моя рука сама потянулась к лотку. Лоток был заставлен кухонной утварью — кастрюли, горшки, сковороды. Я выбрала самую тяжелую — чугунную, с деревянной ручкой, — и взвесила в ладони.

— Арьяна? — начал Грраш, заметив мое движение.

Но я уже не слушала.

Я шагнула вперед, размахнулась и со всей дури врезала кузнецу по голове.

Звук получился отменный — глубокий, утробный, с металлическим отзвуком. Борг пошатнулся, его глаза закатились, и он рухнул на землю, как подкошенный. Сковорода осталась у меня в руках — чуть погнутая, но всё еще пригодная для готовки.

Толпа ахнула.

Я стояла над поверженным кузнецом, тяжело дыша, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Сковорода в моей руке подрагивала. Капюшон слетел с головы, волосы растрепались. Я оглядела людей, окруживших нас, и увидела их лица — изумленные, испуганные, любопытные.

— Это мой жених! — выкрикнула я, и голос разнесся над площадью, перекрывая шум ярмарки. — Только я имею право доводить его до ручки! Понятно?!

Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит соломой на крышах. Потом откуда-то из задних рядов раздался смешок. За ним — еще один. И еще. Толпа ожила, зашумела, но теперь в этом шуме слышалось что-то другое — не враждебность, а скорее удивленное одобрение.

— Вот это баба! — выкрикнул кто-то.

— Ну, Варг! Ну дает!

— Кузнеца с одного удара! Сковородой!

Я медленно опустила сковороду. Руки всё еще дрожали. Я повернулась к Гррашу — и замерла.

Он смотрел на меня. И в его глазах было что-то совершенно новое — выражение, которого я никогда раньше не видела. Не холодное любопытство, не вежливое равнодушие, не профессиональный интерес. Что-то другое, глубокое, почти обжигающее.

Он не улыбался. Но взгляд — серый, пристальный, с расширенными зрачками — говорил больше, чем тысяча улыбок.

— Госпожа Варг, — произнес он негромко, и в его голосе прозвучала странная, незнакомая интонация. — Вы только что ударили человека сковородой. Ради меня.

— Я ударила его, потому что он был пьяным идиотом, — возразила я, чувствуя, как горят щеки. — При чем здесь вы?

— При том, что вы сказали. — Он снял очки и начал протирать их носовым платком, не сводя с меня глаз. — Вы сказали: «Это мой жених». Вы заступились за меня. Сковородой.

— Это просто подвернулась под руку! Я не планировала!

— Значит, это была импровизация. — Он водрузил очки обратно, и теперь его лицо было чистым, если не считать следа от грязи на щеке. — Тем более впечатляет.

Я не нашлась, что ответить. Просто стояла и смотрела, как он подходит к лежащему кузнецу, наклоняется, проверяет пульс. Движения были быстрыми, профессиональными.

— Жив, — констатировал он. — Сотрясение, возможно, легкое. Но жить будет. У вас хороший удар.

— Спасибо. Я практиковалась.

— На ком?

— На дяде. Когда он не платил по счетам.

Он издал тот самый горловой звук, который означал смех. Потом выпрямился, повернулся к толпе и громко, отчетливо произнес:

— Уважаемые жители Сухих Камней! Прошу прощения за инцидент. Моя невеста немного вспыльчива. Но у нее доброе сердце и очень тяжелая сковорода. Прошу учесть это на будущее.

Толпа снова засмеялась. Кто-то захлопал. Я стояла, сжимая сковороду, и чувствовала, как закипает внутри истерический смех пополам с ужасом. Что я наделала? Я ударила кузнеца! На глазах у всей деревни! Сковородой!

— Пойдемте, — сказал Грраш, беря меня под руку. — Пока он не очнулся и не потребовал компенсации.

— Компенсации? — Я позволила увести себя с места происшествия. — Какой компенсации?

— За моральный ущерб. И за физический. И за испорченную репутацию. Вы ударили его публично. Это унизительно.

— Он первый начал!

— Он кидался грязью. Это несоразмерный ответ.

— А сковорода — соразмерный?

— Вполне. — Он посмотрел на меня сверху вниз. — Грязь смывается. Репутация восстанавливается. А сотрясение мозга — это надолго. Я бы сказал, что вы победили с разгромным счетом.

Я невольно улыбнулась. Дрожь в руках постепенно утихала. Мы шли по боковой улочке, подальше от главной площади, и я слышала, как за спиной постепенно затихает шум ярмарки.

— Я не должна была этого делать, — сказала я наконец. — Это было глупо. Теперь у меня будут проблемы с деревенским советом. Или с уездным управлением. Или…

— Никаких проблем не будет, — перебил он. — Я прослежу.

— Вы? Почему?

— Потому что вы заступились за меня. — Он остановился и повернулся ко мне. — И потому что, согласно статье двадцать седьмой Положения о межрасовых отношениях, любое лицо, препятствующее «культурной интеграции» путем публичных оскорблений, подлежит административной ответственности. Кузнец оскорбил вас и меня. Он препятствовал интеграции. Вы нанесли превентивный удар. В рамках закона.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас это придумали?

— Нет. Статья реально существует. Я читал ее вчера. Готовился.

— Вы готовились к тому, что нас будут оскорблять на ярмарке?

— Я готовлюсь ко всему. — Он помолчал. — Но я не ожидал, что вы возьмете сковороду.

— Я тоже не ожидала, — призналась я.

Мы стояли в узком проулке между двумя домами. С одной стороны — глухая стена сарая, с другой — плетень, увитый голыми ветвями. Пахло сеном и осенью. Грраш стоял напротив меня, и его серые глаза смотрели прямо в мои.

— Зачем вы это сделали? — спросил он.

— Я уже сказала: он был пьяным идиотом.

— Это причина. Но не мотив. — Он чуть склонил голову. — Почему вы заступились за меня? Я орк. Я следователь. Я — тот, кого вы должны ненавидеть. Ваш прадед воевал с моим народом. Ваш дед убивал орков. А вы ударили человека сковородой, чтобы защитить меня. Почему?

Я молчала. Потому что не знала ответа. Потому что ответ был где-то глубоко внутри, запутанный в клубок противоречивых чувств, которые я отказывалась распутывать.

— Потому что вы — мой жених, — сказала я наконец. — Фиктивный. Временный. Но жених. И никто не имеет права кидаться в вас грязью. Кроме меня.

— Кроме вас?

— Ну да. — Я пожала плечами, пытаясь скрыть смущение за напускной небрежностью. — Это моя привилегия. Захочу — обругаю. Захочу — сковородой ударю. Но только я. Никто другой.

Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом снял очки, протер их и снова водрузил на нос.

— Знаете, госпожа Варг, — сказал он негромко, — за тридцать два года моей жизни меня никто не защищал сковородой. Это новый опыт. Я ценю.

— Не за что, — пробормотала я, отводя глаза.

— Нет, есть за что. — Он шагнул ближе. — Вы первый человек за пределами Степи, который увидел во мне не врага. Не чудовище. Не объект для насмешек. А кого-то, кто стоит того, чтобы его защищать.

— Я просто…

— Не перебивайте. Я редко говорю такие вещи.

Я замолчала. Он стоял совсем близко — достаточно, чтобы я чувствовала тепло, исходящее от его тела, и запах сандала, смешанный с запахом уличной грязи.

— Когда я покинул Степь, — продолжал он, — я знал, что здесь меня не ждут. Знал, что люди будут бояться, ненавидеть, презирать. Я был готов к этому. Я думал, что это плата за мир. За то, чтобы мои братья больше не умирали на границе. Но я не был готов к тому, что одна человеческая женщина с дурным характером и тяжелой сковородой перевернет все мои расчеты.

— Какие расчеты? — прошептала я.

— Расчеты вероятностей. Оценку рисков. Анализ…

— Грраш.

Он замолчал. Мы стояли в этом узком проулке, и где-то далеко шумела ярмарка, кричали торговцы, ржали лошади, а здесь, между стеной сарая и плетнем, было тихо и странно спокойно.

— Спасибо, — сказал он просто.

И улыбнулся. Без инструкции. Без напоминания. Без подготовки. Просто улыбнулся и в этот раз улыбка была грустной, почти уязвимой. Так улыбаются люди, которые долго шли в одиночку и вдруг поняли, что кто-то идет рядом.

— Не за что, — сказала я. — Но, если вы еще раз съедите мою посуду, сковорода прилетит и в вас.

— Обещаю есть только керамику, одобренную вами.

— Договорились.

И мы пошли обратно — туда, где шумела ярмарка, продавали муку и соль, сплетничали кумушки и лежал на земле оглушенный кузнец, которому еще только предстояло осознать, что его побила женщина со сковородой.

Я шла и думала: что-то изменилось. Что-то неуловимое, тонкое, как трещинка на старом фарфоре. Я больше не воспринимала Грраша как врага. Как захватчика. Как проблему, от которой нужно избавиться.

Он был кем-то другим.

Кем?

Я еще не знала. Но, кажется, очень скоро узнаю.

Ночь опустилась на поместье Варг, как старое ватное одеяло — тяжелая, глухая, беззвездная. Осенний ветер, весь день терзавший голые ветви яблонь, наконец утих, и теперь тишина стояла такая, что я слышала, как потрескивают балки под крышей, остывая после дневного тепла, как шуршат мыши за обшивкой стен, как мерно капает вода из прохудившегося желоба где-то снаружи.

Спать не хотелось.

Я лежала в постели уже третий час, считала овец, считала долги, считала дни до конца фиктивной помолвки — ничего не помогало. Мысли крутились в голове, как белка в колесе, и все они были об одном. О ком? О Грраше.

После ярмарочного скандала прошло три дня. Кузнец Борг, к счастью, отделался легким сотрясением и жесточайшим похмельем, а когда протрезвел, был так пристыжен, что лично пришел в поместье извиняться. Я приняла извинения, но сковороду на видное место повесила — для напоминания. Грраш, разумеется, заметил и одобрил.

— Психологическое давление, — сказал он. — Эффективный инструмент. Согласно параграфу…

— Идите к демонам со своими параграфами, — ласково ответила я.

Он улыбнулся. Я уже почти привыкла к этой улыбке. Почти.

Но сейчас, в три часа ночи, лежа в темноте с открытыми глазами, я прокручивала в голове не улыбку. Я прокручивала его взгляд — тот самый, в проулке, когда он сказал: «Вы перевернули все мои расчеты». И его голос — низкий, спокойный, но с какой-то новой ноткой, которой я раньше не слышала. И то, как он стоял рядом, и запах сандала, и тепло…

Я села на кровати и сбросила одеяло. Хватит. Если я не могу уснуть, нет смысла валяться в постели и мучить себя бессмысленными мыслями. Спущусь в библиотеку, возьму какую-нибудь скучную книгу — по фитосанитарным нормам или по истории землепользования в приграничье — и через полчаса буду спать как младенец.

Библиотека поместья Варг была моей гордостью и моим проклятием. Гордостью, потому что собрание книг, начатое еще моим прадедом, насчитывало почти три сотни томов. Проклятием, потому что книги требовали ухода: их нужно было перекладывать от сырости, протирать от пыли, проверять на жучков. А еще, потому что я никак не могла заставить себя их продать, даже когда нечего было есть. Книги для Варгов всегда были чем-то большим, чем просто имущество. Они были памятью. Душой рода.

Я накинула старый шерстяной халат, нащупала ногами стоптанные тапки и выскользнула в коридор. Половицы скрипнули под ногами, но я знала, куда наступать, чтобы не шуметь — этот навык я отточила еще в детстве, когда тайком бегала на кухню за сладким.

В коридоре было темно и только тусклый лунный свет сочился сквозь пыльное окно в торце. Я шла босиком, держа тапки в руке, и чувствовала босыми ступнями холод старого дерева. Запах сырости здесь был сильнее — штукатурка на стенах пошла трещинами, и в них скапливалась влага. Надо бы заделать до зимы. Надо бы много чего сделать до зимы, но денег на это нет и, скорее всего, не будет. Если только…

Я отогнала мысли о деньгах. Не сейчас. Сейчас главное книга.

Дверь в библиотеку была приоткрыта.

Я остановилась. В щели между косяком и дверным полотном пробивался свет — теплый, дрожащий, явно свечной. Уна никогда не заходила в библиотеку по ночам. Да и вообще редко туда заходила — говорила, что от книжной пыли у нее закладывает нос.

Значит, там был он.

Я осторожно, на цыпочках, приблизилась к двери и заглянула в щель.

Библиотека поместья Варг была небольшой, но уютной — низкий потолок с деревянными балками, стеллажи до самого верха, заставленные книгами в кожаных переплетах, старое кресло с протертой обивкой, маленький столик у окна. Сейчас комната была освещена тремя свечами, расставленными по углам, и от этого казалась теплой и какой-то… интимной.

Грраш сидел в кресле у окна. Он был без сюртука — в одной рубашке, белой, с расстегнутым воротом. Рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья — мускулистые, покрытые тонкой сеткой шрамов. Очки лежали на столике рядом с подсвечником. В руках он держал книгу — большую, старую, в темно-коричневом переплете с выцветшим тиснением.

И он читал. Вслух.

Я замерла. Его голос — тот самый, который я привыкла слышать сухим и официальным, — звучал совершенно иначе. Он был низким, глубоким, вибрирующим где-то на грани слышимости. Он произносил слова на незнакомом языке — гортанном, резком, но в то же время певучем, похожем на степной ветер, гуляющий в ковыле. Я не понимала ни слова, но звук этого голоса проникал прямо в грудь, отдавался где-то в солнечном сплетении, заставлял сердце биться чаще.

«Да что со мной такое?» — пронеслось в голове, но я не могла оторваться. Стояла как зачарованная, вцепившись пальцами в дверной косяк, и слушала.

Он читал долго. Несколько минут — а может, и больше, я потеряла счет времени. Его голос то взлетал, то опускался почти до шепота, и в нем слышались интонации, которых я никогда не ожидала от сухого канцелярского работника. Страсть. Печаль. Нежность. Словно он сам был не следователем, а кем-то другим — воином, поэтом, любовником, — тем, кто жил до того, как очки и сюртук заменили ему доспехи.

Наконец он замолчал. Я услышала, как закрылась книга, как скрипнуло кресло, как он встал. Я отпрянула от двери, надеясь скрыться в темноте коридора, но было поздно.

— Госпожа Варг, — произнес он, и его голос снова стал обычным, ровным, спокойным. — Входите. Я знаю, что вы здесь.

Я замерла на полушаге. Попалась. Как девчонка, подслушивающая под дверью. Вот позор-то.

Я толкнула дверь и вошла, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Я не подслушивала, — сказала я с порога. — Просто шла мимо. Случайно.

— Конечно. — Он стоял у стеллажа, ставя книгу на место. — И случайно простояли под дверью последние десять минут. Я слышал ваше дыхание.

— У меня был насморк.

— Насморк не вызывает учащенного сердцебиения. А я слышал и его.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Стыдно-то как. Я чувствовала, как заливаюсь краской от корней волос до кончиков пальцев, и радовалась, что в библиотеке полутьма и он вряд ли это заметит.

— Что вы читали? — спросила я, меняя тему. — Я не поняла ни слова. Это оркский?

— Старостепной. Диалект моего клана. — Он провел пальцами по корешку книги. — Это эпическая поэма. «Сказание о Цветке и Ветре». Ей больше трехсот лет.

— О чем она?

Он помолчал, и на мгновение мне показалось, что он не ответит. Что это слишком личное. Но он ответил.

— О любви. О воине, который полюбил женщину из враждебного племени. И о том, как он прошел через степь, через войну, через смерть, чтобы быть с ней.

Я смотрела на него. Без очков, с расстегнутым воротом, со следами усталости на лице — он выглядел иначе. Моложе? Беззащитнее? Я не могла подобрать слово. Но это был не тот Грраш, который зачитывал мне параграфы за обедом. Это был кто-то другой. Кто-то, кого я еще не знала.

— Я думала, оркские сказания — о битвах, — тихо сказала я. — О героях. О подвигах.

— В основном да. — Он обернулся ко мне. — Но не все. У моего народа есть и другие истории. Их редко рассказывают чужакам.

— Почему?

— Потому что война научила нас прятать слабость. А любовь — это слабость. Так нас учили.

Он произнес это просто, без горечи, но от этих слов у меня что-то сжалось внутри.

— Я не считаю, что любовь — это слабость, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. — По-моему, это самая большая сила, которая есть.

— Возможно. — Он чуть склонил голову, разглядывая меня с тем самым внимательным, изучающим выражением, от которого я всегда терялась. — Но сила не всегда приносит счастье. Иногда она приносит только боль.

Мы помолчали. Свечи на столике оплывали воском, и свет их колебался от сквозняка, просачивающегося сквозь старые рамы. Тени на стенах дрожали и переплетались.

— Хотите выпить? — вдруг спросил он.

— Что?

— У меня есть бутылка степной браги. Хорошая. Из запасов. Я взял ее с собой… на всякий случай.

— Вы возите с собой бутылку браги на случай допроса?

— На случай бессонницы. — Он чуть улыбнулся. — Я тоже плохо сплю. Особенно в чужих домах.

Я подумала всего секунду. Но решение уже было принято.

— Давайте.

Он кивнул и вышел. Я осталась в библиотеке, стоя посреди комнаты, обхватив себя за плечи. Внутри всё дрожало то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от чего-то еще, чему я не могла дать название.

Он вернулся быстро с бутылкой в одной руке и двумя грубыми глиняными кружками в другой. Мы устроились на полу у книжного шкафа, прислонившись спинами к стеллажам. Грраш разлил брагу — густую, темно-золотистую, пахнущую медом, травами и чем-то еще, терпким и пряным.

— За что пьем? — спросила я, принимая кружку.

— За бессонницу, — сказал он. — Она сводит вместе странных людей.

Я фыркнула и отхлебнула. Брага оказалась крепче, чем я ожидала — она обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Я закашлялась, а Грраш смотрел на меня с легкой улыбкой.

— Осторожнее, — сказал он. — Это не ваш травяной чай.

— Я заметила, — просипела я, вытирая слезы. — Сколько градусов?

— Пятьдесят. Может, чуть больше.

— И вы пьете это… для сна?

— Это помогает расслабиться. А расслабление способствует сну.

— Логично.

Мы выпили еще. Тепло растекалось по телу, развязывая язык и прогоняя остатки неловкости. Я смотрела на Грраша — на его профиль в полутьме, на то, как он держит кружку длинными пальцами, на то, как свет свечей играет на его лице.

— Можно вопрос? — спросила я.

— Задавайте.

— Почему вы ушли с военной службы?

Он долго молчал, глядя в темноту за окном. Я уже решила, что он не ответит, когда он заговорил — тихо, размеренно, словно читая вслух страницу из какой-то невидимой книги.

— Я был хорошим воином. Очень хорошим. Мой отец гордился мной. И мой клан гордился. Я прошел три кампании на южной границе, а потом — Пограничную войну. Я убивал людей. Много людей. Я был быстр, силен и беспощаден. Меня называли Кровавым Клыком.

Я вздрогнула. Это имя я слышала. Его шепотом передавали ветераны, вернувшиеся с границы. Говорили, что Кровавый Клык вырезал целый отряд королевской пехоты в ущелье Трех Холмов. Говорили, что он не оставлял пленных.

— Это были вы? — спросила я.

— Да. — Он не отрывал взгляда от окна. — Ущелье Трех Холмов. Двадцать три человека. Я помню каждого. Помню их лица. Помню, как они кричали. Помню запах крови на снегу.

Я молчала. Внутри росло что-то тяжелое — не страх, нет. Скорее горе. Горе за тех двадцать три человека, за их семьи, за него самого.

— После той битвы, — продолжал он, — меня наградили. Дали звание, земли, уважение клана. А я не мог спать. Каждую ночь видел их лица. И однажды утром я снял доспехи, повесил меч на стену и ушел в канцелярию. Попросил дать мне другую работу. Мне дали из уважения к прошлым заслугам.

— И вы стали следователем.

— Да. Я решил, что лучше защищать закон, чем нарушать его. Что лучше оставлять шрамы на бумаге, чем на телах. — Он наконец повернулся ко мне. — Я устал убивать. Это всё, что я могу сказать.

Он замолчал. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, но внутри у него явно бушевала буря. Я знала это чувство. Я сама так жила годами.

— А я устала терять, — сказала я, и слова вырвались сами собой. — Отца. Мать. Дядю. Поместье почти потеряла. Я всю жизнь теряю людей, которых люблю. Иногда мне кажется, что проще не любить вообще. Так безопаснее.

Он посмотрел на меня. Его глаза были темными в полутьме — почти черными, — и в них читалось что-то, что я не могла назвать. Понимание? Сострадание? Или, может быть, то же самое чувство, которое грызло меня изнутри.

— Это неправильный выбор, — сказал он тихо. — Не любить. Потому что тогда ты теряешь не только других. Ты теряешь себя.

— Вы говорите как философ.

— Я говорю как тот, кто слишком поздно это понял.

Мы замолчали. Тишина в библиотеке была густой, осязаемой. Я слышала, как бьется мое сердце — громко, часто, словно готовое выпрыгнуть из груди. Я смотрела на Грраша, он смотрел на меня. Он сидел близко — ближе, чем когда-либо раньше. Я чувствовала тепло его тела, запах сандала и степной браги, видела каждую черточку его лица.

И что-то между нами изменилось. Что-то, чему я еще не могла дать имя, но что уже не было ни фикцией, ни игрой, ни притворством.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся пряди волос, выбившейся из-под моего платка.

— У вас волосы пахнут мятой, — сказал он. — Я заметил это еще на таможне.

— Это шампунь, — прошептала я. — Уна варит. С травами.

— Хороший шампунь.

— Спасибо.

Мое сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Его пальцы всё еще касались моих волос, и это прикосновение было легче пуха, но я чувствовала его всей кожей. Он наклонился чуть ближе. Я не отодвинулась.

— Арьяна, — произнес он, и мое имя в его устах прозвучало как-то по-новому. Мягко. Тепло. Совсем не так, как раньше.

— Грраш…

Он склонился ко мне. Я видела его лицо совсем близко — серые глаза, темные ресницы, шрам над бровью, подпиленные клыки, которые уже не казались пугающими. Я чувствовала его дыхание на своих губах — теплое, пахнущее брагой и мятой. И я знала, знала наверняка, что сейчас он меня поцелует.

И я хотела этого.

Я закрыла глаза.

Грохот разорвал ночь, как удар грома. Яркая вспышка озарила окно библиотеки, и через секунду весь дом содрогнулся от взрывной волны. Где-то зазвенело разбитое стекло. Книги посыпались с полок. Я вскрикнула и отшатнулась, закрывая лицо руками.

Грраш вскочил мгновенно. Всего секунду назад он был расслабленным, почти уязвимым, а теперь передо мной стоял воин — собранный, напряженный, готовый к бою.

— Что это?! — выдохнула я.

— Восточное поле, — сказал он, глядя в окно. Его лицо окаменело. — Взрыв. Магический. Кто-то подорвал ваши посевы.

— Что?!

Он уже натягивал сюртук — быстро, без суеты, словно делал это сотни раз.

— Оставайтесь здесь.

— Нет!

Я вскочила и схватила его за руку. Он обернулся — и на мгновение в его взгляде мелькнуло то самое выражение, которое я видела минуту назад. Теплое. Живое.

— Это опасно, — сказал он.

— Плевать. Это мое поле. Мое поместье. Я иду с вами.

Он помедлил долю секунды. Потом кивнул.

— Держитесь рядом. И ни во что не вмешивайтесь. У них могут быть сообщники.

— У кого — «у них»?

Но он уже не слушал. Он шагнул в коридор, и я побежала за ним, на ходу завязывая халат и пытаясь понять, что случилось.

Взрыв. На восточном поле. Там, где я когда-то пыталась что-то вырастить. Там, где Грраш брал пробы почвы. Там, где мы стояли в первый день его аудита.

Совпадение?

Нет. Я больше не верила в совпадения.

На лестнице я догнала Грраша и схватила его за локоть.

— Это связано с вашим расследованием? С картелем?

— Возможно, — бросил он на ходу. — Это предупреждение. Или диверсия. Или и то, и другое.

— Предупреждение о чем?

— О том, что мы подобрались слишком близко.

Мы выбежали на крыльцо. Ночной воздух был холодным, но от восточного поля тянуло жаром — там, в темноте, полыхало пламя, озаряя небо оранжевыми отсветами. Запах гари уже достиг поместья — едкий, удушливый, с примесью чего-то химического.

— «Ускоритель роста», — сказала я, чувствуя, как холодеет внутри. — Это он горит. Я узнаю этот запах.

— Да, — сказал Грраш, и в его голосе прозвучала мрачная удовлетворенность. — Кто-то очень не хочет, чтобы я нашел то, что ищу.

Он повернулся ко мне. Свет пожара отражался в его глазах, и они казались не серыми, а золотыми — как у хищника, вышедшего на охоту.

— Вы обещали держаться рядом, — сказал он.

— Я помню.

— Тогда идем.

И мы побежали в ночь — туда, где горело мое поле, мои надежды и, возможно, последний шанс на спасение поместья. А позади, в опустевшей библиотеке, догорали свечи, и на полу стояли две кружки с недопитой брагой, и книга оркского эпоса всё еще хранила тепло его пальцев.

Восточное поле пылало.

Языки пламени вздымались над землей, окрашивая ночное небо в жуткий оранжевый цвет. Густой черный дым стелился по земле, и ветер гнал его в сторону деревни, заставляя собак выть, а людей — просыпаться в холодном поту. Запах стоял такой, что даже на бегу я зажимала нос рукавом халата: смесь горелой органики, серы и еще чего-то, неуловимо знакомого, от чего у меня сводило скулы.

«Ускоритель роста». Или, точнее, то, во что он превращается при горении. Ядовитый, вонючий, смертельно опасный.

Грраш бежал впереди, и я с трудом поспевала за ним. Без магии я чувствовала себя полупустой, словно с завязанными за спиной руками. Блокиратор всё еще холодил запястье, и это бесило. Сейчас, когда горела моя земля, когда дым ел глаза, а в груди клокотала ярость, я хотела одного: призвать корни, воду из глубины, что угодно, и погасить этот пожар. Но не могла.

— Стойте! — крикнул Грраш, останавливаясь у кромки поля.

Я затормозила, едва не врезавшись ему в спину, и выглянула из-за его плеча.

Картина открылась жуткая. Поле не просто горело, а оно было выжжено. Не случайно, не бессистемно, а ровным кругом, словно кто-то прочертил по земле циркулем и поджег всё внутри. В центре круга земля была черной, спекшейся, покрытой трещинами. На окраинах еще догорали отдельные пучки травы, но основное пламя уже схлынуло, оставив после себя выжженную пустыню.

— Это не просто поджог, — сказал Грраш, опускаясь на одно колено. — Это ритуальное сожжение. Видите круг? Слишком ровный для случайного пожара.

— И что это значит?

— Это значит, что кто-то использовал магический реактив. Возможно, тот же «Ускоритель», но в другой концентрации.

Он извлек из внутреннего кармана сюртука небольшой прибор — тот самый, который я видела у него на полях в первый день аудита. Магический анализатор: плоская металлическая коробочка размером с ладонь, с мерцающим голубым кристаллом в центре и несколькими рядами крошечных рун по краям. Грраш провел прибором над землей, и кристалл вспыхнул ярче.

— Что он показывает?

— Магический фон. — Грраш хмурился, глядя на пульсирующие руны. — Очень высокий. Выше, чем должно быть при обычном пожаре. Здесь применяли нечто более сильное, чем «Ускоритель». Военная смесь, возможно. Или лабораторная разработка.

— Военная? — У меня внутри всё оборвалось.

— Да. — Он поднялся и повернулся ко мне. — И это еще не всё. Посмотрите сюда.

Он указал на край выжженного круга. Я подошла ближе и вгляделась. Там, среди пепла и обугленной земли, лежало что-то, блеснувшее в свете догорающего пламени. Я наклонилась.

Это была гильза. Не металлическая, а керамическая — грубая, с характерным орнаментом, который я уже где-то видела. Оркская работа.

— Степная магическая граната, — сказал Грраш, поднимая гильзу двумя пальцами. — Осколочная, с начинкой из стабилизированного пламени. Такие используют только регулярные войска. Гражданским они не продаются.

Я смотрела на гильзу в его руке, и внутри меня разрастался холодный, липкий ужас.

— Кто-то хочет, чтобы это выглядело как оркская диверсия? — спросила я.

— Хуже. — Он аккуратно завернул гильзу в носовой платок и убрал в карман. — Кто-то хочет, чтобы это выглядело так, будто вы использовали оркские технологии для уничтожения собственных полей.

— Что?! — Я уставилась на него, не веря своим ушам. — Зачем мне уничтожать собственные посевы?

— Затем, что это подпадает под статью об экоциде с использованием вражеских технологий. — Его голос был сухим и мрачным. — Если уездное управление решит, что вы намеренно выжгли землю, используя военные артефакты Степи, это будет считаться не просто диверсией. Это будет считаться актом саботажа, направленным на подрыв отношений между людьми и орками. И тогда ваше поместье конфискуют без права на обжалование. А вас могут посадить. Надолго.

Я онемела. Просто стояла и смотрела на черную, дымящуюся землю, которая когда-то была моим полем. Моим будущим. Моим шансом выбраться из долговой ямы. А теперь она стала ловушкой. Умной, хитроумной ловушкой, спланированной кем-то, кто знал законы, знал процедуры и знал, как меня подставить.

— Кто мог это сделать? — спросила я, и голос прозвучал глухо, словно чужой.

— Тот, кто связан с картелем. Тот, кому выгодно, чтобы ваше поместье отошло кредиторам. — Грраш выпрямился и посмотрел на меня. — Тот, кто знает, что я здесь, и хочет заодно дискредитировать и меня.

— Картель? Но я думала…

— Я тоже думал. Я предполагал, что контрабандисты действуют осторожно, не привлекая внимания. Но это… — он обвел рукой выжженное поле, — это не осторожность. Это открытое объявление войны. Кто-то из картеля решил, что мы подобрались слишком близко, и нанес упреждающий удар.

Мы стояли посреди дымящегося поля, и до меня постепенно доходил смысл происходящего. Это была не просто месть пьяного кузнеца. Не просто хулиганство. Это была спланированная операция, направленная на то, чтобы уничтожить меня — юридически, финансово, а возможно, и физически. И Грраш был частью этого плана. Потому что, если бы не он, кто бы нашел оркскую гильзу? Кто бы расшифровал магический след? Кто бы понял, что это не простой пожар, а подстава?

Я бы не смогла. Я бы просто рыдала над пеплом, а потом получила бы повестку в суд.

— Что нам делать? — спросила я, и впервые за долгое время в моем голосе прозвучала настоящая, неприкрытая растерянность.

Грраш повернулся ко мне. Очки блеснули в отсветах далеких факелов — жители деревни, разбуженные пожаром, уже стекались к полю. Но он не обращал на них внимания. Он смотрел на меня — долгим, оценивающим взглядом, словно прикидывая что-то в уме.

— Прежде всего — ничего не трогать, — сказал он. — Это место преступления. Я проведу полное расследование.

— Расследование? — Я истерически хохотнула. — Мое поле выжжено дотла, меня хотят подвести под статью об экоциде, а вы говорите о расследовании?

— Я говорю о том, что у нас есть преимущество. — Он шагнул ко мне. — Мы нашли улики до того, как их нашли другие. Мы знаем, что это подстава. И у нас есть время, чтобы доказать это.

— Время? Сколько? День? Два?

— Больше. — Он помолчал. — Я не позволю, чтобы вас арестовали. Ведь вы мой актив. Я обязан защищать свои инвестиции.

Я фыркнула — громко, некрасиво, но на душе вдруг стало чуточку теплее.

— Актив? — переспросила я. — Вы называете меня активом?

— Это рациональный термин. — Он поправил очки, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Вы полезны для расследования. Вы знаете местность, знаете людей, знаете, где искать. И вы… вы сковородой деретесь. Это ценный навык.

Я не выдержала. Несмотря на дым, несмотря на пепел под ногами, несмотря на ужас ситуации, я рассмеялась. Смех получился нервный, на грани слез, но это был смех.

— Значит, я для вас — боевая единица? — спросила я, отсмеявшись.

— Скорее, тактический союзник. — Он чуть склонил голову. — Если вы согласны.

— У меня есть выбор?

— Выбор есть всегда. Вы можете сейчас пойти в дом, собрать вещи и попытаться сбежать. Но это только подтвердит вашу вину в глазах следствия. Или вы можете остаться, помочь мне довести расследование до конца и доказать, что пожар — дело рук картеля. В первом случае вы потеряете всё. Во втором — у вас есть шанс.

Я смотрела на него. Он стоял передо мной — высокий, прямой, в сюртуке, забрызганном пеплом. Очки чуть съехали на нос. На щеке темнело пятно сажи. Он не выглядел ни героическим, ни грозным, ни величественным. Он выглядел как человек, который только что провел ночь на пепелище и готов провести там еще много ночей. И почему-то это внушало доверие.

