© Санаев А., текст, 2026
© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026
© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2026
Эта книга для вас и ваших детей. События в ней описаны ровно так, как я рассказываю о них своим детям-школьникам, – ну а раз они получают от неё удовольствие, значит, и другим подросткам она тоже, как они сами выражаются, «зайдёт».
Да и писать эту книгу было настоящим наслаждением. Мне было приятно вспомнить наше беззаботное школьное житьё на рубеже 1980-х и 1990-х годов, когда времени было навалом, а проблем, как и денег, – совсем никаких. Пусть и те мои сверстники, чьё взросление пришлось на последние годы Советского Союза, тоже улыбнутся, вспомнив себя, свою школу, друзей, одноклассников и учителей. Сегодня мы живём в другой стране и совсем иной жизнью, но нам, взрослым, иногда стоит оглянуться назад и улыбнуться той удивительной и неповторимой атмосфере последнего советского детства.
Это было уникальное время между двумя эпохами в жизни нашей страны. Время какого-то напряжённого, предгрозового спокойствия перед сменой исторических вех. Завершилась афганская война, ветшала экономика нашей страны, на центральных площадях городов СССР ревели бурные демократические митинги, готовящие крушение всей советской системы жизни. А наша жизнь была безмятежной, стабильной и размеренной, и никто из нас не беспокоился о том, что будет завтра, потому что и так было ясно: завтра будет только лето, и только его и стоит ждать. Наши родители всегда уходили из дома в восемь утра, а приходили в семь вечера. Мы, как и миллионы советских детей, ели на завтрак яичницу с колбасой, а на ужин котлеты с картошкой или с макаронами. Мы носили одинаковую школьную форму, одинаковые пионерские галстуки, осенние куртки и зимние пихоры, играли в одинаковые игрушки и катались на одних и тех же велосипедах. Одинаково жили все, и для нас это было совершенно нормальным.
Это было время абсолютной безмятежности в родительских душах, когда даже второклассники своим ходом добирались из дома до школы и обратно с ранцем за спиной и мешком со сменкой в руке – незаменимым оружием для коротких яростных битв в раздевалке. Никто не мучил нас дополнительными занятиями по китайскому языку, театральными студиями, курсами раннего развития и репетиторами, не нанимал нам ни нянь, ни гувернанток, не подвозил нас на встречу с друзьями на машине и не волновался за нашу судьбу на улицах города. За нашим досугом вообще никто не следил, если выполнялась наша священная семейная обязанность: покупка в ближайшем районном гастрономе двух батонов хлеба по 25 копеек (плюс половинка чёрного) и трёх пакетов молока по 36 копеек. После выполнения этого ритуала весь день мы были предоставлены сами себе, возвращаясь домой разве что по причине острого голода. Всё, что у нас было, – это друзья и увлечения, и именно к ним мы спешили, наскоро сделав ежедневные уроки по формуле «два упражнения по русскому, три номера по математике, остальное завтра спишу у кого-нибудь».
И нам казалось, что так будет всегда.
Но внешняя стабильность жизни прекрасно дополнялась внутренним вулканом подростковых страстей. Жизнь состояла из ежедневных чудесных приключений, которые в отсутствие смартфонов и соцсетей придумывали себе мы сами. Правда ли, что в подвале заброшенного дома возле Терлецкого парка живут инопланетяне? Как доехать до Люберец, где, по словам чьего-то приятеля, якобы продают по 8 копеек невиданное на свете мороженое розового цвета? Кто кого любит из девочек в нашем 6-м «А» и кого бы полюбить нам самим, чтобы время на уроках не тянулось так мучительно? Наши дни были наполнены интереснейшими путешествиями по району и переплетениями человеческих отношений с одноклассниками и одноклассницами, в которые изредка вплетались родители, учителя, завуч по учебной части, друзья по двору или старшеклассники, казавшиеся нам существами из иного мира. В нашей вселенной единица по английскому или вызов родителей в школу по поводу возмутительного поведения в столовке были существенно меньшими потрясениями, чем тектонические новости о том, что Колпакова влюбилась в Раковецкого, а Рудаков пригласил Кабанову в кино. Таких мегасобытий вокруг нас всегда было предостаточно, и я расскажу только о самых ярких из них.
Своё графоманское вдохновение я черпал из книг трёх авторов, которых больше всего любил в своей юности. Все они писали о жизни подростков, живших в разных странах и в разные эпохи, но очень схожи по своему тёплому, ностальгическому отношению к детству. Это «Моя семья и другие звери» Джеральда Даррелла, «Дорога уходит в даль» Александры Бруштейн, а также повести Анатолия Алексина. Если что-то из этого вы читали и вам понравилось, будьте уверены: моя книга тоже доставит вам несколько приятных минут. Собственно, ради этого она и написана.
Всё началось с того, что мой лучший друг Чельцов решил влюбиться в Мышкину.
Мы оба хорошо знали, что сделал он это прежде всего со скуки. Лето только что закончилось, мы перешли в шестой класс, и первое любопытство от новых предметов – биологии, географии, древней истории – довольно быстро сменилось горьким разочарованием. Выяснилось, что их тоже надо учить: делать какие-то бессмысленные домашние задания, рисовать контурные карты, зубрить даты греко-персидских войн и прочую ненужную ерунду. Стало ясно, что с этим всем надо что-то делать, иначе мы не доживём даже до осенних каникул.
В тот день мы с Чельцовым сидели за соседними партами (за один стол нас давно уже не сажали, помня об истории с чернильницей-невыливайкой, о которой мне просто больно вспоминать) и влюбляться ни в кого не собирались. Через его соседку Сидорину мы перекидывались записками о том, что же нам такое изобрести, чтобы дотянуть до следующего лета было возможно. Мышкина сидела позади меня, и, когда зависть от нашего веселья стала ей невыносима, она громким шёпотом произнесла:
– Санаев! Может, хватит?
Чем и решила свою судьбу.
Честно говоря, лично мне Мышкина никогда не нравилась. Во втором и третьем классах я был влюблён в её подругу Ирку Тартаковскую, ангельское создание с гладко зачёсанными русыми волосами, миндалевидными глазами и низким грудным голосом, который будет звучать у меня в ушах до конца дней. Но Тартаковская съехала на новую квартиру куда-то на Цветной бульвар, подарив мне на прощание переливающийся заграничный карманный календарик, и я потерял её во всех смыслах. После отъезда подруги звание самой симпатичной девочки в классе автоматически перешло к Насте Мышкиной, но мне, в отличие от остальных парней, она была как-то не очень интересна. Во-первых, Мышкина казалась мне чересчур стеснительной: при общении с мальчиками она могла либо преглупо хихикать в кулак, либо незатейливо обзываться, и нормальной коммуникации с ней всё равно никогда бы не получилось. Во-вторых, хоть внешне она была в целом ничего, даже несмотря на ярко выраженную лопоухость, но сравнения с Тартаковской не выдерживала никакого, и уже одно это не могло мне позволить иметь на неё какие-либо виды.
У Лёхи Чельцова таких принципиальных нравственных ограничений не было. У него их вообще было немного: он жил легко и был готов на любые приключения, которые позволили бы скрасить бесконечные сорокаминутные школьные пытки. В ранней молодости Чельцов снимался в кино и однажды под это дело отпросился из школы чуть ли не на целый год: ему дали главную роль в каком-то детском фильме. В школу он вернулся настоящей кинозвездой, и хотя сам никогда не кичился своей популярностью, но привычки к весёлому образу жизни утратить уже не смог и к учебной успеваемости относился весьма легкомысленно.
На этой почве мы и сошлись. В начале третьего класса я как раз искал себе нового лучшего друга, готового на приключения в режиме двадцати четырёх часов в сутки, а Чельцов после возвращения в школу тоже был не прочь подружиться с кем-нибудь, у кого, как выражалась наша классная руководительница Тамара Михайловна, «голова не так пришита». Мы нашли друг друга мгновенно.
К тому же выяснилось, что мы с Чельцовым рядом живём – каких-нибудь пять остановок на троллейбусе в Москве за расстояние не считаются. Очень скоро мы принялись за различные проделки – в школе и за её пределами, и границ для нас в этом занятии не существовало.
Поэтому идея влюбиться ему пришлась вполне по вкусу: она могла как-то разнообразить наш повседневный быт от звонка до звонка, от раздевалки до раздевалки. Конечно, на большой перемене он немного поартачился, уговаривая меня выбрать жертвой вместо Мышкиной свою соседку Сидорину – она и сидит ближе, и не краснеет как рак, если у неё банальный циркуль попросишь на уроке. Но в конце концов согласился с моим аргументом, что это будет слишком просто: как-то раз, когда Сидорина забыла дома свою тетрадь по русскому, он щедро вырвал из своей тетрадки листочек и дал ей, после чего она была уже практически у него в кармане (не тетрадка, конечно, а Сидорина).
– Мышкина так Мышкина, – глубокомысленно заявил Чельцов, следя глазами за тем, как наши одноклассники режутся во вкладыши от жвачек на подоконнике школьной рекреации. Сам Чельцов хлопать вкладыши умел плохо и уже продулся до такой степени, что ему было всё равно, Мышкина или кто другой. Сам объект его новой пылкой страсти прогуливался со своей подругой Яндугановой невдалеке от нашей компании и о своей судьбе всё ещё не догадывался.
Так началась эта история, и ни я, ни мой друг Чельцов, ни Мышкина с Яндугановой, ни кто-либо другой из нашего 6-го «А» – да что там, из всей нашей английской спецшколы не мог даже представить, какие удивительные приключения ждут нас на пути к сердцу нашей одноклассницы.
Диспозиция родилась тем же вечером, когда мы сидели у Чельцова дома и хрустели «Московской картошкой», купленной в киоске на последние двадцать пять копеек, завалявшиеся у меня в кармане куртки. Чельцов сидел на диване, а я расхаживал по комнате и изобретал стратегию нашего нового начинания, которое нам обоим казалось настолько увлекательным, что мы даже домашку решили не делать. В углу комнаты сиротливо валялась болоньевая сумка с теннисной ракеткой: ради такого важного дела я решил в который раз прогулять свою тренировку по теннису.
– Любовь надо планировать, Чельцов, – говорил я, похрустывая картохой (иноземного слова «чипсы» мы тогда не знали), – а не бросаться в неё очертя голову. Только тогда она будет взаимной и потому счастливой, на всю жизнь. Ты ж помнишь, что было, когда в меня влюбилась Астафьева?
Чельцов помнил. Марина Астафьева любила меня со второго класса, потому что я сидел рядом с ней за партой и периодически со скуки веселил её какими-нибудь безобидными выходками. Но в четвёртом нас рассадили, и Астафьеву вдруг переклинило. Она принялась написывать мне любовные записки, бомбила телефонными звонками и угрожающе звала в гости. Портить с ней отношения не хотелось, поскольку она была ценным ресурсом для списывания домашних заданий, но в гостях у неё мне всякий раз было тягостно. Бабушка Астафьевой мучила меня бесчисленными вопросами о том, кто мои родители и как мы живём, а проклятый пудель под столом постоянно норовил наброситься на мою ногу, мастерски уворачиваясь от ответных ударов. В итоге я стал брать с собой в гости Чельцова, чтобы он своим придурковатым поведением немного сбил с моей подруги страсть. В такой обстановке у нашей с Астафьевой любви не осталось никаких шансов, но она этого не понимала и отстала в итоге только с наступлением лета – которое, как известно, стирает из головы школьника всё былое.
– Ну а как? – спросил Чельцов. – Что мне, в любви ей не признаваться?
– Ни в коем случае! – Я отнял у него пакет с остатками картошки и высыпал их себе в рот. – Твоя главная задача – чтобы Мышкина вообще не узнала о твоих чувствах. Более того, она должна думать, что ты к ней безразличен.
Выражение лица Чельцова вполне соответствовало задаче.
– Так а как же она узнает, что я влюблён-то в неё? Ты, Санаев, совсем того, похоже.
– Ну… – Я помялся, потому что сам не очень понимал предложенную стратегию. – Ты относись к ней вежливо, по-доброму так, ивто же время с достоинством. А про то, что ты её любишь, ей может сказать, к примеру, кто-нибудь другой. Например, Сафроненко…
В тот вечер мы придумали ещё с десяток планов, один хитроумнее другого, трижды звонили Сафроненко, который так и не понял, чего от него хотят, и в конце концов решили, что Чельцов должен сделать первый шаг настоящего мужчины, а именно, под каким-нибудь благовидным предлогом отправиться к Мышкиной домой.
Определив для себя эту задачу-максимум, мы до поры выкинули несчастную Мышкину из головы и принялись сортировать вкладыши от жвачек, чтобы назавтра взять реванш у наших более удачливых оппонентов по этой азартной, но короткой игре, так хорошо подходящей десятиминутным школьным переменам.
Через пару дней мы снова что-то прогуливали, слоняясь по улицам микрорайона и пиная осенние листья, и я вспомнил про наш хитроумный план.
– Нельзя откладывать! – закричал я. – Ты должен быть у неё уже сегодня!
– Завтра контроша по английскому, – гробовым голосом откликнулся Чельцов, бросая мне прямо в лицо то, что я всеми силами старался позабыть.
– Ну и что, – не успокаивался я. – Вот и скажи ей, что хотел бы посоветоваться с ней по поводу какого-нибудь Present Perfect. Потому что это ведь хрен пойми что: вроде время настоящее, а переводится на русский прошедшим.
Легенда получалась вполне правдоподобная, потому что Чельцову английский давался неважно. Наш класс уже год потешался над тем, как в ходе очередной проверки знаний Чельцов при переводе предложения
– Санаев, быстро: как переводится
–
– «Пошли, друзья! – на весь класс заорал Чельцов. – Мировая нора перед нами!»
Подождав, пока уляжется хохот, Татьяна Николаевна тогда согласилась, что с философской точки зрения мир – это всего лишь большая нора, но трояк с двумя минусами Чельцов всё равно огрёб, потом огрёб ещё и ремня от своего деспотичного папы, и историю эту вспоминать не любил.
Весь класс прекрасно знал о чельцовских успехах в английском, и даже Мышкина должна была об этом помнить, так что естественность такого повода для звонка была нам обеспечена.
Сказано – сделано. В то время мы никогда и ничего не планировали на завтра: во-первых, неизвестно, что там завтра случится, ведь завтра – это очень далеко, а во-вторых, любые планы не терпелось воплотить сегодня, не откладывая. Я напомнил Чельцову древнюю немецкую пословицу, которую моя бабушка невесть как сберегла из своей постреволюционной юности и вечно цитировала: «Завтра, завтра, не сегодня, так ленивцы говорят». Возразить ему на эту вселенскую истину оказалось нечем, поэтому мы отправились к ближайшему телефону-автомату, выпросили у какой-то проходившей мимо тётки две копейки («срочно позвонить больной маме») и срочно позвонили Насте Мышкиной.
Надо сказать, что всё прошло для первого раза достаточно слаженно. Мышкина была несколько ошарашена и наверняка густо покраснела, но через телефон этого видно не было. Зато Чельцов дважды назвал её «Настя», что в школе было совершенно не принято, и для неё это, вероятно, прозвучало небывалой нежностью, так что она весьма быстро согласилась, чтобы он приехал к ней с целью совместно подготовиться к контрольной по инглишу.
Разумеется, от такой удачи у него отшибло мозг, и он повесил трубку, забыв сообщить своей новой пассии небольшую деталь: с ним вместе приеду я. Но мы решили, что перезванивать второй раз не стоит, а то она, чего доброго, передумает, и вообще все девчонки любят сюрпризы. Некоторое время мы потратили на обсуждение того, что привезти ей в качестве подарка, но денег у нас было ровно ноль, хрустящую картошку мы съели, а в киоске нам грубо отказались дать в долг даже жевательную резинку «Кофейная». В конце концов мы набрали под каким-то клёном жёлтых листьев и сделали из них подобие букета, который, как счёл Чельцов, вполне достоин того, чтобы поставить его в вазу, и будет красиво.
Пока мы занимались подготовительной работой, прошло ещё часа два, и только потом кто-то из нас вспомнил про Мышкину. Так что заявились мы к ней, когда уже смеркалось, и начисто забыли про английский язык и его странную систему глагольных времён.
Мышкина открыла нам дверь бледная и испуганная. Она явно была всё это время на нервах от ожидания, а увидев нас вдвоём, и вовсе растерялась. Но про английский язык она тоже не вспоминала, так что всё началось хорошо.
В тот день главным открытием для нас было то, что Мышкина жила в квартире с целыми двумя бабушками. Учитывая опыт с Астафьевой, мне показалось это не самой многообещающей новостью, но на этот раз бабушки оказались вполне дружелюбными. Одна из них вообще никогда не выходила из своей комнаты, где царил полумрак и аромат каких-то благовоний, так что казалось, что входишь в пещеру седовласой средневековой колдуньи. Бабушка полулежала на большой кровати в дореволюционном наряде и смотрела на вас очень вдумчиво и серьёзно, так что возникало желание немедленно забиться куда-нибудь в угол. В этой комнате невольно хотелось говорить только шёпотом, и все так и делали – кроме самой бабушки, которая задавала вопросы чётко, ясно и хорошо поставленным голосом, обращаясь к нам «молодые люди». Отвечать на эти вопросы было мучительно страшно: всегда чувствовался риск, что ляпнешь что-нибудь не то, и бабушка (которую мы немедленно прозвали Грозной) уничтожит тебя каким-нибудь лучом из левого глаза. Но она реагировала на чепуху, которую мы несли, вполне благосклонно, оставаясь при этом без движения на своих бесчисленных подушках. В ином положении я никогда её не видел. Чельцов позже признавался мне, что неизменно испытывает благоговейный трепет при взаимодействии с Грозной бабушкой, и я, надо сказать, его понимал.
Вторая бабушка, напротив, была живой и непоседливой, в меру говорливой и добродушной – она получила кликуху Весёлая. Пока Мышкина краснела и подбирала слова, Весёлая бабушка молниеносно усадила нас пить чай с ватрушками, на которые Чельцов накинулся так, будто ему было сказано влюбиться не в Мышкину, а в ватрушки. Я больно пнул его под столом ногой и сделал страшные глаза, чтобы он не забыл следовать задуманному нами сценарию. Ведь, согласно первоначальному плану, ему полагалось сделать Мышкиной какой-нибудь комплимент. До этого мы сроду ничего подобного девчонкам не говорили, разве что «козырный ластик, дай попробовать», но это комплиментом никем не воспринималось. Трясясь в трамвае, мы придумали несколько вариантов комплимента, но «красивые глаза» Чельцов просто не мог произнести, а «клёвая причёска» не пригодилась, поскольку у Насти причёска была точно такая же, как всегда, – обычная коса.
– Главное, не говори ей, что у неё красивые уши! – хохотал я и теперь жалел об этом, потому что мы оба помимо воли постоянно смотрели на мышкинские уши, отчего и они, и их хозяйка наливались краской ещё больше.
– Отличные ватрухи! – в конце концов выпалил Чельцов и попал в точку, завоевав сердце если не Мышкиной, то Весёлой бабушки, что со стратегической точки зрения было не менее важно.
Именно поэтому, когда мы сожрали всю выпечку в доме и собрались уходить (абсолютно не затронув проблему Present Perfect в английском языке), обе наши собеседницы любезно проводили нас до двери, а бабуся ещё и предложила:
– Приходите ещё!
Мы пообещали, что непременно.
Проникла ли наша одноклассница в любовные планы Чельцова, мы так и не поняли. Но с того дня «поехать к Мышкиной» стало для нас излюбленным занятием в свободное время, которого у нас тогда было сколько угодно.
«Чем нам заняться» в те годы было основным экзистенциальным вопросом нашего с Чельцовым существования. Уроки заканчивались в час или два часа дня (во всяком случае, в те редкие дни, когда нам удавалось досидеть до конца и ничего не прогулять), домой после них идти не хотелось, а мир вокруг был полон всевозможных чудес, удивительных приключений и интересных людей. Однажды, к примеру, к нам на улице подошёл какой-то пацан нашего возраста и без предупреждения сказал:
– Ребят! Я знаю, где есть карбид. Пошли, покажу.
Мы ведать не ведали, что это за карбид такой, но моментально забыли о том, куда направлялись, и стремительно отправились изучать этот вопрос за нашим новым другом на какую-то строительную площадку в районе станции метро «Ждановская» (впоследствии её переименовали в «Выхино», поскольку, как объяснили мне старушки у подъезда, настоящая фамилия сталинского соратника Жданова была Выхин).
Карбид оказался легковоспламеняющимся веществом, который красочно взрывался, шипел и горел ярко-зелёным огнём. Достать его можно было только вдвоём или втроём, поскольку один должен был стоять «на шухере», а второй – прокрасться в бытовку строителей и похитить кусок карбида. Потому мы и понадобились нашему безвестному приятелю. Поход за карбидом включал в себя обязательные стадии поиска дыры в заборе, приближения ползком к месту хранения чудесного ресурса, томительного ожидания под грудой каких-нибудь шлакоблоков и неизбежный окрик «Эй, вы!», после которого все участники разбоя быстрее ветра мчались обратно к спасительной дыре. Если бы нас в этот момент видел наш физрук Анатолий Семёныч по прозвищу А, который упражнение по метанию мяча почему-то именовал «имитацией мяча», он мог бы нами гордиться: мы точно бежали быстрее брошенного мяча, имитируя его изо всех сил.
В тот день мы взрывали карбид в близлежащем дворе минут сорок, пока нас не прогнали жители соседнего дома, которым показалось, что у них под окнами идёт жестокий стрелковый бой. После этого мы расстались с нашим наводчиком лучшими друзьями, чтобы никогда больше не встретиться.
В другой раз лютой зимой мы с Чельцовым медленно бродили по дворам, пиная собственные мешки со сменной обувью, как вдруг наш взгляд наткнулся на нечто удивительное: стеклянную бутылочку из-под виски объёмом 0,15 литра, какие дают пассажирам в самолётах. То есть это я сейчас в курсе, где их такие дают, а тогда мы ничего о самолётах не знали. Видимо, кто-то выкинул её из окна на улицу. До этого мы никогда в жизни не видели таких маленьких бутылок и пройти мимо, разумеется, никак не могли. Бутылочка стала нашей добычей, но перед нами сразу же встал закономерный вопрос: что с ней теперь делать? По какой-то неведомой причине наша умственная работа по этому вопросу привела к неожиданному результату: мы решили наполнить эту бутылку бензином. Дальше наша фантазия не двинулась, потому что мы принялись думать, где этот бензин раздобыть, и спустя короткое время оказались на бензозаправке на Московской кольцевой дороге. Последовательно слив капли оставшегося топлива из всех колонок, мы вылили гораздо больше бензина себе на руки, лицо и одежду, так что из моих варежек можно было делать факелы, но успели наполнить бутылку раньше, чем нас оттуда попёрла суровая кассирша.
Важнейшая задача была выполнена, а вот куда девать бутылочку с бензином (тем более что крышки у нас не было), мы не знали. Нести её домой было как минимум рискованно: моя чувствительная сестра Алёнка, скорее всего, выставила бы меня из дома вместе с бутылкой и её запахом, а чельцовский отец наверняка взялся бы за ремень, потому что делал это по любому мельчайшему поводу. Оставался единственный выход: разумеется, горлышко бутылки нужно забить куском коры, после чего её следует оставить в дупле какого-нибудь дерева.
На счастье, Чельцов знал одно такое дерево в Терлецком парке, и мы, невзирая на двадцатиградусный мороз, направились прямиком туда. Шли мы долго. Иногда нам попадались дупла, но Чельцову они не нравились. Они казались ему какими-то ненадёжными. «Наше» дупло, по его словам, находилось на острове посреди замёрзшего пруда, что было лучше всего: ведь лёд скоро растает, и до бутылки уже никто не доберётся. Доберёмся ли до неё мы сами, вопрос не стоял. Уже в сумерках, преодолевая сугробы по пояс, мы добрели до острова на пруду и опустили бутылку с бензином в глубокое дупло старого тополя. Подозреваю, что сегодня, тридцать пять лет спустя, она по-прежнему спокойно там лежит. Мы никогда больше не вспоминали о ней. И хотя запах бензина весь остаток зимы стойко держался в моих варежках, в тот день мы были совершенно счастливы.
Легко понять, что походы к Мышкиной домой были прекрасным вариантом провести наши свободные часы хоть с каким-то смыслом, и мы стали пользоваться этой возможностью весьма часто. Иногда мы звонили предупредить её об этом, но чаще нет, потому что по телефону она могла начать протестовать, выдвигая какие-то слабые аргументы про необходимость штудировать внеклассное чтение по английскому или убираться в своей комнате. Мы решали, что влюблённого мужчину такие глупости не должны останавливать и что мужская сила заключается в том, чтобы «нет» превратить в «да», поэтому мы садились на трамвай или ещё чаще брели по трамвайным рельсам до самой улицы Братской, ведь трамваи в те годы ходили с большими перебоями.
Заставить нас свернуть с пути могло разве что кафе-мороженое, где, при наличии небольшой суммы денег, нам выдавали холодные железные миски на ножке с тремя шариками пломбира, посыпанными шоколадной стружкой, и по стакану лимонада. Именно в кафе-мороженом и родилась идея перейти к следующему этапу соблазнения Мышкиной. Родилась она довольно спонтанно и в общем-то из совершенно стороннего разговора:
– А знаешь, Санаев, – сказал Чельцов, глядя на потолок через пузырьки лимонада, – у меня есть дядя – настоящий алкоголик. Он пивную бутылку открывает глазом! И представь, умеет пить не глотая.
– Что за глупости! – лениво откликнулся я. – Про глаз ещё ладно, хотя это должен быть очень мощный глаз. Но никто не может пить не глотая.
– Вот он может. Ну он настоящий алконавт и настолько часто пьёт, что насобачился не глотать совсем.
Мы оба, не сговариваясь, отхлебнули лимонада и попробовали не сглотнуть: ничего не вышло.
– Я не знаю, как он это делает, – с досадой сказал я, откашливаясь.
– А я знаю, – парировал Чельцов, хотя ничего, конечно же, не знал. – Он берёт, запрокидывает голову и льёт водку прямо в горло, чтобы она не задерживалась во рту.
Сказано – сделано.
– Ну что, пошли теперь к Мышкиной? – едва отдышавшись от смеха, спросил Чельцов.
– Нет уж.
Какой-никакой, а опыт у меня и правда был. С самого начала учебного года я гулял с Аллой Шныряевой – новенькой в нашем классе, которая оказалась весёлым и хорошим попутчиком. Всякие там объятия и поцелуи нам тогда даже не приходили в голову, так что мы в основном гуляли по парку, ходили в кинотеатр «Саяны» либо сидели у неё дома и пинали балду, пользуясь отсутствием каких-либо бабушек. Последнему обстоятельству Чельцов сильно завидовал. На всякий случай он попытался сам пару раз заглянуть к Шныряевой, но я быстро растолковал ему, что его потуги бесперспективны и что безопаснее ему будет заняться Мышкиной. Собственно, моё стремление свести их двоих во многом и объяснялось некоторой ревностью. И хотя я заставил Шныряеву дать мне письменную клятву
Последующую неделю я потратил на то, что растолковывал Чельцову, что такое свидание и как на него ходят. Благодаря прогулкам со Шныряевой я обладал в его глазах высочайшим знанием в вопросах любви, поэтому он меня даже не прерывал. В конце концов у нас вырисовалось несколько схем романтической встречи:
1. Кафе-мороженое – в том случае, если у Чельцова будут деньги и если недобрая официантка успеет позабыть наши упражнения с лимонадом по методу чельцовского дяди.
2. Пончиковая возле метро – денег там особо не нужно, зато всегда пускают погреться, хотя иногда туда именно с этой целью забредает всякая пьянь, так что гарантировать абсолютную романтику будет несколько сложно.
2. Кинотеатр «Берёзка» – в том случае, если там идёт что-то подходящее. Мне стоило большого труда убедить моего друга, что исторический боевик «Квентин Дорвард – стрелок королевской гвардии» может нравиться нам с ним, но для Мышкиной не подходит, ей лучше что-то вроде «Алисы в Зазеркалье». Но рассказывать Чельцову – кинозвезде союзного масштаба – о тонкостях кинематографа нам обоим показалось бессмысленным, так что выбор репертуара я оставил за ним.
Можно было, конечно, просто пойти с Мышкиной прогуляться по району или сходить в парк аттракционов, но Чельцов очень боялся, что с ней не о чем будет говорить, что она будет только краснеть, стесняться всего на свете и вместо волнующих разговоров о любви на их свидании будет царить мрачное молчание.
Приглашать девушку на свидание в первый раз – тяжёлый и неблагодарный труд. Во-первых, надо на это решиться, что не всякий может – хотя бы потому, что всегда есть вероятность быть посланным на фиг и обрести комплекс неполноценности на всю оставшуюся жизнь. Во-вторых, непонятно, какими именно словами такое приглашение выразить. Ведь если просто обернуться на литературе к Мышкиной и выпалить: «Пошли сегодня в кафе-мороженое пломбира сточим?» – то реакция может быть вообще непредсказуемой.
Девушкам нельзя доверять – это вам подтвердит любая девушка. Напишешь ей любовную записку – она, чего доброго, ничего не ответит, да ещё и будет глупо хихикать на переменах, победно демонстрируя эту записку всем своим подружкам. Позвонишь домой с приглашением – может взять да отказаться, сославшись на недостаток времени: у них же вечно то музыкалка, то художественная школа, то, не дай бог, фигурное катание где-нибудь на катке стадиона «Авангард».
– Тебе-то хорошо, – ныл Чельцов. – Вы со Шныряевой живёте рядом и ездите из школы на одном автобусе! Вы там и сошлись, в автобусе!
На самом деле было не совсем так. Сошлись мы со Шныряевой на школьном дежурстве. В середине сентября подошла очередь нашего пионерского отряда дежурить по школе, и Шныряева получила задание нести вахту возле бюста Ленина в главном холле на первом этаже. Моё задание было прозаичнее: мне надо было вымыть шваброй этот самый холл. Но так уж мне не повезло, что, только получив от уборщицы швабру, тряпку и ведро с водой, я слишком резко наклонился вперёд, чтобы намочить тряпку, и мои старые, ещё прошлогодние школьные брюки неожиданно разошлись сзади по шву, образовав огромную прореху. Слава богу, Шныряева не услышала жуткого звука разрываемой ткани, но идти в таком виде я уже никуда не мог, пол мыть, разумеется, тоже и весь урок простоял рядом с ней, небрежно, но плотно прислонившись спиной к стене. Потом Чельцов вынес мне из класса ранец, и я отправился домой, держа его строго за спиной. Даже лучшему другу я не стал рассказывать о своём позоре – сказал, что заболел и пойду спать.
Поэтому на его заявление об автобусе я промолчал. Тем более что общий автобус действительно играл важную роль в нашем со Шныряевой романе: именно там мы вели свои бесконечные разговоры. Трепаться с ней можно было обо всём на свете, так что даже и домой идти не хотелось, и наши свидания, начинаясь с автобуса, иногда заканчивались уже затемно.
В конечном итоге мы решили, что разумнее всего будет проводить Мышкину из школы домой и в ходе малозначащей беседы о каком-нибудь предстоящем изложении по русскому пригласить её в кино или в кафе. Этот план показался нам самым хитроумным, и Чельцов даже придумал несколько ярких фраз для первого контакта: спокойных, но твёрдых, подчёркивающих абсолютную уверенность в себе, которой у него абсолютно не было. Среди этих фраз моим фаворитом была следующая: «Я тут двадцать копеек сдачи у мамы заныкал, может, в „Берёзку“ рванём или пончиков поедим?»
Я заставил Чельцова вызубрить эти фразы и отправился спать: назавтра нас двоих ждал тяжёлый день.
Но день оказался даже тяжелее, чем мы предполагали, потому что нас ждало оглушительное фиаско.
Сначала вроде бы всё шло как по маслу. Чельцов отловил Мышкину после уроков при выходе из раздевалки, случайно (но больно) ударил её по ногам мешком со сменкой и выдал неожиданное для самого себя «Извини!». А когда не успевшая даже покраснеть от неожиданности Настя только открыла рот, он уже довольно жёстко предложил ей вместе дойти до трамвайной остановки, буквально не оставив выбора. Первый интимный контакт был достигнут, тем более что, пока мой дружище увлекал свою возлюбленную в их первое в жизни романтическое путешествие, я удачно отвлёк её подругу Яндуганову, чтобы она, не дай бог, не последовала за ними.
По пути к остановке, как поведал мне вечером взволнованный Чельцов, они шли практически молча, плотным строем, плечом к плечу, и лица их были сосредоточенны и угрюмы. Киоск мороженого, где он планировал на последние деньги купить Мышкиной вафельный стаканчик и холодом растопить её сердце, оказался закрыт, и объявление «Мороженое нет. Жду машина», которое вывешивал знакомый всей школе продавец-узбек, ещё усугубило их подавленное состояние. В 37-м трамвае их грубо заставили уступить место какой-то старушенции. Оба не знали, с чего начать любовный роман. Наконец, когда Чельцов всё же решился отойти от бессмысленной
– Как это отказалась? – поразился я. – Да она небось дар речи потеряла просто!
– Да вот она его заново нашла, причём довольно быстро! – обиженно кричал Лёха. – И представь себе, начала мне рассказывать, что она сейчас занята учёбой по горло, что у неё выходит тройбан по английскому, надо зубрить, и она не сможет объяснить ни родителям, ни тем более обеим своим бабушкам, с какой это стати она ходит гулять с мальчиком, да ещё и троечником! Она готова возвращаться со мной домой после школы, но ходить гулять не сможет.
– Так пусть она им всем скажет, что идёт на дополнительное занятие по инглишу, причём не с тобой, а с Яндугановой или там с Абдулиной, – цинично предложил я.
– Да говорил я! – Чельцов уже чуть не плакал. – Она ни в какую. Бормочет: «Не могу врать родителям».
Господи боже, да кому же ещё тогда врать-то! Будто бы они нам не врут. Спросишь у них, к примеру: мам, а давай купим мне велосипед с моторчиком? Нет, никак нельзя, потому что у папы якобы аллергия на запах бензина, поэтому ни мопеда, ни велосипеда с моторчиком. А когда я папу спросил, откуда у него эта аллергия и не выпил ли он, случайно, в детстве маленькую бутылочку бензина (вроде той, которая хранится у нас в дупле на острове посреди пруда), он вообще долго не мог понять, что я имею в виду. Врут, только и делают. Точно так же моей сестре Алёнке не давали собаку завести: якобы у папы и на собак тоже аллергия. Впоследствии выяснилось, что никакой аллергии ни на что у него нет, а родители нас надули, поскольку просто-напросто боялись, что щенок посдирает им все обои. Додавив их всё-таки через пару лет, мы получили щенка и довольно скоро убедились, что опасения по поводу обоев были абсолютно обоснованными.
Но Мышкина была девочкой примерной и родителям говорила всё как на духу. А также ежедневно демонстрировала им свой школьный дневник, отражающий нелёгкую и часто безуспешную борьбу с английским языком. Балансируя между четвёркой и тройкой в четверти, как между жизнью и смертью, Настя в самых смелых мечтах не могла рассчитывать, что кто-нибудь из родственников отпустит её гулять с Чельцовым, который, как известно, далеко не отличался репутацией лингвистического гения.
Некоторое время у нас ушло на то, чтобы придумать путь устранения этого препятствия. Мы отмели вариант похищения Мышкиной и насильного похода с ней в кино. Мы отбросили предложение откровенного разговора с Грозной бабушкой (Чельцов сказал, что лучше подохнет, чем решится ещё раз войти в её пещеру, и я не стал спорить), а Весёлая бабушка таких вещей не решала. Как-то раз мне пришла в голову идея заманить Мышкину на свидание с Азарским – тот был отличником, с ним бы её гулять отпустили, – а когда она придёт, вместо Азарского из-за куста выпрыгнет мой друг Чельцов, и дело в шляпе. Мы даже потренировались. Из-за куста Лёха действительно выпрыгивал как надо – лихо, с гиканьем, с безумным взглядом, – но вся схема нам показалась какой-то унизительной. Ну что он, хуже Азарского, что ли?
– Ну что ты, хуже Азарского, что ли? – кричал я. – Да в нём роста максимум сто сорок сантиметров, а у нас с тобой по сто пятьдесят три чистыми. Тут выход один, Чельцов.
– Какой? – с проблеском надежды в голосе спросил он.
– Ты сам должен отличником стать. Тогда ты будешь вытаскивать Мышкину на свидания под видом совместных занятий математикой, английским или чем там ещё. Да хоть физрой! Тогда ты приобретёшь солидную репутацию в глазах всех её бесчисленных бабушек и родителей, завоюешь их доверие и сможешь заполучить желаемое. Путь к сердцу Мышкиной лежит через её родичей!
– Ну ты чего, Санаев, ошизел совсем? Где я и где пятёрки? Ты разве не помнишь, что было на школьной олимпиаде по русскому?
Я хорошо помнил, что там было. Всё дело в том, что наша учительница Лариса Павловна по кличке Змей Горыныч уважала меня, а вот Чельцова недолюбливала. Возможно, потому что он стабильно писал все диктанты на два, а у меня есть одна странная особенность: я никогда не делаю орфографических ошибок. Участковый врач в поликлинике назвал это «врождённой грамотностью», что звучит как тяжкая хроническая болезнь, но факт есть факт: за любой диктант я всегда получал только пятёрки. Так что даже мои вольные по стилю сочинения неспособны были поколебать симпатию Горыныча ко мне. Однажды мы должны были описывать какую-то классическую картину, где две девочки и собака сидят на берегу и ждут возвращения отца с морской рыбалки. Лариса Павловна попросила написать сочинение от имени кого-то из героев картины, «даже если его на картине сейчас нет». Чельцов, с трудом отвлёкшись от хлебного мякиша, из которого мы по его предложению лепили «копию Мышкиной в натуральную величину», шепнул:
– Ты от чьего имени будешь писать?
– От имени собаки, – флегматично предположил
Чельцов загадочно улыбнулся про себя и написал сочинение от имени акулы, сожравшей отца девочек – её как раз не было на картине, как и просила Горыныч. Ну и схлопотал два балла за содержание, а два за грамотность ему и так были обеспечены.
И вот эта самая Лариса Павловна насильно затащила меня участвовать в школьной олимпиаде по русскому языку. Для этого надо было притащиться в школу в субботу и в течение полутора часов выполнять какие-то хитроумные задания по русскому, а так как Чельцову делать было нечего, то он тоже увязался со мной.
Один из вопросов на олимпиаде представлял собой вершину учительской фантазии: «Всегда ли сырое бывает мокрым, а мокрое – сырым?» Нужно было дать обоснованный ответ, и я накатал текста на полстраницы, где привёл множество примеров о том, что мокрый зонтик нельзя назвать сырым, а сырая рыба, овощи или мясо – вовсе не обязательно мокрые. Чельцов, который не собирался напрягать мозги по субботам, принялся всё у меня сдувать, но успел прочесть только последнюю фразу и свой ответ написал не слишком-то обоснованно:
Ну и провалил олимпиаду, схлопотав потом опять от Змея, конечно. На отличника ему вряд ли приходилось рассчитывать.
– Ну хорошо, – рассуждал
Спал мой дружище явно больше, чем мозговал. Я вынужден был пропустить уже два 237-х автобуса, хотя каждый раз заглядывал в их переполненные салоны, пугая утренних пассажиров воплем «Чельцов, ты тут?!». Начинался октябрь, по утрам на улице было уже холодновато, и я порядком продрог, прежде чем из двери автобуса высунулась сонная физиономия Лёхи, и он объяснил мне, что проспал всё на свете, но так как первые два урока – труд, то и фиг с ними.
Зато у Чельцова родилась новая идея.
– Я решил выучить английский язык! – торжествующе бросил мне он, когда мы уютно устроились в «гармошке» «икаруса».
План моего друга оказался простым до гениальности. Раз математика или русский у него не идут, он возьмёт реванш за то давнее унижение по английскому с «мировой норой». В школе мы трижды в неделю занимаемся английским, но Чельцов решил возложить на себя дополнительную нагрузку. Он будет учить слова по словарю, вот что он будет делать! «Карманный англо-русский словарь», который подарили ему родители к 1 сентября, содержит, по утверждению его составителей, 15 тысяч слов. Так вот, он вызубрит их одно за другим, от А до – какая у них там последняя буква? – да, Z!
Но он, Чельцов, никому не скажет о своих штудиях. И только когда словарь будет освоен вплоть до последнего слова
Чельцов может, когда захочет, – я всегда это говорил и говорить буду. Мы оба воодушевились его идеей, и в течение всей последующей недели он выходил гулять максимум до семи часов вечера. После этого он отправлялся домой сражаться со словарём, а на уроках английского, как и было задумано, ничем не выдавал своих новых сокровенных знаний, продолжая общаться в стиле «мировая нора перед вами». Я поражался его стойкости. Ни один мускул на его лице не выдавал, что он знает уже сотни и тысячи новых, никому не знакомых слов из «Карманного словаря». Уже сам начал задумываться о том, не стоит ли мне тоже взяться за дополнительное изучение английского по чельцовскому методу.
К сожалению, эпопея завершилась так же резко, как и началась. Заявившись к Чельцову домой через неделю, я обнаружил у него на столе небольшой незнакомый мне ранее блокнот. Лёха сказал, что именно туда он выписывает выученные им слова, чтобы повторять в свободную минутку, если она у него когда-нибудь появится. Открыв блокнот, я испытал горькое разочарование. Записи в блокноте начинались со слов «абакус, абонент, абонемент», а завершались на той же самой странице словом «аборт, делать аборт». Больше ничего мой друг самостоятельно не освоил.
– Ну что за чепуха, Чельцов? – закричал я. – Как мы заполучим любовь Мышкиной, если ты за неделю изучения языка только до «аборта» добрался?
– Не моё это, – глухо признался Чельцов, не глядя мне в глаза. – Это ты можешь сидеть зубрить языки часами, а я погружён в творчество. Погружаться ещё и в науку не выходит.
Да, я и правда обожаю иностранные языки. С самого детства, едва научившись рисовать буквы, я принялся выписывать себе в тетрадочку иностранные слова с разных этикеток, копировал арабскую вязь, японские азбуки и иероглифы майя – и уже никогда не заканчивал. Чужой язык мне всегда представлялся каким-то непознаваемым чудом, воротами в древнюю историю или в загадочную культуру малоизвестных народов, ключом к загадкам миллионов людей. Я мечтал поговорить с племенами Амазонии на их никому не ведомом языке и прочесть в оригинале древнеегипетские папирусы или китайские надписи на черепаховых панцирях.
Сперва я планировал выучить все языки мира – мне казалось, что это несложно, нужно только зубрить слова и ставить их в нужном порядке. Чуть позже «Большая советская энциклопедия» в прах развеяла мою мечту, сообщив мне, что языков в мире не меньше шести тысяч и они разделены на сотню семейств. Кроме того, я стал понимать, что каждый язык обладает своей системой грамматики, которая вовсе не похожа на русскую и её тоже придётся учить. Тогда я решил освоить хотя бы по одному языку из каждого семейства, но и это оказалось непросто, ведь большинство из этих семейств состоят из совсем небольших и малоизученных наречий, по которым нет даже и учебников.
Когда мне было лет восемь, в журнале «Наука и жизнь» мне попалась заметка о некоем швейцарце, который знал тридцать два языка. Понятно, что в Швейцарии это существенно легче, учитывая, что в школе тебе преподают сразу четыре государственных языка, на которых говорят вокруг. Но эта небольшая заметка наполнила меня надеждой, я даже вырезал её себе и вклеил в тетрадку. С тех пор редкие книги по языкам мира, которые попадались мне в руки, всегда вызывали у меня приятное волнение, и я не сомневался, что в будущем стану настоящим полиглотом и заткну кичливого швейцарца за пояс.
Чельцов знал это моё увлечение, но не разделял его: изучение языков было ему совершенно не интересно, а долго делать что-то неинтересное, согласитесь, ужасная мука. Поэтому я посоветовал ему немедленно выкинуть его «аборт, делать аборт» в мусорное ведро и придумать что-нибудь другое для соблазнения Мышкиной.
– Ну а что? – с отчаянием в голосе спросил он. – Что они вообще любят, эти девочки?
Отличный, кстати, вопрос. Что любят девочки? Чем таким можно привлечь их внимание, кроме отличной учёбы, которая скорее привлечёт внимание учителей (а оно нам вовсе ни к чему). Мы начали разбираться в этом вопросе, и, чтобы нам не было скучно, мы, разумеется, отправились домой к Сафроненко.
Наш одноклассник Сафроненко по кличке Сафрик, заика и закоренелый троечник, жил в старом кирпичном доме недалеко от парка. Жил он с мамой: во всяком случае, она всегда была дома и всякий раз встречала нас одной-единственной неизменной фразой: «Всё гуляете? А уроки делать когда?» Из-за этого у нас классу к четвёртому сложилось уверенное впечатление, что Сафроненко ничего в жизни не делает, кроме как уроки, и мы рассматривали свои визиты к нему как передышку от этой муки, необходимую нашему другу.
Мам, которые напоминали нам о домашних заданиях, мы не очень любили. Они нас тоже. Маме Сафрика, например, Чельцов был памятен двумя своими выходками. Однажды, когда она за чаем, ведя разговор, конечно же, об успеваемости, спросила:
– Ну что, мой-то небось хуже всех в классе учится?
Не успел я проглотить кусок яблочной шарлотки и ответить что-нибудь дипломатичное (к примеру: «Ну что вы! В последнее время он явно делает успехи!»), как Чельцов довольно спокойно ответил:
– Ну что вы! Есть ещё Кулаков! – чем разбил материнское сердце. Уже спустя пять минут после этого мы находились на лестничной клетке с последними кусками шарлотки в руках, а Сафроненко с остервенением делал уроки.
В другой раз Лёха и вовсе отличился. Когда мама Сафроненко с порога патетически воскликнула нам: – А Олег сегодня снова двойку по труду схлопотал! – Чельцов машинально переспросил:
– Какой Олег?
Мы все в классе называли друг друга исключительно по фамилии или по кличке, и вспомнить, что Сафрика зовут Олег, было не так уж легко. «Но надо ведь иногда и извилинами ворочать, а?», как говорит наш физрук.
В этот раз мама Сафроненко встретила нас рассеянно:
– Проходите, этот тунеядец как раз литературу доделывает…
Выслушав нашу проблему с Мышкиной, Сафрик плотно закрыл дверь в свою комнату, сбросил учебник по литературе со стола на пол и положил вместо него свои ноги. А потом посмотрел на нас сверху вниз и сказал так:
– Эх вы, м-молодо-зелено!
Сафрика мама отправила в школу с восьми лет, в классе он был старше всех, так что жизненного опыта у него всяко было больше, чем у нас.
– Девушки любят нес-стандартных личностей. А вы личности с-стандартные, особенно ты, Санаев. Чельцов, по крайней мере, снимался в кино и п-прыгал там голым в пропасть (в фильме действительно была такая сцена, но Чельцов не любил о ней вспоминать). Но его г-героические приключения все уже забыли, и вам надо придумать что-то новое.
– Так вот что именно, Сафа? – нетерпеливо перебил его Чельцов. – Что нового нам придумать? Не могу же я опять начинать в кино сниматься. Второй раз через это проходить я отказываюсь.
– Ну необязательно сразу в к-кино сниматься, – махнул рукой Сафроненко. – Важно показать Мышкиной и её родичам, что ты интересный человек. Ты стал д-д-другим, ты п-перековался и взялся за ум, ты уже не тот лоботряс, которого вечно выгоняют с биологии за плевки бумажными шариками из т-трубки или с истории за хохот на уроке…
– Да это Санаев! – вспылил Лёха. – Это он меня смешит. Он тогда принялся мне шептать, что Александр Македонский был негром и семитом, а
– Н-неважно, – нетерпеливо перебил его Сафроненко. – Ты должен самосовершенствоваться!
На обратном пути от Сафроненко мы с Чельцовым купили с грузовика горячий грузинский лаваш за 60 копеек и, отрывая от него кусок за куском, думали о том, как нам его (не лаваш, а Чельцова, конечно) самосовершенствовать.
– Фигня это всё, – говорил Чельцов, обжигаясь горячим хлебом. – Фигня это их самосовершенствование. Ничего из него не выйдет. Ты помнишь, как в прошлом году придумал отучить всех наших парней ругаться матом?
Помнил ли я эти золотые дни?! Ну ещё бы. В прошлом году я придумал идею нравственного роста пацанов нашего класса. На «уроке мира» – первом уроке первого дня каждого учебного года – наша классная, вопреки обыкновению, не стала разглагольствовать о миролюбивой политике Советского Союза и о предотвращении неизбежной ядерной войны, а завела разговор о том, каким должен быть советский гражданин. Мальчикам был задан вопрос, какими, по их мнению, должны быть девочки, но вопрос этот завёл дискуссию в тупик, ибо ничего такого от девочек нам было не надо. Разве что списывать чтобы давали, но этого же на уроке мира не скажешь!
А вот девчонки на вопрос о том, какими они видят нас, пацанов, по-настоящему разошлись: начали верещать, что наши парни «все какие-то грубые». Дерутся, ругаются матом, обзываются. Колпакову Гогулин взял и учебником по голове ударил, хотя она его всего лишь совершенно небольно уколола английской булавкой. Первое сентября не успело наступить, а пухлую Воронцову мальчики уже «бао-бабой» обозвали. Так вот надо им (то есть нам) от этого избавляться, если они (то есть мы) хотят вообще кому-нибудь понравиться.
Понравиться кому-нибудь захотелось всем нашим парням. Тем более что пришлось согласиться: шандарахнуть учебником по башке или обувным мешком по ногам для наших пацанов было в порядке вещей, это даже считалось проявлением симпатии. На перемене мы принялись обсуждать, как решать эту проблему, и я нашёл идеальный вариант исправиться.
Так вот что я предложил. Самый сильный стимул для любого приличного парня – это деньги. Коржик в столовке стоит десять копеек, ромовая баба – двадцать, верно? Если я буду брать с них по десять копеек за каждое матерное слово, слетевшее с их уст, они мгновенно разучатся материться: кушать хочется всем. Сафроненко пытался было сторговаться за пять копеек и предлагал ранжировать матерные слова по степени грубости, но на него все зашикали. Исправляться так исправляться, пусть даже и таким жестоким способом, и не стоит усложнять систему. Выругался – выкладывай Санаеву гривенник, что может быть гениальнее?
На первых порах этот процесс сильно вдохновлял всю мужскую часть нашего класса. На следующий день на первой (короткой) переменке я заработал всего тридцать восемь копеек (Рудаков нашёл у себя только восемь, двушку обещал отдать завтра). На большой перемене Чельцов больно шибанул Рудакова железной линейкой по животу, но тот, памятуя о пустых карманах, только сказал: «Ну и додик же ты, Чельцов!» Всё шло прекрасно: пацаны нашего класса на глазах превращались в настоящий клуб джентльменов.
