Итак, они пришли. Те, о ком так долго говорили, те, чьего появления так ждали. Соровские нового поколения. Улучшенные, прокачанные, модифицированные. Они в совершенстве знают латынь и древнегреческий, прекрасные спортсмены, сведущи в танцах, музыке и литературе, в них дремлет, дожидаясь своего часа, дар Ананке. Они уже почти во всём превзошли своих родителей... Есть только одна проблема: им по пять лет, и они всего лишь дети. А значит, во что бы они ни вляпались, разгребать будут взрослые. То есть, я. Да. Опять. А тут ещё этот метеорит...
— Тётя Дарина нас убьёт!
— Ничего не убьёт, мама защитит!
— Мама нас даже ещё сильнее убьёт, чем тётя Дарина…
— Ну, тогда папа заступится. Папа добрый.
— Это да!
Ободрённые мыслями о добром папе, двое детей зашагали быстрее. Они выглядели почти одинаково, издалека и в темноте их можно было перепутать, если бы не причудливые радужки глаз девочки — они были красными и слегка светились. Мама говорила, что с годами свечение станет слабее, а потом и вовсе сойдёт на нет, но девочка не верила. Ведь у мамы глаза по-прежнему полыхали, будто угли в камине, когда она радовалась или злилась.
Ещё дети отличались длиной волос. У девочки они спускались ниже плеч, а мальчик носил короткую стрижку.
Ну и одежда, само собой, была совершенно разная: платье у девочки и костюм, состоящий из брюк, сорочки и застёгнутого жилета у мальчика. Отличались и фасоны шляп.
Дети шагали по тротуару, игнорируя проезжающие мимо экипажи. Они уже усвоили, что извозчики не очень любят сажать к себе детей без сопровождения взрослых.
— Слушай, по-моему, мы идём уже дольше десяти минут, — вновь начал беспокоиться мальчик.
— Валера, какой ты зануда! Какая разница — десять минут, двадцать минут…
— А долго ещё? Са-а-ашка! Долго?
Александра молчала, плотно сжав губы и упрямо глядя вперёд. На извозчике до места назначения действительно было минут десять, ну, может, двадцать. В голову девочке закрадывалась неприятная мысль, что люди пользуются услугами извозчиков не только потому, что это удобно. Наверное, есть какая-то трудноуловимая связь между способом передвижения и скоростью перемещения… Очередной экипаж, легко обогнавший детей, укрепил Сашу в этом подозрении, и она порадовалась, что стала гораздо умнее сегодня. В отличие от Валеры, который только хнычет и совершенно никаких уроков из жизни не извлекает.
Тут Александра увидела знакомый магазин и уверенно сказала:
— Почти пришли.
После большого продуктового магазина под названием «Оазис для вас» нужно было повернуть и пройти буквально три-четыре дома. Минут пять-десять… Тут Александра и сама немного занервничала. По ощущениям, вышли они уже чуть ли не час назад, а ещё добираться обратно. Хотелось пить — день выдался жаркий. Ещё и Валера нисколько не помогал сохранить бодрость духа. Шёл и бубнил себе под нос, что не очень-то ему и хотелось смотреть на призраков, что всё равно призраков не существует, а если существуют, то нестрашные, а даже если страшные, то он, Валера, ни за что их бояться не будет, а значит, и смысла нет идти.
Дома здесь были гораздо больше и красивее, чем их дом, почему, собственно, Александре и нравилось проезжать мимо. Она обычно прилипала к окну экипажа и старательно запоминала детали. Гладко постриженные лужайки, фонтаны со скульптурными группами, изображающими зверей или людей, флагшток с развевающимся флагом Российской Империи. Сами дома напоминали сказочные дворцы, и девочке представлялось, что там живут прекрасные принцы и принцессы в ожидании любви, которой нет и быть не может в этом мире, которая если и придёт, то обязательно из другого мира, странного и непонятного… В общем, как в маминых любимых книгах, которые мама строго-настрого запрещает читать, а папа тайком выносит из библиотеки и кладёт Саше под подушку.
Лишь один дом отличался от остальных. Его почти не было видно с дороги. Высокая каменная ограда, просветы в которой затянул плющ, сразу отталкивала, будто ушат холодной воды. Участок зарос кустами и высокой травой, о которых никто не заботился. Деревья тоже казались какими-то дикими и недружелюбными.
Александра однажды спросила у папы, что это за дом. Папа долго молчал, о чём-то думая, потом вздохнул и сказал: «Там живёт один человек, который ни с кем не хочет встречаться».
«Он, наверное, очень одинокий!» — всполошилась Александра.
«Нет. Поверь мне, он не одинокий», — как-то странно усмехнулся отец.
Может быть, Александра так бы всё это и оставила, если бы не Игорь. Игорь Серебряков был младше её на год, однако Александра рядом с ним почему-то чувствовала наоборот. Будучи на полголовы ниже, Игорь отличался крепким сложением и постоянно серьёзным выражением лица. Говорил мало, но если уж раскрывал рот — то исключительно ради важных вещей.
«Там живёт призрак, — сказал он безапелляционным тоном, когда Александра ему рассказала о странном доме. — Я видел».
Разговор происходил неделю назад в гостиной дома Соровских. Именинники, разделавшись с тортом, поспешили убежать из-за стола, оставив взрослых пить скучные напитки и вести скучные разговоры. Всё равно эти взрослые больше ничего не умеют, пусть уж развлекаются как могут, пока тут, в гостиной, бурлит настоящая жизнь, и могучие интеллекты ищут решения вопиющих и животрепещущих мировых проблем.
«Призрак? — навострила ушки Александра. — Какой призрак?»
«Призраков не бывает», — буркнул Валера, пытаясь притвориться, будто ему не страшно.
«Ещё как бывают! Ты глупый, что ли? Папа одного такого победил и спас игоревого отца!»
«Это был полтергуйст, а не призрак».
«Не полтергуйст, а полтергейст!»
«А не призрак».
«Ой, фр на тебя, Валера!»
«Сама фр. Полтергуйст нельзя увидеть. Он невидимый».
Игорь молча ждал, пока близнецы закончат переругиваться. Александра знала, что ещё минута — и он просто молча уйдёт. На задний двор, например, или вернётся в столовую. Вечно ведёт себя так, будто ему интереснее со взрослыми или одному.
Александра уставилась на Игоря сияющими, в буквальном смысле, глазами.
«Расскажи про призрака!»
«Это красивая молодая дама. Она по ночам ходит по заросшему саду».
«А что ты там ночью делал?» — фыркнул Валера.
Валера почему-то никак не хотел понимать, что Игорь относится к нему как к маленькому, и вёл себя так, будто всё наоборот. Тогда Игорь чаще всего начинал злиться, и… всё менялось. У Александры от этих качелей голова шла кругом.
«Гулял!» — огрызнулся Игорь.
«Кто тебя ночью гулять отпускает?»
«А меня не надо отпускать. Я аристократ! Делаю, что захочу, и сам за себя отвечаю».
«Это потому, что у тебя фамильяра нет. А у нас их целых двое».
«Ну и целуйтесь со своими фамильярами!»
Вот опять, поменялись ролями взрослый и ребёнок. Игорь, осознав это, совсем расстроился и ушёл на задний двор. Близнецы посидели в гостиной, но там не было ничего весёлого, и они присоединились к другу. Тот, к счастью, уже забыл обиду, зато придумал потрясающую игру. Большой камень, невесть зачем тут лежащий, превратился в скалу, на которую необходимо забраться, спасаясь от неумолимо надвигающейся раскалённой лавы.
Однако призрак крепко засел в головах юных Соровских, и на самом деле ведь именно Валера первым заговорил о том, чтобы посмотреть… Отправились днём, здраво рассудив, что среди ночи их не выпустит Диль. Подлые родители выстроили несусветную схему. Чтобы не вынуждать Диль куковать каждую ночь дома, они заставили караулить енота, который, в случае чего, находил Диль, та появлялась и… И заканчивала любое веселье.
Впрочем, грех жаловаться. Неделю назад близнецам даже средь бела дня нельзя было покидать придомовой участок. На день рождения папа сделал такой вот неожиданный и простой подарок: разрешил одним гулять днём.
Александра знала, что они с мамой много про это спорили, и мама была категорически против. Она вообще не понимала, зачем без нужды выходить из дома, в котором такое множество книг. Папа же говорил, что у детей должна быть возможность нормально взрослеть. Ходить по улице, видеть всякие ужасы, понимать их неправильно, взращивать психологические комплексы и в результате этого становиться индивидуальностями. Александра, честно сказать, не всё в папиных словах поняла, однако он в конце концов победил маму, а значит, был, наверное, прав.
Папа почему-то всегда побеждал маму. Может, не сразу, но в конце концов — обязательно. Правда, они не так уж часто спорили.
— Ого, — сказал Валера, временно позабыв о нытье.
— А то! — вздёрнула нос Александра.
Она понимала, как действует вид этого мрачного дома. После солнечных и ухоженных участков — такой мрачный и заросший. Здесь уж точно не живёт принцесса. Скорее злой вампир.
Близнецы прильнули к решётке ворот, раздвинули листья плюща и на несколько минут погрузились в созерцание.
Дом казался заброшенным. Немыслимо, чтобы жильцы допустили такое. Кусты скрывали полностью окна первого этажа. Вездесущий плющ тянул свои щупальца даже ко второму этажу. Он полностью опутал балконную решётку, и это казалось бы красивым, если бы плющ так безобразно не тянулся с самого низа. Балкон чем-то напоминал затонувший корабль, который море не хочет отпускать обратно.
— Там никто не живёт, — шёпотом сказал Валера.
— Почему тогда ты шепчешь?
— А ты?
— Фр!
— И призраков никаких нет.
— Это потому что день.
И тут вдруг с Валерой что-то случилось.
— Давай заберёмся в дом, — предоложил он. — Если призрак есть, он там и днём будет.
— Почему?
— Потому что я так читал в книжке про призраков.
— А я, Валера, пока ты глупостями занимался, повторяла азы логики, которой нас обучает тётя Дарина! Из твоей предпосылки А никак не следует вывод Б.
Валера сделал очень простой вывод:
— Трусиха.
— Я ничего не боюсь!
— Ага, только коленки стучат.
Александра перестала стучать коленками и строго посмотрела на брата. Впрочем, решила не опускаться до оправданий. Валера ведь прекрасно ведь знает, что у неё эта привычка — постукивать коленками — с детства и никакого отношения к страху не имеет. Скорее уж говорит о нетерпении или скуке. Во всяком случае, когда Александра читала учебники, коленки постоянно стукались. Наверное, от нетерпения поскорее выучить всё.
Валера огляделся и, убедившись, что вокруг нет лишних глаз, начал боком протискиваться между прутьями.
— Ты застрянешь.
— Отстань.
Оказавшись обеими ногами по ту сторону, Валера застрял.
— Это всё ты виновата!
— Вылезай!
— Я не могу!
Александра схватила брата за руку и потянула. Дрогнули и громыхнули ворота.
— Да как ты так умудрился⁈
— Ы-ы-ы!
Не желая сдаваться, Александра сначала одной ногой упёрлась в прут слева от Валеры, потом другой — в прут справа. Так, фактически стоя параллельно земле, она потянула изо всех сил.
— Ты мне руку вырвешь!
— Р-р-р! — выдала Александра от напряжения.
И тут послышался чужой голос:
— Вы что делаете?
Александра разжала руки и полетела на тротуар. Зажмурилась в ожидании удара, но удара не последовало. Чьи-то руки её подхватили.
— Ой, — сказала Александра и открыла глаза.
Её держал, как сказочную принцессу, какой-то мужчина. Он бы, наверное, мог показаться красивым, если бы не дурацкая шапка. Такие назывались ушанками, и никто из знакомых аристократов их не носил. Зато каждую зиму такую же надевал доктор. Правда, у него шапка была коричневая, а у этого — ярко-зелёная, совершенно нелепая.
Мужчина, в свою очередь, с большим интересом и даже некоторым страхом вглядывался в глаза девочки. Ужасающая сцена! Как он может себе позволять подобное? Есть же, в конце концов, приличия! Если уж так сложились обстоятельства, что незнакомая дама очутилась у тебя на руках, значит, немедленно поставь её на землю и извинись за неподобающее поведение! А этот так смотрит, как будто бы между ними вот-вот должен случиться поцелуй.
— Оставьте мою сестру! — завопил Валера, биясь между прутьями, как муха, угодившая в паутину. — Я сейчас выберусь и поколочу тебя!
Незнакомец вздрогнул, будто угроза его действительно напугала, и поставил свою хрупкую ношу на ноги.
— Прошу прощения, меня озадачили ваши глаза, — сказал он. — Вы ведь — близнецы Соровские?
— Мы не знакомимся на улице, — сказала Александра.
— Надо полагать, вы пытались забраться на нашу территорию, чтобы познакомиться там? — Губы незнакомца тронула улыбка.
Александра молча потупилась. Она пока ещё не знала, как отвечать, если точно знаешь, что поступил плохо. Тем более, отвечать человеку, которому ты не представлена! Который ведёт себя вызывающим образом, но при этом только что спас тебе жизнь.
— Впрочем, это неважно, — вздохнул незнакомец. — Позвольте, я помогу вам освободиться, молодой человек, а потом буду вам весьма признателен, если вы удалитесь и не будете возвращаться.
Он сделал шаг к воротам и замер. Валера вдруг, пискнув, выскочил из своей ловушки как пробка из бутылки игристого на недавнем дне рождения. Только не наружу, а внутрь.
— Какие симпатичные дети, — промурлыкала невесть откуда появившаяся женщина в белоснежном платье и такой же белоснежной ажурной шляпке, бросающей на её лицо тень. — Кирилл Умоляевич, почему вы ведёте себя столь негостеприимным образом? У нас в кои-то веки визитёры, а вы держите их на пороге.
Дама подошла к воротам. В её руках звякнули ключи. Один вонзился в навесной замок, и вот — створка ворот приоткрылась.
Александра ощутила руку Кирилла Умоляевича у себя на плече. Как будто бы он пытался её оттащить, спрятать за своей спиной.
— Это дети Соровских, — сказал Кирилл Умоляевич.
— Знаю.
— Не надо.
— Если не ошибаюсь, вам был дан строгий наказ никогда мне не перечить. Вы сейчас нарушаете приказ хозяина?
Рука соскользнула с плеча. Когда Александра обернулась, то обнаружила, что Кирилл Умоляевич исчез вовсе.
— Весьма благоразумно с его стороны, — промурлыкала дама и улыбнулась Александре. — Что же вы колеблетесь? Прошу, заходите. Вы, верно, мучительно хотите пить.
Валера облизал губы, стоя за спиной у дамы. И Александра вдруг поняла, что её действительно мучает жажда. И что если она не попьёт воды, то попросту не дойдёт до дома.
Женщина была великолепна. Безо всяких оговорок! Если уж кому и быть прекрасной принцессой из сказки, так точно ей! Ну, и ещё маме, конечно. Однако мама была красивой привычно, а эта дама поражала до глубины души. Как будто не живой человек, а творение скульптора, задавшегося целью создать идеал красоты.
Разве при такой внешности человек может быть злым?
— Мы были бы вам весьма обязаны, — сказала Александра несколько невпопад, но тут же простила себя. Больно уж необычайными казались обстоятельства.
— Заходите! — Ворота раскрылись ещё шире. — Чего же вы ждёте, юная госпожа?
Александра покосилась на брата, но тот смотрел на даму влюблёнными глазами и тоже не выказывал ни малейших опасений. Пришлось покориться обстоятельствам. Юная госпожа вошла на территорию дома с призраками. Ворота за нею закрылись.
— Давайте знакомиться. Раз уж обстоятельства сложились так, что нас некому представить, полагаю, могу взять на себя этот труд. Меня зовут Сфера Семёновна Тулпанова.
— Я — Валерий Александрович Соровский, — вспомнил о своих обязанностях Валера. — А это моя сестра, Александра Александровна Соровская. Приношу извинения за то, что пытались пробраться к вам столь неподобающим образом.
— Ну что вы, — отмахнулась дама, медленно двигаясь к особняку. — Мы живём здесь так уединённо, так, я бы сказала даже, одиноко, что любой гость нам в радость, независимо от того, сколь причудливым образом он у нас очутился. Не могли бы вы, кстати говоря, озвучить, что подвигло вас на это неподобающее проникновение?
Близнецы, шагающие вслед за дамой, переглянулись. Валера вздохнул:
— Один наш друг обмолвился, что видел у вас тут призрака… Мы думали, что дом заброшен…
Дама рассмеялась, и Александре понравился звук её смеха. Такой звонкий, юный, волшебный…
— Полагаю, ваш друг видел меня. Я имею обыкновение гулять по ночам, ведь сон мне не нужен.
— Как же сон может быть не нужен? — удивилась Александра. — Всем нужно спать.
Дама поднялась на крыльцо, по ступенькам которого также змеился плющ, и приотворила дверь.
— Всем
— Да ну его, право слово, к лешему. Нет.
У Фёдора Игнатьевича опустились уголки губ. Не слишком низко, просто вот только что они были на пике, а тут — приняли среднее положение. Сколько лет меня знает, и всегда, всегда начинает разговор с улыбкой. Оптимист, прости-господи.
— Послушайте, — сменил он заодно и тон, — я наивно надеялся, что вы как-то повзрослеете. В конце концов, у вас уже есть дети, вам уже… сколько? Тридцать пять ведь?
Вопрос, конечно, интересный. По документам — тридцать четыре, тридцать пять исполнится этой осенью. Но если физически, то один индийский маг скостил мне годик, так что — тридцать три. Но в эту историю только мы с Танькой посвящены, и то — бог его знает, как на самом деле. Может, это всё было одно лишь внушение, и ничего кроме.
Да и в конце-то концов, какая разница — тридцать три года или тридцать четыре? Опыта животворящего у меня вообще на все пятьдесят хватит.
— Вправду наивно, — кивнул я тестю, в кабинете которого разговор и происходил. — У меня тут дети логику учили, весьма интересная наука. Так вот, вы логическую ошибку допустить изволили. Безосновательно надеялись, зная меня и понимая, что никогда такого не было.
— Всё же логику, Александр Николаевич, в детстве учить надо. Потом уже мозг не переделаешь. Что значит «никогда такого не было»? Повзрослеть можно лишь единожды. А я совершенно закономерно строил прогнозы, зная себя и множество других людей, которые с возрастом делались серьёзнее.
— Ну, и? Оправдались ваши прогнозы?
Фёдор Игнатьевич засопел, изображая неудовольствие от того, что логика оказалась посрамлена.
Я же смотрел на него с удовольствием превеликим. Когда мы с ним только познакомились — а случилось это, страшно сказать, уж почти семь лет назад, — выглядел он даже старше, чем сейчас. Нет, не старше — старее. Весь какой-то обрюзгший, неухоженный, кажется, вот-вот — и на пенсию, да и на пенсии долго не проскрипит. Ну а теперь — вы взгляните на него! Спина прямая, лишнего жира ни грамма, загорелый весь — только-только из очередного отпуска вернулся. Жить и жить!
Но вот парадокс. Тогда, семь лет назад, Фёдор Игнатьевич одной лишь работой почитай и жил. А сейчас, весь такой бодрый и энергичный, собрался на покой. В принципе, понять было можно. Диана Алексеевна, супруга его, начала подавать признаки продолжения рода Соровских. Это было здорово. У хорошего рода должно быть много ветвей. Все радовались скорому пополнению клана.
Однако Фёдор Игнатьевич радовался как-то чрезмерно и решил, что хочет посвятить всего себя воспитанию сына.
С чего он вообще взял, что будет сын? Мелкочастотного исследования мы пока не делали, да и раненько пол определять. Но даже, допустим, мальчик — что с того? Зачем ему отец семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки? Мать — куда ни шло, мать нужна. Но отец — это такая штука, которая должна быть на работе.
Я вот это ещё в первый год жизни близнецов понял. И сильно прокачал свой кабинет, чтобы жить там с максимальными удобствами, даже ночевать. Пригласил строителей, отделил уголок для сна, повесил шторы, постелил ковёр, чтобы можно было ходить без обуви.
В последнее время ко мне наповадился Леонид. Смотрел и вздыхал. Ему тоже хотелось такой большой красивый кабинет, но он не обладал тестем ректором. Он вообще пока не обладал тестем, хотя Надежда Акопова уж два года как закончила обучение и теперь штурмовала аспирантуру. Менять семейное положение влюблённые, тем не менее, не торопились. Ждали чего-то. Я не давил, потому как не моё это было дело. Да и вообще не терплю таких, которые женятся — и давай всем холостым гундеть про тикающие часики. У всех свои часики, будет пора — значит, пора, и нечего лезть со своими советами, куда не просят.
— Вам тридцать пять лет, — продолжал на что-то надеяться Фёдор Игнатьевич. — Вы — граф, милостию государя нашего императора, да продлятся вечность его дни на троне. Многократный герой. И при этом остаётесь обыкновенным преподавателем.
— Я заведующий кафедрой, вообще-то. А впрочем, вы правы. Несолидно. Увольте меня, Фёдор Игнатьевич, по собственному желанию. Посвящу остаток жизни рыбалке…
Фёдор Игнатьевич хлопнул рукой по столу и побагровел.
— Хватит! Что вы все заладили — «увольте, увольте»!
— «Вы» — это я?
— Вы и Анна Савельевна! Я ведь ей сначала предложил. Она — заместитель мой, сам бог велел. Так я договорить не успел — мне на стол заявление легло! Час скандалили, пришлось отказаться от этой идеи.
— Молодец, Кунгурцева! — восхитился я. — Кремень! Моя школа!
— Дмитриева, — поправил Фёдор Игнатьевич.
Ну да, он верен своим привычкам. Все социальные подвижки в ближайшем окружении у него фиксируются в табличках, таблички регулярно перечитываются, так что никаких ошибок быть не может. Кунгурцева действительно преобразовалась после замужества в Дмитриеву, вызвав тем самым немало ропота в обществе.
Дело в том, что господин Дмитриев, бывший следователь, а ныне заведующий библиотекой, не мог похвастаться знатным происхождением. И менять свою, аристократическую фамилию на фамилию простого человека было не в заводе. Но Кунгурцева плевать хотела на всю эту ерунду и стала Дмитриевой. Ей всё равно, а человеку приятно. А люди — что люди? Поворчат и успокоятся, найдут новый повод. Благо жизнь на поводы богата.
Но что это мы всё вокруг да около. Суть-то в чём? Суть состоит в том, что Фёдор Игнатьевич огорошил меня предложением занять его место, сделаться ректором всея академии. Вот так вот, как гром среди ясного неба. У меня аж дыхание сбилось на миг, и я немедленно начал отпираться.
— Возьмите Прощелыгина…
— Вы издеваетесь⁈ Чтобы он превратил академию в склеп?
— Временами нужно делать обновления, пусть даже такие, которые никому не понравятся. Потому что иначе люди начинают воспринимать имеющееся как само собой разумеющееся, а потом — как безнадёжно устаревшее. И идут в ультрасовременную академию на Побережной.
— Вот! Вот вы, Александр Николаевич, только что продемонстрировали, что прекрасно понимаете ситуацию. Вам же сам бог велел принять бразды правления…
— По-моему, минуту назад бог то же самое велел Кунгурцевой. У него явные проблемы с лидерскими качествами, его никто не слушается.
— Прекратите богохульствовать, и фамилия Анны Савельевны — Дмитриева! — снова рассердился Фёдор Игнатьевич.
— Дмитриева так Дмитриева. А бога всуе поминать вы первым начали. Вообще, стратегия такая себе, с душком — пытаться привлечь на свою сторону в дискуссии абсолютную силу, которая, к тому же, своего участия никак и никогда не подтверждает. Вы можете лучше, Фёдор Игнатьевич. Я верю в вас!
— Да почему вы любой разговор превращаете в клоунаду⁈
— Я не хочу быть ректором. Я не умею управлять.
— Никто не умеет. — Фёдор Игнатьевич положил руку на сердце. — Вы думаете, я умею? Делаю через не могу, вот и всё искусство. А у вас фамильяр существует. Уж вдвоём-то с Дилеммой Эдуардовной как-нибудь справитесь.
Вот пристал… Куда тому банному листу. С такой-то бешеной энергетикой убеждения он на пенсию собрался.
Тут, кстати, уместно задаться вопросом: на какие такие шиши он пенсионерить собирается. А ответ, между тем, весьма прост, даже прозаичен. Во-первых, став ректором и впоследствии выдав дочь замуж, Фёдор Игнатьевич от этой статьи расходов избавился, а жалованье у него всё же было приличным. Во-вторых, когда Танька нашла клад, она, разумеется, по-братски разделила с отцом свою долю, и ещё тогда были закрыты все долги, да кое-что осталось. Ну и в-третьих, Диана Алексеевна вступила в брак не одна, а с приданным. Вот так, копеечка к копеечке, бедный Фёдор Игнатьевич превратился во вполне приличного пенсионера, готового достойно отвечать на звонки мошенников. Правда, телефонов в этом мире не было, и мошенники действовали иными, более трудозатратными методами. Но что поделаешь, увы. Нет мира, идеального для всех.
В общем, Фёдор Игнатьевич вполне мог себе позволить уйти на покой, даже не подыскивая замену. Академия не была его собственностью, она содержалась на средства аристократических родов, её учредивших, и, в принципе, хорошо окупалась. Однако Фёдор Игнатьевич был человеком ответственным и хотел оставить вместо себя кого-нибудь достойного. Но почему он с этим ко мне приволокся — загадка загадок.
Как только я вышел из кабинета, открылась дверь напротив. Оттуда выскочила Кунгурцева с неправильной фамилией, схватила меня за руку и затащила к себе.
— Это домогательство на рабочем месте! — возразил я вполголоса, чтобы Янина Лобзиковна, секретарша ректората, не услышала.
— Александр Николаевич, чего он хотел⁈ — Кунгурцева совершенно проигнорировала мой месседж.
— Того же, чего и от вас, Анна Савельевна. Любви. Большой и чистой любви к деньгам и власти.
— Предложил место ректора?
— Увы и ах. Кажется, мы теряем нашего любимого начальника.
— Послушайте, надо что-то делать! Я даже не знаю, что страшнее — если вместо Фёдора Игнатьевича поставят невесть кого, или если я сама займу это место.
— Второе страшнее. Работать придётся очень много.
— Вы полностью правы. И только моё глубокое к вам дружеское чувство удерживает меня от того, чтобы присоединиться к уговорам Фёдора Игнатьевича. Правду сказать, под вашим началом ещё можно было бы жить.
— Ошибаетесь. Нельзя. Под моим началом можно только умирать. Вот если вдруг начнётся война, и потребуется вести войска в самоубийственную атаку — тут я буду полезен. В мирное время же меня лучше не лапсердачить без веской на то причины.
С тяжким вздохом Кунгурцева присела на край своего стола.
— Ах, что за чушь! Почему в жизни постоянно что-то должно меняться? Только привыкнешь к одному порядку вещей, и обязательно что-то… Как гром среди ясного неба.
— В тяжких испытаниях заслуживаем мы жизнь вечную. Не ропщите.
— Не ропщу, уговорили. Но нам нужен план!
— Поговорим с Дианой Алексеевной.
— Вы полагаете?
— Ну да. Если мужчина дурит, то обращаться надо к ответственной за него женщине. К маме или к жене. Пусть разбирается, порядки наводит. Как говорит доктор Снуль — и он совершенно прав! — женщина ключ ко всему.
— Вот бы мне узнать, к чему ключ — я, — пригорюнилась Кунгурцева.
— Вы ведь женщина. Следовательно — ко всему.
На столе рядом с Кунгурцевой лежал свежий выпуск газеты «Лезвие слова». Передовица привлекла моё внимание, я протянул руку и взял газету.
«Многолетние исследования профессора Сицкого увенчались успехом! В Белодолске и Москве начали строиться первые вокзальные станции совершенно нового типа, дающие возможность мгновенного перемещения между этими городами».
— Бедный Акакий…
— А при чём здесь Акакий? — Кунгурцева покосилась на статью.
— Так ведь разработчиком технологии значится он. Получит кучу денег, я полагаю.
— И как это его… убеднит?
— Акакий презирает деньги, да будет вам известно.
— Ничего страшного, Анастасия Анатольевна возьмёт распоряжение этими презренными бумажками на себя.
Акакий и моя домработница Настя поженились. Это, к счастью, не означало, что они стали жить у меня. Нет, Акакий снял квартиру и съехал из общежития. Этому в немалой степени способствовало то, что год назад он получил загадочный статус старшего преподавателя и хорошую прибавку к жалованью. Следующим этапом должно быть заведование кафедрой, но тут пока образовался затык. Существующий завкафедрой Прощелыгина любил и ценил, но уходить не собирался, поэтому Акакий его молча презирал, не предпринимая никаких действий.
Настя продолжала работать у меня, переквалифицировавшись из проживающей прислуги в приходящую. Хотя бы потому, что жалованья лучше найти не сумела бы при всём желании, но я льщу себя надежной, что причина всё-таки в привязанности и замечательных условиях труда.
Сохранялся и доктор. С ним, кстати говоря, вышла однажды курьёзная ситуация. Мы с Татьяной по привычке всегда звали его доктором, особо не задумываясь. А наши дети всё это старательно впитывали. Однажды к нам в гости заглянул Леонид и на возникший в разговоре вопрос о роде деятельности сообщил для простоты, что является доктором. Его огорошил следующий вопрос Александры: «А в каком доме вы прислуживаете?»
Выяснилось, что дети пребывают в святой уверенности, будто доктор — это дворецкий.
Леонид не стал обижаться, даже посмеялся. А нам пришлось как-то переучивать детей на двояковыпуклое мышление. Тяжко было, но вроде справились.
Никакой новой прислуги мы так и не наняли, смысла особого не было. Для детей нашли учительницу музыки. Диль прекрасно справлялась с древними языками, да ещё и Даринка имелась, которая пусть знала и меньше фамильярки, зато могла более человечно обучать. Чем и занималась в память о том, как Танька натаскала её для поступления в гимназию.
— Так насчёт Дианы Алексеевны. — Я положил газету на место. — Думаю, вам будет удобнее самой с нею поговорить, этак по-женски.
— Ничего не выйдет, она меня изучила очень хорошо и сразу поймёт, что я не ради Фёдора Игнатьевича беспокоюсь, а суечусь за свой крохотный уют.
— Вот ведь… А вы, пожалуй, правы. Со мной ровно такая же ситуация. Ну что ж, буду думать. Пойду к себе в кабинет…
— Вы там не думать, а книжки читать станете!
— И кофе пить.
— Вот-вот.
— И меня всенепременно осенит в процессе какая-нибудь идея. Верьте в меня. Надейтесь.
Однако планам моим сбыться было не суждено. Потому как стоило мне выйти из ректората в коридор, и на моём пути возникла Диль.
— Хозяин, близнецы у Зиновьева.
Я остановился и моргнул.
— Прости, что?
— Они ушли из дома и пробрались в дом Зиновьева. Там их встретила тульпа и провела внутрь. Килька мне доложил.
— Ну так забери их оттуда!
— Я… Я не могу. Этот идиот доложил слишком поздно, они уже внутри.
— И?
— Пакт!
— Да что ж такое…
Согласно пакту, который мы с Зиновьевым заключили пять лет назад, наши фамильяры не могли проникать в наши жилища без согласования.
— Он не должен причинить им вреда, — бормотала Диль, в панике заламывая руки. — Ведь это же запрещено, они совершенно точно входят в круг близких, кровные родственники точно упоминались в тексте договора…
— Он — не должен, — процедил я сквозь зубы. — Хотя и не «не может». А вот тульпа… В ней я настолько уверен быть не могу. Зачем они туда вообще пошли⁈
Диль только развела руками. Читать мысли близнецов она не могла. Никто не мог. Кроме Серебрякова. Но ему было нельзя, да и поздно уже чтением заниматься. Нужно спасательную операцию устраивать.
— Я могу постучать в дверь и потребовать отдать детей. Если ты согласуешь.
Я обдумывал ситуацию секунд пять. Кивнул:
— Делай. Если не отдаст — по крайней мере, попроси показать. Да уж, вот это прилетело, откуда не ждали…
Диль исчезла. В кабинет я, разумеется, не пошёл, отправился сразу на улицу. Там жарко догорало лето. Ещё с утра я полагал, что самое страшное в этом дне — то, что мне придётся тащиться на службу, принимать пересдачи у пары новоиспечённых первокурсников, которые за каким-то фикусом записались на мой курс, но весь год пролапсердачили, а потом заплакали. Однако теперь жизнь заиграла новыми красками.
Зиновьев! Я полагал, что эта мерзопакость уже совершенно погребена в гробнице эгоизма, из которой нет выхода. Пять лет ни слуху ни духу. Однако вот, зашевелился. Да как! Нет, детей я ему не прощу. Доигрался. С этой секунды вытаскиваю дело Зиновьева из архива и ставлю его в списке приоритетов на первое место. Война продолжается!
Я шёл вдоль дороги, высматривая извозчика, как вдруг передо мной появилась Диль.
— Хозяин, — произнесла она абсолютно потерянным голосом. — Случилось… страшное.
Ворота были гостеприимно распахнуты. Я с отвращением глядел по сторонам, шагая к дому. Не буду выпендриваться, сам я нисколько не поборник безупречного порядка, скорее даже наоборот. Не будь у меня прислуги — плохо бы мне пришлось. Но одно дело — творческий беспорядок, бардак, которого не замечает душа, занятая парением в высших сферах, и совершенно другое — запустение.
Впечатление было такое, будто мы входим в некрополь. Вон, и статуя Годивы атмосферы добавляет. Вся зелёная, загаженная птицами, заросшая… О чём мы и говорили с Зиновьевым. Нахрена иметь столько, если ты не в состоянии этим пользоваться? Если тебе, блин, для сытости нужна буханка хлеба в день, зачем таскать за собой повсюду целую фуру, гружёную хлебом? В применении к конкретной ситуации: зачем тебе дом, годовое обслуживание которого обходится в ту же сумму, какую я потратил на покупку своего? Как показывает практика, можно даже в комнате в общежитии вполне себе нормально жить и радоваться жизни.
— Чего он так опустился-то? — буркнул я, нехотя погружаясь в нюансы грядущей конфронтации.
— Килька говорит, с каждым годом он всё меньше обращает внимания на всё.
— Кроме тульпы?
— Кроме тульпы.
— Значит, эту битву он проиграл.
Поднялись по крыльцу, на который, казалось, лет сто не ступала нога человека. Да уж… Я ни разу не фанат социалистической модели общества хотя бы потому, что я в принципе не фанатического склада человек, но всё же было нечто разумное в том, чтобы превратить все эти здоровенные и дорогущие частные владения в места общественного пользования. Вместо одного подыхающего от тоски идиота тысячи людей получают пользу и удовольствие.
Я взялся за дверной молоток и постучал. Удары гулко отдались внутри дома. Послышались шаги. Это было даже неожиданно. Вайб царил такой, будто в доме вовсе нет ни одной живой души, а дверь сейчас с загадочным скрипом приоткроется сама, приглашая войти во тьму, из которой тебе уже не вернуться таким же, как был.
Однако дверь открыл дворецкий. Я его помнил по прошлому визиту. Дядька сильно постарел за прошедшее время и носил повязку на глазу.
— Господин Соровский, я полагаю?
— Он. Я пришёл забрать своих детей.
— Прошу вас.
Нас провели в гостиную. Здесь пахло затхлостью. Если закрыть глаза, то впечатление было такое, будто зашёл в хрущёвку, где с незапамятных времён живёт древняя-древняя бабушка. В запахе было всё: ковры на стенах, салфетка на телевизоре, рассохшиеся деревянные рамы окон, забитые чёрт знает чем антресоли и шкафы, полные пожираемой молью одежды, которую никто уже никогда не наденет, но которую нельзя выбросить, потому что «вдруг пригодится». Внуку на свадьбу, или ещё куда…
А откроешь глаза — шикарная аристократическая гостиная. Картины, покрытые пылью. Стол, с которого пыль кое-как вытирают. Стулья… на которые, честно говоря, жутковато садиться. Кажется, сядешь — и из под-тебя вылетит облако пыли.
Гостиная была пуста.
— Подождите немного, о вашем визите уведомлены, — попросил дворецкий.
Я кивнул. Истерить и предъявлять требования прислуге смысла не было никакого, этот несчастный тут ничего не решает. Лучше приэкономить энергию на главного босса.
— Что с глазом? — спросил я.
Дворецкий как-то слишком уж быстро отвернулся и буркнул:
— Повредил… Случайность.
— Вам тут настолько хорошо платят?
— Не жалуюсь…
— Ясно. А другой прислуги не осталось?
— Приходящая кухарка только. Всех разжаловать изволили… — Тут дворецкого немножко прорвало, и он полушёпотом быстро заговорил: — Хозяин чудить начал три года назад! К каждому столбу свою эту, страшную, ревнует. Она не спит ночами — и он не спал, ходил за нею тенью, следил. А та и рада стараться! То на конюшню к кучеру пойдёт, то повару глазки строит. Все повылетали! Я один остался, потому как старый и страшный, ещё и глаз… Зрение не очень, так что уборщик из меня аховый. Но платят, это вы верно упомянули, очень хорошо. Оно же видите, как вышло? У хозяина по статье расходов на прислугу — одна сумма, и он её не менял, как платил, так и платит. А Кирилл Умоляевич изволили в ту пору доброе дело сделать. Взяли и всю почти эту сумму мне одному и отдали. Так и сказали: ты, мол, Георгич, только не уходи, на тебе одном всё и держится. Как от такого жалованья уйдёшь!
Я с уважением кивнул, представив, сколько Георгич получает от килькиных щедрот. Этак внукам можно будет оставить нечто поинтереснее, чем поеденная молью одежда. Да и самому пожить.
— А детей-то он зачем приволок? — не выдержал я всё-таки и перешёл к делу.
— Христом-Богом клянусь, господин Соровский, дети сами пришли. Их Сфера Семёновна у ворот встретила и привела в дом. Напоила — пить они хотели, долго по жаре шли. А потом отвела к хозяину.
Мы с Диль переглянулись. Она пожала плечами и в тон дворецкому, полушёпотом, сказала:
— Килька упоминал, что Зиновьев уже даже ему почти не доверяет, ничего не рассказывает. Он сам в полном недоумении относительно происходящего.
— Покажи мне кого-то, кто не в недоумении…
И тут, как раз под реплику, послышались шаги. Дворецкий сноровисто отскочил от нас подальше и встал по стойке смирно у входа в гостиную, как будто часовой на посту.
Шаги были лёгкими, женскими, и я без удивления увидел старую знакомую тульпу. Она мне улыбнулась — так по-человечески.
— Александр Николаевич, доброго дня!
— Ваши бы слова, да Богу в уши, — сказал я с отработанной аристократической холодностью. — Полагаю, вы понимаете, что означает мой визит. Оставим в стороне светские разговоры. Где дети?
— Они в библиотеке с господином Зиновьевым, у них всё хорошо. Они вот-вот к нам присоединятся. — Тульпа повернула голову и посмотрела на дворецкого; тот, верно истолковав взгляд, поспешил удалиться. — Я взяла на себя смелость не извещать их о вашем визите, иначе они, разумеется, сразу бы примчались. Их не связали и не приковали, они тут совершенно добровольно.
Это-то меня и пугало. Слетав на разведку, Диль принесла взрывающую мозг новость: близнецы сидят с Зиновьевым в библиотеке, читают книжки и о чём-то оживлённо болтают.
— Госпожа Тулпанова… Мне грустно, что приходится говорить очевидные вещи. Детям по пять лет. Вопросы их доброй воли станут иметь юридическое значение лет этак через тринадцать. А до тех пор определяющим фактором в их жизни является моя воля. И я не желаю, чтобы они приходили в этот дом и общались с этим человеком.
— Понимаю. Понимаю, — улыбалась тульпа, совершенно невозмутимая. — Уделите мне всего лишь пять минут. Потом вы уйдёте отсюда со своими детьми и, если будет на то ваша воля, никогда больше не вернётесь.
— Такой вопрос: а если я не уделю вам пять минут?
— Значит, я позову детей немедленно. Я не в том положении, чтобы вам угрожать, и не в том, чтобы диктовать условия.
— В таком случае, у вас пять минут.
Мы всё-таки сели на пыльные стулья, и никаких облаков из них не поднялось — и на том спасибо. Диль осталась стоять в полной боевой готовности. Толку от этой готовности было мало: как мы успели выяснить, драться с тульпой Диль не могла при всём желании, они были физически несопопоставимы и просто проходили друг сквозь друга.
— Александр Николаевич, я обеспокоена моим будущим.
— Как и все мы.
— Это не очень смешно. Тогда, в тюремной камере, я спросила вас, что будет со мной, когда Зиновьев умрёт, и вы уклонились от ответа. Я была готова на что угодно, на любые условия, лишь бы выбраться оттуда. И здесь мне нравится гораздо больше, не стану лгать. Однако пять лет безоблачной жизни навели меня на тяжёлые мысли. Зиновьев умрёт. Я, скованная нашим договором, останусь здесь, бродить медленно истаивающим призраком. Через сто лет обо мне никто не вспомнит, мне неоткуда будет брать силы. Впрочем… Впрочем, я исчезну, перестану существовать гораздо раньше.
Я смущённо откашлялся. Всегда чувствовал себя неуютно, если в моём присутствии начинали пороть чушь.
— Вы, полагаю, догадываетесь, что я исчезну гораздо раньше, чем через сто лет. И вообще люди, которые доживают до ста лет, как правило, не то чтобы слишком этому радовались. Слабость, болезни, проблемы с головой — всё это отравляет существование. Вы же просуществуете гораздо дольше любого человека, и при этом не будете испытывать перечисленных выше неудобств. И вы ещё на что-то жалуетесь?
— Это не совсем так: вы не исчезнете. Закончится ваш земной путь, но он — лишь начало. Вы уйдёте дальше, в миры, неподвластные человеческому воображению, в сопровождении фамильяра. А я просто растворюсь. Понимаете? Меня не станет. Навеки.
— И что вы предлагаете? Подыскать вам нового мужа?
— Не знаю. Я прошу вас подумать, Александр Николаевич. Все эти пять лет любой наш разговор так или иначе упирался в вас. Мне кажется, что я знаю вас лучше, чем ваша супруга, хотя это, безусловно, не так. Вы никогда не отказываете тем, кто просит о помощи.
— Речь о людях. Я не отказываю людям. Вы — не человек. Вы — иллюзия, питаемая людьми. Когда о вас забудут, вас попросту не станет, и это правильно и закономерно.
— А разве с людьми не так? Будь на моём месте обычная, живая девушка — разве бы вы не прониклись к ней сочувствием?
— Если бы она жаловалась на то, что через сто лет её жизнь закончится, я бы посоветовал ей повзрослеть. Жизнь — это не количество прожитых лет, а качество. Проливая слёзы по ограниченности человеческой жизни, ты эту самую жизнь упускаешь, она слезами протекает сквозь пальцы и уходит в землю. Хочешь жить — живи здесь и сейчас.
— Вы жестокий человек, Александр Николаевич.
— Я просто давно вышел из подросткового возраста, Сфера Семёновна. Хороший матрас и вкусный ужин интересуют меня куда больше непосильных философских задач. Не то чтобы я этим гордился — нет. Честь и хвала людям, которые до старости презирают бытовые удобства, швыряя свои жизни на алтарь служения истине. Если такой человек обратится ко мне за помощью, я постараюсь сделать всё, что в моих силах. Для вас я сделать ничего не могу. Пять минут, должно быть, на исходе.
Я встал и постарался выражением лица продемонстрировать, что хочу увидеть обещанных детей. Тульпа откинулась на спинку стула и прищурилась на меня.
— Вы же понимаете, что мне нечего терять?
— Прекрасно понимаю.
— И когда речь зайдёт о спасении жизни, я выйду отсюда. Даже тюрьма будет предпочтительней, чем смерть.
— Значит, будет тюрьма.
Тульпа не нашла во мне жалости. Я и сам её не находил. Трудно жалеть такое существо, которое совершенно очевидно не испытывает никаких эмоций, а просто холодно рассчитывает варианты. Сознание вроде как есть, а личности… личности, пожалуй, что и нет.
— Какой омерзительный парадокс. — Тульпа вытянула ноги, глядя на меня с прищуром. — Я была создана, чтобы наполнить мир любовью…
— Вы были созданы, чтобы уничтожить академию в угоду конкуренту. Позовите детей, или я отправлюсь за ними самостоятельно.
Лёгкое движение, и туфелька упала на пол. За нею последовала вторая. Тульпа погладила левой ступнёй — правую.
— Мне тридцать три, — напомнил я. — Не двадцать восемь.
— И?
— Старею. Мудрею. Зрелище, безусловно, приятное. Как эстет — выражаю вам своё восхищение. Но массаж делать не буду, от поцелуев также воздержимся.
Издав вздох разочарования, тульпа встала.
— Что ж, ожидайте.
Она ушла, оставив на полу туфли. Диль их попинала с сумрачным видом. Туфли пинались.
— Одежду настоящую носит, — буркнула моя фамильярка.
— Ну да, она же голой создана. Господин Зиновьев не скупится на наряды для своей куклы.
— Почему ты её так ненавидишь, хозяин?
— С чего ты взяла?
— Из разговора. Тебе совершенно не было её жаль?
— М-м-м… Нет. Но это не значит, что я её ненавижу. За что её жалеть-то? Что она хорошего сделала? Это всё то же существо, которое хочет видеть мир у своих ног, но вынужденно меняет это на простую возможность хоть как-то существовать. Если ей сейчас предоставить свободу, она вновь начнёт очаровывать всех встречных-поперечных и даже этого не скрывает. А ты что, ей сочувствуешь?
— Нет! Мне просто стыдно, что я упустила детей, и я говорю о чём угодно, чтобы убедиться, что ты со мной разговариваешь и не очень сердишься.
Я засмеялся, привлёк к себе Диль и взъерошил ей волосы.
— Никого ты не упустила. У тебя не было задачи за ними следить днём.
Из глубины дома донёсся приближающийся топот ног. Как будто стадо газелей убегало от льва.
— Папа! Папа! — На меня налетел любвеобильный тайфунчик о двух головах. — Пап, мы познакомились с дедушкой Эмилем!
— С кем⁈ — простонал я. — Это он так представился?
— Нет, он представился просто Эмилем, но он ведь — дедушка!
На мгновение мне сделалось грустненько. Сколько там Зиновьеву лет-то? Пятьдесят пять? А для них уже — дедушка. Я вот как-то малодушно себя убеждаю, что дедушки начинаются годов с семидесяти, а то и с восьмидесяти. А тут родные дети — хрясь в глаза правдой-маткой.
— Александра Александровна, вы побывали в гостях у аристократа и по-прежнему находитесь у него дома. Как можно говорить за глаза подобные вещи?
— Так он одобрил, — вмешался Валера.
— В смысле?..
— Мы его назвали дедушкой, а он лишь посмеялся и ничего не сказал.
— Господи… Всё, уходим отсюда.
— Пап, мы устали…
— А кто вас заставлял сюда пешком тащиться? Извозчик снаружи ждёт.
— Ура, извозчик! — и близнецы помчались к выходу. Такие уставшие, что хоть сейчас на соревнования по стометровке.
В экипаже мы с Диль сидели напротив близнецов и внимательно на них смотрели. Близнецы отвечали нам прямыми, отважными взглядами, направленными, правда, на их же сцепленные на коленях руки. Сидели совершенно неподвижно, будто парочка буддийских монахов в медитации, пытающихся убедить себя в том, что всё происходящее в жизни не имеет особого значения, а если посидеть подольше, то постигнешь нирвану и обратишься в ферзи, без всех этих утомительных ходов, взятий, разменов, тактик и стратегий.
Что ж, увы, детки, в мою смену — никаких просветлений. Как там пел тёзка моего сына: не пройдя преисподней, вам не выстроить даже аварийного барака, что уж говорить о рае.
— А мы с мамой никогда не говорили, что ходить в гости к незнакомым людям категорически запрещено? — прервал я затянувшееся молчание.
— Мы не ходили! — выпалили близнецы хором.
— Значит, вас похитили?
— Нет, мы… — Тут близнецы переглянулись, и Саша чуть заметным кивком выдала брату разрешение представлять её в суде; Валера закончил мысль: — Мы думали, дом заброшенный, и там призрак живёт. Нам Игорь рассказал про призрака. Хотели посмотреть. Мы же не знали, что там люди живут!
— Сашенька, ты не знала, что там люди живут? — повернулся я к дочери. Та втянула голову в плечи. — Ты раз, примерно, миллион, проезжая мимо, спрашивала у меня, что это за дом, и я отвечал тебе что-о-о?..
— Ч-что там живёт одинокий человек, которому никто не нужен.
— И какой отсюда следует вывод?
— Что ты, папа, сексист и презираешь рабочий класс к тому же. У человека есть жена и слуга, коих ты не упомянул, не посчитав необходимым и не полагая за людей. Надеюсь, папа, что ты теперь стыдишься своих замшелых взглядов, но мы готовы тебя простить, потому что знаем, что в глубине души ты не злой человек.
Я на секунду утратил дар речи. На что, собственно, и был расчёт. Стратегия «лучшая защита — нападение» была у моей дочери коронной.
Я мог бы возразить, что жена в данном случае не человек, а слуг в подобных ситуациях в принципе не упоминают, так как они могут и не жить в доме, да и меняться способны хоть каждый день, будь на то воля хозяина. Однако возразить значило попасться в коварно расставленные детские сети. Вступить в перепалку, расплескать энергию и вовсе позабыть о том, чего ради затевался разговор. Где, спрашивается, такому научилась? У матери эти способности в минимальном объёме представлены. Усилились в следующем поколении? Возможно, возможно…
— Ты знала, что там живут люди, — подытожил я. — Теперь я хочу, чтобы вы кое-что ещё узнали. Эти люди — мои враги.
Дети вздрогнули, уставились на меня. Я кивнул.
— Мог бы сказать: «они плохие», но это слишком по-детски. Со взрослыми людьми, которые сами уходят из дома, необходимо говорить на взрослом языке. Господин Зиновьев — мой самый страшный враг. Мы с ним были вынуждены заключить договор, сдерживающий… нас. Однако это ничего не изменило, мы остались врагами.
— Он сказал, что очень уважает тебя, — пробормотал потрясённый Валера.
— Врага необходимо уважать, — пожал я плечами. — В противном случае он и врагом считаться не может. Так, комар. Хлопнул и забыл.
Валера почесал комариный укус на руке. Я улыбнулся:
— Ладно. Вы живы, ничего страшного пока как будто бы не случилось. Что вы делали там, в библиотеке?
— Читали, — хором сказали близнецы.
— Что читали?
— Книжку, вслух. Дедушка Эмиль сказал, что у него глаза стали плохо видеть.
Дабы проиллюстрировать тезис, Саша подняла руки, поднесла их к глазам и похлопала пальцами, будто бы длинными ресницами.
— Что за книжка-то? — нахмурился я.
— Гомера на древнегреческом, — отмахнулась Саша. — «Илиаду». Право, причудливый старик. Мне «Илиада» всегда казалась ребячеством, в отличие от «Одиссеи».
— Просто ты девчонка, — возмутился Саша. — В «Илиаде» Гомер показывает войну! А война — мужское дело.
— Дерутся и дерутся. Что может быть в этом интересного, помимо мелодики стиха…
— А «Одиссея» твоя — вовсе нудятина! Едет-едет домой и никак не доедет!
— Да ты!..
— Да у тебя!..
— Да я…
И хором:
— Папа!
— М? — вздрогнул я.
— Что лучше, «Илиада» или «Одиссея»?
— «Батрахомиомахия», разумеется.
Близнецы напустились на общего врага. Я отключил себе слуховые каналы и задумался о том, в каком ужасе живу. Мои пятилетние дети запросто читают на древнегреческом и латинском. Через два года пойдут в гимназию, там подтянут французский и немецкий. Вряд ли я долго смогу скрывать, что существенно уступаю им в плане образования. Интересно, они меня всё равно будут любить после этого?..
Возле дома нас встретили перепуганные Танька и Даринка. Даринка за прошедшие годы неопровержимо выросла. Ростом грозила догнать Таньку, вся как-то постройнела, посерьёзнела и вообще презентовала себя как совершенно взрослую даму. Жить у нас неделю через неделю, впрочем, не перестала. Даже случалось, гостила по две недели, чувствуя в нашем доме больше вольготности, чем под родительским кровом. Охотно занималась с детьми, щедро одаряя их тем, чего мы с Танькой обеспечить никак не могли: строгостью. При этом близнецы её обожали, из чего я делал вывод, что строга Даринка именно там, где надо.
— Ну что, мать года? — приветствовал я супругу, выходя из колесницы. — Как умудрилась детей проморгать?
— Они всё это время были с тобой? — У Татьяны дрожали коленки.
После родов она набрала немного веса — килограмма три. Много по этому поводу паниковала, пока я ей очень убедительно не объяснил, что хватит страдать ерундой. Я наконец-то перестал бояться, что её от меня унесёт ветром. В остальном, к двадцати пяти годам, она мало отличалась от себя восемнадцатилетней. Хотя, глядя на неё, почему-то чувствовалось: повзрослела и сильно.
— Я тебе потом расскажу, где они всё это время были, — ответил я. — Когда ты сидеть будешь.
— Дядя Саша, я не знаю, как это получилось! — затараторила Даринка, схватив близнецов за руки. — Будто наваждение какое-то. Они играли в детской, я их слышала! Потом пошла звать к обеду — а их нет!
— Та-а-ак… — посмотрел я на разом потупившихся близнецов.
— Главное, что мы — семья и любим друг друга, — нерешительно сказал Валера.
— Тут не поспоришь! Что за амулет? Где взяли?
Амулет, как выяснилось, неугомонные близнецы купили в лавке зелий и амулетов. Принцип его действия был мне, как преподавателю, хорошо знаком. Если студент основательно погулял ночью, а пропускать занятие нельзя, то он приходит на занятие спать с открытыми глазами, а рядом кладёт сей амулет. Часа два, а то и три амулет стабильно фиксирует всё, что вокруг него происходит. Затем по первому требованию начинает всё это воспроизводить.
И — нет, это вам не презренный диктофон. Сидя в общежитии, с помощью этого амулета можно получить звуковую картину, идентичную той аудитории, в которой происходила запись. Объёмное звучание, реверберация и всё такое.
Провинившаяся парочка додумалась использовать амулет совершенно иным образом, и это немного пугало. То есть, они активировали его и два-три часа цинично и по-детски играли. Спланированная акция! Преступление, совершённое группой лиц по предварительному сговору!
После позднего обеда я поднялся к себе и произвёл необходимые исследования. А именно — взял старый добрый торрель.
— Зиновьев использовал магию Ананке, чтобы привлечь детей?
— Ganz.
— Вот скотина!
— Ganz.
— Хорошо, что мы с тобой сходимся в этом архиважнейшем вопросе. Он что-то задумал?
— Ganz.
— Это как-то повредит кому-то из Соровских?
— Nicht.
— Торрель, вот бы ты был поумнее… Посложнее, что ли. Можно сделать куклу-чревовещателя, которая будет отвечать словами на мои вопросы?
— Nicht.
В кабинет вошла Танька.
— Саша, как мы их накажем?
— Никак. — Я убрал торрель.
— Что значит, «никак»⁈ Они сбежали бог знает куда на полдня!
— Ну, во-первых, дети есть дети. Им полагается убегать, набивать шишки и познавать мир методом научного тыка. А во-вторых…
Оглушительный взрыв в саду застал врасплох нас обоих, и я не успел сказать, что там, во-вторых, а потом забыл. Наверное, что-то о том, что близнецы не виноваты, что их охмурили магией Ананке…
Ну да, взрыв — и брызнувшие оконные стёкла.
— Серьёзно?.. — спросил я, высунувшись в окно. — Вот прям… прям серьёзно, да? На серьёзных, как говорится, щах? Вы за кого меня дурака держите, а?
Высунуться из окна не составляло ни малейшего труда, поскольку во всём доме (на всей улице, если быть точным) вылетели стёкла. Танька присоединилась ко мне и зависла, не зная, что сказать. Слева, из окна детской, высунулись близнецы и заорали:
— Ух ты-ы-ы!
Внизу появились головы доктора Снуля и Даринки.
Какую-то минуту назад у нас был задний дворик.
Мы его любили. По настроению называли его то задним двориком, то садом. Хотя, объективно, до сада там было далеко. Пара деревьев, непонятный валун… Между деревьями были натянуты верёвки, на которых Настя или Диль развешивали сушиться бельё. В общем, место было достаточно функциональное. Главным образом там играли дети с тех пор как стало возможным послать их в сад, чтобы не мешались.
Теперь же дворика не существовало. Вместо него в земле красовалась внушительных размеров воронка, из середины которой поднимался дым.
— Саша, это что — метеорит?
— Угу…
— Саш…
— У?
— Мы же целых пять лет жили совершенно нормально! Я думала… Думала, всё.
— Ну, видимо, кто-то подумал за нас. По-другому.
За последующие сутки у нас дома перебывало множество людей. Приходили из магической управы, устанавливали свои приборы и сообщили, что дырка отчаянно фонит магией. Какой — не очень понятно, но там явно зашкаливает за тысячу Мережковских.
Приходили из полиции, пообщались с управой и записали, что вины Соровских в случившемся нет.
Приходили все подряд друзья и родственники — убедиться, что с нами всё в порядке, и удивлённо покачать головой. Фёдор Игнатьевич качал особенно долго, а потом сказал:
— Мальчик мой, жизнь столь чудна и непредсказуема… А вы отказываетесь от места ректора.
— Фёдор Игнатьевич, вы сами тут видите какую-то связь?
— Однажды вы повзрослеете и поймёте…
Приходили строители. Заверили меня, что фундамент дома не пострадал, и можно не беспокоиться. Это было самое фантастическое в сложившейся ситуации. Стекольщик грустно качал головой и разводил руками: я оказался уже десятым обратившимся, и пока что он мог лишь снять мерки.
Наконец, приходили все подряд соседи. Озадаченно смотрели на воронку, которая перестала дымиться к вечеру следующего дня, и делали какие-то свои выводы.
Вопросы возникали у всех. В первую очередь — у меня. Я не понимал, почему, при такой-то воронке, взрыв был настолько скромным. Нет, бахнуло знатно, Танька аж подпрыгнула. И выбитые стёкла — это вам не хухры-мухры. Но это всё ведь одна лишь дохлая звуковая волна. По идее, должно было дом снести. А земля? Куда делась земля из воронки? Утрамбовалась, что ли?
— Вот не зря я всегда говорил, что боюсь бесконечности космических бездн, — сказал я, в который уже раз ощупывая магией мельчайших частиц место происшествия.
Не пострадала даже дверь чёрного хода. Теперь, открыв её, можно было сразу оказаться на краю воронки — что я, собственно, и сделал.
Я не мог толком объяснить окружающим, что меня беспокоит. А беспокоила меня радиация. Магия магией, а физику и прочую химию пока ещё никто не отменял. Именно поэтому тем же вечером, когда произошёл взрыв, я решительнейшим образом выгнал из дома всех. Танька с детьми отправилась к отцу, радовать того внуками. Даринка — к себе. Ну а доктор Снуль… Он остался и стоял сейчас рядом со мной, готовый идти до конца. Ну не было у человека ни дома, ни друзей, ни родственников. Такая вот грустная ситуация.
— Будем смотреть с позитивной стороны, — решил доктор. — Что это такое перед нами, Александр Николаевич?
— Что?
— Новая великолепная глава для моих мемуаров!
— Нет, серьёзно: что? Вы что-то видите вместо заднего двора?
Доктор грустно посмотрел на меня и сказал:
— Долго ещё будете припоминать мне те позорные страницы?
Это означало, что свою бурную деятельность по газлайтингу нас с Акакием доктор уже в мемуары утрамбовал. Наверное, теперь уже мемуары можно было официально переименовать в дневник, но я не стал об этом говорить. Собью ещё человека с нарезки, расстроится, забухает… У него это и так случается, незачем лишний раз провоцировать. От трезвого доктора бывает польза, а от пьяного — одни убытки.
— Ладно. — Я хлопнул доктора по плечу. — Пошутил, посмеялись. Надо что-то делать.
Но доктор не спешил съезжать со своей волны.
— Вы не представляете, Александр Николаевич, сколь важным это видится. Вы ещё молоды…
— Да как же вы все утомили с этими бесконечными апелляциями к возрасту…
— … вы, можно сказать, юны и попросту не понимаете. В какой-то момент наваливается это страшное чувство, что жизнь уже закончена, и в ней не было особого смысла. Всё прошло, впереди лишь тот последний порог, за которым — неизвестность. И вдруг происходит нечто такое, что заставляет всё внутри всколыхнуться! Поверить: нет! Ещё не конец. Что-то новое и невероятное начинается. Быть может — всегда есть надежда! — именно это-то и будет самым главным событием в жизни. Тем самым, ради которого я и родился.
— Вы родились ради дырки в земле? Мрачновато, но если по фактам, то, пожалуй…
— Александр Николаевич! — ужаснулся доктор. — Вам нужно меньше общаться с господином Прощелыгиным, он дурно влияет на ваше чувство юмора!
Я только усмехнулся. Прощелыгин повзрослел, женился, но не изменился ни капли. Ну, или, по-крайней мере, не изменил той маски, которую носил на людях. С этой маской он хорошо вписывался в академию, добавлял полифоничности, и его, как ни странно, в конце концов все полюбили, иногда заставляя меня лениво думать, не является ли вся наша академия одним большим Слизерином? Но где же тогда Гриффиндор?.. Увы, поговорить на эту животрепещущую философскую тему было решительно не с кем. Супруга отказалась читать канон после второй книги и не изменила своего решения. Впрочем, я продолжал надеяться, что она ещё повзрослеет и передумает. Вот так вот: все от всех ждут взросления, при этом сами взрослеть отказываются. Сколь причудлив ты, мир!