— Я остаюсь, — сказала я. — Но с одним условием.

— Каким?

— Снимите блокиратор.

Он нахмурился.

— Это неразумно. Вы всё еще подозреваемая.

— Я была подозреваемой в контрабанде, а не в экоциде. — Я скрестила руки на груди. — И если то, что вы говорите, правда, то без магии я бесполезна как союзник. Я не могу защищать свое поле, не могу помогать вам в расследовании, не могу даже погасить остатки пожара. Сейчас каждая капля воды на счету, а я стою тут как беспомощная дура.

Он колебался. Я видела, как за стеклами очков бегают его мысли — считают риски, взвешивают варианты, просчитывают вероятности. А потом он вдруг кивнул.

— Хорошо. Но с одним условием.

— Каким?

— Вы дадите мне слово, что не используете магию против меня. Пока идет расследование.

— Даю слово, — сказала я, не раздумывая ни секунды.

Он взял мою руку — ту самую, на которой холодил запястье блокиратор, — и провел пальцем по застежке. Раздался тихий щелчок, и браслет разомкнулся. Я почувствовала, как магия возвращается — теплой волной, бегущей от кончиков пальцев к сердцу. Это было как глоток воды после долгой жажды, как первый вдох после ныряния. Я закрыла глаза и позволила себе на мгновение раствориться в этом ощущении.

Когда я открыла глаза, Грраш всё еще держал мою руку. Его пальцы были теплыми, а взгляд — серьезным.

— Я доверяю вам, — сказал он негромко. — Не заставьте меня пожалеть.

— Не заставлю, — ответила я, и голос прозвучал увереннее, чем я сама ожидала.

К этому моменту к полю уже подтянулись первые зеваки: крестьяне с факелами, деревенский староста в накинутом на плечи тулупе, запыхавшаяся Уна с поварешкой (опять с поварешкой, словно это было ее боевое оружие). Они стояли на краю поля и перешептывались, глядя на черный круг выжженной земли.

— Госпожа Варг! — окликнул меня староста. — Что случилось? Что это было?

Я переглянулась с Гррашем. Он едва заметно кивнул.

— Диверсия, — сказала я громко, поворачиваясь к толпе. — Кто-то подорвал мое поле. Использовали магический реактив.

— Кто? — выкрикнул кто-то из толпы.

— Мы выясняем. — Я обвела взглядом лица, освещенные пламенем факелов. — Если кто-то что-то видел или слышал, то подходите. Рассказывайте. Это дело касается не только меня. Если сегодня подорвали мое поле, завтра могут подорвать любое другое. Или дом. Или трактир.

Толпа загудела. Крестьяне переглядывались с испуганными лицами. Староста что-то бормотал себе под нос. Кто-то уже начал расходиться — подальше от греха, а кто-то, наоборот, подошел ближе, готовый свидетельствовать.

Грраш стоял рядом со мной, и я чувствовала его присутствие как якорь, как опору, как что-то твердое, на что можно положиться. Это было странное чувство. Я привыкла быть одна. Я привыкла рассчитывать только на себя. А теперь рядом был орк, который называл меня «активом» и «тактическим союзником», но почему-то от этого становилось спокойнее.

— Нужно опросить свидетелей, — сказал он негромко. — И составить протокол осмотра места происшествия. Я займусь этим сейчас, пока следы не затоптали.

— А я?

— А вы проверьте западный периметр. Если диверсант уходил через лес, там должны быть следы. С вашей магией земли вы почувствуете их быстрее, чем я.

Я кивнула и уже собиралась идти, когда он вдруг окликнул меня:

— Арьяна.

Я обернулась. Он стоял посреди выжженного поля, окруженный дымом и пеплом, и смотрел на меня.

— Будьте осторожны, — сказал он. — Тот, кто это сделал, всё еще может быть рядом.

— Вы тоже, — ответила я.

И пошла в темноту, чувствуя, как магия земли пульсирует в кончиках пальцев, готовая отозваться на малейшую опасность.

Утренний свет застал нас обоих на ногах.

Я вернулась с западного периметра, когда небо на востоке уже начало сереть. Следы нашлись — вернее, не следы в обычном понимании, а магический отпечаток. Тот, кто подорвал поле, использовал не только гранату, но и амулет-невидимку, чтобы скрыться. На земле остался слабый, почти незаметный след — как тень тени, — но моя магия почувствовала его. Я проследила этот след до старой дороги, а там он обрывался. Значит, диверсант уехал. Возможно, верхом.

Грраш тем временем закончил опрос свидетелей. Результаты были скудные: никто ничего не видел, никто ничего не слышал, пока не грянул взрыв. Но один крестьянин — старый дед, страдающий бессонницей, — припомнил, что незадолго до полуночи слышал стук копыт на восточной дороге. И голоса. Два голоса — один мужской, другой… нечеловеческий.

— Орк? — спросила я, когда Грраш пересказал мне это.

— Возможно. Или полукровка. Или тот, кто умеет говорить с оркским акцентом. — Он потер переносицу под очками. — Это ничего не доказывает, но кое-что объясняет.

— Что именно?

— То, что картель, возможно, не чисто человеческая организация. Если там замешаны орки, это многое меняет. Это объясняет, откуда у них доступ к военным технологиям. И объясняет, почему они решили подставить именно вас.

— Потому что я человек, живущий на границе со Степью, — медленно произнесла я. — Идеальная мишень. Если меня обвинят в экоциде с использованием оркских технологий, это посеет раздор между людьми и орками по всему приграничью.

— Именно. — Он кивнул. — Картель — не просто контрабандисты. Это политическая сила. Или, как минимум, сила, которая хочет влиять на политику. Война между людьми и орками кому-то очень выгодна. А наш фиктивный брак, наша «культурная интеграция» — это как раз то, что этой войне мешает.

— Значит, пожар был не только предупреждением, — сказала я. — Это была попытка сорвать интеграцию в зародыше. Уничтожить меня, и заодно дискредитировать вас.

— Вполне логично. — Он чуть улыбнулся, но улыбка была мрачной. — Мы с вами, сами того не зная, стали символами. Символами мира между людьми и орками. А символы врагам мира не нужны.

Я смотрела на восходящее солнце. Оно поднималось над лесом — холодное, бледное, осеннее. Поле передо мной было черным и мертвым. Но внутри, несмотря ни на что, теплилась искра надежды. Не на чудо. Не на спасение. А на то, что я не одна. Что рядом стоит кто-то, кто называет меня «тактическим союзником» и «активом» и готов защищать свои инвестиции. Пусть даже эти инвестиции — я сама.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь мы идем в дом. Вы спите два часа. Потом завтракаете. Потом мы садимся и составляем план. — Он повернулся и зашагал к поместью. — Война только началась, госпожа Варг. И мы должны быть к ней готовы.

Я смотрела ему вслед — на его прямую спину, на развевающийся подол сюртука, на пепел, который всё еще оседал на его плечи.

««Мы»», — сказал он.

Не «я». Не «вы». А «мы».

Конец первого акта.

Кому расскажи — не поверят. Я, Арьяна Варг, дочь рода Варг, заключаю временный союз с оркским следователем против таинственного картеля, который хочет нас обоих уничтожить.

Мой прадед, наверное, в гробу перевернулся.

Ну и пусть вертится. Ему полезно. А у меня — поле выжжено, улики собраны, магия возвращена, и орк, который ест керамику и учится улыбаться, называет меня «активом».

Что ж, актив так актив.

Посмотрим, кто кого.

Прошло три дня после пожара на восточном поле, а запах гари всё еще висел над поместьем, как напоминание о том, что война — пусть и необъявленная, пусть и тайная — уже началась. Я просыпалась с этим запахом, завтракала с ним, засыпала с ним. Он въелся в шторы, в одежду, в волосы. Уна перестирала всё, что можно, но толку было мало. Горелая земля пахла горелой землей, и с этим ничего нельзя было поделать.

Впрочем, запах был не единственным напоминанием. Было еще кое-что, что изменилось между мной и Гррашем после той ночи в библиотеке.

Мы больше не говорили о том, что едва не случилось. Не говорили о книге оркского эпоса, о браге, о его пальцах в моих волосах, о моем дыхании, замершем на полувздохе. Днем мы были деловыми партнерами — следователем и его «активом», тактическими союзниками, объединенными общей целью. Мы обсуждали улики, строили версии, составляли схемы. Грраш научил меня пользоваться магическим анализатором, а я показала ему тайные тропы через пустошь, по которым контрабандисты могли уходить от погони.

Но по вечерам, когда садилось солнце и дом погружался в тишину, я ловила на себе его взгляды — долгие, задумчивые, с той самой новой искрой, которую впервые заметила на ярмарке. И сама ловила себя на том, что смотрю на него чаще, чем следовало бы. На его руки, перебирающие бумаги. На его профиль в свете камина. На то, как он поправляет очки — машинальным, почти изящным жестом.

Ничего не было сказано. Ничего не произошло. Но что-то висело в воздухе — невысказанное, хрупкое, как паутина, — и мы оба делали вид, что не замечаем.

А потом приехал Ратмир.

Это случилось во вторник, ближе к полудню. Я как раз вернулась с западного поля — того, которое не пострадало от пожара, — и отмывала руки от земли в старом умывальнике на заднем дворе. Грраш сидел в гостиной, разложив на столе карту приграничья и какие-то диаграммы. Уна гремела кастрюлями на кухне. Всё было как обычно.

И тут у ворот раздался стук копыт.

Я вытерла руки о передник и выглянула из-за угла дома. К воротам поместья подъезжал экипаж. Не простая крестьянская телега, не почтовая карета, а настоящий экипаж, обитый темным лаком, с гербом на дверце и кучером в ливрее. Две, гнедые и породистые, лошади всхрапывали и перебирали ногами, взбудораженные долгой дорогой. От экипажа веяло деньгами. Большими деньгами. Такими, каких в Сухих Камнях не видели со времен моего деда.

Я нахмурилась. Гости с деньгами — это всегда плохая новость. Либо кредиторы, либо конкуренты, либо кто-то из уездного управления. А судя по гербу на дверце — скрещенные колосья на зеленом поле, — это был кто-то из аграрной гильдии.

Кучер спрыгнул с козел и открыл дверцу. Из экипажа вышел мужчина.

Я узнала его сразу, и внутри всё оборвалось.

Ратмир.

Он почти не изменился с тех пор, как я видела его в последний раз, а было это лет пять назад, на ежегодной ярмарке в уездном центре. Высокий, стройный, с холеным лицом и светлыми волосами, уложенными волосок к волоску. Одет в дорожный костюм из тонкой темно-зеленый, под цвет его глаз, шерсти и высокие сапоги, начищенные до блеска. На пальцах — перстни с изумрудами. На шее — шейный платок, повязанный с небрежной элегантностью. От него пахло дорогим одеколоном и уверенностью в собственной неотразимости.

Ратмир был магом-аграрием. Не потомственным, как я, а дипломированным — выпускником Королевской Академии Магических Искусств. Он специализировался на повышении урожайности, на селекции, на магических удобрениях. Когда-то, еще до смерти дяди, он ухаживал за мной: присылал цветы, говорил комплименты, намекал на «взаимовыгодное сотрудничество» между его гильдией и моим поместьем. А потом я ему отказала. Не потому, что он мне не нравился — он был красив, обаятелен, богат. А потому, что я чувствовала: под всем этим лоском скрывается что-то гнилое. Что-то, чему я не могла дать название, но что заставляло меня держаться настороже.

И теперь он стоял у ворот моего поместья и улыбался той самой улыбкой, от которой у меня когда-то бежали мурашки по коже. Только теперь я знала, что это за чувство. Это был страх. Тонкий, инстинктивный, как у мыши перед змеей.

— Арьяна! — воскликнул он, раскинув руки, словно мы были старыми друзьями. — Дорогая моя! Сколько лет, сколько зим!

Я вышла из-за угла, вытирая руки о передник и стараясь придать лицу нейтральное выражение.

— Ратмир, — сказала я, не отвечая на его улыбку. — Какими судьбами?

— Ехал по делам гильдии, решил заглянуть к старой знакомой. — Он шагнул ко мне и, прежде чем я успела отстраниться, взял мою руку и поднес к губам. Его губы были сухими и холодными. — А ты всё хорошеешь. Деревенский воздух тебе на пользу.

— Спасибо, — сказала я, высвобождая руку. — Что тебе нужно, Ратмир?

— Прямо к делу? — Он картинно прижал руку к сердцу. — А как же светская беседа? Как же чай, пирожные, воспоминания о былом?

— Светскую беседу я могу поддержать, — раздался за моей спиной спокойный, ровный голос. — Но предупреждаю: я следователь, и я записываю всё, что говорят посетители.

Грраш вышел на крыльцо. Он был в сюртуке, при очках, с неизменной папкой под мышкой. Весь его вид выражал вежливую и официальную отстраненность, но я-то уже научилась читать его язык тела и заметила, как напряглись его плечи, как чуть сузились глаза за стеклами очков.

Ратмир повернулся к нему, и его улыбка стала чуть менее широкой.

— А, вы, должно быть, тот самый следователь, о котором так много говорят в уезде! — Он шагнул к Гррашу и протянул руку. — Ратмир из рода Эшфор, глава Восточного филиала Аграрной Гильдии. Рад знакомству.

— Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш, — ответил Грраш, пожимая руку. Его пальцы сомкнулись вокруг ладони Ратмира, и я заметила, как на лице мага-агрария мелькнула тень дискомфорта. Грраш явно дозировал силу рукопожатия, достаточно, чтобы напомнить, кто здесь физически сильнее, но недостаточно, чтобы это выглядело как агрессия.

— Какая честь! — Ратмир выдернул руку и чуть потряс пальцами. — Оркский следователь, живущий в поместье Варг! Я слышал о вашей… помолвке. Должен признать, был удивлен. Арьяна всегда была такой… патриотичной.

— Времена меняются, — сухо сказала я. — И люди меняются.

— О да. — Ратмир посмотрел на меня с выражением, которое мне совсем не понравилось. — Особенно когда обстоятельства припирают к стенке. Я слышал о твоих проблемах с долгами, дорогая. И о пожаре на восточном поле. Трагедия. Просто трагедия.

— Ты на удивление хорошо осведомлен о моих проблемах, — заметила я.

— Я слежу за судьбой старых друзей. — Он пожал плечами с видом оскорбленной невинности. — Это естественно.

— Пройдемте в дом, — сказал Грраш, отступая и открывая дверь. — Раз уж вы проделали такой долгий путь, господин Эшфор, было бы невежливо не предложить вам чаю.

Я бросила на него быстрый взгляд. Он чуть заметно кивнул — едва уловимое движение, которое означало: «Поддерживай разговор, я буду слушать». Я поняла. Грраш хотел, чтобы Ратмир говорил. Чем больше он скажет, тем больше мы узнаем.

Мы прошли в гостиную. Я усадила гостя в кресло у камина, сама села на диван, а Грраш остался стоять у окна так, чтобы его лицо было в тени, а лицо Ратмира — на свету. Классический прием допроса. Я читала об этом в одной из книг дяди.

Уна принесла чай и пирожные, которые пекла по особым случаям. Я заметила, что руки у нее дрожали, когда она ставила поднос. Она тоже помнила Ратмира. И, судя по выражению ее лица, воспоминания были не из приятных.

— Итак, — сказал Ратмир, отпивая чай, — я, собственно, здесь по делу.

— Я так и подумала.

— Я слышал, что твое поместье находится в затруднительном положении. Долги, налоги, а теперь еще и этот пожар. — Он покачал головой с видом глубокого сочувствия. — Ужасная ситуация. Просто ужасная. И я подумал: может быть, я могу помочь?

— Помочь? — Я подняла бровь. — Каким образом?

— Я готов выкупить твои земли, Арьяна. Все. По хорошей цене. Достаточной, чтобы покрыть долги и еще осталось бы на безбедную жизнь в городе.

Вот оно. Я так и знала. Долго же ты ходил вокруг да около, Ратмир.

— Мои земли не продаются, — сказала я ровным голосом.

— Даже за очень хорошую цену? — Он наклонился вперед, и его зеленые глаза блеснули. — Подумай, дорогая. Что тебя здесь держит? Разрушенное поместье? Выжженное поле? Фиктивная помолвка с орком? — Он покосился на Грраша и чуть усмехнулся. — Не обижайтесь, следователь. Я ничего не имею против вашей расы. Просто констатирую факт: этот брак просто сделка, и обе стороны это знают.

— Вы удивительно хорошо осведомлены о наших делах, — заметил Грраш. В его голосе не было ни угрозы, ни раздражения, а только холодное, профессиональное любопытство. — Откуда, если не секрет?

— Слухи, — пожал плечами Ратмир. — Приграничье такой маленький мир. Здесь все всё знают. Особенно те, у кого есть связи в уездном управлении.

— У вас есть связи в уездном управлении?

— Разумеется. — Он улыбнулся, и улыбка эта была скользкой, как мокрая рыба. — Аграрная гильдия очень уважаемая организация. Мы работаем с властями по многим вопросам. Налоговые льготы, субсидии, лицензирование… Вы, как следователь, должны это знать.

— Я знаю. — Грраш поправил очки, и стекла блеснули. — Я также знаю, что Восточный филиал Аграрной Гильдии в прошлом году был замешан в скандале с контрабандой магических удобрений. Дело замяли, но осадочек остался.

Улыбка Ратмира стала чуть менее широкой.

— Это была ошибка, — сказал он, и в его голосе впервые прорезалась сталь. — Один недобросовестный сотрудник. Его уволили, дело закрыли.

— Конечно. — Грраш чуть склонил голову. — Я просто констатирую факт.

Повисла напряженная пауза, как тетива лука. Я переводила взгляд с одного мужчины на другого и чувствовала себя зрителем на теннисном матче. Только мячом здесь была я.

— Арьяна, — Ратмир снова повернулся ко мне, и его голос стал вкрадчивым, почти ласковым, — я не хочу давить на тебя. Подумай над моим предложением. Земля, которая не приносит дохода, просто обуза. Особенно если она выжжена дотла и на ней висит обвинение в экоциде.

Я вздрогнула.

— Какое обвинение? — спросила я, стараясь сохранить спокойствие. — Мне ничего не предъявляли.

— Пока. — Он отпил чай и посмотрел на меня поверх чашки. — Но ты же знаешь, как работает бюрократия. Пожар на твоем поле, оркские технологии, следователь из Степи в твоем доме… Всё это выглядит очень подозрительно. Кто-то может решить, что ты пыталась замести следы. Уничтожить улики. Или, того хуже, устроить провокацию против орков.

— Я ничего не устраивала.

— Я тебе верю. — Он прижал руку к сердцу. — Но поверит ли уездный суд? Особенно если у кого-то найдутся свидетели? Или документы? Или…

— К чему вы клоните, господин Эшфор? — перебил его Грраш.

— Я ни к чему не клоню. — Ратмир развел руками. — Я просто беспокоюсь о старом друге. И предлагаю выход. Продай землю, Арьяна. Прямо сейчас. Я заплачу наличными. Ты погасишь долги, снимешь с себя подозрения и уедешь в город. Начнешь новую жизнь. А я возьму на себя все риски, связанные с этим… несчастным поместьем.

— Очень щедрое предложение, — заметила я. — Слишком щедрое. Что ты хочешь получить взамен?

— Только землю. — Он улыбнулся. — Землю и всё, что к ней прилагается. Постройки, инвентарь, документацию. Ну и, разумеется, права на недра.

— Недра? — Я нахмурилась. — У меня нет шахт.

— Кто знает, что там, под землей? — Он пожал плечами. — Может, уголь. Может, руда. А может, и ничего. Это мой риск.

Я посмотрела на Грраша. Он стоял, прислонившись к оконной раме, и его лицо было непроницаемым. Я заметила, как его пальцы едва заметно касались кармана сюртука. Того самого, где лежал магический анализатор. Или что-то еще.

— Я подумаю над твоим предложением, — сказала я наконец.

— Думай, дорогая. — Ратмир поднялся и одернул сюртук. — Но не слишком долго. Время, знаешь ли, не ждет. Особенно когда кредиторы стучатся в дверь. Или следователи. — Он покосился на Грраша и улыбнулся той самой скользкой улыбкой.

Я проводила его до ворот. Он сел в экипаж, помахал мне рукой и укатил по дороге в сторону уездного центра. Когда стук копыт стих вдалеке, я вернулась в гостиную и рухнула на диван. Меня трясло.

— Ну? — спросила я, глядя на Грраша. — Что скажете?

Он медленно извлек из кармана маленький металлический предмет: плоский диск с рунами по краю. Диктофон-артефакт. Я видела такие у следователей в городе. Он записывал не только звук, но и магический отпечаток говорящего.

— Я записал весь разговор, — сказал Грраш. — И знаете что? Это очень интересно.

— Что именно?

— Во-первых, он знает о пожаре. Знает о магической гранате. Знает об обвинении в экоциде. Всё это та информация, которой нет в открытом доступе. Я еще не подавал рапорт в уездное управление. Официально пожар — несчастный случай. Но Ратмир говорит о нем как о преднамеренной диверсии.

— Может, у него действительно есть связи в управлении?

— Возможно. Но есть и другая версия. — Он снял очки и начал протирать их платком. — Он знает о пожаре, потому что сам его устроил. Или, как минимум, заказал.

Я молчала. Эта мысль уже крутилась в моей голове с того самого момента, как Ратмир упомянул «оркские технологии» и «обвинение в экоциде». Но услышать ее от Грраша — вслух, четко, без экивоков — было всё равно что получить удар под дых.

— Вы думаете, он связан с картелем? — спросила я наконец.

— Не просто связан. — Грраш водрузил очки на нос. — Я думаю, он и есть картель. По крайней мере, его человеческая часть.

— Почему вы так решили?

— Потому что он предлагает купить вашу землю. И предлагает очень настойчиво, с угрозами и шантажом. Зачем успешному аграрию нужна выжженная земля с долгами и подозрениями? Ответ прост: под этой землей что-то есть. И это «что-то» связано с контрабандой.

— «Ускоритель», — прошептала я. — Вы думаете, у меня под полями залежи «Ускорителя»?

— Или его компонентов. Или лаборатория по его производству. Или склад. Что-то, что Ратмир очень хочет заполучить, но не может сделать это открыто. Поэтому он пытается надавить на вас. Сначала экономически, через долги. Потом через подставу с пожаром. А теперь напрямую, через угрозы и якобы щедрое предложение.

— Но я же ему отказала! — вырвалось у меня. — Когда-то. Давно. Он ухаживал за мной, а я его отвергла. Неужели он мстит до сих пор?

Грраш посмотрел на меня долгим взглядом.

— Расскажите, — сказал он. — Подробно. Это может быть важно.

Я вздохнула и рассказала. Всё. О том, как Ратмир появился в моей жизни пять лет назад, такой красивый, обаятельный, многообещающий. О том, как он ухаживал: цветы, подарки, комплименты. О том, как дядя был в восторге: «партия что надо, Арьяна, не упусти!». О том, как я колебалась, потому что Ратмир действительно казался идеальным женихом. И о том, как однажды вечером я случайно услышала его разговор с каким-то мутным типом в трактире. Разговор о землях Варгов, о «залежах», которые можно «разработать», о «ведьме, которая ничего не подозревает».

— Я отказала ему на следующий день, — закончила я. — Он был в ярости. Сказал, что я пожалею. Что моя гордость меня погубит. Что он еще вернется, и тогда я сама буду умолять его купить эту землю.

— И вот он вернулся, — констатировал Грраш. — Как и обещал.

— Вы думаете, он всё это спланировал? Пять лет?

— Я думаю, что пять лет назад он уже знал о том, что находится под вашей землей. И пытался получить к ней доступ через брак. Когда брак не удался, он перешел к плану «Б» — экономическому удушению. А когда и это не сработало, перешел к плану «В» — диверсии и шантажу.

— И что теперь? — спросила я. — Каков план «Г»?

— План «Г» — это мы. — Грраш чуть улыбнулся, и улыбка эта была мрачной, но решительной. — Он думает, что загнал вас в угол. Что вы в отчаянии. Что вы готовы продать землю за бесценок. Но он не знает одного.

— Чего?

— Что мы знаем. — Он поднял диктофон-артефакт. — У нас есть запись. У нас есть его угрозы, его намеки, его осведомленность о деталях, которые не должны быть ему известны. Этого недостаточно для суда, но достаточно для того, чтобы начать полноценное расследование.

— Значит, мотив у него есть, — сказала я, повторяя слова, которые уже слышала от него раньше.

— Есть. И не один. Месть. Алчность. Страх перед разоблачением. Он будет действовать дальше. И в какой-то момент точно совершит ошибку.

— А мы?

— А мы будем ждать. — Грраш убрал диктофон в карман. — И готовиться.

Я смотрела на него. На его спокойное лицо, на очки, на аккуратно застегнутый сюртук, на папку с бумагами, которая никогда не покидала его рук. На орка, который еще две недели назад был моим врагом, а теперь стал союзником. Защитником. Кем-то, кто говорит «мы».

— Я рада, что вы здесь, — сказала я тихо.

Он поднял на меня взгляд. И в этом взгляде было что-то, от чего мое сердце пропустило удар.

— Я тоже рад, — сказал он. — Согласно параграфу сто двенадцатому…

— О нет, — простонала я. — Только не параграф.

— …Инструкции о межрасовом сотрудничестве, — продолжал он с абсолютно серьезным лицом, но с искорками смеха в глазах, — совместное противодействие угрозам является основанием для укрепления партнерских отношений.

— Вы невыносимы.

— Я знаю. Но вы уже привыкли.

Я фыркнула. А потом — сама не знаю почему — улыбнулась. И он улыбнулся в ответ. И в этот момент, посреди разоренной гостиной, с видом на выжженное поле, с угрозой, нависшей над нами, как дамоклов меч, в этот момент я почувствовала себя почти счастливой.

Почти.

Потому что Ратмир вернулся. И это значило, что самое страшное еще впереди.

— Вы безнадежны.

Грраш стоял посреди гостиной, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с таким выражением, словно я только что съела его любимую папку. Я сидела за столом, окруженная бумагами, и чувствовала себя школьницей, провалившей экзамен. Что было особенно обидно, потому что я уже давно вышла из школьного возраста.

— Я не безнадежна, — возразила я, потирая уставшие глаза. — Я просто не понимаю, зачем мне это нужно.

— Я уже объяснял. — Он поправил очки. — Трижды.

— Объясните еще раз. Только без параграфов.

Грраш вздохнул. Это был тот самый глубокий и страдальческий вздох, каким обычно вздыхают люди, имеющие дело с особенно непонятливыми свидетелями.

— Хорошо. Представьте ситуацию. Ратмир подает на вас в суд за нарушение контракта. Или за экоцид. Или за что угодно, ведь он достаточно богат, чтобы нанять хороших юристов. Вы оказываетесь перед оркским судьей. Что вы делаете?

— Доказываю свою невиновность?

— Неправильно. — Он покачал головой. — Вы подаете встречный иск.

— Какой встречный иск? Я же ничего не нарушала!

— Это не имеет значения. В оркском судопроизводстве главное не истина, а процедура. Если вы не подадите встречный иск, вы автоматически окажетесь в позиции защиты. А защита — это слабая позиция. Вы должны нападать. Всегда. Даже если вы невиновны.

Я уставилась на него.

— То есть по вашим законам невиновный человек должен изображать агрессора?

— Не изображать. Быть. — Он взял со стола одну из бумаг и помахал ею перед моим носом. — Степное право построено на принципе состязательности. Истец и ответчик равны. Но только если ответчик тоже что-то требует. Если он просто защищается, то уже проиграл.

— Это безумие.

— Это Степь.

Я вздохнула и уронила голову на скрещенные руки. Прошло два дня после визита Ратмира, и Грраш решил, что мне необходимо изучить основы оркского судопроизводства. «На случай, если дело дойдет до суда», — сказал он. «Или если меня убьют», — добавил он мрачно, но я предпочла сделать вид, что не услышала.

— Хорошо, — сказала я, поднимая голову. — Давайте еще раз. Что я должна сделать, если Ратмир подаст в суд?

— Во-первых, не ждать повестки. Повестка — это уже поражение. Вы должны подать иск первой. Упреждающий удар. В оркском праве это называется «право первого копья».

— Красивое название.

— Оно буквальное. В древности, если два воина спорили из-за добычи, прав был тот, кто первым бросил копье. Сейчас копья заменили исковыми заявлениями, но принцип остался.

— То есть я должна бросить в Ратмира бумажкой раньше, чем он бросит в меня?

— Именно. — Он чуть улыбнулся. — Видите, вы уже начинаете понимать.

Я не была уверена, что понимаю. Но Грраш выглядел таким довольным, что я не стала спорить.

— Теперь практика, — сказал он, и от его тона у меня мурашки побежали по спине. — Вот бланк искового заявления. — Он положил передо мной плотный лист бумаги с гербовой печатью. — Заполните его. У вас шестьдесят секунд.

— Что?!

— Шестьдесят секунд. — Он извлек из ящика стола небольшую коробочку. — И имейте в виду: я буду вам мешать.

Я смотрела на коробочку с растущим ужасом. Грраш открыл ее, и на стол высыпалась горсть канцелярских кнопок. Металлических, остро заточенных, с круглыми шляпками.

— Что это? — прошептала я.

— Учебные снаряды. — Он взял одну кнопку и подбросил на ладони. — В суде вам будут мешать. Оппоненты, их юристы, сам судья — все будут пытаться сбить вас с толку. Вы должны научиться заполнять документы в любых условиях. Под давлением. Под огнем. В бою.

— Это не бой! Это бумажки!

— Мечом машут слабаки. — Его глаза блеснули. — Настоящий бой в канцелярии. Приготовьтесь.

Я схватила перо. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Шестьдесят секунд. Бланк искового заявления. Грраш с горстью кнопок. Я сошла с ума. Я точно сошла с ума.

— Время пошло! — скомандовал он.

И первая кнопка полетела мне в лоб.

Я инстинктивно пригнулась — кнопка просвистела над головой и вонзилась в стену за моей спиной. Перо в моей руке дернулось и оставило на бланке жирную кляксу.

— Сосредоточьтесь на документе! — рявкнул Грраш. — Ваша задача — заполнить все поля. Моя задача — помешать вам. Не отвлекайтесь на меня.

— Легко сказать!

Вторая кнопка. Я качнулась влево, и она пролетела мимо уха. Третья — я нырнула под стол, и кнопка вонзилась в спинку стула. Четвертая и я выскочила с другой стороны, держа бланк в руках, и попыталась написать хоть что-то. «Истец: Арьяна Варг». Буквы прыгали, как пьяные блохи.

— Сорок секунд!

— Да подождите вы!

Кнопка попала мне в рукав. К счастью, не острием, а просто зацепилась за ткань и повисла, как странное украшение. Я стряхнула ее и снова склонилась над бланком. «Ответчик: Ратмир Эшфор». Пальцы дрожали. Дыхание сбивалось.

— Тридцать секунд! Вы не успеваете!

— Я успеваю!

Кнопка ударила в край бланка, пробила бумагу и застряла. Я выругалась сквозь зубы и продолжила писать, обходя дырку. «Предмет иска:..» Что я ему предъявляю? Покушение на имущество? Шантаж? Попытку подкупа? В голове был туман.

— Двадцать секунд!

— Да замолчите вы!

Я нырнула за диван, прижимая бланк к груди. Кнопки сыпались градом — две вонзились в обивку, одна отскочила от каминной полки, еще одна запуталась в моих волосах. Я тряхнула головой, как мокрая собака, и продолжала писать — на коленке, каракулями, но продолжала.

— Десять секунд!

— «…в связи с нанесением ущерба восточному полю…» — бормотала я вслух, выводя слова. — «…и попыткой принуждения к продаже…»

— Пять!

— «…прошу суд взыскать с ответчика…»

— Три!

— «…компенсацию в размере…»

— Два!

— Готово! — Я швырнула бланк на стол и отскочила, ожидая последней кнопки.

Но ее не последовало. Грраш стоял, опустив руку, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Потом он подошел к столу, взял бланк и начал читать.

Молчание длилось целую вечность. Я стояла, тяжело дыша, прижимая ладонь к груди, и чувствовала, как по виску стекает капля пота. В волосах всё еще торчала канцелярская кнопка. Рукав был продырявлен. На щеке, кажется, царапина.

— Неплохо, — сказал он наконец.

— Неплохо?!

— Для первого раза. — Он положил бланк на стол. — Вы допустили три орфографические ошибки, две неточности в формулировках и перепутали порядок параграфов. Но структура верная. Предмет иска сформулирован четко. Ответчик обозначен правильно. Если бы это был настоящий суд, у вас был бы шанс.

Я медленно опустилась на диван. Ноги дрожали.

— Вы бросали в меня кнопками, — сказала я.

— Да.

— Острыми кнопками. В лицо.

— Я целился не в лицо. Я целился в бланк. — Он чуть улыбнулся. — И вы отлично уклонялись. Реакция у вас лучше, чем я ожидал.

