Прежде чем вернуться в 792 год к сыну, стремящемуся свергнуть отца в надежде воспользоваться возникшим политическим и военным кризисом (а кризисы в империи возникали практически постоянно), нам нужно обсудить, как Каролинги пришли к власти. Или, точнее, нужно узнать, как Каролинги рассказывали себе историю собственного прихода к власти.

Мы знаем эту историю по большей части из текста, ныне называемого «Анналы королевства франков» (RFA). Анналы, то есть более или менее точно датированные летописи с перечислением «важных» событий, были одной из самых распространенных форм исторических трудов у франков VIII века. Часто эти источники кажутся вполне объективными, но в каждом пункте анналов присутствуют метод и послание, потому что автор почти никогда не описывал события такими, каковыми они являлись. Текст обычно писался много лет спустя – сознательный отбор событий был призван либо подчеркнуть их (путем их включения), либо умолчать о них (путем их исключения)[13]. Другими словами, цель анналов – контролировать изложение истории. Этой властью средневековые авторы пользовались активно и весьма искусно.

Авторы «Анналов королевства франков» очень умело сформировали историю Пипина. Мы не знаем их имен, но текст почти наверняка был составлен при дворе Карла Великого[14]. Авторы продвигали послание императора, подчеркивая моменты, не обязательно выбранные самим Карлом Великим, но явно выбранные для него. В частности, в RFA есть записи на каждый год с 741-го по 829-й, начиная со смерти Карла Мартелла и прихода к власти Пипина Короткого и заканчивая правлением правнука Карла Мартелла, Людовика Благочестивого (в частности, назначение императорским камерарием Бернара Септиманского – запомните это имя!). Записи есть на каждый год. С двумя исключениями.

Единственные пропущенные годы – это 751-й и 752-й, то есть сразу после того, как Пипин Короткий объявил о своем намерении свергнуть короля Хильдерика III из династии Меровингов и лично захватить трон. Эти важнейшие для династии Каролингов годы были стерты из официальных документов. Зияющая пустота о многом говорит нам спустя более тысячи лет. Долгие годы, даже в наши дни, история гласила, что Пипин захватил власть в результате бескровного переворота, когда последний Меровинг, слабый и беспомощный, просто пожал плечами и отправился в монастырь, чтобы провести остаток жизни в келье. Но в одном из главнейших источников, самым непосредственным образом связанном со славным возвышением преемников Меровингов, зияет пустота, и это умолчание многое говорит нам о переходе власти. Великие правители франкской империи вновь скрыли насилие, с которым был связан приход Каролингов.

Бескровных переворотов не бывает.

Что же мы можем сказать о решении Пипина Короткого забрать корону Меровингов? В момент заговора Пипин был майордомом дворца, своего рода премьер-министром двора Меровингов – военным лидером, посредником между знатью и королем. Но этот пост Пипин разделял с братом Карломаном. Поскольку в то время у Пипина не было детей, но имелся старший брат, будущее его выглядело не слишком перспективным. Но фортуна может измениться в мгновение ока. В 747 году по причинам, которые нам неизвестны, брат Пипина отказался от власти, предпочтя ей монашество. Решение Пипина выступить против короля Меровинга, скорее всего, было продиктовано не только желанием занять трон, но и необходимостью укрепить свое положение относительно семьи брата[15]. Главным толчком стало рождение в 748 году первого сына Пипина, будущего Карла Великого. У Пипина появились перспективы на будущее. Но на его пути стояли король и племянники, занимавшие видное положение при королевском дворе. И тогда Пипин нашел других союзников, в частности епископов Рима, которые были готовы к сотрудничеству, желая получить подмогу в борьбе с лангобардами.

К 749 году положение Пипина упрочилось достаточно, чтобы, как пишут в RFA, отправить к епископу Рима делегацию с важным вопросом. Делегаты вслух поинтересовались, кто должен править королевством: те, кто получили титул по рождению, или те, кто обладает «реальной властью». Это явно был отрепетированный момент, и папа Захария (ум. 752) отлично это понял. Он ответил, что, конечно же, власть следует передать последним. Именно на это и рассчитывал Пипин. Франкская делегация благополучно вернулась во Францию, и в последнем перед пропуском 750 году Пипин стал «мирно» избранным франкскими дворянами королем, а король из династии Меровингов отправился в монастырь. После этого RFA умолкает. Записи возобновляются в 753 году, когда Пипин одержал великую победу над саксами, узнал о смерти своего сводного брата Грифона и в конце года заключил союз с новым папой, занявшим престол после Захарии.

Мы многого не знаем о том, что происходило в 751–752 годах, но вполне можем предположить, что в эти годы во Франции царило насилие – неудивительно, что RFA хранит молчание. Например, нам известно, что в 753 году, помимо смерти (а возможно, убийства) сводного брата Грифона, Пипин отправил в монастырь своего племянника, Дрогона Мецского. Это означает, что самым удобным для Пипина образом все его соперники были устранены, а его положение окончательно упрочилось. В том же году папа не просто написал франкам, чтобы те (вновь) вернули Пипина, но даже пересек Альпы, чтобы повторить свое послание лично. В следующем году на пышной церемонии в Сен-Дени (влиятельная церковь и монастырь севернее Парижа) папа Стефан II помазал Пипина на царство. Такой священный ритуал традиционно использовали библейские цари Израиля, но до этого момента он почти никогда не применялся в средневековой Европе[16].

Если собрать воедино всю информацию, трудно предположить, что переход власти от Меровингов к Пипину произошел спокойно и без осложнений. Напротив, все говорит о длительной и жестокой, хотя и скрытой в анналах, гражданской войне. И хотя некоторые гражданские войны ведутся огромными армиями в открытом бою, главным оружием других становятся кинжалы под покровом ночи, тайные засады и подлые предательства. Мы не можем знать, что происходило в 751–752 годах, но мы точно знаем, что после тяжелого кровопролития новый король в 753–754 годах приложил все усилия, чтобы смягчить переходный период и пером, и мечом. Франки начали рассказывать себе истории, скрывающие исторические распри под пергаментом.

Но история циклична. Не прошло и двух десятилетий, как другому франкскому королю понадобилась помощь в борьбе с братом-соперником, а другому папе – в борьбе с лангобардами. Папа Стефан III (768–772) занял престол святого Петра в период хаоса и кровопролития. За ним стояли римские чиновники и бюрократы, которые победили (а в одном случае пытали и искалечили) двух других претендентов. Это показывает, насколько сложной была римская политика того времени. Одного из соперников Стефана поддерживала местная знать – мощная сила, управлявшая повседневной жизнью города. К сожалению, именно этого кандидата ослепили и вырвали ему язык. Не редкость на папских выборах в раннем Средневековье.

Но ко времени избрания Стефана III лангобарды, несмотря на давление франков, не отказались от стремления упрочить свое влияние на Рим. Проблема обострилась в 768 году (том самом, когда Стефан III занял папский престол) из-за смерти Пипина Короткого. Его сыновья, Карл (задолго до достижения могущества, которое принесло ему титул Великого) и Карломан, стали править совместно. Сразу же возникла напряженность, отчасти связанная с тем, что Карл, по слухам, собирался расстаться со своей женой и жениться на принцессе лангобардов, заполучив себе мощного союзника. Поэтому Стефан сразу же написал братьям письмо о предполагаемых брачных планах. Идея пришлась ему, мягко говоря, не по душе: «Только дьявол мог предложить нечто подобное, ибо это будет не брак, но постыдная связь. Было бы безумием заключать союз между благородным народом франков и зловонным отродьем лангобардов, которых и людьми-то нельзя назвать»[17]. Далее папа рассуждает о порочности развода и грозит франкским правителям отлучением от Церкви. Стефан III действительно не любил лангобардов. Но нас больше всего интересует один пассаж из его послания. Папа заявлял, что брачное предложение – это плохая идея, потому что Карл и Карломан уже «соединены брачными узами с прекрасными франкскими женщинами, которых должны любить и почитать».

Прекрасной франкской женщиной, соединенной с Карлом Великим, была не кто иная, как знатная Химильтруда. Более поздние авторы, почти все писавшие после неудачной попытки мятежа 792 года, называли Химильтруду в лучшем случае наложницей, а ее сына, Пипина, бастардом, рожденным вне брака. Но нужно понимать, что сексуальные отношения в Средневековье (как и большинство брачных традиций в истории) были не черно-белыми: либо женат, либо нет. В раннем Средневековье европейский брак существовал в континууме, где отношения могли быть и формальными, и неформальными. Для франкских элит, к которым принадлежали Каролинги, браки не были чем-то вечным. Браки заключались и распадались без особых проблем. Все стало меняться позже, когда иерархи Церкви официально внедрились в брачные отношения. Но во Франции в VIII веке сексуальные отношения и статус рожденных в этих отношениях детей были, мягко выражаясь, гибкими. А это означало, что и права наследования тоже были гибкими и во многом зависели от потребностей или политики конкретного момента. Поэтому готовность считать Пипина (или ребенка любого другого знатного дворянина) «законным» или нет целиком зависела от желания правителя и его возможностей исполнить это желание. Другими словами, законность и брачный статус были аргументами, а не непоколебимыми истинами. В 768 году папа Стефан III назвал Химильтруду прекрасной франкской женой, которая подарила Карлу сына и наследника.

Карл Великий проигнорировал письмо Стефана и женился на принцессе лангобардов. Но об этом браке мы знаем очень мало – нам неизвестно даже имя невесты. Брак продлился всего год (мы уже говорили, что в раннем Средневековье брак был категорией гибкой). К 771 году брат Карла Великого был мертв, и Карл вновь сосредоточился на чисто франкских землях, желая закрепить за собой королевство брата. Неудивительно, что следующей его женой была представительница знатного франкского рода Хильдегарда, семья которой владела очень важными землями в бывшем королевстве Карломана. Меньше чем за десять лет у Карла и Хильдегарды родилось девять детей, в том числе три сына: Карл, Карломан и Людовик. В следующей главе мы будем говорить о них более подробно, а пока ограничимся базовой информацией. Старший сын, Карл Юный, жил при императорском дворе, но так и не вступил в брак и умер бездетным еще при жизни отца. Младший, Людовик Благочестивый, стал единственным, кто пережил отца и унаследовал его империю.

Наибольший интерес для нас сейчас представляет средний сын, Карломан. Он сохранил свое имя ненадолго. В 781 году Карл Великий оставил старших сыновей – тринадцатилетнего Пипина Горбатого и девятилетнего Карла Юного – в своем дворце в Вормсе, а двух других сыновей – четырехлетнего Карломана и трехлетнего Людовика – взял с собой в Рим на Пасху. Это был разумный шаг. В Средневековье детство часто делилось на этапы, причем младенчество длилось до семи лет, а детство – до пятнадцати. То есть Карломан и Людовик считались младенцами и требовали присмотра.

Представьте себе двух малышей в роскошных одеждах на мессе в старой базилике Святого Петра. Гигантская базилика была построена более чем за четыреста лет до того, при императоре Константине I. Внутри гуляли холодные сквозняки, в воздухе витал тяжелый запах ладана. Наверное, дети смирно стояли рядом с отцом вместе с нянями, а может быть, вели себя так, как и положено нормальным маленьким детям, и отказывались спокойно стоять. Средневековые дети любили играть. Средневековые родители, даже самые знатные, могли смотреть на это с умилением. Даже в церкви.

Праздничная служба продолжалась, несмотря ни на что. Она воздействовала на все чувства. Это был один из множества моментов в церкви, палате совета и на поле боя, о которых мы будем говорить в нашей книге. Месса началась с песнопений, а затем двинулась большая процессия во главе с папой Адрианом I (772–795). Латинские гимны эхом отдавались под сводами базилики, усиливаемые акустикой камня. Сладкий запах ладана усилился. Казалось, что все идет к кульминации. Карл и Хильдегарда сияли, но улыбки их были напряженными. Детям все нравилось – а может, они просто скучали. Но они были главным элементом церемонии: в конце службы папа со святой водой и святым елеем в руках подошел к почетным гостям, чтобы помазать малышей, «повелителя Пипина – королем Италии и повелителя Людовика – королем Аквитании». Карломан стал новым Пипином – Адриан I заново окрестил его. Родители с гордостью взирали на своих отпрысков. Наш третий Пипин Каролинг, третий Карломан и третий Карл. И будут еще.

Историки давно спорили о причине смены имени. По-видимому, некоторых деталей мы никогда не узнаем. Но имена о многом говорят. Есть свидетельства, что затея со сменой имени принадлежала папе Адриану. Пипин Короткий победил лангобардов и в 50-е годы VIII века передал часть завоеванных территорий папе Стефану II. В свою очередь, папа помазал Пипина на царство в 754 году, тем самым закрепив легитимность заговора Каролингов. Тридцать лет спустя, когда Карл Великий был готов символически поставить малыша королем Италии, переименование ребенка в Пипина могло быть попыткой символически возродить франко-папский союз и дать понять лангобардам, что им придется смириться с происходящим.

Но Карл Великий прекрасно понимал значимость имен. Он окружил себя философами, среди которых был Алкуин Йоркский, веривший в неоплатоническую связь символов и вещей. Такое переименование было сродни магии, в данном случае алхимическому превращению ребенка в его деда, в воплощение идеи франкского правления над Италией. Принимая новое имя, ребенок в буквальном смысле менялся. Карломан было именем семейным, но связанным с умершим братом Карла Великого. Пипин было именем королевским – и именем союзника папы. И папа, и король получили от ритуала то, что хотели[18].

Но имена не только даются – с той же легкостью они отбираются или хотя бы затмеваются. Мы не забыли, что в семье Карла Великого уже был сын по имени Пипин. Нам неизвестны планы Карла на престолонаследие, существовавшие в 781 году, но королю было уже под сорок, так что можно предположить (и по тому, что он пережил с собственным отцом, и по тому, что случилось позже), что он уже задумывался, как делить власть на огромной территории. Крещение и коронация вовсе не означали, что Карл Великий планировал полностью исключить старшего Пипина из наследования, но последнему это явно не нравилось. Узнав о том, что произошло за Альпами, он понял, что его королевское имя, гордость за положение старшего сына, сама его идентичность оказались под угрозой. Старший Пипин мог обладать самыми разными качествами – только не наивностью.

Мы не знаем точно, почему Пипин Горбатый одиннадцатью годами позже принял участие в заговоре против отца или был втянут в него, но нетрудно представить, как он читал сообщения и понимал, что дележ имени означает для его будущего. Так что спустя десять лет, когда группа франкских дворян предложила ему свергнуть короля, он был вполне готов прислушаться.

Нам легко, глядя на короля и его двор, видеть единство. Но вспышки насилия и заговоры обнажали трещины на красивом фасаде. Мы видим людей, семьи, поколения, фракции и понимаем, что политический проект находился на грани коллапса. На протяжении нашей истории это будет повторяться снова и снова. Зачастую в формировании фракций ключевую роль играли мужья, жены и дети. Поэтому давайте окончательно проясним отправную точку. Пипин Горбатый, сын Химильтруды, родился в 768 году и в 781 году еще не был формально включен в структуру управления государством. Его младшим братьям, сыновьям королевы Хильдегарды, уже были гарантированы собственные королевства. Когда их мать умерла и Карл Великий женился в четвертый раз, на сей раз на Фастраде, она продолжала поддерживать детей Хильдегарды и явно оказывала им предпочтение перед старшим Пипином (причины этого нам неясны). В течение десяти лет после судьбоносной поездки в Рим ситуация была напряженной, но управляемой. Однако в 792 году разразилась настоящая буря. Фасад треснул, и величественное здание династии практически рухнуло.

В королевстве франков фракции часто создавались по региональному признаку. Как мы уже говорили, Австразия и Нейстрия обладали собственной идентичностью, но ситуация в Аквитании, Бургундии, Саксонии и в данном случае – в Баварии, где находился Регенсбург, была более сложной. Каролинги установили контроль над Баварией лишь в 788 году. Эта территория всегда порождала проблемы для франков. Ею управляло влиятельное семейство, не уступавшее Каролингам и породнившееся с ними через браки. Дочь Карла Мартелла вышла замуж за герцога Одилона Баварского, поэтому, когда в 788 году Карл Великий захватил регион, от власти он отстранил собственного двоюродного брата. Впоследствии бывший герцог был отправлен в монастырь Санкт-Гоар, входивший в состав аббатства Прюм. Полный контроль над Баварией позволил Каролингам значительно расширить сферу своего влияния, но в то же время породил другие проблемы, в том числе конфликты с враждебными нехристианскими племенами на востоке (славянами и аварами) и с возмущенной местной аристократией, у которой нарушился доступ к власти.

Когда в 792 году был раскрыт заговор, Карл Великий больше года находился в Регенсбурге, разбираясь с этими проблемами. Но были и другие причины. 792 год важен, поскольку Пипин Итальянский (бывший Карломан) достиг пятнадцатилетия и, следовательно, мог занять престол. Другими словами, он мог действовать самостоятельно, создавать собственный двор, выбирать советников и править Италией от имени отца. Это был критический момент. Дни рождения детей Каролингов на протяжении жизни нескольких поколений оставались моментами напряженности.

Собрание семьи Карла Великого в Регенсбурге имело две цели: – возвысить обоих Пипинов – одного в Баварии, другого в Италии. Небольшой молитвослов того времени говорит лишь об этом. В нем содержится список тех, кого должны поминать в молитвах священники. Среди имен – Карл Великий, Фастрада и все дети. Ниже имени Пипина (Итальянского) написано: «Пипин rex», то есть «король». Есть и другие мелкие, но важные детали, которые могут показаться малозначительными, но открывают нам целые миры. Заглянув в эту маленькую щелочку, мы видим двор в переходном состоянии. Последним королем Пипином был Пипин Горбатый, а молитвослов был создан в очень конкретный момент – вскоре после 790, а то и в самом 792 году. В то время этого сына готовили к управлению Баварией, которая, как и Аквитания, уже приобрела статус королевства внутри империи франков[19].

Но потом все пошло не так.

Ничего этого не случилось. Пипин Горбатый потерял положение и чуть не потерял жизнь. Мы понимаем, насколько серьезен был заговор, потому что в RFA за 792 год нет ни одного упоминания ни о нем, ни о его последствиях. Все было добавлено гораздо позднее, в начале IX века, и связано (по причинам, в которые на данный момент мы вдаваться не будем) с Людовиком Благочестивым[20]. К тому времени франки уже исправили свою историю. Но тот, кто переписывал RFA, и биограф Карла Великого Эйнхард, писавший в 20-е годы IX века, отмечали, что главной причиной заговора была «жестокость королевы Фастрады». Эйнхард добавил, что идея заговора не принадлежала Пипину. Он был втянут в интригу обещаниями неких франкских дворян. Поскольку он был старшим сыном и к тому моменту совершенно взрослым – ему почти исполнилось двадцать четыре года, некоторые аристократы задумывались о будущем и (вовсе не глупо) ставили на Пипина. Накануне судьбоносных событий в церкви, придуманных Ноткером, Пипин Горбатый, по-видимому, получил определенную власть в Баварии. Это был не королевский титул, но нечто весьма близкое.

Нужно понимать, что попытка заговора вскрывает напряженность в отношениях между фракциями внутри королевской семьи и между окраинами и центром – этот шаблон мы будем видеть снова и снова. Все современные источники сходятся в том, что заговор был серьезен и мог даже включать план убийства Карла Великого, но главным объектом, скорее всего, было положение Баварии. По-видимому, Карл Великий изменил свое решение и ограничил статус Пипина Горбатого в Баварии, а то и вовсе лишил его власти. Возможно, это было сделано после того, как Фастрада выступила в поддержку сыновей, которым она благоволила, – либо Карла Юного, либо, что более вероятно, только что ставшего взрослым Пипина Итальянского. Баварская знать, поняв, что ее положение резко пошатнулось, предложила Пипину Горбатому действовать и была готова возвести его на трон. К несчастью, он согласился. Как мы будем видеть снова и снова, франкские дворяне с радостью использовали разногласия между королевскими детьми, чтобы достигать своих грязных целей. Мы должны рассматривать весь королевский двор, мужчин и женщин, высших клириков и светских властителей, а также всю империю, охватывавшую большую часть Западной Европы. Здесь действовали самые разные люди, имевшие разные интересы, в том числе региональные, и это порой приводило к войнам.

Но не в этот раз. Заговор был раскрыт. Возможно, Ноткер хотя бы отчасти прав относительно того, как это произошло. Тот, кто переписывал RFA, писал, что лангобард по имени Фардульф был вознагражден саном аббата чрезвычайно важного монастыря Сен-Дени за то, что сообщил королю о заговоре. Возможно, Фардульф и был тем самым перепуганным священником из истории Ноткера, насколько мы можем судить о столь отдаленных событиях[21]. Мы знаем, что Ноткер ошибался относительно последствий неудачного заговора. Некоторые его участники поплатились головами. Другие были лишены земель. Пипина отправили в Прюм, где он жил монахом до конца дней своих, а преданных дворян король щедро вознаградил в следующем году.

Спустя десятилетия брат ополчится на брата, и зыбкая стабильность мира Каролингов рухнет. Страшную междоусобицу франков сочтут ужасным и неожиданным бедствием. И это действительно так. Но трещины в мощной империи франков имелись с самого начала. Те, кто сверг Меровингов и хотел представить этот переворот бескровным, те, кто скрыл суть заговора, заявив, что это дело рук безумного уродливого бастарда, пытались прикрыть эти трещины тонким слоем благородного единства. Возможно, создатели империи считали, что риторика общей цели, если проецировать ее достаточно широко, со временем станет истиной.

Действительно, империям необходима не только проекция силы на обширные территории, но еще и образ стабильности. Правители франков провозгласили себя богоизбранным народом. Они писали хроники, биографии, жития святых, юридические и иные документы, чтобы представить нынешним и будущим поколениям образ единого народа, объединенного общей целью под рукой великого правителя. Они создали торжественные ритуалы, разослали эмиссаров по всему миру, спонсировали великолепные художественные и интеллектуальные произведения и даже приняли слона, присланного из Багдада халифом из династии Аббасидов ко двору Карла Великого в Ахене. Но за фасадом единства и могущества скрывались трещины, проникшие в само основание франкского общества и снова и снова приводившие к спорам, обидам и мятежам.

Императорский титул дал Карлу Великому интеллектуальное оружие в легитимации своей власти в разных регионах империи. Но действительно ли возрождение титула «император» изменило природу франкского мира? Мог ли этот ритуал стабилизировать положение династии, пришедшей к власти в результате заговора?

До 800 года двор Карла Великого притягивал самые блестящие умы Европы. Ученые Ирландии и Англии пересекали море, а уроженцы Иберии – горы, чтобы прибыть к королю франков, который преимущественно находился в своем дворце в Ахене, хотя долгие месяцы, а то и годы пребывал в столицах регионов. Его армии постоянно продвигались вперед, покоряя датчан, мусульман (и христиан) в Иберии, лангобардов и византийцев в Италии, аваров в Восточной Европе и саксов в Северной Германии. Трофеи и дань от соседних королей стекались в Ахен, где часть получала Церковь, а часть – франкские дворяне в обмен на свою преданность. Карл отправлял послов к византийским императорам в Константинополь, заручаясь их уважением. Он принимал дружеские делегации багдадского халифа из династии Аббасидов. Еще до коронации в Риме Карл обладал практически неограниченной властью почти над всей Европой. Пытаясь разобраться, что изменилось, когда папа возложил на его голову императорский венец, ученые сосредоточиваются на самом человеке и на том, как он стал действовать в новом статусе.

Хотя идея абсолютной власти монарха была порождением раннего Нового времени, но даже тогда это было фикцией. У короля или королевы всегда были придворные аристократы, служилые дворяне, семьи, супруги, принцы, принцессы, отпрыски и любовники, родственники и множество бастардов, которые могли занимать видное положение и иметь собственных сторонников. Кроме того, имелись честолюбцы, искавшие доступа к монаршей особе, и, конечно же, множество прислуги, ремесленников и других, кого трудно выявить в дошедших до нас источниках, но кто вел сложную, чисто человеческую жизнь. Обо всем этом прекрасно говорится в «Песни о Роланде». Отношения между этими людьми были очень сложными, чему и посвящена наша книга. В оплоте правления Каролингов имелось множество трещин, созданных насилием и заговорами, и трещины эти с годами лишь расширялись. Потому что король никогда не правил в одиночку.

Карл Великий и его придворные были мастерами адаптации[28]. Они искали и находили способы включать в свою империю новые регионы и управлять ими по всей Европе. Карл стремился к централизации, но не к стандартизации. Отчасти его успех объясняется почти постоянным движением, готовностью перемещаться между дворцами, разбросанными по королевству, и представать перед теми, кто управлял регионами от его имени, одновременно почти постоянно возглавляя собственные армии и проводя массу времени в военных кампаниях на окраинах империи (чаще всего в Саксонии, но также в Италии и Иберии). Военный сезон (с поздней весны до начала осени) был лучшим временем, чтобы обратить на себя внимание короля. Можно было произвести впечатление, убивая во славу монарха и исполняя его приказы.

Франки отлично умели убивать. Карл Великий никогда не забывал, что его семья пришла к власти в результате кровавого заговора против прежней династии. Он никогда не забывал, что его дворяне вместе со старшим сыном тоже пытались устроить заговор. Карл пытался ограничить насилие и тем самым – ограничить возникновение центров власти и ослабить концентрацию власти и влияния в руках других людей, будь то его сыновья или местные аристократы. Распределяя полномочия, он часто поручал важные задачи не одному, а нескольким людям – создавал совместное командование армиями и отправлял группу послов к иностранному правителю. Например, в RFA говорится, что в 796 году Карл провел кампанию против аваров, и его армиями командовали сын Пипин (ум. 810), король Италии, и его зять, герцог Фриуля Эрик. Кампания увенчалась успехом, лавры были поделены, а трофеи отправлены Карлу Великому, который, «получив их и возблагодарив Господа, …отправил Ангильберта [не поэта], своего возлюбленного аббата, со значительной частью добычи в Рим… Остальное он распределил среди своих дворян, священнослужителей и мирян, и других вассалов». Пипин и Эрик контролировали друг друга, и каждый следил, чтобы другой не захватил всю добычу и не использовал ее для создания собственной сети сторонников. Трофеи отправились в Ахен, и распределял добычу сам Карл, не позволяя соперникам укреплять свое влияние. Пипин и Эрик выиграли сражение, но победу одержал Карл Великий.

Карл всегда держал руку на пульсе. Он стремился вникать во все. Карл никогда не забывал, что подлинной властью пользовался не король Меровинг, а его отец, майордом, и не хотел для себя такой же судьбы. Пипин Короткий, а за ним и Карл Великий хорошо усвоили этот урок. Они устранили посредников и стремились быть единственной гравитационной силой в Солнечной системе франков. Это относилось и к детям короля. Карл Великий держал своих сыновей и дочерей при себе, но никогда не позволял им укреплять свое влияние. Он должен был контролировать все.

Но поскольку присутствие короля было вездесущим, подобный стиль правления создавал у подданных ощущение доступности правителя – и доступности власти. Ахен оставался фактической столицей в течение почти двадцати лет правления Карла. Здесь можно было найти короля и двор. Этот центр притягивал все региональные центры власти, находящиеся под контролем франков. Двор стал сообществом, принадлежать к которому мечтали многие, поскольку двор являлся средоточием истинной власти. Придворный и биограф Карла Великого, Эйнхард, оставивший сведения о десятилетии после смерти императора, рассказывал, что Карл любил горячие источники близ Ахена и постоянно там купался. Эйнхард писал, что великий Карл позволял купаться с собой не только сыновьям, но и друзьям, дворянам, сторонникам и телохранителям. Подобный рассказ в исторической хронике может показаться странным, но Эйнхарду было важно подчеркнуть физическую силу Карла Великого, а еще важнее – тесные взаимоотношения короля и его ближнего круга. В любой политике решения принимаются до их формального обнародования. IX век в этом отношении ничем не отличался. В купальне собирались важные люди, и их отношения между собой развивали империю. Купальня была ближним кругом власти, но кругом проницаемым. Вы тоже могли бы купаться с Карлом Великим! Вы тоже могли бы не только купаться с ним, но и заручиться его поддержкой!

Карл старел, и в его купальне собиралось все больше народу. Император был очень плодовит. У него было не меньше девятнадцати детей от восьми разных женщин, пятеро из которых были его официальными супругами. Об этих женщинах мы почти ничего не знаем. Источники часто умалчивают о них. В тогдашней ситуации браки были политическими, призванными создавать или укреплять союзы, и очень редко – иными, – даже если отношения могли перерасти (а у Карла и перерастали) в искреннюю любовь и подлинное партнерство. Это также означало, что жены появлялись и исчезали в зависимости от меняющихся потребностей правителя. В тот период Церковь никак не влияла на заключение или распад браков. Итак, давайте быстро пройдемся по семейной истории – брак за браком, ребенок за ребенком – и начнем не с самого Карла, а со смерти его отца, короля Пипина. Главной проблемой франкской элиты была ограниченность мест близ трона и огромное множество претендентов на эти места. Мы вернемся к тем, кто сыграет роль в нашей драме, а пока получим представление обо всей труппе, включая хор за сценой.

Карл Великий стал королем в 768 году после смерти своего отца, Пипина Короткого. Но он был не единственным наследником. Перед смертью Пипин наспех разделил королевство между двумя сыновьями и устроил браки обоих. Младший, Карломан, получил земли на юге и женился на франкской женщине по имени Герберга. Карл, как старший, получил центр Франкского королевства (в районе современных Нидерландов) и земли вдоль Атлантического побережья. Женой его стала франкская аристократка Химильтруда. В том же году Пипин умер, и его жена Бертрада, мать обоих принцев, отдала предпочтение Карлу, оставшись жить с ним. В 769 году Химильтруда родила сына, который получит прозвище Пипин Горбатый. Для Карла все складывалось хорошо. Он назвал сына в честь отца, что говорит о том, что сын должен был унаследовать хотя бы часть титулов Карла.

Но у королевы Бертрады были другие планы на старшего сына. В 770 году она отправилась в Италию и уговорила короля лангобардов Дезидерия выдать за Карла свою дочь, что позволило бы распространить власть франков на север Италии. Карл бесцеремонно дал отставку Химильтруде и отправил ее в монастырь. Но любовь (или, по крайней мере, брак) – вещь непрочная. Союз просуществовал около года и закончился после неожиданной смерти Карломана. Жена и дети его бежали к лангобардам, чтобы укрыться от Карла.

И у них были основания для подобного шага. Карл Великий быстро и безжалостно прибрал к рукам королевство брата, а свою лангобардскую жену (мы даже имени ее не знаем) отправил назад, в столицу Лангобардского королевства Павию. Сам же он в начале 772 года женился на франкской женщине по имени Хильдегарда. Хильдегарда происходила из влиятельного семейства из Алеманнии. Этот регион располагался восточнее Рейна и играл важную роль в бывшем королевстве Карломана. Цель такого шага была двоякой. Во-первых, брачный союз должен был убедить бывших подданных Карломана, что после захвата королевства Карл будет блюсти их интересы и оставит регион центром воссоединенного королевства. Следовательно, дворянам не было нужды защищать права сыновей Карломана на наследство отца. Во-вторых, поскольку лангобарды укрыли племянников Карла, королю нужен был повод напасть на них и устранить потенциальную угрозу для себя. Избавившись от дочери короля и разорвав брачные узы, он этот повод получил. И все сработало. Почти все дворяне бывшего королевства его брата поклялись в верности Карлу. Всего через год, в 773–774-м, он отправил соединенную армию в Италию, сокрушил королевство лангобардов и стал его правителем. Жена и двое юных сыновей Карломана «исчезают из документов». Скорее всего, они были убиты по приказу Карла Великого.

Сразу после захвата столицы лангобардов, Павии, Карл посылает за Хильдегардой и сыновьями – уже упоминавшимся Пипином (ему тогда было четыре или пять лет) и первенцем Хильдегарды Карлом Юным (ему было около двух лет). Это была публичная демонстрация – Карл получил возможность продемонстрировать создание собственной династии в тот самый момент, когда он истребил династию брата. После этого династия стала расти. У Хильдегарды было еще по меньшей мере восемь детей, хотя младенчество пережили лишь пятеро. В 775 году родилась дочь Ротруда, в 777-м – Карломан (впоследствии переназванный Пипином), в 778-м – Людовик Благочестивый, в 779-м – Берта, в 781-м – Гизела. И снова подчеркнем: имена детей были значимыми.

У женщин имена обозначали внешние связи с другими семействами элиты и являлись явными символами паутины союзов великих франкских семейств, которая и объединяла королевство. Ну, или должна была объединять. Ротруду назвали в честь бабушки Хильдегарды, Берту – в честь матери Карла Великого, а имя Гизела демонстрировало еще одну связь с семьей Хильдегарды. Мужские имена были символами династии. Имя Пипин поначалу было занято, поэтому второго сына Карла Великого назвали Карлом. Имя Карломан символизировало наследие брата – по крайней мере на данный момент. Имя Людовик было еще более амбициозным, поскольку представляло собой вариант имени Хлодвиг, то есть имени самого знаменитого короля предыдущей франкской династии. Последний ребенок, Хильдегарда, родился в конце 782 года. Девочка получила имя матери, умершей вскоре после родов в возрасте двадцати пяти лет. Это была трогательная дань памяти, ставшая еще более трогательной, когда буквально через месяц дочь последовала за матерью. Говорят, что в Средние века европейцы не особо заботились о детях, но наши источники вновь и вновь опровергают это мнение. Совершенно ясно, что король искренне любил Хильдегарду и столь же искренне горевал по умершей дочери[29]. Об этом говорит имя девочки. Кроме того, Хильдегарда часто путешествовала с мужем – мать Карла никогда так не поступала. И это свидетельствует, что отношения супругов выходили за рамки политической формальности. Точно так же вела себя следующая жена Карла Великого.

Фастрада вышла замуж за Карла в 783 году. Она происходила из другой знатной франкской семьи, связанной с городом Майнц на Рейне. Эйнхард пишет, что она была жестокой. Трудно утверждать это с определенностью, но совершенно ясно, что она была очень тонким политиком. По-видимому, именно она помогла отобрать Баварию у Пипина Горбатого в пользу сыновей Хильдегарды, что привело к мятежу Пипина в 792 году. Фастрада явно благоволила некоторым пасынкам, что противоречило принципам франкской аристократии и вело к серьезным проблемам. Но слова Эйнхарда могли быть продиктованы желанием снять вину в маргинализации Пипина Горбатого с Карла Великого. В тексте Эйнхарда мы видим незавуалированное предостережение другим императорам: вот что может произойти, если не контролировать влияние женщин при дворе. И действительно, появление новой королевы всегда означало определенную перетасовку. При дворе появлялись новые советники, а вокруг них формировались новые партии, что могло представлять (и часто представляло) угрозу сложившемуся балансу. Иногда в ходе такой перетасовки люди погибали.