— Ладно, — махнул я рукой. — Не мешайте мне, я проведу некоторые исследования.
Доктор послушно притих. Я проводил эти исследования далеко не в первый раз, но так и не могу успокоиться.
Исходил из того, что радиоактивное излучение — это таки поток частиц, как и свет. Вот и пытался их нащупать, сканируя при помощи магии мельчайших частиц воздух над воронкой, стену дома, землю вокруг воронки. Я ничего не мог найти, однако не успокаивался, поскольку внутрь воронки меня что-то не пускало. Она хранила свои тайны, и вся тысяча Мережковских противилась вторжению, как живая.
Вот и как к этому всему относиться, спрашивается? Завтра надо своим какой-то отчёт дать, вердикт вынести. Либо им можно возвращаться в дом, либо…
А как возвращаться в дом, когда тут за дверью чёрного хода — пропасть? У нас дети, между прочим. Глубина, навскидку, метров десять, хватит руки-ноги переломать.
Что находится на дне воронки, я понять не мог. Складывалось впечатление, будто ничего там и нет. Дело в том, что даже в ясный день — а день отстоял именно что ясный — туда как будто бы не проникали солнечные лучи.
Представители управы спускаться не стали, но пообещали, что однажды придут подготовленными, и вот тогда…
Из глубины дома раздался звонок. Доктор, не дожидаясь понуканий, отправился разбираться, в чём дело. Я же со вздохом сел на пороге и свесил ноги в воронку. Не потому, что я гораздо отважнее специалистов из управы, а просто как-то так машинально получилось. Спохватился мгновение спустя, дёрнулся было, но тут же успокоился.
Ноги выжили. Никаких экстраординарных ощущений.
— Ладно, — сказал я. — Давайте рассуждать логически. Ну, бахнулся метеорит на задний двор. Бывает. Редкость, но бывает. Слабый взрыв? Пропавшая земля? Исчезнувшие валун и деревья? Очень просто: метеорит магический. Странно это? Ничуть. Коль скоро уж в этом мире существует магия, наивно предполагать, будто она существует только на Земле. Скорее всего, управа придёт к выводу, что мне посчастливилось стать обладателем ещё одного источника. На этот раз, правда, исчерпаемого. Наверное, исчерпаемого. Ну, исчерпаем его как-нибудь. Воронку закопаем… чем-нибудь. Наверное, можно взять землю где-то, где она не так сильно нужна. И знаете, что? Это даже хорошо! Это — знак! Повод заняться, наконец, задним двором. Облагородить его существеннейшим образом, а вернее, воссоздать, возродить из пепла. Сделать качели, возможно, карусель. Пока дети маленькие, они смогут на ней крутиться, а как подрастут — будут просто сидеть и пить пиво. И мы с Серебряковым тоже сможем сидеть…
Тут у меня за спиной что-то вспыхнуло с лёгким хлопком. Я подпрыгнул на месте, повернулся, заранее на всякий случай поднимая волосы дыбом и предвкушая новый микрометеорит…
— Прошу прощения! Напугал? — бодрым тоном осведомился Серебряков. — Не смог удержаться: такой кадр!
— Что. Это. Такое? — спросил я, поднимаясь навстречу монстру, напоминающему гармошку на треноге. Только с линзой.
— Это? — Серебряков любовно погладил чудовище. — Это, Александр Николаевич, новинка, которая вскоре изменит мир. Принёс похвастаться. Фотографический аппарат. Создаёт неотличимые от реальности изображения. Как художник, только работает быстрее и достовернее. Вот, полюбуйтесь!
Я глазам отказывался верить, но Вадим Игоревич приподнял тряпку, стыдливо прикрывающую заднюю часть фотоаппарата, и вынул оттуда фотокарточку девять на двенадцать. Протянул её мне.
На снимке был я. Сидящий в дверном проёме и что-то, судя по поднятой в выразительном жесте руке, увлечённо доказывающий пустоте.
— Вижу, что у вас нет слов, — удовлетворённо заметил Серебряков. — Предлагаю употребить сливового сока с закусками, раз уж я так удачно зашёл.
И он был абсолютно прав. Слова не находились.
Вообще, конечно, это странно, что в мире до сих пор никто не изобрёл фотоаппарат. Но, как я неоднократно замечал, магия в принципе сильно изменила ход истории. Существовали художники, имелись маги-иллюзионисты, было их не так чтобы мало, и никому особенно не хотелось заморачиваться, изобретая фотоаппарат. И всё-таки — вот он. Причём, минуя стадию дагеротипии и сразу перейдя к чему-то вроде Полароида.
Снимок был цветным и качеством не уступал реальности.
— Работает на амулете, естественно, — тут же огорчил меня Серебряков, объяснив всё магией. — Амулета хватает на десять кадров, затем требуется наполнение. А в основе лежит, как мне объяснили, принцип вашей магии мельчайших частиц!
— Кто изобрёл это чудо?
— Какой-то московский маг.
— Это прекрасно. Идёмте. Сливовый сок — прекрасная идея.
Мы заняли столовую. Доктор подал бутылки и закуски, сам присоединяться не стал, хотя я пригласил. Сказал, что хочет лечь пораньше. Возраст, мол. Привычки меняются. Уже тяжко сидеть заполночь, с учётом того, что утром надо вставать и работать работу.
— Ладно вам, — попытался я урезонить доктора. — Я ж один тут, без семьи. Выспитесь как следует.
— Ни-ни-ни, Александр Николаевич. Благодарю, однако же — режим. В вашем возрасте вы ещё не знаете, сколь страшна бессонница.
— Что за эпоха такая пошла, — пожаловался я, разливая сок, когда доктор ушёл. — Из каждого, прости-господи, утюга: возраст! вы молоды! вот повзрослеете! Складывается впечатление, будто людям говорить больше не о чем, кроме как о возрасте.
— Давайте поговорим о метеорите.
— Вот! Ну, вот, интересная же тема для беседы!
— Особенно в нашем с вами возрасте.
— Вадим Игоревич…
— Шучу всего лишь, Александр Николаевич! Ну, долгих лет нам жизни!
— Хочется процитировать супругу: фр на вас, в самом деле. Будем!
Вадим Игоревич, однако, как человек культурный и образованный, выпив, сразу сделался серьёзен. Вытер усы.
— Можем ли мы говорить конфиденциально?
— Наверное. Диль!
— Да, хозяин?
— Не занята?
— Присматривала за близнецами, но они как будто бы спят.
— Ладно. Садись. Сыру хочешь?
— Благодарю, хозяин.
— Никто нас не подслушивает?
— Нет, всё совершенно чисто.
— Отлично. Бди. Мы будем беседу вести велемудрую, а ежели вдруг почуешь кого…
— Доложу.
— Итак, Вадим Игоревич, что вы такого серьёзного хотели сказать?
Серебряков подвинул к себе вновь наполненный бокал и вздохнул.
— Что ж, к делу, Александр Николаевич. Я полагаю, что вам и самому эта мысль в голову приходила: метеориты — явление редкое, а магические метеориты — это уж вовсе бог знает, что такое. Про такое лишь легенды существуют.
— И?
— Клоню к тому, что не замешана ли тут магия Ананке?
— Если вы полагаете, будто я просил эту штуку — ошибаетесь. Я вообще не пользовался магией Ананке с тех пор как… Диль, когда я последний раз пользовался магией Ананке?
— Если не считать торреля, то больше пяти лет назад, хозяин, — сказала Диль, уплетая сыр, сдобренный моей энергией.
— Видите, Вадим Игоревич? Нет, мы тут с чистой случайностью дело имеем. Да и нельзя мне без согласования…
— Ну почему же? — возразила вдруг Диль. — Вадим Игоревич, скорее всего, прав. Вы забываете, что есть ещё один маг Ананке в городе — Зиновьев.
— То есть, он выписал мне этот метеорит? Тогда надо сходить и потыкать его палочкой, вдруг уже всё…
— Нет, хозяин. Он выписал себе близнецов, а это — последствия.
— Значит, он пользуется магией, а метеориты падают на меня⁈ Хороши последствия!
— Хозяин, последствия — это не обязательно что-то негативное, что происходит с тем, кто пользуется магией Ананке. Это может быть и что-то хорошее, что происходит с тем, кого маг Ананке ненавидит всем сердцем.
— А-а-а… — Я откинулся на спинку стула. — Так это — философия позитивизма? Мол, всё к лучшему в этом лучшем из миров?
— Примерно так, хозяин.
— Ну надо же. А мне и крыть-то нечем. Сказал бы, что надо возделывать свой сад, вторя старику Вольтеру, но нет у меня теперь никакого сада.
Чтобы было не так скучно жить, мы с Вадимом Игоревичем принялись обходить помещения и восстанавливать разбитые стёкла. Днём как-то не до этого было: тепло, да и вообще — метеорит упал на задний двор, какие стёкла, блин. Но к ночи начал дуть ветер, похолодало, и мы в столовой почувствовали лёгкий неуют.
Некоторые восстанавливались, некоторые отказывались. Я попробовал слить новое стекло из таких вот, отказавшихся осколков. Преуспел, но опустошил браслет совершенно, да и сам, по ощущениям, пару Мережковских на это отдал.
— Нерентабельно, — заключил я. — Стекольщика дождусь.
— Мудро, — кивнул Серебряков. — Пусть заработает.
— Он на моих соседях столько уже заработает…
— Главное, в спальнях и детской всё готово. Остальные помещения подождут. К слову сказать, Александр Николаевич. Вам никогда не хотелось, как это говорят в простонародье, набить мне морду?
Я с удивлением посмотрел на усатую морду друга.
— С чего бы такой странный вопрос?
— Есть некоторые мысли. Ответьте, прошу.
— Ну, если уж вы настаиваете… Был период. Когда мы только познакомились…
— Да! — воскликнул Вадим Игоревич и в восхищении хлопнул меня по плечу. — День рождения Татьяны Фёдоровны! Я ведь тогда тоже хотел вас как следует поколотить! Прихожу, начинаю блистать, и вдруг меня огорошивают какими-то силлогизмами!
— Да-да-да! А я стою, значит, на спокойной уютной вечеринке, и вдруг заходит этаких хлыщ и начинает блистать: смотрите, мол, все на меня, а не на меня — не смотрите! Так бы и врезал…
— К чему я веду речь. Бекетовы устроили кулачные бои. Не вообразите чего! Это элитные кулачные бои. Бьются аристократы, зрители — тоже аристократы, более того, входной билет стоит огромных денег. Пресса не допускается ни под каким видом.
— Здорово. А смысл?
— Развлечение. Доказательство мужественности. И, как мне по секрету сказал господин Бекетов, в перспективе этой практикой хотят искоренить традицию дуэлей. Никому ведь не выгодно, если погибает аристократ, на самом-то деле, а на дуэлях такой исход — не редкость. Куда лучше — бой на ринге. Если есть взаимные претензии, они излагаются, и в результате проигравший приносит извинения победителю. Как вы на это смотрите?
— Я не любитель публичных выступлений. Если вам угодно, можем подраться хоть сейчас.
— Нет, Александр Николаевич, это будет выглядеть отвратительно. Ну посудите сами: двое мужчин в пустом доме напились сливового сока, подрались… Тут эти разбитые окна… Давайте я лучше сфотографирую, как вы налаживаете очередное окно. Постараюсь запечатлеть момент, когда осколки летят на место. Вы сумеете их немного замедлить? Тут не самое простое управление…
Всё становилось страньше и страньше. Серебряков остался у меня ночевать. Расползлись мы около двух часов ночи, как раз когда начал греметь гром. Ночью разразилась гроза. Дождь зарядил такой силы, что я дважды просыпался в беспокойстве: не разобьются ли свежевосстановленные стёкла.
Обошлось.
К утру уже распогодилось, сияло солнце, ни фотоном не намекая на скорую осень. Я, зевая, подошёл к окну — бросить привычный взгляд на садик — и во весь голос выругался.
Садика по-прежнему не было, но это ещё полбеды. Дождь заполнил воронку до краёв, как будто шёл не куда-нибудь, а исключительно на мой задний дворик.
И вода была молочно-белой.
Магическая управа заявилась к полудню. Она представляла собой ценного молодого специалиста — Бориса Феофановича Муратова. Приехал на казённом извозчике, с кожаной папкой и такими усами, что Серебряков посмотрел уважительно.
Мы поздоровались, обменялись светскими любезностями, как и полагается.
— Я полагал, вы пойдёте по спиритической линии, — заметил я.
— Ах, Александр Николаевич, не травите душу, — махнул Боря рукой. — Все семь лет мечтал. Поехал в Москву, месяц там прожил — без толку. Единственное — лицензию получить удалось, так что имею право открыть спиритический салон, если дела совсем плохо пойдут. Но хотел-то не того! Хотел служить по специальности. Столько работы интересной… И не берут! Им, видите ли, нужны специалисты с опытом, у них, видите ли, нет ресурсов вчерашнего студента обучать до специалиста! А по сути, просто места все заняты. На этих службах ведь пожизненно сидят, никуда не уходят. Я-то, наивный, полагал, что с красным дипломом передо мной все двери распахнутся. Куда там! Каждый третий — с красным. Толку от той красноты… Ну, пошёл в управу, опыт нарабатывать. Взяли моментально. Там уже с двумя такими же познакомился. Один десять лет назад пошёл опыт нарабатывать, другой — четыре… Так и остались.
— Сочувствую… Но студенческие годы ведь всё равно нельзя считать без толку пропавшими, правда?
— Вы что! Нет, разумеется. Прекраснейшие были годы, и со Стешей я там познакомился. Мы, кстати, этой зимой планируем пожениться. Вы придёте?
— Пригласите — так никуда не денусь. А отчего зимой? Холодно ведь.
— Стеше нравится зимой, — уклончиво сказал Боря и быстро перевёл тему, чтобы в нём не успели заподозрить подкаблучника. — Ну, что тут у вас? Я сегодня первый день из отпуска, толком ничего не знаю. Отчёты прочитал, пока ехал. А выходной ещё, в управе толком никого, ну, меня одного и послали. Метеорит у вас, да?
— Да ладно бы просто метеорит, у меня там молочный суп вместо заднего двора, полюбуйтесь!
Боря полюбовался. Мы все полюбовались. Действительно, как будто бы чашка с молоком вместо заднего двора. Смотреть мы зашли со стороны улицы и на другом берегу увидели в распахнутой двери заднего хода доктора Снуля. Доктор помахал нам рукой, мы ответили ему тем же.
— Ничего не понимаю, — честно сказал Боря, чем вызвал моё дополнительное уважение.
Его коллеги, которые приезжали вчера, изо всех сил старались делать вид, будто сталкиваются с подобными ситуациями как минимум раз в неделю.
Боря сделал тщательное описание аномального объекта.
— Вчера ночью дождь сильный был, — сказал я. — Но, судя по тому, что дороги с утра почти сухие, весь он шёл… сюда.
— Н-да, — прищёлкнул языком Боря и достал из внутреннего кармана пиджака термометр. — Позвольте-ка…
Температура также удивила: человеческие тридцать шесть и шесть. Снизу её, что ли, подогревают?.. Я на всякий случай ещё раз попробовал нащупать радиацию — не вышло. Что за дьявольщина! Как сказал бы Леонид — морозки по коже.
— Каков план? — осведомился Серебряков. — Будете что-то с этим делать?
— Буду честен, господа: что с этим делать, нам пока непонятно. Существуют определённые протоколы. Когда что-то такое непонятное происходит, оно объявляется аномалией, огораживается и исследуется годами. Я изучал отчёты о различных случаях. Но, признаться, это всегда какие-то безлюдные, труднодоступные места. Не знаю, как действовать, если аномалия разверзлась на частной территории. Но вот что я вам скажу, как человек человеку, как друг другу, Александр Николаевич. Я бы на вашем месте съехал. Будь вы человек одинокий — это одно, а семьёй рисковать — другое. Вдруг следующей ночью из этой субстанции вылезут кровожадные чудовища?
Серебряков рядом со мной вздрогнул и быстро положил руку мне на плечо.
— Я останусь и на эту ночь, Александр Николаевич! Только привезу оружие. И рекомендую Дмитриева. Человек пусть и не аристократического сословия, однако отчаянный и надёжный. Семейная жизнь его не испортила, смею надеяться. С какой стороны браться за винтовку, он знает, это уж будьте покойны.
В глазах Вадима Игоревича полыхало пламя. Он очень хотел, чтобы этой ночью из молока полезли чудовища. Я тоже на миг замечтался. Ночь… Свет факелов… Ревущие монстры… И мы с Серебряковым и Дмитриевым палим во всё, что движется. Пока доктор прячется под кроватью и читает молитвы.
Эх, мечты-мечты… К сожалению, замечаю за жизнью такой грешок: что бы ты ни вообразил насчёт будущего, даже если это нечто само собой разумеющееся и логичное, то будет обязательно другое. Вот наизнанку вывернется — а будет.
Живёшь каждый день по накатанной, например. И однажды думаешь: «Ну, сегодня как обычно вернусь домой, поужинаю, засяду в библиотеке с книжечкой…» — а фиг там. Потому что кухарка заболела, Танька взялась готовить сама, её отвлекли близнецы, доктор напился, и встречает меня дым коромыслом от сожжённой запеканки и громкий смех близнецов, которым любое происшествие в радость, ибо чего унывать, когда веселиться надо. В целом, правы, конечно…
Так вот и у нас не будет никаких чудовищ. Полезут из молока, например, голые девушки. Или крейсер «Аврора». В крайнем случае — оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера в полном составе, с дирижёром. Хотя теперь, когда я обо всём этом подумал, ничего подобного оттуда не вылезет… Думать, что ли, прекратить вообще? Уже за тридцать, пора. Чего там, думай не думай — всё едино помирать.
— Легко сказать — «съехал», — буркнул я, отвечая Муратову. — Дом этот, с такими-то вводными, я и не продам вовсе. Нет, мы, конечно, можем позволить себе новый, но…
Я прикинул и поморщился. Цены на недвижимость в Белодолске за последние годы поднялись неимоверно. Аж вдвое против того, что было, когда Танька призвала меня. Причиной, что иронично, я же сам и был. Сначала источник — плюс к ценам на квадратные метры. Потом мои всяческие подвиги и медийная слава — опять же плюс. Магическое освещение города — плюс? Плюс! Визит императора? Снова плюс. Дальше со мной приехал сражаться Зиновьев — плюс. Город рос, активно строился, полнился людьми. И цены росли на всё.
Так что — да, мы могли позволить себе новый дом. А потом полгода перебиваться с гречки на воду.
Тут перед моим внутренним взором возник Фёдор Игнатьевич. Он хитро улыбался и широким жестом предлагал сесть за ректорский стол.
— Мы ещё повоюем, — сказал я ему.
Сказал вслух, но никто не удивился, потому как фраза прозвучала в тему разговора.
— Нет, господа, — сказал я. — Спасибо, конечно, но нет. Я сейчас поеду к своим, поговорю с Татьяной и, насколько я её знаю, вернёмся сюда в полном составе. Ну, бассейн у нас на заднем дворе, ну, что поделаешь. Приспособимся как-нибудь.
— А монстры? — возмутился Серебряков.
— Вот если полезут, я сию же секунду пошлю за вами. А впрочем, если вам угодно, можете оставаться и даже взять винтовку. И Игоря. Дети будут рады. Борис, что вы делаете?
Борис достал из другого кармана пробирку и теперь аккуратно, стараясь не замочить пальцев, брал пробу жидкости из воронки. Мы с Серебряковым затаили дыхание, чтобы ему не мешать. О том, что этого загадочного «молока» не следует касаться, пока не получены хоть какие-то результаты исследований, никому отдельно говорить не требовалось, все взрослые люди, все всё прекрасно понимали.
Но тут вдруг раздался «плюх», сопровождаемый горестным: «Ай!»
Пошла волна, и Боря, зачерпнув совсем немного, отпрянул.
— Помогите! — голосил доктор, лупя руками по «молоку». — Я не умею плавать!
— Значит, сейчас будем дистанционно обучаться! — заорал я ему в ответ. — Переведите тело в горизонтальное положение, держа дыхательные отверстия над поверхностью жидкости.
— А-а-а-а!
— Необучаемый, — догадался я. — Диль!
— Да, хозяин?
— Ты умеешь плавать в молоке?
— Никогда не пробовала, но… скорее да, чем нет.
— Спаси, пожалуйста, доктора или принеси лодку.
— У меня есть лодка дома, — вставил Серебряков.
Но Диль, оценив ситуацию, уже принялась раздеваться.
Её можно было понять. Доктор уже вляпался, сухим ему не выйти, и если какой-то негатив от «молока» предначертан, избежать его не выйдет. На поверхности бедолага худо-бедно держится, вон как руками лупит, куда тому винту пароходному.
Диль же не хотела испортить одежду. Ладно бы вода — высохнет. Но тут субстанция непонятная, вдруг вовсе не отстирается.
К таким умозаключениям я пришёл мгновенно, как только Диль сбросила пиджак и начала расстёгивать блузку. Поэтому когда за одеждой последовало нижнее бельё, я не удивился и просто тактично направил взгляд в сторону. Серебряков присоединился ко мне спустя мгновение, кашляя и краснея. Боря вообще, казалось, чуть не плакал.
— Искренне надеюсь, господа, что об этом эпизоде никто не станет болтать, — пробормотал он. — Стеша… расстроится.
Сквозь вопли доктора и учиняемый им плеск я каким-то чудом разобрал, как Диль аккуратно вошла в воду.
— Жалко будет, если не обойдётся, — буркнул Серебряков. — Премилый чудак, несмотря ни на что…
— Благодарю вас, Вадим Игоревич, за столь сомнительного толка комплимент, однако я и вправду надеюсь, что обойдётся…
— Борис Феофанович, я имел в виду не вас, а доктора. Ваша жизнь вне опасности.
— Ошибаетесь. Я бы охотно поменялся местами с доктором… Впрочем, нет, беру обратно свои слова — его несёт на руках обнажённая девушка. А как я об этом узнал? Ох, Господи, я же смотрю!
И Боря в панике повернулся к происходящему спиной.
Диль плюхнула доктора на землю.
— Богиня! — просипел тот. — Кто ты, прекрасное создание?
Диль окинула его бесстрастным взором. С неё медленно и невероятно эротично стекало «молоко». Я, разумеется, преодолел себя и заставлял глаза смотреть. Потому как надо было управлять ситуацией.
— Хозяин, — сориентировалась Диль первой, — нам обоим необходимо помыться. Я воспользуюсь душем в доме?
— Да, конечно. Одежду доктора сожгу, от греха подальше.
Диль принялась раздевать доктора, затаившего дыхание. Об этом можно было догадаться по посинению лица.
— Доктор, дышите! — рявкнул я. — Боря! Прекратите молиться, это нервирует. Вадим Игоревич!
— Да?
— Вы единственный ведёте себя достойно.
— Ваше поведение также не вызывает у меня нареканий.
— Спасибо. Рад за нас, что мы такие взрослые и выдержанные.
Диль испытывала смущение только в очень редких случаях. Раздевание голышом на людях пожилого мужчины к таковым случаям не относилось. Она быстро избавила доктора от одежды, взвалила его, еле дышащего от восхищения, на плечи и, элегантно сунув ноги в туфли, пошла в дом. В обход. То есть, будет заходить через главную улицу, на глазах у соседей, которые, разумеется. видели прибытие Муратова.
— Борь, ну, у меня для вас, в целом, не очень хорошие новости…
— Мне конец. Мне конец. О Господи, мне конец!
— Осмелюсь предположить, — аккуратно вступил Серебряков, — что вы, господин Муратов, позволили женщине забрать слишком много власти в ваших отношениях. Отношениям это никогда не идёт на пользу. Мужчина должен быть себе хозяином при любых обстоятельствах и, если он поступает по чести и в соответствии с долгом, не должен бояться в результате своих действий этих самых отношений лишиться.
— Что вы понимаете! Вы ровным счётом ничего не понимаете!
— Если желаете добиться от меня понимания, тогда возьмите на себя труд предоставить объяснения! Мне жалко и грустно видеть то, во что превратился бесстрашный и надёжный, как скала, аристократ, с которым мы каких-то пять лет назад стояли плечом к плечу против таких чудовищных препятствий…
И Боря внезапно объяснил. Наверное, под действием шока. Я, пока слушал, осторожно отпинал мокрую одежду доктора от сухой одежды Диль и сгенерировал пламя.
— Господа, мне стыдно, неимоверно стыдно вспоминать об этом, однако во время выпускного произошёл казус. Стеша тогда приболела от стресса, и я поехал один… с однокурсниками. На базу отдыха, к Аляльевым — ну, вы знаете.
Конечно, знали. Пятеро бывших проституток под сенью крыл Стёпы Аляльева построили свою мечту и год от года процветали всё сильнее. Богатели сами, усугубляли состояние Аляльевых, а также весьма прилично кормили семью Догадкиных, питая будущее даринкино приданное.
— Там всё это и случилось, — каялся Боря. — Я позволил себе лишнего и почти себя не контролировал. Мы отправились купаться, и там…
Мокрая одежда горела крайне неохотно и чадила так, что я, морщась, отклонялся, сколь мог, но подлый дым всё равно не отставал.
— … там я на краткий миг будто лишился самосознания. А когда очнулся, то обнаружил, что беспардоннейшим образом и, по всей видимости, уже давно, пялюсь на госпожу Карамзину в открытом купальнике.
Мы молчали, ожидая продолжения. Одежда обугливалась и скукоживалась. Молчание длилось.
— И? — намекнул Серебряков.
— И об этом стало известно Стеше…
Серебряков закашлялся.
— Вот-вот, — сказал я. — Так и помереть можно, между прочим.
Не может одежда так пахнуть сгорая. Фигня какая-то. Вдруг правда ядовитый дым.
— Да! — воскликнул Боря. — Я чуть не умер от стыда. Мы были на грани разрыва. Что самое страшное, Стеша сделала вид, будто её это совершенно не тревожит. Эта её холодность, показное равнодушие…
— Тяжело-то как, — всхлипнул я. — Энергия иссякает…
— Да, Александр Николаевич, вы правы! У меня уровень после этой истории просел на одного Мережковского…
— Да к удавам эту дрянь! — рявкнул я и отступился от вонючего обугленного тряпья.
— Александр Николаевич! Вы не смеете так называть мою невесту!
— Нет, конечно, речь про оде… Она издевается⁈
Тут даже Боря понял, что его высосанная из пальца трагедия яйца выеденного не стоит по сравнению с тем, что исполняла одежда. Мы приблизились, глядя на происходящие метаморфозы.
Брюки, пиджак и сорочка… «заживали». Затруднюсь подобрать более подходящее слово. Пропалины затягивались, как раны при выкрученном на максимум метаболизме. Исчезала чернота. Исчезали плоды моих отчаянных трудов, едва не доведшие меня до полного энергетического истощения. Минута — и одежда совершенно целая.
Мы переглянулись.
— Проклятье, Соровский… Во что вы умудрились опять влипнуть?
На Диль купание в «молоке» не подействовало никак. Доктор после душа и переодевания уснул на диване в гостинной. Дышал ровно, обладал нормальной температурой, а больше мы не могли ничего проверить.
— По хорошему, я бы должен забрать его в управу, — сказал задумчиво Боря. — Для исследований.
— Оставьте человека в покое. Он только что покоился на плечах прекрасной обнажённой девушки. Пусть немного погрезит. Мемуаров его я, конечно, не читал, но что-то мне подсказывает, что жизнь не слишком его баловала такими шедеврами.
Прекрасная обнаженная девушка сидела одетой в кресле и задумчиво смотрела на танькины туфли, которые ей пришлось обуть. Ее собственные туфли мы изолировали — Диль ходила в них после «молока», а босоногих дам, помимо жены, я дома все-таки не приветствовал.
Также я с большим подозрением думал о ванне… Смех смехом, а мало ли. Метеорит. Аномальный дождь. Как бы не пришлось в принципе отсюда съезжать. Вот возьму и вычту всё из жалованья у доктора! Что за человек такой, взял — плюхнулся. Просили его, можно подумать.
— Сегодня оставлю, — решил Боря. — Но доложить обо всём увиденном я буду обязан, и тогда за ним, всего вероятнее, приедут.
— Там и разберёмся, — махнул я рукой. — И — да, везти домой семью я что-то пока передумал.
— Разумно, — кивнул Серебряков. — В таком случае я за винтовками и за Дмитриевым. Займём оборону и, с божьей помощью, простоим эту ночь!
Возразить я не успел — Серебряков ускакал исполнять обещанное. Значит, вероятно, будет пьянка. Ну ладно, где наша не пропадала…
— Чаю? — предложил я Боре.
— Благодарю, но я поеду писать доклад. Служба-с.
— Службас у него, — проворчал я, закрыв за ним дверь. — А у меня, между прочим, отпускас! И как я его провожу? Сижу один, как дурак, в продуваемом всеми ветрами доме, где даже пожрать нечего, ибо прислуга частично распущена, частично спит, а сам я последний раз что-то готовил… Кстати, когда я что-то готовил? Господи, ужас-то какой, получается, ещё в прошлой жизни.
А, стоп! У меня же фамильяр есть. Вот она, так в кресле и хохлится, туфли ей, видите ли, с одеждой не сочетаются и к волосам не подходят.
— Диль, ты вообще как? Не слишком устала?
— Вовсе не устала, хозяин.
— Тогда, не в службу, а в дружбу, возьми денежку, метнись в какой-нибудь ресторан, возьми еды. Побольше всяческой еды. Перекусим с тобой, а вечером еще этих двоих оглоедов кормить.
— Поняла, хозяин!
Взяв деньги, Диль исчезла. Я же сел за стол в столовой и принялся ждать.
На столе осталась фотокарточка, сделанная Серебряковым. Та самая, на которой я сидел на краю воронки и махал рукой.
Мой взгляд упал на нее раз, потом другой и почему-то задержался.
Я подвинул карточку ближе, и волосы у меня на голове зашевелились.
Фотографический Александр Николаевич Соровский более не сидел на краю воронки. Он, полуползком, пытался от этой самой воронки удрать. Лицо, теперь обращённое к камере, было искажено гримасой ужаса.
На заднем плане над воронкой в воздухе висели три призрачные фигуры.
Муратова на службе не оказалось, нам сообщили, что он поехал домой — ну и мы отправились туда же. Серебряков откуда-то знал, что Боря снимает квартиру в центре.
Дмитриев чувствовал себя неуютно, зато Вадим Игоревич буквально сиял.
— Не пойму, что тебя так радует, — буркнул Порфирий Петрович, пока мы тряслись на брусчатке, сидя в каком-то исключительно плохо амортизированном рыдване. — Против призраков твои винтовки бессильны. Помрём за здорово живёшь, вот и вся песня.
— Дмитриев! Возьми себя в руки. Я тебя отрекомендовал, как отчаянного рубаку.
— Покажи кого рубить — и отойди. А когда речь о призраках… Вы-то хотя бы маги, а я там что делать буду? Молитвы читать, земные поклоны образам бить?
— Ну прости, что приключение оказалось не совсем таким, как задумывалось. Знаешь, Дмитриев, в нашем возрасте уже выбирать не приходится. Что подвернулось — в том и участвуем в меру своих сил.
Порфирий Петрович с тоской посмотрел на меня и показал на друга ладонью.
— И вот во всём ведь такой. Ему про Фому, он — про Ерёму. И искренне же верит, что никакого Фомы в разговоре не возникало в принципе.
— Не было Фомы, — подтвердил Серебряков. — Зато есть инопланетные призраки. И будь я проклят, если не мы первыми увидим такое за всю человеческую историю! Ради такого, господа, не жалко и умереть.
Дмитриев со вздохом махнул рукой. Я тоже изобразил тактичное молчание. Серебряков без подпитки извне быстро угомонился, тем более, что мы как раз приехали.
Домик был небольшой, скромный, но чистый и приличный. У входа имелась доска, сообщающая фамилии жильцов и номера квартир. Я покачал головой, глядя на нее. В моем мире за идею такой доски порвали бы в клочья. Разглашение персональных данных, бла-бла-бла. Вот всё же нравится мне тут, как-то проще всё, душевнее. Несмотря на инопланетных привидений.
Поднялись на второй этаж и позвонили в правильную квартиру. Послышались торопливые шаги, которые никак не могли соответствовать Боре в силу специфически девичьей лёгкости, и дверь открылась. На нас выскочила радостная Стефания Вознесенская в банном халате и со всё ещё мокрыми после ванны волосами.
— Ой, — сказала она и покраснела, пытаясь закрыть руками халат. — Д-добрый вечер, господа… Прошу простить…
— Вы ровным счетом ни в чём не виноваты, — заверил я её. — Это вы примите наши искренние извинения за столь внезапное вторжение. Мы, вообще-то, уповали на Бориса Феофановича…
Стефания покраснела ещё сильнее и… пригласила нас войти.
— Я была бы вам очень признательна, господа, если бы вы сохранили в тайне сию ситуацию, которая меня чрезвычайно смущает.
— Об этом вы могли бы и не говорить, — проворчал Серебряков. — Мне казалось, что мы ни разу не зарекомендовали себя людьми, которым невозможно довериться.
— Я, в свою очередь, не хотела вас оскорбить, прошу прощения! Но дело состоит в том, что мы с Борисом этой зимой собираемся вступить в брак, и… И я до сего дня полагала, что дело это решённое. А сегодня, честно говоря, думала…
Тут Стефания совершенно засмущалась, но мы не стали настаивать, ибо сумели сами достроить всё у себя в головах. Дети решили перевести отношения на новый уровень, с этой целью Стефания к Борису и приехала, но… очевидно, что-то пошло не так.
— Всё началось год назад, с того злополучного выпускного. Боря отчего-то забрал себе в голову, что я должна его ревновать к Карамзиной. Я искреннейшим образом недоумевала, что в этом всём такого страшного. Ну, подумаешь, посмотрел на красивую девушку… Красивые девушки ведь и созданы для того, чтобы на них смотрели!
— Да, — сказал я.
— Верно, — согласился Серебряков.
— Безусловно, — не остался в стороне Дмитриев.
— Но Борис отчего-то придал этой ситуации столь глобальное значение, что я попросту растерялась. Каждый день, снова и снова поднимал эту тему, надоел мне отчаянно, я начала выражать неудовольствие. А он вообразил, будто я на него злюсь, и занялся самобичеванием. Мы боролись с этим целый год! Я думала, что сегодня всё переломится, но он пришёл домой сам не свой, рассказал, как присутствовал при обнажении фамильяра, а потом заплакал и убежал в церковь.
— А в какую? — спросил практичный Дмитриев, пока непрактичные мы с Серебряковым в полном обалдении переваривали услышанное.
— Козьмы и Демьяна, полагаю, его излюбленная, — грустно завершила рассказ Стефания. — Что я делаю не так, господа? Я ведь искренне старалась не быть одной из этих сумасшедших дам, что устраивают мужьям истерику из-за одного лишь взгляда на постороннюю женщину…
— Увы, дорогая Стефания, — счел нужным пояснить я, — но это не работает таким образом. Если у мужчины есть в голове тараканы, то парадом будут командовать только они.
— Хуже лишь когда тараканы в голове у дамы, — вставил Дмитриев. — Имел опыт. Там даже не парад, а какой-то карнавал получается.
— Мне просто хочется хорошую семью, — грустно сказала Стефания. — Как у всех. Как у Татьяны Фёдоровны… И я была уверена, что с Борисом всё получится идеально… Однако последний год… Не совершаю ли я ошибку?
Возникло тяжелое молчание. И снова именно я взял на себя смелость его нарушить:
— Нет.
— Но вы уверены?..
— Абсолютно. Борис просто чрезвычайно ответственный человек, вот и беспокоится излишне. Не волнуйтесь. Повзрослеет — исцелится.
Стефания вздохнула с облегчением и посмотрела на меня благодарным взглядом.
— Как-то так получается, Александр Николаевич, что вы постоянно всех выручаете и благословляете, вселяете в души надежду!
— Ну, для чего-то же нужны учителя, — ласково сказал я. — Козьмы и Демьяна, говорите?
— Да, да, — погрустнела Стефания. — Туда он обычно ходит замаливать так называемые грехи.
Означенная церковь располагалась в живописном месте. Она буквально тонула в зелени кустов и деревьев, и складывалось впечатление, будто бы всё это устроила уверенная рука ландшафтного дизайнера. Однако при ближайшем рассмотрении всё-таки делалось ясно, что церковь попросту выстроили на лесной опушке.
Церковь была невысокой, купола не поднимались над верхушками деревьев, и, в общем, уже на подходе возникало ощущение уюта и духовного спокойствия.
Боря выскочил нам навстречу, провожаемый священником. Служитель культа с выражением усталости на лице перекрестил уходящему Борису спину.
— Господа? — удивился Боря.
— Послушайте! — отстранил меня плечом Серебряков. — Мы искали вас по важному делу, но теперь оно, кажется, отошло на второй план. Что вы творите со своей прекрасной невестой, глупый вы человек⁈
— Вы, господа, друзья сего великого грешника? — спросил, приблизившись, священник. — Очень хорошо. Вразумите хоть вы его, что прежде чем грехи замаливать, надо их хотя бы совершить.
— К чему вы меня подталкиваете⁈ — взвился Боря.
— Я вас ровным счётом ни к чему не подталкиваю, молодой человек, а лишь говорю, что своим неумеренным пылом вы то и дело понапрасну тревожите высшую силу!
— Я грешу помыслами!
— Брешет, как сивый мерин, — доверительно сообщил нам священник. — Не грешит он помыслами, а просто как увидит привлекательной наружности даму, так сей же момент впадает в состояние ужаса и бежит каяться.
— Как можно оставить дома любимую женщину и сбежать в церковь, решительно не понимаю, — подключился к дискуссии Дмитриев.
— Как боженька смолвил! — поднял палец священник. — Вы уж, молодой человек, определитесь. Либо вы в миру живёте, либо стригитесь в монахи, если совершенно хотите уберечься от всяких грехов. А вот эти метания — от лукавого, исключительно от лукавого. Так-то, дети мои.
Священник важно и увесисто перекрестил каждого из нас и удалился обратно в недра церкви, к месту службы.
Когда мы остались в узком кругу, Серебряков открыл было рот, чтобы продолжить приводить неопровержимые аргументы в пользу нашей — единственно верной! — точки зрения, но с уходом священника Боря внезапно распрямил спину и срезал дискуссию одним металлическим:
— Довольно, господа! Чего ради вы меня искали?
Боря просидел на краю молочного озера час. За это время уже совершенно смерклось, и я начал скучать. Серебряков и Дмитриев по отдельности были золотыми людьми, но проводить время с ними обоими, оптом, было решительно невозможно. Примерно так же в прошлой жизни я неизменно впадал в тоску, оказавшись в компании двух друзей-автомобилистов. Сидишь и часами слушаешь про все эти карданы, аккумуляторы, ГРМ и прочее барахло, изредка робко вставляя, что в нашем вытрезвителе батареи покрасили.
В этом мире машин не было, и Серебряков с Дмитриевым мерились винтовками, с пеной у рта доказывая друг другу безусловные преимущества одной модели над другой. Ужас, а не друзья. После шести лет брака, оставшись дома в мужской компании, я самым постыдным образом скучал по жене и детям. Нонсенс!
В итоге я психанул и ушёл в библиотеку прокачивать интеллект.
Как Елизавета Касторовна и обещала, оригиналы иномирных книжек у нас изъяли, а потом вернули, но уже местными переизданиями для ограниченного пользования. Таким образом под шумок мы заодно «отмыли» и те книжки, которые Танька крала до нашей встречи. Очень удобным человеком оказался Зиновьев, всё взял на себя, даже не подозревая об этом.
Новая дисциплина — иномирная филология — была успешно учреждена, и в нее действительно подались преимущественно некроманты, перед которыми государство чувствовало вину. Я не в курсе, проходили ли какие-то опыты в Москве по абсолютному воскрешению, знаю лишь, что у нас они были строжайшим образом запрещены. Те пятеро гомункулов, что уехали во Владивосток, так там и жили. Обросли семьями, нарожали детей. Михей продолжал писать, звал в гости, я вяло отбрыкивался, что вот, мол, выйду на пенсию, начну путешествовать.
Разумеется, никто от гомункулов просто так не отстал, и там, на востоке, за ними присматривали, особо не вмешиваясь. Как минимум, зафиксировали, что гомункулы способны размножаться. Теперь и дети их тоже были объектами наблюдения. Вся их диаспора жила спокойно: законов не нарушали, императора чтили, работу любили. Ну и зачем, спрашивается, таких хороших людей зазря тревожить?
Пока некромантия переживала такие непонятные времена, иномирная филология стремительно развивалась. Четыре года назад сформировали у нас в академии кафедру, честь по чести. Меня привлекли в качестве научного консультанта. Опять плюс к зарплате, но ведь и работы прибавилось! Теперь как минимум раз в неделю сидим, читаем книжки и ржём. Но в перерывах я таки действительно консультирую. Почему-то именно мой резвый ум быстрее прочих разбирается в сложнотрактуемых местах. Начали составлять словарь-справочник. В общем, работа кипела.
Итак, я вошёл в библиотеку. Взгляд скользнул по корешкам, на которых однообразным серебряным тиснением поблескивали названия и имена авторов. Выдернул с верхней полки ту книгу, которую ещё не читал, и упал в кресло.
Слишком много всего навалилось. Зиновьев, метеорит, призраки, Боря чудит… Сознательными усилиями этого всего, разумеется, не одолеть. Нужно отвлечь мозги, и тогда крайне велики шансы на то, что решение родится.
В текст я провалился буквально с первой страницы, поэтому не обратил внимания на шуршание позади. Привык жить не один, поэтому мозг спокойно воспринимал любые шумы. Однако перевернув страницу, я вдруг содрогнулся. И одновременно сзади отчетливо упала на пол книга.
Медленно-медленно я повернул голову, чтобы не дай бог не спровоцировать неизвестное существо на атаку.
Но существа не было. Просто книги, одна за другой, выпрыгивали со своих мест на стеллажах и падали.
На всякий случай я встал и, пятясь, отошел к двери. А книгопад креп. Книги уже летели одна за другой, всё быстрее, истеричнее. Они раскрывались, падали страницами вниз, напоминая умерших в полёте и в полёте же препарированных птиц.
— Диль! — позвал я.
— Да, хозяин? Ой…
— То-то и оно, что ой. Можешь с этим… я не знаю… что-нибудь сделать?
— Н-нет. Это полтергейст орудует. Против полтергейста я бессильна!
Послышался топот, и в библиотеку ворвались Серебряков и Дмитриев. Они замерли по обе стороны от меня, глядя на книжный обвал. Никто не знал, что делать. Порфирий Петрович в каком-то смысле выразил общее мнение, подняв винтовку и выстрелив в груду книг.
— Да что же вы такое творите? — крикнул я.
— Не знаю, что еще сотворить. Говорю же, в этих ваших призраках я совершенно не понимающий человек.
— Вот ещё наверняка и самые интересные книги прострелили. Ох, Дмитриев…
Порфирий Петрович понурился, однако тут возникло смягчающее обстоятельство. Сразу после выстрела книгопад прекратился. Качнулась люстра, что-то щелкнуло в потолке, и наступила тишина.
— Пренеприятнейшая ситуация, господа, — резюмировал Серебряков. — Где там уже этот Муратов? Сидит, что буддийский монах, а лучше не становится! Пожалуй, становится даже хуже.
— Господа, я тут, — вошёл в библиотеку Боря. — Понимаю ваше негодование, однако ситуация сложнейшая. В этой воронке я действительно насчитал полтора десятка духовных сущностей, причём, очень сильных.
— Изгнать их можно? — спросил я, предчувствуя ответ.
— Тут нужен целый взвод спиритуалистов, — покачал головой Боря. — И посильней меня. Я извещу начальство, это уже выходит за любые рамки. Александр Николаевич, настоятельно рекомендую съехать!
— Я не перееду жить к тестю, это выглядит жалко.
— Можете переехать ко мне, — предложил Серебряков. — Это будет выглядеть лучше. Однако я не думаю, что вы согласитесь бежать от опасности, это совершенно не в вашем стиле.
Бах!
Мы все подпрыгнули, услышав звук, похожий на выстрел. Но винтовки были ни при чём. Как я понял спустя пару секунд, это взорвался один из алмазов в люстре. За эти пару секунд взорвалось еще два, после чего люстра хрустальной торпедой обрушилась между двумя креслами. Брызнули осколки. Выругался Серебряков, которому оцарапало висок.
— Уходим отсюда, — скомандовал я. — Быстро! Глаза повыбивает…
Да, мы бежали. Бежали от опасности, с которой ничего не могли поделать. Наш милый и уютный дом превратился во врага.
Первым к входной двери подбежал Боря. Он рванул ручку на себя, потом навалился всем телом и, наконец, вскрикнув, отскочил.
— Стойте! — крикнул он. Морщась, подул на ладонь. — Ручка раскалена!
— Эти призраки решили объявить нам войну? — взревел Серебряков и поднял винтовку. — Вы об этом пожалеете! Что ж, убейте меня, и я сам сделаюсь призраком! Вам тогда мало не покажется, поверьте! Дмитриев! Убей меня!
— Вадим, ты дурак! Успокойся.
Я оттолкнул Борю, подошел к двери. Схватился за ручку, создав вокруг ладони «ледяную перчатку». Зашипело. От ладони повалил пар. Ручка не желала поворачиваться ни в какую. Вдруг она как живая прокрутилась в противоположную от естественной сторону. Мне едва не вывихнуло руку.
Так, значит, да? Ладно, давай по-другому!
— Диль!
Фамильярке не потребовалось прояснять. Она появилась и тут же нанесла удар ногой. Дверь вылетела и грохнулась на дворе. И тут дом начал орать. Это был истошный, нечеловеческий крик страшно раненного животного. Кровь леденела в жилах от этого звука.
Я схватил за плечо Борю и толкнул его наружу. Следом выскочил Дмитриев, за ними — мы с Серебряковым. Отбежав к двери, мы повернулись и смотрели на сходящий с ума дом. Он орал еще минуту. Одно за другим взорвались все стекла, которые я с таким трудом восстанавливал. Под занавес из окна детской наполовину вывалился матрас.
— Диль, — сказал я, когда всё стихло. — Ты вот прямо точно-точно уверена, что это именно хорошие для меня последствия колдовства Зиновьева? Просто я пока не ощущая радости. У меня не получается.
Диль пристыженно молчала. И тут на пороге дома возник человек.
Он вышел из дома на крыльцо, как так и надо, потянулся и зевнул. Мужчина лет тридцати, несколько рыхлый, с густыми тёмными волосами.
Он зевнул и сказал:
— Александр Николаевич, а что происходит? Мне показалось, будто я слышал выстрел и кто-то кричал…
— Вы кто? — спросил я, и два ствола нацелились на незнакомого человека с подозрительно знакомым голосом.
— Доктор, — удивился человек голосом доктора, который помолодел лет на тридцать. — Снуль… А почему вы спрашиваете?
В дом Фёдора Игнатьевича я приехал к одиннадцати утра, чтобы уже точно никого не разбудить. Открыл Ульян, поздоровался со мной с очевидным удовольствием.
— Не спят? — осведомился я.
— Что вы! Отзавтракали уже, все дома, у детей занятие.
Занятие я слышал — из недр дома доносились звуки рояля. У нас дома этой беды, к слову сказать, не было. Танька не настаивала, я, со своей стороны, тоже не хотел. Меня полностью устраивал патефон. Вернее, нет, не полностью. Я продолжал лелеять надежду, что однажды мне будет не лень, и я либо его модифицирую, либо изобрету что-то новое. Хотя бы отдалённо напоминающее хай-фай стереосистему.
В общем, пианино имелось у соседей, Каляевых, и учитель ходил к ним. Мы приловчились пропихивать своих туда же. Так и детям было веселее, и дома у нас тихо. Музыка — это, конечно, хорошо, но учиться музыке нужно, по-хорошему, в звуконепроницаемых помещениях, так как все остальные люди ни в чём не виноваты. Сегодня же, чтобы не лапсердачить учебный процесс, Танька, видимо, решила выписать им учителя на дом.
Вообще, она могла их и сама учить, но не стала. Когда я спросил о причинах, получил очень интересный ответ.
— Дети должны расти среди разных людей и уметь с ними взаимодействовать.
— Но ты ведь Даринку учила вообще всему!
— Даринка не могла себе позволить никаких учителей. И потом, я ей не была мамой. Если же наши дети привыкнут всё получать исключительно от нас с тобой, они только с нами и научатся ладить. Как мы выпустим их во взрослую жизнь, Саша?
— Хм…
— Вот именно!
Судя по тому, что я слышал сейчас, близнецы пришли к серьёзным успехам наоборот. Рояль звучал так, будто за него сел пьяный барабанщик со словами: «Да фигня эти ваши пианины, тут просто всё».
Детям я решил не мешать, пусть себе музицируют, дело полезное, говорят, мозги развивает. Поэтому меня провели сразу в столовую, где Диана Алексеевна наслаждалась кофием в гордом одиночестве, если не считать книги, которую она отложила при моём появлении, как воспитанная женщина.
— Чрезвычайно зависима от сего напитка, — сообщила Диана Алексеевна после обмена приветствиями. — Однако скоро придётся оставить, ребёнку это не пойдёт на пользу. Вот, балую себя. Не желаете?
— Не смогу отказаться. Ульян Фабианович, нальёте?
Ульян Фабианович пошёл к кухне, но в дверях задержался и с улыбкой на меня посмотрел.
— Знаете, Александр Николаевич, за что вас все любят? Вы даже такого незначительного элемента как я по имени-отчеству запомнили!
— Не бывает незначительных элементов, Ульян Фабианович. Каждое живое существо на свой лад борется с энтропией, а значит, совершает богоугодное дело.
— Это вы уже что-то умное говорите, я не слишком-то понимаю. Кофе принесу.
— И то дело, — согласился я и присел. — Диана Алексеевна, у меня к вам разговор, он как раз конфиденциальный, так что воспользуюсь вашим одиночеством. Дело в том, что Фёдор Игнатьевич затеял меня пугать.
— Право же, это странно и как-то для него несолидно. В чём же выражается это, как вы сказали, «пугание»?
— Предлагает мне своё кресло.
— Качалку? Не берите. Я понимаю, что это вы ему подарили, но ведь кошмар же какой-то, согласитесь. Кресло-качалка пристало старику, доживающему последние годы в телесной немощи. И я знаю, что когда вы делали сей подарок, Фёдор Игнатьевич действительно мог произвести такое впечатление. Но он ведь изменился.
— Изменился, факт. И доводы ваши я вполне признаю.
— Так что не бойтесь, просто откажитесь. Или заберите и потом передарите кому-нибудь. Но я его от этой дурной привычки отучила, он теперь и сам не хочет. Раньше времени в кресло-качалку…
— Речь идёт о кресле ректора, Диана Алексеевна.
— Ах, вот вы про что… Ну, насчёт этого его решения я, конечно, осведомлена. Мы с ним давно условились, что в его работу я не вмешиваюсь, это было бы неумно. Давать советы, критиковать… Пусть этим занимаются те, кому по статусу такое возможно. Анна Савельевна, для примера.
Я вспомнил, в каком виде предоставила свою критику Кунгурцева, и усмехнулся.
— А всё же, судя по вашему тону, вы это гипотетическое назначение не одобряете?
— Александр Николаевич, мы с вами — друзья.
— И это не изменится. Говорите честно.
— Если бы я была ректором и подыскивала замену, то я бы в вашу сторону даже не смотрела. Конечно, вы справляетесь со всем. Но ваша лень, ваша склонность к авантюрам, ваша экстравагантность… Всё это прекрасно, когда существует некий громоотвод. И Фёдор Игнатьевич являет собою такой громоотвод. Если же на его место посадить вас, боюсь, худо будет не только академии, но вам в первую очередь. Давайте смотреть в глаза фактам: несмотря на все свои достижения, вы лучше всего чувствуете себя на вторых ролях. Именно оттуда удобнее всего превосходить ожидания. Вам не нравится быть таким, как Серебряков, потому что когда на вас направлены все взгляды, не оступиться просто невозмож… Александр Николаевич, что с вами, вы плачете⁈
— Д-да… Признаться, вы меня растрогали, Диана Алексеевна. Слушаю вас, а слышу своё сердце. Вот если бы вы мне как-то помогли всё это до Фёдора Игнатьевича донести? А то он ведь год промается, меня убеждая, а потом второпях поставит абы кого, и нам всем с этим абы кем мучиться. Да и вообще — ну какая ему пенсия? На нём же одном всё стоит, на него одного все молятся. И вам, вот лично вам, Диана Алексеевна, разве нужен дома постоянно присутствующий муж, особенно на ранних стадиях взросления ребёнка?
Диана Алексеевна отставила чашку, а мне аналогичную как раз принёс Ульян. Я поблагодарил его лишь кивком и улыбкой, опасаясь издать звук, который собьёт Диану Алексеевну с, как мне казалось, верной дороги.
— Александр Николаевич, вы — феерический прохиндей! — выдала та, как только Ульян удалился.
— Кто меня только так не называл…
— И все, вообразите, были правы. Нет, нет и нет, я не нарушу наших принципов и не полезу в дела Фёдора Игнатьевича. Хотя бы потому, что вполне возможно, он учитывает факторы, о которых я даже не догадываюсь. Менее всего я бы могла заподозрить супруга в излишней сентиментальности, в спонтанных поступках и беспардонном кумовстве. Хотите отделаться от должности — выкручивайтесь сами.
— А я думал, мы друзья…
— Мы друзья.
— Разве так поступают с друзьями?
— Вот именно так, Александр Николаевич, с друзьями и поступают. Если бы Фёдор Игнатьевич задумал вас уволить, тогда я бы, безусловно, постаралась с ним поговорить…
Я с ужасом посмотрел на эту женщину, которая с ног на голову переворачивала все мои понятия о дружбе, взаимовыручке и даже элементарных приличиях.
— Не надо смотреть на меня этим вашим знаменитым взглядом!
— Каким ещё «знаменитым взглядом»?
— Ну, как же! — Тут Диана Алексеевна взяла со стола ранее отложенную книжку и протянула мне.
Я взял увесистый томик. Взгляд скользнул по имени автора и упёрся в название. «Граф Соронский. Дело о мёртвой царевне».
— Как это там… — Диана Алексеевна задумалась. — «Он смотрел взглядом, который словно бы говорил: „Не делайте мне больно! Не хвалите меня, просто оставьте в покое!“ — но люди не понимали и продолжали чествовать графа Соронского».
Как будто бы против воли я поднял взгляд на имя автора и прочитал: «Наталия Штерн».
— Саша! — послышалось сзади. — Я не знала, что ты пришёл.
— Тань, это что? — показал я ей книгу.
— Это — Натали.
— Натали.
— Ну да, она стала писательницей, я тебе говорила.
— Она публикует весь тот ужас, который…
— Нет-нет, ну что ты! Это был период ученичества. Теперь же она работает серьёзно и с куда более высоким качеством. В каждой книге есть идея, замысел, и все сюжетные линии на эту идею работают. Мне очень понравилась седьмая часть, она про то, что жизненные перемены неизбежны, их необходимо принимать, а также о том, как это на самом деле важно — чувствовать себя нужным. Нет… быть. Быть по-настоящему нужным.
— Тань, она пишет про меня!
— Нет, Саша, она пишет про графа Александра Николаевича Соронского, это вымышленный персонаж.
— И давно это происходит? Погоди… А где это происходит? Мамочка моя, издательство Черёмухова. То есть, у меня под носом…
Я вернул книгу Диане Алексеевне и начал пить кофе. Танька села рядом и пытливо уставилась на меня.
— Как дела с воронкой?
— С какой во… А! После таких новостей про самое главное едва не забыл. Плохо, Таня. На метеорите прилетели инопланетные призраки. Ночью они пробрались в дом и теперь разносят его в качестве полтергейстов. Приезжал Боря Муратов, ничего сделать не сумел и сказал, что тут надо вообще толпу не самых слабых спиритуалистов собирать, и тогда, возможно, что-то и получится, а вообще, энергетика у этих существ какая-то в корне другая. Ну, с утра приехали специалисты из управы, опять всё с умным видом осмотрели, посоветовали съезжать и отдать дом им на растерзание.
— Мы не можем позволить себе новый дом!
— Тань, поверь на слово, я гораздо лучше тебя разбираюсь в наших финансах, и — да, не можем. Разве что в рассрочку. Но ещё меньше мы можем его продать. Кто купит дом, в котором живут неуничтожимые призраки? Можно было бы рассмотреть Натали в качестве покупателя, и я даже нисколько не сомневаюсь, что она бы купила, однако мне жаль эту милую девочку, она мне симпатична, хотя я её и не помню практически. Не знаю, что делать, загадка сие для меня полнейшая. Ночевал я у Серебрякова… А, кстати, вишенка на торте! Доктор Снуль упал в воронку, и теперь он выглядит как бы не моложе меня. Управовские его забрали в поликлинику, для опытов. Он особенно и не возражал, ему всё равно жить теперь негде, а там накормить пообещали и приличную постель.
Танька схватилась за голову.
— Саша, что происходит? Призраки? Молодильная вода? И всё это сразу⁈
— Ну, у Создателя, сама знаешь — то творческий кризис, а то вообще идеи валятся как из мешка. Сейчас вторая фаза, надо переждать… И призраков выгнать. Без призраков всё более-менее, может, даже в плюс выйдет. Молодильная вода — это всё-таки конкурентное преимущество и даже уникальное торговое предложение. Кстати, я ведь тоже теперь бездомный. Парам-пара-пам.
Танька сделала над собой титаническое усилие и подумала конструктивно.
— Мы можем переехать на дачу.
— Можем, — согласился я.
— Там при желании можно даже зимой жить…
— Ну, при большом желании — можно. Особенно если дом модифицировать, что, собственно, не проблема. Проблема в том, любовь моя, что оттуда я на службу не наезжусь, да и ты тоже. Бросим служить и будем сидеть целыми днями в глуши, дичать, забывать звуки человеческой речи… Ладно, не унывай. До осени поживём на даче, а там, может, как-нибудь и с призраками совладаем. Боря вроде загорелся идеей, обещал изобильно думать.
Боря, честно говоря, меня расстраивал. Тот энтузиазм, с которым он решил заняться призраками, говорил вовсе не о желании помочь. Невесть почему Боря изо всех сил саботировал будущую свадьбу. Он бы, может, изменил Стефании на самом деле, но не мог, ибо любил её, а потому просто каялся в несостоявшихся изменах, взрывая ей мозг. Эта святая девушка терпела целый год, но теперь чаша её терпения, очевидно, переполнилась, и скоро Боря своего добьётся. Зачем ему это — тайна тайн во тьме веков. Велика вероятность, что сам не понимает, а как достигнет — закручинится. Но говорить на эту тему парень совершенно не желает, о чём крайне недвусмысленно заявил, ограничив тем самым наши возможности по вмешательству.
Пока я думал, а Танька переваривала, в столовую вплыл, мурлыкая что-то себе под нос Фёдор Игнатьевич.
— А, мой любимый зять! — воскликнул он.
— Так себе комплимент, коль скоро я у вас единственный, однако тоже рад вас видеть.
— Тогда лучше будет сказать «возлюбленный»!
— Отчего у вас столь приподнятое настроение этим утром?
— Ну как же! Утро, и новый день настал. Все живы и здоровы.
— У вашей дочери дом осаждён инопланетными призраками.
— Это пустое, решится как-нибудь. Без крыши над головой вы не останетесь. Александр Николаевич, вы, я верю, однажды поймёте, что счастье отнюдь не в недвижимости, а в людях, которые вас окружают.
— Мы с вашей дочерью сходны в одном. Используем недвижимость для защиты от окружающих нас людей.
— Великолепная иллюзия, браво! Вы действительно сходны, Татьяна тоже постоянно повторяет, как ей тяжело и отвратительно общение с людьми. Но вы ведь постоянно сами окружаете себя множеством людей и получаете большое удовольствие от общения с ними. Между прочим, Александр Николаевич, эта ваша особенность, это внутреннее противоречие, если мне позволено будет так высказаться, является стержневым конфликтом в цикле книг Наталии Штерн, и я с нетерпением слежу…
— Прошу прощения, мне нужно удалиться, — подскочил я. — Вынужден поцеловать детей, дабы засвидетельствовать им свою любовь, это неотложно.
Фёдор Игнатьевич от неожиданности икнул, и под эту оказию я выбежал из столовой. Толкнул дверь в гостиную — как раз вовремя. Урок заканчивался. Близнецы, зевая и шатаясь, стояли у рояля. Учительница — ровесница Дианы Алексеевны, крашеная блондинка в больших очках — прятала ноты в портфель, стоящий на рояльном стуле. Увидев меня, всплеснула руками.
— Александр Николаевич! Это какой-то кошмар, Саша и Валера сегодня совершенно не собраны, они спят на ходу, буквально!
Тут Валера, всхрапнув, начал падать, но Саша его подхватила, встряхнула и шикнула, бросив на меня настороженный взгляд.
— Мне жаль это слышать, — сказал я. — Мы обязательно разберёмся в ситуации и будем надеяться, что в следующий раз будет лучше.
— Благодарю вас. Надеюсь. Такие талантливые дети! Наверное, плохо спали на новом месте. До свидания.
Дождавшись, когда учительница уйдёт, я приблизился к близнецам.
— Здравствуй, папа.
— Здравствуйте, дети. — Я опустился на стул. Саша попятилась, но я поймал её за руку и подтянул к себе. Она немедленно отвела взгляд. Другой рукой я осторожно взял её за подбородок и заставил повернуть голову. — Н-да. Красиво.
— Что красиво, папа?
— Глаза у тебя красивые.
— Благодарю за комплимент…
— Радужки буквально огненные. А от них по всем белкам — этакие красные прожилки. Завораживающее зрелище. У тебя, Валера, тоже, только радужки карие. А прожилки — общие. Матёрые такие.