— Вы ожидали, что я не смогу уклониться?

— Я ожидал, что вы запаникуете и бросите бланк. — Он присел на корточки и начал собирать разбросанные по полу кнопки. — Но вы продолжали писать. Даже когда кнопка попала вам в волосы. Это впечатляет.

Я потрогала голову, нащупала кнопку и вытащила ее.

— Вы сумасшедший, — сказала я. — Вы это знаете?

— Я не сумасшедший. Я эффективный. — Он поднялся и положил собранные кнопки обратно в коробочку. — Завтра повторим. На этот раз я добавлю дымовую шашку.

— Что?!

— Шутка. — Он поправил очки. — Шашки не будет. Будет звуковое сопровождение. У меня есть артефакт, имитирующий шум судебного заседания. Очень реалистичный. Вы должны привыкнуть работать в условиях стресса.

Я смотрела на него и не знала, плакать мне или смеяться. Он стоял посреди гостиной — высокий, невозмутимый, в безупречно отглаженном сюртуке, с коробочкой кнопок в одной руке и моим измятым бланком в другой, и говорил о стрессовых условиях с таким видом, словно это было самое обычное дело на свете.

— Знаете что, — сказала я, откидываясь на спинку дивана, — когда Ратмир приедет в следующий раз, я просто дам ему сковородой по голове. Это быстрее, чем заполнять иски.

— Это было бы нападение. Статья седьмая, параграф третий. От трех до пяти лет.

— А если я заполню иск и потом дам сковородой?

— Тогда это будет исполнение судебного решения. — Он чуть улыбнулся. — Если суд примет вашу сторону и присудит компенсацию, а ответчик откажется платить, вы имеете право на принудительное взыскание. Хотя сковорода — это, пожалуй, избыточная мера.

— Но законная?

— В некоторых случаях. В древности кредитор имел право ударить должника палкой по голове, но только один раз и не до смерти. Это называлось «право напоминания».

— Серьезно?

— Серьезно. Правда, сейчас это не практикуется. Слишком много бумажной волокиты с оформлением.

Я расхохоталась. Это был тот самый смех на грани истерики, который всё чаще посещал меня в последнее время. Я смеялась, запрокинув голову, чувствуя, как по щекам катятся слезы, а Грраш стоял рядом и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже начинала узнавать. Теплым. Почти нежным.

— Вы очень странный человек, — сказала, когда отсмеялась.

— Я не человек. Я орк.

— Я знаю. Но вы странный даже для орка.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я знаю. Но вы сказали это с теплотой. Я ценю.

Я смотрела на него — на его спокойное лицо, на очки, на аккуратные пальцы, перебиравшие кнопки, — и вдруг поняла: я больше не боюсь. Не боюсь Ратмира. Не боюсь суда. Не боюсь будущего. Потому что рядом со мной сидит орк, который бросает в меня канцелярскими кнопками и называет это обучением. И почему-то это работает.

— Ладно, — сказала я, вытирая слезы. — Давайте повторим. Но в этот раз я хочу знать, что именно писать. Научите меня этим вашим параграфам.

— Серьезно? — Он поднял бровь.

— Серьезно. Если уж воевать, так по всем правилам.

Он широко и открыто улыбнулся, с той самой улыбкой, от которой у меня внутри переворачивался мир. И сказал:

— Хорошо. Тогда начнем с самого главного. С параграфа первого.

— А что в параграфе первом?

— «Закон есть оружие. Владеющий законом владеет миром».

Я кивнула и взяла перо.

К вечеру я знала наизусть двадцать параграфов и могла заполнить исковое заявление за сорок пять секунд. Грраш сказал, что это «приемлемый результат для гражданского». Я восприняла это как высшую похвалу.

А за окном сгущалась тьма. Где-то там, за холмами, Ратмир плел свои интриги. Где-то в уездном управлении готовились новые обвинения. Где-то в Степи ждали новостей.

Но здесь, в гостиной поместья Варг, пахло бумагой и свечным воском. На столе лежали исписанные бланки. В стене торчали три кнопки. А напротив меня сидел орк в очках и говорил о параграфах, и это было странно, дико, невозможно, но почему-то правильно.

Дождь лил третьи сутки подряд.

Он начался как-то незаметно — мелкая морось, которая к полудню превратилась в затяжной осенний ливень, а к вечеру — в настоящий потоп. Небо над поместьем Варг стало серым, тяжелым, словно набухшая влагой вата. Вода потоками стекала с прохудившейся крыши, переполняла желоба, заливала подвал. Старые стены плакали сыростью, и сколько бы Уна ни топила камин, в комнатах всё равно пахло плесенью и мокрой шерстью.

Мы с Гррашем сидели в гостиной. Он — с неизменной папкой, я — с книгой по оркскому праву, которую он мне всучил для самостоятельного изучения. Книга была скучной до зубовного скрежета, но я старалась. После того случая с канцелярскими кнопками я решила, что больше никогда не позволю застать себя врасплох.

— Параграф сорок седьмой, — бубнила я вслух, водя пальцем по строчкам. — «В случае, если ответчик не является без уважительной причины, суд имеет право вынести заочное решение…»

— На заседание, — поправил Грраш, не поднимая головы от своих бумаг.

— Что?

— Не «не является», а «не является на заседание». Вы пропустили «на заседание». Это важное уточнение. Без него фраза теряет юридический смысл.

— О боги, — простонала я, откладывая книгу. — Кто вообще придумал эти ваши формулировки? «Не является на заседание». А если он является, но не на заседание? Если он является на рынок? В трактир? Во сне?

— Во сне явка не засчитывается, — серьезно ответил Грраш. — Это прецедент. Дело «Степная Канцелярия против купца Богара», тысяча двести восемьдесят третий год. Купец утверждал, что явился на заседание во сне, потому что его телесная оболочка находилась в другом городе. Суд отклонил аргумент.

Я уставилась на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Его лицо было абсолютно серьезным, но в уголках глаз притаились те самые искорки, которые я уже научилась распознавать.

— Вы это сейчас придумали, — сказала я.

— Отчасти. — Он позволил себе легкую улыбку. — Но прецедент действительно был. Просто не с купцом Богаром, а с шаманом из Западной Степи. И он не спал, а находился в трансе после ритуальных грибов. Суд отклонил и это.

Я фыркнула и снова взялась за книгу. Дождь барабанил по стеклам, создавая уютный, убаюкивающий шум. В камине потрескивали дрова. Уна возилась на кухне, и оттуда доносился запах чего-то съестного, кажется, что она пекла хлеб. В кои-то веки в поместье было почти хорошо. Почти мирно.

Но внутри меня зрело решение.

Я отложила книгу, встала и подошла к окну. За мутным от дождя стеклом темнели голые ветви яблонь. Восточное поле, всё еще черное после пожара, было скрыто пеленой дождя.

— Грраш, — сказала я, не оборачиваясь.

— Да?

— Я хочу вам кое-что показать.

Я слышала, как он отложил бумаги и поднялся.

— Это связано с делом?

— Напрямую. — Я повернулась к нему. — Но это секрет. Фамильный. О нем не знает никто, кроме меня и Уны. Даже дядя, когда был жив, не знал всей правды.

Он поправил очки и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнул.

— Я умею хранить секреты. Это часть моей работы.

— Тогда идемте.

Я взяла со стола подсвечник с тремя свечами и направилась к двери, ведущей в кухню. Грраш следовал за мной. Уна, месившая тесто, подняла на нас удивленный взгляд, но ничего не сказала. Она знала, куда я иду. И знала, что, если я решилась показать это орку, значит, дело действительно серьезное.

В углу кухни, за старым буфетом, была дверь. Маленькая, невзрачная, выкрашенная той же серой краской, что и стены. Если не знать о ней, никогда не заметишь. Я отодвинула засов, потянула за ручку и дверь со скрипом отворилась, а в лицо пахнуло холодом и сыростью.

— Подвал, — сказала я. — Точнее, его часть. Старая, еще от прадеда.

— Я думал, подвал заколочен.

— Заколочена та часть, которую видят все. А эта… эта особенная.

Я шагнула на лестницу первой. Ступени были каменными, стертыми, скользкими от влаги. Свечи дрожали в моей руке, отбрасывая на стены пляшущие тени. Грраш спускался следом, и его шаги звучали глухо и тяжело — дерево под его весом жалобно поскрипывало.

Внизу было темно и холодно. Я зажгла еще несколько свечей, расставленных по углам, и подвал постепенно проступил из мрака.

Это было небольшое помещение всего шагов десять в длину и пять в ширину. Стены, сложенные из грубого камня, покрывал мох. С потолка свисали корни, которые были от старой яблони, что росла прямо над подвалом. Вдоль стен тянулись полки, уставленные глиняными горшками, деревянными ящиками и стеклянными банками.

И в каждой банке, в каждом горшке, в каждом ящике что-то росло.

— Что это? — спросил Грраш, оглядываясь.

В его голосе звучало нечто новое — не профессиональный интерес, не холодное любопытство. Изумление. Граничащее с благоговением.

— Все это фамильная коллекция Варгов, — сказала я, обводя рукой полки. — Моя прабабка начала собирать ее еще до Пограничной войны. Она была потомственной ведьмой. Очень сильной. Говорят, она могла вырастить розу на голом камне. Или заставить дерево плодоносить круглый год. Она собирала редкие растения со всего света. Магические растения.

Грраш подошел ближе к одной из полок. Там, под стеклянным колпаком, рос маленький кустик с серебристыми листьями. От него исходило слабое, едва заметное свечение.

— Это «Лунный мох», — пояснила я. — Он светится в темноте. Если его высушить и растереть в порошок, получится сильное снотворное. Одна щепотка, и человек спит сутки.

— Ядовитое?

— В больших дозах — да. В малых — лекарство.

Он перешел к следующей полке. Там, в глиняном горшке, росло растение, похожее на папоротник, только с ярко-синими прожилками на листьях.

— «Слезы грозы», — сказала я. — Оно впитывает электричество. Если во время грозы поставить его на крышу, оно накапливает заряд. Потом этот заряд можно использовать для магических ритуалов. Или для фонарей.

— Изумительно. — Он наклонился к растению, и синие прожилки на листьях на мгновение вспыхнули ярче, словно отзываясь на его присутствие. — Я читал о таких вещах в книгах, но никогда не видел живьем.

— Мало кто видел. — Я прошла дальше, к самой дальней полке. — Моя прабабка собирала это по всему миру. И передавала по наследству. Моя бабка продолжила коллекцию. Мать — тоже. А теперь это всё мое.

Я остановилась у маленького горшка, стоящего отдельно от других. В нем росло растение, не похожее ни на что из того, что я когда-либо видела в обычных садах. Высокий темно-бордовый стебель, почти черный. Листья — узкие, заостренные, с алыми прожилками, напоминающими кровеносные сосуды. На верхушке стебля распускался цветок — крупный, с пятью лепестками, каждый из которых был окрашен в густой, насыщенный красный цвет. Тычинки цветка светились бледно-золотым, и от них исходило тепло — не иллюзорное, а самое настоящее, как от маленькой печки.

— А это — самое ценное, — сказала я тихо. — «Степная кровь».

Грраш замер. Он смотрел на цветок, не отрываясь, и его лицо медленно менялось — от восхищения к узнаванию, от узнавания к тревоге.

— «Степная кровь», — повторил он. — Я слышал это название. Оно упоминалось в одном из рапортов о контрабанде. Но я думал, что это миф. Легенда.

— Не легенда. — Я коснулась пальцем лепестка, и он дрогнул, словно живой. — Это растение — усилитель магии. Если добавить его лепесток в любое зелье, сила зелья возрастает в десять раз. Если использовать его в ритуале, можно поднять магический фон до небес. А если съесть его семя…

— То что?

— Говорят, человек получает магическую силу, равную силе выпускника Академии. Даже если до этого у него вообще не было дара.

В подвале повисла тишина. Такая глубокая, что я слышала, как капает вода где-то в дальнем углу, как потрескивают свечи, как бьется мое сердце.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил Грраш наконец.

— Понимаю. Именно за этим охотится Ратмир.

— Не только за этим. — Он снял очки и потер переносицу. — «Ускоритель роста», который вы провозили через границу. Контрабанда магических удобрений. Картель, в котором замешаны и люди, и орки. Всё это только части одной картины. Ратмиру нужны не просто деньги. Ему нужна «Степная кровь». И он знает, что она у вас.

— Откуда?

— Пять лет назад, когда он ухаживал за вами, он что-то заподозрил. Или что-то узнал. Может, увидел вашу магию и понял, что она сильнее, чем должна быть. Может, нашел старые записи вашей прабабки. А может, просто догадался.

— Но я не использовала «Степную кровь» для усиления магии, — возразила я. — Я вообще ее не использую. Это слишком опасно. Если неправильно рассчитать дозу, можно выжечь себе магический резерв. Или сойти с ума.

— Вы — нет. Но Ратмир — возможно. — Грраш водрузил очки на нос и посмотрел на меня. — Он дипломированный маг. Он знает, как обращаться с такими вещами. Если он получит «Степную кровь», его сила возрастет многократно. А вместе с ним и сила всего картеля.

— Но зачем ему это? У него и так есть деньги, положение, власть…

— Власти никогда не бывает достаточно, — сказал Грраш мрачно. — Особенно для таких, как он. «Степная кровь» — это не просто усилитель магии. Это стратегический ресурс. Тот, кто контролирует это растение, контролирует магический рынок всего приграничья. А возможно, и больше.

Я смотрела на цветок. Его алые лепестки мерцали в свете свечей, и от них исходило тепло — живое, почти осязаемое. Моя прабабка привезла его из далекой Степи, рискуя жизнью. Моя бабка прятала его от солдат во время войны. Моя мать завещала мне хранить его, чего бы это ни стоило. И теперь я стояла здесь, в сыром подвале, рядом с орком, который две недели назад был моим врагом, и понимала, что эта тайна больше не может оставаться тайной.

— Я не знаю, что делать, — призналась я. — Если Ратмир узнает, где находится растение…

— Он не узнает. — Грраш шагнул ко мне. — Мы не позволим ему узнать.

— Мы? — Я подняла на него взгляд.

— Мы. — Он произнес это слово твердо, без колебаний. — Вы и я. Тактические союзники, помните? Вы показали мне это, потому что доверяете. И я оправдаю ваше доверие.

Он протянул руку и осторожно, почти благоговейно, коснулся лепестка «Степной крови». Цветок дрогнул и засветился ярче — словно приветствуя его.

— Моя бабка рассказывала мне о таких растениях, — сказал он тихо. — В Степи их называют «кровь земли». Говорят, они растут только там, где когда-то пролилась кровь великих воинов. И они обладают душой. Не в переносном смысле, а в буквальном. Они чувствуют тех, кто к ним прикасается. И сами решают, кому помогать, а кому — нет.

— Моя прабабка говорила то же самое, — прошептала я. — Она говорила, что «Степная кровь» сама выбрала ее. И что однажды она выберет кого-то еще.

Мы стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели на цветок. Его свечение становилось всё ярче, и теперь оно заливало весь подвал теплым золотисто-алым светом. На мгновение мне показалось, что я слышу музыку — тихую, едва уловимую, похожую на звон далеких колокольчиков.

— Он выбрал вас, — сказал Грраш, и в его голосе прозвучала странная, почти печальная интонация. — Я это вижу.

— Или вас.

— Нет. — Он покачал головой. — Он выбрал вас. Я просто… прохожий.

Я не нашлась, что ответить. Цветок медленно гас, возвращаясь к своему обычному, приглушенному свечению. Музыка стихла. В подвале снова стало холодно и тихо.

— Мы не можем оставить его здесь, — сказала я наконец. — Если Ратмир догадается…

— Пока не догадается. Но нужно подготовиться. — Грраш повернулся к лестнице. — Я знаю место, где его можно спрятать. Надежное. Но об этом поговорим завтра. А сейчас… — Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то новое. Уважение? Благодарность? Или нечто большее? — Сейчас я хочу, чтобы вы знали: цена этого конфликта выше, чем простая контрабанда. Выше, чем ваше поместье. Выше, чем мы оба. Если Ратмир получит «Степную кровь», последствия будут катастрофическими. Не только для приграничья. Для всего региона. Для людей и орков.

— Я знаю, — сказала я. — И поэтому я вам это показала.

Он кивнул и первым стал подниматься по лестнице. Я задула свечи, взяла последнюю — ту, что еще горела — и последовала за ним. У выхода я обернулась и посмотрела в темноту подвала. Там, на дальней полке, всё еще мерцал алым светом маленький цветок. Цветок, за которым охотились контрабандисты, маги, преступники. Цветок, который моя семья хранила поколениями.

И теперь я разделила эту тайну с орком.

О чем думал мой прадед, упокой боги его душу? Наверное, переворачивался в гробу с такой скоростью, что мог бы осветить всю округу.

Я усмехнулась своим мыслям и закрыла дверь.

Наверху, в кухне, Уна всё еще месила тесто. Она подняла на нас взгляд, полный тревоги.

— Показали? — спросила она.

— Показала.

— И что теперь?

— Теперь, — сказал Грраш, поправляя очки, — мы переходим к активной фазе расследования.

— А это значит?..

— А это значит, — сказала я, усаживаясь за стол и беря в руки недочитанную книгу по оркскому праву, — что я наконец-то узнаю, зачем нужен параграф сто тридцать шестой.

— О! — оживился Грраш, и в его глазах загорелся тот самый огонек, который означал, что сейчас мне предстоит выучить что-то ужасно скучное и ужасно важное. — Превосходный выбор! Параграф сто тридцать шестой регулирует порядок изъятия вещественных доказательств в случае, если они обладают магическими свойствами. Там есть тридцать семь подпунктов, и каждый из них…

Я вздохнула и открыла книгу.

За окном шумел дождь. В камине трещал огонь. Уна месила тесто. Орк в очках зачитывал мне параграфы. А где-то глубоко под полом, в темноте и сырости, мерцал алым светом маленький цветок, который ждал своего часа.

Утро началось с солнца.

Впервые за много дней тучи расступились, и над поместьем Варг засияло чистое, умытое дождями небо — бледно-голубое, по-осеннему прозрачное. Капли воды на голых ветвях яблонь сверкали, как россыпь драгоценных камней. От земли поднимался легкий пар, и воздух был напоен запахом мокрой листвы, сырой земли и чего-то еще — неуловимо свежего, обещающего перемены.

Я стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и смотрела, как Грраш седлает Ветку. Вернее, пытается седлать. Моя старая кобыла, похоже, окончательно прониклась к нему симпатией и теперь всячески мешала процессу: тыкалась мордой в его плечо, фыркала, переступала с ноги на ногу и вообще вела себя как кокетливая девица на ярмарке.

— Ветка, прекрати, — сказала я строго. — Ты позоришь нас обеих.

Ветка покосилась на меня и демонстративно положила голову на плечо Гррашу. Он, нисколько не смущаясь, почесал ее за ухом.

— Она хорошая лошадь, — заметил он. — Просто нуждается во внимании.

— Она нуждается в дисциплине. Как и некоторые присутствующие.

— Я дисциплинирован. Согласно уставу.

— Я не о вас. Я о лошади.

— А. — Он чуть улыбнулся и снова занялся подпругой.

Я смотрела на эту картину, как огромный орк в безупречно отглаженном сюртуке, с серьезным лицом поправляющий седло на старой пегой кобыле, и чувствовала, как внутри разливается странное, незнакомое тепло. Мы прожили под одной крышей почти три недели. Три недели — достаточный срок, чтобы возненавидеть человека. Или, наоборот, привыкнуть к нему так, что уже не представляешь жизни без его утреннего «Доброе утро, госпожа Варг, согласно прогнозу погоды, сегодня ожидаются осадки» и вечернего скрипа половиц на втором этаже.

— Куда вы собрались? — спросила я.

— В деревню. Нужно отправить рапорт в уездное управление. И заодно проверить, не появлялся ли кто-нибудь подозрительный в окрестностях.

— Хотите, я поеду с вами?

— Не сегодня. — Он затянул последнюю пряжку и выпрямился. — Вы нужны здесь. Если Ратмир пришлет кого-то еще, кто-то должен быть в поместье.

— Уна здесь.

— Уна вооружена поварешкой. А вы магией земли. Разница существенная.

Я хмыкнула. Спорить не хотелось. После вчерашнего разговора в подвале я чувствовала себя выжатой, как лимон. Слишком много тайн, слишком много страхов, слишком много всего. Хотелось просто посидеть в тишине, выпить чаю и сделать вид, что мир за пределами поместья не существует.

— Ладно, — сказала я. — Только возвращайтесь до темноты. И будьте осторожны.

— Я всегда осторожен.

— Знаю. Именно это меня и пугает.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Потом легко, одним движением взлетел в седло (Ветка даже не шелохнулась, предательница) и взял поводья.

— К обеду вернусь.

— Жду.

Он тронул лошадь и поехал по дороге в сторону деревни. Я стояла на крыльце и смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Утреннее солнце золотило его плечи, и на мгновение он показался мне не следователем, не орком, не врагом, а просто всадником, уезжающим по делам. Обычным. Почти родным.

Я тряхнула головой, отгоняя дурацкие мысли, и вернулась в дом.

Утро прошло тихо. Я позавтракала, позанималась оркским правом (параграф сто тридцать шестой, подпункты с первого по пятнадцатый, и да помогут мне боги), помогла Уне перебрать крупу. В полдень выглянуло солнце, и я решила выйти во двор и подышать свежим воздухом, проверить, не натворил ли чего дождь на западном поле.

Двор был пуст и тих. Только ветер шелестел в голых ветвях яблонь да где-то вдалеке перекликались птицы. Я прошлась по дорожке, вдыхая запах мокрой земли, и остановилась у ворот. Отсюда открывался вид на дорогу, ту самую, по которой уехал Грраш.

И тут я услышала стук копыт.

Он возвращался. Я узнала бы стук копыт Ветки из тысячи — у нее была особенная походка, чуть припадающая на левую переднюю ногу. Я улыбнулась и шагнула к воротам, чтобы встретить его.

Ветка показалась из-за поворота. Она шла рысью, и что-то в ее беге мне не понравилось. Слишком нервно. Слишком быстро.

А потом я увидела Грраша.

Он сидел в седле прямо, как всегда, но его левый рукав был разрезан. Не просто порван, а именно разрезан, ровной линией, словно бритвой. И на белой ткани расплывалось алое пятно.

Кровь.

— Грраш!

Я бросилась к воротам. Он натянул поводья, останавливая Ветку, и посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо было слишком спокойным. Только желваки на скулах выдавали напряжение.

— Всё в порядке, — сказал он. — Царапина.

— Царапина?! — Я схватила Ветку под уздцы и вгляделась в его рукав. Кровь продолжала сочиться, пропитывая ткань. — Это не царапина! Это арбалетный болт! Я видела такие раны!

— Да. Арбалетный болт. — Он спешился так легко, словно ничего не случилось, и привязал Ветку к столбу. — Стреляли из леса. Один выстрел. Мимо.

— Мимо?! А это тогда что?!

— Задело по касательной. Кость не задета. Мышца тоже. Через два дня заживет.

Я открыла рот, чтобы закричать на него, но вместо этого просто схватила за здоровую руку и потащила в дом.

— Быстро! В гостиную! Снимите сюртук! Уна! Уна, неси бинты!

— Не нужно бинтов, — начал он, но я так на него посмотрела, что он замолчал.

В гостиной я усадила его на диван и принялась стаскивать сюртук. Он не сопротивлялся, а просто сидел и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я не могла расшифровать. Уна прибежала с коробкой бинтов и каким-то снадобьем. Я разрезала рукав рубашки до самого плеча и осмотрела рану.

Это действительно была касательная. Длинная царапина вдоль предплечья, неглубокая, но кровоточащая. Края раны были ровными — болт прошел по касательной, не задев ничего важного. Если бы стрелок взял на палец левее…

Меня затрясло.

Я молча начала обрабатывать рану. Руки дрожали, но я старалась, чтобы он этого не заметил. Снадобье жгло кожу, бинты ложились неровно, но я продолжала методично и упрямо, словно от того, насколько хорошо я перевяжу эту дурацкую царапину, зависело что-то важное.

— Вы хорошо обращаетесь с ранами, — заметил Грраш.

— Приходилось. Дядя часто болел. И сама… попадала в переделки. — Я затянула бинт и отстранилась. — Всё. Теперь рассказывайте.

— Что рассказывать?

— Как это случилось! Вы сказали, что «из леса». Какой лес? Где?

— Роща у старой мельницы. Я возвращался из деревни, когда услышал щелчок тетивы. Успел пригнуться. Болт прошел над плечом и задел руку.

— И вы не попытались догнать стрелка?

— Он был в лесу. Я — на лошади. Преследовать всадником пешего по лесу — нерационально. К тому же, — он помедлил, — у него могло быть еще оружие. Или сообщники.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он говорил об этом так спокойно, словно речь шла о неудачной покупке на рынке!

— И вы просто… уехали?

— Я не просто уехал. Я подобрал болт. — Он полез в карман сюртука и извлек арбалетный болт. Короткий, с граненым наконечником и темным оперением. К наконечнику была привязана свернутая в трубочку бумажка.

— Что это? — спросила я.

— Послание.

Он развернул бумажку. Я заглянула через его плечо и прочитала:

«Уезжай в Степь, клерк, и останешься жив. Это не твоя война. Если не вернешься домой, то доложу начальству, что ты превысил полномочия и вступил в неподобающую связь с объектом расследования. У тебя есть три дня».

Я перечитала записку трижды. Потом еще раз. Буквы прыгали перед глазами, но смысл доходил медленно, как вода сквозь песок.

— «Неподобающая связь», — прочитала я вслух. — Это они о нас? О нашей фиктивной помолвке?

— Очевидно. — Грраш отложил болт и аккуратно свернул записку. — Тот, кто это написал, знает о нашем соглашении. И хочет использовать это как рычаг давления.

— Кто это написал?

— Почерк незнакомый. Но содержание… — Он задумался. — «Доложу начальству». Значит, тот, кто стрелял, либо сам из уездного управления, либо имеет там связи. А фраза «неподобающая связь» — это формулировка из Степного кодекса о служебной этике. Следователю запрещено вступать в личные отношения с фигурантами дела. Даже в фиктивные.

Я смотрела на него. Он сидел на диване с перевязанной рукой, держа в пальцах арбалетный болт, и говорил о служебной этике. Как будто ничего не произошло. Как будто его только что не пытались убить.

— Грраш, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, — вас только что пытались убить. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— И вы сидите здесь и анализируете формулировки?!

— Это моя работа.

— К демонам вашу работу! — Я вскочила с дивана и заметалась по гостиной. — Вас подстрелили! Из арбалета! Если бы вы пригнулись на секунду позже, этот болт торчал бы у вас в шее!

— Я не пригнулся на секунду позже. Я пригнулся вовремя. — Он поправил очки. — Я же говорю: у меня хорошая реакция.

Я резко повернулась к нему.

— Вы что, совсем ничего не боитесь?!

— Боюсь. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Но я научился не показывать страх. Это отвлекает.

— Отвлекает от чего?!

— От расчетов.

Я застонала и схватилась за голову. С ним невозможно было разговаривать. С ним невозможно было ссориться. С ним вообще невозможно было иметь дело, потому что он превращал всё в параграфы, в протоколы, в рациональные расчеты. Даже собственную смерть. Даже мои чувства.

— Вы невыносимы, — сказала я, опускаясь на стул. — Вы это знаете?

— Знаю. — Он чуть улыбнулся. — Вы говорите мне это каждый день.

— Потому что это правда! Каждый день я узнаю о вас что-то новое, и каждый раз это что-то еще более безумное, чем предыдущее! Сначала вы едите тарелки. Потом бросаете в меня кнопками. Теперь вы уклоняетесь от арбалетных болтов и спокойно обсуждаете это, как будто речь идет о счете за муку!

— Я не обсуждаю это как счет за муку. Я анализирую улики. — Он поднял болт. — Это улика. Записка тоже является уликой. Даже рана на моей руке — улика. Всё это часть этого дела.

— Дело! — Я снова вскочила. — Дело, дело, дело! Вы только и думаете, что о деле! А о себе вы подумали?! О том, что будет, если они выстрелят еще раз и попадут?!

— Если они выстрелят еще раз, — спокойно ответил он, — я снова пригнусь. Или нет. Это не имеет значения.

— Не имеет значения?! — Я уставилась на него, не веря своим ушам. — Ваша жизнь не имеет значения?!

— Моя жизнь не самое главное. Для меня на первом месте расследование. Если я погибну, то его просто продолжит другой следователь. Но если я уеду сейчас, если я испугаюсь угрозы, — он указал на записку, — то картель победит. А вы останетесь одна. Без защиты. Без союзника. Без шанса.

Я замолчала. В гостиной повисла тишина, и в этой тишине я слышала только свое дыхание — частое, сбивчивое, и его — ровное, спокойное, как всегда.

— Вы идиот, — сказала я наконец.

— Возможно.

— Вы могли умереть. Сегодня. Прямо там, у мельницы. И я бы даже не узнала, пока Ветка не вернулась бы без всадника.

— Ветка не вернулась бы без меня. Она преданная лошадь.

— Да при чем здесь лошадь! — Я почти кричала. — При чем здесь лошадь, Грраш?! Вы не понимаете! Я…

Я осеклась. Слова застряли в горле. Я хотела сказать «я боюсь за вас», но это прозвучало бы слишком лично. Слишком по-настоящему. И не так, как должна говорить фиктивная невеста своему фиктивному жениху.

Но он понял. По его глазам я видела, что он понял.

— Арьяна, — сказал он тихо, и мое имя в его устах прозвучало иначе, чем обычно. Мягче. Теплее. — Вы боитесь за меня?

— Нет! — Я отвернулась. — Я боюсь, что, если вас убьют, мне придется самой заполнять все эти дурацкие параграфы!

— Параграфы не так сложны. Я же вас научил.

— Вы научили меня уклоняться от кнопок! Не от болтов!

— Болты те же кнопки, только крупнее. Принцип тот же.

— Принцип тот же?! — Я снова повернулась к нему, и теперь уже не сдерживала слез. Они катились по щекам горячие, злые, совершенно неуместные. — Вы сидите здесь с дыркой в руке, говорите о принципах, а я… а я…

Я замолчала, потому что он встал. Медленно, несмотря на раненую руку, поднялся с дивана и шагнул ко мне. Очки блеснули в свете камина. Лицо было серьезным.

— А вы? — спросил он.

— А я не хочу, чтобы вас убивали, — выпалила я, глядя ему в глаза. — Я не хочу, чтобы вы уезжали в Степь. Я не хочу, чтобы картель победил. Я не хочу снова остаться одна в этом проклятом поместье. Понятно?!

Он молчал. Долго. Целую вечность.

Потом он снял очки, аккуратно сложил их и убрал в карман. Его серые глаза смотрели на меня без стеклянной преграды, и в них было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Простите, — сказал он. — Я не подумал, что вы будете волноваться.

— Не подумали? Серьезно? Вы всё просчитываете, а о том, что я буду волноваться, не подумали?

— Это не входило в расчеты.

— А что входит в ваши расчеты?!

— Вы. — Он шагнул еще ближе. — Вы входите в мои расчеты. Каждое утро. Каждый вечер. Каждую минуту. Я просчитываю риски, оцениваю угрозы, анализирую варианты, и все они связаны с вами. Потому что вы мой актив. Мой союзник. Мой…

Он замолчал, подбирая слово.

— Ваш? — прошептала я.

— Мой человек, — сказал он наконец. — Единственный человек за пределами Степи, который не пытается меня убить. И я не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Поэтому я здесь. Поэтому я и не уехал, когда мне угрожали. И именно поэтому я не уеду сейчас.

Мы стояли друг напротив друга. Раненая рука висела на перевязи, которую я сама сделала. На его сюртуке темнело пятно крови. На моих щеках — следы слез. А между нами — какие-то полшага. Совсем немного.

— Пообещайте мне кое-что, — сказала я.

— Что?

— Перестаньте вести себя так, будто ваша жизнь ничего не стоит. Она стоит. По крайней мере, для меня.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, тем самым, от которого я всегда терялась, и медленно кивнул.

— Обещаю.

— И еще одно.

— Да?

— В следующий раз, когда в вас будут стрелять, убейте стрелка. Не анализируйте его. Не допрашивайте. Не составляйте протокол. Просто убейте. Потому что если вы этого не сделаете, это сделаю я. И тогда у нас будет два трупа и гора бумажной работы. А бумажную работу я ненавижу.

Он издал тот самый горловой звук — смех. Короткий, неожиданный, почти теплый.

— Договорились.

Я вытерла слезы рукавом и отошла к окну. За стеклом сияло бледное октябрьское солнце. Где-то там, за рощей у старой мельницы, прятался стрелок. Где-то в уездном управлении Ратмир плел интриги. Где-то в Степи ждали новостей.