Всё изменилось, когда на третий день мы решили скопом прогулять труд и отправились на школьный стадион играть в футбол. Это занятие обещало стать для меня настоящим эльдорадо, поскольку на футболе ни один из парней не мог удержаться от самых разнообразных, изощрённых ругательств. Вначале они играли молча и насупленно, но после того, как Гуцул с трёх шагов попал вместо пустых ворот в штангу, его команду прорвало.
– Ну как же так, Гуцул?! – завопили они, и я насчитал сразу семьдесят копеек чистой прибыли. – Ну и неприятный же ты человек!
К концу первого тайма я полностью утратил интерес к любимому мной футболу, настолько увлекательно оказалось считать матерные слова моих одноклассников и складывать их в рубли. По итогам матча счёт составил 7:0 рублей в мою пользу, и большинство моих друзей мгновенно стали банкротами. После этого эксперимент пришлось свернуть за их неплатёжеспособностью, и матерная брань вернулась в школьную повседневность.
– Ну и кто там «усамосовершенствовался» с этой матерной историей? – риторически вопрошал теперь Чельцов, дожёвывая лаваш. – Эффекта ноль. Хорошо хоть мы с тобой на эти деньги купили себе два водяных пистолета. Так же точно и сейчас – никакое усовершенствование мне не грозит.
В этот момент мы сидели уже на автобусной остановке, потому что пошёл дождь, а идти домой нам совершенно не хотелось. Лаваш мы прикончили и стали от скуки рассматривать объявления, наклеенные на столбе возле самой остановки. Там было много всякой ерунды про обмен квартир и про курсы кройки и шитья, но тут мой взгляд совершенно случайно упал на одну яркую рекламу: упал и больше не поднимался!
– Чельцов, зырь сюда! – закричал я. – Смотри, что мы сделаем!
В объявлении, обведённом жёлтым фломастером, всё было предельно лаконично:
Мы переглянулись.
– Мы пойдём танцевать ламбаду? – с некоторым опасением спросил Чельцов.
– Ну да! – ответил я с воодушевлением. – Сегодня как раз ср, и скоро 19:00! Мы придём живьём, научимся танцевать ламбаду, и Мышкина – твоя!
Ламбада была нехитрым, но чрезвычайно модным латиноамериканским танцем, который вертелся вокруг одной-единственной музыкальной композиции и стал популярным мгновенно (точно так же мгновенно и пропав вскоре из виду). По телику её крутили постоянно, она играла из репродукторов на рынках, из окон автомобилей, из радиоприёмников и вообще из каждого утюга. Говорят, она произошла из каких-то малопристойных ритуальных движений индейцев Бразилии, но советских мужчин и женщин это не останавливало: ламбаду танцевали тогда повсюду.
– Ты только представь, – говорил я Чельцову, не верившему своему счастью, – мы такие приходим на дискотеку, начинает играть ламбада, мы с тобой выходим вперёд и уверенно показываем профессионализм. Единственные из всей школы! Да в тебя не то что Мышкина, даже наша географичка влюбится.
Географичкой у нас интересовался весь класс: она ходила в коротких юбках, и, чтобы участвовать в спорах относительно цвета её нижнего белья, на уроках географии все пацаны случайно роняли ручки и наклонялись за ними к самому полу. Мы знали, что она крутит роман с нашим физруком Анатолием Семёнычем, но Чельцова это не смущало: гремучая смесь Мышкиной и географички оказала на него сильное впечатление, и он загорелся идеей.
– Айда в «Прожектор»!
Примерно к половине восьмого мы заявились в дом культуры «Прожектор» – унылое здание в московском районе Перово, где происходило большинство культурно-развлекательных событий нашей округи, от митингов в поддержку кандидатов на Съезд народных депутатов СССР до награждения комсомольского актива. Изредка нас с классом гоняли в «Прожектор» на просмотр кукольных спектаклей или выставок скульптур местного гения Вадима Сидура, уроженца Перова, так что искать путь к ДК не было необходимости.
Автобуса ждать нужно было долго, и мы добрели туда пешком – то есть вдвое дольше, чем на автобусе. Автобусы же вообще имеют свойство приезжать именно тогда, когда ты устал их ждать и отправился пройти одну остановку пешком. Так что веселье в «Прожекторе» было уже в самом разгаре. Войдя в зал, мы обнаружили на сцене колышущееся месиво из «детей и взрослых от 12 лет» всех полов и возрастов, пришедших туда «живьём», несмотря на наличие в объявлении телефонного номера. Из динамиков оглушительно и с громким треском ревела ламбада, и люди на сцене двигались под неё настолько не в такт, что казалось, будто они сейчас обрушат своими разнонаправленными вибрациями весь ДК. В зале сидел один-единственный немолодой уже человек в потёртом вельветовом пиджаке, пил чай из жестяной кружки и невозмутимо смотрел на этот апокалипсис. Мы направились прямо к нему.
– Слушаю вас, друзья, – медленно произнёс он, не сводя глаз со сцены.
– Мы хотели бы научиться танцевать ламбаду, – проорал Чельцов в безуспешной попытке перекрыть звуки музыки.
– Прекрасно, друзья. – Человек так безразлично пожал плечами, что мы сразу почувствовали: ничего прекрасного в этом не было. – Взрослым по двадцать пять копеек, детям до восемнадцати лет по десять копеек, и отправляйтесь на сцену заниматься.
– А как заниматься-то? – забеспокоился я, потому что отправляться на сцену участвовать в этом последнем дне Помпеи ничуть не хотелось.
– Да просто смотрите, как танцуют другие, и сами танцуйте, – флегматично предложил человек.
Мы перевели взгляд на сцену, и увиденное нисколько не способствовало нашему желанию научиться танцевать. Более того, наши мечты о триумфе на школьной дискотеке в одночасье разбились о суровую действительность. Мы не могли себе представить, как сможем выполнять такие же движения, как толстые тётушки на сцене ДК «Прожектор». Мы попробовали перенести наблюдаемое зрелище в наш актовый зал, где проходят дискотеки, и у нас ничего не получилось.
Школьные дискотеки всегда строятся по одному и тому же сценарию, и каждый школьник знает его наизусть.
Во-первых, никогда нельзя приходить на дискам первому, до того момента, пока там не соберётся народ. Мы с Чельцовым как-то раз совершили эту роковую оплошность и сильно мучились, потому что в такие моменты музыка уже играет, но зал пустой, танцевать не с кем, а говорить не о чем. Каждый новый человек, входящий в актовый зал, воспринимается как родной – к нему кидаешься с радостным нетерпением, даже если это какой-нибудь Фоменко, которого мы даже в футбол играть брали с неохотой. Приходится нарочито громко разговаривать, чтобы создать у себя самого ощущение массовки, и спрашивать друг друга, кто ещё придёт и кто по какой причине не придёт. Всё это весьма мучительно.
Совершенно иное дело, если ты приходишь попозже, когда все уже собрались. Девочки со своими странными, непривычно сложными причёсками толпятся кружками, посекундно оглядываясь на дверь. Парни стоят такими же небольшими группами, но в обнимку, неестественно громко смеются над несмешными шутками и тоже нервно отслеживают двери в зал. Музыка уже разыгралась, но в центр зала ещё никто не выходит – всем ясно, что первыми окажутся какие-нибудь две-три самые смелые, но не самые симпатичные девчонки, а за ними уже потянутся остальные. Этот самый момент, когда класс уже тут, но месива ещё нет, – идеальное время, чтобы заявиться на дискотеку: откинуть ширму у входной двери и встать на входе, спокойно и мужественно озирая происходящее. Лучше всего свободным движением поправить рукой причёску и скрестить руки на груди. На девочек, разумеется, ноль внимания. Подходишь к стайке парней, жмёшь руку каждому и с вопросом «Ну что тут у вас?» берёшь разговор в свои руки.
Однако эффектное появление – это только начало. Дальше идёт фаза выбора жертв. Быстрые танцы все танцуют как умеют, но в основном девчонки и пацаны по отдельности. На первой дискотеке в шестом классе Рудакову вздумалось прыгать в высоту, так он с этой высоты случайно обрушился на Семёнову и сильно отдавил ей ногу, после чего классная руководительница объявила ему, что он «чуть не сорвал мероприятие». Семёнова, впрочем, получила тогда столько внимания к своей персоне и своей ноге, сколько без этого случая не получила бы за весь учебный год, так что никто не был в обиде. Но с тех пор нам было жёстко указано танцевать мягко.
Так вот, мягко танцуя быстрый танец под какую-нибудь песню «Американ гёрл», следует внимательно проанализировать женский состав присутствующих. В конце концов, мы все приходим на дискотеку ради них (как и они – ради нас). Поржать с парнями мы можем и так – на уроках труда или физкультуры, не говоря уже о переменах, времени для этого более чем достаточно, а дискотеки существуют для завязывания романтических взаимоотношений. Это только девчонки говорят (преимущественно друг другу): «Я хожу на дискотеку просто потанцевать». Как бы не так!
Как только начинается мелодия первого медленного танца, цель их пребывания в актовом зале становится очевидна сама собой. Кружки девочек мгновенно распадаются, и они выстраиваются вдоль стен актового зала, приобретая мертвенно-бледный вид. Они недвижимы, как соляные столбы, и взгляд их панически бегает в разные стороны. Пацаны принимаются коршунами кружить по залу, медленно выбирая себе жертву. В полумраке плохо видно, кто где стоит, а так как я ради престижа приходил на дискотеки без очков, то иногда в особенно тёмных углах зала приходилось буквально вглядываться в лицо девочки и её испуганные глаза, чтобы понять, кто это, а затем нередко пройти дальше, к следующей обречённой. Представляю, что они в такие моменты чувствуют. Нет, быть девчонкой и всю жизнь бояться, что тебя никто не пригласит на дискотеке, – никому такой кошмарной жизни не пожелаю.
Ну и наконец, кульминация дискотеки – это собственно медленный танец. Тут нужно понимать, что твоя партнёрша смертельно напугана и никогда не начнёт разговор сама. А танцевать молча я считаю настоящей глупостью – как иначе наладить личный контакт? Беседовать надо непременно – и желательно на какие-то личные темы, а не про понедельничный опрос по географии. Можно, к примеру, спросить, есть ли у неё собака, кошка или младший брат – они с удовольствием и с большими подробностями делятся этой никому не нужной информацией, так что тема на весь танец вам обеспечена. Можно спросить, собирает ли она календарики или открытки, и если да (а скорее всего, да), то какие именно. Пусть немного придёт в себя и что-нибудь расскажет, короче. На крайний случай, если у приглашённой девочки от волнения заклинило мозг, у меня была припасена парочка забавных историй вроде «Знаешь, у нас в пионерском лагере на дискотеке случай был – один пацан во время танца так закружил девчонку, что её стошнило прямо на него сливовым соком», хотя некоторым моим партнёршам они почему-то забавными не казались.
После первого медленного танца напряжение на дискотеке резко спадает. Все уже поняли, кто кому нравится, карта взаимных симпатий сформирована, и можно нормально потусоваться. Через каких-нибудь полчаса уже никто не стесняется выделывать в центре зала самые безумные движения под знаменитую композицию «Стоп холодильник, стоп кипятильник, итс-май-лайф», парни постарше достают из-под полы бутылку пива – одну на всех, а на ступеньках у входа в актовый зал сидит наша молодая преподавательница по бизнес-инглишу Елена Ивановна и объясняет старшеклассницам основы брака и семьи (Елена Ивановна к тридцати годам побывала замужем уже трижды). Мальчики легко приглашают девочек на танцы, и в этом угаре страстей возможны даже «белые танцы» – лучшее изобретение человечества, когда девочки сами приглашают пацанов танцевать. Собственно, наши со Шныряевой отношения начались именно с белого танца. Она просто подошла ко мне, когда заиграла медленная музыка, и легко произнесла: «Это моя любимая песня. Составишь компанию?»
Чельцов на сентябрьской дискотеке тоже пару раз пригласил Мышкину на медленные танцы. Но там всякий раз возникала проблема с её смущением: Настю совершенно невозможно было разговорить. Краснела она живописно, а вот на контакт не шла и в течение всего танца смотрела в одну точку, которую Чельцов всё время силился найти, да так и не нашёл. К тому же вокруг Мышкиной вечно толпилась куча парней, продраться через которую Чельцову не всегда было легко, так что от идеи наступления на неё при помощи дискотеки мы отказались сразу.
Пришлось отказаться и от ламбады. Просто непонятно было, как умение танцевать ламбаду будет выделять нас из толпы безумцев. Ламбаду на дискотеках врубали часто, но никто не знал, как её танцевать, и все плясали кто во что горазд. Появись там мы с Чельцовым даже после года занятий в ДК «Прожектор», никто бы всё равно не понял, что это самая настоящая ламбада бразильских индейцев. Не будем же мы ходить по актовому залу и объяснять каждому, что правильная ламбада – только у нас и что мы на занятия ходили!
– Вот что, Чельцов, – мрачно произнёс я после того, как мы в течение примерно минут двадцати молча брели из ДК «Прожектор» навстречу пронизывающему осеннему ветру. – Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что сегодня было, я тебе больше не друг.
– Аналогично, – донёсся из темноты тоскливый голос Лёхи.
На следующий день Чельцов притащил в школу четвёртый том собрания сочинений А.С. Пушкина. По его словам, у него на выходных родилась безумная идея выучить «Евгения Онегина», которого его бабушка в молодости якобы знала наизусть. Она говорила, что Пушкина учить очень легко, потому что рифмы у него простые и незатейливые, но Чельцову так не показалось. Промучившись всю субботу, он так толком ничего и не выучил, помимо «дяди самых честных правил», но зато набрёл на фразу, которая перевернула его сознание. Именно её, отчёркнутую красным карандашом, он мне и продемонстрировал перед началом первого урока на подоконнике в туалете:
– Ты понял, Санаев? – Глаза его сверкали нездоровым блеском.
– Понял, – ответил я, хотя пока мало что понимал.
– Да ты ничего не понимаешь! Нельзя показывать, что Мышкина мне нравится! Наоборот, нужно демонстрировать ей абсолютное безразличие. Она, разумеется, сразу возмутится, потому что привыкла, что я за ней таскаюсь. Но начнёт вести себя совершенно по-другому. И стану нравиться я ей!
Идея была неплохая. Правда, Чельцов и так вплоть до шестого класса несколько лет подряд демонстрировал абсолютное безразличие к Мышкиной, и никакого очевидного эффекта это не дало. Нет, тут надо было сделать что-то яркое, что подчеркнуло бы, что Чельцов утратил к Насте всякую симпатию.
– Может, анкету ей заполнить?
В наш класс тогда как раз пришла всесоюзная мода на «анкеты» – тетрадки со списком вопросов, которые девчонки давали заполнить всем одноклассникам. На первой странице такой тетради были нарисованы разноцветные цветочки с красивой надписью «Анкета», а дальше следовали пронумерованные вопросы, на которые нужно было отвечать, вписывая ответы под соответствующими номерами на чистых страницах. Вопросы, на которые приходилось отвечать, были в основном самые скучные, вроде «Имя вашего домашнего питомца?» или «Какой вы по характеру?», поэтому большинство парней, заполняя анкеты, отвечали всякую чушь с претензией на юмор, и писали, что их питомцем является какой-нибудь лисопард или пуделезавр. Однако ключевым вопросом любой анкеты, ради которого она, собственно, и создавалась, был вопрос «Ваша симпатия?», что предполагало имя или хотя бы инициалы девочки, которая нравится отвечающему. Пацаны, разумеется, и тут пытались всячески острить, вписывали туда Ларису Павловну Змей Горыныч, Фоменко или нашего учителя по труду Пал Андреича, но бывало и такое, что проставляли инициалы кого-то из одноклассниц, после чего все девчонки обсуждали это как грандиозное событие в истории цивилизации.
– Да ты ведь уже заполнял ей анкету месяц назад и нарисовал там мыша вместо ответа о симпатии. Эта карта бита, Чельцов. Нет, нам нужно вот что: нам нужна соперница!
– Соперница? – озабоченно переспросил мой друг. – Какая? Зачем?
– Да как зачем? Мы сделаем вид, что ты увлёкся кем-нибудь другим, а о Мышкиной позабыл.
– Другим??
– Другой! Покажем ей, что у неё есть соперница, и она поймёт, что упустила из рук жар-птицу. После чего неизбежно воспылает к тебе страстью. Может, даже сама на шею бросится, хотя это не точно.
Идея соперницы Лёхе понравилась больше, чем абсолютное безразличие. На большой перемене мы купили себе по коржику с изюмом, по стакану яблочного сока, сели в столовой на подоконнике и принялись обозревать состав нашего класса и всей параллели, чтобы определить, кого можно использовать в качестве жертвы.
Собственно, найти кого-то было несложно. Чельцов был человеком симпатичным и много кому нравился в нашем классе, особенно тем, кто его плохо знал. Проблема была в том, что мы не понимали, как подступиться к решению задачи.
– Вот, к примеру, Кабанова, – размышлял я. – Вроде она к тебе неровно дышит. Но не пойдёшь же ты с ней, скажем, гулять?!
Оля Кабанова была выше и крупнее всех в нашем классе и легко побеждала в армрестлинге любого парня. Завидев такую соперницу, Мышкина, чего доброго, вообще побоится что-либо предпринимать. Чельцов вздумал было просить меня уступить ему на время мою Шныряеву, но я в грубой форме оборвал его порывы. В итоге коржики были съедены, а решения так и не нашлось.
И вдруг через пару дней, когда мы уже стали забывать о нашей задумке, на ловца прибежал зверь. Явился он нам в обличье Ленки Абрамовой – нашей одноклассницы, которая не блистала ни умом, ни внешностью, но зато нравилась нам обоим. Мне – потому что в школьном журнале она шла первой и прикрывала всех нас от вызовов к доске, а Чельцову – потому что он был мужчиной её мечты.
Абрамова любила Лёху с тех самых пор, как во втором классе увидела его в кино. На всех дискотеках она сама приглашала его танцевать, и Чельцов вынужден был кружить её по актовому залу с таким страдальческим видом, как будто отрабатывал внеочередное дежурство по классу. На 23 Февраля Абрамова всегда дарила ему открытки со стихами собственного сочинения, которые Чельцов предусмотрительно никогда мне не показывал.
И вот эта самая Абрамова подошла к нам после уроков и сказала так:
– Ребят! Вы же вроде хорошо разбираетесь в технике? У меня дома проблема с компьютером, не могли бы вы завтра зайти починить, пожалуйста?
Чельцов хотел уже ответить что-нибудь в своей манере вроде «Да потому что у тебя руки, Абрамова, растут из-под спины», но я его мгновенно и больно пнул ногой, и он, как ни странно, сообразил, какой подарок судьбы мы получили.
– К тебе домой? – оживился Чельцов, потирая ушибленную лодыжку. – Ну конечно, Абрамова, какой разговор! Я отлично разбираюсь в компьютерах! Санаев, конечно, лопух, но кнопку-то «вкл/выкл» он хотя бы найти сумеет! А остальное я беру на себя.
– Лёша, спасибо большое! – обрадовалась Абрамова, не веря своему счастью. – Мама испечёт рыбный пирог, угостит вас чаем. Только помогите, там вопрос небольшой совсем!
Увидев, что по лестнице к нам в гардероб бодрым шагом спускается Мышкина со своим оруженосцем Яндугановой, Чельцов завопил что есть мочи:
– Супер! Тогда завтра в четыре встречаемся у тебя дома, Абрамова!
Абрамова немного отшатнулась, но стремление починить компьютер было сильнее страха, и она сумела взять себя в руки.
Мы с Чельцовым и правда слыли в школе специалистами по компьютерам. В те пещерные времена домашние компьютеры только начали появляться в небогатых московских семьях вроде наших. Их продавала фирма «МММ» (в будущем печально известная своими финансовыми пирамидами), навсегда засорившая мою память своим объявлением, которое я прослушал на эскалаторах московского метро много тысяч раз:
Персональные компьютеры стоили запредельно дорого, зато столь же запредельно быстро прогрессировали и, следовательно, устаревали. Те, у кого ещё был «286-й», смертельно завидовали тем, кому удалось уломать родителей на «386-й», самые богатые старшеклассники слагали легенды о том, что скоро у них якобы будет целый «486-й» (никто им, разумеется, не верил), ну и совсем уж небылицы рассказывали те, чьи дальние родственники дальних друзей побывали на Западе: будто бы там в недалёком будущем выпустят какой-то сверхмощный компьютер «пентиум». Мы даже представить себе не могли, какие компьютерные игры можно будет запустить на такой чудо-машине будущего.
Для того чтобы хоть как-то ускорить наши уже безнадёжно устаревшие компьютеры и использовать их для новых мощных игр, мы научились полностью разбирать их на запчасти и менять комплектующие. Сейчас это страшно представить, но мы, одиннадцатилетние школьники, могли с закрытыми глазами собрать и разобрать комп, потому что постоянно копили деньги на какую-нибудь новую техническую примочку для него. Если в нашем кармане каким-то чудом оказывались деньги, мы немедленно ехали на Будённовский рынок – московский компьютерный рай, где с открытыми ртами смотрели на новые марки, модные корпуса, блестящие детали. Здесь мы могли оставаться всю субботу – ведь мне нужно было, к примеру, «заменить маму» (материнскую плату), а Чельцову – «подкупить мозгов» (оперативной памяти). И это всё надо было найти подешевле.
Отыскав нужные запчасти – как правило, уже сильно бывшие в употреблении, – мы до хрипоты торговались с продавцом – толстым мужиком в свитере, бороде и очках, который в конце концов махал рукой и брал те рубли, что у нас с собой были, чтобы мы просто от него отстали. Следующая фаза – с замиранием сердца ехать домой на троллейбусе, чтобы там, закрывшись в комнате, дрожащей рукой развинчивать корпус компьютера и вставлять в него новое оборудование, а потом включать и ждать волшебства. В 50 процентах случаев ничего не работало, и тогда приходилось бежать обратно на рынок, чтобы заменить покупку, – надо сказать, продавцы этому никогда не удивлялись.
Однажды я купил на Будённовском парочку «мозгов» и, придя домой, обнаружил, что вставить в компьютер из двух плат получится только одну: вторая оказалась обломана по краям и не фиксировалась в нужных пазах. Недолго думая, я взял клей «Момент» и попросту вклеил её в подобающее ей место, а чтобы конструкция без помех высыхала, подпёр её самым большим ножом, который только нашёл на кухне. В тот самый момент в комнату ко мне вошёл папа. Увидев, что наш семейный сверхдорогой компьютер лежит на боку разобранным, из него в разные стороны торчат провода, жёсткий диск валяется рядом, а в середину корпуса воткнут нож для разделки мяса, он так впечатлился моим компьютерным талантом, что с тех пор всегда просил совета в работе с новым программным обеспечением.
Так что к Абрамовой мы шли в спокойствии и всеоружии, и когда входили в её квартиру на втором этаже типовой девятиэтажки, на наших губах играла саркастическая улыбка.
Помимо влюблённой Абрамовой, нас встретила её мама, которая нам сразу же приглянулась гораздо больше дочери. Мама была молода, проста в общении и очень обаятельна. В отличие от мамы Сафроненко и мам большинства наших одноклассников, она не задала нам ни единого вопроса про школу и про уроки, а завела увлекательный разговор о кино (она тоже была восхищена актёрской славой Чельцова), телепередачах, вспоминала какие-то смешные истории из своей подростковой биографии и вообще вела себя так, будто училась вместе с нами в 6-м «А». Да и рыбный пирог у неё оказался очень даже аппетитным, так что мы на какое-то время вообще забыли о цели нашего путешествия. Абрамову мама усадила рядом с моим другом и постоянно приговаривала: «Ну ты что, Лен, давай поухаживай за Лёшей», после чего Лена исправно подкладывала Чельцову пирога, конфет и подливала чаю. Всё шло прекрасно.
Но, как известно, именно эта последняя фраза обычно свидетельствует о том, что дальше ничего прекрасного в сюжете не ожидается. Так и произошло. После примерно часового застолья мама Абрамовой плавно перешла к разговору о том, что случилось с их компьютером, о котором мы к тому времени благополучно позабыли. А случилось всего лишь то, что принтер перестал печатать по-русски и выводил на бумагу какие-то непонятные значки. И так как ни она, мама Абрамовой, ни её дочь Абрамова в компьютерах не понимают ровно ничего, то возникла идея обратиться к лучшим специалистам района, то есть к нам.
Мы вновь вытащили на свои губы саркастическую улыбку, и Чельцов грузно поднялся из-за стола с историческими словами:
– Ладно, показывайте вашу машину.
Мы включили весьма допотопный комп семейства Абрамовых, открыли текстовый редактор и напечатали пробную страницу. Она с доисторическим скрипом вылезла из такого же доисторического принтера, и мы оба воззрились на результат.
«КОI–8», – подумал я.
– Согласен, Санаев, – сказал Чельцов и снисходительно обратился к женской части общества, смотревшей на нас с плохо скрываемым восхищением: – Это кодировка КОI–8, идёт ошибка на стороне софта, пустяки. Эта задача решается за двад… пятнадцать минут. Дайте нам установочную дискету для вашего текстового редактора и ещё по куску рыбьего пирога, и можете считать работу выполненной.
Про пирог они поняли сразу, и Абрамова помчалась обратно на кухню. Установочной дискеты у них нет и не было, и они не знали, что это такое.
– Ожидаемо, – сказал нараспев Чельцов, посмотрев на потолок, и я испугался, что он сейчас сплюнет на пол, как какой-нибудь электрик, который давно презирает людей, не понимающих разницы между вольтами и ваттами. – Ну да ничего. У нас с собой есть дискетка с пиратским текстовым редактором, сейчас мы будем его переустанавливать.
Женщины тихо удалились, чтобы не мешать нам. Однако всё оказалось чуть сложнее, чем рассказал им Чельцов. Пиратский диск смог установить новую программу поверх старой, но в ней не оказалось драйвера для принтера, так что тот теперь вовсе отказывался что-либо печатать. Мы смело попытались установить драйверы самостоятельно, после чего компьютер вообще перестал реагировать на подключение принтера, как будто его не было на свете. Чельцов объявил, что всё дело в операционной системе DOS, так что мы решили переустановить и её, благо захватили с собой установочные дискеты для DOS. Наконец, после того как программа установки DOS, три тысячи раз переписанная с одной дискеты на другую, выдала нам критический сбой, мы остались наедине с неработающим компьютером – теперь при включении он выдавал нам только чёрный экран, в котором отражались наши с Чельцовым растерянные физиономии.
За два часа мы умудрились довести абрамовский компьютер до самого первоначального, первобытного состояния, хотя от нас всего лишь требовалось исправить кодировку шрифта при печати документов. Мы прошли уже все фазы падения: мы ругали производителя компьютеров IBM, производителя принтеров Panasonic, продавца с Будённовского рынка, всучившего нам дискету с ошибкой… Потом мы ругали друг друга за дурацкую идею пойти домой к Абрамовой и сказаться мастерами компьютерного дела. Мы совершенно отчаялись и не видели смысла в жизни.
В процессе этого оглушительного поражения в борьбе с безобидной вычислительной машиной Абрамова и её мама несколько раз заглядывали в комнату и бодрым, но с каждым разом всё более беспокойным голосом задавали вопросы вроде «Ну как?», после чего, слыша наши выражения в адрес друг друга («Санаев, зачем ты трогал файл config.sys, ты мозги в школе, что ли, оставил?» было самым вежливым из них), поспешно ретировались. Рыбный пирог мы уже не трогали: нам было стыдно. Кроме того, нам вообще нестерпимо хотелось исчезнуть. Пробежать из комнаты мимо кухни, рывком схватить куртки и выскочить на лестницу уже не казалось нам дикой идеей. Абрамова жила на втором этаже, и мы несколько раз тоскливо бросали взгляд на окно, через которое можно было бы выпрыгнуть на волю с минимальными повреждениями.
– Мне нужно идти, – глухо сказал Чельцов. – Я совершенно забыл, что мама просила срочно купить три пакета молока и половинку чёрного. Она меня убьёт.
Он стал медленно подниматься со стула.
Поэтому мы вышли в коридор, где на нас воззрились глаза двух несчастных женщин, в которых были мольба и слабая надежда. Мы чувствовали себя докторами, выходящими из операционной в забрызганных кровью халатах.
В тот день Чельцов как мужчина мечты семейства Абрамовых взял на себя тяжкое бремя объявить о неизбежном. В таких случаях самое важное – найти для близких правильные слова о том, кого уже не вернуть:
– Мы боролись за его жизнь два часа. Санаев выпил весь чай. Мы сделали всё, что могли. К сожалению, ваша операционная была уже изношена, и он скончался. Сейчас мы отправимся на рынок закупить нормальную, а не палёную версию DOSa, после чего вернёмся и реанимируем его.
В продолжение последующей недели мы ещё дважды ходили к Абрамовой чинить компьютер и всё-таки оживили его. Он даже стал печатать некоторые русские слова. Но, как позже рассказала нам Абрамова, «всё равно он сдох, потому что я случайно уронила со стола системный блок». Возможно, это было самое лучшее решение.
Зато – о чудо! – чельцовские шашни с Абрамовой на компьютерную тему достигли нашей основной, магистральной цели: они сильно взволновали Мышкину. Когда в один из жёлто-красных октябрьских дней Чельцов привычно позвонил ей спросить, что задали по внеклассному чтению, она неожиданно напомнила ему о его приглашении пойти погулять и своей готовности сделать это на предстоящих осенних каникулах.
В тот момент я как раз собирался пойти на тренировку по теннису, но звонок моего друга перечеркнул (в который раз!) все мои спортивные планы. Мы немедленно собрались на срочный совет в Терлецком парке, попутно собирая жёлуди. Мы, как и миллионы советских детей, собирали их каждую осень, хотя никогда не понимали, зачем мы это делаем.
– У нас будет свидание! – тоскливо вскричал Чельцов.
– М-да, – ответил я, запихивая в карман ещё пару желудей. – За что боролись, на то и напоролись.
– Санаев, что делать? Она ведь мне на этом свидании всю кровь выпьет. Будет идти рядом, краснеть и молчать! О чём мне с ней говорить? Я могу продержаться минут двадцать на разговорах о том, как я лето провёл, но свидание же не может продолжаться двадцать минут!
– Не может, – согласился я. – Тут ты прав. Нормальное, здоровое свидание – это часа полтора, не меньше. И то если ты потом найдёшь повод извиниться и сбежать. Но лучше так не делать. Тебе желательно её до дома проводить.
– О боги! – эхом раздался в Терлецком парке возглас Чельцова. – Провожать же ещё надо! Ну что же за жизнь такая, как всё плохо-то!
Разумеется, Чельцов сам был рад до смерти, что Мышкина наконец пошла на контакт. Он просто волновался, и это естественно.
Полтора часа гулять по району с девушкой – это вам не в автобусе из школы вместе проехаться. Тут надо всё заранее спланировать: прежде всего маршрут.
Маршрут должен быть таким, чтобы по пути были туалеты. Бо́льшую часть своей жизни девушки хотят в туалет, и, если его поблизости нет, терпеть они не смогут, начнётся скандал. С той же Шныряевой я просто намучился: во время прогулок она каждые полчаса норовила шмыгнуть куда-нибудь в подворотню. И с ней эта проблема ещё полбеды – она девица без комплексов и открытым текстом говорит, что у неё за нужда, – а Мышкина будет стесняться, как… ну очень сильно стесняться, в общем. Поэтому необходимо предусмотреть, чтобы маршрут свидания проходил через кафе, детскую поликлинику, кинотеатр или школу – всё это локации с бесплатными, гостеприимными, опробованными туалетами.
Кроме того, для прогулки надо тщательно отследить погоду. Девушки известны тем, что им всегда холодно. А так как она непременно наденет ту одежду, которая ей нравится, а не ту, которая греет, то в большинстве случаев в ходе свидания приходится отдавать ей свой шарф, свитер, перчатки, куртку, шапку. Внешне это выглядит благородно, но без куртки тоже ведь холодно. Так что нужно следить, чтобы в запасе у вас всегда была какая-нибудь лишняя одежда, иначе она начнёт ныть и сорвёт всё свидание.
Наконец, вам понадобятся темы для разговора. На полтора часа штук шесть-семь вполне достаточно, даже если девушка предпочитает хранить гробовое молчание. Но все их нужно заготовить заранее, и среди них должны быть нейтральные (школа, общие друзья, учителя), личные (коллекционирование, увлечения, детские воспоминания) и интимные (намёки о чувствах и смутные воспоминания о романах ранней молодости, которые разбили вам сердце, после чего вы не верите в любовь). Главное, чтобы все три группы тем присутствовали в равных пропорциях. Ну например: «Ты видела, как вчера в школе Воронцова залила себе все руки красными чернилами, а потом ходила и изображала вампира? Это напомнило мне мою подружку из детства, которая тоже так однажды со мной подшутила. В детстве мы с ней много играли вдвоём, но сейчас я не люблю об этом вспоминать – мы плохо расстались, и я утратил веру в дружбу мужчины и женщины».
– Шутки тоже очень важны! – поучал я Чельцова. – Девочки любят чувство юмора, хотя оно у них часто несколько странное. Помнишь, как я ухаживал за Поповой?
Юля Попова из параллельного «В» класса попалась мне на осеннем субботнике, мы обменялись телефонами, и я позвонил ей, чтобы пригласить погулять. Гуляла она очень своеобразно: внимательно слушала меня, но сама практически ничего не говорила. Я пытался острить, чтобы как-то взбодрить её, но она оставалась максимально спокойной. Я просто из кожи вон лез, чтобы сказать что-нибудь смешное, и иногда уже сам едва ли не хохотал над своим искромётным юмором, но она смотрела на меня своими огромными глазами, и ни один мускул не двигался на её лице.
– Тебе совсем не смешно? – спросил я наконец, едва отдышавшись от смеха.
– Очень смешно, – совершенно серьёзно сказала Попова, и наш роман завершился не начавшись.
Итак, мы немного поупражнялись в шутках юмора и темах для разговора, и, хотя Чельцов, на мой взгляд, сам был максимально скован перед таким ответственным событием, я ему этого говорить не стал, а наоборот, всячески старался повысить его самооценку. Мы оба считали, что всё прекрасно спланировали.
Однако планам в очередной раз не суждено было осуществиться. И ладно бы Чельцов прибыл на место встречи – трамвайную остановку возле метро – сильно заранее и успел намёрзнуться, хотя по моему совету напялил два свитера. Он, по крайней мере, утешал себя, что делает это ради любимой девушки. Но каково же было его разочарование, когда спустя полчаса ожидания он увидел на горизонте Мышкину – но не одну, а с её вечным адъютантом Яндугановой!
Этого, конечно, следовало ожидать. Мышкина наверняка сказала родичам, что идёт гулять с подругой, только чтобы умолчать про Чельцова. Кроме того, в привычном обществе Яндугановой ей было не так страшно, она чувствовала себя более комфортно и держалась в целом довольно естественно. Чельцов должен был бы это понять и принять.
Но принимать Яндуганову Лёха совершенно не собирался. Его настроение упало ниже плинтуса, и они втроём тоскливо шатались по улицам, беседуя о каких-то глупостях, потому что ни личных, ни тем более интимных тем в такой компании Чельцов был заводить не в состоянии. Более того, обе подружки ещё и раздражали его тем, что периодически начинали шептать что-нибудь друг другу на ухо и преглупо хихикать, так что Лёхе каждый раз казалось, что их разговор касается его грязных кроссовок, которые он забыл помыть после сбора желудей и теперь мучился.
В конце концов свидание окончилось на той же самой остановке трамвая спустя всего час, и ни одного слова любви так и не было произнесено.
– Не ту я полюбил, – патетически говорил Чельцов, уплетая мороженое. У меня от похода в магазин осталось сорок копеек, и мы с ним купили по эскимо в шоколаде, твёрдому, как вечная мерзлота. На улице было холодно, но мороженого всё равно хотелось.
– Ну а что делать? – спокойно отозвался я. – Рвать на себе волосы, посыпать голову пеплом? Вспомни, что историчка рассказывала. Данте любил Беатриче, Петрарка – Лауру, Пушкину явилась Анька Керн. Все трое были замужем. Любовь зла! Тебе хотя бы ничего не угрожает: не может же она выйти замуж за Яндуганову!
– Это не любовь зла, Санаев, а ты. Ты всё придумал, а мне расхлёбывать. У самого-то девушка как девушка.
– Ну а кого ещё было выбирать? – Я на всякий случай увёл его от темы Шныряевой. – Кабанова тебя выше на голову, а Яндуганова – на две головы ниже. Колпакова совершенно лопоухая. Волкова может думать только об успеваемости, а Абдулина вообще ни о чём думать не умеет.
У нас в классе на тридцать четыре человека было только десять парней, так что выбор был вполне широкий.
– Да даже Абрамова в сто раз лучше! – Чельцов упорствовал. – У неё мама приличная, не запрещает ей никуда ходить. Пирог опять же вкусный. А что мы ели у Мышкиной? Конфеты «Раковые шейки», и всё. А я их терпеть не могу, они к зубам липнут.
– Ну и крути со своей Абрамовой, кто тебе запрещает? Только когда с ней по улице пойдёшь, оглядывайся, чтобы, не дай бог, не встретить кого-нибудь из нашей школы.
Этот аргумент всегда действовал на Чельцова безотказно. Он чрезвычайно трепетно относился к общественному мнению и переживал из-за него. Моя самая любимая история про это связана с китайским боевым искусством ушу.
С определённого момента Чельцов принялся по вечерам куда-то таинственно исчезать.
– Санаев! – торжественно сказал он. – Я начал заниматься ушу.
– Да ты чего? Сейчас все занимаются ушу. Это древнее китайское боевое искусство с палкой. Ты знаешь, что могли древние китайцы делать с этой палкой?
Этого я тоже не знал.
Оказалось, что они могли с нею делать практически всё. Чельцов нашёл где-то на уличном щите объявление о секции ушу и отправился туда, чтобы научиться, как он это сказал, «самообороне». Занятия проходили в каком-то подвале, среди труб отопления, зато, по крайней мере, там круглый год было тепло. Каждому ученику выдавали длинный шест, и они учились им управлять. Люди собирались очень разные, и Чельцову не всегда было среди них уютно, но он подбадривал себя тем, что очень скоро научится мастерству с палкой и после этого «сможет побить любого».
– Ну представь! Я иду из Терлецкого парка вечером, вдруг подходят ко мне трое девятиклассников.
Я представил себе эту леденящую кровь картину.
– Они такие: «Мужик, будет закурить?» У меня, конечно, не будет. Тогда один из них замахивается ударить мне по шее, и тут
Я сделал пару шагов назад, потому что Чельцов принялся размахивать руками и выкрикивать китайские слова с таким запалом, что на месте девятиклассников я бы уже улепётывал к себе домой и даже бросил бы курить, только чтобы не слышать такого.
– …Короче, остаётся от них только мокрое место, – закончил Лёха. – Вот зачем я хожу на ушу.
– Выглядит здорово, – легко согласился я. – Только скажи мне, а где ты при выходе из Терлецкого парка найдёшь длинную палку? Не можешь же ты с ней ходить гулять. Да и в школу не возьмёшь – нянечка в гардеробе отберёт за секунду, ещё и завучу нажалуется.
Этот вопрос застал Чельцова врасплох, и впоследствии он так много думал над ним, что его страсть к ушу несколько поубавилась. А потом и вовсе сошла на нет благодаря истории с групповой потасовкой, которую затеяли наши парни.
Надо сказать, что дрались в нашей школе редко. Никакого подросткового бандитизма, буллинга, борьбы группировок или мелкого рэкета, о которых любят рассказывать современные ретро сериалы про 1980-е и 1990-е годы, у нас не было и в помине. Что-то такое мы периодически слышали про детские банды города Набережные Челны, но поскольку даже не знали, где этот город находится, в реальности не могли себе представить ничего похожего. Возможно, дело было в том, что ученики нашей языковой спецшколы представляли собой относительно интеллигентную публику. Это, разумеется, не значит, что драк у нас не было. Но они были большой редкостью, как и в целом какое-либо насилие между учениками, особенно после того, как двух драчунов из 8-го класса, Сосова и Макарова, которых все называли «Сосиска с Макароной», выгнали из школы.
Выдающееся исключение представлял собой лишь наш одноклассник Андрей Фоменко, которого хотелось побить всем. Учился он неплохо, ничего такого противоестественного не совершал, просто по любому поводу норовил каждому сказать какую-нибудь гадость. Друзей у Фоменко не было, и классу к четвёртому он восстановил против себя практически всех парней, так что его и правда стали поколачивать. Я Фоменко скорее жалел, не бил его и старался даже наладить с ним человеческий контакт, подозревая, что он хотел бы как-то изменить свой общественный статус. Но он, как выяснилось, не хотел и продолжал говорить гадости даже мне. Бывало так, что в раздевалке спортзала Гогулин принимался его колотить ботинком по голове за какое-нибудь обидное ругательство, а Фоменко в ответ не только не собирался успокаиваться, но плевался в Гогулина, называл его «фашистским захватчиком» и изобретал ругательства ещё более изощрённые, чем заводил ситуацию в тупик.
Поводом для эпической драки, о которой здесь пойдёт речь, стали чельцовские потуги с ушу. На одной из перемен Чельцову вздумалось демонстрировать нам свои бойцовские навыки. Он поднимал ногу и ставил её на стену выше головы, делал «мягкий шпагат», как он это называл (я не могу описать эту фигуру), и в итоге собрал вокруг себя всех парней нашего класса. Девочки тоже заглядывали поверх наших голов, чтобы узнать, что у нас происходит, но мы лёгкими тычками выпроваживали их.
– Зачем это тебе нужно, Чельцов? – спросил Гогулин, считавшийся самым сильным в нашем классе, хотя никто этого никогда не проверял.
– Да чтобы любому навешать, – объяснил Чельцов.
– Так ты никому не навешаешь. Надо ходить на самбо, там хотя бы удар ставят.
– Или на бокс, – сказал Рудаков, который ходил на бокс.
– Это всё пережитки, – сказал Чельцов. – Ты в видеосалоне на Новогиреевской видел фильм с Брюс-Ли? Брюс-Ли на бокс не ходил, на самбо не ходил, зато он обладает техникой раненого богомола и может побить кого угодно.
Ребята завелись.
– Ну Дикуля он не побьёт же, – сказал Гогулин, вспоминая про популярного в то время советского тяжелоатлета. – Дикуль может «запорожец» поднять. А что может поднять твой Брюс-Ли?
«Дикуля не побьёт», – раздался вокруг гул. Пацаны всегда с удовольствием рассуждали о том, кто кого побьёт. Самым тупиковым в этой тематике был вопрос о тигре и белом медведе – зато о нём можно было спорить бесконечно, до хрипоты.
– Дикуля вместе с «запорожцем» он поднимет, – огрызнулся Чельцов. – Ещё и бросит на десять метров в сторону. Восточные боевые искусства существуют уже квадриллион лет, и никто их побороть не может, какой там Дикуль!
Выявив непримиримые противоречия по поводу результатов гипотетической схватки между Брюсом Ли и Дикулем, мы снова вернулись к обсуждению способностей Чельцова, которые большинство наших парней оценивали весьма низко.
– С такими приёмами ты даже Кулакова не побьёшь, – предположил Гуцул, который вообще недолюбливал Чельцова, поскольку тоже имел виды на Мышкину.
Все взглянули на щуплого Кулакова, который оглядел нас на редкость тревожным взглядом.
– Побью. – Чельцов изучающе оглядел комплекцию Кулакова.
– Ну не знаю, – сказал Гогулин, обращаясь к нам. – Как думаете, побьёт Чельцов Кулакова?
Мнения разделились, и только звонок на урок смог прервать эту интереснейшую дискуссию. Однако все мы были уже слишком взбудоражены, и в течение последующих уроков английского и литературы по классу носились бесчисленные записки, которыми обменивались все парни класса, кроме, пожалуй, несчастного Кулакова, который в тот день ни с кем драться не собирался.
В конце концов между пятым и шестым уроками мы договорились после занятий отправиться на школьный стадион, где Чельцов должен был сойтись с Кулаковым в смертельной схватке.
На последнем уроке истории вообще никто ничего не слушал, все готовились к «Кулаковской битве»: по своему накалу она должна была переплюнуть Куликовскую, о которой рассказывала историчка. Мы с Чельцовым несколько напряглись, когда за 15 минут до конца урока получили экстренную записку от Сафроненко, который сообщил нам совершенно секретную информацию:
«Все решили, что, если Ч. побьёт К., на его место встанут Г. и остальные!!!»
Это было уже серьёзно.
– Может, не ходить? – предположил я. – Драться с Г., кто бы это ни был – Гогулин или Гуцул, – и остальными не очень бы хотелось.
– Надо идти, – кислым шёпотом ответил Ч. – Ничего не поделаешь. Вдвоём мы их точно ухайдакаем.
Я в тот день не планировал особо никого хайдакать, но в любом случае это звучало веселее, чем просто плестись домой есть котлету и делать домашку, так что сразу же после урока мы с Чельцовым направились в туалет, где он сделал разминку, как перед занятием ушу. Пока я изучал новые надписи, выцарапанные на стенах, он тяжело «дышал животом», разминал кисти, двенадцать раз отжался от пола (больше не смог) и задрал ногу на подоконник, в результате чего чуть не упал.
Проделав всё это, мы отправились на школьный стадион, где картина уже в точности соответствовала Куликовской битве. Как известно, тогда, в 1380 году, на стороне татаро-монгольского Мамая против Москвы должны были выступить Рязань и Литва. Судя по всему, наши парни тоже договорились о совместном нападении на Чельцова.
События развивались неспешно. Гогулин мягко вытолкнул вперёд Кулакова, который сделал несколько несмелых шагов навстречу нам с Чельцовым. Чельцов снял форменный пиджак, бросил его на землю и покачал головой влево и вправо, разминая, видимо, шею. Несколько минут все мы смотрели на двух смешных рыжих собак, которые бегали по школьному двору хвост в хвост, не обращая никакого внимания на наше боевое построение. Кулаков повернулся назад, снял ключ от квартиры, висевший на шее, отдал его Сафроненко и вернулся на исходную позицию. Всё указывало на то, что сейчас будет сражение.
Потом, когда я уже успел слегка заскучать, Чельцов неожиданно шагнул вперёд и несильно ткнул Кулакова рукой в плечо, причём безо всяких видимых навыков китайского боевого искусства. Тем не менее Кулаков мгновенно и с готовностью упал плашмя на траву и остался там лежать в абсолютно неподвижном состоянии. Чельцов немного постоял – произошедшее удивило его не меньше всех присутствующих, – а потом церемонно поклонился: видимо, ровно так, как его учили на занятиях ушу. Длинная палка ему не понадобилась.
Никто не сделал ни единого движения. В лагере оппонентов Чельцова явно наступило замешательство, такого сценария никто из них не предвидел. Подождав для проформы пару минут, я взял куртку и ранец и сказал оцепенелым пацанам:
– Ну мы пошли!
И мы пошли.
Так и закончилась Кулаковская битва. Историчка же сказала, что Литва и Рязань там тоже в последний момент слились…
В начале ноября в Москве настали солнечные дни, и на осенних каникулах нам удалось хорошенько повеселиться. Во-первых, мы с Чельцовым съездили на ВДНХ и съели там шашлык. В те времена почему-то именно там стали появляться палатки, где ароматное обжигающее мясо вам клали на тонкие бумажные тарелки вместе с кольцами лука и куском чёрного хлеба, так что многие ездили на ВДНХ не как на выставку, а как в ресторан. Во-вторых, мы нашли у меня в кармане куртки неиспользованный билет в кино и смогли, подрисовав там перьевой ручкой нужную дату, проникнуть по нему на какой-то испанский фильм, сэкономив таким образом 50 копеек. Ну то есть один проходит по билету, потом, когда гаснет свет, тихонько открывает дверь «Выход» и пропускает другого с улицы, очень просто.
Экономия денег была для меня очень важна, поскольку в тот период жизни я копил на перочинный нож. Я увидел этот складной нож в киоске «Союзпечать» на Калининском проспекте, когда ездил туда гулять с родителями, и он пленил меня кнопкой, при нажатии на которую из него с приятным щелчком вылетало лезвие. Этот совершенно бандитский нож был на самом деле вполне безвредным: если на пути лезвия поставить палец или иное препятствие, механизм давал осечку и, таким образом, ранить никого такой нож не мог. Но сама игрушка была эффектной, и я не мог дождаться, как притащу ножик в школу и на перемене продемонстрирую его пацанам. Я просто умирал, чувствуя, как медленно собираются мои накопления, и холодея при мысли, что нож купит кто-нибудь раньше меня – мало ли покупателей на такое сокровище.
Наконец в моём кошельке скопилось 4 рубля 50 копеек, и вот в последний день каникул я встал с первым лучом солнца и отправился на Калининский. Лучше не спрашивайте, как я себя чувствовал, пока ехал на троллейбусе, потом на метро, потом шёл пешком до вожделенного киоска и как я подходил к нему на ватных ногах, боясь даже кинуть взгляд на витрину и разочароваться в мечте. О чудо! Нож был там – ровно в том положении, в каком я его оставил недели три назад. Разумеется, я не подал виду, что чуть не умер от счастья, и медленно стал осматривать весь ассортимент «Союзпечати», где печати было меньше, чем всяких экзотических товаров. Почему-то мне казалось, что я не должен выдать своего восторга. Потом, дождавшись, пока какой-то мужик купит соевую шоколадку, я просунул голову в окошко безразличной киоскёрши и попросил показать мне зажигалку с кнопкой, ручку со стержнями трёх разных цветов, ещё какую-то ерунду и наконец добрался до ножа.
– А вон тот ножик можно ещё посмотреть? – максимально безразлично сказал я, стараясь, чтобы не дрогнул голос.
Моя мечта осуществилась. На обратном пути домой я был совершенно счастлив и огромным усилием воли удерживался от того, чтобы не достать нож из кармана прямо в вагоне метро и не начать с ним экспериментировать. Так что мои каникулы решительно удались.
У Чельцова тоже всё сложилось неплохо: в течение каникул ему удалось ещё дважды вытащить Мышкину на прогулку. Вроде бы даже её родители к нему привыкли, и, когда по вечерам он провожал свою пассию до квартиры, они оба раза любезно приглашали его выпить чаю или поужинать с ними. Но он отказывался, хотя один раз из кухни Мышкиных нестерпимо несло голубцами, а голубцы Чельцов очень любил. Отказывался же он для того, чтобы продемонстрировать свою принципиальность и обиду: ведь Мышкина, как назло, всякий раз приходила на свидание с подругой. После первой встречи, где под ногами путалась Яндуганова, мой друг в резкой форме попросил Мышкину, чтобы больше никакой Яндугановой. Настя, разумеется, заплакала, но клятвенно обещала больше так не делать. Каково же было удивление Чельцова, когда на следующей встрече рядом с ней шествовала её запасная подруга Абдулина!