— Это потому, что мы родственники, — пробормотал Валера, который, судя по всему, собирался снова упасть.
— Возможно, — согласился я. — Также возможно, что это неким загадочным образом связано с тем, что вы за всю ночь поспали часа полтора.
Валера перестал засыпать. Он посмотрел на меня с ужасом. Ладошка дочери дёрнулась. Близнецы перестали дышать. Я кивнул.
— Невозможно было догадаться, но я сумел. Потому как умён и сообразителен, что твоя птица Говорун. Чем занимались?
— М-мы… играли, — пролепетала Саша.
— Во что же такое интересное вы играли, что готовы сейчас от ужаса в обморок хлопнуться? Уж не в такую ли интересную игру, как «Съездим в гости к дедушке Эмилю»?
Тут близнецы поменялись ролями: Саша ахнула и повалилась, а Валера поймал её и попытался оттащить от меня. Выглядел он при этом так, будто действительно спасал жизнь сестры.
— Так, всё, хватит комедию ломать. — Я встал, закинул Сашку на левое плечо, а Валеру — на правое. — Спать. После поговорим.
Я унёс близнецов в гостевую спальню и сложил в постель. К этому моменту они уже спали. Я раздел их, запихал под одеяло. С минуту постоял, вспоминая, не забыл ли чего-то важного в ритуале укладывания спать… А, да, поцелуй же. Исполнил. И пошёл вниз.
Танька выскочила мне навстречу.
— Саша, ты… Ты уходишь?
— Да, мне срочно понадобилось навестить старого друга и отрезать ему голову.
— Какого друга?
— Зиновьева.
Как и было условлено, близнецы в темноте досчитали до ста. Саша поднялась первой. Рядом, будто запоздалое отражение, сел Валера.
— Готов?
— Спрашиваешь!
Валера скатился на пол и залез под кровать. Вернулся он с кучей простыней и одеял, стащенных из стирки в подвале. Пока он комками складывал всё это богатство на кровати, прикрывал одеялом и придирчиво оценивал, похожи ли кучи на спящих детей, Саша из двух простыней вила верёвку. Закончили одновременно.
Один конец верёвки Валера привязал к ножке кровати, а второй Саша выкинула на улицу через окно. Близнецы перевесились через подоконник и посмотрели вниз.
«Страшновато», — подумали они и переглянулись в поисках поддержки.
— Боишься? — шепнула Саша.
— Ещё чего!
— Сразу видно, что ты — трусишка.
— Сама такая!
— Я ничего не боюсь.
Подбодрив таким образом себя, Саша первой перекинулась через подоконник и, схватив «верёвку», принялась спускаться.
Сама технология была для неё, в общем, знакома. В ныне несуществующем садике на заднем дворе на ветке висел канатик, по которому близнецы учились лазать как вверх, так и вниз. Вообще, мы, конечно, старались развивать детей гармонично, вкладывали не только в интеллект, но и в физическое развитие. Диль занималась с ними гимнастикой, а раз в неделю они упражнялись в верховой езде.
Длины двух простыней хватило, нижний конец мёл по земле. Спустившись, Саша подняла голову и громким шёпотом крикнула:
— Ну⁈
Валера вздохнул и повторил маршрут сестры. Всё-таки канатик на дереве висел не так высоко… Но руки не подвели, и через несколько секунд близнецы стояли рядом, озадаченные тем, куда девать «верёвку», которую могут заметить с улицы, и которая совершенно точно бросится в глаза тому, кто зайдёт посмотреть, как они спят. Сложно будет не понять фальшивость куч белья, если окно раскрыто, и в него уходит самодельная верёвка…
У близнецов сложилось впечатление, что они недостаточно проработали план. Однако менять что-то было уже поздно, и они, как истинно русские дети, вознесли мысленную молитву богу Авосю. После чего, посчитав, что все возможные меры приняты, побежали к калитке.
Стараниями Ульяна в доме всё работало как часы и даже лучше. Мусор подметён, что должно блестеть — блестит, а самое главное — все петли смазаны, и двери открываются бесшумно, как в немом кино. В том числе и калитка.
— Мама нас убьёт, — угрюмо сказал Валера, оказавшись на улице.
— Она ничего не узнает!
— Ты и в прошлый раз так говорила.
— В прошлый раз я говорила не так.
— Нет, так.
— Нет, не так!
— Так, так!
— Даже если так — не убила ведь!
— Лучше бы убила. Она почти плакала, а когда мама плачет, внутри меня что-то немножечко умирает.
— Ой, Валера, всё, фр на тебя. Мы быстро вернёмся.
— Угу.
— Задолго до света!
— Ну-ну.
— Фр!
Тут, словно пародируя эту милую семейную манеру, передающуюся по женской линии, сзади послышалось фырканье, сопровождающееся цокотом копыт и прочими звуками, характерными для едущего экипажа. Близнецы прянули в сторону, уступая место, и попытались затаиться в тени растущего возле дороги дерева. Но — тщетно. Стараниями некоего энтузиаста — не будем называть его имени — улицу ярко освещали магические фонари, и тень была такая себе.
Экипаж остановился.
— Нас убьют, — сказал Валера без всяких эмоций, просто констатируя факт.
— Тс! — невесть зачем сказала Саша и толкнула его локтем в бок, как будто бы соблюдая тишину, близнецы могли сделаться заодно и невидимками.
Кучер повернул голову и посмотрел на них. И тут близнецы с облегчением выдохнули, приметив зелёную ушанку.
— Кирилл Умоляевич!
— Верно, — отозвался Килька каким-то похоронным тоном. — Эмиль Германович просил вас встретить и довезти. Обратно, разумеется, тоже доставлю. Если желаете посетить Эмиля Германовича — садитесь.
Близнецы не придали никакого значения тому, как Килька произнёс «если желаете посетить». Этак медленно, раздельно, как будто давал близнецам возможность тщательно обдумать свои действия. Увы, они уже всё обдумали, потому бросились к повозке. Килька вздохнул и, спрыгнув с козел, помог детям упаковаться.
— Не открывай окна, — сказала Саша брату, когда повозка тронулась.
— Почему бы это?
— Потому что нас могут заметить.
— А если бы мы пешком шли — не могли бы?
— Но мы же не идём пешком.
На это возразить Валере было нечего. Женская логика уделала его, он лежал на ринге, поверженный, слушал, как судья считает до десяти, и просто не мог понять, в чём была ошибка. С нетерпением ждал, когда будет возможность разобрать поединок с тренером.
Потребовалось каких-то минут пятнадцать, чтобы достичь места назначения. Экипаж остановился, дверь открылась.
— Прошу, господа Соровские, — сказал Килька и предложил даме руку. Воспитанная дама поблагодарила и воспользовалась.
В гостиной уже знакомого дома их встретила Сфера Семёновна, которая сидела в кресле и вышивала при свете магического алмаза. Она улыбнулась детям.
— Уделите мне чуть-чуть времени?
Близнецы переглянулись. Времени у них было катастрофически мало, а работа предстояла большая.
— Буквально минуту, — верно истолковав их замешательство, добавила Сфера Семёновна.
Дети приблизились к красивой даме. Та отложила пяльцы и внимательно посмотрела сначала на Сашу, потом на Валеру.
— Зачем он вас приглашает? Чего хочет?
— Мы не можем сказать, госпожа Тулпанова, — тихо сказал Валера. — Это тайна.
— Тайна, вот как… Значит, вы полагаете, это хорошо — иметь тайны от своей жены?
— Н-нет, — потупился Валера.
— Значит, мой супруг поступает плохо, а вы ему в этом помогаете…
Валера совершенно стушевался, но Саша вдруг дерзко ответила:
— Да, госпожа, полагаю, всё именно так.
Лицо Сферы Семёновны на миг ожесточилось, и Саша отметила, что дама эта вовсе не столь юна и прекрасна, как показалась во время первой встречи. От уголков её глаз и губ начинали расползаться паутинки морщинок.
— Госпожа Тулпанова, хозяин ждёт детей, — напомнил Килька.
— Да, верно. Что ж, ступайте, дети. Я полагала, мы можем с вами подружиться, но, как видно, вы свой выбор уже сделали…
Килька провёл близнецов наверх, в единственное на втором этаже освещённое помещение — библиотеку. Эмиль Германович уже был там — сидел за столом в своём неизменном кресле. Услышав шаги, он поднял голову от книги и улыбнулся гостям.
— Валерий, Александра! Как же я рад вас приветствовать. То, что вы решились повторить свой визит, значит для меня чрезвычайно много.
— Как вы могли в нас сомневаться! — всплеснула руками Саша. — Разве мы бы оставили вас в беде?
— Верно, верно… Ну, садитесь. Желаете чаю? Есть пирожные. — Дети определённо желали пирожных. — Килька! Принеси. И мне бокал… — Зиновьев глухо закашлялся и поморщился. — Бокал минеральной воды.
Дети, разумеется, уже знали, что Килька — фамильяр. Поэтому не удивились, когда мгновение спустя перед Зиновьевым очутился бокал с пузырящейся водой. Потом Килька исчез и вернулся с подносом спустя десять минут — видимо, столько времени потребовалось, чтобы вскипятить чайник. Все эти десять минут они разговаривали с дедушкой Эмилем.
— Отец не сильно ругал вас за предыдущий визит?
— Вовсе не ругал, дедушка Эмиль. Папа никогда нас не ругает. И мама тоже.
— Хм! Странный подход к воспитанию. Что же они с вами делают?
Близнецы переглянулись и пожали плечами.
— Хвалят…
— Хвалят? За всё подряд?
— Нет. Когда мы сделаем что-то хорошо, они нас хвалят. А ругает — тётя Дарина.
— Это, я так понимаю, Догадкина?
Дети вновь переглянулись. Они, к стыду своему, вынуждены были признать, что никогда не задумывались, какая фамилия у тёти Дарины.
— Мама может наказать, — аккуратно перевела тему Саша. — А ругаться не будет.
— Так вас наказали?
— Нет! — хором сказали близнецы.
— Да… Признаться, ваш отец всегда представлял для меня загадку. Я и теперь с трудом понимаю этого человека. Но что-то же он сказал?
И вновь дети быстро обменялись взглядами. На этот раз смелость проявил Валера. Он глубоко вдохнул и выпалил:
— Папа сказал, что вы — его враг, дедушка Эмиль.
— И ты ему поверил?
— Папа никогда нам не лжёт.
— Неужели? А вы спрашивали его, откуда берутся дети?
— Спрашивали!
— Что же он сказал?
— Сказал, что сам не видел, как это происходит, и как только увидит — сразу же нам расскажет. А нас, как он сказал, ему сразу появившихся принесла Диль.
— Да, узнаю Александра Николаевича… Эта его знаменитая способность найти выход из любой ситуации, не поступаясь своими принципами… пожалуй, вызывает уважение. Некоторым образом против воли.
— Вы действительно враги? — спросила Саша, от которой не ускользнуло, что никаких комментариев по этому поводу Зиновьев так и не предоставил.
Эмиль Германович откинулся в кресле, уставив в потолок, на люстру задумчивый взгляд.
— Хм. Хороший вопрос, Александра Александровна. А любой хороший вопрос заставляет вопрошаемого не на шутку задуматься. — Зиновьев поднял бокал, пригубил пузырящейся воды и поморщился. — Мы
— Вы подружитесь? — предположил Валера.
— Подружимся? Мы? — Зиновьев, казалось, нешуточно озадачился от такого предположения. — Не думаю, что такое возможно… Ни при каких обстоятельствах. Нет, увы. Я вижу огорчение на ваших лицах, дети. Не стоит того. Так уж устроена жизнь: некоторым людям в ней никогда не стать друзьями. В этом нет ничего страшного. Жизнь, как я однажды сказал, и как подтвердил ваш отец, тем и прекрасна, что разнообразна. Нам приятен огонь, горящий в камине промозглым зимним вечером, и нам радостна прохладная вода в горячий летний полдень. Между собой эти две стихии не подружатся никогда, но в жизни есть место для них обеих.
Появился Килька с подносом, на котором стояли заварочный чайник, две чашечки на блюдцах, а также большая тарелка с обильно покрытыми кремом пирожными.
Близнецы хором выдохнули, демонстрируя восхищение увиденным. Дома их не очень-то баловали сладостями. По праздникам бывал торт, да на прогулках тётя Дарина иногда покупала конфет, строго-настрого наказывая не говорить родителям — вот и всё. Сам я со сладостями завязал, когда обнаружил после тридцати признаки набора веса, а Танька — та и вовсе не была фанаткой (если не считать серебряковских пряников, от которых она отреклась после того как решила выйти замуж за меня). И в целом, как я понял, в среде аристократов это было нормой — ограничивать детей в потреблении сахара. Дети с пелёнок учились получать дофамин более сложными путями, пусть и не знали такого слова. Однако бабушки и дедушки для того и созданы, чтобы баловать внуков. Даже если этого дедушку зовут Эмилем…
Близнецы накинулись на угощение, как голодные… аристократы. То есть, положили на колени салфетки, взяли чашечки, пили мелкими глоточками, пирожные кусали осторожно, по чуть-чуть, чтобы набитый рот не мешал беседе, и ограничились тем, что съели по одной штучке.
— Ешьте больше, — уговаривал Зиновьев. — Ешьте всё, хотите — заберите с собой.
— Благодарим вас, дедушка Эмиль, но мы, право вполне сыты. Пирожные были очень вкусны, а чай великолепен.
Зиновьев вздохнул и махнул рукой.
— Право слово, на склоне лет начинаешь понимать, что, возможно, дети мещан и рабочих более… Впрочем, оставим. Килька, забери поднос! Повтори мне минеральной воды. И положи уже на стол книги, сколько можно ждать!
Опытный Килька не растерялся и выполнил задачи в том порядке, в котором они были озвучены. Сперва исчез с подносом, потом появился с бокалом воды и, наконец, грохнул на стол три старинных фолианта, которые распределил между тремя участниками кружка заговорщиков. На середину стола он положил странное устройство, напоминающее часы с одной стрелкой и без делений на абсолютно гладком циферблате. Взглянул на хозяина и, получив в ответ на взгляд кивок, щёлкнул по стрелке. Та завертелась.
— Уходи, — сказал Зиновьев. — Дальше мы сами.
Килька исчез. Стрелка крутилась, постепенно замедляясь, и остановилась, указав на Валеру. Тот открыл книгу на заложенной странице и, глубокомысленно откашлявшись, начал читать:
— Аллёй мэ́н ра тхэо́й тэ ка́й анэ́рэс иппокорюста́й…
Эмиль Германович прикрыл глаза, наслаждаясь умолкнувшим звуком божественной эллинской речи. Саша в нетерпении ёрзала на стуле: ей список кораблей всегда казался скучнейшей частью поэмы, к тому же она вовсе предпочитала «Одиссею», которая ей и досталась.
Минут пять спустя Зиновьев заметил её страдания и остановил Валеру.
— Александра, теперь вы, — попросил он.
Валера не скрывал облегчения. Читать вслух ему не нравилось никогда, он предпочитал, чтобы читали ему, и теперь с интересом уставился на сестру.
— С первой песни? — спросила Саша, открыв книгу.
— Я полагаю, с любой, — мотнул головой дедушка Эмиль. — Видите ли, это очень, очень хитрое заклятие. Вам следует действовать в согласии со своим сердцем. И ваш непробуждённый дар непременно вас приведёт к нему. Лишь только вы его прочтёте, оковы падут.
— А кто вас заколдовал? — спросил Валера, пока сестра шуршала страницами, изыскивая сцену встречи Одиссея с Навсикаей.
— Это грустно вспоминать, мальчик мой…
— Это ведь была Сфера Семёновна, правда?
— Она была одной из тех, кто наложил на меня это проклятие. Проклятие, благодаря которому я не могу покинуть дом, не могу вновь увидеть солнце… Но — не важно. Не важно, кто послужил причиной. Главное, что я нашёл способ освободиться, и вы, мои возлюбленные дети-Ананке, согласились мне помочь.
— Мы обязательно отыщем его, — пообещала Саша и, ткнув пальцем в текст, заявила: — У меня предчувствие, что я найду его прямо сейчас! — И начала читать: — Ос о мэ́н э́нтха катхэ́ўдэ полю́тляс ди́ос Одюссэ́ўс…
Счастливы дети. Они готовы купиться на всё, что угодно, и не видят в упор торчащих отовсюду белых ниток. Какое-то странное заклинание, которое почему-то таится в совершенно не магических книгах, и его нужно поймать, что могут сделать лишь дети с запечатанным даром Ананке. Какая-то рулетка, вообще непонятно зачем сюда присобаченная. Но они верят, им хватает. Пройдут годы, они подрастут и начнут морщить носы, встречая в книге недостаточно внятное объяснение того или иного. Писателям придётся изрядно попотеть, чтобы захватить их внимание, убедить их в серьёзности происходящего. Но будут ли они счастливы, став такими разборчивыми? Безусловно, да. Но не счастливее, чем сейчас, когда они готовы ночи напролёт оглашать тишину библиотеки невесть как произнесёнными древнегреческими словесами, позабыв про верёвку, свисающую из окна спальни. Ведь они — главные герои этой истории, только они могут спасти несчастного заколдованного дедушку Эмиля. Что ещё нужно, чтобы начать действовать? Если тебе нужно больше — нет у тебя сердца, так и знай.
Где-то на середине пути у меня возникла мысль, что я поступаю опрометчиво. Еду один в логово зверя. Однако я выдал себе мысленного подзатыльника и мысленно же сказал: «Стыдись, Соровский! Глупости своей стыдись! Зиновьев связан пактом. И если бы он ценою жизни решился его нарушить, то нет никакой разницы, находишься ты у него дома или же нет. Если решит взбрыкнуть тульпа — к тульпе ты невосприимчив. И потом: твои дети провели ночь в этом доме без тени страха! А ты что же? Соберёшь армию аристократов для одного дневного визита⁈»
И мне действительно сделалось стыдно, и потупил я очи долу, и смежил веки, и чуть не заснул, пока ехали. Ночь-то у меня тоже прошла беспокойно. Половину её мы убегали от призраков, а другую половину сидели с Серебряковым в столовой, пили чай и рядили, как так всё получается, и что с этим всем делать. Несмотря на целую бутылку сливового сока, ни к какому выводу так и не пришли, но осталось ощущение продуктивно проведённого совещания.
— Приехали, барин!
Я тряхнул головой, сбрасывая сонливость, зевнул, потянулся и вышел из экипажа. Заплатил извозчику.
— Многовато, — заметил тот.
— Не уезжай далеко, подожди часик. Если не выйду — езжай к Серебрякову, должен знать. Скажи ему, что с Соровским какая-то беда, пусть разбирается.
Извозчик ещё раз подбросил на ладони монеты, всё посчитал и кивнул. Я направился к воротам, которые так и стояли открытыми.
Дверь отворил уже знакомый дворецкий. Совершенно не удивился моему визиту.
— Господин Зиновьев не принимает уже давно, — сказал он в ответ на высказанное мною пожелание.
— Будьте любезны, передайте господину Зиновьеву, что граф Соровский настаивает. И что если желание графа Соровского не будет удовлетворено, господину Зиновьеву придётся иметь дело с последствиями, масштаб которых он легко может себе вообразить. И на очевидный глупый вопрос, который может задать господин Зиновьев, могу дать категорический ответ: да, это именно угроза.
Дворецкий помрачнел.
— Прошу вас обождать в гостиной.
— Охотно. Не беспокойтесь на мой счёт, я знаю, где гостиная.
Я сел в кресло в пустой гостиной. Дворецкий ушёл докладывать. Но посидеть в одиночестве мне не дали. Передо мной тут же появился Килька. Он воровато огляделся и зашептал:
— Господин Соровский, я хожу в опасной близости от нарушения прямого приказания моего хозяина, что повлияет на меня самым пагубным образом, иными словами, попросту развоплотит.
— Скверно, — посочувствовал я. — А оно того стоит?
— Я стараюсь не переступать черту. Но не пускайте сюда детей, умоляю!
— Кирилл Умоляевич, вы же не предполагаете, что я благословляю эти визиты?
— Н-нет… Но я призываю вас проявить больше рвения в их ограничении.
— Вот как раз именно поэтому я здесь. Моя — крайне непопулярная, разумеется, — логика заключается вот в чём. Проблему надо решать там, где находится её источник, а не там, где как будто бы проще. Мои дети — свободные люди, аристократы, на минуточку. Этот мир принадлежит им. Я не опущусь до неработающих запретов, которые лишь растратят мои энергетические ресурсы и меня же превратят в посмешище, не достигнув более никакой цели. Нет, я пойду туда, где сложно, и решу проблему радикально.
Килька в задумчивости несколько раз переместил голову от левого плеча к правому и обратно.
— Однако мой хозяин тоже аристократ…
— Да кто бы спорил. Вот два аристократа уж как-нибудь да разберутся в ситуации, хотелось бы верить.
— Мне бы тоже хотелось верить, что более я не повезу ваших детей в этот дом. Вы уж постарайтесь, Александр Николаевич. Во имя моей любви к Диль!
— Вот именно ваша любовь к Диль и ведёт меня как сегодня, так и по жизни.
— Благодарю. Вы такой чуткий и понимающий хозяин… Жаль, что не мой.
Тут вернулся дворецкий.
— Александр Николаевич, вас просят.
— Ну, если просят, не буду отказывать. — Я поднялся. — Веди меня, Вергилий, к Люциферу, вмёрзшему в лёд.
Дворецкий ничего не понял, но повёл. А вот Килька усмехнулся.
— Ваши шутки, Александр Николаевич, порой нечаянно преодолевают некий принципиально качественный уровень… Впрочем, сами увидите.
Мы поднялись на второй этаж. Я здесь ранее не бывал, но столько раз слышал, что обстановка казалась знакомой. Вот этот никчемушний зал для размышлений, вот балкон, на котором, наверное, до сих пор стоит мина с отключенным детонатором — чемодан золота. Дворецкий повёл меня направо. Одна дверь, другая — и мы входим в библиотеку.
Зиновьев не был бы Зиновьевым, если бы у него не было самой лучшей библиотеки как минимум в Белодолске. Помещение размером с гостиную, шкафы под самый потолок, да плюс ещё некоторое количество этажерок — не то с новинками, не то просто с особо любимыми изданиями.
Увидев человека, сидящего за столом, я остановился и моргнул. Видение не рассеивалось.
— Граф Соровский, — тихо сообщил дворецкий и вышел, оставив нас наедине.
Человек опустил на стол книгу и поднял на меня взгляд запавших глаз. Передо мной сидел глубокий старик. Я бы дал ему лет девяносто навскидку. Ну, если прям очень сильно постараться, сделать над собой усилие, захотеть увидеть то, чего нет, то восемьдесят. В изборождённом морщинами лице с трудом угадывались зиновьевские черты.
— Здравствуйте, Александр Николаевич, — произнёс сиплый голос.
— Так вот ты какой, дедушка Эмиль, — нашёл я силы высказаться хоть как-то.
Зиновьев развёл сухими морщинистыми трясущимися руками и тяжело вдохнул.
— Килька!
— Да, хозяин?
— Минеральной воды. Спроси у графа, чего он хочет.
Килька вопросительно посмотрел на меня. Я мотнул головой. Килька исчез и появился с бокалом шипучки.
Не дожидаясь приглашения, я отодвинул один из стульев и сел напротив Зиновьева. Тот, пригубив напитка, заменившего шампанское, усмехнулся.
— Минувшей ночью, Александр Николаевич, на этом самом месте сидел ваш сын.
— Приятно, что вы сами перешли к делу, Эмиль Германович. Прежде чем я прибегну к угрозам и ультиматумам, хотелось бы хоть в самых общих чертах понять: вам мои дети — зачем? К чему этот читательский клуб?
Улыбка Зиновьева выглядела удручающе. Она вызывала в памяти бессмертную классику, стихотворение, заканчивающееся строчкой: «Дедушка старый, ему всё равно». Чем вообще можно грозить человеку, который, судя по внешнему виду, стоит в могиле сразу двумя ногами и просто опирается локтями о её край, бросая последний взгляд на окружающий мир?..
— Вы могли бы и догадаться, — просипел он. — Глядя на то как охотно ваши дети бегут ко мне…
— Да, я знаю, что такое магия Ананке. И вы знаете, что такое магия Ананке. И вообще, за прошедшие пять лет, магия Ананке перестала быть таким уж страшным жупелом.
Это, кстати, действительно было так. С тех пор как я деанонизировался перед Елизаветой Касторовной, у нас не было выбора. Танька носила детей к Хранительнице озера, и та закономерно обнаружила у обоих близнецов дар Ананке. Об этом необходимо было сообщить — и мы сообщили. Соответственно о том, чтобы впоследствии обучать близнецов в обычной академии на факультете, скажем, стихийной магии, не могло быть и речи. Им уготована совсем другая судьба. И, разумеется, сделать из этого тайну было невозможно. Так что — да, общество обо всём узнало, и общество это пережило.
Зиновьев дёрнулся от неудовольствия. Это движение было мне хорошо знакомо, оно возникало всякий раз, когда Зиновьева тыкали носом в то, что он ведёт нечестную игру и пытается этого не замечать.
— Это лишь в первый раз их призвала магия Ананке. Потом… они приходили сами.
— И что?
— Что?
— Да: что? Что из этого? Я спросил, зачем они вам.
— А вы не понимаете?
— Право, меня начинает утомлять этот разговор…
— Александр Николаевич… Вы удивляете меня. Мы заключили пакт, но это не значит, что война закончена. Я ведь сказал, что она продолжится, но другими методами, не сопряжёнными с прямым нанесением вреда. Ваши дети подросли, и теперь я сделаю так, чтобы они любили меня больше, чем вас. Вы будете смотреть, как они рвутся ко мне, какими счастливыми возвращаются, как говорят обо мне и только обо мне. И будете понимать, что я победил. Ваши собственные дети…
— Ты больной? — перебил я, заодно перейдя на «ты». — Нет, я вижу, что ты определённо не воплощение здоровья, но речь про голову. Ты серьёзно хочешь настроить моих детей против меня?
— Смените тон, господин Соровский, вы унижаете себя, — нахмурился Зиновьев. — Разве я сказал, что собираюсь настроить детей против? Нет. Речь идёт исключительно о том, чтобы отобрать у вас их любовь. Я стану в их жизнях тем, чем никогда не станете вы. И меня они будут вспоминать с благодарностью, когда я уйду. Может быть, вам и достанется Белодолск, даже весь мир… Но ваши дети будут принадлежать мне. С их ведома и их же любезного согласия.
Мне было трудно сменить тон просто потому, что я лишился дара речи. В голове тоже было феерически пусто. Зиновьев говорил совершенно серьёзно. Этот разваливающийся на части старик продолжал вести войну. Он искренне верил, что сумеет меня достать, зацепить, уязвить… И я мог бы сейчас разнести его в пух и прах. Высмеять. Предложить ему вовсе переехать к нам, если ему того хочется. Но… я не мог. Этот человек, похоже, мог жить лишь в состоянии войны за первое место, пусть даже это будет место в глазах двух детей. Если я у него отберу эту мелочь — он же вовсе развалится. Ну нет у человека больше ничего, не на что опереться в жизни. Выбить у него из-под ног эту шаткую табуретку? Как-то нога не поднимается. Чёрт, ну почему я настолько добр и сентиментален? Главное ему этой доброты с сентиментальностью не показывать — сломается. Как бы так изобразить, что я действительно обеспокоен, что боюсь его победы… Нет, увы, столько актёрского таланта я в себе не наскребу. Одно, впрочем, очевидно: валить отсюда надо. Чем скорее — тем лучше.
— Вы сошли с ума. — Я встал и обозначил лёгкий поклон. — Больше нам не о чем разговаривать. Честь имею.
Мне оставалось три шага до двери, когда он меня окликнул.
— Ваше сиятельство!
И послышалось поскрипывание.
Я обернулся и понял, на что намекал Килька, и чего я не заметил сразу. Зиновьев, прилагая, судя по виду, титанические усилия, крутил колёса инвалидного кресла, в котором и сидел. Он не мог ходить.
Запоздало дошёл до меня намёк Кильки. Ну да, Люцифер, вмёрзший по пояс в лёд, и прикованный к креслу Зиновьев… Тонко, весьма.
— Александр Николаевич… До меня дошли слухи о постигшем вас несчастье.
— Не берите в голову, никуда он не уйдёт, проработает ещё лет десять, как миленький.
— Вы это о чём? — нахмурился Зиновьев.
— А вы о чём?
— О метеорите, разумеется.
— Ах, метеорит… И что вы имеете мне сказать про метеорит?
— Ничего. Просто если у вас сложности с новым жильём, вы всегда можете отправить своих детей ко мне. Уверяю, здесь они найдут такие условия, что не захотят возвращаться.
Хотелось по-простому, бесцеремонно заржать, но я заставил себя дождаться, пока заржёт Зиновьев. Сипло засмеётся, полагая, будто это звучит величественно и угрожающе.
— Благодарю вас, приму во внимание. До свидания!
Я покинул библиотеку. Потом, всё ещё в напряжении, вышел в тот бестолковый зал с балконом, и лишь там позволил себе выдохнуть.
— Теперь вы понимаете мои опасения, Александр Николаевич?
Я вздрогнул, повернулся. Тульпа стояла справа от двери, видимо, поджидая меня.
— Что ты с ним сделала, дьявольское создание?
— Я создание человека, Александр Николаевич. Не стоит приписывать инфернальным силам своих заслуг. Сделала — то, что единственное только и могла. Иссушила его, выпила, измотала. Вы были правы тогда: это — удивительный человек. Пищи в нём хватило на годы, тогда как любой другой продержался бы не дольше недели. Но всему приходит конец. О да, он и сейчас ещё силён, не сломался, не прогнулся, хотя я всё чаще вижу в его глазах это беззащитное чувство, это желание, едва ли не мольбу, чтобы я просто улыбнулась, обняла его, погладила по голове… Но всякий раз, когда я соберусь нанести удар туда — он закрывается и встречает мою атаку контрвыпадом. Это по-прежнему занимает меня, но, думаю, вы видите, что долго так продолжаться не может.
— А как насчёт сбавить напор?
— Тогда я стану выглядеть хуже него, и неизвестно, кто из нас первым шагнёт в объятия тьмы. Ну же, ваше сиятельство! Я не виновата в том, что была создана такой. Проявите милосердие!
— Знаешь, что? Мне кажется, что я уже достаточно был милосердным. Этот полоумный старик пытается отбить у меня детей, что хоть и смешно, однако раздражает. Ты почти сожрала его и теперь хочешь, чтобы я подыскал тебе ещё кормёжки. А может, лучше нам всей семьёй уехать в отпуск куда-нибудь, скажем, на год? А когда вернёмся, здесь уже никого не будет. Останется продезинфецировать и открыть, скажем, музей. Или общественную библиотеку. Дом культуры, я не знаю…
— Накручиваете себя, а на самом деле ничего такого не чувствуете.
— Я уже в том возрасте, когда можно себе позволить не руководствоваться чувствами.
— И всё же — прислушайтесь к ним. — Тульпа самым наглым образом прикоснулась к моему плечу. — Признайте, что пять лет назад вы приняли решение, которое лишь отсрочило решение проблемы. И знали об этом уже тогда. Пришёл час исправлять ошибки.
Визит не занял часа. Когда я вышел за ворота, извозчик обнаружился неподалёку — спал на козлах, низко надвинув шляпу на глаза. Я хлопнул его по коленке, тот встрепенулся.
— А⁈ А, барин… Куда теперь?
— Давай к дому Соровских.
— Это куда каменюка упала?
— Нет! А впрочем… Да, давай туда. Там посмотрим.
— Барин?
— Ну?
— А тут что, живёт кто-то? Сколько проезжал — как будто пустой дом стоит. Аж жуть разбирает.
— Живут, — поморщился я. — Если можно назвать такое жизнью. Поехали.
Пока ехали, я немного успокоил взвинченную нервную систему. Ситуация, конечно, сложилась… И что с ней делать — совершенно непонятно.
— Диль! — позвал я.
— Да, хозяин? — появилась рядом фамильярка.
— Насколько ты погружена в ситуацию с Зиновьевым?
— Эм… Твои дети были у него в гостях, призванные магией Ананке?
— Неглубоко… Ладно, слушай.
Я рассказал обо всём, что видел и слышал. Диль внимательно выслушала и пожала плечами:
— Так что тебя беспокоит, хозяин? Скоро всё само уладится. Детей он не отобьёт, как бы ни старался. Разве что пропишет это на бумаге и сожжёт… Но он только чтобы залучить их к себе один раз потратил столько энергии, что к тебе упал метеорит. Любовь будет стоить ещё дороже, особенно затмевающая любовь к родителям.
— Да я за эту сторону не переживаю. Мне грустно оттого, что я собственноручно устроил токсичные созависимые отношения, которые вот-вот приведут к трагической развязке. И пусть оба участника этих отношений не вызывают у меня симпатий, и так им обоим и надо, но… За всё время, что я… тут… ещё никто не был наказан столь страшно и безнадёжно. Мне не нравится.
— А Назимов?
— А что Назимов? — Я пожал плечами, вспомнив оскандалившегося ректора академии на Побережной.
— Он так и сидит в тюрьме.
— Ну так он себе честно наскрёб и честно сидит. И у него там каждый день миллион шансов увидеть Бога. А у Зиновьева таких шансов нет, он погребён в себе. У тульпы их и вовсе никогда не было…
Диль с минуту молчала, потом тихо произнесла:
— Хозяин, ты позволишь мне высказать правдивую, но неприятную вещь?
— Валяй.
— Когда любую проблему можно решить так, чтобы все остались, в целом, счастливы, а негодяи получили по заслугам и их не было жалко — это называется «детство». Чтобы повзрослеть, необходимо принять, что не каждому дано, как ты говоришь, «увидеть Бога». И даже не всем нужно…
— Хочешь сказать, что у нас меняется жанр?
— Может быть. Всё когда-то меняется. Даже мы, фамильяры, не остаёмся неизменными.
— Грустно как-то.
— Что поделаешь.
— Вот я тебя и вызвал, чтобы ты прикинула, что можно поделать. Может, изъять тульпу и вернуть в тюрьму?
— И сколько проживёт человек, у которого отобрали то единственное, что он любил?
— Да что ж такое…
— Не всё заканчивается хорошо, хозяин. Не всё можно спасти.
— Давай поспорим.
— Со мной⁈
— Угу. На выходной. Я ставлю на то, что в итоге эта ситуация разрешится максимально позитивно каким-то совершенно неожиданным образом, и не надо будет никого жалеть.
— Неделя выходных, — подумав, предложила Диль.
— Неделя так неделя. А что получу я?
— Ты не выиграешь, хозяин…
— И всё же?
— Что я могу предложить? Я и так в полном твоём распоряжении.
— Будешь неделю ходить с хвостом и ушками и в каждой фразе употреблять «ня».
— Хозяин! Это совершенно не вписывается в мой стиль и образ!
— Но ты ведь ничем не рискуешь?
— Да, но… Но зачем тебе такая дикая фантазия?
— Сам не знаю. Но, может, это будет весело…
Тут экипаж остановился, и кучер крикнул:
— Приехали, барин! Экая тут оказия!
Перед тем как выйти, я выглянул в окно, и у меня отвисла челюсть.
Призраки зря времени не теряли…
Шесть лет. Шесть прекрасных, можно даже сказать, тучных лет мы прожили в этом доме. Полюбили его всем сердцем… Или сердцами? Пусть будет душами. Душа ведь всяко главнее сердца.
И вот теперь я стоял перед ним и понимал: это конец дома. Конец эпохи. Второй раз в эту реку войти не получится. Даже если мы сумеем устранить призраков, дом уже не станет прежним как минимум в моих глазах, видевших весь этот кошмар, места которому не должно быть под солнцем человеческим.
Наша с Танькой кровать стояла на крыше. Разорванный матрас растянулся на заборе. На газоне перед домом, по ощущениям, стадо слонов устроило чаепитие в честь успешного окончания какой-то слоновьей школы. Вся посуда — разумеется, побитая, — валялась тут.
Всё это великолепие окружала жёлтая матерчатая лента, по которой тянулись чёрные буквы: «Не входить! Опасная зона. Магическая управа».
Ну, зная, что управа — магическая, можно было предположить, что лента — всего лишь намёк для умных. А для тупых наверняка стоит какое-то дополнительное заклинание.
— Может, в другое какое место, барин? — предложил извозчик.
Сочувствие в его голосе было не казённым. Он прекрасно понимал чувства человека, который смотрит на руины своего дома. Ну ладно, пока не руины… Однако есть ощущение, что призраки на этом не остановятся.
— Нет, — сказал я.
— Уверены? А то денег-то достатно дали…
— Езжай с богом, спасибо тебе.
— Ну, как прикажете.
Сначала я услышал скрип и цокот копыт, удаляющиеся от меня, потом примерно такие же, но — приближающиеся. Обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть выходящего из экипажа Борю Муратова.
— Александр Николаевич! — воскликнул тот, направляясь ко мне. — А я как чувствовал, что вас тут найду. Вы за ленту не заходите, пожалуйста, там сигнальные заклинания выставили, в управе тут же тревога поднимется.
— Догадался.
— Прошу прощения, на всякий случай сказал.
— Чего в управе говорят?
Муратов буквально побледнел от злости. И зацедил сквозь зубы:
— Говорят! Они там именно что только говорить и горазды! Меня просили вам ничего не рассказывать, однако я считаю себя вашим другом, поэтому не буду скрывать правды. Уничтожение полтергейстов даже в отдалённых планах не стоит! Месту действительно присвоят статус аномалии, поставят основательную ограду и будут формально изучать. В действительности, разумеется, никто ничего изучать не будет, а будут просто бояться и писать наверх отписки.
— Ну, чего и следовало ожидать. Доктор как?
— Касаемо вашего дворецкого. Жив! Здоров! Полностью обследован, никаких проблем. Возраст установлен приблизительно в районе тридцати лет, может, чуть больше, но никак не меньше.
— Выпустят его когда?
— Если не пнуть, Александр Николаевич, то и вовсе никогда не выпустят. Доктор сейчас переживает крайне непростые времена. Будучи сам психиатром, он столкнулся с ужасающим к себе отношением. Пока сидит тихо, никто на него внимания не обращает. Начинает возмущаться и чего-то требовать — сразу говорят, что на психику повлияло купание в инопланетном «молоке» и что-то записывают. Так что пинать необходимо снаружи.
— Ну, поехали, попинаем, что ли. Настроение ни к чёрту, хоть какое-то доброе дело сделать…
— Едем, разумеется. Но, Александр Николаевич, я хочу, чтобы вы знали: я не сдался. И сутки неполные с нашего расставания прошли не даром. Я отыскал господина Нестерова.
— Кого?..
— Если вы помните, когда мы работали с полтергейстом в библиотеке…
— А, да. Припоминаю.
— Ну так вот. И вся, в принципе, команда в сборе! Мы готовы сражаться.
Тут послышался новый голос:
— И на меня можете рассчитывать.
Я повернул голову и увидел соседа, господина Акиньшина, который когда-то давно приходил ко мне ругаться из-за поведения профессора Сицкого.
— Я тоже спиритуалист, Александр Николаевич. Мало-мало что-нибудь да умею. Как говорилось у великого Гомера: «Сила и слабых мужей не ничтожна, когда совокупна».
— Опять Гомер, — вздохнул я, но тут же заставил себя улыбнуться. — Спасибо вам, господа!
— Относительно меня — так вовсе не за что, — покачал головой Акиньшин. — Мне намекнули, что весь квартал расселять будут. Нет уж! Я не работяга какой-нибудь, чтобы как ветер в поле носиться. Я за своё постою!
И господин Акиньшин воздел к нему увесистый кулак.
В магической управе я оказался второй раз в жизни. Первый был пять лет назад, в качестве заключённого. На выходе приходилось подписывать кучу бумажек, так что впечатление осталось неприятное. И сейчас оно подтвердилось.
Контора являла собой худшее, что можно было взять из моего мира. А именно — офисное помещение, забитое людьми, озабоченными лишь своими карьерными перспективами, либо отсутствием оных. Соответственно, лица делились на два типа. Одни горели энтузиазмом делать всё, что угодно, без малейшего подключения ума, лишь бы было. А другие смотрели на тебя с выражением типа: «Ну и чего ты припёрся? Не видишь, у нас обед!»
Про обед — это я фигурально. Мы приехали под конец рабочего дня.
— Поймите, Александр Николаевич, — завывал дяденька лет сорока, напрочь лысый, в сером костюме. — Поймите, господин Снуль нам очень важен!
— Почему?
— Мы проводим исследования!
— Какие?
— Н-не могу сказать…
— А вы попробуйте, вдруг получится.
— Важные исследования, Александр Николаевич.
— Евгений Маркович, человека нельзя, как вещь, держать в кладовке по принципу «вдруг когда-нибудь пригодится». Я знаю, что никаких исследований вы не проводите, вы знаете, что никаких исследований не проводите. Верните человеку свободу, гарантированную конституцией.
Лысый понурился и бросил на Борю быстрый взгляд исподлобья.
— Вам, господин Муратов, следовало бы определиться, на чьей вы стороне.
— Я на стороне чести и достоинства! — ответил Боря, вскинув голову.
— Ваша карьера…
— Моя карьера рухнула в тот самый миг, когда я поступил на эту службу, и вам нечем меня устрашить. Я смирился с тем, что закончу жизнь таким же никому не нужным бюрократом, как вы.
Евгений Маркович от неожиданности моргнул. Секунд пять ему понадобилось, чтобы собраться, потом выдал:
— Чтобы стать таким, как я, вам придётся подняться гораздо выше, нежели вы сейчас!
Боря фыркнул. Наверное, этот конкретный бюрократ всё-таки не являлся его начальником. Хотя я уверен, что напакостить сможет, если захочет. Портит людей такая нездоровая работа, что ни говори.
Однако первый бастион мы взорвали и перешли ко второму. Евгений Маркович начал заваливать ближайшую ко мне часть своего стола бумагами, одни из которых мне было необходимо подписать, а другие — заполнить. Последние были преимущественно вовсе чистыми. На них мне предстояло изливать пространные заявления и гарантийные письма.
— Число лучше завтрашнее ставьте, — похоронным тоном посоветовал Боря. — У них через полчаса рабочий день закончится…
— У нас, господин Муратов, — поправил Евгений Маркович. — У нас. Не отделяйтесь.
Я повертел в руке перо, отложил его и посмотрел на оппонента.
— Послушайте, я, признаться, не очень хорошо умею открывать двери ногами. Не то чтобы силы духа не хватало, а как-то, знаете, неприятно. Чрезвычайно развитая эмпатия мешает, да ещё это постоянное назойливое желание видеть в людях человеков разумных…
— К чему вы ведёте, Александр Николаевич?
— К тому, что выбирайте, с кем бы вам больше хотелось пообщаться вместо меня: с господином Серебряковым или с Елизаветой Касторовной?
Ни один из вариантов, судя по вытянувшемуся лицу, Евгению Марковичу не понравился.
— Александр Николаевич, да что же вы такое говорите…
— Вы человека против воли удерживаете взаперти. Как по-вашему, ставит ли это вашу контору в некое весьма уязвимое положение? Мне кажется, ставит, да ещё как. А вы ещё и препятствия чините. В общем, решайте. Либо я сейчас выхожу отсюда с доктором, либо завтра сюда придёт кто-то, чьи действия вам очень не понравятся.
Мы вышли из управы с доктором.
Доктор раньше не был особенно толстым, однако комплекцией обладал всё же уверенной и в основном не за счёт мышц. Внезапное омоложение оказало на него также эффект липосакции. Штаны раздувало ветром, будто паруса, рубашку тоже трепало так, словно вот-вот унесёт.
— Приодеть бы вас, — заметил я. — Завтра, думаю, займёмся…
— Спасибо вам, Александр Николаевич. За всё. За доброту вашу ко мне безграничную.
— Ладно, ладно… Борис Феофанович, а у вас неприятностей не возникнет из-за всего этого? Всё же вели вы себя там…
— Какая разница? — беззаботно отозвался Боря. — Если неприятности обрушиваются на тебя из-за правильного поступка, значит, так тому и быть!
Он свистнул извозчика и уже через минуту испарился из виду.
— Доктор, — сказал я, высматривая ещё одну повозку. — Вы вообще — как?
— Прекрасно себя чувствую!
— Это радует, да и заметно. Однако вопрос вот в чём состоит: память, знания у вас ведь сохранились?
— Всё, уверяю вас, всё сохранилось в том же виде, в котором было, только лишь омолодилась плоть!
— Вопрос по специальности. Вот есть молодой человек. Много лет уже встречается с замечательной девушкой. Планируют свадьбу зимой. Вдруг начинает вести себя в высшей степени странно. Кается перед нею в каких-то несуществующих изменах. Вместо волшебных мгновений единения убегает в церковь. На службе ведёт себя так, чтобы точно уволили. В общем, как будто бы делает всё возможное, чтобы девушка свадьбу отменила в виду умственной неполноценности жениха. Отчего такое может быть?
Доктор почесал кончик носа, поправил очки. Потом он снял очки, посмотрел на них задумчиво, сложил и сунул в нагрудный карман. Кивнул, будто поставил точку в сложном предложении.
— Первое, что в голову приходит — разлюбил он девушку, а характер мягкий, сказать не решается.
— Да ну!
— Да, неверная гипотеза. Уж со службы уходить по такой причине даже полный дурак не станет. Значит, боится.
— Чего боится?
— Не хотел таких ужасов говорить… А всё ж таки скажу. Близости с женщиной боится. Физической.
— Ну, здрасьте, приехали, конечная, освободите омнибус… Вон, кстати, омнибус. Не брезгуете?
— Что вы!
— Я вот не люблю, признаться, но ладно. Сэкономим копеечку, сейчас актуально.
В омнибусе мы заняли два последних пустующих места и, стиснутые со всех сторон, грустно молчали, пока не добрались до своей остановки. Там вышли и направились к дому Фёдора Игнатьевича. Уже смеркалось.
— А почему здоровый молодой человек может бояться близости? — вернулся я к теме.
— Первое, что в голову приходит — не такой уж здоровый.
— Да ну!
— Мало ли, всякое бывает, Александр Николаевич. Вы понимаете, я не хотел этого говорить…
— Я-то понимаю. Вы вообще говорить не любитель, прямо скажем.
— Вот-вот. Но так, заочно диагноз ставить нельзя. Там всё, что угодно может быть. Поговорить надо с юношей.
— Надо. А то ерунда какая-то получается. Я так понимаю: не хочешь жениться — скажи, что не хочешь. И не женись. А хочешь — тогда наоборот. Но когда начинаются вот такие вот сложные телодвижения…
Тут сзади послышался топот копыт. Я обернулся, отшагнув в сторону, и отодвинув доктора. Сразу узнал сидящего на козлах Кильку. Тот вынужден был узнать меня в ответ. Приподнял ушанку, проезжая мимо.
— Добрый вечер, Александр Николаевич!
— Добрый вечер, Кирилл Умоляевич.
Тут из-за поворота нам навстречу выкатились две горошины. И замерли, разинув рты.
— Добрый вечер, дети, — сказал я. — Прогуливаетесь перед сном? Одобряю, полезно.
— Д-да, папа, — сказала первая горошина. Вторая добавила:
— Угу.
Килька, сохраняя невероятное присутствие духа, развернул экипаж и поехал в обратную сторону.
— Доброй ночи, Александр Николаевич! — вновь приподнял он ушанку.
— И вам доброй ночи. А Эмилю Германовичу кланяйтесь и передавайте добрейшей ночи и прекраснейшего сна!
— Спасибо, Александр Николаевич, передам обязательно!
Килька укатил. Я обнял детей за плечи.
— Ну, идёмте домой. Свежо становится, как-никак, осень на пороге.
— Папа, а кто этот господин, который идёт с тобой?
— Этот? Это же доктор Снуль, Саша. Не узнала?
— Нет! — хором выдали близнецы, тараща глаза на видоизменённого доктора.
— Люди меняются, дети мои. Есть у них такой обычай.
— Но люди же наоборот должны меняться!
— Мы живём в магическом мире. Тут всё, что угодно может быть. Даже инопланетяне, как недавно выяснилось…
На следующий день, едва проснувшись, я немедленно запустил процесс переселения на дачу. Мы упаковали те жалкие крохи, которые считали своими вещами, повздыхали о целой воплощённой в предметах жизни, что осталась в захваченном духами доме, и начали уже было мотивировать Диль сыскать нам подходящего извозчика, когда у меня возник вопрос:
— А где доктор?
— Так ушёл, — сказал Ульян, случившийся рядом.
— Куда?
— Чуть свет встал — и ушёл, сказал, за меамурами.
— Мемуарами?
— Точно говорите! Слово непривычное.
— Саша, он что, в тот дом пошёл⁈ — ахнула Танька.
— Простой человек, даже не маг⁈ — всполошилась и Диана Алексеевна.
Выругался я, к чести своей, только мысленно.
— Фёдор Игнатьевич! Одолжите Ульяна ненадолго?
— Если необходимо, то, конечно…
— Необходимо, иначе никогда не закончим. Ульян, поможешь моим на дачу переехать? Я заплачу, сам понимаешь.
— Да не стоит того, Александр Николаевич. Какие деньги, помогу, конечно.
— Ну, тебя всё же не носильщиком нанимали. Спасибо тебе, Ульян! Сочтёмся.
— Будь осторожен, — попросила Танька, сжав мне руку на прощанье.
— Сердце моё, когда ж я не был осторожен?
И я направился к своему старому дому. Ну, доктор! Ну, зараза! Вот что не спалось человеку? Меамуары ему… Вот найду — устрою такие меамуры, что взвоет! Всё-таки иногда прям ностальгируешь по крепостному праву. Взять бы, этак, розги, да отходить как следует некоторых индивидов…
Пуще всего меня во всей этой ситуации бесило то, что я не могу использовать магию Ананке. Закономерно, что, как только я официально раскрыл природу своего дара, ко мне применили определённые меры. А именно — вменили носить амулет.
Произошло это вскоре после рождения близнецов. Елизавета Касторовна вежливо постучала в дверь, поздравила с пополнением в семье, пожелала всяческих благ и подарила стильный золотой браслет, наказав никогда его не снимать. Браслет этот должен был фиксировать любые выплески магии Ананке и передавать информацию непосредственно в магическую управу. Отныне если я хочу что-то эдакое исполнить, обязан изначально свои действия согласовать. И далеко не факт, что мне их согласуют.
Торрель браслетом не детектился, хотя бы потому, что, формально, магией Ананке в этот момент пользовался не я, а амулет. Который потом заряжался вполне нейтральными Мережковскими. Я не мог допустить, что Елизавета Касторовна прощёлкала этот момент, и сделал вывод, что на торрель решили закрыть глаза. Что меня полностью удовлетворило, ибо торрель — вещь очень полезная в быту, а активная магия Ананке — это ядерная бомба. Которая, при условии нейтрализованного Зиновьева, мне не очень-то и нужна, прямо скажем. Ну, за исключением таких вот случаев, когда на задний двор падают инопланетяне, а доктор бежит спасать «меамуры».
— Диль! — позвал я, всласть посокрушавшись об отсутствующих возможностях.
— Да, хозяин?
— Слетай к дому, посмотри, как там доктор. Если требуется неотложная помощь — окажи и возвращайся с докладом.
Диль исчезла. Я вдохнул с наслаждением тёплый утренний воздух. Уходит лето… Всегда так жалко его, будто жизнь заканчивается. Не знаешь, доживёшь ли до нового, а ведь и нового мало будет… Листья желтеют, опадать начинают, ветерок уже такой, не слишком ласковый дует.
Впрочем, к удавам минор! Это во мне всего лишь лень говорит и нежелание работать с сентября по май. Но сконцентрируемся на позитиве: работу я люблю, и не так уж её много. Да и вообще, в академии весело. Прорвёмся!
Диль вернулась спустя минуту.
— Доктор жив, всё хорошо. Ходит голый по дому и разговаривает с господином Акиньшиным.
— Госпо… Что⁈
— Господин Акиньшин тоже голый.
Диль развела руками. Я, ругнувшись вполголоса, ускорил шаги.
Призраки, хоть и инопланетные, худо-бедно понимали правила и каноны, посему активные действия предпринимали исключительно по ночам, а днём отсыпались. Подойдя к дому, я заметил новые следы потусторонней активности: дом был обмотан туалетной бумагой. Рулоны разворачивались с крыши, падали на землю и тянулись до забора. Выглядело так, будто меня подвергли остракизму местные жители, но в этом мире подобные флешмобы были не в ходу, так что оставалось грешить на призраков.
Я в немом восхищении с ноткой ужаса постоял перед местом, которое совсем недавно было моим домом.
— Господин Соровский, Александр Николаевич? — послышалось сзади.
— Да, я.
— Вам письмо. Не соблаговолите ли зайти как-нибудь на почту и сообщить новый адрес? Я как увидел, что до вас корреспонденция, так и озадачился. О несчастье с домом-то весь город знает, и что вы ныне не проживаете…
Почтальон, какой-то квадратный, как из разного размера коробок составленный дяденька лет сорока, протягивал мне конверт. Я забрал его, взглянул на левый верхний угол. А, Михей, Владивосток.
Мы с гомункулом продолжали вести переписку умеренной активности. Бывший мертвец, казалось, чем дальше, тем больше восхищался жизнью. Его радовал процветающий Владивосток, он с ума сходил по кораблям, даже купил себе лодку и частенько выбирался на ней в море с женой и детьми. В последнее время полюбил собирать грибы.
Активно звал меня в гости в каждом письме, а я отвечал неопределённо. Как ни странно, авантюра с полноценным переездом казалась менее хлопотной, чем заезд в гости. Может быть, потому что «гощение» подразумевало возвращение, а я очень хорошо помнил, что это такое — путь на поезде во Владивосток. Я за свою жизнь перенёс этот кошмар дважды (второй раз — в обратном направлении). Удваивать этот опыт не было ни малейшего желания. Вот закончит Сицкий свои вокзалы нового типа для телепортирующихся через Ничто — тогда можно будет в гости наведываться. Хоть раз в месяц, если будет на то желание принимающей стороны. Впрочем, надо ещё посмотреть будет, как всё станет работать. Вдруг плохо.
— Спасибо, — кивнул я почтальону. — А насчёт адреса… Если вас не затруднит, черкните там самостоятельно, чтобы Фёдору Игнатьевичу всё приносили. Соровскому, знаете ведь?
— Как не знать! — обрадовался почтальон. — Извещу, запишем. Хорошего вам дня, господин Соровский.
Проводив его взглядом, я толкнул калитку и по шуршащей бумаге пошёл к дому. Вокруг двери бумагу оборвали. Дверь, после того как её выбила Диль, не запиралась и вообще висела косо — одна петля частично выдралась из косяка и почти не выполняла своих функций, а вторая, огорчившись от повышенной нагрузки, постепенно деформировалась. Всё как у людей…
Открылась дверь со скрежетом, от которого на душе сделалось тяжко, но я взял себя в руки. Вошёл в разорённую прихожую с валяющимися на полу шляпками, куртками, пальто и шубами — призраки разорили гардероб. Нет, я, конечно, не ксенофоб, но наш, родной французский полтергейст после всего этого уже вспоминается с нотками ностальгии. Тот так дико не лапсердачил. Правда мы ему толком раскрыться не дали…
Из гостиной доносились голоса:
— Вы, господин Акиньшин, меня, конечно, извините, да только говорите вы форменные глупости. И сами же это прекрасно сознаёте, если судить по бегающему взгляду.
— Как вы смеете! Я — аристократ! У меня не может бегать взгляд, он всегда прям и твёрд!
— Да-да, вот он прямо и твёрдо у вас и бегает.
— Мы с господином Соровским одного сословия, и я посему имею первостепенное право…
— Что же вы такое говорите, господин Акиньшин! Сословие какое-то, к чему это всё… Ох, не хотел я говорить, а всё ж таки скажу: вы в чужую частную собственность вторглись, не имея на то ни разрешения, ни основания. Тогда как я здесь живу. У меня и документ имеется, вот, полюбуйтесь, зачем я в комнату и ходил. Видите? «Проживает в доме нанимателя по адресу…» Так что находиться здесь я могу совершенно законно. И так же законно могу вас отсюда попросить. И даже полицию вызвать, сообщив им о вашем неподобающем поведении, господин Акиньшин.
Я, тихонько ступая по шубам, вошёл в гостиную. Оппоненты стояли друг против друга. К счастью, уже одетые. Только на волосах блестело досыхающее «молоко».
К доктору я уже попривык, а вот помолодевший Акиньшин удивил. Черты лица, конечно, узнавались, однако добрых двадцать килограммов лишнего веса улетучились. Я бы сказал, что передо мной некий внезапно объявившийся блудный сын господина Акиньшина.
— Ни о какой полиции не может быть и речи! — возмущался «блудный сын». — Что вы себе позволяете⁈ Я знаю Соровских не первый год! Эти люди никогда не стали бы возражать! Их доброта известна по всему миру, они единого раза не отказали в помощи страждущим! Но вы, якоже тать в нощи…
— Яко день Господень, господин Акиньшин, извольте договаривать. Мы хоть и не аристократического сословия, а тоже кой-что читали, да-с!
— Вы… — начал было я вмешиваться в ситуацию, но тут послышались шлёпающие шаги, и я вынужден был повернуть голову.
Со стороны чёрного хода на меня уверенно шла молодая женщина, будто бы вырвавшаяся со съёмок рекламы молочка для тела. Из одежды на ней было одно лишь полотенце, в которое она завернулась, причём, кривенько. Край задрался, обнажая чуть больше, чем мне следовало видеть. Собственно говоря, мне вовсе не следовало видеть эту женщину в полотенце. Зато я сразу понял, почему Акиньшин на ней в своё время женился. До сих пор это было загадкой — в женщине не было ничего привлекательного ни физически, ни духовно. Сейчас же она знатно преобразилась. Исчезли все дополнительные подбородки, расплывшиеся черты лица выразительно заострились, грудь при этом сохранила свои размеры.
— О Господи! — вскрикнула она, остановившись. — Что вы здесь делаете⁈
Я обернулся. Позади меня была только дверь. Значит, одно из двух. Либо госпожа Акиньшина, как спиритуалист, увидела что-то такое, чего не вижу я, либо вопрос, собственно, мне и адресуется.
— Живу…
— Вы… Знаете, Александр Николаевич, это уже с вашей стороны просто нижайший поступок! Мы от вас такого не ожидали.
— Я и сам обескуражен, не знаю, что такое на меня нашло. Обещаю бросить лет через пятьдесят-шестьдесят.
— Безобразие! Ипполит! Ипполит, мы уходим!
— Да, дорогая, — засуетился в гостиной господин Акиньшин.
Он схватил с кресла кучу какого-то тряпья, в котором я признал одежду его супруги, и подбежал к ней.
— Ох… Какая ты… Идём! Немедленно идём домой!
— Какой кошмар, какое бесстыдство, — повторяла Акиньшина, как заведённая, пока супруг вёл её к двери.
Проходя мимо меня, он скорчил странную рожу, которую я расшифровал так: «Не судите строго, Александр Николаевич, женщина в шоке, вот и несёт чушь. Что же до наших с вами дел — всё великолепнейшим образом в силе. Я готов подкрепить собою отряд спиритуалистов в борьбе с призраками. Сейчас вот только уведу домой, в спальню сию даму и уже через час, а лучше через два буду полностью в вашем распоряжении!»
Я кивнул. Закрыл дверь за соседями и вернулся в гостиную требовать от доктора объяснений. Собственно, я уже и злиться на него перестал…
Всё оказалось довольно просто. Доктор проснулся утром, подошёл к зеркалу порадовать себя своей молодостью и вздрогнул. Из зеркала на него смотрел практически прежний старый добрый доктор Снуль. Ну, может, поменьше морщин и седых волос.
Снуля эта метаморфоза взволновала. Он уже привык к мысли, что судьба дала ему второй шанс, и начал мысленно составлять список дел, которые хотелось исполнить, будучи молодым. И вдруг — всё, финита.
Доктор поддался мгновенному порыву и помчался к дому, наспех отовравшись Ульяну, что идёт за мемуарами. Здесь он разделся и через задний ход занырнул. Никуда не торопился, позволил себе поплавать всласть, надеясь, что, быть может, эффект от продолжительности станет долговечнее. Но тут открылась дверь, и в «молоко», один за другим, плюхнулись ещё двое.
Они заметили Снуля только минуту спустя — тот притих у дальнего края воронки и соображал, как быть. Дама подняла визг, сообразив, что её увидел в чём мать родила соседский слуга. Господин Акиньшин повёл себя более собранно. Он предложил доктору уйти в гостиную и обсудить разногласия. Снуль, уже наплававшийся, посчитал предложение разумным. Беседа у них затянулась, даме надоело плавать, и она явилась, чему я уже был свидетелем.
— Иными словами, — подытожил я, — вы хотите сказать, что даже когда — и если — мы изгоним из дома призраков, у меня на заднем дворе всё равно денно и нощно будут плескаться старики и старушки, преподнося моим детям непотребные зрелища без маркировки «восемнадцать плюс». И если я, дабы избежать этого, воздвигну забор, то обеспечу себе репутацию злодея, который отобрал у людей секрет вечной молодости.
— Я бы, Александр Николаевич, не хотел говорить, а всё ж таки скажу: сломают вам этот забор. Лучше не ставьте. Даже каменный сломают. Маги.
Доктор с каким-то крайне усталым видом опустился в кресло. То единственное кресло, которое не валялось вверх тормашками и не было разодрано в клочья буйством полтергейста. У него лишь подлокотник порвался, и из него торчала желтоватая набивка.