Но здесь, в гостиной поместья Варг, было тихо. Только трещал огонь в камине, и пахло снадобьями, и орк с перевязанной рукой стоял у меня за спиной.

— Что теперь? — спросила я, не оборачиваясь.

— Теперь, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь, — мы заставим их пожалеть о том, что они промахнулись.

Гонец прибыл на рассвете.

Я узнала об этом не сразу — Уна, как всегда поднявшаяся затемно, чтобы растопить печь, первой заметила всадника на дороге. Я еще спала, когда она постучала в дверь моей спальни — негромко, но настойчиво, тем самым стуком, который означал: «Госпожа, вставайте, случилось что-то важное».

Я накинула халат и спустилась вниз. В гостиной уже горел камин, и в его свете я увидела Грраша. Он стоял у окна, спиной ко мне, и в его позе было что-то неестественно напряженное. Плечи — каменные. Руки — сцеплены за спиной, пальцы стиснуты так, что побелели костяшки. На столе перед ним лежал конверт.

Я сразу поняла, что случилось что-то плохое.

— Грраш? — позвала я, и он обернулся.

Лицо у него было как всегда спокойное. Но что-то в глазах, за стеклами очков, изменилось. Там, где обычно горел холодный аналитический огонь, теперь тлело что-то другое. Что-то, похожее на застарелую, привычную боль.

— Депеша*, — сказал он. — Из Степной Канцелярии. Пришла с ночным гонцом.

Я подошла к столу и взяла конверт. Он был сделан из плотной охряной бумаги, запечатанной сургучом с гербом Ханства — скрещенные копья на фоне восходящего солнца. Печать была сорвана. Я вытащила письмо и начала читать.

«Старшему следователю Торговой Гильдии Степи Гррашу.

Настоящим предписывается Вам немедленно прекратить расследование дела № 847-К (контрабанда магических веществ в приграничной зоне) и передать все материалы уполномоченному лицу, которое прибудет в поместье Варг в течение десяти дней.

Основание: поступившая в Канцелярию жалоба о превышении Вами служебных полномочий, а также о вступлении в неподобающую связь с объектом расследования, что является нарушением статьи 34-й Степного Кодекса о служебной этике.

Вам надлежит явиться в столицу Ханства для дачи объяснений и прохождения дисциплинарной проверки. Срок явки — семь дней с момента получения настоящей депеши. В случае неявки в указанный срок Вы будете отстранены от должности с лишением звания и всех привилегий.

С уважением,

Канцелярия Высокого Совета Степного Ханства,

Отдел внутренних расследований»

Я дочитала и подняла глаза на Грраша.

— Это Ратмир, — сказала я, и голос прозвучал глухо.

— Разумеется. — Он взял у меня письмо и аккуратно сложил его. — Он обещал «доложить начальству», вот и доложил. Причем не в уездное управление, а напрямую в Канцелярию. Это серьезный уровень. Выше только Высокий Совет.

— Но это же ложь! — Я сжала кулаки. — Какая «неподобающая связь»? Мы фиктивно помолвлены! Вы сами говорили, что это законно!

— Это законно, если обе стороны действуют в рамках «культурной интеграции» и не имеют иных мотивов. — Он поправил очки. — Но если кто-то, например, Ратмир, утверждает, что наша помолвка прикрывает сговор между следователем и подозреваемой, то это уже не интеграция. Это должностное преступление.

— Но вы же не…

— Я знаю, что не совершал преступления. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была странная смесь усталости и решимости. — Но Канцелярия этого не знает. И пока я не докажу обратное, я должен подчиниться приказу.

Я молчала. Внутри нарастала буря из гнева, страха и отчаяния, всё смешалось в один горячий, удушливый ком. Я хотела кричать. Хотела крушить мебель. Хотела взять сковороду и отправиться прямиком в усадьбу Ратмира, чтобы лично объяснить ему, что бывает с теми, кто портит мне жизнь.

Но вместо этого я глубоко вздохнула и спросила:

— Когда вы уезжаете?

— Сегодня. — Он ответил без паузы, и я поняла, что он уже всё решил. — Семь дней — это не так много, как кажется. Дорога до столицы занимает четыре дня. Если я выеду сейчас, у меня будет запас времени.

— Сегодня, — повторила я, и слово прозвучало как приговор.

— Да.

Я отвернулась к окну. За стеклом занимался хмурый октябрьский рассвет — серый, холодный, с низкими облаками, обещавшими дождь. Голые ветви яблонь качались на ветру. Дорога, уходящая к холмам, была пуста. Та самая дорога, по которой он приехал три недели назад — с папкой, с ордером, с этим своим невыносимым спокойствием. И по которой теперь уедет.

— Вы ведь вернетесь? — спросила я, не оборачиваясь.

— Это зависит не только от меня. — Его голос звучал ровно, но я слышала в нем что-то новое, напряжение, которого раньше не было. — Если дисциплинарная комиссия решит, что я виновен, меня могут оставить в столице. Или отправить в другое назначение. Или…

— Или посадить в тюрьму, — закончила я за него.

— Это маловероятно. — Он подошел ближе и встал рядом, глядя в то же окно. — Скорее всего, меня просто уволят. Или понизят в должности. Или отправят служить куда-нибудь на южную границу, где нет ни людей, ни контрабанды, ни… союзников.

— И тогда Ратмир победит.

— Да.

Тишина в гостиной была тяжелой, как надгробная плита. Я смотрела на серое небо, на голые деревья, на пустую дорогу, и чувствовала, как внутри разгорается холодная, злая решимость.

— Я не позволю ему победить, — сказала я. — Я продолжу расследование. Одна.

— Арьяна…

— Не отговаривайте меня. — Я повернулась к нему. — Вы научили меня степному праву. Научили заполнять иски. Научили уклоняться от кнопок. Я справлюсь.

— Я не сомневаюсь, что вы справитесь. — Он чуть улыбнулся. — Но я беспокоюсь не о ваших навыках. Я беспокоюсь о вашей безопасности. Ратмир опасен. Сегодняшняя депеша — это только начало. Если он понял, что я уезжаю, он нанесет удар. Быстро. Возможно, еще до того, как прибудет мой преемник.

— Ваш преемник?

— Уполномоченное лицо, которому я должен передать дело. Оно прибудет через десять дней. Десять дней вы будете одна. Без защиты. Без статуса «объекта расследования». Без всего.

— Значит, у меня есть десять дней, чтобы найти улики против Ратмира и передать их вашему преемнику.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом снял очки, протер их платком и снова водрузил на нос.

— Вы самый упрямый человек из всех, кого я встречал, — сказал он.

— Я единственный человек, которого вы встречали, кто дерется сковородой. Это накладывает отпечаток.

Он издал тот самый горловой звук — смех. Но смех был грустным.

— Хорошо. — Он кивнул. — Тогда слушайте внимательно. Я оставлю вам кое-какие документы. Копии. И инструкции. И адрес, если что-то пойдет совсем плохо, отправьте письмо по этому адресу. Это мой личный контакт в Канцелярии. Он не связан с Ратмиром и может помочь.

— Почему вы не обратились к нему раньше?

— Потому что он — мой последний козырь. Я хотел приберечь его на крайний случай.

— И сейчас крайний случай?

— Пока нет. — Он помолчал. — Но он может наступить.

Я кивнула. Мы стояли у окна, глядя на серый рассвет, и молчали. Каждый думал о своем. Я — о том, как буду жить без него. Без его параграфов. Без его улыбки. Без его голоса, читающего по вечерам оркский эпос. Грраш — о чем-то своем. Может быть, о Степи. Может быть, о доме. Может быть, о том, как странно повернулась его жизнь — от воина к следователю, от следователя к союзнику ведьмы.

— Я соберу вещи, — сказал он наконец.

— Я помогу.

Он ушел наверх, в свою комнату, а я осталась в гостиной. Уна уже хлопотала на кухне, собирая ему провизию в дорогу. Я слышала, как она гремит кастрюлями и что-то бормочет себе под нос, кажется, проклинает Ратмира, Канцелярию, степную бюрократию и всех орков вместе взятых. Кроме одного. К этому одному она, кажется, уже привыкла.

Я подошла к камину и опустилась в кресло. В голове крутились обрывки мыслей. Десять дней. Десять дней одной. Десять дней, чтобы найти улики против человека, который пять лет назад пытался жениться на мне, а теперь пытается уничтожить.

Я справлюсь. Должна справиться. У меня нет выбора.

И вдруг я вспомнила кое-что.

Вскочила с кресла, схватила со стола связку ключей и быстро спустилась в подвал. В фамильном подвале было темно и холодно, но я знала здесь каждый угол. Зажгла свечу и прошла к дальней полке, туда, где мерцал алым светом маленький цветок.

«Степная кровь» встретила меня теплым сиянием. Я склонилась над цветком и осторожно, кончиками пальцев, отделила один лепесток. Самый маленький. Цветок дрогнул, но не угас — словно понимал, что я делаю, и не возражал.

Я поднялась наверх и прошла в свою комнату. Там, в шкатулке с рукоделием, лежали маленькие матерчатые мешочки, которые я иногда использовала для сушеных трав. Я взяла один, положила в него лепесток, добавила щепотку сушеной мяты (для запаха) и капельку лавандового масла (для защиты). Затянула шнурок.

Это был не просто оберег. Это был кусочек «Степной крови» самого редкого и самого ценного растения, которое когда-либо существовало. Растения, которое усиливало магию и обладало собственной душой. Если верить легендам, оно могло защитить владельца от смерти. Или от предательства. Или от злого умысла.

Я не знала, правда ли это. Но я знала, что хочу дать Гррашу что-то, что будет напоминать ему обо мне. Что-то, что будет его защищать. Что-то, что скажет ему без слов то, что я сама сказать не могла.

В гостиной я застала его уже собранным. Сюртук застегнут, сапоги начищены, папка перевязана шнурком. В руках — дорожный плащ и седельная сумка. Раненая рука всё еще на перевязи, но он, похоже, уже забыл о ней — двигался легко, без признаков боли.

— Вот, — сказала я, протягивая ему мешочек. — Это вам.

Он взял его и осторожно, почти благоговейно, поднес к свету.

— Что это?

— Оберег. Фамильный. Варговский. — Я старалась, чтобы голос звучал небрежно. — На удачу. И на защиту. И на… на то, чтобы вы вернулись.

Он развязал шнурок и заглянул внутрь. Его пальцы замерли, когда он увидел алый лепесток.

— Это… — начал он.

— Да. — Я встретила его взгляд. — Это она. «Степная кровь». Один лепесток. Она защитит вас. Или, по крайней мере, напомнит, что вы должны вернуться и закончить то, что начали.

— Арьяна, это слишком ценно…

— Это мое. И я могу распоряжаться им, как хочу. — Я скрестила руки на груди. — А я хочу, чтобы вы взяли это с собой. Потому что, если вы не вернетесь, Ратмир всё равно получит цветок. Так пусть уж лучше он будет у вас.

Он молчал. Смотрел на лепесток. Потом на меня. Потом снова на лепесток.

— Вы понимаете, — сказал он тихо, — что дарите мне часть самого ценного, что у вас есть?

— Понимаю. — Я пожала плечами. — Но ведь вы мой союзник. Мой актив. Мой… — Я запнулась. — Мой следователь. Так что берегите его. И себя.

Он аккуратно затянул шнурок и повесил мешочек на шею, под сюртук. Потом поправил очки и посмотрел на меня тем самым долгим, изучающим взглядом.

— Я вернусь, — сказал он.

— Обещаете?

— Обещаю. Согласно параграфу…

— Нет. — Я выставила вперед ладонь. — Без параграфов. Просто пообещайте. По-человечески.

Он помолчал. Потом снял очки, аккуратно сложил их и убрал в карман. И посмотрел мне прямо в глаза,

серые против зеленых, без стеклянной преграды.

— Я вернусь, — повторил он. — Клянусь Степью и прахом моих предков. Этого достаточно?

— Вполне.

Уна, стоявшая в дверях, всхлипнула и вытерла глаза передником.

— Вот ведь, — пробормотала она. — Орк, а клянется, как человек.

— Он не орк, — сказала я, не сводя глаз с Грраша. — Он просто Грраш.

Рассвет уже разгорелся в полную силу, когда мы вышли во двор. Ветка была оседлана и готова к дороге. Грраш приторочил к седлу сумку, проверил подпругу, поправил плащ. Я стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и смотрела, как он готовится к отъезду. Уна стояла рядом, всё еще всхлипывая.

— Вот, — сказала она, протягивая ему сверток. — Пирожки. С капустой. И с мясом. И с грибами. Ешьте в дороге. Неизвестно, чем вас там кормить будут, в этой вашей Канцелярии.

— Спасибо, Уна. — Он взял сверток и аккуратно уложил в сумку.

— И берегите руку, — добавила она. — Рана еще не зажила.

— Я помню.

— И пишите. Если можно. Хотя бы пару строк.

— Постараюсь.

Он повернулся ко мне. Мы стояли друг напротив друга — я на нижней ступеньке крыльца, он на земле, и теперь мы были почти одного роста. Его серые глаза смотрели на меня, и в них было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Арьяна, — сказал он, и мое имя прозвучало в его устах так же, как той ночью в библиотеке. Тихо. Тепло. По-настоящему.

— Грраш.

— У меня есть к вам просьба.

— Какая?

— Не лезьте в одиночку к Ратмиру. Что бы ни случилось. Ждите моего преемника. Или моего возвращения. Но не пытайтесь разобраться с ним сами. Это приказ.

— Я не ваша подчиненная, — возразила я. — Я ваш тактический союзник. А союзники приказов не отдают.

— Тогда это просьба союзника.

Я вздохнула.

— Хорошо. Я постараюсь.

— И еще. — Он помолчал, подбирая слова. — То, что было сказано обо мне в депеше. «Неподобающая связь». Я хочу, чтобы вы знали: я не считаю нашу связь неподобающей. Я считаю ее… — он снова замолчал, подыскивая слово. — Ценной. Очень ценной. Больше, чем моя должность. Больше, чем мое звание. Больше, чем…

Он не закончил фразу. Просто смотрел на меня, и в его глазах я видела всё, что он не мог сказать словами. Может быть, потому что не умел. Может быть, потому что боялся. Может быть, потому что следователю не полагалось говорить такие вещи подозреваемой.

— Я знаю, — сказала я. — И для меня это тоже ценно. Очень.

Он кивнул. Потом, прежде чем я успела что-то сказать, шагнул вперед и взял мою руку. Его пальцы были теплыми и сухими, и я почувствовала, как под кожей бьется его пульс — ровный, спокойный, как всегда.

— До встречи, госпожа Варг, — сказал он, глядя мне в глаза.

— До встречи, Старший следователь Грраш.

Он поднес мою руку к губам — не так, как делал это Ратмир, не показно, не театрально. Просто коснулся губами моих пальцев — легко, почти невесомо. И в этом прикосновении было больше чувств, чем во всех красивых жестах, которые я когда-либо видела.

Потом он отпустил мою руку, вскочил в седло и тронул поводья. Ветка фыркнула и пошла к воротам сначала шагом, потом легкой рысью. Я стояла на крыльце и смотрела ему вслед.

Он обернулся один раз. Всего один. Поднял руку в прощальном жесте — и скрылся за поворотом дороги.

Уна подошла и встала рядом.

— Уехал, — сказала она.

— Уехал.

— Вернется?

— Обещал.

— Орки, — вздохнула Уна, — иногда держат слово. Особенно те, что в очках.

Я не ответила. Просто стояла и смотрела на пустую дорогу. Ветер трепал ветви яблонь. Где-то вдалеке перекликались птицы. Небо светлело, обещая погожий день.

А на душе было пусто. Так пусто, как не было уже давно. С тех самых пор, как я осталась одна в этом поместье без отца, без матери, без дяди. Только теперь к этой пустоте примешивалось что-то еще. Что-то новое.

Надежда.

Он обещал вернуться. И я ему верила.

*Депеша — это официальное срочное донесение, передаваемое по команде и имеющее приоритет перед всеми остальными видами корреспонденции

Тишина была первой, что меня насторожило.

За те три дня, что прошли после отъезда Грраша, я успела привыкнуть к одиночеству — насколько к нему вообще можно привыкнуть, когда каждый скрип половиц напоминает о том, кого больше нет рядом. Но в это утро тишина была другой. Густой. Тяжелой. Такой, какая бывает перед грозой.

Я стояла у окна гостиной и смотрела на дорогу. Солнце только начинало клониться к закату, окрашивая небо в бледно-розовые тона. Ветки яблонь отбрасывали длинные тени. Где-то вдалеке лаяла собака и вдруг замолкла, словно подавилась собственным лаем.

Вот тогда я и поняла что, что-то не так.

Я отошла от окна и потянулась к магии земли — той самой, что спала во мне после снятия блокиратора. Она отозвалась неохотно, словно разбуженный зимой медведь. Я чувствовала её, но что-то мешало. Какая-то пелена. Какая-то…

И тут я увидела его.

Он стоял у ворот. Высокий, широкоплечий, в темном плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо. За его спиной, в сгущающихся сумерках, угадывались еще фигуры — пять? шесть? — в таких же темных плащах. Они стояли неподвижно, как статуи, и ждали.

А потом тот, что был впереди, поднял руку и ворота взорвались.

Нет, не в переносном смысле. Створки слетели с петель, разлетелись щепками, и во двор хлынули люди в черном. Я отшатнулась от окна, но было поздно. Они уже окружили дом.

— Уна! — крикнула я. — Уна, прячься!

Я метнулась к двери, пытаясь запереть ее на засов, но дверь распахнулась раньше, чем я успела добежать. На пороге стоял человек не в плаще, а в дорогом сюртуке, с тростью в руке и улыбкой на холеном лице.

Ратмир.

— Добрый вечер, Арьяна, — произнес он, переступая порог. — Я же говорил, что вернусь.

За его спиной в гостиную ввалились наемники — человек пять, все в темном, все с оружием. У одного я заметила арбалет — тот самый, из которого, возможно, стреляли в Грраша. У другого — короткий меч. У третьего — магический жезл, мерцающий бледно-синим. Профессионалы. Не деревенские пьяницы, не уличные грабители. Люди, которые знали свое дело.

Я попятилась, нащупывая магию. Она отозвалась слабо, неуверенно, и я уже готова была призвать корни, лианы, что угодно, лишь бы остановить их, когда Ратмир щелкнул пальцами.

И магия исчезла.

Совсем. Как в тот день, когда Грраш защелкнул на моем запястье блокиратор. Но теперь блокиратора не было. Вместо него было что-то другое — давящее, удушающее, словно на комнату опустился невидимый купол.

— Антимагическая сфера, — пояснил Ратмир, заметив мой взгляд. — Очень дорогая вещь. Очень редкая. Но я решил, что ты стоишь таких расходов. Не каждый день имеешь дело с потомственной ведьмой.

— Что тебе нужно? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

— То же, что и всегда. — Он прошел в центр гостиной и остановился, опираясь на трость. — Твоя земля. Твое поместье. И то, что ты прячешь в подвале.

— У меня ничего нет в подвале.

— Арьяна. — Он покачал головой с видом разочарованного учителя. — Я знаю о «Степной крови». Знал еще пять лет назад. Твой дядя, упокой боги его душу, был очень разговорчив, когда выпивал. Он рассказал мне о фамильной коллекции. О редких растениях. О цветке, который усиливает магию. Я тогда еще подумал: вот оно. Вот то, ради чего стоит жениться на этой гордой дурочке.

— Ты никогда не любил меня.

— Любил? — Он рассмеялся, и смех этот был холодным и неприятным. — Дорогая моя, любовь — это для поэтов и крестьян. Я деловой человек. Мне нужна была твоя земля и твой цветок. А ты… ты была приятным дополнением. Но ты отказала. И тем самым подписала себе приговор.

Он подошел ближе. Я стояла, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как внутри закипает ярость пополам с отчаянием. Без магии. Без оружия. Без Грраша. Одна против шестерых.

— Я предлагал тебе сделку, — продолжал Ратмир. — По-хорошему. Ты отказалась. Теперь сделки не будет. Будет дарственная. Ты подпишешь ее и передашь мне все права на поместье, землю и всё, что на ней находится. Включая подвал.

— А если я откажусь?

— Тогда мои люди найдут цветок сами. А ты… — он сделал паузу, — ты, к сожалению, погибнешь при несчастном случае. Пожар, знаешь ли. Второй за месяц. Очень трагично.

Я смотрела на него — на его холеное лицо, на его дорогой сюртук, на его пальцы с изумрудными перстнями, — и думала: «Вот он. Вот человек, который разрушил мою жизнь. Который пять лет ждал, чтобы нанести удар. Который подкупил чиновников, подослал стрелка, отозвал Грраша. И теперь он стоит здесь и улыбается, как будто уже победил».

— Ты не получишь цветок, — сказала я.

— Получу. — Он кивнул одному из наемников. — Обыщите дом. В первую очередь подвал.

— Ты не знаешь, где вход.

— Зато твоя служанка знает.

Внутри у меня всё оборвалось. Уна. Где Уна? Она спряталась на кухне? Или успела убежать? Или…

Дверь распахнулась, и в гостиную втолкнули Уну. Старая служанка была бледна как полотно, но держалась прямо и смотрела на наемников с таким презрением, словно это не ее только что схватили, а она их.

— Госпожа, — сказала она, глядя на меня, — простите. Они нашли черный ход.

— Всё в порядке, Уна. — Я старалась, чтобы голос звучал спокойно. — Ты ни в чем не виновата.

— Какая трогательная сцена, — заметил Ратмир. — А теперь, мадам, — он повернулся к Уне, — вы покажете моим людям, где находится вход в подвал. Или я начну ломать вам пальцы. По одному.

— Не смей! — Я рванулась вперед, но двое наемников схватили меня за плечи.

— Арьяна, Арьяна. — Ратмир покачал головой. — Ты всё еще думаешь, что можешь сопротивляться. Оглянись. Тебя окружают шестеро. Ты без магии. Твой орк ускакал в Степь и не вернется. Твоя служанка сейчас будет петь как соловей. А ты… ты подпишешь дарственную. И, может быть, я даже оставлю тебя в живых. Если будешь хорошо себя вести.

Он положил на стол передо мной лист бумаги — гербовый бланк с печатью уездного управления. Дарственная. Всё, как он и говорил. Я посмотрела на бумагу, потом на него.

— Ты труп, — сказала я спокойно. — Ты просто еще не знаешь об этом.

— Угрозы? — Он поднял бровь. — От женщины без магии и без союзников? Это даже не смешно.

— Это не угроза. Это констатация факта.

— Достаточно. — Он повернулся к наемникам. — Ломайте служанке пальцы. Начните с мизинца.

— Нет! — Я рванулась, но меня держали крепко.

Уна вскрикнула и в этот момент мир взорвался.

Буквально.

Ворота — те самые, которые и так уже были сломаны, — слетели с петель окончательно. Не открылись, не распахнулись, а именно слетели, словно их вышибли тараном. Одна створка пролетела через двор и врезалась в стену дома, выбив окно. Другая упала плашмя, подняв тучу пыли и щепок.

Все замерли. Даже наемники, державшие меня, ослабили хватку. Даже Ратмир обернулся к двери, и его холеное лицо выражало искреннее изумление.

В дверном проеме, на фоне закатного неба, стоял Грраш.

Он был без сюртука. Точнее, сюртук висел на нем клочьями весь разорванный, испачканный, словно он продирался сквозь колючий кустарник. Или сквозь строй врагов. Рубашка расстегнута на груди, и на ней свежие пятна крови. Своей? Чужой? Очки исчезли. Глаза серые и холодные, горящие тем самым огнем, которого я никогда раньше не видела, смотрели на Ратмира и его людей с выражением, от которого даже у меня мороз пробежал по коже.

Это не был тот Грраш, который зачитывал мне параграфы за обедом. И не тот, который учил меня улыбаться и бросал в меня канцелярскими кнопками.

Это был воин. Берсерк. Кровавый Клык, именно тот самый, о котором шепотом рассказывали ветераны. И он стоял в дверях моего дома, и в его глазах горел огонь битвы.

— Господа, — произнес он, и его голос прокатился по комнате, как раскат грома. — Я временно покинул госслужбу. Так что процессуальные нормы на вас не распространяются.

Ратмир отшатнулся. Наемники переглянулись. Кто-то потянулся к оружию.

— Ты… — начал Ратмир, но договорить не успел.

Грраш шагнул вперед. В одной руке он держал ту самую папку, неизменную, с документами. А в другой — перьевую ручку. Металлическую, остро заточенную.

— Я дезертировал с этапа, — сообщил он, и в его голосе звучала странная, пугающая веселость. — Нарушил прямой приказ Канцелярии. Совершил должностное преступление. И знаете что? Мне всё равно.

Первый наемник бросился на него с мечом. Грраш даже не шевельнулся, а просто поднял папку, и меч вонзился в плотную кипу бумаг. Лезвие застряло. Грраш рванул папку на себя, выдергивая меч из рук противника, и одновременно ударил его локтем в лицо. Наемник отлетел к стене и сполз на пол.

Второй — тот самый, с арбалетом, — вскинул оружие. Грраш метнул ручку. Она вонзилась стрелку в плечо неглубоко, но достаточно, чтобы он вскрикнул и выронил арбалет. Выстрел ушел в потолок, осыпав всех штукатуркой.

Третий — с магическим жезлом — начал выкрикивать заклинание. Грраш преодолел расстояние между ними в два прыжка, перехватил жезл и сломал его о колено. Магический разряд ударил в воздух, выбив стекла в окнах. Наемник отшатнулся, и Грраш отправил его в нокаут коротким, скупым ударом в челюсть.

Четвертый и пятый напали одновременно с двух сторон, с ножами. Грраш развернулся, принимая одного на папку (она всё еще служила щитом), а другого — на предплечье. Лезвие распороло рукав, но он даже не поморщился. Захватил руку с ножом, вывернул и раздался хруст, наемник взвыл. Второй попытался ударить сзади, но Грраш, не оборачиваясь, ударил его ногой в колено. Тот рухнул, и Грраш припечатал его к полу тяжелым ботинком.

Вся схватка заняла меньше минуты.

Пять наемников лежали на полу гостиной: кто-то без сознания, кто-то корчась от боли. В воздухе пахло кровью, магическим разрядом и пылью. Штукатурка сыпалась с потолка. Окна были выбиты. Мебель разгромлена.

Но я была жива. И Уна была жива. И Грраш стоял посреди этого погрома весь окровавленный, в разорванной рубашке и тяжело дыша, смотрел на Ратмира.

Ратмир был бел как полотно. Вся его самоуверенность испарилась. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и его пальцы, сжимавшие трость, дрожали.

— Ты… — прошептал он. — Ты сумасшедший. Ты дезертир. Тебя посадят. Тебя…

— Возможно. — Грраш шагнул к нему. — Но сначала я посажу тебя. За покушение на убийство. За незаконное проникновение. За применение антимагической сферы без лицензии. За…

— У тебя нет полномочий! — взвизгнул Ратмир. — Ты больше не следователь!

— Верно. — Грраш снял воображаемые очки жестом, ставшим для него привычным, и улыбнулся. Это была та самая улыбка, которую он тренировал перед зеркалом. Только теперь она не казалась ни неловкой, ни комичной. Она была страшной. — Я больше не следователь. Я орк, у которого украли его актив.

Он ударил Ратмира в челюсть коротко, без замаха, но с такой силой, что маг-аграрий отлетел к каминной полке, ударился о нее затылком и сполз на пол. Трость покатилась по паркету. Изумрудные перстни зазвенели.

И наступила тишина.

Я стояла, прижавшись к стене, и смотрела на побоище. Уна застыла в дверях кухни, прижимая к груди свою неизменную поварешку, хотя на этот раз она вряд ли понадобилась бы. Шесть наемников и один маг-аграрий лежали без движения. В гостиной пахло кровью, магией и пылью. И посреди всего этого стоял Грраш без очков, в разодранной рубашке, с окровавленной папкой в одной руке и сломанной ручкой в другой.

— Вы опоздали, — сказала я, и голос дрогнул. — Вы должны были быть в столице.

— Я передумал. — Он повернулся ко мне. — Я проехал полдня на север, а потом развернул лошадь. Решил, что дисциплинарная комиссия подождет. А вы — нет.

— Вы дезертировали.

— Да.

— Вас посадят.

— Возможно.

— И вы всё равно вернулись?

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и ответил просто:

— Вы мой актив. Я обязан защищать свои инвестиции.

Я не выдержала и засмеялась нервно, почти на грани истерики, и бросилась к нему. Обхватила руками, прижалась к его груди, чувствуя, как колотится его сердце часто, сильно, совсем не так, как обычно. Он на мгновение замер, а потом его теплые и сильные руки обняли меня в ответ.

— Вы сумасшедший, — прошептала я, уткнувшись лицом в его разорванную рубашку. — Вы сумасшедший орк. Вы дезертировали. Вы бросили карьеру. Вы…

— Я защищал то, что мне дорого. — Его голос звучал глухо. — Это не сумасшествие. Это рациональный выбор.

— Согласно параграфу?

— Нет. — Он чуть улыбнулся, и я почувствовала это по движению его губ у моего виска. — Согласно сердцу.

Я отстранилась и посмотрела на него. Он был изранен, уставший, в разорванной одежде, но его серые и глубокие глаза светились тем самым теплом, которое я впервые заметила на ярмарке.

— Вы невыносимы, — сказала я.

— Я знаю.

— И вы едите тарелки.

— Только керамические.

— И вы вернулись.

— Вернулся. — Он коснулся моей щеки. — И не уйду. Пока всё не закончится.

Где-то на полу застонал Ратмир, приходя в себя. Уна, всё еще сжимавшая поварешку, пнула его ногой — для верности. Грраш, не оборачиваясь, наступил ему на руку, и стон перешел в сдавленный вскрик.

— Лежите тихо, — сказал он. — Вы арестованы.

— Ты не имеешь права… — прохрипел Ратмир.

— Имею. — Грраш посмотрел на меня, и в его глазах заплясали знакомые искорки. — Согласно параграфу сорок второму Степного Кодекса, любой гражданин имеет право задержать преступника на месте преступления. А я, как видите, гражданин. Просто гражданин. С папкой и ручкой.

Триумф длился ровно десять секунд.

Именно столько потребовалось мне, чтобы осознать: мы победили. Ратмир лежит на полу. Его наемники разбросаны по гостиной, как сломанные куклы. Грраш стоит надо мной весь израненный, в разорванной рубашке, но живой. Настоящий. Вернувшийся.

А потом всё изменилось.

Я не видела седьмого наемника. Никто его не видел. Он, должно быть, прятался в саду всё это время и ждал, наблюдал, выбирал момент. И когда Грраш повернулся ко мне, чтобы сказать что-то — я уже не помню, что именно, — седьмой выступил из тени за разбитым окном и вскинул руку.

Это не был арбалет. Не меч. Не нож.

Это была магия.

Темная, скрученная в жгут энергия сорвалась с его пальцев и ударила Грраша в спину. Я увидела, как тело орка выгнулось дугой, как его глаза расширились — на долю секунды, — а потом он рухнул на колени, и из его горла вырвался звук, которого я никогда раньше не слышала. Глухой. Сдавленный. Страшный.

— Грраш!

Я бросилась к нему, но он уже падал. Тяжело, как подкошенное дерево. Я подхватила его, пытаясь удержать, но его вес был слишком велик — мы оба рухнули на пол, и я почувствовала, как что-то теплое и липкое заливает мои руки.

Кровь. Много крови.

Магический удар прожег одежду и плоть между лопаток — я увидела рану, когда попыталась перевернуть его. Черную, обугленную по краям, с пульсирующими алыми прожилками, расходящимися в стороны, как корни ядовитого растения. От раны поднимался пар, и запах стоял тошнотворный — горелая плоть, смешанная с чем-то химическим, неестественным.

— Уна! — закричала я. — Уна, помоги!

Но Уна уже действовала. Она метнулась к двери и захлопнула ее перед носом седьмого наемника. Засов — старый, ржавый, но еще крепкий — вошел в пазы с лязгом. Снаружи раздался крик ярости, потом удары в дверь — тяжелые, ритмичные, сотрясающие весь дом.

— Они снаружи! — выкрикнула Уна. — Еще люди! Много!

Я не слушала. Я склонилась над Гррашем, пытаясь остановить кровь. Рана была глубокой, слишком глубокой. Магия, ударившая его, была не просто темной — она была разъедающей, продолжала расползаться по телу, отравляя кровь. Я видела, как черные прожилки тянутся от раны к шее, к плечам, к позвоночнику.

— Нет, — шептала я, прижимая ладони к ране. — Нет, нет, нет…

Его глаза были открыты. Серые, ясные, они смотрели на меня и в них не было ни страха, ни боли. Только спокойствие. То самое, невыносимое спокойствие, которое бесило меня с первой нашей встречи.

— Арьяна, — произнес он, и голос прозвучал тихо, но отчетливо. — Уходите.

— Замолчите!

— Здесь больше нельзя оставаться. Их слишком много. Уходите через подвал. Я задержу их.