Честно говоря, меня эта её манера скорее удивляла – ни в личном опыте, ни в классической литературе я с таким феноменом не встречался. Зачем на встрече с парнем нужна подруга? Она ведь мешает разговаривать, отвлекает на себя внимание, в итоге неудобно чувствуют себя все трое. И самое удивительное, как ей самой (подруге) нравится ощущать себя третьей лишней?
Я рассматривал это как тему для научного исследования и умолял Чельцова задать Мышкиной и Абдулиной в следующий раз подробные вопросы об их ощущениях. Но он был зол и не хотел ничего спрашивать. Он рвал и метал:
– Пусть только попробует ещё раз заявиться с этими клушами! Я им устрою кузькину мать!
Как только началась вторая четверть, Чельцов позвонил Мышкиной и сообщил, что Абдулина ему тоже не годится и что он требует к себе уважительного отношения, а потому, если ещё хоть раз, хоть маленький разочек она возьмёт с собой на гулянье подругу, между ними произойдёт разрыв вселенского масштаба. Мышкина перепугалась и согласилась.
– Видишь, Санаев, – гордо сообщил мне Чельцов, когда я пришёл к нему домой. – Всего нужно добиваться силой. Доброе слово и пистолет – лучше, чем просто доброе слово. Потребовал – получил.
К Чельцову я в тот день зашёл, чтобы похвалиться своим новым приобретением. Дело в том, что в свободное от всякой бессмысленной ерунды (школа, походы в магазин, гулянье с собакой и домашние задания) время мы с ним оба были нумизматами, то есть коллекционировали монеты. Пришли мы к этому увлечению независимо, но нашли друг в друге родственную душу. Конкурентами мы при этом не были. Чельцов собирал монеты царской России, все до единой с двуглавым орлом, который тогда казался нам далёким прошлым нашей страны. У него даже была монета с надписью «алтын», и мы долго пытались выяснить, что это вообще такое, пока мой дедушка, авторитетный человек в силу владения «Большой советской энциклопедией», не объяснил, что алтын – это древняя русская денежная единица стоимостью в 3 копейки, поэтому наша 15-копеечная монета и называется «пятиалтынным». При этом взялось это название из татарского слова «алты», что означает «шесть». Этот парадокс, почему три копейки называются шестью, не мог объяснить даже дедушка:
– Идите сами копайтесь в энциклопедии, – обычно говорил он в таких случаях.
Вот и я вам не буду рассказывать – покопайтесь сами.
В отличие от Чельцова я собирал монеты иностранных государств. С семи лет, когда в моей коллекции невесть откуда появился первый экземпляр – монгольская монета в 50 мунгу, засмотренная практически до дыр, – я уже серьёзно преуспел в нумизматике. Моя солидная коллекция включала монеты Болгарии, ГДР, Чехословакии, Венгрии, Кубы, Вьетнама, два английских пенса, шведские 50 эре, а также чрезвычайно маленькую и столь же ценную монету загадочной заокеанской Коста-Рики, которую я триумфально выменял в третьем классе на три вкладыша, выигранные на переменах у одноклассников.
В тот момент, когда Мышкина слушала страшный ультиматум Чельцова, я как раз пришёл к нему домой и принёс ему монету Австро-Венгрии, попавшую ко мне в результате длинной цепочки обменов в школе. Увидев загадочный герб, Чельцов мгновенно утратил интерес к возлюбленной и повесил трубку, после чего мы с ним почти два часа решали, в чью коллекцию она должна попасть – к его российской древности или к моей иностранной современности.
Консенсуса достичь не удалось, и мы приняли соломоново решение отправиться в воскресенье на Вернисаж и поменять там Австро-Венгрию на что-нибудь стоящее.
В то время московский Вернисаж в Измайлове представлял собой грандиозную толкучку – рай для продавцов и покупателей всего на свете. В Советском Союзе торговля промышленными товарами с рук запрещалась, но можно было продавать самолично изготовленные картины, поделки, старый бабушкин фарфор и прочие личные вещи. В результате рынок в Измайлове стал неконтролируемым, и на нём продавали всё что угодно, от самоваров до старых сапог, от скульптур до почтовых марок. Особенной популярностью этот островок частной торговли пользовался среди иностранных гостей столицы, которые могли за валюту приобрести множество самых разных советских сувениров. Милиция чаще всего закрывала на это глаза и только изредка проводила по Вернисажу ленивые рейды, видимо, чтобы было чем отчитаться перед руководством.
Мы прибыли на Вернисаж в воскресенье часам к одиннадцати, в самый разгар торговли. Сообщество нумизматов собиралось в одном из тупиковых проулков: обычно они сбивались там небольшими группами, где таинственно, тихими голосами обсуждали ценные приобретения друг друга, обменивались и торговались.
У нумизматов есть две любопытные особенности: они всегда с бородой и всегда плохо пахнут. Вероятно, предположил Чельцов, всё оттого, что у них нет ни времени, ни желания мыться и бриться: они полностью поглощены монетами. Эта версия кажется мне правдоподобной. Глядя на то, какими дрожащими пальцами какой-нибудь старичок берёт в руку потускневший серебряный полтинник, как загораются его глаза при виде какого-нибудь гривенника редкого 1931 года выпуска, как тяжело и смрадно он начинает дышать, заприметив в развале мелочи монету Норвегии или Израиля, – всё становится понятно. Эти люди, в отличие от нас, не ходили на теннис, не писали контрольных, не учили Лермонтова и не ухлёстывали за Мышкиной. Всё, что было в их жизни, – монеты.
Мы с Чельцовым немного потолкались в группах любителей «иностранок» и «советчины» (как называли монеты СССР разных годов), потом отправились к продавцам, промышлявшим Средневековьем. 1898 год на моей австро-венгерской монете казался нам вполне себе Средними веками. Там Чельцову приглянулась монета княжества Трансильвании – совершенно стёртая, а потому вполне дешёвая. Недружелюбный старик-продавец сперва объяснил нам, что такое Трансильвания и где она вообще обитает, а потом объявил, что хочет за неё 4 рубля. Примерно столько у Чельцова и было. Он покрутил в руках серебряный кругляш, передал посмотреть мне (меня не заинтересовало), зачем-то поскрёб по монете ногтем, – короче, всячески изображал знатока, для которого приобретение монет княжества Трансильвании – занятие совершенно повседневное.
– Не хочешь – не бери, – нетерпеливо сказал старик.
– Может, за трёшку? – тоном опытного торгаша спросил Лёха. – И в придачу у нас есть вот такая Австро-Венгрия.
Старик не на шутку обиделся.
– Да вы, молодые люди, похоже, не понимаете, о чём толкуете! – закричал он. – Отдавай монету обратно!
– Ну хорошо, хорошо, – примирительно залопотал Чельцов. – Давайте за четыре.
– Никогда! – завопил старикан.
– Ну давай четыре пятьдесят! Я согласен!
– Нет, нет и нет! Ни за какие деньги!
Старик чуть не плакал. Он вырвал у Чельцова Трансильванию и, возможно, вырвал бы также и Австро-Венгрию, если бы вдруг мы все трое не услышали необычно громкий для нумизмата голос за спиной:
– Граждане, документы предъявляем!
Над нами возвышался милицейский наряд – огромный, как дядя Стёпа, капитан и двое рядовых милиционеров.
– Вы задержаны за незаконную частную торговлю. Прошу проследовать с нами.
Мы с Чельцовым молча проследовали – были слишком шокированы происходящим. Старик слабо повозмущался, но под давлением власти запихнул свои альбомы в рюкзак и проследовал с нами. Этот милицейский рейд не нашёл на всём измайловском Вернисаже никого лучше в качестве своих жертв, чем два одиннадцатилетних пацана и буйнопомешанный старичок.
На глазах у всех спекулянтов и коллекционеров Москвы, на глазах у десятков зарубежных туристов нас с Чельцовым, как настоящих закоренелых уголовников, вели в милицейский УАЗ, и за нами захлопнулась дверь с зарешеченным окном.
По пути в отделение милиции мы мрачно молчали. Не знаю, как перед Чельцовым, но передо мной пронеслась вся моя жизнь. Была она на тот момент не слишком длинной, поэтому пронеслась довольно быстро, и стало скучновато. Вероятно, друг мой пришёл к такому же выводу, потому что он в конце концов прервал молчание и неожиданно спросил старика, сидевшего на лавке напротив нас:
– Может, всё-таки за три пятьдесят отдадите Трансильванию?
В отделении нам с Чельцовым дали по булке с повидлом и спросили, а знают ли наши родители, что мы сурово нарушаем закон. Мои знали, насчёт этого я был уверен. Суровый папа Чельцова, разумеется, про монеты и Вернисаж знал, но, если бы узнал и о том, что его сына замели в милицию, скорее всего схватился бы за ремень – он и так хватался за него при любом удобном и неудобном случае. Но наш утвердительный ответ прозвучал настолько уверенно, что милиционеры несколько приуныли. Видно было, что они не очень понимают, что с нами делать. К тому же в этот момент в отделение ввалились ещё двое в милицейской форме, и в руках у них находилась огромная рыбина.
– Поймали карпа! – закричал один. – Прямо в пруду!
Всё отделение мгновенно переключило внимание с нас на карпа, так что нам дали лист бумаги, чтобы мы писали объяснение, и на этом все процедуры завершились.
– Написали, голубчики? – спросил капитан несколько безразлично, когда мы принесли ему исписанный двумя разными почерками лист.
Мы кивнули.
– Так он вам незнаком, старик этот? – Он кивнул на нумизмата, старательно писавшего в углу своё объяснение. – Мы его уже третий раз ловим, вечно он в кураж войдёт и попадается. Та-ак… А это что вы тут написали?
Он показал пальцем на предпоследнюю строку.
– Это к нему. – Чельцов махнул рукой на старика. – Его дело.
– Эй, старик! – весело крикнул капитан старику-коллекционеру. – Ну-ка, расскажи нам, что такое «Тран-силь-вания»?
В нашем классе, кроме нас, никто больше монет не коллекционировал. Большинство пацанов собирали вкладыши от зарубежных жвачек (потому что в советских «Апельсиновой», «Мятной» и «Кофейной» никаких вкладышей не водилось). Девочки же поголовно увлекались карманными календариками и почтовыми открытками, которые составляли целую гигантскую индустрию. На переменах обмен календариками достигал размеров приличной ярмарки. Моя старшая сестра Алёнка некогда тоже увлекалась календариками, но потом забросила эту порочную практику и, так как родители в жёсткой форме потребовали выкинуть куда-нибудь «эти ненужные коробки», она отдала их мне, а я с большим трудом отволок их в школу. В результате на большой перемене мы с некоторым испугом наблюдали, как всё женское население нашего класса с урчанием рылось в моих коробках, расхватывая календарики. Уже через сорок секунд всё было кончено: от алёнкиной коллекции остались только помятые коробки.
Ясно, что ни один парень не запятнал бы себя коллекционированием календариков, открыток и прочей ерунды. Да и вкладыши были развлечением так себе, от скуки на переменах. То, чем мы увлекались в тот период больше всего, – это, конечно, компьютеры и всё, что с ними было связано.
На уроках информатики, начавшихся в том году, мы сперва довольно вяло проходили азы работы с операционной системой DOS (про Windows тогда ходили только смутные слухи) и приложением Norton Commander. Зато потом начались уроки по овладению языком программирования Basic, и вот тут пошло самое интересное. Занудные теоретические объяснения учительницы не интересовали никого, кроме девочек, которые старательно записывали их в тетрадки с красивыми разноцветными заголовками, чтобы больше никогда не прочесть. Нас с парнями интересовала практика.
Первую самостоятельную программу на бейсике создал Чельцов, и была она проста до гениальности. Он использовал всего две команды:
Строка 10: PRINT KISS-MY-ASS
Строка 20: GOTO 10
Первая команда означала, что на экране появляется надпись
Сафроненко где-то вычитал, что при помощи математических формул на бейсике можно рисовать на экране удивительной красоты фигуры. Наше первое знакомство с синусом, тангенсом и другими математическими функциями состоялось именно по этой причине – на уроках мы тогда ещё не проходили их, но уже активно использовали в программировании, пусть даже наобум, достигая удивительных и неожиданных результатов. По нашему экрану летали линии и окружности, завинчиваясь в спирали и формируя чёрные дыры, и программирование казалось нам настоящей магией.
Мне даже удалось самому сделать на бейсике целую компьютерную игру, в которой звучала музыка. Игра «Торговый гость» была текстовой, изображений в ней не было, зато была цель – торговать различными товарами между городами мира. В моём Пекине можно было купить шёлк, потом продать его в Каире, закупив на вырученные деньги хлопок, и ехать в Москву, где уже закупаться мехами. К сожалению, в игре был один недостаток: несмотря на то что в ней существовали налоги на прибыль, транспортные расходы и даже неожиданные нападения разбойников, мне всякий раз удавалось очень быстро разбогатеть, и миллионы заработанных виртуальных золотых невозможно было никуда потратить. Жизнь позже доказала, что моя игра была весьма далека от реальности.
Но Чельцову моя разработка страшно понравилась, и он умудрялся за полчаса становиться в ней миллиардером, после чего кричал, что после окончания школы непременно станет бизнесменом и заработает все деньги мира.
Компьютерные игры были нашим богом. Тогда, на заре компьютерной эры, когда редко у кого дома был персональный комп, как правило, его либо постоянно оккупировали родители, либо он стоял под паролем, взломать который было нашей золотой мечтой. Приходилось мучительно долго ждать возможности хоть полчаса погонять в какую-нибудь игру. Да и сами игры, за исключением самых допотопных, типа Cat, Digger или Pac-man, неоткуда было взять: их либо меняли друг у друга, либо покупали в книжном магазине «Библио-Глобус» за баснословные деньги, да и не на всяком компьютере они «шли».
Большей частью мы играли в то, что удавалось добыть путём обмена у одноклассников или старших товарищей. В эти счастливые дни мы не могли дождаться окончания уроков, рассматривая дискету с очередной компьютерной игрой, потом неслись на всех парах домой и неверными пальцами вставляли дискетку в дисковод, где она начинала безбожно шуршать и даже визжать, говоря тем самым, что советские школьники юзали её уже сотню раз, не меньше. Но и добытая игра таила в себе опасности. Вирусов тогда никаких не существовало, но на заезженной дискете могла быть ошибка, а значит, приходилось её форматировать и тащить заново туда, откуда она была получена. Или же мой и чельцовский компьютеры были слишком маломощны, чтобы на них можно было запустить это сокровище.
Любая игра имела свой размер в килобайтах, а позже уже и в мегабайтах. На пятидюймовую дискету помещалось 1,4 мегабайта, а на трёхдюймовую – 1,2 мегабайта. Это значило, что на одну дискетку можно впихнуть 5 простых игр, а сложная может не влезть ни одна. Некоторые игры «весили» целых два мегабайта – это были какие-то баснословные сокровища, владение которыми приравнивалось к обладанию вечной жизнью. Для того чтобы скачать такую игру себе на компьютер, нужно было несколько дискет и программа по разрезанию файлов между ними. Разумеется, если хотя бы одна дискетка содержала ошибку, вся затея проваливалась.
В ту осень Чельцов со своей деловой хваткой нашёл хитроумный способ заработать. В середине ноября все парни нашего класса были приглашены домой к Сафроненко праздновать день его рождения (девочек, разумеется, никто приглашать не собирался). Когда встал вопрос о том, какой подарок ему нести, Лёха немедленно выдвинул пацанам разумное предложение:
– А давайте подарим компьютерную игру? Сафрик всё время ноет, что хочет поиграть в «F–117»!
Это была мечта жизни многих из нас – игра-симулятор американского военного самолёта F–117, которая «шла» только на 386-м компьютере и «весила» целых два с половиной мегабайта. Об этой игре ходили самые разные слухи, и уже многие из нас облизывались на неё в книжном магазине «Библио-Глобус», прикидывая, сколько лет нам придётся копить.
Чельцов же предложил разумную вещь – собраться всем по чуть-чуть и закупить эту игру вскладчину, подарив её затем Сафроненко. Мы так и сделали, но заодно, разумеется, подарили её и самим себе, скачав на свои компьютеры. Ничего в ней такого особенного не было, кстати.
С тех пор практика подарков одноклассникам в виде компьютерных игр стала у нас регулярной, и мы с Чельцовым были первыми, кто пробовал новые игры на вкус ещё за неделю-две до того, как ей сможет насладиться юбиляр.
Впоследствии, уже зимой, Лёха опустился до того, что предложил подарить компьютерный симулятор автомобильных гонок на день рождения Мышкиной, и я с трудом отговорил его от этой затеи.
Тем временем Мышкина продолжала чудить. Вопреки обещаниям, на каждое свидание с моим другом она притаскивала кого-то из одноклассниц, что имело как минимум два негативных последствия. Во-первых, Чельцову ни разу не удалось с ней толком поговорить по душам, и они с Мышкиной оставались по-человечески столь же далеки друг от друга, как и до начала романтических взаимоотношений. В кино и кафе-мороженом, куда по причине холодов переместились их встречи, они рассиживались втроём, так что их натужные разговоры вращались в основном вокруг школьных дел, тысячи раз перемытых историй с учителями, домашнего задания и завтрашних проверочных работ или диктантов. Чельцов этих тем не любил, ибо домашку он делал редко, а диктанты не сулили ему в жизни ничего позитивного, кроме папиного ремня. Все эти беседы о четвертных отметках и контрольных работах его расстраивали и раздражали.
Во-вторых, стараниями мышкинских подруг не только весь класс, но и вся школа очень скоро оказались в курсе их романа в мельчайших деталях. Не то чтобы никто в классе ни с кем не гулял – мы со Шныряевой, например, не скрывали своей взаимной симпатии и свиданий, – но никто не делал из этого культа, кроме подруг Мышкиной, которые открыто обсуждали по всему классу, что Он сказал, что на Нём было надето и как глупо Он в очередной раз пошутил на свидании.
Ранимому сердцу моего друга все эти пересуды приносили боль, а его отношение к Мышкиной постепенно менялось на противоположное.
В конце концов по моему совету он настиг её в раздевалке перед началом занятий, ударом мешка со сменкой отогнал Яндуганову и выдвинул ультиматум: ещё одна подруга – и она, Мышкина, больше его, Чельцова, не увидит нигде, кроме как на уроках. Мне он сказал, что прозвучало это страшно, и действительно – на первом уроке его злополучная возлюбленная была вся зарёванная. Однако двумя днями позже, явившись на трамвайную остановку на очередное свидание с любимой, готовый на разрыв Чельцов просто онемел.
На остановке рядом с Мышкиной стоял наш одноклассник Гуцул.
Гуцулу, как уже говорилось выше, тоже нравилась Мышкина, и это знали все. Однако до того исторического столкновения на остановке никто из нас не рассматривал его в качестве серьёзного соперника. Мы к нему как-то свысока относились. Во-первых, Гуцул не пользовался в классе особенным авторитетом. Во-вторых, он не был ни всесоюзной кинозвездой, ни высоким белокурым красавцем, как Чельцов, да и вообще особо ничем в классе не выделялся, кроме того, что прилежно учился – тоже так себе достоинство, честно говоря. Тем удивительнее было зрелище, представшее глазам остолбеневшего Чельцова.
– Серёжа Гуцул тоже захотел встретиться, – дрожащим голосом проговорила Мышкина. – Позвонил и вот приехал…
В тот день встречи не получилось вовсе. Они оба молча проводили Мышкину обратно домой и оставили там в слезах и раздумьях о собственном поведении.
Однако даже это не переполнило чашу терпения моего друга Чельцова. Видимо, это была очень большая чаша, настоящее ведро терпения. Я не знаю, что нужно было сделать, чтобы её переполнить. После того как он терпеливо объяснил Мышкиной, что больше никаких подруг, друзей, одноклассников, соседей и знакомых на свиданиях быть не может, она вновь согласилась с его условиями и на следующую встречу, когда Чельцов пригласил её в пончиковую, припёрлась со своим папой.
Услышав об этом, я ржал на весь наш микрорайон. Я просто не мог остановиться. Комизм был во всём.
– И что ты им сказал? – поинтересовался я между удушающими приступами хохота.
Чельцов смотрелся жалко. Все эти события окончательно сломили его рыцарский дух. Чаша была-таки переполнена.
– Поздоровался… – пролепетал он. – Не буду же я устраивать скандал при её папе!
Я спросил про реакцию самого папы. Нормально ли себя чувствовал взрослый человек, отправляясь третьим участником на свидание дочери-школьницы?
– Он был очень весел, – сообщил Чельцов, который совершенно не был весел. – Сказал: «Ну что, ребята, айда в пончиковую?»
– И ты пошёл?
– Пошёл, – гробовым голосом ответил Лёха, и больше мы никогда не говорили об этом случае.
И всё же Чельцов должен был испытывать благодарность к мышкинскому папе: после этого происшествия врождённая мягкость Лёхи иссякла. В моём присутствии и по моему настоянию он набрал номер Мышкиной и железным голосом произнёс заранее отрепетированную страшную клятву, что на следующую встречу возьмёт с собой своего дедушку. Тут что-то в голове его любимой всё же сдвинулось: она осознала всю глубину пропасти, которая разверзлась перед ней, и решила от греха подальше больше не таскать друзей и родственников на любовные свидания. Отныне Чельцов наконец-то мог наслаждаться встречами с Мышкиной один на один.
Вскоре, впрочем, Лёхе удалось неосознанно, но жестоко отомстить мышкинскому папе за своё унижение в пончиковой.
Во всём был виноват наш школьный телефон. На первом этаже в углу холла висел на стене древний железный телефон-автомат, с помощью которого за две копейки можно было при желании связаться с родителями. Такое желание у школьников возникало редко, в основном лишь в те дни, когда на футболе кто-нибудь порвёт форменные штаны и срочно понадобится замена. Поэтому автомат висел без дела, и на переменах мы повадились использовать его для собственных утончённых развлечений.
Ну, всем ведь известно, что если палочку от эскимо засунуть на определённую длину в телефонавтомат, то никакой двухкопеечной монеты не понадобится, звони сколько хочешь. Так что мы сколько хотели и звонили. Кто-то из старшеклассников научил нас чудесной игре: набирать совершенно произвольные семизначные номера и выкрикивать в трубку всякую ерунду, после чего вешать трубку и дружно хохотать.
Сами старшеклассники редко позволяли себе это удовольствие. Нам же удалось поднять телефонное хулиганство на невиданную прежде высоту. Мы представлялись милицией, участковыми врачами и сотрудниками ЦРУ – всех троих наши собеседники, большинство которых в утреннее время составляли пенсионеры, сильно пугались. Мы просили найти и поймать домашнюю кобру, которая якобы «случайно заползла в вашу квартиру сегодня ночью через канализацию», и положить её в таз с водой, потому что ей нужна влага. Мы требовали немедленно измерить длину телефонного провода нашего собеседника, а потом просили потянуть его на себя, потому что «на нашей телефонной станции его излишек сильно мешает ходить». Так как определителей телефонного номера тогда не существовало, проверить, откуда идёт звонок, у наших абонентов никакой возможности не было, так что трепать можно было всё, что взбредёт в голову.
В ход шли и старые, заслуженные, чаще всего совершенно не смешные шутки, заимствованные от более старших поколений советских телефонных хулиганов:
– Алло, скажите, вам телевизор не нужен?
– Нет.
– Тогда мы сейчас к вам приедем!
– Зачем?
– Забрать ваш телевизор, раз вам не нужен!
Или:
– Это 123–45–67?
– Нет.
– А зачем тогда трубку снимаете?
С чувством юмора у нас было всё в порядке, и в обычное время ничто из этого нас бы не развеселило, но в школе, в короткие моменты свободы между мучительно длинными уроками, мы готовы были смеяться над любой чепухой. Иногда мы даже приходили в школу пораньше, чтобы до начала занятий позвонить какой-нибудь спокойно спящей домохозяйке и проорать:
– Бюро добрых услуг желает вам доброго утра!
Для достижения наилучшего эффекта такой звонок нужно было повторить несколько раз с промежутками по пять-десять минут, что вызывало на нашу голову самые изощрённые проклятия, смешившие нас просто до колик.
Как правило, розыгрыши удавались прекрасно. Единственный случай, когда нас довольно грубо срезали, произошёл с Рудаковым. В тот раз он решил воспользоваться старой как мир шуткой и, набрав чей-то номер, спросил:
– Алло, это квартира Зайцевых?
Но вместо привычного «нет», за которым по сценарию должна была последовать победная фраза «А почему тогда из трубки уши торчат?», мы неожиданно услышали бодрый голос какого-то студента:
– Да, квартира Зайцевых. Это мне хорёк звонит, судя по запаху?
Озадаченный Рудаков медленно повесил трубку. Ну что делать, проколы у всех случаются.
Случился и у Чельцова.
Телефонные номера мы в тот день изобретали и набирали по очереди, и, когда подошёл черёд моего друга, он, одновременно болтая с пацанами, по привычке набрал знакомые цифры телефона Мышкиной, причём даже не заметил этого. Его рукой водила любовь. Мы тоже не обратили на это никакого внимания и были убеждены, что номер он придумал от балды. В звенящей тишине на том конце провода трубку взял мышкинский папа.
– Алло! – сказал он, и Чельцов, на свою беду, его голоса не узнал.
– Алло, это зоопарк? – разнузданным тоном поинтересовался он.
– Нет, – ответил папа Мышкиной, который как раз прекрасно узнал Чельцова – ведь всего несколько дней назад они вместе сидели ели пончики у метро.
– Тогда почему я слышу голос старого осла? – восторженно заорал Чельцов, и дружный хохот восьми шестиклассников, столпившихся вокруг телефона, был неожиданно прерван спокойным голосом из трубки:
– Лёша, не балуй.
Чельцов немедленно бросил трубку на рычаг и из последних сил пролепетал нам:
– Господи, это был мышкинский папа!
Нас всех это фиаско развеселило ещё больше, и мы уже просто валялись по полу от смеха. Но Чельцов, бледный как смерть, до конца дня находился в какой-то особой, несвойственной ему печальной задумчивости. В течение последующей недели он постоянно просил меня позвонить Мышкиной и проверить, не снимет ли трубку папа – только после этого набирал ей сам. Да и в наших телефонных бесчинствах он с тех пор участвовал очень осторожно, предпочитая наблюдать за весельем со стороны.
Что думал в тот день папа Мышкиной, мы так никогда и не узнали.
Впрочем, неприятности Чельцова с мышкинским папой не шли ни в какое сравнение с проблемами, которые создавал ему папа собственный.
Папа Чельцова был известен всему классу, это была личность легендарная. Он служил в гражданской обороне и имел высокое звание подполковника, которое угадывалось в нём за версту: ходил он всегда так, будто марширует по Красной площади. В семье Чельцовых гражданская оборона всегда была на высоте: папа ввёл настоящие казарменные порядки, что больше всего отражалось на жизни моего друга Лёхи. Его, например, могли запросто выставить зимой на улицу на утреннее обтирание снегом, после чего он отказывался играть с нами в снежки ещё неделю. Он вынужден был учиться убирать свою постель за сорок пять секунд, а одеваться за полторы минуты, хотя этого целевого результата, насколько мне известно, так никогда и не добился, поскольку подолгу искал закинутые с вечера в разные места носки. С зарядкой родители мучили всех нас, но если большинство пап и мам ограничивались флегматичным «А ты сделал зарядку?» и даже не слушали ответ, то чельцовский папа словами никогда попусту не бросался, и Чельцов вынужден был делать эту самую зарядку ежедневно по полной программе.
Кроме того, в его семье была возрождена древняя система телесных наказаний, которую, как нам рассказывали в младших классах, в нашей стране полностью искоренили сразу после Великой Октябрьской революции. Ни фига не полностью: папа Чельцова порол ремнём своего сына не только за двойки, которые каждый из нас получал регулярно, но и за тройки, то есть вообще чуть ли не каждый день.
Репрессии, впрочем, на оценках Лёхи нисколько не отражались. Зато зарядки, утренние пытки с обтиранием и особенно ремень сильнейшим образом стимулировали фантазию Чельцова, и он выдумывал самые разнообразные и хитроумные способы скрыть свою успеваемость от папы. Моим, например, дневником родители интересовались разве что под конец четверти, листая его с какой-то усталой отрешённостью, чтобы показать самим себе, что им важно воспитание ребёнка. Через пару минут они полностью теряли к нему интерес и увлекались разве что чтением замечаний в конце дневника, которые и правда бывали экзотическими:
и так далее.
Чельцовский же папа ежедневно на вечернем построении требовал у сына показать дневник и на любые неудачи своего любимого ребёнка реагировал резко и в буквальном смысле болезненно.
На всякое действие найдётся противодействие. Начиная с третьего класса Чельцов активно манипулировал своим дневником. Он умолял учителей не ставить ему плохой оценки, обещая пересдать контрольную и потом месяцами нарушая своё обещание. Он навострился подделывать подписи учителей и ставил себе сам пятёрки по физкультуре и рисованию, которые красиво окружали в его дневнике тройку по русскому. Он вступил в преступный сговор с нашим учителем по труду Пал Андреичем, который за небольшую мзду вписывал ему в дневник фейковые, но очень массивные 5 баллов на каждом занятии. Всё это снижало риск получить ремня, но не устраняло его.
К шестому классу способности Чельцова в области сокрытия оценок успеваемости стали близки к виртуозным. Он мог написать целое пособие о том, как менять внешний вид дневника до неузнаваемости. Лучше всех в школе он насобачился лезвием безопасной бритвы подтирать отметки и исправлять тройку на пятёрку. Единицы, которые ставила нам историчка за невыученное домашнее задание по Столетней войне, Чельцов уже сто лет как научился лёгким движением руки превращать в четвёрки. Папа наверняка проникся искренним уважением к знаниям своего сына по истории Средних веков, которую Чельцов знал, мягко говоря, ну очень средне.
В иные дни он (как и все мы) просто не давал дневник на подпись учительнице, сообщая, что забыл его, и если в моём дневнике время от времени фигурировали замечания типа
Порой выдрать из дневника страницу с позорной отметкой было лучшим выходом, но надо было смотреть, чтобы не забыть удалить и вторую часть листа, иначе чельцовский папа с лёгкостью находил её. Их с Чельцовым навыки по подделыванию дневника и выявлению подделок совершенствовались день ото дня, год от года, приводя только к одному: взаимному недоверию.
В один трагический день в самом конце осени мы с Чельцовым оба схлопотали 2/2 по русскому за сочинение по картине «Дочь Советской Киргизии». Чего мы там такого понаписали, сейчас уже сложно вспомнить, но повеселились мы тогда знатно и смеялись от души даже спустя пару часов, выходя из здания школы.
– Ты сейчас куда? – весело спросил Чельцов.
– Домой. А есть идеи?
– Пошли со мной в канцтовары? – спросил он деловито.
– Зафиг?
– Да мне надо новый дневник купить.
Я поразился:
– Зачем это? Чем тебя старый не устраивает?
– Меня-то устраивает… – помялся Чельцов. – Папу может не устроить. 2/2 за сочинение по русскому, шесть синтаксических ошибок, я этого не переживу. Забьёт.
– Да забей! – воскликнул я. – На следующей неделе перепишем сочинение, накропаем о трудной судьбе киргизской девочки в послевоенные годы и о разрушенном войной хозяйстве, о роли пионерской организации имени Ленина, получим по пятёрке.
– Не. – Он обречённо покачал головой. – На следующей неделе, может, и перепишем, а убьют-то меня сегодня. Надо дневник новый покупать.
И действительно, он купил в канцтоварах новый дневник и полностью переписал всё его содержание за полторы четверти, а я своей рукой копировал ему оценки, подписи учителей и даже замечания, чтобы папа ничего не заметил. Некоторые отметки были резко изменены в сторону повышения. В итоге к вечеру новый дневник Чельцова был почти полной копией предыдущего, только менее потрёпанный (что мы быстро исправили) и без двух сегодняшних двоек.
Папа, разумеется, быстро проникал в замыслы Лёхи и порол его ещё более нещадно. Каждый оставался при своём.
Уже на следующей неделе после покупки и заполнения нового дневника Чельцов не выучил тему по английскому и переврал всю географию Лондона, спутав Вестминстер с Вест-Эндом, а колонну Нельсона назвав колонной Карлсона. Отсмеявшись, Татьяна Николаевна влепила ему два балла, что грозило Чельцову тройкой в четверти, жестоким избиением со стороны папы и лишением подарка на Новый год (он серьёзно рассчитывал на наручные часы с музыкой). После уроков Лёха решился на отчаянный поступок.
Я застал его на заднем дворе школы. Чельцов сидел на корточках возле большой полузамёрзшей лужи и с увлечением развозил в грязной воде какие-то листы бумаги.
– Не видишь, что ли, Санаев? – Голос его звучал горько. – Дневник!
Я пригляделся и действительно обнаружил, что листы бумаги, плавающие в грязи, – это страницы его нового дневника, из которого он зачем-то вытащил скрепки и обложку.
Мне потребовалось несколько минут, чтобы вникнуть в хитроумный план, который мой друг изобрёл после своего прокола с колонной Карлсона. План оказался такой:
1. Раскрепить дневник на отдельные страницы и вывалять их в грязи.
2. Собрать листы и скрепить обратно.
3. Принести полученный результат домой.
Вечером я не находил себе места – не терпелось узнать, как чельцовский папа отреагировал на новый нестандартный ход своего сына. В конце концов, отчаявшись ждать звонка, я сам набрал своему другу. К телефону подошёл папа.
– Здрасте, а Лёшу можно? – выпалил я стандартное.
– Нет! – прорычал чельцовский папа и повесил трубку, чего раньше с ним никогда не случалось.
Лишь наутро мой товарищ поведал мне печальную историю о вчерашнем вечере. Оказывается, несмотря на многократно повторенный в мыслях план, транслировать его родителям Чельцов так и не смог. При виде папы, по его словам, у него случился паралич воли, и он вынужден был пожертвовать своим лучшим другом. Лёха сказал папе, что дневник у него вырвал Санаев, причём безо всякой причины, просто потому, что безмозглый дурак. Такие вот, мол, у него дурацкие шуточки. Он, Чельцов, гнался за похитителем своего дневника и даже догнал, но он, Санаев, в пылу погони зачем-то вырвал из дневника скрепки и выкинул. Дальше шло уже по плану – про ноябрьский ветер, Китай и прочее. Таким образом, вся ситуация из случайности превратилась в злобный умысел дурака Санаева, так что сам Чельцов избежал экзекуции. С тех пор некоторое время я на всякий случай не заходил к Чельцову домой по вечерам и выходным, чтобы избежать столкновения с его папой. Но дневник моему другу всё равно пришлось покупать ещё раз, потому что учителя отказывались ставить оценки в это чудовищное ископаемое.
Ближе к зиме развитие бурного романа Чельцова и Мышкиной несколько замедлилось. Наступили холода, гулять стало практически невозможно, и мой друг сосредоточился на походах к Мышкиной домой. Без меня ему было там скучновато, к тому же он побаивался бабушек, поэтому чаще всего мы с ним заваливались к Мышкиной вместе. По словам Чельцова, это было изощрённой местью за те свидания, на которые его любовь приходила с подругой или с папой. Теперь вот пусть терпит нас обоих.
Разумеется, такие визиты были интересны в основном только нам с ним. Вдвоём нам не нужна была никакая Мышкина – мы прекрасно веселились сами с собой, ржали над какими-нибудь нам одним понятными шутками, подкалывали друг друга, и хозяйка дома частенько оказывалась не у дел в этих посиделках. К тому же мы много и с аппетитом ели, приканчивая всё печенье, конфеты и вафли, которые только могли обнаружиться на кухне у Мышкиных, включая и «Раковые шейки».
Добавьте к этому то, что заявлялись мы, как правило, без предварительного уведомления и безо всякого спросу, и вы поймёте, почему нас периодически не хотели пускать на разорение квартиры. На наши нетерпеливые звонки в дверь Мышкина дрожащим голосом отвечала, что она делает уроки, что ей не разрешили нас впускать или что одна или более бабушек спит и не хотела бы, чтобы ей мешали. Мы много раз обещали вести себя тихо, но это практически никогда не получалось. Клятвы быстро забывались, мы принимались орать и гоготать как резаные. Мы соревновались, кто более натурально изобразит тигриный или моржовый рык, притом что никто из нас двоих никогда моржа не видел и не слышал. Впрочем, как нам потом пересказывала Мышкина, соседям сверху и снизу моржовые вопли казались весьма натуральными.
Если Мышкина проявляла невиданную твёрдость и не открывала нам, мы принимались её пугать. Мы выли под дверью, изображали из себя наёмных убийц, хохотали разными голосами, в общем развлекались на всю катушку. Иногда к нам присоединялся наш ровесник Дачкин, мышкинский сосед снизу. Мы с ним периодически сталкивались в ходе наших визитов, даже пару раз вместе съезжали с горки на ледянках. Судя по наивным рассказам Мышкиной, он давно и явно подбивал к ней клинья. Устранить его угрозу мы не могли, тем более что был он нас на год старше, но Чельцову легко удавалось оттеснять его из мышкинского сердца.
Если Дачкин оказывался с нами заодно, дом начинал просто дрожать вплоть до того, пока кто-нибудь из жильцов не прогонял нас с лестничной клетки. Мышкина плакала, молила нас уйти, но от входной двери почему-то не отходила ни на шаг.
К началу декабря мы оказались в патовой ситуации. Всё замёрзло, шляться по городу стало холодно. У Чельцова дома поселилась грудная сестричка, и находиться там не было никакой возможности. У меня дома мы тоже не всегда могли торчать, хотя и по другой причине. Как уже говорилось, родители, заражённые маниакальной идеей о моём спортивном воспитании, три раза в неделю загоняли меня на занятия по большому теннису. Ехать туда было долго, и чаще всего, особенно зимой, выйдя из дома с ракеткой в чехле, я оказывался не на корте, а вместе с Чельцовым где-нибудь на улицах нашего района, где мы с этой ракеткой и бродили, коротая время, пока можно будет вернуться домой якобы после тренировки.
Так что квартира Мышкиной подчас оставалась для нас единственным вариантом комфортного времяпрепровождения. При решительном отказе нас принять выход оставался один: ледяная горка в сквере возле её дома. Именно там и приключилась трагическая история с тяжкими увечьями, о которой я хотел бы рассказать в этой главе.
На горке, как правило, копошилась всякая малышня с бабушками, и мы выпрашивали у кого-нибудь из них железную тарелку, чтобы съехать на ней с горы. Если же тарелку никто давать не хотел, приходилось довольствоваться картонкой, которые во множестве были раскиданы вокруг горки. Картонки скользили плохо и удовольствия особо не доставляли. В конце концов у меня хватило мозгов захватить с собой санки, которые вот уже много лет пылились на нашем балконе с тех пор, как моя мама и сестра Алёнка прекратили возить меня на них в детский сад и в магазин.
Сказано – сделано. В один из морозных дней мы зашли после школы ко мне домой, извлекли с балкона санки, хранившиеся под ящиком ёлочных игрушек и чемоданами со старой маминой обувью, и поехали на горку к Мышкиной. Мы даже зашли к ней и любезно пригласили пойти покататься с нами, но она в тот день должна была идти на занятие в изошколу, так что с большим сожалением отказалась.
Съезжать с ледяной горы на санках оказалось совершенно другое дело. Это вам не картонка и даже не тарелка-ледянка! Они легко разгонялись и летели по разъезженному льду чуть ли не через весь двор, до самого Зелёного проспекта. Мы неслись мимо тихоходных «картоночников» и «тарелочников», ловя на себе их завистливые взгляды, и чувствовали себя настоящими царями горы. Мы даже великодушно позволили паре-тройке третьеклассников прокатиться на скорости света на наших санках.
Однако в пылу восторга я в какой-то момент утратил бдительность и чувство самосохранения. Чельцов мощным усилием столкнул меня с вершины горы, и я, раскинув руки в стороны, помчался вниз, где нас с санками коварно поджидал крупный, но незаметный ледяной бугор. Санки подскочили на льду и вылетели из-под меня вперёд, а я подпрыгнул и со всей мочи приземлился на лёд.
В первый момент я едва не потерял сознание от боли в спине. Когда очнулся, санки уже были далеко впереди, а сзади меня догонял Чельцов на ледянке.
– Ты чего? – испуганно спросил он, видя, как я заваливаюсь на бок, корчась от дикой боли.
– Ударился… – прохрипел я. – Копчик сломал!
До той поры я совершенно не представлял себе, можно ли вообще сломать копчик, но боль была такая, что перелом был совершенно очевиден.
Чельцов отволок меня в сторону от детворы и привалил к какой-то лавочке.
– Ты ноги чувствуешь? – спросил он. – Если ног не ощущаешь, значит, точно позвоночнику кранты. Это год в кровати, не меньше! Везёт же! Пропустишь все годовые контрольные!!
Позитивные перспективы перелома позвоночника меня не очень-то радовали.
– Вроде нет, ног не чувствую, – снова закряхтел я. – И звук от удара был такой, будто что-то хрустнуло внутри…
– Каюк, – уверенно констатировал Чельцов. – Травмпункт тут не поможет, надо в больницу.
– Домой, – из последних сил вымолвил
Домой ко мне было ехать не так уж близко. Автобусом или трамваем минут двадцать, но в транспорт я бы точно не смог взобраться с такой дикой болью в спине. Поэтому Чельцов благородно предложил отвезти меня до дома на санках.
– Где-то за час-полтора точно дойдём! – храбрился он, пока я еле-еле приподнимался на руках, чтобы усесться в санки. – Зато домашку по географии делать не буду. Если завтра спросят, скажу географичке, что ты сломал копчик, а я тебя отвозил.
Как видите, мой друг умел видеть во всём позитивную сторону.
Но мне было не до позитива. Спина болела адски, и я уже представлял себя навеки недвижимым, разбитым параличом нижних конечностей. Меня ввезут в класс на инвалидном кресле, и все будут меня жалеть, а Шныряева, вероятно, вызовется возить меня в школу и домой. Надо будет только придумать какую-нибудь менее прозаичную историю моей травмы вместо унизительного падения с санок на горке. Например, можно будет всем сообщить, что я бросился спасать на пешеходном переходе глухого старика, на которого мчался грузовик. Успел его толкнуть, но сам угодил под колёса грузовика, который переехал меня в районе копчика. Или, скажем, я спас жизнь маленькой девочке в одном из Терлецких прудов (она провалилась под тонкий декабрьский лёд) и получил переохлаждение и полиомиелит, как американский президент Рузвельт, про которого я недавно читал. Ну или я погнался за вором, выхватившим сумку у многодетной матери, и последним усилием смог вернуть похищенное, но в попытке задержать гада поскользнулся на льду и потерял два позвонка. Сам грабитель был обездвижен подоспевшей милицией.
Короче, всё сходилось на том, что я кого-то спасал и пожертвовал своим копчиком, так что меня неизбежно повесят на Доску почёта, а завуч по учебной работе Ирина Генриховна будет отныне уступать дорогу в коридоре моей инвалидной коляске и перестанет звенеть своим голосом, похожим на колокольчик: «Опять физкультуру прогуливаешь, Санаев?» Собственно, какая теперь вообще может быть физкультура с переломанным копчиком?
Зато я научусь подтягиваться на руках так, что Гогулин обзавидуется. Не вот эти вот жалких четыре раза, а целых тридцать четыре смогу подтянуться, и по канату залезть под самый потолок на одних руках. Правда, погодите-ка, для этого как раз придётся на физру ходить! Ладно, что-нибудь придумаем.
Пока я строил себе эти картины будущего инвалидного существования, Чельцов выволок нас с санками на трамвайные рельсы и, подобно бурлаку с картины Репина, взял курс на конечную остановку трамвая, откуда до моего дома было уже недалеко. Держа верёвку обеими руками за спиной, он мужественно тащил санки вперёд через вьюгу и метель, и ему наверняка тоже виделось героическое будущее человека, спасшего жизнь лучшего друга.
Так мы прошли минут пятнадцать, обмениваясь историями о том, как во время войны бойцы Красной армии эвакуировали раненых с поля боя (санок-то у них под рукой тогда не было, приходилось на себе тащить). Я настолько увлёкся беседой, что совершенно забыл о копчике. А когда вспомнил о нём, то вдруг почувствовал, что боль предательски проходит. Я в ужасе пошевелил ногами, желая только одного – чтобы они не работали. Нет же, чёрт, работают как ни в чём не бывало. Ещё минут через пять я уже не ощущал вообще никаких последствий своего эпического перелома позвоночника.
Тут меня обуял страх уже по другой причине. Я не понимал, как сказать Чельцову, что я, похоже, могу ходить и бегать не хуже его самого. Как ему такое сказать, когда он уже полчаса тащит меня, изнемогая от холода, вдоль бесконечного Зелёного проспекта? Да он мне не поверит и решит, что я придумал всю эту историю с копчиком, чтобы над ним поиздеваться.
Некоторое время я сумрачно молчал, потом неловко позвал его:
– Это… Чельцов!
– Фух… – ответил он. – Ну чего ещё?
– Слушай, не надо дальше, дружище. Буду терпеть, но сам дойду.
– Сиди, Санаев! Куда ты дойдёшь со сломанным позвоночником? Ты даже как Александр Маресьев ползти не сможешь. У того хотя бы были жёлуди, подножный корм или что он там ел по пути к своим? А тут зима, ни одного жёлудя не найдёшь.
В конце концов мне пришлось раскрыть моему другу всю страшную правду, а потом – в наказание – выслушивать самые экзотические проклятия в свой адрес. Он даже сказал, что я шершень – видимо, перепутав его с трутнем. В итоге пришлось мне тащить его самого на санках до дома. Слава богу, жил он недалеко.
– В Измайловском парке есть горка размером с дом, – сообщил он мне. – Представь, если оттуда скатиться вдвоём наперегонки!
Я представил. Это действительно весьма вдохновляло.
В общем, горок вокруг хватало, вопрос состоял лишь в том, что санок Лёхе взять было неоткуда, разве что заимствовать мои. Родительский ресурс был полностью израсходован на наручные часы с музыкой, которые Чельцов всё же заполучил на Новый год и которые сами по себе представляли собой чудо из чудес, вытеснив из его головы любые санки.
Так-то это были обычные себе электронные часы на железном ремешке какой-то японской фирмы. Но их особенностью было то, что они могли проигрывать целых девять мелодий. За каким фигом владельцу наручных часов нужны были эти незамысловатые наигрыши из классических произведений, мы не знали, но сама по себе музыка из наручных часов воспринималась нами как вершина прогресса человеческой цивилизации. Во всяком случае, Чельцов мог использовать мелодии в качестве будильника. Правда, как он признался в первый же учебный день после зимних каникул, дрых он слишком крепко, чтобы его могли разбудить какие-то маломощные наручные часы, и всё равно маме пришлось тормошить его, чтобы поднять в школу. Но зато Чельцов мог одну за другой проигрывать эти девять мелодий в кругу друзей, приятелей и случайных попутчиков в 211-м автобусе, что он бесконечно и делал весь первый день новой четверти.
После школы мы с ним отправились на поиски мороженого. Недавно Чельцов поведал мне, что где-то возле железнодорожной станции Перово в киоск завезли новое удивительное мороженое: вроде как обычное эскимо, но в ярко-жёлтой глазури. Это кооперативное мороженое, а значит, новое и в Советском Союзе невиданное. Мы решили, что непременно должны быть первыми в нашей школе, кто откроет для себя это чудесное жёлтое эскимо и назавтра расскажет об этом всем одноклассникам.
На улице было градусов двадцать мороза, не меньше. Ожидание на автобусной остановке на несколько минут скрасила только предвыборная листовка какого-то кандидата в Совет народных депутатов, которая была приклеена к столбу и представляла собой явный образец упадка русской классической поэзии. Она гласила следующее:
Наступил 1990 год, в стране активно рушилась старая система, а на её развалинах вырастала новая. Странные типы вроде этого Артамоненкова были первыми подснежниками новой демократической России. Тогда в СССР, как нам казалось, постоянно происходили какие-нибудь выборы, предвыборные митинги и демонстрации, а в промежутках между ними вся страна взрослых – наших родителей, бабушек и дедушек – с большим увлечением смотрела по телевизору прямые трансляции с депутатских съездов, пламенные речи звёзд ораторского искусства, и, хотя мы в нашей стране пионерских галстуков были пока весьма далеки от политики, ветер перемен мы ощущали очень отчётливо.
Прочитав придуманную Артамоненковым галиматью раз десять, мы снова принялись скучать. И тут Чельцов на свою беду снял с руки свои волшебные часы и принялся запускать музыку. Однако первая же мелодия неожиданно выдала нам предсмертный хрип, после чего замёрзшие часы прекратили своё существование. Они продолжали слабо показывать время, но мелодии могли играть теперь только очень-очень тихо, так что, лишь приложив часы вплотную к уху, можно было их расслышать. К тому же они стали похрипывать, будто простудились на холоде. Вероятно, в часах требовалось поменять батарейку, но мы тогда об этом не подозревали.
Через пару дней мы принесли часы показать моему дедушке. Мы постарались максимально прижать часы к его уху, но всё было тщетно: ничего он не услышал. На школьных переменах, где гвалт всегда стоял поистине апокалиптический, часы тоже не могли справиться с внешним шумом. Ещё спустя несколько дней мы оба утратили к часам с музыкой всякий интерес, но их мелодии по сей день стоят у меня в ушах и никогда не прекратят звучать, напоминая о нашем чудесном советском детстве с его удивительными открытиями.
Так вот, возвращаясь к санкам. Купив себе в киоске возле станции Перово два жёлтых, как канарейка, кооперативных эскимо (глазурь и правда была новаторской на вид, но на вкус оказалась странной: создавалось ощущение, что ешь кусок мыла), мы задумались о том, откуда нам взять вторые санки. Идея съехать наперегонки с высокой горы захватила нас целиком, и в этот момент мы готовы были отдать за санки всё, что угодно, включая чельцовские часы с хрипящей музыкой.
– Ну самый простой вариант – пойти попросить санки у Сафроненко, – предположил я. – Если у него их нет, пойти дальше – к Раковецкому, Рудакову, Гогулину. Ясно, что большинство из них нас пошлёт, но где-то ведь найдётся добрая душа. В конце пути мы точно раздобудем тебе санки.
– Нет, Санаев, – решительно и горько покачал головой Чельцов. – Ты ничего не понимаешь. Как мы будем выглядеть, прося у пацанов санки? Будто мы не два взрослых мужика, а детишки какие-то из четвёртого или, хуже того, третьего класса. Да над нами вся школа смеяться будет. А Гуцул – хохотать!
Эти аргументы звучали здраво. Всем известно, что на санках катается всякая мелюзга, она же играет в солдатики, покупает игрушечные машинки и прочее. Все мы это тоже продолжали делать, но признаваться в том публично было нельзя, поскольку имелся риск прослыть мелюзгой, в то время как ты уже давно взрослый. В одиннадцать-двенадцать лет человек неуловимо пересекает границу между детством и взрослой жизнью. Он ещё ребёнок, но уже и взрослый тоже. Он ещё спит в обнимку с мягкими игрушками и любит в жмурки гонять, но в то же время ходит с девчонками на свидания и разбирается во внутреннем устройстве компьютера. И хотя салки и жмурки по-прежнему гораздо более интересны, чем девушки, никто уже в этом не признается – даже самому себе.