В нашем случае восемнадцатилетняя Фастрада быстро вжилась в роль матери семейства. Она почти сразу же забеременела. Еще важнее было то, что она стала мачехой для нескольких детей в возрасте от двух до тринадцати лет. У всех детей, рожденных разными матерями, было множество родственников, которым совсем не хотелось терять влияние на короля и двор. Нам остается только поражаться хитроумию и дипломатическим способностям Фастрады. Королевой она пробыла одиннадцать лет и все это время умело держала ситуацию под контролем, хотя с расширением Франкского королевства разнообразных фракций становилось все больше. Ей хорошо давалась роль миротворца, поскольку у нее так и не появилось собственного сына, только две дочери. Но когда старший пасынок, Пипин Горбатый, в 792 году затеял мятеж, это событие потрясло мир Каролингов и расчистило путь любимчикам Фастрады, сыновьям Хильдегарды. Сколь бы скверным это нам ни казалось, нужно признать, что все могло обернуться гораздо хуже, если бы в Баварии или в семье матери Пипина возникло серьезное сопротивление Карлу. Но этого не произошло. Необычная монета диаметром всего 21 мм – крохотное свидетельство роли Фастрады в стабилизации империи после мятежа.

Эта монета, отчеканенная около 793 года, несет имя короля на аверсе (лицевой стороне) «Карл, король франков» и имя королевы на реверсе (обороте) «Королева Фастрада»[30]. В раннем Средневековье монеты были не только платежным средством, но и символом власти. Контроль над чеканкой монеты говорил о высшей власти и ревниво охранялся, а изображения на монетах представляли собой политическую рекламу. Каролинги никогда не помещали на монеты имена королев. Это беспрецедентное событие произошло почти сразу же после мятежа Пипина, что ставит перед нами ряд интересных вопросов. Было ли это попыткой переложить вину за недавний мятеж? Или признанием ее, возможно, более неформальной политической роли при дворе, роли дипломата и посредника между враждующими фракциями? Скорее всего, последнее – признание высокой оценки роли Фастрады в придворной жизни. Но время для такого шага было выбрано любопытное.

В письме Карла Великого к Фастраде 791 года он называет ее «возлюбленной и нежно любимой супругой», просит писать чаще и дает понять, что, пока он ведет войну, она отвечает за молитвы за армию. На первый взгляд, это может показаться малозначительным, но в то время письма никогда не бывали приватными. Они становились очень стилизованными публичными высказываниями. Это письмо предназначалось не только Фастраде, но и ее окружению. Странные обтекаемые фразы Карла о любви к Фастраде были сигналом двору, что она замещает его, пока он далеко, что он поручает ей дела – и не только рутинные. Упоминание о молитвах, призванных обеспечить милость Божию на поле боя, показывало, что Карл Великий доверял супруге все самое важное.

Фастрада умерла в 794 году, вскоре после того, как была отчеканена монета. Ее похоронили в Майнце. Карл Великий женился вновь, около 798 года, на женщине по имени Лиутгарда. Она не родила ему детей, но после смерти (она умерла в 800 году до коронации) поэты воспевали ее политические способности, которыми отличались также Хильдегарда и Фастрада. После ее смерти у Карла Великого было еще пятеро детей от разных женщин, на которых он так и не женился. Среди них было трое сыновей, получивших франкские, но не королевские имена (Дрогон, Гуго, Теодорих). Это явственно говорило о том, что они не претендовали на наследство и не представляли угрозы старшим претендентам на трон: сыновьям Хильдегарды Карлу Юному, Пипину II Итальянскому и Людовику Благочестивому.

После мятежа Пипина Горбатого 792 года трое детей Хильдегарды заняли почетное место при дворе и максимально приблизились к трону. Но их отношения друг с другом осложнялись по мере того, как старел отец и взрослели сами сыновья. К моменту императорской коронации Карла Великого Карлу Юному было двадцать восемь лет, Пипину Итальянскому (ранее Карломану) двадцать три, а Людовику Благочестивому – двадцать два. Более того, у Пипина и Людовика уже были собственные дворы – жены и несколько детей, а также формальные королевские обязанности в дальних королевствах. Пипин управлял Италией, а Людовик – Аквитанией. Чем же правил Карл?

Современные источники почти не говорят о Карле Юном. Он оставался при отце, не женился и не имел детей (насколько нам известно). В поэме того времени встречается намек на его нетрадиционную ориентацию – но исключительно для объяснения отсутствия наследников. В другом источнике предполагается, что он не женился потому, что ранее пытался лично устроить собственный брак, что разгневало отца. Мы знаем лишь, что он активно участвовал в военных кампаниях, но так и не стал формальным правителем и не получил королевского титула, как младшие братья. Похоже, что около 790 года ему выделили земли в Нейстрии, а в папском источнике (но, что примечательно, ни в одном франкском тексте) говорится, что в Рождество 800 года, когда отец его стал императором, он был коронован королем. Но это странно, потому что не уточняется, королем чего он стал. И даже после 800 года его крайне редко называют королем.

Только в 806 году, когда будущее всех сыновей формально было определено в документе Divisio regnorum («О разделении королевства»), мы узнаем что-то определенное. В некоторых отношениях документ этот уникален, но в целом вполне ординарен. Разделение королевства между сыновьями правителя соответствовало традициям франков еще со времен Хлодвига I. Новым было то, что все было записано, формализовано, торжественно засвидетельствовано священниками, и (как надеялись) его условия становились обязательными для всех, кто документ засвидетельствовал. И что же там говорилось? А вот что: три сына Карла Великого становились соправителями, и каждый получал определенный регион: Людовик – Аквитанию, Пипин – Италию (и Баварию), а Карл Юный – Центральную Францию. Все трое были поименованы королями, но ни один – императором. Этот титул оставался за Карлом Великим[31].

Мы не без оснований можем считать начало IX века апогеем Карла Великого и франков. Империя достигла максимальных размеров. Голову Карла венчали несколько корон. Дань и дары текли в Ахен с севера, юга, востока и запада. Ахен как магнитом притягивал величайшие умы Европы. Карла окружали дочери, помогавшие управлять двором. У него было трое крепких, полных жизненных сил (и преданных) сыновей, каждый из которых имел собственный надел.

Но потом дети императора начали умирать. Летом 810 года умер Пипин Итальянский, в том же году скончалась его сестра Ротруда. В декабре 811 года не стало Карла Юного. В том же году в монастыре Прюм неожиданно умер Пипин Горбатый. Примечательно, что эти смерти произошли за такой короткий промежуток. В 809–810 годах в Европе свирепствовала чума скота. По меньшей мере в одном источнике говорится, что болезнь передавалась от животных человеку, а это может означать, что кто-то из королевских отпрысков мог умереть по этой причине. Но могли быть и другие причины. Мы почти ничего не знаем о смерти Карла Юного: ни как он умер, ни где, ни где похоронен, – и это очень странно. Пипин Горбатый умер почти сразу же, и это вызывает подозрения. В гораздо более позднем источнике IX века из монастыря Прюм, где был заточен Пипин, говорится, что Карл Юный и Пипин Горбатый поддерживали тесные отношения, по крайней мере до попытки мятежа. Не следует придавать особого значения столь позднему документу, потому что никогда нельзя быть уверенным в его источниках, но нужно признать, что Пипин, даже заточенный в монастырь, все равно оставался законным потенциальным наследником. И умер он весьма неожиданно. К началу 812 года единственным законным сыном Карла Великого оставался Людовик Благочестивый, и он-то и должен был унаследовать империю. Очень подозрительно[32].

Но даже в такой ситуации возвышение Людовика в качестве единственного наследника шло медленно. В 812 году почти ничего не предпринималось. Лишь осенью 813 года Людовик прибыл на совет в Ахен из Аквитании. Отсутствие действий говорит об определенной двойственности отношения к положению Людовика – даже на столь позднем этапе. Связано ли это с самим Карлом, его окружением или со всеми сразу? С определенностью ответить мы не можем. В тот момент завершились десятилетия аристократических интриг, и те, кто ранее тяготел к другим сыновьям, ныне сменили курс на Людовика. А некоторые так и не сумели определиться, о чем мы будем говорить в следующей главе.

Тем не менее к концу 813 года ситуация разрешилась – Карл Великий лично возложил корону на голову Людовика и провозгласил его соимператором, а племянника Людовика, Бернара (старшего сына Пипина Итальянского и внука Карла Великого), – королем Италии. Все источники сходятся в том, что в тот момент здоровье Карла пошатнулось. Весь 813 год он готовился к уходу. Он учредил пять генеральных советов по всей империи, чтобы сохранить порядок в Церкви. Любопытно, что Людовик не остался в Ахене – его почти сразу же отправили назад, в Аквитанию. Карл Великий умер в своем дворце в Ахене в январе 814 года, спустя всего два месяца. В этот момент Людовика не было при дворе.

Траура не объявляли. Императора похоронили в дворцовой часовне прямо в день смерти. Событие это почти наверняка было ожидаемым. Все тщательно спланировали и в точности исполнили в скорбный день. Церемонией, по-видимому, руководили дочери, которые оставались при дворе, его последние возлюбленные и самые доверенные советники, архиепископ Кельна Хильдебальд и кузен Карла, Вала. Но нового императора Людовика нигде не было. Известие о смерти отца он получил в Туре и сразу же направился в Ахен. Впрочем, он не спешил. Людовик не представлял, что ожидает его по прибытии.

Почему, помимо желания продемонстрировать свою власть, он решил удалить сестер от двора? Он оправдывал чистку требованиями права, порядка, пристойности и стремлением создать пространство сексуальной чистоты. Но истинная причина крылась в том, что эти женщины представляли серьезную угрозу его шаткому положению наследника престола.

Впрочем, предлог вовсе не противоречил истинной цели. «Очищение» почти всегда связано с властью. Но изгнание, основанное на обвинениях в сексуальной распущенности, показывает, насколько плотно в раннем Средневековье женщины были включены в высшие уровни власти и как умело соперники использовали против влиятельных женщин средневековые мизогинные идеи. Мы видели, как мать Карла Великого заключала союзы ради сына. Мы знаем, что на протяжении всей жизни Карла женщины играли важную роль при его дворе. Пять его супруг поддерживали порядок во дворце, участвовали в распределении даров между знатью и церковниками, а также исполняли религиозные обряды, призванные защитить короля и всю империю. В письме 791 года император однозначно поручает эту важную роль Фастраде. Но в 800 году после смерти последней жены Карла, Лиутгарды, политикой королевства занялись дочери императора. Хотя он доверял им весьма серьезные вопросы, дочери его (по крайней мере, восемь) так никогда и не вышли замуж – по-видимому, Карл Великий боялся потенциальных соперников с долей крови Каролингов.

В поэме, написанной в конце VIII века епископом Орлеанским Теодульфом, мы видим, насколько важную роль эти женщины играли при дворе Карла Великого. Теодульф описывает, как они принимали участие в многочисленных ритуалах и придворных делах – не только в пирах и ведении хозяйства, но и в том, чем обычно занимались мужчины. Королевские дочери участвовали в охоте, куда император обычно брал своих советников. Некоторые из них даже сопровождали Карла Великого в Рим на императорскую коронацию.

И хотя отец никому из них не позволил выйти замуж, старыми девами они не остались. Так, например, у одной из старших дочерей, Берты, были длительные отношения с королевским придворным по имени Ангильберт, тем самым, кто вез дары Карла Великого в Рим. У них было трое детей, в том числе Нитхард, известный хронист 40-х годов IX века. Эти отношения считались совершенно нормальными и помогли Ангильберту войти в ближний круг Карла Великого. В начале IX века он был уважаемым придворным, доверенным лицом Карла, а затем стал светским аббатом аббатства Сен-Рикье – такой пост обеспечивал богатство и влияние.

Совершенно понятно, что и другие сестры вели сходный образ жизни, продвигая своих фаворитов в свите отца, оказывая покровительство и обеспечивая доступ к королю в собственных интересах. Другими словами, в последнее десятилетие правления Карла Великого дочери его были хранительницами ближнего круга. Они сами по себе представляли центры власти и опирались на собственные сети влияния и информации. Рассказ Ноткера о женщинах, охранявших сон Карла Великого в момент мятежа Пипина Горбатого, гораздо ближе к истине, чем многие считают. В некоторых источниках есть намеки, что в начале 800-х годов, когда Карл Великий постарел и вопрос престолонаследия встал довольно остро, сестры приняли стороны разных братьев (Карла Юного, Пипина Итальянского и Людовика Благочестивого), пытаясь склонить отца к своим фаворитам. Печальная судьба Одуэна и Туллия явно стала результатом интриг сестер против Людовика.

В 814 году положение сестер и фракции, созданные каждой из них в элите отцовского двора, представляли для Людовика Благочестивого серьезную угрозу. Он жил вдали от дворца и, хотя был знаком с основными игроками, никак не контролировал их и не имел реальных связей с придворными партиями. А у сестер все это было. Мы не знаем точно, пытались ли сестры, когда Людовик узнал о смерти отца и начал осторожно продвигаться к Ахену, помешать ему заполучить казну, поддержать его соперников или даже совершить покушение.

Но поводом для политической чистки он избрал нравственность (по крайней мере, восприятие нравственности двора). Для Людовика, как и для большинства франков той эпохи, нравственность двора отражала представление о состоянии империи в целом. Распущенность и коррупция – сексуальная, экономическая или политическая – в центре власти пронизывала бы все сферы. Франки считали себя новыми израильтянами и искали в священном прошлом образцы для поведения в слишком земном настоящем. Расширяя свою империю и покоряя врагов, франки хотели заручиться Божьей помощью. Но это накладывало на них определенную ответственность, и нарушение договора с Богом влекло за собой тяжкие последствия. Как Иисус Навин отвечал за договоренности с Богом, так и Людовик принял на себя эту роль – для своего времени.

Забота о сексуальной чистоте стала политическим оружием. И это аукнулось Людовику позже, когда враги поняли, что такое оружие можно обратить против него. Вскоре мы подойдем к этой части нашей истории. А пока скажем лишь, что Людовик понимал: как новый правитель он должен использовать все средства, оказавшиеся в его распоряжении. Выступление против моральной распущенности двора по прибытии в Ахен стало удобным способом маргинализации сестер, а также тех, кому они оказывали покровительство. Представления Людовика о праведном правлении давали ему, как он считал, безупречные основания заменить людей отца собственными, даже если обвинения были не фактическими, а клеветническими. Людовик считал, что женщин, управлявших двором, следует удалить из дворца еще до того, как он займет свое место по праву. И публичная (даже искренняя!) демонстрация стремления к чистоте позволяло ему это сделать.

Итак, сестры были сосланы в монастыри, удалены от двора, и все их потенциальные любовные связи с придворными прервались. И это коснулось не только сестер и их ближнего круга. Людовик изгнал ряд архиепископов, которые были близки к Карлу Великому в последние несколько лет его правления. Даже упоминавшийся выше Вала, который покорился новому императору, и его брат Адалард не избегли этой судьбы. Так Людовик расчистил место для собственного ближнего круга.

Но такая показная демонстрация власти не решила всех проблем. Оставались члены семьи Каролингов, которые могли претендовать на части империи. Вала был потомком Карла Мартелла и при Карле Великом считался почти что майордомом. Бернар Итальянский был внуком Карла Великого. Он был коронован королем Италии, и Карл, а следом за ним и Людовик подтвердили его положение. Адалард, еще один кровный родственник, был приближенным Бернара и играл ту же роль при его отце Пипине (брате Людовика). Оставались и другие Каролинги. Двое сыновей Людовика Благочестивого были взрослыми, и о них следовало позаботиться. Здесь все было очевидно и просто: Людовик отослал сыновей в регионы на противоположных концах империи. Лотарь, старший, отправился в Баварию, а Пипин – в Аквитанию. Младший, Людовик Немецкий, которому тогда исполнилось всего восемь лет, остался при дворе – в традиции Карла Великого.

При таком обилии Каролингов Людовику нужно было задуматься о сохранении собственной короны. И в этом он тоже последовал традиции. В 816 году он еще более укрепил отношения франков с папством и вызвал нового папу, Стефана IV, в Реймс, чтобы тот короновал его императором. Так он сменил возложенную на него отцом в 814 году диадему соправителя на истинно императорский венец. И папа отправился во Францию, в Реймс, чтобы короновать Людовика единственным императором.

Но этим Людовик не удовлетворился. Все его действия по устранению угроз со стороны членов семьи пока что оставались неформальными. За ними не было административного ресурса. Все изменилось в 817 году, когда он предпринял шаги по более формальному разделению империи между сыновьями, – и вновь он последовал прецеденту, созданному Карлом Великим в 806 году в документе Divisio regnoruum («О разделении королевства»). События 817 года явно были подстегнуты неприятным случаем, произошедшим с Людовиком в Ахене, когда во время мессы на него и его свиту неожиданно рухнула деревянная аркада. Как говорится в «Анналах королевства франков», он отделался лишь легкими царапинами, но те, кто находился рядом, пострадали более серьезно. Все это напомнило императору о собственной смертности и заставило задуматься о судьбе империи после его ухода. Возможно. Но учитывая, насколько осмотрителен он был в принятии важных решений, скорее всего, Людовик уже некоторое время обдумывал этот шаг.

В годы между приходом к власти и этим неприятным инцидентом судьба благоволила Людовику. Войны на окраинах империи продолжались, но для знати, которая самоутверждалась военными подвигами, это было к лучшему. Франки ввязались в споры о датском престоле, продвинулись в Иберию, сражаясь с мусульманами, и успешно подавили бунты басков на юго-западе и сербов на востоке Европы. Людовик поддерживал хорошие отношения с Римом, а его племянник Бернар Итальянский, как преданный слуга, исполнял приказы императора и укреплял влияние франков в Риме и на юге, успешно противостоя Византии. Папы Стефан IV и Пасхалий I продолжили политику своих предшественников. Они отправляли императору дары в обмен на поддержку своих притязаний на папский престол. Как мы уже говорили, Стефан IV даже поспешил из Рима в Реймс и с готовностью возложил венец на голову Людовика, признав его императором Римской империи. Казалось, для империи все идет своим чередом.

Совет в Ахене в 817 году, который формально разделил империю, был не спешной реакцией на неприятное происшествие, а стратегическим шагом. Людовику Благочестивому нужна была помощь сыновей в удержании дальних территорий, но он также понимал, что они уже взрослые и готовы править самостоятельно. Процесс формального определения порядка престолонаследия и родившийся из него документ Ordinatio imperii («О порядке в империи») официально определил положение трех сыновей Людовика. Младший, Людовик Немецкий, стал королем восточной части империи с центром в Баварии, средний сын, Пипин, получил западную часть, концентрирующуюся вокруг Аквитании. Старший сын, Лотарь, получил императорский титул и центральную часть империи по берегам Рейна, а также Италию.

В определенном смысле это закрепляло статус-кво. Лотарь и Пипин уже были королями. Но новый документ перетасовал территории: – Лотаря вернули в центр, чтобы расчистить место для младшего сына, Людовика, на востоке. Документ гарантировал, что сыновья Людовика (теоретически те, кому он мог полностью доверять) будут контролировать регионы, где в последнее время возникали проблемы: Пипин сумел справиться с басками и мусульманами, Лотарь – с византийцами и римлянами, а Людовик – с сербами и другими славянами.

Все присутствовавшие поклялись подчиниться решениям совета о престолонаследии. Это относилось не только к сыновьям Людовика и епископам, которые молитвами и обрядами пытались обеспечить сакральность процесса, но и к знати. Дворяне пришли на совет по приглашению тех сыновей Людовика, с которыми они связали свою судьбу (и собственные интересы). Позиция дворян многое значила. Нам, как и Каролингам, не следует забывать, что династия произошла из дворян, свергнувших законных правителей – Меровингов. Неудивительно, что Людовик (по крайней мере, поначалу) воспринимал Ordinatio imperii настолько серьезно, что в 821 году заставил дворян дважды поклясться в верности его принципам. Пергамент – это одно, а сталь мечей – совсем другое. Дворяне были главными блюстителями божественного и имперского порядка.

Хотя может показаться, что Людовика Благочестивого прежде всего беспокоило, чтобы его сыновья сохранили королевство для семьи, более пристальное рассмотрение документа подтверждает, что император был озабочен не положением сыновей, но соответствием Божьей воле[34]. Символично, что в документе изложена четкая иерархия, резко отличающаяся от установленной в 806 году Карлом Великим. В документе 806 года, потерявшем актуальность после смерти братьев Людовика Благочестивого, все сыновья становились королями в собственных королевствах. Карл Юный получил «лучшую» долю, чем младшие братья, но никаких намеков на единую империю, которая должна сохраниться в целости, там не было.

В 817 году император стоял выше своих братьев. Лотарь стал соимператором вместе с отцом. Людовик Благочестивый, как некогда его собственный отец, лично короновал его. Он занял более высокое положение, чем его братья, что позволяло франкам, как и прежде, выступать единым фронтом против внешних врагов. Важные решения принимал император. В этом отношении Ordinatio imperii не просто упорядочивал империю, но и ранжировал семью. В документе проводилась более четкая граница между законностью и незаконностью, а также делалась попытка определить источник этой самой законности. Наследовать престол могли только сыновья Людовика, короля и императора, рожденные в законном браке. Посты, молитвы и богослужения, сопровождавшие совет, на котором был принят документ, должны были показать всем, что это не просто желание правящей династии, но воля самого Бога.

Но в воле Бога ни разу не упоминался Бернар Итальянский.

Когда летом 813 года Людовик Благочестивый стал соимператором отца, Карл Великий подтвердил положение своего внука Бернара на итальянском престоле. Когда в 814 году Людовик пришел к власти, он также подтвердил статус Бернара. В начале 815 года Бернар сопровождал Людовика в военной кампании в Саксонии, а затем был отправлен в Рим для подавления бунта. Он справился с задачей безупречно и спас папство. Но после этого фортуна изменила Бернару. Главными его сторонниками в Ахене в последние годы правления Карла Великого были Вала и Адалард, которые, как нам известно, после прихода Людовика к власти были немедленно изгнаны. И это вызывало подозрения в отношении Бернара. Мало того, в 815 году у Бернара родился сын, которого он назвал Пипин, в честь своего отца (брата Людовика Благочестивого).

Все знали, что это королевское имя Каролингов, имевшее огромное значение на протяжении жизни нескольких поколений. Подобное символическое имя новый император мог воспринять как угрозу. И воспринял. Бернар был устранен – и быстро. Ни в каких важных источниках 816–817 годов о Бернаре не упоминается, хотя в эти годы друг за другом умерли два папы, а Бернар был человеком Людовика в Италии. В Ordinatio imperii Бернар тоже не упоминается. Его не только не пригласили на совет, но еще и отметили в документе, что с этого времени Италия находится под рукой Лотаря. Бернар мог расценить этот шаг как провокацию, а, как показали более поздние события, Людовик именно этого и ждал.

Бернар на провокацию поддался и начал действовать. Но, как это часто бывает с историями того времени, различные источники описывают происходившее по-разному.

Существует четыре версии конфликта между Людовиком и Бернаром. Биограф Людовика Благочестивого по имени Теган писал, что Бернар хотел свергнуть императора и занять трон. В более позднем итальянском источнике говорится, что Бернар был хорошим правителем, который не делал ничего плохого, а все произошедшее – результат интриг жены Людовика Ирменгарды, ненавидевшей Бернара. Но мы почти сразу же можем отвергнуть оба эти утверждения. Чтобы в 817 году поднять мятеж, Бернар должен был сойти с ума. Чего он мог добиться из Италии? А жен издавна принято обвинять в решениях королей. Оба утверждения буквально повторяют все, что говорилось о мятеже Пипина Горбатого в 792 году.

Но что-то все же случилось, и мы точно знаем, что Бернар не собирался сдаваться без борьбы.

Пожалуй, ближе всего к реальности «Анналы королевства франков» и книга Астронома. Там говорится, что вскоре после принятия в 817 году Ordinatio imperii Бернар закрыл все перевалы через Альпы и принял присягу верности всех городов-государств полуострова. В обоих источниках говорится, что группа заговорщиков подстрекала Бернара создать в Италии самостоятельное королевство. Но потом эти утверждения были опровергнуты. В RFA говорилось, что донесение о действиях и намерениях Бернара, полученное императором в Ахене, «было частично истинным, а отчасти ложным»[35]. По-видимому, в обоих источниках содержались реальные детали, но оба уклонились от верного истолкования (или исказили его). Если все действительно было так, Бернар мог закрыть перевалы в качестве предосторожности, чтобы обеспечить себе поддержку на полуострове, пока намерения императора не станут ясны.

Но давайте вернемся назад и попытаемся найти факты среди всех этих средневековых «истин». У нас есть влиятельный Каролинг, вычеркнутый из плана престолонаследия. Он явно не готов покориться потенциально позорной судьбе, но почти наверняка не собирается предпринимать никаких резких шагов. Но затем все источники говорят об одном: Людовик повел себя так, словно Бернар взбунтовался, – собрал армию и двинулся на юг. Бернар, похоже, был в ужасе, но не терял оптимизма. В конце концов, он был законным коронованным королем. Не прошло и двух лет, как он сражался бок о бок с дядей и был отправлен им на защиту папы и умиротворение Рима. У него были все основания надеяться, что недоразумение вскоре разрешится. В конце 817 года Бернар выехал на встречу с дядей-императором. Чтобы пресечь все подозрения, он отправился на север без армии, только с личной охраной.

Дядя и племянник встретились в Шалон-сюр-Сон, южнее Дижона. Собирался ли Бернар сдаться и признать вину или хотел просто поговорить с дядей и прояснить отношения? В конце концов, это неважно. Бернар был арестован вместе с предполагаемыми заговорщиками и доставлен в Ахен без каких-либо переговоров. В приступе милосердия Людовик решил просто ослепить Бернара, но не убивать его, но что-то пошло не так, и через три дня Бернар умер мучительной смертью. Астроном сухо замечает, что это огорчило Людовика. Действительно ли он огорчился или это очередной пример избирательной памяти автора, обратившегося к событиям прошлого? Нам остается лишь гадать. Но мы точно знаем, что ярость Людовика обрушилась не только на дерзкого Бернара, но и на его верных приближенных. Нескольких знатных дворян постигла та же участь. Незаконных сводных братьев Людовика (в том числе Дрогона Мецского и Гуго Сен-Кантена, которые позже станут играть очень важную роль) сослали в монастыри. Нескольких епископов (в том числе Теодульфа Орлеанского, верного советника Карла Великого, с почетом принявшего Людовика в своем городе и проложившего ему путь к трону в 814 году) лишили кафедр и изгнали.

А теперь давайте разберемся, что произошло в действительности. Ordinatio imperii не только формально скрепил порядок престолонаследия священными клятвами франков, но и стал предлогом для зачистки оставшихся Каролингов. Однако совершенно ясно, что убивать Бернара не собирались. Не то чтобы Каролинги не убивали родичей. Карл Великий почти наверняка убил племянников, да и неожиданная, но очень удобная смерть брата Людовика, Пипина Горбатого, тоже выглядит подозрительно. Ослепление было древним римским наказанием, которое изначально символизировало несправедливость и ярость тирана, но в раннем Средневековье превратилось в символ милосердия правителя – готовности сохранить проигравшему сопернику жизнь. Именно этому принципу и следовал Людовик Благочестивый. Впервые эта мера была обращена на Каролинга. Правитель собирался проявить милосердие, недаром его прозвали Благочестивым.

Но здесь нужно отметить два важных момента. Во-первых, Бернар умер. Намеренно или нет, Людовик Благочестивый убил своего племянника. Кроме того, он нарушил клятву. В 813 году он поклялся уважать правление Бернара в Италии и через год подтвердил свое намерение. Но в 817 году он взял свое слово назад. И теперь Бернар умерщвлен по указу Людовика.

Этот факт не ускользнул от внимания современников. Примерно в 820 году появился текст, в котором Людовика Благочестивого откровенно осуждали за убиение Бернара. «Видение бедной женщины из Лана» почти наверняка было написано монахом аббатства Райхенау, возможно, даже аббатом Хайто, советником Карла Великого. Кем бы ни был автор, «Видение» повествует о «некой бедненькой женщине из Лана [к северо-западу от Реймса], которая, воспарив духом и вновь придя в себя, рассказала, будто видела много чудесного»[36]. Подобные тексты впоследствии приобрели важность – они представляли собой косвенную критику: священнослужители использовали свою связь с Богом, чтобы откровенно предостерегать власть имущих. По значимости они, конечно, уступали реальным политическим дискуссиям, которые велись при дворе, но служили зеркалом для правителей, всерьез относившихся к Божьему благоволению. Подобные тексты не были ни фактом, ни вымыслом. Они развивались в ином измерении, где, как и в историях, говорилось нечто истинное, хотя и не обязательно реальное.

Бедная женщина, которой монах в рясе показывает загробную жизнь, видит не только почивших святых, но и терпящих ужасные мучения франкских правителей и вельмож[37]. Карл Великий, которого, что интересно, называют князем Италии, а не императором франков, терпит не названную конкретно муку. Но проводник заверяет женщину, что скоро он будет освобожден благодаря молитвам Людовика Благочестивого. Это отрадное известие для Каролингов, но затем мрак сгущается. Дальнейшая часть видения – откровенное обвинение в адрес Людовика Благочестивого. После Карла Великого бедная женщина видит одного из ближайших советников Людовика, удерживаемого демонами, пока те вливают ему в рот расплавленное золото и насмехаются над его алчностью. Королева Ирменгарда, жена Людовика, нагружена тремя валунами, которые утягивают ее в бездну. Она кричит и взывает к бедной женщине о помощи, чтобы та попросила Людовика молиться за нее. На случай, если Людовик усомнится в тяжкой судьбе Ирменгарды, проводник советует бедной женщине напомнить личный разговор Ирменгарды и ее супруга в саду незадолго до смерти королевы. Он вспомнит – и поймет.

Затем бедная женщина подходит к неприступной стене. За стеной находится земной рай, а на стене она читает «имя Бернхарта, покойного короля, начертанное там такими пышными буквами, как ничье другое». Она продолжает читать и видит «имя Людовика, столь темное и поблекшее, что еле можно было разобрать». Потрясенная женщина спрашивает, почему так произошло. Проводник скорбно объясняет, что «умерщвление [короля] стало его помрачением». Монах также говорит, что нужно рассказать королю об увиденном. Текст заканчивается тем, что бедная женщина встречается с Людовиком и обо всем ему рассказывает.

Подобные «Видения» в эпоху Каролингов давали относительно безопасную возможность обсуждать текущие события, делая критику короля в буквальном смысле иномирной. Но видения редко сообщали власть имущим приятные новости. Никто не прошел через адское пламя, чтобы вернуться и сказать, что все в порядке. Все детали видения говорили об убийстве Людовиком своего племянника в 818 году. Карла Великого называют князем Италии, напоминая читателям, что именно он вручил Италию своему внуку Бернару. У Людовика нет права отбирать этот титул. Советник Людовика, тонущий в расплавленном золоте, проклят, потому что из-за распущенности и алчности императорского двора Италия отобрана у законного правителя. Автор задается вопросом: что могло подвигнуть Людовика на умерщвление Бернара, если не алчность? Рассказ о личной встрече Ирменгарды с Людовиком перед ее смертью в 818 году – это откровенный намек на то, что та настраивала императора против Бернара и подталкивала его к насилию в интересах собственных сыновей: Лотаря, Пипина и Людовика. Именно этих сыновей символизируют три валуна, влекущие королеву в бездну. И, наконец, Бернар является в видении мучеником. Его имя на стене жизни сияет ярче остальных.

«Видение» – это критика, но косвенная, безопасная, неспособная вызвать гнев короля. Мы должны понимать, что это душеполезное предостережение, а не откровенное осуждение Людовика. Имя императора почти стерлось со стены, но не исчезло. Император может возносить молитвы за спасение грешников: своего отца и жены. Он может исправить свои ошибки, потому что истинный гнев автора «Видения» направлен на алчных советников Людовика, которые повели его неверным путем. Как метко заметил Пол Даттон[38], «стоит завести влиятельного друга, как тут же получаешь сотню завистников»[39]. Такова придворная жизнь.

Только бедной женщине, находящейся на самой низкой ступеньке социальной иерархии IX века, дозволено говорить императору правду, и это свидетельство того, насколько сложными были времена, насколько перевернутым с ног на голову был мир. Но «Видение» заверяет читателя, что Бог указал императору путь к искуплению. Оставался лишь вопрос, что сделает правитель: последует ли мудрому совету или его имя медленно сотрется со стен рая?

Людовик Благочестивый устранил последних потенциальных соперников своих сыновей от Ирменгарды, но это не положило конец событиям 818 года. Смерть племянника Людовика, признанного короля из династии Каролингов, переполнила чашу терпения элиты. Влиятельные священнослужители и дворяне выступили с протестом. Людовику нужно было покаяться в грехах. Одного этого было уже достаточно, но и мировые события подтвердили подозрения подобных обвинений. Появлялись все новые свидетельства того, что Бог разгневался на франков. Жена Людовика Ирменгарда умерла всего через шесть месяцев после смерти Бернара Итальянского в 818 году. Император начал терять своих ближайших советников, причем многие из них были с ним еще с тех времен, когда он был королем Аквитании.

Людовик попытался все исправить. Для начала он женился. В 819 году в возрасте сорока лет он по совету приближенных решил найти вторую жену. В начале года в Ахен съехались самые знатные, самые красивые и самые желанные невесты империи. Император выбрал Юдифь Баварскую. Рассказ Астронома про «смотрины невест», учитывая, что автор более интересуется «правильностью», чем фактами, – прямая аллюзия на библейскую Книгу Есфирь. Израильская женщина по имени Есфирь была выбрана в жены царю Персии. А затем она раскрыла подлый заговор одного из злонамеренных советников царя и спасла народ Израиля. Поскольку Астроном писал, зная весь ход правления Людовика, ему было отлично известно то, чего не знал никто: предстоящий брак в следующем десятилетии выявит неблаговидные поступки некоторых советников императора[40]. Теган подтверждал, что Юдифь была очень красива, так что эта часть истории действительно реальна.

У семьи Юдифи имелись тесные связи с дворянами восточнее Рейна, в частности в Алеманнии. Отец ее был родственником одного из самых влиятельных баварских дворян, у которого в свое время были сложные отношения с Пипином Горбатым и Карлом Великим, но теперь это семейство, как и многие другие, вернулось в лоно власти Каролингов. Члены семьи были полезны Людовику, который по-прежнему стремился к объединению и примирению, видя в этом смысл служения империи. И действительно, ближний круг родителей Юдифи постепенно стал присоединяться к императору, что явилось очередным этапом процесса перемен при дворе после смерти Бернара Итальянского. Возможно, такая перезагрузка двора поможет империи? Новый двор и новая королева станут образцом для всех франков?

Вовсе нет.

В «Анналах королевства франков» мы читаем о постоянных мятежах в Паннонии (нынешние северные районы Хорватии и Боснии и Герцеговины), в Иберии началась новая война с мусульманами, пираты свирепствовали на побережье Италии, страшная чума косила людей и скот и губила посевы. Все это происходило в 820 году. В начале 821 года умер духовный наставник Людовика монах Бенедикт Анианский. Ситуация ухудшалась с каждым днем.

Людовику пришлось сделать новую попытку.

В конце 821 года в Тьонвиле, чуть севернее Меца в современной Франции, состоялся всеобщий конвент франков. Формальной причиной собрания была свадьба старшего сына Людовика, Лотаря. Собрание в полной мере продемонстрировало мощь императора. С богатыми дарами прибыли папские послы, представители победоносных франкских армий объявили о своих триумфах. Но этим дело не ограничилось. Как пишут в RFA, «благочестивейший император явил необычайное милосердие тем, которые вместе с его племянником Бернаром участвовали в Италии в заговоре против его жизни и власти»[41]. Это касалось Адаларда, Валы и других изгнанников. Император не просто снова принял их присягу верности, но и вернул им конфискованное имущество. Все должны были поклясться (или повторно поклясться) в соблюдении принципов Ordinatio imperii. То, что разбил этот документ, Людовик попытался склеить заново.