— Вы даже стоять не можете! — Я прижала ладони сильнее, чувствуя, как кровь просачивается сквозь пальцы. — Вы не задержите никого! Вы умираете!

— Я знаю. — Он попытался улыбнуться той самой улыбкой, которую тренировал перед зеркалом. — Но это рационально. Один против многих. Если я останусь, у вас будет время уйти.

— Я не уйду!

— Арьяна…

— Замолчите! Слышите?! Просто замолчите!

Я не заметила, как начала плакать. Слезы катились по щекам, падали на его лицо, смешиваясь с кровью и потом. Я плакала и не могла остановиться — впервые за много лет, с тех самых пор, как хоронила отца. Тогда я сказала себе: «Всё. Больше никогда. Никто не увидит моих слез». И вот теперь я рыдала над умирающим орком, и мне было всё равно, кто это видит.

— Вы не можете умереть, — сказала я, глотая слезы. — Вы обещали. Вы клялись Степью и прахом предков. Вы дали слово.

— Я помню. — Он поднял с трудом руку, превозмогая боль, и коснулся моей щеки. Его пальцы были холодными. — Но Степь иногда забирает свои клятвы обратно. Это… нормально.

— Это ненормально! Это неправильно! Вы не можете уйти! Вы… — Я замолчала, потому что слов не было. Потому что всё, что я хотела сказать, было слишком большим, слишком важным, слишком страшным, чтобы облекать это в слова.

Но он понял. По его глазам я видела, что он понял.

— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже.

Дверь содрогнулась от нового удара. Снаружи кричали люди — много людей. Ратмир привел не шесть наемников. Он привел целый отряд. И теперь они ломились в дом.

— Госпожа! — Уна дергала меня за рукав. — Нужно уходить! В подвал! Сейчас!

— Я не оставлю его!

— Значит, тащите его с собой!

Я посмотрела на Грраша. Он был огромным даже для орка. Тащить его в одиночку было немыслимо. Но выбора не было.

— Простите, — сказала я, подсовывая руки ему под мышки. — Будет больно.

— Ничего. — Он снова попытался улыбнуться. — Я терпел и худшее.

Я потянула его, и он застонал, стиснув зубы. Рана на спине пульсировала алым, черные прожилки расползались дальше. Но он не кричал. Только дышал часто и хрипло, и каждый вдох давался ему с трудом.

Уна подхватила его с другой стороны. Вдвоем мы поволокли его через кухню к потайной двери в подвал. Каждый шаг давался с трудом. Грраш был тяжелым, как скала, и с каждым движением его дыхание становилось всё более прерывистым.

Сзади трещала входная дверь. Наемники били в нее чем-то тяжелым, наверное, тараном. Доски трещали. Засов гнулся.

— Быстрее! — крикнула Уна.

Мы втащили Грраша в подвал. Я захлопнула дверь и задвинула засов: старый, покрытый ржавчиной, но всё еще надежный. Уна уже спускалась по лестнице, освещая путь свечой.

В подвале было холодно и темно. Фамильная коллекция мерцала на полках — растения, которые моя прабабка собирала по всему миру. «Лунный мох» светился бледно-серебристым. «Слезы грозы» искрились синими прожилками. А в дальнем углу, под стеклянным колпаком, пылала алым «Степная кровь».

Мы опустили Грраша на пол — на старый тюфяк, который Уна предусмотрительно притащила в подвал еще после пожара. Он лежал, закрыв глаза, и дышал часто и неглубоко. Черные прожилки уже добрались до шеи и ползли к лицу.

— Он умирает, — прошептала Уна.

— Он не умрет. — Я встала и подошла к полке с «Лунным мхом». — У нас есть лекарства. У нас есть растения. Мы можем…

— Госпожа. — Уна схватила меня за руку. — Вы же видите. Это не простая рана. Это темная магия. Ее не вылечить примочками.

— Тогда что?! — Я вырвала руку. — Что мне делать?! Просто сидеть и смотреть, как он умирает?!

Я снова заплакала. Слезы душили и мешали дышать. Я опустилась на колени рядом с Гррашем и взяла его руку, такую холодную, тяжелую. Его пальцы слабо сжали мои.

— Не плачьте, — прошептал он, не открывая глаз. — Вам не идет.

— Замолчите, — всхлипнула я. — Вы не имеете права умирать. Вы мой актив. Мой следователь. Мой…

Я замолчала, потому что нужное слово наконец нашлось. Оно было простым и страшным, и я боялась произнести его вслух. Но теперь, когда он умирал у меня на руках, бояться было уже нечего.

— Вы — мой, — сказала я. — Просто мой. Понятно?

Он открыл глаза. Серые, ясные, они смотрели на меня и в них было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Понял, — прошептал он. — Согласно параграфу…

— К демонам параграфы.

— …согласно параграфу первому Степного Кодекса о личных отношениях, — продолжал он, и в его голосе прозвучала слабая, едва уловимая ирония, — если одна сторона объявляет другую своей, это подлежит регистрации. В письменной форме. С печатью.

Я засмеялась сквозь слезы.

— Вы невыносимы. Даже сейчас.

— Я знаю. — Он закрыл глаза, и его лицо исказилось от боли. — Но это помогает. Отвлекает.

Сверху донесся грохот от входной двери, которая рухнула. Тяжелые шаги загремели по половицам. Крики. Звон разбитого стекла. Наемники обыскивали дом.

— Они найдут нас, — прошептала Уна.

— Не сразу. — Я посмотрела на потайную дверь. — Подвал замаскирован. Им потребуется время. Может быть, час. Может быть, два.

— А потом?

Я не ответила. Вместо этого я повернулась к полкам с фамильной коллекцией. «Лунный мох». «Слезы грозы». «Корень жизни». «Степная кровь». Десятки растений, каждое из которых обладало уникальными свойствами. Моя прабабка знала их все. Моя бабка — почти все. Моя мать — половину. Я — лишь малую часть.

Но кое-что я знала.

Я взяла с полки маленький пузырек с маслом «Лунного мха». Протянула Уне.

— Смажь ему рану. Это замедлит распространение темной магии. Не вылечит, но даст нам время.

— А вы?

— А я попробую кое-что другое.

Я подошла к дальней полке туда, где под стеклянным колпаком мерцала «Степная кровь». Цветок словно чувствовал мое приближение — его лепестки засветились ярче, тычинки запульсировали золотым светом.

Моя прабабка говорила: «Степная кровь» может усилить любую магию. Любую. Даже целительскую. Даже ту, которой ты не обладаешь. Но цена…

Я знала цену. Прабабка заплатила ее, когда пыталась спасти моего деда от лихорадки. Она использовала лепесток, которым вылечила его. Но ее собственная магия после этого иссякла навсегда. Она стала обычным человеком. И умерла через год, потому что ведьма, лишенная магии, умирает быстро.

Я посмотрела на Грраша. Его дыхание стало еще более прерывистым. Черные прожилки подобрались к вискам.

Я сорвала лепесток.

— Госпожа! — Уна в ужасе вскинула руки. — Вы не можете! Это убьет вас!

— Может быть. — Я растирала лепесток в ладонях, чувствуя, как он пульсирует теплом. — А может быть и нет. Но если я не попробую, он точно умрет.

— Арьяна… — Грраш попытался приподнять голову, но не смог. — Не надо… Это слишком дорого…

— Замолчите. — Я склонилась над ним и прижала ладони с растертым лепестком к его ране. — Вы мой актив. Я обязана защищать свои инвестиции.

И прежде, чем он успел возразить, я закрыла глаза и отпустила магию.

Это было похоже на удар молнии. Сила «Степной крови» хлынула сквозь меня, такая горячая, ослепительная и стирающая все мысли и чувства. Я видела не глазами, а как-то иначе, как золотой свет разливается по телу Грраша, как он борется с черными прожилками темной магии, как отвоевывает клетку за клеткой, сосуд за сосудом. Я чувствовала его боль как свою. Его страх. Его надежду. Его…

Имя.

Мое имя.

Он думал обо мне. В этот момент, на грани жизни и смерти, он думал обо мне. Не о Степи. Не о Канцелярии. Не о картеле. Обо мне.

Свет погас. Я рухнула на пол рядом с ним, обессиленная, опустошенная. Магия внутри меня дрожала и билась, как пойманная птица. Но она была жива. Я была жива.

А Грраш…

Я с трудом приподнялась и посмотрела на его спину. Рана всё еще была там, такая страшная и рваная. Но черные прожилки исчезли. Края раны перестали пульсировать алым и начали затягиваться. Дыхание выровнялось. Пульс, который я нащупала на его шее, стал ровным и сильным.

— Получилось, — прошептала я. — Уна, получилось!

Уна, бледная как полотно, перекрестилась.

— Слава богам. Слава всем богам.

Сверху снова донеслись шаги. Наемники были уже близко: они прочесывали кухню, переворачивали мебель, выламывали двери.

— Они скоро найдут нас, — сказала Уна.

— Значит, нужно уходить.

Я с трудом поднялась. Ноги дрожали, голова кружилась, но я заставила себя двигаться. В дальнем углу подвала был еще один выход — старый лаз, прорытый еще прадедом на случай осады. Он вел в овраг, а оттуда — в лес. Я знала о нем с детства, но никогда не думала, что придется им воспользоваться.

— Уна, ты сможешь идти?

— Я-то смогу. А он?

Мы обе посмотрели на Грраша. Он лежал без сознания, огромный и тяжелый, как упавшая скала. Тащить его через узкий лаз было невозможно. Немыслимо.

Но я уже поняла одну вещь о себе. О нас. О том, что между нами было.

Невозможное — это просто то, что мы еще не сделали.

— Помоги мне, — сказала я. — Мы дотащим его. Вместе. Как дотащили сюда.

— Но лаз узкий…

— Значит, мы его расширим.

Я призвала магию земли — ту, что еще теплилась во мне после исцеления. Она отозвалась слабо, но отозвалась. Корни, пронизывавшие стены подвала, зашевелились, раздвигая землю и камни. Лаз начал расширяться — медленно, дюйм за дюймом.

— Держитесь, — прошептала я, обращаясь к Гррашу. — Слышите? Держитесь. Мы выберемся. Мы всегда выбираемся.

Сверху грохнула дверь кухни. Наемники нашли вход в подвал.

— Быстрее! — крикнула Уна.

Я стиснула зубы и рванула магию из последних сил. Корни вздыбились, раздвигая проход. А потом мы втроем — я, Уна и бесчувственный орк — нырнули в темноту лаза и поползли прочь от дома, прочь от наемников, прочь от смерти, которая дышала нам в затылок.

А сверху, в разгромленной гостиной, Ратмир приходил в себя и отдавал приказы. И где-то наверху, в темном осеннем небе, загорались первые звезды — холодные, далекие, равнодушные.

Но мы были живы. Пока что.

Мы выбрались.

Не знаю, сколько времени это заняло, может быть, час, а может быть, вечность. Я ползла по узкому земляному лазу, обдирая локти и колени, толкая перед собой бесчувственное тело Грраша. Уна помогала сзади — подталкивала, подпирала, шептала молитвы всем богам, каких только могла вспомнить. Корни, которые я призвала расширить проход, осыпались за нашими спинами, запечатывая лаз и отрезая преследователей.

Когда мы наконец выбрались в овраг, была уже глубокая ночь. Небо над головой — черное, беззвездное, затянутое облаками. Пахло мокрой землей и палой листвой. Где-то вдалеке ухала сова. Я лежала на холодной траве, хватая ртом воздух, и смотрела в темноту, не в силах пошевелиться.

— Госпожа, — прохрипела Уна, — нужно идти. Они могут найти обход.

— Знаю.

Я заставила себя подняться. Ноги дрожали, руки дрожали, всё тело дрожало. Магия внутри меня едва теплилась, после исцеления Грраша я выложилась почти до дна. «Степная кровь» забрала свое: я чувствовала себя так, словно из меня выкачали половину жизни. Но выбирать не приходилось. Если мы останемся здесь, к утру нас найдут. И тогда всё будет кончено.

— Куда мы пойдем? — спросила Уна.

Я задумалась. В деревню нельзя — Ратмир наверняка уже подкупил или запугал половину Сухих Камней. В уездный центр — слишком далеко, да и кто нам там поверит без документов, без денег, без Грраша? В Степь? До границы три дня пути, и у нас нет лошадей.

И тут я вспомнила.

— Старый охотничий домик, — сказала я. — В лесу, у Черного ручья. Прадед построил его для объездчиков. Там никто не живет уже лет двадцать, но крыша еще цела. По крайней мере, была цела, когда я проверяла ее в прошлом году.

— Вы проверяли охотничий домик?

— Я проверяла все постройки в поместье. На случай, если кредиторы выгонят из дома. — Я криво усмехнулась. — Вот и пригодилось.

Мы подняли Грраша. Он всё еще был без сознания — дышал, но слабо, прерывисто, и его кожа была горячей на ощупь. Жар. Видимо, темная магия оставила свой след даже после исцеления. Или, может быть, «Степная кровь» не до конца справилась с ядом. Или его организм боролся сам, как умел.

Путь до охотничьего домика занял остаток ночи. Мы шли через лес, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь колючий кустарник. Я потеряла счет времени. Несколько раз мы останавливались, чтобы передохнуть, и каждый раз мне казалось, что я больше не смогу встать. Но я вставала. Потому что если не я, то кто?

Домик показался из-за деревьев, когда небо на востоке начало сереть. Маленький, приземистый, сложенный из грубых бревен, с просевшей крышей и покосившимся крыльцом. В темноте он казался заброшенным и мрачным, но для меня это был самый прекрасный вид в мире.

— Пришли, — выдохнула я.

Дверь была заперта, но замок проржавел и поддался с одного удара камнем. Внутри пахло пылью, старой древесиной и мышами. Но было сухо. И была старая и чугунная печь, но, кажется, еще работающая.

Мы уложили Грраша на единственную кровать — грубый деревянный топчан, застеленный истлевшим тюфяком. Уна тут же начала хлопотать: растопила печь, нашла в углу охапку старых дров, принесла воды из ручья. А я осталась рядом с Гррашем.

Ему было плохо. Очень плохо.

При свете очага я наконец смогла как следует рассмотреть его рану. «Степная кровь» сделала свое дело — черные прожилки исчезли, края раны начали затягиваться. Но в глубине, там, где темная магия прожгла плоть до кости, всё еще пульсировала алая, воспаленная ткань. От раны исходил жар. Запах стоял тяжелый — смесь горелой плоти и чего-то сладковатого, тошнотворного.

— У него заражение, — сказала я, ощупывая лоб. — И жар. Очень сильный.

— Что мы можем сделать? — спросила Уна.

Я молчала. В фамильном подвале, оставшемся где-то позади, в захваченном Ратмиром поместье, были десятки растений, способных помочь. «Лунный мох» для сна. «Корень жизни» для регенерации. «Слезы грозы» для очищения крови. Всё это было там, за спинами наемников, в нескольких милях отсюда.

А здесь, в лесу, у меня не было ничего.

Или всё-таки было?

Я закрыла глаза и потянулась к магии земли. Она отозвалась слабо, едва слышно, как далекое эхо. Но она была. Усталая, истощенная, но живая. И она могла сделать то, чего не могли травы и настойки.

Моя прабабка называла это «живой повязкой». Я никогда не пробовала, ведь это было слишком сложно и опасно. Но сейчас выбора не было.

— Уна, — сказала я, — выйди. Пожалуйста.

— Госпожа?

— То, что я собираюсь сделать… тебе лучше этого не видеть.

Уна помедлила, посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Я осталась одна. С Гррашем. С его раной. С его дыханием — хриплым, неровным, прерывистым.

Я склонилась над ним и положила руки ему на грудь — туда, где сердце билось слабо, но упрямо. Закрыла глаза и призвала магию. Всю. До последней капли.

И начала проращивать.

Это было похоже на то, что я делала всегда, когда работала с землей. Но земля — это почва, глина, перегной. Она мягкая, податливая, живая. А плоть… плоть — это другое. Она сопротивляется. Она не хочет, чтобы в нее вторгались. Она отторгает чужеродное.

Первые ростки появились в ране — крошечные, бледно-зеленые. Я направляла их, чувствуя каждое волоконце, каждый корешок. Они проникали в мертвую ткань, высасывали гной, впитывали остатки темной магии. Это было мучительно — не для него, для меня. Я чувствовала всё, что чувствовала бы земля, если бы могла чувствовать. Жжение. Растяжение. Боль.

Из моего горла вырвался стон. Пот заливал глаза. Руки дрожали так, что я едва удерживала их на его груди.

Но я продолжала.

Ростки становились толще, крепче. Они оплетали рану, стягивали ее края, как живые нити. Они проникали глубже — туда, где темная магия оставила свой след, и выжигали его, впитывали, очищали. Я чувствовала, как его тело принимает мою магию — сначала неохотно, потом с благодарностью. Как его сердце начинает биться ровнее. Как его дыхание становится глубже.

А потом он заговорил.

Сначала я не поняла, что это. Думала, стонет от боли. Но это были слова — тихие, неразборчивые. Он бредил.

— Эш-шара… — прошептал он. — Эш-шара тан…

Я замерла, но рук не убрала.

— Ини-тара… — Его голос то взлетал, то опускался почти до неслышного шепота. — Кай-эн… Нар-эш-шара…

Старостепной. Тот самый диалект, на котором он читал эпос в библиотеке. Я не понимала ни слова, но мягкие и напевные интонации говорили сами за себя. Так не говорят о войне. Так не говорят о смерти. Так говорят о чем-то другом. О чем-то…

— Твои глаза, — вдруг произнес он на общем, и я вздрогнула. — Как степной ковыль на закате. Серебряные. Живые.

Он бредил. Точно бредил. Но его губы шевелились, и слова лились — тихие, странные, невозможные.

— Твой голос, — продолжал он, и его рука, такая слабая, едва живая, шевельнулась на одеяле, словно пытаясь коснуться меня. — Как ветер в весенней траве. Я слышал его… даже там. В темноте. Он вел меня обратно.

Я не могла дышать. Не могла говорить. Просто стояла на коленях у его постели, держала руки на его груди и слушала, как орк, который никогда не говорил о чувствах, признается мне в любви на языке, которого я не понимала, и на языке, который понимала слишком хорошо.

— Ты — мой север, — прошептал он. — Мой юг. Моя Степь. Я думал, что пришел в этот край ради закона. Но я пришел ради тебя. Просто еще не знал этого.

Слезы катились по моим щекам. Я не вытирала их. Я продолжала работать — ростки становились длиннее, толще, они сплетались в сложный узор на его спине, как живая заплатка. Магия уходила из меня толчками, и с каждым толчком я чувствовала себя всё более опустошенной. Но боль утихала. И жар спадал. А его дыхание становилось ровным, глубоким, спокойным.

— Эш-шара, — прошептал он в последний раз и затих.

Ростки замерли, застыли, превратились в подобие коры — плотной, гладкой, чуть светящейся зеленым. Рана была закрыта. Полностью. Темная магия ушла. Жар спал. Он будет жить.

Я отняла руки от его груди и рухнула на пол.

Сколько я пролежала так — не знаю. Может быть, минуту. Может быть, час. В голове шумело, перед глазами плыли круги. Я чувствовала себя пустой, как выпитая до дна бутылка. Но в этой пустоте было и что-то еще. Облегчение. Радость. Покой.

Он будет жить.

Очнулась я от того, что Уна трясла меня за плечо.

— Госпожа! Госпожа, очнитесь!

Я с трудом разлепила глаза. В окно лился серый утренний свет. Пахло дымом — Уна, видимо, поддерживала огонь в печи всю ночь. Грраш лежал на кровати, укрытый старым одеялом, и дышал — ровно, спокойно, глубоко. Живой.

— Получилось, — прошептала я.

— Что получилось? — Уна уставилась на меня. — Что вы сделали? Я слышала ваш голос, вы стонали, вы…

— Я прорастила травы. Внутри него. Чтобы закрыть рану. — Я попыталась улыбнуться. — Получилось… не с первого раза. Но получилось.

Уна перекрестилась и что-то забормотала — не то молитву, не то ругательство. Потом помогла мне подняться и усадила на табурет у печи. Я сидела, пила горячий травяной чай, который она заварила из каких-то лесных трав, и смотрела на Грраша.

Он спал. Лицо было бледным, но спокойным. На лбу — ни капли пота. Дыхание было ровное и глубокое.

— Вы спасли его, — сказала Уна.

— Мы спасли.

— Нет, госпожа. — Она покачала головой. — Я только таскала воду и молилась. А вы… вы сделали то, чего никто не мог. Вы вернули его.

Я не ответила. Просто смотрела на орка, который спал на старом охотничьем топчане, и думала о том, что он сказал в бреду. «Ты — мой север. Мой юг. Моя Степь». Может быть, это был просто жар. Может быть, он не помнит этих слов. Может быть, он никогда не скажет их наяву.

Но я-то помнила. Я запомнила каждое слово.

К полудню Грраш открыл глаза.

Я как раз дремала на табурете, когда услышала его голос — слабый, хриплый, но осмысленный:

— Где я?

Я вскочила так резко, что табурет опрокинулся.

— В охотничьем домике. В лесу. Вы ранены, но живы. Лежите.

Он попытался приподняться и тут же застонал. Живая заплатка на спине засветилась зеленым — это магия всё еще работала, защищая рану.

— Я же сказала: лежите! — Я схватила его за плечи и уложила обратно. — Вам нельзя двигаться!

— Я должен… Ратмир… поместье…

— Ратмир в поместье. С наемниками. А вы здесь, с дырой в спине и с травой, растущей внутри вас. Так что лежите и не рыпайтесь.

Он посмотрел на меня мутным, но уже осмысленным взглядом.

— Трава? Внутри меня?

— Живая повязка. Фамильный рецепт Варгов. Очень эффективно, но требует покоя. Так что даже не думайте вставать.

— Я не могу лежать. Я должен…

— Грраш. — Я наклонилась к самому его лицу. — Если вы сейчас встанете, трава порвется. Рана откроется. И тогда всё, что я делала этой ночью, пойдет насмарку. Вы этого хотите?

Он помолчал, глядя мне в глаза.

— Нет.

— Вот и славно. Тогда лежите.

Я выпрямилась и огляделась в поисках чего-нибудь, что можно использовать как бинты. Или как веревки. Потому что я знала Грраша. Я знала, что как только я отвернусь, он снова попытается встать.

И тут мой взгляд упал на старый моток бечевки, валявшийся в углу. Наверное, еще с тех времен, когда здесь бывали охотники. Я подняла его, проверила на прочность. Веревка была старой, но крепкой.

— Что вы делаете? — спросил Грраш.

— Обеспечиваю ваш покой.

Я привязала его левую руку к спинке кровати. Потом правую. Он смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать, — не то изумление, не то возмущение, не то что-то еще.

— Вы связываете меня.

— Да.

— Как преступника.

— Как пациента. Преступника я бы еще и обыскала.

— Это незаконно. Согласно…

— Согласно параграфу первому Инструкции по выживанию в экстремальных условиях, — перебила я, затягивая последний узел, — пациент обязан слушаться врача. А я здесь единственный врач. Так что лежите смирно.

Он посмотрел на веревки. Потом на меня. Потом снова на веревки.

— Вы невероятная женщина, — сказал он наконец.

— Я знаю. — Я улыбнулась. — Отдыхайте.

И он закрыл глаза. Не потому, что хотел, я видела, как ему это трудно. Но потому, что доверял мне. Потому, что знал: если я что-то делаю, значит, так надо.

Уна, наблюдавшая эту сцену из угла, покачала головой и отвернулась к печи. Но я заметила, что она улыбается.

День прошел тихо. Грраш спал — теперь уже спокойно, без бреда. Уна возилась у печи, пытаясь сообразить обед из того немногого, что мы успели захватить с собой. А я сидела на табурете у его постели и…

Вязала.

Да, именно вязала. Уна в вечной своей предусмотрительности сунула в дорожную сумку клубок шерсти и спицы — «на случай, если будет чем заняться». И теперь я вязала длинный, бесконечный шарф, сидя у постели раненого орка в заброшенном охотничьем домике. Петля за петлей. Ряд за рядом.

— Что вы вяжете? — спросил Грраш, не открывая глаз.

— Шарф. К зиме. Вам.

— Мне?

— В Степи холодно. А вы вечно ходите в одном сюртуке.

— Сюртук теплый. Из степной шерсти.

— Значит, будете носить шарф поверх сюртука.

Он помолчал.

— Какого цвета?

— Красного. Как тот лепесток «Степной крови», что я вам дала.

— Вы дали мне лепесток? — Он нахмурился. — Я не помню.

— Неудивительно. Вы были в бреду. Много чего говорили.

— Что именно?

Я помедлила, не отрываясь от вязания.

— Разное. Вы говорили на старостепном. И на общем. И еще… — Я запнулась. — Вы говорили обо мне.

Он долго молчал. Я уже решила, что он снова заснул, когда он произнес — тихо, но отчетливо:

— Я помню.

Мои пальцы замерли на спицах. Я подняла на него взгляд. Он смотрел на меня — без очков, серыми глазами, в которых было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Что именно вы помните?

— Всё. — Он помолчал. — Я помню каждое слово. И я… не отказываюсь от них.

В комнате стало тихо. Так тихо, что я слышала, как потрескивают дрова в печи, как вздыхает ветер за окном, как бьется мое сердце.

— Вы всё еще связаны, — сказала я наконец.

— Я заметил.

— Я не развяжу вас, пока вы не пообещаете лежать смирно.

— Обещаю.

— И пока не выпьете бульон, который сварит Уна.

— Обещаю.

— И пока не расскажете мне, что значит «эш-шара».

Он улыбнулся — слабо, но по-настоящему.

— «Эш-шара» значит «свет в степи». Так называют звезду, которая указывает путь. Полярную звезду.

— Вы назвали меня Полярной звездой?

— Да. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Потому что вы мой ориентир. Мой север. Мой…

— Я помню, — перебила я, чувствуя, как заливаюсь краской. — Вы это уже говорили. В бреду.

— Теперь я говорю это наяву. — Он помолчал. — Развяжите меня, пожалуйста. Я обещаю лежать.

Я отложила вязание и подошла к кровати. Развязала узлы — сначала на левой руке, потом на правой. Он не пошевелился. Только взял мою ладонь в свою — слабо, но тепло — и поднес к губам.

— Спасибо, — сказал он. — За жизнь. За всё.

— Не за что. — Я сжала его пальцы. — Вы мой актив. Я обязана защищать свои инвестиции.

Он издал тот самый горловой смех. И я улыбнулась. И в этом заброшенном охотничьем домике, посреди леса, в окружении врагов и опасностей, мы были почти счастливы.

Почти. Потому что Ратмир всё еще был в моем доме. Потому что война еще не закончилась. Потому что самое трудное было впереди.

Но у нас была эта минута. И этот шарф. И эта Полярная звезда.

Он проспал почти сутки.

Я не отходила от его постели, то дремала на табурете, то вязала шарф, то слушала его дыхание. Уна несколько раз пыталась сменить меня, но я отказывалась. Я должна была видеть, как поднимается и опускается его грудь. Должна была слышать каждый его вдох. Я просто должна была знать, что он жив.

К вечеру второго дня он открыл глаза, по-настоящему, осмысленно. Взгляд был ясным и цепким. Температура спала. Живая повязка на спине затвердела, превратившись в подобие коры, и под ней уже нарастала новая, розовая кожа.

— Пить, — прохрипел он.

Я поднесла к его губам кружку с травяным отваром. Он пил так жадно, большими глотками, и откинулся на подушку. Несколько минут просто дышал, глядя в закопченный потолок охотничьего домика.

— Сколько я был без сознания?

— Почти два дня.

— Два дня. — Он нахмурился, и я буквально видела, как закрутились шестеренки расчетов в его голове. — За это время Ратмир мог укрепиться в поместье. Мог вызвать подкрепление. Мог…

— Ратмир моя забота, — перебила я. — А ваша забота просто поправляться. Вы еще слишком слабы.

— Я достаточно силен, чтобы думать. — Он попытался приподняться на локтях, и на этот раз я не стала его удерживать. Живая повязка держала крепко, я чувствовала это. — Где мы?

— Охотничий домик в лесу. В двух милях от поместья. Нас не нашли.

— Пока. — Он обвел взглядом убогую обстановку. — Еда? Вода?

— Уна набрала воды из ручья. Еды немного, только хлеб и сушеное мясо. На пару дней хватит.

— Оружие?

— Топор. Старый, но острый. И моя магия. То, что от нее осталось.

Он кивнул и снова откинулся на подушку. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался острым, аналитическим. Таким, каким я привыкла его видеть.

— Нужен план, — сказал он.

— План подождет.

— Не подождет. — Он повернул голову и посмотрел на меня. — Ратмир думает, что я мертв. Или умираю. Это дает нам преимущество.

— Какое преимущество? Вас чуть не убили! У нас нет дома, нет еды, нет даже связи с внешним миром! Мы сидим тут, в этой заброшенной хижине посреди леса, как загнанные звери!

— Именно. — Он чуть улыбнулся. — Загнанный зверь опаснее всего, потому что ему нечего терять.

Я хотела возразить, но не стала этого делать. Потому что в его словах был смысл, и я видела: он уже что-то придумал. Что-то, что вернуло огонь в его глаза.

— Хорошо, — сказала я. — Какой план?

Он попытался сесть, и на этот раз успешно. Я подложила ему под спину свернутое одеяло. Он поморщился от боли, но удержался.

— Прямая атака на поместье бессмысленна. Их больше. Они лучше вооружены. У них антимагическая сфера. Мы не победим силой.

— Я это уже поняла.

— Поэтому мы победим законом.

Я уставилась на него.

— Законом? Вы это серьезно? Ратмир нарушил десяток законов, и что? Где ваша Канцелярия? Где уездное управление? Где хоть кто-нибудь, кто может нам помочь?

— Они придут. — Он говорил спокойно, но в его голосе звенела сталь. — Если мы заставим их прийти.

— И как мы это сделаем? Пошлем гонца? У нас нет лошади. Пойдем пешком? До границы три дня, и Ратмир наверняка перекрыл дороги.

— Есть другой способ. — Он помолчал. — Вы когда-нибудь слышали о телеграфном корне?

Я нахмурилась.

— Это из ботаники? Какое-то растение?

— Это магическое растение. Очень редкое. Оно растет в Степи, но иногда встречается и в приграничье. Его особенность в том, что два корня, взятые от одного растения, связаны между собой. Если воздействовать на один корень, второй реагирует независимо от расстояния.

— Как телеграф?

— Именно. В Степной Канцелярии есть специальный отдел, который принимает сообщения через корневую сеть. Это быстрее, чем гонцы. И надежнее.

— И где мы возьмем такой корень?

— У меня есть. — Он слабо усмехнулся. — В сумке. В потайном отделении. Я всегда ношу его с собой. На всякий случай.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Он даже сейчас, весь израненный, обессиленный, привязанный к постели, но был готов сражаться. Не мечом, не магией, а бумагами. Параграфами. Исками.

— Вы невозможны, — сказала я.

— Я знаю. — Он снова улыбнулся. — Но это работает.

Через полчаса мы сидели за грубо сколоченным столом у печи. Грраш, всё еще бледный, но решительный, диктовал. Я писала. Уна стояла на страже у окна на случай, если наемники Ратмира решат прочесать лес.

Телеграфный корень лежал перед нами: небольшой, похожий на скрученный имбирный корешок, только темно-синего цвета, с пульсирующими прожилками. Грраш активировал его, капнув на корень каплю своей крови (ритуал, объяснил он, нужен для идентификации отправителя). Теперь корень слабо мерцал, и это мерцание означало, что канал связи открыт.

— Итак, — начал Грраш, откидываясь на спинку стула. — Мы подадим иск в Высший Степной Суд.

— А разве мы не должны подавать его в уездное управление?

— Уездное управление коррумпировано. Ратмир купил там половину чиновников. Если мы подадим иск туда, его просто положат под сукно.

— А Высший Степной Суд не коррумпирован?

— Степные судьи неподкупны. Это вопрос чести. Если судью поймают на взятке, его казнят. Вместе с семьей. До третьего колена.

— Мило, — пробормотала я.

— Эффективно. — Он поправил воображаемые очки, жестом, который я уже привыкла видеть, хотя очки остались где-то в разгромленной гостиной. — Итак, структура иска. Первое: мы обвиняем Ратмира Эшфора в покушении на убийство должностного лица Степной Канцелярии при исполнении.

— Но вы же дезертировали.

— Это не имеет значения. На момент нападения я еще был действующим следователем. Приказ об отстранении пришел позже. А уже потом я подам встречную жалобу на незаконность самого приказа. Это затянет дело, но даст нам время.

Я покачала головой, но спорить не стала. Он знал свое дело.

— Второе, — продолжал он, — захват частной собственности с применением магии и оружия. Это статья тридцать седьмая Степного Уложения о защите имущества. А за это наказание, конфискация всего имущества ответчика в пользу потерпевшего.