Так что идея с заимствованием санок у товарищей по классу была нами отвергнута. К этому моменту мы уже добрели до моего дома и зашли туда погреться. Мы поиграли в компьютерную игру Prince of Persia, разобрали мои пополнения в коллекции иностранных монет, после чего вышли на балкон поплевать вниз. Чельцов заявил, что в такой мороз плевок, пока летит с одиннадцатого этажа, превращается в сосульку, и внизу его можно поймать в шапку. Я предложил ему самому спуститься и ловить шапкой мои плевки, но он благоразумно отказался. Мы стояли на балконе, смотрели вниз, оценивая расстояние для плевка, и вдруг увидели… санки!
С одного из балконов ниже нас, этаже на пятом или шестом, выглядывали две закруглённые серебристые железяки, представлявшая собой явно переднюю оконечность полозьев от санок. Больше ничем эта железяка быть не могла.
Преступная, но гениальная идея выкрасть санки посетила нас с Чельцовым одновременно.
– Ты помнишь это… лассо своё? – зашептал я, как старый заговорщик, когда мы с ним оба высунулись с балкона по пояс, рискуя свалиться туда, где призывно блестели наши будущие санки.
Чельцов, кивнул, не отрывая взгляда от санок. Примерно полгода назад он где-то раздобыл длиннющую и прочную верёвку вроде тонкого каната. Никто в чельцовской семье не знал, что с ней делать, потому она и досталась Лёхе, который предъявил мне её сразу, как только я оказался у него дома.
– Знаешь что, Санаев? – торжествующе сказал тогда Чельцов. – Мы с тобой научимся кидать лассо. Мы будем как американские ковбои из фильма «Великолепная семёрка».
Мы немедленно взялись за дело: позаимствовали у папы Чельцова шляпу (ну потому что кидать лассо можно только в шляпе), поставили посреди комнаты стул и сделали на одном конце каната широкую петлю. Чельцов сетовал, что нам неоткуда взять коня, потому что кидать лассо нужно исключительно на полном скаку, но я его успокоил тем, что сначала нужно научиться кидать лассо как есть, из положения стоя, а уже потом, со временем, мы где-нибудь раздобудем и коня.
И действительно, даже в статичном положении набросить лассо на спинку стула оказалось непросто. Упражняясь, мы два раза смахнули со стола телефонный аппарат, разбили подставку для карандашей и отбили голову какой-то фарфоровой статуэтке, которую потом полчаса клеили «моментом», но приклеили всё равно криво. Стул не давался. Я начал издеваться над Чельцовым, что, оказавшись на лошади, он способен будет заарканить разве что эту самую лошадь и больше никого, но у меня самого набрасывать петлю получалось не лучше. В конце концов нам всё-таки удалось раз или два ухватить стул при помощи лассо с очень близкого расстояния, но в комнате к этому моменту был такой разгром, что верёвку у Чельцова вечером того же дня отобрали.
– Ну и чего делать? – спросил
– Фигня! – отмахнулся Лёха. – Я знаю, куда мои родители её запрятали, так что завтра после школы притащу!
Назавтра он действительно приволок ко мне домой наше лассо. Мы снова сделали петлю и еле дождались темноты, чтобы начать своё чёрное дело. Я осторожно спускал верёвку вниз с балкона, а Чельцов, у которого, как всем известно, руки необычайно кривые, громким шёпотом руководил процессом:
– Правее, Санаев! Ну ты и косоглазый! Делай поправку на ветер!
Второй конец каната мы привязали к руке Чельцова, чтобы он нечаянно не выскользнул – не Чельцов, а канат, конечно. Но Лёха так сильно высунулся с балкона, что выскользнуть вполне мог и сам, так что я держал его сзади за рубаху:
– Слушай, если ты сейчас свалишься, мы и канат потеряем, и санки уже не понадобятся.
Минут через десять верёвка достигла нужного нам этажа, и тут уже вся ловкость моих рук понадобилась, чтобы накинуть качающуюся на ветру петлю на одно (или один?) из полозьев санок. И вот – о чудо! – оно случилось: петля накинута на железку.
– Подсекай! – завопил Чельцов так, что я чуть сам не вывалился с балкона от неожиданности. Мы оба схватились за канат и аккуратно натянули его, чтобы лассо надёжно обхватило железную палку.
– Ну всё! – гордо сказал
Чельцов рванул канат на себя, но санки не тронулись с места ни на миллиметр. После нескольких попыток мы поняли, что сдвинуть их невозможно.
– Невозможно! – в отчаянии закричал Чельцов. – Что это за санки такие, чем их вообще так сильно прикрепили к балкону?!
У меня шевельнулось смутное сомнение.
– Айда за биноклем! – Мы метнулись в комнату, где в моём столе хранился ценный военный бинокль моего прадеда – участника Первой мировой.
Бинокль заставил нас горько разочароваться. Настроив резкость, мы совершенно отчётливо увидели: эти две железки на балконе шестого этажа были предназначены для крепления цветочного горшка. Они были прочно приварены к балконному парапету.
– А пораньше ты не мог о бинокле вспомнить? – зашипел Чельцов, будто это я был во всём виноват.
– А ты не мог? – в тон ему ответил я. Мы оба несколько раз задумчиво сплюнули вниз и перешли от взаимных обвинений к размышлениям. Отвязать канат от железки нет никакой возможности, его надо спасать. Во-первых, владельцы квартиры на шестом этаже будут, мягко говоря, удивлены, когда обнаружат на своём балконе идущую сверху верёвку. Во-вторых, жители промежуточных этажей тоже сочтут странным, что мимо их окон сверху вниз протянулся канат, и начнут расследование, а то и милицию вызовут. А так как ниточка (ну то есть верёвочка) в этой истории явно потянется на наш одиннадцатый этаж, то нас с лёгкостью поймают и снова увезут в отделение, как тогда на Вернисаже.
Первая моя идея Чельцову совершенно не понравилась, хотя я считал её вполне остроумной. Я предложил ему спуститься на шестой этаж по лестнице, позвонить в дверь и сказать, что наша верёвка совершенно случайно зацепилась за их балкон, и не могли бы они отвязать её? Да, есть риск, что Чельцова заметут в детскую комнату милиции (которой нас вечно пугали наши учителя и родители), но зато, если там живут добрые люди, мы спасём лассо.
Но Лёха отказался. Вместо этого он выдвинул чрезвычайно, на мой взгляд, идиотскую мысль спустить вниз нож на верёвке и попытаться перерезать канат. Откуда мы возьмём вторую такую же длинную верёвку, чтобы привязать к ней нож, он, конечно же, не знал.
– Слушай, Чельцов, ты же умеешь по канату лазить? – просиял я. – Спускайся по канату внизу, отвяжи его там, а я тебя потом вытащу обратно. Постараюсь, по крайней мере! Ты просто, когда его отвяжешь от этой железной хрени, обвяжи себе вокруг живота.
Чельцов представил, как он проплывает вверх мимо окон пяти этажей с обвязанным вокруг живота канатом, здороваясь с удивлёнными жильцами, выглядывающими из окон, и эта идея тоже не вызвала у него никакого энтузиазма. Промучавшись ещё с полчаса, мы поняли, что с лассо придётся расставаться, и, со слезами на глазах отвязав канат от чельцовской руки, сбросили его вниз. Что с ним случилось дальше, мы так и не узнали. Наверно, жители нижних этажей до сих пор думают, что их соседи с шестого спускаются на землю по верёвке.
За всякими зимними шалостями мы как-то подзабыли о чельцовском романе. Постепенно наши походы к Мышкиной домой стали более редкими, но и она, как я уже упоминал, не всегда пускала нас погреться, потому что мы, как я уже писал: а) дико гоготали, б) пожирали всё, что видели, в) отвлекали её от выполнения домашней работы.
Не делать этих трёх вещей мы были просто не способны. Но в самый кульминационный момент веселья из комнаты Грозной бабушки раздавалось громовое «Настя!», и, когда Настя появлялась перед её очами, следовал наказ:
– Выпроваживай своих кавалеров. Пора заняться дежурными заданиями.
Грозная бабушка когда-то оканчивала царскую гимназию и по привычке называла нашу домашку «дежурными заданиями». Ещё от неё мы с удивлением узнали, что примеры из учебников по русскому языку (или, как она их называла, «по чистописанию») не менялись с тех самых дореволюционных пор, когда их учила она сама, так что всем этим «раненный в ногу боец» и «кончив плясать, бабушка села к самовару» уже не меньше ста лет.
Мы домашку делали только в самых крайних случаях – например, если кто-то из учителей в конце урока говорил:
– Так, завтра последний урок четверти, буду ставить четвертные оценки, исходя из выполнения домашнего задания! Смотрите у меня, а то потом будут писки и визги.
Писков и визгов мы с Чельцовым не производили, но, обладая тонким психологическим чутьём, знакомым любому троечнику, безошибочно угадывали, когда у какого учителя накапливается к нам раздражение и когда стоит всё-таки совершить над собой усилие и сделать домашнюю работу, чтобы не схлопотать финальную пару под конец четверти.
Разумеется, по большей части писали мы её на перемене, непосредственно перед уроком, на подоконнике третьего этажа под гомон и топот наших товарищей. Приятно было, если удавалось одолжить (или вырвать с боем) тетрадь у какой-нибудь отличницы Волковой, чтобы сдуть оттуда упражнения по русскому или задачи по матике. Приятно было одним лёгким росчерком красного карандаша срисовать у той же Волковой контурные карты по географии. В случае если списать нам никто не давал (например, потому что тетрадь уже была украдена для списывания кем-то другим), приходилось делать домашку самому за короткие десять минут перемены, и это обостряло наши интеллектуальные способности до уровня Эйнштейна. Я и сейчас думаю, что советская школа была для нас великой школой жизни именно потому, что приходилось постоянно изворачиваться, выискивать творческие выходы из любой безвыходной ситуации и находить сложнейшие решения за последние минуты перед звонком на урок.
Самым противным, разумеется, было заучивание наизусть каких-нибудь стихотворений. Их ведь не спишешь из головы у Волковой себе в голову, верно? А ведь как назло вспоминаешь про это задание аккурат перед уроком литературы, когда для заучивания остаётся минут пять, ну шесть.
В таких случаях спасало обычно то, что Лариса Павловна Горыныч задавала выучить не конкретное стихотворение Лермонтова, а любое на наш вкус. Это ещё давало человеку некоторый шанс, потому что старик Лермонтов, понимая проблемы будущих советских школьников, решил над ними смилостивиться и написать несколько максимально коротких стихотворений. Разумеется, наш выбор всегда безошибочно падал на них. В итоге весь класс поголовно учил «Парус» (двенадцать строк), а ещё лучше «К Гёте» (восемь строк), и перед уроком литературы можно было наблюдать, как по классу между партами бродят пятнадцать-двадцать сомнамбулических созданий с учебником в руке, качают головой вперёд-назад и еле слышно бормочут и коверкают бессмертные лермонтовские строки:
– Что ищет он в краю далёком, что кинул он… Ну что он там кинул и куда?
А после звонка несчастному Горынычу приходилось терпеливо выслушивать двадцать версий «Паруса», одна другой зануднее, потому что только какая-нибудь возвышенная Мышкина учила «Казачью колыбельную» размером в полторы страницы. Каждый из парней, выходя к доске, тарабанил этот злосчастный «Парус» так монотонно, будто всё стихотворение состояло из одного сверхдлинного слова, не имеющего к тому же ударения:
– Белеетпарусодинокийвтуманеморяголубом…
– Ну как же так, Сафроненко? – раздавалось в классе. – Как можно читать эти чудесные строки совершенно безо всякого выражения? У тебя же абсолютно пустые глаза! Это Лермонтов! «Играют волны, ветер свищет»… Неужели ты не хочешь представить себе эту картину? Волны!
Сафроненко молча смотрел на класс абсолютно пустыми глазами и хотел только одного – сесть на место и забыть эти волны как страшный сон. Его мечты были настолько далеки и от школы, и от Лермонтова, что последний наверняка обозвал бы его лишним человеком и сделал бы вместо Печорина «Героем нашего времени». Сафрик ничего не искал в стране далёкой, а представлял он себе только большую перемену, коржик с кефиром в буфете, игру в «салки-ножки-на-весу», сражение с парнями из «Б» класса за вкладыши на подоконнике и прочие изысканные удовольствия.
– Ну хорошо, садись на место, четыре, – со вздохом выговаривала Лариса Павловна. – Следующий – Санаев. Санаев, какое стихотворение ты нам прочтёшь?
– «Парус»! – удовлетворённо сообщал я под дружный хохот класса, после чего всё повторялось заново с таким же полным отсутствием всякого выражения.
Ещё хуже были стихотворения в прозе. Русские писатели ведь никогда не искали лёгких путей, вместо этого выворачивая литературу шиворот-навыворот. Пушкин написал роман в стихах, а Гоголь – поэму в прозе. Тургенев настрогал целый ворох прозаических стихотворений, так и не узнав, какую ненависть школьников всего Советского Союза он этим снискал. Стихотворение в прозе «Русский язык» нужно было учить наизусть, и мы готовы были отдать всё самое дорогое, включая чельцовские часы с музыкой и монету Израиля из моей коллекции, только за то, чтобы нас не спросили на уроке. Ну хорошо, с Израилем это я загнул, конечно, но всё равно это было мучительно.
Наше отношение к домашним заданиям как к мировому злу серьёзно отличалось от отношения Мышкиной. Та могла просидеть за домашкой полвечера. Она аккуратно прочерчивала красной ручкой поля в тетрадке, различными цветами проводила разбор слова на приставки и суффиксы, по линейке подчёркивала в конце решения задачи слово «Ответ» и вообще, по нашему мнению, занималась чепухой, пустой тратой времени. Зато всё это устраивало её родителей и бабушек, а вот наше тлетворное влияние в виде фраз «Мышкина, мы тебе крем-брюле принесли, бросай эту гадость!» их не устраивало категорически.
Было, однако, одно место, где Мышкину можно было поймать трижды в неделю без страха самим быть пойманными бабушками, чем мы и пользовались. Это была изошкола.
То есть школа изобразительного искусства, куда её загнали родители в начале учебного года и где она зависала по три часа по понедельникам, средам и пятницам, делая вид, что рисует закаты или яблоки на блюде. Изошкола, расположенная в здании старого детского сада, была огорожена высоким решётчатым бетонным забором, который, разумеется, не представлял для нас ровно никакого препятствия. В дни, когда я прогуливал теннис, а Чельцов – ушу, Мышкина ничего не прогуливала и томилась в заточении в изошколе, куда мы к ней и заявлялись, чтобы дать ей глоток свободы.
Сначала нас даже охотно пускали на занятия, потому что преподавательница – добрая и наивная душа – полагала, что у нас «проснётся художественный вкус» и мы придём в изошколу на постоянное обучение. Но когда выяснилось, что я толком не могу нарисовать даже круг, у неё зародились первые сомнения в наших художественных перспективах. А когда Чельцов слепил из белой глины вместо натюрморта половые органы мамонта – так, во всяком случае, он назвал свою ужасающую скульптурную композицию, – она совершенно разочаровалась в наших способностях и больше не пускала даже на порог изошколы. Художественный вкус в нас спал богатырским сном и просыпаться не желал.
Тогда мы решили проникнуть в душу Мышкиной через окно. Во дворе изошколы какие-то мелкие строили огромную снежную бабу. Мы подкупили их двумя 15-копеечными монетами и растолковали, что их снежная конструкция на бабу всё равно ничем не похожа, а вот нам она нужна для более высоких (в буквальном смысле слова) целей. С помощью детишек мы разобрали бабу на огромные снежные шары и подкатили их прямо к стене здания изошколы. Постепенно под окном сформировался внушительный сугроб, а чтобы он стал потвёрже и мог выдержать вес двух наших туш, мы раздобыли у дворника ведро воды и окатили получившуюся снежную конструкцию, быстро превратившуюся в лёд. Взобравшись на самую вершину, можно было подтянуться на карниз и заглянуть в класс.
Мышкина сидела прямо у окна и мирно рисовала очередной натюрморт. Не заметив двух взъерошенных голов со сдвинутыми набок шапками, которые медленно появились в окне второго этажа, она нисколько не шелохнулась, а продолжала с большой любовью, чуть высунув язык, штриховать карандашом мощную, немного кривоватую грушу на своём ватмане. Некоторые ученики уже успели нас заметить, и наше появление вызвало у них неприкрытую радость. Но Мышкина упрямо нас игнорировала.
Но тут, на свою беду, Чельцов, желая привлечь внимание любимой, оторвал руку от карниза, легонько постучал ей в окно и сиплым голосом (мы охрипли, пока командовали мелюзгой) позвал:
– Эй, Мышкина!
Вот тут и случилось страшное. Настя медленно отвлеклась от натюрморта, повернула голову к окну и, увидев там наши красные физиономии, вдруг пронзительно завопила, да так, что весь район Перово, кажется, содрогнулся. Преподавательница подпрыгнула на своём стуле, класс побросал карандаши и вскочил с мест, а мы с Чельцовым, не удержавшись за карниз, поскользнулись на льду и со всего размаха шлёпнулись вниз на снег.
В тот день Чельцова спасли его сапоги-дутики. Ещё долго с того дня он вспоминал их добрым словом и убеждал меня и всех, кому мы рассказывали эту историю, что без сапог-дутиков он бы давно уже ходил на деревянной ноге, как Джон Сильвер. А так он просто отделался множественными ушибами различных частей тела и вывихом ноги. Причём обнаружилось это только после того, как мы со всей дури понеслись прочь от изошколы и добежали до троллейбусной остановки, где упали на лавочку отдышаться. Мы оба довольно долго хохотали, вспоминая лицо Мышкиной, увидевшей нас в окне, а когда встали, чтобы двигаться дальше к новым приключениям, Чельцов вдруг завопил:
– Уя! Нога!
Сперва, памятуя историю про свой недавний сломанный копчик, я решил, что он выдумывает. Но вскоре стало очевидно, что мой друг чуть не плачет и по-настоящему страдает от боли. Обладая довольно слабыми компетенциями в области медицины, я предложил дотащить его до дома – мы были неподалёку, но Чельцов сказал, что мама перепугается и, чего доброго, повезёт его в больницу, так что домой отпадает. Надо идти в травмпункт.
Травмпункт был нашим частым местоназначением. Больше того, это была наша отдушина, наш выход из круговорота бесконечных учебных будней. Мы любили травмпункт. В дни самых суровых испытаний, когда нам грозила контрольная работа по математике, а правило мы не то чтобы не выучили, а даже не помнили, какое именно нам задали, – в эти дни кто-нибудь из нас непременно повреждал себе ногу. Обычно это был вывих, реже ушиб, а если у нас было мечтательное настроение – подозрение на перелом или на трещину в кости. Собственно, о существовании таких трещин мы именно в травмпункте и узнали и частенько их эксплуатировали.
Вся комбинация состояла из четырёх фаз:
1. Один из нас картинно падает на землю на виду у большого количества людей. Это можно сделать на уроке физкультуры или на перемене – сбегая по лестнице, например. Падать нужно громко, с резким, но протяжным воплем, в поле зрения одного-двух учителей, причём тех, кого их профессия ещё не ожесточила сердцем. Ведь если упасть у ног Змея Горыныча, например, то она даже ухом не поведёт и ещё скажет, чего доброго: «Уберите этого симулянта!»
2. Сердобольный учитель при поддержке верного друга тащит несчастного в учительскую, к завучу. По пути туда упавший должен стонать, а верный друг – несколько раз громко задать ему вопрос «Что, очень больно?» и озабоченно приговаривать: «Держись, сейчас поедем в травмпункт… Раз такая адская боль, видимо, трещина в кости!» Чельцов не всегда хорошо исполнял эту роль, потому что все нужные слова произносил излишне пафосно, глядя при этом не на меня, у кого как раз и случилась трещина в кости, а в упор на паникующего учителя, что, с моей точки зрения, было переигрыванием.
3. Добрая и миловидная завуч Ирина Генриховна (которую мы чаще называли Ирина Гиммлеровна), видя помертвевшее лицо ученика, панику учителя и услышав про трещину и вывих, конечно же, немедленно вспоминает про травмпункт. В этот момент самое главное в роли верного друга – очень быстро вызваться самому отвезти туда пострадавшего, причём вызваться как бы нехотя. Хорошо идут фразы «Конечно, сегодня важная работа по математике, но как он один доедет? Там же явно перелом!». Раньше мы, бывало, говорили, что ничего важного у нас на уроках сегодня не будет, но это часто вызывало вопрос «А как же районная проверочная по русскому?» и подозрение, что мы хотим этой проверочной избежать. Нет, надо всё говорить в лицо.
4. Пострадавший и его верный друг с большим трудом сходят по лестнице на первый этаж, при этом Чельцов висит на моих руках – или я на его, в зависимости от роли, – после чего быстрым шагом удаляются от здания школы, постепенно теряя внешние признаки вывиха.
В травмпункт в любом случае надо было заходить, чтобы получить справку и назавтра предъявить её Ирине Генриховне, но попадали мы туда обычно ближе к вечеру. До этого мы счастливые бродили где-то по городу, ели мороженое и пончики, пили газировку из автоматов по три копейки за стакан, катались на 36-м трамвае от одной конечной остановки до другой или залезали в парке на какое-нибудь дерево. Любое занятие в такие дни приносило нам особенную сладость – ведь мы знали, что в те моменты, когда мы сидим высоко на ветке и болтаем ногами, наши одноклассники решают задачи или пишут в диктантах какое-нибудь непременное «жюри-брошюра-парашют».
Тётка в травмпункте обладала стальными нервами и такими же руками, которые, казалось, щупают кость прямо через кожу и мышцы. Её рука выглядела существенно мощнее нашей ноги. Чаще всего мы с порога сообщали ей, что у нас трещина в кости или какое-нибудь «смещение». Однако никаких трещин и смещений у нас, разумеется, никогда не обнаруживалось. Иногда спасали синяки, которых у нас всегда было порядком – особенно после футбольных матчей. Так что в справке нам ставили ушиб, после чего добрая стальная женщина прогоняла нас со словами «Больше даже не думайте здесь появляться, тунеядцы!».
Но мы приходили вновь и вновь. Травмпункт, наша неразделённая любовь, спасал нас всегда. Он был для нас островком свободы, кусочком настоящего, чистого, беззаботного детства, которое, мы чувствовали, уже начинало уходить от нас навсегда.
…Тётка встретила нас сурово:
– Ну что, прогульщики, заявились? У кого там теперь смещение головного мозга? У тебя, что ль, Санаев?
– Здрасте, Зоя Михайловна, – вежливо ответил я стальной тётке. – Тут Чельцов ногу вывихнул, идти не может.
– Да уж конечно! – издевательски откликнулась она, бинтуя какому-то пенсионеру палец. – Так я вам и поверила. Идите вон – не видите, очередь какая? Справку не дам.
– Да не нужна нам справка! – жалобно заныл Лёха. – Боль жуткая!
– С чего это? – издевалась тётка. – Ветром надуло, что ль?
– Я упал… Мы упали… С изошколы!
Как известно, если многократно кричать «Волки! Волки!», то в один прекрасный день тебе никто не поверит. Особенно если пороть такую чушь, как Чельцов. Нам пришлось отсидеть невесёлую очередь из калек и пьянчуг и ещё долго убеждать стальную тётку, что нога и правда вывихнута. После чего она взяла Чельцова своими железными ручищами и дёрнула его за ногу так, что до самого конца четверти он не хотел даже думать про поход в травмпункт.
Но потом всё же вспомнил.
Раз уж я рассказал о тяжёлых травмах двух главных героев этой книги, будет несправедливо, если главная героиня обойдётся без увечья.
Большинство реальных травм мы получали именно в школе – чаще всего на уроках физкультуры и в абсолютном большинстве случаев в процессе игры в футбол, который нам разрешал наш физрук Анатолий Семёныч по кличке А в минуты хорошего настроения. В отличие от значительно более скучного телевизионного футбола, наш футбол был по-настоящему зрелищным и наполненным неподдельными страстями – причём сразу по нескольким причинам.
Во-первых, мы орали. Это было частью игры, её основной составляющей, может быть, её смыслом. Мы использовали все виды звуков, доступных человеческой речевой системе и даже находящихся вне её. Мы ржали лошадью, лаяли, зверски рычали, визжали и выли вне зависимости от хода матча и его результатов. Когда какой-нибудь Фоменко пропускал мяч между ног, когда Гогулин выбивал Чельцову локтем в нос, когда Раковецкий со всего размаха впечатывался головой в железные ворота – любая из ситуаций приводила к истошным воплям обеих команд, и со стороны могло показаться, что на стадионе нашей спецшколы проводятся изощрённые священные церемонии целого племени людоедов.
Поэтому в ходе каждого футбольного матча к нам заявлялись жаловаться несчастные пенсионеры из окрестных домов – им казалось, что началась давно ожидаемая ядерная атака США на СССР, что вернулись худшие времена их военного детства. Послушав их вечное «Милицию позову!», мы на некоторое время снижали тембр, но если Гуцул при пустых воротах бьёт в штангу, это ведь невозможно терпеть молча, верно? Если Кулаков отправляет мяч вместо чужих в свои ворота, как это можно выдержать молча, ну как? Поэтому спустя пять-семь минут мы забывали про милицию и начинали верещать своими высокими детскими голосами пуще прежнего.
Во-вторых, у нашей игры было существенно меньше правил, чем в традиционном, взрослом футболе. По сути, мы знали только одно футбольное правило: «руки». Играть руками нельзя, хотя временами и очень хочется. Поэтому футбольное поле примерно каждую пару минут оглашалось возгласами, эхо которых с удовольствием разносили окружающие хрущёвские пятиэтажки:
– Руки!!
– Не было рук!!!
– Были руки!!!!
При отсутствии судейства (никому и никогда не интересно быть судьёй, пока другие играют) и любой возможности проверить, а были ли у Рудакова руки, побеждал тот, кто переорёт соперников, после чего пенсионеры окончательно теряли душевный покой и сходили с ума, так что даже милиция была бы не в силах им помочь.
Играть без правил было гораздо интереснее – ничто нас не сдерживало, не ограничивало. У футбольного поля не было ограждений, и сброс из-за боковой не производился ввиду отсутствия этой самой боковой. Удар от ворот мог легко попасть в противоположные ворота, потому что голкипер тоже хочет забивать. Ну а про правило «вне игры» мы просто и не знали – слышали что-то из телика, но никто не мог толком объяснить, что это значит.
«Вне игры» оказывались мы все, когда время урока заканчивалось. Самым сложным было прекратить игру – двух уроков физкультуры нам хватало только на то, чтобы войти в раж, и на следующие уроки идти совершенно не хотелось. В какой-то четверти в наше расписание поставили два урока труда после физры – и несчастному учителю труда Пал Андреичу приходилось всякий раз приходить за нами на стадион, умоляя «Ребятушки, на урок!», потому что в классе было пусто. А мы ему кричали «ну ща!» и рвались к воротам противника пуще прежнего.
Ещё сильно мешали девочки. Когда физрук разрешал нам погонять мяч, им нечего было делать. Они могли разве что попрыгать в резинку, но это занятие им быстро надоедало, и они гурьбой притаскивались посмотреть на наш матч. Это обрушивало любую игру, потому что они ведь не могут смотреть молча. Нет, они портили её своими бессмысленными комментариями вроде «А разве позади ворот тоже можно играть?» или «А почему вратарь впереди всех бежит, когда он должен на воротах стоять?». Ну вот бежит, и всё! Никому ж не припёрло в воротах торчать всю игру как памятник Ленину, хочется побегать нормально. Вот вратарь и выбежал из ворот, да ещё и гол забил, нельзя, что ли?
К тому же в присутствии девочек всем нам нужно было показать им свою молодецкую удаль, элегантно обвести защитника противоположной команды и отправить мяч непременно в «девятку», и это превращало игру в череду фиаско, когда в погоне за красотой движения мы не могли ни забить, ни отобрать мяч. К тому же выразительные матерные вопли прекращались, и без них становилось тоскливо.
В тот злополучный февральский день наш физрук А, видя, как класс стремительно раскалывается по половому признаку на две враждующие группировки, придумал нечто несусветное.
– Ребята! – с оптимизмом закричал он, забирая у нас мяч. – А давайте сыграем в футбол вместе, а? Мальчики против девочек, а? Чтобы никому не было скучно, а!
Нам и так не было скучно. Мы тяжёлым взглядом оглядели разноцветную толпу девочек в спортивных костюмах, и идея не вызвала у нас никакого энтузиазма.
– Да ведь они играть не могут, – мрачно сказал Гогулин, указывая подбородком на Воронцову.
Все оглядели грузную фигуру Воронцовой, которая даже на эстафетах по шестьдесят метров обычно не бежала, а шла.
– Зато их двадцать шесть, а вас всего десять! – торжествующе ответил физрук. – Так что шансы на победу будут примерно равными, а? Согласны, а?
Мы вынуждены были согласиться, и зря.
Первые же минуты на поле наглядно показали, что шансы равными не будут. Девчонки бегали медленно, беспорядочной толпой, головы их были поглощены только одной мыслью – достичь мяча и ударить по нему ногой. В этом они видели суть игры и свою главную цель. Их не особенно интересовало, в какую сторону полетит мяч и куда улетит, из них вообще не каждая понимала, где чья половина поля. Зато на воротах встали сразу трое девиц (включая и Воронцову, которая в тот день просто нашла себя), полностью закрыв собой весь створ. Кроме того, девчонки нас сильно боялись, и, если мячом завладевал кто-нибудь из пацанов, они с визгом разбегались, включая и троих вратарей.
При счёте 8:0 физрук признал провал своей идеи, но отчаиваться не собирался:
– Сильны наши мужчины, а! Надо уравнять шансы, а! Давайте условимся, что мальчики будут играть, заложив руки за спину! А!
Подавив в себе нестерпимое желание ответить «Да пошёл ты к чёрту, а!», мы мрачно согласились и на это издевательство.
Бегать с руками за спиной совершенно невыносимо. Можете сами пробежаться и проверить: тело не слушается, невозможно толком разогнаться, а потом и резко остановиться. Сильно сокращается манёвренность. В итоге мы только раздражились пуще прежнего и стали уставать, а забить ни одного гола уже не могли. В нас росла обида, которая не могла не выплеснуться наружу.
Через каких-нибудь пять минут, когда мяч подвернулся в ноги Чельцову, случилось самое страшное. Он собрал всю мощь своего организма, всю злость, горечь погубленного детства, вместо которого его вынуждают жить со скованными руками, и ударил по мячу с такой силой, что тот полетел во вражеские ворота со скоростью звука.
Этот звук издала Мышкина: мяч попал ей точно в живот.
Получив мячом в брюхо с такой силой, любой пацан не стал бы молчать. Откашлявшись, он обрушил бы на голову Чельцова пятиэтажное ругательство, упомянув среди прочего его маму, которая родила его очень некстати и нестандартным образом, его тупое рыло, его косые глаза, находящиеся чуть пониже спины, его от рождения кривые ноги и прочее. Мы все, включая и самого Чельцова, восприняли бы это с пониманием и с интересом выслушали.
Но Мышкина не сказала ничего из этого. Она вообще ничего не сказала: издав этот странный булькающий звук, который я никогда не забуду, она свалилась на месте, после чего вместо неё завопили все остальные члены её команды. Сафроненко, которому от живота Мышкиной отлетел мяч, хладнокровно забил его в пустые ворота женской команды, зафиксировав нашу победу, после чего пошёл вместе со всеми смотреть на пострадавшую.
Оказалось, что девочки могут вопить ничуть не хуже нас. Они сгрудились вокруг плачущей Мышкиной и подняли такой дикий гвалт, что мы ничего не могли сделать. Кроме того, их было значительно больше, чем нас, поэтому наш аргумент «А чего она под мяч полезла?» потонул в море слов про бессердечность, про жестокость, про грубую и варварскую игру, как будто бы Чельцов специально свалил Мышкину с ног.
Он и так готов был провалиться сквозь землю. Если бы по мячу ударил кто-нибудь другой, он бы сейчас пал на колени перед Мышкиной, подложил ей под голову свою шапку, крикнул бы в воздух «Врача, срочно!» или что-нибудь в этом роде и, возможно, даже принялся бы делать ей искусственное дыхание губы в губы. Затем он держал бы её руку до тех пор, пока не приедет скорая, со слезами на глазах произнося: «Настя, держись, я с тобой!» А что он мог сделать теперь, когда его возлюбленная валялась на снегу на школьном стадионе именно потому, что он с ней?
Сквозь слёзы Мышкина смотрела на него глазами раненой серны, как бы понимая всё это и отвечая: «Я умираю, Лёша. Я любила тебя, а ты меня мячом в живот. Мой чехословацкий ластик, что ты спёр вчера на географии, верни после моей смерти Таньке Яндугановой».
Рядом стоял растерянный физрук, который не мог вымолвить ничего, кроме своего «а?».
И вот, когда я уже сам готов был разрыдаться от этой финальной сцены из повести Лермонтова «Бэла», на Чельцова вдруг снизошло озарение. Отодвинув рукой назойливых подружек, он опустился на колени к Мышкиной, подсунул ей под голову свою шапку и произнёс фразу, которая вмиг оживила и спасла их любовь:
– Слушай, Мышкина, а давай я тебя в травмпункт отведу? А?
Пока Чельцов залечивал душевную и физическую рану Мышкиной, ведя её из школы в травмпункт (проторённым путём – то есть через кафе-мороженое, грузовик со свежим лавашом и кассы кинотеатра «Киргизия», разумеется), мы собрались в школьной раздевалке. От урока оставалось ещё двадцать минут, мы подустали на физкультуре и наслаждались ленивыми задушевными разговорами, к которым раздевалка очень располагает. Самые откровенные беседы – об учителях, об автомобилях, о нашем будущем, а в первую очередь, разумеется, о взрослении и отношениях с девочками – происходили здесь и только здесь. В школьной рекреации полно девчонок, в мужском туалете неуютно и шныряет всякая мелюзга, а чего доброго, и старшеклассники. А в раздевалке все свои, из лишних людей разве что Фоменко, которого не переваривали все наши пацаны. Но если Фоменко выгнать, то атмосфера становилась совершенно доверительной.
Именно в стенах раздевалки, возле давно уже не запирающихся шкафчиков для одежды, я узнал множество интимных тайн нашего класса. О том, например, что Кабанова уже стала «полноценной», то есть у неё начались месячные, а Абрамова ещё «неполноценная». Здесь же можно было услышать массу советов о том, по каким признакам узнать, «полноценный» ты сам или нет, и множество всяких небылиц про сексуальные отношения, которые сами по себе нас тогда не слишком интересовали, но послушать о которых было любопытно. Гогулин сообщил, что нашёл на папином компьютере эротические картинки, и в деталях описал, что именно на них было изображено, чем вызвал волну отвращения с нашей стороны. Сафроненко рассказал, что ему его старший брат рассказал, что ему друг рассказал, что в Европе есть целые фильмы про секс – это нам тоже показалось отвратительным, потому что мы не понимали, что может быть интересного в фильме, где полтора часа только в кровати кувыркаются. Ну и наконец, Кулаков поведал совершеннейшую дурь о том, что в Америке некоторые женщины сбривают себе все волосы на теле. Мы, разумеется, единогласно доказали ему, что это ерунда: ведь если это правда, то сколько времени на это у них бы уходило, целый день, что ли?
Сам я редко вступал в подобные разговоры. Моя старшая сестра Алёнка без утайки делилась со мной суровой реальностью взрослой жизни и подробностями своих сложных, запутанных отношений с многочисленными поклонниками, так что ничего особенно нового, кроме внутришкольных сплетен, я в раздевалке не мог узнать, а самому рассказывать ничего не хотелось. Но другим пацанам всё это было интересно: ведь, к примеру, сестра Чельцова была грудным ребёнком и ничего такого рассказать ему не могла, мама ему ничего бы рассказывать не стала, а папу-подполковника он видел преимущественно в компании с ремнём, так что тоже не совался к нему с расспросами.
Меня больше интересовали разговоры о будущем, и в тот день, когда Чельцов элегантно свалил из школы под предлогом ремонта мышкинского живота, именно такие разговоры и начались в раздевалке.
Мы лежали на банкетках, болтая ногами, и речь у нас зашла о том, можно ли всю жизнь играть в футбол и ничего больше не делать.
– Конечно, если ты профессиональный спортсмен, – уверенно выдал Рудаков. – Тогда можно всю жизнь заниматься спортом и отлично жить, не париться за столом в кабинете.
– Ну и какая в этом радость? – возразил я. – Профессиональным футболистом быть ужасно. Бегаешь весь день, в жару и в холод не присесть, получаешь через день мячом в живот, лечишь колени и всё такое. И если ты не Ринат Дасаев, то ничего на этом не заработаешь.
Пацаны закивали. Рудаков помедлил. В классе я считался человеком интеллектуальным, и спорить со мной ему не очень хотелось.
– Ну, положим, насчёт футбола я с Санаевым согласен, – изрёк он. – Но вот боксёром стать очень даже здорово.
Мы все знали, что Рудаков занимается боксом, но что он собирается связать с этим всю свою жизнь, слышали впервые.
– По морозу бегать не надо, – продолжал он. – Все занятия в тепле. Матчи проходят редко, в основном тренировки. И потом, бокс – это же настоящее искусство! Вот мой…
– Ха, нашёл искусство, – перебил я его и встал с банкетки, чувствуя ораторский позыв, который немедленно надо было реализовать.
Сафроненко из-за спины Рудакова делал мне какие-то знаки рукой, но я не мог понять, чего он хочет.
– Молотить по груше по шесть часов в день – это, по-твоему, искусство? Искусство бить по морде и разукрашивать её синяками, да? В конце концов сотни сотрясений выбьют из тебя весь мозг, и к тридцати годам ты превратишься в бессмысленный сгусток мышц, который только и умеет что бить хук справа или апперкот слева. Он даже рассуждать не способен ни о чём, поскольку ничего не читает и никакой интеллектуальной деятельности не знает!
– Но мой папа… – начал было Рудаков.
Сафрик молча закрывал рот руками и отчаянно тыкал пальцем в Рудакова, который на глазах становился всё мрачнее. Все остальные просто кивали, и, чувствуя успех своей речи, я уже не мог остановиться:
– При чём тут папа? У тебя разве своей головы на плечах нет, как сказала бы Змей Горыныч? Ты посуди сам, ну что такое боксёр? Он ходит со сломанным в десяти местах носом, пьёт через трубочку, поскольку челюсть уже сместилась на 180 градусов, и не может членораздельно выразить ни одного предложения. Да перестань, Сафрик, дай договорить! Профессиональный боксёр – это скотина несчастная, полностью потратившая своё здоровье, растерявшая человеческий облик и вызывающая только сострадание или страх, больше я ничего не скажу. Ну ты видел где-нибудь других боксёров, Рудаков? Которые не просто мясо, а в которых осталось хоть что-то человеческое? – победно вопросил я и обвёл взглядом заворожённую аудиторию.
– Мой папа – профессиональный боксёр, – очень тихо и печально произнёс Рудаков.
Больше я в тот день ничего не сказал.
Вечером мне позвонил Чельцов. В отличие от меня, у которого случился самый постыдный провал за всю мою жизнь, он был в эйфорическом состоянии.
– Санаев, она меня любит! Точно тебе говорю!
– Обоснуй, – лениво откликнулся я.
– Живот у неё быстро прошёл. Я сказал, что я не специально засандалил ей мячом. Она меня простила. В травмпункт мы не пошли, зато были в кафе-мороженом и зашли в кондитерскую, где купили творожный кекс и съели его!
– Очень романтично, – скептически отозвался я. После фиаско с Рудаковым и его папой мне всё виделось в чёрном свете. – Она тебе про любовь сказала сама или ты как-то догадался по ходу пожирания кекса?
– Она не сказала про любовь, но сказала, что со мной весело. Это не одно и то же?
– Нет, – невозмутимо опустил я его с небес на землю. – Это не одно и то же, Чельцов. Я сижу с Волковой на биологии, и с ней тоже может быть весело. Однажды мы от нечего делать решили загипнотизировать Василия Сидоровича. Волкова видела по телику, как великий экстрасенс Кашпировский неотрывно смотрит на человека не моргая и повторяет про себя какое-нибудь приказание, в результате человек не может не подчиниться. Ну вот мы и решили приказать Василию Сидоровичу почесать себе голову. Мы минут пятнадцать шептали «Почеши голову, почеши голову», совершенно измучились, так в конце концов Василий Сидорович взял и почесал себе голову! Это было так весело, что нас с Волковой обоих, если ты помнишь, выгнали с урока, да ещё он записал мне в дневник замечание «Мешал говорить урок биологии». И что, я после этого люблю Волкову, ты считаешь?
Против такого сильного аргумента Чельцов ничего возразить не смог и впал в некоторое беспокойство.
– А как тогда проверить, любит она меня или нет? Спросить, что ли, просто?
– Ни в коем случае, Чельцов. Ты чего? Мышкина просто покраснеет, как она это обычно делает, да ещё и заплачет, чего доброго. Тут нужна качественная проверка.
– Какая?
– Качественная. Давай завтра приходи, будем составлять план.
Назавтра мы собрались у меня. Чельцов купил и принёс тот самый знаменитый творожный кекс, который теперь ассоциировался у него с наиболее светлыми и нежными любовными переживаниями. Кекс и правда был неплохим, особенно с кефиром, и понравился даже моему псу Люку, который, правда, вообще всё что угодно мог сожрать за секунду, даже полиэтиленовый пакет.
Но мой скепсис по поводу женской любви был по-прежнему высок.
– Что может нам доказать, что Мышкина любит тебя и только тебя? – спрашивал я, расхаживая по комнате со стаканом кефира в одной руке и куском кекса в другой, отгоняя Люка, просившего добавки.
– Да, что? – спросил Чельцов. Его рот был набит творожной любовью, так что это прозвучало как «фо».
– Мы должны убедиться, что она не любит никого другого. И она должна сама сообщить кому-нибудь, что любит одного только тебя, причём по-настоящему.
Чельцов задумчиво пожевал.
– Ну, я могу подговорить Абдулину, они же подруги. Она спросит у Мышкиной: «Любишь ли ты Чельцова, причём по-настоящему?» – и сообщит нам результат. Абдулиной надо будет что-нибудь подарить… Да вот хоть тот же кекс.
Творожный кекс на наших глазах превращался в мерило всех вещей, в универсальную ценность и всеобщий эквивалент. Говорят, любовь – единственная вещь, которую нельзя купить ни за какие блага. Но мы были близки к тому, чтобы открыть такое благо.
– Абдулина расколется при первом же шухере, – отмахнулся я. – Сам понимаешь: она же первая и сольёт Мышкиной, что это ты её подговорил, а кекс вместе с дедом съест.
Дедушка Аси Абдулиной был легендарной личностью. В то время как все шестиклассники уже давным-давно самостоятельно добирались от дома до школы и обратно, Абдулину приводил в школу, а после уроков непременно встречал дедушка со своей палочкой. Потом она с ним ехала в трамвае домой в окружении своих же одноклассников. Когда дверь школы распахивалась и оттуда на свободу вырывались десятки счастливых людей, он приставал к каждому из нас с вопросом «Вы не видели Асю?», чем очень нас всех смешил.
– Согласен, – не стал спорить Лёха. – Абдулина отпадает. А кого тогда подговорить? Это должен быть честный человек, который не продаст нас Мышкиной.
– Инкогнито! – завопил я. – Вот что нам нужно!
– Что? – отшатнулся Чельцов.
– Подставной парень! Нам нужно, чтобы Мышкина познакомилась с другим пацаном, не из нашей школы, который вроде как начнёт за ней ухаживать. Он будет забрасывать её комплиментами, бомбардировать признаниями в любви и требовать ответных чувств. И вот тут настанет момент истины: она должна будет отказать ему, поскольку любит только тебя!
Чельцов поглядел на меня, как на директора школы, не меньше.
– Санаев, это гениально. Только откуда взять-то такого? Тем более не из нашей школы… Можем, конечно, взять Серёгу, моего приятеля из соседнего подъезда, или кого-то из моих друзей по двору, но ведь они все придурки, ты же знаешь. Мышкина сразу догадается.
Я признал правомерность этих жестоких, но справедливых слов друга. Чельцовские друзья со двора и правда были редкостными придурками. Когда нам было лет по девять, мы показали этому Серёге какой-то камень, найденный в придорожной пыли, и сообщили, что, если на камень регулярно пи́сать, из него вырастет огромная скала. Серёга поверил и в течение нескольких дней исправно пи́сал во дворе на посаженный им камень, пока дворовые старушки не устроили ему разнос и не прогнали пи́сать домой.
Когда Чельцов в компании с Мышкиной забредал в родные края, его дворовые приятели увязывались за ними с открытыми ртами. Они шли в некотором отдалении, громким шёпотом говоря друг другу: «Смотри, это Лёха! Он с бабой встречается! Они, наверно, с ней целуются!»
Чельцову было очень неудобно, но ничего поделать он не мог. О том, чтобы вовлечь кого-то из этих недоразвитых в наши хитроумные многоходовые планы, не могло быть и речи.
– Может, это должен быть несуществующий персонаж? – аккуратно предположил Лёха.
– Точно! – сказал я, просияв. – Чельцов, это ты гений, а не я! Всё теперь ясно. Я позвоню ей по телефону и не своим голосом заведу разговор. Например, скажу, что ошибся номером, что звонил в троллейбусный парк, а попал к Мышкиной. Слово за́ слово, вот и познакомились. А потом этот голос будет продолжать ей звонить и всячески соблазнять. И если в конце концов она согласится пойти с ним на свидание, мы будем ждать её там! Она придёт на место встречи, – конечно же, в своей дурацкой розовой беретке она придёт, – а тут ты выскочишь из-за мусорного контейнера и скажешь: «Презренная! Умри же как…»
– Почему это из-за мусорного контейнера? – перебил меня озадаченный Чельцов. Он почему-то предпочитал выскакивать из-за киоска «Мороженое»: там, по крайней мере, после разрыва с любимой можно будет за 15 копеек купить крем-брюле на вафлях.
Мы некоторое время с восторгом обсуждали этот план. Однако с практической точки зрения он был уязвим. Во-первых, как я буду говорить с Мышкиной не своим голосом? Свои-то наши голоса она знает прекрасно! Чельцов попытался изменить голос на не свой, но результат получился ужасным. Он звучал как из трубы, куда-то в нос, будто у него серьёзно воспалены гланды. С таким голосом ни одна вменяемая девчонка знакомиться не захочет. Не свой голос попытался состроить и я, но он, наоборот, выходил у меня каким-то хриплым, как у абдулинского деда. Чельцов даже сказал, что вот сейчас уместно позвонить Абдулиной и сказать ей этим голосом что-нибудь вроде «Ася, завтра я тебя в школу не поведу!», чтобы она страшно перепугалась.
Всё это было не то.
– Эврика! – наконец осенило меня. – Мы напишем ей письмо!
Этот элементарный путь мы почему-то сначала игнорировали, но ведь действительно – как просто! Мышкина заполучит незнакомого друга по переписке, который где-то увидел её – да хоть в очереди на кассу в универсаме, – был очарован её красотой и хотел бы познакомиться с ней поближе. Живёт он в другом городе, поэтому звонить ей не может, очень дорого ему. Зато он может приехать, если вдруг Настя, королева его сердца, согласится с ним встретиться.
Тут уже снова пришла очередь Чельцова восхищаться моей гениальностью. Но я сказал:
– Ни слова больше! – И с этими словами вырвал из своей тетради по математике листок и решительно взял ручку.
Если не свой голос мы изобразить не сумели, то не свой почерк мы осилили блестяще.
Мы написали так:
(Чельцов долго сопротивлялся и говорил, что с Фаддеем она встречаться точно не будет, но я сказал, что мы не должны облегчать ей задачу: влюбиться в Стаса, Вована там или Дрона может каждый дурак, а ты попробуй завоюй сердце девочки, будучи Фаддеем.)
(На этих словах мы откусили по куску кекса и продолжили.)
(Хамида по настоянию Чельцова пришлось вычеркнуть.)
– Слушай, ну уже ведь было про «твоею красотою»! – зашипел Чельцов. – И вообще, зачем это «ю» постоянно в конце? «Колбасою, красотою»…
– Ты ничего не понимаешь, Чельцов, – ответил я. – Он пишет старинным языком девятнадцатого века. Он романтик потому что. Он, в отличие от тебя, охвачен чувствами и по-другому писать не может, только вот такою дурацкою манерою.
Чельцову я объяснил, что если на свете есть «Заветы Ильича», то чем Сталин хуже Ленина? Вот пусть будут где-то и «Заветы Виссарионыча».
Дело было практически сделано. Оставалось самое сложное: подбросить письмо в почтовый ящик Мышкиной так, чтобы нас никто не увидел. К сожалению, в её подъезде мы были печально известны практически всем, начиная с её соседа Дачкина, и сказать, что нас там любили или желали видеть, было бы некоторым приукрашиванием действительности. Могли запросто начать голосить и уж точно рассказали бы потом Мышкиной о нашем появлении. Поэтому приходилось действовать тайно.
К счастью, на дворе стоял лютый январь, темнело рано, а в темноте прокрасться в подъезд к почтовому ящику представлялось нам делом плёвым. И всё же надо было принять меры предосторожности.
Я, например, вместо своей светло-голубой пихоры надел чёрное пальто своей сестры из кожзаменителя, в котором, как мне казалось, я буду совершенно сливаться с темнотой. Мы также разыскали мою детскую шапку с помпоном и прорезали в ней отверстия для глаз: когда Чельцов натянул её на лицо и скрыл таким образом свои светлые кудри, он действительно стал неузнаваемым в самом пугающем смысле слова.
Ехать в 77-м троллейбусе в таком виде мы не рискнули, но как только вышли из него в прямой видимости от дома Мышкиной, Лёха натянул свою устрашающую балаклаву, и инкогнито нам теперь было гарантировано.
Для верности мы не стали открыто входить в её седьмой подъезд. Да ну ещё, увидит кто-нибудь, народ как раз возвращался с работы. Поэтому мы отправились в соседний шестой, поднялись на лифте на последний этаж, оттуда выбрались на крышу, короткими перебежками добрались до чердака седьмого, откуда по лестнице осторожно спустились вниз, прислушиваясь к каждому шороху. В мышкинской квартире было тихо. На четвёртом этаже мимо нас проехал лифт. Выждав для верности ещё минут пять, мы неслышно сошли вниз, опустили письмо в почтовый ящик 197-й квартиры и, заслышав возле подъезда чьи-то шаги, отчаянно рванули обратно тем же путём – на крышу.
Мы закрыли за собой тяжёлую чердачную дверь и сели отдышаться, свесив ноги вниз в тёмную зимнюю пустоту. У нас обоих захватывало дух от бесконечного – во все стороны – вида ночной Москвы и нашего нового прекрасного приключения.