На колени доктор положил кипу бумаг. Документы, тетрадь с мемуарами. На последнюю упал его взгляд. Погладив ладонью обложку, доктор тихо сказал:
— Вы знаете, я ещё вчера предполагал прийти сюда, чтобы сжечь в камине сей труд. Зачем, казалось мне, цепляться за какие-то жалкие воспоминания, когда передо мною вновь открыта целая жизнь. Надо жить будущим, не прошлым. А утром, посмотрев в зеркало, я понял, что будущего нет. Осталось лишь прошлое… Молодость — что молодость! Поводок, которым держит нас жизнь. Сначала мы её не замечаем, а потом вспоминаем до гробовой доски. Как ту единственную женщину, которая была нашей судьбой, а мы уничтожили её чувство своим равнодушием…
— Дурак вы, доктор, — сказал я, в печали бродя по растерзанной гостиной. — И не лечитесь…
— Вам легко говорить, вы молоды. Жаль, не услышу, что вы скажете хотя бы лет через тридцать.
— Да то же и скажу. Чем скулить об упущенных возможностях, лучше пользоваться имеющимися. Потом и этих не будет — и вы опять будете скулить. Чего вам сейчас-то надо? Вот она, ваша молодость, на вас!
— На сутки!
— Примите душ, идите в какой-нибудь кабак и найдите там прекрасную даму, которая скрасит вам эти сутки. Не вы ли мне говорили, что баба — ключ ко всему? Вот и воспользуйтесь этим ключом. Даю вам отгул, мозги проветрить. Зачем мне нужен психиатр с депрессией — ума не приложу. И так весёлого мало.
Я пнул ножку стола, и она покатилась по полу.
— Как у вас всё просто…
— Ошибаетесь. У меня как раз всё очень сложно. Однако я в этих сложностях нахожу удовлетворение и не ною. Если же вам вдруг стало нечем заполнить жизнь, то на этой проблеме и сосредоточьтесь. Пробуйте одно, другое, пятое, десятое, пока на что-то душа не отзовётся. Не та жизнь плоха, которая скоротечна, а та, которая пуста и уныла для самого носителя. Всё, вон отсюда, не досаждайте мне.
Обескураженный доктор встал и пошёл… в душ. Ладно, забыли. Надеюсь, он потом действительно куда-нибудь свинтит.
— Диль!
— Да, хозяин?
— Найди коробки, а лучше деревянные ящики. Купи, или как там… В библиотеку их сразу, книжки выжившие соберём, раз пришли.
Провозились с Диль весь день. Доктор тактично не мешался — улетучился после душа. Мы же обходили дом, собирали и упаковывали важные или просто дорогие сердцу вещицы. Игрушки из детской, одежду, танькины украшения, постельное бельё…
Время от времени с заднего двора доносился плеск. Выглядывая в окно, я видел новых и новых соседей, увлечённо плюхающихся в инопланетном «молоке». Потом уже были не только соседи, а вовсе неизвестные личности. Лента с надписью от магической управы никого не смущала. Обещанные заклинания не работали. Всего вероятней их нейтрализовали ещё до Акиньшиных. Ну смешно же, право слово, от магов заклинаниями защищаться…
— Вечереет, хозяин, — намекнула Диль. — Прикажешь найти извозчика?
Я окинул взглядом пирамиду ящиков. Тут одним извозчиком не обойтись…
— А ты можешь всё это сама на дачу стаскать?
— Могу, конечно. А ты?
— А я не могу…
— Нет, хозяин, я имею в виду, как же ты тут, один?
— Диль, мне тридцать четыре года. Уж как-нибудь выкручусь. Приступай к транспортировке.
Диль приступила. Процесс этот был не слишком зрелищным: она бралась за ящик, исчезала вместе с ним. Минуту спустя появлялась и хватала следующий.
Убедившись, что всё идёт как будто бы правильно, я пошёл вниз по лестнице. И как раз тут в дверь позвонили.
Оказался Боря Муратов.
— На транспорте? — спросил я, заглянув ему за спину. — О! Вообще отлично. Мне бы как раз отсюда уехать на чём-нибудь. Вечереет, понимаете ли…
— Александр Николаевич, я всё прекрасно понимаю, но что вы тут делаете⁈
— Живу, Боря. Живу.
— Но ведь это же аномалия!
— А я, Боря, сколько себя помню — столько живу в аномалии.
— Но… Но…
— Вот давайте сядем в ваш экипаж, кучер скажет: «Но!» — и поедем, и помчимся, и отчаянно ворвёмся… Устал я, Боря. Целый день маковой росинки во рту не было. А ещё до дачи добираться.
Тут у Бори включилось конструктивное мышление, и он сказал:
— Так давайте заедем в ресторан, пообедаем!
— Невозможно отказаться, раз приглашаете.
Ресторанчик неподалёку от нашего квартала был мне хорошо известен, мы туда неоднократно ходили с Танькой и даже с детьми. Сказать по правде, ничего особенного, но и пожаловаться не на что. Кормят, не травят, цены умеренные, публика приличная. Иногда можно знакомых встретить, а иногда, что особенно приятно, можно и не встретить. Сегодня как раз выдался второй случай.
— Пустовато, — заметил Борис.
— Полагаю, вся округа занята купанием в моём бассейне и последующим удовлетворением потребностей омоложенных организмов, — вздохнул я, плюхнувшись за столик, покрытый белой накрахмаленной скатертью.
Официант немедленно приволок меню. Я отмахнулся, попросил жареной картошки с зелёным луком, бифштекс и салат из помидоров. Боря сидел с отвисшей челюстью, и официант решил, что тот пока не готов. Когда он убежал, Боря взял себя в руки.
— Александр Николаевич, вы что⁈
— Весь день голодный, — напомнил я. — Аж всхуднул. Надо немного утрамбоваться углеводами, как вы себе полагаете?
— Александр Николаевич, в аномалии купаются люди⁈
— Есть такое дело, — кивнул я. — Кто им запретит…
— Но… Но заклинание!
— И где оно, ваше заклинание?
Боря нахохлился от неудовольствия.
Как выяснилось, заклинание было таким себе. Куда слабее той «коптильни», что соорудил мне Антон Геральдович в своё время. По большому счёту оно лишь отправляло в управу сигнал, что кто-то вошёл на территорию.
Сигналы начали поступать с ночи. Никто на них не обращал внимания, так как дежурная смена посчитала, что сие лапсердачат полтергейсты. Может, так оно и было, ни у кого не хватало квалификации ни подтвердить, ни опровергнуть способность полтергейстов активизировать сигнализацию.
Утром они продолжились, но тогда новая смена решила, что это, должно быть, хозяева пришли за какими-то своими хозяйскими интересами. Собственно говоря, так сигнальное заклинание у них и мигало весь день, пока по чистой случайности под конец рабочего дня туда не заглянул Боря и не поинтересовался, за каким, собственно, ананасом сигнализацию установили, если уж скоро сутки как её спокойно игнорируем.
Дежурный маг не нашёлся с ответом. Однако он уже знал, что Боря выступил против старших, и использовал это в качестве контраргумента. Диалог быстро перешёл в плоскость «на себя посмотри!». Тут подскочил давешний Евгений Маркович. Он быстро во всём разобрался и наорал на Борю. Боря затруднился мне пересказать суть его претензий, однако сводилось всё к тому, что Боря — виноват, а значит, ему и расхлёбывать в личное время, ибо рабочие часы уже закончились. Вот он и приехал.
— Борь, давай по-простому, как в старые добрые времена: ну зачем тебе эта дурацкая служба? Там же сплошь какие-то нелюди…
— Опыт…
— Опыт, опыт… Вам настолько хочется по спиритуалистической части идти? В Москве?
— Ну… да. Это ведь Москва.
— Борь, посмотри мне в глаза.
Боря поднял взгляд.
— Что со Стефанией не так?
— Всё с ней прекрасно, почему вы спрашиваете⁈
— Да ты ж от неё бежишь, как от огня. Всю голову уже девушке сломал. Вон, сам же себе сейчас подстроил, что после службы ко мне послали. Ведь сам!
— Вовсе и не так, я ведь объяснял вам!
— Вы сегодня планировали встретиться?
Боря опустил взгляд.
— Мне можно рассказать, Борь. Я болтать не стану. Может, помогу чем.
Пару раз тяжко вздохнув, Боря сказал:
— Хорошо. Только, Александр Николаевич, правда — никому! Особенно — Стеше.
Боря Муратов вырос в неполной семье. Его воспитала мать. Отец же, как ни странно, не погиб и не сбежал, и даже не гордо ушёл. Нет, он просто и незамысловато свинтил в Китай вскоре после рождения Бориса. Сказал, что командировка, по работе, а там — кто уж его разберёт.
С детства Боря привык, что папы не существует. Он даже в разговорах почти не фигурировал. Деньги вроде как присылал, насчёт писем же Боря уверен не был. Зато когда пришла пора поступать в академию, отец внезапно нарисовался на пороге. Обнял жену, посмотрел задумчиво на Борю и велел ему немедленно побриться, потому как вместо усов растёт какая-то непотребщина.
В общем, началась совсем другая жизнь, все порядки в доме изменились. Имели место со стороны Бори бунты, сражения. Устраивала скандалы мать. Но отец, этакий властный пластилин и суровый мужчина, по большому счёту игнорировал все препятствия. Он даже никак не объяснил своего долгого отсутствия, просто вернулся — и всё. Просим любить и жаловать.
— И вот, — закончил уже слегка осипшим голосом Боря, — я все эти годы в академии мечтал как можно скорее зажить своей жизнью, полностью отделиться от этого человека, устроить всё не так, как устроил он… А когда речь вплотную зашла о женитьбе, я испугался. Не знаю, как сказать… А что если у меня это в крови? А что если я тоже — исчезну, уеду в какой-нибудь Китай? Глупо, понимаю… Но ведь его почти восемнадцать лет не было. Мы с вами взрослые люди, ну не мог он там хранить верность всё это время… Что же это, семья — до такой степени ничего не стоит? Всё это так хрупко… И потом, в моей жизни никогда не было отца, а когда он появился, я его возненавидел. Я же не знаю, как быть отцом, Александр Николаевич! Моя семья обречена… Мои дети будут меня ненавидеть!
— А что в этом плохого? — спросил я.
Боря вздрогнул и широко раскрыл на меня глаза.
— Простите?..
— Прощаю. Что плохого в том, что твои дети будут тебя ненавидеть?
Боря заморгал, обрабатывая информацию.
— Борь, дети должны получить от тебя билет в жизнь. Когда ты выпинываешь их из гнезда, они должны встать на крыло и полететь. Вот и всё, что требуется от родителей. А любовь и прочая идиллическая ерунда — ну, такое. Бог даст — будет, не даст — извините.
— Да что же вы такое говорите… Вас же ваши дети любят?
— Разумеется, я их балую.
— Так… Ну… А ведь…
— Татьяну тоже любят, потому что она о них печётся. Но пройдёт ещё лет десять-двенадцать, и опека им станет в тягость, а баловать себя они научатся сами. Встанет неосознанный вопрос: зачем нужна такая обуза как родители? И эволюция нам, увы, на этот вопрос не отвечает. Мы дали им всё, что требовалось. Мы не нужны.
Тут я, помолчав в сторону, добавил больше сам себе, чем собеседнику:
— Но это что касается их. Им не нужны. Это вовсе не означает, что с нами покончено. Мы-то ещё такого начудим, что туши свет, бросай гранату.
— Может быть, вы и правы, — буркнул Боря. — Но мой отец что сделал, чтобы я, как вы говорите, встал на крыло?
— Ничего не сделал, судя по рассказу. Кроме того, что вернулся в ваше с матушкой идиллическое гнёздышко и создал такие условия, что ты из этого гнёздышка сбежал, как из пожара.
— Вы хотите сказать, он это специально⁈
— Я не знаю, Боря. Я с ним даже не знаком. Специально или нет, а роль свою он выполнил. Вот ты сидишь напротив меня, в ресторане, собираешься оплатить наш счёт…
— Собираюсь?..
— Разумеется, ты же меня пригласил. Следовательно, неплохо зарабатываешь — и это спустя год после выпуска из академии! Планируешь жениться на красивой и умной девушке. И это я ещё молчу о тех удивительных приключениях, что мы пережили в академии! А ведь ты мог бы до сих пор жить с матушкой, как у Христа за пазухой, и даже не помышлять о том, чтобы начать прокладывать собственную дорогу в жизни. Что же до Китая… Тебе вовсе не обязательно туда уезжать. Никто не требует. А если потребует, ты всегда можешь вежливо послать куда подальше свою управу и пойти, например, преподавать спиритуализм в академии. Борь. Скажу тебе иными словами то, что сегодня уже говорил одному человеку: пока ты сокрушаешься по прошлому и скорбишь по будущему, настоящее проходит, и поводов для скорби лишь прибавляется. Хватит тратить время на какого-то престарелого никому не нужного преподавателя магии мельчайших частиц! Оставь деньги и беги к той, к которой тебя зовёт сердце… и другие органы.
— Вы правы! — Боря встал, с грохотом отодвинув стул от стола. — Вы всегда правы, Александр Николаевич!
И убежал, не оставив денег.
Правда, через минуту вернулся.
— Уже, право, поздно, и Стеша, наверное, спит…
— Ну так разбуди, — пожал я плечами. — Впереди каждого ждёт вечный сон! Отоспится, никуда не денется.
— И вы снова правы!
Боря вновь умчался, не оставив денег.
— Молодёжь, — вздохнул я. — Учишь их, учишь… А они не учатся. Вот если бы мои проблемы так просто решались…
В одиночестве я доел ужин, выпил чашку чаю и, расплатившись с официантом, отправился домой. Извозчика мне Диль нашла заблаговременно.
Наша дача находилась за городской чертой. Никаких излишеств, вроде огромных территорий. Обычная такая советская дача. С деревянным двухэтажным домиком, довольно компактным. Поскольку мы с Танькой не позиционировали себя огородниками, а нанимать садовода не имели желания, вся территория была попросту засеяна травой, которую временами скашивали для ясности.
Зато в любое место можно было поставить шезлонг, мангал, бросить матрас, повесить гамак и предаться отдыху на природе, наблюдая за тем, как покачиваются на ветру деревья.
Позапрошлым летом, правда, доктор устроил бунт. Тайком, под покровом ночи, он вскопал за домом небольшой участок и посадил картошку. Картошка выросла, к моему ужасу, но доктор был невероятно счастлив и расширяться вроде как не планировал, так что я закрыл глаза на это нарушение порядка. На мои нарушения сколько раз глаза закрывали высшие силы! Долг платежом красен. Особенно если долг этот — кармический.
Расплатившись с извозчиком, я отворил калитку, тихонечко прошёл в темноте по выложенной кирпичом дорожке (фонариков сюда мы не завезли, на дачу выбирались в том числе отдохнуть от цивилизации и постоянного света) и дёрнул ручку двери. Заперто… Пришлось стучать.
Открыла Татьяна в уютном красном халате, который носила ещё в девичестве и, надо полагать, умыкнула сейчас из дома Фёдора Игнатьевича.
— Саша, ты хотя бы пьяный?
— Увы, любовь моя, увы. В другой раз — обещаю.
— Ты уже шесть лет только и делаешь, что обещаешь. Заходи. На беспорядок прошу не обращать внимания, Диль растолкала ящики куда пришлось, завтра займёмся ими… Или не заниматься? Ты голодный?
— Ужинал, спасибо. Дети спят?
— Спят или делают вид, что спят.
Мы прошли в кухню, сели за стол. Да, здесь было по-простому: кухня и столовая в одном помещении, без изысков. Танька поначалу бухтела, потом привыкла. Мы сюда ведь без прислуги приезжали (доктор не в счёт), так что готовили преимущественно сами и в основном на улице, хотя печь в доме имелась.
— Завтра Дарина приедет, — сообщила супруга, трогая пальцем чайник. — И Натали. Надеюсь, ты не против?
— Когда я был против, — усмехнулся я. — Ну давай уже, согрей чайник, не успокоишься ведь.
Танька и вправду почему-то не могла просто сидеть в кухне. С её точки зрения здесь нужно было либо есть, либо готовить, либо и то, и другое. Для отдыха предназначены другие помещения. Не понять им, аристократам, вайба хрущёвок, где кухня — это, по сути, древнеримский форум, где происходят все самые важные разговоры и принимаются самые важные решения.
Супруга и вправду аж выдохнула с облегчением. Коснулась закопчённого бока чайника, и тот начал шипеть. Лёгкое изящное читерство — магия мельчайших частиц. Так куда быстрее, чем посреди летней ночи разжигать печку ради двух чашек чая. С самоваром мы морочиться тоже не стали, хотя оный имелся — шёл вместе с дачей и в хорошем качестве, насколько я мог судить. Переместили его на чердак и так оставили. Мало ли, вдруг война, а мы без самовара…
— Саша, что мы в конце концов будем решать? — поставила Танька вопрос ребром, как только разлила чай и села рядом со мной.
— Вот когда наступит конец концов — тогда и решим что-нибудь.
— Скоро начнётся учебный год. Нам на службу… Может быть, оставить детей здесь, под присмотром Диль, а самим снять квартиру в городе?
— Так себе решение, если честно. Проще было бы вовсе со службы уйти.
— Я не хочу бросать гимназию…
— Да понятное дело. Давай пока отложим решение. Там Боря чего-то сочиняет, спиритуалисты, все дела… Может, получится изгнать призраков. Дом, конечно, погромили знатно, но всё ремонтируется, ничего страшного. Подкузьмил, конечно, Зиновьев, ничего не скажешь.
— Ужасный человек. Неужели нельзя оставить людей в покое⁈ И что за дикая фантазия — отбить у нас детей!
— Выдвигаю гипотезу, что он от своей токсичной жизни просто сошёл с ума. Вот и дурит. Но надо отдать ему должное, что дурит он пока безопасно. Ничего страшного не сделал. За исключением последствий…
Я, хоть убейте, до сих пор не мог понять, каким образом в мою пользу сыграет то, что я фактически превратился в бомжа. Как знать, вдруг и в небесной канцелярии случаются накладки. Хотели самосвал добра отвалить, а в кузове — известно что оказалось. Претензии писать особо некуда.
— Ну, в общем, есть такие люди, которых хлебом не корми — дай другим неудобства создать, — закруглил я мысль.
И тут, подтверждая высказанный тезис, в дверь постучали.
Танька вздрогнула. Взгляд её метнулся к будильнику, который также продавался вместе с домом, и который, видимо, прежняя хозяйка использовала вместо кухонного таймера. Мы же просто регулярно заводили и узнавали по нему время.
Будильник показывал первый час ночи. Я подумал было попросить Диль разобраться, но мысль мне не понравилась. В столь романтический час она наверняка проводит время с Килькой. Появится передо мною в чём мать родила, неудобно получится.
— Кто это может быть? — пробормотала Танька.
— Посмотрим, — поднялся я. — Сиди тут.
Вышел в сени, толкнул дверь, не спрашивая, кто там. Все эти «кто там» — из другого мира. Аристократы никому не боятся взглянуть в глаза. Ну, разве что обычно за них двери открывает прислуга. Но это лишь потому, что аристократ не хочет утруждать себя лишними телодвижениями.
— Доброго вечера, Александр Николаевич.
— Доброй ночи, Невелим Диаконович. И прежде чем вы произнесёте следующую фразу, уведомляю: вы выбрали крайне неподходящее время, чтобы вторгнуться в мою жизнь. Как время суток — а сейчас глубокая ночь — так и период моей жизни. Лучшее, что вы можете сделать — это развернуться и уйти. Желательно даже не прощаясь. В противном случае я за себя не отвечаю. Может произойти убийство. Как магу мельчайших частиц мне не составит труда разобрать ваше тело на молекулы, затем при помощи стихийной магии распылить их по миру и избежать таким образом всяческой ответственности.
Невелим Диаконович Сицкий за прошедшие годы не изменился. Он происходил из той породы стариков, которые с годами, кажется, только матереют и с лёгкостью переживают молодых. После того как мы его спасли из бездны зоопсихоза, он тщательно следил за собой, ходил в безукоризненных чёрных костюмах, шляпы так и вовсе менял, говорят, каждую неделю.
Но невыносимым быть не перестал.
— Благодарю за приглашение, — ответил он, видимо, собственному воображению. — Но я ненадолго.
И вошёл, бесцеремонным образом оттеснив меня.
Я провёл его в кухню. Татьяна, встав, поприветствовала позднего гостя. Сицкий уселся за стол. Я взял с сушилки нож для разделки мяса и задумчиво посмотрел на гостя, который держал в руках шляпу.
— Между прочим, по правилам этикета вы должны были предложить мне повесить шляпу в сенях, — сказал Сицкий.
— Это потом, — сказала Танька, положив ладонь мне на руку. — Возьми вон тот, поменьше. Он очень острый.
— Этот?
— Да. Но у нас совершенно не подготовлено помещение…
— Действительно, — кивнул Сицкий. — Вы могли бы предложить мне чаю, но не делаете этого, демонстрируя отвратительное воспитание.
— Придётся до утра заниматься уборкой.
— Не обязательно начинать с горла, — возразил я. Все эти артерии… Как насчёт затылка? Говорят, затылок и височная кость в голове — самые уязвимые части. Можно и без ножа. А если ножом, так и вовсе хорошо. И крови будет совсем чуть-чуть. А кроме того, даже если нальётся, мы же мелкочастотники.
— Точно. Я и забыла. Тогда можно и горло. Насладимся угасающей в его глазах паникой и жаждой жизни.
Тут даже Сицкий понял, что вошёл этой ночью не в ту дверь, и вместо чаю его прочат в основные блюда. Не то чтобы мы в самом деле собирались резать великого учёного, однако в разговорах об этом находили известное удовлетворение. В конце концов, где, как не в фантазиях простой человек веками находит утешение! Для чего, собственно, и читают люди книги, чтобы хоть там расслабиться и вытянуть ноги в мире, в котором нет привычных границ. Отбери это у человека, и он начнёт игнорировать границы в реальном мире. Опасен человек, не читающий книг.
Да, в числе прочих образцов человеческой мысли моего мира, изъятых в своё время у господина Черёмухова, имелась подборка скандинавского нуара. В последний год мы с супругой как-то одновременно стали отдавать дань уважения этому жанру. Наверное, когда у тебя начинают подрастать дети, литературные вкусы немного меняются. Кто-то должен написать научную работу по этой интересной теме.
— Я зашёл, — сказал Сицкий, — не для того, чтобы отнимать у вас время. Я всего лишь хотел сказать, что уже к осени в Белодолске будет построена первая станция…
— Об этом было написано в газетах, — перебил я. — Поздравляю, очень за вас рад, однако почему это не могло подождать до утра? Вам что, нужна помощь в доработке?
Сицкий вскочил, как будто его ужалила оса.
— Помощь⁈ — возопил он. — Мне? Мне не может быть нужна ваша помощь! Всё готово, технология разработана, осталось лишь в каждом городе, каждой деревне поставить такую станцию… Это исключительно вопрос финансов и времени! Мир изменится. И я буду отцом этих перемен! Моё имя прогремит по всему миру! Моё — и господина Прощелыгина, которого вы записали в открыватели принципа перемещения.
Мы с Танькой переглянулись. В честных глазах супруги я видел отражение своего недоумения.
— Это ведь… хорошо? — позволил я себе предположить.
— Это хорошо для меня, но не для вас! Полагаю, сейчас вы должны испытывать досаду из-за упущенных возможностей! Вы полагали, что этот прожект никогда не будет реализован, однако теперь видите, как всё получается, и кусаете локти!
— Папа, ты умеешь кусать локти⁈ — послышалось со стороны лестницы, ведущей наверх, к спальням. — Покажи!
Близнецы в ночных рубашках, позабыв, что нужно таиться, ворвались в кухню. Сицкий совершенно смешался. Детей он, кажется, не понимал и опасался.
— Так! — У Таньки включился режим учительницы, даже голос поменялся совершенно. — Во-первых, почему вы не спите⁈
Близнецы втянули головы в плечи, осознав, что где-то прокололись.
— Во-вторых, вы что, подслушивали взрослые разговоры⁈
Попятились к выходу из кухни.
— Не двигаться! Я не разрешала вам уходить. В-третьих, раз уж решили заявиться в кухню, то почему в таком затрапезном виде? И, самое страшное, в-четвёртых. Здесь сидит незнакомый человек. Разве вы не должны были хотя бы поздороваться?
— Здравствуйте, — пролепетал Валера.
Саша молча исполнила реверанс.
Танька, совершенно не удовлетворённая этим представлением, покачала головой.
— Иногда мне кажется, что вашим воспитанием не занимался никто и никогда. Что ж, действительно, я была преступно молода, когда стала матерью. Было наивным надеяться, что у меня что-то получится.
И тут близнецы решили окончательно помножить на нуль всю свою аристократическую подготовку и превратились в самых обыкновенных пятилетних детей. Они заревели и бросились обнимать маму. Я воспользовался этим моментом, чтобы убрать ножи. Фантазировать было, безусловно, приятно, однако всё же непедагогично.
Танька с кислой миной обняла своё потомство. Посмотрела на меня. Я пожал плечами — мол, это ж дети, чего ты хочешь. Детям положено вести себя по-детски, даже если они читают Гомера в оригинале.
Как только рыдания стали затихать, я посчитал необходимым поучаствовать в воспитательном процессе.
— Чада мои возлюбленные. Меня начинает настораживать ваш полуночный образ жизни. Я надеялся, что до этого периода у нас ещё есть… ну, не знаю, лет восемь-девять. Какой подросток не предпочитает ночь дню… И какой взрослый не отдаст почку за то, чтобы лечь спать в девять вечера, а проснуться с рассветом и наблюдать с балкона с чашкой кофе, как небо постепенно меняет оттенки, а улицы заполняются людьми… Впрочем, это я всё о личном, малодушно, каюсь. Вы почему не спите?
— Не спится, — взял на себя роль капитана Очевидность Валера. — Сначала что-то в углу шуршало…
— Это Пафнутий, — сказала Танька. — Я его прислала за вами следить, чтобы не убежали.
— … а-а-а… А потом в дверь постучали. И снова постучали! Мы спустились посмотреть, кто пришёл. А он сказал, что папа локти кусать умеет.
— Разумеется, умею, — вздохнул я. — Ничего тут сложно нет. И, раз уж вы мои дети, вам, полагаю, это умение тоже должно было передаться.
— Как⁈
— Покажи!
— Научи⁈
Всё-таки люблю детей. На лошадях они ездят лучше меня, языков знают больше, на музыкальных инструментах играют лучше, танцуют — несоизмеримо прекраснее. Но всё это меркнет и бледнеет в сравнении с невероятной способностью кусать локти.
— Ладно, давай лапку. — Я присел на корточки и взял за руку Сашу, у которой от нетерпения глаза полыхали, что твои лазерные указки. — Смотри, всё просто.
И я осторожно укусил её за локоть.
— Видишь? Тренируйся каждый день по два часа, и через тридцать лет достигнешь совершенства.
— Папа! Ну так не честно же! Фр!
Сашка возмутилась до такой степени, что даже покраснела, а Валера согнулся пополам от хохота. Ему по-братски было приятно, когда сестра лапсердачилась.
И тут поднялся тот, о ком мы уж было позабыли вовсе. Господин Сицкий. Взгляд его метал молнии.
— Я полагаю, вы обо мне позабыли вовсе! — громыхнул он. — Хорошенькое гостеприимство, ничего не скажешь!
— Гости, Невелим Диаконович, ходят в приличное время и по приглашению, — сказал я, встав. — А среди ночи вторгаться — это уже за пределами приличий. Так что вы уж определитесь: либо вы за этикет, либо против. А обращаться к нему только тогда, когда вам это удобно — недостойно аристократа.
Кому я вообще всё это высказываю… Сицкому — как об стену горох. Человек слышит себя и только себя, весь остальной мир для него в лучшем случае генерирует белый шум.
— Вы должны скрежетать зубами от злости! — заорал он, тряся кулаками в воздухе. — Вы должны трястись в ярости!
— Право же, мне не хочется. У вас сие прекрасно получается, и мне не кажется, что моя помощь тут необходима.
— Вы обязаны! Я потратил пять лет жизни на то, чтобы создать эту дрянь… — Тут Сицкий сунул руку в карман, достал пригоршню как будто бы чёрных пуговиц и бахнул их на стол так, что часть раскатилась по кухне. — … только чтобы увидеть, как вы багровеете от злости!
— Ох… Но я уже багровел на этой неделе, Невелим Диаконович. Если бы вы с самого начала, пять лет назад, сказали, что именно вас мотивирует на исследования, я бы, безусловно, попросил Диль записать багровение на сегодня… Что ж теперь поделаешь. Теперь я только порадоваться могу.
Несчастный старик не хотел, чтобы я радовался. Он помнил, как я изящно обошёл его в разработке метода перемещений людей на неограниченные расстояния, а потом выставил голым перед коллегами. Помнил и хотел отомстить. Сообразно своей извращённой логике.
— Мне не нужна ваша радость! — вопил он, топая ногами под изумлёнными взглядами близнецов, с миру по нотке собирающих себе среднестатистическую модель поведения взрослого человека. — Не нужна! Покажите мне свои истинные чувства! Покажите досаду!
Я попытался опустить вниз уголки губ, но получилась, по ощущениям, какая-то ерунда. Первой не выдержала и расхохоталась Танька, потом — я. Близнецы неуверенно к нам присоединились.
— Безобразие! — как-то совсем уж смешно взвизгнул Сицкий и трясущимися руками стал собирать со стола «пуговицы». — Я принёс им эксклюзивные амулеты, с помощью которых уже сейчас можно перемещаться в любую точку земли, а они смеются!
— Извините, — сделал я над собой усилие. — Мы же не знали, что это — амулеты. Думали, пуговицы. Нет, это хорошо, это даже здорово. Но зачем тогда станция?
— А затем, Александр Николаевич, что амулет такой опасен, и результат его применения может быть непредсказуемым, вот зачем! В серийное производство они не пойдут, это вам не настольная игра «Отлупить Кешу»! — Тут Сицкий сделал паузу, давая мне возможность устыдиться, что я потратил время на такие низменные вещи, как настольная игра. — Я единственный в мире обладаю возможностью для изготовления таких амулетов. А вы их нигде не достанете.
Я обдумал услышанное и сделал единственный вывод, который мог себе позволить:
— А вы их продаёте? Я бы купил несколько штук. Может быть, даже много штук… Они ведь одноразовые, судя по количеству? Тут, видите ли, какая неприятность приключилась…
— Ха! Ха! Ха! — расхохотался Сицкий, выпятив грудь и весь засияв от самодовольства.— Купить желаете? Нет, Александр Николаевич! Нет! Не всё можно получить за деньги. Если бы вы тогда не предпочли работе со мной сиюсекундный сомнительный эффект, всё могло бы сложиться совершенно иначе, но теперь — увы. Эта дверь для вас закрыта навсегда. И вы придёте на станцию в числе обыкновенных пассажиров, только так и никак иначе! Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.
С этими словами Сицкий сжал одну из пуговиц в руке и сказал: «Домой!»
После чего исчез, как и не было.
— Вон как… И ведь наверняка одетый перемещается. Хорошо потрудился, полезную штуку изобрёл.
— Папа, почему этот дедушка такой странный? — спросил Валера.
— Он гениальный, сынок. Все гениальные люди странные. Посмотри хотя бы на меня. А теперь — быстро, мгновенно и даже немедленно — спать! Всем, — добавил я, посмотрев на будильник. — Мы тоже пойдём.
— Саша, что ты в том углу забыла? — вздохнула Танька.
— Мне показалось, что там мышь! — отскочила от веника дочка.
— Нет никаких мышей, их Пафнутий всех ещё в первый год переловил. Идите в детскую.
Обняв нас на прощание, близнецы убежали предпринимать очередную попытку уснуть. Мы с Танькой поднялись в свою спальню. Я сел на кровать и зевнул.
— Устал? — Супруга погладила меня по голове.
— Угу. День какой-то… Да и, скажем откровенно, неделя вообще не задалась. Даже раздеваться лень.
— Тебя раздеть?
— Какое романтическое предложение. Только медленно! И под нежную музыку.
— Значит, на романтические нежности у тебя силы есть?
— Всегда есть силы на романтические нежности!
Но судьба распорядилась иначе. В следующее мгновение в комнате образовался енот и, треща на своём языке, принялся носиться. Он запрыгивал на стол, на кровать, на плечи Таньке, метался по подоконнику.
— Что-то случилось! — побледнела Танька.
Я рванул к двери. Спальня близнецов располагалась через две комнаты от нас. Когда мы туда вломились, она была пуста.
— Пафнутий, ищи их! — крикнула Танька.
Енот послушно исчез, и в следующий раз я его увидел едва ли не сутки спустя, привязанным к столбу над костром.
— Куда он подевался? — недоумевала Танька. — Пафнутий! Пафнутий!
Пафнутий не появлялся. Что, если честно, было каким-то нонсенсом. Фамильяр всегда является по первому зову хозяина, иначе не бывает, точка.
— Саша, что происходит⁈
— Сейчас разберёмся. Диль!
— Да, хозяин?
— Отыщи детей!
— Выполняю.
И Диль исчезла. В следующий раз я увидел её связанной над костром почти сутки спустя.
Дача наша находилась неподалёку от достопамятной лаборатории господина Сицкого. Оттуда я и начал поиски означенного гражданина ещё ночью. Минут десять стучал, потом беспардоннейшим образом сломал дверь и вошёл внутрь. Было пусто.
— А ведь мог бы и жить на работе, — буркнул я и сел за стол.
Посмотрел на торрель, который всё это время сжимал в руке. Он всё ещё слабо мерцал, что говорило о том, что не успел зарядиться даже на один Мережковский.
Всё-таки к фамильярам легко привыкнуть, а потом без них как без рук. Все амулеты, включая торрель, Диль заряжала на раз. Пафнутий возился дольше, но тоже справлялся. Заправлять же их собственной энергией — дело долгое и тухлое, мало кто этим занимался, если обстоятельства не вынуждали. Нас вот вынудили. Я потратил весь заряд на то, чтобы выяснить, где близнецы. Потом потратил две минуты на то, чтобы перестать по этому поводу офигевать.
Ну, Сицкий. Ну, зараза! Вот как специально пришёл, сукин сын. Сидел бы себе ровно, изобретал всякие полезные штуки — нет! Ему обязательно надо прийти побахвалиться. К единственному в мире человеку, на которого это не действует совершенно, но которому можно при этом невзначай нагадить. Всё-таки прав был товарищ Сталин, когда собирал подобных личностей в шарашках, где они и работали под присмотром. Господи, до чего я докатился в мыслях своих! Впрочем, имею право нести ерунду, у меня дети пропали, я на нервах.
Принялся обыскивать «теремок» в надежде обнаружить один из тех самых амулетов. Обшарил все комоды, ящики стола, полки, но нигде не находил ничего, за исключением канцелярских принадлежностей. Не было даже сейфа.
И не было возможности воспользоваться магией Ананке — ведь меня тогда сразу запихают в тюрьму. Я не мог даже получить разрешение у Елизаветы Касторовны — мне некого было к ней отправить. Диль исчезла. И я даже представить боялся, что за сила могла скрутить мою фамильярку так, что она оказалась вне зоны доступа. Как эта сила обошлась с моими детьми? Я их вообще увижу ещё?..
— Сицкий, где ты от меня прячешься? — спросил я теремок. — Дай знак, намекни! Обещаю, я убью тебя быстро.
Теремок хранил молчание. Я продолжил поиски, не придумав ничего более оригинального. Повезло мне в кухне. Там на стене, пожелтевший от времени, висел прикнопленный листок со списком сотрудников, имеющих ключи от лаборатории. Что особенно ценно — с адресами. Сицкий возглавлял список.
— Аве, — сказал я списку и вышел на улицу.
Несмотря на этот лучик света, у меня оставалось неприятное ощущение, будто какие-то тёмные силы окружили меня и смыкают кольцо всё теснее. Как будто кто-то специально прописал сценарий. Выжить меня из дома — есть. Загнать за город — есть. Похитить близнецов — есть. Отобрать фамильяров — есть. И вот, пожалуйста. Адрес найден, а как туда попасть — загадка. Для меня. Я привык все вопросы решать через фамильяра.
Впрочем, станция тут имелась. Туда я и направился, и сонный хозяин, не сразу сообразив, что мне надо, порадовал тем, что лошадёнка существует, и даже кучер, правда, он не совсем трезв.
Кучер на поверку оказался в дымину пьяным, однако проснулся и искреннейшим образом проникся моей необходимостью. Он даже сел было за поводья, однако едва мы выехали со двора, я предложил ему поменяться.
— Добро, коли так, барин, — покладисто согласился мужик и перебазировался в телегу.
Ну да, это была телега, не крытый экипаж.
Я тряхнул поводьями, лошадь, фыркнув пошла в сторону города. Мои надежды на то, что кучер уснёт, не оправдались. Он перешёл к стадии «а поговорить?»
— А что, барин, правду бают, что скоро люди будут мгновенно оказываться где захотят?
— Правду, — буркнул я. — Некоторые уже оказываются… Чёрт-те где.
— Сам-то я малограмотен, а вот мужики, что газеты читают, бают, да… Заходишь в будочку, как в нужник, щёлкнул пальцами — и хоть в другом городе. Хоть в другой стране… Но в такой же будочке. Так и вся наша жизнь, барин. Хоть ты куды, а всё одно в той же будочке сидишь, будто бы в сортире.
Я покосился через плечо, немного удивившись такому напору философии. Ларчик открывался очень просто: у кучера в руках невесть откуда появилась бутылка.
— Работа у нас и без того нелёгкая, — сказал он, отхлебнув немного истины. — Сам видишь, убиваемся, просто ведь убиваемся!
— Вижу, да.
— За копейки здоровье гробим. Вот Макар, например, давешней зимой уснул на лошади — и помер. Так барин, которого вёз, ещё и возмущался, что недовёз. Ничего человеческого в людях. Ты-то хороший человек, по тебе сразу видно, что с пониманием. А Макар разве виноват? Когда холодно, для сугреву обязательно надо потребить, иначе смерть. Вот он и потребил… И всё равно смерть. Сидишь ты, значит, в сортирной будке этой, а кругом смерть. Сиди, значит, и своё дерьмо нюхай всю жизнь. А как помрёшь — так туда, в дыру и провалишься с концами. Что наша жизнь, эх! — И сзади послышались бульканья.
Дальше кучер запел и пел долго, фальшиво, с удовольствием, забывая слова и осуществляя бесшовные переходы с одной песни на другую в духе «ой, мороз-мороз, не морозь меня, ты добычи не дождёшься, чёрный ворон, я за то люблю Ивана, что головушка кудрява».
Потом немного помолчал и уже перед самым городом сообщил доверительным тоном:
— Порежу я его.
— Кого?
— Учёного этого. Который людей всех в сортиры загоняет. Вот увижу — и порежу.
— Аминь, брат.
— За тебя, барин. Барин, который мужика братом называет, это всем баринам барин, вот как.
И добулькал то, что было в бутылке. Ради его же блага я надеялся, что там хотя бы вино. Потому как если он с таким энтузиазмом хлещет самогонку, я до города труп довезу. А там ещё Сицкого убивать. Боюсь, даже Фадей Фадеевич при всём желании меня при таких обстоятельствах не спасёт. Максимум — священника обеспечит.
Светало, когда мы достигли нужного адреса. Сицкий не был бы Сицким, если бы не отличился и тут. Дом представлял собой серый куб, стоящий совершенно отдельно от остальных домов, от которых его отделял с одной стороны овраг, с другой что-то вроде скверика. Слава богу хоть подъехать было можно.
Мой пассажир к тому моменту достиг истинного просветления. Он лежал в телеге, затылком на бортике и смотрел в небо. Губы его шевелились. Спрыгнув, я подошёл ближе и прислушался.
— Великое… Великое мастерство сие есмь. Звёзды создать, да полыхали чтоб, как сердца людские… Великое искусство — звёзды.
Я посмотрел в небо, уже идеально голубое, на котором не было видно ни одной звезды, и вздохнул. Похлопал мужика по плечу, на что тот не обратил никакого внимания.
У дома Сицкого не было ни калитки, ни участка. Я подошёл к этому серому кубу и постучал в дверь. Послышались шаги, распахнулась дверь, и я обнаружил… Сицкого. Он с удивлением смотрел на меня из недр огромного халата.
— Вы⁈
— Я, Невелим Диаконович. А что же вы, прислуги не держите?
— Не терплю посторонних людей в доме, всё предпочитаю делать сам.
— Похвально. А подскажите, вам за распространение тех самых амулетов какая-нибудь статья полагается?
— Разумеется, полагается. Уголовная, с лишением всех регалий. Поэтому даже и не надейтесь…
— А мои дети сейчас во Владивостоке.
— В… Дети? В чём⁈
Сзади послышались малоприятные звуки. Сицкий уставился туда, а я не стал утруждать себя поворотом головы. И так было понятно, что кучер блюёт с телеги. Хорошо ещё если не в телегу.
— Во Владивостоке, — повторил я. — Вот такое чудесное перемещение. Только что были тут, и вдруг — бах! — во Владивостоке. Варианта два, Невелим Диаконович. Либо уголовка с лишением всех регалий, либо мы с вами что-то придумываем и придумываем быстро. Впрочем, есть ещё и третий вариант. Мой друг и коллега сейчас закончит йогическую процедуру очищения организма и зарежет вас. А я буду вас держать и сочувствовать ему всей душой. Полагаю, вы уже сделали свой выбор?
После семи лет жизни в магическом мире у меня сложилось обманчивое впечатление, что я уже готов ко всему. Оказалось, ещё есть к чему привыкать. Мгновенное перемещение в пространстве повлекло за собой головокружение, дезориентацию и тошноту. Я пошатнулся, Сицкий вовсе чуть не упал. Кроме того, на нас обрушились одновременно ветер, крики чаек, чьи-то голоса, запах морских водорослей.
Мы зашатались, бестолково ловя друг друга и пытаясь выстоять. Наградой послужил презрительный голос:
— О, калдырики! Чего припёрлись-то? В таком виде на работу наниматься?
Я повернулся на голос и увидел босоногого парня в абы каких обносках, но в совершенно новой бескозырке, которой он явно очень гордился. Бескозырка как будто бы вытягивала его вверх, к ярко сияющему солнцу, делая выше и величественнее.
Мы стояли на хорошо знакомом мне причале. Том самом, где когда-то мы с Танькой впервые увидели «Короля морей». Сейчас, правда, ничего столь же величественного тут не было. Так, с полдюжины судёнышек, очевидно, товарных. Суетились грузчики — таскали тюки и ящики. Суетились матросы, руководя грузчиками.
— Мы детей ищем, — сказал я нашему собеседнику. — Не видал тут? Близнецы, мелкие совсем, лет пяти. Мальчишка и девчонка.
Парень сразу поскучнел. Покуражиться над пьяными ему было в радость, но когда эти пьяные завели вполне трезвые речи, ловить сделалось нечего.
— Не, не видал. — Парень сплюнул в сторону и, сунув руки в карманы, вразвалочку пошёл к ближайшему судну.
Сицкий, до сих пор державшийся за моё плечо, убрал руку.
— С чего мы начнём? — спросил он.
— С того, что в море вас утопим, — огрызнулся я.
— Вы, Александр Николаевич, позволяете себе злиться безо всякого толку. Чувство это неконструктивное. Вы обязаны признать случившееся несчастным случаем, в котором доля моей вины…
— Приближается к ста процентам.
— Это всего лишь ваше нежелание принимать свою часть ответственности. Если бы вы должным образом воспитывали своих детей, они бы не жаждали так сбежать из дома, чтобы воспользоваться фактически украденным амулетом!
— Невелим Диаконович, вы моих детей в воровстве обвиняете? Я вас сейчас действительно топить начну. Долго, нудно и с удовольствием.
— Это будет совершенно непродуктивно, потому как я обернусь рыбой и выскользну, оставив в ваших руках только одежду.
— Ох и скользкий же вы тип… Но в чём-то правы. С чего начнём… Не знаю вот! Город-то немаленький. Поди найди две иголки в стоге сена. В полицию, наверное, для начала. Пусть ориентировки развешают. Потом в накопитель, мне бы торрель наполнить… Карту достанем, а дальше по принципу вашей любимой игры «Отлупить Кешу». Спрашивать торрель, есть ли дети в таком-то квадрате.
— Всё это звучит так, как будто нам нужна гостиница. Предлагаю с этого и начать. Любое исследование обречено на провал, если нет лаборатории.
Я нехотя признал, что Сицкий прав. Мы подошли к усталому грузчику, который, прислонившись к каменному столбику ограждения, сворачивал самокрутку, и спросили, где остановиться.
— «Синий кит», вон там, — махнул рукой грузчик. — Берут недорого и шлюх позовут, если надо.
— А если не надо?
— Ну тогда не знаю, чего там и делать…
— Может, есть какой-нибудь другой кит? Зелёный, например?
— Тама — гостиница «Приморская», для богатеев. А вы одеты-то недёшево, смотрю. С вас бы за указание — на четверть литра, а? Поправиться…
Сицкий возмущённо пыхтел. Я же сунул руку в карман и дал бывшему регенту, на глаз, литра на три. Тот одобрительно крякнул и сунул мелочь в карман. Мы пошли в указанном направлении.
— Почему вообще они перенеслись во Владивосток? — спросил я.
— Понятия не имею, это ваши дети.
— Моим детям тут делать нечего совершенно. Если они и хотели куда-то переместиться, то в рамках Белодолска. — Про Зиновьева я Сицкому рассказывать не хотел. Зачем давать человеку лишнюю информацию. — Амулет ваш сбоит.
Навстречу нам попался мальчишка-газетчик. В одной руке он тащил целую кипу товара, другой размахивал конкретным образцом и вопил:
— Спешите приобрести! Горячие новости! Новое преступление неуловимого Чёрного Дьявола! Чтобы проникнуть среди ночи в самый охраняемый банк Владивостока, он использовал самый обычный…
Тут мальчишка замолкал и спустя секунду вновь начинал:
— Спешите приобрести!
Нехитрый клиффхэнгер работал. Прохожие за копейки покупали газету и с вялым интересом просматривали передовицу. Я тоже купил. Из уважения к рабочему классу. Газета называлась «Владивосток сегодня». Для коллекции сгодится. Придётся ещё одну коллекцию заводить…
— Амулет не может сбоить, он выверен и проверен неоднократно! — бубнил Сицкий. — Переносит туда, куда прошено. Поправка: в место, где вы уже когда-то были. Полагаю…
— Не закончились у меня вопросы, они только начинаются! Близнецы во Владивостоке не были никогда. Каким образом их сюда занесло?
Сицкий молчал. И выражение лица его мне совершенно не нравилось. Это было выражение лица человека, по проекту которого уже построили здание, и только тут он спохватился, что забыл про туалеты.
— Таких как вы надо от общества изолировать, — буркнул я. — Учёные…
— Я бы вас попросил!
— Попросите, попросите. В вашем положении только просить и остаётся.
Гостиница отыскалась быстро. Выглядела и вправду вполне прилично, даже футуристично, что ли. Хотя с тем же успехом можно было сказать что здание выдержано в стиле ретро. Смотря по меркам какого мира судить. В общем, нас встретило пятиэтажное побеленное здание, от которого буквально веяло советским духом. Сицкий этого духа не ощутил, а вот я аж споткнулся — и проникся.
На вывеске, рядом со словом «Приморская» красовалась также выполненная в каком-то соцреалистическом ключе летящая чайка. Возможно, сам Джонатан Ливингстон, нашедший отражение своей невероятной сущности в этом мире.
Номера стоили и вправду изрядно. Расплачиваясь за одну ночь, я вспомнил, что фактически лишился дома, однако подавил неприятное ощущение. Статей дохода у меня — хоть отбавляй. Дача есть. Выгребем, и не такие метели в хлебало летели.
— Я заметил, что вы оплачиваете лишь один номер, — сказал Сицкий.
— Вы невероятно проницательны. И это, я бы сказал, подарок с моей стороны. Потому как, учитывая обстоятельства, вы должны были оплатить и моё проживание, и своё. А также — трёхразовое питание.
— Понимаю ваши чувства, однако я не взял с собой денег. Мы собирались второпях.
Я закатил глаза.
— Я могу выписать вексель.
— Простите, господин, но векселя мы принимаем только от постоянных клиентов, — сказал клерк в безупречно отутюженной белосежной рубашке, которая выглядела столь безукоризненно, будто он в ней никогда не шевелился, а только стоял, как манекен в витрине магазина. — Наш хозяин, Арсений Викторович, весьма щепетилен в этом вопросе. Прошу понять, город портовый…
— Да всё мы понимаем, не извиняйтесь. Давайте ещё один номер, рядом с первым, расчёт наличными, — проворчал я и достал бумажник.
Однако подлый клерк решил меня сегодня добить.
— Сожалею, господин, но двух одноместных номеров рядом сейчас нет.
— Ну а что есть?
— Двухместный номер с раздельными кроватями.
Я с тоской посмотрел на Сицкого.
— Давайте двухместный…
— Одну минуту, я переоформлю…
— Не надо ничего переоформлять. Я буду жить в двухместном, а в первом просто фамилию замените — Сицкий вместо Соровского.
Клерк на мгновение подвис, потом сообразил, что я не хочу спать в одном номере с Сицким и не собираюсь уступать более просторный номер сумасшедшему учёному. Через минуту мы получили ключи.
— Карты города у вас достать нельзя? — спросил я.
— Да, господин, вот, пожалуйста!
За дополнительную плату мы приобрели удобную туристическую карту, включающую также и окрестности. После чего поднялись на свой этаж. Номера располагались на противоположных сторонах коридора, между ними было метров десять — можно сказать, что рядом.
— Через полчаса жду вас у себя, — сказал я, направляясь к своему номеру.
— Александр Николаевич, ответьте честно самому себе: зачем я вам?
— Из-за ваших амулетов мои дети оказались за тысячи вёрст от дома, вот зачем.
— Я, безусловно, некоторым образом виноват, допустил преступную небрежность, однако это не отвечает на вопрос. Зачем я вам здесь? Я учёный, я ничего не смыслю в поисках. Вы тратите на меня деньги…
— Деньги вы мне вернёте, уверяю.
— Пусть так, но вы тратите на меня время и нервы, я вам неприятен, точно так же, как вы неприятны мне.
— Это мы выяснили ещё в первую встречу, и я полагал, что у нас по сему поводу не осталось взаимных вопросов. К чему вы клоните?
— Вы испытываете чувство вины из-за того, что тогда обошли меня в исследованиях. Понимаете, что мой сегодняшний успех — это ваше воздаяние. Вы тянетесь ко мне, Александр Николаевич. Хотите в моём взгляде увидеть прощение. Хотите, чтобы я хотя бы в одном интервью — а их будет множество, уверяю, когда станции откроются! — упомянул с благодарностью вас. И вот теперь, полагаю, у меня не осталось вопросов.
Я тусклым взглядом окинул Сицкого, подумал и решил пока не раскрывать ему, зачем он мне нужен на самом деле. Пусть потешится.
— Через полчаса жду вас у себя, — повторил я и вставил ключ в замок.
— Да-да, Александр Николаевич, давайте. Делайте вид, как будто бы вы здесь главный. Но не забывайте при этом, что…
— Что я в любой момент могу сдать вас в управу за преступную халатность в обращении с амулетами? Помню, не волнуйтесь.
Сицкий поперхнулся высокопарными словами, и я поспешил воздвигнуть между нами закрытую дверь.
Номер был как номер. В меру пустой и безликий, через открытое окно несло всё тем же морским воздухом. Я быстро сходил в душ, надел всё ту же одежду и немного полежал на кровати, собираясь с мыслями.
Откровенно говоря, я психанул. Хорошо хоть Таньку предупредил, что лечу во Владивосток чартерным рейсом. А то совсем прелесть: дети пропали, фамильяры пропали, муж пропал… А с другой стороны, что ещё я мог сделать? Отец я, в конце концов, или погулять вышел?
Ладно, хватит рефлексировать. Это всё потом, когда дети и фамильяры вернутся в Белодолск. А пока следует признать изначальный план совершенно верным. Заряжаем торрель, разлиновываем на квадраты карту и определяем местонахождение близнецов. Фамильяры должны быть там же.
В ожидании Сицкого я прилёг и начал читать купленную газету. Судя по всему, Чёрным Дьяволом именовалась местная знаменитость. Некий совершенно очевидный маг куролесил, ни в чём себе не отказывая, уже не первый год. Грабил банки, организовывал побеги из тюрем, однажды угнал пароход. Деньги его, кажется, интересовали постольку-поскольку, главным образом он искал в жизни экшена и находил, постоянно выдумывая что-то новое. Интересный персонаж, яркий. Но, судя по всему, за пределы Владивостока его слава не выйдет, увы.
В дверь стукнули. Я встал с кровати, открыл, впустил Сицкого.
— Я долго думал над вашим вопросом.
— Каким?
— О причинах перемещения близнецов сюда. Если вы буквально настаиваете на том, что у них не было собственных мотивов…
— Не было.
— Что ж, тогда вывод можно сделать единственный: вы лжёте.
— Сицкий, я вас ударю.
—
— Уже нет.
— Помилуйте, это же… Невозможно! Даже если допустить, что в мою безукоризненную разработку вкрался некий изъян, случайные перемещения не-воз-мож-ны! Должна быть весьма конкретная формулировка того, куда хочет попасть человек. На станциях всё будет иначе, там перемещения будут происходить в зависимости от отсека. Отсек «Москва», отсек «Белодолск», отсек «Владивосток»…
— Вы сейчас меня убеждаете или себя?
— Себя в первую очередь…
— Невелим Диаконович, единственное, что связывало близнецов с Владивостоком, это письмо от Михея.
— Письмо? — встрепенулся Сицкий. — Какое письмо?
Я рассказал ему о письме от Михея, которое получил, стоя перед домом. Потом я вложил его в книгу, которую читал до появления полтергейстов. Книга пошла в ящик…
— А этот ящик оказался в детской комнате?
— Ну-у-у… — Я задумался. В детской определённо стояли ящики. Диль распихивала их как придётся. — Ну, пожалуй, что могло быть и так…
— А этот самый Михей — звал вас в письме в гости?
— Наверняка звал, он каждый раз приглашает, уже года два как. Сыном похвастаться хочет и на наших посмотреть.
Сицкий без спросу сел на одну из моих кроватей, подпёр голову рукой. Задумался. Чем дольше думал, тем сильнее мрачнело его лицо. Меня это не слишком пугало. Зная этого человека, можно было точно сказать, что мрачнеет он из-за каких-то шкурно-научных вещей, мало связанных с моими детьми.
— Этого я не просчитал, — буркнул он с такой неохотой, что я физически ощутил его боль. — Дети!
— Вы не учли существования в природе детей?..
— Детей-магов с непробуждённым даром! Маг сможет перемещаться легко и запросто, обычный человек — также. Но дети со спящим даром, как выяснилось, не воспринимаются магией в качестве источника запроса… Не знаю, почему, но магия, получив запрос, схватила первое попавшееся… Что будет происходить на станциях? Господи, этого я не знаю. Нужны дополнительные исследования… Я должен вернуться в Белодолск!
С этими словами Сицкий выдернул из кармана амулет.
Я оказался быстрее. Перехватил руку и выдернул «пуговицу».
— Да что вы себе позволяете⁈ — орал Сицкий, пока я бесцеремонно обшаривал его карманы.
Достал ещё десяток «пуговиц». Запасливый мерзавец.
— Что
— Вы опять ставите свои интересы превыше науки!
— Отсюда поезд до Белодолска идёт две недели.
— Сколь же вы эгоистичны…
— Благодарю за комплимент, а теперь идёмте искать распределитель. Придерживаемся изначального плана и так победим.
Делать Сицкому было нечего. Он потащился за мной, постоянно ворча и повторяя, что теперь у него ко мне нет уже совершенно никаких вопросов, и всё ему со мной ясно. Я молча завидовал, так как во многом ещё оставался для себя загадкой. И вообще, считаю, это правильно — воспринимать человека как тайну за семью печатями. Если всё на атомы разложить, в чём тогда интерес? Сидят кружком все такие умные-умные и хором молчат, так как и говорить не о чем, всем и так всё понятно. Нет, передумал, не завидую Сицкому. Пусть куражится, чем бы дитя не тешилось.
Распределители были заботливо отмечены на карте, и их количество меня обескуражило. Только три штуки на город. Но зато один оказался всего в квартале от гостиницы. Скверное предчувствие меня терзало и, зараза не обмануло: очередь начиналась за добрых десять метров до дверей.
— Что это за безумие? — возмутился Сицкий. — Дикий город! Давайте я вернусь в Белодолск и заправлю там ваш амулет гораздо быстрее.
— С моим амулетом вас в Белодолске управа возьмёт раньше, чем пикнуть успеете, успокойтесь.
— Это ещё почему? Он незаконный⁈
— Законный, но только для меня. Хватит голосить, люди уже оглядываются.
Стоящий перед нами молодой бородач и вправду обернулся.
— Прошу прощения, господа, мне послышалось, что я услышал слово «Белодолск». Вы оттуда?
— Да, — кивнул я. — Бывали там?
— О, я там учился. К сожалению, в виду неких обстоятельств, закончить курса не получилось, моя дисциплина была, по сути, закрыта, и…
И тут у нас обоих пелена с глаз упала одновременно.
— Александр Николаевич⁈
— Господин Леонов!
Обнялись. Сто лет не видел этого парня. Одного из тех некромантов, что создали из мертвецов хорошо нам известных гомункулов. Он немедленно стал тащить нас в кабак. Я упёрся, сказал, что мне позарез необходимо спасать детей, а для этого нужно зарядить один амулет. Тогда Леонов пошёл напролом.
— Господа! — заорал он. — Узрите, пред вами стоит сам граф Соровский! Кто не знает графа Соровского!
— Соронский? — послышался неуверенный голос из очереди. — Из книжки?
Я чуть не заплакал, а Леонов сориентировался мгновенно.
— Он самый! Господа, графу Соронскому необходимо ради дальнейших подвигов ср-р-р-рочно заправить амулет! Есть в вас гражданская сознательность или нет, я вас спрашиваю? Речь идёт о государственных интересах!
Я бы не поставил ломаного гроша на успех этого мероприятия, однако меня в следующую секунду буквально телепортировали к дверям и втолкнули внутрь распределителя.
Внутри тоже было людно. Однако Леонов вломился вслед за мной, голося:
— Соронский! Граф Соронский, тот самый! Взгляните на этот величественный профиль! Разумеется, даст автограф. Мы будем сидеть в кабаке «Вольный ветер», приходите с книжками!
Часть очереди действительно исчезла — убежали домой или в магазины за книжками. Я, испытывая сложные эмоции, сунул торрель в руки коренастому мужичку, который вовсе не был магом. Он дал мне заполнить бумагу, где требовалось указать вид магии. Я написал «Ананке» и показал подписанную Его Величеством справку, что являюсь, состою и имею право. Мужик немного оробел, но кивнул и принял.
Я и забыл, что амулеты заряжаются не мгновенно… Эх, без фамильяра как без рук!
— Примите и у меня, — не оставил себя в дураках Леонов, брякнув на стол браслет-накопитель и два перстня.
Мужик только кивнул и махнул рукой — Леонов, очевидно, был хорошо известен. Мы рассчитались и протолкались обратно. Отыскали недовольного Сицкого и, к его величайшему возмущению, потащили в кабак.
Взяли по кружке квасу. Сицкий, разумеется, отказался и предпочёл чай. После первого глотка скривился так, будто ему невесть какие помои налили.
— За встречу, — провозгласил Леонов, и наши кружки с глухим бряком соприкоснулись.
А когда мы выпили по подобающему глотку, Леонов, понизив голос, сказал:
— Вы, полагаю, здесь по души мертвецов, Александр Николаевич?
— Мертвецы? — забеспокоился Сицкий. — Какие мертвецы? Мне ничего не говорили ни о каких мертвецах, речь шла о детях!
— О, дети! — Леонов покачал головой. — Да, с детьми у них интересно вышло.
— А что, они уже тут как-то о себе заявили? — удивился я.
— Шутите, Александр Николаевич! В академическом мире произвели натуральный фурор, взрыв!
— Ну, это они могут, да… А забрать их?..
— Кого забрать? Не понимаю вас.
Недоразумение, впрочем, быстро разрешилось. Оказалось, что мы говорим о разных детях. Я — о своих, а Леонов — о детях мертвецов. Надо будет Натали сказать, чтобы если начнёт писать книгу об этой части моих приключений, то назвала её «Дети мертвецов». Звучит же! Но наверняка завернёт идею. Мол, мрачно, читатели будут пугаться… И назовёт как-нибудь по-дурацки, вроде «Восточный экспресс». Ладно, тоже хорошо. Впрочем, я надеюсь, что на востоке мы не задержимся.
— Первым отметился Михей, вам хорошо известный, — докладывал Леонов. — Пять лет назад родился у него сын, назвали Митяем, это означает Дмитрий, видимо, хотя записали именно как Митяя. Мы внушили родителям, что ребёнку необходимо регулярно обследоваться, а под эту марку его изучали. Я же тут не один сижу, у меня команда целая! И маг-целитель, и мелкочастотник появился. С московским образованием, малость бестолковый, но худо-бедно справляется. Ребёнок во всех отношениях был нормальный, все органы на месте, работают — дай бог каждому, чтоб так работали. Здоровый, как бычок. Прицепиться не к чему. Прицепился, по сути, один лишь спиритуалист — тоже из моей команды. Впал в панику — души у ребёнка нет, и всё тут. Мы в недоумении, мол, как же так, не бывает подобного, чушь не мели. А он упёрся — нет, говорит, души, и всё тут, хоть режьте, хоть вдоль, хоть поперёк — не найдёте. Так и записали. Потом у других дети пошли — и ровнёхонько такая же песня. От обычных женщин дети, или у женщин-гомункулов — от обычных мужчин. Выходят без души.