— То есть если мы выиграем, всё имущество Ратмира станет моим?

— Нашим. — Он чуть улыбнулся. — Вы же мой актив. Я защищаю инвестиции.

Я фыркнула и записала.

— Третье. Незаконное применение антимагической сферы. Это статья девяносто вторая. Антимагические устройства разрешены только государственным структурам. Частное использование карается лишением магической лицензии и тюремным сроком до десяти лет.

— А если у него была лицензия?

— Не было. Я проверял. Перед отъездом. На всякий случай.

— Вы проверяли его лицензию на всякий случай?

— Я всегда проверяю всё на всякий случай. — Он посмотрел на меня. — Это моя работа.

Я вздохнула и продолжала писать.

Через два часа иск был готов. Грраш настоял на том чтобы проверить на наличии ошибок, и я три раза перечитывала иск. «В суде, — сказал он, — одна грамматическая ошибка может стоить жизни. Буквально. Был прецедент».

Я не стала спрашивать, какой именно прецедент. Просто проверила каждую запятую, каждый параграф и каждую ссылку на закон. Всё было безупречно.

— Теперь, — сказал Грраш, — нужно активировать корень.

Он положил ладонь на синий корешок и закрыл глаза. Корень засветился ярче, завибрировал, и в воздухе разлился тонкий, едва уловимый запах что-то среднее между озоном и полынью. Я смотрела, как текст на бумаге медленно исчезает слово за словом, строчка за строчкой, а корень впитывает его, пульсируя в такт ударам сердца.

Это длилось несколько минут. Потом свечение погасло. Корень стал пепельно-серым и рассыпался в пыль.

— Готово, — сказал Грраш, откидываясь на спинку стула. — Иск отправлен в Высший Степной Суд. А копия в Канцелярию. Еще одна отправдена моему контакту.

— И что теперь?

— Теперь мы ждем.

— Сколько?

— Ответ должен прийти в течение суток. Может быть, двух. — Он закрыл глаза. — А пока просто отдыхайте. Вы выглядите хуже меня.

— Это вряд ли. У вас во лбу дыра. Вернее, в спине.

— У меня во лбу никогда не было дыры. — Он слабо улыбнулся. — Идите спать, Арьяна. Завтра будет трудный день.

Я не стала спорить. Постелила себе на полу, у печи, и легла, завернувшись в старый плащ. Уна уже давно спала на лавке, утомленная дневными заботами. Грраш сидел за столом, глядя на остатки телеграфного корня, и о чем-то думал.

— Грраш, — позвала я.

— Да?

— Что будет, когда придет ответ?

— Если суд примет иск, Ратмира вызовут на заседание. Он не сможет отказаться, ведь отказ от явки в Степной Суд означает автоматическое признание вины.

— А если он попытается бежать?

— Тогда его объявят в розыск. И тогда за ним будут охотиться не только люди. Орки тоже. Вся Степь.

— Это хорошо?

— Это отлично. — В его голосе прозвучала мрачная удовлетворенность. — Ратмир думает, что играет против нас двоих. Он не понимает, что играет против всей Степи. А Степь это не просто территория. Это система, которая всегда побеждает.

— Даже если она несправедлива?

— Даже тогда. — Он помолчал. — Но мы постараемся, чтобы она была справедливой. В этот раз.

Я закрыла глаза. В печи потрескивали дрова. За окном выл ветер. Где-то в лесу кричала ночная птица.

Иск был отправлен. Жалоба составлена. Колесо правосудия, такое медленное, скрипучее, но неумолимое, пришло в движение.

А нам оставалось только ждать.

Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Госпожа! Госпожа, проснитесь!

Я открыла глаза. Надо мной склонилась Уна. Ее лицо было бледным и встревоженным.

— Что случилось?

— Там… — Она указала на стол. — Корень. Он светится.

Я вскочила. На столе, где вчера лежал серый пепел, теперь что-то мерцало. Маленький, едва заметный росток, бледно-голубой с серебристыми прожилками. Он пробился сквозь пепел и тянулся вверх, к свету.

— Что это? — прошептала я.

— Ответ, — раздался голос Грраша.

Он уже сидел на кровати всё еще бледный, но с горящими глазами. Живая повязка на его спине пульсировала зеленым в такт сердцебиению.

— Какой ответ?

— Росток это сообщение. Суд принял иск. — Он говорил медленно, но в его голосе звучал триумф. — Заседание назначено на послезавтра. Выездная сессия. Здесь, в приграничье.

— Здесь? Но как? Судьи приедут сюда?

— Да. Выездная сессия это стандартная процедура для дел, связанных с безопасностью границы. Судьи прибудут в сопровождении гвардии. Ратмир не посмеет напасть на них. Это означало бы войну.

Я опустилась на табурет. В голове шумело. Неужели получилось? Неужели правосудие действительно придет?

— Что нам теперь делать? — спросила я.

— Готовиться. — Грраш улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня когда-то бежали мурашки. — Готовиться к суду. К последней битве. Только на этот раз наше оружие не мечи и не магия. А бумаги с параграфами. И факты.

Я смотрела на него израненного, уставшего, но полного решимости, и чувствовала, как внутри разгорается надежда. Маленькая, хрупкая, но живая.

Как росток, пробившийся сквозь пепел.

Утро третьего дня осады началось с того, что в дверь охотничьего домика постучали.

Не выломали, не взорвали магией, не протаранили бревном, а именно постучали. Вежливо, аккуратно, три раза. Словно это был не наемник Ратмира, а почтальон, доставивший утреннюю газету.

Мы с Уной переглянулись. Грраш, всё еще привязанный к кровати (на этот раз по собственной просьбе, чтобы не дергаться во сне и не повредить живую повязку), поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение.

— Началось, — сказал он.

— Что началось? — Я потянулась к топору.

— Бумажная война. Спрячьте топор. Он нам не понадобится. По крайней мере, сейчас.

Я помедлила, но топор убрала. Подошла к двери. Уна замерла у печи, сжимая в руках кочергу, после всех событий она перестала доверять даже стуку в дверь. Я ее не винила.

— Кто там? — спросила я, не открывая.

— Посыльный от господина Эшфора, — раздался снаружи молодой, чуть испуганный голос. — У меня пакет. Для господина следователя. Мне велено передать лично в руки.

— Бросьте под дверь.

— Господин Эшфор велел…

— Мне плевать, что велел господин Эшфор. Бросайте под дверь и уходите. Или я проращу у вас под ногами такую крапиву, что вы будете чесаться до следующего солнцестояния.

Пауза. Потом шорох бумаги и звук удаляющихся шагов. Я подождала минуту, потом осторожно приоткрыла дверь. На пороге лежал конверт — плотный, дорогой, с гербовой печатью Ратмира. Я подняла его кончиками пальцев, словно ядовитую змею, и отнесла Гррашу.

— Очередная угроза? — спросила я.

— Сейчас узнаем. — Он взял конверт, сломал печать и извлек лист бумаги. Пробежал глазами. Потом хмыкнул коротко и сухо. — Любопытно.

— Что там?

— Это не просто угроза. Это нотариально заверенная угроза.

— Что?!

Я выхватила письмо у него из рук и прочитала вслух, чтобы слышала Уна:

«Господину Гррашу, бывшему старшему следователю Торговой Гильдии Степи.

Настоящим уведомляю Вас, что Ваше незаконное проникновение на территорию поместья Варг, а равно и Ваши действия, повлекшие причинение телесных повреждений моим сотрудникам, являются нарушением статей 14, 27 и 39 Уложения о частной собственности и наемном труде.

В связи с вышеизложенным требую:

1. Немедленно покинуть территорию поместья Варг и прилегающие земли.

2. Выдать госпожу Арьяну Варг для дачи показаний относительно хищения ценного магического растения.

3. Возместить ущерб, нанесенный моим сотрудникам, в размере пяти тысяч золотых.

В случае невыполнения требований в течение 24 часов я буду вынужден обратиться в уездный суд с иском о защите чести и достоинства, а также подать жалобу в Степную Канцелярию о Вашем дезертирстве.

С уважением,

Ратмир Эшфор,

глава Восточного филиала Аграрной Гильдии,

законный владелец поместья Варг на основании дарственной…»

Я остановилась. Дарственная. Значит, пока мы прятались в лесу, он успел подделать документы. Или заставил кого-то подписать. Или же…

— Он блефует, — сказал Грраш, заметив мое лицо. — Дарственная, подписанная под принуждением, не имеет силы. Это базовый принцип и гражданского, и степного права.

— Но у него есть нотариус. — Я потрясла письмом. — Нотариально заверенная угроза! Вы когда-нибудь видели такое?

— Видел. — Грраш взял у меня письмо и аккуратно разгладил его на колене. — Однажды, когда служил на южной границе. Один контрабандист прислал в Канцелярию официальный запрос с просьбой разрешить ему провезти партию запрещенных артефактов. С печатью. С подписями трех свидетелей. С приложением налоговой декларации.

— И что вы сделали?

— Отправил ему официальный отказ. С печатью. С подписями пяти свидетелей. С приложением параграфа, запрещающего ввоз артефактов. — Он чуть улыбнулся. — Контрабандист был так впечатлен, что сдался добровольно. Сказал, что с бюрократией бороться бесполезно.

— Вы хотите сказать, что мы ответим на эту… это… — я снова потрясла письмом, — официальным ответом?

— Именно. — Грраш поправил воображаемые очки и сел прямее. — Арьяна, принесите бумагу. Уна, у вас есть чернила?

— У меня есть сажа и вода, — отозвалась Уна. — Можно сделать.

— Отлично. И перо. Подойдет любое.

Через полчаса мы сидели за столом. Грраш, всё еще привязанный к кровати (он настоял, чтобы стол придвинули к кровати), диктовал. Я писала. Уна стояла у окна и время от времени докладывала обстановку: «У дома двое. У ручья еще один. Похоже, оцепили».

— Итак, — говорил Грраш, глядя в потолок и размеренно постукивая пальцем по одеялу, — начнем с обращения. «Господину Ратмиру Эшфору, главе Восточного филиала Аграрной Гильдии, временно пребывающему в поместье Варг без законных на то оснований».

— Мне нравится «временно пребывающему», — заметила я, выводя слова.

— Дальше. «В ответ на Ваше письмо от…», оставьте дату, я потом впишу, «…сообщаю следующее. Ваши требования отклоняются в полном объеме по следующим причинам».

— По каким причинам? — спросила я.

— Сейчас придумаем. Во-первых, я не проникал на территорию поместья незаконно. Я был приглашен владелицей поместья, госпожой Арьяной Варг. В доказательство прилагаю копию заявления на «культурную интеграцию» с моей подписью, подтверждающей мое право проживания на территории поместья.

— У нас нет копии.

— Я помню текст наизусть. Запишем. Во-вторых, телесные повреждения, нанесенные мной Вашим сотрудникам, были актом самообороны, что подтверждается наличием у меня самой что ни на есть телесной раны. Копия медицинского заключения прилагается.

— У нас нет медицинского заключения.

— Напишем. Вы ведь травница. У вас есть лицензия?

— Была. Где-то.

— Значит, вы имеете право составлять медицинские заключения. Подпишете. В-третьих, требование выдать госпожу Варг отклоняется на том основании, что госпожа Варг не является объектом расследования, а является потерпевшей стороной. Согласно Степному Кодексу, потерпевшая сторона не может быть выдана обвиняемому. Это противоречит базовым принципам правосудия.

— А если он не считает себя обвиняемым?

— А это не имеет значения. Как только мы подали иск, он автоматически стал ответчиком. Со всеми вытекающими ограничениями в правах.

Я записывала, стараясь не упустить ни слова. Рука уже устала, но я продолжала. В конце концов, это была битва. Не менее важная, чем та, что развернулась в гостиной три дня назад. Только на этот раз оружием были не папка и ручка, а параграфы и формулировки.

— Теперь самое интересное, — продолжал Грраш. — Встречные требования.

— Мы будем что-то требовать?

— Разумеется. Мы же в Степи. Защита без нападения это полпоражения. Итак, во-первых, требую предоставить сертификаты на всех наемников, находящихся в поместье. Согласно закону о наемном труде, каждый наемник должен иметь лицензию, выданную уездным управлением. Если лицензий нет, то это незаконное вооруженное формирование. Статья двадцать пятая, наказание до пяти лет.

— А если у них есть лицензии?

— У них их нет. Ратмир не мог получить лицензии, потому что для этого нужно указывать цель найма. А цель, захват частной собственности, не является законной.

— Логично.

— Во-вторых, требую предоставить документы на антимагическую сферу. Сертификат соответствия, лицензию на использование, акт о прохождении технического осмотра. Без этих документов использование сферы незаконно. Статья девяносто вторая.

— А если он их подделает?

— Не успеет. Технический осмотр антимагических устройств проводит Степная Инспекция. У них очередь на три месяца вперед. Я знаю, потому что сам стоял в этой очереди для рабочего анализатора. Ратмир не мог получить осмотр, потому что сфера у него появилась недавно, а иначе он применил бы ее раньше.

— Вы всё это знаете наизусть? Все эти параграфы, статьи, очереди?

— Это моя работа, — просто сказал он.

Я покачала головой и продолжила писать.

Ответное письмо заняло четыре страницы. Когда я закончила, Грраш перечитал его, сделал несколько поправок (в основном уточнил номера статей) и удовлетворенно кивнул.

— Хорошо. Теперь отправим.

— Как? У нас нет гонца.

— У нас есть Уна.

Уна, услышав свое имя, обернулась от окна.

— Что я?

— Вы возьмете письмо, выйдете на опушку леса и передадите его тому молодому человеку, который приносил послание Ратмира. Он наверняка ждет ответа где-то поблизости.

— Я? — Уна побледнела. — Пойду к наемникам?

— Они вас не тронут. Вы гражданское лицо. Парламентер. По законам войны парламентеры неприкосновенны.

— А они знают эти законы?

— Скоро узнают. — Грраш протянул ей письмо. — Если кто-то попытается вас задержать, скажите, что в письме содержится информация, необходимая их нанимателю для судебного разбирательства. И что уничтожение или задержка корреспонденции является отягчающим обстоятельством. Статья сорок седьмая.

Уна посмотрела на письмо так, словно это была граната. Потом перекрестилась, взяла его и вышла.

— Вы уверены, что это безопасно? — спросила я, когда дверь за ней закрылась.

— На девяносто процентов. — Грраш откинулся на подушку. — Ратмир подлец, но не дурак. Он понимает, что сейчас каждый его шаг фиксируется. Нападение на парламентера это военное преступление. Даже коррумпированный суд не сможет это проигнорировать.

— А оставшиеся десять процентов?

— Оставшиеся десять процентов — это непредсказуемость человеческой натуры. Но я ставлю на то, что трусость Ратмира перевесит его злобу. По крайней мере, сейчас.

Мы ждали. Прошел час, потом два. Я вязала шарф, который становился всё длиннее, и я уже начала подумывать, что ему больше подошло бы название «одеяло». Грраш дремал. Его дыхание было ровным, цвет лица улучшался с каждым часом, и живая повязка на спине постепенно рассасывалась, магия делала свое дело.

Наконец дверь распахнулась, и в домик ввалилась Уна, вся раскрасневшаяся, запыхавшаяся, но живая и невредимая.

— Приняли! — выпалила она с порога. — Тот молодой, который приносил письмо. Он ждал у старой сосны. Я отдала ему ответ. Он прочитал и побледнел.

— Побледнел — это хорошо, — заметил Грраш.

— А потом он сказал: «Господин Эшфор будет недоволен». И убежал.

— Еще лучше. — Грраш улыбнулся. — Значит, наше письмо дошло.

— А что теперь? — спросила я.

— Теперь мы ждем ответа. И готовим следующий иск.

— Следующий?

— Разумеется. Вы думали, мы ограничимся одним? — Он посмотрел на меня с тем самым выражением, которое означало, что у него в голове созрел очередной план. — Степная юриспруденция не про один удар. А про серию ударов. Иск за иском. Параграф за параграфом. Пока противник не утонет в бумагах.

— Вы хотите утопить Ратмира в бумагах?

— Я хочу, чтобы он понял: с нами нельзя бороться его методами. Он привык к силе, к магии и к подкупам. А мы ударим его с той стороны, с которой он не ожидает. Со стороны закона. И закон окажется сильнее.

Я смотрела на него, такого израненного, привязанного к кровати, в заброшенном охотничьем домике, без очков, без сюртука, без папки, и видела перед собой самого опасного существа из всех, кого я когда-либо встречала. Он не махал мечом. Не метал молнии. Не подкупал чиновников. Он просто знал законы. Все. До последнего параграфа. И это делало его непобедимым.

— Знаете, — сказала я, возвращаясь к вязанию, — когда мы только встретились, я думала, что вы просто скучный бюрократ, который прячется за своими бумажками, потому что боится настоящей битвы.

— А теперь?

— А теперь я понимаю, что бумажки и есть настоящая битва. И вы самый опасный бюрократ, которого я знаю.

— Это комплимент?

— Это констатация факта. Согласно параграфу…

Он рассмеялся, именно тем самым горловым смехом, который я так любила, и я смеялась вместе с ним. А за окном сгущались сумерки, и где-то в лесу выли волки, а где-то в поместье Ратмир читал наш ответ и, наверное, рвал на себе волосы.

Бумажная дуэль продолжалась.

Вечером пришел второй ответ.

На этот раз не письмо. На опушку леса вышел человек в дорогом плаще и громко, чтобы слышали все в округе, зачитал по бумажке:

— Господин Ратмир Эшфор уведомляет господина Грраша, что все его требования являются необоснованными и не подлежат удовлетворению. Наемники господина Эшфора являются не наемниками, а гостями, приглашенными на праздник урожая. Антимагическая сфера является фамильной ценностью и не подлежит сертификации как устройство военного назначения. Дарственная на поместье Варг оформлена в соответствии с законом и заверена уездным нотариусом. В связи с вышеизложенным господин Эшфор повторяет свои требования и дает двадцать четыре часа на их выполнение.

Человек закончил читать, поклонился и ушел.

— Праздник урожая, — повторила я, когда мы вернулись в дом. — В конце октября? В выжженном поместье? И с наемниками?

— А что, очень правдоподобно. — Грраш пожал плечами. — У вас есть традиция праздновать урожай?

— Есть. Но не с арбалетами.

— Значит, у Ратмира своеобразное представление о традициях. — Он взял перо. — Что ж, ответим ему.

— Что мы потребуем на этот раз?

— На этот раз список гостей. Поименный. С указанием дат рождения, места жительства и рода занятий. Согласно закону о массовых мероприятиях, любой праздник с участием более пяти человек должен быть зарегистрирован в уездном управлении. Если Ратмир утверждает, что у него праздник урожая, пусть предоставит регистрационный документ.

— А если у него есть такой документ?

— Нет. Потому что для регистрации нужно согласие владельца поместья. А владелец именно вы. И вы согласия не давали.

Я улыбнулась. Мне начинала нравиться эта игра.

Ночью мы писали третье письмо. Потом четвертое на случай, если Ратмир попытается оспорить третье. Грраш диктовал, я записывала, Уна варила кофе из желудей (единственное, что нашлось в лесу). К утру у нас была целая стопка бумаг из исков, требований, запросов, уведомлений.

— Этого хватит, чтобы завалить любой суд, — сказала я, перевязывая стопку бечевкой.

— Этого хватит, чтобы завалить Ратмира, — поправил Грраш. — Суд выдержит. Суды в Степи привыкли к объемам.

— А Ратмир?

— А Ратмир — нет.

Я посмотрела на него. Он сидел на кровати, уже без веревок (я развязала его после того, как он пообещал не вставать), и просматривал бумаги. Живая повязка на его спине почти исчезла, остался только бледно-зеленый узор, похожий на татуировку.

— Завтра прибудут судьи, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Нужно быть готовыми.

— Мы готовы. У нас есть бумаги. У нас есть правда. У нас есть вы.

— И вы, — добавил он, поднимая на меня глаза. — И Уна. И этот лес. И этот домик. И шарф, который вы вяжете. Всё это — части нашей обороны.

— Шарф тоже?

— Шарф — особенно. — Он улыбнулся. — Согласно параграфу сто двенадцатому, боевой дух является неотъемлемой частью успешной кампании. А шарф его поднимает.

Я фыркнула и продолжила вязать. За окном светало. Где-то в поместье Ратмир, наверное, читал наши последние требования и проклинал тот день, когда связался с нами. А где-то на дороге, ведущей из Степи, уже ехали судьи такие суровые, неподкупные, с печатями и кодексами.

И с ними ехало правосудие. Медленное, скрипучее, забюрократизированное, но неумолимое.

Как сказал бы Грраш: согласно параграфу.

Суд прибыл на рассвете.

Я узнала об этом не по звуку шагов и не по стуку в дверь, а узнала об этом по тишине. Лес, который последние дни был полон шорохов, окриков и лязга оружия, вдруг замер. Птицы замолкли. Ветер стих. Даже ручей, казалось, журчал тише, словно прислушиваясь. А потом земля задрожала не от взрыва, не от магии, а от размеренной, тяжелой поступи. Так может шагать только одно: строй оркской гвардии.

Я выглянула в окно. По лесной дороге, ведущей к охотничьему домику, двигалась колонна. Впереди ехали четверо всадников в темно-красных плащах поверх доспехов. За ними была карета без гербов, но с флажком Высшего Степного Суда на козлах: скрещенные копья на фоне золотого круга. За каретой еще шестеро гвардейцев, вооруженных до зубов. Они двигались молча, без песен и разговоров, и от этого их поступь казалась еще более зловещей.

— Едут, — выдохнула я.

Грраш уже сидел на кровати, натягивая остатки сюртука. Живая повязка на его спине превратилась в тонкую полупрозрачную пленку, сквозь которую просвечивала розовая кожа. Он был еще слаб, но держался прямо. Даже без очков его взгляд был острым и цепким.

— Сколько их?

— Десять гвардейцев. Карета. А больше ничего не вижу.

— Значит, один судья. Этого достаточно. Помогите мне встать.

— Грраш…

— Я не могу встречать Высший Степной Суд лежа. Это проявление неуважения. Статья четвертая Судебного кодекса.

— К демонам статью четвертую! Вы едва стоите на ногах!

— Значит, вы поможете мне стоять.

Я вздохнула и подставила плечо. Он оперся на меня и мы вместе вышли на крыльцо. Уна последовала за нами, на ходу поправляя передник и что-то бормоча о том, что не успела причесаться.

Карета остановилась у опушки. Гвардейцы спешились и выстроились в две шеренги. Дверца кареты открылась, и на землю ступил судья.

Он был очень стар даже по оркским меркам. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало карту горной местности. Клыки были не подпилены, а сточены до самых десен, так бывает только у тех, кто прожил долгую жизнь и перестал заботиться о внешности. Одет он был не в мантию, как я ожидала, а в простой дорожный плащ поверх темно-синего сюртука. На груди единственное украшение: серебряная цепь с бляхой в виде скрещенных копий.

— Старший судья Высшего Степного Суда Гурхан, — негромко произнес Грраш. — Глава коллегии по особо важным делам. Нам повезло.

— Повезло? Выглядит так, будто он может приговорить нас к смерти, не моргнув.

— Может, но он справедлив. А в нашем случае это важнее.

Судья тем временем огляделся. Его взгляд скользнул по охотничьему домику, по крыльцу, по нам троим. Задержался на Грраше, точнее, на том, что осталось от его сюртука. Потом на мне: на моем заплатанном платье, на растрепанных волосах, на следах усталости под глазами. И наконец на Уне, которая всё еще сжимала в руках кочергу.

— Интересное место для судебного заседания, — произнес он. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курил и мало спал. — Охотничий домик в лесу. И с кочергой в руках.

— Простите, ваша честь, — сказала я, выходя вперед. — Мы не ожидали гостей. Обстоятельства… сложились не в нашу пользу.

— Я читал иск. — Судья извлек из-под плаща тонкую охряную папку, с гербом Суда. — Читал встречные жалобы. И читал жалобы на встречные жалобы. — Он поднял на нас взгляд. — Кто из вас старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш?

— Я. — Грраш выпрямился, насколько позволяла рана.

— Вы выглядите хуже, чем в моем последнем отчете. Что с вами случилось?

— В спину ударили темной магией. От наемника господина Эшфора.

— Это записано в иске. — Судья кивнул. — Что ж, приступим. Где мы можем разместиться?

Я оглянулась на домик. Он был крошечным: всего одна комната, печь, стол, три табурета и кровать. Не самое подходящее место для заседания Высшего Степного Суда.

— Боюсь, у нас не очень просторно, — призналась я. — Но мы можем вынести стол на улицу. Погода сегодня хорошая.

— Не нужно. — Судья повернулся к гвардейцам и что-то коротко и отрывисто приказал на старостепном. Двое гвардейцев тут же направились к карете и вернулись с объемным свертком. Развернули его и я ахнула.

Это был кристалл. Огромный, размером с добрую тыкву, ограненный в форме многогранника. Он мерцал изнутри бледно-голубым светом и тихо гудел, словно улей.

— Кристалл для дальней связи, — пояснил Грраш, заметив мое изумление. — Позволяет транслировать изображение и звук на расстояние до нескольких сотен миль. Степная Канцелярия использует такие для совещаний.

— Но зачем он здесь?

— Потому что выездная сессия, — ответил судья, — это не значит, что суд заседает в лесу. Это значит, что суд заседает в столице, а я нахожусь здесь. Кристалл свяжет нас с главным залом Суда. Там сейчас находятся еще двое судей, секретарь и представители Канцелярии. Они будут наблюдать за процессом.

Я сглотнула. Значит, нас будут судить не один орк в лесу, а целая коллегия. Там, в далекой столице, за сотни миль отсюда.

— А ответчик? — спросила я. — Ратмир? Он тоже будет здесь?

— Разумеется. Мои люди уже отправились в поместье с вызовом. Если господин Эшфор не явится добровольно, он будет доставлен принудительно. Согласно статье седьмой Судебного кодекса, неявка ответчика на заседание Высшего Степного Суда приравнивается к признанию вины.

— Он может попытаться бежать.

— Не может. — Судья говорил спокойно, но в его голосе звучала сталь. — Лес оцеплен, а дороги перекрыты. Господин Эшфор находится на территории, подконтрольной Степному Ханству. У него нет выхода.

Я переглянулась с Гррашем. В его глазах светилось мрачное удовлетворение. Ловушка захлопнулась. Ратмир, который еще вчера был хозяином положения, теперь сам стал загнанным зверем.

Кристалл установили на столе перед домом. Гвардейцы выстроились полукругом, образовав нечто вроде импровизированного зала заседаний. Судья занял место перед кристаллом. Грраша мы усадили на табурет, ведь он всё еще был слаб, но держался с достоинством. Я встала рядом. Уна спряталась за моей спиной.

Судья коснулся кристалла ладонью, и тот ожил. Голубой свет разлился по поляне, и в воздухе возникло большое, полупрозрачное и слегка дрожащее изображение. Показался зал Суда. Высокие каменные стены, украшенные знаменами. Длинный стол, за которым сидели две фигуры в темно-синих мантиях. Секретарь с пером и бумагой. И еще несколько орков, кажется, наблюдатели из Канцелярии.

— Высший Степной Суд заседание объявляет открытым, — произнес судья Гурхан, и его голос эхом отозвался в кристалле. — Слушается дело номер восемьсот сорок семь-К: «Степная Канцелярия и госпожа Арьяна Варг против Ратмира Эшфора». Ответчик доставлен?

Изображение дрогнуло, и в кадре появился Ратмир. Его под руки вели двое гвардейцев, как арестанта. Он был бледен, но старался держаться уверенно. Одежда дорогая, волосы прилизаны, на губах та самая скользкая улыбка. Только вот руки у него дрожали.

— Ответчик присутствует, — доложил один из гвардейцев.

— Отлично. Истец?

Грраш попытался встать, но я положила руку ему на плечо.

— Истец присутствует, — сказала я. — Но он ранен. Прошу разрешения говорить от его имени.

Судья долго и оценивающе посмотрел на меня.

— Вы — Арьяна Варг?

— Да.

— Вы указаны в иске как соистец. Имеете право. Говорите.

Я вышла вперед и встала прямо перед кристаллом. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя дышать ровно. Там, в столице, на меня смотрели трое судей. Здесь, в лесу, на меня смотрел судья Гурхан. А за моей спиной сидел раненый Грраш. И это придавало сил.

— Ваши чести, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Три дня назад господин Ратмир Эшфор совершил нападение на мое поместье. Он привел с собой наемников. И использовал антимагическую сферу, чтобы лишить меня возможности защищаться. Также он угрожал моей служанке и требовал отдать ему фамильную ценность: редкое магическое растение, которое моя семья хранит поколениями.

— Ложь! — выкрикнул Ратмир. — У вас нет доказательств!

— Доказательства есть, — спокойно возразила я. — Во-первых, показания свидетелей. Моя служанка, Уна, готова подтвердить всё, что я сказала. Во-вторых, рана от темной магии на спине старшего следователя Грраша. Ее нанес наемник господина Эшфора. Следы этой магии до сих пор сохранились, и любой эксперт может их засвидетельствовать. В-третьих…

Я замолчала, потому что вдруг поняла: слов недостаточно. Можно сколько угодно перечислять факты, параграфы, улики, но судьи там, в столице, видят лишь картинку в кристалле. Они не чувствуют того, что чувствовали мы. Не слышат запаха гари. Не видят ужаса в глазах Уны. Не ощущают холода темной магии, ударившей в спину.

Им нужны не слова. Им нужно переживание.

— Ваши чести, — сказала я, — разрешите мне использовать магию.

Судья Гурхан поднял бровь.

— Магию? С какой целью?

— С целью доказывания. У меня магия земли. Она позволяет передавать ощущения. Все запахи и эмоции. Я могу показать вам то, что видела и чувствовала в момент нападения. Это будет убедительнее любых слов.

Повисла пауза. Судьи в столице переглянулись. Секретарь что-то зашептал. Судья Гурхан смотрел на меня всё тем же оценивающим взглядом.

— Это нетрадиционный метод, — сказал он наконец. — Но Степной Кодекс не запрещает использование магии в ходе судебного разбирательства, если она служит целям установления истины. Статья пятьдесят пятая. То я разрешаю.

— Спасибо.

Я закрыла глаза и потянулась к магии земли.

Она слабо, но послушно отозвалась. После исцеления Грраша мой резерв еще не восстановился до конца, но для того, что я задумала, много не требовалось. Я не собиралась призывать корни или лианы. Я собиралась сделать другое, то, чему меня научила мать, когда я была еще ребенком.

Земля хранит память. Каждое событие, каждое чувство, каждая боль — всё это впитывается в почву, как вода. И ведьма земли может извлечь эту память и передать другим. Это не боевая магия. Это нечто более тонкое. Более интимное.

Я опустилась на колени и коснулась ладонями земли. Почувствовала ее холод, ее влажность, ее древнее, глубинное спокойствие. И потянула нить памяти.

Она пришла сначала слабо, а потом сильнее. Я увидела гостиную моего дома такой, какой она была три дня назад. Разбитые окна. Кровь на полу. Грраш, падающий на колени. Черные прожилки, расползающиеся по его спине. Свои руки, прижатые к его ране. Слезы на его лице. Свой крик.

Я передала всё это в кристалл. Не словами, а образами, ощущениями и запахами. Запах гари. Вкус крови на губах. Холод темной магии, пробирающий до костей. Страх, такой липкий, удушливый, первобытный. И боль не свою, а его. Ту, что пронзила меня, когда я держала его умирающее тело.

В лесу стало тихо. Так тихо, что слышно было, как падают листья.

Судьи в столице замерли. Один из них тот, что сидел справа, снял очки и протер глаза. У секретаря дрожали руки, и перо выпало из пальцев. А судья Гурхан, стоявший рядом со мной, смотрел в землю, и его лицо было мрачнее тучи.

— Достаточно, — произнес он, и его голос прозвучал хрипло. — Достаточно.

Я оборвала поток. Отпустила магию. Поднялась на ноги: колени дрожали, а голова кружилась. Но я сделала это. Я показала им правду именно такую, какую невозможно опровергнуть. Такую, какую невозможно забыть.

Судья Гурхан повернулся к кристаллу.

— Коллегия, — сказал он, — прошу зафиксировать в протоколе: истец применил нетрадиционный, но убедительный метод доказывания. Свидетельства, переданные через магию земли, признаются судом в качестве допустимого доказательства.

— Принято, — отозвался один из судей в столице. — Фиксируем.

— Теперь слово ответчику. — Судья Гурхан повернулся к Ратмиру. — Господин Эшфор, что вы можете сказать в свое оправдание?

Ратмир стоял, сжимая кулаки. Его лицо было бледным, но глаза горели злобой. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Потому что после того, что только что увидели судьи, любые слова казались пустыми и фальшивыми.

— Я требую адвоката, — выдавил он наконец.

— Ваше право, — кивнул судья. — Заседание откладывается на час для предоставления ответчику возможности связаться с защитником. Объявляю перерыв.