– Слушай, Санаев, – вдруг спросил Чельцов, мечтательно глядя вдаль. – А что там дальше?
Что дальше?
Мы и сами тогда ничего не знали. В московском воздухе 1990 года стойко пахло переменами, и всем нам они казались весенними, радостными. Это было настроение предчувствий, как будто перед огромным цунами море отошло назад, и все мы всматривались в горизонт, ожидая большой волны, которая смоет всю душную, безветренную тяжесть застойной эпохи. Мы как будто ждали, что вот-вот мы проснёмся – и новая жизнь заиграет удивительными оттенками, а нам откроется мир, наполненный диковинными красками и неведомыми ароматами.
Это было время яркой журналистики, время сенсаций и разоблачений. Героями дня были авторы текстов, новые народные трибуны, которые сообщили нам потрясающую новость: всё, что мы знали раньше, – всё не так. Практически каждый день был днём какого-нибудь потрясающего открытия или разоблачения на телевидении или на страницах передовых газет и журналов вроде «Огонька» или «Комсомольской правды». Большинство этих открытий касалось недавней истории нашей страны. В одной из газет я тогда увидел огромную передовицу под названием «Великая? Октябрьская? Социалистическая? Революция?», в которой каждое слово самого героического в мире названия разбивалось историческими фактами. Выяснялось, что вся история нашей страны в XX веке была совершенно иной, чем мы проходили в школе, а всех её действующих лиц следует теперь рассматривать с поворотом на 180 градусов. Николай II и Керенский, оказывается, были настоящими героями, например, а Ленин, Сталин и другие советские лидеры – кровожадными монстрами, которые не только погубили десятки миллионов жизней, так ещё и виновны в развязывании Гражданской, Второй мировой, афганской, да любой другой войны. На сцену перед всей общественностью один за другим выходили давно ушедшие, погребённые под стопками советских учебников исторические личности, герои и демоны, о которых раньше могли знать (но не говорить вслух) разве что академические специалисты, – Троцкий и Тухачевский, Столыпин и Витте, Бухарин и Сокольников, Вознесенский и Берия.
По мере появления новых разоблачений и открытий освобождение от прежних идеалов было постепенным, медленным: общество ещё некоторое время верило, что да, Сталин был изувером и параноиком, но Ленина-то трогать нельзя! По телевидению некоторое время звучали призывы вернуться к ленинским идеалам, большую популярность завоевали идеи возвращения к новой экономической политике начала двадцатых годов. Но вскоре и они терпели крах, когда на свет были извлечены расстрельные телеграммы, подписанные Лениным, и ужасы красного террора эпохи Гражданской войны.
Понимая, что наша вера в прежние идеалы, устойчивое представление о нашей стране исчезают со скоростью света, мы и наши родители теряли почву под ногами, потому что новой веры нам никто не предлагал. Но нас тогда это устраивало – ведь взамен нам открывается другой мир, истинный, настоящий. Само это предчувствие было нашей новой верой.
Это было время, которое лучше всех чувствовали люди творчества. Все культовые музыканты в эти годы выпустили в свет свою главную песню. Виктор Цой спел «Перемен требуют наши сердца», Вячеслав Бутусов – «Скованные одной цепью», а Борис Гребенщиков[1] – про полковника Васина с его молодой женой, в которой даже мы, подростки, прекрасно узнавали Раису Горбачёву. Карен Шахназаров снял своего «Курьера», с такой точностью зафиксировав эпоху, что даже сегодня, когда я пересматриваю его, я будто попадаю обратно в тот вечер на крыше дома Мышкиной.
Мы ещё не знали, что за революцией умов, всегда несущей радость и оптимизм, следует революция страстей, которая несёт распад государств, крушение экономик, войны и нищету. Идеологическое государство тем и особенно, что его фундаментом является идея, а всё здание цементируется верой в эту идею. Вера перестала держать камни нашего здания. Советский Союз уже пошёл трещинами, от него вот-вот должны были начать отваливаться целые куски (пока что самые некрепкие, недавно пристроенные, вроде Венгрии и Польши). Но вот этого как раз не предчувствовал никто: ни мы с Чельцовым, ни наши друзья, учителя и родители. А даже если и могли такое представить, нам не было жалко или страшно. Тёмным мы тогда видели только прошлое, а будущее – исключительно светлым и радостным. Тем немногим, кто пророчил хаос и призывал одуматься, мы смеялись в лицо и считали их ретроградами, которые тянут нас обратно в набившее оскомину коммунистическое болото.
Новым идеалом нам виделся тогда разве что Запад. Вот там свобода, там процветание и настоящая жизнь. Там можно ездить по всему миру, зарабатывать деньги как хочешь и смотреть любые фильмы, не обращая внимания ни на какое государство, в том числе и эротические, о которых рассказывал друг брата Сафроненко. Благодаря видеосалонам эротика вообще превратилась в новый фетиш, и посмотреть её хотели все поголовно. В Советском Союзе бытовал анекдот:
Теперь по советскому телевидению робко показывали женскую грудь в фильме «Маленькая Вера», стремясь любыми путями приблизиться к вожделенному Западу.
Этому стремлению способствовали и начавшиеся перебои с продуктами и одеждой, которые в условиях упадка идеи стали ощущаться особенно остро. Поколения наших дедушек и родителей тоже в общем-то не жили в изобилии, но они верили, что «через четыре года здесь будет город-сад». А теперь мы будто сняли очки, затемнённые этой верой. Теперь мы могли видеть по телевидению репортажи о том, какие на Западе огромные супермаркеты с полками еды до самого горизонта, а очередей никаких, и не было на свете ни единого аргумента, который мог бы перевесить этот факт. Там сто видов колбасы и потрясающие кроссовки Adidas с тремя белыми полосками, которые в Советском Союзе надо разыскивать через третьи руки у каких-то специальных людей по имени «фарцовщики». Да что там кроссовки! Там есть жвачка «Звёздные войны» с вкладышами – мечта любого пацана в нашем классе. Там есть буквально всё, и только по одной этой причине их капитализм лучше нашего социализма.
Престиж всего советского, всего отечественного упал ниже плинтуса. Все хотели жить и работать на Западе, носить бейсболки с изображением американского флага, а к советским вещам доверия не было никакого. Доверие день ото дня падало и к самому СССР – и старшеклассники уже отваживались говорить, что это не что иное, как «совок», тюрьма народов, прогнивший строй и старики у власти. А мы чувствовали себя молодыми и хотели жить.
Нет, мы с Чельцовым не знали, что там дальше. Но мы предчувствовали: будет здорово. Мы были воспитаны в этом предчувствии, оно не покинуло нас ни дальше в 1990-х годах, ни позже, оно сохранится в нас всегда. Мы самое позитивное поколение нашего столетия.
Наутро мы были полностью захвачены нашим новым проектом. Мы явились в школу заранее и, подскакивая от нетерпения, ждали появления Мышкиной. Временами на Чельцова накатывало отчаяние, и он начинал проклинать нашу неуёмную фантазию, «Заветы Виссарионыча» и колхозный дефицит творожных кексов, считая, что его девушка обо всём догадается.
Мышкина явилась в класс то ли совершенно сонная, то ли в некоторой задумчивости, так что не было понятно, заглянула она в почтовый ящик или нет.
– Как поживаешь, Насть? – чрезмерно заинтересованно спросил Чельцов. – Какие новости?
Она несколько растерялась, но ничего конкретного не выразила, а я сразу же увёл Чельцова, чтобы он, не дай бог, не стал выспрашивать дальше, «а не получила ли ты чего-нибудь новенького с утра».
Спустя двое суток мучительных сомнений и нервного напряжения мы вновь отправились к Мышкиной в подъезд под покровом вечера и – ура! – в заброшенном почтовом ящике 184-й квартиры обнаружили аккуратный, отрезанный ножницами клетчатый листок, на котором было аккуратно написано «Анастасия».
– Измена! – на весь подъезд заорал Чельцов, но получилось немного приглушённо из-под его синей балаклавы с помпоном. – Гадство!
Мне с трудом удалось утащить его на крышу, где под зимними звёздами состоялось наше срочное стратегическое совещание. Мы пришли к выводу, что пока ещё измены не случилось, Мышкина осталась ему верна, но ему стоит завтра-послезавтра пригласить её в кино или куда-нибудь в планетарий, чтобы она вспомнила, что у неё есть любимый. Одновременно переписку с казахом Фаддеем было решено продолжить, чтобы выяснить, насколько далеко она готова зайти в общении с незнакомцем.
Последующие несколько дней были посвящены составлению очередного пламенного послания из колхоза «Заветы Виссарионыча». Начало мы придумали сразу:
Но дальше текст не шёл.
– Это же свинство, Санаев! – кричал мой друг, расхаживая по комнате. – Я своей рукой рою себе могилу! Что мне потом делать, если эта «дорогая и желанная Настя» влюбится в него вместо меня? Не с Абрамовой же мне гулять!
Я резонно возражал, что любовь – это не только розы, но и шипы.
– Вспомни Дубровского! Сколько он преодолевал преград по пути к своей любви! А ты хоть одну преграду преодолел? Ты с Мышкиной переписывался через дупло? Ты к ней в окно лез?
Мы оба вспомнили изошколу.
– Ну хорошо, положим, в окно ты к ней и вправду лез. Но она-то тоже должна понимать, что ты лучше всех. А как она это поймёт, если не с помощью сравнения тебя с другими парнями? И хорошо, если это будет вымышленный Фаддей из Гурьевской области, а не какой-нибудь Дачкин.
Мы сели писать дальше. Чельцов теперь страшно ревновал к Фаддею и всячески давил на то, чтобы представить его в каком-нибудь неприглядном виде, а я, наоборот, пытался делать из Фаддея супергероя. Наш колхозный романтик получался жутким и устрашающим мутантом, смесью безвредного идиота и полупомешанного героя-любовника.
(На этот компромисс про ногу, предложенный, разумеется, Лёхой, я согласился с огромным усилием.)
(Сайгаки, разумеется, тоже были плодом ревнивого воображения Чельцова. Ему категорически не нравилось, что кто-то может быть лучше всех в классе по физре, в то время как он, Чельцов, даже подтянуться больше пяти раз не может.)
– Стоп, Санаев, – глухо сказал Лёха. – Про цветы – это запрещённый приём, ты же знаешь. Все девчонки обожают две вещи: переливающиеся пеналы и цветы. И потом, как он их довезёт из своей Гурьевской области сюда? Они тридцать раз завянут по дороге.
Мы убрали цветы. Пенал Чельцов тоже запретил дарить.
Пока мы писали это письмо, мы смеялись до одури, мы извели бесчисленное количество бумаги и получили грандиозное удовольствие. Ни одно школьное сочинение не давалось нам так весело – даже то, которое мы написали от имени собаки и акулы.
На следующее утро, после того как мы подсунули новое письмо в почтовый ящик квартиры Мышкиных, Настя явилась в школу ещё более задумчивая. По её несколько возбуждённому взгляду, с которым она на перемене разговаривала с подружками у окна рекреации, было понятно, что Фаддею удалось захватить её внимание. Более того, она оказалась настолько наивной, что восприняла всю его галиматью совершенно серьёзно. Спустя ещё два дня мы обнаружили в условленном месте короткое письмо, адресованное Фаддею, где Мышкина как ни в чём не бывало рассказывала, что любимый её урок – литература, что в свободное время она любит рисовать и потому ходит в изошколу, а ещё она любит книжки читать. Ни одного слова про то, нравится ли ей кто-то из пацанов, в письме не было.
Третье письмо колхозника Фаддея Элеоноренко должно было стать последним, самым мощным ударом, призванным взорвать всю душу Мышкиной. По своему накалу оно было сильнее письма Онегина к Татьяне и письма Белинского к Гоголю, взятых вместе. Оно было написано в квартире Чельцова мрачным январским вечером, в состоянии высокого нервного напряжения, вызванного как завтрашним опросом по английскому, так и болезненной ревностью моего друга, решившего раз и навсегда получить ответ, с кем она – мечта его жизни Настя Мышкина.
Лично мне её предыдущий ответ показался весьма милым и безвредным. Там не было ни флирта, ни ответов на интимные вопросы, ни вообще какого-то намёка на заигрывание с неведомым другом по переписке. Весьма вероятно, сказал я Чельцову, что она отвечала на письма Фаддея просто из вежливости, поскольку чувствовала, что порядочная девушка должна хоть что-нибудь ответить. Но Лёху эти соображения не трогали: он жаждал, как он выразился, «расставить все точки над и кратким», поэтому письмо получилось несколько агрессивным и нетерпеливым.
(Этого предложения, как мне показалось, не выдержала бы даже школьная тетрадь по русскому, но я не решился прерывать поток мыслей своего лучшего друга.)
Последний пассаж Лёхе хорошо удался, пришлось это признать. Он смотрел на меня несколько мутными от творческого приступа глазами. В таком ударе я не видел его с тех пор, как он сумел при помощи лезвия и ластика исправить в своём дневнике две двойки по математике на две пятёрки. За это я готов был простить Чельцову даже уродливого шамана Саная – приёмчик, как мне казалось, на грани фола. Я понимал, что его рукой водит любовь, которой я, к сожалению, пока ещё в своей жизни не испытывал ни разу.
В тот вечер мы готовились к походу в логово Мышкиной серьёзнее обычного. Я потуже затянул неприятно скрипучий ремень алёнкиного пальто из искусственной кожи, натянул на уши меховую шапку, а на глаза – мамины тёмные очки, закрывавшие мне пол-лица и абсолютно весь внешний мир. Чельцов нацепил шерстяные носки, а поверх них вместо своих дутых сапог, которые немилосердно стучали тяжёлыми подошвами, напялил кроссовки, чтобы бесшумно красться по крыше и лестницам подъезда. Из-под шапки в неаккуратно сделанных прорезях разного размера решительным блеском сверкали его холодные, стальные голубые глаза. Он знал, на что шёл. Он шёл на главное испытание своей долгой, наполненной невзгодами и приключениями двенадцатилетней жизни.
Всё шло как по маслу. Мы бесшумно спрыгнули на снег из 77-го троллейбуса и некоторое время таились в сугробе за остановкой, поскольку Чельцов решил, что за нами «хвост». Он сказал, что мужик на остановке странно на нас смотрел. Я объяснил ему, что мы выглядим немного нестандартно для обычных пассажиров троллейбуса, и будь я взрослым мужиком, я бы тоже посмотрел странно, ещё бы и милицию вызвал. Но Чельцов разумно рассудил, что бережёного бог бережёт, поэтому минут пятнадцать мы лежали на снегу и ждали «хвоста». «Хвоста» не было, а вот живот подмёрз, поэтому мы отправились дальше.
Столь же бесшумно, короткими перебежками мы преодолели путь от проспекта до мышкинского дома, избегая тротуаров и продираясь через кусты или вдоль домов. Нам казалось, что мы сливаемся
Мы крались так, как не крались никогда. И мы бы прокрались, будьте уверены! Мы были в пятидесяти шагах – точнее, в пятидесяти ступеньках – от искомого почтового ящика, как вдруг, когда мы шли по лестнице мимо шестого этажа, дверь одной из квартир неожиданно распахнулась, и я оказался нос к носу с очень удивлённым человеком. Мы застыли. А человек этот, одетый в майку, трусы и тапочки, шагнул на лестничную клетку с мусорным ведром, не спеша перевёл взгляд с моих тёмных очков на широко раскрытые под балаклавой глаза Лёхи и неожиданно произнёс:
– Привет, Санаев, привет, Чельцов. А чего это вы тут делаете? Особенно в таком виде?
Это был Дачкин.
Эпический провал авантюры с колхозником Фаддеем стоил Чельцову, как он заявил мне, множества седых волос, но так как Чельцов блондин, проверить это сомнительное утверждение у нас не было возможности. Во всяком случае, в течение нескольких дней Мышкина с ним демонстративно не разговаривала, и сколько он ни доказывал ей в пламенных записках на уроках литературы, что он пошёл на этот опасный эксперимент с лазанием по скользкой крыше исключительно ради её любви, она оставалась холодна и неприступна (хотя записки читала сразу).
Дошло до того, что Лариса Павловна Змей Горыныч сумела перехватить одну из самых пронзительных его записок, гласившую «Во всём виноват Санаев! Я ни при чём!», после чего Чельцов был вызван к доске рассказывать о причинах дуэли между Гринёвым и Швабриным и, разумеется, не смог ничего придумать, кроме как выпалить «Да из-за капитанской дочки!», что в принципе соответствовало реальности. При этом он настолько выразительно посмотрел на Мышкину, что она немедленно разрыдалась. По сравнению с бурлящими событиями и эмоциональной напряжённостью в нашем классе «Капитанская дочка» была просто скучным банальным текстом безо всякой интриги.
– Нельзя допускать, чтобы наши записки перехватывались! – заявил мне после уроков Чельцов, когда мы отправились на школьный двор играть в снежки с семиклассниками. – Мы должны придумать, как шифровать записки, чтобы…
Он не договорил, сваленный метким снежком прямо в лоб, но суть идеи мне была понятна. Нам нужен был тайный язык для наиболее важных, секретных тем переписки, иначе наши послания слишком легко становятся достоянием врага.
Последующие несколько дней мы потратили на изобретение своей уникальной тайнописи. Замысел шифра был весьма примитивным – каждая буква русского алфавита просто заменялась на какой-то другой значок, но учителя наши тоже особой интеллектуальной высотой не отличались, так что за безопасность переписки мы были спокойны. Рисунок кита у нас изображал букву
На всякий случай мы решили писать этим шифром справа налево, чтобы никто не догадался, а также обозначать наших одноклассников и учителей не буквами, а особыми символами. Разумеется, Мышкина изображалась в виде толстой мыши с длинным хвостом, Гуцул – рисунком горбатого человечка с палкой (он здорово сутулился), а Змей Горыныч была коброй с вырывающимся из пасти огнём.
С тех пор никаких проблем с конфиденциальностью переписки у нас больше не возникало. Наш шифр оказался сложнее самого Фестского диска, о котором рассказывала нам недавно историчка и который вот уже несколько веков не может разгадать ни один самый крупный учёный на свете. Училка по математике Татьяна Ивановна, бывало, ловким движением руки перехватывала нашу корреспонденцию на лету, но на наших губах только играла чуть заметная надменная улыбка: это вам, Татьяна Ивановна, не площадь криволинейной трапеции вычислять!
Наш шифр оказался непробиваем, и вскоре уже несколько парней попросили нас поделиться им для собственного употребления. Ленка Абрамова, краснея, подошла ко мне в раздевалке и попросила написать нашим шифром «Я тебя люблю», чтобы, видимо, отправить потом это послание Чельцову. Но мы были непреклонны и дали шифр только Шныряевой, с которой я тоже состоял в активной переписке на уроках, и Сафроненко, который его так и не усвоил – что, может, и хорошо, потому что иначе он раструбил бы его всему классу.
Историчка прямо на уроке, увидев одну из наших записок, похвалила эту блестящую идею и сказала, что наш шифр напоминает ей одновременно иероглифы майя и кипрский силлабарий, но мы, хотя про эти письмена ничего толком не знали, решительно отвергли мысль о заимствовании и настаивали, что наша письменность уникальна.
Проблема была только в том, что мы иногда забывали, как писать ту или иную придуманную нами букву, или в пылу эмоций рисовали значки так, что сами потом не могли разобрать написанное. Поэтому периодически, когда я видел, что Чельцов подолгу смотрит в мою записку непонимающими глазами и беспомощно шевелит губами, мне приходилось громким шёпотом расшифровывать ему суть: «Спроси у Семёновой быстро, какой ответ в третьей задаче про скорость лодки?!»
Над Змей Горынычем мы теперь могли издеваться сколько душе угодно. Мы как бы случайно роняли записку на пол или оставляли её на парте, чтобы она, как коршун, набросилась на неё и испытала горькое разочарование. Вообще сейчас мне кажется, что мы изобрели этот шифр не столько для того, чтобы переписываться на уроках, – в конце концов, самые чувствительные темы вполне могли подождать до перемены, – сколько для того, чтобы выразить свой неосознанный протест против вмешательства учителей в нашу личную жизнь.
У советского учителя ведь довольно редко возникала мысль о том, что читать чужую переписку неприлично, и все мы, прошедшие советскую школу, привыкли к тому, что в наши частные дела постоянно грубо вмешиваются учителя, у которых, возможно, своей собственной личной жизни не было. Все десять школьных лет мы постоянно вынуждены были воевать за своё личное пространство, отбивать атаки учителей и терпеть их вторжения в те вопросы, которые совершенно не касались обучения.
Для таких учителей, воспитанных ещё в сталинскую эпоху, – к сожалению, их было довольно много – хорошим учеником был только тот, кто ходит строем и беспрекословно слушается команд. Советская школа вообще страшно не любила ярких личностей. Такие ведь никогда не хотят вставать в шеренгу, они вечно имеют обо всём своё мнение и считают возможным его высказывать (это называлось «грубить учителю»), они не верили в то, что школа – это казарма, и преподавателям, которые сами выросли в таких же, даже ещё более жёстких школах, такие люди казались опасными.
В результате любой человек, которого в классе хоть сколько-нибудь уважали (а бунтарей всегда уважают больше, чем подхалимов), постоянно вынужден был терпеть унижения и обиды со стороны учителей, которым хотелось, чтобы авторитетом в классе пользовались только они.
Наша классная руководительница Марина Валентиновна Лахтина по кличке Зяблик, которую нам дали чуть позже описываемых событий – в восьмом классе, – считала совершенно естественным прочесть перед классом любовные стихи какой-нибудь романтической девушки, найденные на последней странице её тетрадки, и публично смеяться над ними под девизом «Вот чем наша Юля занимается на уроках вместо того, чтобы учить Тютчева!». Больше всего на белом свете она не любила сочинений на свободную тему или вообще любых нестандартных мыслей в головах учеников. Как можно писать не то, что сказано в учебнике? Там же всё ясно объяснено, всё разжёвано: кто положительный герой, а кто лишний человек, и нечего тут придумывать. Какие «свободные темы» могут существовать в мире, где нужно просто написать, как все остальные, о женских образах в «Евгении Онегине» и успокоиться? И вообще, какой собственный взгляд может существовать у Кулакова, если у него тройка за грамотность? Родителей в школу – и пусть пишет то, что уже сто тысяч раз написано до него в методических рекомендациях Министерства просвещения СССР.
Борьба с проявлением индивидуальности выражалась в грубом вмешательстве в отношения между учениками. В отсутствие собственной жизни такие «педагоги», как Марина Валентиновна Зяблик, считали своим долгом максимально глубоко вникать в нашу дружбу или симпатию, а потом нанести максимально возможный вред тем, кто им не нравился.
Она делала всё, чтобы рассорить нас с друзьями, чтобы наша компания, не дай бог, не приобрела в классе чрезмерного влияния. Для этого использовались, например, родители, которым можно было доверительно сообщить что-то вроде «Ваш Лёша хороший парень, но пусть он поменьше знается с этим Сергеем, иначе пойдут водка и сигареты». Или можно было перед классом сказать: «Ты, Чельцов, своего мнения совсем не имеешь, во всём только обезьянничаешь за Санаевым, как же можно быть таким мягкотелым?!» – и дело сделано.
Она поощряла доносы учеников друг на друга и подговаривала своих любимчиков, чтобы ей сливали все самые странные сплетни. А доносчики ведь всегда найдутся в любом обществе, если эту практику поощряет власть.
Когда мы стали чуть постарше, она вызывала на «откровенный разговор» мою девушку Юлю Митроничеву, чтобы убедить её со мной порвать, ибо я, Санаев, научу её только плохому. Разве можно любить парня, который дерзит учителям и не делает домашнего задания? И ведь о Санаеве ходят такие сплетни!! С этого момента она плела обо мне настолько забавную чушь, что мы оба с Юлькой после этого покатывались со смеху, обсуждая этот «откровенный разговор». Разумеется, такие «откровенные» беседы имели результатом только полную утрату доверия между учителем и учениками, вызывая стойкое отвращение к учителю как к врагу, которого не жалко ни обмануть, ни подвести.
Мы, с одной стороны, много страдали и мучились из-за этой постоянной борьбы за личное пространство и свободу самовыражения, из-за унижений со стороны таких вот Зябликов, из-за их покровительства доносчикам и постоянных попыток внести разлад между нами, вмешаться в нашу личную жизнь, побольнее обидеть нас.
С другой стороны, я отчасти благодарен за это советской школе. Она закалила нас как булатную сталь. Эта школа вырастила наше поколение предельно чувствительным к несправедливости. Мы вышли из неё независимыми, креативными, готовыми к любому противодействию для решения проблемы. Мы выпустились из одиннадцатого класса будто с курсов выживания в экстремальных ситуациях, мы были взрослыми, знали жизнь и были к ней готовы. И мы добивались успеха, потому что советская школа научила нас цинизму, заставила снять розовые очки и увидеть мир ровно таким, какой он есть, – с плохими и хорошими людьми, с добром и злом в равных пропорциях и с уверенностью в том, что никакой Марине Валентиновне Зяблик не под силу уничтожить в нас личность.
В третьей четверти «из города», как говорили учителя, пришло указание разделить классы на три языковые группы вместо двух. С чем это было связано, мы не задумывались, но в классе сразу резко поднялся градус напряжённости. Все хотели попасть в группу со своими друзьями, так что беспокойство охватило весь класс. На большой перемене мы с Чельцовым, Шныряева, Мышкина с Яндугановой и ещё несколько наиболее адекватных одноклассников собрались вместе и решили сами написать новые списки групп – так, чтобы никому не было обидно и все оказались в компании своих друзей. Это была адская работа, но в конце концов она дала свои результаты. Мы опросили каждого, и вскоре класс был ювелирно поделён на три равные части. Все наши одноклассники были довольны, и перед началом следующего урока мы с гордостью передали списки Зяблику. Мы были горды собой.
– Вы с ума сошли! – многообещающе начала Марина Валентиновна. – Да ничего подобного мы делать не будем! Это совершенно невозможно. Чельцов с Санаевым будут срывать все уроки английского, я их в одной группе не оставлю. Мышкина с Яндугановой вечно шепчутся и потому не усваивают материал, меня даже их собственные родители просили их рассадить. Сафроненко и Кулаков – троечники, их в одну группу нельзя, она сразу отстающей станет. Нет, нет и нет. Я сама составила списки так, как это будет лучше для учебного процесса.
Мы впали в отчаяние. На учебный процесс нам было наплевать, но Зяблик разделила нас так, что ходить на инглиш пропадало всякое желание. У Мышкиной, разумеется, на глазах выступили слёзы, да и остальные выглядели не лучше. Но мы решили, что скандала поднимать не будем – есть и другие средства решения проблем.
На следующем уроке я сунул под школьную куртку листочек с нашими списками и, отпросившись у Зяблика в туалет, тихо и решительно отправился прямиком на четвёртый этаж, в учительскую, где наш завуч Ирина Генриховна за своим столом проверяла какие-то тетради. Я должен был спасти свой 6-й «А».
– Тебе чего, Санаев? – рассеянно спросила Ирина Генриховна, не поднимая глаз от вороха тетрадей.
– Здравствуйте, Ирина Генриховна, – начал я издалека. – Нам Марина Валентиновна сообщила, что нужно разделить класс на три группы по английскому. Ну мы решили не загружать её, она ведь и так очень занята, и сами разделились поровну. Все ученики согласны.
– Разумно, – весьма безразлично отреагировала завуч, не чувствуя подвоха.
– Вот, принёс вам списки. Так нормально будет?
Ирина Гиммлеровна на секунду оторвалась от своих тетрадей, взглянув на истерзанный листок, на котором отразились все споры и эмоциональные надрывы 36 учеников нашего класса.
– На́ тебе чистый лист, – сказала она мудро. – Перепиши начисто и положи вон к тем бумагам, сегодня подпишем приказ. Спасибо за инициативу!
Спустя десять минут я как ни в чём не бывало вернулся в класс. На следующий день Зяблик рвала и метала, но сделать ничего не могла: Гиммлеровна сдержала своё слово, и мы оказались в группах с нашими друзьями. Так закалялась сталь, так мы учились большой жизни, и иногда мне кажется, что, став взрослыми слишком рано, мы получили тем самым огромное преимущество в жизни.
Надо признать, впрочем, что среди учителей были и прекрасные люди, вспоминать которых мы всегда будем только с улыбкой и ностальгией. Это были добрые друзья, которые не старались перековать нас в послушных солдат и относились с уважением и пониманием к любому ученику, отличнику или двоечнику, а то и просто с добродушным безразличием, позволяя нам по полной программе наслаждаться детством даже в стенах школы, – мы за это были им благодарны.
Одним из таких учителей был Пал Андреич, наш преподаватель по труду. Больше всего нам нравилось, что он всегда ходил в синем халате, даже в учительской сидел в нём. Этот халат, как и очки, вечно спущенные на нос, поверх которых он глядел на белый свет и на нас, создавали особое ощущение уюта, в школе весьма редкое. Такой же уютной была присказка «на», которой он завершал практически каждое своё предложение и об этимологии которой мы тогда не имели никакого представления. Нам просто нравилось это «на», оно даже сейчас отдаётся теплом в моей душе:
– Ребятушки, рассаживайтесь, на. Вот смотрите, это называется тиски, на. Поосторожнее с ними! Если сунуть палец и закрутить, вы издадите такой визг, что будет слышно в Японии, на.
Пал Андреич не был фанатиком своего дела и, в отличие от большинства учителей, не считал свой предмет самым главным в учебной программе. Его в принципе устраивало, что мы приходим на его уроки поболтать и развеяться, поэтому чаще всего, выдав нам какое-нибудь несложное задание и показав, как его выполнять, он исчезал куда-то из мастерской и возвращался только к концу сдвоенного урока, причём вовсе не всегда от него в этот момент пахло спиртным.
Да и задания были приятными, как бы мы сказали сегодня, прикольными – это вам не изложение по отрывку из «Записок охотника» писать. Например, мы с большим увлечением выпиливали лобзиком из фанеры двумерную игрушку в виде двух петушков, поочерёдно клюющих зерно при помощи несложной механической конструкции. Совершенно не понимая цели, мы увлечённо делали дрелью дырки в квадратных кусочках оргстекла:
– Делаем аккуратное отверстие. Аккуратное, на!
Главная задача была, чтобы оргстекло не треснуло, поэтому к концу урока весь пол и верстаки в мастерской были загромождены кусками треснувшего оргстекла. Если же и это нам наскучивало, мы всегда могли своевольно покинуть мастерскую в отсутствие Пал Андреича и забежать на второй этаж, где в этот момент наши девочки под руководством своей преподавательницы по труду шили бесформенные фартуки или пекли какие-нибудь печенья. Мы вламывались к ним, пожирали всё, несмотря на полное отсутствие какого-либо вкуса в их продукции, да ещё и нахваливали. Девчонки были весьма довольны таким вниманием.
Как-то раз, придя на урок труда, мы обнаружили на столах тяжёлые металлические ножницы и огромные листы матово-серого металла. Нас, похоже, ждало интереснейшее приключение.
– Ребятушки, кто из вас когда-нибудь работал с жестью? – поинтересовался Пал Андреич.
Никто не откликнулся. Дети из интеллигентных московских семей, учившиеся в нашей английской спецшколе, не только не работали с жестью, но даже, скорее всего, никогда не видывали тех, кто с ней работал.
– Сегодня мы будем делать жестяные шкатулки. Для этого нужно: вырезать из куска жести две заготовки вот такой вот формы, на; закрепить эти заготовки в тисках, на; согнуть молотком жесть вот так, на. Потом с помощью штырей мы соединяем обе заготовки, получается шкатулка с крышкой, на. Всё понятно, Сафроненко?
Сафрику было понятно всё, и даже более. Когда Пал Андреич, сделав нам для шаблона ещё пару шкатулок, оставил нас одних, Сафроненко возвысился над всеми нами, пытавшимися резать толстую жесть огромными ножницами.
– Ребза, я з-знаю, что делать! Из такой жести японские ниндзя делают свои боевые з-звёздочки!
Мы не слышали ни о каких боевых звёздочках ниндзя.
– К-короче! – сказал Сафрик.
Оказалось, что на предыдущих выходных они с папой ходили в видеосалон. В Советском Союзе тогда видеомагнитофон был ещё редким зверем, и предприимчивые люди организовывали видеосалоны – подобие кустарных кинотеатров в помещениях старых районных кафе или складов, где в комнату ставилось штук двадцать стульев, а перед ними на столе – обычный телевизор и видеомагнитофон. На дверях видеосалона вывешивался листок бумаги с расписанием, и посетители вставали в очередь заранее, чтобы открыть для себя удивительный западный кинематограф, потому что в кинотеатрах Москвы ничего подобного не показывали. «Доспехи бога» с Джеки Чаном, «Путь дракона» с Брюсом Ли, запрещённые для нас, подростков, «Эмманюэль» и «Греческая смоковница». Третьесортные американские фильмы были настолько притягательны, что советские граждане с лёгкостью платили по целому рублю за то, чтобы ворочаться на старом скрипящем стуле и из-за голов сидящих впереди зрителей пытаться разглядеть на экране телевизора сцены сладкой западной жизни, где под гнусавый голос переводчика мужики дерутся, женщины не стесняются демонстрировать своё тело, где все как один пьют кока-колу и ездят на кабриолетах, пока мы тут выгребаем из-под снега старые «москвичи» и отогреваем их двигатели кипятком из чайника. Билет в кино, в комфортабельное кресло, на большой экран стоил сорок-пятьдесят копеек, а на детский сеанс – всего десять. Наскрести рубль на видеосалон считалось высшим проявлением богатства и роскоши.
Так вот, папа Сафрика где-то набрал требуемую сумму, и из фильма, где все герои безостановочно орали, кувыркались и били друг другу морду, не оставляя при этом никаких видимых следов, оба они – старший и младший Сафроненко – вынесли только одно: удивительные приёмы японских ниндзя. Эти средневековые воины-шпионы, одетые во всё чёрное, презирали примитивное оружие вроде пистолетов и кинжалов, а вместо этого использовали трубки, плевавшиеся ядовитыми стрелами, две палки на цепочке, называемые «нунчаки», и – главное – небольшие металлические звёздочки с заточенными остриями, которые с невиданной меткостью выбрасывали из рукава, точно попадая жертве в шею или в глаз. Это искусство ниндзя освоили в совершенстве, потому что, как сообщил Сафрик, «тренировались годами».
– А делали они эти з-звёздочки вот ровно из такой вот жести и такими вот ножницами! На! – прибавил он для убедительности.
Больше информации нам не требовалось. Вооружившись ножницами по металлу, все десять наших парней запыхтели, вырезая из жести звёздочки самых причудливых и уродливых форм. Спустя полчаса вся жесть была забракована, две пары ножниц спасти тоже не удалось, зато в наших руках было настоящее оружие ниндзя.
Проблема была лишь в том, что в доску и в цементную стену мастерской звёздочки ниндзя втыкаться не хотели, и где нам теперь «тренироваться годами», мы не понимали. По счастью, кто-то обратил внимание на картонные щиты, висящие на стене и повествующие о технике безопасности на уроках труда. Они оказались идеальной мишенью для тренировок – к нашему восторгу, звёздочки действительно легко втыкались в картон. Через несколько минут после того, как мы это обнаружили, щиты уже ничего не могли рассказать про технику безопасности.
– Это что такое? – очень спокойно поинтересовался Пал Андреич, заявившись в класс к концу урока и увидев царивший в нём разор. – Где жесть, на?
Мы переглянулись.
– Пал-Андреич, тут это… – жалобно начал Чельцов. – Мы сидели спокойно, делали шкатулки, вот! – Он продемонстрировал бесформенный кусок согнутой жести, свидетельствующий о полном поражении в борьбе с собственной криворукостью. – И вдруг набежали эти… ну…
– …Старшеклассники! – подхватил я. – То ли из девятого, то ли из десятого класса, здоровые лбы!
– Да! – вступил Рудаков. – Они силой отобрали у нас ножницы и искромсали всю жесть, наделали каких-то непонятных звёздочек, а потом утыкали ими плакаты про технику этой…
– Б-б-безопасности! – крикнул Сафроненко.
– Вот же яп-понский бог, – озабоченно заикнулся Пал Андреич, оглядывая опустошённую мастерскую. – А куда делись эти старшеклассники, на?
– Удрали! – очень правдоподобно констатировал Чельцов. – Вот только что, за пять минут до вашего прихода, Пал Андреич. Мы их пытались остановить, но их было больше!
Пал-Андреич отнёсся к произошедшей катастрофе стоически. Как всегда в конце урока, он уселся за свой верстак на возвышении, взял классный журнал и потребовал предъявить результат нашей работы. Всякий, кто представил ему хотя бы слабое подобие жестяной шкатулки, мог рассчитывать на пятёрку по труду. Нам с Чельцовым повезло – мы захватили те самые образцы, которые Пал Андреич сделал для нас в начале урока, и выдали их за свои собственные разработки, получив по пятёрке. Остальные тоже что-то смогли предъявить, и Пал-Андреичу было лень разбираться в том, что он видит перед собой.
Меньше всех повезло Гуцулу. Мало того что в тот день была его очередь убираться в мастерской после урока, что требовало немалых усилий, так ещё и шкатулка у него получилась просто пугающей, так что Пал Андреич даже слегка отшатнулся.
– Четыре, Гуцул, – произнёс он совершенно буднично, не подозревая, какую душевную травму наносит сейчас прилежному Гуцулу.
Глаза Гуцула заволокли слёзы. Некоторое время он не мог даже говорить, и мы все притихли, ожидая стихийного бедствия. Гуцул был импульсивен и несдержан, когда речь шла об оценках.
– Как четыре?? Всем пять, а мне четыре?! Почему?? – еле вымолвил он плачущим голосом.
– По труду, – флегматично отреагировал Пал-Андреич, не поднимая очков от журнала.
– За что??
– За поведение.
– Это как???
– Каком кверху, на. – Пал-Андреич блистал в своём репертуаре и не чувствовал приближения бури.
Гуцул развернулся, в слезах швырнул на кафельный пол портфель, туда же с грохотом отправил свою шкатулку и с громким воплем ринулся из класса.
Только тут Пал Андреич удосужился обратить внимание на происходящее. Он медленно поднял глаза от заполнения журнала (очки продолжали смотреть вниз на стол) и спокойным голосом произнёс вслед своему рыдающему ученику:
– Гуцул! А кто убираться будет?
Гуцул, который к тому моменту был уже на лестнице, услышав такое, немедленно ворвался обратно в класс, схватил с пола свой портфель и, снова выбегая из мастерской, выпалил Пал Андреичу свой ответ:
– ТЫ, НА!
В тот день в мастерской, видимо, действительно убирался сам Пал Андреич.
Детективная история, которую я хотел бы поведать в этой главе, свалилась на нас неожиданно. Если честно, на нас всё и всегда, включая зиму, контрольные работы и конец четверти, сваливалось неожиданно, но эта история произошла просто-таки даже внезапно.
На перемене после урока истории мы с Сафриком слегка повздорили из-за линейки. Он счёл, что линейка, лежащая в моём пенале, была ранее украдена у него, и попытался у меня её изъять. Я предложил ему доказать свои права собственности: пусть опишет свою линейку – например, то, что на ней нарисовано (а нарисованы там были ручкой какие-то коты). Но так как Сафроненко, по его словам, сам спёр эту линейку ранее у Колпаковой, то ничего он доказать не смог. Поэтому линейку я у него вновь отобрал, а когда отвернулся, то получил по голове мощный удар учебником древней истории.
И в этот самый момент из этого самого учебника вылетела и упала на пол рядом со мной какая-то записка. Бой немедленно прекратился: интересно стало всем. Сафроненко куда-то удрал, чтобы я не успел дать ему сдачи, а Чельцов быстро подобрал записку, развернул её, и мы с удивлением увидели там весьма аляповато нарисованную ручкой фигуру человечка в очках с портфелем и подпись под ней:
На обратной стороне было приписано другим почерком:
Последующих уроков в тот день для нас не существовало. Нас полностью поглотила история с загадочной запиской, написанной неизвестно кому и содержавшей не менее загадочный ответ опять-таки неизвестно от кого.
После уроков мы отправились на трамвайные пути. Чельцов давно обещал продемонстрировать, как может согнуть руками пятикопеечную монету, но я ему, разумеется, ни шиша не верил. Говорить-то он, как известно, мастер. Пятак у меня с собой был, и я предложил ему сейчас же доказать свои необычайные способности. Но он зачем-то повёл меня к трамвайным рельсам, и тут я понял суть его трюка. Пятак будет положен на рельсы, по нему проедет трамвай, и в расплющенном состоянии его можно будет попытаться согнуть. Подкладывать монетки на рельсы мы практиковали нередко, но обычно это была копейка или две. Таких больших денег, как целый пятачок, было жалко, и с ними нам экспериментировать ещё не приходилось.
– Записка явно написана Мышкиной – ведь они с Яндугановой сидят прямо перед ним, – уверенно заявил Чельцов, пока мы сидели на корточках возле рельсов в ожидании трамвая. – Ответ «Может быть» написала либо сама Мышкина, либо кто-нибудь из её гадских подруг, чтобы заронить в мою душу неоправданную ревность.
– Совершенно неоправданную, Чельцов, – горячо откликнулся я. – Твоя Мышкина не в моём вкусе.
– А может быть, ты в её вкусе? – неуверенно проворчал он.
– Не может быть.
На эту тему я не беспокоился. Мышкина действительно однажды пригласила меня в кино – весьма неожиданно для меня самого. Мне было так интересно, чего она хочет, что я согласился, хотя и не следовало. Потому что, разумеется, она припёрлась в кинотеатр «Саяны» в компании своей вечной спутницы Яндугановой, и мало того что мне пришлось потратить все наличные деньги на покупку трёх билетов (30 копеек) и трёх стаканчиков пломбира вместо двух (ещё 60 копеек), весь фильм они сидели шушукались и хихикали сбоку от меня, будто меня самого там вообще не было, так что я стал хорошо понимать раздражение Чельцова. Ни я, ни Мышкина Лёхе ничего про эту встречу не сказали (возможно, он узнает о ней, только прочитав эту книгу), но мы расстались с явным пониманием, что общего языка нам не найти. Я вообще думаю: может, это Яндуганова меня любила тогда и не смогла найти другой способ это выразить?
Мимо прогрохотал трамвай. Пятачок со звоном вылетел из-под колёс и упал в придорожный сугроб, куда мы с Чельцовым немедленно и полезли.
– Нам надо начинать расследование, – сказал я, роясь в сером тающем снегу. – Другого выхода нет. Мы должны либо вывести Мышкину на свежую воду, либо найти тех, кто пытается вбить трещину между нами!
– Ты имел в виду «посеять между нами клин»?
– Да, Чельцов, именно. И я тебе скажу, что мы сделаем.
– Что? – донеслось из глубины сугроба.
– Мы проведём расследование и найдём виновного с помощью доброго старого дедуктивного метода. Это будет даже легче, чем согнуть расплющенный пятак.
Кстати, спустя минут десять мы всё-таки нашли в снегу пятикопеечную монету. Пережив трамвай, она и правда стала вдвое тоньше, но ни Чельцов, ни я так и не смогли её согнуть.
К любой работе надо приступать основательно, особенно к поиску преступника. Это вам подтвердит даже Шерлок Холмс, рассказы о котором мы с Чельцовым недавно прочли. И оба согласились с тем, что для толкового детективного расследования нам необходимы три вещи:
1) печатная машинка, на которой будут изготавливаться протоколы допросов и выводы следствия;
2) папка, куда будут подшиваться (именно подшиваться ниткой, а не просто складываться) материалы дела;
3) и лупа с хорошим увеличением, чтобы находить следы. Чьи именно это будут следы и где их нужно искать, мы пока не задумывались, но были совершенно уверены, что следы обязательно появятся. В хорошем детективе без них не обойдётся.
Лупу мы заняли у моего дедушки. Он без особой надежды в голосе попросил её потом вернуть, и мы пообещали. (Куда она потом запропастилась, ума не приложу: дедушка, прости.) Папку раздобыть нигде не удалось, но училка по рисованию – добрая душа – выделила нам большой лист ватмана, видимо ожидая, что это подстегнёт наш творческий порыв что-нибудь на нём нарисовать. Мы его сложили вдвое, получилась папка.
С первым вышло проще всего. Мама Чельцова работала в «Прокате» – нелепом учреждении магазинного типа, куда советский человек мог прийти и взять в аренду какую-нибудь бытовую вещь, а через некоторое время принести её обратно. Надпись «Прокат» на одной из соседних улиц я видел много раз и даже знал, что мама Чельцова сидит там каждый день с 09:00 до 17:00, но кто конкретно там катается и куда, мне было неведомо.
Поэтому я с некоторым замиранием сердца входил в полутёмное помещение «Проката», где, как обещал мне мой друг, непременно найдётся пишущая машинка.
Гулко звучали наши шаги в помещении «Проката». На дверях висело объявление, написанное от руки: «Раб. по раб. дн., по вых. не раб.». Сидя за столом в абсолютном одиночестве, нас с улыбкой встретила миловидная чельцовская мама. Вокруг неё на столах и на полу находились: два телефонных аппарата (у одного сломан диск набора номера); доисторическая стиральная машина вертикальной загрузки; детский трёхколёсный велосипед, на котором выросло не менее двух-трёх поколений советских людей; утюг, который столько раз ставили на одежду и забывали там, что его гладильная поверхность почернела от отчаяния; сверхвыпуклый чёрно-белый телевизор, два-три тяжёлых металлических дырокола, а также мясорубка времён, казалось, Гражданской войны и иностранной интервенции.
Всё это выглядело настолько же странно, насколько и раритетно – нечто среднее между музеем средневековых механизмов и лавкой старьёвщика. Никаких признаков посетителей, желавших взять напрокат мясорубку, порубить ей мясо и вернуть назад, здесь не было.
Зато печатная машинка действительно оказалась в наличии. Она была успешно извлечена из-под каких-то пыльных коробок и здесь же, в помещении «Проката», была протестирована. Вначале, на правах хозяина помещения, её попытался опробовать Чельцов. Мы раздобыли для этой цели не только пачку бумаги, но и множество чёрных копирок, поскольку, как нам представлялось, уголовное дело должно вестись исключительно под копирку. Некоторое время ушло на то, чтобы понять, какой стороной вкладывать эту копирку между двумя листами и как без потерь запихнуть всё это в машинку. Затем Чельцов попытался напечатать первые слова, но его орфографические таланты явно были выше способностей печатной машинки, и поэтому мы загубили довольно много бумаги, прежде чем я отобрал у него стул.
– Печатай сам, Санаев, – недовольно пробурчал Чельцов. – В конце концов, это у тебя, как говорит Змей Горыныч, «врождённая грамотность».
Я аккуратно сел за стол, придвинул к себе громоздкий аппарат и вывел первые слова:
– Почему это я эксперт? – спросил Чельцов.
– А кем тебе быть? – откликнулся я. – Я недавно читал какой-то мамин детектив, там был следователь и был эксперт. Быть экспертом – самая важная часть работы, Чельцов. Это ведь ты нашёл записку, не кто-то там! Раз ты такой внимательный, именно тебе предстоит быть Экспертом, ходить с лупой и искать следы, а потом, если ты их найдёшь, делать экспертизу.
– Понимаешь, Санаев… – Чельцов помялся. – Я не очень умею делать экспертизу. Если даже быть совсем честным, я её вообще никогда не делал.
– А это неважно, – уверенно подбодрил его
Мы согласились с этим очевидным утверждением, и я продолжил пыхтеть над машинкой, которая весьма неуверенно выбивала «ч», так что его пришлось заменять на «ц», а при нажатии на «й» выдавала два или три «й» подряд.
– Так ведь я и так знаю суть дела-то, – сказал Чельцов, напряжённо всматривавшийся в мой текст.
– Ну и что? Так полагается писать. Возьми любое уголовное дело, там именно так всё и пишется, – уверенно ответил я.
Этот аргумент Лёху почему-то убедил, будто бы я за свою двенадцатилетнюю жизнь уже насмотрелся этих уголовных дел.
– Клёво, – сказал Эксперт, ознакомившись с моим лихо закрученным произведением. – Только всё почему-то делается «вдруг».
Я снисходительно усмехнулся. Так усмехался Шерлок Холмс, когда доктор Ватсон или давно выжившая из ума миссис Хадсон заявляли какую-нибудь очередную глупость, вызванную абсолютным непониманием дедуктивного метода.
– В детективах, Чельцов, всё должно случаться вдруг. «Вдруг подошёл и ударил кинжалом», «вдруг обнаружил», «вдруг выбежал», всё вдруг. Иначе детектив получится неинтересный.
– А почему все всё делают с какой-то целью?
– Ну, во-первых, не так уж и все, – протянул я терпеливо. – Вот ты обнаружил записку «безо всякой цели». А преступники всегда действуют с целью, и эту цель нам надо обнаружить. Она называется «мотив», и мы его найдём!
Дело № 1 внесло большое оживление в нашу жизнь. Даже после того, как мама Чельцова выгнала нас из «Проката», заперла дверь массивным ключом и ушла домой, мы оживлённо продолжали искать мотив преступника, пока не стало ясно, что сперва надо найти самого преступника, а для этого, как верно рассудил Эксперт, следовало отправиться в школу и приступить к допросу подозреваемых, в список которых мы внесли Мышкину А. и Яндуганову Т., а также (по настоянию Эксперта) и Гогулина А., который пробегал мимо в момент нашей с Сафриком потасовки с упаковкой сушёных бананов в руке. Круг подозреваемых стремительно сужался, и скорости нашего расследования позавидовал бы даже Шерлок Холмс. Конечно, мы ему тоже позавидовали – ведь он мог решить любую сложнейшую задачу, покуривая в удобном кресле в своей комнате на Бейкер-стрит, а нам, в отличие от него, приходилось в школу таскаться.
Сафрик действительно ничего не знал – это было очевидно и без протокола. К этому мнению независимо друг от друга (но сидя рядом) пришли и Следователь, и Эксперт. Поэтому мы оставили Сафроненко в покое и вызвали на допрос Мышкину, которую подловили при выходе из женского туалета на четвёртом этаже. Допрос проводил я, ибо Чельцов был сочтён слишком пристрастным. Мой план был получить образец почерка Мышкиной, чтобы сличить его с загадочным «Может быть», но допрос оказался коротким.
Мышкина в своём репертуаре разревелась, что случалось с ней всякий раз, когда она оказывалась в непонятной ситуации. Противная Яндуганова и вовсе не захотела нормально разговаривать. Чельцов пытался апеллировать к тому, как он её раз десять кормил в пончиковой, а она попросила его подавиться своими пончиками, на что он резонно возразил, что он ими подавиться никак не может, потому что она, Яндуганова, их все давно уже схомячила. Всё это сопровождалось оскорблениями как Следователя, так и (в основном) Эксперта, так что протокол допроса Яндугановой мы даже записывать не стали.
Однако утром следующего дня эффект разорвавшейся бомбы произвёл допрос Гогулина А., которого нам пришлось подкупить двумя апельсиновыми жвачками, чтобы он отвлёкся от игры в салки на большой перемене.
К концу учебного дня нам стало ясно, что кольцо улик вокруг Сафроненко сжимается всё сильнее. Никаких признаков того, что это проклятое «Может быть» писал кто-то другой, найти не удалось. Эксперт тоже не выявил никаких других версий.
– Но зачем? – трагически взывал он ко Вселенной. – Зачем Сафрику это понадобилось?
– Ну давай рассуждать логически, Чельцов, – ответил я. – Вероятно, он подбивает клинья к твоей Мышкиной и решил поссорить её с тобой, тебя со мной, а меня – со всеми сразу.
Это открытие полностью отбило у Эксперта способность рассуждать логически, и мы помчались на поиски Сафрика – тем более что он весь день как-то очень подозрительно не показывался нам на глаза.
Мы обнаружили его только после уроков в раздевалке, где несильно прижали к стене и сообщили, что переквалифицировали его статус из Свидетеля в Подозреваемого, что сильно его впечатлило.
– А в чём вы меня, два придурка, п-подозреваете? – спросил он, угрожающе покачивая мешком со сменкой.
– Записку писал? – сухо спросил Следователь, почувствовав, что наступает кульминационный момент расследования и становится уже не до протокола. – В глаза смотри!
– Ну п-писал, и чего? – с вызовом откликнулся Сафрик.
– «Может быть» сам написал? А нам подсунул, чтобы Чельцов поругался с Мышкиной?
– Отстаньте!
– Сафрик! – страшным голосом сказал ревнивый Чельцов. – Если хочешь доказать свою невиновность, пиши нам «Может быть»!
Сафроненко обречённо написал искомые слова, и они совпали с запиской так, будто он их писал под нашу копирку.
Вечером в «Деле № 1» появилась последняя запись.
В этот день мы узнали, что такое предательство.
Той весной в Москве начались перебои с продуктами, и мы всё чаще вместо обычных прогулок по району стояли где-нибудь в очередях, частенько выходивших из магазина на улицу. Собственно, очереди в гастрономах в нашей стране давно уже были делом привычным, другой жизни вообще никто и не знал, но никогда раньше они не были такими длинными и безнадёжными, какими стали в 1990 году. Сейчас многие историки утверждают, что распад советской системы начался в умах. Ничего подобного. Он начался в очередях.
Например, родители поднимают вас в шесть утра и в полном снаряжении отправляют с бабушкой в универсам, где вы встаёте в очередь, скажем, за сливочным маслом. Иногда с вами идёт и старшая сестра Алёнка, проклиная и масло, и весь мир за то, что её так рано подняли из постели. Зачем же идти в магазин втроём? Да потому что одной бабушке дадут один брикет масла, а вам троим – уже целых три. Каждому из вас как участнику очереди на запястье шариковой ручкой записывают порядковый номер – к примеру, 982. Потом все расходятся по делам: вы в школу, Алёнка на лекции в университет, бабушка в поликлинику (где она пропадала целыми днями, приставая ко всем врачам и медсёстрам – причём не из-за болезней, а из-за своей нереализованной в молодости пылкой страсти к медицине).
После школы можно ещё не спеша пообедать, а потом так же не спеша брести обратно в универсам, где уже получил своё масло счастливый № 854, и оставалось отстоять в очереди всего каких-нибудь полтора-два часа, чтобы в ваших руках оказались вожделенные три пачки масла. Тут же через полчаса благодаря чётко расписанному бабушкой плану в соседнем отделе гастронома подходит ваша очередь № 458 за «мясом с костью» или за творогом, и, если в овощном удастся растолкать народ возле гигантского ящика и выкопать из него три кило перепачканной землёй картошки, к вечеру вы обладатель солидного запаса провизии.
Иногда мы с Чельцовым жестоко эксплуатировали широкую русскую душу продавщиц и говорили, что мы из многодетных семей – тогда нам давали вместо двух банок сгущёнки по четыре, а вместо одной пачки риса по две. Но пробиться в начало очереди, обойти её не решались даже мы – за такое в те времена легко могли линчевать прямо на улице.
Все, кто не хотел заниматься этой ерундой и тратить целый день на пачку «Крестьянского», переходили на маргарин или вовсе отказывались от сливочного масла. Наша семья в конечном итоге так и сделала, и последующие два-три года, вплоть до возвращения продуктового изобилия в 1992 году, я масла вообще не видел и даже позабыл его вкус. Меня это, впрочем, совершенно не расстраивало и даже немного радовало, поскольку родители больше не ругались на меня всякий раз, когда я разбивал маслёнку.
Мы уже тогда понимали, что дефицит возник не только из-за отсутствия в стране этого самого масла, но и из-за того, что 270 миллионов советских граждан пали жертвами смутных опасений голода и бедствий. Началась паника накопительства, когда люди запасались под завязку любыми продуктами долгого хранения. Кроме того, в Москву поездами ехали жители всех остальных городов СССР и сметали с прилавков всё, что могло храниться в подвале, на антресолях или в кухонной колонке. Из-за этой паники первыми пропали с полок магазинов сахар и мыло, так что в Советском Союзе возникла расхожая шутка о приглашении гостей за стол:
У моей бабушки сахара хранилось столько, что из него можно было построить небольшой сахарный дом. Но спокойствия этот сахар ей не принёс. После того как власти ввели талоны на сахарный песок, позволявшие получать не больше килограмма в одни руки в месяц (честно говоря, наша семья столько сахара переварить при всём желании не могла), бабуля обрушила на мою голову свои тревоги относительно того, что скоро лето, ей предстоит «закручивать» варенья, яблоки для пирогов и желе из красной смородины, а для всего этого нужен же сахар, и его может не хватить.
Поэтому нам с Алёнкой было выдано ответственное и стратегически важное поручение. Мы должны были ежемесячно ходить в домоуправление и получать там талоны на сахар. Там же выдавались и талоны на табак, дефицит которого приводил иногда к настоящим табачным бунтам среди миллионов советских курильщиков. Так как в нашей семье, кроме папиных гостей, никто никогда не курил, то талоны эти нам были ни к чему. Но отказываться от них ни в коем случае нельзя! Наоборот, нужно было, получив табачных талонов на всё семейство, встать на улице возле входа в подъезд, в котором заседало домоуправление, и попытаться отловить какого-нибудь злостного курильщика, который в погоне за раком лёгких и другими сопутствующими заболеваниями пожелает обменять свои талоны на сахар на наши талоны на табак.
Алёнка, узнав о задании, разумеется, заявила: «Чушь какая, не буду я талонами торговать!» – так что роль спекулянта пришлось исполнять мне. И надо сказать, я всегда справлялся с ней весьма успешно. Курильщикам редко приходится закручивать варенья и яблоки для пирогов, сахар им чаще всего вообще без надобности, поэтому они готовы были разменивать его на табак даже по курсу два к одному. Так что каждый месяц я притаскивал бабушке целую стопку талонов на сахар, в результате чего некоторое количество из закрученной в 1990 году батареи банок стоит у меня до сих пор.
Сахар той весной стал каким-то всеобщим эквивалентом – вместо рубля. И стар и млад старались откуда-нибудь его достать. Спрос всегда порождает предложение, и это приводило к появлению всяких мутных личностей, делавших бизнес на сахарном ажиотаже.
На одну такую личность налетела наша учительница по истории Татьяна Викторовна, имевшая кличку Батый из-за своей привычки устраивать неожиданные и тотальные набеги на наше домашнее задание. В лучшие годы своей жизни Батый работала секретарём партийной организации и с тех пор привыкла всех куда-нибудь организовывать. В один прекрасный день она явилась в школу вся взбудораженная и забегала по этажам, разнося сенсацию. Она нашла возможность безо всяких талонов достать огромное количество сахара, по целому мешку на человека! Единственное, что для этого требовалось, – срочно собрать деньги с тех, кто хочет получить такой мешок, и наслаждаться им всю оставшуюся жизнь.
Новость мгновенно разлетелась по преподавательскому составу, и даже Пал Андреич хмуро сообщил нам на уроке труда: «Отдал все свои деньги историчке на сахар, на». Как нам позже стало известно, Батый собирала дань не хуже своего одноимённого татаро-монгольского предшественника: на сахар скинулись и директор, и оба завуча, и даже буфетчица, которая нам в глаза давно уже говорила, что пить чай с сахаром вредно. В стороне от сахарной лихорадки осталась только молодая географичка, которая тихо, но твёрдо сказала, что худеет и сахара не ест, хотя на самом деле, скорее всего, у неё просто не было денег на целый мешок.
А потом грянул гром. Историчка передала всю астрономическую сумму, собранную ей по знакомым, коллегам и родственникам, своему сахарному барыге, который, разумеется, мгновенно исчез и больше в её жизни не появлялся.
Для Татьяны Викторовны наступили тяжёлые дни. Вся школа знала, что она глубоко в долгах перед своими коллегами, которые её теперь дружно ненавидят и с которыми она должна тем не менее ежедневно встречаться. Чуть позже выяснилось, что она умудрилась собрать деньги и с родителей нескольких старшеклассников, и те теперь тоже жаждали крови Татьяны Викторовны всякий раз, когда пили чай без сахара. Говорили, что соседи едва не выломали дверь в её квартиру, а какие-то (теперь уже бывшие) друзья отобрали у неё паспорт и отказывались его отдавать, пока она не вернёт им либо деньги, либо сахарный песок. Нам всем было жалко эту несчастную женщину, которая не имела представления о том, как изменилось наше общество и какую злую шутку сыграла с ней, преподавательницей истории, история её собственной страны.
Одним из удивительных следствий начавшегося экономического упадка, который породил и очереди, и талоны на чай, сахар, спички и табак, стало появление в нашей жизни иностранной гуманитарной помощи.
Она появилась как-то очень внезапно. Наша классная руководительница Тамара Михайловна по кличке Мензурка как-то раз зашла в класс перед первым уроком и сообщила, что школа получила из Америки гуманитарную помощь, которая будет распределена между учениками.
– Это означает еду, – вкрадчиво добавила Мензурка, видимо, потому что в наших взглядах читалось абсолютное невежество по поводу того, что такое гуманитарная помощь. Мы знали только, что русский, английский и история именуются гуманитарными предметами, и некоторые из нас всерьёз сочли, что сюда заявятся американцы, которые будут помогать нам с домашними заданиями по английскому.
Оказалось же, что речь действительно идёт о продуктах питания, которыми Америка решила спасти нашу страну от голода. Никакого голода мы в то время не испытывали и питались в целом немногим хуже, чем пять или десять лет назад: проблема была не в недостатке еды, а в затратах времени на её добывание. Поэтому сама идея представлялась нам странной, но все решили, что раз американцам хочется сходить с ума и отправлять нам бесплатные продукты, то мы им мешать не будем.
Гуманитарная помощь представляла собой консервные банки с тушёнкой, пакеты с сухим молоком («Вкусный, питательный продукт», – с сомнением в голосе отрекомендовала его Мензурка) и таким же сухим картофельным пюре. Нам этот набор тоже показался странным и экзотическим: почему американцы не прислали нам нормальных дефицитных продуктов? Вот если бы заполучить исчезнувшие с полок магазинов конфеты «Мишка», печень трески, мороженое «Лакомка», шоколадное масло или там красную икру! Вот за такую помощь мы были бы благодарны даже американцам. Особенно не хватало шоколада: он куда-то весь мгновенно испарился из Советского Союза, его заменили суррогатные плитки светлого, как кофе с молоком, соевого продукта, который никто не хотел есть и который мы называли «кооперативным» шоколадом. В то время таких «кооперативных» продуктов в магазинах стало появляться немало, и сам этот термин означал только низкое качество товара по неумеренной цене, больше ничего.
Но мы были заинтригованы даже тушёнкой и сухим пюре. Всё это выглядело новым, фирменным и для тогдашнего советского человека, который любую иностранную вещь считал высшей ценностью бытия, весьма привлекательным. Каждому из нас предназначалось по пять банок тушёнки и по два пакета сухостоя, которые мы должны были забрать после уроков на первом этаже в хозблоке. Всё это объявила нам Тамара Михайловна, и в этот момент у меня возникла блестящая мысль помочь моему другу.
Отношения Чельцова с возлюбленной дали небольшую трещину в результате расследования нашего «Дела № 1», поскольку после допросов с пристрастием Мышкина немного побаивалась с нами общаться, а Яндуганова и вовсе убеждала её в том, что мы оба с ума сбрендили. Было ясно, что для нового завоевания Мышкиной потребуются нестандартные шаги.
– Чельцов! – страшно зашептал я, обернувшись к нему. – Ты хочешь выглядеть в глазах Мышкиной пионером-героем?
– А что? – осторожно оглянулся он, потому что это слово прочно ассоциировалось у нас с тонкими цветными книжками о пионерах-героях времён Великой Отечественной. Они подрывали поезда, расклеивали листовки перед носом у фашистов или служили связными в партизанских отрядах, а в конце книги их непременно ловили и расстреливали. Именно этот факт их биографии в глазах авторов книг делал этих пионеров героями, потому что каждый советский школьник должен быть готов отдать жизнь за Родину и даже стремиться к этому как к своей основной жизненной цели. Чельцову нисколько не хотелось становиться одним из них.
Я объяснил ему что.
– Отдавать жизнь не надо. Но ты же хочешь, чтобы она выделяла тебя из толпы?
– Ну хочу, – тут уже более охотно согласился Чельцов.
– Так вот! Ты должен отказаться от гуманитарной помощи!
Чельцов обеспокоился:
– Почему это?
– Это будет твоим героическим поступком, твоим патриотическим актом, чего тут непонятного?
Мой план был прост и благороден. Чельцов во всеуслышание заявит о своей патриотической позиции. Он, пионер, житель великой советской страны, победившей весь мир во Второй мировой войне, не собирается принимать подачки умирающего буквально на глазах капиталистического монстра, которые присланы к нам с единственной целью: растлить нашу молодёжь. Поэтому он отказывается есть американскую тушёнку.
Что касается сухого молока, то мы вообще не понимали, что это такое, не знали, что его нужно разводить кипятком, и опасались, что это молоко придётся пережёвывать, как сухари, что для нас было уже чересчур. Так что сухое молоко Чельцов тоже отвергает. Взамен он просит отдать его порцию гуманитарной помощи в питомник для бешеных псов.
Этот смелый демарш, особенно совершённый публично, должен был вызвать в душе Мышкиной восхищение. Она же любит Родину, верно? Вот и будет любить Родину и Чельцова, в такой последовательности.
– Возможно, за тобой и другие потянутся! – уговаривал я. – Может, у кого-то ещё будет желание проявить героизм!
Чельцову идея понравилось. К тушёнке он был равнодушен, а проявить героизм, не потеряв при этом ни жизни, ни здоровья, выглядело весьма заманчивым. Кроме того, он захотел сам поглядеть на питомник для бешеных псов и очень интересовался, где такой находится. Но я растолковал ему, что про питомник, как и про всё остальное, я сам только что придумал, и он немного успокоился.
В конце своего рассказа о порядке получения гуманитарной помощи Мензурка очень кстати спросила, кому что непонятно. Всем всё было понятно, но именно тут я пнул Чельцова, он вскочил и объявил Мензурке и всему классу, что на него, Чельцова, они могут не рассчитывать – никакого сухого молока он у американцев не возьмёт.
– У них там негры от голода пухнут в резервациях! – понёс он какую-то дичь, напрочь забыв придуманные мной патриотические аргументы. – А они ещё к нам лезут со своей помощью! Своим бесправным чернокожим пусть помогут!
Выступление произвело эффект – правда, не тот, на который мы рассчитывали. Никто из наших одноклассников не решился следом за Чельцовым проявлять гражданскую позицию: всем хотелось попробовать американскую говядину и волшебное картофельное пюре, будто бы они в жизни ни разу не пробовали ни пюре, ни тушёнки с макаронами. Но за океаном же всё по-другому, всё особенное и всё гораздо вкуснее. Зато сразу же после лёхиного зажигательного выступления к нам с Чельцовым на перемене подошёл Рудаков:
– Чельцов, а можно я за тебя две банки тушёнки возьму?
У Рудакова было двое младших братьев и папа-боксёр, и всем им тоже хотелось американских лакомств.
– Бери, Рудаков, – великодушно махнул рукой Лёха. – Бери, но знай: они своими нитратами хотят потравить нас всех.
– Да-да, конечно, – быстро проговорил Рудаков и больше нам на глаза не показывался.
На второй перемене щедрый Чельцов уступил банку тушёнки Кабановой, пакет пюре и две говядины Раковецкому, а оба сухих молока – Абрамовой, которая упорхнула счастливой, уже представляя, как будет жевать молоко, принадлежавшее предмету её воздыханий. К пятому уроку Чельцов раздал всю свою гуманитарную помощь, так что бешеным псам вообще ничего не оставалось. После уроков мы первыми двинулись в хозблок, получили свою порцию американской еды и, как договорились, всю чельцовскую долю (а заодно и мою) раздали одноклассникам.
И только когда мы выходили из школы, обходя очередь, выстроившуюся в хозблок за гуманитарной помощью, к нам подошла Мышкина. Её глаза, как мне показалось, блестели обожанием, её взгляд был просветлённым. Моя идея в очередной раз блестяще осуществилась: вот сейчас она начнёт выражать своё восхищение благородным патриотическим поступком Чельцова, поставившим его практически вровень с пионерами-героями Васей Коробко и Валей Котиком, на которых все мы считали необходимым равняться.
– Лёша, – произнесла она срывающимся от волнения голосом, – ты не мог бы уступить мне своё сухое молоко? Своё я отправлю родственникам в Омск, но мне бы ещё два пакета для моих бабушек. Они никогда не пробовали американского молока. Мы все тебе будем очень благодарны и приглашаем тебя в гости!
Она посмотрела на меня и, увидев на моём лице ужас, поспешила добавить:
– Тебя тоже, Санаев.
– Санаев, ты же просто собака! – Чельцов, как всегда, начал обвинять во всём меня. – Ну что теперь делать? Меня проклянут обе мышкинские бабушки, как жить-то с этим?
Я сидел на автобусной остановке в позе Наполеона на известной картине, где он ждал ключей от Москвы, а получил пожар 1812 года. Ключ от сердца Мышкиной был так близко, он представлял собой всего пару шуршащих серебристых пакетов сухого молока – и ведь они были у нас в руках всего каких-нибудь пятнадцать минут назад. А теперь всё сгорело!
– Чельцов, это всего лишь роковая случайность, – ответил я излюбленной фразой нашей математички, которая имела привычку неожиданно взять на проверку тетрадь с домашним заданием и спросить: «А номера 238–239 на странице 78 почему не сделаны, Санаев? Что, роковая случайность?»
– Мы неверно оценили патриотизм Мышкиной, её любовь к советской Родине. Они у неё напрочь отсутствуют. Зато у неё присутствует любовь к тебе! Видишь, она тебе доверяет, приглашает домой! Уже ведь целый месяц не приглашала, ещё с той истории с «Заветами Виссарионыча».
– Толку теперь с этой любви! – сокрушался Чельцов. – Гуманитарной помощи-то нет! Откуда брать сухое молоко? Не сушить же его из обычного! Абрамова уже небось дома, у неё не отобрать, да и стыдно. Ты своё тоже зачем-то раздарил!
– Не раздарил, а отдал Волковой за десять списываний домашнего задания, – деловито уточнил я, потому что был доволен своей сделкой. Теперь весь остаток четверти можно было не беспокоиться за математику и английский. Волкова предоставит свои тетради без единой помарки по бросовой цене: одна банка тушёнки за два домашних задания. Сухого молока вообще не жалко.
– Да какая разница! Зачем мне теперь эти домашние задания, когда я потерял свою девушку! – кричал Чельцов на всю автобусную остановку.
Время поразмыслить у нас было, поскольку в то время автобусы имели обыкновение ходить крайне нерегулярно. Отсутствие запчастей и кризис промышленности в СССР привели к тому, что десятки автобусов и троллейбусов простаивали на стоянках в автобусных парках без движения. Количество машин на маршруте резко сократилось, и иногда, особенно зимой, приходилось ждать автобуса по тридцать-сорок минут, совершенно не зная, появится ли он вообще. В придачу, даже если автобус подходил к остановке, он был настолько набит, что люди блокировали двери изнутри своими телами, и автобус, немного постояв для убедительности, отправлялся дальше. А даже если дверь открывалась, чтобы выплюнуть из лона автобуса одного-двух полупридавленных пассажиров, это вовсе не гарантировало, что вам удастся занять их место, победив в жёсткой конкурентной борьбе.
В те годы прогулять первый урок, аргументировав это фразой «Автобуса ждал», считалось совершенно нормальным, и учителя за такое нисколько не ругали. Мы с удовольствием этим пользовались, но в целом транспортный кризис никому не доставлял радости. Бывало, мне приходилось отправляться в школу пешком и все шесть остановок преодолевать по тротуару, так и не увидев ни одного автобуса. Весной и осенью это ещё не слишком обременительно, однако в зимний утренний мороз так себе удовольствие. Но другого выхода просто не было.
– Брось, Чельцов, никого ты не потерял, – мрачно заметил я, по-прежнему сохраняя выражение лица Бонапарта, наблюдающего за битвой при Березине. – Тебе с Мышкиной учиться ещё пять лет в одном классе. Никуда она не денется. Нам просто нужно где-то достать два пакета американской помощи!
Самым лёгким путём было свистнуть сухое молоко в школе, где ещё утром эти пакеты были навалены горой в хозблоке на первом этаже. Сейчас, конечно, большую часть уже разобрали, но наверняка же что-нибудь осталось. Поэтому мы, недолго думая, побежали обратно в школу.
Здание было уже практически пустым, только уборщица мыла пол, а гипсовый бюст Ильича напротив входа смотрел на нас, как всегда, с осуждением за несделанное домашнее задание. В хозблоке, посреди хаотично раскиданных и распотрошённых картонных коробок, на стуле в полном одиночестве находился наш трудовик Пал Андреич в своём полинявшем синем халате, а на соседнем с ним стуле находились полупустая бутылка водки «Московская» и открытая, практически съеденная банка американской гуманитарной говядины.
– Ну что я вам скажу, ребятушки, – очень медленно и спокойно сказал он нам, добро взирая поверх своих очков. – Мяса тут, конечно, побольше, чем в нашей тушёнке, но жира тоже порядком. Ничего такого особенного, на.
Мы очень обрадовались родственной душе и набросились на Пал Андреича чуть ли не с объятиями. Мы хотели знать одно – не завалялось ли среди этого вороха разодранных коробок двух пакетов американского сухого молока?
– Какой там. Всё, что осталось, расхватали коллеги-преподаватели, – так же медленно и печально констатировал Пал Андреич. – Вот, последнюю банку доедаю. Ирина Генриховна сварила в чайнике сухое молоко, и они его тут пили.
Пал Андреича сильно угнетало такое нравственное падение его коллег, некогда образцовых советских людей, и он снова закручинился, подлив себе в стакан. Но мы думали не об этом. Мы рванулись к чайнику, стоявшему на столике в углу, и – о чудо! – обнаружили рядом с ним два аккуратно вскрытых, пустых пакета из-под сухого молока.
– Ну вот! – воскликнул я. – Хотя бы упаковка у нас уже есть!
– Неужели они смогли сварить тут целых два пакета по полкило каждый? – нахмурился Чельцов. Он тоже не ожидал такого от нашего преподавательского состава.
– Да нет, – горестно откликнулся Пал Андреин. – Немного попили этой гадости, остальное расфасовали по банкам и унесли по домам.
– Чельцов! – Я толкнул его рукой в спину. – Мы ведь можем теперь сами изготовить сухое молоко! У нас есть американские пакеты!
Это действительно был существенный шаг вперёд к исправлению ситуации. Мы удалились из школы, аккуратно неся перед собой два пустых серебристых пакета, которые теперь предстояло чем-то наполнить.
– Только где же мы найдём сухое молоко? – спросил я. Моя фантазия уже не работала.
– Ну я не знаю, насыпем туда соды или соли, – уныло предположил Чельцов. – Мышкинские бабушки попробуют, гадость эту есть не станут и проклянут американскую военщину. Уже результат.
– Так ведь они тебя проклянут, а не военщину, вот в чём проблема. Нет, нам надо им доставить сухое молоко, чтобы они тебе ещё спасибо сказали и полюбили тебя все втроём – Мышкина и обе бабушки.
Мы зашли ко мне домой, где как раз к тому времени появилась моя мама, так что мы накинулись на неё:
– Мам, есть пустые пакеты от американского сухого молока, которые нужно чем-то наполнить.
– Чем, например? – совершенно равнодушно отозвалась мама, занятая изготовлением котлет для нас с сестрой на неделю вперёд.
– Например, сухим молоком, мам!
Мама отвлеклась от замачивания хлеба в огромной лохани:
– Сухое? Откуда я тебе его возьму? Жидкого могу дать сколько хочешь.
Она явно не понимала политического значения американской гуманитарной помощи, призванной спасти наш народ от голода. Мы с трудом растолковали ей суть нашей проблемы.
– Ну что, чем нам набить эти два пакета, не знаешь? Оно должно быть похоже на сухое молоко!
– Не знаю, я в жизни не видела сухого молока и даже не знаю, зачем оно может понадобиться. Посмотрите вон в приправах или крупах – может, найдёте что-нибудь похожее на вид на сухое молоко.
И тут взгляд Чельцова, бесцельно бродивший по нашим кухонным шкафам, наткнулся на ряд железных банок с надписью «Крупы».
– Манка, Санаев! – заорал он так, что мы с мамой отшатнулись. – Мы набьём их манкой!
Я стащил сверху объёмную банку с манной крупой. На вид она и правда напоминала молоко. В детстве я любил манную кашу, но только если делать её на молоке и с изюмом.
– Да ты с ума сошёл, Чельцов, – сказал я с некоторым сомнением, потому что идея с манкой мне понравилась. – Манку-то как раз варят с молоком.
– А мы скажем Мышкиной, что вот такие они, американцы, дураки! Что в штате Висконсин в своё сухое молоко они добавляют немного жидкого, и получается вкусный питательный продукт!
– Ну не знаю, – сказали мы с мамой. – Вряд ли она на такое купится.
– У вас есть идея получше? – не унимался Чельцов.
Я безмолвно открыл американский пакет, который мы до отказа засыпали манкой. Оба пакета по совету мамы были затем аккуратно проглажены утюгом через тряпку, чтобы заново заклеить их, и теперь они выглядели по-настоящему фирменно, не хуже, чем в штате Массачусетс. Мы ликовали. В благодарность маме нам пришлось потратить много сил на проворачивание фарша через мясорубку, но оно того стоило.
Спустя сутки Чельцов отдал наше изобретение своей пассии, и мы принялись с замиранием сердца ждать результата. Ясно было, что он получит либо по башке пакетом с манной крупой, либо любовь до гроба. Вероятность обоих исходов я оценивал примерно поровну.
Мышкина подошла к нам на следующий день на физкультуре, где мы прыгали через «козла».
– Спасибо, ребята! Бабушкам сухое молоко очень понравилось. Сказали, что немного напоминает нашу манную кашу, только гораздо вкуснее! Странно, что у Таньки Яндугановой вся семья сочла его отвратительным.
Чельцову всё-таки удалось стать героем в её глазах. В тот день он прыгал через «козла» лучше всех.
Время до Восьмого марта неумолимо сокращалось, а Чельцов всё ещё не придумал, что он будет дарить Мышкиной.
Всем известно, что мальчиком быть лучше, чем девочкой. Причин тут много, но одна из главных такова: девочки первыми дарят подарки на 23 Февраля, а уже потом, в соответствии с полученным урожаем, мальчики действуют в ответ на 8 Марта. Если бы было наоборот, мы бы намучились, а так хотя бы есть определённость, поскольку ясно же, что дарить подарок на 8 Марта можно только тем девчонкам, которые проявили внимание к нам 23 Февраля.
У Чельцова, кроме того, был ещё один непобиваемый козырь: день его рождения отмечался 9 марта, так что все те, кого он осчастливил подарком в международный женский праздник, уже на следующий день должны были одаривать его в ответ, и Чельцов внимательно следил за тем, чтобы никто об этом не забыл.
Обычно наша классная руководительница Тамара Михайловна Мензурка инициировала «общие» подарки к 23 Февраля и 8 Марта. Например, со всех мальчиков собирают по 2 рубля 70 копеек (нас в классе было вдвое меньше, чем девочек, потому так дорого), и каждая девочка получает 7 марта с утра по красивой открытке с мимозой, по самой этой мимозе и ещё какую-нибудь непривлекательную мягкую игрушку. Но это всё ерунда, это не в счёт, и не таких знаков внимания ждут наши девчонки в этот день. Они ждут персональных подарков от тех, кому они нравятся.
Нам с Чельцовым в эти дни приходилось нелегко. Во-первых, помимо собственно Мышкиной, красавец Лёха служил предметом воздыханий ещё Абрамовой, Колпаковой и иногда Юльки Либо, а
Для подготовки ответных жестов любви и дружбы мы с Чельцовым решили сперва провести ревизию полученных на 23 Февраля сокровищ. Поэтому я притащил к нему домой четыре открытки с танками, ластик, пачку западных жвачек от Шныряевой, набор цветных фломастеров от Дынькевич и листок с кривоватыми, но лестными стихами Князевой:
Мы несколько раз перечитали эти высокохудожественные строки.
– Ну и что делать с этим? – спросил Чельцов. – Ты таких стихов написать ей не сможешь.
– Таких – нет, – трагично подтвердил
– А самой Шныряевой что подаришь?
– Да вот не знаю. Она хочет новых рыбок в аквариум, поскольку прежних рыбок её младшая сестра нечаянно сварила. Поеду на Птичий рынок и куплю ей рыб, что делать.
– Отлично, со Шныряевой решили. А Дынькевич и Волковой?
– Ну эти канцтоварами обойдутся. Предположим, куплю им по красивому пеналу.
– Нельзя дарить двум девушкам одинаковые подарки, – назидательно заметил Чельцов. – Помнишь, что было, когда я на Новый год подарил две одинаковые заколки Мышкиной и Яндугановой?
Я поёжился. Вспоминать такое не хотелось.
– Ну куплю одной пенал, второй, скажем, циркуль. Не важно. Ты лучше скажи, что дарить Мышкиной? Тут промахнуться нельзя, Чельцов. Сапёр ошибается только один раз. Твой подарок под лупой будут рассматривать все её подруги, и их подруги, и их…
– Да знаю, – оборвал меня Лёха. – И что делать?
«Что делать?» было его девизом, его жизненным кредо. Когда-нибудь Чельцов разбогатеет и создаст родовой герб, на котором будут начертаны эти слова.
– Ну что делать, искать варианты! – воскликнул
– Меня.
– Ещё?
– Помимо меня? – Чельцов напряг лоб. – Ну календарики собирать.
– Ещё?
– Ну я не знаю… Пятёрки получать по русскому. Пуделя своего гадского. Двух бабушек. Сухое молоко.
Чельцов выдохся и сел на кровать.
– Всё это не годится, Лёх, – строго сказал я. – Мы ни фига не разбираемся в календариках, пятёрок ей никак не обеспечим, а пуделю я подарки дарить отказываюсь. Сухое молоко мы уже проходили, больше не хочется. Стихов ты писать не умеешь, а рифмы к слову «Мышкина» на свете не существует. Мы зашли в тупик.
Чельцов ещё некоторое время пытался выдавать вымученные идеи подарка навроде точилки для карандашей с фонариком, которую он видел в кооперативном магазине, но потом согласился, что мы в тупике. Поэтому к решению вопроса мы припахали мою сестру Алёнку. Ей через несколько дней исполнялось восемнадцать лет (день её рождения, как и у Чельцова, приходится на 9 марта), и в наших глазах она представляла собой многовековой опыт взаимодействия с парнями. Алёнка поддерживала активную сеть сложных, многоуровневых романтических взаимоотношений с однокурсниками, их друзьями, приятелями с дачи и их дальними родственниками, так что могла много чего порассказать. Мы с ней проживали вместе в одной комнате, и каждый вечер мне приходилось засыпать под её бесконечные телефонные беседы с какими-то новыми поклонниками, где царили фразы типа «Ну нет, я пока не готова к серьёзным отношениям» и так далее. Уж в подарках Алёнка разбиралась неплохо.
– Цветы, – сказала она, откладывая в сторону чёрную тушь для ресниц. – Никому не сдались никакие календарики. Если не знаете, что подарить, дарите цветы.
– Так они засохнут через день, – разочарованно сказал Чельцов. – Какой в них толк? Только деньги зря выбрасывать.
– Вы молодо-зелено, ничего не понимаете, – поучительно сказала Алёнка. – Все девчонки любят цветы! Но помимо цветов, надо, конечно, и что-то содержательное подарить. Лучше всего украшения или духи. Есть у неё духи?
Мы переглянулись. Никто из нас не мог представить себе Мышкину, брызгающую на себя духами. И потом, уж на духи-то у Чельцова денег точно не хватило бы. Буквально вчера он угробил рубль восемьдесят на две жевачки Turbo (запредельные, на мой взгляд, деньги за такую ерунду) и теперь был близок к банкротству.
С украшениями тоже было сложно. Всем было известно, что в школе украшения не приветствуются. Конечно, порядки в то время были уже не такие строгие, как лет за пять до этого, до перестройки, но всё равно классная руководительница могла по любому поводу начать тыкать какой-нибудь девчонке в нос дневник, где печально известный шестой пункт «Правил поведения в школе» гласил:
В качестве украшений могла иметься в виду и косметика, за которую кого-нибудь из старшеклассниц могли запросто выставить из класса. Послабления делались разве что в день общешкольного фотографирования, когда девчонки могли позволить себе помаду или модные тогда румяна на щёки, но в обычные дни такие вольности были рискованными. Даже серёжки в ушах и то могли стать поводом для репрессий со стороны некоторых консервативных учителей. Так что от украшений в качестве подарка мы тоже решили воздержаться.
– Ну тогда подарите ей «софиста-твист», – сказала Алёнка. – Каждой уважающей себя девушке нужен «софиста-твист».
Как она нам с трудом растолковала, «софиста-твистом» называлась мудрёная заколка, входившая в моду среди женского населения советских городов и позволявшая делать с длинными волосами, как сообщила сестра, «практически всё, что угодно». Мы не совсем понимали, что именно Мышкина будет делать со своими длинными волосами, но раз это было модно, ей такой подарок должен был понравиться. Слава богу, у Шныряевой волосы были короткие, так что завидовать она не будет, и мне удастся избежать занудных бесед на тему «у Мышкиной есть, а у меня нет».
За подарком мы, разумеется, направились сперва в магазин «1000 мелочей», так как, по нашему убеждению, «софиста-твист» совершенно точно относился именно к мелочам. Там его не оказалось: продавщица слышала про такую штуковину, но посоветовала искать её в более крупных магазинах. Однако в универмаге «Перовский», крупнее которого магазинов в мире для нас не существовало, мы тоже не достигли успеха: да, про «софиста-твист» они знают, у них он недавно был, но всё распродано, его быстро разбирают.
Ныне иноагент.
Но никогда не теряйте надежды. Мы нашли его в одном из киосков «Союзпечать», где тогда стали продавать всякую всячину, к печати не имевшую никакого отношения, вроде моего знаменитого перочинного ножа. Стоил «софиста-твист» дороговато, и мне пришлось добавить Чельцову примерно половину стоимости, но он объяснил мне, что раз это я втравил его во всю эту историю с Мышкиной, то мне и расплачиваться. Взамен я заставил его пообещать, что всё мороженое и хрустящая картошка до конца четверти – за его счёт.
«Софиста-твист» оказался клёвой штукой. Длинная узкая полоска бархатной ткани с прорезью по центру, по периметру прорези вшита гибкая проволока. Как нам объяснила продавщица, если в отверстие просунуть длинные волосы, а потом закрутить проволоку, можно делать сложные причёски различных видов. Она показала нам на себе, как это делается, и мы остались в восторге: стало ясно, что Мышкину ждёт фурор в нашем 6-м «А», да и вся наша параллель наверняка умрёт от изумления. Алёнке, как всегда, удалось попасть в самую точку.
По дороге на Птичий рынок, располагавшийся неподалёку от метро «Площадь Ильича», мы интенсивно экспериментировали с новым приобретением. Чельцов надевал его на руку, на ухо и на нос, потом придумал закручивать в него два фломастера и рисовать обоими одновременно странные узоры, так что изрисовал всю последнюю страницу моей тетрадки по английскому. В конце концов, уже на подъезде к «Площади Ильича», ему пришла в голову безумная идея закрутить в «софиста-твист» карандаш и ластик, чтобы одновременно рисовать и стирать нарисованное. При попытке выполнить этот трюк проволока внутри заколки с сухим щелчком лопнула, и он остался сидеть в вагоне метро с удивлённым выражением лица и сломанным подарком своей любимой девушке в руках.
– Доигрался? – спросил я стальным голосом моей мамы.
– Сломалась… – пролепетал Чельцов.
– Само по себе ничего не ломается, – я всегда мечтал сам отчеканить эту фразу, которую так часто слышал всё своё детство.
– И что делать? Завтра уже дарить!..
Наш план явно давал трещину. Денег на покупку новой заколки не было. Предложение «подарить как есть, может, не заметит» было обоими нами отвергнуто. Заметит! Ещё одной идеей было купить нормальную человеческую заколку для волос и каким-то образом напялить на неё «софиста-твист», но мы поняли, что ничего красивого таким образом получить не сможем и только напугаем Мышкину.
Уже когда мы ехали назад, рассматривая купленных на Птичьем рынке трёх рыбок гуппи и одного меченосца в банке с водой, спасительная идея пришла в голову Чельцову:
– Нам нужна проволока! Мы вытащим сломанную и вставим туда новую.
Мы вытащили. Для этого пришлось немного разорвать «софиста-твист», но я сказал, что мама сможет зашить его так, что фиг отличишь. Проволока оказалась тёмного цвета, очень тонкая, но при этом абсолютно гибкая и не ломкая – пожалуй, только Чельцов мог её сломать столь непринуждённо.
– Ну и где мы возьмём похожую проволоку?
– Не обязательно похожую. Её же не видно будет. Любую можно, главное, чтобы не ломалась.
– Откуда брать-то её? Разве что на помойке поискать, – предложил я.
Дарить любимой девушке вещь, запчасти которой позаимствованы на помойке, было не очень-то комильфо, но Чельцов признал, что другого выхода нет. Мы немного побродили вместе с рыбками вокруг мусорных контейнеров у него во дворе, даже заглянули внутрь, но никакой проволоки не обнаружили.
– Ни один дурак хорошую проволоку не выбросит, – с уверенностью заявил Чельцов. – Это противоречит здравому смыслу.
У меня возникла мысль.
– В школе раздевалки в спортзале запирают на алюминиевую проволоку, помнишь? Надо прокрасться туда и стырить её.
Чельцов ответил, что алюминиевая не подойдёт: она быстро ломается, Мышкина не успеет сделать ни одной причёски. Либо хуже того: сделает причёску, придёт на дискотеку, а там проволока хлоп – и вся причёска превратится в кошмар. Я и сам это понимал. Но мы оба сходились на том, что проволоку придётся где-то выкрадывать.
– Гараж! – просиял я. – Надо проникнуть в гаражи!
Я указал на длинную кирпичную стену гаражного кооператива в соседнем дворе. Мы периодически бывали там в минуты, а точнее, часы свободного времени. По забору можно было легко забраться на крышу ближайшего гаража, после чего мы либо сидели там и строили себе эскимосский дом
– Если мы прорвёмся в ремонтный гараж, там точно можно будет найти проволоку! Там много всякого инструмента и прочего хлама.
Он поглядел на гаражи.
– Хорошая идея. Даже странно, что ты это придумал.
– Приходится работать мозгами, когда лучший друг скудоумный.
Мы прошли к гаражам привычной тропинкой, поставили банку с рыбками в глубину куста, чтобы местная малышня не нашла её, легко залезли на решётчатый бетонный забор и оттуда аккуратно перебрались на крышу ближайшего гаража. Ремонтный бокс был открыт – следовательно, сторож сидел (а скорее всего, спал) на боевом посту.
– Сторожа я беру на себя, – сказал я с интонацией профессионального бандита. – Тебе останется найти проволоку, пока он будет за мной гоняться.
Чельцов засопел, но согласился. Он только очень настойчиво попросил, чтобы я гонял хранителя проволоки подольше, потому что остаться один на один с усатым сторожем в ремонтном гараже, как следовало из лёхиных слов, не было мечтой его жизни.
Однако в тот день сторож, похоже, спал крепче обычного и проснулся, только когда я принялся изо всех сил топать по крыше его гаража. Тогда он выбрался наружу и начал, по своему обыкновению, орать, используя сверх всякой меры странное словечко «буде», которое всегда смешило нас больше всего:
– Ты что делаешь, мерзавец! Вот я тебе буде врежу! Я тебя буде поймаю, то ментам сдам! Буде тебя ухвачу, в детскую комнату милиции пойдёшь!
– Сперва буде поймайте, – мирно предложил я, перепрыгивая на соседний гараж. – А то вы всё только разглагольствуете.
Сторож метнулся обратно к себе и немедленно выскочил оттуда с длинной жердью, при помощи которой обычно сгонял мальчишек с крыш. Я преспокойно разгуливал неподалёку от него, постепенно передвигаясь с одного гаража на другой, чтобы увести сторожа от его штаб-квартиры. Чельцов, лежавший без движения на крыше ремонтного, поднял голову, но я махнул ему рукой: рано.
Борьба со сторожем и его палкой продолжалась довольно долго. Вообще-то я бы легко мог ухватить его жердь и выкинуть её к чёрту, но задача была удерживать его подольше, чтобы у Чельцова было время пробраться в ремонтный гараж и отыскать там медную проволоку, которой он якобы видел там когда-то целый моток. Поэтому в течение минут двадцати мы со сторожем веселили друг друга без какого-то эффекта: я кричал, что ему нужно научиться бросать невод, как в сказке о рыбаке и рыбке, а он орал, что я «хамло интеллигентное» и что сейчас придёт какой-то Михалыч и меня буде отловит, после чего буде выдерет и буде сдаст милиции.
И вдруг, когда я уже планировал лишить сторожа его бесполезного оружия, я услышал откуда-то сбоку грохот мощных шагов по жести. Я оглянулся и обмер: на меня со стороны ворот бежал по крышам гаражей неизвестный мне грузный мужик. Он бежал, широко улыбаясь и столь же широко раскинув руки.
– Михалыч! – завопил сторож снизу, отбрасывая палку в сторону. – Держи его!
– Полундра, Лёха! – примерно тем же голосом заорал теперь уже я и помчался к ремонтному гаражу, мечтая только о том, чтобы под Михалычем провалилась грохочущая железная крыша.
Из ремонтного выбежал растерянный Лёха. Обе его руки были заняты какими-то железками.
– Чельцов, беги! Их двое! – героически кричал
И Чельцов побежал, громко звякая при каждом шаге, поскольку не только руки его, но и карманы были заполнены награбленным добром.
Мне удалось спрыгнуть на забор и с него на землю буквально в двух метрах от широких объятий Михалыча.
– Уйдёт буде! – услышал я весёлый крик сторожа и, волоча ушибленную при падении ногу, действительно буде ушёл.
Мы бежали почти до самого чельцовского дома, и ни одна школьная стометровка не давала такого рекорда, какой выжали мы в тот день. Только забежав в подъезд, мы смогли перевести дух.
– Кто такой этот… второй? – еле-еле выговорил Чельцов, задыхаясь от самого быстрого бега в своей жизни.
– Ми… Михалыч какой-то, – ответил я. – Друг нашего сторожа. Не знаю, откуда взялся… Жуткий тип! Ты это… проволоку буде нашёл?
– Нашёл я твою проволоку! Вон, смотри! – Чельцов опустился на колени и принялся вытаскивать из всех карманов свою добычу.
Мы сидели на корточках и смотрели на груду железа, которую он вывалил передо мной. Здесь было много чудесных вещей. Саморезы, напильник, ржавый гаечный ключ, точильный камень, несколько металлических скоб. Среди всего этого хлама красовался небольшой моток прочной медной проволоки.
Некоторое время в подъезде слышалось только наше тяжёлое дыхание.
– Слушай, Чельцов, а зачем тебе всё остальное-то понадобилось?? Точильный камень Мышкиной не подаришь. Зачем?
Он посмотрел на меня своими светло-голубыми глазами с каким-то безумным выражением, которое мне было отлично знакомо. Каждый раз, когда он вот так смотрел на меня, мы оба понимали: наша жизнь существует ради приключений, и мы никогда не сможем ответить на вопрос «Зачем?». Мы его себе не ставили. Мы просто жили последние годы своего детства на всю катушку, пили свою свободную, наполненную неожиданностями жизнь по глотку, смакуя и получая удовольствие от каждого дня. Вот сейчас мы сидели на корточках в полутёмном подъезде хрущёвской пятиэтажки, испытывая счастье от того, что ушли от погони, а между нами на плиточном полу лежала груда шурупов, гаек и искорёженных инструментов – и, хотя мы не представляли, что с ними делать, мы точно знали, что что-нибудь интересное обязательно придумаем.
Знали мы и то, что скоро наши безудержные проделки закончатся. Начнутся взрослые игры: экзамены, аттестат, необходимость выбора профессии и подготовка к поступлению в институт, половое созревание и неизбежные проблемы с девушками, родителями и деньгами. На всё это наложится распад страны и начало новой эпохи, о которой мы ещё даже не подозревали. А пока нам было интересно всё, что мы видели вокруг, – в том числе и саморезы с точильным камнем.
– Санаев, атас! – вдруг вскочил Чельцов. – Мы забыли там рыбок!..
На следующий день в школе обе наши девушки получили свои самые вожделенные подарки. Шныряева была страшно рада рыбкам, которых нам пришлось забирать из куста уже вечером, дождавшись полной темноты из опасения быть пойманными Михалычем. Рыбки выжили на холоде, хотя и стали сильно более флегматичными, чем когда мы приобретали их. А Мышкиной достался «софиста-твист» – немного истерзанный, но аккуратно зашитый моей мамой. Вскоре на очередном свидании она призналась Чельцову, что новая заколка держит волосы намертво в любом положении, так что все подружки только удивляются и завидуют. Ничего удивительного: на свете не было больше ни одного «софиста-твиста» с такой толстой и крепкой медной проволокой внутри.
Отгуляв 8 Марта, которое как я, так и Чельцов провели в жёсткой блокаде со стороны мам, сестёр и бабушек, в шуршании праздничных открыток и обёрток от мимозы, в этих ужасных «Ну Лёша, скажи тост, чего ты желаешь своей маме?», мы вновь вернулись в школу. 9 марта, как я уже упоминал, у Чельцова день рождения, и в этот день в школе он собирал ответную дань с девочек, которые имели честь получить от него подарки всего лишь два дня назад.
Перед уроками я поставил рубль пятьдесят (больше не было), что Мышкина подарит Лёхе новый электрокалькулятор (прежний он расколотил на днях). Чельцов возражал, что на калькулятор у Мышкиной денег не хватит ещё многие годы, поэтому подарком, скорее всего, будут какие-нибудь варежки из собачьей шерсти, связанные её бабушками. Его ставка тоже составила полтора рубля, которых у него, правда, не оказалось.
Но на этот раз Мышкина выступила оригинальнее, чем мы думали. Мы проиграли оба: Чельцов неожиданно для себя получил небольшую коробку, завязанную красным бантом, а в коробке лежали десять воздушных шариков самых разных цветов.
Это был нестандартный, нетривиальный подарок, так что некоторое время мы даже немного опешили и не понимали, что с ним делать. Просто прийти домой, надуть их и смотреть, как они постепенно сдуваются, было бы совершенно неинтересно – этот вариант мы отвергли с порога. Чельцов предложил привязать их к люстре и расстрелять из духового ружья, которое мои родители прятали от меня за шкафом в своей спальне. Но я сказал, что, услышав звуки разрывов, соседи непременно решат, что в нашей квартире происходит ожесточённая перестрелка, устроят скандал и вызовут милицию, после чего ружья мне вообще не видать как своих ушей.
Мы не смогли придумать ничего более путного, поэтому решили зайти по дороге из школы домой к Раковецкому и показать шарики ему.
Вообще-то мы к нему ходили редко, хотя его дом находился совсем рядом с моим. Всё дело было в том, что Раковецкий проживал со своим дедушкой, который обладал взрывным темпераментом, и, хотя он ни разу ничего плохого нам не сделал, мы его страшно боялись. Как-то зимой мы страшно продрогли и заявились к Раковецкому погреться, но, пока шли, вспомнили о дедушке, и у самой двери квартиры меня обуял необъяснимый ужас. Когда Чельцов позвонил в дверь, я со всех ног рванул обратно к лифту. Дверь ожидаемо открыл дедушка Раковецкого. Чельцов, внезапно обнаружив себя в одиночестве один на один с чудовищем, залепетал:
– Мы тут… мимо проходили… Холодно… Санаев сказал, что…
– Где Санаев? – рявкнул дед Раковецкого, и я отчаянно замолотил обеими руками по кнопке вызова лифта. Чельцов рванул следом за мной. Оказавшись внизу, мы оба хохотали до слёз, но от страха перед зловещим дедушкой так и не избавились.
Однако на этот раз нам сопутствовала удача: дедушки дома не оказалось, Раковецкий был один. Он внимательно рассмотрел наши воздушные шарики и сказал одно:
– Бомбочки.
Точно! Как же мы раньше не догадались! Всем известно, что наилучшим способом применения воздушных шариков является изготовление бомбочек. Для этого шарик наполняют водой, завязывают и кидают со всей силы из окна. Для этой увлекательной игры вам пригодится балкон – с него гораздо удобнее кидается, – а внизу очень желателен асфальт, потому что от столкновения с ним шарик взрывается значительно более зрелищно. А вот кусты-деревья вам только помешают, потому что столкновение бомбочки с ветками производит жалкое впечатление.
Все эти правила игры мы знали хорошо, и, на счастье, в квартире Раковецких имелся балкон, а под ним – ровная асфальтовая дорожка, привлекавшая нас не только своим новеньким покрытием, но и редкими прохожими. Ведь (как тоже известно всем) наилучший эффект бомбочка производит, падая непосредственно перед проходящим внизу человеком. Человек этот идёт себе куда-нибудь в магазин, домой или в ЖЭК, ему тоскливо и скучно, ничего интересного у него в жизни не происходит. И вдруг перед ним на землю с грохотом обрушивается яркий, туго наполненный водой воздушный шарик, обдавая его тучей брызг. Конечно же, у него резко улучшается настроение, он начинает вновь чувствовать интерес к жизни, а повседневный поход в магазин превращается в удивительное приключение, которое он будет вспоминать ещё минимум неделю.
Не все, правда, понимают это сразу. Некоторые люди вместо того, чтобы улыбнуться (ну не каждый же день тебе запросто дарят воздушный шарик!), поднимают голову и начинают осыпать нас проклятиями, грозить милицией и кричать, что непременно найдут нас и надерут нам уши. Нас с детства удивляло такое отношение к сюрпризам, поэтому из наших собственных квартир мы на всякий случай избегали играть в эту игру. Квартира Раковецкого, находившаяся на десятом этаже, представляла в этом смысле идеальную базу для бомбометания.