— Звучит безрадостно, — сказал я. — Хотя если задуматься…
— Если задуматься, то тут очень многое можно вывести, — перебил Леонов, у которого явно давно не было подходящих ушей, чтобы на них присесть. — Первое: мы научились создавать жизнь. Мы, люди! Пусть, конечно, на основе материала Творца, но уже что-то. Считаю, имеем дело с величайшим достижением. Второе: теперь мы можем с высочайшей степенью уверенности предположить, что душа в своей основе всё-таки есть не то, что взращивается человеком самостоятельно — это уместно назвать психикой, личностью, — а нечто свыше, этакая божья искра.
— И этой искры гомункулы лишены…
— Да, но что им с того? Александр Николаевич, тут — философия, прошу внимательности. Люди почему так за душу свою держатся и переживают? Потому что полагают, будто душа — это они, собственно, и есть. И после окончания земного пути уже в качестве души отправятся куда-то дальше. Но ведь это — обывательское представление! Разумеется, душа куда-то отправляется, но она к этому моменту человеком более не является. Человек, увы, смертен. Знаете, сколько сильнейших магов клялись друзьям, что после смерти найдут способ связаться
— Погодите, — заинтересовался Сицкий. — Но если всё именно так, как вы говорите, молодой человек, чем же тогда занимаются спиритуалисты? Что означают эти их призывы духов, общение с умершими родственниками, прочее?
— А тут мы, Невелим Диаконович, ступаем на совершенно не исследованную землю. Чем маются спиритуалисты — загадка. Заметьте, что ни один призванный дух ни разу и никак не обмолвился о том, где он обитает после физической смерти. Складывается впечатление, что они просто провалились в беспамятство, а спиритуалисты их разбудили временно. То, что это не душа, можно утверждать категорически. У самих же спиритуалистов понятия предельно жёстко разделены: душа, дух… Призывают — именно что дух. Но душу ощущать умеют.
— А дух-то у гомункулов есть? — зевнул я и, поймав взгляд официанта, кивнул — мол, ещё квасу явно не помешает, разговор серьёзный.
Возле двери наметился движ, и я с тоской обнаружил, что аж трое человек пришли с книжками и крутят головами в поисках меня. Искать долго не пришлось, устремились с радостными лицами.
— Этого ничего сказать не могу, — отвечал тем временем Леонов. — С этой всей мутью — к спиритуалистам, мне не столь интересно. Интересен ребёнок! Который начал расти, что называется, не по дням, а по часам. И это не фигура речи, а буквально так и есть. Митяю сегодня пять лет, выглядит он при этом на восемнадцать-двадцать. Ведёт себя соответственным образом. Флиртует с девицами, работает, как ломовая лошадь, ест за четверых, пьёт… Ох, видели бы вы, Александр Николаевич, как он пьёт… А как дерётся! Тут однажды случай был…
Про случай Леонов рассказать не успел. Граждане с книгами достигли стола.
— Александр Николаевич, здравствуйте, я так рада с вами познакомиться! — затараторила девушка лет двадцати, глядя на меня сияющими глазами. — Я все-все ваши книги читала…
— Да они не мои, они…
Леонов пнул меня под столом, и я принуждённо улыбнулся, свернув сентенцию на середине.
— Подпишите, пожалуйста!
Потрёпанная, зачитанная книга легла на стол. Я открыл форзац, пошарил взглядом вокруг.
— А карандаш у вас есть?
— Ой, — спохватилась девушка. — Нет… Да и негоже карандашом, сотрётся ведь…
Тут как раз подошёл официант и принёс квас.
— А можно у вас чернил спросить? — обратился я.
— Найдём, — кивнул тот благосклонно.
Пока несли чернила, мне пришлось разговаривать с поклонниками. На вопросы отвечал обтекаемо, задавал временами свои. И понял, что у Натали всё складывается как-то очень уж грустно. Не знаю, как в Белодолске и других городах, но во Владивостоке её никто знать не знал. Зато все знали графа Александра Николаевича Соронского, который смешался в массовом сознании с Соровским и стал являть этакое композитное чудище с весьма мутной биографией, каковое, впрочем, народу нравилось.
— Расскажите, как вы познакомились с господином Полевым? — пробубнил бородач в очках, по виду — студент, сунув мне какую-то вовсе странную книгу.
«Граф Соровский и проклятая чума», — гласил заголовок. Но в качестве автора значилась вовсе не Наталия Штерн, а некий Степан Полевой. Впоследствии я увидел ещё три книжки за авторством левых граждан, одну — Ангелины Грэй и четыре — Брониславы Сандаловой. Все подписывал, всем улыбался, но не забывал смотреть на выходные данные.
Книги левых авторов печатались во Владивостоке. Это хорошо, а то бы я Черёмухову голову оторвал за Натали. Но в местную типографию надо будет наведаться, коль скоро уж я тут оказался. Сначала, конечно, надо порешать более насущные дела. Детей найти… А, да, дети.
Подмахнув очередную книжку, я провозгласил:
— Дамы и господа, прошу прощения, но на сегодня автограф-сессия завершается!
Народ выразил огорчение, однако обошлось без некрасивых сцен. Читатели расползлись по столикам, и бар оказался заполнен.
— Так, господин Леонов, — сказал я, допив квас. — Меня тут внезапно мысль озарила, которая, если подтвердится, делает ненужным заполнение торреля. Вообще, мог бы и раньше сообразить, но — стресс, недосып, общая нервозность… В общем, я себя прощаю, что и вам советую. Вы мне скажите, а гомункулы живут — где? На карте показать сможете?
— Смогу, только карта нужна.
— Нет ничего легче! Пройдёмте ко мне в номер.
Но стоило нам подняться со стульев, как подошёл мускулистый невысокий мужик с коротко стриженными волосами и лицом уголовника.
— Добрый день, ваше сиятельство, — более чем корректно поздоровался он. — Меня зовут Геннадий Афанасьевич, это моё заведение. Надеюсь, вам всё понравилось?
— Квас великолепен, Геннадий Афанасьевич, помещение приятное, обслуживание хорошее.
Геннадий Афанасьевич помолчал. Я предположил, что аристократия в принципе нечасто заглядывает в этот кабачок, хоть и приличный, а всё-таки весьма простенький.
— Коли так, — собрался с мыслями Геннадий Афанасьевич, — то заходите ещё. Вот так же, как сегодня. С книжками.
— Читать любите?
— Нет, времени нет на это дело. Но ваши поклонники, пока ждали очереди, мне за час дневную выручку сделали. Ваш квас, господа, за счёт заведения, платить не нужно. Вы главное приходите, приходите почаще! У нас и еда есть хорошая.
Еды действительно хотелось. Но я уже расставил приоритеты, а потому пообещал Геннадию Афанасьевичу, что вернусь.
Мы поспешили в гостиницу. Там, в номере, я развернул на кровати карту, и Леонов, не задумываясь, ткнул пальцем в схематическое изображение домиков к юго-западу от города.
— Вот, тут у них натуральная крепость. Забор — выше гор, толстенный. Возмущались, какие-то жалобы писали… А что ж — не запрещено, на своей земле могут делать, что захотят. Да и вообще, власти местные гомункулов стараются защищать в любом случае. Работящие, нетребовательные. Но с рабочими постоянные стычки, не любят их рабочие за то же самое, за что власть любит. То поджечь пытались, то побить… Ну, побить их ещё та задачка, а вот с поджогами — там да… Вот и огородились. Там у них и скотина, и огород, то есть, в случае надобности, могут вовсе закрыться и жить довольно долго на всём своём, осаду выдержат.
— Тяжело в нашем мире без души… Что ж, господин Сицкий, вы всё поняли?
— Я? — озадачился учёный. — Да, у меня не осталось вопросов по поводу обиталища гомункулов. Но при чём здесь я?
— Так летите же.
— Что?
— Полно, Невелим Диаконович. Летите-летите. Через полночь и солнце в зените.
Сицкий хлопал глазами. Я вздохнул:
— Есть веские основания полагать, что мои дети находятся там, у мертвецов. Ваша задача быстро, даже стремительно это подтвердить или же опровергнуть. Если всё так, как я предполагаю, то мы сейчас же едем туда. Заодно и у Михея погощу, давно собирался.
Грустью наполнился взгляд профессора Сицкого.
— Так я вам только потому и был нужен? Потому что я — анимаг?..
— Ну да. А вы что думали?
— Я полагал, что необходим в качестве учёного.
— Да ну… Я и сам своего рода учёный. Летите, Невелим Диаконович, искупайте грехи. Пусть с загробной жизнью нам и не всё понятно пока, но лучше ведь не рисковать. Я, всего вероятнее, буду в том чудном заведении, где мы только что сидели. Хочу, наконец, пообедать. Или позавтракать. В общем, как получится.
Сицкий выразил желание вылетать из своего номера. Дело в том, что ему требовалось для этого раздеться, что делать перед нами с Леоновым он не хотел ни коим образом.
— Как дела в Белодолске? — спросил Леонов, когда мы остались одни. — Сюда новости, как вы понимаете, доходят плохо, зато имеется море.
— Море многое уравновешивает, согласен. В Белодолске — по-разному, как всегда. — Чуть подумав, я зачем-то присовокупил: — Фёдор Игнатьевич на покой собрался. Мне место своё предлагает.
— Так это же прекрасно! — завопил Леонов так, что я даже вздрогнул. — Соглашайтесь не раздумывая!
— Да бросьте вы. Зачем мне эта головная боль, лишняя ответственность, не говоря уж о нагрузке…
— Что вы за глупости такие говорите, Александр Николаевич! Мне тогда, в двадцать шестом, предложили, помню, перепрофилирование, на эту, иномирную филологию. Я сначала со всей радости схватился за идею. Мол, дело, востребованность, не окажусь выброшен на обочину жизни… А потом представил — это снова учиться всему, ковыряться, как дитяте в песочнице. Шаг назад, болото — вы понимаете? Тогда написал заявление, что хочу исследовать гомункулов. Решился! Получил дозволение, уехал к чёрту на рога. Пришлось полностью изменить всю свою жизнь. И ни о чём не жалею! Шаг вперёд, Александр Николаевич — это всегда лучше, чем топтание на месте. Даже если поначалу будет казаться, что после этого шага всё сделалось хуже — надо лишь немного подождать. И вы поймёте, что сделали правильный выбор.
— Я не большой поклонник вертикальной философии жизни. Вы вот свой выбор сделали скорее в горизонтальной плоскости, и я вас прекрасно понимаю…
— Как же так — в горизонтальной? Нет, Александр Николаевич, вы извините. Горизонтальное перемещение, разумеется, было, но я полностью сознавал, что сделаюсь главой целого исследовательского отдела. Ответственность, полномочия, деньги. Вы не подумайте, ваш подход мне также вполне понятен. Быть может, вас это мерзкое чувство никогда и не постигнет…
— Какое чувство?
— Погружения в болото. Горизонтально можно что-то менять хоть каждый день. Но в конце концов приходит понимание, что нужно радикально поменять ракурс. Что ж, я, пожалуй, должен идти, мне необходимо показаться на службе и в целом, там… Если вдруг понадоблюсь, или просто по дружбе — вы заходите, вот карточка. После семи вечера всегда дома, ложусь поздно, не обеспокоите. Приятно было вас повидать до чрезвычайности, Александр Николаевич!
— Полностью взаимно.
На прощание мы с Леоновым даже обнялись. И вот я остался один. Рассмотрел чёрную, с белыми буквами визитную карточку, бросил на стол. Сам сел на кровать в позу мыслителя и задумался. Посещали меня когда-нибудь мысли о вертикальных передвижениях? Как будто бы и нет… Я довольно рано понял, что не переношу ответственности за людей. Как вообще можно отвечать за кого-то, кроме себя? Это надо либо им свою голову приставлять, либо верить в них, как в самого себя. А чтобы верить, надо как-то… настраивать, руководить грамотно, чтобы точно знать, что твои приказания будут исполнены. Этому учиться нужно, а учиться тому, к чему душа не лежит абсолютно — та ещё каторга.
От тяжких размышлений захотелось есть ещё сильнее. Я отыскал в ящике стола половинку карандаша и блокнот. Выдрал страничку, написал Сицкому записку, что ушёл в знакомый кабак, и оставил на столе. Окно оставил открытым, дверь запирать не стал. Красть всё равно кроме карты и записки нечего, а Сицкий может явиться и как человек, и как птица, и может даже забыть, что я его предупреждал. Кто его разберёт, учёного.
В кабаке было ощутимо меньше народа. Основной наплыв посетителей, видимо, ожидался вечером, а сейчас официанты работали на расслабоне. Как только я вошёл, навстречу мне выскочил сам Геннадий Афанасьевич.
— Очень хорошо, что вы вернулись! Вас как раз ожидают.
— Опять поклонники?
— Того не знаю. Господин очень хотел с вами повидаться, я осмелился сказать, что вы обещали заглянуть-с.
Вот-вот. А если бы я наврал и не заглянул, Геннадий Афанасьевич выглядел бы в глазах господина крайне отвратительно. И всё из-за меня. Вот она, ответственность! Сам себе не хозяин, зато другим — да. И как такое может нравиться?
— Вон тот столик, в углу. Видите, седовласый господин с прямой спиной сидит, скучает?
— Вижу. Ладно, пойду поздороваюсь. А как у вас насчёт еды?
— Настоятельно рекомендую вам суп харчо и шашлык! Шашлык буквально вот-вот доспевает, пальчики оближете!
— Уговорили, давайте и то, и другое. И можно с хлебом.
— Всё будет, всё устроим, а вы присаживайтесь!
Геннадий Афанасьевич усвистал, а я подошёл к указанному столику. Прямой и седой господин в костюме в мелкую клетку поднял взгляд, встал.
— Господин Соровский, я полагаю?
— Верно. С кем имею честь?..
— Павел Терентьевич Авель, к вашим услугам.
— Авель?
— Авель. Такая вот фамилия, с вашего позволения.
Авель смотрел на меня пристально. Судя по ощущениям, взгляд был рентгеновским, проникал прямо под череп и копался в мозгах. Ментальный маг? Возможно. К сожалению, у меня нет при себе Диль, чтобы ответить на этот вопрос.
— Я не имею чести принадлежать к аристократическому сословию, — развеял мои опасения Авель. — Всего лишь успешный делец. Моё основное дело — издательское. И основную кассу — так уж вышло — делаете мне вы. Узнав, что вы в городе, я постарался встретиться с вами, потому что, как мне кажется, нам есть что обсудить.
— Вы полностью правы, — кивнул я. — Имеются вопросы. Давайте для начала присядем.
Утром случилось так, что Вадим Игоревич Серебряков, краса и гордость российской аристократии, возвращался домой в прескверном настроении. Он зашёл вечером в клуб «Зелёная лампа» всего на минуточку, просто показаться. Потом — будто какой-то провал, и вдруг он оказывается в другом клубе — бойцовском, принадлежащем Бекетовым. Делает ставку на господина Четвергова, вышедшего на ринг против однокурсника с утраченной фамилией, который имел неосторожность устно пройтись по человеческим достоинствам Четвергова, да ещё и сделал это в присутствии Воробьёвой.
Кто все эти люди, Серебряков знал весьма посредственно, а если не врать, то не знал и вовсе. Однако в лице Четвергова ему почудилось истинно аристократическое величие, и он поставил на самый дух.
Чем закончился бой, Серебряков не помнил совершенно, однако судя по неприлично большому количеству денег в карманах, аристократический дух Четвергова победил. Несмотря на это, Серебрякову было стыдно и грустно.
Любой рабочий мужик, возвращаясь домой после подобной ночи, знал бы, что дома его ждёт скандал, который быстро закончится, как только он вывалит из карманов выигрыш. Серебряков же знал, что денег у него и без того — куры не клюют, и жена и сын, увидев трофейные купюры, только плечами пожмут. Нет, это хорошо, когда семья не знает нужды! И скандала никакого не будет, потому как нет причин для скандала, Прасковья Ивановна знала, за кого шла, да и Игорь должен был понимать, от какого отца рождается.
И всё-таки было стыдно и грустно. Казалось, жизнь идёт как-то не так, и надо бы её изменить, но как менять — непонятно.
«Мне уже за тридцать, — думал трезвеющий и уставший Серебряков, покачиваясь в карете, — а живу я до сих пор так, будто только выпустился из академии. Удержу не знаю. Чего ради живу я на земле? Не попросить ли на службе больше полезной работы? Давненько я никуда не ездил…»
Тут Серебряков опять вспомнил, что у него есть семья, и свинтить на несколько месяцев в дальние края (где образ жизни его мало поменяется, прямо скажем) было бы цинично. Семью надо брать в расчёт. Но больше пяти тихих семейных вечеров подряд Серебряков выдержать не мог. Могучее непокорное сердце звало его туда, где кипела, бурлила жизнь!
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — услышал Серебряков с улицы и поначалу не обратил внимания.
Его мысли занимала собственная жизнь. Может быть, внутри себя он сам кричал так же, а потому посчитал крик сей внешним отражением своего состояния.
Но крик длился и длился. Сначала он приближался, потом начал отдаляться, становясь тоньше, сообразно доплеровскому эффекту. И Серебряков встрепенулся. Быть может, здесь речь идёт о приключении!
Все тяжёлые мысли разом вылетели из головы. Глаза сверкнули. Серебряков стукнул кулаком в стенку кареты и крикнул:
— Анисий, стой!
— Тпр-р-р-ру! — проскрипел Анисий, и экипаж остановился.
— Что там такое? — Серебряков высунулся в окно.
— Не имею понятия, господин. Орут, в доме.
— Это же Соровского дом!
— Так точно, он самый и есть.
— А чего не сказал, что орут?
— Так орут громче, чем я бы орал.
Серебрякову очень хотелось сорвать злость на Анисии, но он понимал правоту слуги. Действительно, сам мог бы услышать, если бы хотел. Посему пришлось покинуть экипаж и пешком вернуться к месту основного действия.
Дом являл собою зрелище плачевное. Теперь в крыше зияли дыры, а из дыр сверкали вспышки. В дополнение к непрекращающемуся крику послышался нечеловеческий рёв. А потом всё покрыл сильный мужской голос:
— Господа! Тщета! Отходим! Отходим!!!
Двери не существовало вовсе, и, не встретив никаких препятствий, во двор высыпала пятёрка молодых мужчин, из которых Серебряков признал только Борю Муратова. Тот выглядел изумительно: правой штанины не существовало, сорочка разодрана в клочья, а фалды пиджака натянуты на голову.
Остальные, впрочем, выглядели не намного лучше.
Серебряков перешагнул границу, которая некогда была обозначена забором.
— Господа! — провозгласил он. — Не могу ли я быть чем-нибудь полезен?
Боря сорвал с себя пиджак и в сердцах швырнул его на землю. Впрочем, тут же взял себя в руки.
— Господа, это Серебряков, Вадим Игоревич. Вадим Игоревич, сие спиритуалисты. Господин Нестеров, некогда председатель нашего студенческого братства, господа Чесноков, Костиков и Пожарский. Полагали, что сумеем изгнать духов…
— Тщета, тщета, господин Серебряков! — оборвал друга Нестеров и протянул руку Вадиму Игоревичу. — Не соизмерили сил своих с масштабами задачи. Однако же, любопытно! Инопланетные призраки — серьёзнейшее дело. Вы только не полагайте, будто мы собираемся сдаваться! Отступили, обдумали новую стратегию, вернулись…
— А кто так кричал? Призрак? — полюбопытствовал неопытный в спиритических делах Серебряков.
Один из молодых людей поднял руку и тут же опустил её так, будто хотел сказать: «А пошло оно всё!»
— Нет-нет, ни в коем случае! — улыбнулся Нестеров. — Это господин Пожарский и его знаменитый боевой клич, с которым он идёт в атаку на любую опасность. После академии господин Пожарский пошёл по военной части, но сейчас у него очень кстати образовался отпуск, и он разделил с нами радости боя сего.
— Каковы же лёгкие у господина Пожарского! — восхитился Серебряков.
— Весьма основательны, — приосанился Пожарский. — Могу на десять минут занырнуть в воду.
— Немыслимо…
— Однако, к величайшему сожалению, это не помогает нам одолеть призраков! — перехватил инициативу Нестеров, который, как всегда, нервничал, если не оказывался в центре внимания. — И ничто не помогает… Пятеро далеко не самых слабых спиритуалистов — и чувствовали себя милыми котятами, атакующими ротвейлера.
— Нужна какая-то совершенно иная стратегия, — покачал головой Боря.
— Об этом я и говорю. И уже обладаю идеей!
Почему-то Серебрякову показалось, что Боря посмотрел на Нестерова скептически. Нестеров же этого взгляда либо не заметил, либо не придал значения.
— Господа, взгляните правде в глаза. Кто сильнее любого духа в двадцать раз?
— Daemon ordinarius, — произнёс на латыни господин Чесноков. — Но при чём тут…
— А вот этого самого демона мы с вами и обратим против призраков.
— Господин Нестеров, вы с ума сошли⁈ А что мы потом будем с этим демоном делать⁈
— Если бы вы, господа, не прогуливали занятия по демонологии, то знали бы, что демон, исполнивший желание призывателя, возвращается обратно — туда, где ему и место. Что вы на меня смотрите, будто первокурсники на аспиранта? Для чего, скажите мне, господа, мы учились эти семь лет, если теперь боимся применять наши знания и умения на практике, ограничиваясь лишь тем детским садом, что любой абитуриент знает? Надо жить широко, господа! Необходимо рисковать! И никогда — заметьте! Никогда! — не ставить подлую страсть к покою и комфорту превыше долга, превыше вызовов судьбы!
— Ваши слова глубоко отозвались в моём сердце, господин Нестеров, — вторично протянул руку Серебряков. — Позвольте искренне пожелать вам удачи в вашей авантюре. А я навещу господина Соровского. Недостойно аристократа предаваться унынию, когда друг в беде!
Поддержанный дружными восклицаниями спиритуалистов, Серебряков вскочил в экипаж и крикнул Анисию:
— Гони на дачу к Соровским!
— Да Вадим же Игоревич, побойтесь бога! Всю ночь куролесили, чай, Прасковья Ивановна места себе не находит!
— Она поймёт!
— Лошадёнки-то совсем устали, овса бы…
— У Соровских море овса!
Не было у Соровских никакого овса, поскольку лошадей отродясь не держали, но в полухмельной голове Серебрякова дача Соровских превратилась уже чуть ли не в райский сад, куда если попадёшь, то ни в чём не будешь знать отказа. Очень уж вдохновил его могучий и отважный Пожарский своим боевым кличем.
Анисий, ругнувшись, хлестнул поводьями, и лошади пустились в дальний путь. А оставшиеся спиритуалисты переглянулись.
— А почему Серебряков вдруг предаётся унынию? — спросил Чесноков.
— Не наше дело, — отрезал Нестеров. — Я не позволю перемывать кости моему другу за его спиной!
— Господин Нестеров, уже и не смешно даже! В вашем возрасте до такой степени цинично пытаться втереться в круг высших аристократов, не имея к тому ни малейших оснований…
— Молчать! Кто позволил вам высказываться на сию тему, господин Чесноков⁈
— Давайте сменим тему, — подхватил Муратов. — Господин Нестеров, вы это серьёзно, насчёт демона?
— Я серьёзен всегда. В жизни нет места глупым шуткам, она слишком коротка! Не за уморительные прибаутки нас будут помнить после нашей смерти, но за великие дела, кои мы совершили!
— Вопрос сей спорный, однако я не в настроении дискутировать. Хочу лишь уведомить, что призыв демона — это запрещённый ритуал, за исполнение которого полагается ответственность, и я вынужден буду поставить в известность начальство.
— Вы, господин Муратов, цинично пытаетесь быть хорошим, в то время как провели толпу не занятых в управе спиритуалистов на опечатанную, между прочим, территорию, в аномальную зону, чем уже грубо нарушили закон, не говоря о внутреннем режиме. Так что на вашем месте я взял бы себя в руки, вспомнил, что значит быть мужчиной, и прошёл этот путь до конца с товарищами по оружию! Мы сделаем всё чисто и аккуратно, этой же ночью. Что может пойти не так?
Боря не знал, что может пойти не так, хотя в курсе демонологии об этом определённо что-то было, а потому высокомерно промолчал. С Нестеровым иначе нельзя. Если не будешь высокомерным — прожуёт и выплюнет, не поморщится.
Серебряков же прекрасным образом поспал в экипаже больше часа и был разбужен знакомым девическим голосом. Он тряхнул головой, сдвинул брови, пытаясь таким образом привести себя в чувства, и открыл дверцу остановившегося экипажа.
— Ну как же так, барыня, чтобы не было овса⁈ — голосил снаружи Анисий. — Что вы такое говорите, сударыня⁈
— Да отродясь у нас ничего такого не было! — изумлялась в ответ Танька. — У соседей разве спросить, вон, дача Копыловых, они должны быть у себя, только час ранний…
Анисия ранний час не волновал. Он знал, что у любых господ есть слуги, которые встают гораздо раньше, и нет такого слуги, который за плату не помог бы уладить некоторого дельца. А потому, мигом утратив к Татьяне интерес, он направился к воротам указанной дачи.
— Доброго утра, любезная Татьяна Фёдоровна, — поздоровался Серебряков.
— Здравствуйте, Вадим Игоревич. Вы уже знаете?
— Ну разумеется! А о чём вы?
— Близнецы пропали.
— Как пропали⁈ Пошлите Диль!
— Диль пропала.
— Безумие. А ваш фамильяр?
— И Пафнутий пропал.
— Так где же, в конце концов, Александр Николаевич⁈ Мы с ним сей же час что-нибудь придумаем!
— Как интересно, что вы спросили! Александр Николаевич также пропал.
Когда-то возле ворот дачи росла сосна. Чем-то она не угодила, видимо, прежним владельцам. Может, свет заслоняла, или же росла в какой-то неприличной форме — в общем, её спилили. Остался хороший крепкий пень. На этот самый пень Вадим Игоревич и опустился, шокированный услышанным.
— Не расстраивайтесь вы так, — попыталась утешить его Танька. — Саша не пропадёт.
— Уже пропал…
— Вадим Игоревич, мне, глядя на вас, плакать хочется. Уверяю, Саша вернётся!
— Как он пропал, при каких обстоятельствах? Расскажите мне всё, не щадите моих чувств!
— После того как все остальные пропали, он достал торрель, задал ему несколько вопросов. Вышло, что близнецы во Владивостоке. Тогда Саша побледнел, сказал мне, чтобы я ничего не предпринимала и ждала его. Выбежал из дома… Это было уж часов пять назад. Я понятия не имею, где он.
Неизвестность тяготила Серебрякова. Он ненавидел её сильнее, чем эндшпиль против коня. Сильнее, чем эндшпиль против двух коней! Серебряков предпочёл бы неизвестности любую, самую страшную правду, вплоть до конца мироздания. А если найти ответы здесь и сейчас не представлялось возможным, он подставлял первые попавшиеся и действовал в соответствии с получившимся результатом.
— Зиновьев, — сказал он, сжав кулаки.
— Да, полагаю, без него тут не обошлось, однако в конкретной ситуации он напрямую не виноват. К нам, видите ли, заходил господин Сицкий…
Танька рассказала про амулеты для перемещения в пространстве.
— Еду к нему! — вскочил Серебряков. — И еду немедля! Растреклятый старикашка, он у меня поплатится!
Но пыл господина Серебрякова охладил его возлюбленный слуга.
— Окститесь, барин! Не погоню я сейчас кобылок обратно в город! Хотите — стреляйте. Вот прям в грудь, сюда! Бейте, барин, не стесняйтесь, Анисий хорошую жизнь прожил, жаловаться не на что!
— На что мне бить тебя, дурак⁈ Мне ехать нужно!
— Нет, вы бейте, бейте! Убивайте, располагайте мною как вам будет угодно, да только лошадки ещё даже поесть не успели, их после скачки выдержать надобно, а про овёс я договорился. Стреляйте!
— Нечем мне стрелять!
— Так извольте, я принесу! Вы револьверу-то свою в карете оставили, портупея, видать, смущала.
— Неси, нехорошо это, зря оставил. Всё усталость, мысли путаются…
Анисий ушёл к карете, которую умудрился уже загнать на участок к Копыловым. С участка вышел местый слуга, зевая и щурясь на солнце.
— Барин! — окликнул он Серебрякова. — Вам в город?
— Необходимо! — подтвердил Серебряков.
— Так я поеду через полчаса, если подождать изволите.
Эти полчаса Серебряков провёл с пользой. Танька напоила его кофием и скормила бутерброд, потому как выглядел Вадим Игоревич донельзя опустошённым.
— Я с вами поеду, — решила Танька.
— Александр Николаевич завещал вам ждать дома!
— Во-первых, что это за «завещал»? Прекратите немедля! А во-вторых, вы там бед наделаете, если за вами никто не присмотрит. Решено, еду!
Спорить было бесполезно. Если Танька на что-то решилась, так тому и быть.
Выехали в экипаже Копыловых — слуга должен был забрать хозяйскую дочку с вокзала. Поскольку было по пути, он довёз своих пассажиров сначала до пустующей лаборатории, а потом и до самого магического министерства. К тому времени утро уже настолько превратилось в день, что министерство вовсю работало, однако ничего хорошего это не принесло. Выяснилось, что господин Сицкий тоже исчез.
— На службу не явился, на станции его нет, дома пусто, — сказал грустный секретарь, поправляя парик. — Может быть, в загородной лаборатории. Послали туда…
— Пусто там, — буркнул Серебряков. — По пути заехали. И дверь сломана.
— Ох, как нехорошо-то… Опять во все тяжкие человек пошёл. Одна надежда — может, хоть без зоопсихоза нынче. В таком-то возрасте…
Танька с Серебряковым вышли на улицу изрядно обескураженными.
— Чертовщина какая-то, — решил Вадим Игоревич. — Это точно Зиновьев, со своей магией Ананке. Вы, Татьяна Фёдоровна, ступайте к отцу, полагаю. А я навещу этого негодяя!
— Вы на самом деле полагаете, что я буду сидеть сложа руки, когда мои дети и мой муж находятся непонятно где по вине этого самого негодяя? Я — маг, Вадим Игоревич! И достаточно сильный. Я еду с вами, и это не обсуждается. Но там нас ждёт тульпа…
При мысли о тульпе Вадим Игоревич вздрогнул. После стольких лет, после стольких курсов реабилитации он продолжал с ужасом вспоминать ту противную сердцу страсть, охватившую его при взгляде на тульпу невооружённым взглядом.
— Если бы была Диль! — вздохнула Танька. — Мы бы попросили её сделать нового «Персея», лучше даже двух…
— Есть кое-что получше «Персея», — нехотя сказал Вадим Игоревич. — Но придётся ещё покататься. Нам нужен извозчик.
Следующим пунктом назначения был секретный правительственный объект, к которому Вадим Игоревич имел некоторое отношение. Раньше там держали тульпу. Теперь тульпы не было, но, поскольку объект не ради неё строился, он продолжал существовать, и какие-то секретные люди там делали всякие таинственные вещи. Одним из этих людей оказался Афанасий Павлович, давний знакомый Вадима Игоревича, в кабинет к которому и заявилась отчаянная команда.
— Не люблю я вас, господин Серебряков. Никогда вы мне не нравились.
— Так и вы мне тоже глубоко неприятны! Однако мы оба с вами состоим на службе и преследуем одинаковые цели. Я точно знаю: что бы вы ни затеяли, это будет ради блага Родины, и вы, полагаю, обо мне знаете ровно то же самое.
— Неприятно признавать, что вы правы. Вдвойне неприятно, Вадим Игоревич! Ибо противно признавать, и противно, что правы! Вы что, собираетесь навестить тульпу? Мне казалось, это против правил.
— Правила, Афанасий Павлович, изменились. Один из важнейших людей государства Российского в беде.
— Ну так что же вы тогда здесь разглагольствуете⁈ Идёмте скорее!
Всю бюрократию взял на себя благородный Афанасий Павлович. А Серебряков и Танька, с двумя парами массивных очков, поехали к дому Зиновьева. По пути, сидя в экипаже, Серебряков угрюмо проверял револьвер. Вытаскивал и снова вставлял патроны, крутил барабан, смотрел в ствол на предмет прозрачности и шевелил усами. Таньке сделалось завидно, она достала свой револьвер и занялась тем же самым, только усами не шевелила — не было у неё усов. Вадим Игоревич посмотрел на неё с неудовольствием.
— Не вздумайте там пытаться эту штуку использовать, Татьяна Фёдоровна.
— Отчего же?
— Тульпе вы не навредите, да и Зиновьев — боевой маг.
— Когда вы мне этот револьвер продавали, вас это не беспокоило.
— Когда я вам этот револьвер, как вы выражаетесь, продавал, про Зиновьева речи не шло, вы просто сказали, что хотели бы иметь оружие для душевного спокойствия.
— Так и есть. — Танька лихо, дёрнув кистью, защёлкнула крутящийся барабан. — Вы же зачем-то со своим возитесь.
— Я — мужчина! Заниматься с оружием — у меня в крови. Это, если хотите, успокаивающее занятие, помогающее концентрироваться на своих мыслях.
— Вот и у меня то же самое.
Серебряков проворчал неразборчиво, однако тему замял. Убрал и револьвер. Танька через минуту последовала его примеру.
— Каков наш план? — спросила она.
— Войдём и потребуем ответов. — Серебряков не раздумывал ни секунды.
— Саша придумал бы лучше…
— Нисколько не сомневаюсь, у него и возможностей обычно больше.
Вздохнув, Танька взяла с сиденья небольшой ящик, выданный Афанасием Павловичем, и откинула крышку. Внутри лежали очки с толстенными стёклами, тяжёлые и явно не предназначенные для постоянного ношения.
— Разработка на основе магии мельчайших частиц, — заметил Серебряков. — Вы с супругом этого не замечаете, но дисциплина сия просочилась уже во многие области человеческого знания и существенно изменила мир.
— Через них точно можно смотреть на тульпу?
— Ну…
— Вы сомневаетесь⁈
— На ослабленную тульпу смотрели совершенно спокойно. А провести эксперимент с полной силой не успели — из-за нас с Александром Николаевичем.
— Постойте. Вы что, хотите сказать, что тульпе планировали дать полную силу ради эксперимента?..
— Ну да, её ведь необходимо было изучить.
— И эти люди ещё пытались в чём-то обвинять моего мужа…
— Наука, Татьяна Фёдоровна….
Однако тут на Вадима Игоревича внезапно навалились и тридцать пять лет прожитой жизни, и бессонная ночь, богато пропитанная непотребными напитками, и экзистенциальный кризис, и многое другое. Поэтому, выдержав беспомощную паузу, Серебряков завершил свою сентенцию обтекаемо.
— Наука, Татьяна Фёдоровна, такова.
— Да-да. И больше — никакова.
К дому Зиновьева подъехали к полудню. Серебряков, взглянув на карманные часы, отметил, что к этому времени в обычных обстоятельствах он бы даже не начал просыпаться. Силы катастрофически заканчивались. С тоской и благодарностью вспоминался бутерброд, который Танька заставила его сжевать непередаваемо далёким утром.
— Подождать вас? — спросил извозчик, когда пассажиры вышли.
— Будьте так любезны, — проворчал Серебряков. — Заплатим… Н-да-с, заплатим.
Он как будто со стороны наблюдал за собой и с ужасом лицезрел то, что раньше видели только другие. А именно как живой и настоящий Серебряков превращается при раннем пробуждении в автомат, произносящий случайные фразы и даже не напоминающий ни коим образом человека.
В таком состоянии нельзя было идти к врагу, но другого состояния у Серебрякова, увы, не было.
Ворота оказались заперты на замок с обратной стороны. На стук никто не отозвался — привратника Зиновьев не держал, видимо, тонко таким образом намекая, что не очень хочет принимать визитёров.
Визитёры, в свою очередь, решили тонко намекнуть, что склонности и предпочтения господина Зиновьева им до сиреневой звезды. Танька вытянула руку, призвала все свои таланты в области магии мельчайших частиц, и замок осыпался на землю горсткой металлической пыли. Серебряков, чтобы показать, что он тоже не лыком шит, врезал по воротам ногой, и они, скрипя, раскрылись.
— Приготовились, — буркнул Серебряков, водружая на нос очки.
Танька последовала его примеру.
Очки как будто бы сделали мир тусклее. Погасли краски, превратив пусть позднее, но лето, в умирающую от безысходности осень. Идя по саду, Танька бросила взгляд на леди Годиву, заросшую и почти мимикрировавшую под окружающую среду, словно не человеческий гений создал её, но сама природа.
Проследив за взглядом спутницы, Серебряков буркнул:
— Был.
— Что? Кто был?
— Да.
Серебрякову хотелось плакать. Он пытался сказать: «Признаться, я скучаю по прежнему Зиновьеву. Когда он голый гонялся по саду за галлюцинациями, он был гораздо веселее, чем сейчас. Жизнь буквально кипела в нём. А теперь — взгляните! — в какого затворника он превратился. Беда…»
Дворецкий выскочил на крыльцо, не дожидаясь стука.
— Что вы делаете⁈ — шёпотом закричал он. — Что вы себе позволяете⁈ Неужто вы не понимаете, чей этот дом, и чем может быть чревато такое ваше вторжение⁈
Серебряков молча его отстранил и вошёл внутрь. Он понял, что в разговорах от него сегодня никакого толку не будет, а потому лучше притвориться, будто разговаривать он и не собирается, а настроен исключительно на действия.
Как ни странно, именно теперь у него в голове зашевелились здравые сомнения. Наверное, не стоило так вторгаться к человеку с тульпой и фамильяром, да к тому же — к боевому энергетику… До тех пор, пока Татьяна не сломала замок, всё шло гладко, но тогда… Тогда надо было её остановить, однако именно в ту пору Серебряков начал терять контроль над собою. Теперь же отступать было попросту невозможно.
Шестое чувство повело Серебрякова в столовую, и он оказался полностью прав. Всё семейство, если можно было так это назвать, сидело там. Тульпа, мало изменившаяся за прошедшие годы, разве что к лучшему, Килька и… старик в инвалидном кресле во главе стола. Старик держал в левой руке вилку с куском яичницы. Килька раскрытым ртом тянулся к этой самой вилке. Все замерли, пытаясь осмыслить происходящее.
Дворецкий метнулся в обход Таньки, тараторя:
— Я пытался их остановить, пытался, господин Зиновьев, но не сумел, не сумел!
Килька сориентировался первым. Он закрыл рот, вытер губы салфеткой и встал.
— Господин Серебряков. Госпожа Соровская. Что означает этот визит?
Танька, которую больше всего шокировало даже не сверхскоростное старение Зиновьева, а то, что он кормит с вилки фамильяра, посмотрела на Серебрякова. Тот сверлил диким взглядом Зиновьева и не мог ничего сказать. Пришлось брать переговоры в свои руки.
— Наш визит, Кирилл Умоляевич, означает, что мы намерены положить конец происходящему. Сию же секунду верните мне мужа и детей, иначе вы все пожалеете о том, что однажды начали влачить то, что называете своими жизнями!
Больше всего Татьяна боялась, что присутствующие фыркнут, сразу обозначив, что ровным счётом ничего она им сделать не сумеет. Но они озадаченно переглянулись. Даже тульпа продемонстрировала полнейшее непонимание.
— Сашенька и Валерочка пропали? — спросил старик.
— Не смейте их так называть! — возмутилась Танька. — Да, пропали! Как будто бы вы не знаете. Что за безумную авантюру вы затеяли? Как вам удалось заманить в ловушку фамильяров⁈
— Ловушка для фамильяров? — заинтересовался Килька. — Что имеется в виду?
— Вы ещё и притворяетесь неосведомлёнными? Вы, Кирилл Умоляевич, только что разочаровали меня и разочаровали страшно! Диль была уверена, что вы её любите, но теперь я вижу, как она ошибалась!
Килька посмотрел на Зиновьева.
— Хозяин, дозволь…
— Ступай. И детей найди!
Килька исчез. Возникла пауза. Выразительнее всех молчал Серебряков, но на него никто не обращал внимания. Это ему не понравилось, и он достал револьвер. Зиновьев покосился на оружие и сказал:
— Килька!
Ничего не произошло.
— К-килька? — робко выдавил Зиновьев.
Ноль реакции.
— К-к-кирилл У… У… Умоляевич?.. — произнёс он в отчаянии полное имя фамильяра.
— Ха! — сказал Серебряков и взвёл курок.
Танька осторожно коснулась его руки.
— Не надо, Вадим Игоревич. Теперь я вижу, что господин Зиновьев действительно не причастен к случившемуся.
Немного подумав, она добавила:
— Получается, мы вовсе зря сюда вломились.
Как раз примерно в ту пору, когда я в кабаке встретил Павла Терентьевича Авеля, возле нашей дачи стали происходить любопытные события. Для начала туда пришла девушка. Совсем, абсолютно, неприлично юная девушка в тёмно-зелёном сарафане, запылившемся от долгого пути, и с волосами, собранными в простейший хвост. Она постучала в калитку. Не дождавшись ответа, привстала на цыпочки, и стёршиеся от долгой ходьбы пятки в результате этого движения выскочили из туфель.
— Нету их, — сказала соседская служанка, вышедшая за ворота посмотреть, кто стучится к соседям. — Самого как будто бы ещё с ночи нет, а сама с мужиком уехала ни свет ни заря.
— Как — с мужиком? — изумилась девушка.
— А вот так вот, бывает. В тихом омуте-то — ого-го, чего творится!
К счастью, тут из той же калитки выскочил старый верный слуга Серебрякова, Анисий, на ходу дожёвывая пирог.
— Ты что такое несёшь, анафема⁈ Ни с каким не с мужиком, а с Вадимом Игоревичем Серебряковым Татьяна Фёдоровна уехала и исключительно по делу!
— А что ж, твой хозяин — не мужик, что ли? — расхохоталась служанка. — Кто ж ему тогда дитё заделал? Ты постарался?
— Ты… Да ты… Да он сам кому хочешь столько детей сделает — считать замучаешься!
— Ох, ну, уболтал, зови, котлеток пожарю.
— Молчала бы, дура! — замахнулся на неё Анисий пирогом.
— А ты пока пироги мои лопаешь, обзываться не моги! Тоже мне, разважничался.
Впрочем, женщина нисколько не обиделась, только хохотнула и ушла обратно, заниматься какими-то своими делами. Анисий проводил её гневным взором и обратился к девушке уже совсем с другим выражением лица и голосом:
— Здравствуйте, госпожа Догадкина. Взаправду, пустой дом стоит.
— Но… как же так? — пролепетала Даринка. — Меня ведь Татьяна Фёдоровна пригласила…
— Ох, да у них там такое творилось… Я и сам всего не понял, но как будто бы дети пропали.
— Близнецы⁈ Сашка и Валерик⁈
— Других как будто и не было.
— Как пропали? Почему⁈
— Ничего не знаю, госпожа. Я вот у Копыловых обосновался. Погожу, пока вернётся кто. Если мой не приедет — тогда сам домой двину, как лошади отдохнут. Могу и вас подвезти. А хотите, спрошу, может, Копыловы вас и приютят? Я-то со слугами, а вам, может, и гостевую комнату дадут, и накормят.
Даринка покачала головой. Вообще, она имела вид человека, находящегося под гнетом толщи воды. Который, к тому же, оказался под этим гнетом после сильнейшего удара по голове.
Анисий коптил небо не первый год и мало-мало разбирался в состояниях юных барышень, которых душевная буря заставила пешком пройти длиннющий путь от города до дачи Соровских. Сословная разница мешала ему подойти к Даринке, обнять её, погладить по голове и сказать: «Ну чего ты, дура, мнёшься? Пошли! Всё фигня, и это тоже. Этот разлюбил — значит, другой ещё лучше будет, какие твои годы». Всё, что мог сделать Анисий — это предложить вынести воды, на что Даринка согласилась.
Осушив ковш и ощутив вкус давно уснувшей в памяти полудеревенской жизни, Даринка немного ободрилась. Дождавшись, пока уйдёт Анисий, прошлась вдоль забора, заглядывая внутрь, словно пытаясь застигнуть там прячущихся хозяев. Раз, забывшись, она уж было схватилась за верх забора и начала задирать ногу, но тут же спохватилась. И сарафан не очень предназначен для подобных предприятий, и гордое звание аристократки налагало некоторые ограничения. Тринадцать лет — это тебе не восемь. В тринадцать лет некоторые уже замуж выходят!
Замуж… Выходят… Везёт же некоторым!
Проиграв битву с гормонами, Даринка села на корточки, прижавшись спиной к забору, и заплакала, спрятав лицо в ладонях.
Сквозь слёзы ей послышался стук копыт, фырканье лошади, чьё-то ворчание — вероятно, кучера. Надо было срочно перестать плакать! Если вернулись Соровские — а кто ещё это может быть! — их следует встретить хотя бы подобием приличного лица! Но слёзы всё лились и лились, а тело содрогалось, как в судорогах, и не было никакой возможности поднять голову, оставалось лишь надеяться, что благодаря какой-нибудь неизученной ветви магии она сделалась невидимкой. Успокоится, попросит у Анисия умыться и после этого придёт к дяде Саше с тётей Таней как подобает. И они ни намёка не увидят на то, что Дарина чем-то расстроена.
Надежды не оправдались. О жестокий, страшный мир! Кто-то подошёл к Дарине, встал перед нею и, вероятно, беспардоннейшим образом на неё смотрел. Что ж, смотрите. Смотрите, если у вас нет сердца! Смотрите так, будто бы вы никогда не любили и не были отвергнуты! Пейте чужие слёзы, упивайтесь не своим горем. Это ведь гораздо дешевле театра и ходить далеко не надо, правда⁈
— Хочется пожелать вам доброго утра, Дарина Кузьминична, — послышался тихий, спокойный, женский, но вместе с тем совершенно не знакомый голос. — Вы не расцените это как насмешку? Пожалуйста, не расценивайте, это всего лишь вежливое пожелание.
Жизнь — такая штука интересная. Можно приготовиться к чему угодно, предусмотреть любой поворот событий. В конце концов тебя всё равно выбьет из колеи нечто совершенно неожиданное. Поэтому я уже давно перестал к чему-либо готовиться, а Даринка ещё пока этим искусством не овладела.
Она вздрогнула и машинально подняла голову. Тут же устыдилась своего зарёванного лица, попыталась отвернуться, но сочла, что это уже будет глупо, и решительно смахнула слёзы с глаз.
Перед нею стояла, переминаясь с ноги на ногу, молодая брюнетка в облегающем чёрном платье, которое уместно было бы видеть на торжественном вечере у какого-нибудь аристократа, но никак не утром в загородном частном секторе. В руке дама держала чемодан.
— Мы знакомы? — пролепетала Дарина.
И тут жизнь нанесла сокрушительный удар. Внезапный и смертоносный, как укус африканской змеи Чёрная Мамба. Губы брюнетки дрогнули. Она поставила чемодан рядом с Дариной, села на него, закрыла лицо ладонями и заплакала.
— Что с вами⁈ — всполошилась Дарина и вскочила на ноги. — Вы попали в беду?
— Да! — прорыдала незнакомка. — Я попала в беду в далёком детстве. Никто не знает о моём существовании! Я — Наталия Викторовна Штерн!
— Простите, я…
— Ах, ничего страшного, не извиняйтесь! Когда я была в вашем возрасте, маме приходилось каждый год ходить в гимназию, доказывать, что я существую, потому что иначе я пропадала из списков. И так всегда!
— Натали! — воскликнула Дарина. — Точно, я вспомнила! Вы — лучшая подруга Татьяны Фёдоровны!
— Только она одна меня и помнит! За это я вечность буду ей благодарна. Вы тоже в гости к Соровским? Татьяна пригласила меня…
— Да, и меня. Только, верно, она забыла, дома нет никого и даже нет никакой записки.
Натали перестала плакать и посмотрела на Дарину так, будто решилась броситься под поезд назло всем мужикам.
— Извините, — сказала она голосом неупокоенного мертвеца, и у Дарины мурашки побежали по спине.
— За что? — спросила она, отступив.
— Это всё из-за меня. Видимо, и Татьяна теперь забыла обо мне, а вы невинно пострадали. Господь ненавидит меня, теперь я это поняла. Наверное, в прошлой жизни я была ужасным человеком.
— Наталия Викторовна, не вздумайте так говорить, вы что! Всё это просто совпадение, видите ли, у Соровских как будто бы пропали близнецы…
— Какой кошмар! — вскочила Натали. — Что с ними случилось⁈
— Не знаю, никто не знает…
— Это какое-то безумие. Какой автор в здравом уме допустит похищение детей у главного героя? Нет, это невозможно, надо иначе. Детей не похитили, они сбежали сами, да, точно! Сбежали, но заблудились. А почему не послать на их поиски фамильяра? Какая-то причина, какие-то сложности… Выходной? Ах, это такое дешёвое совпадение… Нет, необходимо раскопать что-либо из прошлых книг, что-то такое, что может сыграть теперь…
Изумлённая Даринка смотрела, как Натали, будто вовсе забыв, где и зачем находится, открывает чемодан, достаёт оттуда кипу листов формата А4 (в этом мире никто не знал, что формат бумаги так называется, но сердцем что-то такое чувствовали) и принялась строчить карандашом.
— Госпожа… Штейн? — Вопросительная интонация в голосе Даринки была двойственного характера. Ей хотелось и окликнуть Натали и уточнить, правильно ли она запомнила фамилию.
Натали её проигнорировала. Её глаза пылали. Она ушла в ту единственную стихию, в которой чувствовала себя абсолютно хорошо. Новое невероятное приключение графа Соронского рождалось здесь и сейчас.
И тут жизнь сжалилась над Дариной. Жизнь прекрасно понимала, что две девушки, пребывающие в смешанных чувствах и к тому же стоящие на распутье, пытаясь понять себя и мир, ничего толкового от пустого дома не добьются никогда — и прислала на помощь тяжёлую артиллерию.
К калитке подъехал скромный городской экипаж с недовольным похмельным извозчиком.
— Приехали, — хрипнул он.
Открылась дверь, и наружу вышел недовольный невыспавшийся Акакий Прощелыгин собственной персоной. Он протянул руку и помог спуститься Насте, которая немедленно начала дышать. Громко, тщательно — так, будто всю дорогу от города старательно сдерживала дыхание.
Причина сего прояснилась спустя минуту. Прощелыгин, рыча непонятные ругательства сквозь зубы, вытащил из недр экипажа за подмышки тело. Тело принадлежало доктору Снулю и источало такой могучий аромат перегара, что Дарина отпрыгнула в сторону. Папа тоже любил заложить за воротник, однако настолько свирепого амбре от него не исходило ни разу.
— Благодарю, вы можете быть свободны, — сказал Акакий и протянул извозчику деньги.
Доктор при этом лежал на дороге и похрапывал. Рубаха на нём была разодрана, лицо украшали синяки и ссадины.
— Ой, Даринка, привет! — сказала Настя, продышавшись, и устремилась к подруге, в которой никак не хотела видеть аристократку.
Аристократка, впрочем, тоже ни в какую не желала видеть в Насте прислугу. Они обнялись и расцеловались.
— Сие презренное тело, — сказал Акакий, указав на доктора, — испортило мне весь сон. И я сейчас просто настаиваю на том, чтобы господин Соровский натянул свой гамак в том прекрасном тенистом местечке. Я лягу там и буду спать сутки!
— Соровских дома нет, — сообщила Даринка. — У них дети пропали, и они куда-то уехали.
— Сюрреализм, — рыкнул Акакий и подошёл к калитке. — Быть до такой степени неподготовленным к моему визиту… Что ж, пусть не думает, будто я стану ему платить за это.
Жалобно звякнул и опал замок. Легко забыть, что хотя Акакий и выдающийся зельевар, по основной специальности он всё-таки психокинетик. Именно этот дар ему утвердила Хранительница в те незапамятные времена, когда матушка младенцем носила его к озеру.
— Прошу, — махнул рукой Акакий
— Но, прошу прощения, разве так можно? — изумилась Натали, оторвавшись от писательской деятельности.
— Пусть я и не имею чести знать ваше имя, госпожа, — процедил сквозь зубы Акакий, — но склонен предположить, что вы имеете какое-то дело к Соровским. В то время как ваше открытое и доверчивое лицо выдаёт в вас неизлечимое дитя света, которое только и делает, что резвится в лучах его, подобно бабочке-однодневке. Александр Николаевич и Татьяна Фёдоровна склонны окружать себя именно такими персонажами, вероятно, чтобы разгонять мысли о вечности под могильной плитой. Что ж, не всем дано выдержать гнет этих мыслей, я понимаю. И, коль скоро уж вы, обладая всем упомянутым набором качеств, явились сюда, вам будет удобнее ожидать хозяев в доме, нежели снаружи. День обещает быть жарким.
День, собственно, уже начинал быть жарким, и всем хотелось пить и в тенёк. Особенно хотелось доктору, пусть он никак и не выражал этого желания. Он только краснел и всхрапывал, но делал это до такой степени банально и неотвратимо, что звуки сии воспринимались исключительно как явление природы, частью которой доктор и являлся.
Натали переступила через него и подошла практически вплотную к Акакию, чем удивила его — Акакий приподнял левую бровь на пару миллиметров.
— Вы! Как вы можете говорить, что не знаете моего имени⁈ Вы фактически видели меня без одежды. Я была вашей подопытной крыской, когда вы с Александром Николаевичем и прочими открывали принцип перемещения людей в пространстве, за который вы теперь получаете отчисления. И это я придумала тот принцип! Я написала идею! Как вы можете⁈
Натали вновь начала плакать. Даринка подскочила к ней, запнувшись о доктора, и обняла.
— Господин Прощелыгин, это подло с вашей стороны, — сказала она, гладя по безутешной голове подругу, которую вспомнила пять минут назад.
— Акакий, действительно, — подхватила Настя. — Надо запоминать имена девушек, которых видишь обнажёнными. Этого требуют элементарные приличия.
— Склонен разделить всеобщее возмущение, учитывая, что таковых девушек в моей жизни было не столь много… Однако причудливый эффект. Пройдёмте в дом.
Акакий не умел извиняться и предпочитал этого не делать. Свои косяки он внутренне конвертировал в долги и старался рассчитываться. Не все это понимали, но те, кто понимал, скрепя сердце, признавали возможность дружбы с Акакием.
Он при помощи психокинетики поднял тушку доктора и потащил внутрь. Доктору не понравилось плыть по воздуху. Он засучил ногами и захныкал. Но Акакий быстро шлёпнул его в шезлонг под тентом и выдохнул. Так же бесцеремонно, как с калиткой, разобрался он и с дверным замком. Делегация званно-незванных гостей прошествовала в кухню.
Напились воды, вскипятили чайник. Поскольку стихийных магов среди гостей не было, кипятили на печке, чем подняли температуру в доме. Настя собрала немудрёный завтрак: настрогала бутербродов с мясом.
Кое-как успокоившаяся Натали тоже слопала бутерброд, запила глотком чая и вздохнула.
— Прошу меня простить, господин Прощелыгин, госпожа Догадкина. Вы не виноваты, что не узнаёте меня. Дело, по всей вероятности, во мне. Когда я ещё училась, мне это было не так, чтобы в тягость, я любила уединение, боялась людей и предпочитала проводить время с книгами, сначала чужими, а потом своими книгами. Но теперь, и вот уже скоро два года, я в натуральном отчаянии. Мои книги издают только благодаря протекции Татьяны Фёдоровны. Мне забывают выслать гонорар. А что самое обидное — меня никто не знает! Все говорят лишь о графе Соронском, так, будто он сам пишет о себе книги, а обо мне никто знать не знает, как будто бы имя на обложке вовсе не указано! Вы, например, читали «Лезвие слова» от пятнадцатого марта сего года?
Все пожали плечами. Они были далеки от того, чтобы запоминать даты выхода газет.
— А я читала, и эта дата навсегда врезалась в мою память! Там было написано, дословно: «Продолжение приключений графа Соронского не разочарует читателей. Кем бы ни был автор этой выдающейся эпопеи, мастерство его лишь растёт». Вы понимаете⁈ Я не то чтобы хочу, чтобы за мной ходили толпы поклонников, но… Но… Но, может, и хочу, вот, представьте себе!
Уже в третий раз за это утро слёзы готовы были пролиться. Даринка схватила Натали за одну руку, Настя — за другую, пытаясь утешить. Однако помогли в итоге не они, эти презренные дети света, пытающиеся затянуть ещё одного мотылька потанцевать в ласковых лучах, а мрачное существо, привыкшее обитать во мраке и с презрением глядеть оттуда на залитый светом мир.
— Кто вас не забывает? — спросил Акакий.
— П-простите? — взглянула на него Натали.
— Есть какой-то человек, который вас не забывает.
— Татьяна Фёдоровна!
— Вы дружите с детства?
— Чуть ли не с рождения!
— Что она вам дарила?
— Помилосердствуйте… Много чего. Мы часто обменивались подарками и продолжаем…
— Что-то, что вы получили от неё в далёком детстве, и что до сих пор с вами. С чем вы не расстаётесь. Что находится у вас прямо сейчас.
Под пристальным взглядом Акакия Натали съёжилась. Задумалась, кусая губы, и вдруг её осенило:
— Колечко!
— Какое?
— Вот это, серебряное, видите? На мизинце. Она подарила мне это колечко, когда нам было по восемь лет, на день рождения. На нём ещё гравировка, но она почти стёрлась. Тогда она не угадала с размером, я носила кольцо на большом пальце, оно всё время сваливалось. А теперь, вот, на мизинчике…
— Вы позволите?
— Если вам угодно…
Ничего не понимающая Натали стянула с мизинчика кольцо и отдала Акакию. Тот повертел его в руке, разглядывая с плохо скрываемым презрением, и встал. Все проводили его взглядами. Акакий, впрочем, не ушёл далеко. Он открыл печку и бросил кольцо в огонь, пожирающий дрова.
Натали испустила яростный крик, бросилась к печи, но Акакий, оттеснив её плечом, закрыл входное отверстие.
— Что вы наделали⁈ Как вы посмели! Вы — подлец, вы — негодяй, вы…
— Не утруждайтесь. Я слышал про себя все мыслимые и немыслимые гадости. С некоторых пор воспринимаю их как комплименты. Не жду благодарности, прошу лишь об одном: держитесь от меня подальше, когда за вами начнут повсюду таскаться толпы поклонников. В отличие от вас, я действительно не люблю общество.
С этими словами Прощелыгин удалился на улицу — натягивать гамак. Никто пока ничего не понял, но все очень изумились. Я тоже изумился, хотя и был во Владивостоке, но, по иронии судьбы, первым почувствовал результат загадочного поступка Акакия.
— Ой, — сказала Саша и ещё сильнее вцепилась в руку брата. — Где это мы⁈
— Не зна-а-аю, — протянул Валера, крутя головой.
У амулета, который Саша подобрала в кухне на полу, они попросили простого и понятного — к дедушке Эмилю. К несчастному дедушке, который прозябает под гнетом проклятия, и никто ему не может помочь. Понятное дело, что на дачу экипаж с Кириллом Умоляевичем не приедет. Это ведь пока туда, пока обратно, пока назад — и вся ночь закончилась. Никакой охоты на заклинания не получится.
Близнецы это и обсуждали, лёжа в постелях, когда судьба подарила им ещё одного странного дедушку, с амулетами. Разве от таких подарков судьбы отказываются? Ни-ни-ни в коем случае! Вот они и воспользовались. Однако вместо заполненной мягким светом библиотеки очутились на улице.
— Дурацкие амулеты, — решил Валера. — Совершенно не работают. Пошли домой.
— Куда? — посмотрела на него сестра.
Валера со злостью выдернул свою руку из её. Указал неопределённым жестом на расположенные неподалёку домики.
— Туда куда-то.
— Валер, ты разве не видишь, что это не наш дачный посёлок?
— А чей?
— Солнце встаёт уже.
— Ну и что?
— А только что ночь была.
Валера моргнул. Злость на несработавший амулет постепенно заместилась вкрадчивым страхом.
— Мы что… во времени путешествовали⁈
— Наверное…
Про часовые пояса близнецам, конечно, говорили. Однако когда тебе за пять лет вкладывают в голову такие огромные объёмы информации, поневоле приходится отфильтровывать. Никуда из Белодолска близнецы не выбирались, а даже если бы и выбирались, то ехали бы не так быстро, чтобы ощутить все прелести джетлага. Иными словами, они попросту никогда не сталкивались лично с переменой часовых поясов, не слышали по радио и телевизору, что «в Москве два часа дня», поэтому предположение о путешествии во времени и пространстве одновременно показалось им наиболее подходящим к сложившейся ситуации.
— Валера! — Саша снова нашла руку брата и вцепилась железной хваткой. — А что если это далёкое прошлое? Или будущее. И папы с мамой не бывает!
Валера вздрогнул, но не счёл нужным показать испуг.
— Папа с мамой дали нам прекрасное воспитание, — сказал он, припомнив фразу, сказанную однажды отцом. — Не пропадём.
— Мы-то не пропадём, — рассудительно заметила Саша. — А вот папа с мамой — пропали.
У Валеры защипало в глазах, и чтобы не расплакаться на глазах у девчонки, он решительно зашагал к домам.
На ходу сразу сделалось легче, и Валера начал собирать информацию об окружающей среде. Во-первых, тут не то чтобы холоднее, но ветер дует такой, пронизывающий. Во-вторых, неподалёку виден лес. Рядом с дачей тоже был лес. Может, всё-таки они не очень далеко перенеслись? Если это, например, будущее, то дача должна остаться. Кто же её заберёт у Соровских! Правда, Сашка совершенно верно заметила — ну никак эта деревня не похожа на дачный посёлок. Уже отсюда слышно мычание коров, блеяние коз. А вот, например, заголосил петух.
— Скотина есть, — заметил Валера. — Где скотина — там люди. Сейчас всё узнаем. Какой год, где дача.
— Что нам та дача? — уныло спросила Саша.
— Жить где-то нужно. Обязательно узнаем, что принадлежит Соровским.
— Если это прошлое, то ничего и не принадлежит, кроме дома дедушки. — Имелся в виду Фёдор Игнатьевич. — А он нас не знает, потому что мы ещё не родились…
— Узнает!