Кристалл погас. Гвардейцы увели Ратмира. Судья Гурхан повернулся ко мне.

— Госпожа Варг, — сказал он, и его голос звучал задумчиво, — за двадцать лет моей судебной практики я видел многое. Подкупы, подлоги, лжесвидетельства. Но такое вижу впервые. Вы транслировали боль прямо в зал суда. Вы заставили судей почувствовать то, что чувствовали вы. Это… впечатляет.

— Это магия земли, — сказала я. — Моя семья владела ею поколениями.

— Я знаю. — Он впервые за всё время чуть улыбнулся. — Я читал досье Варгов. Ваша прабабка была известна даже в Степи. Говорили, что она могла вырастить розу на голом камне.

— Могла. И не только розу.

— Вижу. — Он помолчал. — Идите, отдохните. Через час продолжим. И… будьте готовы. Ответчик будет защищаться отчаянно. Такие, как он, не сдаются без боя.

— Я знаю. — Я повернулась к Гррашу. — Но и мы не сдадимся.

Грраш, всё еще сидевший на табурете, слабо улыбнулся.

— Согласно параграфу пятьдесят девятому, — произнес он, — истец, выдержавший первый раунд, имеет право на чай и отдых. Уна, у нас есть чай?

— Есть, — отозвалась Уна, вытирая слезы. — Сейчас заварю.

И мы вернулись в домик пить чай, ждать продолжения и готовиться к следующему раунду. Потому что битва еще не закончилась. Но первый удар мы нанесли, и он был хорош.

Час пролетел как одно мгновение.

Я не помнила, как пила чай, который заварила Уна. Не помнила, о чем говорила с Гррашем, кажется, он что-то объяснял про процедуру, про то, что будет дальше, про возможные ходы защиты. Я кивала, но мысли были далеко. Там, впереди, где нас ждал решающий раунд.

Ратмир вернулся в сопровождении адвоката. Я ожидала увидеть какого-нибудь столичного крючкотвора в дорогом сюртуке и с масленым взглядом, но адвокат оказался женщиной. Высокая, сухощавая орка средних лет, с коротко стриженными седыми волосами и лицом, которое выражало крайнюю степень профессионального неодобрения всего происходящего. Она представилась как Тара, и по тому, как она смотрела на Ратмира, я поняла: защищать его она будет исключительно из чувства долга, а не из симпатии.

— Заседание возобновляется, — объявил судья Гурхан, и кристалл снова ожил. В воздухе возникло изображение зала Суда, судьи уже заняли свои места, секретарь приготовил перо, а наблюдатели замерли. — Слово предоставляется ответчику.

Ратмир поднялся. Он успел привести себя в порядок: пригладил волосы, одернул сюртук, изобразил на лице выражение оскорбленной невинности. Рядом с ним стояла адвокат: прямая, как штык, с неизменным выражением сурового профессионализма на лице.

— Ваши чести, — начал Ратмир, и его голос звучал мягко, доверительно, словно он обращался не к суду, а к старым друзьям. — То, что вы сейчас увидели, это просто эмоциональное представление, устроенное госпожой Варг с целью ввести суд в заблуждение. Я не отрицаю, что в поместье имел место конфликт. Но его причины совсем не те, о которых говорит истец.

Он сделал паузу, обводя взглядом судей. Я сжала кулаки.

— Госпожа Варг, — продолжал он, — является потомственной ведьмой. Ее магия земли сильна и опасна. Несколько недель назад на ее полях произошел пожар. Следствие установило, что пожар был вызван оркскими магическими технологиями. У меня есть все основания полагать, что госпожа Варг сама устроила этот пожар, чтобы обвинить в нем орков и сорвать программу «культурной интеграции».

— Ложь! — вырвалось у меня.

— Тишина в зале, — произнес судья Гурхан. — Истец, вы получите слово после ответчика.

Я закусила губу и заставила себя замолчать. Грраш, сидевший рядом, осторожно коснулся моей руки, жест был легким, почти незаметным, но он говорил: «Спокойно. Еще не время».

— Более того, — Ратмир набирал обороты, — я уверен, что госпожа Варг манипулирует не только судом, но и своим так называемым женихом. Она использовала свою магию, чтобы воздействовать на старшего следователя Грраша. Вспомните: он был направлен в поместье для проведения аудита, а через две недели уже нарушил прямой приказ Канцелярии, чтобы вернуться к ней. Разве это поведение рационального, мыслящего существа? Разве это не похоже на приворот?

В зале Суда пронесся шепот. Я видела, как переглядываются судьи. Сердце упало куда-то в пятки. Приворот? Он обвиняет меня в привороте?

— Госпожа Варг, — продолжал Ратмир, и его голос стал скорбным, — хитра и коварна. Она знала, что я интересуюсь ее землей. Она знала, что я могу помочь ей выбраться из долговой ямы. Но вместо того, чтобы принять мою помощь, она предпочла обвинить меня во всех грехах, лишь бы сохранить контроль над своим поместьем и над тем, что спрятано в ее подвале. А спрятано там, замечу, редкое магическое растение, которое она скрывает от налоговой инспекции и от Степной Канцелярии!

Он выдержал эффектную паузу.

— Эта человеческая ведьма, — произнес он, и каждое слово было пропитано ядом, — сама всё спланировала. Пожар, нападение, ранение следователя всё это звенья одной цепи. Цепи, которую выковала она, чтобы оклеветать честного предпринимателя и сохранить свою незаконную коллекцию. А орк, который должен был быть на страже закона, стал ее марионеткой. Вот и всё. Вот и вся правда.

Он сел. Адвокат что-то шепнула ему на ухо, кажется, совет держаться спокойнее. Но Ратмир уже вошел в раж. Его глаза блестели торжеством. Он думал, что победил.

Судья Гурхан повернулся ко мне.

— Истец, ваш ответ.

Я открыла рот, но Грраш опередил меня. Медленно, превозмогая боль, он поднялся с табурета и вышел вперед. Живая повязка на его спине едва заметно светилась под остатками сюртука, но голос был твердым.

— Ваши чести, — произнес он, — господин Эшфор только что выдвинул против меня и госпожи Варг ряд обвинений. Приворот. Манипуляция. Заговор с целью клеветы. Всё это не простые обвинения, а серьезные. И все они, несомненно, ложь. У меня есть доказательства.

Он извлек из кармана маленький металлический предмет, тот самый диктофон-артефакт, который я видела у него в гостиной, когда приходил Ратмир. Диск тускло мерцал, и руны по его краям слабо пульсировали.

— Это диктофон-артефакт, — пояснил Грраш. — Запись была сделана девять дней назад, в гостиной поместья Варг, во время визита господина Эшфора. Прошу суд приобщить ее к делу.

Судья кивнул. Грраш коснулся диктофона, и тот ожил.

Сначала была тишина. А потом — послышался мой голос: «Ратмир, какими судьбами?». Затем было слышно, как Ратмир сказал: «Ехал по делам гильдии, решил заглянуть к старой знакомой». И весь последующий разговор, который был в тот день. Слово за словом. Фраза за фразой.

«Я готов выкупить твои земли, Арьяна. Все. По хорошей цене».

«А если я откажусь?»

«Тогда ты пожалеешь. Твой орк далеко. Твоя магия заблокирована. Твоя служанка… ну, служанки иногда падают с лестницы. Такие несчастные случаи».

И наконец: «Ты дура, Арьяна. Всегда была дурой. И твой орк тоже не исключение. Думаешь, он спасет тебя? Думаешь, Канцелярия примет вашу сторону? Я заплатил нужным людям. Депеша уже в пути».

Запись закончилась. В лесу повисла тяжелая, как свинец, тишина.

— Это мой голос, — тихо сказал Ратмир. — Но запись можно подделать. Это не доказательство!

— У меня есть еще кое-что, — произнес Грраш.

Он медленно, превозмогая боль, снял остатки сюртука и рубашки. Живая повязка на его спине засветилась ярче, когда он повернулся к кристаллу. Но даже сквозь нее было видно то, что осталось от раны: уродливый шрам, расходящийся от позвоночника к лопаткам, с рваными краями, багровый, воспаленный. След темной магии.

— Это результат покушения, совершенного наемником господина Эшфора. Следы темной магии до сих пор сохранились в моей крови. Любой эксперт может подтвердить: такое ранение нельзя подделать. И его нельзя нанести самому себе.

Судья Гурхан подошел ближе. Склонился, рассматривая шрам. Его лицо было мрачным.

— Я видел такие раны, — произнес он негромко. — На войне. Темная магия. Запрещенная к использованию Степной Конвенцией. Ответчик, что вы можете сказать по этому поводу?

Ратмир вскочил.

— Это провокация! — выкрикнул он. — Они сговорились! Эта ведьма и ее ручной орк! Вы что, не видите этого?

— Господин Эшфор, — перебил судья, — я напоминаю вам, что вы находитесь в Степном Суде, где имеют значение только факты. А факты таковы: ваш голос на записи. Ваши угрозы. Ваши наемники. И ваша темная магия.

— Это не моя магия! Я не умею…

— Возможно. Но наемники, то ваши. А наемник, нанесший этот удар, был вооружен магическим артефактом. Где вы его взяли?

Ратмир замолчал. Его лицо побагровело, потом побелело. Он смотрел на судью, на Грраша, на меня, и в его глазах закипала ярость. Не холодная, расчетливая злоба, которую он демонстрировал раньше. А горячая, бесконтрольная, безумная. Ярость человека, который понял, что проиграл.

— Вы все заодно, — прошептал он. — Вы, орки, всегда были против нас. Против людей. Вы пришли на нашу землю, захватили наши границы, навязали нам свои законы. А теперь еще и судите меня? Меня?!

— Господин Эшфор, — начал судья, но Ратмир уже не слушал.

Он выбросил вперед руку, и магия сорвалась с его пальцев.

Это была та же темная энергия, что ударила Грраша в спину. Скрученная в жгут, пульсирующая алым и черным, она рванулась через поляну прямо в кристалл, прямо в лица судей, прямо в сердце Степного Правосудия. Ратмир пытался убить всех: судью Гурхана, меня, Грраша. Одним ударом.

Но он забыл о гвардейцах.

Двое из них, те, что стояли ближе всех, среагировали мгновенно. Один перехватил магический жгут щитом, который вспыхнул защитными рунами. Второй в два прыжка преодолел расстояние до Ратмира и сбил его с ног, заломив руку за спину. Темная магия рассеялась, не достигнув цели.

— Нападение на суд! — прогремел судья Гурхан, и его голос перекрыл шум. — Нападение на Высший Степной Суд во время заседания! Зафиксировать в протоколе!

— Зафиксировано! — отозвался секретарь в столице. Его голос дрожал.

Ратмир лежал на земле, придавленный гвардейцем, и хрипел. Его лицо было искажено ненавистью.

— Вы все сдохнете, — прохрипел он. — Картель… картель вас достанет. Вы думаете, я один? Думаете, это конец? Это только начало…

— Уведите ответчика, — приказал судья. — И его адвоката тоже. Заседание продолжается.

Гвардейцы подняли Ратмира и поволокли прочь. Адвокат, бледная как полотно, последовала за ними, но не раньше, чем бросила на своего подзащитного взгляд, полный такого презрения, что мне почти стало ее жаль.

Судья Гурхан повернулся к кристаллу. Судьи в столице сидели молча потрясенные, но собранные.

— Коллегия, — произнес судья Гурхан, — прошу вынести решение.

Трое судей в столице переглянулись. Потом тот, что сидел в центре, старый орк с длинной седой косой, поднялся и зачитал приговор. Голос его звучал ровно, но в нем слышалась сталь:

— Высший Степной Суд, рассмотрев дело номер восемьсот сорок семь-К, постановляет: Ратмир Эшфор, глава Восточного филиала Аграрной Гильдии, признается виновным в покушении на убийство должностного лица Степной Канцелярии при исполнении, в незаконном применении темной магии, в нападении на Высший Степной Суд во время заседания, а также в нарушении статей Уложения о частной собственности. Приговор: пожизненное заключение в каменоломнях Восточного Предела. Конфискация всего движимого и недвижимого имущества в пользу потерпевшей стороны — поместья Варг. Решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Повисла тишина.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Пожизненное заключение. Конфискация имущества. Всё кончено. Всё действительно кончено.

Грраш, всё еще стоявший рядом, покачнулся. Я подхватила его, чувствуя, как дрожат его плечи не от слабости, а от облегчения.

— Получилось, — прошептала я. — Мы победили.

— Получилось, — эхом отозвался он. — Согласно параграфу…

— К демонам параграфы, — перебила я, и в моем голосе не было ни злости, ни усталости, а только радость. — Просто обнимите меня.

И он обнял. Крепко, насколько позволяла рана. А я обнимала его в ответ, чувствуя, как по щекам катятся слезы, но на этот раз от счастья. Где-то рядом плакала Уна, прижимая к груди свою неизменную поварешку. Где-то в лесу перекликались гвардейцы. А где-то далеко, в столице, судьи закрывали заседание, и секретарь ставил последнюю точку в протоколе.

Дело номер восемьсот сорок семь-К было закрыто.

Судья Гурхан подошел к нам, когда гвардейцы уже сворачивали кристалл. Его лицо оставалось суровым, но в глазах мелькало что-то похожее на теплоту.

— Господин Грраш, — произнес он. — Что касается вашего дезертирства. Учитывая обстоятельства, я готов ходатайствовать перед Канцелярией о смягчении наказания. Но вы должны понимать: нарушение прямого приказа не может остаться без последствий.

— Я понимаю, — ответил Грраш.

— Что вас ждет? — спросила я, чувствуя, как внутри снова холодеет.

— Дисциплинарное взыскание. Возможно, понижение в должности. А возможно, перевод в другой сектор. — Судья помолчал. — Но не увольнение. Вы хороший следователь, Грраш. И хороший орк. Степь не разбрасывается такими.

— Благодарю, ваша честь.

— Не благодарите. Просто больше не нарушайте приказы.

Грраш слабо улыбнулся.

— Постараюсь.

Судья кивнул и направился к карете. Гвардейцы выстроились в колонну. Ратмира, скованного, молчаливого и с потухшим взглядом, вели в хвосте колонны, как самого опасного преступника.

Я смотрела им вслед и чувствовала, как внутри медленно и робко разгорается что-то новое. Что-то, чего я не чувствовала уже много лет. Покой. Безопасность. Уверенность в завтрашнем дне. И еще благодарность. Благодарность этому суровому старому орку, который приехал в лес и вершил правосудие. Благодарность гвардейцам, которые защитили нас. Благодарность Гррашу — за всё.

— Знаете, — сказала я, когда карета скрылась за деревьями, — я начинаю уважать степную бюрократию.

— Это хороший знак, — отозвался Грраш. — Значит, вы почти готова стать гражданкой Степи.

— Почти? А что еще нужно?

— Немного. — Он посмотрел на меня тем самым долгим, изучающим взглядом. — Всего лишь подписать пару документов. И дать одно согласие.

— Какое?

— Узнаете, когда придет время.

Я фыркнула и закатила глаза, но внутри у меня пели птицы. Потому что всё закончилось. Потому что мы победили. Потому что он был рядом живой, теплый, настоящий.

И он снова говорил загадками. Ну что за невыносимый орк. Мой невыносимый орк.

Дом встретил нас тишиной.

Мы вернулись в поместье на следующий день после суда. Гвардейцы сопроводили нас до ворот, помогли вынести то, что осталось от вещей, и удалились, так же молчаливо и организованно, как появились. Судья Гурхан уехал еще раньше, оставив нам стопку бумаг, которую Грраш немедленно принялся изучать, несмотря на мои протесты. Ратмира и его наемников увезли в каменоломни Восточного Предела, я надеялась, что навсегда.

Поместье выглядело так, словно по нему прошел ураган. Входная дверь, выбитая тараном, лежала на полу в прихожей. Окна гостиной были разбиты, пол усеян осколками стекла и щепками. Мебель перевернута. На стенах темнели пятна копоти от следов магических разрядов. В воздухе всё еще висел слабый запах гари и антимагической сферы.

Я стояла посреди гостиной и смотрела на разгром. Здесь, на этом самом месте, Грраш упал, сраженный темной магией. Здесь я держала его, истекающего кровью. Здесь мы чуть не погибли.

А теперь мы вернулись.

— Ну, — произнесла Уна, оглядывая побоище и упирая руки в бока, — работы тут на месяц. Как минимум. И это если не считать восточного поля.

— Справимся, — сказала я, хотя внутри всё сжималось от масштаба разрушений. — У нас теперь есть на что восстанавливать. Имущество Ратмира конфисковано в нашу пользу.

— В вашу пользу, — поправил Грраш. Он сидел на единственном уцелевшем стуле, который чудом избежал и магических разрядов, и ударов мечом. — Я просто должностное лицо. Мне не положено принимать имущество подследственных.

— Значит, я приму его за нас обоих. — Я пожала плечами. — В конце концов, вы мой актив. Я обязана заботиться о своих инвестициях.

Он издал горловой смешок и снова углубился в бумаги.

Весь оставшийся день мы разбирали завалы. Уна мыла полы с таким остервенением, словно хотела стереть не только грязь, но и сами воспоминания о наемниках. Я собирала уцелевшие книги в библиотеке, многие были испорчены, но некоторые удалось спасти. Грраш, превозмогая слабость, помогал чем мог, в основном сидел за столом и сортировал документы, но я заметила, что он несколько раз тайком поднимал тяжелые доски, когда думал, что я не смотрю.

К вечеру мы кое-как привели в порядок кухню и одну из спален. Грраш, вымотанный до предела, уснул прямо за столом, положив голову на стопку бумаг. Я накрыла его старым пледом, который Уна чудом отыскала в кладовке, и еще долго сидела рядом, глядя на его спокойное лицо, на то, как ровно вздымается и опускается грудь, на то, как подрагивают во сне его ресницы.

Он был жив. Мы все были живы. И это было главное.

Прошла неделя.

Поместье медленно возвращалось к жизни. Дверь починили, окна застеклили, полы отмыли. Восточное поле всё еще чернело выжженной землей, но я знала, что к весне магия земли и хорошие удобрения (легальные, на этот раз) сделают свое дело. Денег от конфискованного имущества Ратмира хватило, чтобы покрыть все долги и даже отложить кое-что на будущее. Впервые за много лет я могла не думать о кредиторах. Впервые за много лет я могла просто жить.

Грраш восстанавливался медленно, но верно. Живая повязка исчезла окончательно, оставив после себя только тонкий серебристый шрам. Он еще немного прихрамывал, и я ловила его на том, что он морщится от боли, когда думает, что никто не видит. Но в целом он был почти прежним, разве что без очков. Очки так и не нашлись среди обломков, и я пообещала себе, что закажу новые, как только доберусь до города.

А потом пришло письмо. Оно прибыло с утренним гонцом: плотный конверт из охряной бумаги, запечатанный сургучом с гербом Степной Канцелярии. Я приняла его у ворот и, еще не распечатывая, поняла: это то, чего мы ждали.

— Грраш! — позвала я, входя в гостиную. — Вам письмо. Из Канцелярии.

Он оторвался от бумаг, над которыми продолжал работать, даже не будучи формально на службе, и взял конверт. Его лицо, как всегда, было спокойным, но я заметила, как чуть дрогнули пальцы, когда он сломал печать.

— Ну? — спросила я, не в силах сдержать нетерпение. — Что там?

Он читал молча. Долго. Слишком долго. Его лицо не выражало никаких эмоций, на нем была та самая маска следователя, которую я так хорошо знала. Но я видела, как его глаза бегают по строчкам в первый раз, во второй, в третий.

— Грраш! — не выдержала я. — Говорите уже!

Он поднял на меня взгляд. И улыбнулся так широко и открыто, именно той самой улыбкой, которую он тренировал перед зеркалом и которая теперь получалась у него совершенно естественно.

— Меня восстановили, — сказал он.

— Что?!

— В должности. С повышением. — Он снова посмотрел в письмо, словно не веря своим глазам. — Старший следователь особого отдела. С правом самостоятельного ведения расследований. И с увеличением жалованья на двадцать процентов.

Я бросилась к нему, едва не опрокинув стул, и обняла крепко, насколько хватало сил. Он на мгновение замер, а потом его руки сомкнулись вокруг меня.

— Поздравляю, — прошептала я, уткнувшись лицом в его плечо. — Поздравляю, вы это заслужили.

— Мы заслужили, — поправил он. — Без вас я бы не справился.

— Без меня вы бы не получили ранение в спину.

— Это был осознанный риск. Согласно параграфу пятьдесят девятому Инструкции о защите гражданских лиц…

— О боги, — простонала я, отстраняясь. — Опять параграфы.

— …следователь обязан защищать гражданских лиц, — невозмутимо закончил он, — даже ценой собственной жизни. Так что я просто выполнял свой долг.

— Вы невыносимы.

— Я знаю. — Он снова улыбнулся. — Но это еще не всё. В конверте есть кое-что для вас.

Я непонимающе посмотрела на конверт. Грраш извлек из него второй лист только поменьше, с другой печатью.

— Что это?

— Указ Канцелярии. За содействие в раскрытии особо опасного картеля и за помощь, оказанную должностному лицу Степной Канцелярии при исполнении, госпоже Арьяне Варг назначается государственная премия. Пять тысяч золотых. И почетная грамота.

Я медленно опустилась на стул. Пять тысяч золотых. Это было больше, чем все мои долги вместе взятые. Больше, чем стоило поместье. Больше, чем я могла заработать за десять лет.

— Пять тысяч, — повторила я. — Это… это…

— Этого хватит, чтобы восстановить восточное поле, — сказал Грраш. — И починить крышу. И купить новые очки. — Он помолчал. — Мои, кажется, потерялись.

Я нервно, но в то же время счастливо, засмеялась и по моим щекам потекли слезы. Я не могла остановиться. Всё, что копилось месяцами, весь страх, отчаяние, боль, всё это выходило сейчас со слезами. Но это были хорошие слезы. Слезы облегчения.

— Я думала, что потеряю всё, — сказала я, вытирая глаза. — Думала, что останусь одна. Что поместье отберут, что меня посадят, что…

— Не потеряли, — перебил Грраш. — И не останетесь. И уже не посадят.

Он взял мою руку осторожно, как всегда, и сжал в своей. Я подняла на него глаза. Без очков его взгляд казался другим более открытым, теплым и уязвимым.

— Знаете, — сказала я, — когда мы только встретились, я думала, что вы худшее, что могло со мной случиться.

— А теперь?

— А теперь я думаю, что вы лучшее.

Он не ответил. Просто продолжал смотреть на меня долгим и изучающим взглядом, в его глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

А потом в дверь постучали.

Это был тот самый гонец, что привез утреннее письмо. Он мялся на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был смущенный.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я забыл отдать еще кое-что. Личное послание. От судьи Гурхана.

Я взяла у него маленький конверт без печати. Гонец поклонился и исчез. Я развернула письмо и прочитала вслух:

«Господину Гррашу и госпоже Арьяне Варг.

Поздравляю с благополучным завершением дела. Отдельно отмечаю мужество и стойкость, проявленные обеими сторонами в ходе расследования. Дело номер восемьсот сорок семь-К войдет в работу Степного Суда как пример образцового взаимодействия человеческой и оркской сторон в борьбе с преступностью.

Вместе с тем считаю своим долгом напомнить: ваша фиктивная помолвка, заключенная в рамках программы «культурная интеграция», выполнила свою функцию и более не является необходимой с юридической точки зрения. Однако ее фиктивный статус может быть использован недоброжелателями для спекуляций о сговоре между следователем и объектом расследования.

Во избежание подобных спекуляций рекомендую узаконить ваши отношения в установленном порядке. Бланки для подачи заявления о заключении межрасового матримониального союза прилагаются.

С уважением,

Гурхан, старший судья Высшего Степного Суда»

Я дочитала и уставилась на Грраша.

— Он прислал нам бланки? Брачные бланки? Судья Высшего Степного Суда?

— Похоже на то. — Грраш взял конверт и извлек из него два листа гербовой бумаги. — Стандартная форма. Две копии. С печатью.

— И что нам с ними делать?

— У нас есть два варианта. — Он поправил воображаемые очки. — Первый: заполнить их и подать в Канцелярию. Тогда наш брак перестанет быть фиктивным и станет юридически обязывающим. Второй: порвать их и забыть. Тогда мы останемся фиктивными женихом и невестой, что, как справедливо заметил судья, может вызвать нежелательные последствия.

Я смотрела на него. На его серьезное лицо. На бланки в его руках. На его серые и ясные глаза с искорками того самого тепла, которое я впервые заметила еще на ярмарке, когда ударила кузнеца сковородой.

— Значит, у нас выбор, — медленно произнесла я. — По закону или по любви.

— По закону это рационально, — сказал он. — Защищает от спекуляций. Дает юридические гарантии. Обеспечивает…

— Грраш.

— Да?

— Замолчите.

Он замолчал. Я подошла ближе, взяла у него бланки и аккуратно положила их на стол. Потом взяла его за руку, которая когда-то защелкнула на моем запястье блокиратор, а потом сжимала ручку, выводя параграф за параграфом, а потом держала папку, отражая удар меча, а потом была холодной и безжизненной, когда он умирал у меня на руках.

— Я не хочу выходить за вас замуж по закону, — сказала я.

Он не шелохнулся, но я заметила, как его пальцы чуть дрогнули в моей ладони.

— Понимаю, — произнес он. — Это рационально. Фиктивная помолвка была вынужденной мерой, и теперь, когда дело закрыто…

— Вы не дали мне договорить. — Я сжала его руку сильнее. — Я не хочу выходить за вас замуж по закону. Я хочу выходить за вас замуж по любви. А закон пусть будет приятным дополнением. Как вишенка на пироге. Или как параграф в конце указа…

Он поцеловал меня.

Без предупреждения. Без разрешения. Без единого слова. Просто наклонился и прижался осторожно губами к моим, почти невесомо, словно всё еще боялся, что я оттолкну его, как в ту ночь в библиотеке, когда нас прервал взрыв.

Но я не оттолкнула.

Я обняла его за шею и ответила на поцелуй так, как мечтала ответить все эти долгие, страшные, прекрасные недели. Его губы были теплыми и чуть шершавыми, а подпиленные клыки, которые когда-то казались мне пугающими, теперь были просто его частью. Частью того, кого я полюбила.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, оба запыхавшиеся и раскрасневшиеся, он посмотрел на меня и сказал:

— Это значит «да»?

— Это значит «да». Но вы должны кое-что пообещать.

— Что?

— Никаких параграфов на свадьбе. Ни одного. Даже в тосте.

Он издал горловой смешок, который я так любила, и прижался лбом к моему лбу.

— Обещаю. Но разрешите хотя бы один.

— Один?

— Всего один. Самый важный.

— Какой?

— Параграф первый Степного Кодекса о семье и браке. — Он говорил тихо, но в его голосе звенела сталь. — «Семья есть высшая ценность Степи. Защита семьи есть долг каждого орка перед предками и потомками».

Я улыбнулась и поцеловала его еще раз.

— Ладно. Один параграф. Но только потому, что он действительно важный.

— Договорились.

Мы стояли в разгромленной, но уже почти восстановленной гостиной, держась за руки, и смотрели друг на друга. На столе лежали два бланка брачного заявления заполненные и подписанные, которые были готовы к отправке. На полу лежал конверт от судьи Гурхана. А в камине весело трещал огонь, разгоняя осенний холод.

— Знаете, — сказала я, — когда-то я думала, что выйти замуж за орка это позор для рода Варг.

— А теперь?

— А теперь я думаю, что мой прадед, упокой боги его душу, должен мной гордиться. Я не просто выхожу замуж за орка. Я выхожу замуж за самого упрямого, дотошного, невыносимого орка во всей Степи. Который дерется папкой, ест тарелки и цитирует параграфы даже в постели.

— В постели я параграфы не цитирую, — заметил он.

— Правда? А что вы делаете в постели?

— Сплю. — Он помолчал. — И иногда думаю о вас.

Я рассмеялась и уткнулась лицом в его плечо. Он обнял меня крепко, надежно, по-настоящему. И в этот момент я поняла: всё, что случилось с нами — таможня, пожар, нападение, суд, — всё это было не зря. Всё это привело нас сюда. К этому дому. К этому камину. К этим бланкам на столе.

— Я люблю вас, — сказала я. — Просто чтобы вы знали. Без параграфов. Без ссылок на законы. Просто люблю.

— Я тоже, — ответил он. — Согласно…

— Грраш!

— …согласно моему сердцу, — закончил он, и в его глазах заплясали искорки. — Которое, кстати, бьется с частотой девяносто ударов в минуту. Это на двадцать процентов выше нормы. Видите, что вы со мной делаете?

— Вы невыносимы, — сказала я и поцеловала его снова.

Он сделал мне предложение во вторник.

Я помню это совершенно отчетливо, потому что именно во вторник Уна пекла пирог с яблоками: первый пирог после всех событий, в восстановленной кухне, пирог, который пах не гарью и не магией, а корицей, медом и осенью. Я как раз сидела за столом и перебирала счета, теперь уже не долговые, а совсем другие: сметы на ремонт крыши, заказы на новые окна, квитанции за доставку удобрений. Приятные хлопоты. Хлопоты человека, у которого есть будущее.

Грраш вошел в гостиную, и я сразу поняла, что, что-то случилось. Он был в новом сюртуке, который мы заказали в городе, и при новых очках. В руках он нес не папку, как обычно, а что-то гораздо более объемное. Что-то, завернутое в плотную бумагу и перевязанное кожаным шнурком.

— Что это? — спросила я, откладывая счета.

— Это, — произнес он, и я заметила, что его пальцы чуть дрожат, — брачный контракт.

Я уставилась на сверток. Он был толщиной с хороший фолиант.

— Брачный контракт? И сколько там страниц?

— Тысяча.

Я заморгала, не веря своим ушам.

— Тысяча?!

— Тысяча, — подтвердил он и положил сверток на стол. Раздался глухой, тяжелый стук. — Я работал над ним последние две недели. Хотел учесть все возможные аспекты нашего будущего совместного проживания. Налоговые обязательства, имущественные права, порядок наследования, распределение обязанностей по дому, протоколы разрешения конфликтов…

— Протоколы разрешения конфликтов, — повторила я. — У нас будут протоколы?

— Разумеется. — Он развязал шнурок и извлек из обертки огромную стопку бумаг. — Пункт двести тридцать седьмой: в случае возникновения разногласий относительно меню ужина, стороны обязуются обратиться к арбитру. Арбитром назначается Уна.

Из кухни донесся приглушенный смешок. Я оглянулась, Уна стояла в дверях, вытирая руки о передник, и смотрела на нас с выражением, которое я не могла расшифровать.

— Пункт триста сорок первый, — продолжал Грраш, перелистывая страницы. — Распределение тепла в постели. В холодное время года супруг обязуется находиться с левой стороны кровати, поскольку левая сторона ближе к окну, а супруг обладает более высокой естественной температурой тела и служит живым обогревателем.

— Живым обогревателем, — эхом отозвалась я. — Вы вписали в брачный контракт пункт о том, что будете моим обогревателем?

— Это рационально. Ваша мерзлявость документально подтверждена. Я веду записи.

— Вы ведете записи о том, что я мерзну?!

— Согласно параграфу…

— Нет! — Я выставила вперед ладонь. — Никаких параграфов. Просто читайте дальше.

Он перевернул страницу.

— Пункт триста сорок пятый. Запрет на использование столового серебра в качестве метательных снарядов.

— Что?!

— Вы же помните вилку. Которая сломалась. Я внес этот пункт для предотвращения повторных инцидентов.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он уже читал дальше:

— Пункт триста шестьдесят второй. Супруга обязуется не использовать магию земли для выращивания сорняков в кабинете супруга. Даже в отместку за то, что супруг задержался на работе дольше обещанного.

— Я никогда этого не делала!

— Меры предосторожности. Я предпочитаю предусмотреть все возможные сценарии.

— То есть вы допускаете, что я могу засадить ваш кабинет сорняками?

— Я допускаю, что у вас богатая фантазия и импульсивный характер. — Он перевернул еще несколько страниц. — А вот это важно. Пункт пятьсот тринадцатый. Супруг обязуется ежедневно уделять не менее пятнадцати минут тренировке улыбки. В присутствии супруги или перед зеркалом.

Я хотела рассмеяться, но в горле встал ком. Он помнил всё: наши первые дни, наши уроки, наши ссоры. Он превратил наши общие воспоминания в параграфы, в пункты и подпункты. Как будто хотел сохранить их навсегда, сделать частью чего-то официального и нерушимого.

— Пункт пятьсот шестьдесят восьмой, — продолжал он, и его голос вдруг изменился. Стал мягче. Тише. — Целовать супругу разрешается в любое время, в любом месте и без предварительного уведомления. Количество поцелуев не ограничивается. На данный пункт не распространяются никакие другие пункты, параграфы, статьи и примечания. Он является абсолютным и безусловным.

Он поднял на меня глаза. Серые, ясные, с искорками того самого тепла.