Процесс примирения продолжился в 822 году, когда на новом конвенте в Аттиньи в Арденнах Людовик пошел еще дальше. В RFA говорится, что там Людовик советовался и с епископами, и с мирской знатью. Снова был поднят вопрос умерщвления Бернара, поэтому император решил принести публичное покаяние, чтобы Господь простил «совершенное с Бернаром, сыном его брата Пипина, и с аббатом Адалардом и братом Адаларда, Валой». Людовик желал также примириться с братьями, которых, как мы помним, изгнал, придя к власти в 814 году. Обратите внимание, кто был упомянут. Речь шла о делах империи, но в то же время – что еще важнее – о делах семьи. Словно желая подчеркнуть это, Людовик завершил конвент свадьбой своего сына Пипина. Пипин с женой отправились в свое королевство Аквитанию, а Лотарь вернулся в Италию, на сей раз взяв с собой советника Валу.

Все события с 819 года – повторный брак Людовика и два конвента 821–822 годов – были связаны не только с ролью правителя империи, но и с самой правящей семьей. Астроном (не забываем, что он писал спустя десятилетия) надеялся показать Людовика совершенно милосердным – бесконечно готовым брать ответственность на себя и прощать во имя укрепления и объединения империи[42]. Два конвента демонстрируют, что Людовик призывал людей вернуться «домой», ко двору. Адалард и Вала были кровными родственниками и входили в ближний круг Карла Великого и, как и братья Людовика, постоянно находились при дворе до своего изгнания. Но о сестрах Людовика ничего не говорится. Даже милосердно простив таких людей, как Вала и Адалард, император не явил милости сестрам.

Рассказывая о публичном покаянии в Аттиньи, Астроном добавляет важную редакторскую пометку к своему рассказу. Он предполагает, что Людовика подвиг к этому пример римского императора Феодосия I. В 390 году, более чем за 430 лет до описываемых событий, римские солдаты перебили несколько тысяч жителей города Салоники. Похоже, там произошел мятеж, в ходе которого мог погибнуть римский наместник, и резня стала наказанием бунтовщиков, которая зашла дальше, чем планировалось. Священнослужители громко выступили против убийств и насилия. Поскольку Феодосий был императором, резня могла происходить по его приказу – или нет. Но он принял на себя ответственность и публично покаялся, отказавшись от императорских одеяний – то есть подвергнув себя унижению – во время мессы, а затем официально примирился с епископом города. Память об этих событиях, весьма значимая для каролингских элит, получивших хорошее историческое образование, и стала причиной, по которой Астроном завершил рассказ о событиях в Аттиньи словами: «Он настолько умилостивил Бога, будто его жестокие, хотя и законные дела и не были совершены».

Если, следуя этой логике, Бернар восстал, по закону он должен быть убит. Людовик не хотел этого и пытался предотвратить казнь, ограничившись ослеплением, но Бернар все же умер. В IV веке ответственность лежала на императоре, и теперь император тоже был готов ответить. Все присутствовавшие надеялись, что Бог вознаградит искренность помыслов Людовика и вернет свою милость всему народу франков.

События 818–820 годов пугали Людовика и его советников: катастрофа следовала за катастрофой. На конвенте в Аттиньи король и его советники пытались положить этому конец, остановить волну Божьего гнева на франков. Недавно обнаруженный манускрипт (список епископов, присутствовавших на конвенте) показывает, что для возвращения милости Божией они считали необходимым покаяние не только императора, но и всех присутствовавших[43]. Вся знать, все епископы и сам император несли ответственность за империю, все должны просить о милости Божией и покаяться в своих грехах. Людовик смог призвать ко двору своих родственников Каролингов, что было особенно важно в свете подготовки свадеб Лотаря и Пипина и принятия ими своих королевств. Если бы обряды сработали, Людовик Благочестивый одновременно смог бы вернуть прежних приближенных в свой круг, продемонстрировать империи свою власть и великодушие и обеспечить себе и своим сыновьям надежную поддержку верных советников.

Но он мог одним выстрелом убить двух зайцев. Прощение дворян, близких Бернару, в тот момент было тонким политическим маневром. Восточные границы империи стали постоянно головной болью. Главную роль здесь играли восстания славян в Нижней Паннонии. Силы Бернара (отчасти полученные от отца, брата Людовика) базировались либо в Италии, либо в Алеманнии (этот важный регион располагался примерно там, где сегодня встречаются Швейцария и Юго-Западная Германия). Хотя эти регионы не были пограничными, но они были близки к Паннонии и могли стать важным источником войск и припасов, а также основой для дальнейшего продвижения на восток.

Алеманния с 819 года стала критически важной для Людовика из-за новой жены. Как мы уже видели на примере Карла Великого (и, возможно, на примере любой подобной семьи), вторые жены могут породить проблемы для детей от предыдущих браков. Поначалу Юдифь прекрасно вписалась в придворную жизнь и оказывала на нее самое благотворное влияние. Она совершенно точно была там, но о ней редко упоминали. В 820 году у нее родилась дочь Гизела, и об этом тоже нигде не упоминалось. Все изменилось в Аттиньи или вскоре после этого конвента. В 822 году Юдифь вновь забеременела. Возможно, покаяние в Аттиньи и возвращение родичей действительно оказало на империю благотворное влияние.

В июне 823 года императрица Юдифь родила сына, хотя этот факт странным образом не зафиксирован ни в «Анналах королевства франков», ни у Тегана, Астроном, писавший значительно позднее, очень ярко описывал этот момент:

«В то время душу императора взволновали некие объявившиеся вещие знаки, в особенности трясение земли в ахенском дворце и неслыханный шум по ночам, а некая девушка двенадцать месяцев постилась, почти полностью воздерживаясь от еды, были частые и необычные молнии, камни падали вместе с градом, на людей и животных напал мор. Из-за этого благочестивый император часто постился, постоянно молился и раздавал щедрую милостыню, чтобы смягчить Бога через посредничество священников, говоря, что все это, несомненно, грозит великой бедой человеческому роду. В этом же году, в июне месяце, королева Юдифь родила ему сына»[44].

Хотя Астроном не упоминает этого, факт подтверждается другим, более поздним источником: Лотарь присутствовал при рождении брата вместе с отцом и мачехой. Шестью годами ранее, в 817 году, он стал соимператором с Людовиком Благочестивым и был повторно коронован в Риме папой Пасхалием II. Коронация явно была страховкой, согласованной Лотарем и Людовиком, который собирался вновь стать отцом.

И все же Лотарь наверняка содрогнулся (а то и ахнул), узнав, что отец решил назвать младшего сына Карлом. После Карла Великого, отца Людовика Благочестивого, никому из сыновей такого имени не давали. И младенец, сам того не желая, сразу же стал угрозой для братьев. Знаки, которые так «взволновали душу императора» и которые, как ясно любому читателю, были связаны с рождением нового сына, могли быть делом рук не Бога, но дьявола.

Бунт вспыхнул быстро.

Не прошло и года с момента собрания в Вормсе, где произошло возвышение Бернара, как император собрал франкскую армию близ Орлеана, чтобы начать кампанию в Бретани – одной из тех приграничных областей, против которых Каролинги традиционно воевали весьма успешно. Людовик Благочестивый с небольшой группой солдат выдвинулся вперед, на разведку. Это было роковое решение.

Без императора армия была перевербована. Гуго и Матфрид обошли основные силы сзади и полностью подчинили их своему контролю. В немалой степени этому способствовали связи со старой гвардией, которая недолюбливала Юдифь и Бернара. К Гуго и Матфриду присоединились представители высшей знати, люди, приближенные не только к Людовику Благочестивому, но и к Карлу Великому. Они относились к высшим эшелонам франкской власти, что говорит о всеобщем недовольстве возвышением Бернара. Вместо того чтобы направиться в Бретань, армия двинулась в обратном направлении, к Орлеану. Здесь Гуго и Матфрид сместили кузена Бернара, Эда, и Матфрид вернул свои земли. Затем были посланы гонцы к Пипину Аквитанскому, и тот появился очень быстро – пожалуй, даже слишком быстро. Он присоединился к мятежникам, и они двинулись на Париж.

Известие о бунте в армии потрясло Людовика, но он не стал впадать в панику. Присутствие Гуго и Матфрида показывало, что причина конфликта – распределение власти при дворе, а вовсе не прямая угроза императорскому правлению. Он считал, что сумеет принудить их к покорности, а если не удастся, вступит в переговоры. Ему уже удалось провернуть это с Бернаром Итальянским в 817 году, и не было никаких оснований полагать, что трюк не сработает вновь.

Людовик Благочестивый вызвал королеву Юдифь, чтобы они вместе могли перехватить мятежников в императорском дворце в Компьене, чуть севернее Парижа. По-видимому, именно там император узнал, что его старший сын, соимператор Лотарь, с армией сторонников движется на север из Италии, чтобы поддержать брата Пипина и недовольную знать. Проблемы Людовика становились все серьезнее, и он это понимал. Был ли Лотарь изначально участником заговора? Воодушевленные Матфрид и Гуго (и Пипин) составили план. План был простой: унизить императора (неясно, планировалось ли его сместить или просто унизить), избавиться от Юдифи и убить Бернара Септиманского.

С точки зрения мятежников, вся пьеса была трагедией. Хотя у них был перевес сил, они полагали, что их вынудили на подобные шаги, поскольку император поддался влиянию дурных советников (главным образом Бернара) и пренебрег общим благом. Армии франков терпели поражение на границах империи – явный знак Божьего гнева на весь народ франков.

Мировые события, складывающиеся не в пользу франков, также доказывали немилость Бога. В начале IX века франки были поразительно грамотным народом. Они читали – и они писали. Сторонники мятежников, зная, что у них есть аудитория, сочиняли многочисленные проповеди, хроники и прочие документы, которые не дошли до наших дней. В них они убедительно доказывали, что причина несчастий народа – в императоре или, по крайней мере, в императорской постели. Повстанцы, как это ни парадоксально, использовали господствующую идеологию, согласно которой франки были богоизбранным народом, пользующимся расположением Бога. Эта идеология являлась прочным фундаментом, на котором строилась империя, особенно с тех времен, когда правители франков еще более укрепили эту веру своими военными победами и государственной мощью. Но теперь франки отступали. В империи настали тяжелые времена.

И мятежники углубили трещину в идеологическом фундаменте интеллектуальным оружием. Почему бы не атаковать противников пергаментом и чернилами, словами и проповедями, а не огнем и мечом? Мятежники полагали, что укрепляют империю, говоря горькие истины о ее развитии. Они указывали на проигранные битвы, утверждая, что, хотя император, несомненно, ответственен за это, но лишь потому, что поддался влиянию Бернара и новой королевы.

Обвинения звучали весьма впечатляюще, не уступая по сверхъестественной дикости словам Вигго. Историк Теган писал, что обвинения были слишком «зловонными, чтобы их произнести или поверить», но он, равно как и Астроном, подтверждал, что Юдифь использовала магические привороты, чтобы обмануть Людовика и заманить в постель Бернара. Но и Бернар был виновен – нельзя считать его простой жертвой женского ведовства. Поскольку Бернар был крестником Людовика, секс с Юдифью был не просто адюльтером, но инцестом. Архиепископ Лиона Агобард писал, что красота Юдифи была кривым зеркалом: за прекрасным лицом скрывалась грязная распущенность в постели, где королева постоянно наставляла рога императору[47].

В 850-е годы монах Пасхазий Радберт (он был связан с Валой, который одним из первых лишился власти после прихода Людовика Благочестивого и затаил обиду) описывал похождения королевы в самых грязных деталях[48]. Он был резко настроен против Юдифи, которую именовал Юстиной. И вот тут нам, просвещенным людям XXI века, следует сделать паузу и научиться понимать критику с точки зрения просвещенных людей IX века. Недостаточно просто сказать, что что-то в настоящий момент (конец 820-х годов) было дурно. Нужно совместить текущие события с историческими прецедентами, в идеале – библейскими. Таким образом, именование Юдифи Юстиной служило для просвещенных кругов двойным обвинением. Юстина, которую подразумевал Пасхазий, это императрица IV века, почти разрушившая Римскую империю и жестоко преследовавшая одного из Отцов Церкви, Амвросия Медиоланского (Миланского). Но это имя напоминало современникам еще и о ветхозаветной Иезавели, сыгравшей ту же роль в истории древнего Израиля. Иезавель была женой царя Ахава и убедила его поклоняться Ваалу, а не богу Израиля, и даже убила многих пророков, выступавших против такого шага.

Этими аргументами интеллектуалы-мятежники оправдывали нарушение вассальной клятвы. Они риторически связывали Юдифь с Иезавелью и Юстиной. Согласно такому женоненавистническому взгляду на историю, эти женщины не только принесли катастрофу своим царствам, но еще и пришли к власти с помощью черной магии. По крайней мере, стремительное возвышение Юдифи объяснялось именно этим. Некоторые мятежники утверждали, что Юдифь – ведьма, а Пасхазий заявлял, что и Бернар – колдун и тиран, вознамерившийся прийти к власти. Юдифь же, то есть Юстина, была шлюхой, которая вместе с Бернаром решила отравить Людовика Благочестивого, убить его сыновей и представителей высшей знати империи. А после Бернар и Юдифь будут править на руинах. Двор же, по словам Пасхазия, погряз в «соблазнах и прорицаниях колдунов…которые стеклись во дворец со всех уголков света, словно сам Антихрист явился со своим колдовством». В соответствии с такой логикой дети императора и самые достойные дворяне империи просто обязаны были действовать. Таков был их священный долг.

Сексуальные намеки на развращенность императрицы почти наверняка были ложны. В истории мужчины часто старались дискредитировать не нравившуюся им королеву. Но за этими грязными слухами скрывалась реальная проблема: Юдифь и Бернар объединились и вместе стали контролировать доступ к императору, богатству и привилегиям. Камерарий (по свидетельству самых достоверных источников) вместе с королевой отвечал за императорскую казну, распределение даров и прием гостей и придворных. В мире, где во всем видели промысел Божий, где демоны и ангелы могли говорить правду о коррупции при дворе, обвинения в супружеской измене и ведовстве помогали франкам осмысливать столь неожиданную смену политической фортуны.

Со всем этим Людовик столкнулся во время встречи с мятежниками во дворце в Компьене. Дворцы Каролингов почти всегда были грандиозными, многоэтажными постройками, господствующими над местностью. Обычно они представляли собой несколько зданий, соединенных крытыми переходами. Залы украшали роскошные ткани и росписи. В поэме 20-х годов IX века описывались настенные росписи дворца в Ингельхайме. Сюжетом этих росписей стала история христианского правления (с точки зрения франков), которая началась в библейские времена, продолжилась при римских императорах-христианах и достигла кульминации, когда Карл Великий покорил саксов. Дворец в Компьене был таким же.

Людовик наверняка встретился с сыном и мятежниками в главном зале. В огромном помещении на подиуме стоял императорский трон, окруженный символами власти. Но Пипина и его соратников это не устрашило. Они громко высказали свои обвинения перед собравшимися дворянами. В воздухе витал запах ладана, и атрибуты власти обернулись против правителя, превратив тронный зал в некое подобие суда. Когда Пипин выступил вперед, взял отца под арест и послал своих людей за Юдифью и Бернаром, дворяне и священнослужители громко выразили согласие. Людовик предусмотрительно посоветовал Бернару бежать еще до начала встречи, и к этому моменту тот уже находился в Барселоне, где был недосягаем для мятежников. Юдифи повезло меньше.

Людовик оставил супругу в монастыре, расположенном примерно в сорока милях к востоку, где она, как он считал, была в безопасности. Но мятежники под руководством Пипина, Матфрида и Гуго отправили за ней своих придворных. Королеву нашли в базилике монастыря – по церковному закону она была неприкосновенна, ибо Церковь даровала убежище даже самым отъявленным преступникам. Но люди Пипина, обнажив мечи, ворвались в базилику, отшвырнули монахов и остались глухи к мольбам аббата. Они громко высказали обвинения в ведовстве и супружеской измене, схватили Юдифь и в буквальном смысле слова выволокли ее из церкви. По пути в Компьен Юдифь, несомненно, пытали, и жизнь ее находилась в опасности. Спасла ее лишь готовность немедленно уйти в монастырь (и убедить Людовика поступить так же).

Казалось, мятежники победили и заговор увенчался успехом. Юдифь отправили в монастырь святой Радегунды в Пуатье – эта территория находилась под контролем Пипина Аквитанского. Схватили также братьев Юдифи – их заставили принять монашеские обеты и отправили в аквитанские монастыри. Бернар скрылся – его не арестовали, но власти он лишился. Император был унижен, жена его истерзана и изгнана, знатные сторонники насильно пострижены в монахи или лишены земель. Это была не открытая война, но армии уже выдвинулись на поле. Пипин, Гуго, Матфрид и их союзники использовали угрозу насилия для достижения своих целей, и их не пугало то, что империя франков оказалась на грани гражданской войны. Император и императрица были арестованы, дворяне поддержали мятежников, а средний сын Людовика, Пипин Аквитанский, пришел к власти.

А потом ситуация изменилась. В мае 830 года наконец-то прибыл старший сын Людовика Благочестивого, Лотарь. Слухи о его прибытии и о его связи с мятежом сыграли главную роль в решении Людовика встретиться во дворце со своими врагами. Но даже сегодня мы не можем точно сказать, намеревался ли Лотарь присоединиться к мятежникам или нет. Мятеж, по-видимому, задумывался с 828 года, когда Пипин и Лотарь встретились по пути в Испанскую марку только для того, чтобы неожиданно распустить войско против воли отца. Такое толкование этой встречи, возможно, имело смысл для Пипина, обиженного вмешательством отца в дела Аквитании и опалой Гуго и Матфрида годом раньше. Но у нас нет никаких оснований считать, что и Лотарь был этим столь же недоволен. Наставник Лотаря Эйнхард, да-да, тот самый автор истории Вигго (и знаменитой биографии Карла Великого), испытывая острое желание восстановить правильный порядок вещей, в начале 830 года написал своему ученику письмо, в котором рассказал о заговоре против его отца и посоветовал не поддаваться на уговоры и не присоединяться к мятежникам, а проявить благоразумную и угодную Богу сыновнюю преданность. Даже Астроном, который впоследствии никоим образом не одобрил поступки Лотаря, довольно неоднозначно описывает его роль в событиях. Астроном писал, что, прибыв на встречу с мятежниками, Лотарь «никак не оскорбил своего отца, но одобрил сделанное»[49]. Возможно, Лотарь участвовал в заговоре Пипина, но можно предположить, что, прибыв во дворец и увидев большую армию разъяренных мятежников, он счел благоразумным присоединиться к ним. По крайней мере, на время.

В любом случае, появление соимператора Лотаря изменило политическую ситуацию с полного переворота на возвращение к статус-кво до 829 года, то есть до возвышения Бернара Септиманского. Матфрид получил свои земли, брата Бернара ослепили и изгнали. Лотарь вернул себе титул соимператора, и никто не стал пытаться отстранить от власти Людовика Благочестивого. Отец и сын продолжили править, как раньше, их имена по-прежнему появляются на имперских документах. Мятежники, одержав победу, рассеялись и не стремились к иным переменам. Терпение возобладало. А может быть, Лотарь просто тянул время, позволив отстранить Бернара от двора (или даже поспособствовав этому), но при этом защитив отца?

Похоже, именно так все и было. Людовик попросил, и Лотарь согласился вынести вопрос судьбы старшего императора на очередное собрание, созванное в начале осени в Неймегене (территория современных Нидерландов). Для Людовика – и, пожалуй, для Лотаря – это стало блестящим политическим шагом.

Самое главное – центр событий сместился от оплота мятежников к востоку, что позволило выступить на стороне отца сыну Людовика, Людовику Немецкому (он все еще был женат на сестре императрицы Юдифи и пока что не участвовал ни в каких заговорах). Во-вторых, Людовик Благочестивый умело организовал предстоящее собрание, чтобы ограничить состав присутствующих. Так, например, один из главных мятежников не был допущен на собрание по общему согласию, потому что прибыл «враждебно» (то есть привел с собой вооруженных сторонников). Вала, давний враг Людовика и один из главных советников Лотаря, также был отослан в свой монастырь, поскольку было решено, что он забросил аббатские обязанности. Таким образом, два главных мятежника, располагавших широкой сетью сторонников, были эффективно устранены.

Однако угроза хаоса и насилия не ослабела. Когда собрание началось, фракция мятежников очень быстро поняла, что их перехитрили. В отчаянии они воззвали к Лотарю, с тем чтобы он начал войну во имя свержения отца с трона ради всеобщего блага. Судьба мятежников висела на волоске. Им нужно было победить – иначе виселица. Пока Лотарь размышлял – или, скорее, делал вид, что размышляет – участники собрания обрушились «друг на друга в почти безумной ярости», как описывал эти события Астроном. В главном зале дворца раздавались крики, звенели мечи, от сводов эхом отдавались яростные вопли.

А пока дворяне в окружении дворцовой роскоши выясняли отношения в главном зале, Лотарь отправился к отцу в один из множества небольших залов для личных переговоров. Мы не знаем, о чем они говорили, но решение было принято. Вскоре после этой встречи и до того, как пролилась первая кровь, главный зал дворца в Неймегене вновь преобразился. Соимператоры во всех регалиях вышли в центр зала, явив собравшимся имперское величие. Вместе. Шум прекратился. Изумленные дворяне взирали на императоров. При поддержке старшего сына Людовик приказал арестовать зачинщиков, что было исполнено. Мятеж закончился жалобными стонами дворян, устрашенных прямой демонстрацией величия двух императоров.

Если мятежники надеялись, что терпение пойдет им на пользу, они ошиблись. Императорский титул все еще имел огромное значение – не только для сыновей Людовика, но даже для мятежников.

Людовик немедленно принялся за восстановление порядка и первым делом спас свою жену, императрицу. Он освободил Юдифь из монастыря, она поклялась, что все обвинения в сексуальном ведовстве и супружеской измене были ложны, и императрица вернулась ко двору. В том же году Бернару тоже позволили оправдаться, хотя ко двору не вернули. Прошло меньше года, и Людовик вновь посетил места своего унижения, Компьен и Неймеген, где вновь созвал дворян. На сей раз императора сопровождали трое старших сыновей (Карл Лысый не упоминается, что вполне понятно – ведь ему было всего семь лет).

Все заговорщики (разумеется, кроме сыновей императора) были приговорены тремя сыновьями к смерти, но Людовик Благочестивый тут же заменил казнь заключением в монастырях и изгнанием. Какая ирония судьбы! Братья – мятежник Пипин, возможный мятежник Лотарь и совершенно не мятежник Людовик Немецкий – сурово осудили заговорщиков, император же проявил милосердие. К концу 831 года Людовик полностью помиловал почти всех бунтовщиков (за исключением Валы, который так и остался в изгнании – Людовик Благочестивый слишком сильно его не любил) и позволил им покинуть монастыри.

И это, как показали дальнейшие события, оказалось огромной ошибкой.

Хотя собрание в Неймегене завершилось вполне мирно, печать была сломана. Конечно, в попытке переворота не было ничего беспрецедентного, в чем и заключалась проблема. Недовольные императором влиятельные дворяне сплотились вокруг столь же недовольного сына правителя – то же самое произошло в Баварии с Пипином Горбатым в 792 году. В 830 году эта роль досталась Пипину Аквитанскому. Но, в отличие от 792 года, мятежники почти победили. Они оставались вне подозрений, пока не окружили целой армией дворец Людовика. Людовик был арестован, его жену подвергли пыткам и заключили в монастырь. Его старший сын ненадолго взял власть в свои руки. Но важнее всего то, что, в отличие от событий 792 и даже 750 года (когда другой Пипин возвел династию Каролингов на престол), франкская знать начала войну против правителя. Бескровный мятеж чуть было не превратился в кровавый – и очень быстро.

Итак, мы имеем три попытки переворота, трех Пипинов. Хотя имена – это чистое совпадение, но не стоит его недооценивать. Имена и символы обладают силой. События (действия Юдифи/Юстины/Иезавели) обладают еще большей силой, если интерпретировать их сквозь призму истории. К 831 году практически каждый знатный франк понимал, что хотя бы один сын пошел на открытый мятеж и решил свергнуть отца. И стало намного проще представить повторение подобных событий в будущем. Табу было нарушено.

Да, Людовик Благочестивый вернулся в Ахен и продолжил править. Но было ли его положение прочным? Гуго и Матфрид находились на свободе. Вала злился в монашеской келье в Корби. Пипин кипел от негодования. Людовик Немецкий устал ждать награды за спасение отца. Настроение Лотаря нам неясно, но его вновь отослали за Альпы в Италию, подальше от центров власти. И все же никто из них в тот момент не предпринимал активных действий по убийству или аресту остальных. Хотя ударная волна событий 830 года продолжала распространяться по империи, если бы все повели себя нормально, в империи вновь мог бы воцариться мир.

На огромном поле друг против друга расположились армии противников. Напряженность медленно нарастала, но никто не делал первого шага к началу битвы. Наоборот, несколько дней, пока противники смотрели друг на друга, Людовик Благочестивый вел переговоры с непокорными сыновьями, а папа Григорий передавал сообщения из одного лагеря в другой. Все заявляли, что стремятся к миру. Все твердили, что не хотят, чтобы отцы сражались с сыновьями, а племянники проливали кровь дядьев. Но переговоры не привели к примирению.

И все же, хотя переговоры о мире провалились, определенные сообщения достигли намеченной цели. Однажды папа пересек поле, побеседовал с императором и вернулся в лагерь сыновей, чтобы передать им слова отца. Некоторые фрагменты в полученном сообщении шокировали сторонников императора. На следующее утро Людовик Благочестивый проснулся в почти опустевшем лагере. Костры догорали возле пустых шатров. Почти вся его армия, забыв о присяге, бежала. Кто-то просто распустил свои отряды по домам, другие же поддались на посулы принцев, обещавших земли, титулы и богатство, устрашились угроз в их адрес и в адрес их семей или просто решили, что Бог на стороне принцев. Чем бы ни оправдывали свое клятвопреступление дворяне, они мгновенно перешли на сторону мятежников, бросив своего бывшего повелителя.

Должно быть, это страшно поразило Людовика Благочестивого, который проснулся не от ржания коней, а от стрекота сверчков или, хуже того, от панического вопля адъютанта, ворвавшегося к помазаннику Божьему с тревожной вестью. Вариантов у Людовика было немного. Он мог бежать. Но куда? Все солдаты империи перешли на сторону принцев. Оставалось лишь просить о милосердии. Так он и поступил. Теган пишет, что Людовик сдался без борьбы. Прощаясь на рассвете с немногими верными, Людовик сказал: «Идите к моим сыновьям. Я не хочу, чтобы кто-то терял жизнь или ноги по моей вине»[52].

Одинокий и униженный, Людовик выехал навстречу сыновьям. Он просил только об одном: чтобы никто не причинил вреда Юдифи и Карлу, сводному брату мятежников. Сыновья согласились. Отца они арестовали, равно как и мачеху и сводного брата. На сей раз Юдифь сослали на север Италии под бдительный присмотр Лотаря. Десятилетний Карл отправился в монастырь Прюм, где окончил свои дни Пипин Горбатый. Ему настоятельно посоветовали подумать о монашеском обете.

Второй заговор увенчался успехом, причем (что не могло не радовать победителей) безо всякого насилия. Никого не казнили, не ослепили и не изгнали, как ранее. Отец, сыновья и их сторонники четко показали, что не стремятся к кровопролитию. Все, конечно, делали вид, что готовы: собирали солдат и припасы, строили лагеря, демонстрировали силу. Но ни одна из армий не спешила кинуться в бой. Сторонники Людовика попросту изменили присяге. А когда Людовик сдался, ни Юдифь, ни Карл не пострадали – и это несмотря на давнюю традицию насилия по отношению к видным фигурам, угрожавшим империи. Франки снова находились на грани гражданской войны, но сумели отступить от края пропасти. Из произошедшего все извлекли важный урок: сбор армий и угроза насилия могут вызвать напряженность, но не должны угрожать цельности империи.

И действительно, все, казалось бы, успокоилось, и империя поначалу вернулась к новому, более стабильному статус-кво. Распустить армии было легче, чем собрать, и все солдаты вернулись на свои поля, в деревни и города. Принцы отправились по замкам и дворцам. Людовик Немецкий вернулся в Баварию, а Пипин – в Аквитанию. Оба уверились, что их положению в своих регионах ничто не угрожает, и оба почувствовали себя почти независимыми – теоретически они оставались подданными императора, но практически могли управлять, не обращая внимания на внешние силы. Папа вернулся в Рим. Лотарь отправил отца под охраной в Суассон, в аббатство Сен-Медард. Оставалось последнее: решить судьбу императора.

Вскоре после этих событий Лотарь созвал собрание – в начале осени влиятельные дворяне империи Каролингов собрались в Компьене. На сей раз председательствовал Лотарь. Византийские послы искали Людовика, но обнаружили на троне его сына. Вряд ли это шокировало византийцев: – они не раз были свидетелями подобного у себя дома. Казалось, все идет по плану, не в последнюю очередь потому, что человеком, сплотившим епископов вокруг Лотаря, был не кто иной, как друг и молочный брат Людовика, архиепископ Реймсский Эббон. В 830 году он однозначно поддержал Людовика Благочестивого, но в 833 году перешел на сторону Лотаря. Эббон был убежден, что империи нужен новый правитель, поскольку при старом дела шли из рук вон плохо. Такое предательство должно было жестоко уязвить Людовика.

Однако это говорило о том, что мотивы второго переворота не были прикрытием обычного стремления к власти. Все обвинения в грехе и нечистоте, рассказы о демонах, терзающих империю, помогали франкским интеллектуалам осмысливать сложные времена, в которые они жили. Фракции делились не только по личным интересам. Из личных интересов Эббону стоило бы поддержать Людовика. Его союз с Лотарем свидетельствовал о более глубоком и искреннем беспокойстве за судьбу империи. Он считал, что богоизбранность франков находится в опасности. И это также означало, что решения, которые могли спасти Франкскую империю, лежали не только в политической или юридической плоскости. Вывести корабль на верный путь могло только нечто духовное.

На собрании в Компьене в октябре 833 года Лотарь занял место отца, а Людовик Благочестивый находился под арестом в Суассоне. Церковники и дворяне твердили, что он должен публично покаяться и принять на себя ответственность за беды империи. Старый император неохотно согласился. Все это некоторым образом напоминало покаяние в Аттиньи в 822 году, когда император просил у Бога прощения за ослепление Бернара Итальянского. Но на сей раз решение принимал не он – его ему навязали.

Людовик Благочестивый с трудом вышел из своей кельи. Он наверняка размышлял о печальном будущем, которое более от него не зависело. Император вошел в базилику аббатства Сен-Медард в Суассоне. В базилике пахло ладаном, лучи утреннего солнца проникали сквозь южные окна. В церкви собралось множество людей – Лотарь (но, что примечательно, один, без братьев), священнослужители и обычные обыватели, что должно было символизировать единство франкского народа. Вся империя (или, точнее, представители всей империи) должна была засвидетельствовать происходящее.

Людовик в белом одеянии с мечом на поясе вошел в церковь и пал на власяницу (эта одежда предназначена для умерщвления плоти ее носящего), театрально разложенную перед алтарем. Император «добровольно» (хотя это было совсем не так) покаялся в своих грехах перед присутствующими. Он недостоин престола. Он пренебрег обязанностями правителя. Франки пострадали за его грехи. Император спрашивал у епископов, может ли он покаяться, есть ли у него надежда на спасение. Неудивительно, что исповедь Людовика Благочестивого почти в точности отвечала всем выдвинутым против него мятежниками обвинениям.

Этот ритуал посылал всем собравшимся сигнал: действия мятежников были законны, Людовик признался в своих грехах и подчинился правосудию. А грехи его были велики. И мятеж был необходим. Он просто обязан быть необходимым, поскольку увенчался успехом! То есть ритуал проходил по строгому сценарию, тщательно подготовленному заранее. Но в то же время это была чистая импровизация. Ничего подобного ранее не происходило. Политический ритуал требует повторений, постоянства, традиций – только тогда он будет прочным и незыблемым. Чтобы действие имело смысл, все должны этот смысл понимать. Но поскольку все было внове, как демонстрация гнева и примирения в 830 году, оставалось неясным, понятен ли будет смысл, несмотря на все усилия собравшихся епископов и знати.

В ритуале совершенно естественным образом участвовало и то, что мы сегодня назвали бы Церковью, и государство – это показывает, насколько тонкой и проницаемой была грань между ними. Людовик был императором, помазанным Господом и получившим венец от епископа Рима. Он исповедовался публично, в присутствии знати и определенно по повелению старшего сына, соимператора, занявшего его место. Но в то же время Людовик исполнял религиозное покаяние в церкви, каялся в личных грехах и просил помощи у собравшихся епископов и других священнослужителей. Было абсолютно ясно, что именно епископы, а не дворяне, управляют ритуалом. Именно они обрушились на императора после исповеди, заявили, что Людовику Благочестивому нельзя доверять, что он солгал и во время покаяния в смерти Бернара Итальянского в 818 году, и после первого мятежа 830 года. Людовик вновь «добровольно» (хотя отнюдь не добровольно) признал вину, и ему был предъявлен документ с перечислением смертных грехов его правления. Лотарь молча наблюдал за происходящим.

В манускрипте, составленном вскоре после церемонии мятежными епископами, перечислены все жалобы на Людовика практически со дня смерти его отца[53]. Епископы полагали, что тяжкий груз совершенных императором за почти двадцать лет грехов топит империю. Вся критика, которая ранее вкладывалась в уста бедной женщины из Лана, демона Вигго и прочих, вышла на поверхность, но на сей раз она не приняла аллегорические формы, а была высказана прямо в лицо императору, униженно стоявшему перед епископами на коленях на холодном каменном полу. Обвинители припомнили, что он убил своего племянника и совершил акты насилия над братьями, сестрами и другими родичами, тем самым нарушив торжественную священную клятву, принесенную отцу в 813 году. Не сыновья Людовика и не его солдаты были клятвопреступниками на Поле лжи – истинным клятвопреступником был сам Людовик. Пересмотрев в 817 году Ordinatio imperii ради младшего сына Карла, он нарушил права других сыновей. Совершенно ясно, что в силу множества грехов положение Людовика – заточение, осуждение, одиночество – было промыслом Божиим. По крайней мере, так утверждали епископы.

Людовик стоял посреди базилики аббатства Сен-Медард в Суассоне. У него забрали меч, символ высокого статуса, и надели на него власяницу, символ покаяния. Епископы подписали документ «под правлением императора Лотаря». Имя Людовика нигде не упоминалось. Он был низложен.

Но навсегда ли? Покаяние – дело временное. Кающийся будет возвращен в общину после должного искупления. Пока Людовик Благочестивый находился под религиозными санкциями, он не мог вернуться на престол. Но что произойдет, когда (или если) санкции эти будут сняты? После искупления никаких оснований для запрета его возвращения на престол не оставалось. Лотарь и его сторонники отлично это понимали, поэтому в следующем месяце он забрал отца в Ахен в качестве заложника и принуждал его «добровольно» принять монашеский обет. Если бы Людовик стал монахом, как в 792 году стал его старший брат Пипин Горбатый, это стало бы необратимым шагом. Невозможно перестать быть монахом.

Но Людовик Благочестивый отказался. Он не собирался принимать такой важный обет, пока его удерживают против воли. Людовик отлично понимал разницу между добровольным поступком как юридической фикцией и реально добровольным поступком. Ему уже удавалось выпутываться из серьезных передряг, и он верил в свои политические способности. А главное – он все еще хотел быть императором. Ему нужно было быть императором. Людовик оставался единственным живым наследником Карла Великого – следовательно, единственно возможным правителем нового богоизбранного народа. Если Людовик Благочестивый во что-то и верил, так это в неразделимость религии и политики в империи франков. Его публичный отказ принять монашество осложнил отношения между сыновьями. Лотарь действовал как император (кем он официально и являлся) и держал отца при себе. Но братья были не в восторге от смены одного родственника-тирана на другого. К декабрю 833 года, всего через два месяца после низложения Людовика, Пипин Аквитанский и Людовик Немецкий обратились к старшему брату с просьбой смягчить отношение к отцу. Об этом сообщается в нескольких источниках. Лотарь братскую просьбу проигнорировал – еще одна серьезная ошибка. С этого момента, как говорится в одном хорошо информированном монастырском источнике, Людовик Немецкий «стал думать, как с помощью армии спасти отца из заточения»[54].

Внуки Карла Великого вновь рассудили, что лучший способ решения проблемы – собрать армию и двинуться в поход. Нет, от слов они не отказывались, но слова звучат более убедительно, когда за твоей спиной несколько тысяч вооруженных франков. Людовик Немецкий отправил послов к брату Пипину, оба собрали армии и двинулись на Ахен, чтобы вынудить Лотаря освободить отца.

Лотарь бежал. Из Ахена он двинулся на юго-запад, на Париж, и в феврале 834 года остановился чуть севернее города, в аббатстве Сен-Дени. Но на другом берегу Сены стояла армия Пипина, которая не переправлялась лишь из-за того, что сильные дожди смыли несколько мостов. С востока приближались войска Людовика Немецкого. Примерно неделю между сторонами курсировали послы, давая понять, что боевые действия весьма вероятны. И снова дрогнул Лотарь. Он бежал на юг, оставив отца в Сен-Дени, и направился к Вене, под крыло своего сторонника, архиепископа Лионского. Видя приближение армий братьев, Лотарь, возможно, надеялся связаться с собственными сторонниками, которые могли бы подойти через Альпы из Италии. Впрочем, независимо от того, было ли это хитроумным тактическим отступлением или проявлением обычной трусости, Лотарь понял, что Людовик Немецкий и Пипин Аквитанский не блефуют, и решил бежать.

Людовик Благочестивый воссоединился с Пипином и Людовиком Немецким, и сыновья сопроводили отца в Ахен. Но заговор на этом не закончился. Мы вновь сталкиваемся с силой и значением ритуала. Епископы публично осудили императора. Император публично покаялся перед империей. Лотарь принимал законы как единоличный император. Статус Людовика Благочестивого повис в воздухе. Но то, что было сделано в ходе одного ритуала, можно переделать другим.

1 марта 834 года Людовик Благочестивый с двумя сыновьями (ныне верными отцу) обратил вспять ритуал низложения. Собравшиеся епископы и представители знати со всей империи торжественно вернули Людовику Благочестивому перевязь с мечом, возложили на его голову венец и вновь приняли его в лоно христианства. Юный Карл воссоединился с отцом – по-видимому, его лично доставил Людовик Немецкий. Лоялисты в Италии отважно спасли Юдифь и вернули ее в Ахен – это событие было увековечено в эпической (и изобилующей преувеличениями) поэме, где говорилось о преодолении рек, штурме крепостных башен и других проявлениях отваги и доблести. Юдифь, в адрес которой было высказано столько обвинений, вновь оказалась рядом с императором.

Вернувшись в Ахен, Людовик Благочестивый официально примирился с Пипином Аквитанским и Людовиком Немецким и поблагодарил сыновей, совместно выступивших против Лотаря. О том, что всего несколькими месяцами раньше они выступали против него, император предпочел не вспоминать. «Реставрированный» Людовик вновь простил (почти) всех дворян, участвовавших в перевороте.

Но не Эббона. Простить молочного брата он не смог. Отчасти гнев тех, кто сохранил верность императору, на Эббона Теган выразил в потрясающей тираде на целых три страницы[55]. Эббон, получивший свободу раб, предал своего освободителя. «О, как ты отплатил ему! Он сделал тебя свободным, хотя и не благородным, что было невозможно. И когда он даровал тебе свободу… ты уготовил для него одеяние кающегося… Ты хотел низложить его с трона его отцов по ложному обвинению. О, жестокий, почему не внял ты учению Господа: “Раб не превыше хозяина своего”». Теган использовал множество библейских цитат, связанных с тиранией и карой Господней, и сравнивал Эббона с самыми гнусными персонажами античной поэзии. Он писал: «Даже если бы у меня был железный язык и бронзовые уста, не смог бы я ни объяснить, ни исчислить твои беззакония во всех отношениях». Теган полагал, что Эббон нарушил истинный порядок. Людовик же, лишив Эббона сана и отправив его в монастырское заключение, восстановил истину.

Оставалось решить единственную, но самую серьезную проблему: что делать с Лотарем? Во всех источниках говорится, что Людовик пытался примириться со старшим сыном, хотя непонятно, насколько ему это нравилось. Такое предательство, как и поступок Эббона, должно было нанести глубокую рану, особенно учитывая тот факт, что во время первого заговора 830 года Лотарь, хотя и пассивно, помог отцу. Но настроение Людовика Благочестивого роли не играло: примирение – дело двоих, а Лотарь оказался не готов. Он все еще надеялся, что его дело не проиграно: – за несколько месяцев ему понравилось быть единственным императором. Кроме того, он искренне верил в грехи отца, в распущенность Юдифи, в свою роль спасителя империи. Лотарь отказался вернуться к отцу, хотя, подчинись он, ему ничего не угрожало бы. Людовик Благочестивый не раз прощал Пипина Аквитанского и Людовика Немецкого. Но Лотарь избрал другой путь – и стал собирать армию в Бургундии.

Ожидая примирения, Людовик решил ускорить события и загнать Лотаря в угол, лишив старшего сына сторонников. Гуго и Матфрид, видные участники первого заговора 830 года, игравшие главные роли и в 833 году, обосновались близ Бретани, хранили верность Лотарю и оставались заклятыми врагами Людовика Благочестивого. Они затаились на окраине империи, не желая сдаваться, накапливали силы и готовились выступить на подмогу Лотарю во имя продолжения мятежа.

Графы Эд и Вильгельм, кузены Бернара Септиманского, получившие в 829 году значительную часть земель Гуго и Матфрида, повели армию Людовика против бретонских мятежников, а сам император двинулся на юг против сына. В начале 834 года Гуго и Матфрид встретились с Эдом и Вильгельмом в бою. И вновь источники описывают это событие весьма уклончиво, а то и попросту умалчивают. Они скрывают нечто неприглядное. Имперская армия была велика, но плохо организована. Разведка во время марша почти отсутствовала. Армия попала в засаду, в панике отступила и во время бегства понесла тяжелые потери. Как мы будем видеть снова и снова, на полях сражений раннего Средневековья больше всего погибших было именно во время гонки за победой. Эд и Вильгельм были убиты, равно как и настоятель турского аббатства Сен-Мартен (архиканцлер Людовика Благочестивого), и многие дворяне. Для Людовика Благочестивого это было совсем нехорошо – неудивительно, что источники предпочли не вдаваться в детали.

Воодушевленный Лотарь, не желая упускать удобный момент, двинулся на север навстречу союзникам[56]. В Шалон-сюр-Сон (между Дижоном и Лионом) его армия натолкнулась на ожесточенное сопротивление, поэтому началась осада. Через три дня город капитулировал, и Лотарь сжег его дотла. Он заставил местного военачальника поклясться в верности – и казнил трех пленных. Всего трех. Среди них были граф Госельм и граф Санило. Эти казни стали завершением цикла насилия и мятежа: Госельм был братом Бернара Септиманского, а граф Санило в 820 году выдвинул обвинения против графа Беры Барселонского, что привело к возвышению Бернара Септиманского. Казнь этих людей стала местью Лотаря не только за себя, но и за всех дворян, чувствовавших себя оскорбленными возвышением Юдифи и Бернара, которые подчинили себе все доступы к императорской персоне.

И, если кто-то еще не понял смысла этой фазы насилия, Лотарь сделал последний шаг. Он приказал вытащить из монастыря монахиню Гербергу, сестру Бернара Септиманского. Теган писал, что ее схватили и пытали на основании «суждений жен его нечестивых советников». Возможно, это было и так, но, скорее всего, Теган просто пытался оправдать то, что произошло далее. Кто бы ни был советником, но именно Лотарь выдвинул официальное обвинение. Традиционное: ведовство. Гербергу признали виновной и приговорили к смерти. Ее заключили в бочку и бросили в реку Сона под восторженные крики солдат.

Неслучайно Герберге предъявили те же обвинения, что и императрице Юдифи. Целенаправленное преследование родственников Бернара, в том числе и его сестры, показывает, что мятежники действительно верили в обвинения, и обвинения эти не были простым прикрытием «более реальных» политических целей[57]. Конечно, это никак не оправдывает полного уничтожения семьи и жестокого приговора Герберге. Страшно представить веселящихся людей, на глазах у которых она тонула. Но это дает нам представление о тяжести конфликта в понимании тех, кто становился инициаторами этих мятежей. Возвышение Бернара Септиманского позволило возвыситься его семье, но в глазах врагов (старой гвардии, включая сыновей Людовика Благочестивого) этот факт убедительно доказывал обращение двора к «заблуждениям и прорицаниям колдунов». Похоже, Людовик стал тем самым нечестивым правителем, образ которого сошел с пергамента Псалтыри прямо в мир. Новая гвардия – это зло, которое должно быть уничтожено. Политика и религия переплелись с самыми жуткими последствиями.

Этот чудовищный акт священного насилия стал последней победой мятежников. Людовик Благочестивый с сыновьями перерезали Лотарю путь к соединению с Матфридом и Гуго. Лотарь вновь пригрозил сражением, но затем сдался и попросил прощения, каковое отец ему и даровал. После этого Лотаря вновь изгнали в Италию с приказанием никогда впредь не переходить Альпы. Теган с радостью писал, что в пути Матфрид умер от лихорадки. Пипин вернулся в Аквитанию, Людовик Немецкий – за Рейн. Людовик Благочестивый вернул себе двор и провел зиму в Ахене, размышляя о событиях последних лет и ища в звездах некий божественный знак, предвещающий будущее. Будущее должно прибыть на хвосте кометы.

Ближе к концу десятилетия за плечами каждого сына Людовика Благочестивого уже имелась собственная история. Братья блокировались, взаимодействовали, часто удалялись в собственные регионы влияния – только для того, чтобы снова оказаться втянутыми в семейные дрязги в центре драмы.

После второго заговора Лотарь, похоже, притих. Он больше не пытался перейти Альпы, по крайней мере до 839 года, когда сделал это по приглашению отца. Возможно, он покорился и обижался на судьбу в своем Итальянском королевстве. А возможно, он понял, насколько был близок к гибели или заточению в монастырь во время развязки второго заговора. Он довел мятеж до грани тотальной войны, но потерпел полный крах и не смог удержать власть. Более того, после гибели старой гвардии (в том числе Матфрида, Гуго и Валы) Лотарь в значительной степени лишился поддержки и страшился гнева реформированной империи, ныне управляемой твердой рукой отца. Но при этом Лотарь знал, что отец его стар и что он как старший сын, по крайней мере теоретически, остается наследником престола.

Но лишь теоретически – только в соответствии с Ordinatio imperii 817 года. После всех заговоров явным фаворитом гонки стал Людовик Немецкий. Он сохранил верность в 830 году и спас отца в 834 году. Хотя он и был с братьями на Поле лжи, но людям свойственно ошибаться, и никто из нас не идеален. В середине 830-х годов отец явно благоволил ему, и многие считали, что, учитывая текущее положение дел, он может унаследовать всю империю. Вряд ли совпадение, что один из наших основных источников, биография Людовика Благочестивого, где громогласному осуждению подвергся епископ Эббон, была написана Теганом в 836–837 годах.

Это была хроника событий, но в то же время и руководство на будущее. Теган превозносил добродетели Людовика Немецкого, подчеркивал особое место среднего сына императора в обеспечении благоденствия франков и часто напоминал читателю, что отец и сын – тезки. Людовика Немецкого Теган называл младшим, но величайшим из сыновей Людовика Благочестивого (от Ирменгарды) – точно так же и сам Людовик Благочестивый был младшим, но величайшим из сыновей Карла Великого. Неудобное наличие Карла, действительно младшего сына, достигшего совершеннолетия в 837 году, Теган попросту игнорировал. Сразу после того как Людовик-младший дважды пришел на помощь отцу и звезда его стремительно взошла, для Тегана, как и для многих франков, было вполне естественно выделить Людовика Немецкого и возвысить его над братьями. В 837 году два Людовика, Благочестивый и Немецкий, олицетворяли собой блестящее настоящее и будущее франков.

Но, как бы ни хотелось Тегану, Людовик Немецкий не был ни младшим, ни любимым сыном. В конце 837 года императрица Юдифь начала просить мужа за своего единственного сына Карла. Людовик Благочестивый согласился, даровал сыну земли на севере близ центра империи. И это было очень важно. Это были богатые густонаселенные земли, управляемые влиятельными дворянами, там чеканили монету. Пипин и Людовик Немецкий согласились с решением отца, но Лотаря это совсем не устроило. Согласно Ordinatio imperii 817 года, эти земли были обещаны ему. Решение отца он воспринял как наказание за второй заговор. Лотарь был не настолько глуп, чтобы – снова – напрямую перечить отцу. Вместо этого, получив известие о даровании земель Карлу, Лотарь обратился к Людовику Немецкому. Хотел ли он просто попросить младшего брата замолвить за него словечко, чтобы вернуться в Ахен? Возможно. Или он пытался отравить колодец, осознавая собственную токсичность и рассчитывая, что отцовская (вполне реальная) паранойя вселит в душу императора сомнения насчет преданности Людовика Немецкого? Тоже возможно.

Братья встретились, но нам неизвестно, что они обсуждали. Решений принято не было, и наши источники ничего не говорят об этом. Но если Лотарь действительно хотел посеять семена раздора между двумя Людовиками, ему это удалось.

Младшего Людовика срочно вызвали к отцу и заставили принести клятву, что, встретившись со старшим братом, он не замышлял ничего плохого. Отец и сын расстались по-дружески, и все вроде бы шло хорошо. Но нет.

На собрании в Неймегене в июне 838 года два Людовика жестоко рассорились[59]. Единственное упоминание в наших источниках таково: «произошел большой спор, а совсем не то, что должно было быть». К концу собрания в Неймегене Людовик Немецкий, который почти десять лет оставался в глазах отца лучшим из сыновей Ирменгарды и вполне мог заменить Лотаря на месте наследника престола, потерял значительную часть своих земель восточнее Рейна. К концу года он открыто взбунтовался против отца. Через два года, когда отец лежал на смертном одре, во всех источниках ощущается их взаимная враждебность. В данном случае истинная причина стремительного впадения в немилость кроется не в конфликтах между братьями, но в умелом использовании этих конфликтов франкской знатью, оставшейся в тени.

Июньское собрание 838 года, где и произошла ссора Людовика Немецкого с отцом, почти наверняка планировалось заранее. Собрание должно было стать грандиозным празднеством. Равно важны были и место проведения, и выбранное время. В июне Карлу Лысому исполнилось пятнадцать лет. Ему должны были торжественно вручить меч – символ совершеннолетия и способности, по крайней мере теоретической, сражаться на поле боя. Карл выходил из-под крыла наставника и мог создать собственный двор. Как самый преданный сын Людовика Благочестивого, Людовик Немецкий справедливо надеялся во время ритуала стоять рядом с юным Карлом и стать покровителем и защитником сводного брата. В идеальном мире, где не было двух неудачных мятежей, место рядом с младшим братом занимал бы Лотарь, ставший много лет назад его крестным отцом. Но это было невозможно. Если бы рядом с отцом и Карлом встал Людовик Немецкий, он значительно возвысился бы в братской иерархии – с самых низов поднялся на самую вершину.

Поначалу казалось, что Людовик Благочестивый с этим согласен. Дарование земель Карлу закрепляло новый статус-кво: Карл царствует в центре империи франков, Пипин в Аквитании, Людовик Немецкий – восточнее Рейна, а Лотарь остается в Италии. Выбор датой собрания в Неймегене дня рождения Карла был неслучаен. Мы помним, что в этом самом дворце Людовик Немецкий и франкские дворяне, чьи земли располагались восточнее Рейна, в 830 году спасли императора. Это место было особенно близко Людовику Немецкому и восточным франкам. Когда собрание открылось, все указывало на избранность Людовика Немецкого[60].

Но тут вмешалась знать. Дворяне настраивали императора против сына в свою пользу. Так возникла враждебность, результатом которой стали поля, залитые кровью. Главными зачинщиками были архиепископ Майнца Отгар и граф Адальберт Мецский. В 816 году Адальберт был главным администратором Людовика Благочестивого и хранил верность императору в 830-е годы. По окончании мятежей его положение заметно упрочилось. Отгар в 833 году стоял на стороне Лотаря и обеспечивал заточение Людовика Благочестивого. Но он сумел быстро вернуть себе благоволение Людовика, осудив в 835 году другого заговорщика, Эббона. Ни Адальберт, ни Отгар не любили Людовика Немецкого.

Объяснялось это просто: их владения находились на западном берегу Рейна, но и на востоке оба имели большие земли. Изначальное разделение империи 817 года, когда Лотарь получал бо́льшую часть территории, а Людовик Немецкий – только Баварию, позволяло им сохранить целостность своих земель, что абсолютно их устраивало. Они оставались бы вассалами только одного сюзерена. Укрепление положения Людовика Немецкого эту ситуацию нарушало, и это нужно было остановить.

Отгар и Адальберт в 837–838 годах начали плести интриги, и распускаемые ими слухи дошли до императора. Приближалось судьбоносное собрание в Неймегене, Людовик Немецкий правил своей Баварией, а Отгар и Адальберт строили козни в Ахене. Они тайком возобновили связь с Лотарем и искали способы ослабить положение Людовика-младшего. Весной 838 года им подвернулся удобный случай. Они повсюду твердили, что встреча Лотаря и Людовика после дарования земель Карлу выглядит очень подозрительно. Не измена ли это? Какое право Людовик Немецкий имеет подрывать положение собственного отца? Соимператором должен оставаться Лотарь. Он старший сын и крестный Карла Лысого, напоминали они.

Мы не знаем, что послужило причиной конфликта, «большого раздора» между Людовиками, испортившего отношения отца и сына, но можем предполагать. Королевский указ, изданный на собрании и заверенный Адальбертом и Отгаром, показывает, что интриганы добились своего. В споре о церковных землях Людовик Благочестивый принял сторону аббата Фульды (сторонника Лотаря), а не аббата Нидеральтаха (придворного Людовика Немецкого). Все при дворе восприняли это как знак. Людовик Немецкий явно вышел из фавора, а фракция Лотаря (при дворе ее представляли Адальберт, Отгар и их приближенные) укрепила свое положение. Интриги принесли плоды.

Это жестоко уязвило Людовика Немецкого. Он был самым верным из взрослых сыновей, а его предали. Людовик Немецкий был не глуп. Он отлично понял, что произошло, и вышел из себя. Разразился скандал. Похоже, он действовал в состоянии аффекта, но подобное поведение могло быть отрепетировано. Демонстрация гнева – полезнейшее средство из арсенала правителя, способ доведения риторического противостояния до грани насилия, что иногда помогает вернуть отношения в нормальное русло. Такая сцена должна быть публичной – еще один ритуал унижения, которыми франки долго и активно пользовались против Людовика Благочестивого. Она напомнила бы библейскую историю о неблагодарном отце и многострадальном сыне. Авессалом! Авессалом!

Но замысел провалился. Возможно, император просто был сыт по горло сыновней неблагодарностью. Людовик Благочестивый усвоил уроки публичных покаяний 830 и 833 годов, которые чуть его не уничтожили, и теперь не собирался позволять сыну, тезке, унижать себя в присутствии придворных. Император дал волю гневу. Он решительно отложил церемонию совершеннолетия Карла, а затем на глазах потрясенных дворян и священнослужителей лишил Людовика Немецкого почти всех его земель и изгнал в Баварию. Отгар и Адальберт не могли сдержать довольных улыбок. Они победили.

Но Карлу нужно было пройти инициацию. Ближе к осени спешно было созвано новое собрание на собственной территории Карла, в городе Кьерзи на севере Франции[61]. Кьерзи был центром провинции Нейстрия, сакральным символом власти Каролингов. Здесь умер Карл Мартелл. Здесь Пипин Короткий встретился с папой Стефаном II. Здесь, предположительно, родился сам Карл Великий. Пипин Короткий даровал Нейстрию своему сыну, будущему Карлу Великому. Карл Великий передал ее своему сыну Карлу Юному. И новый юный Карл должен был стать мужчиной там, где рождались монархи Каролингов. Аналогии были очевидны, и никто не собирался их скрывать.

Наконец-то франки дождались ритуального совершеннолетия Карла. На сей раз церемония прошла без сучка без задоринки. Карлу вручили перевязь с мечом. Людовик Немецкий был далеко, а Лотарь – в Италии. Единственным сыном первой супруги императора Людовика, Ирменгарды, присутствовавшим на церемонии, был Пипин Аквитанский. Карл достиг совершеннолетия, и теперь собравшимся епископам и дворянам было легче согласиться с передачей власти в его руки. Гнев Людовика Благочестивого (истинный, а не ритуальный) не утих, свидетельством чего стало назначение опекуном Карла брата Адальберта, хотя место это по праву принадлежало Людовику Немецкому.

После собрания в Кьерзи Карл со своей свитой, куда, скорее всего, входила и его мать, императрица, проехал по своему новому королевству, чтобы принять присягу новых подданных. Людовик Благочестивый вернулся в Ахен и начал передел империи. Он исключил Людовика Немецкого и поделил все оставшееся между Лотарем, Пипином и Карлом. Людовик Немецкий не мог такого допустить. Он решил вернуть все, что у него отобрали, собрал в Баварии армию и двинулся на Франкфурт, вновь намереваясь вести переговоры на грани гражданской войны. Утомленный Людовик Благочестивый собрал собственную армию и двинулся на восток. Но, прежде чем армии встретились, все его планы рухнули. Он узнал, что умер его сын Пипин.

Неожиданная смерть короля Аквитании повергла все в хаос. Но хаос всегда открывает интересные возможности тем, кто хорошо в нем ориентируется. Для начала нужно было разобраться с мятежом. Людовик Немецкий удерживал крупные города на Рейне, используя реку в качестве барьера между своими силами и армией отца. Принц призвал баварских дворян и их армии, а также собрал солдат восточнее Рейна везде, где только возможно. Он был намерен перекрыть все мосты и броды и тем самым остановить отца. К открытой битве он не стремился. Но в разгар зимы (середина января 829 года) Людовик Благочестивый нашел обходной путь, двинув войско к северу от Франкфурта. Там он укрепил свою армию саксонцами, собранными Адальбертом Мецским. Когда соединенная армия императора приблизилась к Франкфурту, сторонники Людовика-младшего перепугались и под покровом ночи бежали. Униженный во второй раз Людовик Немецкий вернулся в Баварию.

В мае 839 года император призвал из Италии Лотаря. Отец и сын встретились на совете в Вормсе, на Рейне. Во время их последней встречи отец был узником сына, но на сей раз сын публично демонстрировал полное смирение.

В ходе тщательно спланированного ритуала покорности и примирения, абсолютно реального для всех, для кого он предназначался, Лотарь припал к ногам отца и умолял его о прощении. Сквозь стекла наверняка пробивались лучи солнца, снаружи пели птицы, а придворные, затаив дыхание, ждали. План старшего принца мог осуществиться, но и неудача также была возможна. Не прошло и года, как из-за ссоры между императором и его тезкой был сорван другой ритуал. Но на сей раз все пошло по плану: Людовик простил блудного сына. Карлу не исполнилось еще шестнадцати, Людовик Немецкий бунтовал, Пипин лежал в крипте, и Лотарь был нужен императору. А Лотарю был нужен отец – если, конечно, он надеялся на законность того, что будет происходить после смерти отца. Поэтому он формально признал власть отца – не только перед Людовиком Благочестивым, но и в присутствии всего двора.

Дальнейшие события развивались стремительно. Людовик назначил Лотаря опекуном Карла, пытаясь обеспечить старшему и младшему сыновьям прочные узы взаимной поддержки. На другом собрании, на сей раз бюрократическом, но не менее важном, император предложил разделить империю на две равные части и дал Лотарю возможность выбрать наследуемую часть. Лотарь выбрал восток, оставив Карлу запад. После празднеств и обмена дарами между отцом и сыновьями Лотарь благополучно вернулся в Италию.

Новый раздел империи и примирение отца со старшим сыном стали возможны, в значительной степени благодаря интригам советника Людовика и влиянию Юдифи. Придворные с глубоким удовлетворением (хотя у Юдифи сохранялись вполне объяснимые сомнения) проводили Лотаря со свитой на юг. В источниках, описывавших собрание в Вормсе, франки рассказывали себе сказку со счастливым концом. Похоже, корабль вернулся на правильный курс сам по себе, и никто не замечал маячивших впереди айсбергов.

Айсбергами были остальные Каролинги: Людовик Немецкий и Пипин II Аквитанский, сын умершего принца. Деля империю франков в Вормсе, император исключил Баварию, оставив ее Людовику Немецкому. Хотя тот открыто взбунтовался, лишить сына наследства было просто немыслимо. И Людовик предпочел ограничить его пределами собственного королевства. Но Аквитания, согласно Ordinatio imperii 817 года, хотя бы теоретически должна была отойти двум сыновьям Пипина. Оба они носили королевские имена – Пипин II и Карл, – и это означало, что оба были законными наследниками отцовского королевства.

Когда же император разделил империю между Лотарем и Карлом, Аквитанию он из раздела не исключил, как сделал это с Баварией. Наоборот, после примирения с Лотарем отец с младшим сыном Карлом отправились на запад, в Аквитанию, сообщив недоумевающим дворянам и священнослужителям региона, что император передает бразды правления не сыновьям Пипина I, а Карлу Лысому. Большинство дворян согласились с решением императора, поскольку перспектива стать подданными сына Людовика казалась более привлекательной, чем следовать за его внуком. В любом случае большинство дворян спорить с императором не собирались.

Но Пипин II не был готов мириться с таким положением и покорно позволить деду лишать себя законного наследства. Более того, он сумел заручиться поддержкой региона. Ведь он был Каролингом по крови и имел самые тесные связи с Аквитанией. Среди прочих союз с Пипином против Карла Лысого заключил наш старый приятель, Бернар Септиманский, который, похоже, постоянно искал способы отомстить Людовику Благочестивому. Бернар обеспечил Пипину II значительную военную поддержку. Это стало началом серьезного конфликта между Карлом и Пипином II, последствия которого ощущались многие десятилетия.

С точки зрения Людовика, он гарантировал права своего живого сына. С точки зрения Пипина II, Людовик Благочестивый вновь нарушил клятву: как только представилась возможность, он предпочел собственных сыновей следующему поколению семьи. Аквитания превратилась в зону боевых действий. Похоже, Людовик намеревался повторить катастрофу Бернара Итальянского 817–818 годов. Он собрал армию, чтобы подавить непокорных юных Каролингов, но столкнулся с тем, что его действия порождают лишь обиду. Он мог бы проявить милосердие, с тем чтобы ослабить эту обиду, но это никак не успокоило бы озлобленных претендентов на трон. Они в любой момент были готовы предать его вновь. До этого момента Каролинги избегали открытых столкновений. Если один из противников мог выставить на поле боя больше солдат, чем другой, если ему удавалось переманить на свою сторону военачальников и использовать такие географические преимущества, как броды и горные перевалы, победу можно было одержать угрозами применения силы, а не реальными боевыми действиями.

Людовик Благочестивый, Юдифь и Карл, демонстрируя сплоченную мощь, провели осень 839 года в Аквитании. Император поражал местную знать своим величием, в том числе светскими церемониями и религиозными ритуалами. Людовик Благочестивый не был чужаком – Аквитанию ему вручил сам Карл Великий, и теперь он старался упрочить давние семейные связи с местными дворянами. И кампания складывалась для него удачно.

Новый год принес новые проблемы. Людовик Благочестивый, Юдифь и Карл провели Рождество в Пуатье. В этом дворце в 830 году была заключена императрица Юдифь. Празднества омрачились неприятными известиями: Людовик Немецкий решил не мириться со своей незавидной участью и вновь собрал армию, которая движется к Рейну в надежде захватить королевство (земли франков по обоим берегам реки), которое принадлежало ему более десяти лет. Западный берег удерживал Адальберт Мецский, но форсировать реку без поддержки он не мог. Противостоять Людовику Немецкому было выше его сил. Людовик Благочестивый неохотно оставил Карла и Юдифь в Аквитании сражаться с Пипином II, а сам вернулся на Рейн. Дряхлеющему императору был уже шестьдесят один год.

Старый император спешил из Пуатье на северо-восток, но империя была велика, зимние дороги становились серьезным испытанием для любого, а Людовик не отличался крепким здоровьем. В Ахен он добрался весной и отпраздновал здесь Пасху 840 года. Упоминания Пасхи и Рождества в различных источниках часто не имели значения для военной истории, но почти всегда упоминались для хронологической привязки. Такие праздники играли важную публичную роль для правителя и придворных, и наши авторы использовали их для жизнеописания своих героев. С Рождества до Пасхи немолодой император пешком и верхом преодолел более 490 миль от Пуатье, где он разбирался с мятежом Пипина II, до Ахена, где предстояло разобраться с мятежом Людовика Немецкого. И этот непростой путь он проделал в разгар снежной зимы!

После Пасхи Людовик Благочестивый собрался с силами и двинулся на помощь Адальберту. Неясно, чего ожидал Людовик Немецкий и почему ему казалось, что мятеж 840 года пройдет иначе, чем в 838 году. Возможно, он просто рассчитывал в отсутствие отца захватить крупные города, укрепить их, а потом поставить императора перед свершившимся фактом. Если так, то он серьезно просчитался.

Способность императора зимой преодолеть трудный путь деморализовала баварскую армию, и та попросту распалась. Людовик Немецкий снова бежал, но на этот раз ему не удалось достичь Баварии и пришлось умасливать славян-политеистов на востоке, чтобы те обеспечили ему безопасный, хотя и более тернистый путь домой. Людовику Благочестивому вторгаться на славянские земли было опасно. Старику, который пережил два заговора, множество мятежей, смерть сына и почти постоянные предательства со стороны двух других сыновей, нужен был отдых. Он остановился на границе и вернулся во Франкфурт.

Но работа по управлению империей никогда не кончается, и как только император в конце мая 840 года вернулся во Франкфурт, ему сразу же пришлось отплыть в Вормс на новое собрание. Предстояла новая встреча с Лотарем – старшего сына следовало прочно интегрировать в жизнь империи франков.

На сей раз небо озарилось, словно от фейерверков.

Историки пишут, что небо на юго-востоке и северо-западе озарилось красным заревом. Красные сполохи соединились «в конус и прямо, над головами возникло красное пятно, словно сгусток крови»[62]. Затем произошло затмение: днем стало темно, как ночью. Кровью были залиты небеса, мрак царил среди бела дня. Авторы хроник задним числом легко связали небесные знамения с последующими земными событиями, но очевидцы увидели в них только одно: смерть еще одного принца – или самого императора. И действительно, в тот момент Людовик Благочестивый неожиданно тяжело заболел. Ему стало трудно дышать. Его постоянно тошнило, и он не мог ни есть, ни пить. Стоило ему заговорить, как он начинал кашлять и давиться.

До Вормса, где предстояла встреча с Лотарем, Людовик так и не добрался. Вместе со свитой он остановился на острове близ дворца Ингельхайм и города Майнц. На этом речное путешествие закончилось. Свита готовилась к кончине императора. Епископ Меца Дрогон, сводный брат Людовика Благочестивого, находился рядом с императором и выслушал его исповедь. Вокруг шатра собрались придворные и епископы. Небесные и земные знамения не только предвещали скорую смерть императора, но и поднимали вопросы о будущем франкского мира. Лотарь уже спешил в Вормс из Италии, но пока не прибыл. Его примирение с императором было столь недавним, что трудно было понять, насколько оно прочно. Карл Лысый и королева Юдифь сражались с Пипином II в Аквитании. Даже если бы они пустились в путь немедленно, то никак не успели бы прибыть вовремя. Ситуация с Людовиком Немецким была, мягко выражаясь, сложной. Тревога придворных нарастала.

Многие из приближенных Людовика, сплотившихся вокруг него после второго мятежа 833–834 годов, хорошо помнили процесс передачи власти после смерти Карла Великого в 814 году. Канцлер и духовник Людовика Благочестивого, сидевшие у смертного одра императора, были его сводными братьями. Они помнили, что происходило в Ахене – обоих изгнали из дворца на долгие десятилетия. Та же судьба постигла и многих других. Что сделает Лотарь после прибытия? Успеют ли Людовики примириться?

Последний вопрос более всего волновал Дрогона. Будучи священнослужителем, он явно стремился убедить умирающего Людовика Благочестивого простить сына-тезку. Людовик это сделал, но в пассивно-агрессивной манере. Император попросил придворных передать Людовику Немецкому, что он его простил, но что сын «не должен забывать, кто довел седины отца до смерти в скорби и тем самым презрел учение и наставление отца нашего, Господа»[63]. Ты стал причиной этого, укорял Людовик Благочестивый сына. И нам остается лишь гадать, что же такое сказал Людовик Немецкий отцу в Неймегене двумя годами ранее, что император стал настолько к нему враждебен?

На следующий день, 20 июня 840 года, Людовик Благочестивый призвал к себе Дрогона и причастился. Он повернул голову влево, увидел что-то и прошептал: «Прочь!» Людовик Благочестивый, младший сын Карла Великого, сумевший стать императором, возвел глаза к небу, улыбнулся – почти засмеялся – и умер. Его тело поместили в христианский саркофаг, украшенный сценами перехода через Красное море, и перевезли в собор Меца, где он упокоился рядом с матерью.

Последние годы жизни Людовика Благочестивого были совершенно не похожи на последние годы жизни его отца. Да, у него было больше сыновей (и внуков), чем у Карла Великого, но он управлял империей настолько переменчиво, что сын мог только гадать, каковы его отношения с отцом в данный момент. После второго мятежа, завершившегося реставрацией Людовика Благочестивого, все вроде бы успокоилось. Лотарь был изолирован в Италии, Пипин спокойно правил Аквитанией, Людовик Немецкий получил восточную часть империи и считался любимчиком отца. Карл постепенно взрослел и поглядывал на земли Лотаря в Нейстрии. Стабильность продлилась недолго. В 838 году Людовик Немецкий серьезно рассорился с отцом. Юдифь продолжала плести интриги, чтобы укрепить положение Карла. Пипин I умер. Император и его двор пытались разорвать порочный круг в 839 году, разделив империю между Лотарем и Карлом. Теоретически это согласовывалось с торжественным указом Ordinatio imperii 817 года, ставившим Лотаря выше братьев (Людовик Благочестивый несколько раз заставлял своих дворян клясться в соблюдении этого указа).

Возможно, на смертном одре Людовику казалось, что все так и будет. А может, и нет. Возможно, сын Карла Великого умер спокойной смертью, полагая, что оставил свой дом в порядке, но шкафы этого дома были полны скелетов.

И скелеты не замедлили явиться. Прямо перед смертью на острове близ дворца в Ингельхайме прикованный к постели Людовик разделил свои личные вещи, как в 814 году в Ахене сделал его отец. Многое он пожертвовал на милостыню. Но оставались самые важные предметы, императорские регалии: венцы, меч, одеяния и книги. Это были символы правителя. Император ничего не оставил Людовику Немецкому. Это не вызвало удивления, однако вызвало гнев сына, не утихавший долгие годы. Карлу император завещал мелкие предметы, и их отправили на запад. Лотарю же он сделал лучший из даров: золотой меч, украшенный драгоценными камнями, а также венец и, по утверждению некоторых источников, скипетр. Но к этим дарам прилагались условия, с которыми новому императору предстояло согласиться. Умирающий отец потребовал, чтобы старший сын исполнил клятву, данную Карлу и Юдифи, защитил их и обеспечил царствование Карла над Аквитанией и всем западом. Умирающий император четко дал понять: если Лотарь примет золотой меч и не защитит младшего брата, то станет клятвопреступником и нарушит священный порядок престолонаследия.

К счастью для Лотаря, известие о смерти отца он получил по пути на север, в Вормс. Через месяц, в августе 840 года, он созвал свою ликующую свиту и приближенных отца, у которых были все основания для беспокойства. Одно было ясно: Лотарь стал единственным императором, вернувшим себе милость Господню и воплотившим в себе силу франков.

Но что это означало для Карла Лысого и Людовика Немецкого, все еще оставалось неясным. Продолжит ли Лотарь отцовскую войну против мятежного Людовика? Исполнит ли клятву, связавшую его с Карлом? Людовик Благочестивый умер, каждый из трех братьев остался во главе большой армии, и все терпеливо ожидали друг от друга первого шага.

Людовик Благочестивый умер 20 июня 840 года. Через год тысячи, а то и десятки тысяч людей погибнут от рук своих братьев и дядьев холодным летним утром на поле, покрытом цветами. Но, скатываясь во мрак, давайте вспомним, что исторические фигуры делали выбор, порой, конечно, ограниченный, но все же выбор, а это говорит о том, что результаты были случайными, а не неизбежными. В любой момент кто-то из братьев мог пойти другим путем и решить, что мир важнее концентрации власти. В любой момент кто-то из советников мог повлиять на принца сильнее и отвести его от опасной черты. Во многих случаях кто-то из братьев мог действовать чуть быстрее, чуть решительнее, чуть жестче и быстрее положить конец надвигающейся гражданской войне. Но Людовик Благочестивый был не таким – и его сыновья тоже. Честно говоря, во времена Каролингов такое было не принято. Нормой считался показной гнев, изгнание и управляемое кровопролитие, но не резня.

Одной из главных проблем, с которыми столкнулись враждующие братья-принцы и их сторонники, была общность образования. Все могли с ювелирной точностью предсказать действия противников. Все Каролинги обучались военному делу по трактату римского полководца Вегеция. Тактику франки адаптировали под себя, и это отлично срабатывало, когда франки воевали с внешними врагами. Они одерживали победу за победой, расширяя свою империю до невиданных в истории размеров. Но к 30–40-м годам IX века, когда армии франков начали воевать друг с другом, каждый военачальник знал, что задумывает другой. Неудивительно, что военные традиции франков определяли фон и структуру грядущей войны. Все военачальники прошли примерно одинаковую подготовку, изучали одни и те же военные трактаты и действовали в рамках тройственной организации армии, которая требовала тщательного управления[65].

Первое: всеобщий призыв. В империи франков любой свободный и физически крепкий мужчина мог быть в любое время призван в оборонительную милицию, но организация всеобщего призыва была мерой довольно обременительной и использовалась лишь в случае прямого нападения извне[66]. Всеобщий призыв никогда не охватывал всю империю целиком. Когда в каком-то регионе возникала угроза, всеобщий призыв объявлялся только там. Поскольку под такой призыв попадали все физически крепкие мужчины, то в армии наряду с определенной частью хорошо вооруженных и подготовленных солдат оказывалось множество необученных новобранцев. В целом можно сказать, что подобные призывы не играли большой роли в гражданской войне, поскольку собранные армии оказывались слишком громоздкими и неуправляемыми, и снабжать их в течение длительного времени при значительных расстояниях было тяжело.

Второе: экспедиционные силы. Для наступательных войн, будь то гражданская война 840-х годов или более ранние походы против внешних врагов, вожди франков могли объявлять экспедиционный призыв. Три армии, отправленные в Барселону в конце 820-х годов, были именно такими. Эти армии состояли из солдат, имевших хотя бы минимальное снаряжение – оружие, щит, возможно, лук и какие-то доспехи. По мере роста богатства росли и требования к снаряжению и количеству солдат для такого призыва. Наличие лошади говорило о высоком статусе. Короли франков, включая Карла Великого и его наследников, много внимания уделяли разведению и подготовке боевых коней. Короли требовали ежегодный «дар» (фактически налог) от богатейших церковников и дворян, и таким даром часто становились именно кони. Более того, франки отлично знали, что конника нужно готовить с юного возраста. Конные сражения обходились очень дорого – и в плане времени, и материальном отношении – и являлись важнейшей стороной идентичности франкской элиты и военной практики.

И, наконец, третье: каждый видный франкский дворянин имел собственную гвардию – хорошо подготовленных и снаряженных почти профессиональных солдат, а не простых часовых на воротах. В конце гражданской войны историк Нитхард писал о солдатах из личных гвардий Карла и Людовика, состязавшихся в публичных военных играх: «Большие отряды саксов, гасконцев, австразиев и бретонцев бросались быстро друг на друга с обеих сторон; затем одни из них поворачивали своих лошадей и, прикрывшись щитами, искали спасения в бегстве от напора врага, который преследовал бегущих; наконец, оба короля, окруженные отборным юношеством, кидались друг на друга, уставив копья вперед, и, подражая колебанию настоящей битвы, то та, то другая сторона обращалась в бегство»[67]. Нитхард рисует очень живую картину, но главным образом пытается показать солидарность гвардий: солдаты с разных концов империи, служащие разным королям, могли сходиться в военной игре, не причиняя вреда друг другу. Это будет очень важно позже, но пока мы можем только представлять себе конных воинов, пехотинцев со щитами, военные формирования, атаки и отступления – то есть все приемы, которыми владели истинные франкские воины. И мы должны представить всю ту свирепость, с какой эти люди бросались друг на друга в реальных сражениях.

Сильнее всего страдали рядовые пехотинцы. Пехота была вооружена и снаряжена по-разному, и количество пехотинцев сильно разнилось. Во всей империи насчитывалось около ста тысяч мужчин, способных сражаться, но такое количество солдат никогда не призывали единовременно[68]. У каждого влиятельного дворянина имелась армия из тысяч солдат, преимущественно пехотинцев, с ядром, состоящим из опытных воинов. Такие армии были не только у королей и императора, но и у всех могущественных аристократов. Именно знать, располагавшую кавалерией, можно было бросать в бой в ключевые моменты сражения. Личные армии защищали своих хозяев в ходе любого конфликта. Короли и императоры редко вступали в бой лично, хотя все они были истинными воинами. Ношение меча было важнейшим символом статуса – вспомним, как в 833 году Людовика Благочестивого лишили меча, как в 838 году вручили меч Карлу, а в 840 передали императорский меч Лотарю. Но армии не только сражались – им нужно было есть. Хотя большие армии (а в 841 году в грядущих битвах друг другу могли противостоять десятки тысяч человек, и линия фронта растягивалась на несколько миль) собирали редко, меньшие армии в несколько тысяч человек были широко распространены, но требовали серьезной логистической поддержки: их нужно было снаряжать, перемещать, кормить солдат и лошадей. Держать их в поле было трудно и дорого. Армия, которая рыскала в поисках припасов, то есть грабила местных жителей, никак не могла завоевать сердца и умы населения. Именно так и было, когда множество разных армий перемещалось по одним и тем же территориям, а командующие этими армиями должны были править народом как законные суверены. Армии избегали сражений, но использовались в качестве средства демонстрации силы.

Важнейшую роль в грядущей братоубийственной войне (равно как и в оттягивании решающей фазы конфликта) играла география империи. Если присмотреться, мы поймем, что бо́льшую часть 830-х годов Лотарь находился в Италии, то есть к югу от Альп. В течение полугода горы серьезно осложняли перемещения. Разумеется, войска не могли преодолеть заснеженные перевалы, но и обычное общение с центром власти в Ахене становилось невозможным. Все изменилось после смерти императора. Естественно, что Лотарь перебрался на север, в Ахен, откуда было легче контролировать центр империи франков. Но в этот период значительная часть его армий и поддержки осталась в Италии, так что те же самые Альпы разделили его силы пополам, что делало императора особо уязвимым и осторожным. Он просто не решался действовать без итальянских союзников. А вот Людовик и Карл, даже в самые сложные моменты, всегда могли отступить за реки туда, куда Лотарь просто побоялся бы двинуться.

Сена на западе и Рейн на востоке были реками широкими и в нормальное время вполне преодолимыми, но предоставляли отличные возможности для организации засад. Франкских военачальников учили подстерегать врагов, когда те форсировали водные преграды, и использовать элемент неожиданности, не стремясь к прямому столкновению. И действительно, во время мятежей начала 830-х годов армии смотрели друг на друга с разных берегов рек, избегая катастрофы.

Рейн, этот великий естественный барьер, делящий Европу с севера на юг, сыграл в нашей истории особую роль. Когда Людовик Благочестивый решил передать своему тезке контроль над Баварией, расположенной восточнее Рейна, Людовик-младший получил удобную базу для отступления – никакой враг не смог бы с легкостью туда вторгнуться. В другие времена, например во время войн накануне смерти императора, Бавария становилась местом, куда Людовика Немецкого можно было сослать и запереть – так император сдерживал сыновние амбиции, Во время кризиса в отношениях между Людовиком Благочестивым и Людовиком Немецким сыну пришлось бежать – отчасти потому, что сын пытался удержать отца западнее Рейна с помощью одной лишь своей личной гвардии[69]. Но император располагал гораздо более крупными экспедиционными силами, которые невозможно было удержать на другом берегу реки и еще более невозможно победить в бою. Сын быстро отступил в Баварию (возможно, он понимал, что отец стар и болен, но, скорее всего, просто для того, чтобы выжить и продолжить борьбу). Другими словами, реки были преодолимыми барьерами, которые одновременно и разделяли, и соединяли людей. Сразу после смерти Людовика Благочестивого именно реки удерживали братьев от того, чтобы вцепиться друг другу в горло.

Лотарь не присутствовал у отцовского смертного одра, но был неподалеку и быстро продвигался к Ахену. Кроме того, после примирения с отцом в 839 году, получения императорских регалий и титула императора он мог действовать более активно и решительно укреплять свою власть. Неудивительно, что это стало катализатором последующих событий. Лотарь быстро заручился поддержкой отцовской свиты как истинный наследник империи. Но что было делать с братьями?

Пипин Короткий, Карл Великий и Людовик Благочестивый единолично утверждались в качестве сначала короля, а затем императора франков, но все они делегировали определенные права и обязанности в государственной машине собственным родственникам и членам других дворянских семейств. Лотарь считал – или делал вид, что считает – это единственно правильным способом правления. Он почти наверняка хотел оставить братьям власть над значительными регионами империи. Это тоже являлось частью традиции, закрепленной в Ordinatio imperii 817 года. Согласно этому документу, Лотарь возвысился задолго до смерти отца.

Однако, как закреплялось документом и как пытался сделать его отец, даже среди королей выделялся один император. Императора должны были почитать все, и именно он осуществлял распределение власти. В роли императора существовала своеобразная инерция: даже когда возникала напряженность, когда Лотарь восстал против отца, власть все равно возвращалась к императору, и это было непреодолимо (к великому неудовольствию Лотаря). Когда отец умер, у Лотаря не было ни малейших оснований считать, что настало время перемен. Теперь императором стал он. С этой точки зрения его позиция была вполне разумна. Проблема заключалась в том, что Лотарь не был своим отцом. У него не имелось долгой истории взаимодействия с влиятельными дворянами, на которых держалась империя, и не было отцовского авторитета правителя. Он был всего лишь старшим братом, а старшие братья не всегда пользуются уважением младших.

Младшие братья хотели независимости – вполне разумная позиция, которой они придерживались с самого начала. Они утверждали, что, согласно традициям франков, империя должна быть справедливо разделена между сыновьями императора, а попытка Лотаря возвыситься и стать единоличным правителем является нарушением этих традиций. Более того, Людовик Немецкий (как нам известно) был очень огорчен произошедшим в 838–839 годах, когда его лишили земель, принадлежавших ему по праву. Еще более усугублял недовольство тот факт, что люди, способствовавшие его унижению, граф Адальберт Мецский и архиепископ Майнца Отгар, стали приближенными Лотаря. В то же самое время значительные земли были обещаны Карлу. На момент смерти отца в 840 году ему было семнадцать лет, и он старался отстоять свою независимость. Он отлично помнил ужасы пленения (дважды!) в руках братьев и не мог простить судьбы матери: Юдифь пытали, заточили в тюрьму и заклеймили ведьмой.

Личные счеты, претензии на одни и те же территории, стремление к власти порождали неразрешимые противоречия: Лотарь был уверен, что власть должна исходить от него, тогда как Карл и Людовик считали, что получили совершенно самостоятельные королевства, находящиеся в рамках имперской структуры. Понятно, что диаметральная противоположность точек зрения неизбежно вела к войне между братьями.

Но те же самые конфликты могли пойти иначе. Были моменты, когда казалось, что Лотарь и Карл могут заключить сепаратный мир, прийти к взаимовыгодному стабильному соглашению и оставить Людовика Немецкого в его Баварии. Даже в сопротивлении Лотарю Людовик и Карл не могли или не хотели координировать свои действия. Каждый действовал по-своему. Но ведь они могли объединиться и вместе бороться с Лотарем с самого начала. А Лотарь мог сразиться с одним из братьев чуть раньше, быть чуть быстрее и чуть умнее. А главное, могущественный Адальберт Мецский мог выполнить свою работу и удержать Людовика Немецкого на восточному берегу Рейна, не поддаться высокомерию и ненависти к потенциальному королю и не кинуть свою армию за реку, на холмы и ручьи древнего метеоритного кратера, откуда ей не суждено было выбраться.

В конце лета 840 года, когда ситуация, сложившаяся после смерти отца, становилась все более серьезной, Карл оставался на западе, а Людовик и Лотарь схлестнулись на Рейне. Лотарь в качестве нового единоличного императора созвал близ Майнца ассамблею. Пользуясь поддержкой крупнейших епископов и аббатов, он выносил решения, издавал указы, то есть управлял жизнью империи. Такие собрания всегда были моментами публичной демонстрации, средствами достижения согласия и проявления власти правителя. Людовик Благочестивый, безусловно, использовал их в этих целях. Точно так же в ближайшие годы мы увидим, как Людовик и Карл будут собирать собственные ассамблеи, используя их для политических шоу, аналогичных представлениям времен Людовика Благочестивого. Подобные собрания стали использоваться для борьбы с соперниками. Победы в битвах можно одерживать не только сталью и кровью, но и ритуалами и церемониями, особенно когда эти ритуалы убеждают дворян предоставлять в твое распоряжение своих солдат.

Исполнив, к собственному удовлетворению, роль императора, Лотарь вернулся к незаконченным делам последних месяцев правления отца. Ему нужно было разобраться с младшим братом, Людовиком Немецким, который все еще бунтовал из-за потерянного королевства. Людовику оставили небольшой гарнизон в Вормсе, примерно в тридцати милях к югу от Майнца, на западном берегу Рейна. Лотарь явился туда со своей армией, гарнизон тут же бежал, и тогда император развернулся и выступил миль на тридцать к северу, к главному переходу через Рейн в Майнце. Здесь армия Лотаря перешла на восточный берег Рейна, намереваясь продвинуться к Франкфурту. Этот город оставался очень важным для Каролингов местом собраний – и важнейшим для претензий Людовика Немецкого. Лотарь намеревался продемонстрировать силу и стойкость и склонить дворян другого берега на свою сторону, а не убеждать их вторгнуться в Баварию (по крайней мере, так кажется по последующим событиям).

Людовик же Немецкий тем временем собрал армию, опираясь на своих баварских и саксонских союзников, и двинулся на запад, к Майнцу. Возможно, он надеялся достаточно быстро восстановить силы, захватить переправу и использовать Рейн в качестве буфера между собой и братом, а также заручиться поддержкой местной знати – или хотя бы захватить земли и имущество союзников Лотаря в этом регионе.

Людовик Благочестивый скончался менее двух месяцев назад, а двое его старших сыновей уже оказались во главе армий, стоявших друг против друга на берегах Майна, притока Рейна. Источники не дают нам представления о масштабах сил противников, но оба брата собрали экспедиционные корпуса: Лотарь – в центре империи, Людовик – в Баварии и Саксонии. Обе армии были относительно бодры, хорошо снаряжены и вооружены, но никто не хотел начинать бойню. Вместо сражения братья быстро заключили перемирие, а затем противники «разбили лагеря, отнюдь не из братской любви»[70]. Гражданская война фактически началась, хотя в то время этого еще никто не осознавал.

Людовик Немецкий переживал некое дежавю. Он дважды пытался остановить в этой точке армии отца – и дважды терпел неудачу. Теперь же он был твердо намерен не дать этому повториться. Он был готов сражаться. Скорее всего, Людовик Немецкий чувствовал, что сражаться необходимо, потому что в любом конфликте с Лотарем время и ресурсы будут на стороне старшего брата. Лотарь же понимал, что у него более выгодная позиция и нет никаких оснований рисковать, особенно в такой момент, когда политический баланс сил складывается в его пользу. Ему вручили имперские регалии. На его стороне были епископы. Сражение – это всегда риск. Случиться может всякое. И ему нужно было разбираться с еще одним младшим братом.

Вместо сражений Лотарь предложил братьям до 11 ноября жить своей жизнью, а потом вернуться на то же место, попробовать разрешить свои разногласия мирным путем, а если переговоры окажутся невозможны, перейти к боевым действиям. Людовик с облегчением согласился. Лотарь отвел свои войска за Рейн и двинулся на запад. Людовик продолжил наращивать силы на востоке.

Никто не знает, что произошло бы, если бы армии сошлись в бою, но вполне возможно, что зреющая гражданская война закончилась бы прямо в тот момент, в августе 840 года, в месте слияния двух германских рек. Источники представляют Лотаря не в лучшем свете. Противники, естественно, называли его трусом. Но сохранившиеся источники отражают точку зрения либо Людовика Немецкого, либо Карла Лысого. Демонстрацией превосходства сил (людей, вооружений, денег) Лотарь надеялся заставить Людовика признать реальность и покориться. Он действовал вполне в духе времени – подобные действия помогали разрешить все кризисы прошлого десятилетия. Он собрал армию, принял на себя роль правителя, продемонстрировал готовность и способность сражаться, но постарался избежать военного противостояния между франками. Почему сейчас должно быть иначе? К чему воевать? Лотарь жил в знакомом мире. Он прекрасно знал, как все должно быть, и опирался на прецеденты. Сражение между двумя армиями франков всегда нежелательно, даже если одна из сторон одерживает победу.

И Лотарь занялся отношениями с Карлом Лысым[71]. Он традиционно постарался перетянуть сторонников Карла на свою сторону, продемонстрировал всем свою большую армию и принялся жонглировать угрозами и обещаниями. Карл же продолжал продвигаться на запад, поскольку в Аквитании ему по-прежнему угрожал Пипин II. Он отступал от Лотаря, и это заставляло и дальше откладывать его встречу с Лотарем, его крестным отцом и законным защитником. В ноябре 840 года, когда Лотарь должен был вернуться на Майн для встречи с Людовиком Немецким, Лотарь и Карл наконец-то встретились близ Орлеана.

Армия Лотаря была велика, но главные сторонники Карла отказались перейти на его сторону. Другого Поля лжи не случилось – к вящему разочарованию Лотаря. И все же Лотарь предпочел переговоры сражению. Он использовал все доступные рычаги (титул императора, контроль над Ахеном, большую армию), чтобы склонить Карла и его сторонников к перемирию. Он потребовал, чтобы младший принц ограничился контролем над определенной территорией и не предпринимал никаких действий до мая. Последнее условие было очень важно, поскольку могло, хотя бы теоретически, помешать Карлу собирать сторонников и заняться проблемой Пипина II.

Лотарь предложил Карлу встретиться в мае на северо-востоке Франции, в Аттиньи, и разрешить имеющиеся противоречия. Карл и его сторонники согласились соблюдать условия договора, но лишь до тех пор, пока «Лотарь будет Карлу столь верным другом, коим должен быть брат». Но, как пишет историк (и сторонник Карла) Нитхард, эти условия были мгновенно нарушены, так как «те, кто поклялись в этом, еще не успели покинуть дом, как Лотарь попытался соблазнить их… [и] сразу же послал в земли, которые отдал брату своему, чтобы сеять раздор». Другими словами, по мнению Нитхарда, сторонники Карла нарушили свои клятвы, но не были клятвопреступниками, поскольку Лотарь нарушил свою клятву первым. Они просто слишком сильно протестовали.

Затем настала зима, такая же холодная, как и отношения между братьями. Все армии затаились до весны. Мы тоже остановимся, дожидаясь, когда расцветут цветы, и проанализируем ситуацию.

За несколько месяцев, прошедших со дня смерти Людовика Благочестивого, статус-кво эффективно восстановилось. Лотарь вполне комфортно (как казалось) устроился на императорском троне, и для подавляющего большинства Каролингов почти ничего не изменилось. Даже конфликты к этому моменту были вполне привычными. Людовик Немецкий все еще (безуспешно) пытался распространить свою власть за пределы Баварии на западный берег Рейна. Карл Лысый оставался с матерью и все силы кинул на умиротворение Аквитании.

Карлу нужен был новый союзник, располагающий собственной армией и пользующийся авторитетом в регионе, человек, которому он мог доверять. Но вместо того чтобы принять правильное решение, он обратился к Бернару Септиманскому, который располагал двумя из трех необходимых факторов (армией и авторитетом; но, как фальшивая монета, он продолжал вертеться). Бернар объединился с Пипином II против Людовика Благочестивого и Карла, хотя на роковом собрании в Вормсе 829 года он был назначен «защитником» Карла.

Видя, как Лотарь укрепляет свою власть, Карл решил, что ему стоит прикончить Пипина II, переманив на свою сторону одного из самых влиятельных его союзников. Бернар и раньше переходил на другую сторону, почему бы и сейчас ему не поступить так же? Нельзя сказать, что Карл был совсем не прав. Бернар намекнул, что готов помочь своему бывшему подопечному, но на прямые действия не шел. Он постоянно давал обещания, нарушал их, нападал на сторонников Карла, потом извинялся и примирялся. Карл добился лишь одного: он смог перейти Сену и воссоединиться с матерью, Юдифью, а затем захватить Париж. В марте 841 года он созвал большую ассамблею, на которой обвинил Лотаря в нарушении клятв. Демонстрируя свое великодушие, Карл пообещал все же отправиться в Аттиньи на встречу с императором. Однако это было лишь позерство: Карл и его сторонники старались представить себя стремящимися исключительно к миру и справедливости, несмотря на постоянную и неоправданную враждебность императора.

А Лотарь тем временем вернулся к конфликту с Людовиком. Как пишет Нитхард, он собрал «огромную армию» и в апреле 841 года перешел Рейн. Но и Людовик не тратил времени даром. Когда в прошлом ноябре Лотарь решил не возвращаться в Майнц, Людовик занялся укреплением своего влияния в Баварии и Саксонии. Подобно Карлу, Людовик Немецкий созвал большую ассамблею в саксонском Падерборне, где папа Лев III в 798 году встречался с Карлом Великим, что придавало этому месту символическое значение. Фактически это было первое собрание, созванное Каролингом в Саксонии за последние двадцать пять лет. Людовик в полной мере использовал свое положение. Он раздавал земли, заручался поддержкой светской и религиозной знати и публично обосновывал свои притязания на власть. Он провозглашал себя защитником Церкви. Сам Бог избрал его королем. И отец, Людовик Благочестивый, назвал его своим наследником. Вообще-то имелся неудобный момент: в 838 году Людовик Благочестивый лишил своего тезку наследства и сослал его в Баварию. Но Людовик Немецкий винил в произошедшем не отца, а его советников. Точно так же в моменты прежних кризисов он с братьями винил во всем Бернара и Юдифь, а не императора. На этот раз виновниками Людовик назвал Отгара и Адальберта, которые настроили императора против преданного сына.

Честно говоря, Людовик Немецкий не ошибался. И довольно скоро ему представилась возможность отомстить.

Но не совсем. Если при первой встрече прошлого года сражение навязывал Людовик, а Лотарь уклонялся, на сей раз инициатива оказалась в руках Лотаря. Стоило ему прибыть со своей армией, как некоторые союзники Людовика быстро переметнулись на его сторону. Большая армия и наличие ресурсов убедили их в разумности подобного шага. Другие бежали, и Людовик остался с крохотной армией, лишь немногим больше его личной гвардии. На сей раз казалось, словно вновь простирается Поле лжи, которое чуть не погубило Людовика Благочестивого в 833 году. Но молодой Людовик не был схвачен – он в третий раз бежал в Баварию.

Казалось, что стратегия Лотаря, сводившаяся к уклонению от сражений, использованию численного превосходства и дарованию прощения и благ союзникам братьев, перешедшим на его сторону, сработала. Лотарь оставил Адальберта Мецского охранять броды через Рейн, чтобы Людовик Немецкий не попытался вновь перейти реку. Адальберт уже выполнял эту задачу в 839 году для Людовика Благочестивого. На сей раз Лотарь даровал Адальберту новый титул, герцога австразийцев, объявил о своей победе и вернулся на запад заканчивать гражданскую войну с Карлом.

Совершенно ясно, что у Адальберта была единственная задача: держать униженного Людовика Немецкого в Баварии. Ясно также и то, что Людовик Немецкий ненавидел Адальберта, и чувство это было взаимным. Порой личное сплетается с политическим. Иногда личные обиды и претензии определяют историю, и это был один из таких моментов.

Армии могут бежать, но точно так же могут и собираться. Состояния могут обращаться в прах. Когда для Людовика все, казалось бы, было потеряно, многомесячные переговоры между его лагерем и лагерем Карла неожиданно начали приносить плоды. Мы не знаем, кто был инициатором (сторонники каждого из братьев утверждали, что инициатива исходила от другой стороны), но это и неважно. Важно, что Карл и Людовик достигли понимания, что их борьба с Лотарем за признание их независимости является единым сражением с двумя сторонами: Лотарь на одной стороне, Карл с Людовиком на другой. Да, Лотарь тянул целый год, но он становился все сильнее. Он действовал как император и оттягивал на себя сторонников младших братьев, беззастенчиво пользуясь угрозами и посулами. Теперь братья пришли к согласию: если им удастся встретиться, они объединят силы и совместно выступят против Лотаря, вынудив старшего брата признать их независимый статус. Карл был уверен, что ему удастся обойти Лотаря на севере. Но между Людовиком Немецким и его младшим братом стояли два (взаимосвязанных) фактора: река Рейн и Адальберт Мецский.

Людовик вывел из Баварии свой последний экспедиционный корпус. Адальберт, несомненно, рассчитывал, что армия двинется по старой римской дороге, идущей по южному берегу Дуная, и, скорее всего, разобьет лагерь на южном притоке Дуная, реке Лех. Людовик пойдет этим путем, Адальберт атакует, и Людовику придется либо снова бежать, либо сражаться и проиграть, что положит конец гражданской войне на восточном фронте. Но Людовик понял, что его ожидает, и повел себя иначе. Он обернул максимы Вегеция в свою пользу и захватил врага врасплох. Если несколькими годами ранее Адальберт застал врасплох Людовика, неожиданно перейдя реку, то теперь так же поступил Людовик Немецкий[72].

Людовик двинулся на север от Дуная по редко используемому маршруту. Похоже, он рассчитывал незаметно переправить свою армию. Все пошло не в точности по плану, поскольку Адальберт понял, что происходит, и быстро отреагировал. У него не было оснований для паники. Он располагал отличной, большой, хорошо оснащенной армией и мог действовать, осторожно повторяя продвижение Людовика. Как только враг повернул бы на запад, чтобы перейти Рейн и встретиться с Карлом, Адальберт был бы наготове. Ему не нужно было сражаться – он должен был лишь мешать продвижению Людовика. Адальберт отправил разведчиков следить за перемещениями Людовика[73]. Небольшие группы легковооруженных солдат в доспехах тайно курсировали по местности, следя за продвижением армии. Людовик продвигался, и Адальберт также шел на север. И тут появилась еще одна река, Вёрниц. Эта река течет с северных гор, несет воды на юг и впадает в Дунай. Адальберт шел по западному берегу, Людовик – по восточному. Адальберт исполнял свой долг.

Затем обе армии двинулись к Рису в Западной Баварии. Это совершенно уникальное место, и не только потому, что здесь произошел важнейший поворот в нашей истории. Около 14,8 миллиона лет назад в местечке Нёрдлингенский Рис в Западной Баварии, на территории современной Германии, упал огромный метеорит. Обломки породы взмыли высоко в воздух. Современные ученые обнаружили коэсит, то есть кварц с характерной микроскопической структурой, возникшей в результате сильного давления, более чем в сотне миль от Риса, в Швейцарии. После падения метеорита образовался кратер, окруженный невысокими холмами, речками и ручьями. В этой топографически сложной местности протекает Вёрниц и бесчисленное множество речушек и ручьев, что затрудняет перемещение больших отрядов. В IX веке местность была зеленой со сложным ландшафтом: большая плоская равнина, окруженная лесистыми холмами, предоставляла массу возможностей для маскировки передвижения войск.

Людовик, скорее всего, отлично знал эту местность, а может быть, имел разведчиков и советников, располагавших необходимой информацией. Он остался на восточном краю кратера, скрыв свои передвижения. Это была его территория, и он использовал ее к своей выгоде. Адальберт, по-видимому, также был знаком с этой местностью, но по мере продвижения армии к краям кратера совершил первую катастрофическую ошибку гражданской войны: в пятницу 13 мая 841 года он решил перейти Вёрниц.

Почему? Мы не знаем. Людей у него было больше, чем у Людовика, и он, возможно, подумал, что ему вновь удастся вынудить противника отступить перед лицом численного превосходства. Он постоянно унижал Людовика подобным образом, но время, когда Людовик мог бы счесть очередное отступление стратегическим, давно прошло. Если же Людовик не отступит, тем лучше. Адальберт получит возможность наконец-то избавиться от назойливого принца и раз и навсегда утвердиться в положении самого могущественного магната центральной части долины Рейна, а то и всей империи. А может быть, он просто слишком сильно ненавидел Людовика, потому и совершил эту ошибку.

Адальберт повернул на восток и направился к переправе. Его армия двигалась по равнине от реки к армии противника, поджидавшей на холмах, господствующих над бродом. Возможно, Людовик атаковал, когда армия Адальберта еще переправлялась или форсировала одну из множества мелких речек. Мы не знаем, да это и неважно. Лучники Людовика вступили в дело. Они атаковали смятенную армию. Войску Адальберта некуда было отступать – позади него текла река. Перестроиться армия тоже не могла. Началось бегство.

Нёрдлингенский Рис в Западной Баварии на территории современной Германии

Мы не знаем, кто убил Адальберта Мецского. Нам неизвестно, знал ли этот солдат, что его меч обагрила кровь одного из самых знатных дворян империи. Видел ли Людовик Немецкий смерть своего заклятого врага? Или же в грязи, крови и воде Адальберт выглядел лишь одним из спешенных конников, пытавшихся спастись посреди кровавой бойни? Предпочел бы Людовик пленить Адальберта? У нас нет никаких оснований полагать, что он хоть как-то сожалел о произошедшем. Адальберт давно был его врагом, он не давал развиться его честолюбивым замыслам и угрожал поначалу его положению, а потом и самой жизни.

Но все могло пойти по-другому. Адальберт мог проявить осторожность. Он мог выполнить свою работу. Но он принял решение и погиб из-за него. Так впервые армии франков сошлись в сражении гражданской войны. Впервые франки обагрили свои мечи кровью друг друга.

В первый раз – но не в последний.

Как рассказать историю битвы, пусть даже однодневной, если нет ни одного источника, который достаточно точно описывал бы перемещения пехоты и кавалерии, расположение противников на холмах или в долине, глубину речки, на берегах которой шло сражение, и другие важные факторы? Это нелегко. Нам повезло: сохранились рассказы по меньшей мере двух очевидцев событий и рассказы двух авторов, которые имели доступ к очевидцам. Но на этом наша удача заканчивается. Эти четыре источника, как и все те, на которые мы опирались до этого момента, весьма предвзяты и более всего заняты раскрытием великих «истин» в космологическом или богословском смысле, а не фиксацией фактов. Но мы соединим эти источники и извлечем из них все, что сможем, чтобы не поддаться на интерпретации придворных и самих претендентов.

Наши источники исходят из Восточной и Западной Франции, Италии и от двора Лотаря. Но ни одного из них (и даже всех вместе) недостаточно, чтобы определить расположение армий на карте, описать перемещения и маневры, атаки и контратаки. Но нам известно, как в те времена велись войны. Мы знаем, что армии были велики – каждая насчитывала много тысяч солдат. Единственная точно известная нам цифра – сорок тысяч. Именно столько было погибших только со стороны Лотаря. Но, учитывая реалии времени (вся империя в лучшем случае могла собрать около ста тысяч солдат, но такого количества сражающихся никогда не собиралось в одном месте одновременно), эта цифра совершенно нереальна. Представляя себе характер и размер призыва в империи, более верно будет говорить о «многих погибших». А поскольку все дворяне, поименованные в источниках, остались живы, мы вообще не можем хоть с какой-то уверенностью говорить о реальных потерях в ходе этой кровавой битвы. Это может показаться странным, но стоит вспомнить трагическую поэму Ангельберта, его попытки все забыть и пережитую им травму. Мы знаем только выживших, тех, кому выпало жить после сражения. Мы знаем лишь тех, кто рассказывал свои истории другим.

Последствия битвы при Фонтенуа достаточно очевидны, даже если мы не знаем, что именно произошло в этом месте тем июньским утром. Давайте же остановимся на одной версии, собранной по доступным источникам и результатам многовековых исследований.

В мае Карл воссоединился с матерью Юдифью и ее армией в Шалон-сюр-Марне. По-видимому, подхода измученных, но закаленных в боях людей Людовика Немецкого он ожидал именно там. Они выступили на северо-запад, когда, как пишет Нитхард, во вторник 21 июня неожиданно наткнулись на армию Лотаря. Обе стороны были готовы к сражению, но быстро стемнело, и было заключено перемирие.

На следующий день обе армии двинулись на север. Лотарь направился к городку Фонтенуа. Армия Пипина II, которая должна была оказать ему поддержку, еще не подошла. Карл Лысый и Людовик Немецкий разбили лагерь в Тюри, городке, расположенном примерно в пяти милях к югу. 22 и 23 июня стороны обменялись первыми парламентерами. Доверенные лица спешно пробрались через лес и болото, разделявшие противников. Обе стороны вновь заявили, что хотят только мира. Карл и Людовик, предположительно, предложили значительные территориальные уступки, если Лотарь сдержит свое (и отцовское) обещание даровать им полную независимость. Но снова вспомним, что авторы доступных нам источников были сторонниками Карла и Людовика и писали уже после событий. Им необходимо было подчеркнуть миролюбие и мудрость своих покровителей и непримиримость Лотаря. Но все сходятся в одном: переговоры не привели ни к чему, кроме задержки действий, которая пошла на пользу Лотарю, поскольку тем вечером подоспела армия Пипина II Аквитанского.

24 июня послы продолжали курсировать между противниками. Но мы снова должны задаться вопросом, было ли это продиктовано истинным стремлением к переговорам или желанием оттянуть неизбежное сражение с целью дополнительной подготовки. Карл и Людовик перенесли свой лагерь ближе и расположились на одном из холмов на равнине, которая разделяла армии братьев. К концу дня обе стороны завершили переговоры и решили сразиться в субботу утром, если мир так и не будет заключен. В тот же день, праздник Рождества Иоанна Крестителя, обе армии отслужили мессу в надежде, что день святого пророчества (Иоанн Креститель предсказал явление Иисуса) сулит победу в битве именно им.

Считалось, что именно Бог определяет исходы сражений, и именно Бог на протяжении поколений даровал франкам победу за победой. Но так было раньше, когда избранный народ сражался с внешними врагами. А что произойдет, когда народ нового Израиля сойдется в братоубийственной войне? К молитвам кого из братьев прислушается Бог? Каждый из братьев был уверен (ну, почти уверен), что услышаны будут именно его молитвы. Карлу и Людовику королевства были обещаны на священных соборах, с благословения епископов и всей франкской знати. Лотарь был императором и получил божественное помазание. Он устрашил армию отца на Поле лжи. Его величие посрамило братьев в прошлом году. Конечно, битва могла не состояться даже сейчас. Господь мог бы вступиться за богоизбранного правителя, и противники могли сдаться или бежать.

Было бы странно думать, что древняя битва начиналась как-то упорядоченно. Как только начиналось сражение, на поле боя воцарялся хаос. В тех немногих стычках и сражениях, которые происходили ранее, конфликт возникал спонтанно, когда одна из сторон застигала другую врасплох, что обычно приводило к быстрому отступлению (так Лотарь в месяцы, предшествовавшие сражению, неоднократно преследовал Карла). С другой стороны, помпезность и церемониальность противостояния двух огромных армий влияла не на само сражение, но на спор о том, кто победит в бою, если эти армии сойдутся. Идеальным примером может служить Поле лжи и капитуляция Людовика Благочестивого перед лицом дезертирства и подавляющего превосходства противника. И это не единственный пример. Но в Фонтенуа сражение произошло. Никто не устрашился.

Обе стороны собрали все свои силы. Непосвященному могло показаться, что перед ним разношерстное собрание людей и животных, поскольку каролингская армия состояла и из пехоты, и из конников. Конников набирали из свиты и слуг высшей знати – содержать и тренировать лошадей было очень дорогим удовольствием. Пехота же, составлявшая основу любой армии, набиралась и из знати, и из простого люда. В наших источниках часто упоминаются бедные, но свободные франки. Иногда их называют plebs, иногда – pauperi. Их призывали на военную службу в рамках обычных мобилизаций для определенной кампании. Обычно эти солдаты были легко вооружены и имели легкие доспехи. Но победа могла изменить все. Достаточно было Людовику победить Адальберта, и все его солдаты заполучили отличное оружие, а некоторые даже лошадей.

Кроме того, размеры имели значение. Армии могли насчитывать более десяти тысяч солдат, а то и вдвое больше[74]. Братья враждовали целый год, а это означало, что они могли мобилизовать армии максимального размера. К июню хорошая погода держалась уже достаточно долго, чтобы армии могли подойти со всех концов империи. Если по всей империи можно было набрать около ста тысяч солдат, нетрудно представить, что в Фонтенуа собралось не меньше половины этого количества, причем в хорошей военной амуниции.

Братья понимали, что им нужно собрать как можно больше солдат хотя бы для одного сражения. Перемещать и кормить большие армии было сложно, и доводить их размеры до максимума чаще всего было бессмысленно. Один из способов победы в войне, как мы видели на Поле лжи, заключался в демонстрации размеров своей армии, чтобы противник понял, что гибель его неизбежна. Другими словами, победу часто одерживал тот, кто походил на победителя. А тот, кто изначально походил на проигравшего, чаще таким и оказывался.

По мере приближения июня 841 года противники собрали максимальное количество солдат. Можно представить, как прохладным июньским утром эти огромные армии выстраивались друг против друга на мокрой от росы траве. В сражении сошлись шесть дивизионов, по три с каждой стороны. Местность вокруг Фонтенуа довольно плоская, поля и перелески в окружении невысоких холмов, и речка, достаточно глубокая, чтобы напоить лошадей, но достаточно мелкая, чтобы ее можно было без труда преодолеть. Со своих холмов братья и жители Фонтенуа могли видеть все происходящее на поле боя. Равнина, как всегда весной и летом, была покрыта ковром полевых цветов. Роса на лепестках мерцала в лучах рассвета. Очень скоро эти цветы были безжалостно затоптаны.

Первыми с авангардом Лотаря встретились закаленные в бою люди Людовика. Это произошло южнее лагеря Лотаря, близ небольшого леска Буа-де-Бриотт. Представьте себе крики, ржание коней, лязг мечей, удары по доспехам, летящие в воздухе копья – и кровопролитное сражение. Представьте плотные ряды солдат (и среди них поэт и сторонник Лотаря Ангельберт), которые готовятся отразить вражескую атаку. Звенят мечи, гулко раздаются удары по щитам, кричат люди, свистят стрелы, клинки вонзаются в человеческую плоть. В гущу сражения на коне мчится Лотарь. В какой-то момент он оказывается в окружении, рискуя быть отрезанным от своей армии и захваченным в плен. Но он пробивается сквозь толпу врагов, хотя ему приходится отступить.

Представьте Людовика Немецкого, стремящегося ко второй великой победе после триумфа, одержанного месяц назад в кратере Рис. Если неожиданная победа над Адальбертом и гибель соперника на востоке, открывшая дорогу к Рейну и на поля Фонтенуа, дала ему так много, то что принесет захват Лотаря в бою? Пытался ли он? Видел ли брата на поле боя? Могла ли война на этом закончиться? Здесь на нас опускается туман войны. Сторонники Лотаря повторяли героический пример своего вождя. Военные историки утверждают, что короли никогда не сражались, наблюдая за сражением из безопасного укрытия. Тем не менее армия Лотаря начала рассыпаться. Почему?

Фонтенуа, Бургундия, территория современной Франции

Ответ может крыться в аквитанской армии под командованием Пипина II. Карл и Пипин сразились восточнее Фонтенуа, где сошлись в схватке Людовик и Лотарь. Их армии уже какое-то время воевали между собой, но это были мелкие стычки и осады без прямого столкновения. Пипин II не мог единолично сражаться с Карлом в Аквитании, но теперь его поддерживал Лотарь. Наверное, Пипин был рад, что холодная гражданская война наконец-то стала горячей. Он стремился вернуть завещанное ему отцом, но отобранное дедом и дядей. На кону стояла Аквитания – но вместе с ней и судьба всей империи.

Карл привел с собой примерно половину армии, в том числе и аквитанские отряды, собранные его матерью Юдифью. В этом жестоком междоусобном бою схлестнулись не просто франки, но и их королевства. Однако не успели войска сойтись, как Пипин отступил. Солдаты Карла торжествовали – они были уверены в победе. Но Пипин II не бежал, а привел своих людей к Лотарю, усилив его авангард, а затем контратаковав преждевременно ликующего врага. Фактически Пипин заранее спланировал ложное отступление, избрав излюбленную стратегию франкских военачальников: притвориться, что в ужасе бежишь, а затем нанести удар по вражескому войску, забывшему о дисциплине в приступе радости. Самонадеянные войска Карла Лысого начали отступать. Военная удача переменилась.

Чуть севернее, близ крохотной деревушки Сольме, разыгрывалась третья часть сражения, в которой не участвовал ни один потенциальный король. Командование армией Карл поручил своему самому сильному стороннику, сенешалю отца и своему будущему шурину, Адаларду. Преданный внуку Карла Великого, Карлу Лысому, Нитхард писал, что он сам сражался там. Мы не знаем, кем командовал Лотарь, но у него не было недостатка в знатных сторонниках, ветеранах множества военных кампаний. Судьба сражения оставалась неясной. Две армии сошлись в долгой и кровопролитной битве, но никому не удавалось добиться сколько-нибудь значительного перевеса.

Однако имелась еще одна армия, которая могла решить судьбу сражения. Вездесущий Бернар Септиманский, создававший проблемы всем окружающим, выжидал со своей армией в нескольких милях от поля боя. Как нам известно, в тот момент он был союзником Пипина II и Лотаря и противником Карла Лысого. Он давно противостоял Карлу в Барселоне и Аквитании. Но накануне решающей битвы Бернар намеренно медлил. Он слышал лязг оружия на поле боя. Почти наверняка его разведчики сообщали ему о ходе битвы. Лотарь и Пипин ждали, даже во время боя. Они ждали помощи, которая так и не пришла.

А тем временем на главном поле боя ситуация кардинально изменилась. Пипин и Лотарь сражались героически, но личного героизма чаще всего оказывается недостаточно. Пипин попытался спасти авангард Лотаря и, возможно, даже нанес серьезный ущерб противнику, который уже торжествовал победу. Но неразбериха, хотя и опасная для армии Карла, потерявшей бдительность, оказалась кратковременной. Людовик, Карл и другие военачальники собрали своих людей, перестроили линию атаки и добились реального преимущества. Армия Лотаря до появления Пипина уже отступала, и собрать солдат заново не удалось. Армия Пипина сражалась с собственным врагом и понесла значительные потери. Кроме того, ей пришлось быстро пройти больше мили к северу. Расстояние невелико, но в разгар боя, в полном снаряжении и в окружении врагов это стало сложной задачей. Солдаты Пипина оказались не в состоянии сдержать вражеское наступление. Они увидели, что люди Лотаря бегут, что император окружен. И отвага покинула их. Казалось, все потеряно. Повлияли ли крики бегущих солдат, сообщения гонцов или просто распространившиеся слухи, но в конце концов третье крыло армии Лотаря, единственная сила, которая еще держалась, тоже дрогнуло.

Началось бегство – и преследование.

Наше представление о средневековых сражениях слишком часто навеяно картинками из современных боевиков, где льются реки крови и громоздятся горы трупов. Но в раннем Средневековье битвы в Европе были не столь летальными, как нам кажется. Солдаты могли уклоняться от боя. Доспехи превращали смертельные удары в серьезные, но поддающиеся лечению раны. На конях было легче бежать от опасности. Даже если отдельные солдаты получали смертельные удары или гибли от ран в мире без антибиотиков, массовые потери на поле боя в то время были очень редки. Гораздо чаще пропагандистский эффект от победы и милосердия победителя оказывался настолько велик, что в убийстве врагов просто не было необходимости. А пропаганда жестокости могла свести на нет любое оправдание справедливой войны.

Но в Фонтенуа привычные законы милосердия были попраны[75]. Все забыли о том, что врагов можно брать в плен и позволять противнику отступать. Армии Людовика и Карла бросились на врага, уничтожая всех, кто попадался на пути, полностью забыв о пощаде и милосердии. Пленных почти не брали. Только когда войско Карла достигло лагеря Лотаря, где можно было взять богатые трофеи и где было много гражданских, командиры сумели взять ситуацию под контроль и прекратить резню, перейдя к пленению. Поля, леса и холмы Фонтенуа были завалены трупами и умирающими. Бургундский ручей покраснел от крови.

Откуда мы знаем о жестокости битвы при Фонтенуа? К сожалению, единого авторитетного источника, где была бы подробно описана катастрофа, не существует. У нас есть множество историй, которые объясняют произошедшее с разных точек зрения. Это позволяет нам представить общую картину, но наша реконструкция является всего лишь предположением, опирающимся на труды поколений ученых и на сохранившиеся источники. Поэтому давайте перейдем к разбору источников.

Главный источник – труд нашего старого друга Нитхарда, незаконнорожденного внука Карла Великого, верного сторонника и двоюродного брата Карла Лысого. Как и в преддверии войны, история Нитхарда наиболее точно описывает события, главным образом потому, что он сам был при Фонтенуа. Он пишет: «Часть нашей армии в Сольме, коей я с Божьей помощью оказал немалую поддержку, сражалась ожесточенно. Там победили и те и другие». У нас нет оснований сомневаться, что Нитхард участвовал в сражении в составе третьего крыла армии Карла. Его рассказ отражает очень сильные чувства. Структура текста не упорядочена. О многом говорит и тот факт, что практически в середине описания сражения, безо всяких фанфар и объяснений, Нитхард объявляет, что его история закончена. Он завершил вторую книгу и был готов больше никогда ничего не писать.

И все же у нас есть третья книга. Все еще переживая травму сражения при Фонтенуа, Нитхард так начал третью книгу: «Хотя мне стыдно слышать что-либо дурное о моем народе, еще тяжелее писать об этом. Потому я намеревался… завершить свой труд желанным концом второй книги. Но я согласился прибавить третью книгу о событиях, в коих сам принимал участие, дабы никто, введенный в заблуждение, не осмелился рассказать о них иначе, чем все было на самом деле».

Невероятно личное, человечное признание. Очень маловероятно, что придворный, которому Карл Лысый лично поручил написать историю своего правления, мог безо всякой причины оборвать повествование после битвы при Фонтенуа. В следующей главе мы будем говорить о дальнейших пропагандистских войнах, но сейчас нам остается только представить Нитхарда, сидящего в лагере Карла спустя несколько месяцев и слышащего, как люди критикуют его армию за зверства по отношению к побежденным. Поэтому он попытался представить насилие в максимально выгодном свете, написав:

«Людовик и Карл прямо на поле боя стали решать, как следует поступить с поверженными противниками. Одни, охваченные яростью, советовали преследовать врага, но другие, в особенности сами короли, испытывали сострадание к своему брату и его народу. Карл и Людовик, как всегда, добросердечно желали отвратить своих противников от злостной алчности, чтобы те, наказанные Божьим судом этим поражением, с Божьей помощью соединились с ними в истинной справедливости. Они говорили, что следует положиться на милость всемогущего Бога. Поскольку все согласились с этим, они прекратили сражение и грабеж и около полудня вернулись в лагерь, чтобы обсудить, что делать далее. Добыча и кровопролитие были велики и поразительны, но милосердие королей и народа было столь же изумительно»[76].

Но что бы ни говорили Людовик и Карл, в тот день торжествовала ярость. Милосердие королей было неочевидно, по крайней мере поначалу. Это подтверждается и другим современным источником, также симпатизирующим Карлу Лысому. В «Бертинских анналах» (ASB) говорилось, что «резня беглецов продолжалась повсеместно, пока Людовик и Карл, охваченные великодушием, не приказали положить конец смертоубийству»[77].

Похоже, Нитхард и автор «Бертинских анналов», даже признавая резню, происходившую во время преследования отступающей армии Лотаря, что-то скрывали. Мы считаем, что это один из тех моментов, когда источник неохотно о чем-то упоминает, и правда прорывается на пергамент. По-видимому, во время бегства армии Лотаря и Пипина творилось нечто страшное. Кровавый туман застил глаза сторонников Карла Лысого и Людовика Немецкого, испытывавших разочарования и унижения последних лет, с того рокового собрания в Неймегене, где Людовик Немецкий сказал отцу нечто такое, что лишило его королевства, а может быть, и с унижений Поля лжи 833 года или мятежа Матфрида и Гуго 830 года. Резня при Фонтенуа могла быть простой местью.

Через несколько месяцев Нитхарду пришлось снова взяться за перо, чтобы спасти историю, которая на глазах выходила из-под контроля[78]. Это означает, что его труд может быть нам полезен в получении информации о мобилизации, перемещениях войск по территориям, франкской культуре войны и стратегии Карла Лысого. Но совершенно понятно, что писал он ради того, чтобы обелить свою репутацию и репутацию своего короля после исторической битвы. И это показывает, по меньшей мере, что репутации их нуждались в спасении именно из-за поведения в день сражения.

Автор «Бертинских анналов» пишет о сражении не так подробно, как Нитхард, поскольку он, скорее всего, был монахом и во время битвы находился в лагере (предположительно, в Тюри), а не на поле боя. Но, как и Нитхард, он пишет о прибытии Людовика Немецкого до сражения. Людовика и Карла Лысого «соединяла братская любовь, – пишет он, – и они даже разбили лагерь вместе, чтобы насладиться обществом и советами друг друга». Братья пытались договориться с Лотарем во имя «мира и гармонии и правления всем народом и королевством», но Лотарь лишь притворялся миротворцем, а на самом деле просто дожидался подхода армии Пипина II.

В ASB говорится, что Лотарь стремился к войне (неудивительно, что и Нитхард утверждал то же самое). Людовик и Карл с большой неохотой и лишь когда все средства были исчерпаны дали ему желаемое – и пошли в бой. Автор ASB писал, что «многие были убиты с обеих сторон; еще больше было ранено. Лотарь потерпел позорное поражение и бежал»[79]. В тексте победоносные братья Каролинги восхвалялись за то, что сумели остановить кровопролитие, а затем «в истинно христианском духе не стали преследовать беглецов за пределами их лагеря». И вновь совершенно неудивительно, что этот рассказ в точности совпадает с историей Нитхарда. Сторонники Карла Лысого правдиво описали события, хотя и признали, что преследование побежденных вышло из-под контроля, случилась резня, и королям понадобилось время, чтобы остановить смертоубийство и начать брать пленных.

Одним из пленных был архиепископ Равенны Георгий, тот самый, кто заявлял, что еще до вечера сделает Карла Лысого монахом и выстрижет ему тонзуру. Как переменчива судьба! Георгий был символически ценным пленником. Архиепископ Равенны играл важную роль в церковной иерархии. Он постоянно общался и взаимодействовал не только с папой, но и с императором Византии. Георгий был символом Рима и Византии, того большого мира, куда Лотарь стремился войти не просто как равный, но как представитель глобальной силы. История Георгия открывает нам события и их последствия с другой стороны, потому что его присутствие на поле боя позволило хронисту из Равенны высказать свои мысли о конфликте. А этот самый хронист по имени Агнелл совершенно Георгия не любил.

Мы должны понимать, что архиепископ точно так же, как любой другой знатный вельможа, втянутый в конфликт, пытался рассчитать, к какому лагерю примкнуть, в какой момент (если понадобится) переметнуться и не следует ли просто держаться в стороне. В то же время мы понимаем, что, в силу своего духовного сана и особой роли в политике итальянской Церкви, Георгий мог оказать Лотарю серьезную поддержку, продемонстрировав справедливость притязаний старшего сына. Лотарь это отлично понимал – недаром он убедил папу Григория IV поддержать его на Поле лжи. Благословение епископа Рима – или даже епископа Равенны прямо на поле боя – могло бы дать братьям Лотаря достойный повод для примирения. Возможно, это даже помогло бы Лотарю доказать, что Бог на его стороне. Но, разумеется, любой клирик при любом дворе мог сделать аналогичное заявление, и оно было бы не догмой, а политическим и богословским маневром.

У Георгия были причины выступить на стороне императора. К тому моменту, когда повествование Агнелла доходит до событий в Фонтенуа, Георгий убедил папу Григория IV отправить его к Лотарю с миротворческой миссией. Но он не собирался предотвращать войну. Его план заключался в том, чтобы подкупить Лотаря и убедить его поддержать притязания Равенны на функциональную независимость от папства (епископы двух городов соперничали друг с другом на протяжении веков). Подстегиваемый амбициями и надеждами, Георгий отправился на север с грузом сокровищ, похищенных из церквей, доверенных его попечению. Инвестиция оказалась неудачной. Да и идею привезти такие богатства в зону военных действий в принципе трудно назвать разумной. И Агнелл откровенно об этом писал.

По-видимому, Георгий прибыл накануне сражения. Агнелл очень живо описал битву – он явно опирался на разговоры с ее участниками (или, по крайней мере, с равеннцами, которые в тот момент находились в лагере Лотаря) и классические описания великих битв. Агнелл описывал действия армий как сплетение блестящих нитей на ткацком станке[80]. Он оставил нам эпическое описание того, как Лотарь врезался во вражеские ряды, разя копьем тех, кто оказался рядом с ним, и безуспешно пытаясь остановить бегство своих солдат. Обреченный Лотарь «один сражался за десятерых, чтобы не допустить раздела империи»[81]. И его героизм, как писал Агнелл, повлиял на одну группу. Он описывал, как Пипин пришел на помощь Лотарю, и битва вновь разгорелась. Армии Лотаря даже удалось добиться какого-то успеха, пока солдаты Карла были сбиты с толку отступлением противника.

Наши источники описывали сражение из первых или вторых уст. Нитхард сам участвовал в битве, а автор «Бертинских анналов» и Агнелл общались с множеством разъяренных клириков и солдат, вернувшихся с войны. Каждый оставил крупицы истории, которые мы можем найти, оценить, а затем использовать для создания яркого полотна, лучшей версии, какая только нам доступна.

Но прежде чем остановить ткацкий станок истории и увидеть полную картину, нам нужно рассмотреть еще один источник, автор которого тоже присутствовал на поле боя. Я говорю о поэме Ангельберта, по-видимому, написанной в полевом шатре вскоре после бегства армии Лотаря. В воздухе еще витал запах смерти, крови и грязи. Боль автора была так сильна, что мы ощущаем ее и спустя много веков. История, которую он хотел рассказать, дает нам ключ к пониманию того, что случилось и почему это так важно. Но речь идет не об эмоциональном содержании, а о том, как можно использовать поэму, чтобы понять, что произошло на поле боя.

Как мы видели по многим другим источникам, все наши авторы имели свои пристрастия. «Анналы королевства франков» – придворный труд, созданный при Карле Великом, чтобы оправдать право Каролингов и франков на завоевания. Теган прославлял Людовика Немецкого и защищал Людовика Благочестивого. Он скептически относился к единоличному правлению Лотаря. И Ангельберт не исключение. Единственная разница заключается в форме его произведения – это поэзия, а не проза. Мы не должны отбрасывать этот источник только в силу его жанра, отнеся его к литературе, а не к истории. Во Франции IX века это не имело никакого значения.

Мы не знаем, кем был Ангельберт. Он был воином армии Лотаря и писал на хорошей латыни, что неудивительно, поскольку каролингская элита, и церковная, и светская, была исключительно хорошо образованна. Он был не единственным, кто изливал свои чувства чернилами на пергаменте, но только его поэма дошла до нас, не погибнув в пожарах и бесконечных войнах, которые уничтожили множество европейских библиотек и архивов. Другими словами, Ангельберт был хорошо образованным сторонником Лотаря, он непосредственно присутствовал на поле боя, и его поэма подтверждает некоторые детали и расширяет наше представление о битве.

Ангельберт помещает себя в гущу сражения. Мы слышим топот копыт, ощущаем пыль на языке, чувствуем напряжение и страх солдат. Ангельберт пишет:

Злое дело, что ныне описал ритмически,Сам я, Ангельберт, все видел, среди прочих ратуя:Я один в живых остался из передних латников.Поглядел я вниз в долину, и на склоны верхние,Где Лотарь, король могучий, поражая недругов,Сам преследовал бегущих до речного берега[82].

Резня произошла не из-за промахов Лотаря. Ангельберт подтверждает слова Агнелла, что Лотарь сражался за десятерых и что если бы больше солдат проявили такую же отвагу и умение, исход битвы мог бы быть совершенно иным. Вот почему, несмотря на мнение историков, что короли не сражались, у нас есть все основания полагать, что Лотарь вступил в битву сам. Совершенно ясно, что для его сторонников было важно сохранить память о нем как о воине, владеющем копьем и мечом. Ангельберт не считал Лотаря виновником поражения, ему было кого обвинить. Императора предали его полководцы – «как в оны дни Иуда изменил Спасителю». Одним из таких предателей был Бернар Септиманский, который теоретически являлся союзником Пипина II и Лотаря и мог бы прийти им на помощь, но остановил армию в нескольких милях от поля боя. Нитхард в лагере Карла также изумился позиции Бернара. Более того, у сторонников Лотаря были все основания называть Бернара Иудой, потому что, как только стало ясно, что Карл и Людовик одержали победу, владетель Септимании послал своего сына с приветствием победителям. Карл принял посланца и клятву верности Бернара. Победитель слишком устал от войны и был великодушен.

Людовик Благочестивый умер 20 июня 840 года. Почти через год его сыновья попытались убить друг друга. Все, чего добивался отец, было безвозвратно погублено. Вороны и волки пировали телами франков.

В начале июня 841 года Лотарь и Карл гонялись друг за другом. Карл полагался на леса и болота, чтобы уклониться от битвы, пока не видел собственного преимущества. Обе стороны отправляли друг другу посланцев, что являлось не только признаком демонстрации стремления к миру, но и желанием избежать неприятных сюрпризов. Все знали, кто и где находится, сколько у кого солдат и насколько хорошо они экипированы. С прибытием Людовика Немецкого образовался крепкий союз младших братьев, а войско усилилось закаленными в бою, хорошо вооруженными бойцами. На тот момент у Людовика и Карла было явное преимущество, но они знали, что приближается Пипин. А Лотарь наверняка чувствовал, что его армия, получив подкрепление из Аквитании, будет готова к сражению. Пребывая в такой уверенности, братья согласились сойтись в бою субботним июньским утром. Уверенность обеих сторон не была безосновательной. Все были твердо уверены, что на рассвете увидят, как противник покинул лагерь и бежал с поля боя. Но на сей раз этого не случилось.

В ходе битвы Людовик, несмотря на весь личный героизм императора, обратил авангард Лотаря в бегство. Мы считаем, что Пипин пытался спасти ситуацию, но ему не удалось, хотя сторонники Карла описывают это иначе. В ходе преследования франки охотились на франков и резали их, практически не беря пленных. Когда преследование прекратилось, произошедшая резня потрясла наблюдателей. Смыть кровавое пятно полей Фонтенуа Каролингам так никогда и не удалось.

Легко представить, что на этом история и закончилась. Битва действительно стала поворотным пунктом во многих отношениях. Из шкафов Каролингов посыпались скелеты, относящиеся еще к перевороту Пипина Короткого, который стал для династии почти что первородным грехом. Хотя все об этом знали, но все равно пришли в ужас. Чуть позже в одном из источников с леденящей кровь откровенностью говорилось, что при Фонтенуа христиане «убивали друг друга, как безумцы»[83], а в другом спокойно отмечалось, что «резня шла с обеих сторон, и никто не помнит больших потерь среди франков в наше время»[84].

Так кошмар породил споры, пропаганду и труды будущих историков, написанные, когда все участники сражения при Фонтенуа давно были мертвы. Эта битва могла бы стать концом нашей книги, если бы Лотарь пал в бою или был захвачен, пострижен в монахи и отстранен от дел. Битва стала бы финалом истории, если бы отчаянная попытка Пипина II Аквитанского увенчалась успехом или если бы Бернар Септиманский не нарушил клятвы, данной Лотарю и Пипину. Любой из Каролингов мог бы погибнуть. Но мы снова увидим их всех.

Пожалуй, видение Людовика Немецкого 870 года, в котором Карл Великий предостерегал о грядущей катастрофе, было не столько пророчеством, сколько ретроспекцией. При Карле Великом франки пережили период изобилия (raht), при Людовике Благочестивом – период упадка (radoleiba), в начале правления трех братьев – дальнейшее угасание (nasg) и, наконец, приблизились к финалу (enti). Битва при Фонтенуа знаменовала рождение нового мира, начало эндемичной войны, которой суждено было длиться веками. Франки смотрели на трупы друзей и родных, слышали стенания сестер и дочерей и понимали, что время Каролингов истекает.

Никто точно не знал, что должно было произойти после битвы при Фонтенуа, потому что никто не думал, что она вообще произойдет. Если какие-то ожидания и имелись, исход битвы их опроверг. Конечно, Лотарь рассчитывал, что братья отступят, а если сражение и произойдет, то быстро закончится, и братья покорятся его законной власти. Но этого не случилось, потому что Лотарь проиграл битву. Перед сражением Карл и Людовик надеялись добиться от Лотаря уступок в духе Ordinatio imperii (причем Карл занял бы место усопшего брата на западе). Но и этого не случилось, потому что они одержали победу и могли теперь мечтать о расширении своих владений и вытеснении старшего брата назад в Италию. После битвы родился новый мир, немыслимый еще несколько дней назад.

Мессу, отслуженную на поле брани после кровопролития, можно истолковать двояко, и оба подхода будут верными. С одной стороны, это был сознательный акт младших братьев, призванный продемонстрировать, что на их стороне Божий промысел и справедливость, что они сохраняют священный статус франков и их королей. Но непреодолимая проблема заключалась в том, что Людовик, Карл и их сторонники столкнулись с традиционным оправданием насилия франков: противник не исповедует истинной веры, поэтому Бог на нашей стороне. Объяснить подобным образом сражение было еще возможно, но как объяснить бойню? Как объяснить преследование бегущих братьев? Как оправдать призыв убивать соотечественников, таких же франков? Нитхард хранит молчание об этом, резко обрывая свою хронику после второй книги: у него Лотарь сражается в субботу, но никто не преследует отступающих.

А потом пошли слухи. Спустя несколько месяцев после битвы при Фонтенуа Нитхарду пришлось вновь взяться за перо, чтобы восстановить справедливость. Обратите внимание, что его рассказ начинается со дня после битвы, с мессы, погребения погибших и собора епископов. Его тревога явственно ощутима. Ему нужно было показать, что его сторона позаботилась о погибших, что ее действия были оправданны, что Бог действительно был на ее стороне. О преследовании бегущих врагов он ничего не пишет, равно как и о пленных или их отсутствии. И это молчание громче любых слов.

Кое-какие пленные все же были. Когда армия Карла захватила лагерь Лотаря, расположенный вдали от поля боя, скорее всего, на холме над лесом Бриотт и городком Фонтенуа, в плен попал архиепископ Равенны Георгий. С него сорвали церковные облачения, над ним насмехались и гнали копьем, а потом перекинули через спину полудохлого вьючного мула, словно груз. Выкуп пленных в то время был редкостью, хотя и существовал. Тем не менее Карл Лысый быстро дал понять, что денег от архиепископа ему не нужно – он хочет справедливости. Карл собирался отправить Георгия в изгнание, но возобладал здравый смысл (скорее всего, свою роль сыграла мать Карла Юдифь). Король принял Георгия, будучи одетым в «пурпурную мантию, украшенную золотыми брошами, слева висели золотые талисманы с изумрудами и сверкающими гиацинтами, руку его защищал щит, а грудь – нагрудник. В руках он держал копье с железным наконечником. Стоял он отважно и яростно, словно изготовившись к бою»[88]. Победоносный король пожелал узнать, почему Георгий покинул свою паству, чтобы поддержать Лотаря на поле боя.

Георгий возразил, что всего лишь стремился к миру, но Карл назвал его слова ложью: он слышал, как перед боем прелат похвалялся, что пострижет в монахи короля франков, который сейчас стоит перед ним, торжествующий и победоносный. Карл обрушился на сжавшегося архиепископа. Вероломство прелата бесчестит имя Господа! Карл все же позволил Георгию с позором вернуться в Равенну. Но до отъезда ему пришлось отслужить еще одну мессу на поле боя по повелению Карла – так архиепископ продемонстрировал свою покорность светской власти. А потом, поджав хвост, Георгий отправился домой – почти с пустыми руками. Карл вернул мизерную часть захваченных церковных богатств, но обоз с ценностями, отправленный Лотарю, оказался в лагере Карла Лысого. Священникам, перешедшим Альпы в роскошных одеяниях, пришлось брести домой, как нищим.

По крайней мере, так пишет Агнелл, которому унижение своего равеннского «начальника» явно доставило огромное удовольствие. Действительно ли Георгий был захвачен, ограблен и подвергнут унижениям? Скорее всего, да. Оставил ли кто-то записи об этом, а потом передал их Агнеллу? Возможно, но маловероятно. С определенной долей уверенности можно сказать лишь то, что те сторонники Лотаря, которые не участвовали в бою, могли быть взяты в плен, а разграбление вражеских лагерей снабдило армии Карла и Людовика не только оружием и доспехами, но и значительными богатствами.

С другой стороны, Юдифь, будучи мудрым политиком, сдерживала гнев сына. Королевы, будь они матерями или супругами, часто исполняли при дворе такую роль. В некоторых ситуациях королям нужно было проявлять жестокость, но не настолько, чтобы последующее примирение стало невозможным. В таких случаях публичное вмешательство матери, жены, сестры или дочери давало возможность для прощения и милосердия. Людовик Благочестивый неоднократно демонстрировал двоякость своей натуры, порой себе во вред. Следовательно, роль Юдифи после битвы при Фонтенуа могла быть особенно важной – ведь все остальные нормы оказались позабыты. Но если смотреть с практической точки зрения, то нужно помнить, что Карлу было всего восемнадцать лет, то есть он был намного младше остальных братьев. Возможно, он был хорошим воином и харизматичным лидером, но, по сути, еще подростком. И, что важно, он не был женат. И это еще более усиливает роль Юдифи, как ее описывает Агнелл: мать Карла была опытным царедворцем, а поскольку у сына не было супруги, то Юдифь прекрасно справилась со своей задачей и в этой ситуации, и в ходе всей кампании.

После отбытия Георгия на юг победоносные братья расстались. Удивительно, но информации о периоде после битвы при Фонтенуа (с конца июня до начала июля 841 года) гораздо меньше, чем о подготовке к сражению. Лотарь скрылся, по крайней мере на время, и у Людовика и Карла появились другие заботы, поэтому Людовик вернулся на восток, а Карл – на запад, где ему нужно было разобраться с Пипином II и окончательно утвердить свои права на Аквитанию. Ни Людовик, ни Карл не собирались преследовать Лотаря. Это может показаться удивительным – младшие братья упустили возможность окончательно прикончить старшего. Но их решение говорит нам о двух вещах. Во-первых, в 840-е годы подобное преследование не было характерно для Каролингов. Людовику Немецкому, к примеру, много раз позволяли бежать за Рейн зализывать раны и вновь собирать силы после поражения (очередного), нанесенного отцом. Во-вторых, что более важно, Лотарь оставался императором – и братом, то есть Каролингом. Спор, который 25 июня был обагрен кровью, велся о разных концепциях единой империи. Людовик и Карл желали функциональной независимости. Лотарь хотел единоличной власти – и, кстати, спор он еще не проиграл.

Чтобы скрыть поражение, император быстро принялся за минимизацию ущерба. Вместе со сторонниками он сначала попытался слухами и интригами достичь того, чего не удалось добиться на поле боя. Он рассчитывал хотя бы запутать ситуацию настолько, чтобы остаться реальным императором и продолжать свое дело, несмотря на поражение. Один из первых его шагов – распространение слуха о том, что в бою Людовик погиб, а Карл был тяжело ранен. Конечно, мы не исключаем, что он был введен в заблуждение (фейковые новости существовали и в IX веке) и искренне верил этому. Но, скорее всего, он просто искал способ вернуть себе контроль над империей, как некогда его отец и дед. Ведь он продвигался в направлении земель Людовика, и, если ложь и слухи могли помочь заручиться какой-то поддержкой, значит, быть посему. Можно было хотя бы надеяться, что подобная тактика ослабит союз между Людовиком и Карлом, что удастся собрать новую армию, которая разделит братьев, вернуть статус-кво до Фонтенуа и начать новый виток конфликта с новыми шансами на победу.

Мы не знаем, повлияла ли тактика Лотаря на подавленные настроения франкской знати после сражения при Фонтенуа. Слухи о гибели и ранениях его соперников были ложными и политически мотивированными, но резня на поле боя была самой настоящей, и это знали все, кто там находился и выжил. Рассказы о бойне при Фонтенуа играли на руку Лотарю – он мог представить братьев незаконными и не заслуживающими доверия узурпаторами. Мы уже убедились, что для наследников Карла Великого грызня за власть была в порядке вещей. Вооруженное столкновение редко становилось решающим фактором в этом процессе. Чаще всего все зависело от способности завоевать и удержать верность могущественных вассалов, постоянно грозя вооруженным конфликтом. Но дворяне всегда могли переметнуться на другую сторону, если это было в их интересах. Пока они обладали властью и армией, они могли колебаться в зависимости от того, куда дует ветер. Каролингов часто сбивали с ног, но нокаутировать их почти никогда не удавалось.

Слухи и правдивые рассказы, циркулировавшие по империи после битвы при Фонтенуа, представляли реальную угрозу для Людовика и Карла. Если они хотели сохранить свои королевства, им нужно было решать эту проблему. Знать, как мы уже убедились, легко переходила от одного брата к другому, чтобы не оказаться на стороне проигравшего. Менять сторону было рискованно, но последствий это влекло на удивление мало. После мятежей против Людовика Благочестивого в 830 и 833–834 годах лишь немногие реально пострадали за участие в бунте. Казней было мало, кое-кого сослали в монастыри, и след их затерялся, но большинству бунтовщиков предложили путь искупления и вернули в общество.

И снова, хотя Лотарь проиграл битву, он многое сохранил. Очень скоро стало ясно, что Фонтенуа – это всего лишь начало гражданской войны, а не ее завершение. Лотарь был императором – и только это имело значение. Его отец и дед об этом позаботились. Этот титул наследовался по крови, и лишиться его из-за поражения в битве или религиозного обряда (как сделал сам Лотарь, пытаясь сместить отца в 833 году) было невозможно. Лотарь располагал также казной дворца в Ахене, что позволяло финансировать армию, которой он лишился. Он начал собирать новую армию, чтобы разделить Людовика и Карла, одновременно продолжая исполнять роль императора, – он использовал все ресурсы своего статуса, чтобы напомнить колеблющимся дворянам, смущенным либо зрелищем братоубийственного сражения, либо слухами о гибели Карла и Людовика, что Лотарь все еще в седле.

Для этого Лотарь издавал для своих сторонников, реальных и потенциальных, хартию за хартией, даровал земли монастырям (и часто поминал Людовика Благочестивого, подчеркивая связь между императорами)[89]. Такие документы были показательным, а не рутинным решением мелких административных вопросов. Императорский документ должен быть верифицирован, и этот процесс сам становился демонстрацией благосклонности к группе дворян или духовенства, которые либо сами принимали дар, либо являлись к императору в качестве свидетелей для верификации (и подписания) документа. Подобное дарение одному монастырю в ущерб другому стало в 838 году поводом для окончательного разрыва между Людовиком Немецким и его отцом. Многие дары Лотаря были сделаны итальянским церквям и монастырям, которые по-прежнему оставались его оплотом южнее Альп и обычно имели давние и прочные связи с мирской элитой и владели землями по всей империи. Привилегия, дарованная императором, всегда была напоминанием о том, что имеет смысл и дальше отправлять поддержку на север. В землях, на которые претендовал Карл, дары Лотаря одновременно являлись и демонстрацией императорской власти, и мольбой о поддержке. Горячая военная кампания продолжалась, но теперь она сопровождалась холодной войной интриг, даров, поминовений и ритуалов.

Младшие братья занимались делами собственных королевств, и это разделяло их, если не политически, то географически, что явно было на руку Лотарю. Они расстались, договорившись встретиться в сентябре, но той встрече не суждено было состояться. Карл и его свита постоянно переезжали – с июля по октябрь 841 года они объехали почти всю Францию. Преодоление сотен миль имело три основные цели: заручиться поддержкой сторонников, чтобы те не переметнулись в стан императора, переманить к себе тех сторонников Лотаря, кто колебался или решил не участвовать в битве при Фонтенуа, и раз и навсегда укротить Пипина II Аквитанского, а в идеале принудить его дать вассальную клятву Карлу и признать его своим сюзереном.

Карл полагал, что у него есть туз в рукаве. Бернар Септиманский, который к неудовольствию обеих сторон придержал свои войска, решил вновь вступить в игру. Как только исход битвы при Фонтенуа стал ясен, он отправил старшего сына Вильгельма в лагерь Карла. Вильгельм привез весьма заманчивое предложение. Во-первых, если Карл подтвердит права Вильгельма на бургундские земли (он уже их получил, но владение не было одобрено Карлом), тот принесет клятву верности Карлу Лысому. Во-вторых, как только Карл подтвердит права Вильгельма на эти земли, Бернар направит свою армию против Пипина II, и спорам за Аквитанию будет положен конец. Но правители Каролинги давно усвоили простой урок: не верьте Септиманским, дары приносящим.

Первый пункт был выполнен. Вильгельм остался при дворе Карла в качестве заложника, гарантирующего преданность Бернара. Но статус благородного заложника не подразумевал заточения – сын Бернара стал придворным короля, хотя меч всегда нависал над его головой, готовый опуститься, если Бернар не сдержит слова. Карл и его новые союзники отправились в Аквитанию. Однако содержать армию накладно, особенно если цель заключается не в том, чтобы грабить и завоевывать. Нитхард писал, что постепенно все просто «беспечно разбрелись», и армия Карла оказалась слишком малой, чтобы принудить Пипина II к покорности. Возможно, сокращение армии не было продиктовано злой волей: просто война заканчивалась, и солдаты хотели вернуться домой для уборки урожая.

Быть может, Карл Лысый рассчитывал, что его недавняя победа переломит эту тенденцию, или он просто был неопытным, упрямым восемнадцатилетним юношей. Но в результате он прибыл на запад Франции с маленькой армией. Она была достаточно велика, чтобы обеспечить себя провизией (к ярости местных жителей, имущество которых реквизировали или просто воровали), но недостаточно велика, чтобы навести ужас на врага. Даже Бернар, который шел вместе с Карлом, продолжал извиняться и откладывать принесение клятвы верности королю, что не могло не раздражать Карла. Карл продвигался на юго-запад, а на севере распространялись слухи о его тяжелом ранении при Фонтенуа. Знать севера просила (а на самом деле настаивала), чтобы Карл показался. Когда же он наконец явился, его сопровождала небольшая армия и лишь несколько видных дворян. Одним из них был его дядя, незаконнорожденный сын Карла Великого и в 830-е годы – советник Людовика Благочестивого, аббат Гуго Сен-Кантен.

А тем временем Людовик Немецкий уходил на восток. Его беспокоило вторжение Лотаря на его территорию, и он намеревался утвердить свою королевскую власть в Баварии и Саксонии. Вспомним, что положение Людовика прежде было очень слабым: за последние несколько лет его не раз побеждали Людовик Благочестивый и Адальберт Мецский. У него отобрали королевство. Дворяне за пределами Баварии были вовсе не уверены в том, как сложится его противостояние с Лотарем. Но теперь Людовик возвращался. Используя пряник (раздача земель и привилегий) и кнут (угрозы и реальное насилие), он заручился значительной поддержкой восточнее Рейна. На его сторону встали саксонцы, алеманны, тюринги и другие народы этой части империи. Людовик предусмотрительно лично объехал разные регионы, чтобы убедить потенциальных сторонников в лживости утверждений Лотаря, что он убит, а Карл ранен.

Людовику повезло, что в июле и августе 841 года он разъезжал по своему королевству, вербуя сторонников, потому что у Лотаря созрел новый план его нейтрализации. В 830–840-е годы элита франков и саксонцев из восточной части империи раскололась: одни встали на сторону императора Людовика Благочестивого, другие же поддержали Людовика Немецкого. Но, когда это было в их интересах, они с легкостью меняли стороны.

Лотарь увидел в этом возможность. Сначала он двинулся на восток, надеясь изолировать Людовика и встретиться с ним в бою. Лотарь не мог пересечь Рейн со значительной армией, но он поручил своему союзнику, старому врагу Людовика Немецкого, архиепископу Майнца Отгару (Адальберт Мецский погиб и более не мог ему помочь), сдерживать Людовика восточнее Рейна. Так Лотарь выиграл время для вербовки новых союзников. Так же он поступил и в Саксонии. Он отправил преданных ему саксонских дворян с предложением к удивительным людям – стеллингам.

Во время правления Карла Великого франки покоряли (и вырезали) саксов, навязывая им не только христианство, но и франкские законы касательно владения собственностью, юридических процедур, обязательств работников перед землевладельцами и т. п. Завоевание завершилось где-то к 800 году, поэтому к 840-м годам не только многие франкские дворяне получили земли и права в саксонских общинах, но и саксонская элита полностью интегрировалась в империю. А почему бы и нет? В империи, особенно там, где люди не считали себя франками и только франками, складывались группы, сохранявшие местные традиции наряду с франкскими. Интеграция не требовала культурной аннигиляции.

Обладание множеством порой перекрывающихся идентичностей, которые могли вступать в конфликт, но далеко не всегда конфликтовали, было очень типично для Средневековья. В тот период каждый человек находился в центре иерархических и общинных систем и идентичностей. Однако признание наличия перекрывающихся систем вовсе не означает, что все они существовали в идеальной гармонии. Люди и их идентичности функционировали, но между ними оставалась напряженность.

Именно так и было в завоеванной франками Саксонии. Многие элиты обрели власть по франкскому закону и стремились ее сохранить, другие же, от несвободных (несвободными можно было быть в разных смыслах – от откровенного рабства до более сложных статусов) до бедных свободных землевладельцев и даже мелких дворян, объединились в некую общность людей, которые называли друг друга товарищами или, на старосаксонском, стеллингами.

Средневековые и современные историки называют выступление стеллингов диким крестьянским политеистическим бунтом. Но в самом их существовании не было никакого насилия. Эта общность сложилась незадолго до 841 года, и ее члены занимались преимущественно сохранением местных обычаев[90]. Они всячески помогали друг другу и, что важно для нашей истории, следили за применением старого права в судах. Другими словами, они являлись обычной частью саксонского общества – очень типичная для франкской империи региональная группа. Поэтому Лотарь сделал им предложение: поддержите меня в борьбе с братом Людовиком, и я позволю вам использовать любые законы и обычаи, какие вы выберете. Он даже заявил, что поставит саксонский закон выше франкского, навязанного Карлом Великим и его потомками. Это была хорошая сделка. Стеллинги стали нападать на сторонников Людовика. Конфликт в Саксонии позволил бы Лотарю (по крайней мере, он на это надеялся) вторгнуться на спорные территории с запада, а завербованные сторонники ослабили бы позицию Людовика.

Отгар Майнцский контролировал Рейн, стеллинги атаковали Людовика Немецкого с другого фланга, и у Лотаря появился шанс вернуть потерянное при Фонтенуа. В июле и августе 841 года он повсюду использовал одинаковую тактику: искал внешних союзников, которые раздражали и отвлекали бы Людовика и Карла. Он попытался переманить на свою сторону герцога Бретонского, но это ему не удалось. Он обратился к датскому конунгу, союзнику Людовика Благочестивого, и предложил ему напасть на земли братьев[91]. Все эти шаги были попытками устроить на окраинах империи волнения, чтобы братьям пришлось защищать собственные границы, пока Лотарь смог бы собрать силы и атаковать Карла.

Но этому не суждено было сбыться. Лотарь вновь потерпел поражение: ему вновь помешал злейший враг – река. Он прибыл на запад, чтобы напрямую атаковать Карла Лысого. Ситуация, казалось бы, складывалась в его пользу – армия Карла по численности значительно уступала силам Лотаря. Но Карл находился на северном берегу Сены, а Лотарь – на южном. В Фонтенуа все хотели сражаться, поэтому битва состоялась. Теперь же Карл знал, что ему нужно уклоняться от сражения, и он делал все возможное, чтобы не дать армии Лотаря форсировать Сену: он затягивал переговоры о мирном договоре до зимы, предлагал сразиться весной. Лотарь эти предложения отклонил, повернул на юг, воссоединился с Пипином и вернулся на север, чтобы атаковать Карла объединенными силами (Карл перешел на южный берег Сены, но продолжал движение). Однако битва, если только враг не захвачен врасплох или не совершил ужасной ошибки, происходит, только когда обе стороны к ней стремятся. Лотарь хотел сражаться, Карл – нет. Кампания, которая начиналась так перспективно, потому что младший брат находился в уязвимом положении, превратилась в погоню за призраком. Лотарь измотал своих людей, а Пипин II окончательно убедился, что ему лучше вернуться в Аквитанию.

Карл Лысый, несмотря на все сложности (мало приятного, когда тебя гоняет по всей Франции старший брат с огромной армией), все же сумел найти себе весьма влиятельных союзников. Его дядя, Гуго Сен-Кантен, был не единственным потомком Карла Великого, примкнувшим к Карлу. Аббатисой монастыря в городе Лан стала Хильдегарда, сводная сестра Карла и родная сестра Лотаря и Людовика. Поначалу она была на стороне Лотаря и захватила одного из самых ярых сторонников Карла Лысого. Когда зимой Лотарь прекратил преследование брата, Карл решил вернуть своих сторонников. Морозной зимней ночью его армия совершил марш-бросок. Перед рассветом часовые на стенах Лана с ужасом увидели приближающуюся армию. Противник намеревался перерезать все пути к отступлению и атаковать город. Город капитулировал. Возможно, городские власти помнили, что в подобной ситуации в 834 году Лотарь сделал с Шалон-сюр-Сон. Может быть, Хильдегарда представила, что произошло с сестрой Бернара Септиманского, монахиней Гербергой. Солдаты Карла были измотаны тяжелым походом, но хотели грабить. Неудивительно, что они все равно готовились атаковать. Королю уговорами (и угрозами) удалось остановить их, и город был взят спокойно и мирно. Хильдегарда, как пишут источники, осознала ошибочность своих действий и стала верной сторонницей Карла – поразительно, насколько убедительной может быть армия.

Воодушевленный новой победой, Карл двинулся на помощь старшему брату. Отгар Майнцский оказался зажатым между двумя вражескими армиями. Он трезво взвесил свои шансы и решил бежать. Людовик Немецкий перешел Рейн, и 14 февраля 842 года братья встретились на берегу реки в Страсбурге. План Лотаря провалился.

Битва при Фонтенуа не была решающей. Хотя в тот момент Карл и Людовик одержали победу, но в последующие семь месяцев ничего не изменилось. Карл пытался извлечь выгоду из победы. Пипин II продолжал бесчинствовать в Аквитании. Людовику пришлось укреплять свою базу, а потом бороться с мятежом, поднятым в Саксонии против верных ему людей. Лотарь бежал (или тактически отступил) в Ахен, но в какой-то момент казалось, что он одерживает верх. Он преследовал Карла, а Людовик занимался своими внутренними делами. Но всего за несколько месяцев это превосходство обратилось в прах. Братья окончательно поняли, что конфликт будет продолжаться. Однако теперь Карл и Людовик воссоединились и были готовы дать бой императору.

В середине IX века неизвестный поэт рассказал невероятную, эпическую историю событий, произошедших после битвы при Фонтенуа[92]. Этот рассказ сродни визионерской литературе, так тревожившей империю в 820–830-е годы. Поэма была предостережением для тех, кто способен услышать и понять. Резня при Фонтенуа не сразу повлияла на политику империи, но интеллектуальный мир франков она потрясла. За первоначальным ужасом последовала ритуальная попытка искупления. Но она провалилась. В течение последующих десятилетий франки начали менять свое представление о насилии, войне и собственной идентичности.

Поэма «Вальтарий» начинается с бесчинств вождя гуннов Аттилы в Европе. Франкский король, не желая объединяться с другими правителями в борьбе с гуннами, сразу же сдается и отправляет Аттиле огромные сокровища и лучшего воина Хагена в качестве заложника. Короли Бургундии и Аквитании следуют примеру франков. Бургундцы отправляют единственную дочь короля, Хильдигунду, а аквитанцы – сына короля, Вальтера (отсюда и название поэмы).

Аттила поступил на удивление благородно. Хильдигунда стала его королевой, а Хаген и Вальтер – лучшими друзьями и величайшими воинами Аттилы. Но франкский король умирает, и Хаген бежит во Францию, тем самым нарушая клятву заложничества. Затем, как водится в эпических поэмах, Вальтер и Хильдигунда влюбляются друг в друга и предают Аттилу. На пиру они поят Аттилу и его солдат допьяна, крадут сокровища и бегут на запад.

Получив известие о том, что аквитанский принц с большими сокровищами приближается к землям франков, те поддаются алчности и решают его захватить. Во главе с Хагеном франки нагоняют Вальтера и требуют, чтобы он отдал сокровища. Вальтер предлагает часть сокровищ за безопасный проход, и Хаген советует франкам согласиться. Но их новый король слишком жаден, он решает атаковать. Вальтер убивает всех, кроме короля и Хагена. Битва ужасна, и все выжившие страшно искалечены. В конце концов объявляется перемирие. Залечивая раны, Вальтер и Хаген вновь примиряются, больше от усталости, чем из братской любви, а потом расходятся. Поэма завершается свадьбой Вальтера и Хильдигунды, которые становятся правителями Аквитании.

История Вальтера, Хагена, Хильдигунды и Аттилы была широко известна и в устной, и в письменной культуре того времени, а это означает, что старые вояки не раз рассказывали ее в городах и деревнях за кружкой пива юнцам, жаждавшим смерти и славы. История могла показаться рассказом о далеком прошлом. Но она была написана в IX веке, и в ней, как в «Видениях», о которых мы уже говорили, содержится явная критика дурных королей. На сей раз она направлена на сыновей Людовика Благочестивого. Трусливый король франков – явно Людовик Благочестивый. Его сын, алчное желание которого захватить все сокровища привело к страданиям и смертям, – Лотарь. То есть мы видим, что эта поэма – комментарий современных событий. За аллегориями и аллюзиями легко скрыть любую критику, но она все равно будет услышана. Критика эта подается под определенным углом: автор явно недолюбливает Лотаря, но и ко всей династии Каролингов относится весьма скептически. Фонтенуа, как и последняя битва поэмы, была бессмысленной трагедией. Ее причиной стала презренная алчность, но кровопролитная битва практически ничего не изменила.

Поэт не пытается сказать, что к кровопролитию привела лишь алчность королей. Нет, истинная причина – в алчности и трусости. Алчный Лотарь ввязался в битву при Фонтенуа, хотя мог ее избежать, но потом бежал. Точно так же алчный король франков бросил своих людей в бой с Вальтером, но сам бежал. Это бегство породило новый виток конфликта, ничего не разрешив. В конце поэмы все искалечены, и никто не ушел от ответственности. Вальтер слишком рвется в бой, но после победы достойно хоронит павших – и это должно напомнить нам о ритуалах, с которых мы начинали эту главу.

После Фонтенуа не осталось героев. Хорошие люди встали перед неразрешимым выбором и закончили смертоубийством и страшными страданиями. Все короли оказались проигравшими из-за собственной трусости, алчности и кровожадности. Урок заключается в том, что воины должны уважать друг друга, пытаясь решить неразрешимые конфликты своих вождей, и понимать, что в конце концов им придется отрезать губы друзьям, даже против своей воли. Таким стал великий проект франков.

Не только в «Вальтарии» содержались намеки на то, что братоубийственная резня при Фонтенуа стала поворотной точкой, после которой все плохое изменилось к худшему. Но многие пессимистические источники расходятся во мнениях. Первые, воплощением которых является история Нитхарда, предсказывали, что ситуация, уже плохая, станет только хуже. Нитхард завершил хронику сыновей Людовика Благочестивого 843 годом. Книгу ему заказал его кузен, Карл Лысый, но в процессе работы отношение Нитхарда менялось, и к концу его история превратилась в настоящий плач и обличение ужасов распада империи. Четвертая, заключительная книга «Истории» Нитхарда завершается так:

При великом Карле, блаженной памяти, умершем почти тридцать лет тому назад, повсюду господствовали мир и согласие, так как народ следовал в своей жизни по прямому, то есть истинному и боговдохновенному пути: ныне же повсюду господствуют вражда и раздоры, ибо каждый желает идти особенною дорогою, сообразно своим личным стремлениям. И в то время везде было изобилие и радость, теперь же ничего нет, кроме бедствия и печали. И как прежде стихии являлись благосклонными для всего, так теперь они враждуют и наносят нам вред… В то же самое время… произошло лунное затмение и ночью выпал большой снег, что опечалило всех, как справедливое наказание со стороны Господа. Я сообщаю об этом потому, что с того времени начали распространяться повсюду грабежи и всевозможные разбои, а суровость времени отняла и последнюю надежду на лучшее[93](Стасюлевич М. М., 1864).

Нитхард утратил надежду. Ничто не улучшалось. Даже природа была согласна с ним. Когда брат убивает брата своего, Господь отворачивается.

Но сторонники Лотаря, те, кто верил в империю и право императора править ею, придерживались иной точки зрения. Богослов Флор Лионский написал поэму, в которой откровенно проводил параллели между франками IX века и древним народом Израиля. Но эта аллегория не успокаивает. Поэма опирается на Книгу Амоса, в которой народу Израиля говорится, что Бог ожидает от них чистоты, а за грехи будет жестоко карать. Это предостережение связывает поэму Флора с битвой при Фонтенуа. Он так пишет о битве:

Мы познали [мы видели совсем недавно] жестокую войну,В которой христианские народы злобно крушили друг друга мечами,И узы долга были разбиты клинками родичей,А дикие твари и хищные птицы пожирали их тела,Когда в небе так часто пылали страшные кометы,Предвещая катастрофу и гибель человечества[94].

По словам Флора, Господь наказывал франков за их грехи. Только этим можно объяснить раскол империи и катастрофы, которые раз за разом обрушивались на народ. Но в конце поэмы все же остается надежда: катастрофы очистят франков и вернут их на путь истинный. Если франки смогут «по наставлению Твоему добраться до гавани мира, то пожнут сладкие плоды, выросшие из семян раздора, и вновь воспоют вечную славу Твоим триумфам!»[95]

Но для Лотаря эти триумфы так и не наступили.

Говоря о жизни в средневековой Европе, все сходятся в одном: она была грязной, жестокой и короткой. Считается, что повсюду царило насилие, война была постоянным фактором жизни, а жестокая резня считалась в порядке вещей.

Да, насилия и войн хватало, но пессимизм и стоны после битвы при Фонтенуа можно рассматривать не как признак жестокости эпохи, а как раз наоборот. Франки признали масштаб катастрофы и моральный кризис, вызванный братоубийственной войной. Это признак того, что они не расчеловечивали своих врагов и вовсе не радовались их гибели. Они не отказались от собственной человечности, а с ужасом осознали, что зашли слишком далеко и нужно отступить. В грядущие годы, когда начинались новые сражения, уроки Фонтенуа оставались для франков грозным предостережением.

Битва при Фонтенуа могла и не состояться – и до, и после нее открытых военных столкновений удавалось избегать. Но она произошла. Безжалостно убивать отступающих врагов было необязательно. Но резня произошла. И резня эта не привела к решающей победе, которая положила конец войне. Война продолжалась. Жертвы были напрасны. И непоправимые последствия этих смертей будут ощущаться многими поколениями.

Река Канш течет по северо-западу Франции и впадает в Ла-Манш. Во времена Каролингов и задолго до этого устье Канша было удобной гаванью для английских гостей и считалось местом, где империя франков получала товары и идеи, прибывавшие по воде. Кроме того, в рассматриваемый нами период поселение Кентовик служило прибрежным торговым центром и монетным двором Атлантического побережья[101]. Жизнь богатого океанского порта была непростой. Весной или в начале лета 842 года, вскоре после Страсбургской клятвы и примерно в то время, когда Лотарь начал переговоры с Карлом и Людовиком, на рассвете к Кентовику подошел целый флот ладей. Явились викинги.

Как пишут в «Бертинских анналах», викинги «разграбили [город] и разрушили его до основания, а жителей обоих полов захватили в плен или убили. Они не оставили ничего, кроме домов, выкупленных за деньги»[102]. Нападению подверглось королевство Карла Лысого. Хуже того, в том же году, как пишут в анналах, средиземноморские исламские «пираты поднялись по Роне до самого Арля, разоряя все на своем пути, и безнаказанно вернулись на нагруженных кораблях».

Пираты не впервые атаковали земли Каролингов на севере и юге, но летописца поразило, что это почти одновременно произошло на обоих концах империи. Эти эпизоды следуют один за другим, и между ними явственно прослеживается связь. Более того, автор увидел в этих событиях иное: захватчики были не обычными случайными грабителями. Они явно пользовались обширными связями и точно знали, что силы Карла Лысого заняты в другом месте. И, узнав это, нанесли удар.

Это случилось не впервые. Но не в последний раз. И хотя местным жителям удавалось подкупать захватчиков, чтобы спасти отдельные дома, это было слабым утешением для убитых, обращенных в рабство, увезенных в далекие края. Король должен был защищать свои земли от внешних угроз, а Карл бросил свой народ – и сомнений в этом не оставалось.

Пираты были не единственной проблемой Карла. Существовали и внутренние угрозы – особое беспокойство вызывали действия Пипина II в Аквитании. Пипин не отказался от намерения получить отцовское наследство, отнятое у него по прихоти деда, Людовика Благочестивого. Когда Карл Лысый в начале 842 года отправился в Страсбург и Ахен, он мобилизовал собственную армию и укрепил свое положение в Аквитании.

Карл покинул Ахен и с армией двинулся в Аквитанию. Как мы не раз видели, для сражения нужны двое, а Пипин сражаться не хотел. Он понял, что силы не равны, и просто бежал, точно зная, что Карл не сможет задержаться надолго, потому что ему нужно возвращаться на переговоры с братьями. Это сработало. Снова. В конце лета 841 года, после битвы при Фонтенуа, Пипин II расстался с Лотарем и отправился домой, уклоняясь от столкновений с преследующими его войсками Карла Лысого. Карлу пришлось махнуть рукой и двинуться на Париж, где его чуть было не захватил Лотарь (Карла спасла разлившаяся река!). И теперь, в начале 842 года, Пипин использовал ту же стратегию. Его армия маневрировала и хитрила. Карлу вновь пришлось сдаться. Он вернулся в Ахен, ничего не добившись и оставив свое королевство в полном беспорядке.

У Людовика Немецкого были собственные внутренние угрозы. Ему нужно было вернуть себе контроль над Саксонией. После отступления Лотаря и первоначального обсуждения нового мира Людовик двинулся на восток, чтобы за летние месяцы подавить мятеж стеллингов. Но оказалось, что саксонцы вовсе не желают уступать. Они начали открытый мятеж. Лотарь был занят своими делами, Карл Лысый пытался поймать Пипина II, Людовик же Немецкий развязал войну в Саксонии. В «Бертинских анналах» говорится:

Сразу скажем, что этот текст, как и все, описывавшие восстание постфактум, восхвалял Людовика за проявленную жестокость. И это совсем не похоже на описания Фонтенуа. Здесь саксонцы – чужаки. Стеллинги, отвергнувшие закон франков, чужаки вдвойне[104]. Следовательно, они заслужили проявленную к ним жестокость. Обратите внимание, как летописец представляет их почти вероотступниками. Это очень характерно как для этих анналов, так и для других рассказов о восстании. Если бы саксонцы действительно вернулись к более раннему политеизму, летописец назвал бы их язычниками. Но в тексте их лишь сравнивают с язычниками, чтобы отделить от народа империи и связать их предательство с историей жестоких войн с саксами при Карле Великом. Естественно, что и действия Людовика Немецкого также являлись справедливыми и законными.

Насилие принесло плоды. Восстание стеллингов было подавлено. Утопив мятеж в крови, Людовик вернулся на запад, чтобы закончить переговоры.

Конечно, Людовик и Карл были не единственными участниками драмы. Лотарь все еще не сдал позиций. За его плечами был опыт успешной мобилизации союзников в те моменты, когда ситуация складывалась для него плачевно. А в тот момент у византийского императора Феофила возникли серьезные проблемы, для решения которых ему понадобилась помощь. У Лотаря появилась возможность переломить ход событий. Главная проблема Феофила заключалась в экспансии халифата Аббасидов в Багдаде. Он долго и безуспешно воевал с Аббасидами в Анатолии и на Ближнем Востоке. Но у Феофила были и другие проблемы: он сражался с булгарами на западе и видел, как арабские налетчики в Средиземноморье превращаются в арабских завоевателей. Они уже отторгли от империи Сицилию, а в Адриатике откровенно угрожали византийским кораблям.

Решить проблемы Феофил не мог – слишком мало у него было солдат, кораблей и денег. Однако у него был престиж, причем в избытке. И он отправил послов в разные страны, чтобы попытаться найти союзников. В 839 году он снарядил посольство ко двору Омейядского халифа в Испании. Феофил признавал законность правления халифа от Иберии до Дамаска, рассчитывая на его поддержку в борьбе с Аббасидами Багдада. Этот план не сработал. Затем он попытался договориться с этнической группой, которую в «Бертинских анналах» называют «рос»[105]. Этот народ мог прийти либо из Восточной Европы (позже – Киевская Русь), либо из Скандинавии. Но и этот план не удался. Феофил продолжал попытки. В следующем, 840 году он отправил эмиссара в Венецию, чтобы просить помощи на море против пиратов, захвативших Таранто на Адриатике. Венеция помочь согласилась. Венецианцы и византийцы направили свои флоты против общего врага, но действия оказались нескоординированными. Венецианцы стали действовать первыми и потерпели поражение. Затем подоспели византийцы и тоже проиграли. 0: 3 – не лучший результат.

Но Феофил был доволен уже и тем, что из посольства в Венецию хоть что-то вышло. И в мае 841 года (за несколько недель до сражения при Фонтенуа) он отправил эмиссара к императору франков. Но эмиссара задержали погода, болезнь, хорошая венецианская кухня и множество других факторов, так что византийский дипломат прибыл на север лишь в середине 842 года – и обнаружил мир совсем не таким, каким ожидал. Уже произошла битва при Фонтенуа, уже были принесены Страсбургские клятвы, а Лотарь официально согласился обговорить с братьями справедливый раздел империи и окончание войны. Но это соглашение – равно как и все обещания – было условным. Случиться могло всякое. Лотарь потерпел поражение, но все еще был в игре. Он был полон решимости удержать сторонников и сохранить статус императора любой ценой.

Поэтому 29 августа 843 года Лотарь прибыл в Трир, чтобы подписать документ о передаче монастыря архиепископу Трирскому, отобрав его у одного из своих итальянских сторонников[106]. В документе официально признавалась неспособность Лотаря следовать «божественному наставлению», вина за гражданскую войну возлагалась на «дела человеческие», а также содержалось обещание все исправить. Для правителя это был ритуальный жест смирения, довольно характерный для подобных документов, особенно для документов сына привычно каявшегося Людовика Благочестивого. Но этот документ важен для нас, потому что в нем описывается прибытие императорских послов из Константинополя. Эмиссары Феофила уже встречались с императором Лотарем при странных обстоятельствах. Вскоре после восшествия Феофила на престол в 829 году его послы прибыли в Компьен к Людовику Благочестивому, но обнаружили на троне его сына (833 год, сразу после Поля лжи). В 842 году послы были удивлены не так сильно, как в 833-м, но император оставался императором и потенциальным союзником.

Лотарь и Феофил договорились, что старший сын Лотаря, семнадцатилетний Людовик II Итальянский, женится на дочери Феофила. Это была брачная дипломатия высшего уровня, стратегический союз, выгодный обеим сторонам. В 839 году, когда Людовик Благочестивый отверг Людовика Немецкого и вернул Лотаря, император сделал Людовика II королем Италии. Информации о нем в источниках немного, но все говорит, что, достигнув совершеннолетия в 840 году, Людовик активно действовал на полуострове и постоянно вел дела с византийцами, по крайней мере, через посредников. Брачный договор, описанный в сильно поврежденном дипломатическом папирусе Kaiserbrief (Императорское письмо) из Сен-Дени, содержал условие, что Людовик II возглавит армию и выступит против новых мусульманских правителей Сицилии, а Византия окажет ему поддержку с моря.

Это настолько важный документ, что стоит рассмотреть его более подробно. Во-первых, удивительно, что он вообще сохранился. Византийцы использовали папирус ради связи с Античностью и придания своим документам дополнительного веса. Но в более влажном климате Северной Германии и Франции папирус сохранялся плохо. Во-вторых, в тексте описывалась совместная кампания против общих врагов. Другими словами, документ отражал грандиозные амбиции обеих сторон, связи между народами, совершенно различными в культурном и материальном отношении, и напряженность, сложившуюся в отношениях между новыми государствами Средиземноморья, которая будет влиять на регион на протяжении веков. Теоретически это было возрождение плана, впервые предложенного еще в 80-е годы VIII века, когда династический альянс между Карлом Великим и императрицей Ириной так и не состоялся.

Контакты между Византией и франками напоминают нам, что всегда существовал большой мир. Этот мир влиял на империю франков по-разному – вторжения викингов или мусульман, восстания различных народов вроде стеллингов, стремящихся освободиться от имперского закона. Средиземноморский дипломат прибыл ко двору в конкретный момент. Во время гражданской войны Каролингов, даже когда мы говорим исключительно об одном поле во Франции, броде через Рейн, алтаре, троне, документе, это вовсе не единственная линия повествования. И события где-то очень далеко могли со временем, прямо или косвенно, рано или поздно, повлиять на происходящее в других королевствах, в том числе и в интересующем нас. Тщетные дипломатические усилия византийского императора, стоявшего на краю могилы, дали Лотарю шанс утвердить свой императорский статус и вернуть место в истории франков.

Но все закончилось ничем – снова.

К тому времени, когда византийские послы достигли Трира и встретились с Лотарем, император Феофил был уже мертв, и ему наследовал двухлетний сын Михаил III. Вмешались и другие факторы: византийцы потеряли интерес, а Лотарь был не в том положении, чтобы настаивать на исполнении условий соглашения. Ветры средиземноморского союза, которые должны были наполнить паруса Лотаря, неожиданно стихли. Брак, который объединил бы Восточную и Западную Римские империи и склонил чашу весов в пользу Лотаря, так и не состоялся. И в центре внимания вновь оказались предстоящие переговоры с братьями.

Осень выдалась холодной. Урожай оказался плохим. В этом году империю ожидал голод, и еще один год войны сказался бы на народе плачевно. И все это отвлекало внимание от пограничных угроз. Франкские войны чаще всего велись летом. Устанавливалась хорошая погода, правитель посылал армию, она одерживала победу, возвращалась с трофеями, и армию распускали. Все три брата и их племянник, а также значительная часть дворян империи к октябрю 842 года уже более двух лет вели военные действия. Все устали. Никто не мог навязать свою волю, поскольку любая сторона всегда могла перехитрить остальных, чтобы избежать сражения. А самое главное – никто не хотел повторения Фонтенуа. Слишком много богоизбранных франков в последнее время убили друг друга.

После отступления Лотаря к Кобленцу Карл Лысый и Людовик Немецкий избрали другую тактику разрешения конфликта: они ударили в дипломатические барабаны и заявили, что, если старший брат проявит несговорчивость, Карл и Людовик его попросту исключат. Но это был всего лишь блеф. Они были королями, а их брат – императором. Грандиозная победа в июне 841 года не разрешила их спор, но лишь стала началом затяжной гражданской войны.

К октябрю 842 года никто из братьев не видел способа разрешения конфликта, поэтому они отправили по сорок дворян в Кобленц, в ту самую церковь, где Людовик и Карл отслужили мессу, а затем облачились в доспехи, чтобы окончательно вычеркнуть Лотаря из истории. То, что они послали эмиссаров, а не поехали сами, говорит об их отчаянии – и о недоверии друг к другу. И, словно это недоверие было недостаточно заметно, встреча дворян произошла в церкви святого Кастора в Кобленце, в месте слияния Мозеля и Рейна.

Армия Лотаря разбила лагерь на другом берегу Мозеля. Армии Карла и Людовика наблюдали за ними и церковью с другого берега Рейна. Дворянам с каждой из сторон было позволено пересекать реки, чтобы добраться до церкви только в лодках.

В такой напряженной атмосфере 120 франков должны были решить одну задачу: разделить империю на три части. Это было легче сказать, чем сделать. Империя франков была огромной. Она немного уменьшилась со времен расцвета при Карле Великом, но все еще простиралась от Иберийского полуострова до Дании, от Рима до границ Бретани, а также на Балканы. Никто не знал деталей происходящего во всей империи и не мог оценить относительную ценность каждой из ее частей, включая все основные бенефиции, поселения, доходные земли, имущество (включая порабощенные народы) и т. п. Поэтому возникла очередная задержка. Короли согласились послать своих людей для подробного описания империи в целом. Когда эта работа будет проделана, братья договорились собраться вновь спустя несколько месяцев. Тогда и только тогда они смогу разделить империю на три равноценные части, и Лотарю, как старшему брату и императору, будет предоставлено право первого выбора. Никто не знал, сработает ли этот мирный план, но попробовать стоило.

В тот момент стоило попробовать все что угодно. В конце 840 – начале 841 года надежда Лотаря принудить младших братьев к покорности демонстрацией своего императорского статуса окончательно провалилась. Сокрушительная победа Карла Лысого и Людовика Немецкого при Фонтенуа не устрашила (как им казалось) горделивого старшего брата. Все это время франкская знать следовала за королями, интриговала, роптала и оплакивала погибших близких.

Удивительное письмо, датируемое, по-видимому, 842 годом, открывает нам суть происходившего в тот момент. Оно адресовано супруге Лотаря, Ирменгарде. Хотя мы не знаем точно, кто его написал, многое указывает на человека по имени Адалард. В предыдущем году он командовал третьим крылом армии Карла Лысого при Фонтенуа, а до этого был сенешалем Людовика Благочестивого, заняв этот пост сразу после первой попытки переворота в 830 году. Следовательно, он вместе с Людовиком Благочестивым (и Лотарем) пытался собрать империю воедино, после того как Пипин I, Матфрид и Гуго чуть было ее не разрушили. Возможно, он был одним из немногих, кто остался с Людовиком Благочестивом на Поле лжи во время второго мятежа 833 года, а может быть, бежал в ночи к Лотарю. А в конце 30-х годов IX века он был связующим звеном между Людовиком Благочестивым и Карлом Лысым, когда Карл утверждался в королевском статусе и пытался умиротворить Аквитанию.

Если письмо действительно написано Адалардом (а это очень вероятно), это означает, что давний противник Лотаря решил обратиться к супруге своего врага. В письме говорится, что это ответ на письмо от императрицы Ирменгарды. Она писала, что до нее дошли слухи, что гражданская война – вина Адаларда, что это он посеял семена раздора между братьями-королями. И это явно работа демонов. Придуманный Эйнхардом в начале 830-х годов демон Вигго все еще тревожил умы. Но Адалард заявил, что это клевета. Единственными демонами были люди, которые оклеветали его перед императрицей. И он может это доказать: демоны хотят войны, а он, Адалард, хотел только мира.

Адалард напоминал Ирменгарде о том, как часто он защищал Лотаря перед Людовиком Благочестивым, хотя это дорого ему стоило. Более того, он был тем, кто склонял Карла Лысого к согласию со старшим братом. Адалард писал, что любит Лотаря, но не предаст Карла, потому что, если бы он это сделал «просто ради мимолетных материальных благ, то никогда не мог бы быть принятым ни им [Лотарем], ни иным достойным человеком»[107]. Другими словами, Адалард (с некоторой усталостью) понимал, что оба Каролинга пытались использовать тактику, которая уже провалилась, но продолжали ожидать иных результатов. И конфликт сохранится, пока они будут слушать «детские советы». Адалард едко и саркастично констатировал, что если Карл и Лотарь не прислушаются к нему, то мир наступит благодаря «отважным чужеземным советчикам – я имею в виду врагов, которые окружают нас со всех сторон».

В средневековой Европе письма никогда не были приватными. Они представляли собой публичные высказывания, которые следовало распространять и читать вслух. Таким образом, письмо Адаларда написано не только в свою защиту. Он призывал партию Лотаря склонить своего повелителя к миру. Адалард напоминал о своем авторитете (ведь он был советником отца враждующих братьев), взывал к узам, некогда тесно связывавшим аристократию империи (но теперь те же люди внезапно оказались на разных сторонах). Мы снова видим, насколько тесно взаимосвязаны все участники событий. Очень многие из них на протяжении десятилетий хорошо знали друг друга в Ахене – до самого начала войны летом 840 года. И эти узы до сих пор связывали их. Еще важнее то, что война взимала со всех высокую плату.

Адалард, как и его читатели, понимал, сколько обид и претензий возникло с 830-х годов, и как обиды эти перешли в настоящее и стали причиной продолжения гражданской войны между сыновьями Людовика Благочестивого. Вокруг себя он видел алчных циников (настоящих демонов), которые стравливали противоборствующие армии, чтобы набить свои животы и карманы. И люди эти не могли или не хотели понять, что истинная угроза для франков – викинги и саксонцы, опустошающие имперские земли. Адалард, как и его читатели, испытывал усталость и подавленность. Он молил не допустить второго Фонтенуа.

Мы не знаем, как было воспринято это письмо, но, судя по событиям, братья могли прислушаться к эпистоле Адаларда. Когда настала зима 842 года, братья отправили 120 дворян (под бдительным присмотром небольших армий) на консультации, а сами удалились в свои королевства. Все устали воевать и с надеждой ждали весны. Может быть, собрание дворян выработает рабочий план. Может быть, конец близок. Лотарь терпеливо ждал. Людовик продолжал бороться со стеллингами. А у Карла были свои планы: он собирался жениться.

К сожалению, мы мало знаем о Дуоде, и приходится полагаться на биографические детали из ее собственных сочинений. Скорее всего, она происходила из влиятельной, хотя и небогатой семьи, проживавшей восточнее Рейна, имела некую родственную связь с императрицей Юдифью и, возможно, находилась на ее службе. Эту версию подтверждает ее германское имя (есть другие формы произношения – Тота или Дода), а также ее рассказ о браке с Бернаром Септиманским в Ахене в 824 году (и у нас есть все основания ей верить). Этот брак имел долговременные последствия, не менее реальные и болезненные, чем последствия браков королей и императоров. Свадьба в Ахене была огромной честью для супругов. Прежде чем в 830 году стать кошмаром для всех, Бернар Септиманский был крестником и кузеном Людовика Благочестивого. Если Дуода была приближена к Юдифи, то свадьба в Ахене легко объяснима.

В начале 830-х годов Бернар постепенно вышел из фавора и начал интриговать, пытаясь захватить власть при дворе и в королевстве. Землями же его управляла Дуода, и Бернар целиком ей доверял – довольно характерная ситуация для знатных франкских семей.

В мае или июне 840 года Бернар вернулся к Дуоде, а уезжая, забрал с собой старшего сына. Вильгельм быстро взрослел. Его пятнадцатилетие давало Бернару очередную возможность для интриг. Он мог использовать сына в качестве разменной монеты, чтобы вернуть благосклонность Карла Лысого (что он и сделал после Фонтенуа). То же самое повторилось вскоре после рождения второго сына в 841 году. Епископ Элефант Узский (да-да, это его реальное имя, и да, оно означает «Слон») забрал ребенка у матери и передал в полное распоряжение отца. Дуода пишет, что произошло это еще до крещения и имянаречения. Это тоже был «практичный» шаг. Поскольку после Фонтенуа Вильгельм отправился к Карлу Лысому в качестве гаранта вассальной верности своего отца, Бернару нужен был другой сын. Если с Вильгельмом что-то случится, наследник будет в безопасности. Дуода была безутешна.

В последней главе нашей книги мы расскажем о Дуоде, потому что нельзя ограничиваться только королями и армиями. Войны затрагивали весь народ, а не только непосредственных участников. Гражданское население всегда страдает. Когда Лотарь во время второго мятежа 834 года разграбил Шалон-сюр-Сон, сотни людей были убиты. Десятки поселений подверглись нападениям во время военных кампаний лета 841 года, хотя письменные источники об этом умалчивают. Чаще всего мы находим лишь горькие намеки на насилие: в небольшом городке Антрен-сюр-Ноэн на дне колодца ученые обнаружили 20–30 тел мужчин, женщин и детей, совсем маленьких, трех-четырех лет[112].

Углеродный анализ останков – неточный метод, но, судя по полученным данным, кости относятся к IX–X веку. Городок этот находился на старой римской дороге, ведущей в Оксер. Двигаясь по ней на север, попадаешь прямо в Фонтенуа – до места знаменитой битвы всего четырнадцать миль. Эти несчастные, которые жили и любили более тысячи лет назад, бесспорно, оказались жертвами резни, но не были ли они убиты в ходе яростного преследования поверженного врага? Мы не можем знать точно, но вполне возможно. Лотарь бежал на север, но Пипин II, двигаясь на юг в Аквитанию, вполне мог проходить через Антрен-сюр-Ноэн.

Причина, по которой эти страшные, хотя и крайне спекулятивные, свидетельства важны для нас, в том, что они напоминают: войны разрушают семьи. Иногда ужасным и демонстративным образом – как случилось в Антрен-сюр-Ноэн. Но то же относится и к банальному, повседневному насилию «рутинной» жизни во время войны. Представьте себе состояние матери, которая не знает, жив ли ребенок, которого у нее забрали. В этот критический момент (хотя нам-то уже известно, что война близилась к концу) все участники испытывали страшную боль.

У Дуоды забрали обоих сыновей. Она боялась за них. В ноябре 841 года, когда она узнала о сражении при Фонтенуа и о судьбе Вильгельма, ставшего заложником при дворе Карла Лысого, Дуода взялась за перо. Она адресовала письмо старшему сыну, но часто просила передать «скудную мудрость» младшему брату, который «был мал и даже не принял благодати крещения, когда Бернар, мой повелитель и ваш отец, повелел доставить малыша ему»[113]. Это объясняет обстоятельства написания, но в то же время дает нам представление о том, что письмо Дуоды Вильгельму не является письмом в современном смысле слова.

Средневековые придворные зачастую отправляли запечатанные документы, но могли передавать и устные сообщения, которые дополняли или поясняли написанное. В данном случае документ предназначался не только сыну, но и обществу, как письмо Адаларда императрице Ирменгарде. Письмо Дуоды адресовано сыну, но и автор, и получатель отлично понимали, что оно будет распространяться при дворе. Дуода несколько раз упоминает об этом на страницах письма. Она знала, что Вильгельм стал заложником при дворе Карла Лысого. Она знала историю отношений между этим королем – всеми воюющими королями – и своей семьей. Такое положение было очень опасно для нее, ее сына и всей семьи. Дуода писала, чтобы обезопасить сына, обучить его правилам придворной жизни, продолжить моральные и политические наставления, начатые еще во время жизни в Узе.

В целом «Наставительная книга» – это сложный труд тонкого поучения и еще более тонких намеков. Послание Дуоды можно рассматривать как произведение светского каролингского жанра «княжеских зерцал». Эти франкские тексты писались по образцу посланий ветхозаветных пророков царям Израиля. В таких «зерцалах» давались советы, как правильно жить в благородном обществе. Издавна интеллектуалы из императорских дворцовых школ писали наставления для светской знати. Некоторые адресовались непосредственно королям. Один из таких текстов был вручен Людовику Благочестивому накануне наследования престола, другой – Пипину I Аквитанскому в 841 году (в нем короля осуждали за мятеж 830 года). Во всех случаях тексты опирались на более ранние наставления – часто на уставы монашеской жизни. И всегда основное внимание уделялось нравственному воспитанию и отправлению правосудия. Книга Дуоды не исключение.

Как и другие подобные тексты, книга Дуоды полна стихов, цитат из Библии и комментариев, практических советов и моральных наставлений. Она была знакома с основами каролингской учености и свободно (и умело) цитировала знаменитые труды раннехристианских мыслителей (Августина Гиппонского, папы Григория Великого) и современных авторов, трудившихся в придворных школах Карла Великого и Людовика Благочестивого.

Но письмо Дуоды, конечно же, отличалось от всего написанного ранее – ведь его писала мирянка. Четкие, последовательные цитаты, которые она использует, важны не только для анализа ее аргументов. Они помогают нам понять, что женщины были активно включены в ту самую литературную и интеллектуальную культуру, которая пронизывала франкский мир. Прежде всего, Дуода хотела научить Вильгельма преданности и верности. На первый взгляд, это может показаться странным, учитывая лавирование ее собственного мужа в течение всей жизни. Но Дуода вовсе не рекомендует слепо верить вышестоящим. Среди тех, кому дворянин был обязан хранить верность, существовала строгая иерархия. Кроме того, если Вильгельм столкнется с тираном, он может нарушить клятву.

Мы можем и должны видеть в тексте Дуоды комментарий к недавней истории франков и должны понимать, что каждый, кто стал бы читать эти страницы, воспринимал бы их точно так же[114]. Много внимания она уделяет достойным и благочестивым отношениям между отцом и сыном – и эти страницы являлись откровенными упреками в адрес Лотаря и Людовика Немецкого. Говоря о дворянах и священнослужителях, Дуода называет их виновниками раздоров в империи, дурными образцами для подражания и плохими советчиками. Эббон, Матфрид, Гуго и им подобные еще были живы в памяти.

А память хранит не только уроки прошлого, но и надежду на будущее. В конце письма Дуода погружается в размышления. Она пишет: «От безмерной сладости любви к тебе [Вильгельму] и желания увидеть твою красоту забываю себя». Но Дуода страдает и просит сына помолиться о ее душе, ибо она больна и хочет обрести спасение. И это заставляет ее задуматься о прошлом, когда она перенесла немало «…опасностей от единоплеменников…, опасностей от лжебратиев». Библейские цитаты она выбрала из Второго послания Коринфянам 11:26, где апостол Павел рассказывает, что его чуть не убили за проповедование Евангелия – его избивали, побивали камнями, он терпел кораблекрушение. Дуода и ее семья страдали так же. Она использует латинские слова «бегство» и «освобождение», чтобы намекнуть на побеги из тюрьмы и отчаянные попытки спастись. Это не преувеличение – по крайней мере, не значительное преувеличение, потому что она сама и ее семья годами жили в зоне военных действий. Лотарь мстил Бернару – и, следовательно, семье Дуоды. Он убил или ослепил его двоюродных братьев и родного брата, схватил сестру Бернара, Гербергу, запечатал ее в бочку и утопил в реке. Примирение кажется потенциально близким, но боль от случившегося с ее семьей пронизывает все письмо к Вильгельму. Мы ощущаем эту боль даже сегодня, спустя много веков. Дуода видит, как дворяне и священнослужители губят королевство, как сыновья Людовика Благочестивого забыли об общем благе, поддавшись соблазну алчности, и ей кажется, что слова демона Вигго снова сбываются. Сильные, пишет она, «злоупотребляют высоким положением, кое они получили, чтобы справедливо править своими подданными, и предаются гордыне и тщеславию; ненависть и злобу направляют они не только против тех, кто далеко, но и против своих соседей и тех, с кем они в союзе; друг более не верит другу, брат ненавидит брата, а отец не испытывает любви к сыну».

Как и Эйнхард, Дуода не собиралась мириться с бедами своей эпохи. Ее советы сыну – лекарство от болезней, выявленных Эйнхардом десять лет назад. Мир погряз в бесчестии и предательстве, и мать объясняет сыну, как справиться с этими напастями, как восстановить нравственность общества и принести франкам мир: почитай Бога; почитай отца своего; почитай своего короля; давай добрые советы; молись за умерших; проявляй милосердие.

Наш рассказ по вполне понятным причинам вращается вокруг сыновей Карла Великого и Людовика Благочестивого, их ближайших родственников и супруг. Но гражданская война затрагивает не только королей. Как раз наоборот. Во время гражданской войны рушатся жизни бесчисленного множества людей. Множество людей погибает, и еще больше тех, кто оплакивает погибших. У нас нет писем, которые рядовые солдаты писали своим близким. Мы не знаем, какие истории рассказывали в военных лагерях, тавернах или на похоронах. Крестьяне наверняка жаловались, что поля их полны солдат, а не зерна, что они и их дети голодают, потому что всю еду отбирают марширующие армии, не оставляя ничего беднякам. Но если у нас нет источников о простых людях, у нас есть хотя бы письмо Дуоды – ее отчаянная попытка защитить своих сыновей в обстановке вечного насилия, развязанного знатью и королями.

Дуода завершила свой труд в феврале 843 года. В конце она просила Вильгельма сохранить это письмо и поминать ее в своих молитвах. Последние слова ее письма – Consummatum est – «Совершилось», последние слова Иисуса перед смертью на кресте. Помни свою мать; она сделала все, что могла.

По-видимому, Вильгельм получил наставление матери в начале лета 843 года. Он хранил его при себе, когда в июле сопровождал Карла на северо-восток, к небольшому городку Верден. Узнав новости, они отклонились от южного маршрута. Совет из 120 франкских дворян, отобранных из свит трех братьев, завершил анализ ресурсов империи. Братьям, как это было условлено в прошлом году, надлежит встретиться, оценить проделанную работу, определить границы своих королевств и, в идеале, прекратить гражданскую войну.

В то время Верден не играл особой роли. Здесь был епископ, но он не обладал значительной светской властью за пределами региона. Однако город располагался прямо по центру между воюющими сыновьями Людовика Благочестивого и мог принять не только трех королей, но и дворян, которые наблюдали за описанием и делением империи, а также тех, кто захотел бы присутствовать, их приближенных, свиту и всех слуг. Кроме того, всех лошадей, которые могли пастись на пышных полях, окружавших Верден. На подготовку было достаточно времени, но подобная встреча требовала логистики, не менее сложной, чем сбор большой армии. Словом, народу в Вердене собралось, мягко говоря, немало.

Мы не знаем в точности, что надеялся получить от этого собрания каждый из сыновей Людовика Благочестивого. Но совершенно ясно, что никто не хотел воевать. Напыщенная гордыня королей уже не могла сдерживать центробежные силы в империи. Вернее было бы сказать, что разные регионы империи франков в конце концов скинули путы единства, связавшие их при Карле Великом и Людовике Благочестивом. Возможно, они надеялись, что это положит конец вражде, которая разделила франков и привела к гибели тысяч лучших сынов нового богоизбранного народа. Но все хорошо помнили прошлое десятилетие и особенно последние его годы. Никто никому более не доверял, и долгосрочное решение хрупкой судьбы франков казалось проблематичным. Все надеялись хотя бы на передышку, на несколько лет перемирия, чтобы зализать раны и справиться с животрепещущими внутренними и внешними угрозами на своих территориях.

В августе 843 года документ был составлен. По нашему мнению. Мы можем только предполагать, потому что, хотя столь высокоразвитая цивилизация должна была оставить массу документов, в том числе подписанный договор или приложение к нему, где конкретно указывались бы отходящие королям территории, до наших дней они не сохранились. Должно было существовать описание империи, составленное теми, кто с октября по июль путешествовал по различным территориям. На основании этого описания и решалось, кто что получит. Но и этого документа у нас нет. Нам достались лишь описания раздела, составленные теми, кто мог видеть оригиналы или каким-то образом ознакомиться с их содержанием. Каким бы ни был окончательный документ, он должен был быть четким. Мы знаем, что впоследствии никто не оспаривал установленных границ, хотя многие правители и демагоги последующих десятилетий и веков пытались использовать раздел империи на независимые (по крайней мере, квазинезависимые) королевства в личных интересах.

Каждый из братьев имел королевство, которое все присутствовавшие признавали за ним: Лотарь – Италию, Людовик – Баварию, Карл – Аквитанию. (Обратите внимание: все присутствовавшие. Пипин II не присутствовал – и не получил ничего.) Ранее никто этого не оспаривал. Таким образом, в Вердене, когда речь шла о территориях, решался вопрос богатой Центральной Франции. Людовик Немецкий расширил свои притязания на берега Рейна и даже на западный берег – контроль над Майнцем, Вормсом и Шпейером. Он наконец победил в споре, который когда-то вел с отцом, из-за которого они полностью разругались и в 838 году оказались на грани войны. Реки всегда остаются реками. Города на берегах рек всегда приносят доход. Города на берегах рек всегда облегчают переправу. Карл же закрепил за собой весь бассейн Сены, столь же экономически и культурно важный регион каролингского мира, а также укрепил свое влияние на территории вплоть до Барселоны и на всю Септиманию. Бернар и его сын-заложник Вильгельм явно были довольны.

Лотарь получил весь центр.

Но лучше сосредоточиться на том, что Лотарь потерял, а потерял он много. Он более не мог претендовать на власть над братьями, а его центральное королевство просуществовало недолго. Но в тот момент этого никто не мог предвидеть. Грядущий коллапс так называемой Лотарингии не был неизбежен, и у Лотарингии была собственная история, такая же сложная и непредсказуемая, как и все, о чем мы рассказывали[115]. Важно было другое: цель соглашения заключалась не в том, чтобы создать для Лотаря нечто неприемлемое. У него оставались значительные ресурсы, верная ему знать, вся Италия и две столицы империи, Ахен и Рим. Все было не так плохо.

Таким образом, реальный передел, произошедший в Вердене, не заключался в разделе империи на Францию, Германию и нечто странное в центре, потому что произошло совсем не это. Произошло реформирование империи, в результате чего у человека, носящего императорский титул, исчезла даже теоретическая возможность контроля над разными королевствами. В 817 году Лотарю была обещана полная власть над империей франков. Повторно это произошло в 839–840 годах. Теперь же все было кончено. Непоследовательность отца, решившего перетряхнуть свой двор после фиаско в Барселоне в 827–828 годах, а затем его гнев на мятежи начала 830-х годов уже пошатнули эти надежды. Фонтенуа их окончательно разрушило. Карл Великий и Людовик Благочестивый создали новые королевства и вручили их своим сыновьям, но королевства эти оставались частью империи, были некими политическими субъединицами под рукой императора франков. Они оставались землями империи. После Вердена видимость имперского единства – видимость, полезная для поддержания веры франков в свою богоизбранность и империю как воплощение этого статуса, – могла поддерживаться только как стремление. Лотарь оставался императором, но Карл и Людовик были суверенами собственных королевств и более не склонялись перед старшим братом.

Проблема возникших королевств заключалась не в их обособленности, но в теснейшей взаимосвязанности[116]. Знать и крупные институты Церкви все еще сохраняли власть и семейные связи за пределами границ, что неизбежно привело бы к грязным интригам и даже военным конфликтам. Почти наверняка никто не воспринимал ситуацию как нечто постоянное. Сколько раз империю кромсали при Людовике Благочестивом? Обещания, данные Бернару Итальянскому в 814 году, Людовику Немецкому в 838 году и многим другим, с легкостью нарушались. В Вердене многие подозревали, что и дальше все будет точно так же. Границы были гибкими и перемещались по мере эффективности власти правителя. Они передвигались туда и сюда в зависимости от обстоятельств. Никто из дворян и не думал перебираться из одного королевства, чтобы целиком и полностью оказаться в другом.

Но никто не видел пути назад, к более монолитной империи. У Лотаря и Людовика были взрослые дети, которые жаждали личной власти и создания собственных независимых династий. Карл уже был женат, и все ожидали, что вскоре у него появятся наследники. Его супруга, Ирментруда, в августе 843 года в Вердене уже была беременна и вскоре родила первого ребенка. Дочь получила имя Юдифь, в честь бабушки. И, конечно же, оставался Пипин II, племянник, отстраненный от дележа империи точно так же, как в 817 году Бернар Итальянский. Пипину, как и Бернару, император кое-что обещал. Верденские события сулили очень многое, поскольку империя принимала новую форму. Но к 843 году в мире оказалось слишком много законных потомков Карла Великого. А в мире жили не только Каролинги. Викинги, пираты, потенциальные завоеватели, политические соперники и враждебно настроенные покоренные народы на окраинах империи – все это порождало новые проблемы.

Верден примирил братьев, но регионы империи, которыми они правили, постоянно воевали.

После Вердена легко было сосредоточиться на прямых угрозах, которые представляли для франков внешние враги, часто нехристиане. И эти угрозы действительно были серьезными. Мусульмане, захватывавшие Средиземноморье с базы на Сицилии, в 846 году напали на Рим. Огромная армия почти перебила гарнизон в Остии и двинулась дальше, обратив в паническое бегство посланные ей навстречу незначительные силы франков. Римляне укрылись за стеной Аврелиана, но базилика Святого Петра и базилика Святого Павла за стенами, которые оказались снаружи, были полностью разграблены. Исламская армия предпочла не штурмовать город и двинулась на юг. Напуганный Лотарь собрал армию и поставил во главе ее старшего сына, но ко времени ее прибытия захватчики давно ушли.

На другом конце Европы Карл Лысый разбирался с викингами. В 845 году викинги поднялись по Сене, встречая лишь слабое локальное сопротивление (скорее всего, они убили Нитхарда, защищавшего свои земли близ Сен-Кантена), и неожиданно появились у стен Парижа. В анналах монастыря Ксантен говорится, что Карл не пытался их изгнать. Короля обвиняли в «ленивости» (desidia) и намекали, что он подкупил захватчиков, чтобы те ушли. На какое-то время это сработало. Вождь викингов Рагнар Лодброк решил (почти так же, как впоследствии в Риме), что стоит взять деньги и оставить Париж в покое. Но все, что находилось вне городских стен, было справедливой добычей. Прежде чем вернуться к морю, викинги разграбили монастырь Сен-Жермен-де-Пре.

Это были не единственные угрозы франкским границам. Карл Великий расширял империю путем ассимиляции. Некоторые покоренные этносы, например ломбардцы (лангобарды) в Северной Италии и саксы в Северо-Восточной Германии, стали частью империи – их народы были насильно обращены в христианство, местные обычаи в большей или меньшей степени истреблены, а их знать влилась в имперскую элиту. Другим группам, проживавшим на дальних окраинах, было позволено сохранить номинальную независимость, но от них требовалось выплачивать дань и оставаться союзниками империи. Людовик Благочестивый продолжил эту политику, но несколько групп воспользовались хаосом гражданской войны, чтобы разрушить эти узы и заявить о своей независимости. В 843–846 годах Людовик Немецкий столкнулся с мятежом славянских народов, а Карла Лысого в 840-е годы постоянно беспокоили бретонцы.

Помимо решения проблем на периферии, братьям нужно было управлять собственными королевствами и умиротворять неугомонную знать, которая с легкостью перемещалась по Европе, опираясь на семейные связи, распространявшиеся за пределы новых границ королевств. В 845 году Лотарь столкнулся с кратким, но довольно серьезным бунтом в Провансе, затеянным недовольным графом, решившим создать собственное королевство. В 846 году чуть не разразилась вторая гражданская война, когда граф Карла Лысого похитил одну из дочерей Лотаря и бежал к Пипину II Аквитанскому. Это было чистой воды вымогательство. Граф поставил не на ту лошадь: в 841 году после Фонтенуа он перебежал от Лотаря к Карлу, но в 843 году по Верденскому договору его земли оказались в срединном королевстве Лотаря. Лотарь предательства не забыл и отдал земли кому-то другому. Граф разозлился и пошел на похищение. Отчаянная авантюра принесла свои плоды, и в 848 году они с Лотарем примирились.

В 846–847 годах Карл Лысый и Людовик Немецкий отчаянно пытались убедить Лотаря, что не имели отношения к похищению. В «Фульдских анналах» записано, что 847 год был «годом, свободным от войн», но это, вероятно, означает, что никаких значительных внешних походов не совершалось: братья боялись, что им вновь придется воевать друг с другом[117]. Ситуация, наконец, разрешилась на встрече в том же году, когда топор войны был закопан, а Лотарь убедился, что Карл не принимал участия в похищении. Лотарь, Людовик Немецкий и Карл Лысый решили не позволять своим дворянам сеять раздоры (учитывая повод для встречи, особо было оговорено наказание за похищение женщин). Лотарь также согласился прекратить интриги с целью ослабления власти Карла в Аквитании, а это показывает, что интриги и заговоры продолжались. Но самым главным результатом встречи было согласие трех правителей на сохранение верденских договоренностей: их сыновья будут наследовать королевства своих отцов «в соответствии с четко определенным разделом, существующим на этот момент»[118].

Через шесть лет после битвы при Фонтенуа и четыре года после Верденского договора изменилось все – и ничего. Новый порядок наследования вскрыл не только согласие, но и напряженность. Он не решил проблему, а проигнорировал ее. Из обсуждений был исключен еще один Каролинг: Пипин II Аквитанский. Он попросту отсутствовал.

Карл Лысый и Пипин II продолжали воевать. В 844 году Пипин взял важный город Тулузу, а Карл отправился туда с небольшим отрядом, чтобы выкурить врага из города. Своим дворянам он поручил собрать значительные силы и позже встретиться с ним. В лагерь Карла прибыл Бернар Септиманский, хотя непонятно, был ли он захвачен или прибыл добровольно (возможно, с очередным предложением «помощи»). Тем не менее, как пишут в «Бертинских анналах», он был подвергнут суду, обвинен в измене «по решению франков» и казнен. Так неожиданно оборвалась судьба Бернара Септиманского, за которой мы начали следить с боев за Барселону во время правления Людовика Благочестивого. Конечно, это было плохой новостью для его сына-заложника Вильгельма. Узнав, что отец его схвачен, он бежал, не дожидаясь казни. В окрестностях Барселоны он сумел добраться до Пипина II, собрал армию и поднял мятеж.

Отряд Карла Лысого расположился в монастыре близ городских стен Тулузы и стал ожидать подкреплений. Пипин II и Вильгельм обошли отряд Карла и двинулись на север. Они надеялись перехватить большую армию короля до ее прибытия и тем самым прорвать осаду Тулузы. Как мы уже видели при Фонтенуа, небольшие отряды часто сопровождали своих королей, но армии крупные были слишком сложны в управлении. Им требовалось время и тщательная логистика. Пипин и Вильгельм выслали разведчиков и узнали, что дворяне Карла намеревались собрать большую армию в крепости Пуатье. Они подготовили засаду. Когда в июне 844 года армия Карла двинется из Пуатье на юг, к Тулузе, близ Ангулема (если армия, как это было вполне ожидаемо, двинется по старой римской дороге) ее будут поджидать Пипин II и Вильгельм. Местность эта была довольно плоской, но лесистой, и в какой-то момент армии, двигавшейся на юг или юго-запад, нужно было преодолеть реку Шаранту. И здесь, как уже не раз, произошла катастрофа. Автор «Бертинских анналов», не стесняясь в выражениях, записал, что Пипин и Вильгельм «в короткое время и без потерь среди собственных людей рассеяли [армию Карла] настолько, что один из командующих был убит, а остальные, которые бежали еще до начала битвы, за исключением очень немногих, кому удалось скрыться, либо были пленены, либо им было позволено вернуться домой, только когда их лишили всего, что они имели, и связали торжественными клятвами»[119]. Среди погибших было несколько видных графов и священнослужителей, в том числе сын Карла Великого и сводный брат Людовика Благочестивого, аббат Сен-Кантена Гуго.

И тут снова вспоминаются стенания Ангельберта о том, как «братья братьям смерть готовят, а дядья племянникам». В поэме неизвестного поэта того времени описывается смерть аббата Гуго. В ней говорится, что он был пронзен копьем. Пипин II, объезжая поле боя после победы, обнаружил своего родича обнаженным – труп ограбили солдаты – и плакал над ним.

Но победа Пипина и Вильгельма оказалась недолговечной. Карл жаждал мести. Он захватил Тулузу и погнал своих врагов на юг, за Пиренеи. В арабских источниках того времени упоминается «Вильгельм, сын Бернара», который прибыл послом «в Кордову ко двору Абд аль-Рахмана, чтобы заручиться поддержкой в войне против франков и мусульман, противящихся власти эмира». С исламской помощью Вильгельм в 848 году захватил Барселону. Когда-то этот город привел его отца к величию, но стал могилой для сына. В 850 году Вильгельм хитростью пленил верных Карлу графов, но «сам был пленен еще более хитроумной уловкой и убит». Скорее всего, его, как и отца, казнили в Барселоне по приказу Карла за клятвопреступление и измену. Верден подарил надежду, что братоубийства прекратятся. Но в лесах к югу от Пуатье и в городе к югу от Пиренеев эта надежда умерла вместе с павшими потомками Карла Великого. Сбылись худшие опасения Дуоды.

Лотарь умер в 855 году в монастыре Прюм. Вскоре после этого Людовик Немецкий и Карл Лысый начали борьбу против его сыновей и к 870 году поделили между собой почти все земли Лотаря к северу от Альп. Последний сын Лотаря умер в 875 году, и Карл Лысый захватил Италию, а в следующем году, после смерти Людовика Немецкого, вторгся в Восточную Францию. В том же году он присвоил себе титул императора и по иронии судьбы закончил объединение империи под рукой одного человека, начатое Лотарем. Но и его постигла неудача. В 876 году в битве при Андернахе Карл оказался не на той стороне речного сражения – его армия потерпела сокрушительное поражение, а ему самому с огромным трудом удалось бежать. Империи франков не суждено было возродиться, хотя она оставалась ностальгической мечтой. На территории, где спустя несколько сотен лет появятся Франция и Германия, возникли отдельные королевства-преемники[120].

Для тех, кто застал крах детища Карла Великого, битва при Фонтенуа была поворотным моментом, когда все изменилось, и империя пошатнулась. Масштабы насилия поразили всех, «власть франков настолько уменьшилась, а их знаменитое мужество настолько ослабело, что после они стали неспособны не только расширить королевство, но также и защитить его границы»[121]. Наша история о гражданской войне начала IX века подходит к концу. И оказывается, что главным монстром был не политический гибрид, созданный при помощи чернил и клятв сыновьями Людовика Благочестивого в Вердене. Чудовищем Франкенштейна оказались сами франки, которые продолжали интриговать и убивать друг друга, словно ничего не изменилось. Силы, построившие средневековую Европу, прочертившие политические границы на земле, создавшие эпические тексты, удобрившие землю кровью, – все они, в той или иной степени, были порождением этой гражданской войны. Они появились под топот копыт при Фонтенуа.