— Как?
— Ты глаза свои видела?
Саша сказала:
— Хм! — и не стала продолжать нагнетать тоску.
Дети спустились с небольшого холма, на котором изначально образовались. Теперь дома и дворы скрывались от них высоченным забором. Валера подумал, что деревенька скорее похожа на крепость, обнесённую общей стеной. Чем ближе подходили, тем больше Валера убеждался, что это именно стена, а не забор. Когда ограждение состоит из гладко обструганных, но всё-таки полноценных древесных стволов, это уже язык не поворачивается назвать забором.
— Может, это будущее, — заметил Валера. — И мир заполонили страшные чудовища. А вот в таких крепостях сидят выжившие люди и сражаются. Мы тоже научимся сражаться!
— Хорошо, если так… Интересно будет.
Теперь, когда у близнецов появилась надежда, они воспрянули духом и зашагали быстрее.
Калитки в привычном смысле не было. Были ворота. Чьей-то неукротимой волей собранные из таких же толстенных стволов. Стучать по ним было бессмысленно.
— Господа! — заорал Валера, запрокинув голову. — Просим принять нас и приносим глубочайшие извинения, что обращаемся к вам, не будучи представленными, однако обстоятельства вынуждают нас поступить столь неподобающим образом! Меня зовут Валерий Соровский, я путешествую в сопровождении своей сестры, Александры Соровской!
Что-то гулко стукнуло в воротах, и одна створка с приятным тугим скрипом отворилась. Вышел отнюдь не аристократ, но мужик с двуствольным ружьём в руках. Вида он был довольно дикого. Основательно зарос бородой и волосами, вообще выглядел так, будто год прожил в диком лесу.
— Соровские? — сказал он хрипло. — Во как! А и впрямь, глазки-то приметные.
— Видала? — толкнул сестру в бок Валера.
— Фр, — тихонько отозвалась та. — Представься как положено и представь меня.
— Господин! — провозгласил Валера. — Не имею чести знать вашего…
— Чё там знать! — Мужик пошёл прямо на близнецов, широко расставив руки. — Гришкой звать. Во какие гости! То-то Михей радоваться будет! — Дети не успели оглянуться, как их сначала обняли сильномогучие руки, а потом вовсе подняли в воздух, сжав так, что Сашка пискнула, а Валера поморщился — ему в спину давило ружьё, которого Гришка так и не выпустил.
— А папка-то с мамкой где⁈
— Мы не знаем, — прохрипел Валера. — Дома, наверное.
— Как же вы так? Да что ж мы на пороге-то стоим! Негоже. Заходите, ворота закрою.
— Вы сражаетесь с чудовищами?
— Бывает, из леса какая дрянь не выползет… Но то простая дрянь, понимаемая. А вот люд нехороший случается. Но вы не боитесь, мы ж не зря забор поставили. Да в случае ежели чего — так мы от кого угодно отобьёмся. Ишь, Соровские! Ну, дела!
Валера пока не знал, что и думать. Похоже, будущее и прошлое отпадали, иначе откуда бы этот мужик понимал, кто такие Соровские, и с чем их едят.
— Господин Григорий, — обратился Валера так вежливо, как только мог, с учётом обстоятельств, — не могли бы вы подсказать, где мы находимся?
— Владивосток тут, рядом.
— Владивосток⁈ — хором ахнули близнецы и остановились, будто споткнувшись.
Географию родной страны они знали. И, разумеется, сотни раз слышали рассказы о свадебном путешествии папы с мамой. Их занесло на самую восточную окраину Российской империи.
И тут произошло событие вовсе уж странное. Перед близнецами возник енот.
— Пафнутий! — вновь хором воскликнули они.
Енот повёл себя странно. Он подпрыгнул на месте, упал набок и тоненько запищал.
— Вот! — воскликнул Гришка. — Говорю ж, лезет из леса всякая чертовщина! Такой, правда, ещё не видал, а я эти леса уж, казалось, вдоль и поперёк. Однако чуйка подсказывает, что барахло. Они все сюда либо жрать, либо пакостить ползут. Ну, сейчас я его…
И Гришка наставил ружьё на енота.
— Нет! — завопили близнецы и повисли на стволе. — Не троньте его! Это наш Пафнутий! Он мамин фамильяр!
Гришка мигом сориентировался в ситуации.
— Фамильяр так фамильяр. А чего он пищит тогда?
— Этого мы не знаем, он раньше никогда так себя не вёл.
Тут к ним подошёл ещё один мужик. Этот был не такой дикий: без бороды, но с усами, а волосы, тоже длинные, были у него прихвачены куском верёвки вокруг головы.
— Гриш, ты чего тут устроил? Где детей покрал?
Дети отпустили ружьё и уставились на нового собеседника.
— Это Соровских дети, — сказал Гришка. И, подумав, добавил: — Тоже Соровские.
— Валерка, что ли? — широко раскрыл глаза второй мужик. — И Сашка⁈ Вот так оказия! Да как же… Да что же мы… В дом! В дом немедля! А что это за зверь? Я Михей!
— Здравствуйте, Михей, — поздоровался Валера. — Это фамильяр мамы. Он, верно, нас искать пришёл… И почему-то упал.
Енот продолжал издавать протяжный писк, вяло телепая в воздухе лапами. Гришка и Михей, глядя на него, озадаченно чесали в затылках.
— Ну, не бросать же, — пожал Михей плечами. — Положу в сарае. Потом за доктором сходим…
Он поднял фамильяра и понёс к одной из построек. Близнецы с Гришкой двинулись за ним. И тут произошло ещё более странное событие: на пути Михея возникла Диль. Она открыла рот, силясь что-то сказать. Но тут же её лицо приняло совершенно бесстрастное выражение, как у манекена. После чего она повалилась на землю, обняла свои коленки и запищала. В точности как енот, только громче.
— Диль! Диль, что с тобой⁈ Ты чего⁈ Диль!
Близнецы бросились к девушке, которая была им чуть ли не второй мамой. Она помогла им родиться, она за ними присматривала, учила их и оберегала. А теперь с ней произошло нечто несусветное, чего не мог понять никто.
— Эту помню, — сказал Михей. — В подвале ещё видел. Она тогда тоже так — шлёпнулась и пищит, что твой сукин сын…
— Ты при детях-то, — буркнул Гришка.
— Ох! — Михей шлёпнул себя по губам. — Ладно. Гриш, ты её возьми тогда, тоже в сарай положим. А то дома покою не даст, громкая, зараза. Вы, дети, голодные небось? Щас, Глашка на стол сообразит! Мы-то уж отзавтракали.
Близнецы поотстали от гостеприимных гомункулов. Огляделись внутри крепости. Территория представляла собой один большой огород, разбавленный постройками. Крепость постепенно оживала. Вот парень погнал к воротам стадо коз, направляя их хворостиной. Вот другой потянулся туда же с коровами, с другого конца. За ними увязались собаки.
— Валера, кто они все? — прошептала Сашка. — Откуда они нас знают?
— Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, — с достоинством ответил Валера. — Но они как будто не злые. Давай позавтракаем, чтобы не оскорбить хозяев отказом, а потом постепенно разберёмся.
Предложение было принято единогласно.
В сарае обнаружился здоровенный верстак, на котором прекрасно поместились Диль и Пафнутий. Заботливый Михей отыскал на полке какую-то дерюгу и укрыл фамильярку, а Гришка сунул ей под голову сложенный в несколько раз тулуп. С минуту гомункулы смотрели на пищащую парочку, затем перекрестились и вышли, увлекая за собой близнецов. На сарай снаружи Михей навесил замок.
— Зачем вы их запираете? — спросил Валера.
— Мало ли… Нас тут народу-то немало живёт. Зайдёт кто, поймёт неправильно… Как бы худого не вышло. Да ты не боись. Разберёмся, чего с ними. Я сейчас с Митьком в город пойду, там доктора сыщем, привезём сюда. Пущай лечит.
Вошли в стоящий неподалёку дом. Там близнецов встретила полнотелая улыбчивая женщина, которая именовалась Глашкой. Она для разнообразия не сразу поняла, что фамилия Соровские должна ей о чём-то говорить. Потом вспомнила.
— А, это которому ты всё письма строчишь?
— Есть такое. Веду переписку с аристократией, — важно сказал Михей и разгладил усы. — Ты на стол-то собери! Дети голодные.
Сели за стол. Гришка пристроился в углу кухни, на табуретке, и принялся возиться с ружьём. Вошёл широкоплечий верзила лет двадцати на вид, озадаченно посмотрел на детей.
— Митька, сын мой, — сказал Михей, пока Глашка ставила на стол тарелки с простоквашей. — Вам сколько годочков-то будет? Пять? Ну а Митьке зимой уже шесть стукнет. Ых, богатырь!
Со стуком упала на пол ложка из руки Валеры. Мальчик во все глаза глядел на верзилу, который был на год его старше.
— Здорово! — Митька протянул руку Валере. — Ну чё, как оно там, в Белодолске вашем?
— Там прекрасно, Дмитрий, — пролепетал Валера, пожимая руку. — Приезжайте как-нибудь в гости.
Он понадеялся, что папа с мамой будут не против. Они обычно не возражали против гостей. Господин Аляльев — тот, что старше, — так и вовсе ночевал у них едва ли не каждый месяц по нескольку ночей кряду.
— Правда, у нас сейчас дома нет, — спохватился мальчик.
— Как так — дома нет? — изумился Митька и посмотрел на отца. — Бать?
— А я сам ничего ещё не знаю. Ну-ка, детки, вы ешьте, а потом поговорим. Глаш, да ты хлеба-то поставь, что ты как будто экономишь!
— Да вот без твоих покрикиваний всё никак не разберусь, чего на стол подать! — Глашка брякнула перед близнецами блюдо с нарезанным пирогом. — Вот, с картошечкой, с пылу с жару. Налетай, ребятня!
— То тебе не ребятня, а аристократы!
— Ой, ладно тебе! Аристократы, аристократы… Что ж они, не люди, что ли? Дети есть дети! Налетайте!
Близнецы одновременно почувствовали, что умирают с голоду. И налетели — было бы попрошено. Простая суровая еда — это вам не сладости. Дети с чистой совестью опустошили тарелки и слопали по два куска вкуснейшего пирога с картошкой.
— Ну, теперь рассказывайте, — потребовал Михей. — Чего у вас там с домом за беда?
Пока близнецы вели рассказ, на улице что-то грохнуло, и Гришка вышел посмотреть. Вернулся через пять минут, когда рассказ был закончен.
— Дела, — покачал головой Михей. — Чтоб с неба такая беда падала — такого не видал. Глаш, скажи?
— Да чего ты равняешься-то? Это ж аристократия, сам говоришь. У них всё, что угодно может быть, куда нам…
— А то нам такое надо! Вот шлёпнется сейчас такая дрянь, и поля с картошкой поминай как звали. Нет уж. Мне в моей шкуре хорошо, не хочу я в аристократию.
— Как будто тебя спрашивали, хочешь не хочешь.
— Ох, Глашка, востёр у тебя язык!
— Хотите — у нас оставайтесь, — сказал Митька. — А чего? Места — полно! Работа сыщется.
— Ты-то хоть языком не мели! — прикрикнул Михей. — Жильё предложил — это молодец, хорошим людям помогать надо. А работать аристократам негоже. Они не работают, а служат. Умственным трудом занимаются! Или магическим. Понимать надо!
Митька устыдился и потупил взгляд. Близнецы по-прежнему смотрели на него с опаской. Таких больших детей раньше встречать не приходилось, и они понятия не имели, как к нему относиться. Вёл Митька себя как взрослый. Не самый взрослый взрослый, но всё-таки.
— Там, эта, — буркнул Гришка. — Фамильяр, девка которая.
— Чего с ней? — дёрнулся Михей.
— Да, чего… Матрёна говорит, из сарая с топором выскочила, енот подмышкой. И так на этот топор и упала. Хорошо хоть плашмя пришёлся. И снова пищать. И енот так же.
— Нет, это не пойдёт. А ну как повредится девка? Александр Николаевич мне спасибо не скажет.
— Чего ж с ней поделать. Инструменты вынести?
— Инструменты вынести, да посадить кого-то, чтобы присматривал.
— Там рехнёшься присматривать, писк этот слушать.
— Меняться, значит. Ты вот в лес только завтра собирался, посиди часик, потом сменит кто. Пётр, Мартын вернутся. Баб можно.
— Да я сегодня улизнуть хотел. Чего и у ворот случился. Кабы не дети — так уже утёк бы.
— Вот такой человек ведь, а! — Михей специально для близнецов показал пальцем на на Гришку. — Извечно уйдёт — не попрощается даже, как су… Молчу. Ну ладно, Митька, идём на поезд. А вы, господа, хотите — Глашка вас спать положит. За фамильяров своих не переживайте, доктор придёт посмотрит. Он тут грамотный! А до тех пор следить будем, чай не помрут.
Михей не знал, что, выставляя часовых у сарая, лишает Диль и Пафнутия даже малейшей надежды на «выздоровление». Не знали этого и близнецы. Им многое рассказывали, но в такие тонкости психологии фамильяров они ещё не погружались. Потому закивали, полностью поддерживая инициативу. А потом Сашка зевнула.
— Правда носами клюют, бедолаги, — подскочила Глашка. — Идёмте, я вам постелю!
У всего есть свои последствия. Каждое действие любого — пусть даже самого что ни на есть маленького — человека так или иначе создаёт целый шлейф, который тянется в будущее, меняя реальность.
Зиновьев, когда он ещё был в игре, не мог назвать себя маленьким человеком. Он действовал с размахом, даже если чужими руками.
Развлекательная иномирная литература, которую он печатал через Черёмухова, быстро сделалась популярной, а потом исчезла волею государя нашего императора, да продлятся вечность его дни на троне. Однако эти немудрёные книжки успели отложить яйца в общественном сознании. Общество оказалось готовым. И книги Натали, которые раньше даже не стали бы рассматривать в приличном издательстве, действительно захватили рынок. Подмяли его под себя, полностью поработили. Разумеется, долго так продолжаться не может. Скоро появятся другие авторы, смекнувшие, как писать в струю, и рынок поделят. Потом будут расширять, снова делить, опять расширять, опять делить. Постепенно рынок начнёт стагнировать… Но тогда я уже буду старый. Надеюсь.
Сейчас же мы находились в самом начале золотой эпохи книжного бизнеса. И я сидел во Владивостоке, ел суп харчо, ждал шашлык и слушал одного из представителей этого самого бизнеса.
— Мы живём в золотой век, Александр Николаевич. Но «век» — это очень громко сказано. Эпохи изобилия не длятся долго, и скоро всё закончится, но сейчас мы с вами можем сделать хорошие деньги при минимуме усилий. Я предвижу ваши возражения! — Господин Авель поднял руку, хотя я всего лишь потянулся за хлебом. — Не впервые говорю с аристократами. Понимаю, деньги для вас — ничто. И, насколько мне известно, вы ими уже обладаете в достаточном количестве. Однако деньги всё же полезный для жизни продукт, вы не находите? Вот что я хочу вам предложить. Для начала давайте организуем раздачу автографов более цивилизованно. Я предлагаю арендовать площадь и продавать ваши книги. Каждый, кто хочет автограф, вынужден будет сначала купить книгу. А судя по тому ажиотажу, что мы наблюдали здесь сегодня, совершенно стихийно, желающих будет более чем достаточно.
— А зачем им покупать ещё книги, если у них уже есть?
— Ну, Александр Николаевич… Продажи! Продажи необходимо повышать. Людей необходимо стимулировать осуществлять покупки. Книга — это не предмет первой необходимости, без книги можно жить. Поэтому необходимо тщательно создавать у человека потребность, зависимость. Добавлять сопутствующие товары, которые нельзя получить иным способом, например — ваш автограф. У вас ведь золотые руки, и это буквально! Вот, взгляните на эту бумажку. Тут я написал число. Столько вы могли бы заработать за одно сегодняшнее утро. Понимаете?
— Красивое число, понимаю.
— Такие мероприятия имеет смысл делать регулярно. Приурочивать к выходу каждой новой книги. И вот тут-то мы и переходим к самой интересной части нашей беседы. Вот моё основное предложение: я хочу, чтобы вы написали книгу для меня. Эксклюзивно. Книга выйдет только во Владивостоке, небольшим тиражом и для начала денег будет маловато. Меньше, чем вы привыкли получать от господина Черёмухова. Но! Важно иное. Вообразите ажиотаж! Вообразите, на какие ухищрения будут идти ваши московские поклонники, чтобы заполучить экземпляр! Город получит наплыв туристов, хорошую прессу. Выиграют все. А, скажем, через год можно будет снять эксклюзив и продать права другим издательствам. Искусственно созданный дефицит, господин Соронский, это… — Тут Авель как-то странно моргнул и тем же тоном продолжил: — … это то, что поставит нас с вами в двусмысленную юридическую ситуацию. А если сказать точнее, то смысл там всего лишь один: мы будем преступниками, нарушившими закон об авторских правах. Впрочем, я уже являюсь таким преступником. Ведь у серии книг про графа Соронского есть вполне определённый автор, и это — некая Наталия Штерн. Я же не только позволил себе печатать эти книги без заключения договора и отчисления средств, я ещё и нанял нескольких бездарных писак делать продолжения, которые, по правде говоря, пошли не хуже оригиналов. И вот теперь, лишь теперь мне в голову пришла мысль: что я творю, почему я относился к этим книгам как к общественному достоянию, как к фольклору, не имеющему автора, и с которым, как следствие, можно делать всё, что угодно? Александр Николаевич, я едва не втравил вас в уголовное преступление. Мне… мне странно. Мне непонятно. Я должен пойти домой и поспать, потому что я, должно быть, болен. Приятного вам аппетита. Рад знакомству. До свидания.
Господин Авель ушёл. Я проводил его ошеломлённым взглядом.
— Шашлык, пожалуйста, — произнёс официант, поставив на стол тарелку.
— Да-да, благодарю… — Подождав, пока официант удалится, я тихо сказал: — Это что сейчас было?
Господин Авель скомкано и путано озвучил примерно всё, что я хотел ему сказать. Как переключили человека. Почему вдруг?
Навскидку объяснений я видел два, и ни одно мне не нравилось.
Первое: Авель таки ментальный маг, наврал, что мещанин. Все эти слова он непосредственно подглядел у меня в голове. Но в середине разговора он вдруг увидел там кое-что ещё. Например, что я — попаданец из иного мира. И это его так шокировало, что он неуклюже свернул разговор и поспешил ретироваться. Значит, теперь он бежит в местное отделение магической управы, и мне следует ждать ареста. А у меня ни фамильяра, ни права использовать магию Ананке. Этой магией я себя в сложившейся ситуации только закопаю ещё глубже.
Второе объяснение: собственно, магия Ананке. Килька невидимо за мной наблюдает, доносит Зиновьеву, и Зиновьев колдует… Ну, извращённую логику в этом усмотреть можно. Мне ведь предложили хороший заработок, когда я нахожусь в трудной финансовой ситуации, и обломать меня — дело как будто бы святое. Но не слишком ли это мелко и тупо для Зиновьева?
Если принять эту гипотезу, то, выходит, что с гомункулами я лапсердакнулся, Сицкий вернётся ни с чем, а пропажа близнецов и фамильяров — какой-то хитрый зиновьевский план.
Тут я сообразил, что уже несколько минут смотрю в сторону двери, куда удалился господин Сицкий, и заставил себя вернуться к шашлыку. Взял шампур, потянулся зубами к верхнему кусочку румяного, покрытого капельками жира мяса и замер. Оказывается, я уже был не один.
— Господин Сицкий?
— Именно так, — ответила сидящая напротив горилла.
— Как вы здесь оказались?
— Влетел в окно и превратился в гориллу, чтобы не тратить время на посещение гостиницы и переодевание. Полагаю…
— Да-да, конечно. Близнецов нашли?
Горилла начала раздувать ноздри от неудовольствия. Люди, которые обожают затыкать собеседника под предлогом, будто стремятся поскорее перейти к сути, почему-то терпеть не могут, когда с ними поступают таким же образом.
— Я видел ваших детей в упомянутом поселении, которое действительно напоминает крепость, — проворчала горилла. — Там порядка десяти домов. В одном из них спят дети. Их уложили в одну постель, достаточно широкую и на вид удобную. У меня не сложилось впечатления, будто дети находятся там против воли.
— Ну, слава богу. Значит…
— Я не закончил, Александр Николаевич. На территории крепости происходит нечто загадочное. Сарай рядом с домом, в котором спят близнецы, пищит.
— Пищит?
— Да, пищит. Очень странный протяжный писк. Ничего подобного я никогда в жизни не слышал и даже не могу представить, что этот писк производит. Перед сараем на стульях сидят две женщины и ведут оживлённый разговор, который показался мне безынтересным. Складывается впечатление, что женщины осуществляют охрану сарая.
Так. Ну, значит, Зиновьева можно вычёркивать. Бритва Оккама: самое простое объяснение — самое правильное. Конечно, можно добавить к изъяну в амулетах злую волю Зиновьева, древнее проклятие, инопланетян, подземную расу людей-крабов… Кстати, хорошая идея, надо будет Натали подсказать.
— Значит… — начал было я формулировать приказание.
— Я не закончил! — Горилла стиснула кулаки, и я подумал, что разозлить гориллу — это, наверное, не очень хорошая идея. Магия магией, а сильный зверь — это сильный зверь. Как врежет — больно будет. — Аккурат в ту пору, когда я полагал, что закончил наблюдения и собрался лететь назад, из дома раздался крик. Разумеется, я сразу же полетел к окну и увидел, что в комнате, где спят близнецы… Они уже не спят. Они сидят на кровати и смотрят на молодого человека, лежащего на полу. Внешности юноша не примечательной. Волосы специфически жёлтого цвета. Он лежал на полу и издавал уже знакомый мне писк. Крик же исходил из недр вошедшей женщины. Далее, в течение десяти минут, собралось ещё некоторое количество людей. Они подняли юношу и переместили его в упомянутый сарай. Мне удалось заметить, что там, на верстаке лежит небезызвестная вам Диль, а также тот самый бешеный енот, что пять лет назад напал на меня в вашем саду. Лежат неподвижно и также издают пищание. Юношу положили на пол, после чего заперли дверь и сменили караульных. Дети проснулись и суетились вместе со всеми. Неоднократно упоминали кильку. Вероятно хотели есть. Теперь я закончил.
— Ну, значит, Зиновьева уже точно вычёркиваем, — кивнул я. — Оккам мужик серьёзный, ерунды не посоветует.
— Что? — нахмурилась горилла.
— Я говорю, Невелим Диаконович, что в образе животного вы почему-то ведёте себя более узнаваемым образом.
— Потому что мне предпочтительно быть животным, в человеческой форме я чувствую себя скованным. Однако же я сознаю, что имею дело с расстройством, а потому держу себя в руках при помощи силы воли. Благодаря вам же теперь у меня срыв после годового воздержания, и я испытываю смешанные эмоции по отношению к вам, потому как с одной стороны мне приятны испытываемые ощущения, а с другой — мерзко от того, что я делаю.
— Да, знаю, я лет десять назад бросал курить, знакомые ощущения. Ладно, давайте к делу. Переносимся туда при помощи амулета…
— Исключено, — срезала меня горилла. — Я не могу этого допустить. Место мало знакомо и густо населено. Перемещаясь вслепую во Владивосток, мы уже страшно рисковали. Может быть, вы и готовы порадовать своих детей своим же изуродованным трупом, но я — нет.
— Принято, — кивнул я. — Значит, сейчас ваша задача — найти извозчика и позвать меня. Мы поедем забирать близнецов и фамильяров.
— Вы полагаете, что я — ваш слуга?
— Нет, я полагаю, что вы очень хотите искупить свою вину.
— Сомнительную вину, Александр Николаевич!
— Свою сомнительную вину, — покладисто согласился я. — Ступайте, у меня тоже будет чем заняться.
— Интересуюсь: чем именно будете заниматься вы?
— Шашлык съем, пока не остыл.
Лицо гориллы, как умело, выразило полнейшее разочарование.
— Что ж, Александр Николаевич, на ваш счёт у меня закончились вопросы.
Горилла удалилась. Посетителей было немного, но те, что имелись, а также весь персонал, включая Геннадия Афанасьевича, проводили гориллу взглядами. Никто, впрочем, ничего не сказал. Надо же, я тут меньше суток, а происходящим со мной событиям уже никто не удивляется. Ну не прав разве я был тогда, когда говорил Таньке, что переезжать смысла нет? С нами и на Луне будет всякая дичь твориться. Смена декораций мало что меняет. Однако иногда их всё-таки надо менять…
Тут я с такой отчаянной тоской вспомнил разгромленный дом, что от горя пришлось спешно есть шашлык. Лишь он, животворящий, мог хоть как-то мне помочь обуздать негативные эмоции.
Всё-таки у птиц есть существенные преимущества перед людьми и гориллами. Например, они очень быстро летают. Дороги на восточных рубежах государства Российского были не ахти, цену извозчик заломил несусветную, и очень скоро меня начало жестоко тошнить от бесконечной тряски и раскачиваний.
Не добавляли оптимизма мысли о том, что денег я с собой взял не так чтобы много. Собственно, что было в карманах, то и взял. Вот жизненный урок: никогда нельзя пускаться в путь впопыхах. Надо изначально всё продумать, просчитать, упаковать рюкзак… Но тогда скучно будет.
Покачивающаяся напротив меня физиономия гориллы только усиливала тошноту. Пикантность ситуации заключалась в том, что я даже не мог надавить на Сицкого и потребовать, чтобы он снова сделался человеком. Зачем мне голый старик в коляске… Нет, пусть уж лучше зверушка.
— Вы уверены, что контролируете себя? — спросил я, чтобы хоть чем-то занять эти долгие часы дороги.
— Не стоит за меня беспокоиться, — отозвалась горилла.
— Вы даже одежды не взяли.
— Вас не касается моя одежда.
— Что если мы прямо оттуда будем переноситься домой?
— Полагаю, я смогу перенестись.
— Невелим Диаконович, давайте называть вещи своими именами: у вас срыв и серьёзный.
— И виноваты в этом вы! — Чёрный палец гориллы ткнулся мне в грудь. — Вы! В той же мере, в которой я виноват в случившемся с вашими детьми!
— Очень хорошо, значит, мы квиты.
— Никакие мы с вами не квиты, даже не надейтесь! Мне потребуется длительная работа с психиатром, чтобы научиться вновь чувствовать себя человеком…
— Да бросьте. Вытащим мы вас из Небытия, как уже вытаскивали.
— Я не желаю прибегать к вашей помощи! Вы мне отвратительны! И становитесь отвратительней с каждым днём!
— Невелим Диаконович, ответьте мне на такой раздражающий вопрос: вы зачем вообще ко мне пришли той ночью, если я настолько вам ненавистен? Это даже не личное, мне просто интересно понять психологию хейтера. Вот когда мне что-то — или кто-то — не нравится, я стараюсь от этого держаться подальше. Но что заставляет человека таскаться повсюду за объектом ненависти и бухтеть, бухтеть, бухтеть? Хотите узнать мою теорию на этот счёт?
— Не желаю. Теории могут выдвигать учёные, а вы — обыкновенный вертопрах! Избавьте меня от своих бредней!
— Не избавлю. Так вот, моя теория: люди не ненавидят, а завидуют. Да, чёрной-пречёрной, но — завистью.
— Вы безумны! По-вашему, я вам завидую⁈
— Именно так.
— Чему? Тому, как вы, ничего не смысля в науке…
— Да, да, именно так, Невелим Диаконович! Тому, как я, ничего не смысля в науке, обладаю именем существенно более известным, чем ваше. Тому, что, как бы я ни противился, но изобретение, которое делите вы с Прощелыгиным, молва приписывает мне. Возможно, тому, что у меня есть семья, возможно, тому, что я молод — не знаю. Но если вы как следует заглянете внутрь своего обезьяньего сердца, вы найдёте там глухую обиду на Творца за то, что он облагодетельствовал меня за ваш счёт. Вот и всё. Потому вы и притащились ко мне, подспудно желая, чтобы я всё это признал. Признал, что вы куда более достойны, что я получаю все свои блага незаслуженно. Только вот одна беда: вы понятия не имеете, что делать, когда я это признаю, когда склоню перед вами голову и повинюсь. Ведь ничего, ровным счётом ничего не изменится. Вы останетесь собой, я — собой. Что тогда случится с вами?
Мне казалось, горилла собирается броситься на меня и вцепиться в горло. На всякий случай я приготовился отшвырнуть её обратно толчком воздуха. Однако Невелим Диаконович сдержался.
— Всё, что вы сейчас сказали — бред несмышлёныша, начитавшегося дешёвых книжек с претензией на понимание человеческой психологии. Слышать это человеку с моим опытом попросту смешно. Было бы. Если бы я был склонен отнестись с юмором к этой ситуации торжествующего невежества…
— Вы правы, Невелим Диаконович. Я — невежда и невежа, я во всех отношениях хуже вас, и все те блага, которыми я обладаю, пролились на мою голову незаслуженно.
Я с любопытством смотрел на собеседника, гадая, что он будет делать. К сожалению, собеседником была горилла, и мне было сложно по мимике судить о её эмоциях. Одно мог сказать точно: горилла зависла. Она долго смотрела на меня чёрными блестящими глазами и глубоко дышала.
— Вот видите, — пожал я плечами.
Но тут противник, который уже казался поверженным, перешёл во внезапную контратаку.
— Позвольте спросить, Александр Николаевич, зачем вы взяли меня с собой?
— Потому что вы можете летать…
— Бред. Бред. Бред. Вы можете летать сами, если пожелаете. Вы — стихийник. Ваша супруга — стихийница. Вы могли просто взять у меня амулетов и перемещаться, куда хотите. Вы могли обратиться к кому-нибудь из студентов или преподавателей-анимагов, чьё общество вам не противно. Вы же вытащили во Владивосток меня. Вы не хотите в это погружаться, и я возьму сей труд на себя, памятуя об аналогичной услуге, которую вы оказали мне. Вам невыносима мысль, что кто-то, пусть даже шапочно с вами знакомый, несчастлив. Вы всем норовите помогать. При этом проблемы людей придумываете сами, выбирая те, которые вам худо-бедно по силам решить. Делаете вы это от доброты душевной? О, нет! Для того, чтобы вас любили, Александр Николаевич. Вам комфортно, когда к вам все относятся по-доброму, и вы всеми силами создаёте себе такой плюшевый мирок. Во мне вы увидели одиночество и вытащили меня в это путешествие, полагая, что оно превратит нас в друзей. Какое достижение для графа Соровского — подружиться с нелюдимым и одиноким профессором Сицким! Несчастным стариком, единственная глупая и нелепая радость которого — прийти среди ночи покуражиться достижением, предпосылку к которому вы же ему и кинули с барского плеча. Не врите себе, Александр Николаевич. Теперь, когда вы понимаете, что в результате ваших действий я вновь сорвался в бездны зоопсихоза, вы места себе не найдёте. В ваших нездоровых фантазиях вы меня спасаете, и мы становимся друзьями. Но этого не будет. И вы утратите здоровый сон. Что же касается меня, то мне нравится быть собой. Я уже немолод, и почему бы мне не прожить остаток жизни так, как я хочу, не оглядываясь на вас и вам подобных, из которых состоит общество? Жалких, зависимых, бесконечно врущих себе невзрослеющих детей. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.
Я молчал. Молчал и Сицкий. Как два умных взрослых человека, мы поссорились посреди длинной поездки и теперь считали мгновения до её окончания. Мгновений накапало ещё на час, спустя который я увидел в окне колоссальную деревянную стену, опоясывающую крепость.
Выяснилось, что извозчик взял столь большие деньги даже не из-за расстояния, а потому, что понимал: ему придётся в этой крепости заночевать с лошадьми.
— Не любят их у нас, боятся, — сказал он, разминая кости перед воротами. — А мне просто деньги очень нужны, вот и думаю — рискну. Сами-то назад — завтра? Или как?
— Да посмотрим сначала, как вообще дела обстоят.
— Справедливо…
А дела обстояли достаточно странно. Ворота были приоткрыты. Я просунул голову внутрь и присвистнул. Кажется, мы пришли в самый подходящий момент. Посреди пустого пространства в землю были вкопаны три столба. К первому привязана Диль, ко второму — енот, а кто был привязан к третьему — сказать было сложно. Третий горел. Перед ним стоял, выкрикивая слова на неизвестном языке, некий неустановленный джентльмен в чёрном цилиндре.
От мертвецов до города и обратно ходил поезд. Не то чтобы специально ради этих ребят устроили железнодорожную ветку, нет. Дорога была по умолчанию, длинная, хорошая, та самая, по которой, собственно, во Владивосток и можно было приехать. Вдоль этой дороги и раздавались участки, которые никто особо не брал, ибо бросить всё и отправиться возделывать целину, регулярно отчитываясь об успехах в надзорные органы, дураков мало.
Пять лет назад мертвецам сгоряча наврали, что устроят железнодорожную станцию, по факту ничего не устроили, и чтобы попасть к месту службы Михею приходилось ни свет ни заря тащиться к ближайшей, там садиться на поезд, ехать минут сорок и далее либо пешком, либо, если время поджимает, на извозчике добираться до верфи.
Михей, что характерно, не жаловался никогда, ибо обладал ценным умением принимать жизнь такой, какая она есть, и устраиваться в ней с максимально возможным комфортом. Моя школа, что тут скажешь!
Постепенно жизнь менялась. Да, общественная доминанта гласила, что гомункулов не любят и боятся. Но откуда-то ведь взялись у них жёны, мужья? Всё же общество было не совсем однородным, и часть его готова была принимать необычное. Завелись и друзья, в частности — среди проводников и машинистов. Поезд стал сбавлять ход, проезжая мимо поселения гомункулов, и Михей запрыгивал на подножку, хватаясь за руку проводника, который немедленно вёл его в своё купе и поил либо чаем, если дело было утром, либо не чаем, если дело было вечером.
Последние два года Михей начал брать с собой сына, Митяя. Митяй подрос и интересовался работой. Посвящать себя сельскохозяйственной жизни он не желал, ибо унаследовал страсть отца к кораблям. Правда, строить корабли не было его мечтой, он рассматривал работу на верфи лишь как первую ступень карьерной лестницы. Второй ступенью должна была стать служба юнгой на корабле.
Тут существовали определённые сложности. Чтобы получить статус матроса, необходимо было пройти период ученичества. А ученики существовали на самообеспечении. То есть, выходили в плавание в статусе «принеси-подай, пошёл к чорту, не мешай», питались за свой счёт и не получали зарплаты. Матросы смотрели на них с презрением и изгалялись всячески. Но Митяя это не пугало, скорее перспектива заполучить такого юнгу пугала матросов. Его ведь ни побить, ни унизить. Что сделаешь с человеком, которому любая работа в радость, и он любого быка при этом кулаком в нокаут отправляет!
Митяй мечтал стать матросом, а затем как-нибудь постепенно дослужиться до капитана. Вишенкой же на торте он видел собственный корабль и, может, даже собственную пароходную компанию. В принципе, от человека, который за пять лет вырос на все двадцать, подобного вполне можно ожидать, и отец к мечтам отпрыска относился со всей серьёзностью.
В тот день, когда близнецы образовались на пороге, у Михея с сыном был выходной. Они собирались в город за покупками. В обычные-то дни с этим было сложно, освобождались поздно, когда и рынок, и магазины уже закрыты. Как обычно, вышли к железной дороге в условленное время. Поезд издал приветственный гудок, притормозил. С подножки вагона тянул руку улыбающийся проводник в блестящих очках. Гомункулы побежали, приравнивая свою скорость к скорости поезда.
Первым по традиции запрыгнул Митяй, затем проводник втащил за руку Михея.
— Ну-с, — потёр он руки, — а теперь давайте-ка позавтракаем!
— Благодарствую, мы дома уже, — отозвался Михей.
— Ты, наверное, никогда не слышал про второй завтрак. Ну, или хоть чайку.
Диалог этот был своего рода традицией, с незначительными модификациями он повторялся каждый раз с каждым проводником и в сознании взрослеющего Митяя являл собой один из столпов, на которых держится мир. Когда-нибудь, возможно (это не точно) папы не станет, и тогда Митяй, запрыгивая в поезд (все же так ездят, какие ещё билеты!), на предложение позавтракать будет солидным басом отвечать: «Благодарствую, мы дома уже», не задумываясь о том, кто — «мы». Традиция есть традиция. Понимать надо.
В городе закупались в основном такими вещами, которые дома не выращивали. Брали крупы, нитки, спички, соль, сахар, муку, сладости для мелких, патроны для ружей, материю на одежду, пуговицы, иное; заправляли кой-какие амулеты, облегчающие жизнь. Всегда возвращались с полными мешками за плечами.
Вот и сейчас, порешав вопросы первой необходимости, отец и сын принялись ломать головы.
— Знаешь, батя, чего подумал, — сказал Митяй, сидя с отцом в открытой кафешке и лопая чебурек, — а на кой-ляд нам доктор?
— Сам же видишь, неладное с девкой, — буркнул Михей, хмурясь — не любил он, когда задают вопросы, ответы на которые казались ему само собой разумеющимися. — И зверёк барахлит.
— Те, Соровские, сказали ведь, что-то — фамильяры. Не люди они, не звери. Чего там доктор сделает? Тут надо мага-целителя.
— Гля! В кого ты такой умный вырос?
— В тебя ж, батя.
— Верно говоришь. Да только где нам целителя взять! От нас вся аристократия шарахается, что твой сукин сын.
— Так может, к этому?
— Какому такому «этому»?
— Ну, который за нами всюду таскается, наблюдает.
Михей задумался. Насколько он понимал, господин Леонов следил за ними тайно, стараясь не привлекать особого внимания. Но жизнь во Владивостоке сложилась так, что надо было постоянно ходить оглядываясь, ждать подвоха из-за каждого угла, и поэтому когда слежка началась, гомункулы это срисовали быстро. Может, и подумали бы на что другое, но лицо господина Леонова признали. Как-никак, отец-создатель.
Вреда не было никакого, но сам факт слежки озадачивал, и Михей написал мне. Я навёл по своим каналам кой-какие справки, выяснил, что происходит, доложил Михею, и тот успокоился. Леонова и присоединившихся к нему местных магов стали воспринимать как явление природы. Растущему Митяю всё объяснили честно: так, мол, и так, люди мы не обыкновенные, представляем большой интерес для науки, и большое счастье, что нас ещё наблюдают в естественной среде, а не разбирают по частям в лаборатории.
— Умён, чертяка! — Михей от души лупанул сына по спине. От удара такой силы обычный пятилетка отдал бы богу душу, Митяй же только довольно хохотнул.
Отец и сын принялись оглядываться, выискивая одну из привычных рож. Такого, чтобы они приехали в город, и никто за ними не следил, ещё не бывало, однако в этот раз как назло привычные рожи отсутствовали.
— Вона, — толкнул отца плечом Михей и взглядом указал на мужчину лет сорока, который сидел через три столика от них и читал газету.
— Почему? — решил Михей проверить дедуктивные способности сына.
— Газету кверху ногами держит, и дырка в ней посередине, чтоб через неё, значится, наблюдать за нами.
— И то правда. Ну, айда, поговорим!
Погруженный в чтение господин как будто бы даже не заметил, что его рассекретили. Он вздрогнул, когда гомункулы сели на свободные стулья, и опустил газету.
— Здорово, — начал Михей. — Ты, это… Помощь нужна. По магической части. К нам два фамильяра привалило — и чего-то незаладилось у них. Лежат, пищат, не шевелятся почти. Вылечил бы, а? Могёшь? Или из твоих кто умеет? Ума не приложим, чего с ними делать.
С минуту господин пытался обрести дар речи. Михей тоже молчал, понимающе: дядька ведь думал, что он секретный, а тут такое. Пусть в себя придёт. Митяй же вовсе не встревал в разговор, пока не спросят, как младший. Велит отец говорить — будет говорить, не велит — неча варежку разевать. Молчи, смотри, слушай, на ус мотай.
— Фамильяры? — собрался с мыслями господин, и в его глазах сверкнуло любопытство.
— Они самые.
— Уровень?
— Чёрт их разберёт! Мы ж необразованные.
— Внешность? — Господин продолжал давить лапидарностью.
— Один — енот.
— Енот, понятно.
— А вторая — девка.
— Девка?
— Как бог свидетель — девка!
— То есть, человек?
— Ну, оно ж как говорится, курица не птица, а баба, коль уж она фамильяр…
— Ведите! — поднялся господин. — Немедленно.
— Ха! «Ведите». Быстрый ты какой. Это на поезде ехать нужно. Через два часа отходит.
На этот самый поезд мы с Сицким могли бы и успеть, но не разобрались в незнакомом городе и поехали на лошадях. К этой же самой мысли склонился и оставшийся не представленным господин.
— Едем! — сказал он. — У меня есть экипаж. Нельзя терять ни минуты.
Михей только крякнул от удовольствия — ещё и в господском экипаже проедутся. Ну красота же!
Схватив мешки, гомункулы пошли вслед за господином. Прошла минута. Открылась дверь расположенного неподалёку уличного туалета, и оттуда вышел, поправляя пиджак, другой господин. Он взглянул туда, где ранее сидели гомункулы, обнаружил пустой столик и нахмурился. Забежал внутрь кафе, вскоре выскочил и, несколько секунд подумав, быстро зашагал в сторону, противоположную той, в которую удалились его подопечные.
У господина с дырявой газетой слова с делом не расходились. Буквально через полчаса экипаж, запряжённый аж тремя молодыми конями, вылетел из ворот дома неподалёку от кафе. На козлах сидел сам господин. От услуг кучера он отказался, чтобы не нагружать лишним весом лошадей и ехать поскорее. Михей и Митяй в роскошном салоне класса «люкс» по-детски радовались, во-первых, удобству, с которым их домчат до дома, а во-вторых, тому, как удачно они решили проблему с фамильярами. Воображали, как обрадуются дети, и предполагали, что уж после такого-то граф Соровский обязательно нагрянет в гости, да не просто так, а с белодолскими гостинцами.
Тем временем в крепости гомункулов, как мы уже знаем, события продолжали развиваться. Килька, не сумев по своим каналам нащупать Диль, прекрасно почувствовал детей Соровских и перенёсся к ним, надеясь получить какую-нибудь информацию о возлюбленной, а заодно исполнить приказ хозяина. Едва увидев спящих близнецов, он внезапно ощутил такой ужас, которому не сумел противостоять, и сознание его померкло до полного затемнения. Внешне же он запищал и рухнул на пол, чем разбудил близнецов и вынудил их от неожиданности вскрикнуть. В спальню ворвалась Глашка со скалкой. Мгновенно оценив ситуацию, она дважды в профилактических целях приложила Кильку по голове, но тут пришедшие в себя близнецы объяснили женщине, что это свои.
Свои так свои. Жалко, что ли. Собрали народ, оттащили Кильку в тот же сарай. За всем этим с крыши дома наблюдала внимательно сорока. Сделав какие-то выводы, она взмыла в небо и умчалась в сторону Владивостока. По пути под нею промелькнул экипаж, запряжённый тройкой лошадей, но сорока не придала этому значения. Что с неё взять…
Михей с Митяем приехали домой к вечеру. Скотину к тому времени уже загнали, ворота закрыли. Должности привратника у мертвецов не существовало в принципе, поэтому пришлось орать. Это никого не смущало, считалось в порядке вещей, да и вообще, здоровому человеку на природе поорать только в радость, а какие-то скучные должности заводить — фи.
Открыл охотник Гришка. Был он, как всегда, с ружьём, и немедленно взял на мушку не представленного господина. Тот не обратил на ружьё ни малейшего внимания и сразу дуром попёр в разверзшийся проход. Митяй заступил ему дорогу, а Михей бросился на Гришку. К счастью, обошлось без трагедии, удалось объяснить, что это такой специальный магический доктор, который сейчас починит фамильяров.
Загнали экипаж на территорию. Сын Богдана взялся распрячь и всячески уважить животных.
— Фамильяры! — нетерпеливо повторял не представленный господин. — Где фамильяры? Нужно поторопиться!
Мертвецы и вправду засуетились, отвели господина к сараю, откуда раздавался писк. На суету выскочили и близнецы. Им объяснили, что прибыло спасение, и дети замерли в ожидании чудесного исцеления. Да и вообще, вокруг собралось всё население крепости. Интересно же, не каждый день заезжие маги фокусы показывают.
Когда открыли сарай, оказалось, что пищат уже трое. На полу лежал Килька, чем изрядно удивил Михея с Митяем, которые пропустили этот поворот сюжета.
— Это тоже фамильяр, Кирилл Умоляевич, — объяснил Валера.
Михей посмурнел и высказал — как лидер общины — мысль, которая тревожила примерно всех.
— Так это что же… Они теперь каждый день будут как из ведра сюда с писком сыпаться?..
Мертвецам было сложно понять смысл фамиляров, они судили о них по тому, что видели. А видели они, как один за другим фамильяры появляются, ложатся и пищат безо всяких очевидных причин и объяснений. Не то чтобы сильно мешают, но это пока. А если их в день по три будет падать? А если в геометрической прогрессии?..
Господин, у которого от лицезрения сразу трёх фамильяров вместо озвученных двух задёргался глаз, справился с волнением и взял управление ситуацией в свои руки.
— Необходимо вкопать три столба, — сказал он. — Как можно скорее!
Работящие мертвецы вопросов задавать не стали. Столбы оставались после постройки забора. Применения им до сих пор не нашлось, на дрова пускать было жалко. Держали про запас, вдруг забор сломается.
На открытом пространстве оперативно вырыли три ямы на указанном расстоянии, воткнули туда столбы, засыпали землёй и утоптали. Затем, по приказу, натаскали дров. Получились три костра.
— Привязать к столбам фамильяров!
— Господин, а вы точно лекарь? — спросил заподозривший неладное Валера.
— Да, — прозвучал краткий ответ. — Не мешай, мальчик, счёт идёт на мгновения.
— Вы их жечь будете? — спросила Саша.
— Да. Не мешайся, девочка. Где твои родители?
— В Белодолске.
— Безобразие.
На это близнецам возразить было нечего. Они уже давно поняли, что творится какое-то форменное безобразие, виной которому именно они. И что папа с мамой будут очень, очень сердиты, когда всё это закончится. Возможно, их даже накажут. Как-нибудь так, как раньше не наказывали. С учётом того, что раньше их, можно сказать, вовсе не наказывали, близнецов страшила неизвестность.
Фамиляров привязали. С Килькой и Дилькой вышло достаточно просто, с енотом пришлось повозиться: он неосознанно царапался. Но — справились.
— А теперь — вон отсюда! — приказал не представленный господин. — Все — вон! Ритуал невероятно опасен. Укройтесь в домах, закройте ставни и молитесь! Как следует молитесь за успех моего предприятия!
Говорил господин очень убедительно, с таким подлинно актёрским пафосом, что не послушаться было невозможно. Ворча от неудовольствия, мертвецы расползлись по домам. Увели и близнецов, которым всё происходящее совершенно не нравилось, но в отсутствие взрослых они были вынуждены слушаться хоть каких-нибудь взрослых, которые к тому же, очевидно, благосклонно к ним настроены.
— Диль ведь не сгорит? — спросила Саша, когда осталась наедине с братом в тёмной спальне.
— Диль несгораемая, — безапелляционным тоном заявил Валера. — Помнишь, как в прошлом году она на масленицу в костре появилась?
Сашка помнила. Однако в костре Диль пребывала лишь несколько секунд, отделавшись опалёнными одеждой и обувью. Но детей воспитывали в представлении об абсолютной неуязвимости фамильяра, и теперь отчаянное желание в это верить заменило собой информированную уверенность.
Тем временем не представленный господин на улице пританцовывал вокруг столбов и между ними, напевая себе под нос что-то истерически-восторженное. Он подпрыгивал, в воздухе цокал друг о друга туфлями, взвизгивал и даже один раз прошёлся колесом, нагло пользуясь тем, что никто этого странного поведения не видит. Кроме фамильяров, которые работали только на приём информации.
— Это будет величайшей вехой в моей карьере, — сообщил он всем, кто мог его слышать, то есть, самому себе. — Я войду в историю. Мою биографию будут изучать поколения и поколения студентов! Обо мне напишут книги и пьесы! Ну что ж! — внезапно остановился он. — Три фамильяра. Три! К сожалению, маг может иметь лишь одного фамильяра… Кого же выбрать? Эники-беники… Первый ранг — не хочу, с этим в историю не войдёшь. Девчонка… М, да ты опасная! С девочками-фамильярами нельзя забавляться, а я невоздержан и необуздан. Паренёк подходит. Но и вы, все остальные, не уходите далеко! Я в первый раз провожу этот ритуал, вдруг ничего не выйдет! Тогда мы попробуем ещё раз. И ещё. На худой конец сойдёт и енот.
С этими словами не представленный господин простёр руки к столбу, к которому был привязан Килька, и дрова вспыхнули.
— Послушайте, господин Муратов, вы только не подумайте, будто я боюсь, хотя мне, безусловно, страшно, однако не кажется ли вам всё происходящее чем-то безумным?
Боря с тоской посмотрел на моего соседа, который всё ещё выглядел как тридцатилетний мужчина, и сказал:
— Нет, господин Акиньшин, не кажется. Я совершенно уверен, что всё происходящее — самое настоящее безумие. Однако я не вижу другого пути, считаю постыдным отступать, не добившись цели, и не имею достаточной внутренней силы, чтобы полноценно противостоять господину Нестерову, который апломбом всю жизнь заменяет компетентность и как-то умудряется выживать сам и не служить причиной гибели других. Мне было бы стыдно признаваться вам в подобных вещах, если бы я не мог сказать ровно того же самого о каждом присутствующем, включая вас.
— Вы правы, действительно, энергетика этого человека некоторым образом парализует… Будем надеяться, что всё обойдётся.
Во дворе многострадального дома господин Нестеров вносил последние штрихи в магический круг, который он с маниакальным трудолюбием выкромсал деревянной палкой. Ему предлагали нож, но Нестеров презрительно заявил, что нечистая сила не любит металла, что это база, и ему стыдно от товарищей по образованию выслушивать такую антинаучную дичь.
— Ну что же, господа! — провозгласил Нестеров. — У меня готово. Прошу вас, давайте встанем кру́гом! Не будем откладывать дела в долгий ящик, солнце уже фактически зашло. Зажгите факелы!
Все переглянулись.
— У нас нет никаких факелов, — сказал Боря.
— Что значит, «нет факелов»⁈ — Нестеров аж подпрыгнул. — Чем же вы занимались, пока я работал?
— Смотрели, как вы работаете, — огрызнулся Боря. — Факелов нет, да и откуда бы им взяться.
— Вопиюще! Ну, подожгите хоть что-нибудь!
Снова никто не двинулся с места. Господин Пожарский, видимо, в силу фамилии почувствовав некую ответственность, подал голос:
— Мы все здесь — спиритуалисты, господин Нестеров.
— И что, ни у кого нет спичек? Никто не курит⁈
— На дворе две тысячи тридцать первый год, господин Нестеров. Кто вообще курит?
— Дети! Истинные дети! Что ж, давайте начинать без огня. Сцена будет лишена какой бы то ни было эффектности, и виной тому — вы!
Боря заподозрил, что Нестерову просто было страшно от предстоящего действия, потому он и затеял бессмысленное словопрение из-за огня. Однако железобетонных доказательств сего у Бори не было, и он оставил домыслы при себе.
Встали в круг, взялись за руки, чтобы обеспечить бесперебойное циркулирование энергии. Левой рукой Боря держал ладонь господина Нестерова, правой — господина Акиньшина. Ладонь Нестерова неприятно потела, однако голос его звучал как ни в чём не бывало — сильно и раскатисто.
Нестеров читал заклинание. Короткое и, в общем, простое, но его нужно было произнести множество раз. После каждого повторения потоки энергии исторгались из собравшихся и устремлялись в круг, контуры которого вспыхивали. Цвет вспышек делался всё более жутко-красным. Боря вдруг поймал себя на мысли, что смотрит на всё это с одним лишь скепсисом, а страха нет и в помине. Понятно, что всё пойдёт кувырком и как попало, а в итоге Нестеров выставит всё так, что виноват вовсе и не он, а кто угодно другой. Что характерно, сам будет во всё это искренне верить. А вылетать со службы и садиться в тюрьму, между прочим, Боре…
— Явись! — заорал Нестеров во всю мощь своих лёгких.
— Явись!!! — поддержал его хор, в котором смешались и могучий рёв Пожарского, и бесцветный голос Бори.
Круг вспыхнул сплошняком, полыхнуло адское пламя, и послышался густой утробный рык. Боря нехотя отметил, что волосы у него приподнимаются дыбом. Организм реагировал, пусть и с известной долей скуки, будто выполняя некую постылую обязанность.
По контурам загорелся огонь, которого так не хватало господину Нестерову, а в самом центре круга появился демон.
Он напоминал высокого мускулистого мужчину, разумеется, голого, с красной блестящей кожей. Казалось, что его отлили из меди. Только голова была изуродована фантазией безумного художника, смешавшего в одно морды кабана, волка и, кажется, носорога, не забыв присовокупить и нечто человеческое.
— Приказывай! — сиплым, хриплым и одновременно грохочущим голосом потребовал демон.
— Ы! — растерялся Нестеров.
— Приказывай! — ещё страшнее рявкнуло чудовище.
— Господин Нестеров, право же, — подхватил господин Акиньшин. — Неприлично заставлять господина ждать, мы, верно, отвлекли его от куда более важных дел.
— Приказывай!!! — На этот раз порывом ветра или же силы, исходящей от демона, Боре опалило лицо. Он даже дёрнулся отступить на шаг, но взял себя в руки.
— В этом доме, — очнулся Нестеров, — как вы можете видеть, имеются духовные сущности. Уничтожьте их!
— Разомкни круг, — велел демон.
— Сию секунду-с.
И прежде чем кто-то успел что-то сказать, Нестеров носком туфли затёр кусочек магического круга.
В ту же секунду демон исчез.
— Господин Нестеров, вы идиот, — сказал Боря. — Что вы сейчас натворили?..
Нестеров не успел ответить на поставленный вопрос. Со стороны дома послышался грохот, больше напоминающий взрыв, и — совокупный дикий вой внеземных сущностей.
Языки адского пламени выплёскивались из всех окон, из двери, и для людей понимающих всё выглядело так, будто в доме проходит родоразрешение стихийной магессы. Однако в действительности там происходила свирепая схватка иррациональных сущностей.
— Работает, господа! — в восторге закричал Нестеров.
Боря грустно покивал. Действительно, работает…
С очередным взрывом обрушилась часть стены, и стало видно гостиную и часть столовой. В гостиной стоял демон. Правой рукой он держал за горло отдалённо человекоподобную светящуюся фигуру. Фигура извивалась и орала дурным голосом, а демон рычал.
Вдруг его пасть разверзлась, против всяких представлений о физиологии, больше, чем у питона — челюсть отвисла до пола. Туда, внутрь, демон затолкал упирающегося призрака. Челюсть закрылась. Чудовище принялось осуществлять жевательные движения. Между плотно сжатых губ то и дело пробивался ослепительный белый свет, но вот дёрнулся могучий кадык, и всё стихло.
Демон запрокинул голову и взревел, потрясая кулаками.
— Я поглотил их! Я пожрал сущности иной брамфатуры! И теперь мне нет равных в могуществе на земле!
— Мы вам весьма обязаны, господин демон, — сказал Нестеров. — А теперь возвращайтесь туда, откуда пришли!
— Нет, — ответил демон.
— Что значит, «нет»⁈
— Ты мне больше не указ, маг.
Демон вскинул руку, и от неё хлынуло по воздуху пламя.
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — заорал господин Пожарский и храбро бросился в отступление, увлекая за собой остальных.
Отряд спиритуалистов выскочил из калитки. Отбежав на пару десятков метров, они остановились и повернулись, чтобы увидеть пылающий забор.
— Что вы наделали, господин Муратов? — тихо спросил Нестеров.
— Я⁈
— Вы. Вы ведь служите в управе. Как вы допустили подобное?
Молча и, откровенно говоря, впервые в жизни Боря сжал кулак и врезал Нестерову по морде. От неожиданности Нестеров упал.
— Может быть, кофе? — нарушила тягостное молчание, царящее в столовой, Сфера Семёновна.
Татьяна сделала отрицательное движение головой. Она вообще избегала смотреть на тульпу, даже сквозь защитные очки. Вадим Игоревич же, услышав сквозь окутавшую его пелену слово, способное творить и разрушать миры, сказал:
— Извольте-с! — и ещё более выразительно наставил револьвер на Зиновьева.
— Ки-и-и-илька! — жалобно тянул тот. — Ки-и-и-илечка-а-а-а?
Килька не появлялся, и у Зиновьева паника отключила все когнитивные способности. Он мог только трястись и звать Кильку.
— Господин Серебряков! — капризным голосом заявила тульпа. — Умоляю, пристрелите уже это ничтожество. Становится невыносимо. А ты — принеси две чашки кофе.
— Я сказала, что не хочу! — крикнула Танька, чьё чувство опасности, обострившись неимоверно, трубило тревогу после каждого слова, ооброненного тульпой.
— Я вас слышала, Татьяна Фёдоровна. Но ваш спутник выглядит так, как будто ему нужны две.
— А если умрет, то принесет много плода, — подтвердил Серебряков.
Дворецкий с повязкой на глазу степенно удалился. Он понимал, что прислуживает безумцам. Понимал, что этих безумцев захватили в плен и лишили основных сил другие безумцы. Понимал всю шаткость и неосновательность своего положения. И всё-таки продолжал вести себя с достоинством капитана, спокойно обходящего тонущий корабль, на котором не осталось ни одной спасательной шлюпки. Он вызвал бы уважение Серебрякова, будь Серебряков в сознании.
Грусть ситуации заключалась в том, что даже две чашки кофе вряд ли сотворили бы с Вадимом Игоревичем чудо. Он ведь не проснулся рано, он вовсе не ложился, так что первым и главнейшим образом ему нужно было как следует выспаться. Мозг отключался, и одна лишь несгибаемая воля этого великого человека заставляла его держаться на ногах и осуществлять какие-то действия. Да ещё где-то в глубине тлела надежда. Робкая надежда на то, что упомянутые действия хоть немного соотносятся с поставленными целями, ну или хотя бы им не вредят.
Танька сохраняла какой-то безумный оптимизм по поводу Серебрякова.
— Вадим Игоревич, для чего мы продолжаем тут находиться? Зиновьев очевидно ничего не знает, мы ошиблись.
— Ки-и-и-илька-а-а-а!
— Господи, да что же это такое делается с фамильярами, на самом-то деле! Я сейчас сойду с ума, настали последние дни! Куда подевалась моя семья⁈ Вадим Игоревич!
— Истинно, истинно говорю вам, много будет плода. Будут семь тучных лет.
— Кофе, пожалуйста-с.
— А потом семь голодных лет, и нам необходимо наполнить закрома.
С этими словами Серебряков по-дружески рукояткой вперёд протянул револьвер Зиновьеву, и тот машинально схватил его трясущейся рукой. Серебряков же, как ни в чём не бывало, уселся за стол и принялся за первую чашку. Видимо, у него начинались тучные годы.
— Татьяна Фёдоровна, быть может, вы хотя бы присядете? — предложила Сфера Семёновна. — У нас был ужин, а вы, как бы там ни было, гостья.
— Я не гостья!
— Но и хозяйкой этого дома я вас назвать не могу, если, конечно, ваши действия не означают захвата территории.
— Как вы могли такое подумать!
— Присаживайтесь, прошу. Вы, очевидно, в растерянности. Расскажите, что происходит, быть может, я сумею вам как-то помочь.
Танька прищурилась на тульпу сквозь очки.
— Чего ради вы станете мне помогать?
— А каковы причины этого не делать? Я живу здесь благодаря вашему супругу. Ссориться с ним не в моих интересах, а вот помогать ему — наоборот, может быть весьма и весьма полезным для обеих сторон.
Подумав немного, Танька действительно села.
— Прикажете чего-нибудь подать?
— Нет, благодарю вас.
— Так расскажите же, что у вас про…
Вопрос оборвал раскат грома. Только очень быстро сделалось ясно, что это не гром, а просто где-то вдалеке нечто не то взорвалось, не то упало с огромной высоты. Вслед за громом раздался рык.
— Сегодня поистине любопытный вечер, — заметила тульпа. — Ваш супруг умеет жить!
— Вы полагаете, он к этому причастен? — вздрогнула Татьяна.
— А вы полагаете иначе?
— Я уже совершенно ничего не понимаю! Вадим Игоревич, пожалуйста, придите хоть вы в себя!
— Из всех прерафаэлитов Караваджо отличался истинно античным духом.
— Понятно…
И в этот момент в столовой появилось ещё одно действующее лицо. Видимо, сработало упоминание античности. Это ведь древние греки придумали так называемое божество из машины, которое появляется, когда действие заходит в тупик, и герои понятия не имеют, что делать, и спасает ситуацию. Вот так и появилась — безо всякой, правда, машины — Елизавета Касторовна.
— Здравствуйте, дамы и господа, я приношу извинения за столь неподобающее вторжение, однако ситуация сделалась уже вопиющей. Татьяна Фёдоровна, что происходит?
— Я не знаю, — грустно сказала Танька, деморализованная уже до такой степени, что даже не встала перед монаршьей фамильяркой, даже не поздоровалась. — Я просто пытаюсь найти мужа. И детей. И фамильяра.
— Ки-и-илька-а-а-а! — плакал Зиновьев.
— В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.
— Здравствуйте, Елизавета Касторовна. — Тульпа как могла тянула на себе приличия, отдуваясь за всю компанию. — Я не стану предлагать вам еду и напитки, но, возможно, вы согласитесь присесть.
В ответ тульпа получила только быстрый недобрый взгляд.