Мы не ждали ни секунды. Распотрошив коробку с мышкинским подарком, мы метнулись в ванную, где принялись за изготовление разноцветных снарядов. Каждому досталось по три шарика, которые мы бережно наполняли водой примерно на пол-литра, чтобы было удобно кидать и чтобы они не лопнули по дороге к балкону (такие случаи бывали, и не всегда они оставляли родителей равнодушными). Десятый шар мы решили обозвать «водородной бомбой» – каждому советскому школьнику было известно, что это самое смертоносное оружие в мире, и мы все гордились, что оно изобретено у нас в СССР, потому что, если скинуть водородную бомбу на Америку, от неё вообще ничего не останется. Мы залили в последний шарик не меньше литра воды и, завязав, бережно отнесли на балкон, чтобы скинуть нашу водородную бомбу в самую последнюю очередь.
Для начала Чельцов весьма метко запустил бомбочку прямо перед тремя первоклашками, бесцельно пробегавшими мимо. Они, разумеется, немедленно забыли, куда бежали, и принялись в восторге кидаться в нас снежками из тающего, почерневшего сугроба. Я сбросил этой малышне ещё одну бомбу, и они радостно побежали дальше.
Раковецкому досталась мама с коляской, которая, увидев перед собой взрыв жёлтого шарика, немедленно развернулась и столь же флегматично побрела назад из зоны бомбометания, даже не поглядев наверх. Ребёнок в её коляске тоже не выразил никакого интереса к нашим снарядам. Ну да ничего, лет через десять войдёт во вкус.
Сразу несколько бомб досталось рыжему коту, который ловко сумел избежать попаданий и мгновенно дёрнул в кусты, закалённый многолетним опытом.
Больше всего не повезло Чельцову. Он очень удачно попал лиловым шариком в метре от старушки, которая медленно передвигалась по двору, но она то ли слабо видела, то ли слабо слышала, то ли всё вместе – по крайней мере, реакция её была нулевой. Чельцов предположил, что она пережила Великую Отечественную, поэтому разрывы бомб у самых ног ей не в новинку. Пока мы спорили о том, стоит ли проверить эту гипотезу ещё одним залпом, Раковецкий обратил наше внимание, что к дому неторопливыми шагами приближается солидный мужчина в шляпе и чёрном пальто. Он шёл прямо, размеренно, в стабильном темпе прямо по центру асфальтовой дорожки, представляя собой идеальную мишень. Это явно был человек основательный, с крепкими нервами, умеющий ценить яркие сюрпризы, которые подбрасывает ему жизнь (точнее, в данном случае мы трое).
– Вон тот в шляпе ща огребёт, – уверенно сказал Раковецкий и поднял «водородную бомбу».
Мы слегка пригнулись за балконный парапет, чтобы в случае чего спрятаться от взоров основательного человека. Прошло несколько томительных секунд, после чего Раковецкий со страшным возгласом «кия!» запустил бомбу вниз.
В тот день мужчина в шляпе мог бы испытать на себе всю мощь нашего главного калибра и лишиться шляпы, но их обоих спас именно вопль Раковецкого. Услышав это страшное «кия!», он резко остановился, поднял голову и с большим интересом прицельно воззрился на наш балкон и на нас, так что последнее движение Раковецкого точно не укрылось от его взгляда. Спустя ещё две секунды «водородная бомба» взорвалась на асфальте прямо у него под ногами, обдав ему все брюки и пальто холодной водой.
Мы ожидали, что Раковецкий будет бурно радоваться своей удаче, может быть, даже скакать от счастья на одной ноге. Но он почему-то не делал этого. Он стоял не прячась, молча, столь же пристально смотря вниз на мужчину, как и мужчина – на него.
– Э… Это же мой дедушка, – сказал он очень грустно и отчётливо, а дедушка, наверно, в этот момент внизу сказал себе таким же тоном: «Это же мой внук Раковецкий».
Хорошо, что я не слышал и не видел продолжения. С быстротой молнии мы с Чельцовым, не сговариваясь, бросились с балкона в комнату, из комнаты – в прихожую, где, едва закинув ноги в ботинки, похватали куртки и выбежали из квартиры. На лестничной клетке мы услышали, как лифт начал своё движение вверх. Мы мчались вниз по лестнице, будто мокрый дедушка преследовал нас по пятам, и остановились, только добежав до моего дома, находившегося в соседнем дворе.
Все мы с третьего класса состояли во Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина. Когда нас туда принимали, мы очень гордились собой и своим новым общественным статусом: вчера ты был ещё октябрёнком, малышнёй в общем-то, а тут ты пионер, взрослый человек, да и галстук на тебе красивый. В день, когда нас торжественно приняли в пионеры в главном музее страны – Музее Ленина на площади Революции, – я возвращался домой из школы на автобусе и увидел там свою бывшую одногруппницу из детского сада Иру Санарову, в которую был влюблён несколько лет подряд. Она ехала вместе с бабушкой, поэтому подойти к ней я не решился, зато я расстегнул куртку, чтобы они обе увидели мой пионерский галстук, только сегодня повязанный на шею, и чтобы Сатарова поняла, каким большим человеком стал её бывший.
Всякие ритуалы при приёме в пионеры – типа «пионерской тетради», отдания чести «будь готов – всегда готов», разучивания гимна и клятвы («Я, Алексей Санаев, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…»), казались нам бессмысленными, но и не сильно обременяли. В целом нам нравилось быть пионерами, для нас этот статус не был пустым звуком. Хотя бы потому, например, что «честное пионерское» слово имело серьёзный вес и нарушать его считалось совершенно позорным. Когда кто-нибудь из одноклассников утверждал, что видел вчера в Измайловском парке лося, мы недоверчиво спрашивали:
– Дай честное пионерское?
И если он говорил просто «Да честное слово!», мы отвергали его слова как нелепицу и враньё. А если он говорил «Честное пионерское!», значит, точно – был лось.
Вообще сейчас трудно даже сказать, как мы относились к пионерии, к Ленину или к советской власти. Оголтелых фанатиков среди нас точно не было, оппозиционеров тоже. Другой власти мы никогда не знали и не представляли, что она бывает. Скорее всего, большинство из нас никогда даже не задумывались, нужны ли нам все эти церемонии вроде торжественной клятвы пионера, дежурства у бюста Владимира Ильича, пионерского салюта правой рукой, гимнов и значков. К шестому классу мы перестали бережно гладить пионерский галстук, кроме как по праздничным дням, повязывали его как бог на душу положит, он вечно был испачкан синими чернилами, а концы его обкусаны в ходе напряжённых контрольных по математике. Кто-нибудь из учителей в минуты гнева, когда ты стукнул, к примеру, Сидорину линейкой по руке, мог среди прочего сказать:
– …Кроме того, Санаев, во что ты превратил свой галстук?! Ты разве не знаешь стихов: «Как повяжешь галстук – береги его! Он ведь с красным знаменем цвета одного!» Ты же неглупый парень… – и так далее.
Но мы на это не реагировали.
Реагировать приходилось лишь на периодические пионерские собрания, которые должен был проводить совет нашего отряда. Пионерская организация школы была устроена так, что все пионеры считались членами дружины, а каждый класс представлял собой пионерский отряд, из которых эта дружина складывалась. Став пионерами, мы узнали, что каждый отряд должен выбрать свой совет, а у совета должен быть председатель. Наша тогдашняя классная руководительница Зинаида Ивановна, разумеется, сразу же настойчиво предложила избрать председателем совета отряда Арсена Азарского, чья мама возглавляла родительский комитет. Но мы были к этому готовы и Азарского выбирать отказались. С чего это? В стране перестройка, пора бы и выборы организовать по-честному. Зинаида Ивановна, не ожидавшая от третьеклассников такого упорства, пошла на попятную (чего мы, в свою очередь, тоже не ожидали) и разрешила провести настоящие выборы – с бюллетенями и выдвижением кандидатов.
Кандидатов было выдвинуто двое: я и Волкова, и так как голосование было открытым, то все мальчики единогласно проголосовали за меня, а девочки, тоже все разом, отдали свои голоса за Волкову. Учитывая сильный гендерный дисбаланс в нашем классе, шансов у меня не оставалось. Волкова стала председателем совета отряда, а я – её заместителем.
С тех пор нам приходилось периодически проводить заседания совета отряда, чтобы несчастная Волкова могла отчитаться о проделанной работе, просиживая часы на заседании уже совета всей пионерской дружины. И так как для каждого из заседаний нужно было придумывать повестку дня, я нисколько не завидовал участи нашей главной отличницы.
Перед весенними каникулами Волкова побывала на очередном заседании совета дружины и вернулась хмурая и раздражённая.
– Они хотят, чтобы мы провели заседание совета отряда перед каникулами. Ждать не могут, им отчитываться перед районной пионерской организацией, – шепнула она мне на биологии, где мы сидели вместе.
– Ну давай проведём, чего такого, – откликнулся я. – Надо только повестку придумать.
– Так в этом всё и дело! – заскрежетала зубами Волкова, так что даже Василий Сидорович неприязненно посмотрел в нашу сторону. – Что обсуждать-то?
– Волкова, Санаев, тихо! – своим гулким басом пророкотал Василий Сидорович, которому приходилось поминутно одёргивать кого-то, поскольку его объяснения про инфузорию-туфельку никто и не думал слушать.
Волкова нервно дёрнула плечами и шепнула:
– Может, субботник организовать?
– Да ты чего, – возразил я. – Ещё снег не растаял, какой субботник! И потом, он же будет ко дню рождения Ленина, 22 апреля. Может, опять объявить ярмарку выпечки в помощь пострадавшим от землетрясения в Армении?
– Абдулина, сейчас за дверь пойдёшь! – раздался окрик биолога.
– Ага, конечно, – саркастически отреагировала Волкова, не слушая Василия Сидоровича. – Уже три раза проводили эти ярмарки в пользу пострадавших, я уже этой выпечки видеть не могу, и жертвы землетрясения наверняка тоже.
– Да, и я тоже, – согласился я. – Ну тогда…
В этот момент Василий Сидорович неожиданно взревел:
– Кулаков! Прочь из класса!
Мы все дружно оборвали свои увлекательные беседы и обернулись к несчастному двоечнику Кулакову, который понуро встал и поплёлся к двери.
– Кулаков! – осенило нас с Волковой практически одновременно.
Решение было найдено. Мы должны «проработать» Кулакова, вот какой будет наша повестка для заседания совета отряда. «Проработаем» его за его двойки и плохое поведение на биологии, а потом «возьмём на поруки» всем отрядом, отчитаемся этим перед советом дружины и спокойно уйдём на каникулы.
В те годы это была уходящая, но всё ещё нередкая практика. Коллектив должен помогать отдельным своим товарищам, которые испытывают трудности с учёбой, поведением, взаимодействием, у кого конфликты с учителями или даже с друзьями. В сегодняшней школе это будет выглядеть диким, но для нас было совершенно естественно собраться и обсуждать проблемы и ошибки кого-то из наших одноклассников, после чего предлагать ему помощь и поддержку – это и называлось «брать на поруки». Вроде бы объект таких обсуждений мог запросто отказаться и не явиться на заседание, но являлись все. И мы делали это от души. Мы верили в советские идеалы коллективной взаимопомощи, жить которым оставалось уже совсем чуть-чуть.
– Ребята! Минутку! – сразу после звонка на перемену низенькая Лена Волкова запрыгнула на стул. – Завтра после пятого урока состоится пионерское собрание! Мы будем обсуждать успеваемость и поведение нашего друга Кулакова!
Все спокойно покорились судьбе.
– Так там шестым уроком физра стоит! – лениво откликнулся Сафроненко.
– Физкультуру мы отменим! – провозгласила Волкова, вызвав дружное «ура!». Дела пионерской дружины имели абсолютный приоритет перед уроками.
Собрание состоялось в кабинете химии, штаб-квартире нашей классной руководительницы Тамары Михайловны Мензурки. Участия в заседаниях совета отряда она не принимала, по её словам, надеясь на нашу сознательность, и это давало нам возможность вести себя свободно и вообще получать от собраний удовольствие, тем более что большинству присутствующих там и делать ничего не надо было – разве что поднимать руку при голосовании и иногда от скуки галдеть.
Но Волкова принимала всё происходящее вполне серьёзно. Мы с ней вдвоём уселись за учительский стол, после чего я дал ей слово, а она его взяла.
– Товарищи! – сказала она зычным голосом настоящей отличницы, выйдя к доске и захватив в лёгкие побольше воздуха, будто собиралась читать стихотворение Тургенева в прозе. – В обстановке огромного трудового подъёма и творческого энтузиазма весь советский народ выполняет решения исторического XXVII съезда КПСС, правда ведь?
Мы согласились с этим бесспорным утверждением.
– И тем не менее есть ещё отдельные личности, которые тянут нашу страну и наше общество назад. Сегодня на повестке дня у нас один, но непростой вопрос. Это вопрос успеваемости и поведения нашего одноклассника Максима.
Все с удивлением подняли головы. Немногие помнили, что Кулакова зовут Максим. Кулаков и сам поднял голову и оглянулся – удивлённо и несколько затравленно.
– Максим Кулаков, – продолжала Волкова, – хронически нарушает дисциплину на уроках, портит нашему классу всю картину успеваемости. Кто, например, набрал в столовке апельсиновых косточек и стрелял ими в одноклассников на уроке истории при помощи резинки от трусов?
– Почему сразу Кулаков? – возмущённо прервал её «наш одноклассник Максим». – Все кидались! Рудаков кидался, Гогулин, Санаев с Чельцовым. Ты тоже, кстати, Волкова!
– Да, – нехотя согласилась Волкова. – Я вынуждена была кинуть несколько косточек в ответ. Но начал-то ты, Максим! И именно тебя за это в очередной раз выгнали из класса!
Кулаков заныл:
– Мне Сафроненко сказал, что…
– А это совершенно неважно! – воскликнула Волкова тоном Мензурки, и все мы поняли, какую фразу она произнесёт следующей: – А если он тебе скажет из окошка прыгнуть??
Кулаков тоскливо посмотрел на окошко, за которым переливался солнечным светом и воробьиным щебетом весенний день, который он, Кулаков, вынужден был тратить на пионерское собрание. На сакраментальный вопрос всех учителей Советского Союза он ничего не ответил.
– Нет, Максим, так дальше нельзя! Ну ты же неглупый парень! Неужели ты не понимаешь, что позоришь весь наш класс и… ещё это, как его…
– Гордое звание советского пионера, – подсказал я ей шёпотом от нечего делать.
– Совершенно верно, и гордое название советского пионера! – выдохнула Волкова. – Вы только полюбуйтесь, что написал Кулаков в сочинении на тему «Моя комната».
– Что? – с большим интересом спросил Кулаков.
– Вот он пишет: «Справа у стены стоит кровать. За ней идёт шкаф».
Все было засмеялись, но резко подавили смех, потому что смеяться над товарищем, которого прорабатывают на пионерском собрании, некрасиво и не полагается.
– Куда он идёт, Максим? – не унималась Волкова. – Ведь это же шкаф!
Кулаков опустил голову и не отвечал. Когда тебя прорабатывают, лучше вообще хранить молчание – так быстрее всё закончится, это вам подтвердит каждый порядочный советский пионер.
– «Товарищ» он пишет с мягким знаком на конце, а «помощь» – без, ну разве так можно?
Все немного притихли, поскольку примерно две трети класса писали эти слова именно так.
– А «товарищ» надо без мягкого? – беспокойно спросил кто-то громким шёпотом у соседа.
Волкова продолжала вбивать гвозди в крышку гроба общественной репутации Кулакова.
– Теперь математика. И угораздило же тебя, Максим, написать такой ответ в задаче номер 218!
– А какой? – раздались голоса из зала: все были заинтригованы.
– В задаче требовалось установить, сколько пересечений имеют два графика. И вот Кулаков пишет ответ: «Графики пересекаются в одном месте».
Пацаны дружно загоготали, а девочки зашикали на них.
– Так дальше нельзя! Мы должны взять Максима на поруки! – объявила Волкова. – Мы обязаны помочь нашему товарищу.
Девчонки из числа отличниц и хорошисток мгновенно согласились взять на себя обязанности по мучению Кулакова. Кто-то обязался заниматься с ним два раза в неделю русским языком, кто-то математикой, кто-то даже историей. Примерно через пять минут всё свободное время Кулакова было расхватано подвижницами, готовыми ради благородной помощи товарищу (без мягкого знака) приходить к нему домой и делать с ним (а фактически за него) домашнее задание.
– Мальчики тоже должны внести свой вклад! – злорадно выкрикнула Волкова и повернулась ко мне.
– Ну мы не против, – растерянно сказал я. – Только девочки ведь уже все предметы разобрали.
– Информатика! – вдруг выкрикнул Сафроненко, вспомнив, что ему требуется напарник для компьютерной игры-стрелялки Wolfenstein. – Я з-займусь с Кулаковым информатикой! Мы всю п-программу повторим до конца учебного года!
Приунывший было Кулаков мгновенно воспрял и с признательностью поглядел на своего друга. В тот момент, как мне кажется, он был счастлив, что является членом пионерской организации.
Волкова понимающе вздохнула.
Пришли весенние каникулы – самые радостные, наполненные предвкушением лета. Среди тающих сугробов, покрытых чёрным налётом дорожной пыли, расцвела мать-и-мачеха, а дороги во дворах покрылись ручьями, по которым малышня, как и мы когда-то очень давно, гоняла кораблики из пенопласта с бумажными парусами, надетыми на мачту-спичку. Весенние каникулы – самые короткие, но зато за ними следует и самая короткая четверть, и она уже не может ни на один день вытеснить радости от солнечных бликов на лужах и от ощущения предстоящей свободы.
На весенних каникулах мы с родителями ездили к бабушке с дедушкой, где я выпросил у дедушки его старую, но добротную ручную кинокамеру. Управляться с ней было сложно, и я сейчас помню только то, что для съёмки нужно было крутить ручку. Дедушка, любивший запечатлевать цветы и яблони на нашем дачном участке (а также изредка – нас с сестрой), давно уже ничего не снимал и согласился отдать мне это сокровище, хотя и выразил при этом свою стопроцентную уверенность, что камеру я непременно разломаю на мелкие куски, как разломал ранее его шагомер и электрическую железную дорогу производства ГДР.
Я принёс камеру домой, совершенно не понимая, что с ней делать, и, чтобы было легче об этом размышлять, пригласил Чельцова.
По телевидению тогда шёл сериал с завораживающим названием «Визит к Минотавру». Ни я, ни Чельцов его не смотрели и даже толком не знали, о чём там шла речь, но мы чувствовали очень живую аналогию между этим «Визитом к Минотавру» и нашими визитами к Мышкиной, направленными на покорение её сердца. Временами эти походы и правда были столь же яркими, как самый остросюжетный детектив.
Именно поэтому в весенний день, когда делать было нечего (в такие дни всегда изобретаются лучшие проделки), к нам пришла гениальная мысль снять гениальный фильм о том, как мы едем к Мышкиной и какие препятствия подстерегают нас на пути к ней.
Особенностью всех подростковых авантюр является то, что, когда их начинаешь, абсолютно не думаешь о том, что будет дальше. Это придаёт им особую остроту и притягательность. Вот решили мы снять гениальную кинокартину. А дальше что? О чём она будет, кто её герои (кроме нас, разумеется), каков её жанр и чем она закончится? Всего этого мы совершенно себе не представляли.
Поэтому, не раздумывая ни секунды, мы взяли толстую тетрадь по английскому, очень кстати оказавшуюся под рукой, открыли её где-то посередине, и на чистой странице я недрогнувшей рукой вывел название, которое у нас родилось сразу и безошибочно:
Некоторое время после этого мы ели бутерброды с кабачковой икрой, которую я обнаружил у себя в холодильнике, и рассуждали о жанрах кинофильмов. Мы определяли, какой будет наша кинокартина.
Мелодраму мы отмели сразу: это пусть снимают всякие девчонки, а нам нужно крутое кино, кино для настоящих мужиков. Чельцов предложил детектив (в ранней молодости он писал детективные рассказы про Шерлока Холмса), я предпочитал боевик, так что решено было сделать нечто среднее между этими двумя жанрами.
Мы по очереди несколько раз покрутили ручку кинокамеры. Мы абсолютно не представляли себе, как пишутся сценарии хоть боевика, хоть детектива, но нас это столь же абсолютно не смущало. Поэтому написали мы так, как смотрели подпольные переводные американские блокбастеры в районном видеосалоне:
Над этой в общем-то небольшой первой сценой, где фонарь постоянно что-нибудь выхватывает, мы трудились часа два. Во-первых, Чельцов никак не мог понять, что за такой звук издаёт оседающее тело, и мне пришлось несколько раз довольно громко оседать, чтобы продемонстрировать ему этот адский звук. Во-вторых, мы не до конца понимали, где мы найдём тела двух неизвестных, которых должен будет выхватить наш фонарь. Возникла идея в качестве таких тел заснять Раковецкого и Сафроненко, если, конечно, они согласятся сыграть такую не слишком-то привлекательную роль. Раковецкому, решили мы, придётся играть Гуцула, которого мы сделали главным отрицательным героем фильма. Сам Гуцул такую роль сыграть бы не согласился. Если говорить о реквизите, то фонарик у Чельцова имелся, и, чтобы он начал что-нибудь выхватывать, в него нужно было всего лишь вставить батарейки.
Сценарий шёл как по маслу, и даже приход с работы моих родителей с их вечным вопросом «А ты хлеба купил?» не омрачил нашего творческого процесса. Да, нас выгнали в магазин за хлебом, но зато это позволило прервать нытьё Чельцова, которому не нравилось, что его должны называть «старина». Но я объяснил ему, что мы делаем не просто фильм, а остросюжетный боевик с элементами детектива и что там есть свои законы жанра. Они, в частности, заключаются в том, что герои-мужчины называют друг друга «старина», сидят в барах и пьют виски с содовой. Это Чельцова убедило, и уже на следующий день, у него дома, родилась третья сцена нашего масштабного кинопроекта.
Третья сцена давалась нам не без труда, хотя хохотали мы просто до упаду. Приходилось решать сразу несколько сложных организационных вопросов. Во-первых, как заставить дедушку Абдулиной сниматься в кино? Вряд ли он согласится на это добровольно, да и кто осмелится у него спросить? И уж точно он не позволит вырывать у себя палку и выхватывать из своего кармана револьвер (в качестве которого использовался водяной пистолет Чельцова), а в финале ещё и делать себе козью морду – что бы это ни значило.
Во-вторых, мы совершенно не понимали, как выглядит бар и что там вообще обычно происходит. Советские дети не ходили по барам и знали только столовые где-нибудь в школе, в пионерском лагере или в доме отдыха. Но в столовках, как правило, не было никаких атрибутов западной жизни, которую мы пытались изобразить в нашем «Кровавом визите». Потому и официант у нас фигурировал в сценарии одетым почему-то в белый халат, а перемещался по бару непременно с подносом на вытянутой руке. Барная обстановка в нашем сценарии явно была разработана неважно, и мы чувствовали это.
Мы несколько раз отрепетировали «знак головой», который по сценарию я должен был сделать Чельцову, и пошли писать дальше.
– А что за стакан ты собираешься разбить? – обеспокоенно осведомился Чельцов. – У меня точно с папой будут проблемы, если он обнаружит, что пропал стакан.
Я успокоил друга, предложив выкрасть гранёный стакан из школьной столовой, хотя там они такие толстые, что разбить такой стакан будет весьма непросто.
Ещё Чельцова волновало, что при съёмках фильма ему придётся «вплотную» подходить то к абдулинскому дедушке, то к Гуцулу. У него не было никакого желания это делать, сколько я ни объяснял ему, что во всех без исключения американских боевиках самые крутые мужики непременно разговаривают, подойдя друг к другу вплотную, буквально нос к носу. В конце концов мы сочли, что это частности, а главный вопрос – съёмочная группа. Камера-то у нас есть, пусть даже старая и допотопная, а кто всё это сможет качественно снять, если сами мы играем главные роли?
Единственным кандидатом на должность оператора-постановщика оказался Сафроненко. Мы не стали медлить и, захватив камеру, отправились к нему домой.
Сафроненко, как всегда, делал уроки под присмотром своей занудной мамы. Но мы были к этому готовы: ещё в 211-м автобусе мы договорились о том, что скажем.
– Здрасте! – крикнул с порога Чельцов. – А нам тут задали по природоведению снять короткометражный фильм о том, как в городе наступает весна! Нужен Сафроненко!
Сафроненко радостно подтвердил, что это задание по природоведению крайне важное, без него нас всех могут оставить на второй год – самый страшный кошмар любой мамы. Так нам удалось выманить его на улицу. Мы отправились в парк, сели там на лавку и предъявили ему сценарий и кинокамеру.
– К-клёво, – сказал Сафрик. – А почему я?
– Ну а кто ещё, Сафроненко, посуди! – сказал я. – У тебя есть видение, творческий подход, чувство кадра! Ты же неглупый парень! – повторил я на всякий случай вечную мантру всех советских учителей.
Сафрик признался, что ни разу в жизни не держал в руках кинокамеры, и мы, не чувствуя в этих словах никакого подвоха, дали ему подержать её в руках. Он прицелился в объектив и, крутя ручку, стал медленно пятиться назад, где как на грех из-под снега виднелся огромный корень дуба.
– Осторожно! – крикнули мы с Чельцовым в один голос, но было поздно. Споткнувшись, Сафроненко от неожиданности всплеснул руками и, немного для вида покачавшись в воздухе, бухнулся навзничь в снег, а моя древняя кинокамера, в точном соответствии с прогнозами дедушки, со всей мочи долбанулась о корень и разлетелась на множество микроскопических осколков – вместе с нашей мечтой о съёмке блокбастера.
– Ты ничего не понимаешь, Санаев, – сказал мне Чельцов свою обычную фразу, хотя всем было ясно, что ничего не понимает именно он. – Если мы хотим, чтобы Мышкина любила меня по-настоящему, мы должны действовать на её психику.
– Это как? – спросил я, поскольку и правда ничего не понял. – На нервы, что ли?
Когда я начинал скандалить, что не хочу мыть посуду или гулять с Люком, мама всегда мне говорила: «Не действуй мне на нервы!»
– Нет! – загадочно сказал Чельцов, глядя на меня не моргая. – Вот смотри, что я сорвал со столба на остановке, пока ждал 36-го автобуса!
Он вытащил из кармана полинявшее и мятое объявление, написанное от руки на листочке в клетку:
– Суженого нам, конечно, возвращать не надо, – пояснил Чельцов, у которого за время томительного ожидания автобуса сформировался многоступенчатый план. – Но сходить к этой Ивановне стоит.
– Хочешь навести порчу на Яндуганову, чтобы она под ногами не мешалась? – деловито поинтересовался я. – Это дело. Я бы ещё заодно на математичку навёл сглаз. Она мне как раз всегда говорит: «Санаев, опять не выучил три закона равенства треугольников? Уйди с глаз моих!»
– Всё это потом! – нетерпеливо отмахнулся Чельцов. – Мы будем привораживать Мышкину!
О таком инструменте, как колдовство, раньше мы как-то не задумывались, но нам обоим стало ужасно интересно. Что произойдёт с приворожённой Мышкиной? Будет ли она, к примеру, бросаться на шею Чельцову всякий раз, когда он заявляется с утра в школу? Или перестанет громко шипеть на уроках математики, когда Лёха отбирал у неё линейку: «Чельцов, отдал линейку, дурак!» – а, наоборот, скажет: «Лёшенька, забери себе эту линейку, мне для тебя ничего не жалко»? Эксперимент показался нам весьма многообещающим.
Моя чувствительная старшая сестра Алёнка периодически в кого-нибудь влюблялась несчастной любовью и однажды в состоянии любовной депрессии тоже сходила к «бабке», как у нас чаще всего называли кустарных ворожей. Эта бабка, по её словам, наговорила ей всяких банальностей вроде того, что девушку украшает скромность, что мужчина голова, а женщина шея и всё такое прочее. Алёнка страшно разозлилась и, выходя от бабки, пылала раздражением, но именно благодаря этому вдруг почувствовала, что её депрессия куда-то совершенно улетучилась и больше уже не возникала. Мы тоже решили попытать счастья.
Проблема была лишь в том, что у нас, как обычно, денег не было никаких, а ни одна уважающая себя колдунья не станет привораживать Мышкину бесплатно. Тогда я придумал хитроумное решение: мы скажем Любови Ивановне, что к ней хочет записаться моя сестра Алёнка, которая с удовольствием отдаст ей все свои деньги и оплатит комплекс услуг по снятию и наведению порчи и сглаза, но она якобы всё никак не решается прийти и вот направила для начала нас с Чельцовым – расспросить, как всё это делается и чего ей ожидать от сеанса. Таким образом, по моей задумке, мы выудим из Любови Ивановны всю технологию привораживания и сможем сами потом заниматься им на дому за один сеанс.
Так мы и порешили. Я набрал заветный номер и, когда на том конце взяли трубку, состроил самый мощный бас, на который только были способны мои голосовые связки:
– Здравствуйте, а Любовь Ивановну можно?
– Здравствуй, мальчик, – мгновенно отреагировала Любовь Ивановна. – Чего тебе? Я и есть Любовь Ивановна.
Кого мы хотели обмануть? Колдунью?
Любовь Ивановна немного помолчала – слышно было, что она как минимум удивлена, – но согласилась встретиться, сообщила мне свой домашний адрес и попросила приехать послезавтра, потому что завтра у неё «серьёзный клиент».
– Парковая, 17, квартира 224, – высказал я Чельцову, гордясь тем, как ювелирно сумел обманом втереться в доверие к колдунье.
– А где это?
Мы достали карту Москвы и области и принялись искать улицу Парковую, которая обнаружилась в Измайлове. Удивительно, но дома номер 17 на ней не оказалось. Мы порыскали ещё и увидели, что улица с тем же названием имеется также в подмосковных Люберцах. На ней тоже не было 17-го дома, зато был дом 1/17. Видимо, я не до конца расслышал Любовь Ивановну.
– Не так уж далеко! – оптимистично заметил я.
В этот момент Чельцова охватило смутное беспокойство.
– Может, не поедем? – спросил он с надеждой, изучая карту Люберец. – Неизвестно, что она там с нами сделает, в этих Люберцах…
– Ерунда, Чельцов, – сказал
– Ну и что, – ныл он. – Вдруг она почует обман и проклянёт нас с тобой в тринадцатом колене? Как потом жить? А впереди итоговые контрольные!
Я настаивал: сказал, что Чельцов всю жизнь будет жалеть, что не познакомился с настоящей колдуньей, а ещё и о том, что Мышкина так и не влюбится в него, хотя у него был прекрасный шанс с помощью приворота привернуть её к себе навеки. И ведь подумай, говорил я: если мы её привернём, она совершенно точно даст тебе списать любую итоговую контрошу! Так что тут с какой стороны ни взгляни, везде огромная выгода. Это моего друга убедило, и он согласился послезавтра отправиться в Люберцы.
В 1980-е индустрия оккультных услуг в нашей стране ещё пребывала в зачаточном состоянии и не могла даже помыслить о том расцвете, который ждёт её в 1990-е годы. Однако в газетах и по телевидению уже гремел тогда Аллан Чумак – весьма интеллигентный на вид мужчина в очках, который с экрана молча, одними лишь забавными движениями рук, «заряжал воду» телезрителей, делая её целебной. Очень скоро миллионы советских женщин уже ставили возле телеэкрана банки с водой, а потом пили её и заряжались здоровьем. Распад советской системы привёл к резкой утрате веры в её идеалы, а новых тогда не предлагал никто, так что люди начали заполнять образовавшуюся пустоту верой в колдовство, заряженную воду и другие самые странные предрассудки.
Вслед за Чумаком на советский, а потом и российский телеэкран придёт Анатолий Кашпировский, приводивший громадные залы в экстатическое состояние своим гипнозом. Кто-то вступит в секту очередного американского проповедника, которых в Москве окажется больше, чем в Америке, а кто-то – в общество «родноверов», изобретавших новую славянскую религию с самыми странными на вид божествами. И уж точно расцветут буйным цветом маги, колдуны, предсказатели и экстрасенсы, готовые за довольно небольшие деньги рассказать вам всё ваше будущее, а ещё лучше – создать его своими руками при помощи ароматной свечи, хрустального шара или диковатых амулетов.
Впрочем, к нашему великому удивлению, в светлой однокомнатной квартире Любови Ивановны не оказалось ни пылающих шаров, ни бурлящих колб с заколдованным зельем.
Мы вообще были счастливы, что добрались до неё. Честно говоря, я не очень отчётливо запомнил адрес, который за две ночи и два учебных дня практически выветрился из моей памяти, а записать его мы, разумеется, не догадались. Мы довольно долго тряслись в троллейбусе до метро «Ждановская», потом оттуда на каком-то автобусе до нужного нам микрорайона, дважды едва не запутались в однотипных хрущёвских пятиэтажках и уже практически отчаялись найти нужный дом. Чельцов сам готов был проклясть колдунью в тринадцатом колене, а я предложил взамен позвонить ей из телефона-автомата, но Лёха, разумеется, забыл бумажку с телефонным номером дома. В итоге мы уже были порядком вымотаны, найдя наконец нужный дом 18 и нужную дверь квартиры 234.
Эту дверь открыла нам молодая женщина в цветастом халате, которая и видом, и голосом не очень походила на образ Любови Ивановны в нашем представлении. Она воззрилась на нас так же удивлённо, как и мы на неё, и только после того, как я объяснил, что звонил ей позавчера по поводу своей старшей сестры, она впустила нас внутрь.
Из вещей, которые мы обнаружили в просторной комнате ворожеи, к колдовским инструментам можно было причислить разве что ворох белых и розовых тканей, лежавших на кровати. На столе стояла швейная машинка – в точности такая, как и на столе моей мамы, которая почти всю одежду нашей семьи шила сама по выкройкам из журнала
– Точно нас тут похоронят, – запаниковал он и ослабшим голосом добавил, что будет держать в кармане пальцы крестиком – он где-то прочитал, что это единственная защита от чёрной магии.
Любовь Ивановна, впрочем, не обманула наших ожиданий. С кухни она вернулась не одна, а в обнимку с голым женским манекеном в натуральную величину, который поставила рядом со столом.
Пока она его тащила, Чельцов принялся яростно шептать мне на ухо:
– Это манекен! Она сейчас будет втыкать в него иглы, чтобы навести на Мышкину порчу! Рванули отсюда!
Я отмахнулся от него, хотя манекен так смотрел на меня своими недвижными голубыми глазами, что мне и самому становилось не по себе.
Тем временем его владелица уселась на видавший виды стул, покрытый мило вышитой подушечкой, и, жестом предложив нам примоститься на край кровати, спросила:
– Ну так что ваша сестра? Когда у неё ожидается событие?
Мы переглянулись.
– Ей чем раньше, тем лучше, – сказал я, стараясь сохранять в голосе уверенность. – Уж очень ей хочется понравиться одному человеку. И она хочет понять, как это сделать наверняка.
– Да, очень, – неожиданно сказал Чельцов.
Мы с колдуньей оба посмотрели на него.
– Понимаю, – сказала Любовь Ивановна. – А какой у неё рост?
К таким вопросам я был не готов. Откуда мне знать рост моей сестры? Наш с ней рост замерял разве что наш дедушка: на даче у нас был дверной косяк, на белой краске которого карандашами отмечался наш ежегодный прирост, начиная ещё с младенчества. Для этой цели мы вставали спиной к косяку, босыми ногами на холодном полу, а дедушка при помощи угольника давил сверху на голову, делая затем новую отметину на стене. Но звонить отсюда дедушке, чтобы он вспомнил текущий Алёнкин рост, не было никакой возможности.
Я сказал, что, вероятно, рост у моей сестры весьма средний. Но ворожея сильно упорствовала: ей был важен именно рост в сантиметрах.
– Больше или меньше, чем у этого манекена? – спросила она.
– Примерно такой же, – сказал я, просто чтобы поддержать разговор.
– Она полная или стройная? – продолжала колдунья, будто от этого зависел способ снятия порчи. – А ноги у неё длинные? Может, у тебя фотография есть?
У Чельцова в глазах был написан настоящий ужас.
– Как это вообще всё у вас делается? – перешёл я в наступление, поскольку не имел никакого понятия о длине ног и рук моей сестры. – Это не опасно?
– Какая тут опасность? – спокойно пожала плечами Любовь Ивановна, которая тоже явно мало что понимала из нашей беседы. – Сначала мне нужно снять с человека все мерки, записать все размеры, так что в любом случае нужно прийти сюда лично.
Мы с Чельцовым переглянулись. Затащить сюда Мышкину лично и заставить её снимать мерки будет делом совершенно невозможным. Бабушки отпускали её гулять исключительно по району, и даже обманом нам вряд ли удалось бы выманить её в Люберцы.
– А потом? – с замиранием в голосе спросил я.
– Потом выбираем материал и начинаем работу, – ответила колдунья и показала нам на кучу белого тряпья за нашей спиной.
– Это… для савана? – вдруг еле слышно спросил Чельцов. – Чтобы потом труп человека в саван заворачивать??
Мне трудно даже описать замешательство, возникшее на лице колдуньи. Казалось, она испугалась нас не меньше, чем мы её.
– Какого ещё савана? Для платья! Вам ведь платье нужно?
– Нет, – поникшим голосом сказал я, начиная подозревать, что всё-таки адрес я запомнил не очень верно. – Мы по поводу сглаза и порчи, Любовь Ивановна…
– Я не Любовь Ивановна, – ещё более испуганно сказала Любовь Ивановна. – Меня зовут Татьяна. И никакой порчи я не делаю, я свадебные платья шью! Вы, что ли, адресом ошиблись, ребята?
Долгий и томительный путь домой мы проделали в гробовом молчании. Нам обоим казалось, что нас как минимум сглазили.
– Так, не забудьте – завтра идём на субботник! Явка обязательна! – провозгласила Мензурка, зайдя в класс на последнем уроке, и у всего класса вытянулись лица.
В принципе, мы ничего не имели против субботника, разве что за исключением необходимости рано вставать в выходной день. Ленинский субботник по традиции всегда проходил в одну из последних суббот апреля, ко дню рождения Владимира Ильича, в солнечный весенний день, когда весь снег, за исключением твёрдой чёрной кучи в тени трансформаторной будки, уже растаял, отцвела мать-и-мачеха, кое-где появлялись первые одуванчики, и во всём городе пахло сырой землёй и свежей травой – прекрасный запах приближения лета!
Да и сам субботник не требовал от нас существенных трудовых усилий. Это в первые послереволюционные годы рабочие во главе с Лениным разгружали какое-нибудь депо на железной дороге (всем нам была известна картина с Лениным, несущим на плече огромное полено, и неизменным успехом на любом субботнике пользовался анекдот о том, как Владимир Ильич спрашивает Дзержинского:
В этом году от директора школы, по совместительству нашей преподавательницы по английскому Татьяны Николаевны поступила важная задача: помимо уборки листьев посадить вдоль школьного забора саженцы молодых тополей. Завуч Ирина Генриховна самолично принесла нам эти саженцы в количестве десяти штук, рассказала давно всем известную историю о том, что каждый человек за свою жизнь должен посадить дерево, после чего саженцы были извлечены из пакетов и аккуратно разложены на земле, а сама Ирина Генриховна отправилась пить чай в кружок педагогов. Предполагалось, что вот сейчас мы уберём все старые листья и начнём посадку тополей, для чего был приготовлен инвентарь: три лопаты и огромная железная лейка.
Мы с Чельцовым довольно быстро потеряли интерес к сбору листьев в мешки. Один мешок мы осилили, но затем Чельцов объявил, что у него есть идея получше. Надо собрать листья в огромную кучу, вот что надо сделать. Он не придумал, что с этой кучей делать дальше, но никто и не спрашивал – все пацаны с энтузиазмом принялись носить нам охапки листьев. Когда куча действительно приобрела характер огромной, Чельцов сказал, что сейчас мы все будем в неё прыгать. Некоторое время мы с большим увлечением и дикими звуками прыгали, но потом Сафроненко нечаянно прыгнул на Кулакова и едва не сломал тому руку, вызвав дикие вопли. После чего, услышав со стороны учительского пикника ленивое: «Ну что, Сафроненко, допрыгался?» – мы решили нашу огромную кучу листьев поджечь. К сожалению, и этой задумке не было суждено реализоваться. Хотя мы сумели выпросить спички у какого-то курившего на скамейке старичка, листья горели плохо, только дымили, выедая нам глаза и пропитывая всю нашу одежду стойким запахом копоти. Тогда спички у нас отобрал физрук Анатолий Семёнович, и мы совсем загрустили. К тому же он сказал, что за попытку поджога школьного двора он бы нас всех с удовольствием выдрал, и эта мысль вывела нас на дискуссию о телесных наказаниях в школе.
– Раньше, до революции, учеников гимназии палкой драли каждый день, – сообщил нам Гогулин то, что мы и без него знали прекрасно.
– Не палкой, а розгами, – возразил Гуцул.
– Розгами пороли, а не драли, – сказал Гогулин с таким видом, будто застал эти мрачные дореволюционные времена.
– А что такое розги вообще? – спросил его Кулаков.
– Ну прутья, – ответил Гогулин. – Ветка такая тонкая.
– Типа вот этой, – подтвердил Чельцов, поднимая с земли небольшую ветку с несколькими молодыми почками. Ветка заканчивалась корешком, который Чельцов тут же оторвал и отшвырнул в сторону. – Такой по спине ударишь – мало не покажется. Можно до крови.
– Ну уж конечно! – сказал Раковецкий, который никогда не принимал ничего на веру. – Такой тонкой до крови невозможно.
– Возможно, – сказал Чельцов.
– Невозможно, – сказал Раковецкий.
– Попробуем? – азартно спросил Чельцов.
Раковецкий задрал рукав рубашки и при общем молчании мужественно подставил голую руку. Чельцов ударил по ней, и мы все с большим любопытством воззрились на руку Раковецкого. Крови не было.
– Вообще не больно, – сказал Раковецкий.
– Ну это я не сильно ударил, могу и сильнее, – обиженно проговорил Чельцов.
– Да дай я! – У Гогулина, который, как я уже упоминал, обладал репутацией самого сильного парня класса (до того момента, как проиграл в армрестлинг Кабановой, конечно), в руке обнаружилось ещё одно молодое деревце, с которого он аккуратно счистил отростки, почки и корень.
Розга свистнула в воздухе, но крови Раковецкого мы снова не увидели – тот только губу закусил от боли.
– Надо несколько штук! Не розга же, а розги! Несколькими больнее будет! – воскликнул Рудаков, и мы, все до единого, принялись искать на земле прутья, рвать их с деревьев и стегать друг друга по рукам. Я набрал целый пучок розог и стеганул Сафроненко по ноге так, что тот взвыл и принялся носиться за мной по всему школьному двору, требуя «ответку». Нам очень хотелось понять, как в дореволюционной гимназии применялись телесные наказания, и боль нас совершенно не страшила. Начался настоящий гвалт, как на собрании какой-нибудь секты самобичевателей, пока вдруг посреди этой вакханалии мы не услышали рёв физрука:
– Да вы что, с ума посходили, а?! Саженцы!
Мы резко остановились и, разгорячённо дыша, уставились на то место, где лежали наши саженцы. Теперь там было только десять штук корешков, разбросанных как попало по земле. В порыве исторического исследования мы сделали розги из саженцев тополя.
– Кто посмел, а? – ревел Анатолий Семёнович. – Чельцов, Санаев, вы??
На шум сбежались остальные учителя.
– Ребятушки, – очень спокойным голосом спросил Пал Андреич, отобрав у меня прутья и изучая их поверх своих очков. – Зачем вы уничтожили деревья? Нам же их сажать. Директор же приказал.
– Мы розги делали… – пролепетал я. – Как до революции…
– Какие ещё розги?! Санаев, ну что ты за человек такой? – начала Тамара Михайловна. – Вроде же неглупый парень!..
Все неглупые парни стояли опустив головы и глупо вертели в руках дореволюционные пыточные орудия. Мы бы нисколько не удивились, если бы нас сейчас и правда стали драть розгами за то, что мы сделали. Чуть поодаль собрались девчонки и добавляли ситуации трагизма. До нас долетали их фразы, в которых не сообщалось ровно ничего нового:
– Дураки совсем, что ли? Санаев – псих ненормальный!
Мы уже совсем было махнули рукой на свою судьбу, как вдруг посреди этого вала обвинений раздался единственный невозмутимый голос.
– Ну всё ясно, – сказала Ирина Генриховна. – Ничего страшного, ребят. Саженцы эти уже не посадить. Мы сейчас все отправимся через дорогу в парк, и каждый из мальчиков выкопает там по молодому побегу какого-нибудь дерева, а потом мы посадим их сюда. Пусть не тополя, но найдём дубы или клёны – тоже хорошо. Санаев, Чельцов, берите лопаты. Мальчики, вперёд.
Нашему рвению на том субботнике не было предела.
– Ну кстати, – сказал Чельцов, когда все пацаны, утомившись, кружком сидели на траве и лопали свои бутерброды с ливерной колбасой, держа их перепачканными землёй пальцами. – Мы просто неправильно пользовались этими розгами. Я читал, что их надо сначала в воде вымачивать.
Когда сегодня я рассказываю своим детям о том, чем наше советское детство отличалось от современного, я всегда называю самую главную особенность тогдашней жизни – стабильность во времени и пространстве. В Советском Союзе (во всяком случае, до того, как он начал стремительно разрушаться) царил какой-то ровный, постоянный, неизменный порядок. В детстве нам казалось, что кругом все живут точно так же, как и мы, – и будут жить так же ещё тысячу лет.
Это не то же самое, что однообразие, – во всяком случае, мы не ощущали нашу жизнь однообразной. Зато мы точно знали, что все живём в одном и очень понятном мире. Приходя домой к другу, ты видел те же игрушки, что и у тебя самого. Вот жираф с навеки погнутой шеей, вот неваляшка, железная машинка «Волга», красный резиновый мяч с зелёной полосой посредине, синяя труба-калейдоскоп (из которой половина стёклышек уже вытащена ради любопытства), вот однотипные оловянные и пластмассовые солдатики, кукла с одним неоткрывающимся глазом. Одинаковые музыкальные проигрыватели с одинаковыми пластинками, на которых мы выросли: «Бременские музыканты», «Маша и Витя против диких гитар», «Старик Хоттабыч» и прочее. Одинаковые книжные шкафы-стенки и одинаковые книги, стоящие в этих стенках. Одежда тоже одинаковая, как и весь школьный инвентарь: портфель, пенал, ручки и карандаши. Когда у кого-то из девочек появлялся заграничный пенал, закрывающийся на магниты, перед её партой неделю толпилась вся женская половина класса, завидуя ей чёрной завистью. Мы смеёмся над фильмом «Ирония судьбы», где вся интрига построена именно на типовом советском материальном мире, но на самом деле в то время нам это казалось совершенно нормальным – удивляли как раз редкие необычные товары или предметы быта.
Время тоже не менялось. Мы знали, как будет выглядеть завтрашний день, да и послезавтрашний тоже. Мы знали, к примеру, чтомы будем есть сегодня на завтрак, завтра на ужин, а в выходные на обед – и через неделю всё то же самое. Что в субботу мы с мамой отправимся в зоопарк или планетарий или же просто с родителями пойдём гулять в парк. В воскресенье моя сестра Алёнка будет дрыхнуть до одиннадцати, а потом отправится в гостиную (у нас она называлась «большой комнатой») смотреть по телевидению «Утреннюю почту» – музыкальную программу, где наравне с Пугачёвой и Антоновым иногда показывали зарубежную эстраду, исполнителей откуда-нибудь из Чехии или ГДР. Сразу после «Утренней почты» начиналась программа «В гостях у сказки», которую мы с сестрой с удовольствием смотрели вместе, потому что после короткого вступления ведущей – тёти Вали – там показывали хорошие детские фильмы. Ну а потом будет воскресный обед с какой-нибудь вкусной едой – например, варёной курицей. Можно будет открыть бутылку пепси-колы или фанты, которая неделями бережно ждала своей очереди в холодильнике. После обеда все займутся своими делами. Мама обложится выкройками и будет шить Алёнке новое летнее платье, а мне шорты из порванных брюк, папа пойдёт за картошкой, потому что маме тяжело её таскать, Алёнка ускачет гулять с каким-нибудь очередным ухажёром или со своей подругой Якуповой, а я сяду писать новую книгу – эта нездоровая страсть, как видите, меня с тех пор так и не оставляет.
Что будет за горизонтом, мы тоже прекрасно знали. Закончится учебный год, нас в последний раз соберут в классе, чтобы раздать дневники с оценками, которые мы тоже прекрасно знали заранее, а потом мы выйдем из здания, в котором страдали и радовались девять месяцев, и, не оглядываясь, направимся навстречу свободе – то есть к киоску мороженого, где продавец-узбек ждал нас с первого и до последнего класса с одними и теми же любимыми марками. Эскимо за 20 копеек, брикет «крем-брюле» за 15, «молочное» в стаканчике за 10, а если покупать домой, то лучше большое, на всех, за 48 копеек. Либо же мы зайдём в близлежащий универсам, где купим себе по стакану сока из огромных стеклянных конусов: яблочный – 12 копеек, сливовый – 14, яблочно-виноградный – 18, их цены такими были и будут всегда. Сок можно заесть пирожком, которых тоже имелось два-три вида, и нас это вполне устраивало.
Летом у каждого школьника было две дороги – дача (у некоторых деревня) и пионерский лагерь. На дачу нас обычно везли на всё лето, на попечение бабушки с дедушкой, и это был совершенно иной, но тоже очень знакомый мир. Своя знакомая одежда, из которой слегка уже вырос, чуть подзабытые игрушки и развлечения, своя старая компания ребят. Если на даче и имелся телевизор, то в нём мало что было видно, да и вообще он обычно не функционировал, поэтому мы проводили всё время на улице, в компании друзей и велосипедов, гоняя по округе, играя в футбол, в прятки в лесу или в «банки» на улицах дачного посёлка (за что нас обычно проклинали соседи). Телефона на даче ведь тоже не было, и, чтобы позвонить родителям, нужно было ехать куда-нибудь за тридевять земель на велосипеде, а то и на электричке в соседний подмосковный городок. Но родители сами приезжали к нам по выходным, и не только потому, что жаждали нас навестить, но прежде всего потому, что на даче не было нормальных продуктовых магазинов (у нас, например, было только скудное сельпо, которое мой дедушка называл «потребиловкой»), так что мама с папой прибывали с огромными сумками снеди на всю неделю. В такие дни мы вместе с родителями отправлялись за грибами, а потом на пруд, где обычно проводили солнечные дни с друзьями, бултыхаясь в совершенно мутной, зелёно-коричневой воде, и было нам прекрасно.
Дачные друзья сильно отличались от друзей школьных, это тоже был особый мир взаимоотношений. Так как мы проводили вместе гораздо больше времени, чем с друзьями в Москве, мы и знали друг друга значительно лучше. Здесь не было разговоров про оценки, прогулы, учителей, компьютерные игры. В этом мире вообще не было Москвы, школы и компьютеров. К тому же дачные компании обычно весьма разнообразны по возрасту, так что в составе одной футбольной команды состояли лица от 7 и до 16 лет, и вместе нам было весьма комфортно. Мы не скучали никогда, потому что, даже если в футбол и в «банки» уже наигрались, мы отправлялись в лес строить шалаш (который обычно так и не бывал достроен за всё лето), в ближайшую воинскую часть за мороженым (через шлагбаум могли не пропустить, но мы знали дыру в заборе) или просто гоняли без рук на велосипедах, вдрызг разбивая коленки и ладони. Эти занятия были всегда одними и теми же, но никогда нам не надоедали.
Дачные участки тоже были одинаковыми по всей стране. Одинаков был их размер – шесть или восемь соток. Одинаковыми были заборы и калитки, внешний вид домиков и ландшафт участка, включавший неизменные грядки с клубникой, редиской и морковкой, парники для огурцов и кабачков, а также яблони и сливы, под которые подсеивали петрушку с укропом, чтобы место не пропадало. На нашем участке имелись также качели и детский игровой домик со столиком и скамейками. Он был рассчитан на четверых детей, поэтому во время коротких летних дождей нас набивалось туда человек десять, что тоже не вызывало никаких трудностей. Пережидая дождь, мы играли там в дурака или в «веришь – не веришь», и нам в те моменты хотелось только одного: чтобы дача и лето никогда не кончались.
Именно поэтому я сильно воодушевился, когда в один из последних апрельских дней мне позвонил Чельцов и сказал:
– Мышкину на майские праздники увозят на дачу. Она приглашает нас туда в гости. Давай?
Меня не нужно было упрашивать. Мы с Чельцовым одинаково относились к приключениям: они были нашим воздухом, без них мы не представляли себе жизни. И кроме того, чем-то надо было заполнить пространство между 1 и 9 Мая.
1 Мая – настоящий весенний праздник. С утра весь день из уличных громкоговорителей будут крутить «Утро красит нежным светом», везде будут развешаны красные шары, а папа отправится на Красную площадь на демонстрацию. Ну а на 9 Мая все едут в центр города смотреть военную технику, выходящую с парада, и увидеть, как на площадях под гармошку танцуют ветераны, в наших глазах выглядевшие чудо-богатырями из другого, давно ушедшего мира гигантов.
Ну а между 1 и 9 Мая все вроде бы работают и учатся, но как-то вяло, потому что праздник – он ведь в душе и от календаря не зависит. Поэтому многие из нас, чьи бабушки и дедушки уже успели переехать на дачу, отправлялись вслед за ними. Именно это и сделала Мышкина, так что мы твёрдо решили навестить её на природе.
К тому же весна делала своё дело: Мышкина, как нам казалось, была на грани влюблённости в моего друга. Она пока ещё не признавалась ему в своих чувствах открыто, но Яндуганова за две жвачки и ватрушку с творогом раскрыла нам, как в задушевных и тайных разговорах с ней Мышкина уже говорила ей, что томительно ждёт каждой встречи с Чельцовым.
Вот и дождётся, решили мы. Раз уж она опрометчиво снабдила нас адресом своей дачи, мы нанесём ей визит в наших лучших традициях.
Дача Лёхиной возлюбленной находилась километров за семьдесят от Москвы по юго-восточному направлению. На этот раз Чельцов сам хранил бумажку с тщательно записанным адресом, разрешая мне смотреть её «только из рук». Он никак не мог простить мне фиаско с адресом колдуньи Любови Ивановны, и, хотя я уже сто раз признал свою вину и сказал, что и на старуху бывает проруха, он продолжал негодовать:
– Ты, Санаев, не только близорукий, но и на ухо тугой, раз по телефону не смог нормально расслышать адреса! Угораздило же меня завести себе лучшим другом слепоглухого!
Но именно потому, что всю организацию поездки взял на себя Чельцов, всё с самого начала пошло наперекосяк.
Стартовал он с того, что надел не ту куртку. Уже находясь в метро по пути на вокзал, он вспомнил, что собирался надеть новую, сверхмодную югославскую куртку, чтобы показаться в ней своей возлюбленной, а напялил по привычке старую, в которой полюбить его невозможно. С последним утверждением сложно было спорить, поэтому мы отправились к Чельцову домой менять куртку. Там нас поймала его мама и потребовала перед отъездом купить молока и детского пюре для маленькой сестрёнки: пришлось тащиться в близлежащий магазин и стоять там очередь.
Потом он перепутал вокзалы. Вместо Курского мы приехали на Казанский и длительное время искали там электричку на Черусти, пока какой-то сердобольный старичок не сообщил нам, что здесь мы её точно не отыщем.
Всё это время я вёл себя совершенно невозмутимо и хранил злорадное молчание, которое раздражало Чельцова больше всякой критики. Оплошав очередной раз, он смотрел на меня с вызовом и от злости начинал ошибаться ещё больше. Добравшись до Курского вокзала, мы встали в очередь в кассу, Лёха вытащил из кармана горсть монет и сразу же выронил 50 копеек: они укатились под решётку на полу, из-под которой монету было совершенно нереально достать. Некоторое время я сидел на лавке и смотрел, как Чельцов пытается демонтировать припаянную решётку вручную (под ней блестело монет рублей на десять), после чего он уселся рядом со мной совершенно раздражённый и заявил, что нам обоим придётся просить милостыню, поскольку больше денег на билет у него нету.
В итоге вместо того, чтобы выехать из дома днём и прибыть к Мышкиной на дачу к ужину, мы сошли на глухом полустанке уже в сумерках.
– Пять километров, – проворчал Чельцов, указывая на огромный лесной массив перед нами. – Она сказала, что нужно пять километров пилить через этот лес по направлению на северо-восток.
– Ну пять так пять, – с удовольствием согласился я.
– Слушай, Санаев, ну ты уже надоел, правда! – взорвался Лёха. – Хоть бы помог! Правду говорит Мензурка: как критиковать и вышучивать – ты первый, а как руками поработать – так тебя нет!
Чельцов, кажется, сам не очень понял, что имел в виду. Я ответил ему, что нисколько его не критиковал и тем более не вышучивал, я спокойно и молча иду, полностью уступив ему руководство походом. Раз он считает, что я как штурман ни на что не гожусь, кроме как путать портних с колдуньями, то вот пусть сам и разбирается, где искать Мышкину и её дачу. После этого я вырвал у него карту, нашёл искомый дачный посёлок, и уже через каких-нибудь два часа мы оказались у его ворот.
К тому времени уже совершенно стемнело, пошёл дождь, и на перекрёстках улиц посёлка в свете редких фонарей кружилась мелкая морось. В некоторых домах горел свет, из труб шёл дымок, где-то слышались голоса, в других уже закончили топить печку и улеглись спать. Мы начинали промокать.
– Третья линия, напротив водокачки, зелёный забор, жёлтый дом, – в десятый раз повторил Чельцов.
– А сколько всего тут линий?
Линий оказалось ровно три, и некоторое время мы потратили на выяснение того, какую из линий следует считать третьей, поскольку никаких табличек на эту тему в посёлке не существовало. Решив наконец, что третьей будет та, что расположена дальше всех от станции и ближе к лесу, мы рванули на неё. К большому несчастью, в темноте все заборы и дома казались нам исключительно чёрными.
– Да вот же водокачка! – завопил вдруг Чельцов. – А вот её дом! Ну не совсем напротив, но по диагонали! Точно он! Забор зелёный? Как считаешь?
В мышкинском доме было совершенно темно и безмолвно. Калитка была заперта на алюминиевую проволочку, как тогда делали повсеместно.
– Ну и свинья, – сказал Чельцов, возясь с этой проволочкой. – Ты едешь целый день, преодолеваешь препятствия, можно сказать, стремишься к ней, а она запирает калитку и ложится спать как ни в чём не бывало!
Мне тоже это показалось странным. Однако быстро выяснилось, что препятствия только начинались. Когда мы расквитались с алюминиевой проволокой и зашли во двор, перед нами возникла узкая тропинка между яблонями и грядками, ведущая к дому. Но стоило нам пройти по ней шагов десять, мы услышали позади себя очень слабый, но очень опасный звук – собачий рык.
Мы застыли и обернулись. Огромная собака смотрела на нас из темноты и рычала, как нам показалось, с большим охотничьим азартом.
– Это волкодав! Смотри ему прямо в глаза! – зашипел Чельцов. – Тогда не сразу набросится!
– А где у него глаза? Не видно ни фига же! – прошипел я в ответ, и мы как по команде начали пятиться назад по тропинке.
Нас спасло в тот вечер то, что участок у Мышкиной был небольшой, и уже спустя несколько секунд мы наткнулись на крыльцо, по которому взбежали на небольшую террасу. На террасе стоял деревянный стол и несколько плетёных стульев.
– Если что, бей его стулом! – прошептал Чельцов и в качестве примера взялся за один из стульев.
Волкодав всё это время молча следовал за нами, но на крыльцо подниматься не стал и лёг на тропинке прямо перед ступеньками.
Мы отдышались.
– У Мышкиной же пудель, – сказал я. – Откуда это чудовище?
– Не знаю, она ничего такого не рассказывала, – откликнулся Чельцов. Наши голоса ещё слегка подрагивали. – Это не её собака. Должно быть, она вошла за нами через открытую калитку. На вид это московская сторожевая.
– Ты же говорил, волкодав.
– Может, и волкодав. В любом случае его челюсти не сможет разжать даже самый сильный человек.
– Тогда всё понятно, – задумчиво проговорил я. – Этот московский сторожевой волкодав всё это время следовал за нами. Помнишь «Собаку Баскервилей»? А это собака Чельцовых. Она тебя в любом случае загрызёт рано или поздно.
– Почему это Чельцовых? – возмутился Чельцов. – Может, Санаевых?
В этот момент нам наконец пришло в голову, что мы стоим у самой двери мышкинской дачи со стульями в руках.
– Стучи! – сказал я.
Чельцов помедлил.
– А вдруг они уже спят все? Подумают спросонья, что мы воры, и натравят на нас волкодава! Или, чего доброго, пристрелят нас.
– Из чего? У них разве есть ружьё?
– Откуда я знаю? С такой собакой, наверно, и ружьё есть. Это же охотничья собака!
– Ты же сказал, что это не их собака!
Разговор зашёл в логический тупик.
– Давай легонько постучим в окошко, – предложил я, но Лёха и этого делать не хотел. Он полагал, что, увидев в ночном окне две наши физиономии, Мышкина, уже имевшая на эту тему негативный опыт изошколы, или её родственники сочтут нас привидениями и поднимут скандал опять же с участием охотничьего волкодава. Скандал не входил в наши планы, мы собирались в кои-то веки быть приличными, интеллигентными гостями.
Мы рассмотрели варианты. Их, собственно, было немного: либо прорываться через собаку Чельцовых и проливной дождь обратно на станцию с удручающей перспективой заблудиться в мокром ночном лесу, либо всё же постучаться в дверь и перепугать всё семейство Мышкиных (тут последствия для чельцовской любви могут быть непредсказуемыми), либо…
Мы несколько раз тихонько постучались, даже скорее поскреблись, в дверь. Ответом нам были гулкая тишина в доме и шум дождя на улице.
– Придётся спать тут, на стульях, – обречённо сказал Чельцов. – Всё равно скоро рассвет.
– Короче, – сказал я, когда мы удобно устроились на стульях. – Есть такой анекдот, мне в детском саду рассказывали.
– Давай, – обречённо отреагировал Чельцов.
– У одной женщины на даче жили четыре собаки, и звали их Аба, Жруся, Пира и Гами. И вот однажды забежали они все на соседний участок. Хозяйка увидела их и принялась звать: «Аба, Жруся, Пира, Гами!» А сосед выходит из дома и отвечает ей: «Да обожрись ты хоть блинами, только не на моём участке!»
Нас никогда так не смешили дурацкие детские анекдоты, почерпнутые откуда-то из глубин детства и не имеющие никакой логики. Нам было холодно, дождь периодически залетал на террасу, а одежды у нас никакой, разумеется, припасено не было. Мы страшно хотели есть. Деревянные стулья были жёсткими, будто каменными, и удобно усесться на них у нас не получалось. И всё же нам было весело как никогда. Мы рассказывали один за другим детсадовские анекдоты и рыдали от сдавленного смеха, стараясь не шуметь, чтобы не перепугать спящих мышкинских родственников, мы хватались за колени и за ручки стула, мы буквально пищали от хохота над каким-нибудь анекдотом вроде «Плохой ты охотник, таксист. Если бы чукча дверь не открыл, ушла бы бабка». Я не знаю почему, но сейчас мне кажется, что мы были так счастливы, как уже никогда не сможем быть, став взрослыми, со всеми нашими возможностями, удовольствиями и достижениями.
– Слушай, – в середине ночи неожиданно сказал Чельцов, – а почему она их так странно назвала, собак этих?
В ту ночь мы так и не сомкнули глаз. И только когда на востоке наконец забрезжил рассвет, мы, как назло, уснули как сурки, продрав глаза, когда солнце стояло уже высоко над землёй.
Я проснулся от тычка ногой в колено. Надо мной стоял сонный Чельцов и озадаченно оглядывался по сторонам. Всё тело болело, но мы не обратили на это внимания – так были поражены увиденным. Множество сюрпризов открылось нашим глазам.
Возле наших ног мирно спала пушистая рыжая дворняжка размером ниже среднего, которую в темноте мы приняли за гигантскую помесь волкодава и московской сторожевой. Но самое неприятное было даже не это.
Забор оказался тёмно-коричневым, а дом – розовым. И входную дверь украшал огромный висячий замок.
– Да ёлки! – завопил Чельцов, и с соседнего участка вдруг раздалось:
– Ой, ребята! Привет! Вы всё-таки приехали? Мы вас вчера весь день ждали, даже дверь открытой оставили!
Мы переглянулись с ещё бо́льшим ужасом.
– А что вы делаете у соседей на террасе? – спокойно спросила Мышкина, высунув голову из-за забора и кустов малины. – Идите сюда скорее!
Ну и чем мы были лучше четырёх собак сумасшедшей женщины?
После майских праздников в школе нас ожидала громоподобная новость. Вслед за американской гуманитарной помощью к нам направлялась делегация американских школьников по обмену.
Эта группа была плодом неуёмной активности нашей директрисы Татьяны Николаевны, которая сумела через посольство наладить отношения с учителем из Бостона, неким мистером Олсоном, который ранее долго жил в СССР и прекрасно говорил по-русски. Пользуясь стремительно расцветавшими отношениями между Советским Союзом и США, вместе им удалось убедить правительства обеих стран, что раз американская школьница Саманта Смит побывала в нашей стране, а её сверстница Катя Лычёва совершила успешный ответный визит в Америку, то и делегация бостонских подростков вполне может посетить Москву и нашу спецшколу.
По школе давно уже ходили слухи о том, что к нам едут наши американские ровесники, но точных сроков никто не называл, потому что, по словам Татьяны Николаевны, нужно было пройти множество разных согласований. Но тут вдруг оказалось, что все согласования пройдены, и американцы нагрянут к нам буквально через неделю.
Что тут началось!
Во-первых, руководством школы был тщательно отобран состав группы, собранной из учеников разных классов, которая будет встречать американских товарищей. В состав группы вошли и мы с Чельцовым как одни из тех, кто относительно бегло умел выговаривать английские слова.
В итоге всю последующую неделю нас натаскивали на светское общение с американцами – ведь ни один из нас никогда не разговаривал ни с одним иностранцем. За пять учебных дней в нас успели впихнуть десятки новых английских терминов и фраз, большинство из которых, как мы вскорости узнали, не имело к разговорному языку никакого отношения. Нам, к примеру, никогда даже не говорили, что американцы здороваются
Нас также жёстко проинструктировали, что́ можно говорить дорогим американским друзьям, а чего говорить ни в коем случае нельзя. Второй список тем был намного длиннее. Понятное дело, что мы не должны были критиковать политику Советского Союза или США, упоминать наш дефицит, очереди за продуктами, недостаток промтоваров и другие бытовые неурядицы. Нельзя было говорить об атомной войне, о войне в Афганистане и вообще ни о какой войне, кроме той, которая завершилась встречей на Эльбе в 1945 году. Так как американцы прибывали в СССР сразу после сорок пятой годовщины Победы, этой теме было посвящено сразу несколько текстов, которые мы должны были выучить наизусть по-английски и транслировать нашим гостям.
Всем было строжайше предписано выстирать и выгладить пионерские галстуки, а девочкам ещё и форменные фартуки, а ещё лучше купить новые, потому что старые за прошедший учебный год безнадёжно заляпались чернилами. Косметика и украшения девчонкам были строжайше запрещены, а меня отдельно попросили не являться в школу с моим мешком для сменки – желательно не только в ходе визита американцев, а вообще никогда. Короче, к моменту прибытия иностранных гостей мы были больше напуганы, чем рады их приезду.
Школу чистили так, как не драили даже к её двадцатилетнему юбилею. Все облупившиеся места на стенах завесили рукотворными англоязычными плакатами о советско-американской дружбе, за которыми днями и ночами сидели старшеклассники. Из раздевалки удалили все старые куртки и мешки с обувью, которые по причине тёплой погоды были там благополучно забыты. Были заново покрыты лаком перила на лестницах, в результате чего по ним долго ещё невозможно было съезжать, как мы это привыкли. У бюста Ленина появились свежие цветы. Все классные комнаты, куда планировалось заводить иностранцев, были тщательно убраны, портреты Пушкина и Толстого очищены от вековой пыли, а подоконники окрашены заново, чтобы удалить отпечатки наших ботинок. Больше всего внимания было уделено туалетам: наверно, в истории нашей спецшколы они ещё ни разу не были такими чистыми, и даже надпись во всю стену «Макаров – лох!» в мужском туалете четвёртого этажа, которую бог знает когда оставил неведомый нам художник предыдущих поколений, удалось вывести какой-то сверхсильной химией.
И тем не менее, хотя мы полагали, что готовы уже ко всему, первая встреча с американцами стала для нас настоящим шоком.
К нам в класс пожаловали шесть человек – их имена и внешний вид я помню до сих пор. Нас поразило не то, что на них не было школьной формы, – мы в принципе знали, что в США она не принята, – а то, что на них было и как они вообще выглядели.
У Эвелин причёска наглухо закрывала один глаз, и она относилась к этому факту совершенно спокойно, не делая попыток удалить с лица волосы. У Дженет одна половина волос была белого цвета, а вторая чёрного. Кэри оказалась по размеру вдвое больше самой массивной из наших старшеклассниц, а после её рукопожатия я несколько дней не мог двигать несколькими пальцами. Сара приехала в Москву в обтягивающих трико (мы тогда не знали слова «лосины»), прикрытых поверх длинной кофтой, так что наши девчонки в ужасе шептали друг другу: «Она в колготках без юбки!» А наших пацанов поразило, что джинсы Майкла были сильно разорваны на коленях: вроде бы ничего удивительного, у нас такое тоже бывало после футбольных матчей, но чтобы надеть рвань и отправиться в ней за границу, такого мы себе представить не могли.
Самих заокеанских гостей не смущало ничего, разве что их позабавило то, что во время уборки класса мы ставим стулья на парты. Такого они никогда не видели и долго фотографировали эту картину. Больше ничего их не шокировало по одной простой причине: они абсолютно ничем не интересовались. Разве что на Красной площади Дженет спросила у нашего гида, имеется ли тут также Зелёная или Синяя площадь, но за весь визит это, пожалуй, был единственный вопрос, прозвучавший от членов делегации.
Зато нам понравилось непосредственное поведение американцев – с ними было весело. В течение экскурсии по Москве Майклу почему-то вздумалось подбегать к каждому уличному столбу и изображать писающую собачку – и это так забавляло всю американскую делегацию, что они покатывались со смеху, совершенно забывая о том, куда и зачем мы движемся.
Советским людям даже американское сухое молоко было в радость, а вот наша советская еда американцев совершенно не прельстила. Банкет, заказанный для всей делегации в одном из ресторанов в центре Москвы, содержал множество вкуснейших русских блюд, которые мы сами-то пробовали только по большим праздникам. Но, едва увидев студень, Кевин завопил, что вот это он есть не сможет ни при каких обстоятельствах, а Майкл, откусив немного блина с красной икрой, доверительно спросил меня шёпотом, нет ли здесь поблизости «Макдоналдса», в котором мы все могли бы нормально поесть.
К слову сказать, «Макдоналдс» в Москве к тому времени уже имелся, и среди школьников считалось престижным хоть раз посетить его. В самые первые дни после открытия новый ресторан на Пушкинской площади стоял пустой, и мы с мамой с интересом сходили туда попробовать бургеры, о которых раньше только в книжках читали, но потом новость об удивительной заморской еде растеклась по всему Союзу, и в «Макдоналдс» началось настоящее паломничество. Для того чтобы добраться до кассы, нужно было отстоять двухчасовую очередь, а пластиковые коробочки от бигмака и бумажные стаканчики от молочных коктейлей сохраняли все: ни у одного советского гражданина не поднималась рука их выкинуть. Чельцов поразил весь класс, сообщив нам как-то, что он ходил в «Макдоналдс» уже дважды – такой роскоши больше никто из нас себе позволить не мог.
И тем не менее мы не очень понимали, как можно во время первого в жизни заграничного турне не попробовать местной еды, а тем более предпочесть ей ту, что и так ешь на родине ежедневно, пусть даже это бигмак.
Ещё нас поразил объём их школьных знаний. Как-то раз мистер Олсон устроил нам совместный урок истории: это означало, что американцам раздали задания, которые они должны были выполнять, а нас попросили просто сидеть рядом с ними и смотреть, как они заполняют пустые квадратики.
Тем более что и сами вопросы в этих тестах были какими-то детскими, совсем не сложными. Американцы, например, мучительно ломали голову над вопросом «Первая столица США: Нью-Йорк, Вашингтон, Филадельфия или Лексингтон», ответ на который знали даже мы в Советском Союзе. Нас вообще смешило, что двести лет существования США они там называют историей. Что касается истории России или остального мира, то о нём они не знали решительно ничего и вообще были убеждены, что у нас тут кругом лес и тундра с дикими зверьми.
Но невежество американцев не могло стать препятствием к установлению крепкой дружбы. Мы менялись адресами для переписки, показывали друг другу семейные фотографии, приглашали американцев домой. Рудаков увлёкся Самантой и потом с большим замешательством рассказывал всем по секрету, как она увлекла его в какой-то туалет целоваться. Чельцову очень понравилась тихая рыжеволосая Сара, и вот это я счёл опасным знаком: не хватало ему ещё под конец года разругаться с Мышкиной на почве романа с иноземной красавицей. Я несколько раз сообщил ему о своём беспокойстве, но у Лёхи в голове шумел весенний ветер, и он не видел ничего особенного в том, чтобы пофлиртовать с заграничной подружкой. Мышкина не присутствовала на наших посиделках и прогулках с американцами, но девчонки, разумеется, донесут ей всё и даже больше.
Дело было в том, что мистер Олсон привёз в нашу школу не только своих учеников, но и невиданный аппарат, символ вселенского прогресса – видеотелефон. Мы в те годы иногда слышали какие-то фантастические слухи о том, что в скором будущем можно будет разговаривать по телефону, видя на экране лицо собеседника, но то, что это произойдёт у нас в школе и на наших глазах, было просто за гранью нашего понимания. Даже не знаю как, но видеотелефон из США действительно заработал в Москве, так что стало возможным организовать разговор между нашими американскими гостями и их родителями. В партнёрской бостонской школе был установлен такой же аппарат, и после примерно полутора часов возни и тихих выкриков «фак» мистеру Олсону наконец удалось вызвать на громоздкий экран весьма нечёткое изображение. Мы все, разумеется, сгрудились вокруг чудо-техники.
Первыми на экране появились папа и мама Сары. Оба родителя, только увидев свою дочку, немедленно заплакали. Они рыдали и причитали в голос, сквозь слёзы едва выговаривая слова. Как там поживает Сарочка в далёкой варварской стране? Ей там не холодно? Хватает куртки-аляски, которая выдерживает 35-градусный мороз, или нужно купить ещё тёплых вещей? (На дворе стояла середина мая, в Москве мы бегали в рубашках с коротким рукавом.) Есть ли у Сары что поесть?
Сара среагировала на родителей очень вяло. Да, у неё всё окей, сказала она. Погода здесь окей. Еда более или менее окей. Условия проживания окей, а люди кругом вообще совершенно окей. Скоро она вернётся в родной штат Массачусетс, и все они снова заживут, как будто этой Москвы никогда и в помине не было.
Родители Сары слегка успокоились и, утирая слёзы, вспомнили, что поприветствовать её пришёл также маленький братик Джо. На экране появился толстый бутуз, который спросил Сару, окей ли она. Однако и при виде братика в телевизоре Сара осталась бесстрастной. Она полюбопытствовала, как идут дела у Джо, и, услышав, что у него тоже всё окей, утратила к Джо всякий интерес.
И тут родители в качестве завершающего аккорда разговора поведали, что с ними сейчас также находится Мэгги, и вытащили на экран весьма пушистую кошку – такую же рыжую, как сама Сара. Мы потом решили, что это совершенно точно была первая кошка, показанная по видеосвязи в СССР.
Ни до, ни после того дня я никогда не видел, чтобы человек менялся так критически быстро. Сара громко выдохнула, вскрикнула последним криком и вдруг на наших глазах впала в глубочайшую истерику. Она завыла, залилась слезами, схватила экран руками, будто собиралась туда нырнуть, и принялась настолько истошно кричать: «Мэгги, Мэгги, Мэгги, милая моя кошечка!» – что не только все мы, от Чельцова до Татьяны Николаевны, но и родители Сары, и даже сама Мэгги выглядели ошеломлёнными. Первую минуту мы даже не могли пошевелиться, но тут Сара уже стала задыхаться от воплей и слёз, сползла со стула, и, если бы её не подхватил мистер Олсон, она бы точно шмякнулась об пол, а то и сознание потеряла бы.
Сара долго не могла успокоиться. Кошку уже давно убрали с экрана, родители сидели с той стороны провода с расширенными от ужаса глазами, и точно такими же глазами смотрели на происходящее советские учителя и школьники. Татьяна Николаевна велела немедленно открыть окна и позвать нашу школьную медсестру Раису. Кто-то уже совал икающей и причитающей Саре стакан воды, кто-то принялся махать над ней подвернувшимся под руку классным журналом. Девчонки-старшеклассницы гладили её по голове. Мистер Олсон сбивчиво объяснял родителям Сары, что с ней всё будет хорошо, они понимающе кивали и уверяли его, что с ней это не впервые. И тут я увидел человека, на которого ситуация не произвела никакого особого впечатления.
– Она очень любит свою кошечку, – тихо сказал Майкл, наклонясь ко мне. Я посмотрел на него, и он уверенно кивнул мне. – Она мне это говорила.
До конца американского визита оставалось около недели, и всю эту неделю Чельцов и Сара уже практически не разговаривали.
Ветер перемен, постепенно всё сильнее задувавший в нашей стране, захватил той весной и наших родителей. Мои, например, ушли с государственной службы и открыли собственную фирму, которая работала в таком количестве совершенно разных областей, что мне сложно было понять, чем они теперь занимаются. Они даже умудрились создать совместное предприятие с японцами, и мой папа принёс домой свою новую визитную карточку, где его фамилия на английском языке соседствовала с длинным адресом и телефонным номером офиса в Токио. С тех пор, если учителя требовали у меня рабочий телефон родителей (потому что на домашнем их было не поймать), я всегда предъявлял эту визитную карточку и говорил, что мой папа очень ждёт звонка Ларисы Павловны в своём офисе в Токио. На этом вопросы прекращались.
Многие из наших родителей подались работать в кооперативные фирмы, которые тоже занимались не поймёшь чем. Сегодня кооператив мог шить поддельные спортивные костюмы Adidas, а завтра он уже продавал кислотно-жёлтые и розовые шнурки для кроссовок, насыщал дефицитный рынок мылом странного цвета и запаха, которое выглядело интригующе, но мылилось плохо, либо производил соевый шоколад. В довольно короткий срок весь СССР разочаровался в кооперативных товарах, и это привело к дополнительному росту ажиотажа на любые иностранные товары – впоследствии, в 1992 году, это сыграет злую шутку с нашей страной, потому что своё, «совковое», никто покупать не захочет.
Отец Шныряевой, который, как и наши с Чельцовым папы, был офицером, тоже принялся за какой-то бизнес, природу которого Шныряева не могла объяснить. Но зато у неё завелись иностранные жвачки и заколки, а также красочный пенал с мягкой крышкой, приводивший в экстаз всех девчонок нашего класса.
Однако самой большой неожиданностью для всех нас явилась мама Чельцова, скромный работник советского «Проката». Той весной, зайдя как-то к ней в «Прокат», мы обнаружили там большое количество каких-то деревянных чушек и стойкий запах краски.
– Мама теперь матрёшки расписывает, – озабоченно сказал Чельцов.
Оказалось, что предприимчивая мама связалась с каким-то кооперативом, который продавал расписных матрёшек для нужд стремительно растущего потока зарубежных гостей столицы. Кооператив искал ещё одного художника, и она согласилась на эту работу, хотя никаким художником сроду не была. Но, обнаружив в себе настоящий творческий талант, она теперь проводила рабочие дни в «Прокате», обложившись деревянными заготовками разных размеров, кистями и красками, при помощи которых за один день могла изготовить несколько комплектов разноцветных матрёшек.
Очень скоро стало ясно, что эта работа во много раз прибыльнее прокатной. За старым пылесосом давно уже никто не обращался, а вот матрёшки раскупались на измайловском Вернисаже как горячие пирожки, причём чаще всего за твёрдую валюту. Качество их исполнения никого из иностранцев не интересовало – им просто нужны были русские сувениры, и они покупали всё. Шапка-ушанка, советская военная форма, старый радиоприёмник, павловопосадский платок – и, разумеется, матрёшка. Поэтому работа шла быстро. Мама Чельцова стремительно начала богатеть и очень скоро уже зарабатывала на своём творчестве намного больше, чем папа-офицер.
– На самом деле это очень просто, – объяснил мне Чельцов. – Любой дурак может расписывать матрёшек.
Я позволил себе усомниться в этом, апеллируя к своим собственным работам на уроках рисования, которые не свидетельствовали ни о чём, кроме как о полном отсутствии у меня всякого таланта к живописи. К тому же матрёшки чельцовской мамы действительно получались очень красивыми.
– Ну и что? – сказал Чельцов. – Матрёшки – это же не картины. Там берёшь одну как образец и рисуешь другие такими же. Очень быстро и легко.
Почему бы тогда, сказал я, нам не попробовать самим заработать себе немного денег таким ремеслом? Мы могли бы взять у мамы Чельцова несколько заготовок, раскрасить их сами и потом продать на Вернисаже иностранцам. Английский мы знаем, только что натаскались на американцах, так что дело пойдёт быстро.
– Да ты чего, Санаев, – откликнулся Лёха. – Ты что, не помнишь, как нас в милицию замели за одну только попытку купить Трансильванию?! А если мы матрёшек продавать пойдём?
Но я объяснил ему, что теперь уже не те времена, что были полгода назад. Теперь на Вернисаже кто только не торгует всякой всячиной – милиция никого не трогает.
Мы взялись за дело. В субботу, пока мама Чельцова занималась его маленькой сестрёнкой, мы проникли в прокат и, взяв пару деревянных чушек, принялись рисовать матрёшек такими, какими мы их видели.
Хорошо, что результата нашей работы не видела наша учительница по рисованию Евгения Григорьевна. Она бы не только назвала нас, как обычно, криворукими, но наверняка и вовсе разочаровалась бы в искусстве и ушла из профессии. А что было делать? Опыта у нас не было, зато было много ярких красок и интерес к творчеству. «Я так вижу», – сказал мне Чельцов, когда я усомнился, что его матрёшку вообще кто-то захочет взять в руки, не то что купить.
Хуже всего выходило лицо. Лица матрёшек почему-то выходили у нас угрюмыми и злобными, хотя мы старались аккуратно копировать красивые образцы чельцовской мамы. Постепенно у нас даже стало что-то получаться, но так как мы сдуру начали работу с самой большой фигуры и постепенно двигались к самой маленькой, то симпатичное выражение лица вышло только у неё.
– Ну а что делать? – сказал Чельцов, оглядев результаты нашего труда. Мы сидели в «Прокате», все перепачканные красками, и сами, должно быть, напоминали расписных матрёшек. – Мама убьёт, если увидит. Ну не убьёт, но расстроится сильно. Надо нам идти их продавать.
На следующее утро мы направились на Вернисаж и встали там на углу между аллеями, обречённо держа в руках наши произведения. Думаю, ни один милиционер в здравом уме, увидев эту жуткую мазню, не осмелился бы к нам подойти, так что в этом смысле мы чувствовали себя в безопасности.
– Hi guys! – неожиданно возникло перед нами толстое и радостно-удивлённое лицо какого-то иностранца. Он где-то уже успел раздобыть шапку-ушанку с военной кокардой и напялил её на себя. – Матрёшка? – радостно поинтересовался он с жутким акцентом, тыча пальцем в наши поделки.
Мы кивнули, не понимая, как на это реагировать.
– Очень классно! – продолжал он по-английски. – Совсем не похоже на классических русских кукол! Это что, советский постмодерн?
Мы заворожённо кивнули снова.
– Это же совершенно уникально! Сколько? – воскликнул он и потянулся за бумажником.
Так мы с Чельцовым на излёте существования СССР стали одними из последних авторов советского постмодерна.
Примерно к 20 мая учебный год тихо и незаметно умирает. Вроде бы и расписание уроков не менялось, и по-прежнему требуют на проверку домашние задания, и даже новые темы по английскому необходимо учить. Но все итоговые контрольные уже проконтролированы, диктанты продиктованы, сочинения сочинены, а изложения изложены, так что все участники процесса как-то расслабляются, размягчаются. Учителя и ученики одинаково рады, что заканчивается набивший оскомину учебный год, и все живут в предвкушении долгого, безбрежного летнего отдыха, говоря и думая уже только о нём. Четвертные и годовые оценки ещё не выставлены, но все уже в курсе, какими именно они будут, и никакой тяги к знаниям никто больше не проявляет. Есть, конечно, Волкова, которая даже 29 мая вызубрит урок и будет его докладывать у доски с первобытным рвением. Но все нормальные люди, включая и учительницу, будут при этом смотреть на неё с блаженной улыбкой, не слыша ни единого слова, кроме слова «лето». Прекрасное время!
Чтобы закрепить успех, достигнутый Чельцовым, пока мы были на даче у Мышкиной (я купался в совершенно холодном пруду, гонял с местными в казаки-разбойники и учил их играть в «веришь – не веришь», а Чельцов был вынужден весь день бродить с Мышкиной по полям и объясняться в любви до гроба – ну, или по крайней мере до 1 сентября), он решил под конец года организовать для неё шикарное, запоминающееся свидание.
«Как считаешь, Санаев, гвоздики ей купить или розы?» – написал он мне записку на уроке географии.
Я старательно рисовал в контурных картах синей ручкой Волгу и её притоки, поэтому ответил не сразу, а когда ответил, то коротко.
«Зафиг?» – был мой ответ.
«Хочу завтра пригласить её на такое свидание, чтобы всё лето помнила, – угрожающе написал Чельцов. – Цветы, кафе-мороженое и кино».
Такого важного плана я пропустить не мог, и тем более его следовало обсудить приватно, без записочек. Поэтому после уроков мы отправились к метро в цветочный магазин и принялись прицениваться.
Цены не успокоили Чельцова, а только расстроили.
– И так денег нет, а тут ещё тратить два пятьдесят на три розочки, с ума сойти можно, – зашипел он мне, чтобы не слышала продавщица. – Дорого, не могу я.
Мне тоже показалось, что на 2 рубля 50 копеек можно накупить целую гору шикарных вещей: да одних шоколадных бабаевских батончиков десять штук, и нет никакого смысла тратить эти средства на то, что постоит в вазочке два дня, а потом отправится в мусорное ведро.
– Нарви, – прошептал я Чельцову, чтобы не слышала продавщица цветов.
– Что? Кому наврать? Папе, чтобы дал денег? – обрадовался Чельцов. Он врал папе настолько регулярно и последовательно, что идея соврать ещё раз не вызывала у него ничего, кроме азарта.
– Да не наври, а нарви! – втолковывал я Чельцову, когда наконец выволок его из цветочного магазина. – Полно цветов вокруг. Черёмуха вон распускается, сирень, каштаны. Зафиг покупать, когда можно нарвать?
Эта мысль показалась Чельцову здравой. Тем более, сказал он, что́ интересного просто зайти в магазин, отдать деньги и получить букетик? Ничего тут героического нет. Подарок любимой женщине нужно добыть, и добыть с риском для жизни.
Именно так мы и решили поступить. Обшарив район чельцовского дома, мы обнаружили, что есть хороший шанс испытать риск для жизни в ближайшем детском саду, где во дворе пышным цветом расцвела сирень. Ждать темноты было бессмысленно: в мае мы бы её всё равно не дождались. Мы решили хотя бы подождать, пока детишки разойдутся по домам, чтобы не подавать им дурного примера, а то, как сказал Чельцов, они тоже станут закоренелыми ворами вроде нас.
Главное, считал мой друг, – не встретить Элеонору Павловну, заведующую детским садом. Чельцов когда-то в далёком детстве сам ходил в этот сад, а после этого ещё много лет здоровался с Элеонорой Павловной на улице, и была большая вероятность, что она его помнит. Это захватывало нас ещё больше.
Часов в пять, убедившись, что поток детей с бабушками, идущий из здания детсада к калитке, иссяк, мы ломанулись через забор к сирени. Забор был низким, а вот сирень была высока, и для того, чтобы похитить её цветы, нужно было пригибать ветки к земле. Со стороны это наверняка производило впечатление слона, забравшегося в куст. Куст сирени начал колыхаться и шуршать на весь район, и такая картина не могла не привлечь внимания из окон детского сада.
– Эй вы! – вдруг раздался хорошо поставленный громовой женский голос со стороны здания детсада. – Вы что там делаете?
Мы не бросились бежать – эта фраза символизировала жёлтый свет тревоги, но ещё не красный – и только принялись рвать ветки с удвоенной скоростью.
–
– Лёша Чельцов! Ты, что ли? Вот я всё твоей маме скажу!!
– Элеонора Павловна! – с ужасом прохрипел на ходу Чельцов и вдруг неожиданным для меня диким басом заорал: – Я не Лёша! Это не он! – чем выдал себя уже с потрохами.
Сирень здорово помялась при падении с забора, так что несколько веток пришлось выкинуть. Однако букет в любом случае выглядел внушительно. Я ударился коленкой о бордюр при падении, а Чельцов расцарапал руку, но мы были горды собой. Напротив цветов в списке чельцовских приготовлений можно было ставить уверенную галочку. Оставались кафе-мороженое и кино.
– А на что вы собираетесь идти в кино? – спросил
Чельцов не знал, так что мы, поставив сирень у него дома в вазу (Лёха строго-настрого наказал маме хранить молчание о происхождении цветов, и мама понимающе согласилась), отправились смотреть репертуар ближайших кинотеатров.
Это было не самое лучшее время для посещения кинотеатров. Страна, в которой долгие десятилетия не было никаких проблем, кроме борьбы с мировым империализмом, в результате перестройки вдруг увидела вокруг себя целое море этих проблем и принялась их обсуждать, снимать в кино и описывать в литературе. Комедии, детективы и приключения её больше не волновали. Даже глубоко психологичные классические советские кинокартины о непростых судьбах, интеллигентных переживаниях и запутанных человеческих отношениях вдруг исчезли, уступив место «перестроечному» кино – о проблемах. Причём они возникали в первом же кадре после субтитров, в течение всего сюжета нарастали как снежный ком, а к концу фильма под их грузом оказывались погребены все герои фильма. Проблему, обозначенную в фильме, решить не получалось, потому что проблемой была вся гибнущая советская система, но тогдашний кино– и телезритель был доволен: за годы «застоя» в общественной жизни он изголодался по проблемам.
Мы внимательно изучили расписание всех окрестных кинотеатров. В «Берёзке» шёл мультфильм «Остров сокровищ», который мы очень любили, но сочли, что для свидания он, тысяча чертей, не годится. Мы искали солидные взрослые фильмы и нашли их. В «Славе» шла «Интердевочка», в «Киргизии» – «Маленькая Вера», в «Саянах» – фильм «Авария – дочь мента». Все три нам известны не были, но годились вполне.
Годились они потому, что стояли в афишах с пометкой «Дети до 16 не допускаются», но мы знали способы обходить это ограничение. Нужно было просто найти одинокую женщину. Одинокие мужчины тоже ходили в кино, но такой мог и послать, если попросить его провести нас на сеанс как своих детей. А вот одинокая женщина по доброте душевной всегда поможет. Мы со Шныряевой постоянно только так и делали, хотя на брата и сестру нисколько не походили.
На афишах были изображены молодые девицы с одинаковыми причёсками, так что все три фильма должны были быть о любви, а это Мышкиной не могло не понравиться.
– Она ведь всю «Изауру» смотрела! – многозначительно сказал Чельцов, и я с большим сожалением покачал головой.
Недавно по телевидению шёл бразильский сериал «Рабыня Изаура» – первая латиноамериканская мыльная опера в СССР, которая приводила нас в изумление своей продолжительностью и неснижаемым накалом страстей. «Рабыню Изауру» смотрели буквально все, особенно женщины, плакавшие над судьбой рабыни-мулатки, к которой разными способами пристаёт сын её владельца, симпатичный сеньор Леонсио, а ей всё время что-то не нравится.
– Ну пусть будет «Маленькая Вера», – решил Чельцов. – В «Кишлак» (так у нас в районе почему-то называли кинотеатр «Киргизия») можно без билета пройти через «Выход» после начала сеанса, даже женщину для прохода искать не придётся.
– Главное, чтобы народ собрался. Фильм какой-то неизвестный, – сказал я.
В то время в кино показывали много старых, хорошо известных фильмов, которым всегда был гарантирован спрос, а вот если фильм был новый, то людей в зале могло запросто не оказаться. В этом случае показ могли отменить. Мы с Чельцовым однажды зимой пошли погреться на мультфильм «Синяя птица», о котором ни я, ни он сроду не слыхивали. Пришли в детский зал кинотеатра «Саяны», а там сидели человек пять таких же греющихся, да и всё. Ну, в итоге мы ждали минут пятнадцать, а потом в зал зашла тётка, проверявшая билеты на входе, и сообщила:
– Ребята, мультфильма не будет, слишком мало зрителей. Мы вас просим пройти во взрослый зал, там как раз начинается другой фильм.
– А как хоть называется? – воскликнул Чельцов. Смотреть занудные взрослые фильмы нам не хотелось.
– «Иван Васильевич меняет профессию», – сказала тётка.
Мы удивились дурацкому названию, которого до этого не слышали, но потом полтора часа хохотали вместе со всем залом, так что мне до сих пор неизвестно, что это была за «Синяя птица» такая.
За кафе-мороженое я не переживал – если Чельцов не будет демонстрировать, как его дядя-алкоголик пьёт не глотая, всё пройдёт гладко.
Однако следующим вечером выяснилось, что гладко прошло далеко не всё, и именно из-за этой проклятой «Маленькой Веры».
– Я больше вообще в кино не пойду! – бушевал Чельцов, когда приехал ко мне после возвращения со своего эпохального «свидания года». – Что она теперь запомнит на всё лето?
Он рассказал мне эту плачевную историю в деталях.
Сирень пошла хорошо, Мышкина была довольна и в течение долгого времени убеждала Чельцова, как она вкусно пахнет, чему Лёха делано поддакивал. Они оставили цветы у Мышкиной дома и отправились далее по маршруту. В кафе-мороженом они съели по два шарика пломбира, посыпанного шоколадной стружкой, а потом ещё купили лимонных долек в железной банке, отчего Мышкина вообще почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Им удалось проскользнуть в «Киргизию» через выход и, пока шёл киножурнал «Фитиль», занять прекрасные места в первом ряду, хотя кинозал был полон. Всё было хорошо ровно до того момента, пока на экране не появилась «Маленькая Вера».
Картина оказалась настолько проблемной, насколько вообще могла быть. И главной проблемой, как чаще всего в перестроечном кино, выступали отношения между этой самой Верой, её друзьями и родителями. В течение всего фильма эти отношения постоянно ухудшались: герои без устали спорили, орали, нападали друг на друга с ножом, крушили мебель и наносили себе увечья, напивались водкой до ужасающего состояния и снова принимались орать.
Для Чельцова и Мышкиной фильм оказался настоящим потрясением. Мало того что они оба испытывали трения с собственными родителями, к тому же им приходилось вникать в бесконечные конфликты на экране, а ещё довольно скоро выяснилось, что они уселись рядом с динамиком, так что вопли героев фильма звучали просто душераздирающе.
Мышкина, привыкшая к эстетичной и спокойной интимной жизни «Рабыни Изауры», где все герои ходят в шикарных белых нарядах, гуляют на фоне заката и говорят только о любви, зарыдала почти сразу же. Чельцов, понимая свою стратегическую ошибку, попытался вывести её из зала, но она неожиданно отказалась.
– Такое нужно смотреть! – прошептала она ему сквозь слёзы. – Потому что это правда жизни! Это нужно знать!
С той же мыслью смотрел «Маленькую Веру» весь зрительный зал, упоённый проблемным перестроечным кино. В итоге Чельцов и Мышкина вышли из зала в совершенно подавленном состоянии, поскольку в финале фильма, как сообщил мне Лёха, большинство героев отравились таблетками, зарезали друг друга и умерли потом от сердечного приступа.
На обратном пути домой Мышкина почти беспрерывно плакала. Чельцов довёл её до подъезда, молча откланялся и отправился на встречу со мной в парк, с горя доедая по дороге лимонные дольки, которые забыл отдать своей любимой.
Закончив этот трагический рассказ, Лёха замолк. Мы сидели с ним возле пруда в Терлецком парке, кусая купленный с машины грузинский лаваш и кидая крошки уткам. Если бы нас тогда спросили, о чём мы думаем, мы бы вряд ли знали, что ответить.
Мы не думали о школе – пусть даже каникулы ещё не начались, школа уже осталась далеко в прошлом, и, хотя дома у нас лежал внушительный список книг для внеклассного чтения на русском и английском языках, как все мы, так и учителя прекрасно знали, что летом никто, кроме несчастной отличницы Волковой, этим чтением заниматься не будет.
О том, что завтра лето, думать было незачем: мы и так знали, что будет летом. Мы будем гонять на велосипедах, купаться в пруду, лазить на ёлку за застрявшим на ней бадминтонным воланчиком, стрелять через трубку бузиной и играть в вышибалы – на даче, на морском курорте или в пионерском лагере, безразлично. Нам не нужны будут ни книги, ни телевизор, даже одежда никакая не будет нужна, кроме шорт, майки и сандалий.
О «Маленькой Вере» мы тоже не думали, да и не в ней было дело. Чельцов считал, что ему просто не повезло с выбором фильма, но это было не так. Впоследствии мы узнали, что «Интердевочка» и «Авария – дочь мента», на которые в тот день он мог отправиться, по своему содержанию и финалу практически ничем не отличаются от «Маленькой Веры». Начиналась эпоха грандиозных общественных проблем, и они наступали на страну, как наводнение, волны которого вскоре должны были накрыть нас всех. Мы слышали вокруг себя его первые признаки в виде этих низкокачественных проблемных фильмов на экранах, хотя ещё вряд ли понимали это. Первое дуновение новой эпохи, такой интересной и такой трагической. Мы стояли на пороге девяностых.
Солнце медленно заходило за ближайшую девятиэтажку, и мы наслаждались его теплом на наших лицах. В парке запахло черёмухой – первой визитной карточкой московского лета.
– Ну что, Санаев, – сказал Чельцов, разрывая последний кусок лаваша и передавая мне половину. – С Мышкиной, похоже, с сентября придётся всё начинать заново.
Спустя два года после описанных событий одновременно с Советским Союзом распался и наш дружный «А» класс. Ветер перемен принёс в нашу школу идею разделения на «профильные» классы – гуманитарный, технический и общеобразовательный (последний в основном для двоечников). Мы со Шныряевой пошли в гуманитарный, Чельцов и Мышкина – в технический, а где оказался Сафроненко, вы и сами можете догадаться.
Наша школа достигла больших высот: стала гимназией, одной из лучших во всей Москве. В старших классах мы отправлялись в поездки в Европу и Америку, принимали у себя делегации школьников разных стран Запада. К середине девяностых мы вышли из школы с прекрасной подготовкой и с лёгкостью поступили в престижные институты.
К сожалению, как это часто бывает, я потерял следы многих своих одноклассников. Изредка встречаю кого-то на просторах социальных сетей, но даже не знаю, как сложилась жизнь у большинства героев этой книги. Однако рад сообщить читателям, что все усилия, о которых здесь рассказано, не прошли даром: Настя Мышкина и Лёха Чельцов поженились. Сейчас у них уже взрослые дети: наши дочери учатся в той же самой школе, которая с тех пор уже раз пять успела поменять своё название и порядковый номер, но всё же остаётся одной из лучших школ Восточного округа Москвы.
Сразу же после окончания института Чельцов успешно занялся частным бизнесом, и его фирма вскоре окрепла настолько, что на работу к нему устроился даже его собственный папа, став, таким образом, подчинённым своего сына. Эх, знал бы это Чельцов тогда, в 1989 году, ложась под папин ремень из-за каждой тройки!
После окончания школы мы на некоторое время потеряли друг друга, а потом лет через шесть-семь случайно повстречались на улице. Чельцов оказался на голову выше меня и примерно вдвое шире.
Мы были последним поколением людей, воспитанных и осознавших себя в такой уникальной, удивительной, страшной и смешной, жуткой и прекрасной стране, какой был Советский Союз. Для тех, кто лет на десять постарше нас, поздний СССР был страной застоя, нарастающих противоречий, отживших идеологических штампов, утративших силу нелепых ритуалов. Они успели стать в нём взрослыми и разочароваться в нём. А те, кто моложе нас, плохо помнят Союз и в лучшем случае успели получить октябрятскую звёздочку – ну что они знают о той стране, кроме «Ну, погоди!»?
Для нас же СССР был страной настоящего, полнокровного, беспроблемного детства. Плохого о нём мы узнать не успели, зато всё хорошее, что может быть в детстве, успели впитать так, что никогда не утратим. Мы храним в себе ту уникальную страну со всеми её моральными принципами, отношением к жизни и друг к другу, ценностями и понятиями, о которых рассказывалось в этой книге. И мне кажется, что хотя страна пионерских галстуков осталась в прошлом, но как бы ни сложилась наша последующая жизнь, мы всегда будем в ней, а она навсегда останется частью нашей души.
Ныне иноагент.