— Это мой любимый пункт, — сказал он. — Я работал над ним дольше всего.

И тогда я заплакала.

Это были не те слезы, что текли по моим щекам в подвале, когда он умирал у меня на руках. И не те, что душили меня на суде, когда Ратмир обвинял нас во лжи. Это были другие слезы: легкие, счастливые, искрящиеся. Слезы, которые текут не от боли, а от переизбытка чувств, когда сердце становится слишком большим для грудной клетки.

— Тысяча страниц, — прошептала я, глядя на него сквозь пелену слез. — Ты написал тысячу страниц. О нас… обо мне.

— Этого едва хватило. — Он улыбнулся той самой теплой, чуть кривоватой улыбкой, который был совершенно не похож на тот оскал, которым он пугал госпожу Тиссу. — Я хотел предусмотреть всё. Но, кажется, всё равно кое-что упустил.

— Что?

— Пункт о том, что делать, если вы откажетесь.

Я вытерла слезы рукавом. Потом встала, обошла стол и остановилась прямо перед ним. Он смотрел на меня внимательно и выжидающе, словно всё еще не был уверен в моем ответе.

— Грраш, — произнесла я, и голос прозвучал торжественно, — я неграмотная ведьма. Я не умею читать тысячестраничные брачные контракты. Я не разбираюсь в параграфах и подпунктах. Я даже налоговую декларацию заполняю с ошибками.

— Я знаю, — тихо сказал он.

— Поэтому я поступлю так, как поступали мои предки. По Старому Закону. Тому, который древнее всех твоих кодексов.

Я взяла со стола контракт, всю тысячу страниц, аккуратно перевязанных шнурком, и одним движением, с помощью магии, разорвала его пополам. Листы разлетелись по гостиной, как осенние листья. Белые, исписанные его аккуратным почерком, с гербовыми печатями и нумерацией пунктов. Они кружились в воздухе и падали на пол, на стол, на диван.

— Вот, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Это был силовой захват. Я тебя краду. По Старому Закону. Видел?

Он смотрел на меня. Молчал. А потом медленно, очень медленно, снял очки, аккуратно сложил их и убрал в карман. Его глаза без стеклянной преграды были темными и глубокими, как степное небо перед грозой.

— Силовой захват, — повторил он. — Согласно Старому Закону. Это означает, что вы берете меня в мужья без контракта, без параграфов и без подпунктов.

— Именно.

— Это также означает, что вы берете на себя ответственность за мою жизнь, мою честь и мое имущество.

— Беру.

— И что вы обязуетесь кормить меня, одевать и предоставлять кров.

— Обязуюсь.

— И что в случае моей гибели вы будете мстить моим врагам до седьмого колена.

— До десятого, — поправила я. — Варги всегда были основательными.

Он улыбнулся медленно, как восходит солнце над степью. Потом взял мои руки в свои и опустился на одно колено.

— Что вы делаете? — удивилась я. — В Старом Законе нет коленопреклонения.

— Это мой личный пункт, — сказал он. — Пункт пятьсот шестьдесят девятый. Тот, который я не успел дописать. Он звучит так: «Я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда. И никакой контракт, никакой закон, никакая сила в этом мире или за его пределами не заставят меня передумать».

Он поднес мою руку к губам и поцеловал легко, почти невесомо, как в то утро, когда уезжал в Степь.

— Арьяна Варг, — произнес он, глядя на меня снизу вверх, — вы окажете мне честь стать моей женой? По любому закону, который вы выберете. Хоть по Старому закону, хоть по Новому. Хоть по человеческому, хоть по оркскому. Хоть вообще без закона.

Я опустилась на колени рядом с ним прямо на усыпанный бумагами пол, и взяла его лицо в ладони.

— Да, — сказала я. — По всем законам сразу. И еще по одному, по закону сердца. Который главнее всех параграфов.

И поцеловала его.

Это был долгий поцелуй — не первый, но, наверное, самый важный. В нем было всё: и таможня, и пожар, и уроки улыбки, и съеденная тарелка, и ярмарка, и сковорода, и библиотека, и степная брага, и темная магия, и суд, и победа. Всё, что мы пережили вместе, всё это было в этом поцелуе.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, Уна стояла в дверях и плакала, прижимая к груди передник.

— Ну наконец-то, — всхлипнула она. — Я уж думала, вы никогда не договоритесь. Два сапога пара. Один с параграфами, другая со сковородой.

— Уна, — сказала я, поднимаясь с пола и отряхивая платье от бумажных листьев, — ты не могла бы принести нам чай? И пирог. Кажется, у нас сегодня праздник.

— Какой?

— День силового захвата. — Я посмотрела на Грраша. — Будем отмечать каждый год.

— Согласно Старому Закону, — подхватил он, поднимаясь с колен, — силовой захват отмечается три дня. С танцами, песнями и ритуальным поеданием барана.

— У нас нет барана.

— У нас есть пирог. Это тоже ритуальная еда.

— С каких пор?

— С сегодняшнего дня. Я только что внес это в устный контракт.

— Ты же сказал, что контракта больше нет!

— Письменного нет. Устный — есть. Он состоит из одного пункта.

— Какого?

— «Всё, что делает нас счастливыми, законно».

Я хотела возразить, но не нашла слов. Потому что в этом утверждении была логика: странная, извращенная, совершенно оркская, но логика. А еще — любовь. Много любви. Достаточно, чтобы заполнить тысячу страниц и еще одну сверху.

— Хорошо, — сказала я, беря его под руку. — Пусть будет так. Устный контракт из одного пункта. Но если ты когда-нибудь попытаешься записать его на бумаге, я снова его порву. И тогда это будет уже не силовой захват, а форменное безобразие.

— Договорились, — сказал Грраш.

И мы пошли на кухню пить чай с яблочным пирогом и праздновать нашу помолвку. Бумаги, разбросанные по гостиной, еще долго лежали на полу, и ветер, залетавший в открытое окно, переворачивал страницы: пункт за пунктом, параграф за параграфом. Но самый важный пункт, тот, что не был записан, остался с нами.

Навсегда.

Свадьба была назначена на последнюю субботу октября в тот самый день, когда, по словам Уны, «осень уже прощается, а зима еще не наступила, и в этом есть что-то правильное». Я не совсем поняла, что именно она имела в виду, но спорить не стала. Уна вообще в последние дни говорила загадками, суетилась, бегала, что-то шила, перешивала и снова шила, и от этого в доме стоял непрерывный стрекот швейной машинки.

Поместье Варг преобразилось. Я не знала, как Уне это удалось, но к утру субботы старый дом выглядел так, словно и не было ни пожара, ни нападения, ни долгих лет запустения. Окна сияли чистотой. На подоконниках стояли горшки с поздними темно-фиолетовыми астрами, почти черными. Вдоль дорожки, ведущей к воротам, выстроились фонарики из тыкв, которые Уна вырезала всю ночь, и теперь они скалились в темноту беззубыми ртами, в которых дрожали огоньки свечей. А над входной дверью красовалась гирлянда из дубовых листьев и рябиновых гроздьев, состоящая из алых, золотых и багряных цветов.

— Уна, — сказала я, выйдя на крыльцо и оглядывая это великолепие, — ты волшебница.

— Я не волшебница, — отозвалась она, поправляя гирлянду. — Я просто старая женщина, которая хочет, чтобы у ее госпожи была приличная свадьба. А не то, что обычно бывает, когда женятся в спешке.

— Мы не в спешке. Мы ждали целых три недели.

— Три недели очень маленький срок для подготовки свадьбы. За три недели невозможно даже выбрать скатерть.

— Скатерти у нас есть. Те самые, фамильные. Которые пережили пожар.

— Они все в пятнах!

— Это не пятна. Это история.

Уна фыркнула и скрылась в доме, а я осталась стоять на крыльце, глядя, как над восточным полем поднимается солнце. Поле всё еще было черным, но теперь на нем виднелись первые зеленые ростки, с помощью моей магии понемногу земля возвращалась к жизни. К весне здесь снова будет пшеница. Или ячмень. Или что-то еще, что я решу посадить. Теперь это было мое поле. Мое и Грраша. И никто не мог у нас его отнять.

Церемония должна была состояться в полдень. Я стояла перед зеркалом в своей спальне и пыталась справиться с волосами. Они, как всегда, не слушались — вились, пушились, выбивались из прически. Уна колдовала надо мной битый час, и результат был… приемлемым. Волосы были уложены в сложный узел на затылке, украшенный веточкой рябины и маленькими серебряными заколками — фамильными, варговскими.

Платье было темно-зеленым — под цвет моих глаз. Простое, без кринолина и турнюров, с длинными рукавами и вышивкой по подолу. Уна расшила его колосьями и цветами — теми самыми, что росли в нашем саду. Я посмотрела на себя в зеркало и вдруг увидела не просто Арьяну Варг, обедневшую ведьму с вечно дрожащими руками. Я увидела женщину, которая прошла через огонь, через магию, через суд — и выжила. Женщину, которая выходила замуж за орка. Женщину, которая была счастлива.

— Ты красивая, — тихо сказала я своему отражению. — Кто бы мог подумать.

Отражение не ответило, но мне показалось, что оно улыбнулось.

Гости начали собираться за час до полудня. Их было, но каждый пришел с подарком. Трактирщик принес бочонок медовухи. Жена кузнеца — расшитое полотенце. Староста — огромный пирог с зайчатиной, который едва уместился на столе. Даже госпожа Тисса, вдова аптекаря, явилась, правда, держалась на почтительном расстоянии от Грраша и вздрагивала каждый раз, когда он улыбался.

— Я практиковался, — сказал ей Грраш, демонстрируя ту самую улыбку, которую я учила его изображать. — Госпожа Варг говорит, что у меня прогресс.

— О да, — пролепетала госпожа Тисса. — Определенно. Очень… впечатляюще. Особенно зубы. Такие… ровные.

— Благодарю. Я их подпиливаю.

Госпожа Тисса побледнела и ретировалась к столу с закусками.

Я подошла к Гррашу и взяла его под руку.

— Ты опять ее напугал.

— Я сказал правду. Разве честность не является добродетелью?

— У людей честность иногда уступает место тактичности.

— Это нерационально.

— Это по-человечески. Привыкай.

Он посмотрел на меня и улыбнулся, на этот раз без всяких тренировок, просто, потому что ему этого хотелось.

— Я привыкаю. Третью неделю. Прогресс налицо.

— Прогресс на лице, — поправила я и коснулась его щеки. — Буквально.

А потом начались споры.

Главный спор разгорелся между шаманом и священником. Шаман — старый орк с лицом, покрытым ритуальными шрамами, — прибыл из Степи по личному приглашению Грраша. Он был облачен в церемониальное одеяние из шкур и перьев, а в руках держал посох, увенчанный черепом какого-то мелкого зверька. Священник — отец Бенедикт, пухлый человеческий старичок в потертой рясе, — представлял местную церковь. Они встретились у алтаря, который мы соорудили из двух досок и старой скатерти, и немедленно начали выяснять, чья религия главнее.

— Обряд должен проводить я, — заявил отец Бенедикт, поправляя епитрахиль*. — В конце концов, мы находимся на человеческой земле, и невеста — человек.

— Невеста — человек, — согласился шаман, и его голос прозвучал как раскат далекого грома. — Но жених — сын Степи. И земля, на которой мы стоим, принадлежит не людям и не оркам. Она принадлежит духам. А духов слышу только я.

— Каких еще духов? — насторожился священник.

— Духов ветра. Духов земли. Духов предков. — Шаман обвел посохом поляну. — Они здесь. Они ждут. Им нужно подношение.

— Подношение? — Священник побледнел. — Какое подношение?

— Кровь. Немного. Символически.

— Кровь?! На свадьбе?!

— Это степная традиция. Жених и невеста смешивают кровь и дают клятву на крови. Это скрепляет союз сильнее любых бумаг.

— Это варварство! — возопил отец Бенедикт. — У нас, у людей, брак скрепляется молитвой и благословением Господним, а не кровопусканием!

— Молитва — это хорошо, — задумчиво произнес шаман. — Но кровь лучше. Кровь — это жизнь. А жизнь — это дар. А дар…

— Хватит! — сказала я, вставая между ними. — У нас будет два обряда. Сначала — человеческий, с молитвой и благословением. Потом — степной, с кровью и духами. А если вы не договоритесь, я проведу обряд сама. У меня есть опыт силового захвата.

Священник и шаман переглянулись. Потом посмотрели на меня. Потом на Грраша, который стоял рядом и с интересом наблюдал за дискуссией.

— Она может, — подтвердил Грраш. — Я свидетель.

После этого споры прекратились.

Человеческий обряд прошел быстро и трогательно. Отец Бенедикт прочитал молитву, осенил нас знамением и даже прослезился, когда произносил слова о «любви, которая не знает границ». Шаман стоял в стороне, скрестив руки на груди, и ждал своей очереди. По его лицу блуждала скептическая усмешка, но, когда священник закончил, он вежливо кивнул и сказал: «Неплохо. Для человеческого обряда».

Степной обряд был… другим.

Шаман велел нам встать лицом друг к другу и взяться за руки. Потом извлек откуда-то из складок одеяния маленький ритуальный нож — костяной, с резной рукоятью.

— Левые ладони, — скомандовал он.

Я протянула руку. Грраш — тоже. Шаман сделал крошечный надрез на моей ладони, потом — на его. Смешал кровь, соединил наши руки и начал читать заклинание на старостепном. Его голос взлетал и падал, и слова были древними, гортанными, но в них слышалась музыка — та самая, которую я впервые услышала в библиотеке, когда Грраш читал эпос о любви и степных цветах.

Потом шаман замолчал и посыпал наши соединенные руки какой-то смесью из трав и произнес:

— Духи услышали. Союз скреплен. Теперь вы — одна кровь.

— Вот и всё, — прошептал Грраш, глядя на меня. — Теперь ты моя жена.

— А ты мой муж.

Мы рассмеялись, не разнимая рук. Шаман покачал головой и пробормотал что-то о «странных людях и еще более странных орках».

А потом настало время подарков.

Гости дарили нам кто что мог: полотенца, горшки, расшитые скатерти. Трактирщик преподнес годовой запас медовухи. Староста — именной сертификат на бесплатную муку с деревенской мельницы. Кузнец (тот самый, которого я ударила сковородой) вручил нам новую сковороду — чугунную, тяжелую, с надписью «Для защиты семейного очага».

— Это чтобы у вас всегда была под рукой, — сказал он, потирая затылок. — В хозяйстве пригодится. И для защиты. Я знаю, о чем говорю.

Я приняла сковороду с достоинством.

— Благодарю. Обещаю использовать только в мирных целях.

— В мирных целях она тоже хорошо работает, — заметил Грраш. — Я проверял. На керамике.

И тут он взял слово.

— У меня тоже есть подарок, — сказал он, и все затихли. — Невесте. Или, точнее, уже жене.

Он извлек из кармана небольшой футляр — темно-синий, с серебряной застежкой. Открыл его. Внутри, на бархатной подушечке, лежали очки.

Это были не те очки, что разбились во время нападения. Эти были новыми — тонкая золотая оправа, чуть затемненные стекла, изящные дужки. Почти такие же, как те, что он носил раньше. Но не совсем.

— Это мои очки, — сказал Грраш. — То есть это копия моих очков. Я заказал их специально.

Я взяла футляр дрожащими руками.

— Но у меня хорошее зрение. Зачем мне…

— Это не для того, чтобы лучше видеть. — Он помолчал, подбирая слова. — В моей культуре есть обычай. Когда воин берет жену, он дарит ей часть своего снаряжения. Меч, или щит, или шлем. Это символ доверия. Символ того, что он вверяет ей свою жизнь.

Он взял очки из футляра и осторожно надел их на меня.

— Я не воин. У меня нет меча и нет щита. Но у меня есть очки. Я смотрю на мир сквозь них. Я вижу сквозь них законы, параграфы, факты. И теперь я хочу, чтобы ты тоже смотрела на мир моими глазами. Иногда. Когда захочешь меня понять.

Я поднесла руку к очкам. Стекла были чуть затемненными — мир сквозь них казался мягче, спокойнее, словно приглушенным. Или, может быть, это слезы застилали мне глаза.

— Они тебе идут, — сказал Грраш.

— Я похожа на бюрократа?

— Ты похожа на мою жену. Этого достаточно.

Я сняла очки, аккуратно убрала их в футляр и спрятала в карман платья. Потом обняла его — крепко, насколько хватало сил.

— Это лучший подарок, — прошептала я ему на ухо. — Лучше, чем сковорода.

— Сковорода тоже хорошая. Но очки практичнее.

— Конечно. Они же не бьют по голове.

— Зато они позволяют читать мелкий шрифт. Это тоже своего рода оружие.

Я рассмеялась и отстранилась. А потом пришло время тостов.

Говорили многие. Староста сказал речь о «культурной интеграции» и о том, что Сухие Камни теперь войдут в историю. Трактирщик пожелал нам «столько детей, сколько листьев на дубе». Уна всхлипнула и сказала, что «лучшей госпожи у нее никогда не было, а орк — так вообще золото». Грраш произнес короткий тост, состоявший ровно из одного параграфа — того самого, первого, о семье как высшей ценности.

А потом встала я.

— Говорят, орки — варвары, — начала я, обводя взглядом гостей. — Говорят, что они дикие, грубые, жестокие. Что они едят сырое мясо и спят на шкурах. Я тоже так думала. Пока не встретила одного конкретного орка.

Я посмотрела на Грраша. Он сидел за столом, поправляя новые очки, точно такие же, как те, что лежали в футляре у меня в кармане.

— И знаете, что я обнаружила? — продолжала я. — Что орки действительно варвары. Но не потому, что они едят сырое мясо. А потому, что они едят керамические тарелки. Вместе с пирогом. Потому что «керамика богата минералами».

По толпе пробежал смешок. Грраш улыбнулся.

— И еще я обнаружила, что орки — варвары, потому что они бросают в своих невест канцелярские кнопки. В учебных целях. Чтобы научить их заполнять исковые заявления под давлением.

Смех стал громче.

— Но самый страшный варвар, — сказала я, — это не тот, кто ест тарелки. И не тот, кто бросает кнопки. Самый страшный варвар — это бюрократ, который заставил меня заполнить декларацию о доходах, прежде чем поцеловать!

Грянул хохот. Грраш смеялся вместе со всеми — тем самым горловым смехом, который я так любила.

— Так что да, — закончила я, поднимая кружку с медовухой, — орки — варвары. Но я люблю одного конкретного варвара. И буду любить его до конца своих дней. Даже если он заставит меня заполнить еще тысячу деклараций.

— Декларация была одна, — заметил Грраш. — И ты заполнила ее с ошибками.

— Я знаю. Но ты всё равно на мне женился.

— Потому что любовь не подчиняется параграфам.

— За это и выпьем!

Мы выпили. А потом Грраш встал, взял меня за руку и сказал:

— А теперь салют, — объявил Грраш, и в его голосе мне послышалось плохо скрытое торжество.

— Какой салют? — Я недоверчиво прищурилась.

— Свадебный. Степная традиция.

Старый орк с ритуальными шрамами на лице выступил вперёд. В руках у него был не ящик с порохом, а небольшой кожаный мешочек, расшитый бисером и перьями. Шаман развязал его и бережно высыпал на ладонь горсть семян. Они были крошечные, тёмные, но внутри каждого пульсировала едва заметная алая искра, словно тлеющий уголёк.

— Это не простые семена, — пояснил Грраш, заметив мой недоумённый взгляд. — Это «Огненные слёзы». Редкое степное растение. В обычных условиях оно цветёт раз в десять лет, и его цветение длится всего одну ночь. Но с правильным катализатором...

— Каким катализатором? — перебила я, уже предчувствуя ответ.

— «Ускоритель роста-5», — невозмутимо произнёс он, поправляя очки. — Тот самый, что ты пыталась провезти через таможню. Я конфисковал остатки со склада Ратмира, переработал и добавил стабилизатор. Получилось безопасно. Почти.

— Почти?! — Я возмущённо всплеснула руками. — Ты сделал свадебный салют из контрабандных удобрений?

— Это рационально, — пожал плечами Грраш. — Вещества всё равно подлежали утилизации. А так — и утилизация, и красивый финал. Двойная польза.

Я хотела возразить, но шаман уже начал ритуал. Он поднял руку к небу и запел — низко, гортанно, на старостепном. Семена на его ладони задрожали, налились алым светом, а затем одно за другим взмыли в воздух.

Это было не похоже на обычный фейерверк. Семена поднимались медленно, словно нехотя, оставляя за собой тонкие светящиеся нити. На высоте птичьего полёта они лопались — беззвучно, но ослепительно ярко, — и из каждого распускался огромный призрачный цветок. Алые лепестки, золотые тычинки, серебристая пыльца, медленно оседающая на землю. Небо над поместьем Варг расцвело, как степная долина после дождя.

Гости ахнули. Дети завизжали от восторга. Госпожа Тисса, забыв о своих страхах, захлопала в ладоши. А я стояла, запрокинув голову, и не могла отвести взгляд от этой рукотворной магии.

— Они похожи на «Степную кровь», — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Я знал, что тебе понравится, — тихо ответил Грраш, обнимая меня за плечи. — Это тоже своего рода «Степная кровь». Только выращенная на удобрениях, которые ты так отчаянно везла через границу. Полный круг, не находишь?

Я рассмеялась сквозь слёзы и уткнулась лицом в его плечо. Полный круг. Действительно. Всё, что началось с контрабанды и таможни, закончилось здесь — светом, магией и любовью.

А небо над нами всё цвело и цвело, рассыпая на землю серебристую пыльцу, и где-то в вышине распускались всё новые и новые огненные цветы — такие же упрямые и прекрасные, как наша с Гррашем история.

* Епитрахиль — это главная принадлежность богослужебного облачения православного священника и епископа, представляющая собой длинную ленту, которая огибает шею и двумя концами спускается на грудь.

Год спустя

Аудитория номер три в Академии Магии и Права Степного Ханства была моей любимой.

Не потому, что она была самой большой или самой красивой, а как раз наоборот. Это была старая аудитория в восточном крыле, с высокими стрельчатыми окнами, выходящими на университетский парк, с потемневшими от времени дубовыми панелями на стенах и с особым, ни с чем не сравнимым запахом: старая бумага, мел, нагретое солнцем дерево и едва уловимый аромат магии — той самой, что просачивалась сквозь стены из лабораторий этажом выше. Здесь было уютно, как в библиотеке моего поместья. Здесь мне дышалось легко.

Я стояла у кафедры и перебирала конспекты. За окном бушевал октябрь — точь-в-точь как год назад, когда всё началось. Золотые листья кружились в воздухе, залетали в открытую форточку и ложились на подоконник. Солнце, уже низкое, по-осеннему бледное, заливало аудиторию мягким светом. Скоро зима. Скоро первый снег. А пока — лекция.

Студенты постепенно заполняли ряды. Их было около тридцати — молодые люди и орки, несколько полукровок, две девушки из Южного Предела в ярких платках. Академия Магии и Права была одним из первых учебных заведений, где люди и орки учились вместе. Инициатива принадлежала лично судье Гурхану, и он приложил немало усилий, чтобы пробить ее через Канцелярию. «Если мы хотим мира, — говорил он на заседании попечительского совета, — мы должны учиться вместе. Враг, с которым ты делишь парту, перестает быть врагом».

Я не присутствовала на том заседании, но Грраш пересказал мне его слово в слово. У него вообще была отличная память на заседания.

— Добрый день, — произнесла я, когда часы на башне пробили два. Студенты затихли. — Сегодня у нас последняя лекция по курсу «Аграрная магия и налоговые вычеты». Прошу любить и жаловать.

По рядам пробежал сдержанный смешок. Курс действительно назывался именно так, и название это придумала я сама. Когда мне предложили преподавать в Академии — а предложение это, надо сказать, было таким же неожиданным, как и всё, что случалось со мной в последний год, — я долго думала, какой именно предмет я могла бы вести. Боевая магия? Нет, я не боевой маг. Целительство? Слишком узко. История магии? Слишком скучно.

А потом Грраш, как всегда, всё решил за меня. «Ты — потомственная ведьма с уклоном в аграрную магию, — сказал он, поправляя очки. — Ты разбираешься в удобрениях, в севообороте, в магических растениях. И ты, что немаловажно, умеешь заполнять налоговые декларации. С ошибками, но умеешь. Это уникальная комбинация навыков».

Так родился курс «Аграрная магия и налоговые вычеты». И, к моему величайшему удивлению, он стал одним из самых популярных в Академии.

— Итак, — продолжала я, раскладывая на кафедре диаграммы, — тема сегодняшней лекции: «Правовые аспекты использования магических удобрений в приграничных зонах». Подпункты: лицензирование, сертификация и, разумеется, налоги. Кто помнит, какой параграф регулирует ввоз органических магических реактивов на территорию Степи?

Лес рук. Я обвела взглядом аудиторию и выбрала девушку с первой парты — серьезную, с толстой косой и в очках, очень похожую на меня десять лет назад.

— Параграф сто тридцать седьмой Торгового уложения, — четко ответила она. — «Ограничения на ввоз магических веществ органического происхождения». Подпункт «б»: ввоз разрешен только при наличии лицензии, выданной Степной Канцелярией.

— Верно. Садитесь. — Я повернулась к доске и начала писать мелом. — А теперь скажите мне: что будет, если некто попытается ввезти «Ускоритель роста-5» без лицензии, под видом подарочного набора травницы?

По аудитории снова пробежал смех, но уже громче. Эта история стала в Академии чем-то вроде легенды. Студенты обожали слушать о том, как их профессор когда-то подожгла таможенный пост и сбежала в клубах дыма.

— Его арестуют, — сказал парень со второго ряда. — И посадят.

— Необязательно. — Я нарисовала на доске схему. — Согласно тому же параграфу, если нарушитель сотрудничает со следствием и помогает раскрыть более крупное преступление, ему может быть предоставлена амнистия. Это называется «сделка со следствием». Запомните этот термин. Он может вам пригодиться.

Я продолжала лекцию, переходя от одного пункта к другому. Рассказывала о классификации магических растений. О том, как правильно оформлять фитосанитарные сертификаты. О том, чем отличается легальное удобрение от контрабандного — по запаху, по цвету, по магическому следу. Студенты записывали, задавали вопросы, смеялись моим шуткам. Время летело незаметно.

А в заднем ряду спал Грраш.

Я заметила его еще в начале лекции — он вошел тихо, стараясь не привлекать внимания, и сел на последнюю скамью. На нем была профессорская мантия — темно-синяя, с серебряным шитьем по вороту, — и новые очки. Он занимал должность декана факультета Правопорядка уже полгода и, надо сказать, справлялся блестяще. Но сегодня, видимо, у него была бессонная ночь — какое-то расследование, какой-то запутанный случай с подделкой лицензий, — и теперь он спал, привалившись плечом к стене, и тихонько посапывал.

Студенты косились на него и переглядывались. Я сделала вид, что ничего не замечаю.

— Итак, — сказала я, заканчивая тему, — мы подошли к самому интересному. Налоговые вычеты. Кто скажет, на какой вычет может претендовать фермер, использующий сертифицированные магические удобрения?

Лес рук. Я уже собиралась вызвать очередного студента, когда девушка с первой парты — та самая, в очках, — подняла руку не для ответа.

— Профессор Варг-сын-Таррака, — сказала она, и в ее голосе звучало любопытство пополам с робостью, — можно личный вопрос?

Я отложила мел и повернулась к ней.

— Личный вопрос не относится к теме лекции. Но я сегодня добрая. Спрашивайте.

Девушка замялась, покосилась на задний ряд, где спал Грраш, и выпалила:

— А правда, что вы его силой захватили? Ну, декана Грраша? По Старому Закону? Нам на факультете рассказывали, что это была легендарная история, но никто не знает подробностей!

По аудитории пронесся шепот. Студенты оживились. Даже те, что дремали на задних рядах, проснулись. Я вздохнула. Этого вопроса мне задавали каждый семестр, и каждый семестр я отвечала на него по-разному.

— Ну, — сказала я, беря со стола кусочек мела и взвешивая его в руке, — хотите знать правду?

— Да! — хором ответила аудитория.

— Тогда смотрите.

Я размахнулась и метнула мелок в задний ряд. Он пролетел через всю аудиторию, описывая изящную дугу, и устремился прямо к спящему декану.

Грраш поймал его во сне.

Честное слово. Его глаза даже не открылись. Просто его рука взметнулась вверх, пальцы сомкнулись на мелке, и он издал низкий, утробный рык — тот самый, от которого у студентов-первокурсников тряслись поджилки. Потом он медленно открыл глаза, посмотрел на мелок в своей руке, потом на меня, потом на притихших студентов. И произнес:

— Взаимовыгодное партнерство. Согласно пункту семь-б Семейного Кодекса Степи.

Аудитория взорвалась смехом. Я стояла у кафедры, скрестив руки на груди, и смотрела, как Грраш потягивается, поправляет очки и с достоинством, словно ничего не произошло, усаживается ровнее.

— Пункт семь-б, — повторила я, когда смех стих. — «Взаимовыгодное партнерство, заключенное между представителями различных рас, приравнивается к браку по всем юридическим аспектам, если иное не оговорено сторонами». Я знаю этот пункт наизусть. Мой муж заставил меня выучить его в нашу первую брачную ночь.

— Я не заставлял, — возразил Грраш с заднего ряда. — Я предложил. Это разные вещи.

— Ты принес учебник и сказал: «Пока не выучишь, спать не ложись».

— Это был не учебник. Это был краткий справочник. Всего триста страниц.

— Триста страниц — это не краткий справочник!

— Для Степного Кодекса — краткий.

Студенты снова засмеялись. Я покачала головой и повернулась к доске.

— Вот видите, — сказала я, — это и есть главный урок моего курса. Брак с орком — это не романтика. Это постоянная готовность к словесной перепалке. И к метанию мелка. А также к тому, что ваш муж будет цитировать параграфы даже во сне.

— Я не цитировал во сне, — заметил Грраш.

— Ты рычал.

— Это был не рык. Это было напоминание. О пункте семь-б.

— Вот именно. — Я обвела аудиторию взглядом. — Так что, если кто-то из вас подумывает о браке с орком, то сто раз подумайте. Это навсегда. И это очень, очень утомительно…

Я сделала паузу. Студенты затаили дыхание.

— И это лучшее, что может с вами случиться, — закончила я. — Лекция окончена. Задание на следующий семестр: прочитать параграфы с первого по пятидесятый Степного Кодекса о семье и браке. И да, среди них тоже есть пункт семь-б.

Студенты начали собирать вещи, переговариваясь и смеясь. Девушка в очках задержалась у кафедры.

— Профессор, — тихо сказала она, — а что на самом деле было? С силовым захватом?

Я наклонилась к ней и сказала вполголоса:

— Я порвала брачный контракт на тысячу страниц. Прямо у него на глазах. И сказала: «Я тебя краду по Старому Закону. Силовой захват, видел?».

Глаза девушки расширились.

— И что он?

— Он улыбнулся и сказал: «Согласно параграфу первому, семья есть высшая ценность». И с тех пор мы вместе.

Девушка улыбнулась, поправила очки и убежала догонять однокурсников.

Я подошла к заднему ряду. Грраш всё еще сидел на скамье, перебирая какие-то бумаги. Его мантия была помята после сна, очки съехали на нос, но вид у него был абсолютно довольный.

— Ты опоздал на лекцию, — сказала я, садясь рядом.

— Я пришел вовремя.

— Ты спал.

— Я слушал с закрытыми глазами. Это эффективный метод усвоения информации. Согласно…

— Грраш.

— Да?

— Я люблю тебя.

Он отложил бумаги и посмотрел на меня. Солнце из окна падало на его лицо, и в его серых глазах плясали золотые искорки. Без очков он выглядел моложе. Или, может быть, это любовь делала его моложе. Я не знала. Но мне нравилось на него смотреть.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Согласно пункту пятьсот шестьдесят восьмому устного контракта.

— Тому самому? О поцелуях?

— Тому самому.

Я наклонилась и поцеловала его. Быстро, легко, потому что мы были в аудитории, и в любой момент мог войти кто-то из студентов. Но даже короткий поцелуй с ним был лучше, чем самый долгий поцелуй с кем-либо еще.

— Домой? — спросила я.

— Домой.

Мы вышли из аудитории и пошли по коридору — мимо лабораторий, мимо библиотеки, мимо кабинета ректора. Студенты кланялись нам, и я отвечала кивками. Грраш шагал рядом — всё такой же прямой, всё такой же невозмутимый, — и его мантия развевалась за спиной.

За окнами кружились октябрьские листья. Где-то вдалеке били часы на башне. Где-то в степи, наверное, гнали отары овец, и пастухи пели свои бесконечные песни. А мы шли домой — в то самое поместье, которое когда-то чуть не потеряли, а теперь называли своим.

И это был самый счастливый момент моей жизни. Пока что.

Потому что я знала: завтра будет еще один. И послезавтра. И через год. И через десять лет.

Согласно всем законам. И без них.