— Когда я почувствовала магию Ананке от господина Зиновьева, я была спокойна, — говорила Елизавета Касторовна. — Ведь Александр Николаевич здесь и как-то держит ситуацию под контролем. Когда мне доложили, что в Белодолске появилась неземная магия, я была спокойна, ведь Александр Николаевич здесь, а значит, может быть всё, что угодно, даже инопланетная магия. Но теперь кто-то призывает одного из самых могущественных демонов преисподней, и я уже не могу сидеть на месте! Кто-то мне объяснит, что происходит? И почему Александра Николаевича, на которого я так уповала, вовсе нет в городе⁈
Тут Вадим Игоревич, одолевший вторую чашку кофе, собрал все свои силы и грохнул по столу сразу двумя кулаками.
— Я пролью немного света на эту безумную ситуацию! Корень зла — этот человек, который предательски обезоружил меня, отобрав револьвер, и ныне держит его, будто имеет на него хоть какие-то права, полагая, видимо, что может меня убить! Невозможно убить справедливость, честь, достоинство — они бессмертны, а человек — лишь оболочка для них; ежели в оболочке не содержится ничего перечисленного, то и человеком она зваться не имеет ни малейшего права. Дом Соровских атаковали призраки из иных планет, поэтому дети уехали жить во Владивосток, и Александр Николаевич поехал за ними, а что до нас, то мы пришли требовать ответа от господина Зиновьева, который своим гнусным колдовством пытался совратить упомянутых детей с пути истинного, залучал их в свои тенёта и гнусью пропитывал их души, несмотря на то, что Александр Николаевич был против, за что и получил метеорит!
Елизавета Касторовна моргнула. Из всего этого малосвязного потока речи она вычленила главное:
— Александр Николаевич во Владивостоке?
— Истинно, истинно говорю…
Елизавета Касторовна исчезла. Танька засмеялась. Жуткая истерика звучала в этом тихом смехе, и все с ужасом на неё посмотрели, даже Зиновьев. Исключением, пожалуй, являлась тульпа: та посмотрела без ужаса.
Почувствовав всеобщее внимание, Танька решила пояснить, что её насмешило:
— Четыре фамильяра жили у своих хозяев. Один отправился во Владивосток, и их осталось три. Три фамильяра жили у своих хозяев… Не знаете? Это такая английская считалка, Саша детей научил год назад, мне очень понравилась.
Когда-то давно, когда у меня возникали насчёт Кильки добрые мысли, я при помощи Диль и торреля раскопал сравнительно несложный ритуал по отъёму фамильяра у хозяина. В описании ритуала тридцать три раза повторялось, что сделать это можно исключительно с согласия фамильяра, получить каковое не представляется возможным, так как фамильяр практически не способен до такой степени пойти против хозяина.
Если же попытаться нечто подобное исполнить без согласия, то — увы. Фамильяр может покинуть место проведения ритуала в любой момент, как только ему станет скучно.
Господин, который поджёг Кильку, судя по всему, был невероятно глубоко погружен в тему. Каким-то образом он узнал о поломке фамильяров и решил, что лучшего шанса отработать экземпляр себе у него не будет. То есть, господин прекрасно понимал, что этот загон с пищанием — не навсегда. Достаточно будет вытащить фамильяра из крепости и увезти подальше — он наладится. А от хорошо зафиксированного фамильяра информированного согласия не требуется, миллионы клофелинщиков не могут ошибаться.
В общем, я тоже был не пальцем деланный и сразу сообразил, что у меня на глазах разворачивается сцена угона фамильяра. Зиновьева в этом плане жалко не было совершенно, однако перспектива заполучить нового врага с фамильяром четвёртого ранга меня не прельщала совершенно.
— В бой, — коротко сказал я и первым, подавая пример, бросился в атаку.
Жулик выл заклинания и не заметил появления на сцене новых действующих лиц. Я для начала долбанул ему в спину потоком воздуха — сбить с ритма. Получилось. Жулик взвизгнул и закашлялся, обернулся в поисках противника.
Увидев меня, он немедленно сколдовал огненный шар и швырнул. Ну, тоже мне, детское фэнтези. Я даже время тратить не стал, просто пробежал через этот шар, и он мне даже волос не опалил.
Жулик, судя по всему, в реальных боевых действиях участвовал редко, потому от такого маневра немного прибалдел. Это дало мне время обескуражить его уже совершенно. Я подбежал вплотную и врезался в него плечом. Жулик с криком повалился на землю. Дальше — огонь. Пришлось напрячься, чтобы загасить чужое магическое пламя, и вот передо мною предстал Килька в частично сгоревшей одежде. Такое себе зрелище.
Жулик вскочил с воплем оскорблённой невинности, которая готова стоять за себя до самого конца. Однако тут на него налетела, задорно ухая, горилла. Могучие волосатые кулаки быстро повергли жулика обратно.
— Послушайте, господин! — сменил тот стратегию моментально. — Это нелепо, их тут трое. Давайте поделимся? Неужели вам не нужен фамильяр четвёртого ранга?
— Нужен! Временами даже очень нужен. Вот поэтому и пришёл забирать.
— По крайней мере, остановите обезьяну!
— Это великий учёный.
Великий учёный вошёл во вкус. Он схватил жулика за волосы одной рукой, а другой методично бил его в живот, в грудину, а временами — даже в морду. Жулик только сдержанно стонал.
— Что ж вы устроили⁈ — выскочил из дома Михей. — Опять кака-то образина из лесу! Гришка! Гриша, тут твой снежный человек, про которого ты врал, стреляй скорее!
Михей вообще не изменился, и я автоматически, тут же ему улыбнулся. Михей застыл с раскрытым ртом.
— Александр Николаевич?
— Звал в гости?
— Как не звать! — заорал Михей и бросился на меня с широко расставленными руками.
Выскочил Гришка с ружьём, за ним ещё какие-то люди, наконец, близнецы.
— Папа!!! — завопили они так, что воздух зазвенел, и бросились ко мне.
Обнялись. У меня пока даже не было запала на них ругаться. А ведь все эти хитрые дети именно так и выкручиваются! Пока ты их найдёшь, спасёшь, вернёшь, уже силы — всё. Ну ладно. Я посплю, восстановлюсь и обязательно, всенепременно наору на них так, что заикаться начнут. Потом пролечим заикание с Леонидом, и всё будет снова хорошо.
Пока мы обнимались, сориентировалсч с ружьём Гришка. Пользуясь тем, что Михей радовался на меня и больше ничего не замечал, он прицелился в гориллу. Хорошо, я вовремя спохватился.
— Гриша, нет!
— Как «нет»? — изумился охотник. — Да я за эту шкуру…
— Ты за эту шкуру пожизненное получишь!
Что с учётом гипотетической бесконечности жизни гомункулов приравнивается к вечности.
Гришка нехотя опустил ружьё. Но беда заключалась в том, что горилла продолжала мутузить жулика.
— Невелим Диаконович, — попытался я урезонить учёного. — Невелим Диаконович, хватит. Остановитесь же, вы его убьёте!
Сицкий и вправду остановился. Но лишь для того, чтобы поднять голову к небу, издать дикий рёв и поколотить себя кулаками по груди. После чего вновь обратил свой гнев, или что там, на отключившегося негодяя.
Да уж, годы терапии псу под хвост. Если это не самый запущенный случай зоопсихоза, то я даже не знаю, что это.
— Мужики… — начал было я, но хватило и этого.
Гришка с Михеем схватили гориллу за лапы-руки и оттащили. Откуда ни возьмись прибежал Богдан с верёвкой. Я глазом не успел моргнуть, а великий учёный уже был надёжно связан и в достаточной степени неподвижен. Только голова неистово крутилась из стороны в сторону, плевалась и ревела без слов.
Крепость ожила. Всё население высыпало наружу. Я из присутствующих, если не считать Сашку с Валеркой, знал лишь пятерых, причём, четверых вообще исключительно по именам. Общались-то мы что очно, что заочно — с Михеем. Тем больше было моё удивление, когда вообще все жители затеяли смотреть на меня как на воплотившегося героя книжки.
Вскоре выяснилось, что аналогия не далека от истины. Во-первых, Михей все мои письма читал вслух, и община внимательно слушала. Тут я устыдился, ибо частенько писал эти письма, что называется, на отвяжись и как попало. Ну не было во мне этого вот степенного умения излагать события с использованием загадочных оборотов вроде «в своём письме ты просишь меня рассказать о… Исполняя твою просьбу, сообщаю, что…». Я всё-таки бо́льшую часть жизни провёл в атмосфере коротких сообщений, вплотную приблизивших переписку к живому общению.
Во-вторых, вскоре действительно появилась книга. Замызганный, зачитанный, распухший и вообще еле живой первый том приключений графа Соронского принесла мне девушка лет пятнадцати (по факту, как мне потом объяснили, трёхлетняя). Я уж было приготовился расписываться, но девушка меня удивила. Пряча взгляд, краснея и всячески мямля, она попросила меня взять книжку с собой и подписать у Наталии Штерн для Тамары. А потом, как-нибудь при случае, завезти обратно. Я пообещал. В сердце поднялась смутная радость за Натали.
— Ну, будем! — сказал Михей.
Всё успокоилось, наступила ночь, жители крепости расползлись по своим домам. Не стали исключением и мы. Меня, разумеется, Михей затащил к себе, это даже не обсуждалось. Собрались за столом. По стопочкам Михей снайперски разлил местный настой на таёжных ягодах, от одного лишь запаха которого голова шла кругом.
— Будем, обязательно, — подтвердил я, поднимая стопку.
Нам составляли компанию Богдан и Гришка, супруга Михея Глашка, которая, правда, после первой стопки сказала, что хватит, и вскоре ушла спать; а также Митяй, с молчаливого одобрения отца.
Когда стопки опустились, наступила тишина. Я вздохнул.
— Эх, Михей… Знаешь, думал ведь сюда, к вам перебраться.
— Так чего ж ты? Большое дело! Захотел — перебрался.
— Не знаю… Так вот всю жизнь и мотаешься, как осенний листок на ветру. Хочется уже какой-то постоянный порт приписки, знаешь…
Михею и Митяю очень понравилась аналогия с корабельным делом. Стопки моментально наполнились вновь.
— А тяжело с этим делом. Ну, мои тебе порассказали уже, наверное.
— Про каменюку с неба? Говорили, как не сказать! Беда, Александр Николаевич, что и сказать — не знаю. У нас таких чудес не делается.
— Вот я к вам не переехал — потому и не делается, — рассмеялся я. — Перееду — такое начнётся… Так что ты меня лучше не зови.
— Э-э-э, Александр Николаевич, дурное говоришь! Что нам те каменюки? Пусть падают сюда хоть все! Раскидаем, и не таких раскидывали. Вон, профессор не даст соврать.
Сидящая у печки горилла, всё ещё связанная, издала сдержанный рык. Непонятные обезьяньи глаза обещали: «Ночью я разорву эти верёвки и всех вас передушу, а потом сожру». Страшные были глаза.
Из бесед с гомункулами у меня потихоньку складывалось впечатление, что у них начинается ровно то же самое искажение, что было у моих детей, которые полагали, что доктор — это человек, прислуживающий в доме. Только здесь зарождалась вера в то, что профессор — это такой вид больших обезьян. Ни сил, ни желания бороться с недоразумением у меня не было, и я позволил себе махнуть внутренней рукой на случившееся. Есть и настоящие проблемы, требующие решения.
Так, например, я не понимал, как транспортировать детей обратно в Белодолск. Судя по бормотанию профессора — ещё когда он был в человеческом облике — в текущей ситуации телепортировать детей — идея откровенно такая себе. Сейчас повезло — попали во Владивосток, к своим. А если вдруг зароляет горячее желание Митяя стать матросом? Перенесусь в Белодолск один, и где мне потом детей искать, в каком море Лаптевых?
Как вариант, убрать детей подальше от всех, встать с ними где-нибудь в тайге… И то — не знаю. Позарез бы с профессором проконсультироваться, а он рычит и глазами вращает. Тоже мне, нашёл лёгкий путь. А ещё называет себя аристократом.
Дети сидели тут же, в сторонке, на лавке. Притихли и внимательно слушали взрослые разговоры, пытаясь по ним угадать свою судьбу. Спать их никто не гнал, смысла не было. Дети появились тут утром, полдня продрыхли, и теперь были бодры и полны сил. Их внутреннее время всё ещё было белодолским.
Пойманному жулику оказали посильную помощь, убедились, что жить будет, связали и положили в тот сарай, где до этого хранились фамильяры. Фамильяров же временно оттащили в самый дальний угол крепости и наказали никому туда не заходить. Я оставил Диль записку, что ситуация под контролем, и пусть никуда не уходит, как очнётся — я сам скоро приду и всё расскажу.
Частично свои головные боли я озвучил после четвёртой стопки.
— Детей можно поездом отправить, — сказал Михей. — Поезда у нас хорошие…
— Пошутил, да? — мрачно посмотрел я на гомункула. — Двух пятилеток в двухнедельное путешествие, одних.
— Почему одних? Вон, фамильяру свою с ними пошли, заодно и присмотрит. Если правду говоришь, что пищать перестанет. А то её, пищащую, проводник не пустит, на кой-она там нужна, две недели людям спать не даст.
Я постучал ногтями по стопке. Та послушно побрякала. Ситуация… Дичь, конечно, однако других вариантов как будто не видно. Вот угораздило Сицкого нарисоваться со своими дурацкими амулетами!
— Мы не хотели так далеко, — решил Валера поучаствовать в разговоре.
— Да, — подхватила Саша. — Мы хотели к дедушке Эмилю…
— Дети. Можете вы мне объяснить, зачем вам дался этот дедушка Эмиль? Вы к нему бежите как к лотку с мороженым — чтобы что?
Близнецы переглянулись. Я без труда прочитал их мысли: папа гораздо главнее дедушки Эмиля, мы уже достукались, что очутились на краю земли, и папа пришёл нас спасать. Давай уже расставим приоритеты, брат? Давай расставим приоритеты, сестра. Папа в приоритете. Я согласна. Жжём? Жжём!
И близнецы отожгли:
— Дедушку Эмиля прокляла злая колдунья. Из-за этого проклятия он не может ходить и не может выходить из дома. А чтобы снять проклятие, надо его найти в одной из книг его библиотеки. Но проклятие прячется! Оно то в одной книге записано, то в другой. И сам дедушка Эмиль его не сможет прочитать, надо чтобы кто-то другой, и обязательно чтобы невинное дитя с даром Ананке, каковыми мы и являемся.
В наступившей тишине я сам взял бутылку и наполнил стопки. Гомункулы излучали уважение к чужим проблемам, помноженное на полнейшее непонимание услышанного.
— Дети мои… Проклятий таких не существует.
— Как же так!
— Ну, вот как-то так сложилось. Магия работает совершенно иным образом. Да, с её помощью можно навредить человеку. Можно сделать вредоносный амулет и подбросить его человеку. Но проклясть человека, чтобы он не мог ходить или из дома выбираться — невозможно. И уж подавно нет никаких проклятий, которые бегают по страницам книг!
— Ты, верно, просто о них не знаешь.
— Ну, разумеется. Я — преподаватель в академии магии уже семь лет и не знаю о том, что существуют проклятия. А вы, пяти лет от роду, знаете. Всё так, всё так… Будем, мужики!
Мы стали. Закусили вкусно заперчённым сальцем.
— А зачем тогда дедушка Эмиль нас к себе зазывал и читать просил? — поставил Валера вопрос ребром.
— Тут у меня, дети, конфликт внутренний, не знаю, как быть. С одной стороны, рассказать бы правду. По крайней мере, в том виде, в котором сам дедушка Эмиль мне её поведал. С другой стороны, правильнее будет, если он вам сам признается. Какой я вам пример подам, если за глаза о человеке стану говорить неприятное? Дурной пример. Возможно, я всё слишком усложняю, но это лишь потому, что я упрямо в человека верю. В то, что каждый ребёнок должен обладать свободой суждений и сам формировать свою будущую личность, во всей её уникальности и неповторимости.
— У-у-у, как мудрёно! — протянул Богдан и взялся за бутылку. — За это надо… Будем!
— Будем, ещё как будем.
Уже светало, когда я, покачиваясь от усталости, прошёл в дальний угол и обнаружил там очухавшихся фамильяров. Выглядели они — краше в гроб кладут. Бледные, глаза дикие, щёки ввалились. Диль прижимала к груди истощавшего енота.
— Голодные? — догадался я.
— Да, хозяин, — пролепетала Диль. — Ничего не можем. Даже перенестись.
— Тебя-то я покормлю. — Я достал кусок сала из кармана. — Держи. С енотом в Белодолск переместиться сумеешь, как поешь?
Диль кивнула, быстро работая челюстями.
— Ну вот, две трети фамильярных проблем решили. Тебе, Килька, только на поезде ехать. За полмесяца не помрёшь без еды?
Кильку этот вопрос слабо интересовал.
— Александр Николаевич, — сказал он, едва ворочая языком, — спасайте детей…
— Дети в безопасности. Это крепость гомункулов, они мои старые друзья, и…
— Нет. Вы не понимаете. Зиновьев… Он привечает их для того, чтобы убить…
— Во как…
— Убить вас. Их руками. Я не знаю, что это за колдовство, он нечто такое изыскал. Они читают книги, в которые вписаны некие заклинания, меняющие разум. Свою жизнь он уже не ценит, но этот последний привет передаст. Не смотрите на меня так! Я не знаю, что он делает, я не могу противиться его приказам, я… — Тут Килька вдруг задумался на пару секунд и более жизнеспособным тоном произнёс: — Я, собственно, даже не понимаю, почему вам об этом рассказываю. Он ведь мне запретил.
— Ой, — сказала слупившая всё сало Диль.
— И вправду, ой, — согласился я. — Лети к Таньке, разберись там, не нужна ли помощь, отдай ей Пафнутия, пусть накормит. Передай, чтобы к Зиновьеву лезть не вздумала. А потом возвращайся сюда, только за ограду, вот с этой стороны, там тебя вряд ли встретят гомункулы. Утром встречаемся. Ну, местным утром, часов в двенадцать. Поняла?
— Да, хозяин.
Диль исчезла. Я поднялся с корточек и вздохнул.
— Что вы будете делать? — спросил Килька, глядя на меня с непонятной надеждой.
— Пообщаюсь с твоим новым хозяином для начала…
Михей открыл замок, я распахнул дверь и шагнул внутрь тёмного сарая со словами:
— Так кто ж ты, наконец⁈
Сзади меня стоял Михей, держа фонарь, и огонь осветил лежащего на полу связанного господина. Изначально, кстати говоря, его, как приличного человека, положили на стол. Он же, как человек, абсолютно неприличный, лежать на столе не возжелал и скатился на пол. Видимо, в попытках освободиться. Почему-то невдомёк ему было, что свободу надо заслужить безупречной жизнью. Эх, молодёжь, всё-то вам надо сразу и моментально, без усилий… Впрочем, что я несу? Он такая же молодёжь, как и я.
На меня устремился злобный взгляд, в котором не было ни капли страха. Это мне понравилось. Я вообще не люблю пугать людей, гнусно это. Соперник должен быть достойным, иначе зачем он нужен.
— Зови меня дьяволом! — прозвучал ответ. Впрочем, господин тут же добавил тоном попроще: — Я, к сожалению, не помню, как там дословно. Но меня называют Чёрным Дьяволом, так что удачно совпало.
— Так это об тебе в газетах пишут? — первым вспомнил Михей.
— Именно так! — оскалился довольный господин.
— Как же тебя такого на работу взяли…
Господин Чёрный Дьявол полагал, что сейчас вынес всем мозги, но в итоге мозги вынесли ему.
— Какую работу? — не понял он. — У меня нет никакой работы!
Из-за сбоя настроек прозвучало это высказывание как крик о помощи.
— Ну ты ж за нами следишь!
От Михея к Чёрному Дьяволу и обратно перекатывались волны взаимного недоумения.
— Я вас впервые увидел минувшим днём, а до тех пор не находил ни малейшего смысла за вами следить, впрочем, и не задавался целью найти. Знал о вашем существовании, конечно, как и все, кто читает газеты. Но вы лежали за пределами моих интересов! Я, господа, если угодно, последний романтик этого мира. Моё детство прошло за чтением книг прошедших веков. Я мечтал бороздить океаны, открывать новые земли, сражаться с пиратами, а может быть, стать пиратом и сражаться с теми, кто сражался с пиратами. Однако пиратов не осталось, и все земли уже были открыты, когда я вошёл в силу. Я мечтал сражаться со злом! Но зло нигде не поднимало голову, и мне не от чего было защищать людей. Моя жизнь теряла всякий смысл, господа. Я не знал, зачем живу, если мир никогда не узнает меня, если для всего человечество я останусь бессмысленной песчинкой. Что у меня было, господа? Слабенький дар стихийного мага, да состояние, унаследованное от отца!
— Вы отдавали себе отчёт, что порядка девяноста процентов человечества не может похвастаться даже этим?
— Отдавал — не утешало. Что мне до иных? Меня волновала моя собственная судьба!
— Юмор ситуации заключается в том, что каждый отдельный представитель человечества рассуждает примерно так же.
— Вам не понять… Люди превозносят героев, пусть даже выдуманных, как этот граф Соронский. Впрочем, у него есть реальный прототип, человек, который, насколько я понял, умеет невероятным образом оказываться в нужном месте в нужное время. И я восхищаюсь им! Как и всё человечество — восхищаюсь! Но что делать, если у меня такого таланта нет? Мне пришлось создать себе имя из ничего. Да, я не видел возможности стать героем, но злодеем! Величайшим злодеем я мог стать! И добился своего. Ограбления, похищения, побеги из тюрем… О моих делах говорит весь город! Как только ночь спускается на улицы, наступает моё время. Все дрожат…
Тут Михей, который, получив во младенчестве прививку в виде Акакия Прощелыгина, плохо воспринимал пафос, прервал речь и спокойно мне сказал:
— Лапсердачит по всему городу, как сукин сын. Все плюются и матерятся, полиция поймать не может. В порту случай был — пароход угнал, вообрази, говно какое! Ладно для дела, а то угнал — и бросил где попало. Пароход этот к Японии прибило. Они вернули, конечно, им зачем, да всё равно неприятно.
Господин зашёлся демонстративным хохотом. Я с грустью на него смотрел. И этот полудурок теперь будет обладать фамильяром четвёртого ранга… А какие у нас варианты-то? В коробочке Кильку в Белодолск не увезёшь, чтобы там обратно к Зиновьеву привязать. Этого тут, среди гомункулов, тоже держать не станешь… А хотя почему бы и нет? Чего я себе рамок понаставил? Все ограничения — они только в голове! Попросить Михея, чтобы подержал у себя Чёрного Дьявола две недели. Кильку — на поезд. Ну или пусть своим ходом летит, есть же у него птичья ипостась. А там — ритуал. Он довольно прост, и, как я успел заметить, работает хорошо. Зиновьев, конечно, удивится, что я ему такое доброе дело делаю, но смирится. Я его всегда удивлял, не будем забывать традицию.
— Кража фамильяра должна была увенчать мою карьеру достойно, — отсмеялся, наконец, господин. — Но — нет, не увенчать. Обладая мощью фамильяра четвёртого ранга, я сумел бы сотворить гораздо, гораздо больше! Кто вы такой, господин? Зачем вы вмешались? Вы могли бы взять себе девчонку. Здесь этих фамильяров столько, что создаётся впечатление, будто они падают с неба!
В этот момент рядом со мною появилась Елизавета Касторовна. Со своим обычным строгим лицом она раскрыла рот, словно бы собиралась как-то меня пристыдить, поставить мне на вид некоторые моменты, в которых я был недостаточно хорош и, возможно, даже частично посрамил титул графа. Но не успела. Издав характерный писк цветонастроечной таблицы, Елизавета Касторовна рухнула рядом с Чёрным Дьяволом и свернулась в позу эмбриона.
— Вот! — провозгласил господин. — Видите? Это, наверное, место такое, некая аномалия! Здесь фамильяров на всех хватит. Вам понравился мальчишка? Забирайте! Я готов довольствоваться вот этой. А может быть… Может быть, господин, мои действия ввели вас в заблуждение? Может быть, вы полагали, будто я пытаюсь сжечь человека живьём, и только поэтому вмешались? Нет, нет и ещё тысячу раз нет! Чёрный Дьявол — кто угодно, только не убийца и не насильник! Это — фамильяры! Я изучал их годами по книгам, провёл бессчётное число ритуалов призыва — тщетно! И тут — такая удача! Ну что же вы, господин, не имею чести знать вашего имени! Неужели вы чужды литературы? Неужели не знаете, как строится сюжет? Не может ведь быть такого, чтобы герой всю жизнь мечтал о чём-либо, а потом увидел свою мечту, но не сумел её исполнить просто потому, что… Вообще нипочему! Такое возможно в жизни, но не в книге!
— Так, а мы с вами сейчас — где?
Чёрный Дьявол осекся. Кровь отхлынула от лица, взгляд потух, распухшие от побоев губы сжались. Больше он не сказал ни слова.
— Ладно, Михей. Давай как-то… Елизавету Касторовну надо положить отдельно от этого деятеля. И давай уже поспим. Утро вечера всяко поумней будет.
— Дело говоришь. Давай её к забору снесём, куда тех клали.
— Кстати, да! Что-то у меня уже ум мутится.
— Дык! Сколько ж настойки в тебе сидит! А она, волшебная, сон хорошо нагоняет. Ну, давай, ты за руки, я за ноги…
— Да я сам отнесу. Они ж невесомые. Ты сарай запри и верёвки у этого проверь.
Михей кивнул, признавая мою правоту во всём и сразу.
Елизавета Касторовна, очутившись рядом с Килькой, тут же пришла в себя и встала.
— Александр Николаевич, я буду вам весьма признательна, если об этом конфузе не узнает больше никто.
— Вы могли бы и не озвучивать эту просьбу, я прекрасно понимаю ваш уровень и всё, что с ним связано.
Елизавета Касторовна кивнула и посмотрела на Кильку. Тот так и сидел, прислонившись спиной к забору. Вяло кивнул в ответ на невысказанный вопрос. Сам по себе вид Кильки говорил о том, что его сейчас вся эта ерунда не интересует. Появись тут хоть сам государь император, да продлятся вечность его дни на троне, Килька даже не моргнёт. Ему жрать охота — вот это да.
— Александр Николаевич, я разыскала вас по причинам безотлагательным. Вы имеете хоть малейшее понятие, что творится в Белодолске?
— Ну…. Да-а-а… Всё началось с того, что Зиновьев призвал к себе моих детей. Как мне тут подсказали, имея целью превратить их неким образом в оружие против меня. Потом в качестве последствий мне на задний двор упал метеорит, и содержащиеся там призраки разнесли мой дом. Я что-то упустил?
— Да. Вы, видимо, не застали призыв демона.
— Демона⁈
— Да, группа спиритуалистов, пытаясь одолеть призраков, призвала демона. Он, разумеется, сожрал полтергейсты, даже не поморщившись, после чего обосновался в вашем доме и обрёл такую силу, что выдворить его оттуда и вернуть в преисподнюю не представляется возможным. К тому же ритуал проводился с грубейшими нарушениями.
— Мне сложно это всё комментировать… Что ж, я… Я рад, что ребята не скучают в моё отсутствие. А то у меня, честно говоря, было такое впечатление, будто безумие творится исключительно там, где есть я. Нет, выясняется, что и без меня мир продолжает вертеться.
— Александр Николаевич, сила демона невероятно велика. Уровень опасности сопоставим с тем, что мы имели, когда буйствовала тульпа. От вас срочно, немедленно требуется подвиг! Если вы не совершите нечто контррациональное и эффективное, в лучших ваших традициях, город придётся эвакуировать и вводить спиритуалистические войска! Будет настоящая война, в которой погибнут многие достойные маги!
— Останется лишь порадоваться за господина Муратова — может быть, какие-то места освободятся.
— О чём вы говорите?
Я рассказал о мытарствах моего бывшего студента в поисках работы по специальности. Елизавета Касторовна заявила, что это бардак, и пообещала найти для Бори Муратова хорошее спиритуалистическое место. Я пообещал вернуться в Белодолск завтра.
— Александр Николаевич, боюсь, вы не понимаете всей серьёзности ситуации.
— Елизавета Касторовна, я очень хорошо понимаю всю серьёзность ситуации, но вижу её шире. В дополнение к озвученным вами неприятностям есть ещё и такие, приступаю к перечислению. Первая, она же главная: я невероятно устал и для отдохновения употребил изрядное количество великолепной настойки, так что даже если сейчас демон появится непосредственно передо мной, я просто лягу на землю и усну и буду видеть сны, быть может. Второе по значимости: здесь мои дети. Я буквально моргнул глазом в Белодолске — а они оказались во Владивостоке. У меня же найти их заняло сутки. Так что оставлять их без конкретики я не буду. Разумеется, у меня есть амулеты для мгновенного перемещения, однако как мы выяснили, магия сия в отношение детей с непрорезавшимся даром работает нестабильно. Ну и, наконец, тут у нас господин Сицкий в сложном состоянии, в котором бросать его нет никакого желания. Всем озвученным людям необходимо поспать, а утром принять ряд правильных решений, после чего можно будет заняться демоном. Сразу же, обещаю.
Елизавета Касторовна, как и любой фамильяр, обладала способностью бесстрастно выслушать информацию, обработать её и озвучить вердикт:
— Хорошо. В полдень по белодолскому времени буду вас ждать в доме Зиновьева.
— Догово… Зиновьева⁈
— Да, ваша жена сейчас там.
— Так, погодите…
Тут образовалась Диль и сказала:
— Да, хозяин, но ты не волнуйся. С ней Серебряков. Он, правда, очень устал и почти не понимает себя, но пока ещё держится на кофе.
— Александр Николаевич, — подал слабый голосок Килька, — а что вы имели в виду, когда сказали, что у меня теперь новый хозяин?
Я проснулся в десять утра. Это было ужасно. Делать такие вещи летом — признак нездорового мазохизма, однако выбора у меня не было. К завтраку вышел вместе с близнецами.
— Папа, а что мы теперь будем делать? — спросила Сашка, пока хозяйка дома накрывала на стол.
— Домой возвращаться, — буркнул я, испытывая глубокую ненависть к утру и против воли позволяя этой ненависти прорываться в произносимых словах, заставляя ни в чём не повинных детей ёжиться от страха.
На самом деле, конечно, дети вовсе не были ни в чём не повинными. Даже наоборот, они были повинны решительно во всём. Но если сопоставить их вину с виной утра, то утро перетянет, тут и спорить не о чем. Дети вырастут и перестанут попадать в такие глупые ситуации, а утро… Утро — необучаемое. Может, куда-нибудь в Мурманск переехать, где полярные ночи? Соблазнительная идея… Но ведь холодно же. Почему на Земле нет такого места, где тепло — и полярные ночи? Надо бы Диль попросить, чтобы нашла подходящую планетку земного типа. Потом останется только собрать звездолёт с двигателем на магической тяге… Стоп! К удавам звездолёт! Станцию профессора Сицкого там Диль построит по чертежам — и переедем спокойно.
Фантазии об освоении другой планеты захватили меня так мощно, что я даже кружку с кофе до губ не донёс, замер. И не сразу понял, что меня зовут.
— Папа! — Валера потрогал меня за плечо. — Господин Горилла тебя зовёт.
— Что? А, да. Это называется господин Сицкий.
Дети с любопытством посмотрели на связанную гориллу. До сих пор они воспринимали её как должное, а тут оказалось, что она — господин Сицкий.
— Что такое, Невелим Диаконович? Вас можно, наконец, развязать и накормить?
— Меня уже накормили завтраком с ложки, как больного или ребёнка, благодарю вас, не стоит беспокойства, — произнесла горилла. — Что касается повода моего к вам обращения, то я хочу признать: вы были правы. Не вставляйте неуместных ремарок, пока я не закончу. Вы были правы. Я думал всю ночь и пришёл к выводу, что действительно вам завидую. Зависть эта лежит вне компетенций сознания, однако она происходит из глубинной, животной части человеческой натуры. Я завидую вашей беззаботной жизни. Меня прельщает даже не то, что вы, открыто декларируя лень и эгоизм как высшие добродетели, добиваетесь успеха и признания, а то, что вы просто живёте в своё удовольствие. Я никогда так не умел. Я видел смысл своего существования в служении обществу и ненавидел это общество. Мне всегда казалось, что оно платит мне недостаточно, и я стремился ему досадить. Мне была противна жизнь среди людей по человеческим правилам, и я всё чаще принимал обличья животных. Однако и будучи животным, я продолжал служить ненавистному обществу. Эта ночь, проведённая без сна, вынудила меня к размышлениям и самокопаниям. Я понял, что впервые за долгие годы был абсолютно счастлив, когда летел искать мертвецов и обратно. Когда избивал этого злоумышленника в чёрном цилиндре. Кипела кровь, и всё человеческое сгорало в доменной печи первобытного состояния. Вы не можете отрицать, Александр Николаевич: путь развития человеческой цивилизации — это отклонение, болезнь, бред и безумие, это путь, ведущий в тупик. Мы напрасно отделили себя от мира животных, напрасно развивали науки и промышленность. В тот миг, когда наш далёкий предок взял палку и попытался привязать к ней камень, Господь изгнал нас из рая, и с тех пор вся наша деятельность сосредоточена на том, чтобы вернуть себе хотя бы бледное его подобие.
— Но с каждым днём мы всё дальше от Бога…
— Именно так. Невероятно, но вы меня понимаете. Однако человечество на сегодняшний день представляет собой невероятно сложную и бесконечно огромную машину, которую не сбить с выбранного пути. К счастью, отдельные его представители всё ещё могут сделать верный выбор. Перехожу к выводам. Я не хочу больше быть человеком. Я хочу остаток жизни прожить в своё удовольствие, не думая ни о чём. В связи с чем прошу: освободите меня и отпустите. Обещаю, вы больше обо мне не услышите. Я останусь здесь, уйду в лес, выберу подходящую форму и забуду всё человеческое. Возможно, даже оставлю потомство. Когда я думаю об этом, у меня начинает чаще биться сердце. Полагаю, у вас… У вас, к сожалению, должны возникнуть вопросы, и я готов на них ответить, пользуясь человеческим языком в последний раз. Я постараюсь быть терпимым.
Мы взяли купе первого класса. Дети с огромным любопытством изучали небогатую обстановку, спорили, кто будет спать на верхней полке, и очень обрадовались, узнав, что могут занять обе верхних и по ночам подавать друг другу таинственные сигналы. Килька пребывал в таком состоянии, что всё равно не сумел бы никуда забраться. Он как упал на нижнюю полку, так и уснул. Диль, сев рядом, погладила его по голове и сказала:
— Бедненький. Будь у него амулет, в котором можно жить — там он мог бы восстановить силы. Какой же этот Зиновьев всё-таки отвратительный хозяин!
С возвращением фамильярки жизнь моя улучшилась неимоверно. Правда, приходилось для любых контактов идти в дальний угол крепости, но это мелочи, которые меня не расстраивали. Диль метнулась в город, забрала из зарядки торрель, купила билеты на поезд. Михей отвёл нас на ближайшую станцию, и вот — едем. Я, правда, тут ненадолго, а дети с фамильярами будут ехать весь положенный срок. С поправкой на то, что я буду временами (часто) выдёргивать Диль. Для кормления и выполнения приказов.
Не раз и не два, а целых три раза возникала у меня горестная мысль: «Что ж я за отец такой, если обрекаю родных детей на это чудовищное путешествие, в котором столь тяжело сохранить рассудок⁈» Но я успокаивал себя тем, что других вариантов не было. Если, конечно, не рассматривать в качестве варианта переезд всей семьёй во Владивосток, или проживание близнецов у гомункулов до полового созревания. Это уж совсем дичь.
В целом, учитывая то, что мы с Танькой выбрали в воспитании политику безнаказанности, решение выглядело не только единственно возможным, но и глубоко правильным. Пусть близнецы, наконец, увидит, что когда мы лапсердачим, жизнь наказывает нас сама. Вот такими вот поездами дальнего следования, скверным чаем и неизбежными песнями.
— Ещё не поёте? — сунулся в дверь проводник.
— Нет, и надо стучать, прежде чем заходить! — рявкнул я.
— Ух, какие вы сердитые. Может быть, чайку́ принести?
Я губами проартикулировал всё, что думаю о чае. Проводник понял меня прекрасно, улыбнулся ещё шире и исчез.
Гомункулы собрали детей в дорогу так, что можно было доехать хоть до Зимбабве, ни разу не проголодавшись. Вяленая рыба, вяленое мясо, сало, соленья, варенья, сухари, сухофрукты… Тщетно я объяснял, что у ребят будет Диль, которая принесёт им хоть домашнюю пищу, хоть ресторанную в любой момент. Обитатели крепости говорили какие-то общие слова, из которых можно было понять лишь: «Ничё-ничё, своя ноша не тянет, вот как вдруг чего — так и пускай, а так — уж как-нибудь». Контраргументов у меня не находилось.
Чёрного Дьявола отпустили на волю — то есть, повезли сдавать в полицию. Я проконсультировался с Диль, и оказалось, что если хозяин не знает, что у него есть фамильяр, позвать не сможет. А господин, судя по всему, не сообразил, что ритуал у него получился. И даже если бы сообразил! Позвать-то как?
Всё же ритуал призыва — это одно, там система официальная, налаженная. А угон — совершенно другое, тут на свой страх и риск, никаких гарантий.
По изначальному моему плану мертвецы должны были подержать Чёрного Дьявола у себя, но, подумав, мы от этой идеи отказались. Всё-таки аристократ. Гражданский арест гражданским арестом, а две недели человека в плену держать — статья. И так отношение с местными жителями не ровные, а тут ещё такое. Ну и мак всё-таки, не хвост собачий. Сбежит ведь рано или поздно. Так что порешили сдать — и перекреститься.
Господин Сицкий ушёл в лес. Да, такое я принял решение. Если взрослый человек хочет уйти в лес, то почему я должен чинить препятствия?
На прощание мы с ним обнялись — в обличье гориллы это было странно, однако искренне.
— Спасибо вам, Александр Николаевич.
— За то, что вытащил вас во Владивосток, спровоцировал срыв и отпустил в лес, лишив человечество великого учёного?
— Если бы не вы, я не понял бы себя. Так и бился бы об свою науку до конца дней в тщетной надежде выколотить из неё хотя бы на гривенник счастья. Сейчас я жалею лишь об одном: что не понял, чего хочу на самом деле, гораздо раньше. Я прожил не свою жизнь, Александр Николаевич, но хотя бы закончить её сумею по-своему. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы. Прощайте!
И горилла побежала в лес оставлять потомство. Я позволил себе надеяться, что прежде чем приступить к сему увлекательному действу Сицкий додумается переменить образ на более соответствующий местной фауне.
— Эвон как, — сказал стоящий рядом со мной Гришка. — И как теперь?
— Это ты о чём? — повернулся я к нему.
— Так я ж охочусь. Буду теперь всегда думать: а вдруг учёного подстрелю?
Я похлопал гомункула по плечу.
— Нет больше учёного, Гришка. Ты ж его слышал.
— Но всё ж как-то…
— Он принял правила игры. А в любой игре есть риск проиграть. Жизнь такова. А больше — никакова.
Сидя в поезде я заставил себя выбросить Сицкого из головы. Посмотрел на часы. Часы продолжали упрямо жить по белодолскому времени, и сейчас это было мне на руку.
— Так-с, дети мои, я вас оставлю. Берегите Кильку, слушайтесь Диль, впитывайте бесценный жизненный опыт. Я вас навещать не буду, это технически сложно и очень опасно, так что — до встречи в Белодолске. Обниматься будем, или мы уже достаточно взрослые, чтобы тратить время на такую ерунду?
Дети попа́дали с верхних полок как спелые яблочки и повисли у меня на шее.
— Па-а-ап!
— Да, Валера?
— А дедушка Эмиль правда хочет тебя убить?
— Валера, дедушка Эмиль — тролль, лжец и на этом пока всё. Вам он наврал одно, мне другое, Кильке третье. Что им руководит в действительности, может, даже он сам не знает.
— Мы к нему больше не пойдём, — сказала в друге ухо Саша. — Честное слово!
— Слово аристократов! — подтвердил Валера.
— Мудрое решение, дети мои. Благодарю вас. Ну, всё, мне пора побеждать демона.
— Папа, а ты расскажешь потом?
— Я? Нет, мне лениво будет. Тётя Натали книжку напишет — прочитаете. Всё, действительно пора! Слушайте мой отцовский наказ: в поезде сильно не лапсердачить! Ведите себя прилично, читайте книжки, ведите философские беседы. Отбой в десять вечера по белодолскому времени. Любите и цените друг друга, это самое главное, а для всего остального есть Диль. До встречи, дети!
— Пока, папа!
Я сжал в кулаке один из треклятых амулетов профессора Сицкого и сказал:
— Сад господина Зиновьева! Рядом со статуей леди Годивы.
У меня был огромный выбор, куда перенестись. Но от Сицкого я получил на прощание массу полезных советов. Выяснилось, что амулеты эти не производят массово отнюдь не просто так. Если в момент переноса в той точке пространства, куда тебя закидывает, стоит другой человек, развязка будет страшной и кровавой. Если переносишься в движущийся объект, то, с высочайшей вероятностью, развязка будет страшной и кровавой. Если там, куда ты целишься, за время твоего отсутствия поставили тумбочку — развязка будет страшной и кровавой.
Сам Сицкий использовал амулеты исключительно для перемещения домой. В доме он был уверен, так как не терпел даже прислуги. Перемещаясь в порт, мы с ним рисковали жизнями. В общем, учитывая новые вводные, я не стал бы вторично подвергать детей такой опасности, даже если бы не осложняющий момент в виде их запечатанного дара.
Таким образом, свой дом, ныне населённый демоном, я отверг — там бог знает, что творится, не угадаешь. Дачу тоже отверг, так как туда и доктор, всего вероятнее, притащился, и Натали с Даринкой вроде как обещались, и где все эти люди шарахаются — пойди угадай.
Моя же благоверная супруга, согласно донесению Диль, прозябала в берлоге у Зиновьева. Человека нелюдимого и запустившего сад дальше некуда. Проходил я там не так давно, статую видел — к ней явно годами никто не приближался. Килька подтвердил, что никаких перемен не вносилось. Так что — с богом!
Порыв ветра взъерошил мне волосы, в глаза ударил яркий свет. Я прищурился. Вдохнул привычный, родной практически воздух города, ставшего моей судьбой. Улыбнулся зелени, вздохнул редким жёлтым листикам, знаменующим скорую осень и завершение очередного плодотворного цикла. И — пошёл к хорошо знакомому крыльцу.
Печальный одноглазый дворецкий отворил практически сразу, будто ждал под дверью.
— Здравствуйте, господин Соровский, о вас доло…
— Я сам, не утруждайтесь. Мне, пожалуйста, чашку кофе и что там на завтрак? Да, не важно, несите. Или обед? Я в этих часовых поясах совершенно запутался, в общем, подавайте, уверен, всё очень вкусное.
— Саша!!! — послышалось из недр дома.
И сразу же — топот ног.
Выскочила, вся растрёпанная, глаза горят сквозь очки. На миг показалось, что передо мной снова та самая восемнадцатилетняя девчонка, которая постоянно на меня фыркала и бесила до невероятности, словно и недели не прошло. Только очки немного сбили меня с толку.
Подлетела, обняла, если можно так назвать — буквально на руки запрыгнула.
— Дорогая, я тоже очень рад тебя видеть, но мы таки в гостях.
— Плевать, — шепнула Танька мне на ухо. — Ты вернулся.
— Ты сомневалась?
— Никогда!
Вздыхающий дворецкий уполз — вероятно, пробивать завтрак. Танька чуть успокоилась, слезла с меня на пол, схватила за руку.
— А дети? Они…
— С детьми всё хорошо, едут в поезде из Владивостока домой. Ты куда⁈
Услышав о поезде, Танька побледнела и затеяла падать в обморок. Пришлось ловить.
— Какой поезд? Саша, это же безумие! Они не вернутся прежними!
— Ну разумеется, не вернутся. Человек — это процесс, в основе его — постоянные перемены. Все мы меняемся, оставаясь при этом собой. Все мы взрослеем… к сожалению или к счастью. Ладно, давай к делам насущным. Докладывай обстановку, а лучше показывай.
Вся обстановка была сосредоточена в столовой и представляла собой следующую картину. За столом сидел одинокий Зиновьев и плакал, обхватив голову руками. В правой руке он держал револьвер Серебрякова. Возле стены сидела тульпа и сосредоточенно что-то вязала, сдвинув брови и явно впервые орудуя спицами. У противоположной стены, на четырёх составленных вместе стульях спал Серебряков в таких же, как у Таньки, очках, сжимая в правой, опущенной к полу руке палку копчёной колбасы. Видимо, во сне это был револьвер.
— Наверное, не стоит даже и спрашивать, — сказал я, окинув взглядом поле битвы не пойми чего непонятно с чем.
— У Вадима Игоревича сложный жизненный период, — сказала Танька, устало махнув рукой. — Он ищет смысл жизни, а потому ночь не спал, а к утру чем-то преисполнился, но всё забыл. Сфера Семёновна учится вязать. Что же до Эмиля Германовича, то он, кажется, совершенно упал духом.
Зиновьев поднял голову и уставился на меня заплаканными глазами.
— Ты! — заорал он. — Ты похитил моего Кильку! Мало тебе того кошмара и тех унижений, которым ты меня подверг?
— Это он про меня так отзывается, — сказала тульпа. — А какая была любовь… Да, не осталось мужчин в наше время.
Зиновьев наставил на меня револьвер и взвёл курок.
— Я патроны вытащила, после того как он в третий раз застрелиться попытался, — прошептала Танька мне на ухо. — Но ты ему подыграй, как будто тебе страшно, а то он совершенно разваливается, мне его жалко.
— Убью! — проорал Зиновьев.
— О боже, только не это, пожалуйста, не надо, — протараторил я и сел напротив. — Разрешите хотя бы написать завещание?
Мне показалось, как будто внутри Зиновьева на миг возник стальной стержень, блеснули прежним блеском глаза. Он почувствовал себя снова в силе, но… Но тут вошёл дворецкий и поставил передо мной тарелку супа, блюдо с хлебом и серебряную ложку.
— Второе тоже сразу несите, — попросил я. — Меня тут убьют с минуты на минуту, а голодным помирать — вообще не мой стиль. Да быть голодным в принципе не мой стиль, не поймёт никто, отвернутся.
— Сию минуту-с, — вздохнул дворецкий и ушуршал выполнять мою волю.
— Ну что ж, Эмильчик, твой заклятый враг распоряжается в твоём доме, — прокомментировала тульпа. — Я даже не знаю, сможешь ли ты пасть ещё ниже в моих глазах. Татьяна Фёдоровна, я недоумеваю, как перейти на второй ряд?
— Очень просто, смотрите. — Танька подошла к тульпе и принялась консультировать её.
Эмиль Германович поднёс револьвер к виску и щёлкнул вхолостую курком.
— Будь всё проклято! — заорал он и швырнул оружие в сторону.
В тот миг, когда револьвер ударился о стену, подскочил Серебряков и мгновенно, безошибочно прицелился в Зиновьева колбасой.
— Доброго утра, Вадим Игоревич, — сказал я в промежутке между двумя ложками супа. — Хорошо выспались?
Серебряков недоуменно посмотрел на колбасу, встал и, подойдя к столу, протянул её мне.
— Благодарю, очень хорошо пойдёт к супу с хлебом.
— Вы… живы?
— Смею надеяться, как будто бы мыслю, следовательно, существую.
— Позвольте вас обнять.
— Если вы настаиваете.
Вытерев рот салфеткой, я встал, и мы с Серебряковым обнялись. После чего я показал на него и сказал супруге, что продолжала возиться с тульпой:
— Вот, Татьяна Фёдоровна, берите пример с человека в том, как надо проявлять эмоции аристократу.
— Саша, фр, — был мне ответ.
— Ты… ты ведёшь себя как дома.
— Я здесь уже почти сутки! Ещё немного и придётся перевозить сюда вещи.
— А кто-то из вас, друзья мои и враги, может мне объяснить, чего ради вы сидите здесь уже почти сутки?
Молчание повисло в столовой. Серебряков смотрел на Таньку безумным после сна взглядом. Та отвечала ему взглядом, полным недоумения.
— Мы… — Серебряков откашлялся, надеясь, что от этого действия кровь прильёт к голове и принесёт какие-то мысли. — Мы полагали, что за вашим исчезновением стоит Зиновьев…
— Тань, я тебе когда уходил — что сказал?
Супруга потупилась и допустила лёгкое покраснение кожных покровов.
— Что ты отправляешься во Владивосток за детьми…
— И? При чём тут вообще Зиновьев?
— Но фамильяры пропали! Такого быть не может, это явно чьё-то колдовство! А кто как не Зиновьев?.. Правда, у него у самого потом Килька пропал.
— Ки-и-илька, — вновь захныкал Зиновьев, вызвав презрительную гримасу у тульпы, которая сноровисто набирала второй ряд гипотетического шарфика.
— После того как Килька пропал, мы, наверное, уже могли бы уйти, — пробормотала Танька. — Но Вадим Игоревич попросту уснул.
— Каюс… Испытывал невероятной тяжести сонливость. Ничего не мог с собой поделать.
— Я ведь не могла бросить его одного в таком месте.
— Вас на сутки одних оставить нельзя. Ужас. Вломились к несчастному пенсионеру, объели, обпили, лишили единственной сиделки, отобрали колбасу…
— Колбасу ты сам надкусил, — возразила Танька.
— Да, но кто тому виной, спрашиваю я вас? Кто⁈
Поскольку обвиняемые ничего не отрицали, я махнул на них рукой.
— Ладно, проехали. Будем надеяться, что господин Зиновьев, следуя своему аристократическому кодексу, не подаст на нас в суд. В противном случае придётся возмещать колбасу, а у нас денег нет и дом в руинах…
— Я покрою все убытки.
— Весьма с вашей стороны благородно, Вадим Игоревич. Благодарю. Сейчас же рекомендую вам поехать домой и как следует отдохнуть перед сим действом. Вы, Татьяна Фёдоровна, отправляйтесь на дачу.
— А ты?
— А я пойду к руинам. Говорят, там наши доблестные спиритуалисты демона какого-то призвали. Мне дали почётное задание его ликвидировать.
И опять у них молчание, и снова они на меня смотрят огромными глазами. От тоски я даже вернулся за стол и продолжил прерванную объятием трапезу.
— Саша, ты сошёл с ума? Как ты собираешься ликвидировать демона?
— Честно? Ни малейшего понятия. Для начала попробую поговорить.
Послышался смешок. Мы все посмотрели в сторону тульпы, которая, не отвлекаясь от вязания, сказала:
— Поговорить с демоном? Что ж, остаётся лишь пожелать вам удачи, господин Соровский.
— Знаешь что-то? — спросил я.
— О демонах? О нет, что вы! Куда мне. Разве мой дражайший супруг на второй год семейной жизни не призывал целый десяток, чтобы сбить с меня спесь? Разумеется, не призывал, у нас ведь такая хорошая семья.
— И что с этими демонами стало?
— Не знаю. Никогда не интересовала участь неудачников. Главное, что из своего будуара я эту груду изувеченной протоплазмы вышвырнула, они мешали мне предаваться уединению. — Тут тульпа отложила вязание на подлокотник кресла и ослепительно улыбнулась, так, что Серебряков заскрежетал зубами от напряжения, а Танька опустила взгляд. — Ну же, Александр Николаевич! Мне кажется, мы могли бы улучшить условия сделки.
В этот момент в столовой образовалась Елизавета Касторовна.
— Вы пунктуальны, Александр Николаевич, — сказала она. — Также приветствую всех остальных присутствующих, но воздержусь от перечислений, это будет долго. Насколько я услышала, Сфера Семёновна собирается предложить некий план?
Тульпа скромно потупила взгляд. Я же отодвинул от себя пустую тарелку, вторично воспользовался салфеткой и сказал:
— План у нас есть, у нас тылы не обеспечены.
— Поясните, — потребовала Елизавета Касторовна.
— Поясняю: как мне доложила разведка, сей господин, — указал я на Зиновьева, — использовал моих детей, чтобы каким-то образом убить меня. Из их описаний происходящего в этом доме я не смог собрать целостной картинки, а посему хотел бы получить объяснения. Здесь и, если это возможно, сейчас, господин Зиновьев.
— Каково вероломство! — воскликнул Серебряков и, обойдя стол, решительно выдернул из ослабевшей старческой руки револьвер.
Зиновьев и не думал сопротивляться. Он побледнел до мертвецкого состояния и прошептал:
— Только Кильке я лгал про это… И наказал молчать! Значит, теперь уже точно всё. Всё кончено. И жизнь моя…
— Лгали? — переспросил я. — Так в чём же, наконец, правда?
— Да-да, — подхватила тульпа, — мне тоже интересно, дорогой. Мне ты лгал, что дети нужны тебе, потому как тебе со мною скучно. У меня, дескать, ограниченный и тупой ум, не способный поддержать ни единой беседы.
На Зиновьева смотрели все. И несчастный старик, всхлипнув, раскрыл душу.
Само собой разумеется, Серебряков не поехал домой. Танька тоже. Даже после моего внушения:
— Тань, ты вообще помнишь, что к нам ещё вчера должна была приехать в гости Дарина? И Натали?
Супруга побледнела и схватилась за голову. Но тут же нашла решение:
— Ничего страшного, их впустил доктор.
— А доктор вообще на даче был?
Танька побледнела ещё сильнее, вспомнив, что доктор, который за прошедшие годы стал восприниматься нами как данность, действительно на дачу в этот заход не приезжал вовсе.
— В любом случае, сейчас уже поздно торопиться, — нашлась обладательница титула «Миссис Гостеприимство 2031». — Я не пущу тебя одного, с этими людьми!
Вадим Игоревич, который совместными с дворецким усилиями запихивал инвалидное кресло на крышу экипажа, покосился, но мужественно проглотил «этих людей». Наверное, убедил себя, что имелись в виду Зиновьев и тульпа (Елизавета Касторовна отчалила в Москву по делам), а задумываться на тему, почему лично его не посчитали за человека, не стал.
Эмиль Германович, когда понял, что у него забирают ещё и супругу, устроил натуральную истерику. Нам сделалось страшно, что дед помрёт за здорово живёшь, и мы пошли на уступки. В экипаж его погрузили первым, под бесстрастным взглядом ничему уже не удивляющегося извозчика. Следом забрались Танька, тульпа — на правах женщины — и мы с Серебряковым. Тульпа не весила ничего, Танька от неё не многим отличалась. Самым грузным оказался Зиновьев, который за год сидячей жизни изрядно обрюзг, однако конная тяга справлялась.
— Килька, — скулил по дороге Зиновьев. — Килечка, родненький, где же ты, на кого ж ты меня покинул…
— Насчёт Кильки — неудобно вышло, — счёл я нужным прояснить ситуацию. — Если опустить подробности, то у вас больше нет фамильяра, Эмиль Германович. Один расторопный владивостокский сукин сын, как метко охарактеризовал его мой добрый друг, умудрился провести ритуал и теперь обладает Килькой.
— Что⁈ — уставился на меня диким взглядом Зиновьев. — Моего Кильку? Моего⁈
— Я горд сказать, что уж в этом-то ни коим образом не виноват. Вот совершенно! Виноваты исключительно вы. Вы при помощи магии Ананке вызвали моих детей к себе. К вам они после этого рвались как канцелярские кнопки к магниту. По этой причине случайно улетели на восток. А когда вам — совершенно справедливо, в общем-то, — приехали стучать по голове, Килька улетел туда разбираться и попал в идиотскую, но всё-таки ловушку. Так что хотите кого-то винить — вините себя. Моими же стараниями Килька едет сейчас в поезде сюда. Через пару недель прибудет. Проведёте ритуал, перепришьёте его к себе обратно. Если он, конечно, захочет того.
Зиновьев закрыл лицо трясущимися руками и захныкал.
— Александр Николаевич! — прорвало Серебрякова. — Если я превращусь в старости в нечто подобное, сделайте милость — пристрелите меня!
— Мне будет затруднительно, если я сам превращусь в нечто подобное, мы же с вами ровесники. Тань, застрелишь нас?
— У тебя фамильяр, — напомнила супруга.
— Точно… Ладно, тогда только Серебрякова.
— Саша, хватит городить чушь! И вообще, детям Килька в поезде сильно нужен?
— Вообще не нужен, он там валяется полудохлый, только койкоместо занимает.
— Ну так скажи Диль, пусть перенесёт его.
— А так можно?
— Пафнутия же она как-то принесла.
Я хмуро посмотрел на супругу, которая внезапно уделала меня интеллектуально. Хотя что значит «внезапно»? Никогда нельзя забывать, что супруга у меня с претензией на гениальность, достаточно вспомнить, как резво она академию закончила — до сих пор легенды ходят. А потом похоронила себя в гимназическом преподавании и семейной жизни. И радуется себе, в ус не дует.
— Диль, — позвал я, — явись в обличье кошки.
Нюанс призыва был обусловлен катастрофической нехваткой места в экипаже.
Фиолетовая кошка появилась на полу у наших ног и вопросительно посмотрела на меня. В отличие от анимагов, в животном воплощении фамильяры разговаривать не умели.
— Сможешь переместить сюда Кильку?
Кошка задумалась, почесала за ухом задней лапой и кивнула.
— Ну… тащи тогда, что ли.
Диль исчезла. С минуту не происходило ничего, а потом в крохотном помещении появились два обнявшихся человекоподобных фамильяра.
Серебряков выругался — Килька упал ему на туфли. Танька вскрикнула — Диль оказалась у неё на коленях. Прочем, веса фамильяры не имели, так что обошлось без травм, если не считать моральных.
— Килька! — возликовал Зиновьев. — Родной мой, любимый!
— Хозяин, — слабо улыбнулся с пола Килька. — Как ты тут без меня?..
Район был оцеплен полицией. Попререкавшись с одним из агентов, я добился того, что ко мне подошёл сам Фадей Фадеевич Жидкий. Хмуро поздоровался.
— Распоряжение из управы, — прокомментировал он происходящее. — Эвакуировали весь район, держим оцепление, чтоб никто не вздумал туда пробраться. Квартал ваш оккупирован, собственно, управой. И что вам там делать — ума не приложу.
— У меня личное распоряжение Елизаветы Касторовны — одолеть демона.
— Вы уже спиритуалист?
— Ну, Фадей Фадеевич… А кто вообще не спиритуалист? Вы, я, Серебряков… Все мы немного спиритуалисты.
Мрачно и тяжело смотрел на меня Жидкий. Потом перевёл взгляд на тульпу. Которая стояла за левым моим плечом. С мешком на голове.
— Это что такое?
— Секретное оружие против демона.
— Это та самая тульпа, о которой столько говорили?
— Фадей Фадеевич… Вы неприлично проницательны. Перестаньте. Остановитесь. Вы всё усложняете.
— А господин на колёсах — это, я так полагаю, Зиновьев Эмиль Германович. Человек, заочно арестованный и приговорённый к смертной казни.
— Он не настолько плох, как все привыкли думать. То есть, плох, конечно, однако в данный момент опасности не представляет.
Зиновьев обнимал стоящего рядом Кильку в области таза, трясся и заливался слезами радости. Физиономия Кильки также излучала придурковатое счастье. Мы не успели вмешаться, и во время поездки Зиновьев натолкал Кильке в рот каких-то печенюшек из своих карманов. Килька машинально всё сожрал. Технически, он получил энергию не своего хозяина, и это плохо. Фактически же ему стало очевидно лучше, он воспрянул духом, сделался прямоходящим и даже заверил, что может некоторое время выполнять фамильярные функции.
У меня сложилось впечатление, что Зиновьев не понял, что фамильяр ему пока не принадлежит. Да и вообще, после всех потрясений, крыша у дедушки Эмиля очевидно потекла. Она и раньше капала, но сейчас с неё хлынул уже настоящий водопад. Грустно это — смотреть, как разваливается на части человек. Даже если этот человек такое дерьмишко, как Зиновьев. Всё-таки он был моим врагом. Мы с ним искренне друг друга ненавидели, а теперь что? Теперь мне хочется подать ему копеечку.
— Вы знаете, Александр Николаевич, впервые за пять лет ко мне вернулась привычная некогда мысль, что зря, зря я вас не посадил. Вы отдаёте себе отчёт в том, что творите?
— Всегда, Фадей Фадеевич! Я спасаю мир. В силу каких-то непостижимых обстоятельств мир не желает спасаться ни кем иным. Вот, приходится мне.
— Подписанное разрешение у вас есть?
— Нет. Вы же взрослый человек, гораздо взрослее меня. Понимаете сами: если я там не справлюсь и погибну, то это подписанное разрешение бросит тень туда, куда не следует. Так что всё в неофициальном порядке.
Жидкий скривился, но довод мой явно принял. Он мне, кстати, тоже понравился. Несмотря на то, что придумал я его только сейчас, звучало похоже на правду и в духе крутых сериалов про бандитов и доблестных стражей порядка.
— И вам прямо всем нужно?
— Да, видите ли, как сложились обстоятельства. Я курирую проект в целом, Татьяна меня неизменно вдохновляет, тульпа — моё секретное оружие, Зиновьев без неё не выживет, а без Серебрякова мне будет грустно работать, и я обязательно напартачу. Про фамильяра не говорю, это ж всё-таки фамильяр, он по умолчанию прилагается.
Покачав головой, Жидкий повернулся к ближайшему полицейскому агенту.
— Пропускай этих. Под мою ответственность. Но, Александр Николаевич, я предупредил: квартал оцеплен управой, там моей власти нет. Сами разбирайтесь.
Поблагодарив, мы прошли за цепь полиции. Район был действительно мёртв. Ни одной живой души. То тут, то там виднелись следы поспешного бегства. Оброненный кружевной платок, незакрытая калитка, распахнутые ворота.
— С одной стороны, жутко, — сказал Серебряков, — а с другой, во мне сейчас пробуждается, как говорит Александр Николаевич, внутренний ребёнок. Которому очень хочется здесь порезвиться, полазать по пустым домам — не ради мародёрства, конечно, но исключительно для удовлетворения жажды приключений.
— Полагаю, вы можете себе это позволить, — сказала злая Танька, которая, в отличие от мудрого Серебрякова, ночь не спала, ибо не могла себе позволить уснуть в логове врага. — От вас в предстоящем деянии всё равно, вероятно, не будет никакого толка.
— Равно как и от вас, Татьяна Фёдоровна. Однако мы пройдём свой путь до конца, ибо сами и только сами вольны наделять смыслом свои действия. А если кажется, что смысл пропадает, значит, мы просто ленимся, пытаясь переложить эту свою почётную обязанность на кого-то другого. На общество, государство, Бога, семью, друзей…
Тут Серебряков с громким шарканьем остановился. Я тоже замер, повернулся и посмотрел на него вопросительно. У Серебрякова было лицо человека, воочию узревшего, как сходятся две параллельные прямые, соединяются и разрастаются в плоскость, на которой чьей-то трикстерской рукой дерзко выведено: «Евклид лох».
— Вы знаете, Александр Николаевич, я только что сам ответил на вопрос, который подспудно тревожил меня последние месяцы, если не сказать годы…
— И как ощущения?
— Ощущение такое, как будто бы я родился заново и смотрю на мир промытыми росой познания глазами. Идёмте! Покончим с этим демоном!
И Серебряков, окрылённый прозрением, понёсся впереди меня. Мне пришлось ускорить шаги, иначе этот новоиспечённый Будда добежит до дома первым и таких ванек там наваляет, что придётся эвакуировать страну.
— Можно мне уже снять мешок? — капризно сказала тульпа, которая шла, держась за плечо толкающего коляску Кильки.
— Нет! — хором ответили мы с Танькой.
Как и предупреждал Фадей Фадеевич, у входа в мой квартал вдоль дороги нас встретила красно-бело-синяя лента, которая попыталась воспрепятствовать дальнейшему движению. Мы ненадолго замерли, отдавая дань уважения, но потом всё же приподняли её и прошли под. Лента была матерчатой и на ощупь приятной.
Тут же — не иначе, сработало какое-то оповещающее заклинание, — откуда ни возьмись, выбежал уже знакомый Евгений Маркович, бюрократ, который не выпускал доктора из застенка. Следом за ним шагал хмурый Боря Муратов.
— Нельзя, нельзя, господа! — махал руками Евгений Маркович. — Как вас сюда пустили? Жидкому надо голову оторвать! Здесь аномальная зона! Ах, это вы, Александр Николаевич! Ещё и с супругой, ну что же вы так… Нельзя, совершенно нельзя. А для каких же вы целей даме на голову мешок надели?
— Она слишком красива. Мир не заслуживает подобного зрелища.
— Послушайте, господа, это ведь отвратительно! Немедленно освободите даму!
Я пожал плечами и снял с головы тульпы мешок. Тульпа улыбнулась Евгению Марковичу, и Евгений Маркович улыбнулся тульпе. Нижняя челюсть предательски поехала вниз, и совсем уж внезапно из правой штанины зажурчал ручеёк.
— Богиня, — просипел бюрократ.
— Как ты посмела⁈ — заорал во всю мощь своего старческого голоса Зиновьев. — Я знал, я всегда знал, что ты только и ждёшь возможности, проклятая дрянь! Но знай, изменяя мне, ты унижаешь лишь себя, только лишь себя.
— И ещё Евгения Марковича, — сказал потрясённый Боря. — Как же жаль, что не существует этакого артефакта, который мог бы запечатлеть некоторые жизненные моменты на века.
— Есть такой аппарат, — возразил Серебряков. — И находится не столь далеко — в доме Александра Николаевича.
— В самом деле? Ну тогда давайте прогуляемся туда!
И дальше мы шли уже с провожатым, оставив неподвижного Евгения Марковича переживать встречу с тульпой.
— Рад бы свалить всё на Нестерова, — рассказывал по пути Боря, — но я много думал этой ночью.
— Как и все мы, — кивнул Серебряков.
— Н-да-с… В конце-то концов, никто меня не заставлял прибегать к помощи этого сомнительного субъекта. И я, как сотрудник управы, в любой момент мог это безумие остановить, но — не остановил. По старой привычке положился полностью на старшего товарища, который вещает уверенным тоном, а больше, собственно говоря, ничем не замечателен. Но ведь это — моя жизнь! Я за неё ответственный! И только от меня зависит, чем её наполнять! Страхами и сомнениями, попытками спрятаться за чужую спину — или же смелыми, решительными действиями, за которые после я буду с гордостью нести ответственность! Мы со Стешей назначили свадьбу на шестое сентября, это будет суббота.
— Принято, будем. Будем, Вадим Игоревич?
— Вы оскорбляете меня таким вопросом. Если переживём этот день, то будем всенепременно!
— Спасибо, господа. Я бесконечно ценю вашу поддержку!
И вот мы оказались перед нашим домом.
Больно. Мучительно больно было смотреть на то, во что он превратился. Газона не существовало, вместо него горел огонь. Не простой и не магический — я сразу проверил и обнаружил, что не могу никак на него влиять. Это был, вероятно, адский огонь, который в данном случае по большей части создавал антураж. О том, что забора уже не существует, говорить излишне — забор сгорел. Сам дом напоминал… Ох, да к чему эти рабские описательные конструкции! Ничего он не напоминал, разве что материализовавшиеся фантазии допившегося до белой горячки Лавкрафта. Одна стена обрушилась, явив досужим взорам нашу гостиную. Из всех окон выпростались чёрные щупальца, как будто дом обнимал ими самого себя, чтобы утешить. Целый пучок этих щупалец выбивался сквозь остатки крыши. Чёрное нечто стекало по этим самым остаткам, по щупальцам, текло по стенам, капало с обрывка водосточной трубы.
— Вон, — сказал Серебряков, которого, казалось, ничто не могло смутить сегодня. — Видите? Возле стены стоит.
— Вон то странное устройство на треноге? — прищурился Боря.
— Да. Фотографический аппарат. Со стандартным амулетом делает такие снимки, не очень большие, но можно приобрести другой, и будут побольше. Бумага, правда, тоже нужна специальная. Всё это достаётся довольно трудно, плюс ещё линзы…
Дикий рёв оборвал Серебрякова, и он нахмурился. Аристократы не любят, когда их перебивают.
Послышались шаги. От них вздрагивала земля под ногами, дом дрожал, и казалось, что его осквернённые контуры плывут, создавая ощущение нереальности. Дрожь поднималась от ног и проникала в самое сердце, заполняя его потусторонним ужасом. Хотелось повернуться спиной к этому кошмару и бежать, бежать, куда глаза глядят, покуда хватит сил.
— Силён, — оценил Серебряков. — Судя по ментальному воздействию, это действительно нечто из ряда вон.
— По предварительным оценкам — не меньше двухсот Мережковских, — уточнил Боря. — Честно говоря, не знаю, отчего наши медлят. Я бы уже давно приступил к эвакуации города. Пока его удаётся удерживать в доме, но сколько простоит защита? На неё одну уходит практически вся энергия городских источников. А они говорят, что до полуночи ничего не предпринимаем… Ещё и сбежали все, как крысы с корабля, оставили нас с Евгением Марковичем. Меня — потому как виноватый, а его — видимо, потому что не жалко.
— А Нестеров? — спросил я.
— Нестерову я, прошу прощения, по морде дал, и тот удалился, оскорблённый, пообещав прислать секунданта.
— Кстати говоря, — встрепенулся Серебряков, — а вы слышали о последней затее Бекетова?
Договорить он не успел. Над крышей дома вспыхнуло пламя, и над ним возникла увенчанная рогами голова. Рёв повторился. От него едва не лопались барабанные перепонки. Гигантский демон над домом воздел к небу руки, объятые чёрным пламенем.
— Гениальная была идея, — покачал я головой. — Однако, господин Нестеров с академических времён сделал серьёзный шаг вперёд. Растёт над собой человек, это вызывает уважение.
— Пойду заберу, — буркнул Серебряков и пошёл прямо сквозь огонь.
— Ку… — начал было я, но понял, что вопрос не имеет смысла. Серебряков отправился за фотоаппаратом.
Этот поступок, похоже, обескуражил даже демона. Пылающие руки опустились на крышу, а голова наклонилась, вглядываясь в мелкую букашку, отважно ползущую через хаос.
Адское пламя не тронуло Серебрякова. Это выглядело эффектно, однако ожидаемо. Вадим Игоревич, видимо, хорошо учился в академии и брал дополнительные занятия по спиритуалистике, следовательно, знал, что живым адский огонь никакого вреда причинить не может.
Ну или — что тоже крайне правдоподобно — ничего такого Серебряков не знал, а просто увидел возможность совершить подвиг и воспользовался ею. С демоном он сражаться не мог при всём своём желании, а вот забрать фотоаппарат — это вполне выполнимая задача.
Пламя, контролируемое демоном, от изумления последнего вовсе угасло, и через почерневшую выжженную землю Серебряков прошёл быстро и беспрепятственно.
Демон, должно быть, ожидал, что Серебряков вот-вот одумается и устрашится. Однако тот вошёл в дом через дверной проём (не через обрушившуюся стену, нет! Он ведь аристократ и воспитан так, что будет вести себя безупречно даже в условиях армагеддона. Воспитанные люди ходят через дверь — и точка!), вскоре показался в гостиной. Взял фотоаппарат, помахал нам рукой, как будто бы через окно, и отправился обратно.
В тот миг, когда Серебряков спустился с крыльца, демон взревел громче прежнего. Видимо, сталкиваться с игнором такого масштаба он не привык и распсиховался как сетевой тролль, не нашедший аудитории.
Демон взлетел. Дух захватило от зрелища такой громадины, взмывшей в небеса. Но нет, это был не полёт, а всего лишь прыжок.
Вадим Игоревич не обернулся, когда у него за спиной в землю ударили исполинские копыта, и из-под них хлынуло чёрное пламя.
— Вадим Игоревич! — воскликнул я, когда Серебряков подошёл к нам обратно. — Вы не могли бы повторить всё то же самое, но оставив нам фотоаппарат⁈ Это был бы великолепнейший кадр!
— Если вы того желаете — извольте-с…
— Вадим Игоревич, не вздумайте! — Танька схватила его за рукав. — Саша, прекрати шутить!
— В каждой шутке, Таня… Ладно, давайте уже сосредоточимся на вот этой мелочи.
Демон в четверть шага добрался до того места, где буквально несколько дней назад был забор. Поднял кулаки и обрушил их на воздух. По воздуху пробежали огненные разводы.
— Защита, — прокомментировал Боря. — Он серьёзно разозлился, боюсь, долго она не простоит. И, дамы и господа, если у нас нет какого-либо плана, я предлагаю бежать! Нас, разумеется, всех казнят…
— У нас есть план, — оборвала его тульпа, доселе молчавшая. — Мне нужна ваша помощь.
— Мы всеми фибрами души с вами, — заверил я её, глядя вверх, на пылающую морду демона.
Танька, схватив меня за руку, дрожала, но в бегство не обращалась. Я мельком взглянул на её бледное лицо. Да, тяжело местным в таких ситуациях. Это у меня психика закалённая, я в жизни чего только не видел, а у них ведь не было 3 D-кинематографа на большом экране. Можно справедливо возразить: ты чего, мол, Саня, совсем головой поехал⁈ Это же фэнтезийный мир! Тут не на экране, тут их взаправду всё это окружает! А я отвечу: ну-ну. Вот сейчас я стою в окружении четырёх не самых слабых и не самых юных магов, и все они, вот вообще все — видят демона впервые в жизни. За исключением Бори. Боря видит второй раз, но это лишь потому, что в первый раз он его увидел, когда призвал.
А я смотрю — и думаю, на кого он больше похож: на балрога из «Властелина колец», или на Шао-Кана из финала первой «Смертельной битвы», которого ещё во второй части слили в унитаз и уменьшили. Пожалуй, по огненности и рогатости больше на балрога, хотя рога и не похожи совсем. А вот по огромности и этакой полупризрачности — на Шао Кана.
— Возможно, всех фибр и не понадобится, — вернула меня в реальность Сфера Семёновна. — Но вы должны в меня верить. Я — тульпа, без веры в меня я не существую.
— Как и все мы, Сфера Семёновна, как и все мы… Дерзайте. Сделаем то, что в наших силах.
Тут в кресле дёрнулся Зиновьев.
— Тебе теперь мало даже одного? — закричал он, трясясь и брызжа слюной. — Вот до чего докатилась, бесстыжая⁈
— Дорогой, мне всегда был нужен целый мир, — улыбнулась ему тульпа с какой-то даже нежностью. — Пока ты мне его давал, всё было хорошо. Но сейчас ты больше напоминаешь не целый мир, а грязный носок в дальнем углу под кроватью.
Интересно, откуда у неё такие ассоциации… Неужели у Зиновьева уже под кроватью грязные носки валяются? Впрочем, учитывая то, как он запустил дом, ничего удивительного.
Тульпа не стала ждать ответа. Она двинулась прямо на демона, который продолжал лупить кулаками в невидимую преграду. От каждого удара по воздуху разбегались языки пламени, и мы видели, что трещин на защите всё больше. Они гасли последними.
— На колени, ничтожество! — крикнула тульпа.
Её голос неожиданно громыхнул не хуже рёва демона.
Чудовище отпрянуло. Я машинально скривился — казалось, сейчас демон наступит на наш дом и похоронит его уже окончательно. Однако произошло совершенно другое. Демон уменьшился до плюс-минус человеческих размеров — метров до двух.
— Ты! — рыкнул он на стоящую перед ним тульпу. — Как ты смеешь говорить со мной подобным образом⁈
— Смею, потому что у тебя нет надо мной никакой власти, животное. У меня нет души, тебе нечего забирать. Я не живая, и ты меня не убьёшь. И, наконец, я — воплощённое совершенство. А ты? Ты себя видел? Страшилище, немощный уродец, с которым ни одна девушка не станет встречаться даже из жалости.
Раздался тихий скулёж. Я уж было обрадовался, что это демон, но скулил Зиновьев.
— Эти слова, — простонал он. — Раньше она так говорила лишь со мной. Я теряю её, Боже, теряю! Какая женщина, как она растоптала мою гордость, и что осталось от неё? Что осталось от меня? Господи, Господи, Господи! Я не могу на это смотреть, я не могу здесь находиться!
С невероятными силой и скоростью Зиновьев завертел колёса и покатил влево, туда, откуда мы и пришли.
— Хозяин? — растерялся Килька и побежал за ним. — Хозяин, вы куда⁈ Постойте, хозяин!
— Оставь меня! — ревел Зиновьев, в голосе которого пробудилась властность. — Иди к ним! Смейся надо мною, глумись, потешайся! Вытри ноги об Эмиля Германовича Зиновьева, предатель! Отстань от меня!
Пытаясь оторваться от Кильки, Зиновьев завернул за угол, и эта пара скоро исчезла из поля зрения. Я повернулся к тульпе с демоном, которые продолжали что-то высокопарно обсуждать, но тут заметил, что Серебряков устанавливает фотоаппарат.
— Вы ведь не возражаете? — осведомился он. — Для истории.
Возражений не последовало, и Серебряков сделал снимок.
Демону явно приходилось несладко. Он пятился, отступал, набычившись. За спиной у него выросли два огромных чёрных крыла, которыми он пытался не то нацелиться на тульпу, не то прикрыть её от лучей заходящего солнца, но крылья лишь трепетали, словно боясь приблизиться.
Сфера Семёновна наступала. Когда я взглянул на её лицо, у меня дрогнуло сердце, каюсь. Тульпа вышла на пик формы, она была даже прекраснее, чем в миг, когда вылезла из гроба. С неё хотелось написать картину, но не родился ещё такой художник, чтобы суметь передать эту невероятную, запредельную красоту, которая прямо сейчас, в прямом эфире, без регистрации и эсэмэс, спасала мир. Демон, видимо, пропустил какой-то крайне важный удар, и теперь его энергия хлестала в тульпу неистовым потоком, который ощущался даже нами, стоящими в добрых пятнадцати метрах. Даже у Серебрякова дрожали пальцы, когда он снова и снова нажимал на спуск фотоаппарата, укомплектовывая историю великолепными кадрами.
— Я не буду забирать у тебя всю энергию, — ворковала тульпа, надвигаясь на демона. — Ты будешь моим рабом.
— Уйди от меня! Уберись! Тебя не было в замысле мироздания, ты не должна существовать! — ревел в ответ демон, но его слова не интересовали тульпу.
— Поскольку ты недостоин питаться человеческими душами, я позволю тебе поглощать души бродячих псов.
— Я — величайший демон преисподней, сука!
— Ты будешь моей подставкой для ног и по моей команде станешь слизывать собачье дерьмо с моих каблуков.
— Передо мной трепетали империи! Моё имя…
— … а поскольку ты будешь моим псом, твоя новая кличка будет — Чарли.
— Нет!
— Добро пожаловать в рабство!
Как будто в колени демона кто-то всадил по пуле. Он со стоном повалился на них и склонил голову.
— Да, госпожа.
— Хороший мальчик. — Тульпа, наклонившись, похлопала демона по щеке. — Кто твоя хозяйка?
— Ты! Ты, госпожа!
— Назови моё имя. Назови меня Сферой Семёновной.
— Сфера Семёновна!
— Скажи, что я — госпожа Тулпанова.
— Я — твой раб, госпожа Тулпанова!
— Всё именно так, ты прав, Чарли. А теперь — целуй мои ноги. И не вздумай даже задеть меня своими рогами, тварь! Иначе я на год отлучу тебя, и ноги мне будет целовать Зиновьев. А тебя я заставлю смотреть.
— Нет! Прошу тебя, госпожа Тулпанова, только не это!
— Я сяду на тебя верхом…
— Я почту это за величайшее счастье!
— Ты повезёшь меня в преисподнюю и объявишь, что ты — моя псина, а я — твоя госпожа. И мир содрогнётся от хохота обитателей дна!
— Да! Да, госпожа, втопчи меня в грязь! Уничтожь меня, я червь пред тобой!
— В принципе, я закончила, — повернулась к нам тульпа. — То есть, я буду вытирать ноги об эту тряпку ещё лет примерно тысячу, пока от него не останется лишь горстка пепла, но опасности он уже не представляет. Ты ведь не представляешь опасности, Чарли?
— Нет, госпожа!
— Мне не нравится твой голос, он жалок. Отныне, если я не прикажу говорить, ты будешь лаять. Один раз — да, два раза — нет. Ты понял меня?
— Гав!
— Хороший мальчик. Рядом!
Сфера Семёновна подошла к нам. Демон на четвереньках двигался рядом, глядя в землю.
— Можно погладить? — спросила вдруг Танька.
— Можно, — любезно разрешила тульпа. — Он не кусается. Ты же не кусаешься, Чарли?
— Гав! Гав!
— Умница, деточка.
Танька наклонилась и погладила гладкую демоническую башку между рогов. Демон издал утробное рычание. Танька отдёрнула руку.
— Не бойтесь, Татьяна Фёдоровна. Он так делает, когда доволен. Ты ведь доволен, щеночек?
— Гав!
— И что, это всё? — спросил Серебряков. — А как же… Я не знаю… эпическая битва? Треснувшее мироздание?
— Не тот жанр, — покачал я головой.
— Хм! Ну, что ж… Сфера Семёновна, вас не затруднит попозировать с вашим питомцем? Да, вот так. Поставьте ногу ему на спину, благодарю… И голова. Подбородок вот так, это подчеркнёт вашу надменность. Великолепно, благодарю вас! Какой кадр!
Идиллию разорвал вопль, донёсшийся с обратной стороны дома. Голос изначально принадлежал Зиновьеву. Потом к нему добавился килькин. И вдруг голос Зиновьева оборвался, а килькин остался.
Я побежал в обход дома, за мной поспешили остальные. Вот и крик Кильки заглох. Я увеличил скорость. Ну что они там придумали? Теперь, когда дети в безопасности едут домой, когда призраки уничтожены, а демон обуздан, когда осталось всего лишь вложить много-много денег в ремонт, и жизнь войдёт в прежнее русло, эти двое затеяли орать за нашим домом. Зачем⁈
Выскочив на край заполненной молочной жидкостью воронки, я замер. Снял шляпу и прижал её к груди. Точно так же поступил Серебряков — сначала, правда, поставив фотоаппарат. Танька ойкнула.
— Он что — покончил с собой? — тихо спросил Боря.
— Как и подобает ничтожеству, — холодно сказала тульпа.
— Гав!
— Солнышко моё, к тебе никто не обращался. Лежать!
Демон распластался на животе и замер, неподвижный. Тульпа придавила его ножкой в изящной чёрной туфельке.
Килька плюхался посреди водоёма. Он вынырнул с инвалидным креслом — то было пустым. Фамильяр не сразу это понял. Он воздел кресло над собой, с воплем отбросил его. Затем подгрёб, схватил и поплыл, загребая одной рукой, к берегу — спасать хозяйское имущество. Тут же сообразил, какой ерундой занимается, всхлипнул и, отпустив кресло, нырнул вновь.
— Я не хочу так, — сказала Танька. — Это слишком страшно…
— Жизнь… — начал было я.
Не дали мне закончить мудрую мысль. Может, и к лучшему. Ничего там мудрого по факту не было. Нельзя ничего сказать мудрого в ситуации, когда единственно верным решением будет — молчать.
Зиновьев всплыл. Не то слово, конечно. Он взлетел торпедой из глубин метеоритной воронки, выскочил из воды по пояс и заорал, воздев к небу лицо тридцатилетнего мужчины.
— А-а-а-а-а-а-а-а-а! Да! Жизнь! Я чувствую биение жизни в своих венах! Ничто не закончено! Килька — шампанского, бездельник! Немедленно шампанского! Того, особенного, с лошадью — мы будем праздновать! Тащи все ящики! Я буду здесь жить!
Зиновьев рычал и хохотал, колотил руками, пытаясь остаться на поверхности — складывалось впечатление, что плавать он не очень хорошо умеет.
Килька вынырнул вновь с креслом, уставился на хозяина широко раскрытыми глазами.
— Хозяин! Да что же это… Да как же вы так?.. Кресло…
— Сожги эту дрянь, она мне больше не нужна! Сожги — и неси шампанское! Неси еды! Накрывай столы, сегодня будет пир.
В былые времена Килька испарился бы моментально исполнять приказания. Теперь же он замер, глядя на омолодившегося хозяина, и начал уходить под воду. Тут же взыграл ногами, поднимаясь на поверхность, снова замер, и вновь тело потащило его вниз.
А вопящий безостановочно Зиновьев уже добултыхался до края, вцепился в него и вытащил себя из молока на берег. Шлёпнулся на спину. С него стекало струями инопланетное «молоко», и чем-то он напоминал дорвавшегося до интернета Рэнди Марша.
— Мы ещё повоюем! — заорал Зиновьев, грозя кулаком небу. — Слышишь меня, ты, там⁈ Мы ещё повоюем!
Килька ушёл под воду и больше не всплывал. Впоследствии при помощи багра не удалось найти ни кресло, ни Кильку, что было, в общем-то, закономерно, и что, увы, вышло за рамки нашей истории, по крайней мере, на текущий момент.
Просто где-то в далёком-далёком Владивостоке господина под кодовым именем Чёрный Дьявол привезли в отделение полиции двое гомункулов: Михей и его сын. Гомункулов в полиции не любили. Гомункулов то и дело пытались побить или убить, и в результате в больницах оказывались неудачливые нападавшие. Статус гомункулов был непонятным, статистике раскрываемости они никак не способствовали, и любой страж порядка предпочёл бы, чтобы их вовсе не существовало в окрестностях города.
Ну и даже если закрыть глаза на эти детали, к аристократии гомункулы явно не принадлежали, будучи рабочими и крестьянами. И вот эти рабочие и крестьяне привезли связанного совершенно очевидного аристократа. Попросили его подтвердить свою чёрную дьявольскость. Господин выразил вежливое недоумение и изложил свою версию событий, которая, несмотря на то, что была полным бредом, полицию удовлетворила. Просто версия гомункулов, хоть и была правдивой, звучала как полный бред. Фамильяры какие-то, телепортанты из Белодолска… А полиция не хотела ссориться с аристократами.
Господин немного побузил на гомункулов, однако его убедили не давать делу никакого хода (исходя из предыдущего опыта, гомункулы всё равно отвертятся), и все участники событий разошлись. Гомункулы — в недоумении, а господин Чёрный Дьявол — весьма довольный. Да, ему как будто бы не удалось завладеть фамильяром, но он вышел сухим из такой мокрой воды, что готов был эту аферу записать себе в список безоговорочных побед над системой.
Дабы отметить это, он отправился из участка не домой, а в ближайший мало-мальски приличный кабак — «Вольный ветер».
— Хозяин! — крикнул он. — Кружку пива и чего-нибудь поесть, я голоден как стая волков!
— Изволите суп на первое? — поинтересовался хозяин, всё тот же Геннадий Афанасьевич.
— К чертям суп! Есть что-то более основательное? Помню, у вас подавали вкуснейший пирог!
— Есть кулебяка с мясом, а есть рыбный пирог, с килькой, что предпочитаете?
— Кильку мне, живо!
И перед Чёрным Дьяволом появился обтекающий молоком Килька с инвалидным креслом в руках и выпученными глазами.
— Хозяин звал меня?..
Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время бороться за то, что имеешь, и время отринуть это ради чего-то большего. Несоизмеримо большего…
И, разумеется, каждому в итоге достаётся своё. Кесарю — кесарево, Богу — богово. Кому-то — молочные реки, а кто-то довольствуется кисельными берегами. Мы с Танькой оставались на берегу. С час простояли, глядя на колышущуюся гладь инопланетного молока. Прощаясь, смиряясь, готовясь.
— Уверена?
— Да. И ты уверен.
— Будем ли мы столь же уверены через двадцать лет? Через тридцать?
— Я и через семьдесят лет не хочу превратиться в ведьму из сказки.
— Кто-то неизбежно назовёт нас глупцами, отдавшими бесценное сокровище… за бесценок.
— Не те люди, которых мы называем своими друзьями.
— Твоя правда, рыжая.
Из двери заднего хода вышел Зиновьев в трусах и с полотенцем на шее. Полотенце он положил на порог и, выпрямившись, погрозил нам кулаком. Я в ответ махнул ему рукой. Зиновьев рыбкой нырнул в водоём.
Да, мой драгоценный враг сильно изменился с тех пор, как, размазывая слёзы и сопли, дрожащим голосом признавался, что заманил моих детей в своё логово только и исключительно потому, что ему хотелось перед смертью почувствовать себя дедушкой с внучатами, ощутить чью-то простую, открытую и бескорыстную любовь, или хотя бы подобие её. Самому себе он боялся в этом признаться, вот и сочинял каждому свою сказку, из последних сил пытаясь выглядеть гением зла.
Я поднял взгляд, помахал тульпе, которая стояла в окне нашей спальни и наблюдала за купанием супруга. Тульпа ответила взмахом. Впрочем, тем же движением она заехала по морде демону, который, забывшись, поднялся с четверенек, чтобы тоже посмотреть, что происходит снаружи. Получив локтем в нос, немедленно опустился обратно.
— Идём, — обнял я Таньку за плечи. — Ведьма из сказки.
— Фр!
— Что? Кто заколдовал Натали, а?
— Фр, говорю! Я же не специально!!!
В тот день, когда пропало инвалидное кресло вместе с Килькой, было вообще много странного. Для начала Зиновьев с убедительностью провинциального гопника объяснил мне, что мой дом мне больше не принадлежит, и что он пришлёт своего юриста с необходимыми бумагами. Глядя в безумные глаза своего лучшего врага, я не нашёл ничего лучшего, чем пожать плечами. Биться за эти руины не было ни малейшего желания. Тут ремонт обойдётся дороже, чем этот дом изначально стоил. Если это можно назвать ремонтом, конечно. Проще снести дом подчистую и выстроить новый на берегу молочного озера. Чем, вероятнее всего, Зиновьев и займётся.
Чтобы привести мозги в порядок, мы поехали на дачу. Вдвоём с Танькой, естественно. Серебрякову пора было показаться дома и как-то объяснить свой двухдневный загул, лишь весьма отдалённо связанный с алкоголем, азартными играми и бывшей невестой. Боря тоже спешил к Стефании, с которой они, не дожидаясь свадьбы, начали усиленно жить вместе.
— Господа, а вас к самому дому подвезти, или тут высадить? — спросил извозчик, когда за окнами начали мелькать знакомые виды.
— А с чем связан вопрос? — удивился я.
— Ну, гляньте. Вы в очередь встанете?
Мы глянули.
— Саша, это что такое? — спросила Танька севшим голосом.
— Если бы мы, Танюша, знали, что это такое…
К нашему дому тянулась очередь длиной, навскидку, метров триста. Из любопытства мы вышли в хвосте этой самой очереди, тем более что занимали её хорошо знакомые люди. А именно — Леонид с Надеждой Акоповой. Надежда о чём-то быстро говорила, одновременно листая книгу, а Леонид прикладывал огромные усилия, чтобы не зевать и сохранять на лице заинтересованное выражение. Первым заметил нас именно он.
— А вот и графья Соронские!
— Ты бы хоть, Максимыч, не подкалывал, — грустно сказал я.
— Почему Максимыч?
— Так, древний забытый анекдот… Что тут происходит?
— Ну как же! — воскликнула Акопова, захлопнув книжку и демонстрируя нам обложку. — Вы разве забыли, что у вас гостит сама Наталия Штерн⁈ Известнейшая писательница, автор это изумительной серии книг про графа Соронского! Все хотят автограф!
— А вот до сего дня никто не хотел её автограф? — поинтересовался я.
— Вообразите — нет! — развёл руками Леонид. — Что лишний раз подтверждает мою гипотезу о том, что человек — всего лишь животное, к тому же живущее исключительно стадными инстинктами. Надежда с утра возжелала автограф, мы приехали — и вот, полюбуйтесь! Все одновременно захотели того же самого. Уже, собственно говоря, фактически ночь…
— Он называет меня животным, — сказала Акопова на случай, если мы не расслышали.
— Не тебя, любимая, а всех людей.
— Разве я не должна быть для тебя исключительной?
— Ты — исключительное животное, грациозное, как лань, волшебное, как единорог, и величественное, как орёл, парящий в бескрайнем небе.
— Ну… куда ни шло.
— Идёмте, — сказал я. — Проведём внаглую, вне очереди.
— Вы уверены? — заволновалась Акопова.
— Ясное дело. Это всё-таки наш дом, имеем мы тут какие-то права, или нет?
Если послушать ропот толпы, то можно было сделать вывод, что никаких прав мы не имеем, ну или, по крайней мере, иметь не должны. Это ж если каждый будет беспрепятственно проходить к себе домой и как только захочется приводить гостей, то что за ужасный и несправедливый мир нас всех ждёт!
Натали обнаружилась в саду. Она сидела за уличным столом с двумя фонарями и подписывала книжки. Лицо её светилось таким счастьем, что прерывать идиллию не хотелось. Для каждого благодарного читателя у неё находилось доброе слово.
Акакий покачивался в гамаке неподалёку. Мы с Танькой и Леонидом подошли к нему, втюхав Натали по блату госпожу Акопову.
— Доброго вечера, господа, — поприветствовал нас Прощелыгин фирменным холодным тоном.
— Ну, такой, — осторожно согласился я. — Злым не назовёшь. Акакий, что здесь происходит?
— Здесь происходит, Александр Николаевич, возвращение на круги своя, если можно так выразиться. Вы, боюсь, не представляете, какую сильную и искусную волшебницу взяли в жёны.
— Я? — удивилась Танька. — Что я сделала?
— Полагаю, в нежном возрасте вы чрезмерно дорожили единственной подругой. Чувство было до такой степени сильным, что спящий дар отозвался, и ваш подарок госпоже Штерн превратился в амулет. Амулет сей делал её малозаметной тенью для всех, кроме вас, чем и обеспечивал вашу практически неизбежную дружбу. Этот амулет я уничтожил, и теперь госпожа Наталия Штерн пожинает заслуженные плоды своего труда. — Акакий вытащил из-под затылка книгу и взмахнул ею. — Презренное чтиво, к слову сказать. Банальное линейное развитие сюжета, весьма плоские персонажи и жалкие попытки произвести впечатление интеллектуальности за счёт неуместного цитирования образцов мировой классической литературы. Впрочем, что-то иное вряд ли могло претендовать на столь выдающуюся популярность у плебеев.
Танька села там, где стояла. То есть, на землю, покрытую травой.
— Я сломала Натали жизнь? — пролепетала она. — Это я была виновата⁈
— Вашей сознательной вины в том, полагаю, не было. — Акакий намеренно обронил книгу и сложил руки на животе, уставив взгляд в звёздное небо над нами. — И я бы предпочёл, чтобы вы сосредоточились не на самобичевании, а на восхищении моей догадливостью. Боготворите меня, воздавайте мне почести, чтобы я мог с презрением от них отвернуться.
— Великое дело вы сделали, господин Прощелыгин, — сказал я, поднимая Таньку. — Без дураков — почёт и уважение!
— Я презираю почёт и уважение.
— За это мы вас и любим.
— Я также презираю любовь!
— Александр Николаевич, Татьяна Фёдоровна, вы, наконец, приехали? — крикнула, выйдя на крыльцо, Настя. — А я поужинать приготовила! Наталия Викторовна, вы не устали?
— Нет! — крикнула Натали. — Я не устану никогда!
И всю ночь, до рассвета, она подписывала книжки в нашем саду. Ужинала без отрыва от производства. Утром же, проводив последнего страждущего, она тихонько прикрыла за ним калитку, вошла в дом, обняла Таньку, которая от треволнений тоже почти не спала, и сказала:
— Ах, Таня, я так счастлива! — после чего немедленно уснула, где стояла. Впрочем, скорее это было потерей сознания.
Но это произошло лишь утром. А ночью мы все собрались в кухне за поздним ужином. Все, кроме засевшей в саду Натали, конечно. Акакий, Настя, Дарина, Леонид с Акоповой, оставшиеся ночевать, доктор Снуль, вновь постаревший и… оснулившийся, ну и мы с Татьяной.
— Не понимаю, как я здесь оказался, — бормотал доктор, дрожащей рукой пытаясь наколоть на вилку кусочек мяса. — Вообще ничего не помню…
— К нам среди ночи Верка прибежала, — сообщила Настя, посчитав, что прозвучал вопрос, требующий к тому же ответа. — Верка — знакомая, ну… Ну, по прошлой жизни. — Мы догадались, что проститутка. — Говорит, привела к себе клиента, немного перебравшего мужчину. А тот потом достал припрятанную бутылку и давай накачиваться. В комнате дебош устроил, и вышибале говорил, что у Соровского работает. Ну, его на улицу выкинули в канаву, где он и захрапел, а Верке жалко стало. Она вспомнила, что я тоже у Соровских работаю, вот и прибежала спросить, не наш ли… Мы приехали, смотрим — наш… Вот и привезли.
— Какой ужас, доктор! — покачала головой Танька. — Зачем вы так с собой?
— Не хотел… не хотел пить, Татьяна Фёдоровна. А всё ж таки бес попутал. Молодая горячая кровь ударила в голову. Никогда больше не буду молодым. Не хочу.
— Все так с похмелья говорят, — глубокомысленно заметил я. — Но, впрочем, вы правы, доктор. Есть определённое удовольствие в том, чтобы быть старым и мудрым.
Отчётливо фыркнул Прощелыгин, видимо, имея что-то едкое сказать насчёт мудрости, но опытная Настя успокоила его, пнув под столом.
Даринка вела себя странно. Молчала и косилась на меня, ела плохо. Я, уже не ждущий от судьбы ничего хорошего, подумал о самом плохом: влюблённость. Тринадцать лет подростку, тут уже всего, чего угодно можно ожидать. И, к ужасу своему, я оказался полностью прав.
Когда все (кроме Натали) разошлись по комнатам, так или иначе приспособленным для ночёвки, я в нашей спальне оказался один — Танька пошла на улицу проведать перед сном подругу. Когда за спиной скрипнула дверь, я подумал, что это она вернулась. Оглянулся без всякой задней мысли и вздрогнул, увидев бледную Дарину, которая, судя по лицу, отчаянно на что-то решалась.
— Дариночка, можно было бы и постучать, знаешь. Это спальня всё-таки, мало ли, в каком я виде.
Я был ещё в одетом и благопристойном виде, слава Богу.
— Дядя Саша, мне нужна твоя помощь. Это очень важно, и никто, кроме тебя, не сумеет мне помочь. Никто!
— А если по делу?
— Я не могу перейти к делу, пока ты не проникнешься всей его серьёзностью!
— Я не могу проникнуться серьёзностью дела, пока ничего о нём не знаю. Что случилось? Давай от простого: проблему можно решить деньгами?
— Нет!
— Уже начинаю проникаться. Давай, рассказывай! Поздно уже, голова чугунная.
— Мне совершенно необходима магия Ананке, иначе я погибла!
Я от неожиданности моргнул. Даже сонливость частично пропала.
— Так… Ну, судя по тому, что я вижу, в шахте тебя не завалило. Неужели в этом юном теле угнездилась какая-то страшная болезнь? Но в таком случае у нас удачно в гостях находится маг-целитель, владеющий магией мельчайших частиц. Что ещё можно предположить? Ты задолжала денег серьёзным людям? Однако уже было озвучено, что деньгами проблему не решить. Я теряюсь в догадках, ребёнок!
— Я не ребёнок! — с неожиданной злостью выкрикнула Даринка. — Это всё очень серьёзно! — Злость схлынула, и по щекам заструились слёзы. — Он меня не любит!
— Вот мерзавец! А кто?
— Как «кто»? Костя!
— Это который Барятинский?
— Ну разве может быть какой-то иной Костя⁈
— Действительно… А может, оно и к лучшему? Если честно, эта его новая причёска мне вообще не нравится. Моё мнение: ты или волосы носи, или брейся налысо, а вот этот так называемый андеркат с хлипкой косичкой…
С юным Барятинским я был знаком, он неоднократно забирал из нашего дома Даринку на личном экипаже. Парень вроде был неплохой, но половое созревание ударило ему куда-то не туда.
— Ты ничего не понимаешь, это модно, это очень стильно!
— Ну, я догадался, что это не потому что парикмахер пришёл на работу нетрезвым.
— Ты поможешь мне⁈
— Дарина, во-первых, я не могу пользоваться магией Ананке по своему усмотрению, меня в тюрьму посадят. Я бы, конечно, пожертвовал своей свободой ради твоего счастья, но будет ли счастье? Будет во-вторых: нельзя воздействовать на чувства людей магией. Это будут не настоящие чувства. Может, какое-то время ты и будешь счастлива, но однажды он приготовит тебе бутерброд с дохлой кошкой, и ты поймёшь, что где-то свернула не туда.
— Какой кошкой? — опешила Даринка.
— Дохлой, говорю же.
— П… при чём тут кошка? И почему вообще Костя должен готовить мне бутерброды⁈
— Ну, если парень не готов ради тебя даже приготовить бутерброд — бросай его.
— Я его люблю!
— Да это-то как раз понятно. Веками одни беззаветно любят и страдают, а другие стремятся избавить их от страданий, взывая к разуму. Эти, вторые, отчего-то считают первых очень глупыми. Мне же кажется, что куда глупее те, которые веками, тысячелетиями талдычат о разуме влюблённым, видят, что это не работает, но упорно продолжают. Это даже не глупость, это умственная отсталость, если уж на то пошло. Не наш путь, не наш метод. Я тебе, Дарина, другое скажу, очень простыми словами, как девочке, которая вышла из очень простой семьи: жизнь — то ещё дерьмо. И тебе будет больно. Снова и снова. До тех пор, пока ты не повзрослеешь настолько, что чувство боли притупится. И тогда ты внезапно поймёшь, что всё каким-то непостижимым образом сложилось хорошо и правильно. Разумеется, это будешь уже другая ты, не та, что сейчас. Та, что сейчас, возможно, не получит того, что хочет больше всего на свете. И это больно. Это очень, невероятно, мучительно больно, страшно и безысходно. И это — часть жизни, которую необходимо принять. Такая вот глупая мудрость. Теперь ударь меня, плюнь мне в лицо, убеги, хлопни дверью — я пойму, не обижусь.
Вместо предложенного Даринка подошла ко мне и обняла. Оставалось только обнять её в ответ.
— Зачем всё так устроено, дядя Саша?
— Чтобы, повзрослев, мы делались угрюмыми циниками с великолепным чувством юмора. Богу нравятся такие персонажи, поэтому он сызмальства проводит нас через огонь и воду. Он постоянно выбирает лучшего актёра, понимаешь?
Даринка как-то умудрилась одновременно шмыгнуть носом и хихикнуть.
— Я боялась, что ты согласишься.
— На что?
— Ну, Ананке…
— Боялась? И всё равно попросила?
— У…
— Чудо ты. Ложись спать. И всё у тебя будет хорошо.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, Дарина. Знаю.
Яков Олифантьевич Грибков был из тех людей, что никогда не выходят на пенсию. Он жил своей работой и не видел возможности существования вне её. Он никогда не забывал своих контактов и никогда не отказывал в услуге старому знакомому. При этом очень редко он обращался к человеку за ответной услугой. В каком-то загадочном смысле Яков Олифантьевич верил в закон кармы. Сегодня он помогает гражданину А, завтра гражданин А поможет гражданину Б, гражданин Б сделает хорошо гражданину В, тот в свою очередь порадует гражданина Г, а это как раз-таки сам Грибков и есть. Поэтому он всегда был доволен, улыбался и радовался, к чему стимулировал и всех своих собеседников.
Грибкова не могло смутить ничто. Он мог работать где угодно, когда угодно, при каких угодно обстоятельствах. Расположиться в гостиной разрушенного дома под открытым небом? Пф! Пара пустяков. Дождик накрапывает? Я вас умоляю: Грибков приедет с огромным зонтом.
— Супруга у меня по молодости кафе содержала, — сообщил Грибков с улыбкой, вытаскивая сложенный зонт из кареты. — Вот по лету под такими грибами столики прятали. Подсобите раскрыть, Александр Николаевич?
Я подсобил.
Дело в том, что Зиновьев, тульпа и демон начали свою извращённую совместную жизнь так пылко, что на третью же ночь дом развалился окончательно. Гостиная почему-то осталась и даже почти не была завалена обломками.
Неподалёку, там, где раньше на участке не было ничего, рабочие построили временное жильё, по сути, барак. Видимо, там сейчас и скрывались тульпа с демоном. А мы выбрали гостиную для наших прений.
Я помог Грибкову установить возле стола зонт, которого вполне хватило на всех. И на нас двоих, и на попыхивающего сигарой Зиновьева, который выглядел моим ровесником, и на худого желтолицего и очень вредного на вид юриста.
— Господа, признаться, смысл настоящей встречи от меня ускользает, — заявил юрист. — Мне казалось, что всё уже было оговорено. Мой клиент, господин Зиновьев, приобретает означенные руины у господина Соровского по цене участка. И это отличная сделка, насколько я понимаю, потому как иным образом реализовать вот это, — тут юрист обвёл рукой картину разрушения, — вам точно не удастся.
Грибков улыбнулся, смахнул со стола водяную пыль и положил на него портфель. Достал оттуда папку с бумагами и зашуршал. Лицо у него при этом было как у ребёнка, открывающего рождественские подарки.
— Всё, господа, да не всё, — сказал он. — Или, я бы так выразился, ничего не было оговорено, вот и вся недолга! Ну что же, начнём-ка мы с вами, пожалуй, вот с чего. С того, что господин Зиновьев заселился самовольно на участок, принадлежащий господину Соровскому. Но ладно бы только это! С кем не бывает, у всех случаются трудности в жизни. Однако господин Зиновьев немедленно начал диктовать условия и прямо скажем, принуждать господина Соровского продать участок. Да ещё и по такой немыслимой цене.
— Это хорошая цена! Лучше господину Соровскому никто не даст.
— Я протягиваю вам руку помощи, Александр Николаевич, — сказал Зиновьев, пыхнув сигарой. — Вы могли получить от этого предприятия одни убытки.
Я, как и было прошено, молчал. А вот Яков Олифантьевич, продолжая улыбаться, вступил в бой от моего имени.
— То, что сейчас происходит, господа, никаким приличным словом не называется. Вы вынуждаете Александра Николаевича принять сделку. Наши зарубежные друзья называют такое поведение сквоттингом. Я, конечно, всё понимаю: господин Зиновьев обладает знаменитой магией Ананке, в связи с чем у меня, господа, вопрос. Как именно вы желаете действовать? Напролом или официальным порядком? Ежели напролом, то в таком случае не могу уразуметь, для чего здесь присутствует законник. Ежели официальным, то извольте-с. Незаконный захват собственности — раз, разрушение этой собственности…
— Не было никакого разрушения! — подскочил на месте Зиновьев. — Я въехал в руины!
— Ну, ну! — буквально засветился от улыбки Грибков. — Что же вы так преувеличиваете. Не так уж всё и плохо было, прямо скажем! Вот, например, поглядите, какое прекрасное изобретение — фотография, сиречь — светопись. Это вам не то, что художники малюют, как видят. Фотография передаёт нам именно то, что объективно, так сказать, существует. Вот эти фотографии были сделаны семнадцатого числа. На них мы можем видеть демоническую сущность и уважаемую Сферу Семёновну Тулпанову. Супругу вашу узнаёте, я полагаю? А дом на заднем плане вам знаком, я надеюсь? Почти целый дом, очень уютный, по крайней мере, стены большей частью имеются. А в суде фотографии уже принимаются в качестве вещественного доказательства, это я интересовался особым образом перед нашей встречей.
Зиновьев посмотрел на снимки с ненавистью. Положение его было загадочным до неприличия. Юридически он себя закопал давно и глубоко. Фактически брать его было опасно и невозможно, учитывая магию Ананке и неизвестное количество «закладок», которые сработают в случае ареста или какого-нибудь другого устранения. Сейчас Зиновьев лишился фамильяра и сменил локацию, в результате чего, как он доподлинно знал, его дом запросто могут обыскать сверху донизу.
Мы с ним также понимали и ещё один нюанс: никакой бумаги для Ананке у него с собой нет. Изготовить её или забрать из дома он не может, хотя бы потому, что никто его отсюда уже не выпустит. Арестовывать не станут, но выпускать — нет. И нет верного Кильки, который принесёт всё, что нужно.
Ситуация складывалась таким образом, что выгнать Зиновьева из моего дома фактически нереально. Но Зиновьев не был бы Зиновьевым, если бы довольствовался ролью бомжа, который запёрся в чужую квартиру, пока хозяин на площадке фотографировал показания счётчика, и запер дверь изнутри. Он всё-таки был аристократом. Хотя бы видимость приличий соблюсти было необходимо.
Да и отстроиться здесь, на пока ещё моей территории, будет проблематично, если я наложу вето. Тогда ни один рабочий тут пальцем о палец не ударит — дураков штрафы платить и в тюрьму садиться нет. Плюс ещё статус аномалии никто не отменял. В общем, Зиновьеву было необходимо владеть руинами официально. А для этого я должен был согласиться их продать.
— Какие ваши условия, господин Соровский? — скрежетнул зубами Зиновьев.
И снова за меня ответил мой полномочный представитель.
— Условия наши, господин Зиновьев, самые что ни на есть простые. Вот, полюбопытствуйте, мы все документы подготовили.
Юрист схватил бумаги и буквально сожрал их взглядом. Откинулся на спинку стула с выражением лица человека, которому показали треугольник с пятью острыми углами, два из которых — прямые.
— Это невозможно. Ваши условия — неприемлемы!
— А у вас есть выбор? — улыбался Грибков. — Если полагаете, что есть — мы вас внимательно слушаем. Только нам кажется, что вы можете лишь просить нас о снисхождении.
— Дудочка и кувшинчик, Эмиль Германович, — всё-таки вмешался я в разговор. — Либо безграничные возможности, либо вечная молодость. А я думаю, вы уже поняли, как скоро молодость заканчивается после купания. Водные процедуры необходимы ежедневно.
Из сарайки послышался рёв демона, затем звук шлепка и скулёж. Что-то там происходило, настолько интересное, что глаза б мои этого не видели. Зиновьев дёрнулся, покосился туда и начал ёрзать. Наверное, грустил, что начали без него.
— Мы согласны, — процедил он сквозь зубы.
— Эмиль Германович! — вскочил юрист.
— Замолчи и сядь! Читай снова документы, я хочу понимать все нюансы, прежде чем поставлю подпись.
Я улыбнулся старому врагу. В ответ получил огненный взгляд. Взгляд человека, выбравшего молочную реку.
Конец лета, признаться, у меня в голове как-то спутался. Странное вышло лето, что и говорить. Сумбурное, бестолковое, наполненное всяческими внезапными путешествиями, людьми, переменами… Казалось, вот я закрыл глаза на минутку в кабинете Фёдора Игнатьевича, и вот открыл. И я снова тут, в этом самом кабинете.
— Ладно, — говорю, — убедили.
— В чём же? — смотрит тесть с недоумением.
— Давайте мне ваше кресло.
Фёдор Игнатьевич отложил перо, которым что-то подписывал перед моим приходом, и посмотрел на меня внимательно. Я почему-то думал, что он до потолка запрыгает от радости, но — нет.
— Александр Николаевич, вы это серьёзно?
— Абсолютно. Когда я вообще шутил? Всю жизнь серьёзен, как могильная плита.
— Вы всё-таки шутите…
— Нет-нет, Фёдор Игнатьевич, всё честно. Я готов.
— Могу спросить, что повлияло на ваше решение?
— Знаете, за последние недели я посмотрел на разных людей. На тех, которые всеми силами пытаются остаться в прошлом, и на тех, что смело шагают навстречу будущему. И почему-то мне показалось, что вторые гораздо счастливее. Даже если этот шаг в будущее означает бегать с голой задницей в тайге.
— Это вы про господина Сицкого?
Ну разумеется, это я про господина Сицкого. Мне за него уже, кстати, прилетело от Елизаветы Касторовны. И за то, что демон никуда не делся, а превратился в комнатную собачку Сферы Семёновны Тулпановой, и за то, что Зиновьев, который вот-вот должен был помереть, благодаря моим усилиям стал живее всех живых. В общем, полный разнос, даже немножечко стыдно сделалось. Но когда монаршья фамильярка закончила, я лишь пожал плечами и сказал:
— Ну, а чего вы ждали?
— Простите⁈
— Вы обратились ко мне, чтобы малой кровью решить ситуацию с демоном. Ко мне! Я хоть раз действовал, как нормальный человек? Нет же. У меня вот так получается. Извините…
Почему-то именно это «извините» Елизавету Касторовну подкосило. Она буквально упала на стул в моей новой столовой. Воспользовавшись этим, я начал приводить смягчающие обстоятельства.
— К коллегам Сицкого я наведался, сообщил им, что есть изъян с перемещениями одарённых детей. Там за голову схватились, стройка уже остановлена, кстати, если не сложно, в Москву передайте, чтобы тоже тормозили. Я в нюансы не вникал, не моя специальность, но вроде как из этого изъяна вытекает ещё что-то, формула меняется, и в результате весь график плясать начинает, с непредсказуемыми последствиями.
— Наверное, вам ещё и благодарность объявили, — с нескрываемой горечью произнесла Елизавета Касторовна.
— Было, было… Если бы не эта информация, могло и до летальных исходов…
— А ведь всё потому, что ваши дети использовали амулет, который им не полагалось использовать. Они поступили предосудительно — и в итоге всё сделалось хорошо!
— К чему вы клоните, Елизавета Касторовна?
— Да к тому, что ваши дети точно такие же, как вы!
— Ну, я им несколько сродни…
— Лапсердачат Бог ведает что, и в результате оказываются героями!
— Они несут страшное наказание в поезде, идущем из Владивостока…
— Ах, не упоминайте! Мне трижды доводилось ездить во Владивосток из Москвы, сопровождая Его Величество. Признаться, этот поезд страшит меня сильнее, чем бесконечность космических бездн.
— Понимаю вас.
— Что касается господина Муратова. Последние события показали, что во всех крупных городах необходимо иметь отделение спиритуалистов в составе управы. Отделение будет совмещать научную деятельность и функции службы оперативного реагирования. Если ваш протеже не против, он может возглавить это отделение и набрать сотрудников по собственному усмотрению.
— Полагаю, он не будет против.
Боря был только за. И спиритуалистов знакомых у него оказалось немало. Только один таил обиду. Господин Нестеров тяжело переживал публичный удар по морде и требовал удовлетворения. Удовлетворить его Боря решил прогрессивным методом.
— Александр Николаевич, но это же варварство! — шептала Стефания, сидящая слева от меня.
— Нет, Стефания Порфирьевна. Варварство — это когда вокруг ринга толпа вопящих пьяных плебеев. А тут — вы посмотрите! — аристократия. Все чинно сидят, наводят бинокли и лорнеты, дамы обмахиваются веерами. Кстати, отчего вы не обмахиваетесь? Обмахивайтесь смело, у вас очень красивый веер, а в помещении, правду сказать, душновато.
— Я переживаю!
— Не нужно! Я уверен в Борисе, всё будет хорошо. Хотите бинокль? Я специально купил, хороший, хоть Луну рассматривать можно.
— Благодарю, не сто́ит. А отчего ваша супруга не пришла?
— Сказала, что ей это варварство не интересно.
— Александр Николаевич!
— Что? Это она сказала, не я.
На ринг вышли Нестеров и Муратов. Голые по пояс, босые и категорически настроенные идти до конца. Распорядитель боёв поднёс ко рту стихийный амулет, усиливающий голос, и провозгласил:
— Дамы и господа! Сегодня на этом ринге разрешат свои разногласия господа Муратов и Нестеров. Господин Муратов, вам слово!
Распорядитель сунул амулет под нос Борису, и в зале загремел его голос:
— У меня накопилось множество претензий к господину Нестерову! Будучи спиритуалистом весьма скромных способностей, он ещё в бытность студентом всеми силами старался занимать руководящие должности, в то время как никакими руководящими талантами не обладал вовсе! Неоднократно создавал опасные или же просто глупые ситуации, обвиняя в том других! Последняя капля, переполнившая чашу моего терпения, упала, когда мы призвали небезызвестного демона. Господин Нестеров сам всё это выдумал, сам выпустил демона из круга, а виноватым выставил меня! Нет, дамы и господа, я не господина Нестерова вызвал на бой. Я, дамы и господа, вызвал свою нерешительность, робость свою, желание подчиниться и снять ответственность вызвал на бой! И нет у меня иного пути, кроме как одолеть этого человека, тенью которого я быть отныне не желаю. Моя невеста заслуживает лучшего!
Стефания закрыла лицо руками. Зато на противоположной стороне зала, имеющего форму амфитеатра, поднялся ранее мною не виданный господин и захлопал в ладоши.
— Браво! — крикнул он. — Браво, Борис! Чем бы ни закончился бой, знай: я горжусь тобой!
— Спасибо, п… папа, — запнувшись, ответил Боря.
Амулетом, усиливающим голос, завладел Нестеров и с глубоким возмущением сказал:
— Господин Муратов прилюдно и безо всяких на то оснований ударил меня по лицу кулаком! Понятия не имею, о чём он тут говорит, для меня это всё звучит как жалкие оправдания отвратительного поступка, и спускать ему это я не намерен. Я стою здесь за свою честь, как и подобает человеку аристократической крови!
Обоим участникам действия похлопали, и начался бой.
— Как всё прошло? — спросила Татьяна, когда я вернулся в наш новый дом.
— Нормально, а почему ты сидишь на шезлонге снаружи и при этом одетая?
— А почему я должна сидеть на улице раздетой? И зачем тебе бинокль?
— Мне нравится, что каждая наша реплика заканчивается вопросом. Повышаю: а какой смысл сидеть на шезлонге, не раздеваясь? И почему бы мне не носить с собой бинокль, если мне это угодно?
— Фр! Я боюсь в этом доме одна, вот и сижу снаружи.
Я окинул взглядом особняк Зиновьева, который он любезно переписал на моё имя, и пожал плечами.
— Вряд ли там после ухода Эмиля Германовича остались силы зла.
Спецы из управы тщательнейшим образом всё обыскали. Изъяли уйму бумаги для магии Ананке, чемодан с сомнительным золотом и много всяких других штук, о которых передо мной не отчитывались. Но в итоге я получил бумагу, уверявшую меня в том, что в доме не осталось ничего плохого, и там можно жить.
— Всё равно боюсь. Он такой огромный… И холодный. Только библиотека хорошая, но я её никогда найти не могу.
— Надо будет сделать указатели. Что ты на меня смотришь, как на врага народа? Ты ставишь передо мной проблемы, я их решаю.
— Саша, почему у тебя синяк под глазом?
— Упал.
— Ты что, дрался⁈
— Нет, ты что, я не умею!
— Саша!!!
— Ну, чуть-чуть. Просто после того как Боря превратил Нестерова в котлету, Серебряков очень возбудился. Я его таким никогда не видел. Не мог я себе позволить потушить это пламя в его глазах, понимаешь…
— Сначала он тебя подстрелил, потом избил — что вообще происходит⁈
— Это мужская дружба, тебе не понять. И не избивал он меня — так, пошалили немного.
— Кто победил?
— Дружба, естественно. Она же мужская, потому побеждает всегда, в отличие от женской, каковая слаба и немощна.
Беседу нашу прервало появление Дарины, которая наконец-то выбралась к нам переночевать, да и вообще пожить хоть пару дней, пока дети не вернутся, чтобы дом был кем-то заселён. Пока он был заселён только мной, Танькой и доктором. Для комфорта этого явно не хватало.
— Ты чего такая грустная? — спросил я.
— Так… ничего…
— Слушай, ну это уже никуда не годится. Когда тебе грустно, нужно держать выше нос, смотреть в небо, а ты взгляд в землю уставила. Так никогда не выберешься из этого болота.
— У…
— Н-да… Идём.
— Куда?
— Идём-идём. Тань, тоже пошли, надо потихоньку дом изучать.
Мы вошли в дом, поднялись по лестнице, нашли другую, поменьше, попали на чердак. У Зиновьева и чердак был не как у нормальных людей. Чистый и пустой. Надо будет здесь какое-нибудь чудовище поселить, чтобы по ночам ползало и шумело — навроде Прощелыгина. А то скучно.
Выбрались на крышу, подошли к краю и, опираясь на оградку, окинули взглядом свои владения.
— Не знаю, статую отмыть и оставить или Зиновьеву отослать? — задумался я, глядя на заросшую и загаженную птицами леди Годиву. — Можно, конечно, отослать отмытой, но не хочется стараться ради Зиновьева…
— Зачем мы сюда залезли, дядя Саша?..
— Я же говорю: надо смотреть в небо. Вон туда. Эта ерунда там уже часа два точно болтается.
— Какая е… Ой!
В небе над Белодолском парили воздушные шары. Огромные, яркие, разноцветные, они создавали ощущение праздника в этом унылом сером небе. На каждом шаре была изображена буква. Шары постоянно вращались, ну буквы дублировались на другой стороне. И пусть та или иная временами выпадала, но надпись капсом всё равно считывалась. «ДАРИНА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ».
— Жест красивый, слов нет, однако парню, похоже, не хватило карманных денег на знаки препинания…
— Мне нужно бежать!
— Да-да, беги, конечно…
Дарина пулей улетела с крыши. Я передал бинокль Таньке, и та долго смотрела на воздушные шары, улыбаясь. Я обнял её за талию.
— Так, Таня, выглядит настоящая любовь. А ты вышла замуж за какого-то чурбана, который ради тебя в жизни ничего романтического не сделал. Кстати. Может, полетаем на воздушном шаре? Вроде сто лет назад собирались, а всё как-то то одно, то другое… А тут как раз и детей нет, полная свобода.
— Мы можем полетать и без воздушного шара.
— Всё-таки нет в тебе никакой внутренней романтики, Татьяна Фёдоровна, один только цельнолитой непробиваемый фр.
— Фр!
— О чём я и говорю.
А тем временем в поезде, несущемся на всех парах к Белодолску, Валера поставил Саше мат чёрным конём, и Саша надулась.
— Дурацкая игра!
— Сама ты дурацкая.
— Ты дурацкий.
— Нет, ты!
— Я тебе доской врежу!
— Ага, а я тебя в окно выброшу!
— Ну и выброси! Всё лучше, чем этот дурацкий поезд!
— Поезд дурацкий, это да.
Диль, сидящая рядом, лениво смотрела, как страшная дорога срывает с людей всё аристократическое, сбрасывает настройки до заводских, и воспитанные-перевоспитанные дети становятся самыми обыкновенными.
Напротив Диль и рядом с Сашей образовался на сиденье Килька и сказал:
— Фух!
— Как твои дела? — встрепенулась Диль.
— Украли боевой корабль у японцев, перегнали в Персидский залив. То есть, я перегнал.
— Зачем?
— Не знаю. Таков был приказ. Визитную карточку оставил.
— Твой новый хозяин ужасен! Но ничего, скоро мой всё вернёт как было.
— Ты знаешь, а я не хочу как было. Я… наверное, даже счастлив.
— Как такое может быть⁈ — ужаснулась Диль.
— Ну, Зиновьев — негодяй куда худший, для него я делал действительно плохие вещи. А этот — этот другое дело. Масштабы у него, может, даже больше, но он не ради своего благополучия, а из авантюрных и романтических соображений. Простым людям не вредит, опять же. И с ним весело.
— Ну, не знаю… — нахмурилась Диль.
— А что это на тебе такое? — перевёл тему Килька.
Диль потрогала фальшивые кошачьи уши у себя на голове и ледяным тоном сказала:
— Ня.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: