Убежать от прошлого можно. Эван Мур доказал это, когда покинул родной город и построил блестящую карьеру в Нью-Йорке.
Он — любимец публики и объект желаний. Его новая цель — головокружительный карьерный прыжок в кресло самого крупного пиар-агентства мира. Но на пути к вершине, которую он хочет покорить, ему встречается призрак из прошлого — Ариэль Бейкер. Теперь она не та дерзкая девчонка, прыгающая по крышам. Она — жена его ключевого клиента.
С первого дня Ариэль ведёт изощрённую игру: провокации, намёки, откровенный вызов. Эван убежден, что выстоит. Но когда на роскошной яхте она проникает к нему в каюту с весьма прямым предложением, вся его уверенность рушится.
Прошлое не просто настигает Эвана.
Оно загоняет его в угол.
И требует расплаты…
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: В КНИГЕ ПРИСУТСТВУЮТ ЖЕСТОКИЕ СЦЕНЫ. ПЕРЕД ЧТЕНИЕМ ОЗНАКОМЬТЕСЬ СО СПИСКОМ ТРИГГЕРОВ (В НАЧАЛЕ КНИГЕ).
Внимание!
Данная книга содержит сцены, которые могут стать для вас триггерными. Пожалуйста, ознакомьтесь с ними перед чтением.
➢ Детализированное описание проявлений обсессивно-компульсивного расстройства (ОКР), включая навязчивые мысли и компульсивные ритуалы.
➢ Психологические манипуляции.
➢ Принуждение к сексуальным актам, шантаж, распространение интимных материалов без согласия (НЕ между главными героями).
➢ Принудительный прием препаратов, приведший к тяжелым последствиям для здоровья (НЕ между главными героями).
➢ Сексуальное насилие над несовершеннолетними (упоминание).
➢ Групповое избиение.
Эван
— А ты и впрямь стал нехреново трахаться.
Способна ли одна фраза швырнуть от нежности к ненависти? Способна. Если ее говорит Ариэль Бейкер. Одергиваю руку и, встав у подножия кровати, распиливаю взглядом растекшееся на кровати тело, блестящее от пота и смазки.
Рио переворачивается, лениво потягивается, задевая пятками мои колени. Появляется желание придушить ее подушкой, чтобы не видеть этих бесстрастно сытых глаз.
— Мне пора. — Она подрывается с постели чересчур энергично, будто не ее я только что трахал до мятых простыней и сорванной глотки, и шефствует к стеклянному шкафу, игнорируя лежащее на полу разорванное платье.
Спокойно надевает мои брюки, мою рубашку и, завязав ее концы в слабый узел на животе, всовывает ноги в свои туфли. Одетая и закрытая. На семьдесят печатей. А я стою все такой же голый и думаю, что она не приняла душ, и сперма будет вытекать из нее еще очень долго.
— Было круто, Лейквуд.
И этот непринужденный тон сбивает последнюю настройку. Нравится быть шлюхой? Не вопрос.
— Убирайся.
Хотя и с шлюхами я так себя никогда не веду. Но Бейкер же особенная в моей жизни.
— Надеюсь, ты понимаешь, что это должно остаться между нами? — не реагируя на мою грубость, Рио деловито приподнимает бровь, выбешивая меня еще на пару пунктов.
— Жди бегущую строку в завтрашних новостях.
А ведь я и впрямь мог такое провернуть.
Ариэль не двигается. Разъедает меня своими колдовскими глазами, будто именно я заманил ее сюда и растлил, как малолетнюю девственницу.
Анализировать нет сил. Я чертовски устал. А еще внезапно понял. Что все это время хранил книгу открытой, хотя после эпилога там ничего нет. Только точка. Окончательная, жирная и очень-очень черная. Беспросветная. Внутри превалирует разочарование, злость и неопознанные остаточные эмоции, которые больше не нужно подавлять. Они сами сдохнут.
А Бейкер… мне ее даже видеть тошно.
— Об этом никто не узнает. Обещаю. А теперь уйди.
И уходит. Бесшумно. Словно издевательски.
Обессилено сажусь на кровать и запускаю пальцы в волосы. В висках стучит, а в комнате господствует спертый запах секса. Яблок и... проклятого дождя. Не хочу проветривать, хочу надышаться до полной отключки. Но у вселенной другие планы. Точнее, у моего настойчиво вибрирующего телефона. Дотягиваюсь до тумбы, хмуро смотрю на дисплей и даже не удивляюсь, что этот день еще способен подкинуть дерьма. В такой час от дока хороших новостей ждать не стоит.
— Доброй ночи, доктор Ришар.
— Простите за беспокойство, мистер Мур. Дело в том, что я только что добрался до ваших анализов… Эван, — он переходит на неформальное общение, вынуждая напрячься. — Мне очень жаль, у тебя обнаружен ВИЧ.
Нью-Йорк. Настоящее время (за месяц до событий, описанных в прологе).
Эван
– Не понимаю причину спешки, мистер Мур. Ваш вопрос не мог подождать до утра понедельника?
Игнорируя запах нафталина, забивший ноздри, разглядываю через стекло игровую площадку, напоминающую антураж к фильму ужасов: ободранные качели, покосившиеся горки и выцветшие игрушки, разбросанные июньским ветром вокруг облезлой песочницы. Да уж, материал получится говорящим. От картинки так и веет щедростью и заботой о детях-сиротах.
– Поверьте, директор Андерсон, последнее место, где я хотел бы находиться в пятницу вечером, – это рядом с вами, – бесстрастно отвечаю я, сдерживая полыхнувшую вспышку агрессии. Старуха очень неумно решила поживиться, поставив под угрозу благотворительную кампанию, над которой я работал целый месяц.
– Мистер…
– Я очень не люблю, когда мне создают проблемы. А еще больше я не люблю, когда это делают дилетанты. Нахожу это оскорбительным. – Разворачиваюсь и, сцепив руки за спиной, в упор смотрю на немолодую женщину с туго собранными в пучок волосами и непомерно большими очками. – Наши финансисты нашли в отчетах расхождение в пятьдесят тысяч долларов. Но можно было и не искать. Достаточно взглянуть сюда, – коротко машу в сторону окна.
– Не может быть! – театрально ахнув, женщина направляется к столу и принимается быстро перебирать бумаги. Находит нужный документ и нервно тычет в него пальцем. – Вот же, мистер Мур, все сходится!
Не смотрю на глупо составленные столбцы. Смотрю на ее лицо с плохо нанесенным макияжем: набрякшие веки, темные круги под глазами и морщины с шелухой из-за дешевого тонального крема.
– Я ознакомился с ними еще вчера. Отмывать деньги вы не умеете. А если не умеете, то и не нужно начинать. Я слишком ценю свое время, чтобы из-за вашей глупости сворачивать идеальную схему. Через неделю я хочу видеть новую игровую площадку. Если мы найдем расхождение хотя бы в цент, у кадрового агентства добавится новая вакансия. Думаю, не стоит уточнять, какая именно. Сразу же после проведения кампании финансирование вашего учреждения будет поставлено под вопрос. Это понятно?
– Д… да. Простите, пожалуйста, я все сделаю. Обещаю!
– В следующем месяце мы проведем съемки для рекламных баннеров. Ваша задача – подобрать пятерых харизматичных детей и привести их в презентабельный вид. Одежду для них привезут. Доброй ночи.
Не даю старухе и рта раскрыть. Покидаю душный кабинет и иду по тускло освещенному коридору, преследуя лишь одну мысль: каргу надо менять. Спонсорство детского дома будет сохранено в любом случае, но недобросовестные личности, способные так открыто марать репутацию корпорации Miller Health Corp., автоматически попадают в черный список. И это всегда билет в один конец. Как в ад.
– Девчонка, девчонка, девчонка! – слышится из-за поворота, разлетаясь эхом по всему этажу.
Свернув за угол, сбавляю шаг.
– Девчонка, девчонка, девчонка! – окружив светлого кудрявого мальчишку, трое пацанов тычут в него пальцами и смеются.
– Отвалите!
Тот злится, кидается на них и пытается ударить. Но парни заметно старше, и все попытки блондина оказываются тщетными. Хотя нет. Он изворачивается, кусает за руку одного из задир, за что тут же получает сильный толчок в спину. Мальчишка падает, прикладывается подбородком об пол и громко стонет, когда чужой ботинок врезается ему в живот.
– Тварь! Совсем оборзел! – орет нападавший под радостное улюлюканье остальных.
– Развлекаетесь? – ровно интересуюсь я.
Парнишки оборачиваются. Оценивают мой внешний вид и долго взвешивают, стоит ли дерзить в ответ. Приходят к правильному выводу и бормочут невнятные объяснения.
– Разве после отбоя вы не должны находиться в своих кроватях? – лениво уточняю я.
– Мы как раз шли в свою комнату, – расправив плечи, отвечает самый высокий, вероятно, решив не пасовать и показать, кто здесь лидер. – А тут этот… помощи попросил.
– Волонтеры из вас на двоечку, – наигранно вздыхаю я и получаю три злобных взгляда, которые, наверное, должны меня убить или испепелить. Но, разумеется, ничего из их стараний не выходит. Вырубаю насмешку и сухо чеканю: – Не задерживаю.
Парни недовольно косятся на мелкого и нехотя удаляются, не забыв кинуть напоследок пафосное: “Мы еще не закончили с тобой, девчонка”.
Мальчишка, кряхтя, поднимается на ноги, сверлит спины обидчиков и яро оттирает с подбородка кровь. Видимо, язык прикусил. Подхожу ближе к пострадавшему, сажусь перед перед ним на корточки и протягиваю платок.
– Я Эван.
Мелкий неодобрительно рассматривает меня, потом – платок. Думает. Все же принимает спасительный реквизит, измазывает его соплями и протягивает обратно мне.
– Оставь себе. Больно?
– Нет. Я их убью!
– Нельзя убивать людей.
– Они называют меня девчонкой!
– Ты не похож на девчонку.
– Тогда почему они так говорят? – бесится мальчишка.
– Потому что завидуют.
– Чему? – теряется, супит брови, а светлые кудри забавно лезут ему в глаза.
– Ты не такой, как они. Выделяешься. Особенных тут не любят.
– Мама тоже говорила, что я особенный, – кудряшка горько шмыгает носом.
– Где она?
– Умерла.
– Моя тоже.
В глазах мальчишки зажигается скромный огонек надежды.
– Ты тоже здесь жил?
– Нет. Будешь жвачку? – хлопаю себя по карманам. Из сладкого у меня ничего нет, но этого ребенка я категорически не хочу оставлять без утешающего презента.
– Мама говорила, что нельзя ничего брать у незнакомцев.
– Твоя мама была умной. Но ведь у каждого правила есть исключение, – подмигиваю и даю мальчишке жевательную пластинку.
Он торопливо снимает упаковку и засовывает жвачку в рот. Смешно корчит рожицу.
– Кислая.
– Яблочная. – Выпрямляюсь и, глядя на светлую макушку, испытываю чувство жалости. Этому ребенку будет здесь весьма непросто. – Иди в кровать.
– Мама всегда читала мне сказку перед сном, – запрокинув голову, бодро заявляет блондинчик.
– Здесь таких услуг не оказывают.
– Прочти ты.
Вот это разгон. Ухмыляюсь чужой наглости и дразняще треплю пацана по голове. Он уклоняется, сверлит меня недобрым взглядом из-под сведенных в одну линию светлых бровей.
– Прости, мелкий, у меня другие планы.
– Какие?
Вспоминаю, какие именно, и широко улыбаюсь.
– До которых ты еще не дорос.
– Я не маленький!
– Сколько тебе? Три?
Специально говорю меньше. Он так очаровательно злится.
– Мне пять! – мальчишка возмущенно пыхтит и сжимает крохотные кулачки.
– Ладно, верю. А теперь спать.
– Я не хочу спать!
– Хорошо, стой здесь.
Разворачиваюсь и иду к выходу. Я и так прилично задержался в месте, посещение которого я избегаю всеми возможными способами. Холодные, пронизанные отчаянием коридоры, шумная столовая с невкусной едой и туалеты, отдающие хлоркой и мочой, вгоняют меня в депрессию. Но дело не только в удручающей атмосфере. Я не могу оставаться спокойным, когда вижу жадных до ласки и внимания детей. Меня начинает эмоционально катать от гнева до непонятной скорби. В такие моменты мне особенно хреново, и это “хреново” я привык изгонять максимально быстро, чтобы не успевало осесть.
У самых дверей слышу топот ног, а в следующую секунду проворные пальчики хватаются за край моего пиджака и тянут назад. Уступаю детской силе и оборачиваюсь. У кудряшки голубые глаза, забавные ямочки и подозрительно ангельский настрой.
– Меня зовут Эштон. Эштон Томфорд.
***
Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь. Не успеваю считать. Белые числа на панели управления, интегрированной в деревянную отделку лифта, сменяются чересчур быстро. Веду взглядом вдоль позолоченных реек, тянущихся по периметру кабины, и, в подробностях рассмотрев мигающий светильник, бесшумно выдыхаю скопившийся воздух. Нет, клаустрофобией я не страдаю. Но с этим широкоплечим надзирателем, проедающим мой профиль беспристрастным взглядом, еще после пятого этажа стало невыносимо душно.
Интересно, таким громилам, как он, кислорода требуется в два раза больше? Исходя из его словесного запаса в четыре слова: “Добрый вечер, мистер Мур”, я склонен полагать, что вдвое меньше. Мозг не получает нужный процент насыщения, а, следовательно, исключает из рабочего процесса самые важные отсеки, отвечающие за речь, эмоции, юмор. В прямые обязанности каменного изваяния входит встреча и сопровождение клиента. Собственно, так и происходит, но его молчаливо грозный вид нагоняет мысли о том, что я еду не на порно-вечеринку, а на допрос с китайскими пытками водой.
Кидаю взгляд на часы. Гипнотизируя взглядом стрелку, дожидаюсь последнего смещения в цикле и, вскинув голову, даю еще один шанс серьезному парню:
– Полночь, Джереми. Что насчет желания?
Мужчина ожидаемо молчит. Закатываю глаза и, поправив манжет рубашки, радуюсь новому числу, высветившемуся на панели. Восемьдесят пять. Осталось немного.
Желания. Я не верю в это дерьмо. Я вообще из тех людей, которые не признают падающих звезд, светлых лун, шаманство, таро и прочую ерунду. Я склонен придерживаться неоспоримого мнения: если человек совершает действия, они рано или поздно неизменно приведут его к результату. Исходя из этого охренительно умного вывода, всему, что у меня есть, я обязан исключительно себе.
А если загадать, не веря, сбудется? Мощно расхожусь в осмысливании этого вопроса и несколько секунд блуждаю в поиске желаемого. Фиаско. У меня нет желаний. Точнее, они есть, но все они материальные и доступные. Хочется получить невозможное.
На ум приходит только одно. Совсем некстати врывается в сознание болезненным воспоминанием. Захватывает пространство, вытесняя за мозговые рамки все ненужное.
Крепко стискиваю зубы. Слишком усердствую, потому что последствие моей несдержанности разносится по всей кабине скрипучим хрустом. Ловлю недоуменный взгляд моего сопровождающего и широко улыбаюсь, зная, что приветливая мимика лица всего за пару секунду растворит все вопросы в мозговом механизме охранника.
Сейчас он думает, что я либо дурачок, либо доброжелательный человек. Я – ни то, и ни другое. Все эти реакции тела их можно подстроить и сыграть во избежание ненужных косых взглядов и бестактных догадок.
Легкий щелчок оповещает о торможении платформы на сто тринадцатом этаже, и я выхожу вслед за “немым” в темный холл, где тут же оседаю взглядом на миниатюрной девушке. Она явно ждет нас, и, разглядывая ее убийственно высокие шпильки, я склонен полагать, что это ожидание выдалось мучительно томительным.
Верхняя часть женского лица закрыта черной маской, что вынуждает меня перебазировать все свое внимание на ее пухлые губы, накрашенные помадой оттенка вишни.
– Добрый вечер. Прошу вас поднять руки на уровень груди. В целях безопасности мы вынуждены изъять ваш сотовый телефон, а также другие возможные средства связи. По окончании вечера вы сможете их забрать.
Вполуха слушаю монотонный, заученный до дыр текст, концентрируясь на шарящих по моим карманам конечностях, которые отчего-то слишком рано замирают.
– Мистер Мур… хм, у вас тут жвачка, – недоумевающе бормочет охранник и демонстрирует мне бесформенное липко зеленое пятно на подоле пиджака. Губы сами собой расплываются в улыбке. Мелкий бесстрашный засранец. Надо будет сказать старухе, чтобы взяла его на баннер. У паршивца чересчур много энергии, так пусть расходует ее на благие цели.
Отдаю девушке испорченный пиджак и забираю у нее из рук прямоугольное плато, на атласной черной ткани которого лежит скульптурно вылепленная маска.
– Кем я буду сегодня? – с любопытством рассматриваю лежащие передо мной грубые черты неизвестного мужчины, посыпанные золотистой крошкой.
– Богом Дионисом!
Скептично выгибаю бровь.
– Как интересно. И кто это?
– Сын Зевса и смертной женщины Семелы.
– То есть полубогом, – вношу я маленькое, но довольно весомое уточнение. За шестьдесят кусков, которые я ежегодно плачу за членство в их элитном клубе, я рассчитывал на отца Зевса или, как минимум, на самого Зевса.
На секунду впав в ступор, девушка пускается в объяснение.
– Семела не смогла вынести истинного величия Зевса и умерла в огне. Зевс спас младенца, зашив себе его в бедро, а когда пришло время, он распустил швы, и появились вы. Ой, то есть он.
– Как увлекательно, – тяну я, наслаждаясь чужим смущением. – Полубог, выношенный ногой папаши-убийцы.
Позади меня раздается смешок грозного парня. Он понимает юмор? Так и знал, что не все потеряно.
– Вам не нравится? – в женском голосе появляются панические нотки. Надо прекращать терроризировать девчонку, пока от стресса она не грохнулась в обморок.
– Из всех богов всегда мечтал быть именно им!
Девушка испускает еле слышный вздох облегчения, помогает надеть маску и провожает в главный зал трехэтажного пентхауса, который сегодня выглядит, как чертов древнегреческий сад: сотни зажженных свечей, вьющиеся по стенам виноградные лозы и искусственно возведенные колонны, драпированные золотой органзой.
Присаживаюсь за самый дальний от центра столик, украшенный оливковыми ветвями, и, чтобы скрасить ожидание начала шоу, сразу заказываю целую бутылку шампанского, игнорируя маячивший передо мной кувшин с вином.
Настроение обычное, даже слегка скучающее. Ни предвкушения, ни волнения. Тотальное спокойствие, разбавленное лишь назойливо всплывающими в голове цифрами из отчета.
Стараясь отвлечься от работы, преследующей меня словно бессмертный сталкер, медленно катаюсь взглядом по знатной публике. Ментально лезу под их роскошные обертки, пытаясь нащупать знакомые лица. Торможу на мужской фигуре и, детально вглядевшись в маску, сразу же узнаю в ней Зевса. Ну конечно, кому, как не отпрыску сенатора, могла достаться роль самого главного.
Одна из особенностей моей специализации – устанавливать выгодные связи. Некие проекты симпатий, каждый из которых в конечном итоге должен принести пользу лично для босса или корпорации в целом. Общение с Кристофером Харрисоном изначально планировалось именно как такой проект. Но оно не ограничилось деловым. У нас обнаружилось много точек соприкосновения, а спасение его жизни заложило плодородную почву для нашей дружбы.
В один из вечеров Харрисон наглотался непонятного дерьма. Я по чистой случайности проезжал мимо и нашел его, дергающегося в припадке у входной двери. Я пихал ему в глотку пальцы и изо всех сил боролся с собственным приступом тошноты. Честно говоря, я был готов запихать свои пальцы куда угодно, только чтобы этот придурок, нацепивший сегодня дурацкое тематическое платье, не откинулся прямо на моих глазах.
Салютую радостному Крису бокалом и, чтобы лишний раз не подбивать его на совместные оргии, устанавливаю зрительный контакт с первой попавшейся “богиней” за соседним столиком.
Незнакомка быстро включается в игру: рукой ласкает открытую зону декольте, манерно накручивает на палец и тут же распускает прядь светлых волос, не забывая томно покусывать нижнюю губу. Отводит руки за спину, совершает невидимые мне манипуляции, и уже в следующее мгновение верх ее платья с некой грацией опадает вниз, являя моему взору лиф из прозрачной сетки, под которым призывно торчит двоечка с темно-коричневыми сосками.
Никого это не шокирует и не возмущает. Даже если бы я подошел и облизал ее красивые сиськи, все бы только обрадовались. В этом пентхаусе разврата обнаженная грудь всегда к месту, но не цепляет глаз. Как зеленое яблоко в корзине зеленых яблок.
А я пришел за красным.
Незнакомка занимает расслабленную позу, всем видом демонстрируя, что шаг сделан и теперь ход за мной. Где-то на периферии Харрисон показывает мне большой палец. Не удивлюсь, если он, наплевав на все правила, подскочит и проорет на весь зал мое имя. Или, еще лучше, подойдет и отвесит мне подзатыльник за то, что откровенно туплю в отношении смелой флиртуньи.
Но на мое счастье откуда-то издалека слышится музыка. Она нарастает, нарастает, нарастает и вливается в зал незнакомым античным напевом, обработанным на современный лад. Сквозь драматические ноты прорываются интимные редкие вздохи, не дающие забыть, что мы находимся сейчас совсем не на Олимпе.
Все шепотки тонут в необычной композиции, а глаза устремляются вглубь зала, откуда из кромешной темноты одна за другой появляются шесть дев. В греческих туниках с глубокими разрезами и вырезами в самых нужных местах они бесшумно движутся вперед и, дойдя до незримой точки в самом центре, замирают. Будто врастают босыми ступнями в пол. У каждой из них верхняя часть лица скрыта полоской золотистой ткани, создающей иллюзию завязанных глаз. Полного ослепления.
Рабыни. Одноразовые рабыни фальшивых богов, готовых платить бабки за возможность вытянуть из их покладистости свой максимум. Достичь предела.
Девушки начинают свой танец. Сначала легкий, ненавязчивый, веющий интеллектуальной постановкой, способной рассказать нам о традициях греческой культуры. По их плавным движениям невозможно понять, что через какие-то считанные минуты каждая из них будет срывать голос в спальнях наверху. Но это наваждение очень быстро исчезает, когда танцовщицы начинают скидывать платья, демонстрируя совершенство своих точеных тел.
Мое внимание привлекают две девушки, извивающиеся змеями возле колоны в противоположном углу зала. На них все еще много одежды, и на меня нападает странный азарт увидеть невидимое первым.
Не успеваю закрепить эту мысль, как музыка стихает, начинает играть совершенно другой мотив, и из черноты появляется седьмая. Остальные шесть тут же меркнут, как бездарный разогрев главного акта. Изящные ступни, умопомрачительно длинные ноги, гибкое загорелое тело, мерцающее в отблесках свечей, и аккуратная грудь под струящимся шелком. Маска на ее лице мне незнакома, но я решаю выбрать богиню любви – Афродиту. Корона из золотых листьев добавляет ей величия, а рыжие волосы…
Ненавистный цвет моментально высасывает весь кислород из легких. Недолгая асфиксия увеличивает пульс до бешеных ритмов. Не хочу смотреть. Но смотрю. Ищу сходства. И самое поганое – нахожу. Неявные. У моих воспоминаний не было завораживающей утончённости движений.
Но было другое.
Бешеная энергия. Заставляющая хотеть.
Была уверенность, сносящая любую самооценку. И непредсказуемость.
Я жажду распознать глаза этой царицы и невольно подаюсь вперед, запоздало осознавая, что при таком освещении не увижу ровным счетом ничего.
Чертова амазонка начинает свой танец. Всё внимание гостей приковано к ней. У Криса чуть слюна не течет, а справа от меня незнакомый “божок”, запустив руку в штаны, неспешно надрачивает свой мелкий член. Не анализирую других жаждущих, потому что ответ без подсказки бешено прыгает на кончике языка: спрос на незнакомку достигнет катастрофических масштабов.
Во рту становится сухо, делаю глоток шампанского и случайно замечаю мелкую ворсинку, застрявшую в линии сгиба большого пальца.
Желание убежать в уборную не маниакальное, терпимое. Пару вдохов, пару чисел и небольшая работа над собой должны предотвратить небольшое бедствие, которое не повторялось уже целый год.
“Сидеть, Эван Мур! – мысленно приказываю самому себе. – Только попробуй сдвинуться хоть на дюйм, сука!”
И я слушаюсь. По-солдатски замираю и аккуратно, не делая резких телодвижений, поддеваю ворсинку ногтем и скидываю ее на пол. Становится в разы легче, но мысль посетить любое место с раковиной не оставляет больную голову. Залпом допиваю остатки алкоголя в бокале и, чересчур резко вернув хрусталь на стол, поднимаюсь с места. Несколько секунд смотрю на все еще одетую сучку, медленно расползающуюся в поперечном шпагате, и испытываю странные противоречивые эмоции.
Она далеко не первая рыжая. Но первая настолько похожая.
Хочу увидеть больше, нарушить собственное же правило, но запихиваю поглубже свои желания и, подозвав официантку, указываю пальцем на двух девушек, продолжающих тереться возле колонны.
Поднимаюсь на второй этаж. Прохожу по интимно освещенному коридору и, безошибочно обнаружив нужную дверь, прикладываю к сканеру карточку. Я сориентируюсь здесь и на ощупь, потому что не пропустил ни одного банкета со дня вступления в этот милый клуб извращенцев.
Хотя по сути своей извращение – это отклонение от нормы. А кто устанавливает нормы? В своем жизненном сценарии я привык заниматься этим лично.
До чертиков взбудораженный рыжей незнакомкой резво срываю с себя маску, закатываю рукава рубашки. Нервно провожу ладонью по вспотевшему лбу и, все-таки не удержавшись, быстрым шагом направляюсь в ванную. Скрупулезно намыливаю конечности, яростно тру до алых пятен на фалангах и, сполоснув, тут же покидаю уборную, дабы не сорваться на второй круг.
Сев на диван, лениво растягиваю руки по спинке и, ощущая пальцами мягкость бархата, растворяюсь в тихой композиции, доносящейся откуда-то сверху.
Акустическая система встроена в потолок. А возможно – в стены. Я готов думать о стереосистемах, наводнениях и плохой рождаемости. О чем угодно, только не о возможной вероятности, что там внизу перед всеми раздевается
Сосредоточенный на собственных мыслях не сразу реагирую на появившихся гостий. Они приближаются медленно, словно крадутся. Без древних балахонов, в одинаковых масках и кружевном белье, состоящем из прозрачных нитей, оплетающих тренированные тела.
Без трусиков. Я ненавижу женские трусы, считаю их лишним предметом одежды, и, конечно же, данный факт прописан в моей личной анкете предпочтений.
Блондинка присаживается рядом со мной, а брюнетка показательно медленно опускается на колени между моих бедер.
Я как придурок злюсь из-за утраченного равновесия и прикрываю глаза, чувствуя скользящее движение горячего языка вдоль моей шеи. Ловкие пальцы расстегивают пуговицы на моей рубашке, ласкают обнаженную кожу и пробираются к ширинке. Звук разъехавшейся молнии воодушевляет, отгоняет мрачные мысли и электризует низ живота.
Горячая ладонь обхватывает член и медленно движется вверх и тут же спускается вниз, пока чужой язык вырисовывает несуществующие фигуры на моем кадыке.
Распахиваю веки и с интересом наблюдаю, как блондинка бессовестно стягивает с меня рубашку, осыпает поцелуями живот и задерживает взгляд на напряженных мышцах пресса.
“Очень понимаю твои эмоции, крошка. Сам иногда засматриваюсь”.
Рвано выдыхаю, ощущая расплывающийся жар в паху, когда рука брюнетки начинает покорять меня искусно не банальным темпом и, наконец, решаю включиться в процесс. Невесомо обвожу изгиб груди светловолосой малышки, веду по тонкой кружевной вставке вдоль ее бедра и, удовлетворенно хмыкнув выступившим мурашкам, запускаю пальцы между ее ног, приглашающе расставленных по сторонам.
Влажная.
Медленно провожу большим пальцем вдоль клитора и с энтузиазмом ловлю ответную дрожь.
– Быстрее, – отдаю приказ второй.
Брюнетка послушно ускоряется, пуская вибрирующий ток по моим венам. Вся концентрация импульса стекает к члену, и я, приблизившись к призывно распахнутым губам блондинки, запускаю палец внутрь чужого тела. Скольжу им вперед-назад, собирая тягучую смазку. Девчонка приподнимается, начинает крутить бедрами, насаживаясь на палец до самого упора. Ярко стонет мне в рот, пытаясь урвать поцелуй, но я дразняще уклоняюсь и кидаю очевидную подсказку брюнетке, изрядно затянувшей процесс дрочки.
– Возьми в рот.
Пока малышка между моих ног возится с презервативом, блондинка игриво пробегает коготком вдоль линии моего подбородка и настойчиво тянет к себе. Целует. Напористо. Жадно. Уступаю, схлестываюсь с ее языком, одновременно надавливая пальцем на ребристую верхнюю стенку. Проглатываю влетевший мне в глотку жаркий стон и, уверенно добавив второй палец внутрь ее тела, сипло выдыхаю, ощущая долгожданный мокрый жар на собственном члене. Подавляю желание запустить руку в темные волосы. Вместо этого вынимаю пальцы из блондинки, мажу ими ей по губам и, просунув их ей в рот, кайфую от невинной пародии отсоса. Пропихиваю глубже, желая с хрипами…
– Шампанского?
Резко поворачиваю голову и в упор смотрю на незваную гостью. Афродита расслабленно стоит прямо передо мной, и, пока я недоуменно пялюсь, совершенно не понимая, какого хрена она тут забыла, она, как ни в чем не бывало, услужливо протягивает мне бокал и добавляет:
– Смочить горло.
Словно загипнотизированный принимаю напиток из ее “божественных” рук и делаю большой глоток, скорее для того, чтобы забить паузу и не выглядеть полным идиотом. Тяну время, медленно осознавая, что ее появление вызвало вопросы только у меня. Девочки ни на миг не остановили ласки. Чужие руки и язык своевольно гуляют по моему обнаженному торсу, горячий рот глубоко и качественно нападает на мой член, а скользящее по пищеводу охлажденное шампанское добивает полярностью температур.
Афродита не двигается. Пристально наблюдает за всем процессом и выглядит ни хрена не взволнованной. Взволнован здесь только я.
– Выйди, – удивительно ровным тоном произношу я, несмотря на то, что вся кровь покинула голову и теперь циркулирует исключительно в нижней части тела.
– Вы этого не хотите, мой господин, – отвечает рыжеволосая, но в этой фальшивой покладистости издевка слышится довольно четко.
Я хочу поспорить, но почему-то не спорю. Потому что не хочу.
Из-за маски я не могу до конца расслышать ее голос. И это незнание, как и явная схожесть с
Это не может быть она… Она бы не стала.
Мечусь, как последний кретин, и сдаю позиции.
– Сними маску.
– Не положено, мой господин.
В неукоснительной вежливости вновь слышу насмешку.
А может, это иллюзия. Выдумка.
– Тогда вернемся к первому вариа… – не успеваю договорить, как что-то начинает происходить.
С телом, с мозгом. Все наливается красками: стены, воздух, ощущения. Язык горячее, поцелуи жарче, кровь – гуще. Музыка звонче. Любое прикосновение подрывает что-то изнутри и простреливает до самых пят головокружительным импульсом. Женские ногти варварски царапают мою грудь, до боли впиваются в сосок, и я слышу странный звук, похожий на стон, не сразу соображая, что его источником являюсь я.
А Афродита смотрит. Открыто, нагло. Следит, как две крошки старательно вылизывают мой член, как поочередно насаживаются на него ртами, стремясь довести меня до финиша, до крайней точки.
Меня безжалостно мотает, все вопросы теряют значение, остается лишь идеальное женское тело, контуры которого рябят в моих ошалевших глазах.
Плевать, если она останется. Я могу сделать с ней все, что захочу.
Рыжеволосая слышит мои мысли. Склоняет голову к плечу и невидимым взглядом бьет метко в цель через прорези маски. Шумно втягивает воздух, пропитанный пряным сексом, и я настолько отчетливо слышу этот свист, будто она вдохнула в дюйме от моего уха. Мне льстит ее реакция.
Живот сводит предоргазменной судорогой. Где-то на задворках летает мысль: “Что-то не так”, но она молниеносно сгорает, не успев прижиться.
– Достаточно, – распоряжается Афродита, и две девушки мгновенно покидают комнату.
Странное ощущение. Недоумение, смазанное фантомным скольжением по члену, осиротевшему из-за команды проклятой богини.
Я не сомневаюсь, что она проклята.
Расфокусировано взираю на рыжую исподлобья, пытаясь найти определение происходящему. Но ничего не клеится, не стыкуется. Каждая догадка смывается вихрем новых.
Хочу пойти и устроить разнос организаторам…
И я забываю все, что хотел, когда перед глазами предстает грудь с небольшими пирсингами в темно-розовых сосках. Не ведая, что творю, притягиваю Афродиту к себе, веду носом вдоль плоского живота, пытаясь ощутить знакомый запах. И будто бы нахожу.
– Хочу тебя, Рио, – в бреду шепчу я.
Глажу подушечкой мерцающую в темноте сережку, обвожу языком контур пупка и впиваюсь пальцами в чистый шелк кожи. Ладони вспыхивают, горят, словно их колит армия игл.
– Слышишь? Безумно хочу…
Незнакомка ощутимо толкает меня в грудь, опускается на колени и, резко стянув мокрый от чужой слюны презерватив, высовывает язык, на котором тоже красуется пирсинг.
Не успеваю возразить…Твою ж мать!
Она кружит по уже готовой взорваться головке, вбирает сразу на всю длину и делает глотательные движения, от которых у меня конкретно искрит перед глазами. Лижет, играется сережкой, властно цепляясь руками за ткань моих брюк. Недовольно фырчит и срывает их до самых колен, чтобы тут же вернуться к высококлассной технике минета.
Меня размазывает до атомов. Забыв обо всем, запускаю пальцы в рыжие волосы. Теряя контроль, прижимаю ближе, вдавливаю носом в лобок. Всего на секунду пускаю мысль, что
Зеленые… но у цвета всегда есть оттенки. И именно тот был с изъяном.
С совершенным изъяном.
Сбив напрочь все стопы, словно кегли шаром, ставлю ее на четвереньки и хватаю необходимый квадратик латекса.
Нам предстоит долгая ночь, Афродита.
Но мне больше не нужно видеть твое лицо.
Потому что я ошибся.
В корзине не было красных яблок.
Настоящее время. Нью-Йорк
Эван
Неторопливо перелистываю страницы журнала Urban Pulse и натыкаюсь на колонку о действиях, направленных на снижение негативного воздействия на окружающую среду. Читаю об уменьшении использования одноразовых пластиковых изделий и откладываю сборник бесполезных сведений на столик, рядом с любовным намеком от Харпер.
Каждое утро я захожу в одну и ту же кофейню, и если предыдущие шесть месяцев барменша ограничивалась томными улыбками и говорящими взглядами, то сегодня она перешла на новый уровень, написав свой телефон на стаканчике с кофе. Почерк красивый, а вот напиток пережжённый. Разочарованно морщусь и отставляю его в сторону, параллельно выискивая в журнале интересные новости.
По-видимому, в приемной Александра Миллера не водятся статьи о сенсационных скандалах, включающих расизм, осквернение могилы рок-звезды, сексуальные домогательства и прочий не столь важный, но бесспорно более будоражащий материал, чем выбросы парниковых газов.
Кстати, о сексуальных домогательствах. После богической вечеринки две недели назад меня не отпускает ощущение, что из четырех участников интим-комнаты отымели именно меня. И хотя мой член внутри Афродиты весомо так оспаривает данное умозаключение, мое состояние остается критически нестабильным.
Вырезанные воспоминания нервируют, проносятся болезненными вспышками и заставляют думать, что я упускаю нечто важное. Словно что-то должно случиться, но не случается. Я изо дня в день прокручиваю в голове эти кадры, а затем иду и остервенело натираю руки до острого жжения. Всю вину за пренебрежение единственным правилом – никогда не спать с рыжими – безответственно сбрасываю на алкоголь. И галлюциногены. Я уверен, без дерьма там не обошлось, и именно поэтому я целых двадцать минут красочно расписывал одному из организаторов шоу, что конкретно я сделаю с их подпольной компанией, если подобное повторится вновь. Обещание во всем разобраться, бесплатные интим-сходки и десять извинений были приняты, но головную боль не уняли. Башка трещала постоянно.
Меня снова и снова прибивало волной ОКР1[1], и только заветные препараты, которых осталось катастрофически мало, помогали держаться на плаву.
Отчаиваюсь найти среди глянца что-нибудь стоящее и, закинув ногу на ногу, жду, когда большой босс соизволит уделить мне минуты своего бесценного времени. Не то чтобы я в диком предвкушении: я вообще предпочитаю как можно реже заходить в его святыню. Но кто знает, может, именно сегодня звезды сошлись, комета попала в нужный астральный дом, метеорит счастья сбился с курса, приземлился возле дворца Александра Миллера и заразил последнего неимоверной радостью.
А почему бы мне не выяснить это заранее? Достаю телефон и открываю чат с Вивиан.
Я: “Надеюсь, утро нашего короля началось с головокружительного минета?”
V: “Надейся”.
Я: “Имей совесть и конкретизируй. Мне нужно знать, к чему готовиться”.
V: “Он не в духе. Кстати, как и я”.
Я: “Напомни-ка, почему я дружу с такой неумной тобой?”
V: “Чтобы подпитывать свою самооценку рядом с неумной мной?”
Я: “Ха!“
V: “У Сиены снова были колики, она орала всю ночь, поэтому первое, что увидел Алекс, – это мою опухшую рожу и ее беззубый рот. Удачи!”
Твою ж мать. Малышку жалко, остальных двух – ни капли.
Я: “Вивиан, детка, Миллер нанял новую секретаршу. Рост под шесть футов, ноги длиннее эскалатора на станции Бруклинский мост…”
V: “o_O”
Я: “Пару лет назад она снималась для Maxim”.
V: “Ты врешь! Он не взял бы на работу шлюху”.
Я: “А с каких пор для Maxim снимаются только шлюхи? Между прочим, мне тоже предлагали”.
V: “И где я не права? Я знаю, что ты переспал с Дэвис!”
Я: “Ты про мать или дочь? Я их часто путаю”.
V: “эмодзи рвота”.
Я: “Ладно, расслабься. Они обе хороши”.
V: “Ты отвратительный!”
Я: “Сиену целую, тебя – презираю. Ты не выполнила свой утренний долг”.
V: :D:D:D:D:D:D
V: “Заедешь вечером?”
Я: “Если переживу следующий час;)”
V: “LOL”.
Из кабинета Миллера выходит моя любимица среди всех женщин нашей корпорации. Малышка Сюзи тащит гору папок, из-за которой я вижу лишь торчащий кончик ее носа. Подрываюсь с места, галантно перехватываю у нее ношу и, положив документы на ее рабочий стол, получаю в награду красивую благодарную улыбку.
– Спасибо, Эван, – Сюзи поправляет блузку и устало оседает в кресло. – Ты – просто душка. Каждый раз, когда вижу тебя, разрываю заявление об увольнении.
– Так может…
– Нет. Иди, он ждет тебя.
– Ты причиняешь мне боль, малышка Сюзи, – по-актерски прикладываю руку к груди. – Подумай о смене линз. Есть подозрение, что именно они мешают тебе разглядеть мою божественную красоту, отточенный ум, неповторимую харизму, бешеную сексуальную энергию, – подмигиваю красотке и направляюсь к нужной двери, слыша за спиной тихий женский смех.
Серьезно, сколько раз я представлял ее щиколотки на своих плечах – не счесть. Этих фантазий было раз в пять больше, чем предложений о свидании. Я приглашал лично, звонил, слал сообщения и даже отправлял записку в форме бумажного лебедя. Сюзи отклонила все до единого. Вывод напрашивался сам собой. Она – лесбиянка. Над этим неоспоримым фактом она очень долго и громко хохотала, но разубеждать не стала.
Захожу внутрь просторного кабинета и сразу же занимаю свободное кресло напротив Алекса. Я работаю в его фармацевтической компании Miller Health Corp. уже шесть лет и последние два года непосредственно возглавляю пиар-отдел. Именно здесь я познакомился с его сводной сестрой, а нынче женой – Вивиан Браун. В компании Вив давно не работает, но это не мешает нам поддерживать тесное общение, которое, я уверен, Миллер не слишком-то и одобряет. Он никогда не смешивает работу и личное, и, несмотря на близкую дружбу с его женой, у меня нет никаких привилегий, за исключением одной: в неформальной обстановке я имею право потерять субординацию.
– Доброе утро, – растягиваю губы в улыбке и по ответной мимике пытаюсь считать его настрой.
Это стало своего рода ритуалом, потому что хорошее настроение босса – раритет, доступный горстке счастливчиков. Ладно, я немного преувеличил: иногда он излучает некий позитив. Например, когда смотрит на свою жену и дочь. С остальными Миллер – непробиваемая стена вселенского перфекционизма.
На мое радостное приветствие босс не реагирует. Около минуты читает документ, затем ставит на нем подпись и кладет передо мной.
– Подпиши.
Если метеорит счастья и свалился с неба, то точно не возле особняка Алекса.
Скрупулезно анализирую содержимое. Соглашение о неразглашении с баснословной суммой штрафа за его нарушение. Намечается что-то масштабное, и непроницаемо жесткое лицо Миллера – еще одно доказательство моих закономерных доводов. Останавливаюсь на необычном мужском имени и несколько секунд копаюсь в памяти.
– Кто такой Зенон Фелдман? – сдаюсь и поднимаю взгляд на босса. Не люблю, когда чего-то не знаю, ведь моя сфера деятельности предполагает обратное.
– Бизнесмен. Миллиардер. Много лет назад перебрался из Ливии в Абу-Даби и живет там до сих пор. Имеет дружеские отношения с их нынешним президентом, – Алекс сразу раскрывает нехилый социальный статус объекта обсуждения. – У Feldman Group несколько сфер влияния, но меня интересуют только одна – нанотехнологии. Ты знаешь, что мы уже много месяцев не можем запустить новую линейку протезов с функцией восстановления. Проблема в перегреве, которую наши ученые не могут ликвидировать. Команда Зенона смогла. Они изобрели уникальный датчик – Protema. Он способен не только отслеживать температуру в области протеза, обеспечивая точные данные о состоянии его регенерации, но и создать оптимальные условия для заживления любой раны, – в голосе Миллера появляется редкое восхищение.
Звучит мощно и проливает свет на дальнейшую суть разговора.
– Ты хочешь себе эту технологию?
– Я хочу получить ее первым.
Я не удивлен. Амбиции Миллера давно улетели в космос. Да что уж там, за пределы галактики.
– Почему Фелдман сам ее не использует? – недопонимаю я, представляя, какой фурор ждет человека, который раскроет суть этой технологии миру простых смертных. – И что требуется от меня?
– У Зенона другие планы. Он хочет вывести на американский рынок несколько качественных технологий здоровья с использованием искусственного интеллекта.
Размышляю над услышанным. В сферу протезов Зенон не полезет, с одним датчиком это бессмысленно. Вероятно, он запросил процент от продажи протезов на востоке, потому совсем недавно я что-то слышал о поставках в Абу-Даби. Что касается Миллера, то все стало предельно понятно. Ему выгодно держать рядом людей, выдающих гениальные идеи. Он будет иметь с этого огромную долю, а еще первым забирать самые эксклюзивные новинки. Но как сделать это максимально безопасно?
Некоторое время насилую мозг и впадаю в ступор от собственной догадки.
– Слияние его компании с нашей дочерней? С TechNest?!
– Слияние компании TrustWave, входящей в состав холдинга Feldman Group, с нашей TechNest. Фелдману нужна проверенная IT-компания. У меня такая компания есть, – подтверждает мою догадку Миллер и продолжает: – Три часа назад самолет Зенона прибыл в аэропорт Уэстчестер. Твоя работа началась тогда же.
Как типично для Алекса: раздавать приказы сегодня и требовать их выполнение вчера.
– Мы развернем грандиозную пиар-кампанию. Ты должен поднять все свои связи в прессе. Проконтролировать, чтобы ни слова не просочилось о датчике. Об этом никто не должен узнать раньше положенного. Уведи внимание публики на слияние. Пусть о нем говорят все. Прочитай досье Зенона и, исходя из его содержимого, организуй все необходимое. Ненавязчиво помоги ему влиться в нужный круг. Я хочу, чтобы наш гость чувствовал себя очень важным и очень нужным.
– Сначала закину в издательство инфу о слиянии, чуть позже – о технологиях. Людям всегда по вкусу возможности, отсрочивающие смерть. После первой волны раскрою личность спасителя – его полюбят, – кратко накидываю план в моменте.
– Когда все сложится нужным мне образом, – и я не упускаю из внимания “когда” вместо “если”, – ты получишь должность заместителя генерального директора в Edelman.
Отлично… Что? Что он только что сказал?!
Неверяще поддаюсь вперед и впиваюсь пальцами в край его белоснежного стола.
– Алекс, скажи, что у меня не глюк, и ты назвал мое имя и Edelman в одном предложении?
Edelman – это одно из крупнейших PR-агентств в мире и мечта любого пиарщика. Заняв такой важный пост, мне останется всего один рывок до верхушки.
– Владелец компании – Оливер Бейл – очень упертый старик. Ему восемьдесят два, наследников нет. Переговоры были затяжными, и только полгода назад он ответил согласием на мое предложение. Всего через пару-тройку месяцев Edelman войдет в состав корпорации Miller. – Алекс расслабленно откидывается на спинку кресла и складывает руки на подлокотники, словно только что сообщил мне прогноз погоды, а не описывал мое будущее из грезных снов.
Пребываю в растерянности, шоке и еще черт знает в чем.
– После истории с Уайтом я ожидал увольнения или понижения по службе, – честно выкладываю боссу то, о чем не раз думал за последнее время.
Год назад я выполнил просьбу своего давнего приятеля Максвелла Уайта и провел его в дом Миллера. О последствиях этой дивной встречи я узнал в общих чертах от своего второго друга Мейсона Лотнера. Были разборки между мафией и Алексом, что само по себе нагоняет жути. Мелких деталей я не знал, но предводитель плохих повесился в камере, Уайт был осужден на два года, а Мейсон покинул страну. И только Миллер остался свежее всех живых, восседая на троне в костюме от кутюр. Босс никогда эту тему не поднимал, а я не решался ворошить осиное гнездо.
– Одно из качеств хорошего руководителя – это умение принимать решения. Ты принял, и его последствия принесли мне и компании пользу.
Алекс очень хорошо умеет скрывать свою благодарность.
По кабинету разносится звонок мобильного, и пока Миллер внимательно слушает собеседника, я ставлю размашистую подпись на соглашении. Уверенный, что моя аудиенция окончена, поднимаюсь с места, желая покинуть стерильный кабинет на высокой ноте взаимопонимания, но резко торможу после короткого взмаха его руки. Алекс прерывает вызов, встает со своего трона и, неторопливо застегнув пуговицу на пиджаке, поясняет причину моей остановки:
– Наш восточный гость любит сюрпризы. Будешь присутствовать на встрече, Эван.
До конференц-зала мы добираемся за считанные минуты. Алекс заходит первым. Я следую за ним, предварительно успев кинуть беглый взгляд на застывшего у двери постороннего громилы. Видимо, он из личной охраны Зенона.
Внутри я тут же подсчитываю количество расставленных по столу чашек с кофе и сосредотачиваюсь на спине замершего у окна мужчины. На посторонний звук он оборачивается, и я пару секунд пребываю в легком недоумении из-за его стандартной европейской внешности. После озвученного Абу-Даби я рассчитывал увидеть араба в кандуре.
– Решил застать меня врасплох, Зенон, – бесстрастно произносит Алекс, но я чувствую, что он рад появлению этого человека.
– Проезжал мимо, решил выпить кофе со своим будущим партнером.
Тембр Фелдмана низкий и уверенный, без лишних вибраций.
В дальнейшую суть их этикетных фраз не вникаю.
Делаю быструю оценку внешности гостя. В мире денег она играет далеко не последнюю роль. На вид ему около пятидесяти, но легкая седина в темных волосах быстро теряется на фоне отличного телосложения. Совершенно точно занимается спортом, а значит, дисциплинирован. Идем дальше: роскошный костюм. Скорее всего, Италия. Заморачивается с портным, вероятно, дотошен. Учитывая сферу деятельности, любопытен и совсем не консервативен. Думаю, любит экспериментировать – и не только в рабочем аспекте своей жизни.
Опускаю взгляд на его руку, которой он приветствует Миллера. Левша. Не особо важная информация, но часы Patek Philippe Grandmaster вызывают прилив удивления и любопытства. Этот экземпляр – единственный в мире. Продан несколько лет назад на аукционе за тридцать миллион долларов. Такой раритет должен храниться в сейфе и надеваться в честь нового заработанного миллиарда. Останавливаюсь на мысли, что сверкают им неспроста. Показать уровень? Впечатлить? Возможно, Зенон еще не в курсе, что Миллера можно впечатлить только умом. Пожалуй, еще хитростью. Но точно не запредельно дорогим аксессуаром.
– Эван Мур, – босс произносит мое имя, и я делаю шаг вперед, чтобы ответить признанным всем миром ритуалом вежливости.
Ладонь Фелдмана сухая и чуть теплая. Он полностью раскован. В принципе, весь его вид так и кричит о типичном представителе аквариума с акулами, плавающих вокруг меня ежедневно.
Обозначение моих обязанностей не следует, и, глядя в лицо расслабленного Зенона, я растекаюсь в своей фирменной улыбке, которая расстраивает меня осечками крайне редко.
– Добро пожаловать, мистер Фелдман. Как перелет? Пасмурный Нью-Йорк уже навел на вас тоски?
Бровь гостя в легком удивлении приподнимается вверх, а затем он делает то, ради чего, собственно, я и посещаю стоматолога раз в полгода – непроизвольно улыбается мне в ответ.
– После бесконечного пекла я словно попал в рай.
Отлично. Контакт налажен.
– Мне сообщили, что ты прибыл не один. – Алекс садится в одно из кресел, расставленных вокруг переговорного стола.
Зенон занимает место напротив.
– Верно. Она сейчас подойдет.
На подобных встречах женщин можно встретить нечасто, так что я скрываю удивление, вызванное данной новостью, и располагаюсь рядом с боссом.
Около десяти минут идет обычная светская болтовня. Зенон рассказывает об интересных обычаях жизни на Востоке и дает исключительно положительную реакцию на мои легкие, прощупывающие почву шутки. С каждой пройденной минутой я воодушевляюсь все больше, буквально окрыляюсь тем, что мне не достался противный сноб с замашками царя. Мне не нужно седьмое чувство, чтобы определить высокую вероятность нашего с Зеноном успешного сотрудничества, и я, не стесняясь, вовсю предаюсь мечтам о своем будущем кабинете в Edelman. Вид на Центральный парк, стол из закаленного стекла…
– Прошу, миссис Фелдман, – поток эйфоричных мыслей прерывает голос Сюзи, доносящийся со стороны открывшейся двери.
Автоматически поворачиваю голову и…
И ловлю нереальный приход галлюцинаций. Самых чудовищных на моей памяти. Медленно моргаю, желая сбросить наваждение. Но видение остается, движется и даже что-то говорит.
Стук шпилек по полу безжалостно сверлит перепонки, пока прошлое хлещет по щекам явившимся образом, который, наверное, и через двести лет не выпилится из памяти.
Это лицо… я узнаю его из тысячи.
Лгу. Из миллиарда.
Настоящее время. Нью-Йорк
Эван
Вокруг раздаются голоса, но я – вне их. Я в вакууме. Мой мир сузился до маленького круга, в котором все, на что я способен, – это изумляться личности обладательницы четвертой кружки кофе.
Она неторопливо приближается к столу и садится рядом с Зеноном, который собственнически кладет руку на спинку ее стула.
Ариэль Бейкер и десять лет назад была красива, но сейчас эта красота стала дьявольской. Загорелое под эмиратским солнцем тело затянуто контрастным белым платьем, губы окрашены в кровавый оттенок, а черное каре, челкой спадающее на яркую зелень подведенных глаз, придает тонким чертам еще более хищный вид.
Она уничтожила свой рыжий цвет волос, и я не знаю, что чувствую по этому поводу. Но я совершенно точно знаю, что проклинаю чертову серость за окном, потому что только при солнечном свете возможно увидеть невероятную особенность ее глаз, которые сейчас смотрят на меня без единого проблеска узнавания.
Спустя неопределенный отрезок времени, понимаю, что на меня смотрит не только она. Скрываюсь за ширмой короткого поддельного кашля, стараясь взять себя в руки.
– Ариэль, – наверняка не в первый раз повторяет Зенон, – моя жена.
Точно. Сюзи назвала ее миссис Фелдман. Значит… Дыхание спирает. Ладони потеют, и мне не сразу удается воспроизвести в голове это слово из четырех букв.
Жена? Жена этого престарелого? Почему не сотрудник, личный ассистент, да хоть нашедшаяся дочь! Но жена… Все мои положительные наблюдения относительно Фелдмана разбиваются о жестокую реальность.
– Прошу меня простить, задумался, – исполняю кульбит вежливости, чувствуя бешеные удары слетевшего с орбиты сердца. – Эван Мур.
Ариэль слегка склоняет голову в знак холодной учтивости, а я держусь из последних сил, чтобы не потянуться и не ослабить узел галстука. Потому что жарко. Невыносимо. Горят даже колени. По спине течет липкий пот, пропитывая рубашку солевыми пятнами. А от блеска бриллианта на ее безымянном пальце болезненно ноют зрачки.
Чтобы окончательно не потерять контроль, убираю нервирующее обстоятельство из поля зрения, беру лежащую передо мной ручку и неторопливо прокручиваю ее по одному и тому же радиусу, пристально наблюдая за позолоченным кончиком, взбивающим воздух.
– … в течение недели юристы подготовят новый договор с внесением дополнений с вашей стороны, – улавливаю обрывок фразы Миллера. – По подсчетам аналитиков весь процесс займет не больше полугода.
– Мы останемся в Нью-Йорке до полного слияния, – оповещает Фелдман.
Скальпирую его взглядом, надеясь не выглядеть шизанутым на всю голову, и прикидываю, сколько еще он проживет. Затем вспоминаю свои же заключения об аспектах его жизни, перехожу в колонку “секс” и начинаю испытывать тошноту, представляя Ариэль, скачущую на его морщинистом члене.
– Эван займется прессой, – акцентирует на мне внимание Алекс, и я, не удержавшись, смотрю прямо, встречая взгляд зеленых глаз. Из рваных книзу прядей их разрез выглядит еще более воинственным, из-за чего дикий оттенок, до краев напичканный равнодушием, вызывает тревожный диссонанс.
От меня ждут выдающегося выступления, и я не разочаровываю: разрываю контакт с бывшей и двигаю красивую речь ее далеко не молодому мужу. Ни разу не сбившись с уверенного темпа, в красках расписываю примерную схему работ и почему-то раздражаюсь, когда вижу, что Зенон полностью удовлетворен услышанным.
Интересно, дома Фелдман тоже всегда удовлетворен? Зная аппетиты Бейкер, я готов поспорить, что он умрет от инфаркта раньше на десятилетие. В сотый раз напоминаю себе думать о работе, а не о его жене, которая смотрит на Зенона так, словно он – воскресший Иисус.
– У меня есть подарок для тебя, Алекс, – Фелдман продолжает радовать Миллера и бесить меня. – Со дня на день Шейх Халиф бин Зайд возвращается в Абу-Даби. Его люди сообщили, что он готов встретиться с тобой и обсудить возможность строительства твоего медицинского центра в Дубай.
Алекс долгое время размышлял над восточными путями развития, и Зенон весьма умно и вовремя подъехал на самом бесценном верблюде.
– Я приятно удивлен, – Миллер скрывает эмоции, но я слишком хорошо его знаю, чтобы не расслышать, как сильно он доволен этой новостью. – Предлагаю пройти в мой кабинет и обсудить нюансы.
Зенон согласно кивает и, поднявшись, тянется рукой к Ариэль.
– Разговор не займет много времени, Ари. – Он касается ее шеи, легко проводит пальцами по вьющейся голубой вене. Бейкер прикрывает глаза, а меня потряхивает, как на американских горках. Внутренне мотает и, кажется, тошнит.
Я совсем забыл симптомы этого поганого чувства.
– Будь любезен, Эван, проведи моей супруге небольшую экскурсию. Я уверен, в Miller Health Corp. есть на что посмотреть.
Ты даже не знаешь, кого и о чем просишь, чертов мудак.
Пресекаю себя, задавливая ненависть к человеку, который ее не заслуживает, и, наконец-то, включаю голову, обещая исполнить его пожелание на всю тысячу процентов.
Когда сильные мира сего покидают конференц-зал, я целых пять секунд мечусь в поисках решения: сбросить фальшь или же отыграть кино под названием “Видим друг друга впервые”. Выбираю второе, более комфортное состояние и, резво поднявшись, подхожу к двери, чтобы проявить свои джентельменские качества и придержать даме дверь.
Но в проеме появляется тот самый неизвестный мужчина в строгом костюме, которого я приметил еще на подходе к переговорной.
Без сомнений – араб. Грозного вида, с непроницаемо застывшим выражением лица и темными пронзительными глазами. Я каждый день вижу таких индивидов и быстро разгадываю ребус, в котором неизвестный икс – громила, охраняющий нашу звездную гостью.
Выразительно приподнимаю бровь, ожидая, что он сообразит: пройти сквозь него я не в силах. Но чуда не происходит.
– Могу заверить, что в этом здании миссис Фелдман ничего не угрожает.
Миссис Фелдман. Звучит мерзко. Когда-то давно я примерял к ее имени совсем другую фамилию. Фамилию, которую теперь не ношу даже я. Удивительно, как мы наивны в восемнадцать. Возраст, деньги и статус уничтожают это качество, стирают до пыли.
Мое убедительное заверение не срабатывает. Амбал продолжает стоять и травмировать меня ледяным взглядом.
– Лаи Мансури подчиняется только моему мужу, – Ариэль бороздит по больному, и я, скорее, чувствую, чем вижу ее приближение.
Она останавливается рядом со мной. По общепринятым меркам – прилично выдержано, по моим личным – непозволительно близко.
– И если он решил, что Лаи пойдет с нами, значит, так и будет, – заканчивает Бейкер и выходит из кабинета, оставляя за собой шлейф парфюма. Вдыхаю глубже и не нахожу знакомых нот. Роскошно, дорого, но слишком тяжело. Так пахнут элитные эскортницы Манхэттена.
Весь путь до лифта ощущаю на себе подозрительный арабский взгляд.
Зенон мне не доверяет. Я его не виню. Он, как и положено всем всемогущим, стопроцентно навел обо мне справки.
Учитывая жесткие законы Эмиратов, Фелдман должен был сразу отказаться от услуг такого парня, как я. Но либо он не верит слухам, либо он представитель более широких взглядов, чем я смел предположить изначально.
Немного обидно, потому что, вопреки большинству мнений, держать половой орган при себе я умею. Не всегда и в некоторых случаях с трудом, но ради крупной сделки и карьеры я готов трахать исключительно свою ладонь.
Так я сказал бы, если бы его женой оказалась любая другая женщина на земле. Любая, кроме Ариэль Бейкер. Сейчас, разглядывая ее зад, я теряю нить собственных утверждений. Эту сучку слепили в аду и доставили на землю, чтобы разбивать мужские сердца и иссушать члены.
В ее внешности нет изъянов. Но я знаю, что они существуют внутри. Один безусловно точно. Маленький дефект, который покажет только рентген.
Она уничтожает то, чего не имеет сама. У сучки из ада нет сердца.
Следующие полчаса я участвую в поистине великолепном цирковом шоу, срежиссированном лично мной. Я вожу Ариэль по самым унылым кабинетам, рассказываю самые примитивные вещи, по типу: из чего сделан карандаш, и даже не думаю показывать ей наш маленький музей последних разработок, который, я уверен, и имел ввиду Зенон, когда озвучивал свою маленькую просьбу.
Наш музей уникален. В нем представлены самые навороченные модели рук и ног, которые Бейкер не заслуживает увидеть. Почему? Да потому что когда-то перед алтарем она сказала “да” непонятному деду. И мне плевать, что это не мое дело. Плевать, что между нами давно ничего нет. Сам факт меня злит и раздражает. А эти эмоции я привык нейтрализовывать в зародыше. И мелкая пакость отлично справится со столь легкой задачей.
– Прошу, миссис Фелдман, – звонко вещаю я, открыв перед ней дверь очередного неинтересного кабинета, в котором чаще всего происходят скучные финансовые презентации.
С наслаждением отмечаю, как она неуловимо морщится, слыша собственную фамилию. За тридцать минут я произнес “миссис Фелдман” несчетное количество раз. В мои злобные планы входит возвести достигнутую цифру в квадрат и повторить успех.
Прохожу вглубь, чувствуя затылком сверлящий взгляд неугомонного араба, и, тормознув возле дальней стены, торжественно провозглашаю:
– Это смарт-доска!
Ариэль останавливается в нескольких футах от меня. Молчит и не сводит с меня своих въедливых глаз. Не понимаю, почему не хлопает. Я заслужил, хотя бы за энтузиазм.
– Незаменимое оборудование для презентаций! Такие доски можно связать с компьютерами, планшетами и смартфонами, что позволяет легко выводить контент на экран и управлять им…
– Лаи, оставь нас, – не оборачиваясь к нему, отдает приказ Ариэль, и этот непробиваемый тип без каких-либо споров покидает кабинет под мой очень и очень удивленный взгляд.
Не думаю, что Зенон одобрил бы ее вольность. Но все мысли о ее муже исчезают, стоит только третьему лишнему скрыться за дверью.
Воцаряется тишина – пагубная, спирающая воздух. Мое фальшивое веселье слетает, так же как и равнодушное обличье Ариэль.
Карнавал окончен. Маски сняты.
Она не двигается. Я – тоже. Смотрим друг другу в глаза и молчим. Такой немой диалог, в котором тишина разжигает предвкушение.
Открыто разглядываю, ищу знакомое в чужом. Она чужая.
Настолько чужая, что кофе всегда черный, а картошка только с томатным соусом. Настолько, что под кроватью целая коробка наклеек мальчиков аниме, а в душевой шампунь со вкусом яблока.
Склоняю голову набок, пытаясь выискать в этой шикарной женщине девочку, прыгающую по крышам в красной кепке с надписью Black Eyed Peas. И терплю фиаско.
“Чужая” отмирает первой. Кладет сумочку на стол и, опустившись на ближайший стул, вальяжно закидывает ногу на ногу. Мой взгляд автоматически прилипает к ее щиколоткам. Тонким, изящным. В паху повышается температура. Растет нездоровый интерес с соответствующим названием фут-фетишизм.
Да, у меня именно он. Фетиш одной конкретной пары ног.
– Не устал нести чушь?
Располагаюсь в противоположном конце стола, действуя по принципу: чем дальше – тем лучше.
– Я выносливый.
Мой авантюризм прет из всех щелей, но Ариэль не реагирует. Стойко держит образ картонной леди нефтяного магната.
– Новый стиль тебе идет, – лениво тяну я, пытаясь подавить внутренний раздрай. – Как черный Сатане.
Уголки женских губ приподнимаются вверх. Не в приятной эмоции, а в какой-то насмешливо едкой.
– Все еще веришь в дьявола?
– Не просто верю. Я знаком с ним. Лично.
До Бейкер не сразу доходит смысл фразы. Но, когда доходит, ее улыбка становится еще более язвительной. Она цепляет кончиками пальцев прядь волос, ласково гладит.
– Хочешь потрогать?
Я молчу. Не ведусь. Хотя провокационное движение мажет глубоко внутри оттенком горечи.
– Думаю, не стоит, – с фиктивной жалостью шепчет она. – До уборной далековато.
Метко и чертовски неприятно, когда тот, кто больше не на твоей стороне, знает твои уязвимые места. Она никогда не была на моей стороне…
– А месторасположение туалетов ты вычисляешь для своего возлюбленного? Слышал, мужчины в возрасте часто страдают недержанием.
Ариэль зло усмехается.
– Не волнуйся, он в самом расцвете сил и подобных проблем не имеет.
Конечно, нет. Он имеет другое. Тебя.
– Безлимитная карта на многое преграждает обзор, – даже не думаю соблюдать приличия. Жалю открыто, желая увидеть больше эмоций.
Лицо Бейкер каменеет. Да, дорогуша, я тоже знаю, куда бить.
– Намекаешь, что я с ним из-за денег?
Детка, намек – это завуалированное утверждение, до которого еще нужно добраться. Тут же все на поверхности.
– Давай-ка подумаем, – показательно прикладываю указательный палец к виску. – У вас разница лет двадцать. Ты молода, умна, красива. Назови хоть одну…
– Считаешь меня красивой?
Вопрос всего на секунду выбивает из равновесия. Я уже слышал его много лет назад. Но как будто вчера. Тогда я пытался впечатлить Ариэль, наплел романтического бреда, после которого она смеялась на весь континент. Сейчас же, при всем нежелании говорить правду, я ограничиваюсь сухим, но довольно весомым “да”.
Звучит односложно, но только звучит. На деле, в переводе со всех доступных языков мое признание расшифровывается так: я не встречал женщины красивее тебя. Ни разу. За все десять лет. И даже со внутренними дефектами, внешне ты – моя личная пытка.
Ариэль не прыгает до потолка и не светится счастьем. Она вообще не реагирует на мою откровенность.
– Мой брак тебя не касается, Эван. Но я все же поясню некоторые моменты, чтобы мы больше никогда не возвращались к этой теме. Зенон заботлив, умен, богат, опытен, – бывшая поочередно загибает пальцы с ногтями, покрытыми красным лаком, а меня до хруста в костях корежит от последнего слова. Сучке всегда было мало. – Он любит меня, а главное – его люблю я.
Никакой амнистии, сразу палит из гранатомета по стратегически важным объектам моей души.
– Тогда я очень рад за тебя, Ариэль. – Ощущение странное. Говорю искренне, но будто четвертую сам себя.
Она хмурится, не веря в мой благородный порыв, и только открывает рот, чтобы выдать новую порцию болезненного дерьма, как дверь распахивается, и на пороге появляется… Кристин?!
Тут же напрягаюсь, потому что эта амбициозная женщина явно поставила себе цель натянуть на меня вместо презерватива кольцо. И если Сюзи не даст мне и под дулом пистолета, то Крис сама пристрелит меня за отказ. В последнее время она забыла слово “субординация”, стала заявлять на меня ревнивые права и душить вниманием. Жалею, что не успел провести с ней воспитательную беседу, и готовлюсь к худшему, глядя на покачивающую бедрами девушку. В офисе присутствует строгий дресс-код, но даже тут Крис умудряется выставить на обозрение все свои тактические выпуклости.
– Ты не отвечаешь на звонки! – восклицает она, будто не замечая, что я не один, и кладет передо мной папку с документами. – Пришлось вылавливать тебя по камерам. Срочно нужна подпись.
Читаю заголовок и понимаю, что это “срочно” точно могло подождать еще как минимум час. Но не собираюсь отчитывать при посторонних свою обнаглевшую помощницу и спокойно достаю из кармана ручку.
– Вот тут, – Крис манерно тычет пальчиком, и я торопливо ставлю автограф, желая как можно скорее закрыть этот вопрос. – Теперь тут, – напрочь забыв о всех формальностях, мурлычет она, вероятно, видя в Ариэль не бизнес-партнера, а угрозу нашему с ней счастливому будущему. Забывается окончательно: касается манжета рубашки, мимолетно и без надобности поправляет запонку.
Терплю, надеясь, что это остается видимым только для меня, но, вскинув голову, убеждаюсь в обратном. Ариэль неотрывно следит за каждым движением Кристин, не выдерживает и кривит губы в саркастичной насмешке.
– Трахаешь ее?
Я выпадаю с этого вопроса. И не только я. Соблазнительница рядом со мной застывает, также как и воздух, в котором концентрация женской ярости всего за долю секунды достигает критической отметки.
– Что вы себе позволяете?! – возмущенно звенит над моей головой.
Ариэль не отвечает. Не удостаивает ее вниманием. Истязает меня взглядом и, твою ж мать, реально ждет ответа.
Сумасшедшая бесцеремонная сука. Но меня-придурка это лишь распаляет.
– Спасибо большое, Криси, – ласково сокращаю ее имя и, отдав документы, киваю на дверь. – Я подойду чуть позже, и мы обсудим оставшиеся детали, – стелю медовым голосом, чтобы до недр проверить выдержку Бейкер.
И срабатывает. Вижу долгожданные эмоции на ее безупречном лице. Неудивительно, что старик запал на нее: она же гребаная нимфа с греческих полотен.
– Крис! – уже тверже повторяю я, видя, что помощница в шаге от схватки с выдиранием волос.
За такие гладиаторские бои Миллер, не думая, обесчестит меня. Выгонит из компании, и я буду влачить свое жалкое существование до конца своих дней. Без Brioni и Kiton. Впадаю в ужас от подобной перспективы и, в сотый раз пообещав себе не трахать коллег, радуюсь, что Крис все-таки включила мозг и не стала усугублять конфликт.
– Разве в вашей стране не полагается сто плетей за подобные выражения? – прячусь за маской привычного шута.
– Нам работать вместе, Эван, – не сбившись с делового тона, поясняет Ариэль свой нескромный порыв. – Я лишь хотела понять, насколько сильно подпортились твои вкусы за эти годы.
– Если мы рассматриваем наше сотрудничество с точки зрения личных предпочтений, то волноваться стоит больше мне, – я продолжаю не очень умно раскидываться шуточками в отношении ее старика.
Бейкер и бровью не ведёт. Словно понимает только то, что удобно понимать.
– У Зенона безупречная репутация. Мы планируем строить пиар-кампанию на высоких моральных ценностях, и в эту схему не вписывается герой любовных приключений.
– Как поэтично!
– Не понимаю, почему Миллер порекомендовал именно тебя.
– Хм… – впадаю в образ философа и держу паузу, прислушиваясь к советам вселенной. – Может, потому что я лучший в этой стране?
– Лучший кто? Пиар-агент или проститут?
– Безусловно, агент. Сексом я предпочитаю заниматься бесплатно, хотя… – развожу руки в стороны, готовый покаяться, – вынужден признать, что подобные предложения поступали.
– И сколько ты стоишь?
– Хочешь помериться ставками, Рио? – понизив голос, зову ее давно забытым именем и сам цепенею, как легко оно срывается с языка.
Лицо Ариэль каменеет, глаза загораются пламенем ненависти. Много лет назад причину этой бурной эмоции я так до конца и не понял. Но принял. Сейчас, успев за долгие годы рассмотреть каждый винтик наших отношений, я твердо убежден, что это чувство стоило поделить на двое.
Бейкер украла мою половину. Нагло присвоила.
– Рио, – бесстрашно повторяю я, глядя на сжавшиеся в кулак женские пальчики. – Если ты хочешь заняться со мной сексом, тебе нужно лишь попросить, – блефую, зная наперед, что не поставлю сделку Алекса, как и свою жизнь, под удар из-за одного траха. Каким бы желаемым он ни был.
Наверное…
Перегнул. Вижу по жажде убийства в темнеющей зелени.
Ариэль поднимается с места и, вызывающе упираясь ладонями в край стола, ошпаривает меня колдовским взглядом до покалывания на кончиках пальцев.
Раньше, после таких баттлов, я всегда оказывался глубоко в ней, и рефлексы не забыты, потому что мне нестерпимо хочется обойти ее по кругу и посмотреть на вид сзади. Для начала.
– Осторожнее, Эван, – тихо произносит Рио, а у меня ниже пояса разворачивается война от одного ее ласково ядовитого тембра. – Я больше не беспомощная девочка из Хартфорда.
– Я заметил. Теперь ты девочка из Абу-Даби. Звучит солиднее.
Кровавые губы Ариэль ломаются в подобие улыбки.
– Нравится играть шута?
– Это моя основная роль.
– Есть другие?
– Больше нет.
В лице Бейкер что-то неуловимо меняется. На идеальные черты наползает хладнокровие, застывая противной маской, которую очень хочется сдернуть. Жалею, что не сдержался. Хочу исправить ситуацию, разрубить драматичную пружину между нами, но туплю. Не могу подобрать правильных слов, и после щелчка замка понимаю, что опоздал.
– Нам пора, – появившийся в проеме Лаи не понимает причины наэлектризованной атмосферы и переводит настороженный взгляд с Ариэль на меня и обратно.
Новую Бейкер я знаю плохо. Учитывая, что у нее всегда были странности размером с Млечный Путь, наша небольшая пляска вполне может закончиться моим сломанным носом. Ей нужно лишь отдать приказ своему верному подданному. Уверен, он с радостью исполнит ее маленькую прихоть.
Но Ариэль выбирает быть правильной девочкой. Спокойно выпрямляется и, взяв сумочку, движется к ожидающему ее неприятному арабу.
Молча провожаю взглядом красивую задницу, к которой так и хочется примерить свою ладонь, и испытываю легкое разочарование.
Рио оставила бы последнее слово за собой.
Именно об этом я думаю до тех пор, пока не замечаю, как Бейкер, словно услышав мои мысли, замедляет шаг, неторопливо поворачивает голову и вонзается в меня взглядом, морозящим внутренности. Злорадно щурится и, кажется, вот-вот по-змеиному скинет шкуру.
– Рада знакомству, мистер Лейквуд, – обнажает белоснежные зубы в довольном оскале и покидает кабинет.
Натянуто усмехаюсь и откидываюсь на спинку стула. Запрокидываю голову, пытаясь расслабить ноющие мышцы шеи, и некоторое время бездумно пялюсь в белый потолок.
Лейквуд. Этой фамилии нет ни в одном моем документе уже много лет.
Закрываю глаза, только сейчас осознавая масштаб катастрофы. В мою счастливую жизнь на полной скорости ворвался призрак прошлого.
Прошлое, которое до этой самой встречи я мечтал вырезать без остатка: стереть, сжечь, забыть.
А сегодня захотел прожить заново. Потому что, несмотря на трагический финал, тот год я был непозволительно счастлив.
Одиннадцать лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд
Эван
– Я влюбился!
Зависаю над клавиатурой и несколько секунд недоуменно пялюсь на монитор, на котором противники, воспользовавшись моей заминкой, вовсю бомбят мой танк. Пытаюсь спасти ситуацию, но терплю поражение, и после всплывающего экрана смерти яростно шиплю в микрофон:
– Какого хрена, Брейден?! Танк был восьмого уровня! Ты представляешь, сколько мне придется пройти миссий, твою мать, чтобы купить новый?!
Не слышу никаких возражений. Лишь тяжелое дыхание, свидетельствующее, что фраза, из-за которой я лишился своего недельного успеха, и впрямь была сказана неспроста.
– Ты не мог подождать еще минуту? – сбавляю тон и кручусь на кресле, не желая больше видеть неутешительную статистику боя. – Кто она? – требую имя, зная, что любовь и Брейден Монтгомери проживают на разных полюсах земли. Да что говорить! Он наших одноклассниц различает только по размеру груди.
– Черт, сам не знаю, как так получилось, – трагично вздыхает друг. – Помнишь ту крошку, что спасла меня?
Два месяца назад четверо отморозков поймали Брея за углом кафе на Мэйн Стрит и жестоко избили. Если бы ни какая-то девчонка, экстренно вызвавшая скорую, он сейчас не летал бы на крыльях любви, а преспокойненько подпирал бы дно деревянного ящика. Отчасти я испытывал угрызения совести, потому что в то кафе мы должны были пойти вместе, но обстоятельства сложились иначе: мой брат снова учудил, и мне пришлось лететь спасать его зад.
Виновных так и не нашли. Точнее не искали, что странно, потому что Брейден – не просто мой лучший друг, он – сын прокурора города. Мистер Монтгомери посчитал это событие знаком, наглядно демонстрирующим, чем заканчивается не следование его совету: “Учись, а не тискай шлюх”. Отказ отца Брей принял, но не понял, считая его бездействие высшей степенью предательства, и самолично занялся поисков геттовского сброда, посмевшего отправить его на больничную койку на долгих семь недель.
– Не знал, что ты с ней общаешься, – говорю я, надрывно вспоминая, упоминал ли он об этом хоть раз.
– Я узнал место ее работы, угостил кофе и…
– Трахнул.
– Я ее пальцем не тронул! – возмущается Брей. – Она не такая, как наши школьные феи. Она… хм… – он не может подобрать слов, а я шокировано всматриваюсь в контакт на дисплее, не веря, что этот неуверенный голос в трубке принадлежит моему другу, никогда не выходящему из амплуа амурного героя.
– Вот есть “вставил-вынул-забыл”. Есть “вставил-вынул-можно повторить”. А тут мечтаешь вставить, но терпишь! – с жаром объясняет Брейден свои чувства, подкрепляя их весьма сомнительной классификацией. – Ты понимаешь?
– Да ты романтик! – восклицаю я, еле сдерживая смех. – Надеюсь, признаваться ей в любви ты будешь не как конченный деградант?
– Хочу с ней отношений, – Брей пропускает все мои слова мимо ушей.
– Так в чем проблема? Сооруди парочку своих фирменно благодарных улыбок, и филантропная крошка сама сделает тебе предложение.
– Ты словно из эпохи ссущих в доспехи рыцарей, твои советы – полный отстой…
– Эван!
Рассказ друга прерывает жесткий голос отца. У него будто встроенный рупор в глотке. На хрена так орать?
– Эван!
– Черт, Брей, перезвоню, – поспешно кидаю я и, сняв наушники, выхожу из комнаты.
Прокручивая в голове варианты покупки новой боевой машины, быстро сбегаю по ступеням на первый этаж и, желая как можно быстрее покончить с душным разговором и приступить к прохождению миссии, чересчур бодро врываюсь в кухню. Определяю обстановку, сразу понимая, что танкам придется подождать.
Чарльз Лейквуд сидит за столом, сея вокруг себя ауру мрачности. Рядом с ним крутится Розали: расставляет тарелки с полезным ужином, не забывая рассуждать на тему соотношения белков и углеводов. Окидываю взглядом запеченные овощи и, уже скорее по привычке, ищу смузи из сельдерея, который они пьют галлонами каждый день.
Розали строго следит за здоровьем и фигурой и, обладая невероятным даром убеждения, потихоньку подсаживает на свой режим отца. Но хочу отметить, что подсаживается он с радостью. Ему нужно соответствовать молодой жене и не умереть раньше времени. Но даже ради такой перспективы я не подписался бы влить в себя эту дрянь.
– Хочешь перекусить? – спрашивает меня Розали, поправляя юбку, в которой можно только стоять. – Я купила твои любимые кексы.
– Не голоден, – отказываюсь и перевожу взгляд на отца. – Зачем звал?
Тот откладывает столовые приборы в сторону, упирается локтями в стол и, скрестив пальцы на уровне подбородка, впивается в меня своим фирменным взглядом, от которого большинство его подчиненных впадает в беспокойство.
Большинство. Но не я.
– Где твой брат? – папа без предисловий включает свою самую заезженную пластинку. Этот вопрос в нашем доме звучит чаще, чем “доброе утро”.
– У него сегодня вечерний факультатив, – на ходу придумываю я, вспомнив, что Реми так и не ответил на мое последнее сообщение.
– Что еще за факультатив?
– По предпринимательству, – озвучиваю то, что понравится главе семейства, и послушно жду вердикта относительно моей коварной лжи.
– Предпринимательство, – отец неприятно кривит губы. – Какой из него предприниматель? Бездарность. Через несколько месяцев экзамены, а у него успеваемость на нуле. Я не собираюсь вытирать ему нос всю оставшуюся жизнь. Окончит школу, если окончит, и пусть валит на все четыре стороны.
– Возможно, если ты проявишь к нему немного внимания и заботы, он возьмется за ум?
И любви! – не говорю вслух маленькое дополнение, потому что до этого чувства у отца никогда не получится добраться.
– Учить меня вздумал? – его голос меняется. Взгляд становится предостерегающим. Как всегда, когда я приближаюсь к запретной черте.
Но ради брата я не то что пересеку ее, я сотру ее к чертовой матери.
– Советовать, – даже не думаю смягчить тон. – Одним кнутом результата не добиться. Нужно хоть иногда доставать пряники. В конце концов, он тоже ее потерял!
Все-таки лажаю.
– Не смей говорить о ней!
– Имею право, она – моя мать!
Я вообще считаю, что нам втроем давно нужно было посетить психолога и разобраться в причине конфликта. Но Чарльзу Лейквуду нравится быть слепым, ведь так намного проще примерять на себя образ жертвы.
– Эван, – угрожающе цедит отец, – если Реймонд продолжит в том же духе, я отправлю его в закрытый интернат.
Только через мой труп! Но содержание обещания пугает. Он никогда не раскидывается угрозами просто так.
– Я поговорю с братом.
– Я уже слышал это.
– Значит, послушаешь еще раз.
Лицо отца остается ровно спокойным, но вот в глазах назревает буря.
– Ты стал слишком много себе позволять.
– Разве? Я – идеальный ребенок, папа. Какие у тебя могут быть ко мне претензии?
Чарльз Лейквуд молчит. Потому что претензий ко мне у него и вправду нет. Я делаю все, что он хочет, и, честно говоря, меня уже тошнит от собственной правильности. Сплошная безукоризненность с одним единственным изъяном – от него должен избавить меня доктор, о существовании которого знает только Брейден.
– Вам нужно остыть, мальчики! – Розали со стуком ставит тарелку на стол, стреляя в меня многозначительным взглядом, означающим “заткнись”. – Обсудите все свои дела после ужина, – мило щебечет она, подкладывая своему мужу еще одну порцию безвкусных овощей.
Отец заметно расслабляется, в принципе, как и всегда после волшебного шепотка Розали. Я действительно считаю, что она его приворожила, потому что не могу найти иного объяснения тому, почему три года назад Чарльз Лейквуд, не вылезавший с могилы нашей матери, вдруг резко женился на девушке младше его на восемнадцать лет.
– Ты права, дорогая, – он целует тыльную сторону ее ладони, а я натягиваю улыбку, скрывая за ней истинные эмоции: тошноту с жжением – как при гастрите.
Чувствуя себя лишним, собираюсь свалить наверх, вымыть глаза, руки, а лучше все тело, но вибрация мобильного отца вынуждает меня повременить с желаниями. Он отвечает на звонок, внимательно слушает собеседника, а затем так сильно сжимает вилку, что у меня не остается никаких сомнений: ночка обещает быть веселой.
– Твой брат! – отшвырнув телефон в сторону, отец грозно поднимается из-за стола. – Снова за решеткой!
Реми, блядь!
– Я – губернатор штата! – его трясет, желваки ходят ходуном, белки глаз заволакивает сосудистая сетка. – А этот гаденыш ни во что не ставит наши законы! Как обезьяна прыгает по крышам и считает, что ему все сойдет с рук!
– Я съезжу сам, – поспешно заверяю я, видя, что отец на грани.
– Ты никуда не поедешь!
– Отец…
– Я сказал: ты никуда не поедешь! – Тарелки подпрыгивают от приземлившегося рядом с ними кулака. Звон фарфора закладывает уши. – Пусть сидит! Иди к себе и только попробуй покинуть территорию!
– Я поеду в участок! – чеканю я, благоразумно не треща о своем совершеннолетии и прочей взрывоопасной херне.
Отец медленно обходит стол, словно дает себе время остыть. Останавливается рядом со мной и дышит так, словно пробежал весь Коннектикут.
– Вытащишь его, дальше что? Он ничего не поймет. Хватит потакать его капризам!
– Это не капризы! – повышаю голос, злясь, что никто не понимает очевидного. – Это его способ привлечь твое внимание! Он не будет вести себя по-другому, пока ты винишь его во всех грехах!
– Выйдешь из дома, и я больше никогда – я клянусь – никогда не помогу ему! – Отцу плевать. Он видит проблему во всех, только не в себе. – Ты знаешь, мое слово – закон!
– К черту твою помощь! – огрызаюсь в ответ и, развернувшись, беру курс на гараж. В спину летят проклятья отца, смешанные с противным писком Розали.
Ускоряю шаг, дохожу до конца коридора и, открыв крайнюю левую дверь, попадаю в нужное помещение, делая вид, что не слышу догоняющий меня звук каблуков.
– Эван, подожди! – мачеха впивается ногтями в мою кисть. – Чарльз прав. Реймонд творит все, что ему вздумается, ему нужен урок! Иначе…
– Мне насрать, что ты думаешь, – выдергиваю руку и подхожу к тачке.
– Эван… – теплые ладони накрывают мои плечи, горячее дыхание бьет в затылок, и я до хруста пальцев стискиваю ручку водительской двери. – Пожалуйста. Ты же знаешь, что я хочу как лучше.
Меня выбешивает ее последняя фраза.
– Я тебе говорил, но повторю еще раз, – повернув голову вбок, высекаю я. – Ты можешь вертеть отцом сколько угодно, но не смей лезть ко мне и к моему брату! Ты поняла?
– Ты ведь знаешь, что дело совсем не в нем! Мне тоже тяжело…
Не дослушав, падаю на сиденье и закрываю дверь, чуть не прищемив ее длинные тонкие пальцы. Переключаю рычаг и выруливаю на подъездную дорогу, злорадно мечтая, чтобы милая Рози вдохнула как можно глубже взметнувшийся вверх столб дыма.
Над Хартфордом сгущаются тучи, пока я несусь по Траверс, нарушая все скоростные ограничения. Злюсь из-за собственной слабости, и все вокруг будто злиться в ответ. Пейзаж за стеклом сереет, бунтуя где-то вдалеке раскатистым громом, и я сильнее давлю на газ, чтобы закончить с последствиями выкрутасов Реймонда до прихода грозы. Не люблю дождь.
Прибыв в полицейский участок, выясняю, что шерифа сегодня не будет, и, воодушевленный этой новостью, направляюсь в кабинет дежурного. Вежливо стучусь и, дождавшись непонятного звука в ответ, попадаю внутрь.
– Привет, я за Реми.
Томас Дженкинс смотрит на меня своими рыбьими глазами и не торопится отрывать свой внушительный зад от стула. Никогда ему не импонировал, но он падок на деньги, а это именно та валюта, с помощью которой я смогу решить сегодняшнюю проблему.
– Не так быстро, Эван. – Он откладывает бургер в сторону и вытирает салфеткой пальцы, смазанные жиром. – От шерифа не поступало никаких указаний.
И это к лучшему. Тот выполняет только распоряжения губернатора.
– Что он натворил? – засовываю руки в карманы и пристально смотрю в блеклые глаза копа.
– Как обычно. Скачки по крышам, граффити. Этот прыгун когда-нибудь сломают себе шею.
Не хочу думать об одном из моих самых жутких кошмаров.
– Это все?
– Если бы. Драка в общественном месте.
– С кем?
– С каким-то пацаненком. Разнесли клумбы, испортили памятник, посвященный ветеранам войны.
– Мы оплатим реставрацию и штраф за беспорядок.
– Мы? – усмехается Дженкинс, намекая, что со дня своего рождения я не проработал ни дня.
Не спорю. Он прав. У меня не было такой потребности. Но в данной ситуации отец действительно не заплатит, а значит, придется выкручиваться самому.
– Сколько?
– По приблизительной оценке, около десяти тысяч долларов.
Это почти вся моя накопленная сумма!
С грустью вспоминаю, что доступ к трасту, оставленному дедушкой, я получу только через три года, и прихожу к интересному выводу: придушить маленького изверга выйдет дешевле.
– Хорошо, я внесу всю сумму. Теперь я могу забрать брата?
– Видишь ли, в чем дело, Эван. Твой отец…
– У отца сегодня плохое настроение, Томас, – нетерпеливо перебиваю его, понимая, что разговор движется в неверном направлении. – Но это довольно быстро пройдет. А проблема останется. Разве не разумнее будет решить ее прямо сейчас, пока еще ничего не дошло до шерифа? Я уверен, ему не нужны проблемы ни с прессой, ни с губернатором, особенно накануне выборов.
Вижу, что Том колеблется. О скверном характере Чарльза Лейквуда известно всем, и, разумеется, Дженкинс не хочет оказаться в радиусе его поражения. Надо немного дожать, и я весьма кстати вспоминаю об его увлечениях.
– У меня остался лишний билет на игру Янкиз против Ред Сокс. Пройдет на следующей неделе в Нью-Йорке.
Билета нет, и мне придется очень сильно поднапрячь Брейдена, но ход срабатывает, потому что мое предложение встречается блеском счастья. Этим фанатам бейсбола невероятно легко угодить.
Ничего не объяснив, Томас покидает кабинет, а, вернувшись, нервно поправляет значок с эмблемой департамента, криво прилепленный на нагрудный карман рубашки.
– Если у меня будут проблемы, Эван…
– Не будет, – заверяю я. Отец устроит грандиозный скандал, возможно, и впрямь начнет подыскивать интернат, но уж точно не побежит косить должностные шляпы за освобождение своего же сына.
Дженкинс грузно вздыхает и, с некой печалью взглянув на недоеденный бургер, поднимается.
– Ну, пошли проведаем твоего ямакаси.
Иду за Томом, воротя нос от воздуха с налетом плесени, и внимательно смотрю под ноги, чтобы случайно не придавить подошвой животное из семейства мышиных. Представляю внутренности крысы, морщусь, желая скорее покинуть этот лабиринт инфекций, и, мысленно наорав на себя за излишнюю брезгливость, о которой еще три года назад я и не думал вовсе, чуть не влетаю в спину Дженкинса, остановившегося возле одной из камер.
– Подъем, Рем! – командую я, вглядываясь в тело, неподвижно лежащее на кушетке.
Брат некоторое время не шевелится, но после грохота замка, снятого копом, все же принимает сидячее положение и, прикрыв рот ладонью, зевает. Отлично. Я тут, значит, из трусов выпрыгиваю ради его спасения, а он спит, как ни в чем не бывало.
Томас распахивает дверь.
– На выход.
Реми неторопливо поднимается и, лениво подтянув спортивные штаны, вновь зевает. Бесит меня. И не только меня.
– Тебе тут не курорт, Реймонд! – рявкает Дженкинс, а я не пресекаю, потому что сам хочу дать брату пинка под зад.
Падаю взглядом на его футболку, запачканную кровью, и молниеносно сбавляю обороты гнева. Скрываю волнение и, взяв Реми за подбородок, приподнимаю его голову, чтобы в свете лампы рассмотреть три синяка, разбитые губы и заплывший глаз.
Какая прелесть.
– Кроме лица что-то болит?
Брат отрицательно мотает головой.
– Ты уверен? Тошнота? Головокружение?
– Я в норме.
Прикидываю визит к врачу. Хочу быть уверен, что у него нет трещин, переломов или, не дай бог, внутреннего кровотечения.
– Надеюсь, другой выглядит хуже? – шутливо спрашиваю я.
– Лучше, – вместо брата отвечает незнакомый женский голос, и я пару секунд торможу, не сразу сообразив, что он доносится из рядом расположенной камеры.
Любопытствуя, подхожу к соседней клетке. Первое, что вижу, – ноги. Красивые, загорелые ноги в уродских босоножках на маленьком каблуке. С интересом плыву вверх: короткая юбка в клетку, оголенный подтянутый живот и красная рубашка, завязанная в тугой узел выше пупка. Лицо обладательницы блядского наряда скрыто тенью, но когда девушка делает шаг вперед, я застываю на рыжих волосах, обрамляющих идеально вылепленные черты.
Впадаю в ступор.
Не копия, но общее присутствует. И это нервирует до масштабной аритмии сердца. Тяжело сглатываю и засовываю руки в карманы брюк, подавляя нездоровое желание сбежать в уборную.
– Звезда Хартфорда пожаловала. – Из-за спины девчонки вырастает парень. Нехотя перевожу на него взгляд и, отметив его подбитое лицо, прихожу к выводу, что второй участник смертельного боя и впрямь выглядит лучше моего братца.
– С таким размахом меня еще не встречали. Не вижу красной дорожки, – наигранно озираюсь по сторонам и, усмехнувшись в его недовольную рожу, возвращаюсь к стройному женскому телу, каждым волоском ощущая злость парнишки.
Тот хрустит шеей и глазами режет меня на куски. Неприятное чувство, но мне не впервой. Его застиранная футболка, потертые джинсы и дешевые кроссовки пазлами стыкуются в неблагоприятную картину жизни: нехватка денег, пьющие предки и подружка, виляющая задом в грязной забегаловке.
– Хватит пялиться! – рычит он, а мне плевать. Интерес берет свое.
– Твоя красотка? – киваю на его молчаливую сокамерницу.
– Его сестра, – проясняет ситуацию Реми. – Она вешалась на меня и лезла в драку.
– Че ты несешь? – брызжа слюной, рычит заключенный, и я сильнее стискиваю кулаки в карманах, искренне веря, что на меня не попало ни капли. – Я тебе руки откручу и в глотку запихаю, если еще раз к ней прикоснешься.
– Закройся, Ник! – мгновенно ощетинивается Рем.
– Сам закройся! Смелый, когда брат рядом?!
– Да я и без него тебя неплохо…
– Заткнулись оба! – жестко обрубаю я, схватив за футболку бросившегося к камере Реймонда.
Он назвал его Ник? Спустя пару секунд до меня доходит, кем является второй участник драки. Николас Бейкер – личная персона нон грата для моего брата, а главное – капитан команды трейсеров Хартфорда, в которую в прошлом году вошел Реми. Без понятия, как они уживаются вместе, но не припомню, чтобы братишка отзывался о ком-то также же красноречиво, как об этом агрессивном парнишке.
Ради благополучия всех присутствующих отдаю Реймонду ключи от тачки.
– Иди в машину.
Тот прожигает меня недовольным взглядом, но спорить не решается и, отвесив пару отборных матов, уходит вместе с Томасом. Я очень надеюсь, что служитель закона не забудет на прощание прочитать младшенькому лекцию о нормах поведения. От нотаций у Реми всегда припадочно дергается глаз.
Остаюсь в компании веселой парочки и концентрирую все внимание на рыжуле. Притягательная. Но этот цвет… Мне даже смотреть на него больно.
Не хочу себя мучить. Хочу забить на их проблемы, развернуться и уйти, но в голове совсем не вовремя просыпается голос доктора:
“Вам нужно работать над собственным мышлением, Эван. Начните с малых шагов. Например, посмотрите на изображение человека с рыжими волосами, затем постепенно переходите к общению. Записывайте все свои реакции.”
А что, если попробовать с ней? Идея рождается неожиданно, принимается без особого всплеска восторга и требует срочного анализа.
Приближаюсь к прутьям, не желая представлять, сколько неизвестных рук трогали эти ржавые железяки, и сосредотачиваюсь на возможной кандидатуре своего шаткого плана.
Упираясь плечом в стену, девчонка неподвижно стоит со сложенными на груди руками и с некой насмешкой смотрит на меня в ответ. Не волнуется и в целом не источает никаких признаков беспокойства.
Прищуриваюсь, пытаясь рассмотреть ее лицо четче. Отличия с моим эталоном красоты незначительны, но они есть. И, к собственному потрясению, я впервые сомневаюсь, кому из них отдать золото.
Потому что незнакомка безупречна. С глубоким оттенком зелени в скошенном кверху разрезе. Словно кошачьем. Такие глаза чаще встречаются у восточных народов. Но эту милашку с чересчур дерзким настроением мне сложно представить в той части света.
“Стоит попробовать, – говорю себе. – Она не из нашего круга, и даже если что-то пронюхает, я быстро смогу закрыть ее говорливый рот”.
Закрепляю эту мысль в избранном и спокойно озвучиваю очевидное:
– Дамам тут не место. Если только ты не нарушила статью 53a-82 Уголовного кодекса штата.
Смотрю на ее понимающую улыбку и невольно задаю себе вопрос: умная или проститутка? Не то чтобы я с предрассудками, но я не особо приветствую губы, обхватывающие член исключительно за купюры.
– А если нарушила, попросишь расценки? – с расстановкой произносит рыжуля, и я не упускаю возможности прощупать тональность. Мелодично тягучая. Сладкая.
Задумчиво склоняю голову к плечу и, еще раз осмотрев вульгарный прикид, ловлю внезапное озарение. Ее наряд очень похож на униформу официанток из бара Max Downtown, в котором мы с Брейденом не были уже несколько месяцев. Догадка приходится мне по вкусу, но я могу ошибаться, потому поддерживаю игру, чтобы узнать развязку.
– Если сама захочешь. Ты захочешь?
Незнакомка отлипает от стены, обхватывает пальцами прутья решетки и, прислонившись лбом к железу, лижет кончиком языка уголок губ. Оставляет на коже влажный блестящий след и смотрит так… томно, с поволокой. Как кретин ведусь, слежу за каждым движением и очень стараюсь не опускать взгляд ниже линии ее подбородка, прекрасно помня безумно аппетитную складочку, соединяющую два эффектных полушария в вырезе рубашки.
– Ариэль! – раздраженно одергивает сестру Ник.
Ариэль. Смакую красивое имя и еще больше хочу познакомиться с ней поближе. Пусть даже за деньги. Но кажется, что-то идет не по плану, потому что все признаки флирта на ее лице стирает глумливая ухмылка.
– В другой жизни. Хотя, – манерно растягивает гласные, – даже там нет.
Приподнимаю бровь, пребывая в легком замешательстве из-за смены чужого настроения. Месячные? Или просто стерва?
– И в чем причина столь категоричного отказа?
Рыжуля пронзает меня вызывающим взглядом.
– Ты каждое утро встаешь, пьешь кофе из колумбийских зерен и кончаешь на свое отражение. Долго выбираешь между рубашками цвета мокрого асфальта и сухого. Садишься в свою спортивную тачку и мчишь в рассадник павлинов, в котором каждый готов подставить тебе свой зад. Но это не твоя заслуга. Это заслуга денег твоего папочки.
– Ты что, следишь за мной?! – наигранно изумляюсь я.
Я не угадал. Она – стерва с месячными.
Без понятия, чего она хотела добиться своей эпичной речью. Возможно, вызвать чувство вины. Но дело в том, что мне до банального скучно начинать спор из-за темы социального неравенства.
– Меня не интересуют парни, решающие проблемы карточкой влиятельного папаши!
– Согласен. Все богатые – твари!
Девчонка недовольно хмыкает.
– Я так не говорила.
– Ты так посмотрела.
– Как так?
– Громко.
– Громко еще не было, мистер Лейквуд, – снова переключившись, шепчет она, а у меня от обращения и двусмысленности подачи шевелится член. – Ты так не думаешь.
Что? О чем речь? Я вообще потерял нить диалога.
Ариэль морщится, недовольная отсутствием дебатов. Она составила обо мне мнение, исходя из слухов, а я не люблю утверждать иного.
– То, что я думаю, тебе не понравится, – вкрадчиво проговариваю я, с интересом вглядываясь в необычные золотые блики на расчерченной зеленым радужке. Линзы? Искажение цвета? – Мы не выбираем, у каких людей родиться, и зачастую вся эта бойня за справедливость происходит из-за того, что вы хотите жить так, как мы.
– Зачастую вся бойня происходит из-за того, что вы считаете себя лучше нас, – уверенно парирует Ариэль. – Но деньги не делают вас лучше.
– Не делают, – соглашаюсь я. – Но они дают возможности. Как ты сказала? Решают проблемы карточкой отца? Ключевое слово здесь – “решают”. Мой брат на свободе, в то время как твой просидит здесь еще минимум девяносто суток, хвастаясь своей гордостью перед шлюхами и крысами. Хотя столько месяцев здесь не держат, скорее всего, его переведут в CJTS. Слышала об этом учреждении? Там отбывают наказание несовершеннолетние отморозки. Подростки нынче жестоки, и кто знает, – смиряю Бейкера выразительным взглядом, – кому может приглянуться его задница.
– Я тебя, сука…
– Остынь, герой, – тут же пресекаю я, видя, что после моих скромных предположений у пацана чуть ли ни пена изо рта валит. – Я лишь описал твое возможное будущее. Меня эта перспектива тоже не радует, так что предлагаю помощь.
Этим двоим совершенно точно не нужно знать, что я – далеко не альтруист.
– Мы лучше проведем время с крысами и отморозками, – скалится рыжая, а Ник, довольный поддержкой сестры, победно ухмыляется. Идиотство у них, очевидно, семейное.
– Что ж, – безразлично пожимаю плечами и направляюсь к выходу, – приятных вам ночей. Не забудьте сказать Томасу свою электронную почту, чтобы он знал, куда отправить счет на пять тысяч долларов.
В наступившей тишине я очень отчетливо слышу свои неторопливые шаги и ритмичный стук разбивающихся о крышу капель. Начался дождь.
– Подожди!
Я не зря сказал про возможности денег. Одна из них – сбивать спесь.
– Какие пять тысяч долларов? – нервно выясняет Николас, пока я открыто наслаждаюсь замешательством, проступившим на двух совершенно непохожих между собой лицах.
– За беспорядки, учиненные тобой и моим братом, наша отважная полиция насчитала десять штук, – терпеливо объясняю я. – Сумма делится пополам.
Бейкер судорожно выдыхает, а Ариэль яростно вцепляется в решетку и жалит меня таким ядовитым взглядом, словно хочет отравить всю мою потомственную линию.
– Какого черта?!
– Вероятно, в твоем хамстве кроется совсем другой вопрос, – невинно полагаю я. – Например: как я могу их отработать, Эван?
– Я отработаю. Не она!
Я не собираюсь брать с них деньги. Это наживка, чтобы получить желаемое. А вот справедливое покаяние мне необходимо.
У Реми много недостатков. Допускаю, что он мог неправильно расценить знаки внимания девчонки, но даже если и так, никто не имеет права бить моего брата. Никто! Он достаточно настрадался за свои недолгие шестнадцать.
– Расклад такой: вас выпускают, ты, – смотрю на Бейкера, – приносишь извинения Реми, а ты, – перевожу взгляд на Ариэль, – идешь со мной на свидание.
– Нет! – с ненавистью шипит Бейкер, и я всерьёз задумываюсь: а не вычеркнуть ли мне его из договора, чтобы при первой же возможности он не превратил мое лицо в фарш.
– Других предложений не будет, – оставляю как есть и демонстративно смотрю на часы, не собираясь вникать, с каким именно пунктом он не согласен. – Одно свидание, одно извинение – и вопрос улажен, – повторяю будто для отсталых.
– Я извинюсь, – выплевывает Ник, и я представляю, сколько труда он приложил, чтобы выдавить эту фразу. – Но на свидание она не пойдет!
– Ники… – Голос Ариэль, которым она зовет брата, совсем другой. С нотками отчаянной нежности. И пока между ними ведется немой диалог, смысл которого у меня не получается уловить, я всячески отпинываю от себя кусачее чувство вины.
– Ари, я что-нибудь придумаю, – Бейкер не оставляет попыток решить ситуацию, и за это я его уважаю. Но менять ничего не собираюсь.
– Что входит в “свидание”? – разорвав гляделки с братом, Ариэль задает мне очень интересный вопрос. Я так и слышу: секс включен?
– Мы можем сходить в кино, сесть на последний ряд и совсем не следить за сюжетом, – в своей манере начинаю я, но, видя гневное лицо Ника, решаю сжалиться над парнем. У него и так была дерьмовая ночка. – Все чинно, невинно, крошка. Без программы 18+. Если, конечно, сама не захочешь.
– В чем подвох? – пропустив мимо провокацию, уточняет она с такой серьезной миной, будто мы тут брачный договор обсуждаем.
– Его нет.
– Не верю.
– Никак не могу доказать обратного.
– Ариэль, даже не думай! – Ник встряхивает ее за плечи, надеясь привести в чувство, но она не обращает на него внимания. Задумчиво рассматривает меня, словно ищет скрытые намеки на БДСМ-практики.
– Хорошо.
Получаю необходимое согласие и даже не вслушиваюсь в маты, летящие изо рта ее разгневанного братца.
Воодушевленно зову Томаса и, пообещав внести за них залог, терпеливо жду, пока странная парочка подпишет кучу документов об освобождении. Без энтузиазма поддакиваю копу, бубнившему что-то о деградации молодежи, зная, что тот только рад избавиться от узников, не имеющих особой ценности. И облегченно выдыхаю, когда, получив от семейки Бейкер клятвенное обещание явиться в положенное время в суд, Томас отпускает нас.
Ожидаемо не нахожу фотографию любителя бургеров и халявы на болотной стене, увешанной полицейскими наградами, и перевожу взгляд на идущую впереди парочку невзлюбивших меня людей.
– … ты сдурела?! Ты никуда с ним не пойдешь! – сквозь ритмичный шум дождя доносится гневный шепот Ника.
Конспиратор хренов.
–… ничего не сделает…
–… откуда ты знаешь? Он странный!
–… симпатичный…
Ухмыляюсь, рассчитывая, что симпатичный в этом предложении все же я.
–… маньяки… симпатичные…
–… из личного опыта?
– Не неси чушь… бей по яйцам…
Испытывая фантомную боль в мошонке, кошусь на бессердечного малолетнего мудака и, в последний момент успев придержать летящую мне в лицо стеклянную дверь, выхожу за ним под металлический навес. Ник мажет раздражением по отполированной до блеска Camaro, недавно подаренной мне отцом на восемнадцатилетие, и останавливает свой взгляд на еще одном персонаже, недовольным жизнью.
Привалившись спиной к перилам, Реми мусолит непонятно откуда взявшуюся зубочистку, и зло щурясь в адрес Бейкера, кидает мне бесстрашное: “почему так долго?”. Вместо законного подзатыльника брату выбираю милосердие и, получив от агрессивной семейки отказ на предложение подвезти, протягиваю Ариэль телефон.
– Запиши свой номер.
– Как скажешь, милый.
Удивленно дергаю бровью и с осторожностью слежу за прыгающим по сенсору женскому пальчику, ожидая всего, вплоть до сценария “айфон-асфальт”. Но ничего такого не происходит. Рыжуля спокойно отдает мне гаджет и, отойдя на безопасное расстояние, копирует позу Реймонда. Прислоняется спиной к перилам и, положив на них локти, скрещивает ноги в щиколотках.
Некоторое время вызывающе смотрит мне в глаза, а затем поднимает руку и дотрагивается до подвески у себя на шее. Катается подушечкой по острым краям звезды. То сжимая, то поглаживая, разжигая внутри меня нестерпимое желание присоединиться. Только к чему? К более откровенным действиям, которые незамедлительно последуют, если мы останемся вдвоем?
Девчонка прикусывает нижнюю губу и откидывает назад прядь огненных волос, оголяя тонкую шею, на которой я с радостью оставил бы пару автографов. Заканчивает порочное издевательство целомудренной улыбкой и достает из заднего кармана пачку сигарет. Закуривает, плотно затягиваясь дымом. Лижет кончиком языка фильтр. Ванильный. Я отчетливо ощущаю этот запах в отголосках паров, достигающих мои чувствительные рецепторы.
Не могу понять ее. Совсем. Она словно выпадает из образа: голосит, что я не в ее вкусе, и тут же флиртует. Странное сочетание. Но блядски возбуждающее. Об этом намекает полувставший член, которым я не хочу светить перед несовершеннолетними пацанами.
Кстати, о них. Перевожу взгляд на Ника. Он все еще мнется, договариваясь с собственной гордостью. Но даже с неудобной эрекцией я не собираюсь облегчать ему задачу.
– Извини, Рем, – твердо произносит он, и я, восхищенный сдержанным словом, смотрю на брата, ожидая, когда и он снизойдет до благородного жеста.
– Принято, – высокомерная козлина отбрасывает зубочистку в сторону и, развернувшись, вальяжно шагает к тачке. Очень понимаю Бейкера, чей взбешенный взгляд вот-вот продырявит затылок моего брата. На его месте мне не терпелось бы хорошенько промассировать рожу этого надменного прыща. Но я не на его месте, а потому, никак не обозначив свою позицию, я киваю ему на прощание и иду за Реми. Забираюсь в салон и смотрю на пассажира, бездарно изображающего невообразимую занятость своим телефоном.
– Почему не извинился? – Не тороплюсь ехать в особняк, в котором нам предстоит кровопролитная война с отцом.
Брат закатывает глаза.
– Потому что я не виноват.
– Ты лапал его сестру.
– Она сама меня лапала!
Хмурюсь, не до конца веря сказанному.
– Ты уверен, что правильно понял?
– Как еще можно понять ее руку на моем члене? Поехали, жрать хочу.
Кидаю взгляд на две фигуры, топчущихся на крыльце полицейского участка. Надеюсь, эти ненормальные додумались вызвать такси, потому что тащится под дождем до автобусной остановки равносильно добровольному согласию на грипп, менингит и пневмонию.
Издалека видно, как Ариэль что-то эмоционально доказывает брату, и этот воинственный образ совершенно не вяжется со словами Реймонда. В любом случае я не готов отменять свидания, потому что… мне необходимо убрать наваждение. Излечиться. Вынуть все из бесподобной копии той, которая никогда не будет моей.
Настоящее время. Нью-Йорк
Ариэль
Солнце беспощадно. До пятен обжигая кожу, оно яростно лупит лучами и ворует кислород. Смахнув с щеки каплю пота, я быстро поправляю визор и резко перемещаюсь вправо, чувствуя, как горят от усталости мышцы ног.
Взмах ракетки – щелчок подачи – отскок.
Молниеносная реакция противника, и мяч летит обратно, в самый дальний угол моего поля. Кидаюсь за ним, максимально вытягивая руку, и свирепо отбиваю, забыв рассчитать силу удара.
– Аут! – громогласно освещает Эван, когда шарик улетает далеко за пределы корта. До скрипа стискиваю ручку ракетки и, упершись ладонью в колено, учащенно дышу. – Водички? – с фальшивой заботой предлагает Лейквуд, лениво двигаясь в сторону разделяющей нас сетки. – Лимонада, шампанского?
Вскидываю голову и взглядом рекомендую заткнуться. Но Эвану, очевидно, плевать на мое предупреждение. Он насмешливо вздергивает бровь и елейно добавляет:
– Или вам больше по вкусу цианистый калий, миссис Фелдман?
Выпрямляюсь. Да так резко, что спина отвечает жалобным хрустом.
– Со льдом и кровью молоденьких девственниц, – в тон ему парируя я и, приняв более устойчивую позицию, веером пальцев обхватываю грип2[1]. – Подавай.
Лейквуд довольно улыбается и отходит за заднюю черту игровой площадки.
Взмах – щелчок.
Снаряд свистит, отскакивает от земли и снова взмывает в воздух. Принимаю, целясь ближе к пограничным линиям соперника. Цепко слежу за полетом мяча и чуть не рычу от разочарования, когда Эван, грациозно извернувшись, умудряется его отбить.
Не успеваю. Дарю противнику еще один пойнт3[1] и мысленно срываюсь на откровенные ругательства. Искренне выбираю варианты расправы, вплоть до ожесточенной драки на свежем газоне. Дергано катаю меж пальцев мячик, настырно выискивая слепые зоны, и, истерично пометавшись глазами между параллелями, невольно задерживаюсь на хозяине второй половины поля.
Стопорюсь, оценивая неприятную расслабленность Эвана. Держа одну руку в кармане белоснежных шорт, другой он лениво крутит ракетку. Умело проворачивает ее по кругу, чуть жмурясь от бликов горячего солнца. Поправляет козырек кепки и, непринужденно улыбнувшись, открыто и широко зевает, рождая внутри меня неуемную жажду убийства.
Стреляю глазами вправо. Вдалеке на крытой террасе сидит Зенон. И хоть все его внимание принадлежит расположившемуся рядом с ним Миллеру, я уверена, он следит за каждым моим шагом. Как и его послушный арабский пес. Не собираюсь открыто конфликтовать с нашим драгоценным пиар-агентом, но вполне могу выпустить на свободу немного агрессии, которая обвила меня стальной змеей и душит до спазмов в мятежном сердце.
Не могу. Не могу видеть его таким: счастливым, успешным и все еще чертовски привлекательным.
Подкидываю мяч и запускаю его не в свободную зону, а прямо в красивую рожу Лейквуда. Успеваю заметить осторожный прищур карих глаз, прежде чем он с виртуозностью фокусника изворачивается и отражает подачу. В самый труднодоступный угол моей площадки.
Успеваю.
Игра раскаляется. Напряжение просачивается в тяжелый воздух, создавая вокруг нас удушающий барьер. Улыбка Эвана меркнет. Движения становятся быстрее. Жестче. Безжалостнее.
Удар – отскок – удар – отскок.
Аут!
– А ты все такая же кровожадная, – закончив гейм4[1], бывший делает несколько шагов вперед и, резко остановившись, демонстративно медленно опускает взгляд на свой пах. – Еще немного, и ты задела бы стратегически важное место.
– Возможно, я тебя удивлю, Лейквуд, но у большинства людей стратегией занимается голова, – скалюсь я.
– Это скучно. Интереснее импровизировать.
– Дерьмовый из тебя импровизатор. Скоро тридцать, а ты все в образе плоского неудачника-плохиша из любовных романов.
– Где-то я читал, – Эван задумчиво ведет рукой по верхней границы сетки, – что мы ищем в книгах то, что не можем получить в реальности. Ты слишком агрессивна, может, стоит посетить раздел эротики?
Беззаботно похлопывая ракеткой по ладони, я растягиваю губы в ядовитой улыбке.
– Боюсь, у меня случится интоксикация.
Смех. Он разносится по полю задорной хрипотцой и таранит мои перепонки звуком, от которого раньше внутри взрывались салюты.
Но правильно говорят, что всю атмосферу создают глаза. Цвет, оттенок, тон и полутон. Этот удивительный орган может транслировать фееричное количество эмоций. Он может блестеть слезами и искренним счастьем. Гореть грубой похотью и ласкать трепетной нежностью. Он может любить. И так же сильно ненавидеть…
Так вот, Эван смеется, а его глаза – нет.
– Ты всегда была ненасытна, – закончив с пародией веселья, ухмыляется он. – Я просто не знал, что это заразно. Надо было оставить тебя за решеткой.
– Шутишь все так же хреново.
– Зато нехреново трахаюсь.
Раунд.
Больше никаких словесных баттлов, лишь ожесточенная схватка взглядов, которую Лейквуд разрывает первым. Но я недолго ликую, приняв его сдачу за слабость. Он лишь меняет тактику. Сверлит нефтяными зрачками мой топ, будто хочет избавиться от него силой мысли, и медленно сползает к шортам, туго обтягивающим мой зад, который я усердно качаю в зале три раза в неделю.
Самовлюбленно жду, когда глаза бывшего вспыхнут чувствами, от которого всегда спирало дыхание: восхищение, страсть, неприкрытый голод, разматывающий пульс до тысячи ударов в минуту.
Жду, но янтарная радужка остается кристально ясной. Теплой и спокойной. Уязвляет. И тут же злит, что уязвляет.
– Продолжим, – круто отвернувшись, хрипло командует Эван.
Тело атакуют мурашки. Они неконтролируемо несутся от пяток к паху. Кусают, рождают воспоминания и с гадкой щенячьей радостью трезвонят о том, что Лейквуду очень плохо удается имитировать безразличие.
Из-за удивительных метаморфоз теряю концентрацию, не могу полностью отдаться процессу. Но может Эван. Блистательно закрывая каждый гейм, он торопится завершить сет5[1]. До меня запоздало доходит унизительный факт – предыдущую игру он поддавался! И пока я обливаюсь потом и раздражением, все еще не оставляя идею с дракой, он продолжает проворачивать непонятные финты. Ловко подбрасывает мяч и мастерски заряжает подачу с профессиональным эффектом топ-спин6[2], окончательно забирая у меня шанс на победу. Не успеваю добраться до вертлявого шарика и, позорно рассекши ребром пластика пустоту, неуклюже валюсь на траву.
Правое колено втыкается в газон, под чашечкой мгновенно вспыхивает боль. Отбросив ракетку, экстренно переношу вес тела на левое бедро и вытягиваю поврежденную ногу вперед. Усердно массирую мышцу, проклиная хрупкое тело, эволюцию Дарвина и все человечество в целом.
За спиной слышатся торопливые шаги.
– Грацией ты обделена. Но за старания – вся сотка! – присев передо мной на корточки, Лейквуд выбрасывает новую порцию идиотских шуток. – Сильно больно?
– Жить буду, – вскинув голову, цежу я и мгновенно жалею о столь крайне необдуманном действии. Дистанция между нами слишком коротка, и оттого взгляд выходит прямым и изнуряюще долгим.
Три дня назад в офисе Миллера я не могла себе его позволить. Саботировать свое положение, поддаваясь слабостям, – удел тупых овец, к коим я себя никогда не относила. Пачка успокоительных, предварительно выпитая за час до встречи, была не трусостью, а продуманным шагом в защиту моей нервной системы. Но сегодня моя кровь чиста, и, кажется, я схожу с ума, потому что за десять лет Лейквуд остался таким же и изменился до неузнаваемости.
Парадоксально одновременно.
Карий взгляд с дразнящей насмешкой теперь отравлен изрядным цинизмом. Шаловливый разлет бровей – породистой надменностью, а уголки губ, когда-то искренне смеющиеся, искажены небрежной ухмылкой, которую так и хочется стереть с идеально вылепленной физиономии.
Вот уж кто точно произошел не от обезьян.
Вздрагиваю, почувствовав прикосновение. Своими длинными пальцами Лейквуд обхватывает наконечник ослабленного шнурка на моей правой кроссовке и тянет. Сглатываю слюну, видя, как Эван постепенно распускает узел, как подхватывает второй аглет и медленно, а главное – вслепую, не отрываясь от моего лица, завязывает милый бантик.
Давлюсь воздухом, когда он опускает ладонь на мою щиколотку и еле ощутимо гладит.
– В теннисе большую роль играет обувь. У твоей слабовата боковая поверхность. При движении у тебя заваливается нога и теряется скорость реакции, – Лейквуд свободно гуляет пальцами по моей обнаженной голени и, не встретив сопротивления, спускается вниз, ласкает напряженную венку, обвивающую выпирающую косточку. – Я бы посоветовал тебе перейти на Babolat. Из всех мной опробованных они самые лучшие.
Легкие в припадке. Нервно сокращаются от обрушившихся на мозг воспоминаний. Ярких, красочных, все еще не забытых. Моя комната, жар чужого тела и сбившееся дыхание. Потемневший взгляд из-под разметавшейся челки и влажные губы, скользящие вдоль моей ступни, жадно обсасывающие каждый палец. Возбуждение вспыхивает в крови, несется по венам, причиняя невыносимую боль. Как инфекция, которую нужно обезвредить. Немедленно.
Затаптываю выскуливающую от восторга и тоски душу. Прячу ее в сейф с десятизначным запутанным кодом и, надев топовую маску глубоко пренебрежения, мечтаю до онемения заморозить Эвану язык. Или свой взбунтовавшийся мозг.
– Я обязательно воспользуюсь вашим бесценным советом, господин мэтр. Когда-нибудь.
Лейквуд рассеянно кивает, будто успел потерять нить разговора, и подается вперед, забивая мои ноздри ароматом смолистого кедра.
– Ты больше не пахнешь собой.
Ломает систему. Сносит необъяснимой волной чувственности, которая сначала вызывает недоумение, а затем за секунду разжигает чудовищный пожар злобы. До хруста сжимаю пальцы и тут же разжимаю, чтобы не накинуться на него с кулаками.
– Эван…
– В чем дело? – наш странный разговор разрубает выросший словно из-под земли Лаи. Он меряет Лейквуда коротким нечитаемым взглядом и переключает все внимание на меня.
– Где болит? Здесь? – склонившись, аккуратно ощупывает колено.
Болит совсем не здесь.
– Уже нет.
Эван выпрямляется и несколько секунд без энтузиазма следит за действиями Мансури, поднимая градус общего напряжения до безоблачного неба.
– Подумайте о смене кроссовок, миссис Фелдман, и спасибо за игру, – спокойно проговаривает он и, не дожидаясь ответной вежливости, покидает корт.
Удостоверившись, что никаких серьезных повреждений нет, и вызов спасательной бригады будет максимально неадекватным поступком, Лаи помогает мне подняться.
– Держите с ним дистанцию.
Сталкиваюсь с открытым предупреждением темных глаз и приподнимаю бровь, всем видом выражая откровенное недоумение назревающей драмы. Размеренно стряхиваю прилипшие к шортам травинки и направляюсь в сторону террасы, не забыв напоследок озвучить свое вызывающее: “Всенепременно”.
Пересекаю игровое поле и, поднявшись по ступеням, двигаюсь вдоль деревянных столов, окруженных плетеными креслами с мягкими сидениями лавандового оттенка. Прохожу в уединенную зону, отделенную от основной чередой горшков с фикусами и пальмами, и занимаю место рядом с мужем. Не спешу снимать визор, ощущая слипшиеся от пота корни волос, и, устало откинувшись на спинку кресла, стараюсь не замечать сидящего напротив меня чертова победителя нашего маленького турнира.
– Что-то серьезное? – Зенон прерывает разговор с Миллером и опускает ладонь на мое поцарапанное колено, мгновенно привлекая внимание к моей персоне.
– Ерунда, – отмахиваюсь, не желая чувствовать на себе ни один из цепких взглядом. Хочу отряхнуться от них, скинуть, как и своевольную конечность, липко гуляющую по припухшей коже моей ноги.
– И все же вечером тебя осмотрят, – бескомпромиссно заключает Зен. – Не хочу волноваться. Расстроена?
– Вовсе нет, – беззаботно пожимаю плечами. Вся злость от проигрыша испарилась, уступив место проблеме более глобального масштаба.
Зенон чувствует мое состояние, но неверно трактует причину.
Я была уверена, что мое сердце давно заштопано сухим принятием и трезвым рассудком. Но одно касание Эвана заставило заплатку трещать по швам. И мне срочно нужно покопаться в шкатулке и найти самые крепкие нити: серебряные, золотые. Нет – стальные.
Наконец-то оставив мое колено в покое, муж кладет одну руку на спинку моего кресла, а другой берет кружку с зеленым чаем – с чили и лимонной цедрой. Во рту мгновенно разливается привкус кислоты.
– Судя по всему, у нашего пиар-агента немалый опыт в теннисе. Я не ошибся? – Зен делает один короткий глоток, в упор глядя на Лейквуда.
– Пять лет, – отвечает Эван, снимая кепку и проводя ладонью по влажным волосам. Несколько коротких прядей выжглись ярким летом, из-за чего его образ выглядит по-царски небрежным и наглым. А раскинутая за его плечами панорама небоскребов Нью-Йорка лишь усиливает эффект.
Он как гребанный наследник престола в изгнании.
– Ариэль играет два года, – не получив от меня инициативы, муж продолжает говорить от моего имени.
– Всего два? – глаза Лейквуда вспыхивают коротким удивлением. – Я восхищен, миссис Фелдман. Играй вы пять, я позорно оплакивал бы свой проигрыш, – улыбается он.
Настолько искренне, что хочется повременить с сакраментальной тонной дерьма в ответ. К тому же легкий запах кедра все еще щекочет ноздри. А может, я придумываю, пытаясь найти то, чего нет, в тяжелом парфюме Зенона.
– Если бы Ари поставила такую цель – безусловно, – муж намертво припечатывает своей поддержкой и возобновляет прерванную моим появлением тему обсуждения.
Речь идет об инновации в здравоохранении, включая разработку новых лекарств и биотехнологий. Зенон с воодушевлением рассказывает о кросс-индустриальном сотрудничестве для создания цифровых платформ. Миллер больше слушает, изредка вставляя уточняющие вопросы, и лишь Эван, вальяжно развалившись на кресле рядом с Алексом, расслабленно попивает ярко-оранжевый коктейль, словно у нас не замаскированная игрой деловая встреча, а вечеринка на Багамах.
Есть не хочу. Наливаю воду в прозрачный резной стакан и делаю несколько жадных глотков. От обилия незнакомых медицинских понятий, которыми бравируют серьезные дяди, начинает болеть голова.
Зен довольно часто берет меня с собой на приемы, и в большинстве своем напичканные деньгами “мешки” не вызывают у меня ни малейшего интереса. Александр Миллер – первый, кто вызывает. Своей молодостью и ледяным безразличием. Сколько ему лет? На вид ровесник Эвана.
Впериваюсь изучающим взглядом в сидящих напротив мужчин, пытаясь распознать природу их отношений. Миллер с Лейквудом – не друзья. И совершенно точно их общение не ограничивается только работой. Нечто среднее, оттого и непонятное, потому что более полярных людей, чем эти двое, я не встречала. Это различие прослеживается во всем, даже в позах. Алекс не совершает ни одного лишнего движения, статичен как небоскрёб. Эван же, сожравший половину закусок и закатывающий глаза от блаженства каждый раз, когда в его рот попадает очередная оливка, на фоне него выглядит психически нестабильным.
– … а также браслеты для анализа данных о здоровье пользователя и предсказания вероятности возникновения различных заболеваний на основе собранной информации. Такое устройство позволит пользователям принимать превентивные меры и консультироваться с врачами до появления симптомов, – заканчивает свою пламенную речь Зенон.
– А как же этическая сторона вопроса?
Медленно моргаю, глядя на включившегося в обсуждение Лейквуда.
– Все перечисленные вами технологии, включая телемедицину и браслеты, считывающие даже недовольство пережженным утренним кофе, стоят огромных денег. Соответственно, количество людей, которые смогут себе их позволить, существенно низко, – убедительно продолжает Эван. – Средний класс – это шестьдесят процентов населения, и только треть имеет нужную нам финансовую возможность. Начинать пиар-кампанию с акцента на социальном неравенстве – невыгодно для вашей репутации, так как, чтобы понравиться обществу, нужно удовлетворить, как правило, его большую часть.
– Не думал, что Miller Health Corp. работает исключительно на средний класс, – подмечает Зен.
– Miller – это проверенная десятилетиями корпорация. Это надежный бренд, которому будут рукоплескать, даже если он выпустит дырявый носок. Вы же – неизвестность для американцев. Неизвестность вызывает страх. А страх – последнее, что нам нужно, – Эван задумчиво склоняет голову к плечу. – Если только вы не хотите добраться до Белого дома, свергнуть власть и установить свой диктаторский режим, что в целом я принял бы без особого осуждения.
Это что? Улыбка на лице Алекса? Не может быть.
– Таких радикальных планов у меня нет, – усмехается муж. – Что ты предлагаешь?
Лейквуд скрещивает пальцы в замок и чуть хмурится. Между его бровей появляется маленькая складка, которая с каждой секундой становится все менее выраженной.
– Предлагаю сначала запустить программу лояльности или специальные акции для определенных групп населения. А точнее, для больных детей: диабет, онкология, астма, эпилепсия – то, что не лечится и вызывает самые трагичные эмоции. Ограничим благотворительную кампанию по срокам и количеству мест, чтобы создать ажиотаж. Отснимем материал “до” и “после”, а также отзывы плачущих от счастья родителей. Прокрутим по всем национальным каналам – и позитивный имидж вам обеспечен.
Некоторое время стоит абсолютная тишина, а спустя мгновение веселый смех Зенона разбирает ее до кирпичика.
– Беспринципно. Мне нравится.
Бросаю взгляд на Миллера, ожидая, когда тот скажет хоть слово, но он молчит. Улыбки на его лице больше нет. Сосредоточенный и абсолютно непроницаемый.
– А если ваша технология забарахлит и ребенок умрет? – грубо интересуюсь я. – Это тоже создаст позитивный имидж компании моего мужа?
Откинувшись на спинку кресла, Эван проворно закидывает в рот оливку.
Когда он уже нажрется?
– Это вспомогательная терапия, а не чудо-пилюля. Вам без проблем продадут в аптеке Эдвил, миссис Фелдман, но фармацевт не несет ответственности, если вы вместо одной таблетки проглотите десять.
На первый взгляд все логично, все правильно. И пусть не все дети смогут получить помощь, часть – сможет. Но то, с какой развязной пренебрежительностью это было произнесено, заставляет думать, что разочарование в Эване Лейквуде не имеет дна.
– Но могут начаться массовые проверки лабораторий. До выяснений обстоятельств, – мрачно отбиваю я. – Этот нюанс вы тоже учли… мистер Мур?
Заминка. Причина которой раскрыта мгновенна, судя по хитрому прищуру ореховых глаз.
– Да.
– Процент? – требует Алекс.
– Меньше десяти, – мгновенно отвлекается на босса Эван и, получив реакцию, понятную только ему, переводит взгляд обратно на меня. – Мы про процент вероятности исхода события, – как идиотке поясняет мне. – Думаю, с таким размахом опасности не страшно рискнуть.
Ерничает. Но моему мужу импонируют смелые личности, и потому его одобрение не заставляет себя ждать.
– Так и поступим, – удовлетворенно кивает Зен. – Сколько тебе потребуется времени для разработки подробного плана кампании?
– Приблизительно через шесть недель презентация будет готова. – Очередная оливка исчезает между губ Лейквуда. Мокрых от лимонада. Холодных и мягких.
Весьма некстати всплывает факт: на моем теле нет места, не помеченного ими…
– Быстро, – одобрительно кивает муж. – Ариэль займется подготовкой документов, остальная команда приедет за два дня до встречи.
– Вы окончили юридический? – Миллер впервые обращается ко мне напрямую. – Семейное право, если не ошибаюсь.
– Все верно. К сожалению, на востоке у меня недостаточно перспектив. В Эмиратах доминирует ислам, и потому процент разводов практически в два раза ниже, чем в Америке. В шариатском суде у мужчин больше преимуществ, а брак священен. И хоть в стране за последние годы были предприняты шаги для продвижения гендерного равенства, в серьезных отраслях предпочтение отдают также мужчинам. В Америке же женщины свободнее, успешнее, богаче, а значит, могут дольше тягаться со своими мужьями. Мой план – добраться до Манхэттенского рога изобилия громких разводов, – с легкостью произношу заготовленную речь и даже испытываю некую радость из-за отсутствия горечи в голосе. Карьера адвоката для меня навсегда останется лишь мечтой.
– Прекрасное рвение, – коротко резюмирует Алекс. – Но я удивлен, что со связями вашего мужа вы не смогли пробиться в Абу-Даби.
– Ариэль отказывается от моей помощи, – перехватывает инициативу Зен. – На данный момент Ари состоит в юридической команде, курирующей практически все мои компании. И я предпочел бы, чтобы так и оставалось. Но увы, мнения в этом вопросе у нас расхожи. Моя жена слишком амбициозна и рвется в свободное плавание собственными силами. Всегда считал адвокатуру акульим загоном, но с твоим характером, милая, тебе там самое место. Ты всегда добиваешься желаемого, верно?
Он поворачивает ко мне голову, и в серой радужке, запаянной по контуру чернотой, вспыхивает знакомый испытывающий огонь. Он жадно лижет точку зрачка, а после исчезает без остатка, оставляя шлейф стужи в моих окаменевших позвонках.
– Ты мне льстишь.
Муж усмехается и, сделав тягучий глоток кислого чая, расслаблено продолжает:
– В наше время брак без договора – глупость.
– Но даже он не является гарантом безопасности, – подмечает Алекс.
– Не думаю, что ты позволишь своей жене обобрать себя.
– Не позволю. Как и не допущу развода.
– От тебя меньшего я и не ожидал. Надеюсь, Вивиан присоединиться к нам в ближайшем будущем?
– Непременно, – голосом Алекса можно лед рубить, и у меня складывается впечатление, что Миллеру не по душе разговоры о его жене. Маниакальный собственник? Внешность, поведение и манера речи очень даже вписываются в это непростое амплуа.
– Слышал об утечке в DataGuard Technologies. Насколько я знаю, они ваши конкуренты, мистер Фелдман? – закинув в рот костянку, Лейквуд замирает в ожидании ответа, который не наступает довольно длительное время.
Зенон удивлен. Даже чрезмерно.
– Я впечатлен. Источник?
– Прошу извинить, информация не для распространения. Но утолите любопытство, – в вежливой улыбке бывшего и его высокопарных фразах я улавливаю легкую насмешку. – Вы дадите им шанс или потопите окончательно?
Вопрос звучит двойственно, с намеком вовсе не на оппонентов.
– Я не даю шансов. И моему окружению лучше об этом не забывать, – Зенон умеет говорить многослойно, вкладывая в идеально любезный тон и иронию, и угрозу, и дружеское предупреждение.
– Надеюсь, этот радикальный подход не распространяется на наше небольшое развлечение, – Лейквуд воодушевленно кивает в сторону корта. – Я все еще рассчитываю обыграть вас в теннис.
– У тебя будет такая возможность.
– Сразу же после нашего реванша, – самостоятельно определив игроков, Миллер поднимается с кресла и, сделав знак персоналу, переводит взгляд на Зенона. – Готов?
Муж делает неторопливый глоток чая и, отставив кружку, довольно хлопает по подлокотникам кресла.
– Я уж думал, ты не решишься.
Зенон с Алексом покидают террасу. Большая часть охраны рассеивается по периметру игровой площадки. В поле зрения остается лишь Лаи, сидящий через четыре столика от нас, и еще двое парней, мелькающих у входа.
Пять минут я молча наблюдаю за Эваном. Как он делает заказ, проверяет телефон и, усмехаясь прочитанному, довольно печатает неизвестному ответ. Или неизвестной. В целом, без разницы. Мне нет до этого дела.
Совсем.
Нью-Йорк гораздо интереснее. Когда-то я мечтала жить в этом городе. Вместе с ним. И эта мечта… Она была издевательски близка. А он… он посадил ее в клетку. Запер на замок и выкинул ключ.
– Я рад, что ты выучилась на юриста, как и хотела, – Лейквуд открывает парад учтивости, а я и дальше хочу смотреть на оранжевый диск, который множится в зеркалах небоскребов и все еще держит градус, не сдаваясь наступающей прохладе сумерек.
– Не могу ответить взаимностью. Хотя признаю, взлетел ты высоко, – осматриваю Эвана сверху донизу, не скрывая насмешки. – Что ты сделал, чтобы заслужить благосклонность Миллера?
– Отлизал фортуне умелым языком.
Непроизвольно кривлюсь, в красках представляя мифическую удачу и его голову между ее ног.
– Повода для гордости мало.
– Разве? По мне – непревзойденный талант.
– У нас разные понятия о непревзойденности.
Лейквуд пошло толкается языком в щеку.
– Очень сомневаюсь.
Ухмыльнувшись намеку, закидываю ногу на ногу.
– Нравится обмениваться любезностями?
– А ты хочешь обменяться чем-то другим?
Совсем не к месту на ум приходят поцелуи. Вязкие, с ароматом мятных леденцов, которые всегда лежали в бардачке его машины.
– Я хочу, чтобы ты прекратил лицемерить.
– А разве мы тут не для этого собрались? – в поддельном изумлении округляет глаза. – Ты будешь изображать неприязнь, я – любезность, а Зенон с Алексом закадычных друзей. Бомонт – синоним лицемерия, Ариэль. Не ты ли мне твердила об этом весь год? Но ты всегда была двулична, а я не злорадный. Добро пожаловать.
– Может, я все-таки прислушалась к тебе? Ты часто говорил о возможностях. Свою я не упустила.
– Приятно знать, что наша любовь оставила след.
Любовь. Хочется воткнуть ему вилку в глотку, и я даже беру ее в руку. Веду подушечкой по зубцам, надавливаю, оставляя глубокие отпечатки на коже, и, пронзив Лейквуда острым взглядом, откладываю оружие в сторону. Жеманно улыбаюсь и четко высекаю каждое слово.
– Скорее, маленькое. Очень короткое. И совсем незначительное воспоминание.
Эван не задет. Он конкретно забавляется и отказывается выходить из образа обходительного дуэлянта.
– Так ты успокаиваешь свою совесть ночами?
– Ночами я предпочитаю сон или секс.
– Раньше ты предпочитала его днем.
Раньше я предпочитала тебя. Вне зависимости от времени суток.
– Тебе пора перестать ностальгировать, Лейквуд.
– Ностальгия – слишком романтичное слово. По большей части вспоминаю с дрожью. Если вспоминаю, – вкрадчиво жалит он. – И моя фамилия Мур. Советую использовать ее. Иначе при следующей осечке твой муж решит, что мы ближе, чем должны. Хотя, – слишком радостно тянет Эван, – уверен, он уже знает, какое священное место я занимал в твоей жизни.
Казалось, я поехала рассудком, когда в обычном вечернем разговоре Зенон сообщил о новой сделке с американцами, упомянув знакомую фамилию. Не знаю, каким чудом мне удалось сохранить невозмутимое лицо и дослушать его до конца, но следующие полчаса, которые я, закрывшись в ванне, истерично орала в подушку, напоминали операцию без анестезии. После того дня муж ничего не комментировал, а я не решалась спросить напрямую. Наивно хранила веру в то, что Зену нет нужды глубоко копать под обычного пиар-агента. Хотя от обычного в Эване разве что имя. И даже оно обжигает язык.
– Мур, – пробую на вкус и нарочито морщусь. – Знаешь, ей не хватает жесткости. Какая-то безвольная, слабая. – Почему ты выбрал ее?
Хочу задеть. На самом деле она подходит ему больше, чем фамилия его ублюдка отца.
– Это девичья фамилия моей матери.
Насмешка слетает. Сглатываю собственную язвительность, ощущая в горле огромный ком. По инерции намереваюсь извиниться и резко одергиваю себя, вспомнив, почему перед этим человеком я никогда не произнесу это сильное слово.
– Ваш заказ, мистер Мур, – возле стола появляется официантка. Она осторожно расставляет перед нами тарелки, и одну из них Эван незамедлительно двигает ближе ко мне.
– Попробуй.
Скептически смотрю на зеленое пирожное, прикидывая, каким цветом бывает яд.
– Обещанный цианид?
– Чистейший, – подыгрывает Эван. – Но без крови девственниц. Нынче это раритет. Последний раз такой ценный экземпляр я встречал года три назад.
– На месте невинных крошек я объединилась бы и переехала на другой континент, чтобы максимально уменьшить вероятность встречи с тобой.
– Мне приятен масштаб опасности.
– Не стоит, это всего…
– Достаточно льда, мистер Мур?
Не сразу понимаю, чей мышиный писк посмел меня перебить и, оторвавшись от нахальной физиономии Лейквуда, в упор смотрю на девушку, все еще разбавляющую своим присутствием наш маленький дуэт.
Весьма живописная особа, сбежавшая с рекламного щита немецкого паба. Высокая, круглолицая, с грудью номер пять, запиханной в лифчик на три размера меньше. Для полноты образа не хватает пива и жареных сарделек. Блондинка учащенно хлопает глазами, словно ей в слизистую воткнулась одна из ее толстенных ресниц, и манерно покусывает нижнюю губу, которую не мешало бы смазать увлажняющим бальзамом.
Эван заверяет, что все в порядке, и номер пять вспыхивает. Кожа у корней ее обесцвеченных волос краснеет, а лоб покрывается блеском волнения.
– Обычно вы предпочитаете цитрусовые напитки, и я не подумала вам предложить наш новый малиновый хайбол. Хотите попробовать?
– Нет, спасибо, – вежливо отказывается Лейквуд.
– Как скажете, – болванчиком кивает блондинка. – На следующих выходных состоится матч между членами клуба, будем рады видеть вас…
Молча наблюдаю за бездарным флиртом и прихожу к выводу, что до кровати у них дело не дошло. От девки надо избавиться, но опускаться до битья посуды – не уважать себя. Несмотря на годы роскоши, я все еще помню, какой это тяжкий труд.
– Не трать времени, он по мальчикам, – участливо сообщаю я.
Ее шарообразные глупые глаза и беззвучно трепыхающийся рот, наверное, означают возмущение.
– Я не имела ввиду ничего такого, просто…
Просто хотела нанести мне псих травму, задавив Эвана сиськами прямо на моих глазах.
– Простите, я…
– Все в порядке, Элиза, я попробую ваш новый лимонад, – благородно переобувается Лейквуд.
Намек огромный и, слава богу, усваиваемый. А то к обесцвеченным волосам я бы смело приплюсовала обесцвеченный мозг. Бесшумно раздувая ноздри, девка дергано собирает грязную посуду и, задрав повыше подбородок, гордо удаляется.
– И с каких пор я из небесной лиги? – вот теперь глаза Эвана смеются.
– С тех самых, как я услышала ее истекающий смазкой голос.
– Элиза – не шлюха. Она студентка, а здесь платят хорошие чаевые.
Почему мы все еще говорим о номере пять?
– И можно снять папика.
– У тебя всегда было плохо с построением логических цепочек. Но все мы судим по себе, верно?
В наигранном возмущении выгибаю бровью.
– Намекаешь на эскорт?
– Как я могу? – картинно вздыхает Лейквуд. – Ты ведь достопочтенная англичанка из графства Суррей, встретившая своего мужа в Лондоне на премьере спектакля “Гамлет”. Изобретательная легенда.
Да, Зенон неплохо переписал мое досье.
– Удачно приобщилась к искусству.
– Я даже восхищен! – Лейквуд берет вилку и, потянувшись к моей тарелке, отламывает кусочек пирожного. Медленно пережевывает, на кой-то черт глядя мне прямо в глаза, и лениво слизывает остатки крема с уголков губ. Меня клинит. На такого растрепано-сексуального, как с разворота порножурнала. – Видишь? Никакого яда.
– К моему огромному сожалению, – мой голос хрипит, а улыбка по ту сторону стола становится невыносимой.
Впиваюсь ногтями себе в ногу. Боль отрезвляет, дает собраться с мыслями, в которых клеймом засело: “Не забывай, кто он”.
За эти годы Эван приобрел еще больше магнетических противоречий. Он то заносчивый и невозмутимый, то наглый и дерзкий, то обходительный и до тошноты вежливый. Актер с массой ролей. Талантливый и все еще сумасшедше красивый.
Он как персонаж, сошедший со страниц культового романа Оскара Уайльда. Изысканный фасад, манящий, собирающий завистливые шепотки и жадные взгляды. Но никто не знает, что спрятано на его чердаке под потертой завесой – портрет, обглоданный червями, гниющий, источающий смрад. Это полотно похороненных тайн, которые легко забылись им. Но не мной.
Номер пять приносит обещанный хайбол и, получив благодарную улыбку Лейквуда, снова краснеет как невинная школьница.
– Я в Эмиратах за девять лет не видела столько шлюх, сколько вокруг тебя за три дня. Боюсь представить, что будет дальше. – Вероятно, я – мазохистка, раз снова и снова возвращаюсь к проклятой теме.
– Ты еще ничего не видела, – расслабленная улыбка и издевательские нотки никак не вяжутся с серьезностью его потемневших глаз.
– И насколько велик список?
– Думаешь, я его веду?
– Уверена.
Эван вздыхает и, прикрыв глаза, трет пальцами переносицу, а следом виски́. Болит голова? Или все проще, и разговор со мной – самое утомительное занятие в его жизни?
– Перестал считать после юбилейных трехсот. Устал.
Крепко сжимаю пальцами стакан. До хруста, до вздутых вен и треска стекла. Я ни с чем не спутаю это чувство. Ревность. Она яростно хлещет плетью по спине, до кровавых борозд. Уговаривает станцевать на костях человека. Недостойного, все еще способного вызывать во мне уязвимые эмоции, которые я должна тщательно упаковать и навсегда спрятать в самом укромном уголке своей души.
– Так сильно обиделся?
Бью в ответ, и весь налет снисходительного веселья исчезает. На красивое лицо Лейквуда наползает маска поразительного равнодушия. Ледяного. Я даже не думала, что он умеет
– Нет. Я заслужил.
От покаяния становится промозгло. Солнце прячется, накрывая тенью корт. Со спины тянет ветром, разбавленным редкими каплями и чужим раскаянием.
Раскаянием за что? Ведь он не знает… что знаю я.
– Ответишь честно на один вопрос?
Осторожный и чуть задушенный тон Эвана натягивает в моем теле каждый нерв.
– Смотря какой.
– У тебя ко мне было хоть что-то настоящее?
Моя рука, тянущаяся к лимонаду, зависает на полпути.
От шока. От прямоты. Когда-то давно Эван подкупил меня именно ею. Но в самый переломный момент он доказал, что эта черта его характера – вымысел. Заплесневелый занавес.
Машинально беру стакан. Таким же автоматом делаю глоток. Вкуса нет. Во рту лишь горечь.
– Я все сказала тебе в нашу последнюю встречу.
Не только сказала. Показала. С хрустом и болью.
На периферии Лаи подает знак, указывая на поле, на котором окончен реванш. Мужчины жмут друг другу руки, что-то говорят и смеются. А мне хочется исчезнуть, раствориться без остатка, как тот крохотный огонек надежды на дне теплых глаз, который я только что затушила, чтобы порадовать свою мстительную сущность.
Поднимаюсь. Эван – тоже. Уже собранный, с полным штилем во взгляде. Крепкой ладонью коротко и учтиво сжимает мою, за секунду прожигая до костей кожу.
– Спасибо за честность, Рио.
Не поправляю его. Не могу. В легких дымящееся пепелище от родного обращения.
Не сказав ни слова, направляюсь к выходу. Ступаю по отполированному дереву в кроссовках с одним красиво завязанным бантиком и желаю взорвать к чертям весь этот гребаный мир.
Одиннадцать лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд
Ариэль
– Сколько можно терпеть грязные руки на своей заднице?! – слышу в трубке возмущенный голос Руби, параллельно роясь в своей рабочей сумке. Раздраженно кидаю ее на пол и злобно пинаю ногой. Где эта чертова юбка?!
– Ты преувеличиваешь, – усмехаюсь я и наконец-то вижу торчащий из-под кровати кусочек клетчатой ткани. – Такие случаи редки, к тому же это не продлится долго.
– По-твоему, год – это недолго? – недовольно восклицает подруга. – Целых двенадцать месяцев ты будешь тереть слюнявые бокалы и таскать вонючий картофель озабоченным ублюдкам, пытающимся поиметь тебя за бутылку Budweiser.
– Не старайся, Руб. Я все равно останусь. – Захожу в ванную и, загрузив свою сменную униформу в стиральную машину, включаю самый долгий режим, чтобы выполоскать из нее въевшийся запах пригоревшей еды и сигарет. – Буду работать, помогать маме и готовится к экзаменам. Я наберу нужный бал! – делюсь с ней планами, особо не надеясь на поддержку. После собственного взлета Руб стала видеть в высшем образовании лишь потерю времени.
– Юридический? – в ее голосе предвиденная тонна критичности.
– Да.
– Может, стоить попробовать что-нибудь полегче?
Показываю средний палец в спину брату, успевшему прошмыгнуть в душевую быстрее меня и, вернувшись в комнату, падаю на кровать.
– Я хочу стать адвокатом.
А если точнее, адвокатом по бракоразводным процессам. Ничто не принесёт мне большего наслаждения, чем лицезреть тупые физиономии недомужчин, не въезжающих, почему им не удалось оставить своих жен без цента в кармане.
– Солидно, – цокает Найт. – И полезно. Поможешь отобрать имущество у моего будущего мужа-миллионера. Я не представляю, как можно добровольно учить всю эту правовую чушь, но если тебе надоест, я готова помочь. У нас пока мест нет, но у Френка есть связи в закрытом сигарном клубе…
С Руби Найт я дружу с начальных классов. И ее жизнь никогда не была легкой: пьющие родители, непомерные долги и отсутствие перспектив. Живя в Хартфорде, подруга не впадала в крайности: много работала и, как могла, училась.
Пока один случай не перевернул все.
Жестокое событие, произошедшее полгода назад, слишком глубоко вонзилось в доску ее израненной психики, сбило все настройки. Руби изменилась. Стала жестче и циничнее. Потеряв интерес к учебе, она ушла из школы, а затем и вовсе покинула город. Переехала в Нью-Йорк и устроилась официанткой в элитный ресторан. Спустя несколько недель удачно закрутила роман с Френком Мартином и попала в крупное рекламное агентство. Всего за каких-то два месяца жизни в другом штате с подругой произошли колоссальные изменения. Она стала по-другому одеваться, размышлять и говорить. У нее появились новые увлечения и друзья, о которых я практически ничего не знала. Но Найт была счастлива, и на фоне ее радостного голоса все остальное теряло значение.
На линии звучат гудки. Стискиваю зубы и, раздраженно скинув уже третий звонок от Саймона, чуть не глохну от вопля Руби.
– Ты меня вообще слушаешь?!
– Отвлеклась. Фриц одаривает меня вниманием, – сообщаю ей о всплывшем на горизонте бывшем.
– Его можно понять. Он только освободился, наверное, член дымится, как резина на дрифте.
Устало прислоняюсь затылком к стене.
– Какая отвратительная метафора, мисс Найт.
– Странно, я старалась. Какие еще новости?
О, поверь, ты очень удивишься.
– Познакомилась со звездочкой Хартфорда.
Нащупав на покрывале карандаш, принимаюсь вертеть его из стороны в сторону, словно это незамысловатое движение поможет избежать накала страстей. Но не помогает. Подруга мертвецки молчит, вспоминает.
– С какой из? – от бодрой Руби не остается ровным счетом ничего.
– Не помню, чтобы тот козел сверкал звездой! – огрызаюсь и более спокойно уточняю: – с Лейквудом.
Не упустив ни одной детали, рассказываю Найт всю историю знаменательного знакомства и на удивление не слышу комментариев, даже касательно пункта моих “приставаний” к Реймонду.
– Вели себя как свиньи. Орали, разбили посуду. Этот малолетний идиот разлил сок. Я благородно положила полотенце ему на ногу, а он своим воспаленным мозгом придумал, что я намерилась ему отдрочить и схватил меня за задницу. Ника, естественно, сорвало.
Руб не издает ни звука, заставляя испытывать неправильное чувство вины.
– Слушай…
– Ты пойдешь с ним на свидание? – перебивает она.
– Если не останется выхода! По возможности буду биться до последнего! – с жаром отвечаю я, злясь, что она могла подумать обратное. – Ты же знаешь, как я терпеть не могу всех этих пафосных индюков.
– Эван не такой, как Брейден, – Руб задумчиво хмыкает. – Но раньше я и про Монтгомери не думала ничего плохого.
На фамилии ублюдка интонация Найт меняется. Переходит в болезненно грустную и мерзко елозит по ушам. Поверить не могу, что после всего пережитого она все еще страдает по этому куску дерьма. Из последних сил сдерживаюсь, чтобы не рассказать, какое наказание понесла эта мразь за свои непростительные грехи. Руб слишком ранимая, ей такое знать не следует.
– Я ни в коем случае не отговариваю тебя от встреч с Эваном. Это твое право, и к той ситуации он по сути причастен лишь косвенно, – взволнованно шелестит Руб. – Но перед самым моим отъездом Стейси кое-что мне рассказала.
Стейси? Дочка владельца небольшого зоомагазина на Фармингтон-авеню?
– Он покупает у нее корм для своего белоснежного шпица? – уточняю я.
– У Лейквуда нет животных, я была у него дома на одной из тусовок.
– Неудивительно, – фыркаю я. – Щенок трижды обоссытся и умрет от голода, пока его хозяин укладывает свои волосы. Так что со Стейси?
– Раз в месяц они встречаются в одном и том же номере отеля.
Подруга держит паузу, и я не удерживаюсь от закатывания глаз. Она сегодня в роли немой королевы драмы?
– Ну говори уже. Что там? Маленький член? Заставляет нюхать грязные носки? Подмышки?
– Богатая у тебя фантазия, Бейкер, – безрадостно усмехается Руби. – Но ничего такого, после секса Лейквуд надолго запирается в ванне.
Какая захватывающая интрига.
– И что делает?
– Стейси не знает. Пробовала зайти, но он всегда закрывает дверь изнутри.
– Может, кончив, он просто не хочет ее видеть? А эта курица не распознает знаки, – предполагаю и тут же злюсь, не понимая, зачем домысливаю варианты. – Плевать на Эвана и на его трепливую шлюшку!
Эмоционирую беспричинно, потому что не могу сказать про Лейквуда ничего аргументированно плохого. Цепляюсь лишь за его плохие родственные связи и ублюдских друзей, которые тоже характеризуют его как личность.
– Он тебе нравится?
Непонятно, что больше настораживает: абсурдность фразы или страх в голосе подруги. Неужели она боится, что история повторится, только теперь со мной? И если так, почему ее беспокойство ощущается давящим?
– Нет, – отрезаю я.
– Лейквуд очень красивый, – Руби наседает, не может остановиться, продолжая выпытывать сокровенное.
Обычный. Симпатичный. Ладно, его и впрямь можно назвать красивым. В любом случае внешней оболочки мало. Мне банально нужна душа. И его вряд ли придется мне по вкусу. Хотя отдаю должное его целеустремленности.
Я специально записала ему неверный номер телефона. Но на следующий же день Лейквуд позвонил мне и, ни словом не обмолвившись о моей “коварности”, предложил встретиться. Я отказалась, ссылаясь на занятость. Но он продолжил отправлять в чат простые сообщения из разряда “доброе утро” или “выпьем кофе?”, периодически разбавляя односторонний диалог тупыми видео. Окей, парочка из них и правда была смешными, но даже на них я не потрудилась ответить. Я не написала ему ни разу, и полученное вчера “завтра идем на свидание” привычно осталось проигнорированным.
Меня ждет вечерняя смена в баре, которую я не буду отменять. Так что буржуйский мальчик может сводить на свидание неотразимого себя.
– У меня нет на Эвана никаких планов, – уверенно заявляю я. – И вообще, он упоминал статью о проституции. Решил, что я шлюха.
– Я могу его понять. В той блядской униформе ты выглядишь, как королева шлюх!
Оттаиваю из-за родной иронии и улыбаюсь.
– Как ты? – вопрос вырывается непроизвольно. Просто хочу знать, что она не пожалела о своем решении.
– Я счастлива, Ри, и очень по тебе скучаю, – голос Найт становится волнительным. – Обещай, что приедешь ко мне в Нью-Йорк.
– Я постараюсь.
– Буду ждать. Мне пора на пробежку. Люблю тебя.
– И я тебя.
Попрощавшись с подругой, начинаю сборы: принимаю душ, надеваю простые голубые джинсы и футболку, собираю волосы в высокий хвост и спускаюсь вниз. Раскрываю дверцы кухонного шкафа и, не найдя на верхней полке хлопьев, решаю порадовать семью омлетом. Быстро расправившись с шинковкой, скидываю измельченные ингредиенты на сковороду и, трижды постучав по крышке кофемашины, потому что только так она вспоминает свою основную функцию, ору на весь дом, что завтрак готов.
Первой на кухню входит недовольная мама, следом понуро плетется сестра, и мне хватает одного взгляда на ее испачканный шоколадом рот, чтобы понять причину их конфликта.
– Ливи! – Нора Бейкер строго смотрит на мелкую. – Сколько раз можно говорить, что нельзя есть конфеты до еды?!
– Но конфеты – это тоже еда! – бойко возражает сестра, занимая свое любимое место возле окна.
– Ты понимаешь, о чем я!
– Опять не слушаешься? – поправляю резинку на туго заплетенной косе Лив. – Кто не слушается, тот не получает сладкого.
– Будешь есть кашу, – выбрав худшее из наказаний, мама достает из холодильника молоко.
– Так нече-е-е-стно, – ноет сладкоежка и театрально падает лбом на стол, максимально красочно отыгрывая страдания.
– Честно, Ливи! – мама настроена серьезно.
Слушая их перепалку, достаю соль и некоторое время хмуро смотрю на зажаренную массу, пытаясь вспомнить, добавляла ли я специи. Решаю, что нет, и кидаю пару щепоток. И очень зря. Потому что это невозможно есть! С разочарованием закрываю крышкой испорченный завтрак и наливаю себе кофе. Бездумно мешаю черный эспрессо, наблюдая, как Лив проделывает те же бессмысленные манипуляции с кашей, вероятно, питая надежду, что овсянка испарится сама собой. Предлагаю маме сделать сэндвичи, утаивая очередной провал с омлетом, и, услышав, что у нее нет аппетита, вспоминаю нечто важное.
– Сколько у тебя осталось блистеров?
Нора Бейкер мгновенно меняется в лице, и я уже знаю, что она даст ответ, который мне очень сильно не понравится.
– Они закончились десять дней назад.
– Десять дней?! – ужасаюсь я и, заметив испуганные глаза сестры, сбавляю темп. – Прости, милая, иди одевайся, отведу тебя в школу.
Обрадовавшись, что больше не нужно давиться нелюбимой едой, Ливи уносится на второй этаж, проявляя немыслимое рвение к новым знаниям.
– Я возьму дополнительные смены, – принимаю единственное возможное решение в данной ситуации.
– Не нужно, – ожидаемо сопротивляется мама. – В связи с тем, что основные наши конкуренты закрылись и работы в магазине стало в два раза больше, Лиам пообещал поднять мне оклад. А ты и так пропустишь год. Его стоит посвятить подготовке к экзаменам, а не работе. Или я могу попросить Дейва помочь тебе поступить…
– Не хочу об этом слышать! – подрываюсь с места и излишне дергано начинаю собирать со стола посуду. У меня каждый раз начинается приступ агрессии, когда слышу имя отца. – Пусть своих близняшек радует, к нам он не имеет никакого отношения!
– Но тогда ты сможешь…
– Я смогу поступить и без его участия! Справлялись же как-то последние два года. Ты должна внимательнее относится к своему здоровью! – возвращаюсь к более важной теме, злясь из-за ее молчания. Для человека с сердечной недостаточностью десять дней – это невероятно большой срок.
– Ариэль, ты слишком много на себя взяла. Я не хочу, чтобы ты пропадала на работе. Я хочу, чтобы ты гуляла с друзьями, ходила на свидания…
Ее очередную тираду о правильной жизни девушки моего возраста прерывает негромкий стук в дверь. Обмениваюсь с мамой удивленными взглядами и, пересекши кухню, щелкаю замком. Дергаю ручку и еще с минуту беззвучно шевелю языком, пытаюсь вспомнить, как разговаривать.
Чертов Лейквуд, выглядящий как американская мечта, стоит на нашем обшарпанном крыльце с огромным букетом ультрамариновых орхидей и светится так, словно сегодня по меньшей мере выпускной бал. Весь такой из себя Кен класса люкс: в отутюженной до тошноты рубашке, в брюках с острыми стрелками и улыбкой из рекламы услуг ортодонта. Белоснежной, идеально ровной и, надо признать, очаровывающей… любую безмозглую особь женского пола.
– Что ты здесь делаешь? – недолго думая, вываливаю на него все свое “гостеприимство”.
– Альцгеймер в восемнадцать – большая редкость. Поздравляю, ты уникальна, – Эван насмешливо сверкает теплыми карими глазами и невинно дополняет: – Я писал тебе, что заеду.
– А отсутствие ответа не натолкнуло тебя ни на какую мысль? Или ты решил, что я сдохла от аномального восторга?
– Приятно знать, что произвожу
– Да, незабываемо павлинье.
– Красивая птица, сочту за комплимент.
Скриплю зубами и решаю зайти с другой стороны. Выравниваю голос, надеясь звучать как милашка.
– Слушай, может, откажешься от идеи со свиданием? У нас нет ничего общего, – саму тошнит от тональности, но вдруг сработает, и пара нежных ноток избавит меня от скучного фильма или пафосного ресторана, в котором нужно платить даже за воздух.
– Это так не работает, Ариэль. Дав обещание, ты должна его выполнить.
– Я же девочка, – кривлюсь, принимая на себя роль тупой идиотки. – Девочка может передумать!
– Отличный фортель. И поскольку он действует, исходя из гендерной принадлежности, а полчаса назад я совершенно точно видел член у себя между ног, передумать я не могу. Свидание в силе.
Черт бы побрал этого Лейквуда!
– Сейчас семь утра, Эван!
– А говоришь “ничего общего”. Я тоже умею определять время. Угостишь завтраком?
Его упорство впечатляет. Но я скорее откушу себе язык, поджарю и съем на ужин, чем признаюсь в этом вслух. Активно формирую в голове список заведений, в которых он может набить свой живот лобстерами или что там едят парни из королевской песочницы, но не успеваю его зачитать, так как взгляд Эвана подозрительно перетекает мне за спину, а лицо принимает выражение бесконечно противной радости.
– Доброе утро, миссис Бейкер! Прошу меня простить за ранний визит. К сожалению, Ариэль возможно застать дома только в это время.
Резко оборачиваюсь и с неприятным чувством осознаю, что наш разговор вышел за рамки приватности.
Удивление, смешанное с интересом, в глазах мамы бесит до чертиков. Конечно, она узнала Лейквуда. В нашем городке не найдется ни одного человека, который бы не знал сына губернатора: безупречная репутация, высшие учебные баллы и яркая улыбка на фото по правую руку от отца. Никаких грязных сплетен и слухов. Идеальный мальчик с идеальной жизнью.
В отличие от его брата.
– Видишь, Ариэль, не одна я считаю, что ты много работаешь, – наивная мама подхватывает свою любимую тему, обманчиво видя в Эване единомышленника. – Проходи, не стой в дверях, – воодушевленно продолжает она и, получив в руки букет, который оказался совсем не для меня, рассыпается в неприятных “спасибо”. Суетится по всей комнате в поисках вазы и кидает в мою сторону загадочные взгляды.
Еще, не дай бог, навыдумывает звон колоколов, стряхнет пыль со свадебного платья двоюродной прабабки и достанет мою медицинскую карту, чтобы раскрыть, в какой день и год у меня случилось недержание.
– Необычный окрас, – приговаривает мама и вдыхает запах цветов. – Ариэль не рассказывала, что вы знакомы.
– Это произошло совсем недавно, – отвечает Эван, фривольно расположившись за нашим столом. Напрягаюсь, представляя, что будет, если он решит продолжить правдивую историю нашей первой встречи.
Мама не знает про наш арест. Вероятнее всего, дела, в которых замешан сын губернатора, рассматриваются в особенном порядке, потому что не было ни звонка, ни весточки. Так же как и не было счета на пять тысяч долларов.
Пытаюсь поймать взгляд Лейквуда и предупредить, чтобы не смел открывать рот, но…
– Мой брат состоит в команде Николаса. На одной из тренировок мы и познакомились.
Услышав логику в его варианте, выдыхаю. Эван – хренов шантажист и позер. Но стелет красиво, до хруста сахара на зубах.
Мама так и стоит с цветами посреди кухни, и я, психанув, сама достаю вазу из нижнего ящика, наливаю в нее воду и чуть не выпускаю ее из рук, когда моя ближайшая родственница предлагает Лейквуду омлет. Мой омлет! Почему именно сегодня у меня отшибло память, и в сковороде оказалось пол пачки соли?! Хотя какая к черту разница?! Пусть жрет, что дают!
Мама считает, что отец Эвана – лучший губернатор и, орудуя на сковороде лопаткой, заводит свою обычную пластинку о его выдающихся законопроектах, озеленении территорий, новой больнице и прочем. Лейквуд увлеченно слушает и выглядит вполне расслабленно. Не разглядывает потертый пол, извилистую трещину на центральной стене и желтое пятно на потолке, которое я не смогла оттереть, как бы ни пыталась. Он будто находится в привычных для себя условиях, но именно отсутствие даже малейшего интереса к окружающему пространству выглядит неестественно. Я всем нутром ощущаю, что его комфорт напускной. Вымученный. Непривычно без персидских ковров? Так его никто не звал.
Эван вежливо благодарит за поставленную перед ним тарелку с моим кулинарным изыском. Берет в руки вилку, подцепляет кусочек бекона и, отправив его в рот, пережевывает с таким удовольствием, словно тут стейк от шеф-повара штата.
– Вкусно? – упираюсь ладонями в спинку стула, стоящего напротив Лейквуда, и в упор смотрю на его лицо, чтобы не пропустить ни одной микроэмоции. У него длинные пушистые ресницы. И маленькая родинка четко над острой вершинкой левой брови.
– Очень, – с трудом проглотив, хрипло отвечает он, и я ликую, не слыша в голосе прежнего счастья. – Могу я попросить чаю?
– Конечно, – добрая мама ставит чайник, желая напоить важного гостя своими бодрящими травками.
– Эван, – с фальшивой лаской распеваю его имя. – Разве ты не знал, что пить после еды нужно как минимум через час. А лучше – через два. Добавки? – и, не дожидаясь его согласия, беру сковороду и вываливаю ему на тарелку все до последней крошки. Брат все равно не будет есть эту гадость.
Лейквуд гипнотизирует взглядом омлет, видя вместо него свой будущий гастрит, и, вымучив из себя натужную улыбку, храбро втыкает прибор в самый маленький кусок. Открыто наслаждаюсь его мучениями и, специально налив себе в стакан прохладной воды, чуть ли не причмокиваю от восторга, когда встречаюсь с его глазами, полными жажды.
– Я готова! – Лив торнадо влетает в кухню и, наткнувшись на незнакомого человека, резко тормозит. Пробегает растерянным взглядом по нам троим, и уделив пару секунд своего внимания вазе, останавливается на Лейквуде. Рассматривает незваного гостя изучающе и совсем не враждебно. – А мне цветы принес?
– Ливи! – ахает мама.
Сестра родилась с каким-то странным набором хромосом. В ее ДНК словно забыли закодировать такой аспект поведения, как тактичность, и потому ее выпаду я не удивляюсь. Но я удивляюсь поведению Эвана. Он выдергивает один цветок из общей массы и протягивает моей сестре.
– Прости, малышка, в следующий раз я принесу тебе самый большой букет, который смогу найти в Хартфорде.
– А потом я заставлю тебя этот букет сожрать, – разносится по всей кухне недобрый голос Ника.
Брат стоит в дверном проеме, полностью собранный на утреннюю тренировку, и пытается сжечь Лейквуда одним взглядом. Не реагирует на замечания мамы и в целом выглядит как машина для убийства: ноздри трепещут, глаза горят, кулаки хрустят.
– А ты, я смотрю, радикален при любых обстоятельствах, – усмехается Эван, вальяжно откинувшись на спинку стула.
– Советую тебе это запомнить, – вторит ему Ник и тут же прикусывает язык, вспомнив о каких именно обстоятельствах идет речь. Брат еще не знает, что Лейквуд не собирается трепаться о нашем чудном мини-отпуске в камере и потому обеспокоенно косится в сторону Норы Бейкер, которая, выключив режим доброй матери, своим самым свирепым взглядом прогрызает в нем дыры.
– Мои дети не знают элементарных правил приличий! Что я сделала не так?
– Ничего. Ты самая потрясная мама из всех! – Ник сбивает ее грозный настрой комплиментом и подходит к Лив. Недовольно хмурится на цветок в ее руках, но не отбирает. Целует в макушку и, взглянув на содержимое тарелки Лейквуда, злорадно хмыкает.
– Пока я чистил зубы, в штате отменили наказание за убийство?
– Очень остроумно, – фыркаю я и еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, когда Эван любезно пододвигает ему блюдо, предлагая угоститься.
Ник одним взглядом показывает, что быстрее съест живую гадюку, и гордо берется за приготовление сэндвичей.
– А кого убили? – любопытничает Лив.
– Никого, кнопка. Все тетради собрала? – Получаю положительный кивок и обращаюсь к Эвану, который, воспользовавшись моментом, присосался к кружке с чаем. – Подвезешь нас?
Он вытирает мокрые губы и поднимается, даже не скрывая в глазах облегчения. Уверена, Лейквуд хочет как можно дальше оказаться от моего смертельного омлета. А я хочу быстрее избавиться от груза под названием “вынужденное свидание”.
– Конечно.
Брату моя просьба не нравится. А мне не нравится нож в его руке, которым он с преувеличенным энтузиазмом нарезает продукты для завтрака. Боюсь представить, что или кого он представляет на месте изрубленного перца, но определенные догадки имеются.
Пока Эван тепло прощается с мамой, словно они знакомы по меньшей мере два столетия, швыряю в Николаса немой посыл, означающий “только попробуй ее расстроить”, и, получив в ответ закатанные до затылочной доли глаза, беру Лив за руку и выхожу из дома.
На улице сестра смешно пучит глаза, прикрывает рот ладошкой и начинает водить восторженные хороводы вокруг выпендрежной тачки Лейквуда. Стоически жду, когда прекратятся визги, скидывая все на возраст. Лив семь, и ей простительно верещать из-за подобных вещей, но спустя тридцать секунд мое терпение лопается, и я чуть ли не силой заталкиваю ее мелкую тушку на заднее сиденье.
Если я думала, что в совместной поездке роль раздражителя возьмет на себя Эван, то ничего подобного! Лив не замолкает ни на секунду, и на ее фоне Лейквуд видится мне чуть ли не святым.
Сестра тараторит без умолку, рассказывает о поделках, мальчике, который, по ее словам, дурак, но дурак симпатичный, о любимом учителе, противной математике и предстоящих летних каникулах. Выливает море информации, от которой очень быстро устаю я. Но, видимо, не Эван. Он поддерживает разговор, задает вопросы и поет милые комплиментики, после которых Лив светится, как неоновая лампочка.
– Давайте сыграем в игру! – сестра не планирует затыкаться, и я задаюсь вопросом, как в таком словесном потоке она успевает дышать.
– В какую?
Лейквуд и тут решил принять участие?
– Я – Ливи Бейкер. Люблю рисовать, смотреть мультики и есть конфеты Choco Bliss с шоколадной начинкой. После завтрака, – поспешно добавляет она, бросая на меня осторожные взгляды. – Теперь твоя очередь, Ри.
– Посиди тихо, пожалуйста, – прошу ее, не желая раскрывать о себе какие-либо факты.
Последний час моей жизни не поддается логическому объяснению. Эван заявился, как к себе домой, покорил мою мать и сестру. Может, надо было оставить звездочку Хартфорда наедине с Ником и ножом?
– Не расстраивайся, – слышу голос Ливи и не сразу понимаю, что она успокаивает Лейквуда. – Ри душная.
Резко поворачиваюсь к обнаглевшей мелочи.
– Что еще за словечки?
Сестра упрямо задирает нос. Всегда выступает, когда что-то идет не по ее.
– Я – Эван Лейквуд. Люблю видеоигры, тачки, конфеты Choco Bliss с вишневой начинкой и… душных людей.
Лицо маленькой занозы озаряет улыбка. Она с чувством прижимает к груди цветок, который непонятно для чего потащила в школу, и с трепетом спрашивает:
– Когда ты приедешь в следующий раз?
Никогда.
– Когда твоя сестра пригласит.
Впиваюсь в манипулятора осуждающим взглядом.
– А когда ты его пригласишь? – Лив не отлипает ноздрями от орхидеи и смотрит на меня так, будто встреча с Эваном – самое долгожданное событие в ее жизни.
– Когда-нибудь, – навожу туману и, видя ворота школы, ликую, что дальнейшего допроса не последует. – Все, дуй в класс.
– Кэти с Энни хотят такую же косу, как у меня, заплетешь им?
– Заплету.
– Сегодня?
– Я подумаю.
– А если я скажу “пожалуйста”?
– “Пожалуйста” нужно говорить на любую просьбу, – усмехаюсь я и обещаю: – Хорошо, сегодня.
– Класс! Пока! – Ливи протягивает свой кулачок Лейквуду, дожидается взаимного стука и вылетает из машины, напрочь забыв о любимой сестре. Предательница.
Провожаю взглядом несущуюся по двору Ливи и, заметив, что Эван собирается уехать раньше, чем ее макушка скроется за дверьми школы, непроизвольно кладу свою ладонь поверх его руки, обхватывающей рычаг передачи. Дурею от собственных действий и, чересчур импульсивно одернув, не придумываю ничего лучше, чем свалить вину на заносчивого красавчика.
– И долго мы будем тут стоять?
Эван ничего не отвечает. Лишь широко улыбается, заставляя чувствовать себя полнейшей идиоткой. Спокойно отъезжает от школы и, вынув из подлокотника небольшую баночку с конфетами, протягивает мне. Отказываюсь, подозревая наличие в их составе наркоты или афродизиаков, и молча смотрю, как ярко-зеленый леденец исчезает между его губ. Они не пухлые. Но и не маленькие. Среднего размера. Почти идеального. И гладкие.
– Классная у тебя семья.
Удивляюсь комментарию. Не потому, что они не классные. Это вообще не обсуждается. А потому, что он так непринужденно об этом сообщил.
– И Ник?
– А почему нет? – искренне недоумевает Лейквуд.
– Может, потому что совсем недавно он мечтал воткнуть нож вовсе не в овощ?
– Ему шестнадцать.
– И?
– Сложный возраст.
Вот и весь аргумент. Теперь понятно, почему Реймонд творит полную дичь. Скорее всего, после каждого его поступка Лейквуд также пожимает плечами и вспоминает двузначное число.
Перевожу взгляд на лобовое и делаю короткий вдох. Внутрь попадает воздух, все еще непривычно пахнущий им. Что-то кедровое, по-домашнему уютное. Смешанное со вкусом мятных леденцов.
– Любишь детей? – неожиданно спрашивает он.
– А ты душных людей? – слежу за дорогой, уходящей совершенно не в сторону известного кинотеатра. Все-таки шутка про последний ряд оказалась только шуткой.
– Больше остальных.
– Странный выбор для самонадеянного придурка с непомерным самомнением.
– Красивый павлин мне импонировал больше.
Подарив мне нахальную ухмылочку, Эван останавливает машину возле двухэтажного здания и, заглушив мотор, выбирается наружу. Покорно следую за ним, ощущая сухость и тяжесть майского воздуха. После охлаждённого салона он раскаленным камнем оседает в легких и пленкой липнет к коже.
– Куда ты меня привез?
– Увидишь.
Информативно.
Лейквуд уверенно шагает ко входу, открывает передо мной дверь, сопровождая свой джентельменский поступок показным поклоном. Не реагируя на клоунаду, шефствую мимо него и, переступив порог, мгновенно ощущаю специфический запах свежей краски, резины и дерева. Надеюсь, он не привел меня сюда в качестве бесплатной рабочей силы?
Эван аккуратно подталкивает меня в спину, с намеком “не тормози”, озвучивает направление. Держится настолько близко, что вся моя спина превращается в поле, напичканное инфракрасными лампочками, реагирующими на тепло чужого тела. Ощущение дискомфортное. Жду, когда оно закончится, но все двадцать секунд, что мы молчаливо движемся между стенами, выкрашенными в спокойный оливковый цвет, я испытываю нервное напряжение. Чувствую его присутствие, слышу его дыхание и еле сдерживаюсь, чтобы не обернуться.
Эта каторга длится до тех пор, пока мы не попадаем в большую зеркальную студию. Прикрываю глаза, щурясь от света, проникающего через огромное панорамное окно, и недоуменно хмурюсь, видя, как Эван по-хозяйски снимает свои начищенные туфли и проходит вглубь помещения.
– Buenos días (доброе утро), Серхио! – окликает он темнокожего мужчину, сидящего на полу рядом с небольшой оранжевой колонкой.
Вскинув голову, незнакомец поднимается и чересчур бурно приветствует Лейквуда: обнимает, хлопает по плечу, пристально рассматривает, а затем, что-то сказав, смеется.
Я же не спешу заходить. Топчусь на месте и молчаливо слушаю диалог на испанском, в котором не понимаю ни слова. Впервые жалею, что дополнительными языками в школе выбрала французский и арабский.
– Тебя парализовало? – его высочество вспоминает о моем существовании.
Отвечаю ему взглядом, знаменующим “катись в ад”, и, скинув кроссовки, ступаю на нагретый ранними лучами паркет.
– У коз есть редкая порода – миотонические. При испуге или стрессе у них отказывают конечности, и они валятся на бок, – Эван поигрывает бровями. – Улавливаешь связь?
– Вероятно, у тебя есть ссылка, по которой я могу посмотреть полную версию твоего дерьмового стендапа?
Серхио громко хлопает в ладоши.
– Chica caliente (горячая штучка).
– Indiscutiblemente (бесспорно), – не сводя с меня взгляда, отвечает ему Эван и дарит мне улыбку “Мистер очарование 2014”.
Злюсь, что не знаю сути разговора. Но открывать браузер и гуглить, раскрывая свою неосведомленность, – совершенно не в моем стиле.
Пока мы с Лейквудом меряемся взглядами, мужчина проводит манипуляции с телефоном, и спустя короткий промежуток времени по помещению разносится незнакомая, но довольно динамичная композиция.
Серхио поворачивается к нам спиной и разминает шею.
– Сначала выучим движения по отдельности, потом соединим.
Ничего не понимаю и, влипнув в Эвана требовательным взглядом, приподнимаю бровь, ожидая, когда он наконец-то соблаговолит прояснить суть сегодняшних странностей.
Лейквуд молчит, продолжая расшатывать мою нервную систему. И только, вдоволь упившись моим возмущением, растекается в таинственной улыбке.
– Мы будем танцевать румбу!
Одиннадцать лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд
Ариэль
Что, блядь? Румбу? Да я из румбы знаю только слово “румба”!
– Ты шутишь?!
– Хочу посмотреть, как ты танцуешь румбу.
Он серьезно? Из всех возможных вариантов Эван выбрал танец?! Это не укладывается в голове. Разве он не должен был затащить меня на последний ряд самого популярного кинотеатра, попытаться облапать, получить по яйцам и навсегда свалить из моей жизни?
Извергая беззвучный поток недовольства, распиливаю Лейквуда взглядом и еще больше бешусь, улавливая в его глазах понимание, присыпанное игривой иронией. Он смотрит так, будто знает каждую мысль, пролетевшую сквозь мой полыхающий мозг, и ждет, когда я взорвусь и пошлю его в дальний путь. А значит, не выполню обещание и должна буду встретиться с ним вновь. А этого не будет!
Эван хорош. Но и меня не в сарае родили. Румба? Окей! Будет ему румба.
Полностью сосредотачиваюсь на Серхио, который, заняв позицию справа от меня, показывает первое движение.
– Максимально выворачиваешь стопу и бедро, проносишь через коленный треугольник и выносишь свою шикарную ногу назад.
Неуклюже повторяю за ним, чувствуя себя самым деревянным бревном в мире.
– Перемещаешь вес и делаешь маятник бедром.
Виляю указанным местом и слышу первый смешок. Приостанавливаюсь и мысленно транслирую зарвавшемуся пижону будущую расправу.
– Не отвлекайся, chica bonita (красивая девушка), – Серхио входит в танцевальный раж, увеличивая скорость движений. – Закручиваешь бедро вовнутрь. Да, вот так, молодец! Снова ведешь носком по полу назад, маятником переносишь бедро влево. Готовишься соединиться с партнером, высоко поднимая левую руку…
Снова бросаю взгляд на Лейквуда. Проклятие! Лучше бы я этого не делала. Он выглядит невозмутимым, но блеск в глазах и дрожащий подбородок выдает еле сдерживаемый гогот. Его реакция не задевает, наоборот, подогревает желание доказать, что циркач здесь только он.
– Серхио, покажи ей еще раз маятник, – притворно откашлявшись в кулак, подначивает придурок, и мужчина, не чувствуя подвоха, начинает подробнее объяснять мне упомянутый элемент танца.
Не сдаюсь. Пыхчу, кручу задом и выгляжу всяко, но точно несексуально. А зачем мне показывать ему секс? Обойдется. Пять минут гитлеровских пыток, и я, стерев со лба выступившие капли пота, уступаю эстафету звездному мальчику.
Честно, я думала, раз выбор Лейквуда пал на румбу, то он умеет хоть что-то. Ничего подобного. Он, как хламидия под приходом. Пытается изобразить пресловутый маятник, но эти потуги больше напоминают предсмертные судороги, чем жаркий кубинский танец. Скептично наблюдаю за комедией с элементами цыганского рынка и, проследив взглядом за его задницей, вильнувшей по замысловатой траектории, не выдерживаю и начинаю истерично ржать.
Лейквуд искрится довольством и с присущим ему пафосом зачесывает назад влажные от усердий волосы. При дневном свете их оттенок схож с цветом жженой карамели. Насыщенно тягучей.
– Теперь все, что вы выучили, повторите в паре, – с энтузиазмом дает задание Серхио, и мое веселье улетучивается со скоростью ветра.
Встаем друг напротив друга. Не делаю никаких попыток изобразить страсть. Жду, пока Лейквуд сам проявит инициативу. И он не разочаровывает. Берет меня за руку и делает выученные шаги в медленном темпе.
Подстраиваюсь, но думаю не о комбинации, а о нашем первом телесном контакте. Контакте с его теплой, приятной на ощупь ладонью. Слегка шероховатой. Но от того более мужественной.
Получается ли у нас? Ответ прост: теперь в зале на одну хламидию больше. Топчусь ему по ногам, извиняюсь и тут же злюсь, что извиняюсь. Сам виноват!
– Аааа! – коротко вскрикиваю от боли в мизинце, который он приплюснул своей пяткой. – У тебя грация асфальтоукладчика! Все пальцы утрамбовал! – пихаю хохочущего Лейквуда в плечо.
– Вы должны думать не об удобствах, а о партнере! – порхает вокруг нас Серхио. – Не обращайте на меня внимания. Меня нет! Думайте друг о друге!
– Слышала? – сократив обратно дистанцию, шепчет Эван. – Ты должна думать обо мне.
Что за чушь? Не хочу думать о Лейквуде. Но думаю. Когда он, опять исполнив проклятый маятник, дергает меня к себе и кладет руку на мою талию. Его ладонь прожигает ткань. Жалит разгоряченную кожу. Где-то между лопатками сквозь поры проступает капля пота и лениво стекает в район поясницы. Непроизвольно вдыхаю выдох Эвана, ощущая вкус леденцовой конфеты.
– Ты слишком напряжена, – еще один ментоловый порыв колет холодом губы. – Говорят, хорошее настроение передается половым путем. Попробуем?
– Половым путем ты передашь мне только гонорею.
Лейквуд дразняще ухмыляется и, чуть согнув ноги в коленях, вплотную прижимает меня к себе. Двигает нашими слипшимися бедрами, неторопливо выводя ровную восьмерку. Ведет уверенно и, придерживая за спину, тянет меня к полу, заставляя прогнуться в пояснице. Не отводит взгляда и, склонившись надо мной, гулко сглатывает.
Это волнительное действие отзывается легким спазмом в груди. С каким-то отчаянием разглядываю его лицо. Безобразно идеальное. До единой черточки, до каждого штриха. И родинка в форме четырехугольной золотистой звездочки, расположенной чуть ниже мочки его левого уха, рождает внутри меня лишнее щемящее чувство.
– У тебя линзы? – внезапно спрашивает Эван и вглядывается так пронзительно, словно вкручивает гайку мне прямо в зрачок.
– Нет. – Не успеваю перехватить чужую реакцию. Кончик его носа утыкается в мой, и когда до поцелуя остаются считанные дюймы, я резко отворачиваюсь.
Обжигающая мягкость обрушивается на правый уголок моих губ. Плавит своей нежностью, простреливая разрядами кожу вместе с удивительной мыслью – мне приятно. Хочу возмутиться, проявить характер, высказать все, что думаю о личных границах, но Эван неожиданно меняет позицию: возвращает меня в вертикальное положение и разворачивает к себе спиной. Взгляд падает на наши отражения в зеркале, и первое, что приходит в голову – мы здорово смотримся вместе. Это наблюдение абсурдом ввинчивается в висок, сносит винду, в которой на самых важных уровнях запрограммировано: “С такими, как он, никогда!”
Эван не дает анализировать. Отвлекает. Касается грудью моих лопаток, полосует рукой вдоль ребер, словно считает.
Легкие учащенно сокращаются, напоминая проколотый футбольный мяч. Воздух коротит, и меня бросает в дрожь, когда Лейквуд аккуратно примагничивает меня к себе. Замираю, ощущая поясницей его возбуждение, и не шевелюсь. Мне удобно, как пазлу, нашедшему дополняющую часть. Пытаюсь поймать его взгляд – и не выходит.
Эван какой-то неспокойный. Дерганный. Не замечает ничего вокруг и неотрывно смотрит на мои волосы, словно…. боится их. Но это дико. Резко отшатывается и, не говоря ни слова, скрывается за одной из дверей, ведущей точно не к выходу.
Шумно. В ушах или в помещении – определить сложно.
Не могу стоять на месте. Принимаюсь ходить из стороны в сторону, распрыскивая по студии свое излишнее волнение. Серхио не видно, музыка закончилась, а Лейквуд скрылся в неизвестном направлении. Пошел дрочить? Вряд ли. Он так побледнел, будто впервые возбудился. Может, история Стейси – не выдумка, и у звёздного мальчика действительно имеются проблемы. Не буду врать, мне интересно, но вряд ли Лейквуд снизойдет до объяснений. Мы друг для друга никто.
– Поехали. – Эван появляется спустя невыносимо долгие шесть минут, за которые я успела десять раз поправить волосы и рассмотреть каждый капилляр на своем раскрасневшемся лице. Лейквуд поспешно надевает туфли и терпеливо ждет, пока я зашнурую кроссовки.
Прощаемся с Серхио, который напоследок расхваливает наши спорные таланты, и в полном молчании доходим до машины. Избегая прямого контакта, рассматриваю водителя боковым зрением, замечая явные изменения в его поведении. Лейквуда слегка потряхивает, вены на его шеи пульсируют, а глаза сверкают нездоровыми бликами. Более открыто шарю по его телу в поисках других ненормальных симптомов и, прокатившись взглядом по предплечью, останавливаюсь на его руках, покрытых неровными розовыми пятнами.
– Все в порядке? – осторожно прощупываю почву, особо не надеясь на честность.
– В полном.
Впервые слышу грубость в его тоне и, маскируя необоснованную обиду, бездумно пялюсь в окно.
Пытаюсь убедить себя, что мне плевать на перемену в настроении Лейквуда, но не выходит. Задело. Он вроде не сделал ничего плохого. А ощущение, что сделал. И это нервное состояние мне не нравится. Прихожу к заключению, что, несмотря на всю его внешнюю привлекательность, внутри стопроцентно навалена куча дерьма. Просто нужно время, чтобы ее обнаружить. И самый верный ход – не глупить, как Руби, и изначально не очаровываться.
Укореняюсь в собственном решении и мечтаю быстрее оказаться одна. Свидание, за исключением концовки, мне пришлось по вкусу. Парень заморочился, и только поэтому я мысленно репетирую речь без восхищения, но с дозированной благодарностью…
– Ты ведешь себя как мудак.
Очевидно, следовать задуманному плану – не моя прерогатива. И я почти жалею, потому что серьезное выражение лица Лейквуда только усиливает внутреннее напряжение.
– Я сделал что-то не так? – спокойно спрашивает он и, скинув скорость, сворачивает на мою улицу.
Хочу отмотать назад и не поддаваться порыву, но фраза сказана, ответ оглашен. Понимаю, что сейчас не получу ни одной из его идиотских шуточек и даже начинаю по ним скучать.
– Ты… – сурово начинаю я и резко замолкаю, когда машина тормозит возле моего дома. Глядя на внушительную мужскую фигуру, стоящую посреди лужайки, которую Ник должен был подстричь еще две недели назад, полностью забываю всю пламенную речь и, кинув смазанное “пока” хмурому Лейквуду, торопливо выбираюсь из тачки.
Уверенным шагом направляюсь еще к одному незваному гостю. Кидаю беглые взгляды на окна, пытаясь непонятно по каким признакам определить, пробовал ли он проникнуть внутрь.
– Что ты тут делаешь? – вызывающе упираю руки в бока.
Саймон Фриц растекается в кривом оскале, затягивается сигаретой и выпускает в небо пепельную дорожку дыма.
– Соскучился. А тебе, по-видимому, скучать некогда, – кивает мне за спину, и я, обернувшись, впиваюсь взглядом в машину Лейквуда, которая какого-то черта все еще стоит на месте. – Переключилась на сраных банкнотных отпрысков?
За тонированными стеклами невозможно рассмотреть водителя, но вся эта ситуация начинает нешуточно меня беспокоить.
– Просто знакомый, – напитываю голос пренебрежением, зная, что бывшему может взбрести в голову все, что угодно.
– Знакомые с членами мне не нравятся. – Саймон щелчком отправляет бычок в полет и решительно притягивает меня к себе. Выдыхает в шею горькой табачной смесью и, вжавшись пахом мне в живот, дает в полной мере прочувствовать свое “соскучился”. – Давай же, детка, зайдем к тебе. Я все шесть месяцев только и думал, в каких позах разложу тебя.
– Прекрати, – уклоняюсь от его слюнявого рта. – Саймон! Отвали! – в протесте упираюсь руками ему в грудь, но он, как долбанная скала, не двигается ни на дюйм. – Мы расстались!
Причем полгода назад, но по непонятным причинам его мозг не способен правильно воспринять данный факт.
– Я с тобой не расставался! – хватает меня за подбородок, прожигая пытливым взглядом. – Я дал тебе немного свободы, Ариэль, но вижу она не пошла тебе на пользу. Ты забыла, кому принадлежишь. Я напомню.
Пока он несет собственническую ерунду, я прикидываю возможные варианты самозащиты и пару секунд мечусь между голенью и яйцами. Выбираю первое, потому что во имя моих первых светлых чувств и качественного секса, не хочу ему всерьез навредить.
– Тебе дать номер врача? – голос Эвана звучит негромко, но четко. С оттенком прохладной ленцы.
Бывший переводит взгляд на Лейквуда и непонимающе хмурится.
– Контроль, ревность, абсурдное суждение, что кто-то принадлежит тебе, – невозмутимо продолжает тот. – Склоняюсь к варианту, что у тебя нарциссическое расстройство личности. Его нужно лечить.
Лицо Саймона темнеет, а я обреченно прикрываю глаза, понимая, что сегодня золотой мальчик впервые испытает на себе гнев одного из отморозков гетто Хартфорда.
Фриц тут же отпускает меня и берет курс на Лейквуда, который стоит, засунув руки в карманы своих брюк, и выглядит настолько расслабленно, словно ждет очереди в Диснейленд, а не ответки от отсидевшего и очень плохо настроенного мужика. Саймон на навозных жуков смотрит с большим уважением, чем на горе-спасителя.
– Ты кто такой, блядь?
Задерживаю дыхание. Он его не узнал! Не узнал!
– Эван.
Лейквуд не называет фамилию, не хочет светить статусом. И меня это радует, потому что родство с главой нашего штата лишь распалило бы ярость Саймона,
– Слушай внимательно, мальчик, – презрительно выплевывает Фриц и неуважительно тычет пальцем Эвану в грудь. – Сейчас ты посадишь свой мелкий член в свое корыто, купленное за деньги папочки, и исчезнешь. Иначе у тебя не будет ни корыта, ни члена. Оторву вместе с яйцами и поставлю на полку, как трофей.
– Невеселая у тебя жизнь, чувак, раз ты коллекционируешь чужие гениталии.
Шутка смешная, но мне совсем не смешно. Прикидываю шансы на победу Эвана и убеждаюсь, что их нет. Интеллигентный красавчик и двухметровая машина с лысым черепом, росписью татуировок и сплошным рельефом мускул. Саймон старше, выше, больше по всем физическим параметрам и вообще без тормозов. Не знаю, умеет ли Лейквуд драться, но даже если и так, Фриц уложит его за десять секунд. И это еще в милосердном варианте.
Ровно в тот момент, когда Саймон хватает Эвана за грудки, я не придумываю ничего лучше, кроме как достать из-под крыльца биту, припрятанную Ником. “На всякий случай”, кинутое братом, теперь не звучит как полный кретинизм.
– Я тебя закопаю, мажористая сука, прямо тут.
Увеличиваю скорость шага и крепче сжимаю кусок дерева, морально настраиваясь влепить его в одно из уязвимых мест невменяемого бывшего. Саймон мне простит.
– Понял. Не прав.
Замедляюсь, глядя на Эвана с примирительно поднятыми вверх руками. Внутри что-то обрывается и разбивается. Вроде так и должно быть, но ощущается на каком-то уровне как ошибка. Чертов error, светящийся красным прямоугольником.
– Трусливая падаль, – Фриц с отвращением отталкивает от себя Лейквуда, на лице которого все то же непринужденное выражение. Ни уязвимости, ни страха. Ничего. Сплошное спокойствие. Гранитное.
– Я бы сказал, рациональная и дальновидная, – размеренно проговаривает Эван, деловито поправляя съехавший ворот рубашки. – В драке с тобой мне не победить, так к чему ее начинать?
Вопрос вводит бывшего в ступор. На улицах нападают и бьют, а не выясняет предварительно все нюансы будущей потасовки.
– Чтобы рядом с ней я тебя больше не видел! – попсово рявкает Фриц.
– Как скажешь.
Бита все так же в моей руке, но теперь мне хочется познакомить ее с лицом Лейквуда. Я не спутала. Мы из разных миров. И Лейквуду никогда не прижиться в моем.
– Как насчет небольшой прогулки? – неожиданно предлагает Эван и достает из кармана ключи от своей тачки. – В качестве извинений.
Саймон, не привыкший к подобной щедрости, хмурится. Сомневается. Но, похоже, разглядев в этом жесте лишь способ убить конфликт и загладить вину, вновь включает альфа-самца-неудачника. Грубо выхватывает у Лейквуда ключи и с важным видом занимает водительское кресло.
Стою на месте, не понимая ни черта. Эван мог укатить целый и невредимый. Но остается, отдает свою машину, на которую, судя по ее блестящему виду, молится днем и ночью, и не испытывает ни капли волнения. Подозрительно.
В идеальном варианте нужно послать обоих. Но если с Эваном обсуждать больше нечего, то вопрос с Саймоном нужно урегулировать раз и навсегда. Начинать спор перед домом, в который в любой момент может вернуться Ник, неблагоразумно. Брат терпеть не может Фрица и между ними не раз вспыхивал конфликт. К тому же хочу проконтролировать, чтобы Саймон из-за собственной агрессии не перешёл границы и не отправил отполированную крошку Лейквуда станцевать с каждым встречным столбом.
– Я с тобой.
Энергично забираюсь в тачку, игнорируя сузившийся взгляд Эвана. Волнуется? Поздно начал. Отчасти мне даже весело из-за того, что он будет представлять себе лес и масштабное изнасилование с дальнейшим убийством. Пусть страдает. Укладываю биту себе в ноги и, пристегнув ремень безопасности, не реагирую на едкие комментарии бывшего о том, что яйца у меня больше, чем у “знакомого с членом”.
Фриц включает магнитолу на всю катушку, с издевкой оплевывает каждый трек и, наконец, врубает тяжелый рок, от которого дребезжат зеркала. Разгоняется. Картинка за стеклом мутнеет. Меняется. Меняется и запах. Приятная смесь уютного кедра и мяты превращается в едкий дым, от которого щиплет в носу и слезятся глаза.
Злюсь. Непомерно злюсь, мысленно пускаясь в изучение действий Эвана. Испугался? Я его не виню. Саймон, несомненно, выглядит устрашающе, но так непринужденно дать заднюю, одолжить машину, и отпустить меня – ненормально.
А почему, собственно, Лейквуд должен меня удерживать?
Чужая рука на моем бедре мгновенно выбрасывает из размышлений. Хлестко шлепаю по ней и взглядом показываю Фрицу, чтобы даже не думал повторять.
– Тебе не идет образ недотроги, Ри, – Саймон ухмыляется и, открыв окно, закуривает сигарету. Хочу выхватить ее у него изо рта и засунуть ему в глотку. – Давай, как раньше. Минет на скорости.
Подавляю приступ тошноты и искренне начинаю верить, что несколько лет я пребывала в наркотическом бреду. По-другому запасть на этого морального отщепенца я не могла.
А когда-то все было по-другому. На Саймона я облизывалась с самого детства. Старше меня на целых семь лет, диковатый, сильный и бесстрашный, он заставлял смотреть на себя, раскрыв рот. Его внимания жаждали все девчонки с нашей улицы, но он выбрал меня. Не сразу. Фриц долго воспринимал меня как сестренку: трепал по волосам, щипал за щеки и возил на своих плечах. Но, когда мне исполнилось семнадцать, он впервые прокатил меня на более приятной карусели.
Потом Саймон долго катал меня на ней. Целый год. До тех пор, пока я не поняла, что будущего у нас нет.
– Я хочу, чтобы ты запомнил: моя жизнь больше тебя не касается. Ты потерял право что-либо мне предъявлять, когда пошел грабить тот чертов магазин.
Фриц резко выходит из амплуа “на все насрать”. Несколько секунд молчит, а затем ожесточенно скалится.
– Я учил тебя собирать конструктор, ездить на роликах, драться и даже сосать член. Я вытирал тебе сопли, когда твой драгоценный папочка сбежал к той шлюхе, а теперь я и прав никаких не имею. Как интересно.
– Рукоплескаю твоему вкладу в мою жизнь, – выплевываю я. – Но я уже говорила и повторю еще раз! Я не хочу так жить!
Саймон переводит взгляд на дорогу, плотно сжимают челюсти.
– Я исправлюсь. Обещаю.
– Не нужно.
– Дело в этом пижоне? – Фриц со всей дури ударяет по рулю. – Кто он?!
– Я его вижу второй раз в жизни. Дело не в нем. Дело в нас, в тебе. – Набираю в грудь побольше воздуха. Иначе никак. – Я просто тебя больше не люблю.
Лицо бывшего перекашивает от боли, а позади взрывается сирена. Две тачки с патрульными маркировками и яркими мигалками садятся нам на хвост. Из рупора доносится приказ немедленно остановиться.
– Даже не думай! У тебя условка! – ору я, опасаясь, что Саймон отбросит остатки разума и устроит Формулу 1. Вопреки всему я не хочу, чтобы он снова попал за решетку.
Фриц грязно матерится, избавляется от сигареты и, очень сильно сжав пальцами руль, все же выжимает педаль тормоза. Машина врезается передними колесами в поребрик, и я крепко прикладываюсь плечом о боковую дверь.
– Выходите из автомобиля с поднятыми руками! – во всю глотку орет полицейский.
– Я сверну гаденышу шею, – мрачно обещает мне Саймон и выполняет требование.
Дальше происходит то, что раньше я видела лишь в фильмах. Не желая ничего слушать, копы скручивают Фрица, а затем без предисловий ставят в унизительную позу и меня.
– Вы являетесь подозреваемыми в угоне автомобиля Chevrolet Camaro 1ABC234. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.
Дышу носом в горячую крышку, ощущая вибрацию мотора, и всей душой ненавижу Эвана Лейквуда. Это чувство увеличивается втрое, когда на моих запястьях больно щелкают наручники.
Меня везут в участок и сразу же отправляют на допрос, на котором я рассказываю всю правду. Мне нет смысла врать. Следователь дотошно берет у меня показания, перезадает один и тот же вопрос в разных вариациях и, каждый раз слыша одинаковый ответ, недобро ухмыляется, будто считает меня полной дурой. Насмешка в его глазах кричаще намекает, что причиной конфликта являюсь я. Но мне глубоко плевать на его мнение. Мне не терпится покинуть это место, и только через час, предварительно заставив меня в мельчайших подробностях расписать каждое событие, коп позволяет мне это сделать.
Выхожу из управления злая, как все демоны Ада. Меня распирает от лютого гнева, который мне не терпится выплеснуть на виновника моего чересчур впечатлительного утра. Сбегаю по ступенькам, собираясь перерыть весь город в поисках холеной физиономии Лейквуда. Готовлюсь ехать в его павлинью школу, устраивать полный разнос, мысленно жалея, что бита осталась в его гребаном корыте. Продумываю несколько вариантов мести: от порчи имущества до убийства с расчленением. Представляю его безветренную прогулку по реке Стикс и непроизвольно сбавляю шаг, не сразу осознавая то, что вижу.
Окончательно останавливаюсь. Буквально врастаю ногами в асфальт и неверяще смотрю на Эвана, лениво прислонившегося к капоту своей отвратительной тачки. На глазах у него солнечные очки, в руках – телефон. Он легко улыбается, читая что-то на дисплее, и, очевидно, не испытывает никаких неудобств. В отличие от Саймона. В отличие от меня.
Кровь вскипает. Пенится до зуда кожи. Впадаю в неконтролируемое бешенство и безотчетно срываюсь с места.
За три секунды нейтрализую расстояние между нами и с размаха влепляю Лейквуду пощечину. Оглушительно громкую. Учащенно дышу, игнорируя жжение в ладони, и чуть ли не злорадно шиплю, когда по его щеке растекается красное пятно.
Эван недолго и без особого сожаления смотрит на лежащие на земле треснутые очки, а затем переводит взгляд на меня.
– Полегчало?
– Ни хрена мне не полегчало, урод! – яростно толкаю его в грудь. – Ты кем себя возомнил, умник?! Ты кто такой вообще?! – ору и продолжаю бить его, куда придется.
Лейквуд поддается, отступает, не предпринимает никаких попыток остановить мое буйство. И улыбается! Последнее выводит из себя сильнее всего.
– Саймон на условном сроке! Его же посадят, черт тебя возьми! – впечатываю кулак ему в плечо, не зная, как еще вылить на него свое бешенство. – Посадят, слышишь?! И за что?! За то, что помял твою мерзкую рубашку?! Ты – не мужчина!
Эван замирает. Хмурая морщинка, как знак недовольства, прорезает кожу между его бровей.
– С каких пор думать головой – это не по-мужски? Пара-тройка моих сломанных ребер не решила бы вопрос с Саймоном. Я провалялся бы на больничной койке, а ты так и осталась бы его целью.
– На улицах так не принято, – чеканно пытаюсь донести до Лейквуда простую истину. – На улицах прятаться за спинами копов – значит повесить себе на спину красную мишень стукача.
– Я не живу на улицах, Ариэль, – уверенно отбивает он. – Я живу в цивилизованном обществе и вопросы решаю так же – цивилизованно. Словами через рот. Можем попрактиковаться прямо сейчас. Что насчет небольшой сделки? Я заберу заявление на Саймона в обмен на поцелуй.
Брезгливо ухмыляюсь.
– Без шантажа не дают?
– Ты – нет.
– Это жалко.
– Зато действенно.
– Предупреждаю, Лейквуд, я расцарапаю тебе все лицо! – гадюкой шиплю я, когда он делает шаг ко мне.
– Я так понимаю, эта вспышка агрессии означает “нет”. Что ж, – нарочито небрежно вздыхает он. – Жаль, перспективный был парень. Смелый. Тебя подвезти?
Воспламеняюсь, как фургон спичек, облитых напалмом7[1]. Стискиваю зубы и кулаки, еле сдерживаясь, чтобы не двинуть по его лощеной роже. Я уже и не помню, когда у меня был настолько дерьмовый день. Мысль свалить бьется за первенство с совестью. И проигрывает.
– Ладно, только…
Эван резко вжимает меня в дверцу машины и впивается губами в мои. Я в таком диком раздрае, что не сразу осознаю масштаб происходящего. Он пользуется моим замешательством, проникает языком внутрь, рассеивая вкус холодного леденца.
Меня словно кипятком ошпаривает. Забываю о собственном согласии. Мычу, верчусь, пытаюсь вырваться. За неимением других вариантов кусаю его за губу, и концентрированный запах крови с мятой заполняет рот.
Солено-сладкая влага опутывает язык, и меня коротит до рези в глазах, когда Лейквуд отстраняется, смачно облизывается и почему-то трясется.
Ублюдок. Ненормальный. И охренеть какой сексуальный. Патологически.
– Не распробовал.
Эван повторяет маневр. Голодно. Глубоко. До грудных хрипов. Будто хочет сожрать. Сносит все барьеры, бьет по выдержке, поднимая похотливый градус злости.
Раз… Кажется, мои руки на его плечах.
Два – в волосах. Ерошу его идеальную укладку и грубо дергаю за прядь. Хочу причинить боль, отодрать от себя, но выходит совсем не то, что хочу.
Три… Лейквуд вжимает меня в твердый корпус с такой силой, словно хочет забраться внутрь меня.
Четыре… Отчаянный поцелуй с привкусом крови внезапно сменяется на мягкое движение скользких губ. Встречаю каждое его касание, оплетаю его шею полуонемевшими пальцами.
Эван одобрительно хмыкает и окончательно сбавляет темп. Неторопливо ведет кончиком языка по моим губам. От уголка к уголку. Игриво, нежно. Дразняще перебирает пальцами по моей талии, и я не могу объяснить, почему до сих пор не вырвала каждый из них. Почему бешеная ярость окрасилась больной алчностью. Сиюминутной потребностью.
– Я не писал заявление на Саймона.
Секунду осмысливаю услышанное и, грубо отпихнув от себя Лейквуда, яростно вытираю рот.
– По-твоему, это смешно?!
– По-моему, это приятно.
Мы явно говорим о разном: Эван – о нечестно выторгованном поцелуе, а я – о чертовом Фрице. Каким бы агрессивным животным он ни был…
– Саймон – не кукла, Лейквуд. Он – живой человек…
– А значит, умеет думать и делать выводы.
– А если бы Фриц отказался взять твою машину? – ехидно цепляю золотого мальчика, в красках представляя его расквашенную физиономию.
– Ну-у-у… я неплохо бегаю.
Издевается. Вижу по горящему весельем взгляду.
Не могу сказать, что мне категорически претит способ победы Эвана. Часть меня, что пихала язык ему в рот, забыв про его деньги, отца и в целом высокое положение, даже восхищена.
Но с другой стороны этот эффектный поступок в миллионный раз доказывает, насколько мы далеки друг от друга. И если действовать вопреки желаниям, то сейчас самое время распрощаться, потому что чувство приближающегося апокалипсиса не отпускает.
– Ты мне нравишься, Ариэль, – Лейквуд сбивает мой грозный настрой широкой улыбкой.
– А ты мне нет.
– Нра-а-а-влюсь, – лениво тянет он. – Просто ты еще об этом не знаешь.
Вздергиваю бровь и вызывающе складываю руки на груди.
–Что-то еще, гуру отношений?
– А еще ты громко думаешь, – золотой мальчик Хартфорда показательно стучит себя по виску. – Ты навешала стереотипные ярлыки и ничего из-за них не видишь. Я покажу. – Не сводит с меня глаз, в которых вокруг расползшегося зрачка густится мед. – Сходишь со мной еще на одно свидание?
Настоящее время. Нью-Йорк
Ариэль
– Почему твоя королевская задница не соизволила сообщить мне, что прибыла в Нью-Йорк? – в наушнике звенит возмущенный голос Руби.
Морщась от громкости претензии, закатываю глаза и, открыв дверь гардеробной, скептично осматриваю полки. Взгляд останавливается на белоснежной юбке-карандаш. Недолго думая, хватаю ее и иду к высокому зеркалу, инкрустированному массивными черными камнями. Этот мрачный предмет интерьера должен быть проходом к замку дьявола. Что, впрочем, совсем не далеко от истины.
– Тебя все равно не было в стране, – объясняю свое молчание и натягиваю ткань на бедра. – Прости, Руб, дни были слишком насыщенные. Долгий перелет, разница во времени, гребанная мигрень и… – Застегиваю молнию и смотрю на свое отражение, затаив дыхание. Словно, если скажу вслух, хозяин имени тут же материализуется за моей спиной.
– Что “и”? – торопит Найт, чем-то шурша мне в ухо.
– Эван.
Одно слово, а на линии такая надрывная тишина, будто произошел конец света. Мрачно вслушиваюсь в тягостное молчание и надеюсь, что во всем виноват недобросовестный сотовый оператор, а не подруга, грохнувшаяся в обморок от переизбытка чувств из-за размаха сенсации.
– Что?! – охрипше пищит Найт.
Деловито разглаживаю несуществующие складки на юбке и спокойно поясняю:
– У Зенона общий проект с Миллером, и по рекомендации последнего Эван возглавляет пиар-кампанию этого проекта.
– Что?! – у Руби значительно поредел лексикон. – Так, подожди! – В наушнике раздается неопознанный шелест, быстрые шаги и сильный хлопок дверью. – Как Зен мог согласиться? Он вообще знает, кто этот ублюдок?!
От ублюдка корежит. Но я не тороплюсь исправлять то, что является правдой.
– Не уточняла.
– Не уточняла?! – подруга срывается на вопящий шепот. – Ты с ума сошла?!
– Руб, успокойся. Десять лет прошло.
– А воспоминаний на три жизни хватит, – злобно цедит она.
Боюсь, больше.
– Твой муж не должен был заключать с ним контракт! – решительно заявляет Найт, словно я или, что еще страннее, она имеем хоть какое-то право голоса в этом вопросе.
– Это бизнес.
Подруга недовольно пыхтит, не зная, как противостоять моему вескому аргументу.
– Мне это не нравится, – менее враждебно ворчит она.
– Мне тоже.
– Как он себя ведет?
– Как мудак, – не задумываясь, отвечаю я. – Высокомерный, заносчивый и…
– Очень красивый, – неожиданно добавляет Найт, и губы у моего отражения уродует злая насмешка. – На прошлой неделе видела его рожу по телевидению, – поспешно разжёвывает свой внезапный порыв и волнительно тараторит: – Не общайся с ним, Ариэль! Зенон неревнивый, но ему совершенно точно не понравится излишнее к тебе внимание. Не рушь семью ради… хм, ради мимолетного увлечения.
На секунду прикрываю глаза, чтобы удержаться от обидных реплик.
– Не понимаю о чем ты, Руб. Ты забыла, что он сделал?
– Я помню. Очень отчетливо. Но иногда мне кажется, что забываешь ты.
– Поверь, тебе кажется, – отрезаю я и спрыгиваю с опасной темы. – Как прошло ваше свадебное путешествие, миссис Хейз?
Последние два месяца Руби со своим мужем Майком Хейзом колесили по Европе. Мы с ней переписывались и иногда созванивались, но из-за разных часовых поясов и слишком насыщенных новобрачных дней, наше общение было весьма скудным.
– Пять тысяч фотографий, – шокирует она.
– Майк уже подал на развод?
– Ха-ха, не дождется! Любимый, ты хочешь развода? – во всю глотку орет она Хейзу. Не слышу его ответа, но спустя две секунды мой наушник взрывается ее громким смехом. Счастливым.
– На следующей неделе Майк улетает по делам в Лондон, и что это значит, миссис Фелдман? – ехидничает подруга. – То, что ты приходишь ко мне на ужин с хорошо заготовленной извинительной речью. А я со списком наказаний.
– Все, что угодно, кроме просмотра фото.
Руби хохочет.
Поболтав еще минут пять о всякой ерунде, мы обговариваем все детали нашей встречи и прощаемся, не забыв напоследок одарить друг друга парочкой саркастичных комплиментов.
Вынимаю наушник из уха, кидаю его на жаккардовое покрывало изумрудного оттенка, на котором Зенон полночи терзал мое тело. Вбивался долго и грубо, шептал всякую чушь о невероятном цвете моих глаз и вновь и вновь доводил до оргазма. Суррогатного.
Сглатываю тошноту. Сегодня я должна получить от Фелдмана нечто важное, а следовательно, в моем образе не должно быть пробелов. Ни одного.
Вернувшись к кладовой бутикового дерьма, я выбираю белые босоножки на тонком каблуке и, ловко застегнув ремешки вокруг щиколоток, критично рассматриваю свое отражение. Изъянов нет. По крайней мере внешних, а внутренних… их можно спрятать ото всех, кроме моего мужа. Зен найдет каждый, достанет и разберет до деталей, чтобы после сполна напиться моей ненавистью.
Касаюсь изгиба своей талии и поднимаюсь к груди. Кончиками пальцев веду вдоль белого кружева ручной работы, сквозь тонкую ткань которого просвечиваются темные ареолы.
Лицо сереет. Застывает бескровной маской.
Наш первый раз с Лейквудом. Очень возбужденным и несмелым. Меня разорвало от нежности, когда я поняла, что за его пошлыми шутками скрыто намного больше простого пубертатного желания. В Эване было стихийно много не разожжённого огня, очень жестоко спрятанного в самый темный угол.
Сейчас от той уязвимости не осталось и следа.
– Миссис Фелдман… – увидев мой полуобнаженный вид, горничная мгновенно опускает глаза в пол. – Извините, на кухне спрашивают, подавать ли ужин?
– Зенон освободился?
– Мистер Фелдман у себя в кабинете.
– Тогда нет, Марго. Принеси мне, пожалуйста, кофе.
Отпустив смущенную девушку, выхожу на балкон, беру пачку сигарет и, подцепив одну, обхватываю губами фильтр. Закуриваю, втягивая легкими ванильный дым, и без интереса разглядываю огромный сад, пестрящий кустами пушистого мискантуса. Табак медленно тлеет, смешивается с жаром оранжевых лучей, пробивающихся сквозь деревья, создавая странное ощущение покоя, которое моментально рассеивается, как мираж, стоит только двум мужским фигурам появится на парадной лестнице.
Зенон отдает какие-то распоряжения мужчине из его личной охраны, после чего тот садится в машину и уезжает. А муж, словно почувствовав мой взгляд, поднимает голову. Смотрит. Грудь, прикрытая прозрачной тканью, загорается. Зудит, будто под кожей ползает целый рой муравьев. Охота курить пропадает. Появляется нестерпимое желание исчезнуть, раствориться как шипучка в бокале. Но я не уйду с трассы, когда финиш так близок. Упершись ладонью в балюстраду, делаю последнюю глубокую затяжку и, манерно выдохнув тугой пар, возвращаюсь в спальню, полностью уверенная в успехе своей провокации.
В комнате уже витает аромат свежесваренного кофе. Фоном включив телевизор, достаю из сумки флакон таблеток и сажусь в мягкое кресло. Неторопливо откручиваю крышку и, положив одну капсулу на язык, обжигаю губы горьким напитком.
Муж появляется бесшумно. Останавливается в дверном проеме и, лениво подперев плечом косяк, сканируют меня хирургическим взглядом.
– Снова кофе?
– Как видишь. Закончил с делами?
– На сегодня – да.
– Распорядиться об ужине?
– Нет.
Пустой диалог, и снова глоток кофе для отсрочки неизбежного саморазоблачения.
– Эван Мур – это Эван Лейквуд. Тот самый.
Признание звучит уверенно, без капли вины, а отсутствие удивления в серых глазах лишь подтверждает его благоразумность.
– Ты знал, – спокойно констатирую очевидный факт.
– Знал.
– Заменишь его?
– Зачем? – выражение лица Зена такое, словно я сморозила несусветную глупость. – Парень действительно хорош и будет мне полезен.
– Он просто клоун, – пренебрежительно пожимаю плечами и прислоняю чашку к губам, совсем не чувствуя вкуса.
Зенон некоторое время молчит, а затем отталкивается от косяка и, пройдя вглубь комнаты, занимает кресло напротив. Улыбается. Настораживающе криво. Мгновенно напрягаюсь, потому что его недоверие бывает крайне болезненно.
– DataGuard Technologies – мой тайный проект, – вкрадчиво проговаривает муж. – Я долго и планомерно пускал эту компанию на дно. И, даже обладая супераналитическими знаниями, парень не мог удачно ткнуть пальцем в небо. Он неплохо подготовился, – улыбка Зенона становится широкой и пугающей. – Миллер параноиден и не окружает себя дураками. Вся эта мишура – для отвода глаз. Я даже склонен предположить, что Алекс держит его рядом не только из-за деловых способностей, но и из психологических соображений. Миллер сложен, Эван – прост. А простота всегда вызывает больше симпатии.
Ошарашенно смотрю на Фелдмана. Я сразу поняла, что Лейквуд произвел на него впечатление. Умен, остроумен, смел. Но я думала, что, узнав его истинную личность, муж, если и не отстранит Эвана, то как минимум не станет восхищаться его талантами.
– Симпатии? – неверяще повторяю я. – Ты забыл, что он сделал?!
– Его ошибка привела тебя ко мне, – удовлетворенно усмехается Зенон. – Честно говоря, я ожидал увидеть другого человека. Мур совсем не похож на…
С оглушительным звоном ставлю чашку на столик и резко поднимаюсь с кресла, жалея, что не могу запустить ее ему в голову.
– Бизнес для тебя всегда был на первом месте, – змеей шиплю я. – Но можно твои возвышенные чувства к моему бывшему я оставлю без оваций?
– Сядь.
Не двигаюсь, словно в мой висок вдавили глок. Внутренности скручиваются в тугой жгут. Пружинят, и кажется, вот-вот разорвутся от противоречивых ощущений. Не могу смириться. Каждый раз, как в первый.
Утапливаю свою гордость в ведре с помоями и покоряюсь. Медленно опускаюсь обратно в кресло, стараясь не поддаваться бушующему гневу и ужасающему чувству несправедливости.
– Через два часа у меня самолет в Абу-Даби, – непринужденно сообщает Зенон. – Неотложные дела. Ты останешься здесь и посетишь запланированные мероприятия. С тобой будет Лаи.
И целый лагерь наемников, считающих количество моих вдохов в минуту.
– Когда ты вернешься?
– Не успеешь соскучиться.
– Уже скучаю. – Если бы голос умел убивать, мой муж сейчас лежал бы у моих ног. Бездыханный.
– Почти поверил, – Фелдман задумчиво трет подбородок и переводит взгляд на баночку с таблетками. Ртутные глаза вспыхивают коротким поощрительным блеском. – Как самочувствие?
Отвратное. После приема новых противозачаточных живот тянет около часа. Прежние были лучше. Мой личный доктор Аль-Халифи заверил, что совсем скоро мой организм адаптируется, и неприятные ощущения уйдут. Меня успокоил, а мужа оповестил. Разглашение личной информации недопустимо, но меня успокаивает мысль, что совсем скоро желание доложить о нарушении врачебной этики утонет вместе с флаконом разноцветных пилюль на дне Гудзона.
– Все прекрасно. Спасибо за заботу, милый, – не сдерживаюсь, откровенно нарываюсь, теряя контроль.
Снисходительная улыбка Зенона почти не трогает. А дети… ему не стоит о них беспокоиться. Мечты о большой семье остались в далеком прошлом, где пахло елкой, картошкой фри и кедром. Я быстрее воткну нож себе в живот, чем допущу мысль о маленькой копии мужчины, из года в год искусно подталкивающего мое эго к самоубийству.
– … Сегодня мы с вами стали свидетелями важного события, – из телевизора доносится звонкий голос репортера. – Бывший губернатор штата Коннектикут Чарльз Лейквуд был назначен на пост сенатора штата Нью-Йорк, – слышу знакомое имя и чуть не сворачиваю себе шею от скорости поворота.
– Церемония инаугурации закончилась! – восторженно вещает диктор. – Сенатор Лейквуд произнес торжественную речь и покинул здание Капитолия вместе со своей женой Розали Лейквуд. На посту губернатора он зарекомендовал себя как эффективный и прогрессивный лидер: внедрил ряд реформ, направленных на улучшение качества жизни жителей штата, развитие экономики и создание рабочих мест…
Не могу оторваться от экрана. Строгий костюм, гордая осанка и вежливая улыбка рукоплескающей толпе, добровольно вручившей власть торжествующему ублюдку. Рядом с ним тварь в элегантном платье. С мерзкой улыбкой она касается плеча сенатора, выражая поддержку, заглядывает ему в лицо и светится так, словно они на пике своих свершений.
Но не оттуда ли больнее всего падать?
– … также большую роль в столь нелегких выборах сыграли заслуги его сына – лейтенанта первого класса Реймонда Лейквуда. Три месяца назад он успешно провел операцию по освобождению заложников в Сомали, после чего был награжден медалью за доблесть и принят в самый элитный отряд США – Дельта. К сожалению, он не смог присутствовать на церемонии, но…
Впиваюсь ногтями в кожу ладони. Медаль за доблесть. Элитный отряд…
– Я запрещаю, Ариэль, – голос мужа расползается по комнате ледяной коркой.
Медленно поворачиваю к нему голову, надеясь, что ослышалась. Но нет. Склоненная к плечу голова, обманчиво покровительственный взгляд. Ожидающий. Скорее всего, бури, которая молниеносно взметается смертельным вихрем, варварски тараня мою грудную клетку.
– Мне повторить?
Усердно маскирую эмоции надменно насмешливым тоном.
– Не нужно. Я понятливая.
– Ты же не расстроишь меня. Верно, Ари? – смягчается, но выстуженные глаза все так же режут.
– Верно, – механически киваю я. – А ты, Зен? Ты расстроишь меня?
От нечитаемости эмоций мужа свербит в затылке. Тревожностью и всеми оттенками гадкого страха. Зен благосклонно дергает уголком губ и, поднявшись, плавно направляется к выходу. Каждый его шаг отдается жутким эхом. Сердце болтается, как в банке с нефтью. Предчувствует. Нет, знает. Знает, что еще не конец.
Не дойдя пяти шагов до двери, муж останавливается. Несколько секунд изучает голубую расписную вазу, стоящую на низкой декоративной тумбе, а затем поворачивается и, пронзительно глядя мне в глаза, совершает воздушный взмах рукой.
Короткий полет, и оглушительный звон разносится по всему особняку. Осколки летят во все стороны, накрывая паркет и ковер с изумрудным орнаментом прозрачной рябью.
– Собери.
Приказ. Необсуждаемый и невыносимый. От него кости горят неиссякаемой яростью. Хрустят и ломаются под натиском собственного бессилия. В такие секунды я готова сжечь Фелдмана заживо. Привязать к столбу и смотреть, как его плоть отслаивается от тела. Сползает кусками и плавится. Как он кричит, раздирая голосовые связки. Как страдает, просит пощады.
Но все это только в моей голове.
В реале же…
Я медленно оседаю на пол. Встаю на четвереньки. И ползу.
Унизительно. Как ему нравится.
В крови плещется ненависть, в груди вибрирует ядерный реактор, пока в свинцовых глазах с каждой секундой все сильнее разгорается жажда.
Замираю рядом со своим мучителем и сверлю взглядом его итальянские туфли, которые я самолично скормила бы ему по кусочку. До приятных хрипов забила бы дыхательные пути ублюдка роскошной кожей. Вслепую шарю рукой по полу и, нащупав осколок, сжимаю его до полосующей рези.
Зенон опускает ладонь мне на затылок, забирается пальцами в волосы и, собрав пряди в кулак, тянет назад. Наслаждается бешенством в моих глазах и, небрежно мазнув большим пальцем по моей нижней губе, отравлено шепчет:
– Люблю, когда ты послушная.
Стекло жжет ладонь. Просится в его сонную артерию, хаотично мелькая соблазнительными кадрами в картинках 3D. Но я не хочу сдохнуть следом.
– Не любишь, – цежу сквозь зубы и, получив искривленную усмешку, обхватываю его палец губами.
Прикусываю подушечку, включая обжигающий взгляд исподлобья. Прохожусь языком вдоль каждой фаланги и полностью погружаю его в рот. Сосу. Увлеченно, с нужными причмокивающими звуками. Заглатываю глубже. Короткий ноготь карябает стенку горла, но я лишь повышаю активность, усиливая томление во взгляде. Не моргаю, имитируя невозможность оторваться от его радужек, пылающих ртутной лихорадкой. Но на самом деле сушу слизистую, чтобы вызвать необходимую влажность, копию пошлого блеска. Я должна оправдать
– Достаточно, – Зенон грубо выдергивает палец изо рта и медленно скользит им по моей шее, оставляя на коже мерзкий слюнявый след. Убирает руки в карманы брюк и задумчиво смотрит на меня сверху вниз, словно размышляя, какими еще командами проверить на верность своего питомца.
Раз, два, три – слишком долго. Семь, восемь… пятнадцать – катастрофично. Неужели все зря? От отчаяния легкие забывают, что им нужен кислород. Не сокращаются.
– Ливи прилетит в Нью-Йорк. Отметим ее восемнадцатилетие здесь.
Не выказывая никаких эмоций, до победного сохраняю хладнокровие. И только когда вокруг меня устанавливается абсолютная тишина, в которой не слышно отдаляющихся ненавистных шагов, я обессиленно опадаю на пятки и разжимаю кулак. Тонкая струйка крови течет по ладони, пересекает линию жизни и капает на белую юбку грязными кляксами.
Не знаю, сколько сижу: минуту, две или час. Испытываю невероятное опустошение. Как в темной большой комнате, в которой нет ничего. Даже воздуха.
Услышав шум со двора, заставляю себя подняться и подойти к окну. Бесстрастно провожаю взглядом удаляющийся кортеж машин и так же безэмоционально слежу за смыкающимися черными воротами, за которые заваливается закатное солнце, отсвечивая последними лучами.
Осталось три недели до дня Икс. И с каждым днем страх все зловоннее дышит мне в спину. Нашептывает, совращает совершить ошибку. Но я не поддамся. Не позволю ему одержать верх.
Внутри все свербит от острой необходимости немедленно пойти и узнать, на какой стадии план, но… Рано. Еще слишком рано.
Целый час отмокаю в ванне, еще час читаю книгу, не видя ни строчки. Дважды меняю повязку на порезе и, с трудом дождавшись нужного момента, иду в соседнюю комнату.
Попав внутрь, проворачиваю дверной механизм, и несколько секунд привыкаю к тусклому освещению. На кровати, аккуратно застеленной жестким покрывалом, одиноко лежит пиджак. Его владелец неподвижно стоит у окна. Поза прямая, волевая. Руки сцеплены за спиной. Брови нахмурены. Ждал.
– Он улетел?
Неспешно кивает.
– Паспорта готовы?
Короткая пауза и снова кивок.
– Готово все.
“Готово все”. Сколько лет я мечтала услышать эти два простых слова?
Потянув за пояс, распахиваю полы халата. Манерное движение плечом, и ткань сползает к ступням. Туда, где потерялась моя гордость, которую я верну совсем скоро. Любыми путями. А пока я перешагиваю черный шелк и приближаюсь к Лаи.
Взмываю руками к вороту его рубашки и одну за одной выталкиваю пуговицы из маленьких разрезов, постепенно обнажая крепкую грудь, покрытую темными волосками. Касаюсь. Ладони колет чужим, запретным.
– Надо это отметить, – соблазнительно шепчу ему в губы и резко выдыхаю, когда Мансури притягивает меня к себе. Сжимает талию, давяще тесно. Склоняется и ведет носом вдоль моей шеи. Достигает мочки уха и облизывает ее мокрым языком.
Отвращение зарождается где-то в стенках желудка. Плещется в крови и подкатывает смердящим комом.
Чтобы не видеть, прикрываю глаза. Чтобы не слышать – мысленно напеваю лиричный мотив. Чтобы не чувствовать – представляю другие руки.
Руки… которые виртуозно обличали любовь в несмелые касания.
А затем также виртуозно накинули петлю мне на шею.
И толкнули…
Одиннадцать лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд
Ариэль
– Ханна, у тебя посетители, – глядя на новую официантку, управляющий баром Стэн нетерпеливо кивает вглубь зала.
Машинально оборачиваюсь и вгрызаюсь в мужскую фигуру, не заметить которую может разве что незрячий. Словно под гипнозом слежу за почтившим нашу алкообитель принцем, выглядящим сегодня, как модель с обложки журнала в стиле олд мани.
Лейквуд, одетый в кремового оттенка поло и песочные брюки, плавно огибает нетрезвых гостей и, заняв самый дальний столик у стены, окидывает взглядом помещение. Лениво ползет по гудящей публике и, поймав меня в фокус, замирает. Заинтересованно склоняет голову к плечу и, откинувшись на спинку стула, расплывается в провоцирующей улыбке. Благоразумно не манит меня пальцем. Иначе этот палец я отгрызу и засуну в ведерко со льдом.
Свидание все же состоялось. И далеко не одно. Их было очень много за три недели наших непонятных отношений. Встречи, подарки, поцелуи, всегда перетекающие в огненную битву взглядов, рук, ног, языков…
– Боже, он воплощение всех моих сексуальных фантазий, – с придыханием скулит Ханна.
Медленно поворачиваю к ней голову, надеясь, что она лепечет про ублюдка Монтгомери, весьма некстати занявшего место напротив Эвана. Но нет, эта бессмертная одержимо пялится на Лейквуда, суетливо поправляя униформу. А если точнее, то просто задирает юбку, максимально оголяя ноги. Стройные, но слишком бледные. А еще я абсолютно точно вижу пару пропущенных бритвой волосков. Отвратительно.
– Как я выгляжу? – воодушевлённо спрашивает меня, бесстрашно ступая на опасную территорию. Напоминаю себе, почему ломать носы людям плохо, морщусь от вожделения в ее глазах и напоминаю еще раз.
Слишком быстро устаю напоминать и выдираю у нее из рук меню.
– Иди ноги побрей, – грубо отрезаю я и уверенно направляюсь к новоприбывшим гостям, затылком ощущая чужое недовольство. Мне плевать, что я разбила мечты одной текущей особы. Пусть меняет вектор фантазий. Трахаться с Лейквудом она не будет. Как и я не буду искать причин своему кардинальному поступку. Я так хочу, и этого достаточно.
– Добрый вечер, – пытаюсь добавить в голос больше уважения, но не выходит. Получается обвинительно, и Эван подозрительно щурится, очевидно, не понимая, где успел проштрафиться. – Решил разнообразить вечер? Музыка, пиво, девочки?
Что еще за царапина на его щеке?
– Не знал, что в вашем меню числятся такие услуги, – наигранно округляет глаза.
Да, блюдо под названием “Ханна, прыгающая на твоем члене”.
– Ради такой важной особы, как ты, Стэн тут любого в девочку переоденет, – мило улыбаюсь, но интонация настолько токсична, что может проесть щеки.
– Спасибо за беспокойство, но нужная мне девочка уже по дресс-коду, – усмехается Эван и переводит взгляд мне за спину. – Ариэль, познакомься, мой друг Брейден.
Я знала, что рано или поздно этот момент наступит. С досадой осознавая, что отсрочить его больше не получится, вынужденно поворачиваюсь к ублюдку Монтгомери. Старательно делаю вид, что впервые вижу мудака, изранившего психику моей близкой подруге, и цежу недоброе “привет”.
Улыбка с лица Брейдена пропадает. Сузив глаза, он пристально вглядывается в мое лицо, словно пытается что-то вспомнить. Руби нас никогда не знакомила, и, зная наперед, что его потуги бессмысленны, я отворачиваюсь, теряя интерес к его физиономии и эмоциям, налипшим на его мерзкие черты.
– Можешь начать с аперитива, – раскрыв перед Лейквудом меню, ненавязчиво опускаю руку на спинку его стула. Не глядя, перелистываю страницы, зная наизусть содержимое каждой. – Коктейль «Смоки Грейпфрут Спайк»: грейпфрутовый сок, холодный чай, сироп розмарина, сок лайма и щепотка соли. К нему отлично подойдет стейк средней прожарки.
– Средней? – задумчиво тянет Эван. – Он с розовым центром? Сочный и нежный?
Удерживаюсь от закатывания глаз и пошло облизываю губы, внепланово распаляя собственный аппетит.
– Очень сочный.
Глаза Лейквуда вспыхивают миллиардом оттенков. Один из них угадывается с первой секунды – желание. Терпкое, навязчивое. С примесью треснутой выдержки, по которой я нещадно топчусь уже несколько недель.
– Хочу попробовать.
– Придется подождать, – вторю ему, чувствуя вакуумное молчание по другую сторону стола. Его дружку я ожидаемо не нравлюсь, и это более, чем взаимно.
– Я терпеливый, – со сдержанной хрипотцой заключает Эван.
Прокручиваю пальцами ручку, еле сдерживаясь от нервного покусывания ее кончика, и, нехотя оторвавшись от пытливо карих глаз Лейквуда, записываю его заказ. С безразличным лицом выслушиваю пожелания Монтгомери и, размашисто сделав пометку “пиво для ублюдка”, собираюсь уйти. Но чужие пальцы мягко обхватывают мое запястье. Задерживают. Их обладатель медленно поднимается и без лишней скованности собственнически прижимается к моему левому боку.
– Я же и куска не проглочу, пока ты в этой юбке, – Эван обдает жаром мою щеку. – Твой наряд надо запретить. Отменить. Внести в законопроект, как преступление против мужчин, – еле уловимо мажет языком по мочке уха, а у меня, как у фаворитки квартала красных фонарей, зудит между ног от одного его дыхания. – Посмотри на них, – неопределенно машет рукой куда-то в сторону. – Видишь их жадные взгляды? Я не удивлюсь, увидев лужи восторга под их стульями.
Плевать на остальных, меня волнует другое: в баре куча народу, и Лейквуд известен всем, но он не прячет меня под столом, открыто проявляет симпатию. Это раздувает мое женское эго до размеров планеты.
– Я что, по-твоему, Елена Троянская8[1]? – не изменяю себе. Никогда. Как бы ни таяла внутри от неприкрытого восхищения в глазах Эвана. Как бы он ни был щедр на комплименты, полного доверия все еще нет. Но есть многое другое.
– К черту Троянскую. Ты – мой очень развратный кусочек рая, – полностью убивает расстояние между нами. Стоит настолько близко, что я чувствую пряжку ремня, впившуюся мне в кожу.
Поворачиваю к нему голову.
– Больше не снимаешь напряжение с той симпатичной блондинкой? – не могу промолчать, бесит, что та девка жива и дышит. Одним воздухом. С нами. С ним.
Эван сводит брови к переносице, соображая, о ком идет речь.
– Стейси?
Тут же отстраняюсь и, словно щитом, воинственно прижимаю меню к груди.
– Считаешь ее симпатичной?
Лейквуд быстро обмозговывает свой фееричный прокол и плавит губы в дерзкой ухмылке. С цепким сексуальным прищуром чуть склоняет голову, разогревает чисто взглядом.
– Уже – нет.
Лучший ответ в щекотливой ситуации, и я могла бы вдоволь насладиться его быстрой капитуляцией, но нетерпеливые движения Стэна, означающие “какого хрена ты там обжимаешься”, не дают мне разогнаться на полную катушку в заплыве на дорожке “ревность”. Потому делаю постное лицо и лаконично без излишеств сообщаю:
– Ваш заказ будет готов в течение двадцати минут.
Хочу эффектно развернуться, долбануть Эвана по лицу хвостом, но давлю в себе это желание, потому что за последние недели, которые мы провели как влюбленная парочка дураков, я много наблюдала и пришла к выводу, что все-таки какая-то проблема с моей шевелюрой у него имеется. И не только с ней.
Он маниакально избегает любых загрязнений, а жирный соус пиццы, которым я по неосторожности замазала его белую футболку, породил на его лице такой невербальный перфоманс, что я реально думала вызвать скорую, стоя возле двери туалета, за которой он провел не меньше пятнадцати минут. Конечно, мне безумно хотелось выпытать у него каждый нюанс фобии, но симптомы походили не на банальную брезгливость, а на некое расстройство, и я стоически натаскивала собственное самообладание, ожидая дня, когда Лейквуд все расскажет сам.
Передаю заказ в бар и, стрельнув сигарету у одного из официантов, иду к запасному выходу. Затягиваюсь и, запрокинув голову, выдыхаю плотную струю дыма в небо, продолжая работать над проектом “Плюсы и минусы золотого мальчика Хартфорда”.
Я привыкла, что такие, как Эван, – потребители, и его друг – явное тому доказательство. Но Лейквуд изо дня в день отдавал и ничего не требовал взамен, намеренно или все же неосознанно ластиком стирая каждый из моих страхов. Возвращался вновь и вновь и исполнял каждое из обещаний: неподъемная корзина ландышей для Ливи, починенная кофемашина, вместо новой, с которой я выперла его за дверь одни ранним утром, и необходимые блистеры для моей мамы. Я узнала, что он отдал их ей в обход меня. Сначала злилась, но, поразмыслив, успокоилась и искренне поблагодарила.
Эван добился восхищения моей лояльной половины семьи. А самое главное – моего уважения. Даже Ник стал к нему добрее, и сегодня утром я собственными глазами видела, как они стояли на нашем крыльце и над чем-то ржали.
Учитывая происхождение Лейквуда, я искренне была убеждена, что нам не по пути. Я думала, мальчику скучно, но чуть не завизжала от восторга, узнав, что этот “мальчик” прекратил все встречи со Стейси. Перегидрольная девка из зоомагазина очень неблагоразумно решила выяснить со мной отношения, за что тут же была подвергнута моему самому ухищрённому словарному запасу. Но и без ее глупой истерики я верила, что у него никого нет. Карие глаза, изо дня в день полыхающие голодом, не могли врать. Наверное, именно тогда, кружа по комнате в глупом вальсе, как принцесса Диснея, я поняла, что попалась. Подсела на иглу Эвана Лейквуда. Я стала ждать наших встреч. Стала скучать. Больше смеяться и сильнее расстраиваться, если у него менялись планы.
И если я – кусочек развратного рая, то Эван – целый архипелаг. Архипелаг гребаной противоречивой похоти. В нем нет той животной энергии альфа-самца, огромных мускул и татуировок до задницы. Но от него гигантскими цунами расходятся уверенность, решимость, непоколебимость. Лейквуда не цепляют грубость, насмешки или угрозы. Он до безобразия самовлюблен. Знает себе цену и умеет дозированно быть разным: шутливым, спокойным, понимающим, заразительно веселым и смелым. Эван даже двигается как-то по-особенному. Неторопливо поправляет солнечные очки, развязно щурится и лениво перебирает пальцами по рулю, широко расставив ноги, между которыми мне не раз хотелось опуститься. Да он даже дышит по-другому – с порционным теплом, вкусом, запахом. Искушенно и терпко.
Всегда выглядит как пятьсот евро: новенькое, аппетитно хрустящее. И это евро не хочется прятать в кармане. На него хочется смотреть, трогать…
А лучше всего трахать.
И здесь начиналось удивительное.
Если я думала, что мне придется отбиваться от его сексуальных домогательств, то я сильно ошиблась. Он не переходит грань, деликатничает и тем самым еще больше притягивает меня к себе.
Под треск табака делаю еще одну затяжку и, прикрыв глаза, медленно опустошаю легкие. Мне тихо. Спокойно. И я хотела бы, чтобы так и оставалось, но фраза, неосторожно брошенная Руб два дня назад, уже в который раз бесцеремонно нарушает мой медитирующий баланс.
Ненавижу недосказанность и сопутствующее ей дерьмо. Люблю выяснять на месте, потому откидываю догоревший фильтр в мусорный бак и, сделав глубокий успокаивающий вдох, набираю Эвану короткое сообщение:
Одиннадцать лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд
Ариэль
Щурясь от порывов ветра, неотрывно изучаю Лейквуда. Тщательно сканирую, желая пробраться внутрь его головы, разобрать до молекул. Найти ошибку в сложном коде. Но не выходит. Безукоризненный. Какой-то недосягаемый. С легким налетом воодушевления и любопытства во взгляде.
Молчит. Пронизывает насквозь глазами и молчит, ментально прощупывая мое настроение. Фантомно касается кожи, и воздух, проникающий под мою короткую юбку, ощущается в разы острее.
– Классная кепка, – засунув руки в карманы брюк, Эван расслабленно перекатывается с пяток на носки.
– Ты мне врешь?
Не с этого девчонки в фильмах начинают разговор с красивым парнем, расчерченного лучами заката. Но я – не девочка из фильма, я – реальный человек с реальными чувствами, которые чуть ли не до смерти задушили меня за сто двадцать минут ожидания.
С лица Лейквуда испаряются все приятные эмоции. Он недоуменно изгибает бровь и начинает осознавать, насколько мой настрой далек от романтического.
– Почему ты так решила?
– Я ничего не решала. Я задала тебе прямой вопрос и жду такого же ответа. Ты мне врешь?
– Смотря, что ты подразумеваешь под враньем, – Эван начинает вилять и бесить. – Мы и месяца не знакомы, еще плохо знаем друг друга. Есть ли у меня секреты? Конечно, есть. И я не рассказываю их малознакомым людям. Если твой вопрос о наших отношениях, то правда звучит, как и все предыдущие недели: ты мне нравишься. Очень.
– А ты мне нет. Ты на меня поспорил?
– Что? – а вот теперь Лейквуд поражен, и эта неподдельность приятно греет изнутри.
– Ты спорил на меня со своими друзьями-павлинами? – громче повторяю я, не спеша расслабляться. – Знаешь, как в фильмах: богатый придурок клеит простую девчонку, трахает ее, а затем предъявляет охренительно тупые доказательства, размахивая видео перед ублюдками, которые ржут гиенами, впервые видя вагину.
Эван несколько секунд ошарашенно молчит, а потом запрокидывает голову и начинает хохотать. Его заразительный смех разносится в вечерней тишине и растапливает всю накрученную озлобленность.
– Давай договоримся сразу, – вдоволь навеселившись, предлагает он. – Фильмы для совместного просмотра буду выбирать я. У тебя хреновый вкус.
– Неужели? – делаю шаг к нему, вкладывая всю имеющуюся угрозу в одно слово. И действует. Эван напрягается, сузив глаза, цепко впивается взглядом. – То есть, ты не хотел бы сейчас вставить в меня свой член?
Я – не леди. Мне хочется именно так. С шокирующей грубостью, чтобы он не успевал владеть реакциями.
– Снять все на видео, а потом пересматривать? – соблазнительно и в то же время грубо нашептываю я, подбираясь ближе. Стараюсь оттеснить его к торцу, но он не двигается. И не отвечает. – Почему ты молчишь, Эван? – не выдерживаю.
– Да.
– Что “да”?
Да – я поспорил, да – я врал, да – я хочу вставить, всем рассказать и, получив свой выигрыш, сделать вид, что никогда тебя не знал. Что, твою мать, “да”?
– Хочу, – продолжает увереннее, чувствуя, что еще миг промедления, и я скину его с крыши. – Я хочу тебя. Очень. Пальцами, языком, губами. Хочу тебя касаться, целовать, лизать, кусать. Я хочу тебя сожрать! – расходится и, нервно дернув головой, спазматично выдыхает, тормозит. – Ты же гребанный фетиш, Ариэль.
Где в этом проклятом городе воздух?
– Но помимо этого я хочу слушать и слышать. Хочу узнавать о твоих слабостях, желаниях, мечтах. Я хочу знать, на что у тебя аллергия и болела ли ты стрептококковой инфекцией горла, – выдает абсолютнейшую ересь, а меня раздирает изнутри истерическим смехом.
– Я хочу не только твое тело, Ариэль. Я хочу тебя всю. Целиком.
Воздуха все так же нет. Закончился. Окончательно.
– Я столько всего хочу с тобой сделать, что “вставить член” звучит, как недостойная прелюдия, – его голос опускается до волнительной хрипотцы. – Откуда у тебя такие мысли?
Не собираюсь говорить о Монтгомери.
– Ты слишком стараешься.
– Я же павлин. А павлины всегда распускают хвост веером, чтобы сразить самку, – улыбаясь одним уголком губ, Лейквуд нахально скользит по мне самонадеянным взглядом.
– Самка не сражена.
– Ты красивая.
С фальшивым огорчением качаю головой.
– Ты меня разочаровываешь.
– Я подарил бы тебе букет из планет, назвал бы каждую новую звезду твоим именем. Я бы и старые переименовал. Хотя к черту звезды! – громко провозгласив, Эван картинно взмахивает рукой, будто устал заваливать меня комплиментами. – Моя звезда – это ты.
– Какой отвратительный подкат.
– Обещаю отшлифовать свои навыки, – Лейквуд вызывающе проводит кончиком языка по своей нижней губе.
Коротко смеюсь и спешу закрыть последний парящий меня вопрос.
– Что насчет бывших? – намекаю на Стейси.
Эван хмурится.
– Я ни с кем не встречался.
– Почему?
– Никто не нравился.
– Никогда? – ощущаю себя глупой пернатой, но не могу остановить этот пристрастный допрос. Я должна выпытать все, прежде чем рискну приоткрыть дверь в личное.
– Была одна девушка, – видя мое недоверие, Лейквуд напускает туману.
Нет, милый, так не пойдет.
– И где она?
– Живет счастливо с другим, – его голос сильно напряжен. Видно, что я зашла на территорию, огражденную от откровений.
– Безответная любовь?
– Можно и так сказать.
– А если ты рано сдался, и еще не все потеряно?
Взгляд Эвана становится колким и ощутимо жалящим. Неуютным.
– Я и не боролся. У этих отношений изначально не было ни единого шанса.
Каждый его ответ вызывает еще больше вопросов, но я решаю повременить, потому что диалог переходит в разряд истеричной ревнивицы, тайно копошащейся в чужом телефоне в поиске любовных переписок.
– Что насчет Саймона? – встречно интересуется Лейквуд.
Хм, видимо, золотой мальчик тоже не против покопаться в моем старом бельишке.
– Первая влюбленность в плохого парня, – взаимно раскрываюсь я. – Расстались полгода назад. Он не хотел зарабатывать честно, а я не хотела годами ждать его из тюрьмы.
– Ты сделала правильный выбор, Ариэль.
Усмехаюсь и отступаю к краю крыши.
– Надеюсь, твои модные оксфорды выдержат небольшую прогулку. – Лейквуд не успевает открыть рот, как я разворачиваюсь и делаю шаг в пустоту.
Громко приземляюсь на металл строительного помоста и целых пять секунд жду, пока Эван окажется рядом. Не вижу на его лице и тени удивления – немного интереса, припорошенного настороженностью.
– Прыгал? – с сомнением уточняю я, намереваясь понять уровень его подготовки.
– Давно. А ты?
– Раз в неделю. Это наша с Ником традиция. Маршрут легкий.
– Хорошо.
Хмыкаю и срываюсь с места. Набирая скорость, бегу по помосту и, достигнув предельной черты, отталкиваюсь подошвой. Перепрыгиваю на соседнюю постройку, в темпе перебираю ногами и, зацепившись рукой за железный крюк, взбираюсь на крышу ближайшего здания, с легким волнением прислушиваясь к неотстающему топоту ног за спиной.
Я не соврала. Маршрут и правда легкий. Расстояние между препятствиями не больше пяти футов, и очередной прыжок практически не сбивает дыхания. Преодолеваю проем из разрушенной кирпичной кладки и двигаюсь вперед, не забыв предупредить Эвана о виднеющемся впереди скользком покрытии из плоской черепицы. Высота в два этажа только кажется не смертельной. На деле можно легко свалиться и остаться инвалидом на всю жизнь. Начинаю оглядываться, опасаясь, что Лейквуда может подвести неудобная обувь или резко вспыхнувшее чувство нерешительности.
Но нет. Эван неотрывно следует за мной. Ощущаю затылком его дыхание и ускоряюсь. Форсирую по опасно гладкой поверхности, перелезаю через бетонное невысокое ограждение и карабкаюсь по винтовой лестнице, испытывая прицельный взгляд на своей облаченной в мини-юбку заднице, которую снизу можно рассмотреть в полной красе. На свой убийственный взгляд ловлю обворожительную улыбку и ныряю в первый полутемный коридор заброшенного здания. Сбрасываю скорость, проходя вдоль безликих стен. Достаю из заднего кармана ключ и вскрываю тяжелый металлический замок на коричневой двери с отвалившейся местами некачественной краской.
Эван выруливает из-за угла, и я чуть не сворачиваю себе шею, пытаясь в полной мере рассмотреть его раскрасневшийся, до жути привлекательный образ. Пошире распахнув дверь, исполняю перед Лейквудом неуклюжий реверанс и, получив ответный жест в виде шутливо отданной чести, прохожу за ним внутрь. Почти не моргая, слежу, как на его ухмыляющуюся физиономию натекает удивление. Неверие. И в финале – долгожданный восторг.
– Ариэль… Это вау!
Понимаю его эмоции. Сама их испытала год назад, когда мы с Ником пролезли в это необитаемое здание и незаконно присвоили себе особенную комнату. Раньше она была пустой и холодной. Сейчас же все круто поменялось: стены пестрят плакатами известных прыгунов, в углу стоит старенький, болотного цвета диван, который брат выторговал у соседей за тридцать баксов, напротив него – небольшой журнальный столик, шкаф и несколько тренажеров, смастерённых Ником из подручных материалов. Но самая главная фишка – это отсутствие одной стены. Совсем. Пол просто обрывается изогнутыми бетонными краями. И, учитывая, что большинство сооружений в Хартфорде имеют небольшую высоту, десятый этаж ощущается, как небоскреб с видом на мешанину разноцветных огней закатного города.
Эван не подходит к самому краю, остается в пяти шагах от него, несколько секунд завороженно всматривается вдаль, а затем поворачивается ко мне. В его глазах отплясывает азарт, подожженный неоновой вывеской ближайшего рекламного щита.
Не знаю, видела ли я в своей жизни человека красивее его. Наверное, нет.
Поднимаю руку и, коснувшись пальцами щеки Лейквуда, сползаю ниже. Веду подушечками по скуле, обвожу тонкий порез.
– Откуда ссадина?
– Маленькие последствия ссоры отца с Реми.
Замираю. Ищу ответ в потемневших глазах.
– Все настолько плохо?
Эван вздыхает. Отходит от меня, садится на диван и, закинув одну руку на спинку, поднимает взгляд.
– Рем с детства был гиперактивным. Прыгал, бегал. Ничего не боялся. В нем словно отсутствовал страх. Вообще. Когда ему было восемь, он взобрался на дерево и то ли не мог, то ли не хотел слазить. Никто не знает подробностей, нас с отцом не было дома. Мама полезла за ним… Она сорвалась.
Я в ужасе. Мгновенно и неправильно проецирую ситуацию на себя, рисуя мозгом бездыханные родные тела.
Сажусь рядом с Эваном и опускаю ладонь на его колено.
– Мне очень жаль.
История в один абзац способна изменить все. Если до этой самой минуты я считала Реймонда Лейквуда непроходимым говнюком, то сейчас мне хочется его обнять. Подарить тому маленькому, ревущему от ужаса ребенку хоть немного тепла и поддержки.
– После похорон я боялся за отца. Старался его не расстраивать, быть послушным. Да я и сейчас такой. Правильный сын губернатора Лейквуда, – с какой-то горечью усмехается Эван. – Брат же был послушным временно. Отец не смог простить ему потерю нашей матери, стал обвинять, вымещать свой гнев. Вначале Реймонд не понимал, из-за чего его так ненавидит собственный отец, но, повзрослев, осознал, закрылся в себе и начал снова прыгать.
Эван так спокойно открывает душу, а мне нехорошо. Я отвыкла слушать чужие откровения. Зачастую люди пытаются казаться сильнее, чем они есть.
– Поэтому ты так спокойно реагируешь на его поступки?
Реймонд еще подросток, но слава у него наравне с Саймоном. По слухам, его не раз ловили за травку, грабеж, граффити и прочие “развлечения”. Губернатор пытается скрыть столь опасные для выборов выкрутасы. Но город маленький, и пусть о подвигах его младшего сына не печатают на первой полосе, люди, как ни крути, – отъявленные сплетники.
– Я спрашивал у Реми, зачем рисковать, если в любой момент можно погибнуть. Он сказал, что, возможно, именно об этом он и мечтает: разбиться, как она, и не отравлять нашу жизнь своим присутствием. – Эван до скрипа сжимает в кулак обивку дивана. – Я таскал его к врачу для оценки суицидального риска, но ничего подобного не было обнаружено. Но даже тысячи заключений не снимут с меня страха за его жизнь. Поэтому мне насрать на граффити и разрушенные городские клумбы. Меня волнует только его эмоциональное состояние, которое не станет лучше, пока он живет рядом с источником стресса. Отец грозится отправить его в закрытый интернат. Я не могу этого допустить, заберу его с собой в Нью-Йорк сразу же, как устроюсь.
– Отцы умеют разочаровывать, – необдуманно подвожу итог грустной истории Лейквуда и, видя вертикальную хмурую морщинку между его бровей, тут же меняю направление разговора. – Я пересмотрю свои взгляды относительно Реймонда и, может, как Ник, даже начну им восхищаться.
Эван скептично изгибает бровь, намекая, что кровь, которую мы с ним оттирали с пола в тренировочном зале их команды после очередной драки наших братьев, совсем не символизирует такую искреннюю и приятную эмоцию.
– Ник гордый, – оправдываю брата. – Ему сложно принять, что кто-то круче его.
– А разве Реми круче? Они идут нога в ногу.
– В конечном результате – да. Но есть нюанс. Реймонд может бессовестно долго забивать на тренировки, потом появиться и со второй попытки выполнить сложный трюк, над которым брат трудился неделю.
– Начинаю лучше понимать Николаса, – вразрез фразе, глаза Эвана горят неприкрытой гордостью за брата, и я безумно ценю, что он сглаживает углы и не превозносит Реми на фоне остальных.
– В начале лета будет крупный чемпионат по паркуру, и команда, занявшая первое место, получит чек на пятьдесят тысяч долларов. Эта сумма нам необходима, – тихо говорю я. – Мы сможем покрыть расходы на лечение мамы и оплатить Николасу колледж. Брат горит этой идеей и потому так требователен к команде. Особенно к Реми. Бесится из-за его пропусков.
– Почему не скажет ему правду?
– Николас не потерпит жалости. Он полностью отдается тренировкам и ждет того же от других. Брат тщательно продумал программу выступления и изобрел новый трюк. Даже название ему дал: “Иллюзия падения”, – понижаю голос до таинственного, вспоминая, с каким торжественным видом Ник рассказывал о своем достижении.
– Загадочно. В чем суть?
– Я покажу, – встаю и жестом прошу Эвана следовать за мной.
Вынув из тумбы необходимый реквизит, спускаюсь вниз на семь этажей, аккуратно переступая опасные ступени, помеченные ярко-желтой краской. В комнате, похожей на нашу, только с менее крутым видом, я подталкиваю Эвана к бетонной границе.
Он встает у самого края лицом ко мне и настороженно смотрит на красную атласную ленту в моих руках.
– Доверяешь мне? – шепчу ему в губы, наслаждаясь взаимным густым дыханием.
– Да.
Неуловимо пробегаю пальцами по напряженным плечам Лейквуда и, аккуратно завязав ему глаза, делаю шаг назад. Думаю, он предчувствует вероятность моего безумия, но до конца не верит. А зря.
Тысячу оттенков ужаса сменяются на его красивом лице, когда я толкаю его в грудь. Падает он, а свист в ушах у меня. Цепко слежу за отдалением тела Эвана, и когда его начинает подбрасывать на пружинистой сетке, искренне смеюсь, улавливая жесткую смесь матерных слов, половину из которых я ни разу не слышала от звездного мальчика. Долго не жду. Целых полторы секунды не дышу, рассекая пространство свободным полетом, и валюсь рядом с Лейквудом, в последний момент успевшим увернуться от моего локтя, летящего в его нос.
Стянув повязку себе на шею, Эван пытается прижать меня собственным весом, но проваливается пальцами в дыры, ругается, путается и снова громко матерится.
Устраиваем непонятную возню, сплетаемся конечностями. И в этом клубке каждый из нас хочет одержать верх. Хитрю и, провернув незатейливый фокус, делаю резкое движение вбок. Сетка наклоняется, и мы по наклонной съезжаем на плотный мат, где я, воспользовавшись дезориентацией Лейквуда, немедля седлаю его. Плотно обхватываю ногами мужские бедра, фиксируя в одной точке.
– Испугался? – игриво шепчу, глядя в его ореховые глаза.
– До усрачки. Ты ненормальная! Но это… черт, – отводит расфокусированный взгляд в сторону, лохматит волосы, пытаясь прийти в себя, и снова возвращается ко мне. – Это было потрясно!
– Ник соорудил эту конструкцию, чтобы тренировать “Иллюзию падения”. На чемпионате будет по-другому. Трейсер упадет с ограждения высотой двадцать футов и только перед самой землей сделает сальто. Это практически невыполнимо, но не невозможно. И пока задатки на успех есть только у Ника и твоего брата.
– Рем явно хочет организовать мои похороны. Требую бархатную обивку оттенка пурпурного индиго и тонны эпифитных орхидей…
Продвигаюсь выше, устраиваясь промежностью четко на паху Лейквуда, прерывая поток его размышлений о собственной кончине.
– Твоя линия жизни длинная и толстая. До восьмидесяти точно дотянешь.
Эван насмешливо дергает фактурной бровью.
– Может, по члену будет надежнее? Он тот еще хиромант. Утверждает, что я проживу минимум двести.
Расставляю руки по обе стороны от головы Лейквуда и без слов склоняюсь к его лицу, на котором отпечатывается замешательство.
– Я проверю. Прямо сейчас.
Целую. Мягко прижимаюсь к его чуть суховатым губам, провожу по нижней языком, чувствуя каждую трещинку, и фамильярно проникаю внутрь. Смакую грейпфрутовую горчинку, ощущая уверенные руки на своих ягодицах. Заводится. Эван всегда быстро заводится. Мнет, впивается пальцами. Совсем не нежно. С долей жадности и нетерпимости схлестывается с моим языком, торопится.
Адреналин вливается кипятком в вены, долбит в ушах. Задыхаюсь от близости, до частиц разбирая знакомый аромат его пены для бритья. Запах его кожи.
С трудом заставляю себя оторваться от Лейквуда. Собираю его вкус с уголков губ и, дерзко сняв с себя рубашку, швыряю на мат. Стремительно избавляюсь от топа и ежусь от набежавшей армии мурашек, когда на дне его расплющенных зрачков взрывается огромная феромоновая бомба.
– Я убью тебя, Ариэль! – Эван похож на невменяемого. Судорожно дышит, пожирая взглядом мои проколотые соски. – За то, что скрывала это от меня, – прожигает мою грудь настолько алчным взглядом, словно видит новое чудо света, которое страшно осквернить. С предвкушением облизывается и приподнимается, но я жестко упираюсь ладонью ему в грудь. Взглядом транслирую: “держи руки при себе”, и, расплывшись в похабной улыбочке, шествую пальцами к его ширинке.
К тому моменту, когда его горячий член оказывается в моей руке, мне кажется, Эвана разорвет на части. У него глаза – две бездонные дыры, будто он только что вернулся из наркотрипа. Моя игра Лейквуда бесит и заводит одновременно. Он хочет принять активное участие, но послушно прижимает руки к мату, признавая мою полную власть. И меня прет от его взаимности. Честности реакции. Неторопливо раздразниваю его терпение, водя ладонью по его твердому стояку.
– Презервативы? – не узнаю своего голоса и неотрывно слежу за его хаотичными поисками средства защиты. С заломленными бровями и мокрыми от напряжениями висками Эван выглядит открытым, уязвимым и до одури желанным.
– Еще немного, детка, и это будет форменное насилие, – шутит, а сам активно подается бедрами вверх. Толкается в мою ладонь, желая кончить, совершенно наплевав на то, что я всеми силами стараюсь натянуть на его член резинку. С трудом завершаю начатое и, шире раздвинув бедра, медленно насаживаюсь. Внутри все вибрирует от интимности момента: легкое жжение и первая близость глаза в глаза.
Мы стонем вместе. Или мне кажется, потому что я ничего не слышу. В ушах лопасти вертолета на оглушительной громкости. Наращиваю амплитуду, с безудержным кайфом впитывая ошалевший, полностью отъехавший взгляд Лейквуда.
Вырвав пару пуговиц на его чертовом поло, остервенело стаскиваю с него футболку. Вонзаюсь ногтями в его грудь и расчеркиваю розовые полосы до твердых мышц живота, раскачиваясь на его члене, как на гребаном аттракционе.
– Так хорошо, – порывисто выдыхаю, вращая бедрами, стимулируя нужную точку приятным трением, и, запрокинув голову, стону, когда его пальцы цепляют сережки в сосках, массируют, прошивая мое тело возбуждением иного уровня.
Хочу кончить. Хочу его. И ближе уже некуда.
Колени горят огнём, из-под кепки выступает испарина. Я взмываю рукой к козырьку, чтобы снять ее, но Лейквуд перехватывает моё запястье. Ощутимо. Грубо.
– Оставь.
Эван сильно напряжен, до одурения возбужден. А от глаз чудовищно пронзительных становится не по себе.
– Пожалуйста, – просит вкрадчиво. Чуть задушено.
Ладонью ощущаю его бешено скачущее сердце и на какой-то миг теряюсь. Пальцы, ласкающие мои соски деревенеют, а на красивое лицо наползает тень неуверенности, напитывая густую радужку неподдельным страхом. Кажется, еще секунда, и он отшвырнет меня от себя.
Ну уж нет, красавчик. Ты не испортишь наш первый раз. С остальным мы разберемся после.
Склоняюсь над Лейквудом и, осторожно подхватив края гладкой ленты, натягиваю ему на глаза. Не встретив сопротивления, вжимаюсь губами в его щеку.
– Не думай, Эван. Просто чувствуй.
Стиснув пальцами подбородок Лейквуда, с силой вдавливаю его голову в мат и больно кусаю за кадык. Фанатично прокладываю языком мокрую дорожку по его шее и снова кусаю. Мщу за непонимание, за секреты. Наказываю за собственное подчинение, желая подчинить в ответ.
Сомневаюсь в правильности своих действий, страшась навредить, но когда Эван резко вздёргивает бедра, загоняя в меня на всю длину член, я всхлипываю теряясь в ощущениях.
Нас срывает одновременно. Лейквуд голодно вылизывает мой рот, до горящих пятен стискивает ягодицы и сорвано дышит. Оглаживает меня руками. То жадно, то ласково.
Я не перестаю двигаться. Набираю аномальную скорость, усиливая трение наших тел. Не отрываясь взглядом от раскрасневшихся щек Эвана, напряженных мышц лица и влажных, прилипших ко лбу волос. Жаль, я не вижу его глаз. Но я могу их представить: темные, глубокие, сжирающие последний кусочек рассудка. Именно с этой мыслью я сильно сжимаюсь вокруг его члена. Эван издает утробный стон, грубо впивается пальцами мне в бедра и, откинув голову, кончает. Дрожит всем телом, подается навстречу утихающему ритму, нагоняя добегающие спазмы экстаза. Каждый рваный хрип я ловлю саднящими губами, глубоко целую его и неспешной цепочкой спускаюсь вниз по пульсирующей на шее голубой вене.
Стаскиваю с Лейквуда повязку и, расставив локти по обе стороны от его головы, смотрю в карие глаза, чуть влажные с отблесками вечернего звёздного неба. Потрясающе красивые и счастливые.
– Прости, не сдержался, – извиняется он, а мне хочется обернуться. В поиске своего гребанного сердца.
– Оргазм не там, – киваю вниз на наши слипшиеся тела. – Он – здесь, – прикладываю палец к виску и, получив взамен невероятно обворожительную улыбку, хочу разрыдаться от шторма чувства.
– В прошлом году я летал в Бразилию. Мы были в нескольких городах, но мне запомнился один. Атмосферный. Жаркий. Страстный. У него неповторимый цвет, – шепчет Лейквуд.
Касается уголка моего глаза, задевая крайние ресницы, вынуждает слезливо моргать и внимательно слушать его, а не зов своего уставшего, но все еще чертовски голодного тела.
– У него неповторимый вкус, – тянет носом наш смешанный соленый запах. – Он яркий. Непредсказуемый. Уникальный. Как ты, Ариэль.
Эван мажет носом по моему мокрому лбу и нежно целует в щеку.
– Ты – мое Рио-де-Жанейро.
Настоящее время. Нью-Йорк
Ариэль
– Ари, прости, что не перезвонила! Я не подумала, что на новой локации не будет связи! – Ливи виновато тараторит мне в трубку. – А еще идиот Скотт взял мой мобильник и забыл, куда положил. Искали три часа! В общем… Скажи, что ты на меня не злишься!
Мне жизненно необходимо слышать голос сестры хотя бы раз в день. Но поскольку Лив не знает причин моей маниакальной привычки, она не особо утруждала себя звонками, свалив с друзьями на четыре дня в пустыню. Это время стало для меня пыткой. Я терроризировала Лаи до тех пор, пока он не сдался и не связался через спутниковый телефон с парнями, приставленными к ней для охраны.
– Злюсь, но не сильно. Где ты сейчас? – говорю ровно, тщательно маскируя высшую степень своей паранойи.
– Дома.
Огромный особняк Фелдмана в Абу-Даби, окруженный каменной стеной, словно дворец императора, никогда не был и не станет нашим домом.
– Зен сказал, что мой день рождения мы отметим в Нью-Йорке, это правда? – с надеждой любопытствует сестра.
– Да, Лив. Я хочу организовать праздник в Риверсайд Парк прямо на берегу Гудзона. Тебе понравится, там очень красиво.
А еще можно быстро переплыть реку.
– Звучит круто! Ты уже знаешь, что Зен мне пообещал?
Ее восторг мне совсем не нравится.
– Ferrari! – оглушительно орет она. – Представляешь?! Я буду ездить на Ferrari! Господи, у тебя охрененный муж, Ари! Надеюсь, у меня будет такой же.
Только через мой труп.
– Тебе еще рано об этом думать, – грубо отрезаю я, не комментируя подарок. Ублюдок знает, как поразить подростка.
Лив покладисто соглашается. Без умолку трещит о дюне Аль-Васл, верблюжьих фермах и пустыне Руб-эль-Хали, в которой из-за экстремальной температуры в пятьдесят градусов она получила солнечный удар. О предстоящих выпускных экзаменах, слишком требовательном преподавателе арабского и плавании, которым она начала заниматься совсем недавно. Хватаю каждое слово и не могу избавиться от давящего чувства вины.
Совсем скоро я заберу у нее все. Ради… ради лучшей жизни.
– Ты должна увидеть Дюны Аль-Гаджар! Они меняют цвет в зависимости от времени суток! – упивается восхищением Ливи. – Я пришлю тебе фотки!
– Это какое-то фотопроклятье, – показушно вздыхаю я. – Сначала Руби мучала меня своим семейным архивом, теперь ты.
Сестра заразительно смеется, а мне в бедро прилетает недовольный тычок подруги, сидящей со мной рядом на заднем сидении такси.
Еще пять минут слушаю упоенные писки Лив и, строго наказав ей позвонить мне завтра утром, нехотя заканчиваю диалог, как и всегда, на тоскливой ноте.
Рефлексия. Она всегда наступает после разговора с сестрой. Мой мозг устроен так: чтобы достичь дзэна, мне нужно вычленить самый худший исход развития событий, а затем способ его преодоления. Но уравнение состоит как раз в том, что этот исход непреодолим. В случае прокола меня ожидает клетка, единственным гостем которой будет член Фелдмана. А Ливи… Мне страшно даже думать об этом. Моя участь в разы милосерднее.
– Все в порядке? – озабоченно спрашивает Руб.
Нет.
– В полном, – вру я и, проигнорировав ее встревоженный взгляд, рассматриваю сверкающие за стеклом ночные баннеры и рекламные щиты.
Наша невинная беседа с Найт за бутылкой шампанского и просмотром свадебных фото закончилась ровно в тот момент, когда подруге на телефон пришло напоминание о закрытой тусовке в марине для яхт – North Cove Marina. После этого известия подругу словно подменили. На ее место посадили истеричную барышню, напрочь забывшую не только о мужьях, но и об охране, окружившей особняк Майкла Хейза, как стая волков.
Против вечеринки была не я, а сложившиеся обстоятельства. Пока Ливи не рядом с мной, злить мужа – опасно. Но Руб не была в курсе моей ситуации, потому все аргументы вплоть до: “Зен открутит мне башку” летели мимо. Не подействовала угроза и относительно грозного стража, стерегущего меня похлеще трехголового сфинкса. Если бы Лаи пронюхал о планах подруги, то моим ближайшим будущим стала бы запертая спальня, подпертая его неспящей до самого рассвета задницей.
Честно говоря, я долго и упорно устраивала соревнования между плюсами и минусами безумной затеи. Кроме краткосрочного веселья плюсов не было. А минусов – тетрадь. Даже две. Но внутри все еще плескались остатки моего унижения, разбавленные сухим игристым. Преклонная поза, горечь кожи мужа и его самодовольная улыбка, кричащая гораздо громче всех его собачьих команд. Гребаный садист.
И когда обида глупо победила разум, я пожелала Мансури спокойной ночи и отправилась в комнату к Руб.
В ускоренном темпе мы привели себя в порядок и бесшумно спустились по другой лестнице, выходящей в сад. Предварительно сняв обувь, мы прокрались вдоль западной стены, у которой я, споткнувшись о камень, чуть не свалилась в куст гортензии. Добрались до узкой тропинки и пролезли между прутьев полуразрушенной калитки.
Найт умудрилась порвать свое серебристое платье, и первые десять минут поездки в такси я молча слушала ее причитания об эксклюзивности и утонченности коллекции Ralph Lauren. Звонок Лив стал спасительным, потому что, устав от бесполезной информации, я всерьез раздумывала над возможностью выйти прямо на ходу.
Прибыв на место назначения, мы выбираемся из тачки и движемся к причалу. Элегантная белоснежная яхта Manhattan Oasis величественно покачивается на волнах Гудзона. С верхней палубы в небо уходят цветные линии прожекторов. Они скрещиваются между собой, накладывая световую сетку на темно-фиолетовые облака, и вновь рассеиваются, чтобы через секунду повторить узор под оглушительный трек Рианны.
Охрана быстро находит фамилию Руб в списке приглашенных, после чего мы пересекаем гидравлическую платформу и проходим через практически безлюдную гостиную с панорамным окнами с видом на остров небоскребов.
– Там каюты для гостей, – Найт указывает пальцем на лакированные деревянные двери, у одной из которых жадно лижется озабоченная парочка.
Слушая рассказ Руб о ВИП-номерах с огромной кроватью, джакузи и отличной звукоизоляцией, я прихожу к выводу, что подруга совершенно точно была здесь и, скорее всего, не один раз.
На верхней палубе парит совершенно другая атмосфера. Денежно развязная. Крики, смех, танцы. Прямо по центру – открытая площадка с бассейном, окруженным зелеными растениями и сложенными пляжными зонтиками. Позади нее танцпол, по бокам – несколько зон отдыха, включая шезлонги, диваны и беседки для уединения. Народу много, человек сто. Никакого дресс-кода: яркие бикини чередуются с вечерними образами и обнаженными нескромными натурами.
Руби уверенно направляется к бару, расположенному в углу левого борта. За длинной, отполированной стойкой представлен широкий ассортимент алкогольных напитков, включая элитные вина, шампанское и авторские коктейли. Молодой парень с выбритыми висками и множеством туго заплетенных косичек ослепляет нас улыбкой. И эта улыбка становится еще шире, когда я заказываю текилу. “Маргарита”, “Пино Колада” и прочее девчачье дерьмо – от сладости которого сводит рот – совершенно не в нашем вкусе.
Бармен наливает нам две стопки. Затем еще две. Текила хорошо развязывает язык, отматывает воспоминания: свадьба Руби, ее сюрпризные прилеты в Абу-Даби и день нашего знакомства. Начальная школа и мой рюкзак на ее голове. Я хотела врезать одному задире и слегка промахнулась. Найт ревела, и в качестве извинений я не придумала ничего лучше, чем отдать ей свой обед. Чуть позже я узнала, что подруга тогда частенько недоедала, и мой уже изрядно подмокший из-за томатов сэндвич стал историческим началом нашей крепкой дружбы.
– Как его звали? – задумчиво почесывая кончик носа, Найт старательно ищет в памяти имя того самого задиры. – Энди? Эрик?
– Вообще-то Мэтт.
Подруга хохочет. Гогочет на всю яхту как ненормальная, вспоминает его фамилию Фарт и вновь заливается смехом.
– Помню, у него постоянно вылазил прыщ вот тут, – Руби тычет себе куда-то в висок. – И от него всегда несло луком или чесноком… Черт его разберет…
– Какая встреча.
Найт замолкает, и мы синхронно поворачиваем головы на звук мужского голоса. Перед нами стоит высокий блондин в свободной рубашке и брюках небесного оттенка. Харизматичный и уверенный, с чуть прищуренным взглядом и игривой усмешкой.
– Крис, – томно выдохнув его имя, подруга коротко облизывает губы. – Давно не виделись.
Удивленно вскидываю бровь.
– Давно, – согласно тянет он и переводит взгляд на меня. – Кристофер.
– Тиана, – выдаю первое, что влетает в голову, и еле сдерживаю смех, глядя на вытянувшееся лицо подруги. Не хочу, чтобы знали мое настоящее имя. Так безопаснее.
– Рад знакомству. Присоединитесь? – блондин кивает в направлении танцпола, на котором, кроме полуголых девиц, вертящихся вокруг такого же полуголого и очень пьяного парня, не видно ничего.
– Конечно! – подруга бодро спрыгивает со своего места и, поправив платье, встает рядом с Крисом. Теперь две пары глаз выжидающе смотрят на меня. Только с разным чувством: Руби умоляюще, блондин – со сдержанным любопытством.
– Пошли, Ри… Тиана, – канючит подруга. – Будет весело.
– Тут стулья неудобные, – подхватывает Крис, а я вынуждена согласиться. Задница затекла неимоверно.
– Да ты просто с козырей зашел, – усмехаюсь я и, влив в себя еще одну стопку травянистого напитка, засовываю в рот лайм. Морщусь, вытираю щипучий сок с уголков губ и, решив не упускать редкого шанса оторваться по полной, торжественно оповещаю парочку о своей готовности к дальнейшему экшену.
Руби радостно скачет, в то время как Кристофер заказывает у бармена бутылку виски и, выразительно отметив наши предпочтения, насмешливо добавляет:
– И текилы. Девочки настроены серьезно.
С двумя бутылками алкоголя и таким же количеством спутниц блондин уверенно пробирается сквозь толпу. Огибает клубок извивающихся на танцполе тел и, перешагнув через пару преграждающих дорогу шезлонгов, скрывается за серой павильонной тканью, из-за которой доносится глупое женское хихиканье.
– Наконец-то, а то у меня от этого шампанского башка трещит, – сквозь противный смех долетает еще один голос, и я на миг сбавляю шаг, а затем резко отодвигаю штору в сторону, очень надеясь на слуховые галлюцинации.
Ни черта подобного. Сюрреалистичность происходящего долбит по глазам. Эван Лейквуд собственной персоной сидит на мягком темно-синем диване в окружении двух блондинок-близняшек. На нем кремовая льняная рубашка, в вырезе которой болтается тонкая золотая цепочка. С первой же секунды мне хочется обвить ее вокруг его шеи и задушить.
– Все для вас, ваше высочество, – комично поклонившись, Крис ставит на стол бутылки алкоголя и, заняв свободный диван, приглашающе машет нам рукой. – Располагайтесь, девочки.
Наша встреча глазами, как маленькая имитация ядерного взрыва. Все живы, но далеко не целы. Эван удивлен. Нет, поражен. Пялится на меня, как на сошедшую с небес деву Марию.
Прости, малыш, сегодня я без нимба.
Руби занимает место рядом с Крисом, а я сажусь напротив Лейквуда и двух белобрысых шлюх, облепивших его словно мухи. А мухи, как правило, знают толк в объекте своей привязанности.
– Это Тиана, – представляет меня Кристофер, и брови бывшего взлетают к линии роста волос. – Эван. Клара и Сара.
Меня начинает отпускать. Ведь, если разобраться, все логично. Вечеринка с голыми девками на яхте в сердце Манхэттена не могла пройти без участия главной шлюхи королевской тусовки.
Но, даже с учетом логики, соблюдать правила этикета не планирую. Молча пережевываю абсурдность встречи и, повернувшись к Крису, киваю в сторону великолепной тройки.
– Твои сестры?
Блондин смеется.
– Упаси Господь. Своих я держал бы от него как можно дальше.
Лейквуд не комментирует. Нахмурив брови, окидывает Руби странным взглядом. Неприятно усмехается, отчего подруга напрягается, а вместе с ней и я. Готовлюсь вмешаться, если скажет ей хоть одно обидное слово, но Эван молча открывает бутылку Macallan, плещет виски в рокс, наполовину заполненный льдом, и залпом выпивает. Откидывается на спинку дивана и впивается в меня глазами, жалящими ощутимым раздражением.
– Сталкеришь меня?
Ясно. Играть в игру “Я вижу тебя впервые” не будем.
– Неудачное совпадение.
Откуда во мне столько спокойствия – не пойму. Но оно не обещает быть долгим, потому что щупальца, то ли Клары, то ли Сары, ползут по его ноге в направлении паха.
Номер пять у нас уже был. Тут такими параметрами похвастаться некому. Обозначим скромнее: один и два.
– Вы знакомы? – налив нам с Руби текилы, блондин озадаченно смотрит на Эвана.
– Моя бывшая.
Зависаю со стопкой у рта, Крис удивленно присвистывает, а две мухи недовольно поджимают свои перекаченные губы.
– Признавайся, друг, она разбила тебе сердце, и теперь ты ищешь утешения в чужих руках… или ногах, – не успокаивается блондин.
– В яблочко, – прищурив левый глаз, Эван тычет в Криса указательным пальцем и вливает в себя новую порцию обжигающего напитка.
Решил нажраться? Мне это не нравится. Может, потому что число конечностей, ползающих по его телу, растет пропорционально убыванию виски в бутылке?
– Я бы тебя никогда не бросила, малыш, – отвратительно, мерзко и тошнотворно шепчет Лейквуду в ухо номер два.
Лучше бы она и дальше молчала, иначе в качестве емкости для блевотины я выберу ее стакан.
– Верю, детка, – с многообещающим подтоном мурлычет Эван и, приобняв за талию преданную муху, сосредотачивает на мне фальшиво озабоченный взгляд. – Твой муж отпустил тебя одну?
– А есть причины не отпускать? – холодно осведомляюсь я и провожу кончиком языка по соленому краю стопки, которую какого-то черта до сих пор не осушила.
Кадык Эвана волнительно дергается.
– Масса.
– И какие же?
– Пьяные мужчины, красивая женщина. Мне продолжать?
– Боишься за себя?
Недобрая усмешка разрезает его рот кривым росчерком.
– За других. Они ведь не знают, что ты проказа в человеческом теле. Таких, как ты, раньше на костре сжигали.
Облизываю горькие от текилы губы и, закинув ногу на ногу, расслаблено кладу локоть на спинку дивана.
– Так что ж не сжег?
– Влюбился.
Подруга давится напитком и закашливается, а у меня кровавый орган в смятку. Сплющило как одноразовый стаканчик. Какого хрена он несет?
– Похлопать тебя по спинке, крошка? – приторно предлагает Руби Лейквуд, но, поймав предупреждающий взгляд Криса, пожимает плечами и, ухмыльнувшись, проводит кончиками пальцев по внутренней стороне бедра номер один. Шлюшка вздыхает и со светящимся лицом победительницы еще ближе прижимается к его торсу.
– Можешь быть спокойна, Тиана, – не сразу понимаю, что блондин обращается ко мне, потому что уже успела забыть, каким именем представилась. – На этой яхте ничего подобного не произойдет.
– Откуда такая уверенность? – вовлекаюсь в разговор, радуясь, что Кристофер не стал развивать тему щепетильного признания.
– Это яхта сенатора Харрисона. А я его сын. Правда, не самый любимый, – раздавливает ухмылку, и не разобрать, насколько серьезно его последнее утверждение.
– Зато самый красивый, – фыркает Эван, на что Крис, закатив глаза, салютует ему стаканом.
Дальше они обсуждают неизвестные мне компании, политические проблемы и косоглазие всех членов семьи Харрисон. За исключением, конечно, неотразимого Кристофера. Я разрываюсь между двумя блондинками, лапающими Эвана, и очень сильно напряженной подругой. Не понимаю ее состояния. Она получила желаемое, но за все время не сказала ни слова. Руби нервно ерзает на диване и чересчур много пьет. Переживает? Из-за того, что затащила меня сюда? Или же все дело в блондине, чья рука уже минут пять бродит по ее колену.
Беру телефон и печатаю ей сообщение:
Я: “Ты знала, что Лейквуд будет здесь? И какого черта происходит с тобой?!
Руб: “Нет, он давно не приезжал на яхту”.
То есть, когда-то приезжал? И они виделись? И она не сказала?!
Видимо, все эти вопросы отпечатываются на моем лице, потому что Найт начинает яростно набирать текст.
Руб: “Я не говорила, чтобы не расстраивать тебя! Последний раз я видела его года полтора назад. Думала, Крис прекратил с ним общение.”
Я: “А Хариссон?”
Руб: “Что Хариссон?”
Я: “Не прикидывайся. Ты из-за него сюда рвалась?”
Руб: “ Это сложно, я потом все объясню”.
Поржав над очередной шуткой Эвана, блондин наклоняется к Руби и что-то шепчет ей на ухо. Мгновенно забыв о нашей переписке, она внимательно слушает его, после чего согласно кивает и встает.
– Мы ненадолго, – нервно поправив ремешок сумочки, подруга глазами упрашивает меня не вмешиваться.
Я в корне не согласна, но, стиснув зубы, остаюсь на месте. Пить больше не хочу. Обгладываю уже безвкусную дольку лайма, уповая на то, что Руби не настолько идиотка, чтобы под носом у мужа трахаться с сыном сенатора.
И пока я прикидываю процент своей наивности, мухи начинают кружить более активно. Номер один кладет руку Эвану на пах и сжимает, не забыв при этом запихать язык ему в ушную раковину. Вторая, обделенная фантазией, повторяет за первой. Они вдвоем наминают его член и противно дышат. Присасываются к его шее, как гребаные вампирши, которых я с удовольствием изрешетила бы кольями. А Лейквуд… Лейквуд смотрит мне в глаза. Прямо. С кривой усмешкой, от которой рябят зрачки и трещит по швам склера.
Что он в них нашел? Пересиликоненные сучки с вакуумом вместо мозга. Да, симпатичные. Но искусственные, как целлофановый пакет.
Достаю пачку сигарет и, вынув одну, поджигаю кончик. Теперь в легких также туманно, как и в голове. Затягиваюсь поглубже и желчно выпускаю дым им троим в лицо. Потаскушки начинают морщиться, отмахиваться и наигранно кашлять.
А Эван… Эван медленно приближается к номер один и касается губами ее обнаженного плеча.
Замираю. Просто застываю с сигаретой у рта.
Неотрывно слежу за его языком, выводящим медленные круги по впадинке у основания ее шеи; за пальцами, ласково гуляющими по ее открытым ключицам.
В грудине так тесно, словно стеклом засыпано. И невозможно вздохнуть. Любое движение отдает нечеловеческой болью. И не только физической.
Провокация – эта мысль правильная. Но мексиканское пойло с ней в корне не согласно. Как и я. Оттого и сложно сразу понять, что еле различимый хруст, доносящийся будто издалека, исходит от моих пальцев, сжавшихся в кулак.
Я готова пристрелить Лейквуда прямо здесь. Всадить сотни пуль в его издевательскую физиономию. Но цель быстро меняется, когда номер два цепляет молнию на его брюках. По-хозяйски, словно имеет на это право.
– Тише, детка, мы же приличные, – перехватив ее руку, Эван укоризненно качает головой. И…
Лучше бы она ему отсосала. Клянусь. Потому что то, с какой нежностью он целует ее запястье, рождает в горле удушливую щекотку. Она поднимается выше, щиплет нос. В глазах становится влажно. А еще страшно, что это станет заметно конченной троице.
Подумываю уйти к бару и дождаться Руб там, но Лейквуд вдруг поднимается, и две вышколенные сучки тут же подпрыгивают за ним.
– Твоя подружка вернется не скоро. Надумаешь присоединиться – добро пожаловать в шестую каюту, – с неприкрытой ленцой оповещает Эван и уходит вместе со своей белобрысой свитой.
Мусолю пальцами наполовину сгоревший фильтр и жажду, чтобы это судно прямо сейчас пошло ко дну. Эмоций много, но одна из них пузырится, как гной из абсцесса.
Отчаяние.
Его нужно выжечь, выпнуть. Ему нельзя поддаваться. Ни за что и никогда. Оно кусок за куском будет сжирать изнутри, забирать веру и превращать тебя не в хозяина жизни, а в слугу тех, кто сильнее. В бесхребетную тварь.
Разве не от этого я стараюсь убежать всю свою жизнь?
А еще я очень хорошо помню принципы обитателей гетто Хартфорда, которые не позволяют повернуться спиной, не дав сдачи. И моя будет мощной.
Делаю последнюю затяжку. Пластиковую, без вкуса. Сминаю сигарету и, игнорируя табак, сыплющийся мне на колени, растягиваю губы в предвкушающей улыбке.
Последняя стопка текилы обжигает горло, но прибавляет смелости, которая мне крайне необходима, чтобы совершить задуманное.
В каюте… с дьявольским номером шесть.
Настоящее время. Нью-Йорк
Эван
Башка раскалывается. Оставив близняшек в комнате, прохожу в душевую и, повернув колесико термостата, включаю воду. На затылок обрушивается шквал ледяных капель. Они плашмя разбиваются о затылок, вперебой стучат и совсем не помогают снять ноющий симптом.
Три последние недели – ад. Усталость, апатия, головные боли. Я начал подозревать грипп. Ежегодный осмотр у доктора Ришара был назначен только через месяц, однако я прошел его досрочно, чтобы убедиться в отсутствии инфекции. А общее недомогание – это последствия недосыпа и масштабной потери нервных клеток. После изнурительного сбора всевозможных анализов все, чего я хотел, – забыться долгим сном. Но гребаный Кристофер заявился на порог моей квартиры и спутал все планы.
У него появились ценные сведения для Миллера и вечеринка – их цена. Каприз в духе Хариссона. Последний год я редко составлял ему компанию на яхте. Банально не получалось. Поэтому сегодня он решил пойти подлым путем и выманить меня неблагородным шантажом, наплевав на все мои неубедительные “нет”.
Информация и впрямь оказалась полезной: Алекс точно заинтересуется людьми, пытающимися подкупить одного из членов совета его корпорации. Но что оказалось неполезным, так это появление Ариэль.
Насчет сталкерства я не пошутил. Кажется, с ее приездом в Нью-Йорке не осталось ни одного уголка для моего душевного уединения. Даже в своей квартире я не мог найти себе места, вновь и вновь возвращаясь мыслями к ее соблазнительному телу, вызывающим глазам и проклятым губам. За прошедшие годы я миллионы раз представлял нашу встречу: как равнодушно пройдусь по ней взглядом, кину сухое “привет” и не просто сыграю, а действительно ничего не почувствую. Но нет. С Бейкер не может быть сухо. С ней всегда громко, влажно и до одурения больно.
Двадцать один день, за которые Ариэль успела очень глубоко пробраться в богемную тусовку Нью-Йорка, стали для меня пыткой. Первые две недели, пока Фелдман насиловал мои глаза своим присутствием, я ревновал как псих. Меня бесили взгляды старика, его касания и забота. Я мазохистски визуализировал их секс и страдал, как чертова Белоснежка.
Меня настолько мотало в их присутствии, что в какой-то момент я всерьез задумался отказаться от контракта с Зеноном и не участвовать в этом изматывающем театре абсурда. Но эта идея умерла, не успев окрепнуть. Потому что трусость нужно душить, а не подкидывать удобрений для ее роста. Вне зависимости от причин. Даже таких весомых, как Ариэль Бейкер.
В тот роковой день десять лет назад я так и не смог до конца ей поверить. Влюбленный кретин, глубоко живущий в восемнадцатилетнем пацане, отказывался признавать правду. Пытался найти зацепки, оправдания. И на теннисном корте этот кретин проснулся и решил закрыть свой долбанный гештальт смелым вопросом. Не знаю, что его пробудило. Возможно, бурлящее собственничество. В этот раз ответ Рио был менее болезненным. Но все равно неприятным. Я смирился. Почти.
Как оказалось, слишком рано.
Устало массирую пальцами виски́. Близняшки ждут зря. Секса не будет. Я вообще его не планировал, но мне по-ребячески захотелось увидеть реакцию Ариэль. Увидел. И получил. Невыносимую головную боль и очередные сомнения.
Сучка не наигралась. Смотрела так поглощающе жадно, собственнически. Как в далеком прошлом.
Устав от бесполезного анализа, принимаю душ. Обмотав полотенце вокруг бедер, беру второе и, суша им волосы, выхожу из ванной. Нужно вежливо отправить девчонок поискать счастья в другой каюте.
– Крошки, я…
Крошек нет. Есть что похуже. Дважды моргаю, подозревая температурную горячку. Но картинка не меняется. Ариэль все также сидит на краю кровати в своем блядском красном платье и, держа в руке большой стакан с водой, не сводит с меня взгляда. Стало плохо? Тошнит? Хотя на перепившую она не похожа.
Спустя мгновение осознаю, что близняшек в комнате нет. Мы вдвоем. И это очень и очень плохо. Накидываю полотенце на шею и, взяв его за концы, склоняю голову к плечу.
– Под кроватью два теплых трупа?
Рио лениво приподнимает бровь и вальяжно закидывает ногу на ногу. Ткань задирается, оголяя загорелую кожу бедра. Мозг сам домысливает невидимое. Трусики тоже красные? Или их нет?
– Ты настолько плохого обо мне мнения?
– Криков не слышал, выдранных волос не вижу. Следовательно, ты убила их тихо.
– Или просто вежливо попросила выйти. – Бейкер начинает плавно покачивать ногой, и ткань ползет выше… еще выше. А трусиков все нет. Есть только полоска кожи, не тронутой солнцем. Твою ж мать!
– Очень сомневаюсь, – мой голос съезжает на хрип. – Опять сочиняла гейскую драму?
– В красках.
– Они не поверили бы, – намекаю, что уже спал с ними, и лицо Рио неуловимо меняется.
– Завел себе костлявых шлюшек, чтобы дрессировать на них чувство превосходства и прокачивать гордыню? – какого-то черта переходит на кокетливый шепот и скользит по моему телу взглядом, от которого даже в полотенце становится тесно.
– Мои цели более приземленные. Зачем пришла?
– А ты не догадываешься? – сахарно мурлычет, и член дергается в болезненном приветствии.
– У меня нет настроения для твоих игр.
И его реально нет. В виски́ по новой долбится кровь.
– Потому что неплохо порезвился на палубе?
– Пришла мстить?
– Пришла трахаться.
Я даже не успеваю зафиксировать сказанное, как Бейкер резко подрывается и выплескивает все содержимое стакана мне в лицо. В белках режет, в носоглотке жжет. Громко матерюсь и, стряхнув с лица воду, влипаю в нее злым взглядом.
– Рехнулась?
– Сбила вонь двух белых мух, – надменно парирует она.
– А ты, значит, у нас бабочка, прилетевшая затмить их своей красотой, – скалюсь и интимно смакую: – Или глубоким горлом?
Градус напряжения абсолютный. Если рванет, разнесет к чертям весь яхт-клуб. Рио сжимает кулаки, борется хрен пойми за что. И моя единственная версия – она не остыла. Как и я.
– До сих пор не могу забыть твои отсосы, – вприпрыжку несусь по острому краю ее терпения. – Талант. Фелдману они и в гробу будут сниться.
Ариэль налетает на меня. Но не с кулаками, как я ожидал… с поцелуями, вашу мать. Бешеными. Жадными. Припирает меня к стене и засовывает язык мне прямо в глотку. Вылизывает, откровенно трахая мой рот. Мокро и яростно.
У меня сумасшедшая тахикардия. Пульс под пятьсот взрывает артерии. А невыносимое желание натянуть ее прямо тут на свой член затмевает все доводы разума. Почти все, потому что неожиданно для самого себя, я молниеносно меняю нас местами. Грубо прижимаю Бейкер щекой к стене и, окольцевав ее скрещенные за спиной запястья, хрипло требую:
– А теперь ты скажешь мне правду, Рио. Какого хрена ты задумала?
Молчит. Лишь уголок губ нервно дергается, транслируя непонятную эмоцию.
– Ты стал слишком сложным, Лейквуд. Я просто хочу секса.
Я в курсе, что ее ненаглядный покинул страну, но прошла всего неделя…
– Купи вибратор.
– Твой член подойдет лучше, – сучка жалит, как мерзкий скорпион.
Даю слабину. Наклоняюсь, веду носом по ее шее, ощущая долгожданный аромат яблока… и дождя. Восторг. Как у ребенка, дорвавшегося до сладкого. Крышу рвет неимоверно, Macallan душит сдержанность, а тело, по которому я, кажется, и сто лет спустя буду сходить с ума, прямо сейчас в моих руках. Горячее, готовое и согласное.
– Боишься моего мужа? – Ариэль истолковывает мое молчание по-своему.
Ни капли. Но цена за секс с ней непомерна – моя репутация. Слишком высокая ставка и огромное разочарование после. Как двадцать два очка в блэкджеке.
– Сейчас я отпущу тебя, и ты уйдешь. Сделаем вид, что ничего не было.
Герой, блядь. Но так правильно. Так совершенно точно правильно.
Позволяю Бейкер повернуться и, упершись ладонью в стенку рядом с ее головой, алчно разглядываю каждую деталь. Черное каре. Шелковистое, блестящее. Уникальные зеленые глаза с четко очерченным контуром ресниц и с рассыпанными по радужке золотыми точками. Светящимися в момент возбуждения. Как сейчас.
– Отпускай.
Рио просит одно, а я слышу другое. И смотрит так… снизу-вверх. Уступая и похищая последнюю частичку моей души. Чертова узурпаторша.
Да. Всего секунду.
Дотрагиваюсь до щеки Ариэль, костяшками невесомо скольжу по ее скуле и, убрав мешающуюся прядь волос, впиваюсь взглядом в четырехконечную звезду чуть ниже мочки ее уха. Татуировка. Точная копия моего родимого пятна… Тяжело сглатываю, не веря увиденному.
– Почему не свела?
– Забыла.
Лжет. Не пойму как, но чувствую, что лжет.
Бейкер не дает подумать, хватается за края моего полотенца и, поднявшись на носочки, демонически шепчет мне прямо в губы:
– Ты сказал, что отпустишь меня, золотой мальчик Хартфорда. Так почему не отпускаешь?
Почему? Потому что меня размазывает как кляксу от одного твоего дыхания. Потому что я и дня в своей жизни не прожил, не вспомнив твое имя. Потому что больше всего на свете сейчас я мечтаю оказаться в тебе.
Потому что…
– Я соврал.
Треск. Оглушительный и будоражащий. Платье под моими руками разлетается по швам и падает на пол бесформенной тряпкой. Лихорадочно шарю глазами по голому запретному телу, украшенному лишь двумя серебряными пирсингами в твердых сосках, и самодовольно усмехаюсь. Все-таки без трусиков. Как я люблю.
Рио распаляет аппетит, подогревает кровь. Вызывающе ведет ладонями от бедер к талии, очерчивая идеальный изгиб. Выше – по плоскому животу, груди, обводя контур сочных ареол, по шее и к губам. Призывно прикусывает кончик своего указательного пальца и выжидающе склоняет голову набок.
– Тебя парализовало?
Контрольная фраза из прошлого. Я помню. И улыбаюсь. Искренне, как дебил. Но почему-то моя улыбка мгновенно выбешивает нетерпеливую Ариэль. Она остервенело сдергивает с моих бедер полотенце и властно обхватывает ладонью член. Пальцами, сомкнутыми плотным кольцом, движется вперед-назад по стояку, доходит до яиц, властно сжимает их, перекатывает и вновь возвращается к исходной точке.
Разврат. Он раскаляет воздух между нами, вокруг… везде. Стирает рамки. В паху горит, как у спятившего от феромонов животного. Задушено шиплю, когда Рио намеренно царапает головку, гладит уздечку, не отрывая от меня своего поехавшего взгляда. Необъяснимо тяжелого и яростного. На грани сумасшествия прорывающегося демонами из глубины расширенного зрачка. Бейкер как гребанный антихрист. Мой личный символ зла, от которого я теперь не оторвусь даже под угрозой распятия.
Налетаю на Ариэль, словно обезумевший. Вдавливаю ее в стену и жадно вгрызаюсь в упрямые губы. Схватив Бейкер за пряди на затылке, нетерпеливо пропихиваю язык внутрь и вылизываю ее горячий рот. Прошиваю зубами нижнюю, наслаждаясь терпким вкусом соли и получаю смешной удар в плечо. Бейкер мычит, разозлено рычит и кусает в ответ. Нагло смеюсь в наш “романтичный” поцелуй и, не разрывая контакта, тащу ее за собой.
Рио упорствует, пытается одержать верх. Завязывается непонятная суета, в которой мы что-то разбиваем, сносим стул и влетаем в комод. Смахиваю с него все лишнее и, подхватив Ариэль под ягодицы, буквально швыряю ее на деревянный ящик.
Она впечатывается лопатками в стену и, шумно выдохнув, мгновенно выбрасывает ногу вперед. Давит подошвой мне в грудь. Не подпускает. Дикие глаза из-под спутанной челки обжигают зеленью.
– Детка, мы будем трахаться или драться? – насмешливо кидаю я.
Бейкер плотоядно ухмыляется и медленно отводит бедро в сторону, открывая обзор на мой идеальный шведский стол.
– Что ты говорил про умелый язык? – дерзит и, лениво пробежавшись двумя пальцами по половым губам, бесстыже засовывает их себе в рот.
У меня асфиксия. Конкретная. А еще непонимание, почему эти пальцы обсасываю не я.
Осторожно беру Ариэль за щиколотку, мягко целую выступающую косточку и кончиком языка прокладываю вязкую дорожку к маленьким пальчикам. Ласкаю каждый.
– Выше! – командует растрепанная и зверски сексуальная.
Неспешная цепочка нежных касаний: икра, коленка и внутренняя сторона бедра с россыпью колючих мурашек.
– Ты заставляешь меня ждать, Лейквуд, – Рио свистяще дышит, дрожа всем телом и облизывая пересохшие губы.
– Я ждал десять лет. – Оставляю легкий поцелуй на гладком лобке и развязно шлепаю Рио по ноге. – Шире.
Она подчиняется и захлебывается воздухом, когда, размашисто лизнув снизу доверху, втягиваю губами клитор. Сосу, одновременно проникая в нее пальцем. Одним. Вторым. Медленно двигаю ими внутри напряженного тела, продолжая издеваться над пульсирующей точкой. Бейкер скулит, кусает свой кулак и подпрыгивая бедрами, сильнее вдавливает мое лицо в пах.
У меня мозги в кашу. Члену больно до ломоты, а хлюпающая смазка дезориентирует окончательно, подводя к грани взрыва мои набухшие яйца. Ариэль зажимает мою голову коленями, тянет за пряди, мечтая вырвать мне клок волос, и умоляет непонятно о чем. Сгибаю пальцы внутри нее, несдержанно прикусываю клитор и, предугадав по ее замершему телу грядущий финиш, резко отстраняюсь.
– Ты кончишь, Рио, – вкрадчиво обещаю я, глядя в ее лицо, искаженное злым разочарованием. – Но только от моего члена.
Стаскиваю ее с комода и валю на кровать. Нависнув сверху, влипаю в ее искусанные и влажные от нашей смешанной слюны губы. Ненасытно, жадно и как-то отчаянно. Раскидываю длинные ноги Бейкер по сторонам и резко вхожу. Трахаю, вдыхая ее крышесносный запах. Зализываю гладкую кожу и до хруста в ребрах сжимаю ее тонкую талию. Рычу из-за распарывающих мою спину ногтей и еще сильнее вбиваюсь в самое желанное тело. Хочу сожрать. И сожру.
Вбираю ртом сосок. Правый, левый. Нежно, грубо, поочередно щелкаю языком по красивым железкам и мучительно долго насилую венку на шее Рио, чтобы, подняв голову, встретиться с взглядом бешеных глаз.
Бешеных, но голодных, пожирающих. Оттого и швыряющих меня к самому краю.
Рано, блядь.
Резко переворачиваю Ариэль на живот и, подтянув ее к себе за бедра, несколько секунд любуюсь роскошным видом: мокрым и распухшим. Облизываю свой большой палец и, мазнув им между ягодиц Рио, кружу подушечкой по рефлекторно сжавшемуся кольцу мышц. Чуть надавливаю и снова кружу. Погружаюсь внутрь до первой фаланги и до искр из глаз дурею из-за узости горячего зада Бейкер. Тело в ахере от этой возбуждающей качели и заполошно орет, требуя немедленной разрядки.
Порывисто врываюсь в истекающий вход. Скольжу до упора и обратно. Сначала медленно, с оттяжкой, а затем быстро до срывающихся изо рта нечеловеческих звуков.
От двойной стимуляции Ариэль бьет дрожь. Она извивается, выгибается, хрипит и стягивает в гармошку покрывало. Подается мне навстречу и вскрикивает на особо жестких толчках, раскрыв свои отекшие блядские губы, до которых я не в силах сейчас дотянуться.
– Сладко стонешь, Рио. – Хлещу ее по ягодицам и проникаю пальцем еще на одну фалангу, раздвигая пальцем чувствительные тугие мышцы. – Так тесно, малышка. Представь, как хорошо нам будет, когда мы заменим эту “игрушку” на мой член? Я готов кончить только от одной мысли об этом. А ты?
Рио срывается в экстаз. Утыкается носом во влажное белье и, хаотично шаря руками по скользкому шелку, надрывает голосовые связки: воет, стонет, всхлипывает. Чередует. И так сжимает меня в себе, что не выдерживаю и падаю вслед за ней в дичайший кайф. Кончаю и, кажется, умираю. Столетиями, вашу мать. Меня колотит всего: челюсть, пресс, колени. Даже кончики пальцев прошивает неконтролируемым тремором.
Нависнув над Ариэль, не слышу ничего, кроме стука крови в ушах. Кислорода нет. Пот заливает лицо и грудь, стекает на изящную спину Бейкер. Гладкую, с метками, рассыпанными моими стараниями.
Упираюсь лбом в затылок Рио. С какой-то безысходностью и ненормальной нежностью. Забытое теплое чувство скребется, глупо просится на волю. Не хочу прекращать. Хочу еще. Хочу навсегда.
Как в далеком рождественском желании.
– Ты в порядке?
Мой голос словно не мой, а в ее скупом “да” невозможно распознать оттенок.
Целую. Трогательно касаюсь губами мягких волос, хрупкого плеча. Отстраняюсь и как маньяк наблюдаю за спермой, вытекающей на пропахшее сексом покрывало. Вжимаю подушечку пальца в основание замурашенной шеи Рио и спускаюсь ниже, очерчивая позвонки и косточки на лопатках. Глажу ноющую поясницу, успокаивающе вожу по красным ягодицам. Не могу остановиться. Не могу отпустить…
– Рио, я…
– А ты и впрямь стал нехреново трахаться.
Способна ли одна фраза швырнуть от нежности к ненависти? Способна. Если ее говорит Ариэль Бейкер. Одергиваю руку и, встав у подножия кровати, распиливаю взглядом растекшееся на кровати тело, блестящее от пота и смазки.
Рио переворачивается, лениво потягивается, задевая пятками мои колени. Появляется желание придушить ее подушкой, чтобы не видеть этих бесстрастно сытых глаз.
– Мне пора. – Она подрывается с постели чересчур энергично, будто не ее я только что трахал до мятых простыней и сорванной глотки, и шефствует к стеклянному шкафу, игнорируя лежащее на полу разорванное платье.
Спокойно надевает мои брюки, мою рубашку и, завязав ее концы в слабый узел на животе, всовывает ноги в свои туфли. Одетая и закрытая. На семьдесят печатей. А я стою все такой же голый и думаю, что она не приняла душ, и сперма будет вытекать из нее еще очень долго. Моя сперма. В мои брюки.
Пачка презервативов, о которых никто из нас не вспомнил, насмешкой лежит на тумбе.
– Было круто, Лейквуд.
И этот непринужденный тон сбивает последнюю настройку. Нравится быть шлюхой? Не вопрос.
– Убирайся.
Хотя и с шлюхами я так себя никогда не веду. Но Бейкер же особенная в моей жизни.
– Надеюсь, ты понимаешь, что это должно остаться между нами? – не реагируя на мою грубость, Рио деловито приподнимает бровь, выбешивая меня еще на пару пунктов.
– Жди бегущую строку в завтрашних новостях.
А ведь я и впрямь мог такое провернуть.
Ариэль не двигается. Разъедает меня своими колдовскими глазами, будто именно я заманил ее сюда и растлил, как малолетнюю девственницу.
Анализировать нет сил. Я чертовски устал. А еще внезапно понял. Что все это время хранил книгу открытой, хотя после эпилога там ничего нет. Только точка. Окончательная, жирная и очень-очень черная. Беспросветная. Внутри превалирует разочарование, злость и неопознанные остаточные эмоции, которые больше не нужно подавлять. Они сами сдохнут.
А Бейкер… мне ее даже видеть тошно.
– Об этом никто не узнает. Обещаю. А теперь уйди.
И уходит. Бесшумно. Словно издевательски.
Обессилено сажусь на кровать и запускаю пальцы в волосы. В висках стучит, а в комнате господствует спертый запах секса. Яблок и… проклятого дождя. Не хочу проветривать, хочу надышаться до полной отключки. Но у вселенной другие планы. Точнее, у моего настойчиво вибрирующего телефона. Дотягиваюсь до тумбы, хмуро смотрю на дисплей и даже не удивляюсь, что этот день еще способен подкинуть дерьма. В такой час от дока хороших новостей ждать не стоит.
– Доброй ночи, доктор Ришар.
– Простите за беспокойство, мистер Мур. Дело в том, что я только что добрался до ваших анализов… Эван, – он переходит на неформальное общение, вынуждая напрячься. – Мне очень жаль, у тебя обнаружен ВИЧ.
Настоящее время. Нью-Йорк
Эван
Тиканье часов. Монотонное, размеренное. Хочется схватить короб с раздражающим механизмом и запустить его в стену. Хозяин кабинета совершенно точно не оценит столь импульсивный порыв, а мое терпение на летальном исходе.
С самого утра я поставил на уши всю клинику. Ворвался к доктору Ришару и как ненормальный орал, что засужу их всех к чертовой матери, если они сейчас же не выдадут мне опровержение жуткого диагноза, подтвержденное печатью.
Врач отреагировал спокойно. Отправил меня в процедурную на пересдачу крови и, в ожидании нового результата, неторопливо доводил меня до психоза, скрипуче бегая кончиком карандаша по бумаге с анализами, которые нужно не изучать, а выкинуть в помойку.
Они недействительны. Бракованы.
Подергивая носком туфли, непроизвольно вытягиваю шею, пытаясь рассмотреть, какого хрена он там подчеркивает.
– Вы зря тратите время, док, произошла ошибка.
– И я буду этому только рад. – Сделав последнюю пометку в правом верхнем углу исписанного листа, он откладывает карандаш в сторону. Дважды щелкает кнопкой компьютерной мыши и, положив локти на стол, сцепляет пальцы в замок.
– Могу я задать вам несколько вопросов, мистер Мур?
– Разумеется. – Стараюсь принять более расслабленную позу, но не выходит. Напряжение фривольно циркулирует по каждой мышце.
– Сколько у вас было половых партнеров за последний год?
Хмурюсь, услышав задание со звездочкой.
– Я не могу назвать точное число.
Доктор Ришар невозмутим.
– Более двадцати?
– Да.
– Имели ли вы незащищённые половые контакты за последний год?
Всего несколько часов назад, но анализы я сдал на сутки раньше.
– Нет.
– Использовали ли вы инъекционные наркотики?
– Нет!
– Получали ли вы переливание крови?
– Док, если бы получал, то его делали бы именно вы. Я наблюдаюсь исключительно в вашей клинике.
– Я вынужден уточнить.
– Нет, переливания не было.
Врач снимает очки, задумчиво трет переносицу и неспешно водружает их обратно на кончик носа. Все эти размеренные движения, оттягивающие момент, очень сильно меня нервируют.
– ВИЧ передается либо через кровь, либо половым путем, – пускается в разъяснения доктор Ришар. – Я знаю, что вы не наркоман, мистер Мур, поэтому прошу вас подумать, не упустили ли вы случай незащищенного полового контакта. Например, орального.
– Я никогда не… – впиваюсь пальцами в ручки кресла.
Мозг сам запускает серию слайдов: греческая музыка, летящие туники… копна густых рыжих волос.
Афродита… Кажется, она сняла презерватив, прежде чем… Проклятье! Но…
– Разве ВИЧ передается через минет? – помрачнев, уточняю я.
Доктор смотрит на меня сочувствующе мягко. Словно на идиота, которого уже не спасти.
– Процент такой вероятности намного ниже, чем при традиционном способе. Но он есть, особенно если во рту у партнерши была повреждена слизистая. Малейшая рана – это контакт с кровью.
– Я без понятия, что было у нее во рту, – морщусь, усиленно напрягая память…
Было хорошо, глубоко, влажно. Язык скользил, приятно царапал холодным металлом… металлом?
– Пирсинг… У нее был пирсинг! – вспоминаю и пораженно выдыхаю.
Во все глаза пялюсь на доктора Ришара, который никак не меняется в лице. Потому что… знал. Он знал, что ошибки нет.
Звонок его мобильного, как барабанная дробь перед расстрелом. Десять секунд его тяжелого молчания, стук каблуков медсестры, новая пачка листов с моим смертельным приговором и тиканье часов, которое вдруг становится безразличным.
– Эван, мне жаль, результат подтвержден, – врач сочувственно качает головой. – Вероятно, прокол был свежий и произошло заражение через кровь…
В ушах шум. Губы мужчины шевелятся, но до меня не долетает ни звука. Его отрубили. Выключили, создав полный вакуум, в котором больше нет жизни. Моей жизни. Все, к чему я шел долгие годы, прямо на глазах выцветает. Блекнет. Внутри рождается ужас, он расплескивается по венам, купается в крови. В моей зараженной крови. Ее не сцедишь, не обновишь. Она всегда будет в моем теле. В моем дефектном теле. Каждый день уродуя меня. Внешне и внутренне.
Вспоминается история знакомого Криса. Покрытый слоем бурых пятен и язв парень подыхал от пневмонии, герпеса и саркомы одновременно. Потому что… СПИД. Последняя стадия ВИЧ-инфекции, у которой нет другого исхода, кроме смерти в страшных муках и чудовищной боли… И меня ждет такая же участь.
– Мистер Мур… Эван, – док переходит на отеческий тон. – С этим заболеванием люди живут долгую и счастливую жизнь. Слышите? Долгую и счастливую! Этот вирусолог специализируется конкретно на лечении ВИЧ-инфекции, – врач протягивает мне визитку. – После его терапии очень большое количество людей достигли состояния близкого к ремиссии. Обязательно позвоните ему. Также я бы посоветовал записаться к психотерапевту. Не стоит избегать помощи. Каждому человеку в сложившихся обстоятельствах требуется поддержка и время для принятия, – доктор убедительно накидывает рекомендации, которые летят мимо меня. Я не могу ни о чем думать, кроме… – И, Эван, вы обязаны предупредить своих половых партнеров. Это необходимо, для предотвращения…
Ариэль.
Осознание ошибки накрывает словно ливнем… А я без зонта.
Миг и разум взрывается адской паникой, среди волн которой зациклено трепыхается мысль. Бьется, рваными вдохами прорываясь внутрь грудной клетки, словно располосованной скальпелем.
– Можно ли избежать заражения при незащищенном половом контакте? – отрешенно спрашиваю я.
Взгляд доктора поверх бесцветных стекляшек очков внимательный и проницательный.
– При однократном вагинальном контакте риск заражения составляет один-два человека на тысячу. При однократном анальном – выше: от восьми до тридцати двух на тысячу.
Испытываю несуразное для обстоятельств облегчение. Вероятность маленькая, и мне остается лишь надеяться, что моя собственная “везучесть” не заденет Рио.
Поднимаюсь и быстрым шагом покидаю кабинет. Прохожу через турникет, пересекаю парковку и, выйдя за ворота медицинского учреждения, попадаю на оживленную Мерсер-стрит.
Тротуар Манхэттена залит жарким солнцем. Раскаленная помесь из запаха асфальта и уличной еды забивает ноздри удушливым сочетанием. Жжется.
Иду. Просто вперед, без плана, без маршрута.
Считаю извилистые трещинки в горячем покрытии и после пятьдесят третьей сбиваюсь. Слишком много. Как и безвкусной обуви, на которую я то и дело натыкаюсь глазами.
Не поднимаю головы. Не могу.
Они знают. Они все всё знают. Я чувствую это по их пронизывающим взглядам, наполненным отвращением.
Я отвратительный.
Толпа. Гудящая, несущая тебя течением, которому невозможно противиться. И голоса. Обилие голосов. Смех, плач, громкий мат. Где-то вдалеке орет сирена. И касания. Грубые столкновения плечами, корпусами. Они задевают намеренно, жестко, будто хотят выпнуть, вычленить из своего стада.
Заткнитесь!
Закрываю уши ладонями. Волосы горячие, обожженные солнцем. Коже жарко, а глаза слезятся из-за ярких лучей. Или не из-за них вовсе.
Сворачиваю на узкую улицу.
Незнакомый бар, деревянная стойка и дешевая бутылка виски, способная своим волшебством отправить меня в мир, в котором Эван Мур чище младенца ангела. Проходит час, а может, два. Обстановка вибрирует, раскрашивается танцующими черными кругами, а сидящая на соседнем стуле блондинка вполне ясно обозначает свои намерения, когда хватает меня за руку и тащит в туалет. Рывком дергает ремень на моих брюках, пытаясь добраться до члена. Не реагирую. Неотрывно смотрю на проворные короткие пальцы с треснутым на ногтях черным лаком и ощущаю нарастающий бунт в восставшем желудке.
Грубо отталкиваю девушку и, ворвавшись в пустую кабинку, падаю на колени перед унитазом. Отдаю ему честь, выплескивая на белоснежную эмаль едко пахнущую слизь, и астмически закашливаюсь, выжимая из легких каждую вязкую каплю.
– Урод! – возмущённо звенит за спиной перед хлопком двери, сотрясшим стены.
Сажусь на задницу и, прислонившись затылком к стене, мысленно прокручиваю только один вопрос: “Я умираю или еще нет?”
Вытерев слезящиеся глаза, осматриваю обстановку и буквально пришпиливаюсь взглядом к полу. На нем лежит закрученная кольцом темная волосинка, притоптанная сверху не одной парой ботинок. Длинная, мерзкая и словно живая. Сглатываю, чуть ли не всерьез ожидая, что она поползет, и, встряхнув шевелюрой, поворачиваю голову влево. На ободке унитаза разбрызганы желто-коричневые капли, и не нужно быть гением, чтобы распознать их природу.
Маниакальное желание помыться накрывает внезапно. Оно зудит под кожей и за секунды разрастается до масштабов, которых не было уже несколько лет. Задыхаюсь. Цепляясь за липкую стену, встаю и, удерживая равновесие с таким трудом, словно я на цирковом канате, добираюсь до раковины. Подтеки на серой ручке вызывают гадливое отторжение, грязные следы – новый рвотный позыв. Раздосадовано скриплю зубами и бегом покидаю зловонную комнату моих триггеров. Мчу к выходу мимо изумленного бармена, скривившейся блондинки и кучки мускулистых парней, пялящихся на монитор с футбольным матчем.
Ловлю такси и через пятнадцать минут страданий под опасливым взглядом водителя стою у ворот жилого комплекса. Лифт, восемнадцатый этаж и родная дверь, за которую я вваливаюсь с таким грохотом, будто за мной гонится весь мексиканский картель.
Квартира. Слишком светлая, слишком неправильная. Срываю рубашку, одолженную Крисом, и лезу под душ прямо в штанах. Хочу смыть вонь, запахи. ВИЧ. Но с последним и экзорцизм бессилен. Мучаюсь с ширинкой, вырываю нахрен замок и чуть ли не вою, стараясь отодрать от бедер мокрые брюки. Беру ножницы, режу по шву, разрываю и трясу ногой, свирепо скидывая противный слой ткани.
Вода ледяная, а от тела идет пар. Выливаю на себя флакон геля, деру мочалкой плечи, живот, шею и даже лицо. Молча, остервенело. Повторяю. Снова и снова. До колющего огня на каждом дюйме и чистого скрипа. Полотенце мягкое, а кажется, жестким. Скребет ворсинками по воспаленной коже.
Таблетки и стакан виски. Первый, второй, третий. Недолгая отключка, и раздражающие лучи влетевшего в окно солнца, которое я с радостью потушил бы. Выкинул из космоса.
Сижу, хожу. Двадцать минут сверлю зрачком дверной глазок. Там кто-то стоит. Но он прячется и чего-то ждет. Возвращаюсь в комнату, выкуриваю сигарету и крадусь обратно. Резко дергаю ручку, рассчитывая поймать с поличным, но ловлю лишь пустоту и ослепление светом, автоматически вспыхнувшим на площадке.
Никого нет. И не было. Чтобы так и оставалось, закрываюсь на все замки и трижды перепроверяю каждый.
Уровень тревоги запредельный. Непостоянный. Набегает и опять утекает. Как сквозь пальцы воздух, с которым я играю на балконе, махая ладонью из стороны в сторону как полнейший дебил. Ветер успокаивает и отвлекает, охлаждая порывами расцарапанное лицо.
– Хватит звонить! – ору на телефон и яростно кидаю его в бормочущий телевизор. Переворошив всю аптечку, хватаю спасительные блистеры и пихаю их в рот. Забираюсь с головой под одеяло. Засыпаю или нет. Паршивая полудрема, в которой я бегу, но не бегу.
День новый. А сигарета с виски – нет. Курю прямо на кухне, глядя на солнечный Нью-Йорк, сверкающий жизнью. Рисую в воздухе дымный круг и рассеиваю. Рисую новый. Безумно тычу в центр кольца и пинаю его ногой, искажая границы. Психую, задергиваю шторы и, потушив окурок в переполненной пепельнице, врубаю стереосистему. Rammstein разрывает стены гостиной и мои кровеносные сосуды. Танцую, кружусь как на рулетке: подпрыгиваю и замираю, подпрыгиваю и замираю. Валюсь на пол и, надрывая мышцы живота, ору во всю глотку их трек Sonne.
Упираясь ладонями в обод унитаза, блюю. Глотаю ком горькой желчи и разглядываю свои руки, замазанные розовыми кляксами. Горящими, сверхчувствительными. Из мелких трещинок сочится кровь. Оранжевая и какая-то жидкая.
Душ, антисептик и поиск таблеток, которых нигде нет. Закончились.
Где этот чертов телефон?!
Падаю звездой на кровать и таращусь в потолок, светящийся неоновыми лампочками. Подсветка выключится, когда догорит последняя. Сотая. Или тысячная. А человек выключится раньше, потому что в запасе у него всего одна лампочка. И та недолгая.
Несправедливо.
Хотя… плевать.
Так я умираю или еще нет?
***
Темно, а еще больно. В голове. Словно к середине лба приставили острую иглу и упрямо загоняют ее в мозги в самый эпицентр мозжечка. До упора и обратно, снова и снова, безжалостно повторяя насильственный акт. Веки печет, губы склеены, а язык покрыт сухой растресканной коркой.
Жужжание. Навязчивое. Мерзко ерзающее по издерганным нервам.
Слепо шарю рукой по кровати в целях убить его источник и, наугад мазнув пальцем по шероховатому дисплею, прикладываю телефон к уху.
– За последние два дня я звонила тебе чаще, чем своему ребенку! – тон малышки Сюз сечет похлеще розг. – Какого хрена, Мур, ты не берешь трубку?
Под вой мышц переворачиваюсь на спину и, морщась от бешеной пульсации в висках, приоткрываю глаза. Комната. И, слава богу, моя. Время суток неопределимо из-за непроницаемо плотных штор.
– У тебя есть ребенок? – мой голос прорезается из недр похмельного организма. Незнакомый, сухой и какой-то опилочный.
– Да. Бывший бросил меня, узнав о беременности.
Как много я пропустил в этой жизни… Потому что с чего вдруг такие признания?
– Он тебя недостоин.
– Он недостоин даже свиньи, – фыркает Сюзи. – Возьми из архива файлы за 2022 год по TechNest. Распоряжение Миллера.
– Куда?
Молчание. И весьма красноречивое.
– Эван, – настораживается Сюз, – начало презентации через двадцать минут. Ты же сам назначил дату. Ты что? – интонация окрашивается всеми оттенками ужаса. – Забыл?!
Презентация… точно. По чему?.. По продукту TrustWave и TechNest… Слияние…
Резко сажусь на кровати и попадаю на самую головокружительную карусель.
– Эван, что происходит? Ты заболел? Сломал что-то? Попал в аварию? У тебя рак?!
Сюзи яростно ищет аргументы для моего спасения. Но это лишнее. Для босса уважительной причиной будет только моя смерть. А я жив. И в данной ситуации это ощущается до странного неправильно.
Вскакиваю с кровати. Желудок вместе со мной, совершая филигранное сальто. Игнорируя его рвение к свободе, натягиваю первый попавшийся костюм и несусь на парковку, на ходу приглаживая спутанные волосы. Хлопок дверей, рев мотора, и визг шин разносятся по утреннему Манхэттену.
Лавирую между тачками до первой пробки. Не жду. Выруливаю на встречку, дважды проезжаю на красный, получая оглушительные сигналы возмущенных водителей, и, чуть ли ни дрифтом влетев на подземку, криво торможу между двумя красными столбами.
Беспрерывно жму на кнопку лифта, будто это идиотское действие способно его ускорить, и пока поднимаюсь на восьмидесятый этаж, трижды перебарываю желание выплеснуть дурно пахнущую жидкость на начищенный мраморный пол. Мои внутренние ценности должны остаться внутренними, иначе наш дотошный персонал, занимающейся уборкой, проклянет меня на ближайшем кладбище.
Просторные коридоры Miller Health Corp. сегодня клаустрофобно узкие, а дверная ручка конференц-зала – неприветливо холодная. Как и атмосфера, обрушившаяся на меня после ее нажатия.
Мое появление производит фурор. В целом, я всегда вызываю эмоции, но сейчас они ощущаются как перевертыш. В помещении стоит оглушительная тишина, а пять пар глаз рассматривают меня, как умирающего в зоопарке льва.
По одну сторону длинного прямоугольного стола сидят Миллер и глава нашего юридического отдела Энди Шайн. По другую – трое неизвестных мне мужчин и… Ариэль. Дыхание дает сбой. Я не надеялся на такую скорую встречу.
– Добрый день. Приношу извинения. Пробки, – откашлявшись, извиняюсь я и продолжаю стоять, ожидая вердикта Алекса.
Опоздание на тридцать минут для Миллера, пунктуальности которого позавидовал бы и Биг-Бен, равносильно измене короне. Как следствие – лишение всех титулов и земель. А главное – увековеченная в эпохе немилость короля, который одним словом способен испоганить мне жизнь. Вероятно, уже недолгую.
– Глава пиар-отдела – Эван Мур, – тон Алекса безмятежен, лицо бесстрастно, но глаза – бескрайний лед. – Генеральный директор TrustWave – Энтони Фелдман, – босс указывает на темноволосого мужчину и поочередно представляет оставшихся: худого шатена в огромных очках и высокого блондина со светло-голубым, почти прозрачным цветом глаз. – Главный юрист – Даниэль Брукс и руководитель отдела маркетинга – Лео Митчелл.
Казнь отсрочивается. Воздерживаюсь от рукопожатия и занимаю место рядом с Энди.
Прямо напротив Рио.
Избегаю контакта. Беру первую попавшуюся бутылку воды и, открутив крышку, лью в стакан, замечая ошарашенный взгляд Даниэля на своих ободранных кистях.
– Хм, – смутившись, он утыкается в документы и нервно переворачивает страницу. – Прежде чем мы перейдем к презентации продукта, я бы хотел обсудить еще один момент. В пункте 5.5. мы настаиваем о внесении дополнения касательно повышения процента в условиях критического…
Наш юрист вступает в обсуждение, а я все же сдаю позиции и врезаюсь глазами в Ариэль. Скольжу по ней взглядом и будто… упиваюсь. Ее красотой. Броской, но какой-то не растушеванной. Живой и настоящей. Красотой, которую я собственными руками похоронил. А может, нет. Это незнание убивает. Я хочу отмотать время назад и не поддаваться инстинктам, последствия которых сейчас замурованы шелковым платком, завязанным на ее шее.
Отчаянно ищу на Рио признаки болезни и, наверное, выгляжу как псих, потому что она вопросительно приподнимает бровь. Ждет, а ответа у меня нет. Внутри все стихийно и сложно контролируемо.
Страх расползается колючей паутиной, поглощая все мысли. Кроме одной. Я должен сказать. Как можно скорее. Пока не вернулся Зенон. Вдруг она заразилась? И заразит его. А что если она спит с кем-то еще? Не могу об этом думать. Но думаю. Я же ничего не знаю о ее жизни. Пострадают люди. Невинные.
Оттягиваю узел галстука и механически шарю по карманам в поисках таблеток, забыв, что их нет. Их, черт возьми, нет! Мне срочно нужен психотерапевт. С последним как-то не задалось.
Замечаю, что Энтони Фелдман не особо поддерживает разговор, а вместе с тем вспоминаю важный факт его биографии. Он – родной брат Зенона. У них у обоих темные волосы и серые глаза. На этом сходство заканчивается. Энтони серьезен, собран и полностью сосредоточен. В отличие от своего старшего брата, на нем нет никаких вычурных деталей, как и снисходительно противной улыбки.
– Хорошо, – подытоживает дискуссию Фелдман. – Мы готовы выслушать вас, мистер Мур.
Мой час пробил. Поправив пиджак, направлюсь к интерактивной доске. Презентация уже настроена, а материал выучен наизусть. Осталось только рассказать. Сущая мелочь.
Начав с целевой аудитории, постепенно перехожу к торговым предложениям и стратегическому плану. От профессионального оратора Эвана Мура во мне сейчас нет ничего, но радует, что и не мямлю как первокурсник-неудачник. На моменте пресс-релизов запас слов неожиданно кончается, а на лбу выступает пот. Ткань на спине намокает, неприятно стирает кожу, как и нить моего измученного монолога. Антидепрессанты с алкоголем – чистейшей токсин, и в это мгновение я в полной мере ловлю эффект своей опрометчивости.
С каждым невнятным набором букв взгляд Алекса тяжелеет, наливается свинцом, прибивая меня к месту. Обстановка раскаляется, вынуждая меня заткнуться и судорожно сгибать и разгибать пальцы. Впервые не знаю, как себя повести. Уйти или остаться?
– В договоре есть пункт, что вы имеете право, не согласовав с руководством, вносить изменения в пиар-кампанию по своему усмотрению, – ситуацию неожиданно спасает брат Зенона, который смотрит на меня бесстрастно, словно не замечает, что еще секунда – и я потеряю сознание.
– Это касается кризисных ситуаций, – облизав сухие губы, поясняю я. – Негативные отзывы или скандалы. Здесь нужно среагировать быстро и предоставить разъяснения. Организовать встречу с журналистами для обсуждения ситуации и предоставления контекста. Если критика обоснована, признать ошибки и рассказать о планах по их исправлению, – голос охватывает дрожь. Зарекаюсь не смотреть по сторонам, но взгляд сам падает на взволнованную Ариэль, а следом на Миллера, который, очевидно, готов прямо здесь и сейчас вспомнить на мне свои навыки метателя ножей.
– Еще неудачный маркетинговый ход, – сделав глубокий вдох, не так уверенно продолжаю я. Лихорадит. Сильно. Смахиваю со лба капли пота, из последних сил контролирую тремор тела. Надо валить. Ни чем хорошим для меня эта встреча не закончится. Погребенная под руинами карьера – мелочь на фоне вцепившейся в мой организм отравы.
– С вашим опытом вы способны допустить такую ошибку? – безэмоционально уточняет мистер Фелдман. Он настолько монолитно спокоен, что не будь здесь других людей, я решил бы, что мои припадки – мистическая фантасмагория9[1].
– Вероятность мала, но она есть, – спотыкаюсь, замечая повышенное внимание Лео на моих кистях. Непонятно, почему вопросы задает лишь Фелдман, ведь пиар – зона ответственности Митчелла. Размышлять некогда. Поспешно запихиваю руки в карманы брюк и отрывисто продолжаю: – Если я увижу малейшее недовольство общественности, я тут же удалю спорный материал. Медицина – не та сфера, где можно зарабатывать на противоречиях.
Энтони бросает взгляд на Лео. Тот согласно кивает и, сделав себе какую-то пометку, перехватывает инициативу допроса:
– Сколько понадобится месяцев для полной раскрутки?
Подсчитывая временной разбег, задумчиво опускаю глаза в пол и мгновенно забываю все, что хотел сказать. На мне темно-бордовые брюки. И вроде не критично, но пиджак… Он синий! Смешанные детали гардероба абсурдно рябят, а зафиналивают этот клоунский образ – носки. Один черный, другой – светло-серый.
Улыбаюсь. Сначала слабо. Потом – шире. Пытаясь подавить рвущиеся наружу бурлящие звуки, заслоняю рот рукой и обнаруживаю удивительное – щетину. Она колется и она… длинная! Наверное, меня никто и никогда не видел с такой бородой. Даже я сам.
Не выдерживаю и начинаю смеяться, всего за несколько секунд достигая предельной громкости дикого ржача. Хохот выливается раскатистой истерикой, напитывая и без того напряженную атмосферу характерным сумасшествием.
Алекс в убийственной ярости, Фелдман – в привычном безразличии. Энди, Даниэль и Лео в явном недоумении: крутят головами, отслеживая реакцию друг друга, и явно не знают, как себя вести. На Ариэль не смотрю. Иначе выложу все, как есть. Сейчас. При всех.
– Выйди. Немедленно.
Миллер – гребаный знахарь. Сверкнет своими бездушными глазами, и истерика гаснет. Жаль, такое нельзя провернуть с ВИЧ.
Раскаянно смотрю на взбешенного босса и молча покидаю комнату позора. Стремглав несусь к ближайшему туалету, на ходу отдирая приклеенные ко лбу влажные волосы.
Толкаю дверь и принимаю уже родную позу возле унитаза. Долго и изнурительно булькаю, хриплю и сплевываю бесконечно текущую слюну. Вытираю рот и, проковыляв к зеркалу, целую минуту смотрю на свое отражение. На голове правит хаос, под глазами залегли черные круги, а расцарапанная щека и небрежно отросшая щетина придают дополнительный лоск пьяного бомжа из Брайант Парка. Удивительно, что Миллер вообще позволил мне переступить порог конференц-зала.
Опускаю горящие ладони под ледяную струю воды. Шиплю от первого столкновения и облегченно выдыхаю, когда жар спадает. Понемногу прихожу в себя, ополаскиваю лицо и, сняв пиджак, задираю до локтей рукава рубашки. Дозатор автоматически выдает каплю мыла: одну, вторую. Размазываю густую жидкость до пены и тру. Полируя конечности с такой маниакальностью, словно ковырялся в куче лошадиного дерьма. А ведь лучше бы я ковырялся в ней.
Дверь распахивается, пропуская в туалетную комнату ту, которую я бы хотел сейчас видеть в самую последнюю очередь. Так и держу руки под водой, пока Рио неотрывно сверлит взглядом раковину, а затем медленно поднимается глазами к моему лицу. Внутри молниеносно раскрывается целая радуга чувств: бессильная злость, страх, горечь и вина. Меня потряхивает – от волнения. От ситуации в целом.
– Уйди. – Разорвав зрительный контакт, агрессивно истязаю кожу вокруг ногтевых пластин. Жду, когда ощущение чужого присутствия исчезнет. Но оно не исчезает. Более того, оно становится гуще, ближе.
– Перечисли слова на букву “р”.
Останавливаюсь. Прикрыв глаза, впитываю нашу маленькую операцию из прошлого. Раньше Бейкер всегда меня спасала именно так.
– Ну же, Эван, – уверенно повторяет Рио, делая широкий шаг ко мне. – Буква “р”.
– Рис, рагу, рыба… рулет, ризотто… – запинаюсь и делаю глубокий вдох.
– Ты жрать что ли хочешь? – ерничает, а я всерьез прислушиваюсь к урчащим звукам в животе. Когда я ел последний раз?
– Кажется, да.
Черты лица Рио смягчаются. Она берет мои руки в свои и тщательно смывает пену. Аккуратно промакивает бумажным полотенцем и дует, приятно охлаждая воспаленную кожу своим дыханием.
Никаких предложений о шаурме не поступает. А ведь сейчас я съел бы и ее, несмотря на то, что оказался пророком, и мы оба пролежали с отравлением целых два дня.
– Хочу шаурмы, – идиотски выдаю я.
Глаза Ариэль расширяются. А затем происходит нечто фантастическое. Она улыбается. Очень искренне красиво.
– Я была неправа. На яхте.
Шок. Полнейший. Хочется ущипнуть себя, чтобы проснуться. Но это не сон. Зеленые глаза сверкают влажным блеском и неподдельным, черт возьми, сожалением.
– Я сказала так, потому что приревновала. Потому что злилась, – очередное признание раскалывает воздух.
Слышать такое от Ариэль равносильно погружению дайвера в Марианскую впадину без акваланга – невозможно.
– Между нами все еще что-то есть, Эван, – с придыханием произносит она. – Я чувствовала с самого начала, но не хотела признавать. А после ночи на яхте… я просто устала сражаться.
Высвобождаю руки и отступаю. Эти метаморфозы мне совсем не нравятся. Они кормят вину, которой всегда мало.
А еще я болен. И, может быть, больна она. И если так, то мы – как пожухлые старики на самой страшной картине средневековья «Мёртвые любовники». Эпично и хоррорно. Пара смертников с горящими разумом глазами, один из которых еще не знает о грядущем финале. А когда узнает… Это станет худшим моментом в моей жизни.
Я скажу. Обязательно скажу. Только не сегодня, не здесь, не сейчас.
– Ты ошибаешься, – увеличив дистанцию, нервно натягиваю пиджак.
– Я не могу забыть, как ты смотрел на меня, – осторожно приблизившись, Рио волнительно заглядывает мне в лицо, ласково гладит мою колючую щеку. – Как целовал, – нежно убирает мокрую прядь волос с виска и вжимается лбом в мое плечо, крепко стискивая пальцами шуршащую ткань пиджака. – Как двигался во мне.
Не верю и в то же время очень хочу это сделать, нещадно утопая в двойственном коктейле чувств. Насколько же сильной была та блядская любовь и страсть, что даже спустя столько лет я как больной впитываю каждое ее слово и ненавижу себя за то, что так феерично облажался. Влюбленный кретин, оказывается, до последнего верил в какой-то призрачный шанс.
– Мы будем встречаться тайно, Зен не узнает, – Ариэль фантомно врезает мне битой, и этот удар не идет ни в какое сравнение с тем, что я чувствовал, когда бита была вполне реальна.
Внутри взметается волна непонимания и оправданной агрессии. Я бы мог возмутиться, наорать, встряхнуть ее. Но все это не будет иметь смысла, потому что…
– Я больше никогда не прикоснусь к тебе.
– Почему? – вопрос ужасает, а обида в голосе Рио звучит иррационально.
“Как ты могла подумать, что я соглашусь делить тебя с кем-то другим?” – так ответил бы здоровый я. Но нынешний я должен поступить правильно.
– Потому что не хочу, – чеканю холодно и твердо, неотрывно глядя в обескураженные глаза.
Обхожу застывшую Ариэль по максимальному радиусу и иду к лифтам, на ходу отдавая распоряжение своему помощнику явиться в конференц-зал для завершения проваленной мной презентации. У меня всегда есть запасной план.
К черту встречу. Мне нет смысла лезть из кожи вон – Миллер все равно уволит меня, узнав правду.
Нажимаю кнопку паркинга, и пролистывая мессенджер в телефоне, изрядно потрепанном моим психозом, останавливаюсь на одном входящем.
V: “Есть идея полететь на Рождество на Сент-Бартс. Мы, Элфорды и ты. Что скажешь?
P.S. Я стерплю твой любой белобрысый +1, потому что я идеальный друг. Хотя нет. Возьми Кайли, она хотя бы знает, что тест IQ никак не связан с венерическим заболеванием.”
Я: “Идея огонь”.
Будет, где утопиться, если сильно припрет.
Блокирую экран и не испытываю угрызения совести из-за своего вероломного обмана. До праздника еще полгода, и к тому времени двери дома Миллер не оставят для меня даже щели. Алекс ни за что не позволит заразному приблизиться к своей семье. А Рождество…
Я встречал его в жарких тропиках и заснеженных горах, в большой компании и в узком дружеском круге. Было по-разному: весело и пьяно, тихо и уютно. Но ни разу не было так, как десять лет назад. В доме, в котором пахло елью, зелеными яблоками… и счастьем.
Десять лет и шесть месяцев назад. Штат Коннектикут. Хартфорд
Эван
– Заедешь? – Прислонив телефон к уху, стою возле окна и смотрю на двух детей, лепящих снеговика во дворе соседнего дома. Мальчик в забавной синей шапке медведя следит за девочкой, которая старательно ввинчивает морковку в верхний ком снега, а затем нагло отбирает у нее оранжевый нос и вкручивает сам.
– Не получится, – отказывается Брейден. – Я в Нью-Хейвене.
– Какого черта ты там забыл?
– Возможно, мне подкинули адрес одного из тех упырей.
Монтгомери так и не оставил поиски ублюдков, которые избили его много месяцев назад.
– Я поддерживаю твою идею найти их и посадить, но ты нарушаешь нашу традицию.
Каждое Рождество Брей вваливается к нам в дом с горой подарков, рассыпается в комплиментах перед Розали и обязательно презентует ей какую-нибудь дичь. В прошлом году это был билет на выставку террариумов с насекомыми. Мачеха боится их до ужаса. И пока мой друг счастливо просвещал всю мою семью о пользе муравьев для экосистемы, Розали натянуто улыбалась, мечтая засунуть этот билет Брейдену в глотку. Незабываемое зрелище!
– Ты уже большой мальчик, переживешь один год без подарков, – усмехается Монтгомери. – Планы пожимать руки важным дядям?
– Первые два часа, потом еду к Рио.
Веселье Брейдена тут же сходит на нет.
Между ним и Бейкер сразу возникла негласная неприязнь. И начало ей положила Ариэль, сославшись на антипатию к блудливым мажорам, что, естественно, не оставило Брейдена равнодушным. С того дня он не упускает возможности высказать свое неизменное: ”Она мутная”.
– Она мутная.
Удивил так удивил.
– Что-то новое будет? – устало вздыхаю я.
– Может, для твоей терапии я подберу кого-нибудь более надежного.
– Я устал повторять, Брейден. Нет терапии. Все серьезно.
Ему сложно понять, ведь та любовь из списка “Еще не вставил, но хочешь повторить” продлилась ровно неделю.
– Раз ты называешь меня полным именем, то и впрямь все серьезно.
– Дошло наконец?
– Ладно, остынь. Мне из-за дяди Джеки стресса хватает.
Дядя Джеки – родной брат отца Брея и министр юстиции Швейцарии. Он приезжает раз в год, чтобы составить заключение об умственных отклонениях своего племянника, из которого в будущем планирует лепить прокурорскую машину правосудия. Друг ненавидит его.
– Отец сказал, что я должен впечатлить любимого дядюшку, – раздраженно фыркает Монтгомери.
– Расскажи ему, как смешал абсент с травой и, сидя с носком на члене, два часа доказывал, что мы – межгалактическая проекция рептилий. Он впечатлится.
– Я был немножко пьян, немножко укурен. Как следствие, искаженный идеаторный ряд наложился на нетрезвую рецепцию ситуации.
– С носком на члене ты нравился мне больше.
Брейден хохочет.
– Заеду на неделе. С Рождеством, друг.
– И тебя, параноик.
Убираю телефон в карман брюк и с интересом слежу за царящей в соседском дворе расправой. Девочка мстит за отнятый овощ, запихивая мальчику за шиворот горсти снега. Тот пытается убежать, но она яростно тянет его за капюшон, второй рукой заталкивая ему под одежду новые снежки.
Усмехнувшись, бросаю взгляд на часы. До сбора гостей еще целых тридцать минут. Желания раньше времени встречаться с членами семьи и напыщенными приятелями отца нет, поэтому решаю пройти новый уровень в игре. Тянусь к компьютеру, но, заметив движение позади себя, резко оборачиваюсь.
Одетая в облегающее шелковое платье угольного цвета Розали стоит в дверном проеме. Ее густые волосы собраны в тугую шишку, а глаза подведены черным карандашом, придающим ее взгляду полосующе хищный оттенок.
Сохраняю спокойствие. Невозмутимо застегиваю на пиджаке пуговицу и, неторопливо приблизившись к незваной гостье, трижды стучу по двери костяшкой указательного пальца.
– Вот такое движение воспитанные люди совершают, прежде чем войти в чужую комнату, – сухо зачитываю элементарное правило этикета. – Запомни.
– Ты собираешься провести Рождество с этой девчонкой? – игнорируя мое замечание, Розали недобро сужает глаза. – С ней, а не со своей семьей?!
– Ты – не семья. Выйди.
– Эван, – ласково проведя ладонью по лацкану моего пиджака, мачеха врубает свою фирменную интонацию, после которой я, видимо, должен растечься лужей дерьма. Незамедлительно скидываю чужую конечность, но этот грубый жест не остужает желания Розали вскрыть мне череп. – Не нужно делать мне назло. Я все понимаю, милый, я тоже мучаюсь.
Меня передергивает от отвращения. И чего-то еще. Давно подавленного, оставившего глубокие последствия, которые я ненавижу. Которые мешают мне жить.
– Выйди, – отчетливо повторяю я. – И больше никогда не смей сюда заходить.
– Твоя Ариэль – деревенщина, – Розали презрительно кривит губы и придвигается ближе ко мне. – Она тебе не подходит.
В нос ударяет запах дорогого парфюма. Смесь цветов и ванили проникает до мозга, отравляя своей приторностью.
Вглядываюсь в лицо мачехи и мысленно скачу вокруг логического вопроса: как много способен придумать человеческий мозг, ослепленный чувствами? Невинность, робость и женственная мягкость с корнем вырвали расчетливость, нерушимое превосходство и отталкивающая наглость. Я впервые вижу то, чего не видел раньше. Скрытую сучью натуру, которая умело расставляет сети, гипнотизирует похлеще горгоны и пользуется всеми слабостями жертвы, опьяненной до текущих по подбородку слюней.
– Я сам решу, кто мне подходит. Повторяю в заключительный раз – выйди.
– Я закрывала глаза на ту глупую блондинку. Она безобидная и идеально подходила на роль временной подстилки.
Тошнота безжалостно подкатывает к горлу.
– Но эта девица другая. Думаешь, ей нужен ты? Ей нужны деньги! Я навела справки об их семье. Мать с больным сердцем – классика, – театрально вздыхает Розали. – Готова поспорить, девчонка уже рассказала тебе грустную историю про отца, который оставил их или погиб. Скорее всего, оставил. Так трагичнее.
Мачеха, сама того не осознавая, бьет в центр мишени. Но это совершенно ничего не значит.
– Бедняжке приходится много работать, чтобы не умереть с голоду и купить необходимые лекарства. Уверена, ты благородно оказываешь ей помощь. Это начало, Эван. Дальше девка попросит денег матери на операцию и исчезнет. Не будь идиотом, милый. Ты злишься на меня, я заслужила. Но глубоко внутри, ты знаешь, что по-настоящему тебя люблю только я.
“Да, Эван, не будь идиотом и не бей мачеху головой об стену. На женщин нельзя поднимать руку”.
– Хорошо. Я уйду сам.
Аккуратно огибаю Розали и направляюсь вниз, стараясь не думать о ее словах. Даже мысленно не могу представить сценарий, описанный циничной мачехой. Рио никогда у меня ничего не просит, а мою помощь с лекарствами никак не комментируют только из-за страха за жизнь Норы.
Схожу по ступеням, слыша за спиной стук каблуков Розали. Не реагирую, зная, что при своем муже она не посмеет дальше спускаться в тупиковую ветвь бессмысленного диалога.
Застаю отца в гостиной, не имеющей ничего общего с рождественской открыткой: серые стены с абстрактными черно-белыми картинами, до хруста выглаженная белоснежная скатерть и морозно-синие салфетки. Вместо ёлки стоит замысловатая металлическая конструкция, на которую горничная навешивает безжизненные стеклянные шары. В этом доме Рождество давно стало чисто формальностью.
Отдав персоналу последние распоряжения касательного ужина, отец меряет меня быстрым взглядом и благосклонно кивает, без слов одобряя мой безукоризненный внешний вид.
– Где Реймонд?
Я проживу хотя бы день без этих двух слов?
Прилагаю немыслимые усилия, чтобы вспомнить, какой из ложных вариантов еще ни разу не звучал, но как назло в моем головном отсеке пусто. Не упрощает мои потуги и Розали. Я чувствую ее пронизывающий взгляд. Он безмолвно гуляет по спине, обжигая лопатки невысказанным вслух: “Наш разговор не закончен, Эван”.
От допроса меня спасают посторонние шумы: неритмичные шаги, звонкое дребезжание ключей, звук глухого падения и мат. На мгновение прикрыв глаза, я уже знаю, что конкретно увижу. И не обманываюсь.
В гостиную вваливается Реми. В распахнутой кожаной куртке, с разметанными будто после взрыва волосами и невменяемым взглядом. В воздух понемногу просачивается терпкий запах алкоголя, пока брат, вяло отряхивая с плеч снег, лениво движется глазами по каждому из нас. Расплывается в ненормальной улыбке и церемонно раскидывает руки в стороны.
– С Рождеством, семья! Не ждали? А мне похер, я с подарками! – икает и злобно цедит: – Аж с двумя! Тебе, папа, – показывает отцу средний палец на правой руке, – и тебе, мамочка, – цинично плюется в сторону Розали, формируя на левой знак, идентичный первому. Вытягивает обе руки перед собой, по-дурацки скрещивает их и снова разводит, сопровождая свои наркоманские кривляния истерическим хихиканьем.
Лицо Чарльза Лейквуда заливает огнем. Он быстрым шагом пересекает гостиную и с размаха бьет Реймонда по лицу. Тот отлетает, с треском врезается в декоративную тумбу. Рамки с фотографиями летят на пол, превращаются в гору осколков, в которую Рем вот-вот угодит прямо лицом.
Молниеносно оказываюсь рядом. Вцепляюсь пальцами в куртку брата и, удерживая его в вертикальном положении, бросаю гневный взгляд на отца.
– Ты рехнулся?
– Сейчас же отойди, Эван! Или клянусь, тебе тоже достанется!
Не могу вспомнить, чтобы отец хоть раз впадал в такое неконтролируемое состояние. Он сжимает и разжимает пальцы, нервно дергает челюстью и тяжело дышит. А его взбешенный взгляд, прожигающий Реймонда, наводит на жуткую мысль: он лично пробороздит рожей Реми по полу, засыпанному стеклом, если я выполню его требование.
– Я никогда не отойду! – бескомпромиссно заявляю я и тащу брата к выходу. Всего на секунду притормаживаю возле шкафа и, сорвав с плечиков первое попавшееся пальто, волоку Реймонда дальше, пресекая все его убогие попытки сопротивления.
– Я завтра же отправлю его в интернат! – глава дома наступает нам на пятки, выстреливая в спину самой ненавистной угрозой. – Там его быстро научат уважать отца!
– Пошел на хер, ты мне не отец! – орет ему Рем.
– Ах ты, паршивец! Надо было от тебя еще в утробе избавиться! – отец со всей дури шарахает кулаком по стене. – Я от тебя откажусь, неблагодарный гаденыш!
– Я поблагодарю тебя, когда ты сдохнешь! Я ненавижу тебя, ублюдок…
– Заткнись! – рявкаю я и толкаю Реймонда за порог. Он спотыкается, но все же удерживает равновесие. Круто оборачивается и с лютой ненавистью прожигает дверной проем, в котором задерживается отец. Поза последнего опасная, угрожающая. Кажется, еще секунда, и в его организме лопнут все вены.
– Будет лучше, если мы сейчас уйдем. Поговорим завтра, спокойно, – с трудом удерживая невозмутимость, смотрю отцу прямо в глаза, затянутые сеткой кровеносных сосудов.
Чарльз Лейквуд некоторое время остается неподвижен. А затем, резко придя в себя, фокусирует свой взгляд на мне. Гнев с его лица испаряется, черты затягивает отстраненная холодность.
– Завтра в десять жду тебя в своем кабинете, Эван. Опоздаешь хоть на минуту – лишу всего. Обоих, – замораживает интонацией и, дав знак охране открыть ворота, скрывается в доме, напоследок хлопнув дверью.
– Конченный ублюдок, урод, мразь! – Реми плетется за мной к машине, не переставая сыпать оскорблениями. – Подонок…
Не выдерживаю. Разворачиваюсь на пятках и толкаю его в ближайший сугроб. Пользуясь его притупленной реакцией, скатываю снежок и швыряю ему в рожу.
– Трезвей!
Леплю еще один. Впечатываю ему в лицо и растираю. Брат барахтается, фыркает, отталкивает мои руки и плюется. Не реагирую. Безжалостно повторяю освежающий ритуал, стараясь как можно быстрее привести его в чувство.
– Пошел к черту! – верещит Рем, а во мне просыпается нездоровое желание закопать его в этом сугробе. За тупость, за непонимание обстоятельств.
Спустя несколько секунд непонятной возни Реймонд выдыхается и затихает. Недвижимо лежит, медленно хлопает мокрыми ресницами, выдыхая мне в лицо горький пар. Открываю рот, собираясь конкретно прочистить его больную голову, но одна маленькая слезинка, скатившаяся из уголка его левого глаза, вмиг отнимает способность говорить. До костей раскурочивает всю душу. Выворачивает наизнанку.
– Я не хотел, чтобы она умерла.
У Рема все очень плохо с подачей. Таранит откровением до судорог в сердце.
– Не хотел… Не хотел, не хотел, не хотел, – лихорадочно повторяет, слепо мотая головой.
Падаю на колени рядом с братом и, положив руку ему на затылок, сталкиваю нас лбами.
– Я знаю, Рем. Я никогда тебя ни в чем не винил. Слышишь?! Это несчастный случай! – отстраняюсь и стискиваю пальцами ворот его куртки. – Мне не дадут опеку над тобой, ты понимаешь? Я еще никто, ноль. Отец отправит тебя в интернат с самыми жесткими условиями. Я прошу тебя! – встряхиваю его, не сдерживая эмоции. – Блядь, я тебя умоляю, братишка! Полтора года продержись без приключений. Полтора! И я заберу тебя, я обещаю!
Реймонд молчит. Мучает взглядом и молчит.
– Сегодня Рождество, Реми. Побудь гребанным Сантой и исполни мое желание. Всего одно.
Наступает тишина. Затяжная. Надрывная. И когда я уже думаю, что не смогу до него достучаться и придется искать другие способы решения проблемы, я получаю долгожданное согласие в виде всего одного короткого кивка его взъерошенной головы.
– Так-то лучше, – облегченно похлопываю брата по плечу и, поднявшись, помогаю встать ему. Отряхиваю одежду Реми от снега и заботливо застегиваю ему куртку до подбородка. Как в детстве – осторожно, чтобы не прищемить кожу. – Где хочешь провести эту великую ночь?
– Goodwin Hotel. Номер с джакузи.
Приподнимаю бровь.
– Не буду спрашивать, какого хрена ты там делал. Мне нравится думать, что ты девственник, – веду его к тачке и как перед достопочтенной барышней открываю дверь.
– Я не девственник, – саркастично фыркает, а я наигранно хватаюсь за грудь.
– Малыш так вырос. Мне стоит просветить тебя, насколько дети дороже презервативов?
– Расслабься, папаша, интернет выполнил работу за тебя.
– Горжусь тобой.
Рем ухмыляется и плюхается на переднее сиденье. Обхожу тачку и, сев за руль, кидаю беглый взгляд на лицо брата. Усмешка не покидает его черты, но вот цвет все еще нездорово бледный. На левой щеке проступает синева, а значит, уже к утру нальется гематома. До скрипа сжимаю кожаную обивку и впервые хочу ответить насилием. Причинить физическую боль отцу, чтобы на собственной шкуре ощутил каково тем, кто слабее.
Включаю радио и, напечатав сообщение Ариэль, беру курс в сторону ее района. Снегопад усиливается. Пеленой застилает обзор, и только дворники, безжалостно размазывающие по стеклу объемные снежинки, дают хоть какую-то видимость. Сбросив скорость, сворачиваю на параллельную улицу и, двигаясь вдоль сверкающих огнями зданий, стараюсь выкинуть из головы неправильные мысли о мести отцу.
Замечаю вдалеке огненно-рыжую макушку, бьющую контрастом на фоне зимнего пейзажа, и прибавляю газу. За несколько секунд доезжаю до знакомого дома, декорированного ярко-красными уличными лампочками, и, попросив Реми подождать, выбираюсь из салона. В лицо ударяет колючий морозный ветер. Ежусь и, выше подняв ворот пальто, подхожу вплотную к Рио. На ней надеты теплые ботинки, но вот обнаженные ноги, виднеющиеся из-под пуховика, тотчас вызывают желание увести ее в дом и пристегнуть к батарее.
– Знаю, мы договорились провести Рождество вместе. Но случилось непредвиденное, и мне нужно побыть с братом.
Ариэль очень не любит, когда я меняю планы. Она до усрачки пунктуальная и ответственная. И если в других случаях я легко иду на поводу у ее прихотей, то сегодня этого не произойдет. В принципе, я готов даже к истерике, но во взгляде, которым Рио сканирует уткнувшегося в свой телефон Рема, нет ни единого намека на недовольство.
– Отметим все вместе? – неожиданно предлагает она.
Озадаченно пялюсь на нее в ответ. Не то чтобы, это странно. Отчасти даже логично. Но есть одно маленькое обстоятельство.
– Ник с Ремом так и не ладят.
– Им пора повзрослеть, – Рио пожимает плечами и ласково берет меня за руку. – Не хочу встречать Рождество без тебя, – капризит. Не в своем привычном стиле: “Я закатаю тебя в асфальт, Лейквуд, если не сделаешь, как я сказала”, а ненавязчиво мило. Преисполняюсь нежным чувством и, приблизившись к ее лицу, ловлю губами снежинку, упавшую на кончик ее носа.
– Значит, не будешь.
Получаю самую милую улыбку из арсенала Рио. Провожаю взглядом ее фигурку, нелепо раздутую безразмерной курткой Николаса, и сообщаю Рему, что джакузи отменяется. На удивление, возражений нет. Брат ждет, пока я достану из багажника подарки, и вслед за мной проходит в дом, в котором помимо бесподобного аромата запеченной индейки и имбирного печенья нас встречают теплые объятия миссис Бейкер.
– Эван, дорогой, с Рождеством! – она целует меня в обе щеки и переключается на Реймонда. Забирает у него куртку, ахает из-за его ледяных рук и, волнительно щебеча о простуде, принимается растирать ему пальцы. Рем не тактильный и таращится на Нору как на приход Мессии на землю, но я уверен, он оттает, потому что такая искренняя забота не тронет разве что камень.
Ариэль с миссис Бейкер уходят на кухню и забирают с собой Реми с целью согреть его чаем. Снимаю пальто и, подхватив пакеты с подарками, прохожу в гостиную, украшенную по традиции: рождественские чулки, набитые сладостями, венок из шишек, висящий над камином, и огни, вьющиеся змейкой по окну с кофейными шторами, перевязанными бордовыми лентами. Взгляд останавливается на Бейкере, стоящем возле пушистой елки, увешанной разноцветными игрушками.
– Ближе, Ники, я не могу достать! – Ливи сидит на его плечах и упорно тянется вверх, пытаясь надеть звезду на самую дальнюю ветку. – Получилось! Тут должна быть кнопочка… Нашла!
Звезда вспыхивает, переливается несколькими оттенками жидкого золота и пускает блестящие нити по стенами и полу.
– Вау, Ники, как красиво!
– Очень, – отвечаю вместо Николаса, и оба Бейкера резко оборачиваются ко мне.
– Ты приехал! – визжит Ливи. Сучит в воздухе ногами, командуя брату немедленно опустить ее вниз. Несется ко мне в объятия и стойко выдерживает три секунды, прежде чем спросить про свой подарок.
Не желая травмировать детскую психику, сразу же вручаю ей самую большую ношу и, оглушенный счастливыми воплями, перевожу взгляд на Ника, развалившегося в кресле перед телевизором.
– А ты почему не прыгаешь ко мне на ручки?
– Притормози, Лейквуд. То, что ты нравишься моей сестре, совсем не означает, что ты нравишься мне. Скорее, наоборот.
– А если так? – кидаю ему вторую по размеру коробку. Ник по инерции ловит и без особого энтузиазма разрывает упаковку. Ухмыляюсь, наблюдая, как с лица неприступного пацана исчезают все оттенки безразличия.
– Эван, ты… из ума выжил?! – ошарашенно шепчет Николас, глядя на новые Adidas Ultraboost. Он восхищенно разглядывает кроссовки, трогает, чуть ли не гладит, а потом резко вспоминает, что нужно держать марку, и нехотя возвращает их обратно в коробку. – Я не могу их принять.
Начинается.
– До соревнований полгода, Ник, – включив папочку, серьезным тоном вещаю я. – Удобная обувь – необходимость любого паркура. Не выпендривайся. Они помогут тебе выиграть.
Ник мечется. Он же у нас до хрена гордый.
– Я отдам тебе деньги с призовых, – хмуро сообщает он, наконец-то заработав мозгами.
– Как скажешь. Только будет неплохо, если твоя сестра увидит обновку не раньше завтра.
– Боишься, что вместо индейки она нашпигует тебя?
– Думаю, это меньшее из ее кровожадных фантазий.
Ник понимающе усмехается, благоразумно пряча кроссовки за кресло.
– Спасибо, Эван, – говорит искренне, но взгляд долго не задерживает. Берет пульт, некоторое время перебирает каналы и ожидаемо останавливается на спортивном.
Ставлю последнюю коробку под елку и сажусь в свободное кресло рядом с Бейкером. Прислоняюсь спиной к мягкой спинке и безучастно слежу за несущимися по льду парнями в бело-синей форме.
Рио сразу обозначила, что дорогие подарки полетят в мусорный бак. И я выполнил ее требование. Почти. Кукольный дом для Ливи, билет на концерт скрипки для Норы и сюрприз для самой Ариэль – стопроцентно подходят под выдвинутые параметры. Ник выбился из списка, потому что у него есть шанс заработать приличную сумму на турнире, и я хочу ему в этом помочь. Пускай и косвенно.
Ариэль все еще бьется за социальное равенство, которого не существует в природе, и ради ее спокойствия я уступаю. Ведь праздник – это не про подарки. Все дело в атмосфере. И в этом доме она ощущается особенно остро. В каждом движении. В том, как Ливи нагло взбирается к Нику на колени и отбирает у него пульт, чтобы включить свои любимые мультики, а тот страшно мстит ей щекоткой. Нахохотавшись и наревевшись, мелкая уносится на кухню, а спустя несколько секунд появляется со своим главным оружием возмездия – старшей сестрой.
Рио для вида коротко отчитывает Николаса, а потом, мягко обняв его со спины, тихо спрашивает, не добавить ли в салат его любимый соус. Дразняще лохматит брату волосы и, ласково чмокнув его в щеку, уворачивается от его шуточного щипа за бок. Глядя на их забавное копошение, я испытываю легкий укол зависти. С каждым годом мы с Реми все сильнее отдаляемся друг от друга, и я не уверен, что переезд в Нью-Йорк сможет это исправить.
В гостиную входит Реймонд с подносом индейки. Закидываю ногу на ногу и еле сдерживаюсь, чтобы не заржать из-за комичной физиономии Бейкера. От него исходит тотальное непонимание происходящего, а в глазах пестрит всего один вопрос: “Какого хрена?”
– Ливи, знакомься, – из-за спины моего брата появляется Ариэль. Она расслабленно вплывает в комнату, словно не чувствуя общего напряжения, и водружает на стол тарелку с фруктами. – Это Реймонд – родной брат Эвана.
– Привет, – машет одной рукой Рем и чуть не роняет несчастную птицу на пол. Кидает извиняющийся взгляд на Рио и быстрее избавляется от блюда, поставив его в отведенное в самом центре место.
– Привет, – смущенно бурчит мелкая и отворачивается. Продолжает увлеченно играть в кукольный дом, то и дело метая любопытные взгляды на моего брата.
– Смотрю, кто-то вручил тебе подарок раньше меня? – ехидно тянет Ник, злорадно разглядывая посиневшую щеку Реми.
– Бейкер, я разочарован твоей предсказуемостью.
Николас ухмыляется и двумя пальцами подзывает моего брата к себе.
– Подойди поближе, и я вновь тебя очарую. Сделаю из тебя леопарда.
– Леопарды очень красивые! – неожиданно влезает Лив.
Николас тут же мрачнеет, а Реймонд придурошно улыбается во весь рот.
– Все верно, мелкая. Очень.
Бейкер не сдерживается и хамит, начиная их миллиардный по счету спор, который я уже не слушаю.
Все мое внимание забирает Рио. Она переоделась в обтягивающее красное платье и, не замечая или делая вид, что не замечает моего голодного взгляда, спокойно расставляет тарелки, раскладывает приборы и, тихо переговариваясь о чем-то с Норой, одну за одной поджигает свечи, посыпанные золотистыми блестками.
Спросонья, в плену или при смерти, я скажу, что Ариэль Бейкер – синоним секса. Секса, которого до встречи с ней у меня оказывается и не было. Купленная Брейденом шлюха, после которой меня рвало целый час, и несколько встреч со Стейси – не в счет. С ними это скорее напоминало домашнее задание психотерапевта. Я так сильно старался, что не получал никакого удовольствия от разрядки. Лишь моральное истощение и нежелание повторить вновь.
С Рио все по-другому. Она смело перехватывает инициативу, когда меня кроет приступом, и не дает думать, убивая все мысли своими руками, губами, языком. От запаха ее возбуждения и узости горла меня ведет как послушника из монастыря. С ней я кончал в таких местах, по которым раньше даже ходить не смел. При всей моей брезгливости Ариэль умудрилась вставить в себя мой член в темном переулке с вонючими мусорными баками. И произошедшее я осознал, только залив спермой ее упругую задницу.
Моя неопытность тревожила, заставляла комплексовать, но вместе с тем, подстегивала стать лучше, и с каждым разом я все легче отдавался инстинктам. Входил в раж. С ней. И не представлял, что когда-нибудь захочу сделать это с кем то другим.
Встряхиваю головой, чувствуя, как совсем не к месту тяжелеет в штанах, и сосредотачиваю внимание на Николасе, который своим недовольным лицом за секунду сбивает градус моего возбуждения до нуля. Рассматриваю его более детально и, переведя взгляд на кнопку, вновь прихожу к убеждению, что в отличие от Рио, являющейся полной копией Норы, темноволосые голубоглазки Ник и Лив пошли в отца, которого я ни разу не видел.
Миссис Бейкер сообщает, что ужин готов, и мы всей нашей дружной компанией рассаживаемся за столом. Индейка сочная, а шампанское, которое я трижды отбираю у брата, фруктово-легкое. Незаметно поглаживаю ногу Рио под столом, пытаясь хоть изредка уходить мыслями от гладкости ее кожи и уделять внимание другим участникам праздничного мероприятия. Не смотрю на ее тонкие пальцы, сжимающие ножку бокала. Прохладные и влажные от выступившего на стекле конденсата. Совсем не замечаю полураскрытых, мокрых от напитка губ, по которым Рио провокаторски чиркает кончиком языка в момент столкновения наших взглядов… Я не вижу ничего.
Как же, я сука – помешан! Иначе не объяснить мое навязчивое желание пожелать всем приятного вечера и утащить ее такую вкусную наверх.
– У тебя есть девушка? – вопрос Ливи, адресованный Реми, выбрасывает меня из размышлений.
Брат не смущается. Кидает торжествующий взгляд на посеревшего Ника и очень громко и четко произносит “нет”. Мелкая кивает с таким видом, будто другого ответа не существует в природе.
– Когда я вырасту, я стану твоей девушкой, – со всей серьезностью уведомляет она и запихивает в рот имбирное печенье.
– Как скажешь, крошка, – Рем покорно склоняет голову и хитро щурится. – Погано выглядишь, Ники, может, водички?
Тот одаривает его убийственным взглядом и пододвигается поближе к Ливи.
– Кнопка, скажи, что ты пошутила. Скажи сейчас же. Потому что мне плохо. Меня тошнит.
Лив отрицательно машет головой, стряхивая со своего нарядного платья летящие изо рта крошки.
– Нас прокляли! – ни к кому конкретно не обращаясь, сокрушается Бейкер. – Не нужен нам Лейквуд. Он же, черт, ну он.. Ну ладно еще этот, – Ник одаривает меня весьма шатким комплиментом. – Но этот… – вновь оглядывает Рема, цепляя на лицо маску скорби. – Прям фу! Когда ты вырастешь, он будет старым и обрюзгшим!
Лив морщит носик.
– Обрю… Каким?
– У него будет висеть кожа, как у монстров из того страшного мультика. Помнишь?
Реймонд закидывает в рот кусочек мандарина и опять тянется за шампанским, за что незамедлительно получает от меня шлепок по руке.
– Вообще-то я занимаюсь спортом и буду в отличной форме даже в…
– Заткнись, Лейквуд!
Примирительно подняв руки вверх, Рем подмигивает Ливи.
– Если ты не передумаешь, я согласен.
– Я тебя убью!
– Николас, – миссис Бейкер умеет говорить особенным тоном, после которого ее сын, если и не становится шелковым, то хотя бы немым. – Ливи, заигрывать с Реймондом будешь завтра. Сейчас тебе пора спать.
– А папа придет?
В доме Бейкеров даже гравитация перестает действовать, когда заходит разговор о человеке, добровольно выбывшем из их семейного гнезда.
– Нет, Ливи, он не придет. Пошли спать, – отложив салфетку, Нора поднимается из за стола.
Мелкая не двигается.
– Почему?
– Потому что он не изъявил такого желания.
– Или потому что ты ему не разрешаешь? – в детском голосе появляются истерические нотки.
Лицо миссис Бейкер чуть бледнеет, но она берет себя в руки и, упершись ладонями в спинку стула, терпеливо поясняет:
– У нас с Оливером сложные отношения, но вашему общению я не препятствую.
Кнопка поджимает губы.
– Ты врешь!
– Если мама сказала, что не против ваших встреч, значит, так и есть, – сдержанно растолковывает Ариэль.
– Ты тоже врешь! Папа хочет…
– Еще одно слово, Ливи, – грубо перебивает ее Рио, – и ты все праздники проведешь дома. Никакого дельфинария, кино и игрушек. Будешь сидеть в своей комнате, пока не научишься слушаться старших. Ты поняла?
Глаза мелкой наполняются слезами. Она вскакивает со стула и гневно сжимает руки в кулачки.
– Ты плохая!
– А ты хорошая?
– Да!
– Разве хорошие девочки говорят плохие слова маме?
У Ливи дрожит подбородок, и я чуть сильнее сжимаю ногу Ариэль, предлагая поумерить пыл.
– Я тебя больше не люблю!
– Завтра полюбишь. Теперь иди спать.
Ливи шмыгает носом, из которого уже пузырями лезут сопли, и, гневно топнув ногой, вихрем уносится на второй этаж.
– Можно было чуть помягче, – укоризненно качает головой миссис Бейкер.
– Помягче нет толку. Этот урод ей все мозги проел. Их общение нужно пресечь.
Иногда мне кажется, что родитель в семье Бейкеров – совсем не Нора. Она никогда не вступает в дебаты, полностью принимая линию поведения Рио. То же самое происходит и сейчас. Миссис Бейкер не спорит, спокойно желает всем нам счастливого Рождества и, взлохматив волосы недовольному таким вниманием Нику, уходит вслед за кнопкой.
Включаю первый попавшийся фильм и перетаскиваю Ариэль к себе на колени. Брожу пальцами по ее бедру, взмываю рукой к талии и возвращаюсь обратно, не переставая восхищаться крутостью изгиба.
– Строгая мамочка? – тихо шепчу ей в ухо. – Мне нравится.
– Подумай хорошо, Лейквуд, – встревает Николас. – Сестрёнка хочет троих! Бедные дети!
Рио показывает брату язык, а я еще несколько секунд осмысливаю сказанное.
– Серьезно? Троих?
– Почему бы и нет, – обнимая меня за шею, шепчет Ариэль. – Испугался?
– Вот еще. Просто никогда об этом не думал.
Рио хитро щурится и вытягивает губы трубочкой. Целует, не касаясь. Невинный жест, от которого все органы скручивает чувством вины. То, что началось между нами с определенным умыслом, переросло в иное, не поддающееся контролю.
Спустя неделю после первого секса Бейкер потребовала объяснения моим странностям, а я не был готов к правде.
Я солгал.
Раскрыл диагноз, но умолчал о причине. Рассказал, что ОКР началось в далеком детстве, стершемся из памяти. Сказал, что не помню.
Но я помню. Помню каждую деталь события трехлетней давности.
И как бы я ни сожалел о своей лжи, есть вещи, которые очень сложно принять самому, и, тем более, поделиться с другими. На исправление ошибки мне нужно время. И если оно у нас будет, я вскрою гнойник. Даже если он до смерти отравит наши отношения.
– Он оттолкнулся левой! – разносится по гостиной возглас моего брата.
– Ты слепой что ли! – возмущается Николас и сует в физиономию Реми телефон с каким-то видео. – Где тут левая?! Это правая!
– Посмотри еще раз.
– Господи! – Ник возводит глаза к потолку. – Мне страшно. Как мы выиграем, если ты лево от права не отличаешь?
– Мы победим, не очкуй. Хочешь травки?
– Хочу. Скручу косяк, без смазки засуну тебе его в зад и подожгу. Будешь самым скоростным трейсером.
– Может, все-таки со смазкой, бро? Люблю запах персика.
– Ты мерзкий.
– Чувак, мерзко мечтать залезть мне в зад.
– Иди к черту!
– Сам иди!
– Пошли наверх, – шепчет Рио, вызывающе пробираясь пальцами мне под рубашку. Игриво ведет ноготком вдоль края ремня, шумно выдыхая мне в шею.
Воодушевленно поддерживаю ее идею и, нехотя выпустив ее из своих объятий, тщательно обыскиваю брата на наличие упомянутой травки. Ничего не обнаружив, получаю его скотскую ухмылку и, прихватив оставленную на десерт коробку, поднимаюсь на второй этаж.
Рио уже в комнате. Недвижимо стоит у окна и напряженно смотрит на дисплей своего телефона. Ставлю подарок на кровать и подхожу ближе. Лезть в личное пространство Ариэль не рискую. Захочет – расскажет. И понимаю, что все-таки хочет, потому что доверительно разворачивает гаджет экраном ко мне.
Семейная фотография Бейкеров. Только с дополнительным человеком прямо по центру. Высокий темноволосый мужчина одной рукой удерживает сидящую на его плече Ливи, а второй обнимает хохочущего Ника. По бокам к нему жмутся Ариэль и Нора, последняя выглядит особенно счастливо.
– Это было два года назад, – тихо комментирует Ариэль. – Наше последнее Рождество вместе. И знаешь, что самое противное? Он уже знал, что уйдет. К другой женщине, – Рио вздыхает и, заблокировав телефон, печально смотрит мне в глаза. – Богатой.
Одно слово мгновенно стыкует причину со следствием. Вот откуда все эти убеждения? Родной папаша бросил их ради местечка потеплее.
– Отец пытался открыть небольшую мастерскую по ремонту и реставрации мебели, – Рио нервно заламывает пальцы, впервые раскрывая мне трагедию их семьи. – Дело не выгорело. Остались долги. Сначала все было не настолько печально, потому что мама тоже работала, но, когда у нее обнаружились проблемы с сердцем, практически все легло на плечи отца. Он устроился в другую фирму. Там… он встретил ее… – Ариэль делает судорожный вдох. – Отец так легко ушел… Словно никогда нас не любил… словно мы чужие… Мама впала в глубокую депрессию. Я каждую ночь приходила к ней в комнату и слушала ее дыхание. До ужаса боялась, что ее сердце не выдержит предательства. Остановится.
Из последних сил терплю, чтобы не подойти и не заключить Рио в объятия. За полгода я хорошо изучил ее характер, и именно сейчас мою поддержку она расценит не иначе как жалость.
– Брат закрылся, стал агрессивным. А Ливи… Этот урод нашел в ней слабое звено. Звонил, рассказывал, как скучает. Врал, что мама не разрешает ему к нам приезжать, – отрешенно продолжает она, окунаясь в свое неприятное прошлое. – Я пошла в его новый дом сказать, чтобы отстал от Ливи. И знаешь, я никогда не забуду, как стояла возле их идеально подстриженной лужайки и смотрела на его игру с двумя похожими друга на друга девочками. Та холеная сука родила ему близняшек. Еще один, и они полностью заменят нас.
– Дети – не товар. Невозможно выкинуть старых и купить новых. Он с ними не потому, что они лучше. Он с ними потому, что там лучше ему самому, – тихо, но твердо говорю я, желая донести до нее простую вещь: их вины здесь нет.
Ариэль натягивает слабую улыбку.
– Мне до сих пор сложно поверить, что этот бездушный человек раньше читал мне сказки и обязательно целовал три раза в левую щеку… потому что она ближе к сердцу.
Тянусь, чтобы обнять, но Бейкер отступает. Не дается.
– Не отталкивай меня, Рио.
– Я не хочу, чтобы ты меня жалел.
Как по нотам. Ариэль боится выглядеть слабой. Но так не пойдет. Она должна понять, что со мной можно быть любой.
– У меня есть идея. Если ты почувствуешь, что тебе необходима моя поддержка, – делаю особый акцент на последнем слове, чтобы Бейкер вняла: речь идет вовсе не о жалости, – покажи мне этот знак, – сгибаю на руке два пальца.
– Рок-н-ролл? – недоверчиво уточняет она.
– Не совсем. Тут немного другое положение большого пальца. Но это неважно. В Буддизме этот жест называется Карана-Мудра – “жест защиты от зла”. Когда тебе станет плохо, покажи мне его. Я приду, Рио, и изгоню твоих демонов. Обещаю.
– Всех?
– До единого.
У Бейкер чересчур сложное лицо. Не разобрать эмоции. Я вижу благодарность и толику нежности. А уже через секунду что-то совсем иное: ее черты меняются, обостряются, словно прямо сейчас один из этих бесов рвется наружу.
– Я хотела причинить отцу боль, – задушено признается она. – Хотела, чтобы его избил Саймон с парнями. Хотела, чтобы этот недомужчина испытал хоть толику того, что мучает моих самых близких людей.
Внутри холодеет от жестокости ее слов. Обхватываю лицо Ариэль ладонями и, несмотря на ее уязвимость, не смягчаю мнение.
– Насилие – дерьмовый выбор, Рио.
Она вскидывает голову, вызывающе смотрит. Не слышит. Не осознает.
– Когда иссякают слова, на сцену выходит жестокость.
– Кто это сказал?
– Я, – на выдохе шепчет мне в губы и грубо толкает меня в грудь.
Валюсь на пушистый плед и тут же морщусь, ощущая что-то твердое под копчиком. Достаю из-под задницы учебник по семейному праву и, ухмыльнувшись, нарочно кидаю его в стопку аккуратно сложенных наклеек аниме с одним и тем же персонажем. Меня бесит непонятная любовь моей хладнокровной Рио к этому угловатому блондину с труднопроизносимым японским именем. Он ведь совсем не похож на меня.
– Что в ней? – Ариэль берет принесенную мной коробку, перевязанную сопливым бантиком.
Съезжает с темы. Уходит от ответа, как и всегда, когда наши мнения не совпадают. Мы обязательно вернемся к вопросу о несправедливости жизни. Но не сегодня. Сегодня – праздник. Я расслабленно закидываю руки за голову и взглядом предлагаю ей открыть и проверить самой.
– Серьезно? – разорвав упаковку, она с ухмылкой смотрит на шоколадный, покрытый бледно-розовой глазурью пенис. – Ты подарил мне съедобный член?
– Это – не просто член, Рио. Это – мой член! – триумфально объявляю я и, поймав недоуменный взгляд, вношу маленькое уточнение: – Я сделал слепок.
Теперь Ариэль смотрит на секс-кондитерский шедевр по-другому.
– С этим знанием он более аппетитный, верно? – чуть ли не мурлычу, максимально удовлетворенный произведенным эффектом.
– Ты меня разыгрываешь?
– Хочешь сравнить? – деликатно накрываю ладонью ширинку. Через ткань брюк сжимаю полувставший орган.
Глядя на мой пах, Рио порывисто облизывает губы.
– Как именно ты сделал слепок?
– Мне наложили и сняли гипс, – даю честный ответ, но умалчиваю о подстраховке. В последнее время все симптомы стихли, но я не был уверен, что смогу без эксцессов выдержать касания незнакомых рук и предварительно выпил успокоительное. – Они не оказывают помощи с эрекцией если ты об этом, – усиливаю хватку на стояке. Низ живота тяжелеет, плавится под въедливым, пронзительным взглядом.
– Они?
Твою ж мать! Какого хрена я такой кретин?!
– Рио, – хриплю ее имя. – Меня никто не трогал… с интимным умыслом. Успокойся. Вдохни поглубже.
Ариэль хмыкает и, взгромоздив десерт на письменный стол, встает у подножия кровати.
– Медитации – для монахов. Я предпочитаю сигарету и секс.
– С моей фамилией в этом списке получится целый вип-пакет, детка.
– Мне не нравится, когда кто-то трогает тебя, – Ариэль ровно чеканит слова, но я слышу завуалированный ультиматум.
Улыбнувшись, склоняю голову к плечу, понимая, что Рио не хило прибило собственничеством.
Ее пафосное: “Если ты еще не определился, Лейквуд, я не подожду” – необходимой инструкцией засело в мозгу. И за последние полгода я еще ни дня не хотел ее переписать.
– Значит, больше не будут, – легко соглашаюсь я.
Рио неверяще щурится. Пытает новым взглядом, который так и кричит, что нужно добавить что-то еще. Повесомее. Но думать у меня выходит с трудом. Потому перевожу разговор в плоскость, в которой с каждым новым днем мы все лучше понимаем друг друга.
– Мы готовы к подарку, – киваю на неприлично оттопыренную ширинку. – Надеюсь, он будет жарким, узким и мокрым.
Ариэль ухмыляется, но вместо программе 18+ идет к шкафу, достает из ящика пакет и кидает мне его в грудь. Хорошо, что не в рожу.
– С Рождеством, Лейквуд.
Я вообще ни на что не рассчитывал. Особенно на такую, немного гневную подачу. Потому осторожно отгибаю кончик бумаги и заглядываю внутрь. Достаю белую футболку и, развернув ее, несколько секунд недоуменно пялюсь на принт с лицом Рио.
Успеваю закрыть рот ладонью и сдержать громкий хохот, который стопроцентно перебудит спящих за стенкой Бейкеров.
– И кто тут из нас самовлюбленный павлин? – сквозь смех выдавливаю я и, воодушевленно сняв рубашку, надеваю вещь, на которой не хватает только подписи Ариэль Бейкер – моя девушка. – Кажется, мы отличная пара.
Рио не отвечает. Кладет руки себе на талию и, медленно спустившись ниже, неторопливо оглаживает округлые бедра, прямо на глазах перевоплощаясь из яростной ревнивицы в соблазнительную куколку эксклюзивной серии. Добирается до края платья и, подцепив пальцами ткань, легко тянет вверх.
Осознание, что на ней нет трусиков, бьет под дых. А следом прилетает нокаутом понимание, что она была без трусиков весь гребаный вечер. Вблизи от матери, брата, сестры. Чертова извращенка. Задерживаю дыхание, глядя, как Рио дюйм за дюймом обнажает свое потрясающее тело, опутанное золотистыми цепочками.
Нарядилась. Моя индийская принцесса.
Мысли размазываются густым джемом, пока я зачарованно скольжу взглядом по маленьким звеньям, натирающим ее чувствительную кожу.
– Нравится то, что видишь? – шепчет она, отбрасывая лишний предмет одежды в сторону. Дерзко срывает резинку с волос. Пряди рассыпаются по ее точеным плечам, бросая мне своеобразный вызов.
– Какая ты… Совсем голая.
Подрываюсь с кровати и притягиваю Рио к себе за одну из цепочек.
– Ты соблазнишь и священника, всю жизнь хранившего целибат, – требовательно целую. Вкус шампанского взрывается во рту, окуная меня во что-то безумно охренительно вязкое. В какое-то возбуждение несуществующего уровня, когда готов финишировать в штаны только от одного ее вкуса.
Ариэль разрывает контакт и опускается на колени. Вжикает молнией, одним резким движением сдергивает с меня брюки вместе с боксерами (которые, в отличие от нее, я целомудренно натянул на свой зад) и, вопреки моим ожиданиям, прислоняется губами к низу живота.
Прокладывает нежную дорожку поцелуев к паху, намеренно избегая орган, пульсирующий прямо у нее перед носом. Стояк призывно покачивается, требуя внимания, но Рио готова облизать все, что угодно, только не его. От нетерпения у меня колет под кожей, а от хитрого зеленого взгляда из-под расчерченных бровей вскипает кровь.
– Мой член ниже.
Ариэль широко улыбается. Красиво-красиво. Наповал, твою мать. Добавляя к набухшим яйцам опасное сердцебиение.
– Я лучше тебя знаю, где твой член, Лейквуд, – усмешкой обжигает чувствительную головку.
– Блядь! – шиплю сквозь сцепленные зубы, когда ее идеальные губы распахиваются. – Рио, – неконтролируемо запускаю пальцы ей в волосы и утопаю в мягкости ее раскаленного языка.
Меня расплющивает от кайфа. От тягучести происходящего. Как гребаный эстет неотрывно слежу за членом, скользящим по слюне, стекающей из уголков ее раскрасневшихся губ. Этот рот, обычно извергающий нефильтруемый поток слов, сейчас послушно пускает внутрь. И это заводит. До позорной девчачьей дрожи в коленках.
Удерживая ладонь на ее затылке, двигаю бедрами, с каждым разом все сильнее погружаясь в ее узкое горло. Рио хватается за мою футболку, сминает ткань и топит в своих расширенных, влажных глазах. Смахиваю ее первую слезинку и замедляюсь. Меняю угол. Толкаюсь по диагонали и впадаю в дикий экстаз, глядя, как натягивается кожа на ее щеке. Неторопливо ласкаю пальцами ее скулу и давлю, ощущая под подушечками твердую окружность головки.
Рио отпихивает мою руку и с громким чмоком выпускает член изо рта. Тяжело дыша, скользит по нему языком вверх-вниз, жадно облизывает и дразнит уздечку. Насаживается вновь, не сводя с меня отъехавшего взгляда, и заводит руку себе между ног. Развязно ласкает себя пальцами, натирая клитор, который я бы с радостью натер своими губами.
Ариэль выглядит до одури порочно. Сосет как чертова порно-королева, с которой невозможно сдержаться. Фиксирую ее голову в одной точке и начинаю без остановки долбиться в ее жаркий рот. Комнату заполняют мокрые звуки вперемешку с ее задушенными хрипами, от которых только усиливается томительная боль в яйцах. Вхожу до самого конца и, вжав ее носом в лобок, чуть не кончаю, глядя, как Бейкер демонстративно по-блядски втягивает мой запах.
Перестаю дышать. Зависаю в тупом предоргазме, чувствуя, как коротит от ее редкой покорности. Уносит на хрен с этой планеты.
Отрываю Рио от себя и, повалив на кровать, широко развожу ей ноги. Маньячно припадаю губами к ее щиколотке.
– Моя послушная малышка, – голодно целую розовую пяточку, веду языком по изгибу ступни и развратно всасываю мизинец. Перескакиваю на другие пальчики, жадно обсасываю каждый. Ариэль извивается от удовольствия и душит стоны ладонью.
Дергаю ее к себе за бедра и вхожу на всю длину. Вот он мой подарок. Лимитированной серии. Не шевелюсь, даю Рио привыкнуть и, неторопливо проведя носом по ее взмокшему виску, замираю. В упор смотрю на маленькую четырёхугольную звездочку, набитую кремово-золотистой краской чуть ниже мочки ее левого уха. Татуировка поразительно похожа на мою родинку. Не просто похожа, она, черт возьми, ее точная копия.
Я дышать не могу из-за взорвавшихся в грудной клетке чувств. Пытаюсь подобрать слова, вглядываюсь в уникальные глаза Ариэль. Обычно рассыпанные по зелени золотые крапинки сейчас утопают во тьме взорвавшегося от возбуждения зрачка.
– Когда я говорил про “что-нибудь сопливо парное”, я имел ввиду… ну, футболки… браслеты, например…
– Заткнись, Лейквуд! – голос Бейкер сдает, дрожит от смущения, но это не мешает ей крепко обхватить меня ногами и призывно потереться. – Ты загадал желание?
– Конечно.
– Какое? – упрямо шепчет моя неприступная леди, и я впервые вижу в чертах ее лица все еще дышащую детскую наивность.
– Скажу – не сбудется.
Настоящее время. Нью-Йорк
Эван
– Почему на фотографиях нет Эштона? – грубо спрашиваю я. Ни на одном из снимков не видно кудряшки, а значит, мое требование задействовать мальчишку в съемках на рекламные баннеры было неразумно проигнорировано.
– Добрый день, мистер Мур, – наигранно вежливо кряхтит карга. – Он сам отказался участвовать.
– Почему?
Старуха мнется, заезжено бубнит о тяжелом возрасте и плохом воспитании. Но я давно изучил характер дряхлой ведьмы.
– То есть, если я прямо сейчас захочу увидеть ребенка и спросить его лично, проблем не возникнет?
Директор пораженно вздыхает.
– Произошел неприятный инцидент. Ему обрезали кудри. Мальчика это сильно расстроило.
– Кто? – спрашиваю и сам поражаюсь, насколько грозно звенит мой голос.
– Другие дети. Это детский дом, мистер Мур, – делает акцент на последней фразе, словно этим фактом можно беспрепятственно прикрыть любое творящееся там дерьмо.
– Я сейчас приеду, – поднимаюсь, мысленно брея налысо каждого виновного говнюка.
– Зачем?
Вопрос сбивает с толку. Торможу и тупо пялюсь прямо перед собой, не зная, что сделать первым: послать на хер или сначала разразиться гневной тирадой, а потом послать на хер. Мое настроение бедственно шаткое.
– Я должен спросить у вас разрешения? – раздраженно усмехаюсь я.
– Вы знаете, что я не смогу вам помешать. Но я буду откровенной, мистер Мур. Внимание, особенно от такого человека, как вы, вселит в Эштона надежду. Вы понимаете, что я имею ввиду?
Более чем. И становится не по себе от осознания, что плешивая старуха может говорить правильные вещи. Уступать неприятно. Еще неприятнее делать это перед людьми, которых не уважаешь.
– Я свяжусь с вами позже.
Признав свое поражение, зло откидываю телефон и, закинув ноги на соседний стул, опускаю ложку в чашку с кофе. Мешаю. Упрямо кружу против часовой стрелки, растворяя в воронке лошадиную дозу сахара. Увеличиваю амплитуду. Сталь сталкивается с твердой керамикой, издавая звонкий характерный стук. Чересчур громкий. Бросаю прибор на стол и, сделав маленький глоток напитка, блаженно прикрываю глаза. Вкусно.
Организм истощен и обезвожен. Таблеток нет, и потому все эти дни я прибегал к действенному, но весьма краткосрочному заменителю успокоительного – алкоголю. Он снижает уровень тревоги, но стоит дурману ослабнуть, та возвращается с утроенной силой.
Гипнотизирую мобильный. Мысли скачут. Одну минуту грызу свою совесть из-за кудряшки, другую – из-за сомнительного самолечения. Выбираю начать с последнего и, нажав кнопку быстрого набора, жду три невыносимо долгих гудка.
– Дай мне номер Леона! – со старта требую я.
На линии опешивши молчат.
– Ты охренел?! – грубо и вместе с тем волнительно восклицает Вивиан. – Ты два дня игнорировал меня, а теперь как ни в чем ни бывало звонишь и просишь номер психиатра? Вот скажи мне, Эван, что я, черт возьми, должна думать?!
– Мне нужен рецепт, у меня обострение.
Вив знает о моем расстройстве, но не знает о его причине. И в целях ее поиска подруга не единожды рекомендовала мне обратиться к одному из лучших психиатров страны – Леону Кауфману. Раньше я отказывался, потому что, помимо заслуг в медицине, доктор является родственником Алекса, и я не хотел, чтобы столь интимные подробности моей жизни дошли до Миллера. Но сейчас, на фоне глобальной проблемы, эти опасения превратились в неказистый пшик.
– Разве у тебя не грипп? – сбавив агрессию, недоумевает Вивиан. – Ты же не думаешь, что все это время я сидела и ждала новости о твоей скоропостижной кончине? Конечно, я собиралась ворваться в твою квартиру и научить тебя одному незамысловатому движению, которое нужно совершать, когда звонит твой телефон. Но Алекс сказал, что ты подхватил вирус. Сам понимаешь, я не могу рисковать из-за Сиены.
Алекс, значит, сказал. Как интересно.
После неудачной презентации я отправил ему сообщение с искренними извинениями, не забыв обосновать свое неадекватное поведение запредельно высокой температурой. Получив в ответ лаконичное “ничего”, я насторожился. Но, узнав от Сюзи, что Миллер экстренно улетел в Абу-Даби на встречу с шейхом, успокоился. В этой спонтанной поездке определенно имелись плюсы. Босс остынет и, возможно, я отделаюсь малой кровью в виде немалого штрафа.
– Эван! Ты здесь? – обеспокоенно зовет меня Вив.
– Прости, задумался. Повторишь?
Подруга вздыхает.
– Леон не выпишет рецепт просто так, а запись очень плотная и неизвестно, сколько придется ждать. Почему не попросишь своего психотерапевта? Ты ведь не хотел идти к Кауфману, что изменилось?
– Я не могу его трахнуть.
В воцарившейся тишине я отчетливо слышу, как крутятся мозговые колесики подруги.
– Ты осквернил ее своим членом?!
– Ты хотела сказать “освятил”?
– Нет, я сказала именно то, что хотела. У нее нужно отобрать лицензию! – возмущается Вив. – Спать со своим пациентом – это… нарушение всех врачебных постулатов!
– Ого, какие термины! – улыбаюсь я. – Ты перечитала умной литературы?
– Есть время. Сиена гиперспокойная. Меня это тревожит, но потом я вспоминаю, что Алекс тоже не был в детстве активным и вроде как расслабляюсь.
– Странно, их схожесть должна тебя пугать.
– Приезжай в гости, – подруга игнорирует мои подколы. – Малышка по тебе скучает.
Напрягаюсь. Мгновенно. Потому что сейчас я совершенно не готов брать на руки ребенка. Ребенка! А я идиот, еще собирался к Эштону. Вдруг… я даже не знаю, что вдруг. ВИЧ не передается через касания, но ощущение, что передается. Словно риски везде. Повсюду.
– Как ты это поняла? Карапузу всего полгода.
– Она постоянно играет той жуткой игрушкой, которую ты принес.
– Это кукла Чаки.
– Плевать, у меня от нее мороз по коже.
– Ну ты же не рассчитывала, что дочь Миллера будет играть розоволосой Барби? – саркастично подмечаю я.
– Вообще-то рассчитывала.
– Гены не выкинешь.
– Алекс в детстве играл в машинки, как и другие мальчики.
– Или кидал ножички в этих мальчиков.
– Прекрати, – Вив смеется. – Он хороший.
– Самый лучший. Приезжай ко мне. Закажем пиццу или сходим в кофейню на Бейкер-стрит. Помнишь те божественные маковые пирожные? Сейчас я бы за них свой McLaren отдал.
– Уговорил. Завтра подключу нянь и проведу весь день с тобой.
– До завтра я найду другую компанию, – дразню я. – С более расширенным пакетом услуг.
– Ты забыл? Сегодня прием у cенатора Лейквуда.
Я аж подпрыгиваю от этой новости и больно ударяюсь пяткой об пол.
– Черт, – шиплю я, потирая ушибленное место.
Моя скверная память – тоже симптом ВИЧ? Нужно прочитать.
– Что-то не припомню уведомления… – Включаю громкую связь и лезу в почту.
– Эван… – осторожничает Вив. – Алекс не сказал тебе? Он убрал твое имя из списков…
Подвисаю. Смотрю на болтающееся в непрочитанных приглашение и думаю, что ослышался.
– Что ты сказала?!
– Из-за твоей болезни, наверное, – подруга спешит оправдать любимого, но в ее сумбурном голосе нет даже унции уверенности. – Вместо тебя поедет Натан. Только в этот раз, потом…
Ага, как же. Вымышленный грипп здесь не причем. Я уверен, босс знает, что Чарльз Лейквуд – мой отец. Но выкинули меня с этого бала точно не из этических соображений. Миллер из тех людей, кто всегда показывает свое отношение поступками, а не словами. И мое изгнание означает лишь одно – Алекс мне больше не доверяет.
Задевает. Сильно. Потому что, несмотря на весь его дерьмовый характер, я искренне верил, что за годы своей верной службы заслужил как минимум одно предупреждение перед отставкой. Выходит, исключений нет. Ежегодный сенаторских прием, на котором я всегда был в числе первых, пройдет без моего участия. Вместо меня поедет… Натан Хилл.
Ну конечно, мой блистательный помощник. Я редко ошибаюсь в кадрах и планировал рекомендовать его на свое место после ухода в Edelman. Но я и думать не смел, что мой протеже подсидит меня. Насколько же феерично Хилл завершил мою презентацию, раз впечатлил самого Миллера?
– Ясно. Хорошего вечера.
– Эван, подожди! Алекс…
Сбрасываю звонок. К черту твоего Алекса, Натана и весь Miller Health Corp.! Пусть эта гребаная корпорация, которой я отдал шесть лет своей жизни, горит в аду. Последние два года я впахивал практически без отпуска, потому что работа в близком кругу Миллера ликвидирует любые личные прихоти. Но теперь все. Злость, замыленная ужасным чувством несправедливости, распирает ребра. Ощущение колоссальной потери не отпускает. Все грани жизни исковерканы, перевернуты. Все рушится: здоровье, карьера, дружба.
А еще… я не знаю, к какому аспекту отнести Рио. Любовь? Страсть? Я бы выбрал помешательство. Хотя название не играет роли. Как бы я ни прятался, сколько бы я ни пил, время ускользает. Точнее, его вообще нет. Послезавтра возвращается Зенон. Это знание, ощущение неизвестности и надвигающегося судного дня давит на психику стотонной плитой.
Хожу из стороны в сторону, придерживаясь четкого намерения – забить на все, позвонить Леону и вирусологу.
Намерение остается четким ровно три минуты.
Хватаю чашку и со всей силы швыряю в окно. Керамика разлетается вдребезги, напиток раскрашивает стекло мутными кофейными блямбами. Яростно стискиваю челюсти, всеми силами пытаясь утихомирить дыхание. Какого хрена я ною, как барышня в расхристанных колготках?!
Я же Эван Мур, вашу мать! И подыхать я буду с музыкой, не забыв оставить яркий отпечаток воспоминаний на каждой великосветской роже. Отыскиваю под диваном забытую бутылку виски и, вылив остатки себе в рот, иду в спальню, чтобы принять душ, сбрить щетину и надеть свой самый лучший костюм.
Выполнив каждый пункт, сажусь в тачку и мчу на северо-восток Нью-Йорка. В гребаный Гринвич, заполонённый чиновниками штата. В крови азарт и легкое волнение. Стараниями Миллера мой пригласительный недействителен, но есть надежда, что папочка впечатлится родственным визитом и, не став ерепениться, отдаст нужный приказ.
Собственно, так и происходит. Охрана на въезде корчит из себя крутых парней, а затем с вытянутыми мордами открывает ворота, услышав в рацию распоряжение свыше.
Вся территория перед высоким двухэтажным особняком забита автомобилями. Количество безукоризненных смокингов, лестных винировых улыбок и сверкающих бриллиантов, оттягивающих мочки ушей, – запредельное.
Поднимаюсь по ступеням и, пройдя между распахнутыми дверьми, тут же ловлю официанта. Отказываюсь от аперитива и прошу принести виски со льдом. Неторопливо и вальяжно расхаживаю по торжественно украшенному залу и, вливая в себя терпкую смесь, отвешиваю комплименты разряженному курятнику.
– Привет, Сидни. Забросила диету? Зря.
– Хэй, Джош! Ты когда-нибудь задумывался, почему твоя девушка улыбается, видя твоего брата?
– Поздравляю со свадьбой, Меган! Уверен, ваша супружеская жизнь будет счастливой и недолгой. И как он не откинулся у алтаря в свои-то девяносто два?
– Эмма, на курсах по глубокому минету практика проходит на живых членах или искусственных? Я мог бы стать твоим личным тренажером. Или это место занято твоим кузеном?
– Мистер Джонс, какая честь! Восхищен вашим последним пожертвованием и вашим галстуком. Где вы его взяли? Я считал, последняя ошибка этой коллекции была сожжена дизайнером сразу же после разносной статьи в GQ.
– Приветствую, Томас. Слышал о твоем банкротстве и петле, из которой тебя успешно вытащили. Или неуспешно. В водолазке не жарко? Спокойно, друг! Все мы когда-нибудь умрем. Жизнь – тлен.
Выслушав в свою сторону порцию отборных матов неудачника-суицидника, допиваю виски и, помахав пустым стаканом парню в униформе, двигаюсь дальше, получая в спину удивленные шепотки и раздраженные взгляды. Сбившиеся в кучки сплетники не привыкли видеть Эвана Мура таким. Что ж, придется потерпеть. Всего вечер. Этот эмоциональный коктейль на их надменных лживых мордах – как лечебный бальзам, который будет мемуарами смазывать мою душу где-нибудь на Фиджи.
Да, мне стоит улететь. Я никогда не планировал покинуть Нью-Йорк, считая эпицентр всего этого содома своим законным местом. Но сейчас идея переезда кажется настолько же рациональной, как и ежедневная чистка зубов.
– Эван, дорогой, – пропускаю момент появления миссис Коллинз. Она расцеловывает меня в обе щеки, отравляя воздух удушливо пряным парфюмом, и, отстранившись, разглядывает меня уже приевшимся голодным взглядом.
Я не вспомню, сколько раз эта пятидесятилетняя женщина пыталась затащить меня в койку. Даже денег предлагала. Сто тысяч долларов за ночь – не каждая эскортница может “похвастаться” таким гонораром. А я вот могу. Невероятное достижение, которое, надеюсь, не набьют на моей надгробной плите.
– Благодарю, миссис Коллинз. Вы умопомрачительны, – целую ее ладонь, и на возрастном лице, натянутом опытным пластическим хирургом, вспыхивает румянец.
– Слышала о твоем назначении, – секретничает она. – Миллер планирует для тебя место заместителя, я помогу занять ранг выше. Кресло генерального директора, что скажешь?
– И за это я должен… – начинаю и многозначительно обрываю фразу, с интересом ожидая чужой смелости.
– Ох, сущая мелочь, – отмахивается миссис Коллинз. – Ужин и только.
А в мечтах она уже без одежды раскидывает свои немолодые ноги на хрустящих простынях отеля Ritz-Carlton.
– Миссис Коллинз, мы давно знакомы и только поэтому я буду обходителен, – наклоняюсь к ее уху, и женщина взволнованно задерживает дыхание. – Ни за деньги, ни за кресло генерального Edelman, ни даже за пост президента Америки я не займусь с вами сексом.
Она вздрагивает, а я с омерзительным удовлетворением озвучиваю главное:
– Мне жаль, что ваш муж предпочитает мужчин, но трахаюсь я исключительно по личному желанию и никак больше.
Женщина отшатывается, пышет гневом и пытается выдать нечто душераздирающее.
– Ты… – задыхается от возмущения, и рядом стоящие парочки начинает с любопытством поглядывать в нашу сторону. – Да как ты посмел! С чего ты решил, что мой муж! Что я! С тобой! Ты…
– Т-с-с-с, – прикладываю палец к своим губам. – Тише, миссис Коллинз, а то этот сброд решит, что между нами разгорелась любовная драма.
– Подонок! – выплевывает она и, резко развернувшись, врезается в пробегающую мимо официантку. Девчонка роняет поднос, и красивые фужеры с шипучим шампанским превращаются в груду осколков.
Миссис Коллинз жестко отчитывает ни в чем не повинный персонал и спешит покинуть мое общество, чтобы в тишине зализать раны, нанесенные женскому эго.
Стою и придурочно улыбаюсь, испытывая невообразимый кайф. Мне хорошо, когда плохо им. Звучит шикарно, как официальный слоган моей маленькой миссии в этом лакшери чистилище.
Официантка продолжает хлопотать над грудой стекла, и когда я уже решаю проявить хоть немного эмпатии и помочь девчонке, меня хватают за руку и тащат прочь из зала.
– Какого черта ты творишь?! – завернув в безлюдный коридор, шипит Вивиан и, не дождавшись в ответ ничего, кроме ухмылки, раздраженно выхватывает у меня рокс. – Что происходит?!
– А что происходит? – невинно пожимаю плечами и, привалившись плечом к стене, вызывающе скрещиваю руки на груди. – Я отдыхаю.
– Что ты наговорил миссис Коллинз? Она чуть пощечину тебе не влепила!
– Только правду.
– Она одна из крупных держателей акций Eton Group. Они наши партнеры! У Алекса с ней…
– Мне плевать, что у твоего Алекса!
Вив забывает все, что хотела сказать. Открывает и закрывает рот, растерянно хлопая глазами.
– Эван, – волнительно сглотнув, она делает нерешительный шаг ко мне. – Что случилось? Ты выглядишь…
– Эффектно? Не спорю, – показательно веду ладонью по лацкану пиджака. – Этот цвет называется Стоун Грей. Серый, но с теплым отливом…
– Болезненно! – затыкает меня подруга. – Ты не здоров. Тебе лучше поехать домой. Я сама позвоню Леону и попробую ускорить процесс.
– Нет.
– Нет? – Вивиан удивленно вскидывает свои идеально уложенные брови.
– Я буду развлекаться. – Возвращаю украденное и показательно опрокидываю остатки алкоголя в желудок, который от долгой пустоты начинает урчаще сокращаться.
– Хочешь испортить вечер? – не на шутку расходится Вив, сверкая злыми глазами. – Своим поведением ты подрываешь не только собственную репутацию, но и репутацию корпорации!
– Репутацию? – насмешливо фыркаю я. – Кто бы говорил. Эти суки только при Миллере шелковые, но как думаешь, что происходит за его спиной? Есть предположения? – ухмыльнувшись, склоняюсь к ее лицу. – Нет? Я подскажу. Они обсуждают, что ты – шлюшка, опробовавшая каждый член Нью-Йорка, недостойна быть женой нашего великого благодетеля.
Вив бледнеет. А я не могу остановиться. Меня разрывают противоречивые эмоции. Хочется бить, бить, бить. Их всех.
– Хотя нет, один пропустила, – ядовито скалюсь я. – Мой. Но не отчаивайся, детка, у тебя еще есть время…
Голова дергается вправо, а левая щека взрывается огнем. Растирая пальцами горящую кожу, принимаю четкий анфас и раздавливаю циничную усмешку.
– Хороший удар, крошка.
– А пафоса-то сколько, захлебнуться можно! – Вивиан яростно клацает зубами. – У меня нет ни малейшего понятия, какого хрена ты сегодня возводишь себя в культ дерьма, но прямо сейчас я не хочу тебя видеть! – Помпезно хлестнув мне по роже своим хвостом, подруга покидает мое “приятное” общество.
Торчать в коридоре больше смысла нет. Возвращаюсь в гнездо хитросплетений и, прислонившись спиной к массивной колонне, скрещиваю ноги. Расслабленно скольжу взглядом по гостям, то и дело ловя заинтересованные встречные. Этих идиотов хоть в помоях утопи. Пока твой общественный статус активен, они так и будут заискивающе соблюдать этикет, находя тебе миллион жалких оправданий.
Но что будет, когда все узнают правду? Останется хоть кто-то на моей стороне? Вив осталась бы, я уверен. Но Миллер не позволит.
Незначимо мажу по силуэтам, пытаясь найти отца и брата. Не то, все не то… Стоп. Откатываюсь обратно.
Какого черта здесь делает Бейкер?!
Вопрос не лишен логики, но он быстро теряется на фоне ее облика. Сегодня Рио превзошла все мои ожидания. В коктейльном черном платье с глубокими разрезами на груди и ноге, Бейкер уверенно отстукивает ритм тонкими шпильками, в которых мне необъяснимо видится орудие убийства моей и без того расшатанной нервной системы. Она сногсшибательна и до одержимости грешна – с кровавыми губами и чародейскими глазами, растушеванными черной подводкой.
За Ариэль неизменно следует Мансури. Они останавливаются в дверной арке, драпированной черной органзой, и о чем-то переговариваются, после чего Лаи растворяется в толпе, а Рио, без интереса осмотрев гостей, задерживается взглядом на мне. Несколько секунд ее лицо остается безучастным, а потом на нем расцветает такая теплая улыбка, что мне приходится пару раз моргнуть, чтобы убедиться в отсутствии галлюцинаций. Чувство неотвратимости орет откуда то из-за кулис пока манипуляторша Бейкер, использовавшая меня как одноразовый латексный намордник, продолжает убивать дистанцию между нами своими секси-туфлями.
Не могу определиться, чего жажду больше: поцеловать ее, оскорбить или упасть к ногам и молить о снисхождении?
Если результат на ВИЧ подтвердится, Рио никогда меня не простит. На кой черт я поддался инстинктам? Где была моя голова? В заднице? Нет, блядь! Она была между ее ног. Между ее длинных, самых потрясных в мире ног. Зачем она пришла ко мне в каюту? Зачем?!
“Ты – кретин. Она все уже сказала. Ты ее спровоцировал. По всем фронтам облажался. А она – нет?! Она, сука, тоже виновата! Грешно прыгать в койку к бывшим!”
Злюсь. Так сильно, что щелкает в сведенной челюсти. На себя, на нее… Нет, только на себя.
Сбавив скорость, Бейкер останавливается в шаге от меня и, взмахнув своими длинными ресницами, манерно откидывает прядь волос с плеча. До меня долетает знакомый запах ее тела, чуть приглушенный ненавязчивым парфюмом.
– Рада вас видеть, мистер Мур.
– Миссис Фелдман, – по макушку накрученный переживаниями, мчусь прикрыться развязной ухмылкой. – Ставлю лайк, выглядите восхитительно. Как гарпия, вылезшая из Тартара.
Ариэль увлеченно склоняет голову набок.
– Если не ошибаюсь, эти существа служили богам.
– Точнее, наказывали тех, кто им не угождал. Гарпии грабили, похищали людей и морили их голодом.
– Опасаетесь, что я украду вас, мистер Мур? – выдыхает тихо, говорит неспешно, одним голосом нагоняя жара.
– А вы можете?
– Если захочу.
– Тогда прочту молитву, чтобы этого никогда не случилось.
Уголки губ Бейкер насмешливо ползут вверх.
– Ходите в церковь?
– Порой нужно изгонять из своего окружения нечисть.
– Довольно сложный процесс. Эти коварные твари вселяются в красивых девочек, мальчиков и долго прикидываются хорошими. Но хэппи энда не будет. Сущность все равно возьмет свое, – вкрадчивый подтекст Ариэль обжигает легкие.
Ты осуждаешь прошлое, Рио. Но что будет, когда ты поймешь, каким я стал в настоящем?
– Ариэль! – к нам направляется Вивиан, поразительно искрясь неподдельной радостью.
Что происходит? Что я опять пропустил?! Бейкер – продуманная интриганка и королева антагонистов. По кодексу дружбы подруге надлежит плеваться в ее сторону. А что вижу я? Улыбки и объятия. Тискаются, как два щенка в рождественской корзине.
Предательница и бывшая воодушевленно обсуждают ужин, который, оказывается, прошел два дня назад в поместье Миллер. На меня не обращают внимания, продолжая трепаться о мелочах: блюдах, платьях, непонятных каталогах. Но когда Вив упоминает игрушку, которую привезла Бейкер и от которой Сиена пришла в неописуемый восторг, меня охватывает ревность. Эта малышка только моя.
– Пора занять места, – прекратив бесящий акт взаимной симпатии, Ариэль смотрит на свое запястье. – Начало через десять минут.
Подруга бросает на меня долгий взгляд и, словно сжалившись, бесшумно шепчет губами: “Езжай домой”.
Бегу, боюсь опоздать. Хотя вариант самый что ни на есть благоразумный и, глядя на удаляющиеся спины девчонок, я действительно размышляю над вероятностью его исполнения. Сразу же после того, как увижу отца и брата.
И я вижу.
Сенатор Чарльз Лейквуд выходит на импровизированную сцену, обустроенную у высоких панорамных окон, выходящих в сад. В черном костюме и с политической улыбкой на губах он начинает свою церемониальную речь. Голос у него все такой же низкий, располагающий.
Но я знаю, каким авторитарным и тяжелым он может быть. Как в то утро после Рождества. Я распинался перед отцом целый час, прежде чем он той самой безапелляционной интонацией вынес безоговорочный вердикт. Брат остался в Хартфорде, а пакет моих документов улетел на юридический, на который я всеми силами противился поступать. Что, кстати, не принесло результата. Юридический я бросил на втором курсе. Завоевал доверие декана и, благодаря его содействию, без временных потерь перевелся на коммуникации.
Сенатор завершает свою речь незамысловатой шуткой и под инерционный смех гостей направляется к столу, за которым восседают знакомые личности: Харрисоны, коллеги из Сената с женами, Вивиан, Ариэль и еще одна гарпия – Розали, которую я не видел бы еще эпохи три.
Их беззаботные лица как чертов катализатор, замещающий благоразумный план одной безрассудной мыслью – я ни за что не уйду из этого дома без салюта. Отдаю пустой стакан официанту и, попросив принести мне целую бутылку, добираюсь до очага денежного рассадника.
– Добрый вечер! – подхожу к отцу и под удивленный ах матери Криса, выдираю из его рук бокал. – Присоединюсь к вам. Возражения есть? Нет? Вот и славно.
Осматриваюсь в поисках свободного стула и, выцепив его у соседнего стола, не теряю времени. Напевая весёленький мотив, тащу его за собой, противно царапая металлическими ножками пол. Бесценные тридцать секунд, что я извратно мучаю слуховые рецепторы зрителей, в зале царит оглушительная тишина.
Нагло вклиниваю свою ношу между Вив и Ариэль и, развалившись на стуле, картинно медленно пригубляю напиток. Долго смакую, изображая отъявленного сомелье, и, облизав губы, фальшиво гримасничаю.
– А у тебя все еще хороший вкус, отец.
Эмоции у всех разные: от неверия до конкретного шока. За исключением Харрисона. Мгновенно приободрившись, он чуть ли не подпрыгивает в ожидании предстоящего шоу.
– Здравствуй, Эван, – Чарльз Лейквуд невозмутим, словно не я пренебрег всевозможными правилами, которые он вдалбливал мне в мозг с пяти лет.
– А что так скупо? Не рад? – Не скрываю интереса, досконально рыщу по нему взглядом, удовлетворенно отмечая седину в волосах и десяток новых морщин.
– Эван, милый, конечно, мы очень рады тебя видеть, – щебечет Розали. В отличие от заметно постаревшего отца, мачеха словно подо льдом в горах жила все эти годы.
Не тороплюсь лицемерить в ответ. Я же сегодня весь такой правдивый.
– Я не знала о вашем родстве, – у Вив бледное лицо. Наверное, из-за количества полученных впечатлений. – Это тайна?
– Тайны нет, просто Эван решил добиться всего сам и не быть обязанным своим успехом моей фамилии, – сенатор мастерски обходит щепетильную тему и аккуратно кладет салфетку себе на колени.
Решаю повторить его маневр с грацией и этикетом. Беру свою и с энтузиазмом трясу ее прямо над расставленными на столе блюдами. С упорством и любовью расправляю салфетку по ткани брюк и, не воспользовавшись приборами, хватаю брускетту с некой блеклой херней, дрейфующей по поджаренной корочке багета.
– Ну и дрянь! – надкусив, кривлюсь и бросаю ее обратно на общую тарелку. Смачно сплевываю остатки еды на бумажный квадрат и оставляю пережеванную морскую гадость радовать глаз всех присутствующих. – А есть че нормальное пожрать?
Кристофер ржет. Вот за что я люблю Харрисона, так это за его непосредственность и отсутствие страха перед порицанием общества. На остальных же смотреть больно: поголовно сидят с лицом Марии Стюарт на эшафоте. Кроме сенатора и Ариэль. Эти двое, вероятно, соревнуются за место примера для оттачивания невозмутимости.
– Вивиан, Александр прислал мне вежливый отказ, но я все же слегка огорчен его отсутствием. Неотложные дела?– отец делает вид, что ничего не происходит, вынуждая и прочих подражать своей выдержке.
– Да, мистер Лейквуд, он улетел в Абу-Даби. Это касается предстоящего слияния.
– Как скоро это произойдет? Поговаривают, ваши лабораторные умы готовят нечто грандиозное.
Вивиан кидает в мою сторону настороженный взгляд, не понимая, почему эти вопросы летят ей, а не мне.
– Предположительно до конца года, но Эван владеет информацией лучше.
Мое имя будто прокаженное. Сказали и молчат минуту, боясь, что их настигнет чума. Папочка не намерен повторять вопрос, а я не намерен отвечать. Все честно. Свесив локоть на спинку стула, я лениво бултыхаю виски на дне стакана.
– Коммерческая тайна, господин сенатор.
Услышав мой комментарий, Вивиан обессиленно стискивает зубы и с такой силой втыкает вилку в креветку, словно она живая и готовится сбежать. Я же продолжаю представление. Избегая приборов, запихиваю в рот канапе. Жую, аж причмокивая от удовольствия, и, с аппетитом облизнув палец, еле удерживаюсь от отрыжки.
– Божественно! – заключаю я и обращаюсь к одному из друзей сенатора: – Угостить вас, мистер Доусон?
Тот настороженно замирает и, нервно потирая свои густые усы, измазанные липким соусом, бегает глазами-пуговками по моему лицу. Его согласие – формальность. Я все равно сделаю так, как хочу. А хочу я положить ему на тарелку канапе, обязательно задействовав свой слюнявый палец. Воодушевленно претворяю задуманное и жду, пока сожрет. А он не жрет.
– Хм, спасибо, Эван, – мистер Доусон с беспокойством поглядывает на моего отца, который словно оглох и ослеп. Внезапно одновременно.
И это поразительно, потому что много лет назад меня прогнали с приема всего лишь из-за одного скромного чиха. Хотя сопли из моего носа, висящие гроздьями на щеке мэра Хартфорда, смотрелись весьма нескромно. Помню, Рем хохотал до рези в животе. Пришлось тащить ему таблетку.
– Чарльз, Реймонд присоединиться к нам? – Этан Харрисон отважно спасает серьезность положения, искренне заинтересовав своим вопросом даже меня. – Кажется, я видел его среди гостей.
А я не видел. Я вообще не видел брата все десять лет. Только раз по телевизору, когда он получал медаль. Этот момент я отматывал назад снова и снова, рассматривая каждую черточку родного человека. И очень гордился.
– Он не оправился после ранения, – сдержанно поясняет отец.
– Сколько их было на Сомали? Шестеро? – интересуется мужчина с лысой головой и несуразно оранжевым платком в кармане голубого пиджака. Кажется, его зовут Дэвид, он – член Конгресса. – Я до сих пор задаюсь вопросом, как такой маленький отряд смог пробиться на тщательно охраняемую базу и освободить пленных. Разве там не работают группировки Аль-Каиды?
– Парни – профессионалы, – сенатор отказывается развивать тему.
– “Северный Форт” других не выпускает, – хмыкает Харрисон-старший. – Сколько было Реймонду, когда ты отдал его служить, Чарльз?
– Семнадцать.
– Это военный интернат на Аляске? – хмурится мистер Доусон. – Слышал, там довольно жесткие условия.
– Дисциплина – основа любого достижения. Без нее в армии делать нечего, – жестко парирует отец.
– И в чем заключалась дисциплина? – подперев кулаком щеку, изображаю повышенную увлеченность. – Розги? Депривация сна10[1]?
– Все намного проще, Эван. Режим, включающий теорию и практику.
– И не было унизительного бега голышом по снегу?
– Не было.
– Я разочарован.
– Мы и предположить не могли, что Реймонд достигнет такого роста в военном деле, – Розали прекращает нашу бессмысленную перепалку своим медовым стрекотом. – В детстве он был непослушным ребенком. Пропускал школу, дрался. Эван же был отличником. Весьма способным мальчиком, – мачеха делает томный глоток шампанского и, неторопливо поглаживая пальцем ножку бокала, устремляет свой взгляд на Ариэль. – Очень способным. Во всем.
Чуть не давлюсь виски. Закупориваю рот кулаком, сдерживая кашель, и препарирую глазами Розали. В отличие от моего отца, она явно раскрыла истинную личность миссис Фелдман.
– Мы гордимся всеми нашими детьми, – тем временем сентиментальничает она. – Жаль, что ты так редко навещаешь нас, Эван.
С каких пор редко равно никогда?
– На следующей неделе Томми исполнится девять лет. – Глаза Розали сияют нездоровым блеском, словно она перепила или, как вариант, тронулась умом. – Обязательно приезжай на праздник. Мальчик обрадуется. Он так сильно похож на тебя, Эван. Верно, Чарльз?
Ариэль рядом застывает, а я чуть не раскусываю зубами борт стакана. Какого хрена эта сука несет?
– Похож, – лаконично подтверждает отец.
Томми – их сын. Я видел его только на фотографиях в социальной сети и ничего общего с собой не заметил. Мальчишка ни в чем не виноват, но общаться с ним и не общаться с семьей было невозможно, поэтому младший братишка либо считает меня мудаком, либо вообще не знает о моем существовании.
Еще одна порция виски растворяется внутри моего организма. Фокус едет: то ли вправо, то ли влево – не разберешь.
– Будем рады видеть на празднике и вас, миссис Фелдман, – Розали продолжает бесподобно отыгрывать гостеприимную хозяйку. – В саду установят большой парк мобильных аттракционов. Вашим детям понравится.
– У нас нет детей.
– Вот как? Прошу извинить. Я думала, на востоке рожают довольно в раннем возрасте.
– Как вы могли заметить, я – не восточная женщина.
Желание заклеить рот Розали скотчем теряется в тени справедливого вопроса: Рио всегда очень любила детей, так почему за девять лет брака их нет?
– А откуда вы? – мачеха превращает светскую беседу в допрос с пристрастием.
– Из Англии, графство Суррей.
– Неужели? – Розали надменно выгибает бровь. – Вы совершенно не похожи на англичанку.
Ариэль приторно улыбается.
– Как и половина населения Англии.
– Надо было оставаться в Англии, дорогая, – избавившись от соуса на усах, трясет вилкой мистер Доусон. – Некоторые арабские законы нелепы. Женщинам запрещено рожать вне брака – что за вздор?
– В некоторых случаях возможно легальное признание ребенка, если родители состоят в незарегистрированном партнерстве, – спокойно разжевывает ему Бейкер.
– И все равно вздор! – брызжет недовольством усатый, так и не притронувшись к моему канапе. – Может, я хочу детей, но не хочу жениться?
– Не понимаю твоих претензий, Джон, – пресекает его мистер Хариссон. – В Америке ты свободен в своем выборе. А в Арабских Эмиратах есть законы намного жестче, чем обязательный брак.
– Например? – спрашивает усатый. Да так требовательно, будто Рио под столом прячет Коран.
Наступает тишина, нарушаемая лишь ненавязчивым шуршанием столовых приборов и разговорами других гостей. Бейкер не торопится говорить. Она спокойно съедает рекомендованное мною канапе, запивает его шампанским и, промокнув губы салфеткой, откидывается на спинку стула.
– В исламе существует концепция тяжких грехов, известных как "кабаир”. Эти грехи считаются особенно серьезными и имеют тяжелые последствия, как в этой жизни, так и в загробной.
Чуйка шепчет, что эта щепетильная тема не приведет ни к чему хорошему.
– Прелюбодеяние? – встревает Крис.
Закатываю глаза: у придурка одно на уме.
– Поклонение другим, кроме Аллаха, убийство и самоубийство, кража, непочтение к родителям и да, – Рио делает красноречивую паузу, – прелюбодеяние.
– Забивают неверных камнями? – не унимается Харрисон.
Бейкер улыбается.
– Смертные казни вызывают общественное порицание и давно не проводятся в Арабских Эмиратах. Но был случай… – Ариэль загадочно понижает голос, придавая рассказу интимный окрас. – Мужчина взял в жены молодую девушку, а спустя два года узнал, что она изменяет ему с его же сыном от первого брака.
Сдавливаю рокс. Прямо над линией виски появляется трещина и с легким хрустом ползет по окружности, наглядно подтверждая, что моя интуиция никогда не стреляет холостыми.
Случайности исключены. Ариэль издевается. Я вижу это в ее взгляде, горящем холодным торжеством и брезгливым презрением, которым она безразлично мажет по притихшей Розали.
– И что было дальше? – Кристофер нетерпеливо подается вперед.
А я не хочу знать.
Рио снова медлит. Делает очередной неспешный глоток, накручивая мои нервы как леску на катушку.
– Был суд. Муж пытался добиться смертной казни для своей неверной жены.
Вздрагиваю, когда моего бедра касается ладонь. Ловкие пальцы Бейкер нагло заползают под чертову салфетку и начинают бережно кружить по ткани моих брюк, прожигая кожу тысячами импульсов.
– Но такая процедура требует очень весомых доказательств, – не сбившись с ритма, Рио поднимается к моему паху.
Мне знойно. А еще почему-то зло и горько.
– Помимо чистосердечного признания, требуется четыре свидетеля, которые непосредственно видели бы сам акт предательства. У мужчины их было всего двое.
Рука Бейкер накрывает мой член. В горле сохнет. Жар разрастается. Полыхает внутри и снаружи, будто меня выкинули на ближнюю орбиту солнца.
– Поэтому казни не было. Женщину приговорили к трем годам тюрьмы, а сын отделался штрафом.
– Несправедливо, – разочарованно качает головой Вивиан.
– Несправедливо. Но рано или поздно каждый получает по заслугам. – Удерживая взгляд Розали, Ариэль царапает ногтем головку члена, заставляя меня проглотить тугой поток воздуха. Я не хочу, но в штанах в корне не согласны, и эта противоречивость игольчато впивается в болевые точки.
– А какие еще есть грехи? – любопытствует Вив.
– Ложь! – Рио с садизмом сжимает полувставший член, показательно разоблачая мой поддельное “я тебя не хочу”.
Внутри бликуют оттенки нераспознанного чувства. Оно выматывает, разбирает до частиц. Мечтаю поставить весь мир на беззвучный, убрать помехи и руку, что пытается добиться полного возбуждения, которое сейчас я хочу испытывать в самую последнюю очередь.
Срываюсь.
Скинув с себя ладонь Ариэль, резко встаю. Радуясь удлиненному пиджаку, скрывающему пах, хватаю принесенную официантом бутылку виски и громко стучу по ней вилкой, привлекая общее внимание. Цель достигается быстро, а я продолжаю стучать. Назло, специально. До тех пор, пока Вив не начинает яростно дергать меня за штанину. Ухмыляюсь и выразительно раскидываю руки в стороны, расплескивая алкоголь по белой скатерти.
– Тост, дамы и господа! – обозначаю мотивацию и перевожу взгляд на сенатора. – Дорогой мой отец! Ты с самого детства учил меня ответственности, сдержанности, упорству и терпению. Ты учил меня всем тем качествам, которыми обладаешь сам. Которыми должен обладать любой человек, желающий занять важный пост в политический системе Америки. Народ не ошибся в своем выборе. Ты истинный политик, Чарльз Лейквуд. Истинный! – поднимаю вверх указательный палец, кончик которого странно двоится. – Лицемерный, лживый, жестокий, жадный и мстительный! – сменив интонацию, выплевываю каждое слово.
– Эван! – Вив обеспокоенно тянет меня за пиджак, призывая заткнуться, но я легко избавляюсь от ее хватки и продолжаю.
– Вы! Все! – попеременно тычу в светские физиономии, не зная, на какой остановиться. – Озабоченные деньгами и властью убл… люди будете улыбаться новому сенатору ближайшие шесть лет. Но не потому, что он вам нравится, а потому, что система поощряет лицемерие. Законы джунглей. Хищники объединяются в стаи, чтобы сожрать слабых. Но не волнуйтесь! – кривлюсь, наслаждаясь вытянувшимися лицами отребья класса люкс. – Лицемерие простительно, если сохранена человечность. Но у Чарльза Лейквуда ее нет. У тебя ее нет! – яростно бросаю отцу. – У тебя нет моральных ценностей. Стерты все ориентиры. И я хочу, чтобы ты услышал. Впитал! И запомнил! День, когда я захлопнул за спиной дверь твоего чертова дома, был самым лучшим в моей жизни! Самым! Лучшим! Поздравляю с назначением, папа! – пылко хлещу из бутылки, обжигая слизистую горла. Через стиснутые зубы выпускаю горячие пары и в общем тягостном молчании, разбавленном редкими овациями преданного Криса, мой выдох звучит чертовски шумно.
Запал Харрисона быстро иссякает. Аплодисменты стихают. Тишина давит, как и ледяной взгляд отца.
– Спасибо за поздравление, Эван, – ровно благодарит он и, отдав распоряжение подбежавшему к нему ведущему, принимается за свой стейк.
Через несколько секунд в центр зала выходят два скрипача, и пока сенатор щепетильно разрезает мясо на мелкие кусочки, парни вальсируют по струнам, искусно растворяя напряжение.
Миссия провалена. Я хотел фееричных реакций, а получил пустышку. Внутри снова замес из жалости, ярости и полного бессилия. Интересно, если я заберу у одного из музыкантов смычок и перережу им себе глотку, папа кинется меня спасать или все же сначала доест свой гребаный ужин?
Встряхиваю головой, изгоняя опасные мысли, и, с трудом соблюдая координацию движений, иду отлить. Маршрут не знаю, бреду наугад, то и дело прикладываясь к бездонной бутылке. Особняк мрачен, как замок злого дракона. Стены обиты деревом и грубым камнем, окна занавешены тяжелыми портьерами. Мой расфокусированный взгляд так и мечется в поисках факела.
Сворачиваю в какой-то коридор и пинаю первую попавшуюся дверь. Лунный свет, проникающий сквозь тюль, освещает большой деревянный стол, превращая остальные предметы интерьера в громоздкие черные фигуры, затаившие дыхание. Неторопливо прохожу внутрь, веду ладонью по отполированной поверхности и натыкаюсь на бархатный прямоугольный футляр. Открываю. Разглядываю элегантную серебряную ручку со знакомыми инициалами Ч.Л. Касаюсь холодного металла, скольжу кончиками пальцев по клипсе, украшенной сверкающими кристаллами, и резко захлопываю крышку, почувствовав пристальный взгляд в спину.
Розали стала слишком смелой или слишком глупой, раз оставила прием и пошла вслед за пасынком. Ее жадный взгляд, ползающий по моему телу, вызывает чувство, словно я в бочке с тараканами, в которую меня засунули с головой, не забыв заколотить гвоздями единственный выход.
Прислонившись бедрами к столу, ставлю бутылку на самый его край и не реагирую, когда на мои щеки ложатся чужие ладони. Склизкие поцелуи усеивают лицо.
– Милый, я так скучала, – Розали дышит невкусно, разбрасывая по мне клейкие следы помады. Липкие, гадкие, мерзкие. – Безумно скучала. Ты стал таким красивым… Безупречным. Ты безупречен, малыш.
Насильно отстраняю ее от себя и, удерживая на расстоянии, пытаюсь найти хоть толику адекватности в ее затуманенных глазах.
– Прекрати сейчас же.
– Почему? Я все еще люблю тебя, слышишь? Очень люблю. Люблю, люблю… – лихорадочно повторяет мачеха и тянется ко мне вновь, но я сильнее стискиваю ее кисти, сохраняя дистанцию.
Брезгливо кривлюсь. Есть моменты, которые хочется стереть из памяти, будто их там никогда и не было. Но именно такие моменты необоснованно обладают самым стойким иммунитетом. Они остаются, разрастаются и травят. Как амброзия своей пыльцой.
Розали и есть амброзия. Неистребимый сорняк. Именно она толкнула первую костяшку. Из-за нее я ненормальный. Нездоровый. Уже столько лет.
Может, пришло время отблагодарить? Сделать подарок в ответ?
Внутри рождается безумие. Оно черным сгустком растворяется в кровеносной системе, несется по сосудам, нашептывая страшные постулаты:
“Она отравила твою жизнь. Так отрави ее. Она виновата”.
Страха нет. Совести тоже. Виски притупило все чувства. Одной рукой вцепляюсь в пряди на затылке Розали. Другой – сминаю ее грудь, намеренно сильно, желая увидеть боль в зеленой радужке. Болотной, покрытой затхлой тиной. Мачеха закатывает глаза, пошло стонет мне в рот, и этот звук – будто лезвием по стеклу. Чудовищный, гнусный, тормозящий. Как красный сигнал на линии пешехода.
Медлю. Трясу головой, усиленно стараясь вернуться в зону буйков своих принципов. И получается. С трудом. Но получается.
Я не могу так поступить. Даже с ней.
– Долго думаешь, брат.
Жизнь любит подкинуть дерьма лопатой.
Иначе не объяснить, почему именно в такой неоднозначной позе нас застает Реймонд. Он стоит в дверном проеме, лениво подпирая плечом косяк, и позволяет мне разглядывать себя, как редкую океанскую жемчужину.
Брат изменился. Стал высоким. Выше меня с раскинутыми плечами, обтянутыми белой рубашкой, и спортивным торсом. Не раздутым, как у качков-переростков, а поджарым и сухим. И если внешние метаморфозы исключительны, то аура прежняя. Мрачная и темная. А еще какая-то удушливая.
Молчу. Не знаю, что сказать. Может, потому что представлял нашу встречу иначе. Без свидетелей и душещипательной.
Реймонду моя немота не нравится. Недобро цокнув, он с немыслимой скоростью оказывается за спиной Розали. Склоняется к ее плечу, небрежно лижет кончиком языка белоснежную кожу и поднимает на меня нездоровый взгляд, в котором всю синеву затопила мгла.
– Она любит грубо, забыл?
Зубы входят в беззащитную плоть. Дернувшись назад, врезаюсь бедрами в стол и во все глаза пялюсь на тонкую струйку, стекающую по тонкой ключице. Меня шокирует не кровь, а реакция Розали. Она не визжит и не убегает. Наоборот. Мачеха вжимается в Рема, привстает на носочки и елозит задом по его паху, пока тот, не прекращая мучить ее шею, быстро расстегивает пуговицы на ее блузке и, отодвинув кружево бюстгальтера, выкручивает сосок.
– Ре-е-е-ймонд, – стонет Розали.
Не знаю, как реагировать. У меня закончились встроенные подсказки. Может, я все-таки сдох и это мой личный котел страданий.
– Присоединишься, брат? – Рем задирает мачехе юбку, оголяя ее округлые бедра. – Хочешь, чтобы Эван присоединился к нам?
– Д… да.
– Как я тебя учил, Рози? – Реймонд агрессивно сжимает пальцами ее челюсть. – Озвучивай свои желания конкретно.
– Я хочу вас двоих, – виляя задницей, выдыхает она.
– Хочешь, чтобы мы трахнули тебя в два члена? – Рем усердно добивается признания, не сводя с меня горящих бешенством глаз.
– Да.
– Мы же джентльмены, верно, брат?
Удерживая Розали за тонкую полоску трусов, Реймонд грубо толкает ее вперед. Мачеха падает мне на грудь и сразу же хватается за пряжку ремня.
– Давай, Рози, отсоси ему, как ты умеешь.
Отталкиваю от себя озабоченную суку. Нервно потирая взмокшую шею под воротом рубашки, отхожу от них на безопасное расстояние.
– Ты спятил?
На мой акт протеста Реймонд лишь нахально вскидывает бровь.
– В чем дело, братишка? Не нравится сучка? Раньше нравилась.
– Ты ни черта не знаешь!
Реми улыбается. Жутко. А колотящаяся на его лбу вена лишь усиливает спецэффект.
– Я все думал, что ты в ней нашел. И попробовал. Не раз. Но так и не смог ответить на этот вопрос.
Снимки их секса, как разноцветные стикеры, облепляют мой мозг.
– Повторяю, ты ни хрена не знаешь! – подавляю тошноту и, не сдержавшись, рявкаю на Розали: – Прикройся!
– Только попробуй! – угрожающе шипит Рем, и она слушается… не меня. Его!
– Реми, – беспокойно ерошу волосы, не зная, куда деть собственные руки. Действие алкоголя падает, адреналин растет, а значит, скоро придет родная обсессия. – Я не знаю, что с тобой происходит, но давай отпустим ее и спокойно поговорим.
– Не нравится эта сука, можем взять другую, – брат словно не слышит меня. – Ариэль? Рыжей она меня заводила больше, но и этот цвет сойдет…
– Захлопнись, блядь!
Рем корчит губы в ехидном оскале и грубо дергает Розали к себе.
– Отпусти, мне больно!
– Заткнись! – рявкает Реймонд и неторопливо наматывает ее волосы на кулак. – Ты так и не понял, Эван. Она – блядь и ее место здесь, – с силой опускает мачеху на колени и тычет ее лицом в свой пах. Унизительно вжимает, трет. – На уровне моей ширинки. Или твоей. Но это уже по твоему усмотрению, братишка.
Глядя на его безжалостное лицо, подсвеченное больным блеском глаз, я все больше убеждаюсь, что авторитет, которым я обладал десять лет назад, не сработает. Его нет, он растерян окончательно. Драка с дельтовцем – гиблая затея. Но она хотя бы даст время Розали для побега.
– Если не хочешь участвовать, можешь посмотреть, я не стеснительный. – Реми еще сильнее давит мачехе на затылок, и та жалко всхлипывает. – Заткнись, я сказал!
– Реймонд, говорю в последний раз, остановись! – сжимаю кулаки, готовясь их сбить о невменяемого придурка.
– Или что?
– Человек, насилующий женщин, не может быть моим братом.
– Я давно перестал им быть.
В его жестком, обрывистом голосе мне мерещится обвинение. Не сказанное вслух: “Ты меня бросил”.
Хочу сказать “прости”. Но не говорю. Я уверен, из-за этого слова Рем окончательно слетит с катушек и прикончит меня.
– Ты всегда будешь моим братом.
Он устало усмехается.
– Человеком, Эван. Я давно перестал быть человеком, – брат отпускает хнычущую Розали и, брезгливо вытерев ладонь о брючину, раздраженно дергает головой. – Не разводи сырость. Эван, может, и повелся на твой спектакль, я – нет. Ты – ебливая сука…
– Что здесь происходит?
В кабинете загорается свет. Отец стоит в дверном проеме. Его силуэт нечеткий, размазанный по контуру из-за привыкшего к темноте зрения.
– Твоя ебливая сука сегодня очень неубедительно решила сказать “нет”, – мгновенно ориентируется Реми, при этом скалясь как полнейший психопат.
Осколочный взгляд отца режет по брату и переходит на Розали. Замирает, оценивая ущерб в виде зареванного лица и пятен крови, и мгновенно загорается праведным гневом. Сенатор пересекает кабинет и со всего размаху бьет Реймонда кулаком в лицо. Брат падает на стол, сметая руками бумаги, футляр с ручкой и мою бутылку вискаря.
– Тварь! – рявкает отец. – Как ты посмел?! Как ты посмел, я тебя спрашиваю?!
Срабатывает рефлекторное желание встать между ними, как в детстве, но что-то останавливает. Может, то, что брат больше не похож на подростка, которого хочется прикрыть спиной.
Реймонд неторопливо поднимается, вытирает окровавленный рот и плавит губы в ожесточенной улыбке.
– Прямо сейчас, не сходя с этого места, я могу убить тебя одиннадцатью разными способами. Если ты снова поднимешь на меня руку, я начну с шестого – удар в горло. Через две секунды ты начнешь задыхаться, истекать слюной и корчиться от боли. Через одну минуту ты потеряешь сознание, а через пять – умрешь. Так что, есть желание рискнуть вновь?
Наблюдаю за этим до усрачки жутким зрелищем и безумно скучаю по первой версии братишки, которая словно по расписанию гоняла меня в полицейский участок.
– Групповых изнасилований в душевой захотелось? Я организую, не вопрос, – злобно цедит отец. – Но нужно ли? Тебя, паршивца, ничто не исправит. Даже тюрьма. Жалею, что ты не подох в плену.
Брат был в плену? От этой информации у меня тревожно взлетает пульс.
– Наши желания впервые совпали, отец, – лицо Рема идет рябью. Скулы напрягаются, на лбу зверски колотится вена.
– О “Дельте” можешь забыть, – безжалостно выстегивает сенатор. – Я сделаю все, чтобы тебя оттуда выгнали с позором. А потом я отправлю тебя в дыру, самую забытую, какую только смогу найти на карте. Будешь до конца своих дней охранять ледники. Подохнешь в одиночество. Никому не нужный, без славы, без памяти.
Реймонд задумчиво проводит языком по верхней губе и невесело цокает.
– Отличная фантазия, папа. Только я не понимаю, чем ты недоволен. Я благородно приподнял твои дряблые веки и показал, какая твоя жена шлюха. К тому же ты всегда учил брать пример с Эвана, я и взял. Ой, – округлив глаза, брат наигранно прикрывает рот рукой. – Неужели не знал? Они же трахались за твоей спиной десять лет назад. Я, так сказать, донашиваю за старшим.
Тишина настолько апогейная, будто мое желание сбылось и во всем мире выключили звук. Отец непонимающе хмурится, не верит Рему или собственному слуху. Но проходит мгновение, и его глаза неестественно расширяются. Брови взлетают вверх, уголки губ нервно подпрыгивают.
– Эван? – поворачивается ко мне с лицом, ожидающим бурного опровержения.
Но опровержения не будет. Брат прав. Давно нужно было сознаться.
– Да.
Сенатор судорожно тянет узел галстука, мотая головой из стороны в сторону.
– Чарльз… – из угла доносится писк мачехи, но отец не обращает внимания.
Он швыряет галстук на пол и, расстегнув пару пуговиц на рубашке, трет шею, словно ему сложно дышать.
– Сын…
– Сын? – вопросительно перебиваю я. – Ты вспомнил, что я твой сын? Когда я в ногах у тебя ползал, умоляя помочь, ты не помнил, что я твой сын. А теперь вспомнил?
– Эван…
– Я десять лет живу с этим грузом. Десять лет! А все потому, что твое “да” ничего не стоило.
Сенатор обессилено опускает руки и делает глубокий вдох.
– Если бы я знал, что потеряю тебя, я бы сдержал обещание.
Спотыкаюсь. Проглатываю не успевшие выпасть изо рта возмущения и не верю ни единому слову. Но вопросы все равно догоняют. Неужели сожалеет? Поэтому не выгнал с вечера и все спустил мне с рук? Поэтому молчал и не усугублял ситуацию? Нет, не правда.
– Уже неважно.
– Это важно, Эван. Я сожалею… Я прошу прощения, – раскаивается отец и с какой-то печалью окидывает взглядом Розали: – В этой жизни нет проступка, который я бы не смог простить тебе. Возвращайся, сын.
Рем восторженно присвистывает и хлопает в ладоши. Размеренно, с одинаковыми паузами.
– Поражен вашим великодушием, господин сенатор! – садится на край стола и по-актерски смахивает невидимую слезу. – Что скажешь, братишка? Вернешься? Тебе, в отличие от меня, даже член в вагине этой шлюхи готовы простить.
– Реймонд, я тебя предупреждаю…
– Я не вернусь, – утомленно прерываю вспыхнувшего отца и ловлю его встревоженный взгляд.
– Эван…
– У меня ВИЧ.
Я впервые сказал это вслух. Перед людьми, которых избегал целое десятилетие. И то, как меняются их лица, достойно кисти художника. Полотна в центральном зале Лувра.
Отец бледнеет. Выцветает. Теряет годы прямо на глазах, как в приложении FaceApp с функцией старения.
От наигранности Рема не остается и следа. Злая ухмылка сползает, обнажая неверие, волнение и неконтролируемый страх. За меня или за себя – нет желания вникать. Запас сил на нуле.
– В ближайшее время я покину страну, – проговариваю вслух и еще раз убеждаюсь в правильности своего решения. – Я пришел… Хм… Наверное, я хотел увидеть… вас.
Родственники молчат. Не двигаются и молчат. Даже всхлипы Розали исчезли. Я не ждал объятий и уговоров, но почему-то расстроился, что их нет. И снова злюсь на неоправданные ожидания.
– Хотя, – нервно перекатываюсь с пяток на носки и обратно, – забудьте. Я пришел, чтобы испоганить вечер.
Спешно покидаю комнату. Быстрым шагом пересекаю торжественный зал, позволяя себе всего один взгляд на стол, за которым я час назад продемонстрировал свои самые лучшие качества. Ариэль нет. Но есть Вив. Она порывается пойти за мной, но я отрицательно качаю головой и направляюсь к парадным дверям.
Навес и ритмичный стук дождя. Короткий шаг. Второй. Третий. Вода за минуту въедается в ткань пиджака. Впитывается в волосы и грузом висит на ресницах. Грозовое небо прекрасное, очень далекое и какое-то бездонное. И я почти сожалею, когда черный круг зонта преграждает мне обзор на красоту воздушной сферы.
Рио встает рядом. Близко, касаясь моего плеча своим. Достает из сумочки зажигалку и, подкурив сигарету, протягивает мне. Фильтр влажный, а дым, из которого я формирую ровное колечко, – горький. Делаю пару затяжек и передаю эстафету Ариэль, случайно задевая ее пальцы. Ледяные.
Рио прикрывает глаза, тянет никотин и повторяет мой трюк, выпуская идеальный круг. Он плавно парит за моим, будто хочет догнать. Но не успевает и исчезает. Еще пара колец растворяется в воздухе, прежде чем сигарета вновь оказывается у меня. Зажимаю ее зубами и, забрав у Бейкер зонт, тихо прошу:
– Опусти руки в карманы.
– У меня их нет.
– Они есть у меня.
Не спорит, оттягивает полы пиджака приятным весом. Недолго думая, свободной рукой лезу следом, чтобы переплести наши пальцы. Поглаживаю холодную кожу, и в тесном, не продуваемом пространстве она уже через минуту становится чуточку теплее.
Так и стоим. Сенсационно близко. Но почему-то плевать, что увидят. Перекатываю фильтр сигареты губами и, пристроив ее в уголке рта, вдыхаю трескучий табак. Держу, насыщая легкие пряной ванилью, и, выдохнув, ловлю выжидающий взгляд зеленых глаз. Время закончилось. Окончательно.
– В высотке Lightspire есть спа-салон Golden Loft. Он нужен для маскировки. Завтра в три часа дня тебя там встретит девушка по имени Рейчел и проведет ко мне.
Лицо Ариэль становится сосредоточенным.
– Зачем?
Чтобы признаться. Иначе я сойду с ума.
– Мне нужно сказать тебе нечто важное.
– Почему не скажешь сейчас?
Потому что я не готов.
– Неподходящее место.
Рио задумчиво хмурит брови.
– Хорошо, я приду.
Дождь слабеет, а дотлевший табак оплавляет фильтр, обжигая губы.
“Я сейчас сожрал бы этот окурок, чтобы не отпускать твою руку ”, – думаю, а Бейкер будто слышит. И не моргает. Смотрит чувственно глубоко, с толикой растерянности и робкого намека на нежность. И это взгляд, не припорошенный никаким сексуальным подтекстом, самый разматывающий, раздевающий догола. И вроде спектакль душевных метаний отгремел, а бесполезной мышце все еще тесно в ребрах.
Руку все же отпускаю. Выкидываю бычок на залитое водой крыльцо и, сняв пиджак, накидываю его на плечи Ариэль.
– До завтра, Рио, – негромко прощаюсь и, со скрипом удержавшись от неуместного поцелуя, спускаюсь по ступеням.
– Тебя подвезти?
Еле распознаю суть вопроса, пробившегося сквозь шипящую дробь капель.
– Пройдусь.
– Ты ведь не любишь дождь.
Личное полосует лопатки, вынуждая остановиться и обернуться.
Рио стоит на том же месте, сжимая пальцами ручку зонта. Невинно, романтично. Но я не обманываюсь. Это как попасть в клетку с тигрицей. Сытой и мирно спящей. Она тебя не трогает, но зубы у нее есть, и ты это знаешь.
А еще ты знаешь, как она охотится. Ты видел это собственными глазами, на том пустыре, где одуряюще пахло озоном и моим разбитым сердцем.
– Неправда. Я его ненавижу.
Десять лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд
Эван
Мелкие капли дождя падают на лобовое стекло, разнося по салону тихий хаотичный стук. Включаю дворники на минимальную скорость и пристально вглядываюсь в чернеющий горизонт. Пустынная трасса, придавленная грузными тучами, растягивается в удручающее полотно. Радио барахлит, надрывно гудя фоном, а мили молниеносно съедаются колесами, пока я движусь по проложенному интернетом маршруту к геолокации, присланной Ариэль.
Репетирую речь. Проговариваю про себя слова, перестраиваю их порядок, надеясь смягчить смысл. Но как бы я ни старался, суть не меняется. Страх возрастает, а скорость несогласно падает, оттягивая время, которого нет. Как и сил молчать.
Мы с Рио вместе уже целый год, и этот год стал одним из самых счастливых в моей жизни. За это время было всего через край: чувств, эмоций, разговоров, секса и планов. Нас ждал Нью-Йорк с его безграничными возможностями. Нам оставалось лишь дождаться моего выпускного, подбросить на прощание конфедератку и напиться на школьном балу.
Мы не сделали ничего из этого… А дата моего выпускного навсегда останется чёрным днём в календаре…
Спустя двадцать минут замечаю старенький седан. Автомобиль стоит у единственного куста, чудом выросшим на этом бесплодном пустыре, и, рассеивая черноту тусклым светом фар, выглядит одиноко-мрачным.
Первую минуту, пока я безуспешно пытаюсь разглядеть пассажиров, не происходит абсолютно ничего. А затем передняя дверь машины открывается, и наружу выбирается Рио. Не торможу. Дернув ручку, покидаю салон и иду ей навстречу. Капли назойливо плюхают по макушке, жижа омерзительно чавкает под подошвой джорданов, затекая внутрь. Атмосфера – супер, и мне не терпится сгрести Ариэль, усадить в тачку и увезти домой. Напоить ее чаем или чем покрепче и выговориться. Облегчить ношу. Между нами больше не должно быть тайн.
– Здравствуй, Лейквуд, – голос Бейкер хрустит ледяной крошкой. Глубокий капюшон безразмерно черной толстовки скрывает от меня выражение ее глаз, открывая доступ лишь к бледным, мокрым от дождя щекам.
Предчувствие чего-то ужасного не бьет по голове догадкой. Еще только подкрадывается. Выглядывает из-за угла.
– Рио, – делаю порывистый шаг вперед. Хочу встать ближе, обнять, но наш разговор перестает быть приватным.
Из развалюхи показываются четверо крепких парней. Они неторопливо разминают затекшие конечности, лениво потягиваются и, шумно хлопнув дверьми, наступают. Сверкая зловещими улыбками, скалят гнилые зубы и, таращась пустыми глазницами, талантливо разводят драму.
Клоунские маски, закрывающие их лица, выбраны для устрашения. А еще для сокрытия личности. И если первое не трогает, то второе заставляет напрячься, потому что вероятность их прибытия сюда в роли циркачей невероятно мала.
Пеннивайзы рассредоточиваются по кругу. Саймон Фриц, которого я сразу же узнаю по негабаритному телосложению, остается рядом с Рио, двое фокусников встают по бокам, четвертый – заходит мне за спину.
Ощущая себя загнанным в ловушку, перевожу непонимающий взгляд на Ариэль.
– Что происходит?
Она медленно снимает капюшон. Криво тянет вверх уголки губ. Над головой раздаются раскаты грома, редкие капли учащаются, тяжелеют, и на фоне безлюдной пустоши и рыдающего неба ее улыбка выглядит гротескной. По-маньячески жуткой.
Наверное, в меня зарядила молния, и я умер, потому что развернувшаяся перед глазами комбинация объектов невозможна в действительности. Саймон прижимает к себе мою Рио, слюнявит ей шею. А она не сопротивляется. Более того, тянется сама, вылизывает его рот с такой жадностью, словно внутри него заключен секрет бессмертия.
Не возникаю, ничего не говорю. Лишь “наслаждаюсь” рваным видеорядом, мигающим из-за сбоев в прикормленном сердце. Почему-то отказываюсь моргать, глупо дожидаясь скрипа иссохшей слизистой.
– Киндер не въезжает, детка, – насмешливо тянет Фриц, сально оторвавшись от губ Ариэль. Губ, которые до этой самой секунды целовал только я. А может, не только?
В руках Саймона появляется бита. Он демонстративно постукивает ее концом по раскрытой ладони и держит паузу, видимо, ожидая, когда я обоссусь от страха. Но ждать придется долго. После эмоционального ада, через который я отчаянно продирался долгие три года, физическая расправа меня пугает примерно на два из пяти.
– Что по-твоему происходит, пижон? – не получив реакции, злится Фриц. – Моей девочке наскучила игрушка, и она вернулась к серьезному дяде с членом, а не с жалкой пародией на него.
Удивительно, но в голове не всплывает ни одной шутки, а от ответной грязной усмешки Рио к горлу подступает тошнота.
– Обойдемся без киношных фраз, переходи к сути. – Отчасти я даже горжусь отсутствием в моей тональности любых колебаний.
– Ты сегодня невеселый, – цокает Саймон. – Но так и быть. Слушай и улавливай. Повторять не буду.
Фриц убирает биту за спину и принимается лениво расхаживать из стороны в сторону, распрыскивая флюиды своей важности. Но в моих глазах он далеко не авторитет. Он ровно тот, чья маска украшает его геттовскую рожу. Шут.
– Жили были на свете богатый мальчик и бедная девочка. Девочка очень любила мальчика, а вот мальчик девочку – нет. Но это никак не мешало ему ее трахать. Девочка не могла сопротивляться своим чувствам и позволяла ему. Но, как мы знаем, – с неподдельным рвением вещает Саймон, – все доступное слишком быстро приедается. Мальчику стало скучно. Он решил разнообразить их секс, так сказать, увеличить число пользователей. Девочке идея не понравилась, но мальчик то ли не знал, то ли забыл, что в мире есть такое слово, как “нет”. В шикарном номере отеля он с двумя своими дружками всю ночь сношал девочку во все имеющиеся отверстия. После групповухи она чуть не наглоталась таблеток. А мальчик продолжил беспечно наслаждаться своим ублюдским существованием.
Фриц прерывается, лупит на меня своими бездонными ямами, зияющими на месте глаз и ждет эмоций. Удивления, отвращения, сожаления? Придется огорчить, такая херня у меня не вызывает ничего, кроме справедливого вопроса.
– Какое отношение к этому имею я?
– Девочку зовут Руби Найт, – вместо сказочника холодно поясняет Рио.
Недоумевающе хмурюсь. Руби? Ее подруга из Нью- Йорка?
– А мальчика – Брейден Монтгомери.
Машинально дергаюсь вперед и чуть не влетаю в выросшего на моем пути Саймона. Облезлым куском дерева, добытым неизвестно в какой помойке Хартфорда, он давит мне на ребра так, будто жаждет разворотить мне всю грудную клетку.
– Что за бред? – цежу я. – Я знаю Брея с пеленок. Он не мог никого изнасиловать!
– Руби писала заявление, проходила экспертизу. Было обнаружено множество физических признаков и сперма твоего блудливого дружка, – монотонно перечисляет Ариэль. Ее поведение странное, словно задушенное лошадиной дозой транквилизаторов. – Но что может сделать обычная девчонка против губернатора и прокурора города? Два ублюдка быстро замяли дело. Их положение нерушимо. Мы бы не смогли к ним подобраться.
– Но мы смогли подобраться к их детям, – Саймон участливо сбрасывает на меня бомбу.
Голова разбухает от подозрений, спринтерами несущимися друг за другом. И во всем этом беспорядке одна важная мысль все же пересекает финиш, срывая красную ленту.
– Вы избили Брейдена?
– Какой проницательный заморыш, – убрав от меня биту, гогочет Саймон и остальные, раскрыв пасти, вторят ему.
Сброд.
– Парни тогда немного переусердствовали, переломали костей больше, чем планировали, – Рио роботизировано озвучивает жуткие факты. – Друзья Монтгомери оказались приезжими, и мы, к сожалению, не смогли их наказать. Оставался ты, Эван. И ты сам пришел ко мне.
От переизбытка информации не могу сфокусироваться на чем-то одном. В мозгу землетрясение, а следом сжигающая все нейроны лава.
– Зачем ждала так долго? – невесело усмехаюсь я.
– Личная выгода, Лейквуд. Страховка не покрывала лечение мамы, и щедрый ты подвернулся весьма кстати. Вы, богатенькие, такие забавные. Думаете, за деньги можно купить все? Не все!
– Получается, тебя – можно, – несмотря на всю внутреннюю вакханалию, говорю твердо, выбешивая стоящих вокруг меня гоблинов. – А секс, я полагаю, – это приятный бонус для жертвы?
– Немного увлеклась. Ты красивый, жаль, что больной.
Воздух становится кислым. Он попадает внутрь и, наподобие углекислого газа, отравляет. Вызывает головокружение, тотальное несварение. Не дает затянуться ране, умышленно нанесенной невидимым ножом в руках Рио.
Нет, Рио здесь больше нет. Глядя на девушку с растрепанными яркими волосами, воинственной позе и горящими гневом глазами, на ум приходит только одно сравнение: червонная королева из сказок Льюиса Кэролла. Агрессивная, властная и деспотично неумолимая. В пугающем образе с кучкой преданных комиков она пришла казнить неугодного меня.
– Мне изначально говорили, что с тобой не все в порядке. По правде сказать, я ожидала сенсации, а ты всего лишь бежишь в душ, не успев толком потрогать свой член.
Парни единогласно взрываются хохотом. Звук несколько секунд долбит по нервам, а затем отдаляется, теряется на фоне надвигающегося навязчивого суждения. Нет-нет. Только не сейчас!
Становится жарко. Ладони влажнеют. Липнут. Пульс подскакивает до критической отметки, мечется в артериях, пытаясь прорваться наружу. На лбу выступает пот. Капли множатся, стекают пузырями прямо на губы. Я пробую знакомый вкус собственной паники.
Грязь. Снаружи. Внутри. Вместо кислорода – песок. Он битком засыпается в легкие. Царапает и пахнет плесенью.
Мне плохо. Мне чертовски плохо. А еще безумно страшно.
– Порой меня дико напрягало, что на грани оргазма ты срывался в уборную. Обламывал кайф. Но ничего, – Бейкер безразлично пожимает плечами, будто переела конфет, а не вытащила наружу все дерьмо, от которого я старательно пытался отмыться несколько лет. – Надеюсь, со следующими своими партнершами ты будешь более внимательным. Девочки любят полную отдачу. Странно, что тебя этому не научила твоя мачеха.
Смех обрывается. Смывается волной тишины, в которой все, что я слышу, это ломано крутящийся вопрос: “Как. Она. Узнала?”
– А наш чистоплотный малыш, оказывается, бунтарь, – насмехается неизвестный парень слева. – Трахает молодую мачеху. Хотя видел ее пару раз. Зачетная телка.
– Не удивлюсь, что они ее всей семьей натягивают, – сплевывает на землю тот, что справа. – Больные ублюдки.
– Вряд ли. Младшему шестнадцать.
– А что, в шестнадцать член еще не стоит?
Очередной гадкий смех. Он теряется в ощущении полной беспомощности. Кожа под футболкой мокрая, скользкая. Мне безумно хочется ее содрать вместе со следами – разводами спермы, вбиваемыми юрким языком Розали. Мозг транслирует душевую кабину, внушает желание добраться до нее любимыми путями, докрутить термостат до кипятка и до ожогов натереть каждый дюйм испачканного тела. Иначе я захлебнусь в собственной мерзости.
– Не знал, что ты мазохистка, Рио, – выходит сипло, на полувдохе. Все самообладание рассыпалось под натиском родной обсессии. – Мучала себя весь год ради таблеток? Ты могла меня просто попросить. – Задыхаясь, расстегиваю пуговицы на поло, тяну ворот. Отчаянно ищу хоть один намек на ложь на ее безупречном, изуродованном издевкой лице. – Мстишь за Розали? – Я быстрее поверю в это, чем в то, что Ариэль такая гнилая.
– Не надумывай собственной значимости, Лейквуд. Мне насрать, кого ты представлял, пока неумело трахал меня. Моя гордость не задета. Я не влюбляюсь в богатеньких сумасшедших мальчиков, боящихся собственной ширинки. Секс – всего лишь секс, – Бейкер встает рядом, обдувая знакомым дыханием мое лицо. Готовится добить. – К личной выгоде можешь добавить жалость. Она – причина моего бездействия. Я не люблю обижать слабых, и поэтому ты оставался цел. Но у всего есть срок. И срок моего великодушия истёк.
Ариэль отходит, надевает капюшон, скрывая взгляд. Что-то не сходится, звучит бредово и совсем непохоже на нее.
– Слышал, ты ловишь панику от грязи, – тянет Фриц, качая уродливой головой. – Так готовь психику, мальчик с игрушечным членом, сегодня мы накормим тебя ей по самые гланды.
– Тебя что, бойфренд бросил? Прости, чувак, я не по этой части.
Шучу, а воздуха почти не осталось. Мне срочно нужно к машине, к заветным таблеткам, припрятанным в бардачке. Но мне быстрее переломают ноги, чем позволят осуществить задуманное.
– Осторожнее, сопляк. Мы ведь и обидеться можем, – рычит тот, что слева.
– Вы и так обиженные. Жизнью и умом. Вы – слой бедности. Паразитирующий и обозленный на тех, кто выше вас на целую ступень эволюции. Ваша планка – организовать БДСМ-встречу без стоп-слова. Собственно, я не против. Начнем?
Бью первым четко Фрицу в скулу. Саймон, не ожидавший от меня такой прыти, отшатывается, а в следующую секунду мой затылок взрывается огнем. Полностью дезориентированный валюсь на колени, врезаюсь ладонями в землистое месиво. Перед глазами хороводом кружат мазутные пятна. Боль расплывается по задней части головы и перетекает вперед. Вонзается в лоб острыми иглами, пульсирует. Сжимаю пальцы, чувствуя, как между ними просачивается склизкая жижа.
– А вот и наш юморист вернулся, – будто издалека раздается глухой голос Фрица и следом грубое: – Приступайте.
Первый пинок прилетает в левый бок, второй – в бедро. А дальше – не разберешь. Удары сыплются один за другим, плодя по телу очаги острой боли. Группируюсь, прячу голову между локтей, стараясь защититься, но ублюдки звереют еще больше. Целенаправленно бьют в лицо, прямо по рукам. Пальцы хрустят, как хлебные палочки. Кричу или хриплю. Я или кто-то. Ничего не различаю. Печет. Везде. Взрывается и натужно горит каждая клетка тела. Давлюсь кашлем и чем-то соленым.
– Больше не хочешь шутить, сука! – беснуется Саймон, и я уверен, что воткнувшийся мне возле правого виска шип принадлежит его ботинку. – Верно, урод, ты гораздо приятнее немым.
Сознание притупляется, размазывается прыгающими чёрными кругами, а из носа хлещет кровь. Она смешивается с горечью земли, заливает горло, застревая в нем непреодолимой дамбой. Не могу сглотнуть, не могу сделать вдох. Что-то мешает. Ребра стонут, любое движение – как бег по углям. Руки сами ползут вниз, хотят найти, обезвредить, неразумно ослабляя защиту.
– Саймон, стой!
Чей-то крик глушится ворохом адской боли, пронзившей мое правое ухо. Меня отбрасывает на спину. Лицо сводит, глаза засыпает землей. Все звуки исчезают. Остается только один – нарастающий, гудящий, четвертующий черепную коробку.
Хватаюсь за голову. Выключите! Выключите сейчас же! Ору, но не слышу голоса. Я онемел, я оглох. В ушную полость, словно вогнали раскаленную иглу, и она пытает, раздирает агонией. Скребу ногтями кожу, хочу ее достать. И не выходит. Выдыхаюсь. Не ощущая ударов, лежу неподвижно. Заторможенно моргаю и не сразу различаю владельца нависшей надо мной тени.
Ариэль.
Она опускается рядом со мной на корточки, что-то говорит, но до меня не долетает ни звука. Двигаю головой, пытаюсь вытолкнуть лишнее из ушей и сказать. Не знаю что. Может, какая она сумасшедшая сука. Вариант мне нравится, и, шевеля языком, я упорно толкаю наружу ее эпичный диагноз. Не понимаю масштаба успеха, но, вероятно, он все же есть, потому что ее губы останавливают движение.
Звон понемногу утихает, уходит на второй план. Мышцы разбитого лица не слушаются, не поддаются контролю, и я вкладываю последние силы, чтобы растянуть губы в вымученной улыбке. Мы вдвоем сегодня без масок, и мне голо, уязвимо. А может, дело в предательстве.
С фальшивой нежностью Рио убирает грязные волосы с моего лба и плотно закрывает ладонью мне рот. Мелькает мысль – задушит. Но она лишь склоняется ниже, дотрагиваясь кончиками волос до моей щеки. Прикосновение не вызывает чувств. Никаких. Внутри – как в морге. Холодно и тихо.
– Лицемерные твари и лжецы… не попадешь в рай…. – обрывочные фразы врываются в здоровое ухо. Ловлю каждое и вдыхаю запах ее яблочного крема для рук.
Мне мерещатся слезы в зеленых глазах. А через секунду тепло ее кожи пропадает, силуэт размывается дождем.
Лежу на спине, раскинув руки, и смотрю в беспросветное небо. Чернота сгущается, громом рвется на землю и, сверкнув кривой молнией, обрушивается долгожданным ливнем. Тугие струи лупят по моему измученному телу, попадают в раны, заливают глаза. Невольно слизываю пресные капли и, безошибочно распознав в них вкус земли и крови, резко переворачиваюсь на бок. Блюю. Долго, изнурительно, до жжения в стенках желудка. В ту самую лужу, в которой меня как больную дворнягу искупала стая псин. Откашлявшись, сплевываю остатки слюны в свой скудный обед, плавающий в желчи, окрашенной в нездоровый алый.
Приступ резко возвращается. Накрывает новой волной. Задирает пульс до стука в висках. Зубы трутся, скрипят и, кажется, рассыпятся в крошки от озноба, пробравшегося под мою разорванную одежду. Холодно. Жарко. Плохо. Очень плохо. Таблетки. Мне нужны таблетки.
Именно с этой светлой мыслью я встаю на четвереньки. Колени трясутся, тонут в густой слякоти. Поднимаю голову, безошибочно нахожу взглядом машину отца. Или то, что от нее осталось: разбитые стекла, оторванные зеркала, изрезанный корпус. Папа будет очень рад.
С трудом поднимаюсь на ноги и, придерживая ребра ладонью, ковыляю до несправедливо побитой тачки. Валюсь на сиденье и тут же лезу в бардачок. Трясущейся рукой ищу упаковку блистеров, немедля запихиваю таблетку в рот и, игнорируя свербящее чувство в затылке, жду, пока навязчивые мысли выкинут белый флаг.
С пятого раза завожу двигатель и выезжаю на знакомую трассу, накрытую туманным колпаком. Держу небольшую скорость, контролирую дворники, маячащие по стеклу, затянутому паутиной трещин. И вслушиваюсь в слова негромкой антуражной музыки, не дающей уйти в себя или, что еще хуже, заснуть.
В отделении переполох. А все потому, что сегодня я не такой красивый, как обычно. Медсестра судорожно ищет телефон, собирается звонить копам, моему отцу и чуть ли не президенту Америки, чтобы доложить о моем предсмертном состоянии. Мне приходится приложить массу усилий, чтобы успокоить ее и заставить наконец-то позвать врача.
На обследовании выясняется, что моей жизни ничего не угрожает: сотрясение, переломы трех ребер, а также указательного и среднего пальцев левой руки; разрыв перепонки, сильный ушиб почки и онемение правой части лица. Получив от доктора огромный список лекарств, отказываюсь от госпитализации и еду домой.
Очередная изнуряющая дорога, бесконечный дождь, суета охраны и долгожданный бар отца. Сегодня меня унизили и избили. У меня нет никакого желания думать о том, что можно и нельзя. Я хочу напиться и утопиться в ненависти к несправедливому миру, кишащему беспринципными мразями.
Придерживая загипсованными пальцами бутылку коньяка, зубами вынимаю пробку.
– Меня не любили! – объявляю невидимым зрителям и делаю несколько больших глотков. Горло обжигает противной смесью, щиплет лопнувшую кожу. – А еще, я херово трахаюсь! – снова припадаю к бутылке. Хлебаю, как святую воду, ощущая приятное тепло в венах.
Вспоминаю… все. Порочные изгибы ее тела, мокрые от слюны губы и ведьминские глаза. Насмешливую улыбку, дразнящий смех и ревностный взгляд, пробуждающий во мне слепое поклонение. Редкое смущение, которое в мясо рубило каждый орган.
Вспоминаю… И на секунду прощаю.
В желуде бултыхается горькое пойло, а в глазах – аномальная влага. Шиплю и, разъяренно смахнув с щеки воду, случайно цепляю взглядом свое отражение в напольном зеркале. Надо мной будто поколдовал улей пчел. Все черты смешались, образуя опухоль, в которой не разобрать деталей. Пытаюсь улыбнуться, но выходит неровная линия, уходящая по горизонтали вверх. Правый уголок остается нетронутым. Безучастным.
Крепко сжав горло бутылки, разворачиваюсь и со всей дури швыряю ее в стену. Осколки летят в стороны, засыпают мрамор. Коричневые узоры растекаются по картине с изображением Капитолия на фоне реки, в которой я бы с радостью утопил тех ублюдков. А утопили меня. В грязи и разочаровании.
– Боже мой!
Прикрываю глаза. Шепчу заклинание исчезновения, но не срабатывает. Розали все также стоит под аркой, украшенной фетишисткой ерундой, и, прижимая ладонь ко рту, рассматривает мое тело глазами, полными ужаса.
– Кто это сделал? – стуча шпильками, мачеха быстро приближается. Окутывает ароматов сладких духов.
Скальпирую ее лицо и больше не вижу сходств с Рио. Они как жаворонок с гадюкой. Из общего только планета обитания.
– Ты слышишь меня, Эван? Кто это сделал?! – голос Розали теряет мягкость, веет жаждой расправы. – Та дрянь, да?!
– Ты! – выходит яростным хрипом. Меня начинает трясти. От цвета ее волос, от воспоминаний, в которых нет ничего, кроме моей никчемности. Столько работы и все зря. Обсессия. Вновь. – Это сделала ты!
Мачеха замирает. Поднимает на меня глаза. Обычно зеленые. Без крапинок. Без искры. Смотрит нечитаемо долго, а затем льнет ко мне. Осторожно, не причиняя боли.
– Я люблю тебя, – шепчет мне в шею, не брезгуя, трется о мою грязную одежду. – Очень сильно, родной. Ты тоже меня любишь. Ты просто забыл. Эта девка запудрила тебе мозги! – кладет ладонь мне на низ живота, нежно гладит. – Давай снимем эту гадость. Твой отец приедет только завтра.
Отец. Это слово запускает внутри необратимый процесс. Звено за звеном выстраивается логический ряд, в котором ему отведена ключевая роль. Роль разрушителя. Он все разрушил. До основания. До костей. И даже их перемолол. Я же помогу их сжечь.
Хватаю Розали за локоть и тащу к дивану.
– Эван, подожди… – упирается. Но вяло, словно для галочки.
Перегибаю ее через бортик ягодицами вверх и грубо задираю юбку.
– Эван, что ты…
Давлю на затылок мачехи, и все ее тусклое сопротивление гаснет окончательно.
Провожу пальцем по трусикам между ее загорелыми ягодицами и отодвигаю ткань в сторону. Смачно сплевываю себе на ладонь и, размазав слюну по ее половым губам, достаю член. Вхожу.
Я тысячу раз фантазировал о сексе с Розали. В моем воображении он был фееричным и страстным. На деле он пресный и безвкусный. Омерзительный. Методично толкаюсь в попытке наказать мачеху, отца, себя. Хочу окончательно развалить наше гнилое семейство, пока Розали, изображая страсть, подмахивает бедрами, мусолит подушку и пошло стонет.
В моем боку снова вспыхивает боль, перетекает на спину и движется вдоль позвонков. Достигает шеи и сковывает стальной цепью.
Встряхиваю головой, увеличиваю темп, взбивая смазку. Ребра ноют, трутся друг о друга и давят на легкое.
“
Сглотнув тошноту, вынимаю член.
Додрачиваю рукой, дважды упуская финал, и, измочалив стояк в хлам, обессилено кончаю Розали на задницу. Смотрю на белесые доказательства своей вины и не чувствую ни капли удовлетворения. Не ощущаю ничего, кроме жужжания надоедливых мыслей. Они голодными чертями рычат по углам, ждут отмашки: “Взять”.
А у меня не осталось сил бороться.
Шатко движусь назад, нервно запихивая вялый член в трусы, и, подняв голову, схлестываюсь с ошалевшими глазами брата. Реми стоит на предпоследней ступеньке лестницы, бешено сдавливая пальцами перила. Секунда, две, три. Потрясение в его взгляде рассеивается, теплую радужку заволакивает тьма. Чужое отвращение бьет меня прямо в эпицентр груди и, разбито ухмыльнувшись, я звонко щелкаю ширинкой. Бесстрашно перешагиваю точку невозврата и впервые за последние часы жалею, что меня не забили до смерти.
Настоящее время. Нью-Йорк
Эван
Грязь. Она комьями засыпается мне в рот, распирает пищевод и давит на трахею. Не дает дышать. Хватаюсь за горло, царапаю ногтями шею и, утопая пятками в слякоти, дергаю тазом вверх. Стараюсь перевернуться, но не выходит. Тело непослушное, желейное, словно из него выдрали все кости.
“Саймон, стой!”
Боль кипятком пузырится от виска к центру лба. Слепит глаза. Слипшиеся ресницы колят кончиками веко, хаотично разбрасывая по картинке черные пятна. Эти пятна мутируют в тени, взмывают вверх и, группируясь, сливаются в равнину черного громыхающего неба. Тяну к нему руку, и оно будто слышит. Затихает. А потом обрушивается ливнем. Ударным. Ледяным. Застилающим обзор и источающим смрад соленого металла.
“Не попадешь в рай”, – голос Рио далекий, убегающий.
Голос убегает, а холод наползает, парализует тело. Наверное, так подкрадывается смерть.
– Эван…
Вода прибывает, заполняет легкие, выливается через край. Вкус крови исчезает. Кашель рефлекторно рвется наружу.
– Эван, твою мать! Проснись!
Подрываюсь, распахиваю глаза и тут же смыкаю из-за света, больно пронзившего зрачки. Быстро-быстро моргаю, разгоняя цветные круги, и, скользя по шелку руками, пытаюсь скинуть с кожи налипшие куски земли.
Сквозь яркие точки постепенно проступают очертания. Зрение фокусируется, приобретает четкость, а следом с трудом доползает осознание. Грязи нет. Как и ливня. Вместо них – кровать. С мягким и почему-то влажным одеялом, которое я агрессивно сжимаю трясущимися пальцами.
Кошмар. Всего лишь кошмар, вернувшийся из-за пережитых накануне воспоминаний. Он был настолько детализированным и реалистичным, что даже сейчас, ворочая тяжелым языком во рту, я ощущаю сухость с привкусом глины.
Давно мне не снилось наше пламенное свидание с Рио на пустыре. А ведь тогда я видел ее в последний раз.
– Доброе утро, солнышко!
Прищурив один глаз, фиксируюсь на Брее, стоящем надо мной со стаканом в руке. Стакан пустой, а я – мокрый. Логика очевидна.
– Ты охренел?! – мой голос сиплый, словно прокуренный столетиями. – Я думал, я подыхаю!
Монтгомери удовлетворенно хмыкает.
– На такие сильные впечатления я не рассчитывал. Максимум – обоссался.
Обессиленно валюсь на подушку. Тоже противно мокрую.
– Напомни мне забрать у тебя ключи.
– И я рад видеть тебя, принцесса. – Брей уворачивается от моего тычка и кивает на прикроватную тумбу. – Выпей и приходи на кухню.
Хочу огрызнуться, но летающий по спальне странный запах сбивает с мысли.
– Ты что-то спалил?
Друг фыркает и покидает комнату, нагло оставив мой вопрос без комментариев.
Уничтожаю антипохмельный набор и, накинув махровый халат, тру ладони друг о друга. Мне все еще зябко. Хотя в комнате неимоверно душно.
На удивление, голова не болит. Возможно, дело в стрессе или других психосоматических факторах, но развалиной я себя ощущаю на шестьдесят процентов из ста. Ковыляю на кухню, из которой доносится бесподобный аромат сгоревшего теста, и, сев на стул, сканирую взглядом Монтгомери, яро отскребающего от сковородки неизвестного рода массу.
– Ты решил меня отравить?
Промучавшись еще с полминуты, он швыряет посуду в мойку и, выключив плиту, поворачивается ко мне.
– Это были панкейки.
– Я так и понял. – Беру графин с апельсиновым соком и наливаю себе полный стакан. – За порыв склоняю голову. Что ты здесь делаешь?
Друг упирается бедрами в столешницу и изучающе скрещивает руки на груди.
– Спасаю мышь.
– Какую мышь? – морщусь из-за кислого вкуса и недоуменно выгибаю бровь.
– Ухитрившуюся налакаться и поставить раком все змеиное гнездо.
Однако, запрос по существу. Моя вчерашняя активность не прошла бесследно.
– Насколько все плохо?
– Ты охренеешь. Весь интернет пестрит этим дерьмом. – Брей кладет передо мной телефон.
Пока я разглядываю снимки, на которых Реймонд в номере неизвестного отеля имеет во всех позах Розали, внутри черепной коробки что-то оживает и шевелится.
Материал – не провокация. Это спланированная акция, направленная на уничтожение репутации моего отца и брата. Будь я их пиар-агентом, я бы запустил опровержительный ролик со сфабрикованными уликами в пользу фотошопа. Но даже с талантливым мной нас могло ждать фиаско, потому что одно дело оправдывать бизнесменов, и совсем другое – политических деятелей и служителей закона. Имена последних должны быть чище артезианской воды, добытой в Альпах. А секс пасынка с мачехой никоим образом не вписывается в это наистрожайшее правило.
– Меня сейчас вырвет.
– Хакерская атака, – поясняет Монтгомери. – Стоит на одних сайтах удалить, на других тут же всплывает. Америка взволнована. Рейтинги твоего отца катастрофические. Скорее всего, уйдет в отставку.
– Есть упоминания про меня?
– Сводки молчат.
– Тогда ты откуда знаешь про мой дебют?
– Реми.
Видимо, что-то обвинительное отражается на моем лице, потому что друг мгновенно занимает оборонительную позицию.
– Мы общаемся, ясно? – бескомпромиссно отрезает он. – И ты не в том положении, чтобы предъявлять. Мелкий позвонил, сказал SOS. Крайний.
У меня чуть глаза из орбит не вываливаются. Мелкий? Мелкий, блядь?! Друг когда его лично видел в последний раз? Рем похож на психованного маньяка.
– А тебя не смущает, в кого этот “мелкий” свой член пристраивает?
– Ты сам виноват.
Блеск.
Сцеживаю из стакана остатки сока и, со стуком опустив его на стол, подытоживаю.
– И ты прилетел…
– Прилетел тебя, мудака, в пижамку с морковками переодеть, соску в рот засунуть и колыбельную спеть. Объяснишься?
– М-м-м…
– Я опишу серьезность ситуации, – Брей начинает расхаживать из стороны в сторону, дирижируя руками. – Сегодня у меня был запланирован ужин с дядей Джеки и генеральным прокурором, на должность заместителя которого, как ты помнишь, я мечу уже два года. Ужин отменен, я – в гребаной Америке и очень хочу знать из-за чего я рискую своей карьерой.
– У меня ВИЧ.
– Эван, я серьезно! – затормозив, Монтгомери прожигает меня злым взглядом.
– Я тоже. У меня ВИЧ.
А еще, видать, стадия полного принятия. Мой тон слишком безмятежен для столь неоднозначной ситуации.
Брей лупит на меня огромными глазами и так долго не дышит, что я начинаю волноваться за насыщенность его легких кислородом.
– Так, ладно, повод стоит внимания, – Монтгомери импульсивно лохматит свою швейцарски прокурорскую укладку и вызывающе упирается ладонями в стол. – Как это произошло?
– Не предохранялся.
На лице Брейдена отображается целая палитра оскорблений в мою честь.
– И что теперь? Побежишь на мост ухудшать статистику?
Заинтересованно подпираю кулаком щеку.
– Это ты сейчас надеешься или опасаешься?
– Сам тебя скину за тупые шутки, – ворчит друг и резко переключается. – Будешь сэндвич? Я купил тебе чеддер.
– Да.
Монтгомери достает из холодильника необходимые продукты, ровно нарезает хрустящий багет и, размазывая по белой мякоти горчицу, невозмутимо уточняет:
– Ты начал антиретровирусную терапию?
– Пока нет.
Прекратив оперировать ножом, Брейден поднимает на меня вопросительный взгляд.
– Позволь узнать, почему, мой юный друг постельных утех.
– Предавался самобичеванию. У меня есть контакт хорошего вирусолога, сегодня же ему позвоню.
– Не медли, – командует Монтгомери. – К ремиссии она не приводит, но позволит жить спокойной жизнью.
– Откуда познания?
– У меня коллега инфицированный. Он себе какие-то стволовые клетки пересадил и почти здоров. Узнаю подробности. – Первый сооруженный сэндвич Брей отдает мне.
Пока не буду забирать у него ключи.
– Меня напрягает твоя реакция.
– Какая?
– Невозмутимая.
– Если ты не хочешь обменяться кровью или добраться до моей задницы без презика, я и дальше буду невозмутим.
– Ты не в моем вкусе.
– Самый страшный обман – самообман.
– Достойная мысль. Закрепи и повторяй. Постой, получается, в презике ты не против?
Брей ухмыляется и швыряет в меня лист салата.
– Ты такой мерзкий, Лейквуд. Что за история с отъездом?
Рем и это рассказал? Трепло.
– Хочу уехать куда-нибудь далеко, – жуя сэндвич, раздумываю над локациями. – Фиджи или Мадагаскар.
– П-ф-ф. – Закончив с готовкой, Брей садится напротив и принимается за завтрак. – Тебе Мадагаскар больше подойдет. Среди обезьян, как среди своих.
– Ты растерял весь юмор. Мне за тебя стыдно.
– А мне стыдно за твою трусость. С хера ты решил покинуть Нью-Йорк? Тут твое место. Ты всегда об этом говорил.
Еще секунду назад аппетитный сэндвич теперь кажется пресным. Откладываю его в сторону и честно признаюсь:
– Вся моя жизнь повязана на корпорации Миллера. Как только Алекс узнает про ВИЧ, он, если и не перекроет мне кислород, то точно уволит.
Хотя после вчерашней выходки все-таки перекроет.
– И?
– В смысле “и”? – раздражаюсь, что друг не понимает очевидного. – С Миллером не стоит ссориться. С каждым годом он становится все влиятельнее, а после благотворительной кампании протезов в Африке он и вовсе стал любимчиком народа. Осталось только икону с его лицом у входа в церковь повесить и молиться, – устало заканчиваю я, только сейчас осознав полный масштаб своего провала. – Одно его слово, и я вылечу не просто из пиар-сферы, а из страны.
– ВИЧ не мешает строить карьеру, если придерживаться плана лечения, – осторожно подмечает Брейден.
– Ты не знаешь Алекса. Он параноик. Да и дело не только в работе, я не смогу общаться с Вив.
И с Сиеной. Малышка быстро меня забудет, а я вот уже привязался.
– Эван, послушай меня. Я примерно представляю, что ты сейчас испытываешь. Тебе кажется, что ты заразный, что люди, узнав о болезни, откажутся от дружбы с тобой и банального общения. Будут избегать, бояться. И тебе проще исчезнуть самому, чем страдать из-за их реакции.
Брей так метко бьет в цель, что у меня пальцы на ногах поджимаются.
– Но дело в том, что настоящие друзья останутся рядом, несмотря ни на что. И их намного больше, чем ты предполагаешь. Думаешь, того же Харрисона испугает чертов ВИЧ? Бред. А у Вивиан свои мозги есть, или Алекс охотно делится своими? Предполагаю, что все-таки есть, но если нет, то к черту ее! У тебя все равно на рыжий аллергия.
Испытываю подозрительный приступ то ли радости, то ли благодарности.
– Что касается корпорации, приди и скажи Миллеру правду. Уволит? Окей. Сам же и пожалеет. Я знаю, сейчас ты скажешь, что незаменимых нет, – Монтгомери машет рукой, не давая себя перебить. – А ты вот, сука, незаменим. Уникальный экземпляр, на который сразу же накинутся конкуренты. Не тупи, друг. ВИЧ – не приговор. Ты никогда не опускал руки. Даже в школе, когда приперло и справедливо было бы превратиться в раскумаренное эмо с уродской челкой, ты к психотерапевту пошел! Упорно работал над собой. Я бы так не смог. Я бы дрочил и плакал. Так какого хрена ты даешь заднюю сейчас? Уеду к обезьянам, Миллер то, Миллер се, – состроив противную гримасу, Брейден бездарно изображает меня. – Да он без тебя хоть неделю проживет? Его с рыжулей уже давно смешала бы с дерьмом желтая пресса, инцестники хреновы. Про взрывы год назад вообще молчу. Ты там лентой Мебиуса11[1] извернулся, чтобы закрыть вопрос. А рекламная кампания в Африке – ты забыл, кто ее устроил и провел? Не ты ли? Миллер на час прилетел фейсом сверкнуть!
– Разруливать экстренные ситуации, угрожающие репутации корпорации, – моя прямая обязанность. Алекс платит мне за это бешеные бабки.
– Но это не отменяет уважения! – свирепо отстаивает свою позицию Монтгомери. – Эван, ты не въезжаешь! Чтобы тебя нанимали такие люди, как Миллер, нужно обладать определенными качествами, связями и целями. Он в тебе таланты не открывал, ты ему ничем не обязан и в любой момент можешь смело помахать ему ручкой.
– Ты взмок.
– Обычно такое я слышу в постели.
Поставив локти на стол, зарываюсь пальцами в волосы. Флегматично массирую виски, снимая спазмы, которые, по полной оторвавшись на голове, теперь иррадиируют где-то в районе копчика. А вопрос закономерен: ради чего или кого я собираюсь выкинуть несколько лет непосильного труда в помойку? Ради уверенности в том, что при виде меня люди не будут разлетаться, как стайка голубей? Так пусть разлетаются. У меня всегда найдется в запасе пара кусочков хлеба. Для особо смелых. Или голодных.
Монтгомери отходит к столику и копается в стопке сложенных на нем журналов. Выбирает один и сует мне его прямо под нос. Прошлогодний выпуск New York Times с моей рожей на обложке и претенциозным заголовком: “Эван Мур: Торговец Секретами – Раскрывая Искусство Влияния и Успеха!” Пафосно и тщеславно. Помню, на радостях купил два.
– Тут пишут, что ты влиятельный и успешный, – Брей яро тычет пальцем в нескромную надпись. – Врут?
– Н-у-у-у…
– Мы победили твою манию ходить в обувной со своей ложкой. Значит, и ВИЧ победим.
Господи, когда он об этом забудет? Это было всего-то два раза. Может, три. Максимум – пять!
– Я и не знал, что ты такой лайф-коуч.
Монтгомери закатывает глаза и принимается за сэндвич с видом “я сделал все, что мог, теперь твой ход”. Игнорируя его чересчур громкое чавканье, возвращаюсь к обложке, терроризирую ее взглядом так, будто счастливый я из прошлого оживет и подскажет, что делать дальше. Но дело в том, что нет никакого другого меня. Есть только один Эван Мур. Действительно обладающий некими возможностями, которые он никогда не гнушался использовать.
Беру телефон и набираю номер главного редактора New York Times.
– Эв-а-а-н, – Стен возбужденно тянет мое имя. – Доброго утра или дня. Выспался?
Расслабленно откидываюсь на спинку стула.
– Держишь руку на пульсе? Чего ждешь?
– Предложений, конечно, – усмехается тот. – Из правительства уже поступил звонок. К моему огромному сожалению, твоя фееричная речь останется приватной. Извини, друг, в ней слишком много правды, – ублюдок коротко хохочет и взбудоражено продолжает: – Но родство с семейкой извращенцев, злоупотребление алкоголем, а, возможно, и запрещенными веществами – иначе с чего бы любимчику публики устраивать дебош – звучит интересно. Согласен?
– Переходи к сути, Стенли. Я не девка, чтобы мне отлизывать.
– Предлагаешь сразу нагнуть?
– Предлагаю попробовать.
– Хочу всю инфу про технологию, которую вы так тщательно охраняете, – заявляет он. – Естественно, то, что не знают другие. Сенсационный материал.
Поглаживаю выпуклые буквы “торговец секретами” и улыбаюсь. Каким бы уродом ни был Стенли, к себе в команду он берет только спецов, которые очень редко ошибаются в формулировках.
– Как тебе такой заголовок, Стенли? "Тайны редакции: Как Нью-Йорк Таймс вдохновляется женским бельем".
Пауза.
– Или: "Женское белье и чулки, как источник вдохновения: Взгляд главного редактора Нью-Йорк Таймс”.
– Эван…. – голос мудака срывается на полувизг, полухрип. – От кого? Как? Черт… Скажи честно, что у тебя есть?
Шутки закончились. Он меня бесит.
– Мы всегда понимали друг друга, Стенли. Пусть так и останется. Удали весь вчерашний материал. Я буду великодушен и не попрошу выпустить лестную статью в мою честь. По технологии и слиянию дам ровно ту информацию, которую посчитаю нужным. Просочится лишнее про меня, моего брата, корпорацию или наших новых арабских друзей – я не остановлюсь и пойду дальше: поведаю всем, что помимо чулков, ты любишь натягивать еще и внучку конгрессмена Нельсона. Ей восемнадцать хоть есть?
– Я… – Стен откашливается, скрипит ножками кресла или чем-то другим. Волнуется. – Я тебя понял.
– Чудно, Стенли. Надеюсь, ты кончил. Хорошего дня.
Подскакиваю на ноги, ощущая невероятный прилив бодрости. Именно такой разминки, размазывающей компроматом одного из самых влиятельных людей в сфере массовых коммуникаций, мне и не хватало.
– Ты в курсе, что только что шантажировал человека на глазах у прокурора? – Брей с веселым скепсисом разглядывает мое одухотворенное лицо.
– Арестуешь меня? В спальне есть наручники.
– Фу, ты испортил мне аппетит, – друг изображает рвотный позыв и, отодвинув от себя тарелку с недоеденным сэндвичем, зевая, потягивается. – Сварю кофе. У меня вылет ночью. Чем займемся?
Кидаю взгляд на часы. До точки невозврата осталось меньше шестидесяти минут. Чудовищно мало.
– У меня сейчас встреча. Но потом я выполню любой твой каприз. И, Брей, – окликаю и жду, пока друг оторвется от коробки с молоком и сосредоточит все внимание на мне. – Спасибо, что приехал.
Монтгомери посредственно ведет плечом, типа пустяк. Но это нихрена не пустяк.
– Что за встреча? – интересуется он, поочередно выдвигая ящики в поисках ложки.
Ох, сейчас рванет.
– С Ариэль.
Брейден замирает, недоуменно хлопает глазами, а затем с такой силой сжимает ручку турки, будто он в шаге от того, чтобы запустить ее мне в голову.
– Я думал, Рем надо мной шутит, – злобно цедит друг. – Серьезно? Ты опять связался с этой сукой?!
– Выбирай выражения! И, кстати, мы обязательно обсудим, какого черта ты общаешься с моим братом за моей спиной!
– Ты ее трахаешь?!
– Отвали.
– Ее надо электричеством пытать, а не трахать! Она меня со своими головорезами чуть священных яиц не лишила!
– Не преувеличивай их божественность, – вяло отмахиваюсь я.
Инцидент исчерпан, и те головорезы уже давно отбыли свой срок.
– Закажи пиццу и апельсиновый сок. И побольше. Сушняк давит, – накидываю список заданий и иду в спальню, на ходу набирая номер Миллера. Нужно как можно скорее объяснить ему ситуацию, чтобы предотвратить слухи.
Слушая гудки, игнорирую летящие в спину маты и диагнозы о моем скудоумии, а “она тебя приворожила” заставляет искренне и широко улыбнуться. Глупость какая.
Настоящее время. Нью-Йорк
Эван
Высота. Захватывающая, неповторимая. Вдалеке, на знаменитом горизонте Манхэттена, величественно возвышается Empire State Building. Стальным гигантом он тянется ввысь, как символ амбициозных мечт, которых у меня было непозволительно много, когда десять лет назад я сошел с поезда и ступил на платформу Grand Central Terminal. Со временем мало что изменилось. Я все еще жаден: до эмоций, денег, успеха. И даже до чувств. По-глупому романтично. Но взаимная любовь – это единственное, что я так и не получил. И, возможно, не получу никогда. Меня любили, но всегда не те и не так.
Еще неделю назад я не копошился в рефлексах, не жалел об упущенных возможностях и абсолютно точно не восхищался знаменитым небоскребом. Оказывается, когда жизнь делает кульбит, резко меняя вектор, даже самые приевшиеся вещи начинают играть другими красками. Более яркими.
Несмотря на мой беззаботный образ, я никогда не плыл по течению. Да, я впадал в безрассудства и бросался в авантюры. Но незначительные, не сбивающие с основного курса. Я выстраивал свою жизнь по кирпичику, ступенька за ступенькой поднимаясь вверх. А сейчас я будто завис с поднятой ногой и с полным осознанием, что одно неверное действие способно не просто опрокинуть меня на лопатки, а кубарем спустить вниз.
И Брей совершенно прав: все зависит от меня, а не от прессы или Миллера. Хотя босс часом назад проявил чудеса лояльности. Назначил дату встречи, предварительно выслушав мой сомнительный рассказ о бунтарстве, который я, не вдаваясь в подробности, драматично приправил давними семейными обидами. По его возвращении меня будет ждать серьезный разговор. И я к нему готов.
Но я совсем не готов к тому, что произойдет сейчас.
Поочередно заламываю пальцы, чешу тыльную сторону ладони и убираю руки в карманы брюк, чтобы избежать лишних телодвижений.
Волнительно ли мне? Люто.
Но я очень стараюсь унять бунт, который на протяжении растянутых четырех минут то разрастается, то утихает. Минут, за которые не происходит ничего особенного и так много всего одновременно. Тихий гул механизма, легкое постукивание, шуршание разъезжающихся дверей, пропускающих в пентхаус идиотское пение птиц, которое я уже не раз просил сменить на что-нибудь более приятное, и еле слышные шаги.
Они приближаются, усиливают напряжение, а затем резко стихают, забирая последнюю песчинку времени.
Один поворот тела, и пульс мгновенно взлетает к горлу, сумасшедше долбится в кадык.
На Ариэль надето мятное платье с запахом и простые босоножки, опутывающие своими ремешками ее тонкие щиколотки. Этот воздушный образ настолько необычен, что я невольно ищу привычное: манящую складку декольте, прозрачно блестящие губы и выше – влажный взгляд из-под накрашенных ресниц, растревоженных рваными краями челки. Прицельный, говорящий.
– Привет, – мой хриплый голос звучит слишком громко в пустом помещении.
– Прекрасная конспирация. Чья квартира?
– Моя. Купил в начале года. Недавно закончил ремонт.
Рио хмыкает и проходит вперед, без энтузиазма оценивая высоту и вид на Центральный парк, раскинутый у наших ног.
– Поздравляю.
– Спасибо.
Диалог кривой. Нелепый. Односложные фразы, продолжительно осторожные взгляды.
– Что ты хотел мне сказать?
Без прелюдий. Сразу к делу.
– Рио, – буквы вязнут, как насекомые в смоле. Признание дается намного сложнее, чем я предполагал. Надрыв сумасшедший. Еще немного – и мое тело треснет от внутреннего натяжения. – У меня нашли ВИЧ.
Глаза Бейкер расширяются. Она моргает. Медленно, словно в слоу мо. Еще раз. Чуть встряхивает головой и, непроизвольно отступив назад, тянет ладошку ко рту, на котором формируется четкое “о”.
– Я узнал после нашего секса на яхте. Мы не предохранялись и … Черт, – треморно дергаю подбородком. – Я консультировался с врачом, вероятность заражения очень маленькая, но в любом случае тебе нужно провериться, чтобы исключить ее. Я…
Рио выбрасывает руку вперед, выстраивая между нами невидимую стену. Сжимает раскрытую ладошку в кулак и, прижав ее к животу, отходит к окну. Стоя ко мне спиной, горбит плечи. Опускает голову и обхватывает себя руками. Кончики красных ногтей впиваются в кожу на ее открытых плечах.
Ариэль некоторое время стоит неподвижно. Будто думает. А затем я слышу всхлип. Тихий, горький. Он пропускает все мои органы через мясорубку, превращая их в кровавый фарш. Из-за навязчивого желания подойти, обнять и уверить, что она здорова, зудит под ребрами. Но я не уверен и потому держу дистанцию.
– Рио, я виноват. Я, сука, чертовски перед тобой виноват! Я не могу утверждать, но я искренне верю, что результат не подтвердится.
Ариэль приглушенно стонет и вздрагивает. Один раз. Второй. Снова и снова. На стекле окна перед ней расплывается мутное облачко от прерывистого выдоха. Еще стон, тише, надсадней, словно внутри нее что-то рвется на части.
– Нет… нет, нет, нет… – причитает Рио, качая головой, будто пытаясь отмахнуться от невыносимой реальности.
Ее дрожь перепрыгивает на меня, рождает внутри нечто инородное. Оно мечется, скулит и воет в жутком отчаянии. Ощущение, словно я только что разрушил нечто важное.
– Блядь, малыш, прости меня…
Все прекращается. Так внезапно, что я на миг теряюсь. Весь подбираюсь, ожидая чего угодно. Пускай кричит, бьет меня, ненавидит и проклинает. Я вынесу все, кроме тихого плача, кромсающего меня как голодные пираньи.
– Я и не думала, что мне будет настолько приятно видеть твои страдания, – Бейкер опускает руки и медленно разворачивается. Слез нет. Глаза сухие, веющие холодным расчетом. Непроницаемые, как и маска ледяного презрения, застывшая на обостренных чертах.
Мой перегруженный алкоголем и обсессиями мозг отказывается нормально воспринимать информацию.
– О чем ты?
Прищурившись, Рио хищно проводит кончиком языка по верхним зубам.
– Ты называл ее Афродита.
Полный разрыв шаблонов и шок миллионного уровня.
– Какого…
Пытаюсь связать бессмысленное в кучу. Ариэль знала танцовщицу? Откуда? Если знала, почему переспала со мной? Она тоже больна? Домыслы кружат чертовым хороводом, форсятся как популярный мем.
– На самом деле никакая она не Афродита. Обычная стриптизерша, ничего особенного.
У Ариэль взгляд оттенка айсберга. Арктического, непредсказуемого. И Титаник пошел ко дну, потому что не разглядел, поздно увидел… подвох.
От догадки становится тесно в собственном теле.
– Я подобрала девушку, похожую на меня. Прихоть, конечно. Ты мог давно меня забыть, но когда она рассказала, что ты назвал ее Рио… Я не могу описать тебе это чувство, Эван. Наверное, ликование будет самым точным. Да, я ликовала, – задумчиво определив эмоцию, Бейкер неприязненно кривится. – Она не должна была с тобой трахаться. Только отсосать, добавив в шампанское чуточку расслабляющего вещества, чтобы ты и думать забыл про защиту. Но, видимо, девчонке ты пришелся по вкусу. За своевольность я урезала ее гонорар. Вдвое!
Абсурд крутится на бешеной карусели и отказывается пережевываться, усваиваться. Ариэль подобрала для меня стриптизёршу? Чтобы заразить?! Торможу и все еще не верю.
– Для правдоподобности результата ВИЧ требуется время, поэтому пришлось подослать к тебе шлюху за месяц до моего появления. Но как бы ты узнал о заражении? Твой ежегодный медицинский осмотр был назначен только на сентябрь. Я не могла столько ждать, – черты Ариэль принимают зловещий оттенок. – Ты каждое утро покупаешь кофе в одном и том же месте, у милой барменши Харпер, которая с радостью поделилась информацией о тебе. Не бесплатно, конечно, как и небесплатно подсыпала тебе несколько дней снотворное. В небольших дозах, чтобы ты испытывал апатию и головную боль. Изменения в твоем состоянии привели тебя в клинику и заставили сдать анализы. А вот следующий этап вызвал значительные затруднения. Фальшивый диагноз – это проблемы, на которые ни за что на свете не согласился бы твой лечащий врач. Нужен был кто-то другой – с минимальным набором принципов и грузом проблем. Ты, вероятно, не знаешь, что твоя клиника не имеет свою лабораторию и пользуется услугами частной. При транспортировке подмена была невозможна. Каждому образцу присваивается уникальный идентификатор, который невозможно подделать заранее. Оставалось пробраться внутрь. Молодому лаборанту надоело ковыряться в моче и дерьме, он мечтал о большем. А мечты должны сбываться. Я стала его феей, – Рио раздавливает кислотную улыбку. – Существовала опасность, что ты объедешь все клиники Нью-Йорка, проверяя диагноз, и план не сработает. Но мне повезло. Доктор Ришар давно завоевал твое доверие и уважение. Ты ограничился одной пересдачей и приблизил мою гениальную идею к кульминации.
– Так я не инфицирован?
Не успеваю за сюжетными поворотами. Ощущение, будто попал в закрученный детектив, в котором следователи ищут маньяка, весь фильм снующего у них прямо под носом.
– Насилие над разумом – одна из самых изощренных форм наказания. Я не хотела тебя инфицировать. Я хотела, чтобы ты поверил, что заражен. Ничто не убивает так, как мысль. И эту мысль я поместила тебе в голову. Создала иллюзию. Помнишь трюк Ника? Конечно, помнишь. Только он прыгал сам, а тебя столкнули. И сделала это я собственными руками. Твои обсессии весьма удачно сыграли мне на руку. Усложнили симптомы, – с лицом, искаженным больным экстазом, шепчет Бейкер и, прикрыв глаза, тянет носом воздух, словно почувствовала вкус чего-то ароматного. – Я упивалась твоим отчаянием. Жаль, невозможно повторить.
Мне требуется около минуты, чтобы дойти до верного вывода. Все дни, которые меня как кусок дерьма крутило в центрифуге, были бесполезны, обманчивы. Эти эмоции не существовали. Ариэль их придумала, навязала мне. Потому что захотела.
Облегчение, радостно прошившее позвонки, встает на стоп. Где-то на периферии фланирует праведный гнев. Он наступает, захватывает пространство, сужая диапазон зрения до одной цели. Шея. Изящная, с голубыми венками. Очень хрупкая. Мои руки безумно хотят коснуться ее. И сжать.
– Я не планировала с тобой спать, – не замечая опасности, Бейкер продолжает наслаждаться фурором. – Твой наивный вопрос о моих чувствах на корте и безмозглые шлюхи на яхте, в которых ты так старательно пихал язык, подтолкнули меня к спонтанной идее: что будет, если ты решишь, что заразил меня? Испугаешься? Расскажешь? Или нет? Будешь ли страдать из-за чувства вины? Было забавно наблюдать за твоими метаниями на презентации. Ты так на меня смотрел. Б-р-р-р, – Рио оскарски исполняет озноб. – Думал, я прямо там покроюсь язвами и умру?
А ведь именно так я и думал.
– Но и этого мне было мало. Я хотела усилить эффект. А что может лучше всего сделать это, как не резкое перевоплощение из стервы в девочку из прошлого? Понимающую и помогающую, – Ариэль опускает уголки губ вниз, изображая слезливую жалость. – Искренне попросить прощения, искоренить конфликт и создать огромное поле для вины. Твоей вины, Лейквуд. Заставить тебя мучиться. Я так старалась на приеме у твоего ублюдка отца, а у тебя даже не встал до конца. Ты был такой жалкий…
Голова Ариэль с треском врезается в стекло. Мои руки добираются до ее шеи, сдавливают, яростно вжимая смиренное тело в окно. Хочу задушить суку Бейкер, выкинуть с семьдесят пятого этажа. И это желание взлетает до небес, когда она начинает смеяться. Словно бритвой скоблит хохотом по моим остаткам вменяемости, вынуждая усилить нажим. Смех превращается в хрип, ее пальцы впиваются в мою кисть, пронзают, оставляя красные борозды. Ариэль жадно глотает ртом воздух. На механике ловит потоки. Но дозы мелки, и она все чаще и чаще раскрывает рот, чтобы ухватить необходимую порцию. Задыхается, трепыхается, а в глазах ни капли страха. Все тот же триумф, который, кажется, не выдавит из нее и смерть. Но выдавлю я. Сужаю захват, игнорируя суетящееся на границах разума сожаление. Теснее и теснее. До тех пор, пока по напудренным щекам не ползут белые пятна.
Мои пальцы разжимаются. Ариэль сгибается пополам, заходится в натужном кашле. Хрипит, учащенно дышит и вытирает стекающие по щекам слезы. Теперь настоящие, а не разыгранные для одного наивного кретина. Подавив желание схватить ее вновь, мечусь из стороны в сторону. Не знаю, куда выплеснуть разрывающий меня на куски гнев и со всей силы впечатываю кулак в стекло. Снова и снова. Спускаю с цепи всю свою ярость, долблю по непробиваемой поверхности, представляя ее лицо. Насмешливое, надменное, торжествующее. И не могу остановиться.
– Почему?! – ору во всю глотку. – Почему, твою мать?! Отвечай, сука! Сейчас же! Почему?!
Рио выпрямляется, отдирает прилипшие к влажным губам пряди волос и врезается в меня уничижительным взглядом.
– Ты так и не понял, Эван? Я знаю, что ты убил моего брата.
Десять лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд
Ариэль
Настоящее время. Нью-Йорк
Ариэль
– Они говорили о Нике, как о куске мяса! – желчно выплевываю я, глядя в стеклянные глаза Эвана. – Мясо, которое без сожалений можно выкинуть на помойку, чтобы не отравляло своей гнилью воздух господ. Нам лили в уши о задержке перевода, пока вы, бессердечные ублюдки, ждали смерти Ника! Вы просто ждали! – беснуюсь я и резко выпускаю из легких воздух, пытаясь остыть и не вцепиться Лейквуду в кадык. – Те три дня, которые я доверчиво ждала пересадки, я могла искать деньги и орган! Я бы весь мир перевернула, но я помогла бы своему брату! Я обещала Нику быть рядом, я обещала ждать, я обещала сделать все, что в моих силах! А ты украл все мои обещания! Ты забрал у меня единственную возможность! Единственный шанс на спасение! За день до операции я лежала с тобой на кровати и смотрела гребаные “Скрижали судьбы”, а в это время Николас умирал. Он умирал, твою мать! И ты это знал!
– Рио…
– Закрой свой рот! – сорвавшись на крик, подлетаю к Лейквуду и хватаю его за грудки. – Закрой свой гребаный рот! И никогда! Никогда не называй меня так! Ты потерял это право, когда предал меня! Вы с Ремом прикрыли свои задницы и жили свою счастливую жизнь! А что стало с моей?! – влепляю ему пощечину. Одну. Вторую. – Моя мама умерла! Ты слышишь, Лейквуд?! Она умерла! – надрываюсь я, продолжая хлестать его по лицу, корпусу. Ладонями, кулаками, чем придется. Дергаю его за футболку и снова бью. – Через два дня после похорон, в ту ночь, когда мы избили тебя, я приехала домой и нашла ее мертвой в комнате. Она не смогла дотянуться до телефона! Ты слышишь?! – ору в его бесстрастную физиономию и со всей дури луплю ладонью ему по груди.
Эван не уклоняется, и эта открытая покорность лишь сильнее распаляет мой гнев.
– Знаешь, чего я хотела в ту самую секунду?! Лечь рядом и сдохнуть! Я мечтала сдохнуть! Но я не могла оставить Лив. А потом и ее у меня забрали! Пришли социальные службы и забрали, передав “привет” от Розали Лейквуд. Эта чертова сука навредила моей сестре! Я умоляла отца вернуть ее! Он отказал! Слышишь?! Этот кусок дерьма отказался от родной дочери! А его жена назвала меня попрошайкой и обещала вызвать копов, если я не уберусь из их дома.
У меня иссякают силы, удары слабеют, больше напоминая тычки. Ладошки горят. Кажется, я рыдаю, или мне только кажется. Все заблюрено, на губах – солено и мокро.
– Я обивала пороги детского дома, – хриплю я, бороздя ногтями по его футболке. – Дежурила под окнами, ломилась в службу защиты детей, даже пыталась выкрасть сестру. Меня закрыли в изоляторе. Две недели я сидела в той камере и рыдала от безысходности, пока ты счастливо обустраивался в Нью-Йорке.
У Эвана взгляд неподъемный, а черты острые, словно вылепленные на заказ. Ничего общего с веселым парнем из прошлого. Он тянет ко мне руку, но я уворачиваюсь, будто от хвори, и отхожу на безопасное расстояние. Мне бы затянуться никотином, но я еще не все сказала, не все выплеснула. Лейквуд должен понять, как мне было плохо все эти годы.
– «Справедливость восторжествует» – было не первым, о чем я подумала, услышав от Зена твое имя. Эта мысль пришла позже, – вздернув подбородок, с наслажденьем слежу за расцветающими на лице Эвана алыми кляксами. – У таких людей, как мой муж, бизнес всегда в приоритете. Устойчивой позиции в Америке не добиться войной, а потому сторонника в нем я и не искала. Действовать открыто я не могла, но я могла ударить твою гнилую семейку. Какие же они мерзкие, – кривлюсь в отвращении, вспоминая фотографии. – Я не смогла просмотреть каждую – меня тошнило. Но, судя по ажиотажу вокруг этой новости, смогли другие. Проследить, снять и слить в черный интернет – вопрос цены. Падать больно, а волна людской ненависти непреодолима. И я очень надеюсь, что твои родственнички никогда не вылезут из-под ее обломков.
Мой голос больше не мой. И вообще я словно не я. Нелюдимая, злая, жестокая.
– Деньги дают возможности. Верно, Эван? Ты можешь гордиться мной. Я усвоила твой урок на высший балл.
Момент кульминации в разгаре, враг наказан, а ликование запаздывает. Внутреннее ощущение странное. Будто ложное. Как бутафорный нож, который вонзают в злодея перед антрактом. Он умирает на сцене. Но не в жизни.
Так и с нашими чувствами. Они смертельно изрешечены лезвием – реальным, мастерски заточенным. Но погибать отказываются. Дают ростки снова и снова. Вьются, прорезаются и ранят, когда смотрю на Лейквуда. Такого своего. С медовыми глазами и родным изломом бровей.
Золотой мальчик, посмевший влюбить в себя, а затем растоптать своей ложью. Эван совершил ошибку – и теперь расплачивается, страдая от моей извращенной фантазии.
– Вина – это сложно, – голос у Эвана спокойный, наводящий абстрактности. А лицо – гипсовая маска. Без единого скола чувств. – Когда ты испытываешь ее перед человеком, которого любишь и который любит тебя, она мотивирует бороться, драться до последнего. А когда нет взаимности, вина постепенно убывает. Нет, она не исчезает до конца. Она остается, изредка всплывая, – Лейквуд ведет плечом, словно прямо сейчас его что-то колет в лопатку. – Так вот, на пустырь я ехал драться, Ариэль. А после… я не подозревал, что было за что драться после. Я оставил свою семью и Хартфорд позади и никогда туда не возвращался. Я ничего не знал о твоей жизни. Я не знал о Норе. Мне безумно жаль…
– Не смей, Лейквуд! – нижняя губа предательски дрожит, ногти порывисто вонзаются в ладонь.
– Это правда. Ник умер из-за меня.
Тишина звенит контрастно. Громче ссоры. А долгожданное признание не притупляет боль, наоборот, закручивается жутким водоворотом отчаяния.
– Но я не толкал его.
– Хватит врать! – молниеносно завожусь, не веря, что после моего рассказа у него хватает наглости сочинять. – Я все слышала собственными ушами!
– У меня есть видео.
Теряюсь. Жду, когда Лейквуд лопнет хлопушку с конфетти или сделает любое другое несуразное действие, доказывающее, что это не больше, чем черная шутка, неудачный юмор. Но нет, Эван достает мобильный, что-то набирает на дисплее и спокойно протягивает мне.
Смотрю на гаджет, как на ядовитого паука.
Я не боюсь. Я просто… Просто что?
Ситуация отдает не то комедией, не то трагедией. Ощущение надвигающейся катастрофы возрастает, шумит в ушах ледяным вихрем, пока я прикладываю титанические усилия для того, чтобы подойти, забрать телефон и, всего на две секунды неуверенно зависнув пальцем над экраном, нажать треугольную стрелку.
Десять лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд
Эван
Суетливо развязываю узел галстука и расстегиваю две пуговицы на воротнике рубашки. На улице июньское пекло. Ткань неприятно липнет к спине, а легкий ветерок, который должен хоть немного спасать ситуацию, наоборот, обжигает горячим паром шею. Проклинаю жару и просьбу Реми заснять их с Бейкером трюк. Через два часа начнется выпускной бал, а я совсем не смахиваю на короля бала. Скорее, на потную свинью, страдающую астмой.
Вдалеке раздается звук мотора. Из серого облака пыли выныривает черный Ford Mustang и, не сбавляя скорости, несется прямо на меня. Ревет, запугивает, а затем резко тормозит, чуть не боднув меня капотом.
Чертов позер.
– А понежнее никак? – развеяв уличный осадок, протягиваю руку Брейдену, вылезшему из тачки. – Спасибо, что приехал.
– Мы будем снимать фильм ужасов? – фыркает друг, обводя брезгливым взглядом местность.
Принц недоволен. Он, как и я, не привык гулять среди трехэтажных потрескавшихся зданий, горы мусора и разбитых светофоров. Для полного колорита реально не хватает лишь зомби.
– Простите, ваше высочество, что не предусмотрел ковровую дорожку, двух телок в бикини и бокал винтажного Laurent-Perrier с тремя кубиками льда и лимонной цедрой.
Монтгомери присвистывает. Да так радостно, будто все, что я перечислил, прямо сейчас воплотится в реальность.
– После сотряса в девятом классе ты изменился. Стал умнее.
– Ты сбил меня на велике!
– Я засмотрелся на задницу Кортни.
– Ее задница не стоила таких жертв.
– Я бы поспорил, но она выбрала придурка Грейсона, а значит, ты прав, – Брейден находит странное оправдание своей любовной неудаче. – К черту этих хартфордских девок. Надо скорее валить из этой дыры. Ты уже подыскал квартиру? Учти, нам нужна площадь побольше, потому что я прошерстил сайт универа, и в группе поддержки по футболу пятнадцать красоток, – ухмыляется он.
Проклятие. Серьезный момент наступил раньше, чем я планировал. Напускаю на себя прискорбный вид, потому что по-другому прощения друга мне не получить, и, установив с ним полный зрительный контакт, начинаю каяться.
– Знаю, мы долго планировали уехать в Нью-Йорк, обойти каждый клуб и покорить манхэттенских цыпочек. Мы обсуждали район, вид из окна и даже цвет стены, на которой ты развесишь свою коллекцию легендарных баскетфутболок, – придаю лицу еще больше печали, а голосу – раскаяния. Сожалею искренне, потому что именно я – убийца наших подростковых мечт. – Прости, Брей. Планы поменялись. Рио поступила на юрфак в Колумбийский, и я хочу жить с ней.
Друг на удивление не обкладывает меня матом с небоскреб. Приваливается бедром к двери тачки и, скрестив руки на груди, цепко смотрит на меня исподлобья.
– Может, ты еще под алтарем с ней постоишь? – игнорируя мой вопрос, ехидно цедит он.
– Постою, – вызывающе кидаю я. И не потому что порываюсь насолить другу, а потому что действительно думал об этом. Брак – ответственный шаг, и я не собираюсь делать его в прыжке. Поскольку отец с подачи Розали не одобряет мои отношения с Рио, первое, к чему мне нужно прийти, – это отказаться от его финансовой поддержки. А для этого нужно упорно учиться.
– Ясно. Розовые бабочки окончательно проели твой член.
– Какого…
– Забей, – хмыкает умник и кивает мне за спину. – Засранцы пожаловали.
Машинально обернувшись, задираю голову.
Ник с Ремом бегут по крыше. С немалой скоростью парни перепрыгивают невидимые моему глазу препятствия и, преодолев последнее, останавливаются недалеко у карниза. Брат упирается руками в колени, а Ник, грозно нависнув над ним, что-то орет. Расстояние большое, и я улавливаю лишь отрывочные звуки и ноль сути. Но когда Реймонд резко распрямляется и хлестко шлепает Бейкера по руке, которой тот секундой ранее грубо пытался схватить его за плечо, я напрягаюсь.
– Настрой пока камеру, – прошу Монтгомери и быстрым шагом направляюсь к пожарной лестнице.
Морщась от ржавчины, царапающей кожу ладони, аккуратно переставляю ноги. Бешусь, что потею, и мысленно проклинаю двух агрессивных малолетних придурков, устроивших скачки в эту гребаную жару. Чем выше поднимаюсь, тем разборчивее становятся звуки.
– …ты сдыхаешь через пятнадцать минут! – натянув капитанские штаны, Николас отчитывает моего брата. – Я говорил тебе завязать с травой!
– Я ничего не курил!
– Не верю! Ты безответственное дерьмо! На прошлом забеге тебя даже Марк обогнал, а он в команде всего месяц!
– Ты че несешь?! – У Реймонда интонация ни черта не добрая, и, попав на крышу, я сразу же вижу его горящий гневом взгляд. – Я говорил тебе десять раз, что у меня болела нога, я бежал чисто для проформы!
– Для проформы бегай до унитаза! Команде от тебя требуется полная отдача. А пока коэффициент твоей полезности – ноль! Ножка у него разболелась, – по-девчачьи пищит Николас. – Просто признай, Лейквуд, что тебе плевать на чемпионат. Папочка даст денег, братик подотрет зад.
– Сбавь обороты, Бейкер, – жестко пресекаю его и встаю между двумя нахохлившимися воробьями, тем самым демонстрируя свое желание потушить конфликт, а не вступаться за честь Реми.
– Твой герой прибыл! – импульсивно взмахивает руками Ник. – Ты сам-то что можешь? Дуть и член дрочить? Или членом твоим тоже брат занимается?
– Я тебя убью, сука! – Рем дергается в сторону Бейкера, но я грубо отпихиваю его назад и полностью поворачиваюсь к зачинщику драмы. У пацана, вероятно, нервный срыв: бледное лицо, дикий взгляд и пульсирующие на щеках желваки.
– Остынь, Ник. Ты устал, иди домой, отдохни. У вас еще есть время до чемпионата.
– Херли ты с ним нежничаешь, Эван?! – шипит позади брат. – Ему призовые бабки нужны! Без меня он этот кубок не возьмет, вот и говнит.
Николаса перекашивает от ярости.
– Я твои бабки тебе в глотку запихаю, козел! Понял?! Вали на хер из команды, мне ни черта не надо!
– Да что ты, а кроссовки, смотрю, надел!
Ник бросается на Рема. Преграждаю ему путь, рассчитывая безобидно оттолкнуть, но получаю очень сильный удар в солнечное сплетение.
– Твою ж мать! – сгибаюсь пополам. Ощущение дивное: будто сплющило диафрагму и располосовало живот. Режет где-то в желудке, но я плюю на боль и выпрямляюсь, намереваясь больше не церемониться с двумя отмороженными.
От увиденной картины холодеет внутри.
Бейкер бьет, брат уворачивается и со всей силы толкает Николаса в грудь. Парень отлетает, спотыкается о какой-то крюк на полу. Из-за скорости не может удержать равновесие. Его заносит, тащит к краю, а лицо искажает животный ужас. Срываюсь к Нику, отшвырнув с дороги брата.
Бешеная пульсация крови в ушах, глухие удары подошвы по металлу – и всего два стука сердца до момента, когда моя рука ловит… пустоту.
Короткий свист и пронзительный хлопок резонансом врывается в уши. Три бесконечных секунды – и под недвижимым телом расползается лужа. Растет, принимая форму неровного круга. Ярко-красного. Режущего глаза.
Подрываюсь и мчу к лестнице. Скатываюсь вниз, до ошметков сдирая кожу на ладонях, и несусь к Николасу, на ходу набирая экстренный номер.
– Девять-один-один, что у вас случилось?
– Парень упал с крыши трехэтажного дома. Адрес: 123 Maple Street.
– Каковы видимые травмы?
– Он без сознания, много крови.
– Прощупайте пульс.
Падаю на колени рядом с Ником и кладу дрожащую ладонь ему на шею, молясь всем богам ощутить хоть что-то. Скудные толчки еле-еле бьют в пальцы.
– Очень слабый.
– Ждите. И ни в коем случае не двигайте его.
Звонок обрывается. Осторожно накрываю руку Бейкера своей. Чуть сжимаю, боясь причинить боль, и искренне верю: если он почувствует, что не один, то до последнего будет биться за свою жизнь.
– Он мертв? – заикающийся голос брата провоцирует армагеддон в моей груди. Мне впервые хочется причинить ему боль. Схватить до синяков, встряхнуть, наорать. Наглухо заклеить рот, чтобы даже мысленно не смел представлять такой исход.
– Пульс есть, – слышу чужой ответ и, подняв голову, встречаюсь с напряженным взглядом Брейдена. – Что будем делать? – в трех простых словах, сказанных сдержанным тоном, намешано невообразимо много. От безграничного сожаления до страха из-за наступающих на горло последствий.
Друг рядом. Друг хочет помочь. А я не могу думать ни о чем, кроме крови, растекшейся несуществующей фигурой. Она жадно лижет ткань моих брюк, циркулирует в горле соленым металлом. Вяжет, неторопливо уничтожает надежду.
– Тебя здесь не было, Брей. Уезжай.
Его глаза расширяются.
– Какого…
– Сейчас копы съедутся. Я не хочу, чтобы ты давал показания.
– Ты в себе? Я скажу, что тебе нужно.
– Нет. Уезжай.
– Эван…
– Я сказал, уезжай! – рявкаю я.
Монтгомери хмурится. Сверлит меня взглядом, полным категорического несогласия, безмолвно посылая «Друзья так не поступают», и ни хрена не торопится. Плюю на его упрямство. Сосредотачиваю всё внимание на Нике, снова нахожу пульс и, как мантру, отсчитываю священные удары, до ужаса боясь не услышать следующий.
На периферии друг обнимает моего брата, что-то тихо говорит ему, и, наконец-то переступив через свои принципы, делает то, о чём я попросил. Быстрым шагом доходит до машины, садится за руль и рассекает фальшивую безмятежность вечернего города гудящим мотором и визгом шин.
Наступает тишина. Густая и отчаянная, в которой каждый новый выброс крови мне мерещится слабее предыдущего. Подавшись вперёд, немного усиливаю нажим, опасаясь окончательно потерять ритм. Другой рукой задеваю густую лужу. Вязкая смесь измазывает пальцы, забивается в трещинки. Раскрашивает линию жизни, о длине которой не раз говорила Ариэль.
Твою ж мать… Рио…
– Отец был прав, – бормотание Реми, словно радиопомехи, мешает моим методичным подсчётам, не дающим сойти с ума. – Когда говорил, что я закончу за решеткой. Лучше бы я уехал в интернат. Тогда Ник был бы жив.
– Ник жив.
– Пока, Эван. Пока жив, – в его интонацию просачиваются слезы. – Ты видишь, сколько крови? Её так много… Она вся вытекла. Почти вся. А что внутри? А если он останется инвалидом? Не сможет ходить? – брат приходит в ужас от собственных предположений, садится на землю и, запустив пальцы в волосы, рвёт пряди. – Что, если он никогда не встанет, не сможет прыгать? Что, если… Я убил человека… Я снова убил человека… Я – убийца!
Сжимаю челюсти до полного онемения.
«Думай, Эван, думай».
Но адреналин, бегущий по венам, всеобъемлющий страх за жизнь Ника и набирающая обороты истерика брата путают мысли.
– Меня посадят… Отец не поможет. Он не поможет! Он сам закроет за мной решетку! – Реймонд хаотично размазывает слезы и карябает ногтями лицо. Из его носа начинает течь кровь вперемешку с соплями. Запоздалая реакция на незамеченный мной удар. Все-таки Ник его потрепал. – Сколько… Сколько мне дадут?
От года до десяти, в зависимости от обстоятельств дела и характеристики обвиняемого. С последним у Рема особенно плохо. Десятки приводов. Если отец не вмешается, по моим примерным подсчетам, ему дадут от трех до пяти лет.
– Я не знаю.
Реми криво улыбается, мгновенно распознавая ложь. А где-то вдалеке визжит сирена скорой помощи.
– Дерьмовый из меня Санта, – шмыгает носом и, обхватив колени руками, начинает раскачиваться. Вперед-назад, вперед-назад. Жуткое зрелище. – И брат я тоже дерьмовый. Прости меня, Эван. За Ника. И за маму тоже прости. Я не хотел… Я не специально, – невменяемо бормочет. – Вдруг у нас больше не будет времени…
Рывком встаю, молниеносно сокращаю расстояние до скорчившегося Реми и, схватив его за плечи, вздергиваю на ноги.
– Глубокий вдох, Реймонд. Прямо сейчас! – командую я.
Из-за моего напора он теряется. Учащенно моргает и весь трясется. Эта уязвимость дробит мою искусственную уверенность, но я не выхожу из авторитарной роли, понимая, что всего один неуверенный шаг добьет его окончательно. Заставит сорваться.
Брат тяжело сглатывает и, прикрыв веки, подчиняется.
– Молодец. Еще раз.
Послушно повторяет и, нервно заламывая пальцы, смотрит куда угодно, только не мне в глаза. Избегает.
Не настаиваю, дожидаюсь сбалансированного дыхания и, стараясь не задеть его разбитые губы, аккуратно стираю пятна крови с его дрожащего подбородка. Обхватываю ладонями лицо Реми и, удерживая его более осмысленный взгляд, уверенно чеканю каждое слово:
– А теперь слушай меня внимательно. Копы будут брать у тебя показания, и вот что ты должен им рассказать.
***
Торможу у крыльца особняка и, игнорируя опешившие взгляды охранников, взлетаю по ступеням. Пересекаю гостиную, движусь по коридору, ведущему в правое крыло резиденции, и бесцеремонно толкаю дверь кабинета. При моем появлении отец и шериф Тейт Морган, вальяжно сидящий в кресле через стол от него, замолкают.
– Прошу прощения, – для приличия бросаю я. – Мне очень срочно нужно с тобой переговорить.
Жду, пока лишний объект свалит, и стараюсь не зацикливаться на тяжелой атмосфере, которую источает мой отец.
– Буду ждать твоего решения, Чарльз. – Коп поднимается, по-дружески жмет губернатору руку и, окинув меня странным взглядом, ретируется.
Стою в центре комнаты, словно на эшафоте. Нет толпы зевак, но есть ледяной взгляд Чарльза Лейквуда, который сейчас больше напоминает предмет интерьера, не способный к эмпатии. А ведь я пришел сюда именно за ней.
– Сначала приведи себя в порядок.
Откровенная брезгливость и наждачный тон скукоживают мою веру в его лучшие качества до размеров мушки.
– Выглядишь, как крестьянин, зарубивший свинью.
Вспыхиваю, но держу гнев в узде, не собираясь тратить время на ругань и тем более на абсурдное переодевание.
– Уверен, шериф тебе уже доложил. Николас Бейкер сорвался с крыши. Он – брат Ариэль. Ему требуется пересадка печени и триста тысяч долларов. Я не прошу безвозмездно. Я прошу в долг. Верну сразу же, как получу доступ к трасту.
– Сорвался, значит, – сквозь равнодушные черты отца просачивается тихая ярость. – Или ему помогли?
Я далеко не глуп, но сейчас ощущаю себя самым безмозглым созданием во вселенной, не способным сообразить, что легенда с упущением очевидных улик и банальной логики не прокатит перед людьми, варящимися в котле уголовного права не один десяток лет.
– Не понимаю, о чем ты…
Глухой удар кулаком по столу мгновенно сметает все мое притворное удивление.
– Ты меня за идиота держишь? – подавшись вперед, рычит отец. – На теле парня следы борьбы, разбит нос. Или ты хочешь сказать, что он упал лицом вниз, а затем перевернулся? Ты пробовал двигаться с разорванными органами и пробитой головой?
– Отец, хватит, я…
– Ты пробовал, я тебя спрашиваю?
Никогда не видел у него таких жутких глаз. Они прибивают меня к полу, сканируют. А главное – они все знают.
– Нет.
Отец пытает меня неизвестностью. Долго. Целую минуту, за которую уже можно было сделать пару необходимых звонков. Но нет. Даже после выматывающего молчания он не спешит помогать. Лезет в ящик стола за сигарой и, ловко срезав у неё кончик, поджигает. Силюсь вспомнить, когда он в последний раз курил. Кажется, после смерти матери.
Затяжка. Две. Три. Моё терпение заканчивается, а горький удушливый смрад разрастается, безжалостно захватывая всё пространство кабинета. Темно-синие тона, наглухо задернутые громоздкие портьеры и клубы дыма навевают мысли о кошмарном сне, который я был бы только рад покинуть.
– Реймонд считает, что ради своей политической карьеры я буду всю жизнь прикрывать его зад, – надменно заговаривает отец. – Он ошибается. Это неблагоприятно скажется на моей деятельности, но справедливость – невероятная редкость в наши дни. Люди примут её с восторгом.
Упираюсь ладонями в край стола и выштамповываю каждое слово:
– Он. Не имеет. К этому. Никакого. Отношения.
– Ты исчерпал свой лимит доверия, Эван.
– Ты с ума сошёл? – неверяще качаю головой. – Ты готов повесить на собственного сына убийство?!
– У него разбиты кулаки и губы. На одежде Николаса – его кровь. Реймонд виновен. И давно. Он забрал её у меня! – правда лезет наружу уродским червем, лишний раз подтверждая, что дело совсем не в нравственной порядочности. Дело – в мести. Он мстит моему брату за смерть нашей матери. – Ты считаешь, я его ненавижу? Ты даже не представляешь, как! Он вырос эгоистичным щенком, но я всё равно старался. Кто, по-твоему, из раза в раз давал ему шанс? Думаешь, ты? Ничто в этом городе не происходит без моего ведома. Ничто! – отец жестикулирует, трясёт перед моим лицом сигарой, забивая ноздри едкой гарью. – Реймонда отпускали по моему приказу. Всегда! А отдавал я его потому, что верил в твои сказки о поиске пути его исправления. Не хотел лишать тебя брата, за которого ты напрасно цеплялся. Но этого пути не существует, сын. Ты его придумал, – приходит к абсурдному вердикту и двигает ко мне чистый лист бумаги. Кладет поверх него ручку и более спокойным голосом продолжает: – Прямо сейчас ты расскажешь мне всю правду и зафиксируешь её в письменном виде с подписью. Взамен я помогу парню. Сделка, Эван.
Вонзаюсь ногтями в дерево стола. Давлю до рези в ногтевых пластинах, отказываясь внимать нацистскому ультиматуму. Он приказывает выбрать: сдать родного брата или дать погибнуть брату Ариэль. По своей природе жизнь важнее, но речь о Реми. Я не могу его бросить, никогда так не поступлю.
Пытаюсь высчитать возможный срок заключения. Отец помогать не станет, траст будет доступен только через три года. У меня нет денег, а значит, нет адвоката. Один из ногтей трескается, вздувается. Встряхиваю головой, ослабляя натиск. Что, если отец блефует и не оставит Реймонда гнить в тюрьме? А если всё же да? Чёрт… Пытаюсь отфильтровать всё лишнее, составить шкалу ценностей. Выходит сумбурно. Боюсь ошибиться. А безжалостное лицо напротив не даёт сосредоточиться.
Хочу рычать от бессилия. Хочу машину времени. Здесь и сейчас!
– Я слушаю, Эван. И советую хорошо подумать. Соврёшь – я подниму всех на уши, из-под земли достану свидетеля, вычислю расположение камер. Я доберусь до правды, – не выговорил, а словно кувалдой забил в мозг каждую букву. – Реймонд всё равно сядет, но будет ли жив парень – вопрос.
– Его столкнул я.
Отец замирает с сигарой у рта, не сводит с меня опешивших глаз, стремительно теряя свою величественную броню. В любой другой ситуации я посчитал бы это забавным. Но не сегодня. Сегодня моя нервная система качается на пределе, и любое его слово, как удар молотка в зале суда, способно выровнять или окончательно разорвать её в клочья.
– Ты лжёшь! – швырнув отраву в пепельницу, хозяин кабинета грозно поднимается из-за стола.
– Парни часто ссорились, и сегодня тоже случился конфликт. Ник напал на Рема, я его оттолкнул. Не рассчитал силу…
Отец ослабляет узел галстука и, обойдя стол, грубо хватает меня за ворот рубашки.
– Сейчас же скажи, что ты лжешь!
– Не лгу.
– Ты лжешь! Ты не мог!
– Почему нет? У меня тоже есть руки.
– Эван, – рычит он, до треска сжимая пальцами ткань, – нет никаких доказательств!
– Разве? Отпечатки пальцев на лестнице и на груди Ника, следы подошвы на крыше. Я дал ложные показания. Испугался.
– Заткнись! Не смей это говорить! – встряхивает так сильно, что я прикусываю язык.
Теперь кровь не только на одежде. Она во рту. Соленая, сладкая. Противная. Выполняю. Не хочу усугублять ситуацию и молча жду, пока отцу надоест рыскать по моему лицу с целью обнаружить невербальные знаки обмана, шутки, тайного заговора.
– Что же ты наделал, сын? – В его глазах мелькает первое принятие, и я цепляюсь за него, как утопающий.
– Пап, прости меня. Я очень виноват. Ты только помоги ему. Я прошу тебя. Я тебя умоляю! Я не смогу с этим жить!
Отец неожиданно притягивает меня к себе. Крепко обнимает. Он не делал этого лет пять, и тело противится, хочет сбросить с себя странные ощущения.
– Ты так на нее похож.
Откровенничает. Впервые со дня смерти матери он вспоминает о нашей с ней схожести. В горле зудит ком. Я тоже очень сильно по ней скучаю.
– Я помогу, Эван. Конечно, я помогу тебе.
Облегченно выдыхаю. Обнимаю отца в ответ и готовлю сотню, нет, миллион благодарностей.
– Показания все почистят, экспертизу тоже. Если в районе были камеры – все уничтожим.
Отшатываюсь. Заглядываю ему в глаза, чтобы убедиться – мне показалось. Мне совершенно точно показалось.
– Парень споткнулся и упал, – отец бесстрастно выносит смертный приговор. – Исходя из прогноза доктора, без донора у него нет шансов. Нет жертвы – нет доказательств.
– Ты спятил? – шокировано шепчу я. – Ты дашь человеку умереть?
– Ни одна душа не должна узнать о твоей причастности. Если кто-то пронюхает, общественность взбунтуется, раздует дело, будет требовать срока. Не дай бог, дойдет до верхов – я не позволю искалечить тебе жизнь! Я не могу потерять еще и тебя.
Отец мечтал избавиться от Рема, а теперь одержимо хочет спасти меня. Он сошел с ума?!
– Ник не будет свидетельствовать против нашей семьи! Я уверен! Я с ним поговорю! Только спаси его!
– Я не могу так рисковать. Мне жаль парня, но его жизнь нам невыгодна. Ты понимаешь?
Нет, я не понимаю. Невыгодно инвестировать в стартап «Умные носки». А человеческая жизнь по определению не может стоять рядом с этим словом.
Тяжело сглатываю и, глядя в непоколебимое лицо отца, будто прозреваю. Передо мной кто-то чужой. Незнакомый жестокий мужик, планирующий в угоду своей больной привязанности отнять последнюю надежду у невинного подростка. Невольно вспоминаю фильм, который мы смотрели с Ариэль два дня назад. Эта ненормальная любит ужасы, и всю киноленту мужчина с дочерью убегал от монстра. Рио размышляла, что было бы с нами, явись к нам это чудище, и пришла к выводу, что раз папа есть только у меня, то и выжил бы только я.
Я смеялся.
Сейчас, глядя в безжалостные глаза Чарльза Лейквуда, я мучительно больно тону в жестокой реальности. И больше не смеюсь.
Папы нет. Остался только монстр.
– У меня с Бейкером одна группа крови, – заявляю я.
Ник полчаса расписывал, какой он уникальный, благодаря своей группе крови – четвёртой отрицательной. А потом я столько же ржал, глядя на его физиономию, когда выяснилось, что я такой же «уникум».
– Мне восемнадцать, а значит, помешать мне стать его донором ты не сможешь. Открою сбор, продам машину, обращусь к друзьям. Я спасу его в любом случае! Только я потеряю время, а ты – мое уважение. Ты действительно хочешь этого, папа? – у меня язык заворачивается от этих слов, липнет к небу. Я боюсь услышать бесповоротное «нет», окончательно убедиться в беспощадности человека, которого, несмотря на все его весомые недостатки, я очень сильно люблю. – Я сделаю все, как ты скажешь. Не ослушаюсь, клянусь. Даже если решишь отправить Реми в интернат. Только помоги!
Отец зол. Катастрофически. Или арктически. По крайней мере, взгляд острый, как убийственный лед. Склоняет голову к плечу. Размышляет. Не торопится. Словно испытывает.
– Я не ошибся, сын. Из тебя выйдет превосходный политик, – и в своей раздражающей манере, оттененной милостивым снисхождением, вкрадчиво добавляет: – Хорошо, Эван, убедил. Я помогу.
Настоящее время. Нью-Йорк
Ариэль
Рассказ Эвана звучит фоном, тонет в потоке уличного ветра, свистящего из динамика. Родная фигура бежит по крыше, ловко огибая препятствия, а я мазохистски ставлю видео на повтор, снова и снова останавливая за микросекунду до срыва. Жадно рассматриваю каждый пиксель изображения с моим братом. Дёрганым, нервным, но живым.
Мне требуется двадцать семь перемоток, чтобы собрать всю свою волю и досмотреть до конца. Дойти до страшного кадра, на котором рука Лейквуда безнадёжно пропахивает воздух. В груди дерет так, словно под рёбра поселили крысу, и она старательно пытается прогрызть себе путь на свободу. Больно. Жутко. До немого вопля и кровоточащих глаз. Их хочется вынуть из глазниц и промыть. Стереть увиденное. Очистить историю.
– Отец обманул меня, – в голосе Эвана столько разочарования, будто он только сейчас окончательно удостоверился в истинном ублюдстве родного папаши. – Он и не планировал мне помогать, а я был слишком молодым и наивным, поверив ему на слово. Первые два часа задержки я всё ещё надеялся, ходил по пятам за врачом, названивал отцу, веря в его сказочную проблему, которая вот-вот решится. Но, заподозрив неладное, я приехал домой и всё понял по его лицу. Он знал, что я не успокоюсь, а потому соврал. Николас умер через четыре часа; за этот срок всё, что я смог сделать, – это продать Camaro и открыть сбор среди моих друзей.
А я за этот срок не сумела сделать ничего. Ничтожный отрезок, на протяжении которого я каждое мгновение с ужасом ждала лишь одного – времени смерти.
– Я понимаю, что всё выглядело заговором, – Лейквуд не останавливается, чуть спешит, словно всю жизнь ждал шанса выговориться. – Но я никогда в нём не участвовал. Я никогда бы умышленно не причинил вреда твоему брату. И не из-за тебя, Ариэль. А потому что он тоже был мне дорог.
И вроде можно возразить, оспорить. А не хочется. Воспоминания об их «высоких» отношениях невольно выстраиваются в цепочку: борьба за выбор телеканала, дикий ржач над невероятно тупыми шутками и постоянное препирательство, давно переставшее таить враждебность.
«Не командуй, Лейквуд, ты не в своём дворце! Ладно, согласен, зерновой кофе вкуснее. Какое нахрен “спасибо”, ты спишь с моей сестрой! Платонические отношения? Ну ты и трепло, я видел гандон! В смысле, “сам ты гандон”?!»
А рождественский подарок Эвана… Мы всей семьёй не упускали шанса посмеяться, что у Николаса – отношения с кроссовками. Он каждый вечер пялился на них влюблёнными глазами, затем тщательно протирал и утаскивал в свою комнату.
– Не знаю, остался бы Ник жив, если бы в тот день я сказал отцу правду. Возможно, тот блефовал, возможно – нет. Тогда я считал Чарльза Лейквуда мразью; после стольких лет моё мнение о нём не сильно поменялось, но я стал лучше понимать его мотивы. Он хотел защитить семью. Скорее всего, отец не стал бы сажать Реми. Вероятно, он планировал его продавить, шантажом отправить в интернат, изменить его жизнь. Теперь правду мы не узнаем, – его голос разбитый, выжжено тусклый.
Всё, во что я верила, распадается. Новые образы наслаиваются, наводя сумбур в отяжелевшей голове, а проклятое видео продолжает крутиться, как сжеванная пластинка. Видео, на котором мой брат кричит на Рема и первым бьет Лейквуда, бросается в драку. Ник всегда был взрывным. Но я полагала, что эта черта служит топливом. Что она зажигает, побуждает, мотивирует. Что она приведет его к победе… а не к гибели.
Реймонд виноват. И вроде нужно возненавидеть его, а не выходит. Прислушиваюсь и не нахожу в себе даже ростка этого мощного чувства. Я растратила его все. На не того человека.
В переносице жжет. Я мысленно провернула десятки вариантов событий, разобрала до микроэлементов. Обвинила всех. В фантазиях изничтожила каждого. Но я не думала, что Эвана обманули. Что он стал жертвой манипуляций своего прогнившего отца.
Не дает покоя мысль, что все могло быть по-другому. Если бы Лейквуд признался мне…
“То что, Ариэль? Что бы ты сделала? Я нашла бы деньги и донора! Но ведь ублюдочный губернатор все равно мог помешать, задержать операцию. Я увезла бы брата в другой город. А пережил ли бы он дорогу? Я не знаю…”
И теперь никогда не узнаю. В этом Эван прав.
– Долгие годы я ломал голову, насколько я плохой человек, – продолжает свою исповедь Лейквуд. – Ответа я не нашел, но я хочу быть честным. Я поступил бы также. Я бы спас Реми, за одним исключением – я рассказал бы тебе правду. Всю и сразу. Прости меня, Рио.
– Честным? – резко вскидываю голову. – Что же ты не был таким честным десять лет назад? – зло усмехнувшись, останавливаю видео. Не могу его ни видеть, ни слышать. – Ты должен был сразу мне все рассказать! Почему ты не сделал этого? – обвинительно давлю я.
– Я боялся…
— Чего? — срывающимся голосом требую я. Меня начинает трясти. — Чего, черт возьми, ты боялся, Эван?! — до хруста пальцев стискиваю корпус его телефона. — Что я напишу заявление на Реймонда? Если и так?! Разве никому неизвестная девочка могла бы противостоять вам?!
Я даже на том пустыре не решилась сказать ему правду — признаться, что знаю об их вине. Боялась, что тогда моей семье не будет жизни в Хартфорде. Что губернатор начнёт видеть в нас угрозу!
Эван не реагирует. Не раскаивается и не опровергает. Потому что знает, что я не представляла для них опасности. И эта собственная незначительность будит во мне нечто звериное.
– Отвечай, Лейквуд! – взбесившись, ору я и с размаха швыряю телефон в окно. – Отвечай мне сейчас же! Чего ты боялся, твою мать!
Я не хочу мириться с узнанным. Отказываюсь. Радикально. И кажется, снова реву. И бью Эвана. Ярость не хочет иссякать, выплескивается бешеными толчками в виде ударов, шлепков пощечин.
Лейквуд перехватывает мои руки, удерживает, заставляя фокусировать взгляд на его лице.
– Мои страхи были более эгоистичными, Рио. Я боялся потерять тебя.
Замираю. А через секунду вырываюсь из его хватки и отступаю.
«Боялся потерять».
Мутно и противоречиво. Мозг отказывается признавать собственную ошибку, не может поверить, что все было зря. Перебирает эмоции и хватает ту самую, за которую еще можно зацепиться, обвинить, противопоставить в ответ. Доказать, что картина «Эван Лейквуд – главный злодей» все еще висит на стене.
А последний штрих на шедевре оставила Розали Лейквуд.
Вспоминаю, как столкнулась с ней на выходе из больницы. Она воспользовалась моим уязвимым положением: оскорбляла, называя меркантильной дрянью, шипела, обещая натравить на мою семью свою охрану и искалечить мне жизнь. Я была в таком раздрае, что пропустила мимо ушей все ее угрозы. Все, кроме одной.
– Так боялся, что спал со своей мачехой? Это ведь она, да? Твоя первая любовь, – сипло вытягиваю из себя каждое слово. Насильно, мучительно. На пустыре было также. Только там еще плескалась надежда, которую всего одним стыдливым взглядом Лейквуд потопил окончательно.
– Мне было четырнадцать, а Розали – двадцать один, когда отец привел ее в наш дом. – Эван напряжен настолько, будто намеревается прыгнуть с большой высоты. Только не за эйфорией, как у любителя экстрима, а за плохими воспоминаниями, от которых пришло время избавиться окончательно.
– Она сразу завоевала мое расположение. Мачеха искренне интересовалась моей учебой, любила те же фильмы, что и я, саркастично шутила и заразительно смеялась. Я считал ее классной ровно до первой дрочки в душе на ее светлый лик, – сухо усмехается Лейквуд. – Я тогда здорово испугался. Сначала из-за того, что болен, а потом – что об этом узнают. Стал больше времени уделять брату, друзьям, даже записался на дополнительные занятия в школе, чтобы как можно позднее возвращаться домой и не сталкиваться с ней. Розали пыталась поговорить, выяснить причину, но я всегда уходил, убегал. А через год я впервые напился. Спасибо Брейдену и коньяку из бара его отца. Я еле до дома дополз и ошалел, увидев в своей спальне мачеху.
От догадки о сути продолжения во рту взрывается вкус желчи.
– Я почти не сопротивлялся, пока она стояла на коленях. Более того, я этого хотел. Я помню, что хотел. А утром… утром я до последнего надеялся на пьяную фантазию. Теория рассыпалась вместе с засохшей на животе спермой и прилипшим к ней рыжим волосом.
Мерзкие подробности словно паутиной опутывают мой мозг. Злость отступает. Тошнота становится ощутимее, распирает пищевод, выплескиваясь в рот горько-кислой слюной.
– Я возненавидел себя. Стыдился отца и брата. Не мог смотреть им в глаза и в зеркало. Мне все время казалось, что я грязный, и приходилось часами сидеть в душе, чтобы стать идеально чистым.
Откровенность Эвана еще и таким безразличным тоном напрочь срывает крышу. Окунает в кучу дерьма, заставляя представлять и проживать каждый из моментов вместе с ним.
– Я промучился два года, прежде чем нашел психотерапевта. Теоретические стратегии помогали, но для максимального эффекта нужна была практика. Доктор много месяцев убеждал начать общаться с девушкой и желательно с рыжеволосой. И буквально через неделю после этого сеанса я увидел тебя. Тогда я не думал о морали. Мне было восемнадцать. Я хотел быть нормальным, быть как все. Не чувствовать себя ущербным.
Грудь полощет чистым огнем. Тело колотит от вращающейся карусели памяти. Слухи о нем, мои личные наблюдения. Все обретает другой смысл. Чудовищный.
– Я торопился сблизиться с тобой, чтобы вылечиться ускоренным курсом и совершенно не думал о последствиях. А ведь они были, Рио. Ты и сама знаешь, должна знать, чувствовать. Тогда я не понимал, тогда мне казалось, что все происходило постепенно. Но это не так. Я влюбился в тебя. Сразу. С первого взгляда. Или жеста. Или слова. Это сложно объяснить. В тот момент, когда ты обхватила своими тонкими пальцами прутья решетки, облизала губы и фыркнула что-то оскорбительное в мою сторону, я пропал.
Меня ломает. Хочу закрыть уши, не слышать, не знать. Хочу, чтобы замолчал, и в то же время не останавливался.
– Я начал нечестно, Рио, но эта беспринципность привела меня к тебе. В моей жизни было много аморальных поступков, но именно об этом я ни разу не жалел.
Картина мира все же падает. Срывается со стены и превращается в груду маленьких пазлов, которые больше не соберутся, сколько бы я ни старалась. Я была совершенно не готова к тому, что фундамент, что простоял десять лет под моими ногами, окажется столь хрупким, словно стеклянный.
Жалость к себе испаряется. Вектор лютой ненависти меняет курс. Всерьез рассматриваю вариант позвонить Лаи и приказать ему пристрелить эту суку к чертовой матери.
– Я убью ее! – высекаю я, ощущая, как под кожей штормом гуляет ярость. К ней и, что самое поганое, – к себе.
Эван улыбается мне, как ребенку, раскидавшему свои игрушки.
– Она свое уже получила.
– А мальчик? – вспоминаю, что у него может быть ребенок. От нее. – Что она несла про Томми на вечере у сенатора?
– Это провокация. Томас железно сын моего отца. Я спал с Розали один раз после пустыря. Тоже мстил. И пожалел.
Он все-таки спал с ней. После пустыря. На котором я чуть не свихнулась от ужаса, пока его били. По моей просьбе. Проклятье. Запускаю пальцы в волосы, жёстко сжимаю корни, стараясь затмить тянущую боль внизу живота.
Снова. Живот болит снова.
А Эван смотрит. Пронзительно. Будто выжидает. И от этого проникающего под ребра взгляда становится не по себе. Засевшая внутри скорбь по брату щемится по углам, съёживается, прячется за ребра, уступая место удручающей пустоте и… вине?
Весь мой воинственный запал улетучивается. Лопается, как мыльный пузырь, растворяя в образовавшейся тишине одно емкое наблюдение: я обвиняю Лейквудов, но, услышав от посторонних людей правду о Нике, я выбрала тихо ненавидеть. Молчать. Возможно, спроси я у Эвана напрямую, нам удалось бы избежать многих ошибок. Нет, я не простила бы и не поняла. По крайней мере, сразу. Но спустя время. Может, год, не знаю… Я смогла бы. Наверное.
Не выдерживаю зрительного давления и отхожу к окну. После моего удара стекло осталось целым, а вот телефон… Его детали хрустят под моей подошвой.
Безучастно смотрю на шумный город и не ощущаю вкуса жизни. Я устала. Я безбожно устала. Выгорела, как старая гирлянда. Или газета. Копаешься, копаешься в пожелтевших страницах, а нужного выпуска нет. Потому что не напечатали. И не напечатают никогда. Наши с Лейквудом линии жизни пересекаются в последний раз. И если еще час назад я бы убеждала себя, что это лучшее событие моей жизни, то сейчас этот факт звучит как погребальный марш по похоронам моей самой большой любви.
Обреченно утыкаюсь лбом в стекло, разглядывая с высоты тысячи горящих точек. Представляю, как в этой гостиной Эван сидит на диване песочного цвета, неторопливо пьет кофе и смотрит на неспящий Нью-Йорк. Его жена готовит им ужин или занимается йогой, а их ребенок, заливаясь смехом, носится по кругу, периодически залезая к папе на колени. Кто будет у Лейквуда – мальчик или девочка? Почему-то мне кажется, девочка…
Густое дыхание Эвана бьет в затылок, мурашит шею. Его острое желание коснуться гуляет вдоль лопаток. И у меня не осталось ни одной причины ему противиться.
Прикладываю ладонь к прохладной поверхности и, сгибая пальцы, оставляю вытянутыми лишь два: мизинец и указательный. Наш знак – особенный. Как и тот, кто его придумал. Я не люблю просить о помощи, и Лейквуд нашёл способ делать это без слов.
Прирученная душа гнала всех, а теперь пьяняще млеет от незамедлительного прикосновения теплой ладони. Эван гладит меня по голове, утешающе мягко, как маленького ребенка. Ребенка, совсем не по-детски бьющегося в агонии.
– Когда человек прыгает с крыши, он этого хочет?
Его рука в моих волосах замирает.
– Думаю, да.
– А когда он летит? Те две, три, десять секунд, за которые ничего нельзя поправить?
– Я не знаю, – голос Лейквуда натянут до предела. Аж звенит.
– Он хочет вернуться назад, наверх. Чтобы ветер трепал его волосы, чтобы смотреть вдаль и считать убегающие звезды. Он жалеет, что прыгнул.
Эван резко разворачивает меня к себе, взглядом требовательно ищет ответы.
– О чем мы говорим, Рио?
– Я только что узнала, что все еще лечу. Те пять секунд они не закончились. Они длятся до сих пор, все десять лет.
Встаю на носочки и приближаюсь к его лицу, все еще напряженному из-за моих суицидных метафор. Глупости, я никогда не совершу подобного.
– Я бы все отдала, чтобы оказаться на нашей крыше в Хартфорде.
– Чтобы спрыгнуть?
– Чтобы остаться.
Лейквуд растерян, встревожен и критически дезориентирован.
– Мы выросли, и крыши стали другими, – тихо отвечает он.
Улыбаюсь Эвану в губы. Горячие и чуть сухие. Острием языка мажу по нижней: блестящим следом влево-вправо, влево-вправо. Дразню, ведя ладонями по его крепким плечам, глажу выемку у основания шеи и запускаю пальцы ему в волосы. Густые и мягкие. Жадно тянусь к левому уху, целую любимую родинку и, прихватив зубами мочку, слышу шипящий выдох. Кончиком носа вырисовываю узор на виске Лейквуда и плачу. Почему, черт возьми, я плачу? Неконтролируемые слезы беззвучно текут по щекам от невозможности стать ближе. Ближе, чем собственная кожа.
– Рио, – Эван лихорадочно стискивает мою талию. Не понимает.
А мне хочется наверстать упущенное. Без игр, подстрекательств. Искренне и нежно. В последний раз.
– Ты мне нужен. Прямо сейчас.
Примыкаю к его груди, бурно вздымающейся из-за тарахтящего мотором сердца. Живого, волнующегося. А мое давно заглохло, притихло. Словно дождалось.
– Очень нужен… – В бреду рассыпаю касания, стараясь не упустить ни одной важной детали: обвожу контуры его лба, щек, подбородка, запоминаю каждую морщинку, ямочку, каждый лучик в уголках его тревожных глаз. Жадно лезу ему под футболку.
– Хочу тебя.
– Тише, Рио, – Лейквуд плавно обхватывает мою шею рукой, ласково скользит подушечками, усмиряя мой натиск. Кожа под его пальцами пылает и, судя по его мрачному взгляду, на ней остались отметины. – Прости, я не должен был…
Затыкаю его поцелуем. Мокрым, развязным, тягучим. Не хочу выяснений. Хочу насытиться. Хочу яростно сплетаться языками, вбирая запах кедра, кофе и сладкой жвачки.
Лейквуд не двигается, терпит, шумно дышит. А через три секунды прибивает меня к стеклу. Напористо сминает мои губы, заставляя захлебываться воздухом от шквального прилива возбуждения. Бессовестно и алчно вылизывает мой рот. Пожирает. Нетерпеливо дергает за завязку платья, решительно распахивает его полы и опускается на колени.
Эван касается моих щиколоток, движется вверх, игриво щекочет подколенные ямочки и мажет по тазовой косточке, задевая тонкую полоску белья. Меня плавит от количества ощущений. Его губы, его руки… Тело размазывает до бессознания, а взгляд цвета выдержанного виски сушит горло.
– Я скучал по тебе, Рио. Каждый. Гребаный. День, – уголки его губ ползут вверх, а мои трусики – вниз. – Я скучаю по тебе прямо сейчас. – Прижимается лбом к низу моего живота, шумно втягивает запах и, резко поднявшись, ловит губами пирсинг, пронизывающий сосок. Сжимает его зубами и заводит руку между моих бедер.
В груди гудит от надломившегося стона, пока Лейквуд кружит так правильно, так безошибочно… По кругу, внутрь и обратно. Упираюсь затылком в стекло, подаюсь навстречу, насаживаясь на его пальцы и умоляюще поскуливаю, сжимая в кулак волосы на его взъерошенном затылке.
– Смотри на меня, Рио.
Смотрю. Смотрю, как выпускает изо рта сережку, как звякает пряжкой ремня и, закинув мою ногу себе на талию, вжимает в окно. Заставляет выгибаться. Просить и хныкать. Теряться в ощущениях от скольжения мокрого члена. Размеренно медленного, а через минуту – быстрого и жесткого. Вдох-стон, вдох-стон и – нарушающий синхронную цепочку – глубокий поцелуй с привкусом слез.
Концентрация ласк зашкаливает, ноги немеют, а стекло с отпечатками несдержанного дыхания холодит лопатки. Эван ловит мои хрипы, нашептывает глупости, что никогда и ни с кем у него не было так, как со мной. Ненасытно целует. Везде: мои глаза, нос, губы, шею. Слишком хаотично, сумбурно, будто боится не успеть.
Подхватывает меня под ягодицы и глубже насаживает на член, задевая внутри звенящую точку. Так ближе, так чувствительнее. Скребу по его плечам, раздирая до красных полос, и вою в голос, когда ускоряется. Трахает на весу, вбивая меня в единственную преграду, отделяющую нас от смертельного полета. Адреналин обостряет ощущения, сводит с ума меня и мой пульс. Лейквуд жадно кусает линию моего подбородка и жжет решимостью глаз. Он весь – пошлый, небрежно нежный. И сравнить его с кем-то – преступление.
– Я здесь, Рио. Я рядом. И я запрещаю тебе грустить.
Мне так хорошо, что плохо. Зрение размазано, связки надорваны, а оргазм – болючий, высасывающий душу. Дергаю его за волосы и больно бьюсь головой о стекло, не прекращая сглатывать горькие слезы. Тело в лихорадке. Внутри все бедственно неконтролируемо.
Эван замедляется, двигается лениво, с оттяжкой. Выжидает до последнего спазма и, покинув мое тело, осторожно опускает меня на пол.
Колени дают сбой, дрожат. Бесформенно растекаюсь по поверхности с отпечатками наших ладоней и загнанно дышу, пока Лейквуд приводит себя в порядок.
– Ты не кончил.
– Я кончил здесь. – Прикладывает указательный палец к виску, а я – на грани срыва. Я говорила так ему… в наш первый раз.
Эван не без усилий застегивает ширинку на стоящем члене и принимается за мое платье. Запахивает полы, сооружает из завязок аккуратный узел и, педантично разгладив каждую складку, вытирает слезы с моих щек.
– Прекрати реветь, Рио. Я не настолько плохо трахаюсь.
Мне невесело. Мне горько. А еще очень душно.
– Я заставила тебя думать иначе.
– Я это пережил.
– У меня никогда не было секса лучше, чем с тобой, – не знаю, зачем это говорю. Звучит чужеродно, и не только для меня. Лицо Лейквуда меняется за долю секунды.
– Ты пугаешь меня, Ариэль. Еще парочка фраз, и я начну думать, что ты неизлечимо больна.
Не прекращаю вглядываться в его глаза с отблесками неподдельной тревоги и жутко нервничаю. Потому что сексом не замажешь трещину. Близость может приглушить, но не исцелить. Лечить нужно поступками. А каждому поступку предшествуют слова, которых у меня в избытке, но которые больше не имеют веса. Что бы я ни чувствовала, это ничего не изменит. А снова гадить ему в душу – низко. Я и так облажалась по всем фронтам.
– Мне нужно идти, – невпопад сообщаю и остаюсь на месте, противореча сама себе.
– К нему?
Выдержка у Лейквуда железная. Не знай я его хорошо, то и не заметила бы плавающее где-то в эпицентре карей радужки обвинение. Не могу даже представить, что после всех пережитых эмоций, от которых в эндорфинах утопает сердце, я смогу лечь в постель с кем-то, кто не Эван.
– Зенон задержится в Абу-Даби еще на пару дней. Но не стоит недооценивать мою охрану – Лаи может заподозрить.
Аккуратно обхожу неподвижную фигуру Лейквуда и направляюсь к лифту. Нажимаю кнопку и, глядя на светящуюся желтую стрелочку, прислушиваюсь к звукам кабины, пришедшей в движение. В воздухе клубится недосказанность, а разъехавшиеся двери не внушают доверия, будто ящик способен увезти меня прямиком в ад. Охватывает невыносимым желанием обернуться. Но мне нельзя идти на поводу у своих чувств, и потому я храбро заношу свинцовую ногу над роковой линией.
– Сходишь со мной на свидание?
Вздрагиваю, услышав хриплый вопрос, и мечусь у тонкой грани между мгновенным счастьем и возможной расплатой.
Мне нельзя идти на поводу у своих чувств.
Но ведь Эвану – можно.
Настоящее время. Нью-Йорк
Ариэль
«Ты совершаешь ошибку!» – пробегаю взглядом по пессимистичному сообщению от Руби и без угрызений совести выключаю телефон.
Я не получила от нее внятного пояснения касательно Кристофера Харрисона и поэтому не воспринимаю ее нотации всерьез. Подруге следует сперва навести порядок в своей жизни и только потом лезть в мою. Хотя и потом не стоит, даже несмотря на то, что ее опасения небеспочвенны.
Тайная встреча с Лейквудом – неразумная и весьма опрометчивая затея. Но я не смогла отказать себе в возможности увидеть его… в последний раз.
Мысль о том, что через три дня Ариэль Фелдман исчезнет навсегда, не дает расслабиться, подогревая самые сумасбродные желания, сеет панику и сдабривает сомнения, которые с каждым часом лишь прибавляют в весе.
Всю ночь после вчерашнего разговора с Лейквудом меня выкручивало наизнанку. Не спала – ворочалась в паутине мыслей. Они гудели, бились о череп и кружили голову, как вертолеты при сильном опьянении.
Обычная потасовка. Которых между Ником и Ремом было множество. Та, на которую давно махнули рукой. А финал – смерть. Просто смерть.
Ненависть к Реймонду так и не проснулась. Запала хватило на десять минут проклятий. Я проговаривала их особым тоном, а потом злилась на Эвана за то, что не остановил этих идиотов. Винила себя – за то, что не поехала с ними, а ведь меня звали. Вряд ли я смогла бы вписаться между двумя упрямыми ослами, но… попробовала бы.
А потом в голову заполз Чарльз Лейквуд. Всё внутри натянулось в струну и лопнуло, осыпаясь чёрной яростью. Хотелось взять этот мир и разломать пополам. Но даже на эту ненависть уже не было сил – только выжженная пустота.
Я уснула на рассвете измотанная, с солёными разводами на щеках и с ощущением, что кто-то выжег мне душу раскалённым железом. А проснулась будто другим человеком. Внутри щёлкнул какой-то тумблер, заглушивший боль и оставивший лишь холодную, ясную тишину.
Стоя на возвышенности недалеко от проезжей части, я подставляю лицо прохладному ветру и с восхищением разглядываю набережную Гудзона, украшенную сотнями огней. Зная вкусы Лейквуда, я ожидала спутанные простыни, горячие тела и сорванные стоны. А, попав на ночную ярмарку еды в Бруклине, непрерывно плаваю в ощущении собственной приземленности. После румбы и слепка члена я не думала, что Эван способен меня удивить. Ошиблась. Способен. Как и взбесить одним резким звуком автомобильного сигнала.
У обочины тормозит ожидаемо позерский белый McLaren. Лейквуд выбирается из машины и, включив сигнализацию, расслабленно движется в мою сторону, на ходу растягивая губы в ленивой ухмылке. Кружевное белье вмиг становится тесным, а бьющийся в груди кровавый маятник начинает взволнованно раскачиваться, словно на тросах.
– Слепнешь от тестостероновой феерии? – игриво цокает он и, вальяжно прокрутив на пальце ключи от тачки, убирает их в карман брюк.
– Ты опоздал, – дёргаю бровью, придирчиво разглядывая его образ. Бежевые брюки-чиносы и свободная футболка того же оттенка. Никакой прилизанности и галстуков. Просто. Стильно.
– Две минуты. – Эван стучит указательным пальцем по циферблату часов и многозначительно тянет: – Соскучилась?
– По пафосной персоне с холёной внешностью? Не выдумывай, Лейквуд.
– Тебе стоит привыкнуть к моей новой фамилии.
– Ты можешь хоть сто раз поменять её, для меня ты навсегда останешься Лейквудом.
– Навсегда? Многообещающе. – Эван подбирается ближе, наклоняется и касается своими губами моих. Так легко, будто делает это каждый день. Поцелуй короткий, без продолжения, мысли о котором электризуют кончики пальцев.
– Почему ярмарка? – шепчу я, облизывая уголки рта со вкусом ментолового леденца.
– Чтобы ты ничего не испортила, ела и молчала.
– Нравится, когда я молчу?
– Мне нравишься ты.
– А ты мне – нет.
– Звучит как начало любовного романа.
– Или бульварной статьи из желтой прессы.
– Брось, Рио, – глаза Лейквуда вспыхивают азартным огнём. – Враждебное влечение всегда вкуснее.
– Для обделённых интеллектом голодных молей, – ехидно парирую я.
– Оу, я бы предпочёл остаться павлином.
– Обведу твоё пожелание сердечком в своём розовом дневнике.
Эван коротко хохочет и воодушевленно тянет меня на набережную – в самый центр, где у фудтраков толпится народ и бегают дети, радостно размахивая пакетами с попкорном. Несколько поваров в белых банданах соревнуются в приготовлении гигантских бургеров, а парни, одетые в черные джинсы и футболки с незнакомыми мне логотипами, блестяще исполняют инди-рок. Атмосфера заразительная, энергичная и аппетитная.
От разнообразия блюд у меня разбегаются глаза, а от запаха свежего хлеба, жареного мяса и пряных специй во рту обильно скапливается слюна. Проходим мимо мексиканской и веганской кухни и останавливаемся возле вагончика, расписанного мультяшным граффити: сцена погони из знаменитого мультика – Том в колпаке шеф-повара пытается поймать убегающего с шаурмой в руках Джерри.
– Серьезно? Шаурма? – иронично рассматриваю динамичную картинку. – А как же секретный ингредиент?
– На то он и секретный. Мы узнаем о нем завтра или никогда, – ухмыляется Лейквуд и заказывает две штуки размером «макси». К шаурме просит картофель фри, посыпанный паприкой и морской солью, и нетерпеливо ждет, пока в его порцию добавят расплавленный чеддер.
– У меня гастрономический экстаз, – засунув в рот долгожданный ломтик, он блаженно закатывает глаза.
Берет еще дольку и, окунув ее в томатный соус, подносит к моим губам:
– Давай, детка, пооргазмируй вместе со мной!
Цепляю картофель зубами и, прежде чем съесть, намеренно касаюсь кончиком языка его пальца, ощущая легкий запах трав и кислинку помидоров.
Взгляд Лейквуда мгновенно густеет, становится тяжелым, полным неспокойного огня. Нарочито разжигаю костер вожделения, томно слизывая соленые остатки с нижней губы.
– Хочу еще.
На мой каприз Эван глубокомысленно толкается языком в щеку, скатывается взглядом к моим обнаженным ногам и, чересчур нервно мотнув головой, повторяет трюк, стараясь как можно сильнее испачкать в соусе свой палец, с которого я голодно собираю каждую томатную каплю.
– У меня встал, – без прикрас заявляет Лейквуд.
Женщина за его спиной смешно пучит глаза, зло ворчит о потерянных ценностях у распущенного поколения и, схватив свою дочь за руку, утаскивает ее в толпу с такой скоростью, будто у Эвана в член вживлен инфракрасный датчик, срабатывающий на все живое и теплое.
– Мои поздравления, Лейквуд. Не всякий мужчина может похвастаться эрекцией, особенно с таким образом жизни, как у тебя, – нагло подмигиваю ему и беру курс на серебристый вагончик в конце улицы, ощущая жаркий взгляд на моей заднице, обтянутой короткими джинсовыми шортами.
– И какой же у меня образ жизни? – он быстро нагоняет меня, сравнивает шаг.
– Шлюхи королевской тусовки.
– Какие почести, Рио. Не помню, чтобы трахал королев. Хотя вру, – ползет по мне красноречивым взглядом. – Одна была.
Прячу глупую улыбку и с преувеличенным интересом разглядываю ароматные пирожки с начинкой из картофеля и шпажки с креветками, маринованными в лимонном соке. Делаю выбор в пользу второго и жду, пока Эван заберет воздушные пончики, посыпанные сахаром. После чего мы дружно направляемся к стойке с напитками, чтобы заказать крафтовое пиво.
Чувствую, секретный ингредиент ждать придется недолго.
– Вы очень красивая пара! – молодая блондинка в темно-синем фартуке и кепке протягивает нам два стакана с пенными шапками и непозволительно долго пялится на Лейквуда, надеясь… На что? Что я его сестра-близнец?
– Мы не пара, – безмятежно роняет Эван, и девчонка мгновенно преображается.
– Я освобожусь через два часа. Есть желание выпить кофе? – переходит сразу к делу, выпячивая пухлые губы.
«Есть желание утопить тебя в кеге, сука».
– Почему бы и нет.
От возмущения у меня глаз дергается. Какого хрена он только что сказал?!
– Но лучше завтра, – бесстрашно воркуя, уточняет Лейквуд. – Сегодня мне нужно проводить домой бывшую.
– Бывшую? – блондинка недоуменно косится на меня, словно уже успела забыть о моем существовании.
– Да, мы встречались. Я вызволил ее из тюрьмы, и между нами сразу все завертелось.
Давлюсь пивом. Янтарные брызги разлетаются по сторонам, и несколько из них очень удачно приземляется на грудь чистюли Эвана. Начинаю постигать, что передо мной разыгрывается некая странная фантазия.
– Драка в общественном месте. Троих копов раскидала. Но это и неудивительно, столько выступлений в MMA12[1]! Там я ее в первый раз и увидел! – пылко делится впечатлениями Лейквуд. – Помнишь, Рио, как ты грациозно вырубила с вертушки ту кудрявую афроамериканку? – щелкает пальцами, пытаясь вообразить то, чего не было. – Миолономазию!
Девушка за стойкой потрясенно нагоняет абсурдную новость о моей боевой подготовке, а я из последних сил держусь, чтобы не заржать. Миолономазия! Это же надо такой бред выдумать.
– Вечно ты все путаешь, милый. Я ведь говорила: алкоголь убивает твои нейроны, – елейно мурлычу, поглаживая его по плечу пальцами, испачканными фритюрным жиром. – Судя по всему, в твоей голове их осталось ничтожно мало.
Эван аккуратно уходит от моего касания. Внимательно оценивает масляные точки на свой футболке и, загоревшись мстительной искрой, возвращает внимание блондинке.
– Рио всегда была заботливой. Мы были счастливы целых пять лет, преодолели множество трудностей, но ее диагноз не смогли. Синдром интермиттирующей эксплозивной агрессии.
Что, блядь?!
Этот вопрос отражается и на лице девушки, уже явно пожалевшей о своем поспешном подкате.
– Непропорциональные вспышки ярости, приводящие к агрессивным действиям, – с трагизмом расшифровывает Лейквуд. – В порыве ревности она разбила мне голову битой и забыла, что натворила. Но вы не думайте, я простил бедняжку. К больным нужно быть терпимее.
– Разбила голову?! – блондинка в ужасе, я – в истерике.
Держу гримасу тяжелобольной дамы, медленно смакуя пиво в ожидании развязки.
– Да, жуткая была собственница. Но все это в прошлом. Теперь мы друзья, – солнечно улыбается Эван. – Так что насчет завтра? Оставишь номер?
У девушки такой затравленный взгляд, будто я прямо сейчас перепрыгну через прилавок и вырублю ее той самой битой. А потом еще и забуду, потому что какой там у меня диагноз? Интерми… Господи, это запомнить невозможно.
– Э-э-э-э, нет, извините, я… – блондинка натягивает козырек кепки ниже на глаза и теребит карман фартука. – У меня… зачет. Да, точно! Завтра! Надо готовиться.
Лейквуд огорченно вздыхает, да настолько искренне, что я начинаю сомневаться в наигранности представления.
– Жаль.
– Милый, а мне не пора принять лекарство? Второй пробоины твоя голова не переживет, – слащаво цежу, вкладывая в голос как можно больше угрозы.
Пару секунд упиваюсь ужасом на лице девчонки и, круто развернувшись, удаляюсь, слыша заразительный смех Лейквуда.
Он не отстаёт, прижимается сзади и весело кусает меня за ухо.
– Театральные подмостки по тебе плачут, – стараюсь звучать злобно, но выходит иронично.
– Ревнуешь?
– Вот еще. Устала стоять.
– А есть другие варианты твоей коварной лжи?
– Только этот. Не нравится?
– Мне нравишься ты.
– А ты мне – нет.
– Поэтому ты чуть не спалила милашку взглядом?
Милашку?! Очередная надоедливая муха.
– А ты всегда зовешь на свидание одну, а флиртуешь с другой?
– Оу, у нас все-таки свидание? А я – без цветов.
– Ты – без ума.
– Да. От тебя.
Расплываюсь в улыбке, как малолетка, которой впервые передал валентинку симпатичный одноклассник, и агрессивно направляюсь к холму с уединенной на вершине лавочкой, чтобы вдали от фонарей скрыть свое идиотское выражение лица “я выбираю обои в нашу будущую спальню”.
Креветки остыли. Но это не портит впечатления из-за великолепного вида, открывшегося перед нами. Манхэттен сияет огнями, создавая разительный контраст с темным небом, а Бруклинский мост, символично соединяющий арками два легендарных района, идеально дополняет панораму ночной жизни. Остров похож на сверкающий бриллиант на бархатной темно-пурпурной подложке. Большой и безмерно дорогой, как тот, что украшает мой безымянный палец.
Ровно через семьдесят два часа я пущу его на дно Гудзона.
– Ты ведь не могла провернуть план с фальшивым диагнозом одна? – Неожиданный вопрос Эвана мгновенно рассеивает всю атмосферу романтики.
Вытираю пальцы салфеткой и, скомкав ее в плотный шарик, заряжаю в мусорку.
– В охране есть люди, которые подчиняются только мне.
А если быть точнее: всю грязную работу выполняет Лаи.
– Ты в этом уверена?
– В ином случае я бы тут не сидела.
Упершись локтем в спинку скамьи, Лейквуд задумчиво подпирает щеку рукой.
– Какая им выгода? Без обид, Рио, но из вас двоих Фелдман вызывает больше опасений.
Выгоды нет. Все довольно прозаично. Мансури любит меня. И эту неприступную крепость я осаждала три года. Когда не остается ничего, приходится использовать подручное. Красивое женское тело – источник мужской слабости, и, если бы я не строила из себя гордячку, уже давно была бы на свободе.
– Боятся, что оклеветаю их в глазах мужа, и их уволят.
– Как ты обманула их сегодня?
– Осталась ночевать у Руби.
Эван поджимает губы и, повторив мои действия с салфеткой, отправляет бумажный мячик в нашу импровизированную баскетбольную корзину.
– Я одного не пойму, Рио. Как ты при всей своей собственнической натуре решилась послать ко мне шлюху?
Креветка застревает в горле. Давлю кашель и, отложив шпажку в сторону, делаю несколько глотков пива. Его волнует именно этот пункт. А ведь мог волновать другой, например тот, который обязывает его начать антиретровирусную терапию. На самом деле я не собиралась затягивать с признанием. И не только потому, что у меня нет на это времени, а потому, что я ни за что не стала бы травить Эвана опасными препаратами. Несколько дней его мучений – несмотря на всю мою злость – дались мне невероятно тяжело.
– Это было своего рода испытанием. Сделаю – значит, больше ничего к тебе не чувствую.
И Лейквуду совсем необязательно знать, что после того, как Мансури до мельчайших подробностей обрисовал мне сцену из интим-комнаты, я вырвала себе клок волос, опустошила половину бара и три часа ревела перед ноутбуком, глядя на его фотографии в твиттере.
– Тебе нужно было родиться раньше. Фашистская Германия многое потеряла, – резиновая ухмылка на бледных губах Эвана выглядит больно. – И как, сработало? Ты не чувствуешь?
Вопросы Лейквуда – как миллион колючек, сыплющихся с неба. А я – в свитере.
– Эван… – отвожу взгляд. Не хочу отвечать. Подтверждение – очередная ложь, а отрицание – обещание, которое я не дам. Потому что не сдержу.
– Почему ты с ним? – Лейквуд прет напролом, разрушая все мои границы.
– Мы познакомились в Нью-Йорке, спустя год после смерти мамы. Я работала официанткой в закрытом сигарном клубе. Зен появлялся в нем нечасто, так как его утомляли перелеты из Абу-Даби, но каждый раз приглашал меня на ужин. Я отказывалась. А потом он пообещал вернуть мне Лив.
Дальше говорить не имеет смысла. И так понятно, что наш брак основан на выгоде, а не на большой и светлой любви.
– Что произошло с его женой и сыном?
От неожиданности дергаюсь, смахивая рукой стакан с пивом. Пена растекается по газону, а пластик подхватывает ветром и начинает крутить.
– Что ты сказал? – неотрывно слежу, как Эван встает и, в три шага нагнав потерю, скидывает ее в мусорный бачок.
– В досье сказано, что у него была семья. Или есть. Информация слишком хорошо почищена, концов нет. Вариантов тут немного: либо их нет в живых, либо Фелдман их прячет. Ты не знала?
Становится жутко не по себе. Могла ли быть у Зенона еще одна семья? Он часто разъезжает по миру и далеко не всегда берет меня в сопровождение. Главные праздники мы практически всегда проводим вместе. Я никогда не чувствовала на муже чужого запаха, не видела странных сообщений или ночных женских звонков. Вообще ничего. Возможно ли такое?
– Нет. Это странно… К тому же… – немею под суровым взглядом цепких глаз.
– К тому же, что, Ариэль?
К тому же Зенон ненавидит детей. Он с такой маниакальностью следит за моим предохранением, что наличие у него ребенка кажется настолько же абсурдным, как если бы Миллер надел костюм Дракулы на Хэллоуин и пошел раздавать сладости.
– Может, люди Алекса ошиблись?
Лейквуд скептично смотрит на меня в ответ, и под этим взглядом я ощущаю себя какой-то неполноценной. Маленькой и незначительной. Как цент среди стодолларовых банкнот.
– Не ошиблись. Ты счастлива с ним?
Натиск Эвана начинает бесить. Потому что абсолютно каждый дротик прилетает четко в красный круг, и мне приходится извиваться и юлить, пытаясь ответить честно и в то же время не раскрыть гнилую суть.
– Зен – сложный человек, – выписываю уклончивый вираж и все же добавляю ложку правды. – Успех нашего брака прост: его желания должны всегда выполняться.
– А если его желания идут вразрез с твоими?
Тем более. Извращенец впадает в экстаз, наблюдая, как я снова и снова переступаю через свои принципы, теряя последние остатки самоуважения.
– Это не имеет значения.
Эван мрачнеет. Взгляд наливается сталью.
– Он заставляет тебя? Бьет? – его глаза обеспокоенно бегают по мне, ищут признаки своей догадки. Вчера Лейквуд не пропустил ни одного дюйма моей кожи, а сегодня, поддавшись тревоге, напрочь забыл сей факт. И это трогает. До ломоты в костях.
– Я похожа на ту, которую можно безнаказанно бить? – вопреки бродившей внутри теплоте, усмехаюсь с издевкой, будто только что услышала самую забавную вещь. – Чаще всего это касается времени. Я должна отложить свои дела, поставив в приоритет его.
– А реже?
Чертов Эван. Лезет под кожу в самую грудину, вспарывая старые швы. Часть меня жаждет залезть к нему на колени и во всем сознаться. Но эта часть слишком крохотная, задавленная временем и отягчающими обстоятельствами.
– Что ты хочешь услышать? – устало вздыхаю я.
– Что будет, если ты не выполнишь его желание?
Зенон причинит боль. Не мне. Меня он никогда не трогал. Но падение с лестницы моей служанки, бесследное исчезновение парня из охраны, не единожды прикрывшего меня, – не случайны.
– Мы поругаемся.
Лейквуд стискивает челюсти. Не верит. Я вижу это в каждой черте его напряженного лица.
– Почему ты не уйдешь от него?
Потому что я знаю цену свободы. И когда Зен сломал Ливи руку, я поняла, что не готова ее заплатить. Это произошло четыре года назад. Не выдержав очередного его издевательства, я сбежала. Обманула охрану и поджидала сестру возле школы, надеясь перехватить ее первой. Лив так и не появилась. Оказалось, что муж, всегда строго запрещающий сестре пропускать учебу, именно в тот день забрал ее покататься по пустыне.
Я вернулась сама. Только не домой, а в больницу. И захлебнулась ужасом. Сестра, зареванная, с многочисленными ссадинами, лежала на кровати с загипсованной рукой, а Зенон стоял рядом и успокаивающе гладил ее по голове.
«Верблюды – мирные животные, но, как и любые живые существа, они могут быть непредсказуемы. Я предупреждал тебя, Ливи, что нужно пристегиваться дополнительными ремнями. Любое необдуманное действие имеет последствия. Верно, Ариэль?»
– От такого человека не так просто уйти!
У Эвана зрачки пульсируют, разрываются от ярости. Разговор принимает опасный поворот, и мне ничего не остается, как выбросить из колоды пару старших карт.
– Я планирую обсудить с ним развод. Но только после совершеннолетия Лив. Зенон является ее опекуном, и это может стать весомой точкой давления при бракоразводном процессе.
Говорю и рассыпаюсь изнутри. Не будет никакого развода. Мы сбежим. Прямо на празднике в честь день рождения сестры. И нас никто никогда не найдет. Лаи обо всем позаботился.
– Рио, – Лейквуд опускается передо мной на корточки, берет мои ладони в свои и мягко сжимает. – Я найму для тебя лучшего адвоката.
– Помогу вам с Лив обустроиться в Нью-Йорке или в любом другом городе.
Эван забивает мячи, а на моем языке прыгает фраза: «А если я хочу выбрать тебя?» Но она так и остается прыгать на краю, не сорвавшись вниз.
– Главное – живи так, как хочешь ты, а не кто-то другой. Выбери свою крышу, Рио.
Мальчик со звездной родинкой превосходно играет в баскетбол.
– Я знаю много историй непростых разводов, – Лейквуд даже не представляет, в какой хлам сейчас превращает мою нервную систему. – Поверь мне, Зенон Фелдман не всесилен.
Не всесилен. Но я уверена: в запасе у моего мужа есть как минимум две дюжины жестоких фокусов, и последствия от них будут куда страшнее, чем ОКР. Диагноз Лейквуда, а вслед за ним – и его причина, мгновенно вызывают тревожный всплеск.
– Ты же не винишь себя в случившемся с… мачехой?
Из-за резкой смены темы Эван на миг теряется.
– Отчасти.
– Ты был ребенком!
– Я должен был рассказать отцу. Кто знает, может, узнай он все, мое расстройство покинуло бы стены дома вместе с Розали.
Мне не нравится, как он называет эту мразь. Такие, как она, не достойны даже имени.
– Чарльз Лейквуд был чересчур занят гноблением Реймонда, чтобы заметить странности в твоем поведении, – гневно цежу я. – Не смей винить себя, Эван! Не за ситуацию, не за молчание. Ты был подростком. Она не имела права допустить даже мысли, не то что коснуться тебя.
– Молчание приносит слишком много проблем. Эту аксиому я выучил наизусть, – четко. Твердо. С двойным дном.
Не сказал, а приговорил.
Лейквуд прав. Но время поджимает, и я не хочу больше ни секунды тратить на наше прошлое. Я хочу совсем другого. Наклоняюсь и оставляю теплый поцелуй на его губах, сопровождаемый неожиданным ударом грома.
Грохот долетает звуковой волной и разносится по набережной вызывающим гулом. Вдалеке сверкает молния, накрывая световой вспышкой остров и рассыпая искры по зеркальной глади небоскребов.
До окончания ярмарки еще полчаса, но погодное явление нарушает планы: заставляет людей собираться, а музыкантов – играть громче, чтобы не теряться в мешанине суетливых голосов и раскатистых столкновений туч.
– За десять лет не было пасмурнее лета, чем лето нашей встречи, – отстранённо укоряет Эван.
«Лето нашей встречи» и впрямь звучит, как название романа. Со спойлерами. Без хэппи-энда.
– Считаешь, я способна вызвать дождь? – перевожу все в шутку и не наблюдаю взаимной улыбки.
– Считаю, ты способна даже солнце погасить.
Лед между нами все еще не растаял, просто скромнее трещит при столкновении. А в его ореховых глазах стынет уязвленное личное.
Отворачиваюсь, собираю остатки еды, боковым зрением наблюдая, как Лейквуд медленно поднимается. Неохотно присоединяется к уборке и тяжело молчит. Последнее особенно напрягает. Но лучше так, чем мучаться под его въедливым взглядом.
Закончив с наведением порядка, направляемся к ближайшему навесу, под которым топчется несколько человек, не спешащих расходиться по домам. Строго наказав мне стоять на месте, Эван уходит к музыкантам, недолго переговаривается с вокалистом и возвращается, сжимая в руке микрофон.
О боже, только не это!
– Потанцуем? – приглашающе протягивает мне ладонь.
– Скажи, что ты не будешь петь! – громко шепчу я.
– Буду!
– Черт возьми, Лейквуд! – Бросаю взгляд на почерневший горизонт и озаряюсь неопровержимым фактом. – Ты ведь не любишь дождь!
– Его любишь ты.
Просто и искренне. А еще нечеловечески жестоко… быть таким потрясающим. Где же я так согрешила, что вселенная категорически отказывается дать мне хоть один бесплатный бонус? Маленький кэшбек на счастье за все мои, черт возьми, страдания?
Именно об этом я думаю, выходя на почти безлюдную улицу, мощенную камнями. Огни придают интимности моменту, а черное небо, расчерченное сеткой молний, – мрачной красоты. Ничто не нарушает романтичный антураж. Даже любопытные взгляды девчонок, кучкующихся под крышей вагончика с пирожками.
Чтобы не стать звездой интернета, натягиваю на глаза капюшон толстовки и с первых же аккордов узнаю знаменитую лирику Криса Айзека – Wicked Game. Слежу за воодушевленным Эваном, начинающим плавно покачивать бедрами, и искренне надеюсь, что его инициатива вызвана тем, что он все эти годы учился вокалу. Иначе…
The world was on fire and no one could save me but you
Мир был в огне, и никто не мог спасти меня, кроме тебя.
It's strange what desire will make foolish people do
Странно, что желание заставляет глупых людей делать
I never dreamed that I'd meet somebody like you
Я никогда не мечтал, что встречу кого-то вроде тебя
Захлопываю рот ладонью, чтобы не забиться в истеричном припадке и не распугать горстку людей своим диким хохотом. Ну как у человека с потрясающим тембром голоса может напрочь отсутствовать слух? Лейквуд совершенно не попадает в ноты: то идет на опережение, то отстает и чуть хмурится, будто не понимает, что делает не так. Даже бэк-вокал, качественно звучащий фоном, не спасает ситуацию.
По сторонам раздаются веселые смешки, а энтузиазм Эвана и не думает утихать. Наоборот, он растет со скоростью света. Мой ненормальный человек начинает петь громче, увлеченно рисуя задницей восьмерки и поигрывая бровями на самой визгливой ноте.
Любуюсь. Я, черт возьми, им любуюсь. Глазами, улыбкой, плечами и красивыми пальцами. Его незаурядностью, огромным самомнением и неубиваемой энергией. Еще два дня назад Лейквуд подыхал от мысли о смертельной инфекции, а сегодня одухотворенно крутится под дождем, раскрывая передо мной весь арсенал своего обаяния. Редкие капли падают между растянутыми лентами из ярких флажков и тают в его растрепанных каштановых волосах. Эван – грёбаный магнит. Большой, огромный плюс, к которому тянутся все мои минусы.
And I never dreamed that I'd lose somebody like you
И я никогда не мечтал, что потеряю кого-то вроде тебя.
No, I don't wanna fall in love (This world is only gonna break your heart)
Нет, я не хочу влюбляться (Этот мир только разобьёт твоё сердце).
No, I don't wanna fall in love (This world is only gonna break your heart) with you
Нет, я не хочу влюбляться в тебя (Этот мир только разобьёт твоё сердце).
With you
С тобой.
With you
С тобой.
Исполнив припев, Лейквуд драматично раскланивается перед стайкой вопящих фанаток и отходит к парням, на удивление не свалившимся в обморок из-за извращённой пытки над историческим шедевром.
– Предупреждаю, перепеть меня сложно, – со всей серьезностью заявляет Лейквуд, протягивая их лидеру микрофон.
– Мы это уже поняли, – вокалист ухмыляется.
Барабанщик за ним откровенно ржёт, уткнувшись лицом в сгиб локтя, а оставшиеся двое сдержанно улыбаются, наблюдая за развернувшимся сюром.
На втором куплете Лейквуд привлекает меня к себе, одной рукой опутывает мою талию, другой – ведет, плавно подстраиваясь под задушевный ритм.
What a wicked game to play, to make me feel this way
В какую жестокую игру ты играешь, чтобы заставить меня чувствовать себя так.
What a wicked thing to do, to let me dream of you
Какой жестокий поступок – позволить мне мечтать о тебе.
– Не дотягивают до меня, – весело ухмыльнувшись, заключает Эван и отступает. Искусно кружит меня вокруг своей оси и вновь притягивает к себе так близко, что я могу сосчитать три капли дождя на его пушистых ресницах.
What a wicked thing to say, you never felt this way
Какие жестокие слова – говорить, что ты никогда не чувствовала этого.
What a wicked thing to do, to make me dream of you
Какой жестокий поступок – заставлять меня мечтать о тебе.
Утыкаюсь носом в шею Лейквуда, вслушиваясь в каждое слово мелодичного голоса исполнителя.
– Текст садистский.
– Это аллегория. Описание жарких и противоречивых отношений. Героям больно, но они не могут устоять перед притяжением друг к другу, – короткая пауза. – Я не могу устоять перед тобой, Рио. Никогда не мог.
Признание бьёт высоковольтным разрядом, пульс пляшет, как кобра от флейты, а самые желанные губы, исчерченные десятком вертикальных тёмно-розовых линий, – всего в паре дюймов от моего лица.
– Эван…
Он влипает в мой рот. Требовательно, до мурашек по коже. На бруклинской набережной, разрываемой раскатами грома и безжалостно шествующим по Гудзону ливнем. Предельно близком.
Жалкие секунды – и стихия обрушивает на нас всю свою мощь. Встаёт плотной стеной, размазывая все ненужные декорации. Песня затихает, люди исчезают. Остаётся только шипение дождя, Лейквуд и его горячие губы, яростно сминающие мои. Несдержанно, глубоко и влажно. Без поблажек на кислород.
– Все-таки стоило купить цветы, – Эван кричит, стараясь переорать природный шум.
– На мне бельё из последней коллекции Agent Provocateur, а ты совсем не стараешься, – громко раскрываю секрет, и карие глаза, вспыхнув одобрением, опускаются на мою толстовку, словно надеются рассмотреть откровенные кружева сквозь плотный хлопок.
– Я проверю, – хрипло обещает он и утягивает меня в сторону парка.
Мы бежим по опустевшей улице, спускаемся вниз по склону и сворачиваем налево. Пробираемся по аллее, залитой дождем, и хлюпаем водой в кроссовках, вдыхая свежий аромат мокрой листвы. По-детски пинаем лужи и смеёмся. Неприлично счастливо.
На очередном повороте Эван тормозит и, толкнув меня к дереву, вжимает в ствол. Россыпь поцелуев жалит кожу, жадные руки лезут под мокрую толстовку, ищут обещанное кружево. Чуть дрожат, обнаружив найденное, и срывают тихий всхлип с моих искусанных губ. Ребристая кора трёт спину, пальцы перекатывают чувствительный пирсинг, а желание остаться в этом парке навсегда принимает маниакальную форму.
С Лейквудом всегда так. Как пронестись короткий спринт и утонуть в любви.
И этот спринт подошёл к своему справедливому и крайне нечестному концу.
– Эван, – с трудом выдавливаю имя сквозь поцелуи, – мне нужно идти.
Лейквуд тормозит, лихорадочно дышит и, мстительно ущипнув меня за сосок, недовольно упирается ладонью в ствол рядом с моей головой.
– Жестоко.
– Прости, – почти беззвучно шепчу я, не зная, что ещё сказать.
Нерационально жалею о вскрывшейся правде. Уходить с чувствами невероятно сложно. Словно тебе оторвали обе ноги, и никакие существующие в мире протезы не способны толкнуть твое тело вперед. Но ведь именно эти чувства и должны стать рычагом. Ведь что способно мотивировать сильнее, чем счастье близких людей?
Может, хоть раз в жизни я поступлю правильно.
А может, я смогу вернуться через год, два… и найти его…
– Обещай, Рио, что после дня рождения Ливи мы встретимся и поговорим. Обещай, что уйдешь от него.
В моей копилке грехов больше нет места, а лгать ему после всего – бесчеловечно. Потому концентрируюсь только на последней фразе и, переступив через ревущую во всю глотку совесть, даю твердое:
– Обещаю.
Лейквуд все равно удерживает и пахнет так крышесносно, что мозги – в кашу. Его аромат перебивает все, курсирует по телу вязким сиропом. Хмельным.
– Что ты делаешь, Эван?
– Не отпускаю.
Издаю истеричный смешок.
– Руб будет волноваться.
Эван вздыхает, заботливо убирает влажные волосы с моего лица и, оставив крошечный поцелуй в середине моей ладошки, отходит. Засовывает руки в карманы брюк и смотрит взглядом, в котором чуть ли не неоновой строкой бежит сочувствие, окрашенное обвинением. Не явным. Словно дозированным.
– Я задолжал тебе еще одну правду, Рио. О Руби Найт.
Настоящее время. Нью-Йорк
Ариэль
– Угождаешь? – Зенон проходится одобрительным взглядом по моей фигуре, облаченной в узкое платье-футляр его любимого цвета, невинно-белого.
Расслабленно веду плечом, словно это меньшее, что я могла сделать для своего «обожаемого» мужа после пары недель разлуки.
– Да. Получается?
– Вполне. Тосковала?
– Без фанатизма.
Зенон усмехается.
– Вижу, желания льстить мне у тебя нет.
– Тебя не прельщает чужая лесть. Так же как рефлексия и отчаяние.
Теперь улыбка на губах мужа выглядит даже чуточку искренней.
– Я соскучился по твоему острому языку, Ари. – Опускает ладонь на мое колено. – Во всех смыслах.
– Теперь он в твоем распоряжении. Во всех смыслах.
Внешне я уверенная и непоколебимая. Но внутри нет ни дюйма, не охваченного волнением. Больной азарт из-за предстоящего побега то и дело взрывается адреналиновыми импульсами, вынуждая прикрываться щитом из сарказма. Неустанно убеждаю себя, что все получится. В конце концов, свобода начинается со смелости взглянуть в лицо своим демонам и сказать: «Я не боюсь».
– Ты сегодня какая-то другая, – Зен задумчиво склоняет голову к плечу, размышляя, почему его дрессированный хомяк бежит по колесу быстрее, чем обычно.
– Какая? – кокетливо подыгрываю.
– Загадочная.
В выразительном негодовании приподнимаю бровь.
– Значит, все остальное время я – очевидная заурядность?
Муж наклоняется и, облизывая густым дыханием мочку моего уха, вкрадчиво шепчет:
– Сомневаюсь, что в этом мире существует человек, способный назвать тебя заурядной.
Его рука гладит мое колено, скользит выше – в разрез атласной ткани. Собственнически сжимает обнаженное бедро и добирается до паха.
Машинально бросаю взгляд на водителя, изображающего повышенный интерес к дороге, и еле сдерживаюсь, чтобы не сжать ноги.
– Я скучал, – ладонь Зенона накрывает треугольник моих трусиков.
Меня всю переворачивает. После касаний Эвана это ощущается как групповое изнасилование. Тела, души и психики. Жажду дистанцироваться. Жажду, чтобы оставил меня в покое, отодвинулся, пересел в другую машину, а лучше – на другую планету.
– Мы уже подъезжаем, – поддавшись эмоциям, совершаю ошибку.
Возникает тяжелая пауза. Зен подозрительно сужает глаза, изучает взглядом, от которого мой мир схлопывается до размеров пылинки. Страх сжимает горло. Душит асфиксией. И когда я прихожу к выводу, что прямо сейчас, при свидетелях, меня грязно отымеют на заднем сидении проклятого Maybach, муж убирает руку и отстраняется.
Остаток пути до Риверсайд Парка проходит в гнетущем молчании. Зен не отрывается от ноутбука, бегло порхая пальцами по клавиатуре. По салону, надушенному табачно-кофейным ароматизатором, разносится барабанный стук клавиш. Каждый раз, когда он затихает, я невольно подбираюсь, ожидая, что муж возобновит свой интерес к моей персоне. Но нет. Он благосклонно разрешает мне симулировать высшую степень увлеченности городом. Вероятно, я переигрываю, пялясь на рекламный баннер зубной пасты все сто двадцать секунд светофора, но лучше концентрироваться на ярких слоганах и белозубых моделях, чем до деталей прорисовывать в голове свою незавидную участь в случае краха.
Облегченно выдыхаю, когда машина тормозит у ворот парка, и, покинув салон, в котором уровень кислорода упал до нижней отметки, направляюсь к красному Ferrari сестры.
Увидев подарок от Зена, Ливи полчаса ревела от счастья, а затем заявила, что даже природные катаклизмы не помешают ей приехать на праздник на этой умопомрачительно дерзкой малышке. Я не стала препятствовать детской прихоти, зная, что поиграться с этой игрушкой она больше не сможет.
– Боже, Ари, она невероятная! – подпрыгивая на месте, восторгается Лив. Из ее идеальной укладки выбилось несколько прядей, а на идеально отутюженном платье проявилось несколько кривых складок. – Мне срочно нужно получить права! Джон ехал слишком медленно, не дал прочувствовать всю ее мощь! – Смахнув с лица приставучие волосы, сестра бросает укоризненный взгляд на своего охранника и недовольно цокает, когда я заключаю ее в крепкие объятия. Наверное, уже в десятый раз за день.
Ливи с Зеноном прилетели сегодня утром, и все это время я не упускала возможности потискать сестру. Жутко соскучилась, а еще тревожилась. Зачастую Ливи ведет себя разумно и не нарывается на неприятности, зная о непростом характере моего мужа. Но иногда ванильное послушание сестры дает сбой, и она исполняет такие трюки, от которых даже у Зенона редеет словарный запас. После таких опасных фокусов всегда следует наказание, исключающее из жизни Лив всевозможные «плюшки» счастья. Я очень не хочу, чтобы подобное произошло сегодня и навредило моему тщательно продуманному плану.
Дожидаемся, пока Зен урегулирует вопросы с телохранителями, и направляемся в парк.
– Здесь очень красиво! – Лив с энтузиазмом рассматривает молочный шатер с переливающимися на куполе блестками и переводит взгляд на Гудзон, широкой лентой простирающийся до противоположного берега со смазанным на фоне силуэтом Статуи Свободы.
Туда-сюда снуют официанты, диджей у пульта смешивает треки, а гости, разбившись на группы по возрастному принципу, обсуждают последние новости. Смеются, едят, пьют. Радуются. И на ближайшие часы мне предстоит тот же незатейливый сценарий.
Сестра смазано целует меня в щеку и мчит к своим друзьям. Лив очень общительная, и везде, куда бы ни поехала, она заводит длительные знакомства. Поэтому фауна, наводнившая праздничную территорию Риверсайда, сложилась весьма разномастная: от скромных арабок до вежливо-сдержанных норвежцев и шумных бразильцев.
Американским партнерам мужа я тоже разослала приглашения. Правда, скрипя зубами. И не потому, что они не знают Лив. В высших кругах списки гостей всегда составляются с учетом коммерческих и политических связей. А потому, что Зену будет довольно непросто объяснить, куда внезапно исчезла его жена вместе с виновницей вечера. Такой неприкрытый побег может нанести вред его репутации. Мужу придется выпутываться враньем, а значит, его первое желание придушить меня из простого намерения резко превратится в главную цель.
Беру Зенона под руку и, лучезарно улыбаясь, предлагаю ему исполнить наш светский долг. Мы движемся по широкой тропинке, периодически останавливаясь и перекидываясь приветствиями с гостями. Представляю мужу несколько влиятельных семей, с которыми успела завести знакомство на вечере у бывшего сенатора Лейквуда, и даже немного успокаиваюсь. Вхожу в роль жены, кидаю шутки, жеманно смеюсь и отпускаю лживые комплименты отдельным пузатым экземплярам. Но весь налет уверенности исчезает, стоит только появиться на горизонте чете Миллер.
Вивиан обнимает меня, Алекс сдержанно кивает. Мужчины тут же бросаются в обсуждение контракта, Вив же, закатив глаза, принимается болтать обо всём подряд. Коротко отвечаю на её вопросы, задаю встречные и искренне умиляюсь историям о Сиене.
– У Мура всё готово, – сообщает Алекс, и я мгновенно напрягаюсь. – Маркетологи планируют пресс-конференцию через три недели. Ждут твоего согласия.
– Сегодня подпишу. Должен признаться, я не ожидал, что наши команды так результативно сработают. Думал, будет долгая дилемма споров, но твой парень молодец, сделал всё оперативно, даже несмотря на проблемы со здоровьем.
Конечно же, мужу доложили о странном поведении Лейквуда на презентации, и он не мог не продемонстрировать это Миллеру.
– Эван по этой причине не почтил нас сегодня своим присутствием? – вопрос звучит для всех, но взгляд Зена направлен исключительно на меня.
Делаю максимально безразличное лицо и сухо комментирую:
– Без понятия. Приглашение было отправлено.
Конечно, нет! Я ничего не отправляла Лейквуду, более того, умышленно проследила, чтобы ему не отправили мои помощницы. Я бы не смогла находиться в одном помещении с Эваном и Зеном. Точно не после всего произошедшего. Но больше всего я боялась, что, посмотрев Лейквуду в глаза, я не смогу уйти. Оставшись, совершу ошибку. Потрачу последнюю жизнь. Как в «Джуманджи».
– Обычная простуда. Эван уже здоров, – раздражающе блещет своей осведомленностью миссис Миллер и устремляет на меня долгий, продолжительный взгляд.
И этот взгляд мне совсем не нравится. Вивиан будто знает, что я вру…
А вдруг так и есть? Вдруг прямо сейчас она раскроет рот и вывалит на моего мужа всё, что произошло между мной и Лейквудом? Нет, Эван не мог рассказать о нас Вивиан. Или мог? Они друзья, причём близкие. С каждой секундой моя догадка всё больше зарастает фактами, потому что Вив больше не пытается завести со мной разговор. Она с вежливой улыбкой дослушивает диалог между нашими мужьями и предлагает всем пройти в шатер под предлогом скорого начала торжественной части.
Оформление вечера превзошло все мои ожидания. Никаких детских шариков и прочей мишуры, которую Лив считает несерьезной. Вместо этого – сдержанная палитра в мятных оттенках и роскошные композиции из роз, пионов и гербер. Лаконичная сервировка столов и романтичные свечи в стеклянных подсвечниках.
Ведущий приятным баритоном излагает гостям план мероприятия и, отпустив пару искрометных шуток под хихиканье женской половины зала, выносит небольшую доску, заклеенную пудровыми стикерами. Дальше следует особое задание: поздравить именинницу с определенной эмоцией. А какой именно, решит рандомно выбранный кусочек бумаги. Мне достается самое легкое – радость. Справляюсь на отлично и под конец даже пускаю сентиментальную слезу.
Зену выпадает гнев. Его жесткое, неулыбчивое лицо и беспристрастный тон, которым уместно было бы пожелать смерти, а не здоровья, у гостей вызывает смех, а у меня – приступ удушья.
Муж сегодня подозрительно обходителен. Подливает мне шампанское, от которого при первой же удобной возможности я избавляюсь в корзину с цветами. Не отходит от меня ни на шаг и постоянно касается. Куда бы я ни посмотрела – везде Зенон Фелдман. С полуухмылкой, напоминающей азартный оскал хищника, он кружит вокруг меня, как акула. Запугивает жертву, подбирая удобный момент для нападения. Шальная тьма на дне его глаз выжидающе клубится, тревожит. А еще отбивает аппетит: кусочек ананаса, который я кладу в рот из соображений «занять себя хоть чем-то», ощущается сгнившим.
Я превращусь в шизофреничку раньше, чем сбегу.
– Ты сегодня поразительно счастлив, – обращаюсь к мужу, крепче сжимая в руке нож. С ним спокойнее.
Зен отвлекается от зажигательного танца в исполнении бразильцев и переводит заинтересованный взгляд на меня.
– А не должен?
– Обычно ты менее эмоционален.
– Мне нравится праздник. Но больше мне понравится его окончание. Тебя ожидает подарок.
Цепенею. Не могу пошевелить даже пальцем. Последний подарок, который преподнес мне Зенон, был сундук. Большой сундук глубокого синего цвета с рассыпанными по корпусу драгоценными рубинами. Роскошный. И вместительный. Так я думала первые тридцать минут, пока лежала в нем запертой. Остальные восемь часов я тыкалась носом в узкую щель и сходила с ума от нехватки кислорода. К утру от боли в мышцах я уже даже кричать не могла. Лишь беззвучно открывала рот, пока муж остервенело трахал полуживую меня на полу рядом с ненавистным ящиком. Суставы выворачивало так, что я впервые допустила мысль сдаться. Покончить со всем. Воткнуть ублюдку нож в сердце. Но боль прошла, на ее место пришла ясность, которая не позволила совершить необдуманное. Зенон ушел бы быстро и легко, а я сидела бы в тюрьме, пожизненно завидуя его судьбе.
– Последний твой подарок мне не понравился, – честно заявляю я, зная, что мою фальшивую радость он раскусит как семечку.
– Не волнуйся, Ари. Никаких экспериментов, – тихо обещает муж.
Делаю глубокий вдох, успокаивая пищевод. Иначе от урагана предположений в корзине с цветами окажется не только сухое игристое, но и неусвоенный желудком ананас.
– Не могу дождаться, – блистательно отыгрываю волнительное предвкушение и, нехотя отложив успокаивающий нож, отлучаюсь в уборную.
До туалетной комнаты добираюсь быстро, сориентировавшись по парковым указателям на фонарных столбах. С минуту разглядываю свое лицо в зеркале, отыскивая бледные пятна неуверенности, и, убедившись в идеальности тона, подставляю руки под ледяную воду. Держу и терплю. Долго. До колкого онемения и легких спазмов в кончиках пальцев.
– Ты меня избегаешь?
Обвинительная интонация, как и поза, в которой Руби зафиксировалась за моей спиной, предварительно закрыв дверь, мгновенно вызывает раздражение. Да, я не отвечала на ее звонки и сообщения, и сегодня поприветствовала ее с изрядной долей сухости, но лишь потому, что хотела остыть и поговорить спокойно, не бросаясь с ходу обвинениями.
– После встречи с мудаком Муром ты изменилась, – наглеет она. – Я же говорила, что ты совершаешь ошибку!
Задавливаю порыв врезать ей за нелестное слово об Эване и, закрутив кран, дергаю бумажное полотенце.
– Раздаешь советы, раздвигая ноги перед Харрисоном? Мило.
Найт досадно скрипит зубами.
– В перерывах сплетничали обо мне? Как романтично. И что еще он тебе рассказал?
Развернувшись, прислоняюсь бедрами к столешнице.
– То, что Брейден никогда тебя не насиловал. Он предложил тебе денег за групповуху, и ты согласилась.
Руб меняется в лице.
– Ариэль…
– А потом я застала тебя в синяках с банкой таблеток в руке и потребовала объяснений. Ты струсила и соврала. Но ты не думала, что я потащу тебя в участок, – завожусь из-за собственной слепоты. – Ты ведь не писала никакого заявления. Ты все придумала. Не только про Брейдена, но и про то, что его отец вместе с губернатором Лейквудом замяли дело. Не было никакого дела!
– Ты веришь в это?! – взрывается Найт. – Веришь Муру, а не мне?!
Как я могла не заметить, не понять? Руби же столько раз пыталась опорочить Лейквуда в моих глазах. Всегда кидала странные намеки, боялась, что я сближусь с ним, и правда вскроется. Она же впала в самую настоящую панику, когда узнала, что мы избили ничего не подозревающего Монтгомери, а следом и Эвана под этим же предлогом.
– Я удивлялась, как девочка без образования, без опыта, без чьей-либо поддержки смогла так быстро устроиться в огромном мегаполисе, попасть в крупное рекламное агентство.
– Я говорила, мне помог Френк…
– Говорила, но ты забыла упомянуть, что у твоего агентства слегка другая направленность, а Френк – главный сутенер Нью-Йорка. Не знаю, сколько ты ему отсасывала, прежде чем пролезть в ряды востребованных эскортниц. Думаю, язык стерла.
По напудренным щекам подруги ползут розовые пятна.
– Крис снял тебя и притащил на одну из тусовок, на которой был Лейквуд. Ты запаниковала, решив, что Эван будет мстить за Монтгомери. Пустит тебя по кругу или еще что хуже. И во всем ему созналась.
– Замолчи, – шепчет она.
– Мы чуть не покалечили невинного человека, ты это понимаешь?
– Я не просила бить Брейдена! Я вообще об этом не знала! Это была полностью твоя инициатива, Ариэль! Не перекладывай вину на меня!
Резонно. Но почему-то не легче.
– Хорошо, виновата я. Но если бы ты не солгала, ничего бы этого не произошло. Ты лжешь и сейчас. Твой муж – прекрасный человек и, очевидно, в курсе твоего прошлого, но ты продолжаешь спать с Крисом за деньги! Какого черта ты творишь?!
– А ты, значит, святая? – Найт нападает в ответ.
– Нет, конечно, но я не вру тебе…
– Серьезно? – Руб злобно ухмыляется. – Что-то не припомню, чтобы ты мне рассказывала, как ползаешь перед Зеноном…
Становится так тихо, что я слышу каждую каплю воды, разбившуюся о дно раковины.
– Удивлена? – довольно хмыкает Найт и подходит к зеркалу. Испуганная девочка прямо на глазах мутирует в высокомерную стерву с острым жалом. – Дерзкая, уверенная в себе Ариэль… – Руби лезет в сумку, достает помаду и, щелкнув колпачком, медленно обводит контур своих темно-бордовых губ. – Борец за справедливость, плюющаяся в сторону богатеньких, потому что папочка нашел пирог с более денежной начинкой. Я знала, что ты не поймешь. Потому что твоя мать не заливалась алкоголем, потому что, несмотря на предательство отца, у тебя были Нора, Ник и Лив. Счастливая семья. – Она резко поворачивается, крепко стискивая тюбик помады. – А кто был у меня? У меня не было родственников, не было денег, не было перспективы. Брейдена я любила, очень. Но он смотрел на меня как на грязь. Он меня не уважал. Как и Крис. Почему я сплю с ним за деньги? Потому что я люблю его! Но чтобы я ни делала, Харрисону интересен только секс.
Так вот почему она потащила меня на яхту! У Руби такие сильные чувства к Кристоферу, что, стоило только выпасть шансу, ей тут же стало плевать на все опасности – даже на мою возможную встречу с Лейквудом.
– Ты всерьез ждала уважения, отсасывая за деньги?
– Все отсасывают, – пожимает плечами Найт. – Вопрос лишь в мотивации. Когда-то я отсасывала за еду, теперь – за роскошную жизнь, а ты – за Лив. Это я рассказала Зену, что твою сестру упекли в приют.
В голове зарождается очень неприятная догадка.
– Вы были знакомы?
Руби мерзко ухмыляется.
– Конечно. Он был особенным клиентом Френка, кайфующим от чужих унижений. Я знала, что ты не пойдешь в эскорт – слишком низко для царицы. Поэтому помогла тебе с сигарным клубом. Это не было сводничеством. Но я не удивилась, когда Зен обратил на тебя внимание. Ему нравятся дерзкие. Тяжело, наверное, такой гордячке, как ты, лизать его ботинки. Но не вороти нос – как-никак, итальянская кожа. До сих пор помню запах.
Мне кажется, я в параллельной вселенной, потому что слышать такое от подруги – нереально. Хотя подругой в этой выгребной яме даже не пахнет. Здесь пахнет гнилью, остатками разложившейся дружбы.
– Ты спала с Зеном?
– Спала. Но он быстро потерял ко мне интерес. Для него я слишком покорная. А тебя замуж позвал. Видишь, ты вновь обскакала меня, Зен намного богаче Хейза, – кислотно щерится Найт, вызывая у меня невыразимый прилив отвращения. – Радуйся, что я с Муром не переспала. Но тут признаюсь, его заслуга. На оргиях не встретишь разборчивых, а он таким оказался, не дал залезть себе в штаны.
Пошатнувшись, цепляюсь пальцами за столешницу. Меня сейчас вырвет.
– Неужели до сих пор есть чувства? – У Руби глаза загораются мстительным огнем. – Эван стал еще вкуснее, согласись? А помнишь, каким был? Наша недосягаемая звезда никого к себе не подпускала, кроме Рема и Монтгомери. В старшей школе его и девчонки-то особо не интересовали. А тебя встретил – и поплыл. Но ты не думай, что он плывет до сих пор. Ты и раньше не дотягивала до его уровня, а теперь – подавно. Ты хоть представляешь, с какими женщинами он встречается? – злорадно жалит Найт. – Чего только стоит Кайли Моррис! Уверена, ты знаешь, кто она. Ее весь мир знает! Мур долго крутил с ней роман, таблоиды заткнуться не могли. Так вот, если ты вдруг решила, что сможешь уйти от Зена к Муру, родить ему троих детишек и счастливо умереть с ним в один день, то спешу тебя разочаровать. Этого не произойдет.
Сжимаю руки в кулаки, глубоко дышу, сдерживая опасный порыв сломать Руби нос. Драка привлечет ненужное внимание. Все испортит. А фотографии упомянутой модели, которыми усыпан весь интернет, лишь подогревают желание напиться чужой крови.
– Ты ненормальная сука, Руб!
– Эта сука оплатила залог и вытащила тебя из изолятора! Помогла тебе переехать в Нью-Йорк и найти работу! Благодаря этой суке ты не считаешь бабки и не знаешь проблем! Скажи суке спасибо!
– Именно из-за первого пункта я не разобью тебе рожу.
– В этом вся ты, Ариэль, чуть что – распускаешь руки, – гнусно хохочет Найт. – Высуни уже голову из задницы и смирись с реальностью. А она такова: абсолютно за всё нужно платить. И твой «купюроприемник» – Зенон Фелдман. До конца жизни ты будешь его подстилкой, до конца жизни ты будешь обслуживать его член! – торжествующе выплевывает она.
Смотрю на нее и не нахожу слов. Не могу поверить, что с этим жалким, ехидным существом я в обнимку спала в одной кровати. Делила косметику, одежду. Даже первую сигарету мы скурили вместе. Ревела у нее на груди после ссоры с Саймоном, а затем передержала краску на ее волосах и спалила ей несколько прядей. Потрясение неподъемное, рассеивающее гнев.
– В этом и состоит разница между нами, Руб. В отличие от тебя, я никогда не смирюсь с этой участью. Никогда!
Глаза Найт полны скепсиса.
– Продолжай и дальше обманывать себя, Ариэль, и верь, что твои шлюшьи трусы чище, чем у других. Знаешь, – Найт обводит меня придирчивым взглядом, – я долгое время умирала от зависти к тебе, а сейчас вижу, что ничего особенного в тебе и нет.
– Неправда, – спокойно оспариваю я и даже улыбаюсь, приводя Руб в замешательство. – Ты завидуешь и сейчас. Но я не осуждаю. Потому что тоже завидую. Себе из прошлого, – подвожу емкую черту под нашим бесполезным диалогом и покидаю комнату, испытывая позорное чувство жалости. К ней, к себе, к нашей дружбе, в которой, оказывается, не было и унции искренности.
Руб в чём-то права. Я ведь могла не выходить замуж за Зена, могла закончить университет, получить хорошую работу и забрать Лив. Но тогда я не могла оставить сестру в приюте. Я заплатила гордостью за счастье Лив, но только по незнанию. Зен меня обманул. Первый год нашего знакомства он был внимательным и заботливым, да, у него были «загоны» с подчинением, но настоящая сущность вылезла позже, когда мы обе оказались в его полной власти. В двадцать я считала себя героем. Сейчас же – непроходимой дурой. Из детского дома выбраться проще, чем из цепких лап моего мужа.
В шатре кураж в самом разгаре. Музыка разрывает колонки, а неутомимая молодежь – танцпол. Рыскаю глазами по толпе в поиске Зенона.
– Пора, – Лай вырастает слева, ловит мой встревоженный взгляд и всё понимает. – Он отошел поговорить с Миллером. Нужно уходить сейчас. Жду вас на причале.
Поспешно протискиваюсь между разгоряченными телами. В самой гуще танцевальной вакханалии нахожу Ливи и, взяв ее за руку, настойчиво прошу пойти со мной. Сестра хмурится, но слушается. Машет друзьям, что скоро вернется, и вслед за мной выскальзывает из шатра.
Добираемся до пирса. Лай отдает мне рюкзак с паспортами, одеждой и наличкой, просит избавиться от телефонов, часов и всех украшений. Помогает нам подняться на небольшой белый катер с символичным названием Freedom и, забравшись сам, занимает место у руля.
Раздается рев мотора, судно приходит в движение. Разрастающаяся дистанция работает лучше любых седативных. С каждым преодоленным футом мне становится спокойнее, легче, радостнее, черт возьми. Горжусь, что решилась. Горжусь, что смогла, не спасовала. Крепко прижимаю к себе рюкзак и вглядываюсь в расплывчатый горизонт.
– Ариэль, скажи, что происходит! – Лив взволнованно сжимает пальцами металлические поручни и глубоко дышит. Ее всегда укачивает на волнах.
– Сейчас мы переплывем реку и высадимся в Хобокене, на такси доберемся до автовокзала и пересечем границу штата. Доедем до Питтсбурга, и завтра утром вылетим в Испанию, – заученным текстом выдаю информацию, с каждым словом все больше шокируя Лив.
– Зачем мы это делаем? А как же Зен?!
Зен пусть утонет в Гудзоне. Вместе с кольцом. Стаскиваю его с пальца и показательно швыряю в реку, отправляя на илистое дно все свои годы терзаний. Неотрывно любуюсь сине-зеленой толщей, поглотившей ободок, и вдыхаю полной грудью, больше не ощущая на шее тугой удавки.
– Мы не будем с ним жить.
– Почему? – не понимает она, переводя растерянный взгляд с воды на меня.
– Я расскажу тебе, как устроимся.
– Нет, расскажи сейчас!
– Сейчас нет времени.
– Тогда я никуда не поеду! – протестует сестра и достает непонятно откуда взявшийся второй мобильный. Я тут же выхватываю его и кидаю вслед за кольцом.
– Зенон будет переживать! Зачем ты так поступаешь?! Он же все для нас делает! Он мне машину подарил!
Отбросив рюкзак, резко встаю. Покачиваюсь из-за усиливающихся от ветра волн и силюсь не сорваться на истерический смех. Какая, к черту, машина?!
– Он издевается надо мной.
Лив замирает и пораженно смотрит на меня снизу вверх.
– Что? Я не понимаю…
– Он унижает меня, заставляет делать вещи, которые я не хочу, шантажируя тобой. Он специально сломал тебе руку, потому что в тот день я планировала сбежать!
– Я… я упала с верблюда…
– Зенон все подстроил. Он притворяется заботливым, чтобы ты была на его стороне.
– Ари… – шепчет Лив. – Ты уверена? Может… Может, ты просто не любишь его?
Не люблю? Я его ненавижу.
– Понимаю, Ливи, с комфортной жизнью расстаться непросто. Но лучше работать официанткой, снимать маленькую квартиру с текущим краном и ездить на метро, чем жить в роскоши под конвоем, пресмыкаться и презирать себя каждую чертовую секунду!
– Это все из-за Эвана, да? – обвинительно шипит сестра.
– С чего ты это взяла? – невозмутимо уточняю я, скрыв изумление.
Откуда она может что-то знать?
– Ты пару раз забывала почистить историю на моем ноутбуке, – бурчит она. – И в разговорах Зена я слышала имя Эвана, не думаю, что совпадение. Вы что, общаетесь?!
– Тихо!
Затыкаю Лив и опасливо кошусь на Лаи, надеясь, что он ничего не слышал. Я вообще не знаю, полетит ли он с нами. Мы никогда ничего не обсуждали, а авиабилетов в моей сумке только два. Будто Мансури знает, что был всего лишь вспомогательным звеном в долгой цепочке событий. Из-за этого становится не по себе.
Сестра больше не спорит, но в ее взгляде барахтается глубокая обида, смешанная со справедливым недоверием. Я понимаю, что способ раскрытия правды я выбрала ни черта не гуманный. Разумнее было бы сесть и спокойно все объяснить, но сейчас я эгоистично не готова думать об эмоциональном состоянии сестры. Я и так думала о нем слишком долго. Целых десять лет.
– Приближаемся, – громко сообщает Лаи.
Отрываюсь от поникшей Ливи и с нездоровым возбуждением вглядываюсь в ночной берег Хобокена, освещенный высокими фонарными столбами.
Мансури первым покидает катер и специальными канатами закрепляет судно к причалу. Спрыгиваю на бревенчатые доски, беру Лив за руку и иду к ближайшему административному корпусу. Тишина стоит плотная, вязкая. Ощутимо настораживающая. Постоянно оглядываюсь, пытаясь высмотреть посторонних, но никого нет. Лишь где-то в небе отдаленно слышны редкие крики чаек.
– Как думаешь, нас уже ищут? – обращаюсь к Лаи.
Он утвердительно кивает и открывает передо мной дверь небольшого деревянного домика. Нам нужно переодеться и вызвать такси.
Вздрагивая от каждого скрипа половиц, я прохожу по узкому коридору и сворачиваю в первую комнату. Тьма кромешная, неуютная, словно живая. Нащупываю выключатель и поспешно щелкаю кнопкой.
Шарахаюсь. Со всей дури врезаюсь лопатками в стену. Волосы на затылке встают дыбом, беззвучный крик разрывает глотку, а дернувшееся сердце ломает ребра, пока я ошалевшим взглядом бегаю по мужской фигуре, величественно восседающей в кресле у зашторенного окна.
Муж неподвижен. Предвкушение в серых бесчувственных глазах скручивает желудок, а от дьявольской улыбки, уродующей его рот, на коже разбухают липкие мурашки.
– Я заждался тебя, Ариэль.
Настоящее время. Нью-Йорк
Ариэль
Опасность. Она витает в воздухе, заполняет каждый угол и забивается в щели. Кажется, ею веют даже шторы за плечами мужа. Его цепкий взгляд не отпускает, пробивает мою ауру, скользкими щупальцами опутывая тело. Это конец. Это точно конец. Мне не страшно. Я – в ужасе. Диком и необузданном. Это чувство не дает думать, анализировать. Оно господствует, контролируя все функции тела, кроме одной – позорной дрожи в коленях.
– Уведите младшую, – приказывает Зен.
Враждебно закрываю Лив спиной, когда двое мужчин из охраны мужа направляются к нам.
– Не смейте ее трогать!
Они не реагируют. Приближаются, обступая нас с флангов. Одновременно хватают сестру за руки и тащат к выходу. Первому телохранителю швыряю в голову рюкзак, второго – пинаю, рву на нем футболку, раздирая до крови кожу. Ору, что есть мочи. От бессилия и липкого страха. Лив брыкается, визжит и надрывно зовет меня. Рыдает, цепляясь пальцами за дверной косяк, срывает ногти, пока я, удерживая ее за щиколотку, изо всех сил пытаюсь задержать, остановить творящийся беспредел.
Мансури обхватывает меня поперек талии, отдирает от сестры и отталкивает в центр комнаты. Преграждает путь, вырастая непроходимой скалой, и давит предупреждающим взглядом.
Дверь трескуче хлопает, а вместе с ней что-то ломается в моей груди.
– Лай, пожалуйста, пусти! – отчаянно молю я, стискивая пальцами лацканы его пиджака.
С невозмутимым видом он сбрасывает мои руки.
– Успокойтесь, миссис Фелдман.
Всматриваюсь в черные глаза Мансури и не понимаю, на чьей он стороне. Только он знал о нашем плане, только он мог рассказать. А если нет? Если кто-то из охраны следил за нами? Тогда почему Зен не отдал приказ сделать что-нибудь с Лаи? Накатывает непонимание, а сверху – ярость. Она вытесняет панику, несет невидимой силой к единственному в комнате креслу и воодушевляет со сжатыми до оцепенения кулаками требовательно отчеканить:
– Куда увели Лив?!
– С ней все будет в порядке, – безмятежно отвечает муж. – Пока.
От этого «пока» леденеет в желудке. Срабатывает защитная реакция, которую я не могу контролировать.
– Только попробуй тронуть ее…
– Благополучие Ливи зависит напрямую от тебя, – размеренной интонацией он легко пресекает все мои угрозы.
По виску стекает предательская капля пота. Тело лихорадит, а разум помнит, что за чужим спокойствием часто скрывается самое большое зло.
– Что ты хочешь? – истерика подбирается, набирает обороты.
– Чтобы моя жена вспомнила свое место.
– Его сложно забыть, когда ты день за днем на него указываешь.
– И тем не менее, оно забыто, – подытоживает вкрадчиво, с оттенком обманчивой ласки.
Резко выдыхаю. Мой организм получил настолько мощную дозу адреналина, что у него иссякли все силы бороться.
– Отпусти нас.
Лицо мужа неуловимо меняется. Словно он не ожидал услышать от меня простую человеческую просьбу.
– Ты меня не любишь. Никогда не любил. Да, наш брак был договорным, но первый год я надеялась, что он станет настоящим. Я старалась тебя полюбить, – надсадно шепчу сухими губами. И это правда. Я очень старалась. Но… – Ты не позволил. Я несчастлива с тобой! У нас не получается. Мы не подходим друг другу! Во всем! Ты пьешь чай, а я – кофе. Ты наслаждаешься искусством, я – терпеть его не могу. Ты обожаешь приказывать, а я ненавижу подчиняться. Я хочу детей. Ты – нет! А еще… ты получаешь экстаз от моих унижений, Зен. Это самое неприемлемое. Я не хочу постоянно подстраиваться и бояться. Я хочу нормально жить!
Муж некоторое время молчит. По его непроницаемому выражению лица сложно понять, о чем конкретно он думает.
– Никогда не считал тебя глупой, Ариэль, – его тональность пронизана разочарованием. – Но ждать от меня любви – очевидное ее проявление.
– Любовь – не глупость, – упрямлюсь я.
– Самая что ни на есть.
– Хорошо, пусть так. Я глупая. Но это не меняет сути. Я тебе не подхожу. Что мне сделать, чтобы ты отпустил меня? Умолять? Хочешь, чтобы я умоляла?! Хорошо! – киваю сама себе и опускаюсь на колени. – Так нормально? Или мне склониться ниже? – срываюсь на злую насмешку. – Как ты хочешь, черт возьми?! Какую цену мне заплатить?!
Зенон пристально смотрит на меня сверху вниз. Этот прохладный интерес в его свинцовых глазах оскорбляет, проводит черту, оставляя меня на стороне несмышленых сук, всю жизнь играющих одну-единственную роль – бесхребетного приложения.
– Держать чужую волю в своих руках – эксклюзивное удовольствие. Концентрированное. Это высшая форма власти, доступная лишь избранным. Опытным кукловодам не нужны безликие марионетки. Им нужны уникальные. Те, которые не ломаются под натиском приказов. Те, которые подчиняются, но не покоряются. И ты именно такая, Ариэль, – прима моего кукольного шоу, – жестокая усмешка искажает бесстрастное лицо мужа. – Ты стоишь передо мной на коленях, но дай тебе волю, и ты без раздумий всадишь нож мне в сердце. В твоих глазах нет смирения. В них пылает бунтарский огонь, и у меня впереди еще много лет, чтобы его погасить.
Впиваюсь ногтями в колени. Не могу поверить, что ловушка захлопнулась. Окончательно. И выхода из нее нет. Меня до конца жизни будут хлестать словно вымоченной в соли плетью. Без пауз. С адским наслаждением.
Медленно поднимаюсь на ноги. Меня шатает, комната плывет. Внушительный, ненавистный силуэт, облаченный в черный костюм на фоне светлых штор, видится самим Сатаной.
– Твои жена и сын тоже играли в твоем шизоидном театре?
С лица Зена как по волшебству сходит высокомерие, обнажая истинную сущность, от которой хочется забиться в угол и скулить подобно побитой собаке. Жажда убийства. Я вижу ее в его расширенных зрачках, заволокших ртутную радужку. В тусклом свете гнев мужа принимает плотское обличье, а белки его глаз, раскрашенные словно из баллончика, сверкают чистейшим цветом безумства – кроваво-красным.
– Люди Миллера хороши. Но твоему любовничку стоило придержать язык.
Тихий, наждачный тон добавляет мрачной сатиры происходящему. А страшное «любовничек» доводит меня чуть ли не до обморока. Он знает про Эвана.
Зенон недобро усмехается, наслаждаясь моей растерянностью, и, закинув ногу на ногу, переплетает пальцы на животе в замок.
– Я упоминал, что в Эмираты я перебрался из Ливии. Так вот, больше двадцати лет назад там орудовала группировка «Сыны пустыни». Они считали себя защитниками угнетенных и стремились установить в стране теократическое государство, основанное на строгом соблюдении шариата. Но они были далеко не спасителями. Они были террористами. Грабили, убивали, разоряли племена. На тот момент я владел оружейным заводом. Они заявились ко мне с требованием поставлять им оружие. Я отказался. И очень быстро за это поплатился. Их тела выбросили у ворот моего дома. Изуродованные, замученные, – плоский голос мужа трескается, впервые оголяя незажившую рану. – Моему отважному мальчику было всего двенадцать. Его искромсали как свинью, жене вырезали глаза и подвергли насилию. Их крики снятся мне каждую ночь.
Теперь они будут сниться и мне. Закрываю уши, смыкаю веки и трясу головой – не хочу это слышать, видеть. Не хочу знать!
– Замолчи!
– Их главарь не собирался меня уговаривать или шантажировать. Он сразу на моем примере продемонстрировал, что ждет других за отказ. Показательная казнь, к слову, очень действенная, потому что больше никто не посмел сказать ему «нет». Завод взорвали, меня оставили в покое, надеясь, что я вздернусь на ближайшем дереве. Но я поступил по-другому. Связи, – вкрадчиво тянет Зен, – они играют большую роль в нашем мире. И я имел такие в Арабских Эмиратах. Коран учит прощению и милосердию, но даже моих религиозных друзей повергла в шок история убийства моей семьи. Пока я ждал их решения, я дал клятву себе и всем существующим богам, что если мне удастся отомстить, у меня никогда не будет детей, не будет ни одной точки давления, ни одного намека на уязвимость.
Жестокая история полосует грудину, раскрывает мотивы и еще раз доказывает, что моему мужу необходима помощь. Но невозможно помочь человеку, который этого не хочет.
– Зен, мне очень жаль, – искренне сочувствую я. – Мне жаль, что так поступили с твоей семьей. Но ты… ты ведешь себя так же, как тот ублюдок-главарь. Ты подавляешь меня, шантажируя близкими. Это ненормально. Я тебя прошу, дай мне развод! – пытаюсь договориться, воззвать к совести.
– От базы «Сынов пустыни» мы не оставили ничего. Почти ничего, – Зенон меня не слышит, начиная вторую часть исторического акта. – В те времена ходили легенды о древнем племени Аль-Хаджар. Непоколебимые. Согласно преданиям, они жили по строгому кодексу верности – «Слово единства». Этот кодекс гласит, что каждый член племени должен защищать и поддерживать тех, кто когда-либо проявил к ним доброту. Они верят, что верность – это священная обязанность, и предательство считается самым большим грехом. Племя действительно существовало, и «Сыны пустыни» безжалостно разграбили его, забрав в плен самых выносливых в качестве бесплатной рабочей силы. При зачистке погибли все. Кроме одного. Парню, сидящему в глубоком колодце, было не больше шестнадцати, он плохо видел, умирал от обезвоживания и истощения. Я спас ему жизнь, выходил и взамен получил безусловную верность. Догадываешься, о ком идет речь?
Несколько секунд туплю, а затем неспешно поворачиваюсь к Мансури. Этот мужчина всегда напоминал мне запрограммированного солдата. Несгибаемого, безукоризненно исполнительного и стойкого. А еще – преданного. Я добивалась его верности больше двух лет, и признать тот факт, что все мои старания оказались напрасны, – это как снять с руки гипс и осознать, что кость срослась неправильно и ее нужно ломать вновь. Это страшно, больно и чертовски несмешно.
Впервые вижу в непроницаемых глазах своего телохранителя благодарность, подаренную моему мужу. Он благодарен Зену, а значит… Открытие сшибает с ног.
– Ты разрешил Лаи спать со мной? – у меня язык не слушается, шершаво бороздит по щеке, искромсанной зубами.
– Мне пятьдесят четыре года, Ариэль. Меня сложно удивить плотскими желаниями молодой женщины. Признаюсь, когда Мансури рассказал мне о твоих попытках соблазнения, я слегка расстроился. Но, все обдумав, согласился. Я позволил бы тебе наслаждаться сексом. Но ты хотела не секса, Ари. Ты хотела от меня сбежать, а подобное я не прощаю.
В моей вселенной мужчина ни за что не разделит свою женщину с другим. Только если… Только если я – не его женщина. Его женщина осталась в Ливии, истерзанная сумасшедшими ублюдками во имя войны.
– Ты знал о побеге с самого начала? – треснуто выдавливаю я, страшась ожидающего меня наказания.
– Да.
– Почему не остановил?
В глазах мужа – бездонная тьма и пугающий холод. Мертвый.
– Терять в шаге от успеха в разы больнее. Я хотел, чтобы ты вдохнула запах свободы, прежде чем я отниму у тебя ее навсегда.
Инстинкты вскидывают головы, обнажая клыки.
– Ты психопат!
– Я разрешил тебе побаловаться с Лейквудами. Эти детские игры не принесли бы мне проблем, но я не разрешал тебе спать с мальчишкой.
Пренебрежительное «мальчишка» – отзывается миллионами вспышек протеста.
– Я не знаю, кто и что тебе доложил…
Зенон поднимает руку.
– Руби рассказала мне о твоих ночных ухищрениях.
Еще один нож входит меж позвонков как в масло. Но нет ни злости, ни удивления. Лишь фоном гулящее сожаление о том, что я так и не сломала Найт нос.
– Твоя возня с Лаи оставалась приватной. Возня с Муром вышла на другой уровень и бьет по моей репутации. Этого допустить я не могу.
Мужа трогает не сам факт моей измены, а то, что она свершилась без его одобрения. Больная мразь.
– Сегодня же Лив возвращается в Эмираты. Ты остаешься со мной в качестве послушной и верной жены. А теперь о приятном, – Зен растекается в многообещающей улыбке. – Ты помнишь, что я обещал тебе подарок по завершении вечера?
В мыслях полный хаос, но я тщательно выискиваю нужное, чтобы не доводить ситуацию до крайности. Я боюсь за Лив, боюсь за Эвана.
– Помню.
– Я говорил, что ничего нового для тебя не будет. Я был честен. Хочешь трахаться с Лаи? Хорошо, но при мне.
Тяжело сглатываю вязкую слюну. Он шутит. Издевается.
– Что ты несешь? Ты же знаешь, что я делала это не ради удовольствия.
– Хочу убедиться.
– Зен…
– Если мне не понравится или я решу, что ты недостаточно искренне отдаешься процессу, я отправлю твою сестру в самый грязный бордель. К ней каждый день будет стоять очередь из извращенцев. Я тебе обещаю.
– Зен… – У меня ноги немеют от ужаса. Я даже представить не могу, как выполню то, что он просит. – Давай поговорим, – прошу я и хрипло сдаюсь. – Я не смогу.
– Плохо, Ари. Потому что я могу все, что обещаю. Выбор за тобой.
В глазах скапливается влага. Ублюдок прижал меня со всех сторон. Выбрал идеальное наказание. Без лишней тонкости, но изощренно безжалостное.
“Выбор за тобой”.
Выбор, которого нет.
– Зенон, я…
– Ты зря тратишь мое время, Ариэль. Я не передумаю. Я слишком долго смотрел на твое блядство из тени. Наступил момент откровений. Все-таки залог любого брака – это честность. Свою я проявил. Твоя очередь, моя жена. Разденься. Медленно. Глядя мне в глаза.
В грудной клетке – спазм. Легкие пустеют, высыхают, превращаясь в прохудившиеся пакеты. Вдохнуть – значит совершить невозможное. Болит все. По прямой траектории от головы до пят, задевая сморщенное в комок сердце.
Нервно дергаю молнию. Платье падает на пыльный пол, на котором я в кровь сдеру свои колени. Расстегиваю бюстгальтер и бросаю его в сторону, ощущая, как сквозняк холодит соски.
Мансури подталкивает меня к столу и, надавив на затылок, унизительно вжимает щекой в деревянную поверхность. Шаткие ножки скрипят, а маленькие занозы противно вонзаются в кожу лица и груди. Лаи срывает с меня трусы и грубо пинает ботинком по моей туфле, заставляя шире расставить ноги.
Живот сводит болью, действие спазмолитика, принятого несколько часов назад, угасает. Мне чертовски нехорошо.
– Слезы? – притворно удивляется муж. – Ну-ну, дорогая, я жду совсем не этого. Лаи рассказывал, как ты стонала под ним. Постарайся повторить.
Мансури расстегивает ширинку. Небрежно шлепает членом по моей ягодице и подносит два сомкнутых пальца к моим губам.
– Оближи.
Закрываю глаза и стискиваю челюсти. Не подчинюсь. Это против моей природы, против принципов. Но у измученной опытами крысы не может быть принципов. Лишь два пути – выполнить или умереть.
А если есть третий? Перегрызть прутья клетки стальными зубами. С ними невозможно родиться, но их можно заточить. И первое, что необходимо сделать, – снять костюм жертвы.
Мне впервые хочется убить Зенона Фелдмана. Не в психованной истерике, а по-настоящему, хладнокровно. Увидеть, как стекленеют его бесцветные глаза. Как каменеет тело и сереет кожа. Как разглаживается ухмылка на тонких губах.
Подогреваю собственную отвагу, во всех красках представляя, как отрезаю мерзкий детородный орган Лаи и запихиваю его в глотку Фелдману. Заклеиваю ему рот скотчем, зажимаю нос и держу до последнего удара бездушной мышцы. Ухватившись разумом за эту мысль, распахиваю веки и встречаюсь с насмешливым взглядом мужа. Обливаю его презрением и вкладываю в обещание все скопившееся внутри отвращение.
– Твои жена и сын погибли из-за тебя. Они умирали в страшных муках. Ты будешь умирать также. А я буду смотреть и наслаждаться каждой секундой.
Улыбка с лица Зенона исчезает. Серые глаза загораются мстительным блеском и циничным расчетом. А голос, озвучивающий приказ, обращает несущуюся по сосудам кровь в колкий лед.
– Заставь ее кричать.
Настоящее время. Нью-Йорк
Ариэль
Прикрыв веки, подставляю лицо лучам августовского солнца. Кожа нагревается, плавится под жарким потоком энергии. По губам проскальзывают короткие порывы ветра. Холодят, как и взгляд ублюдка, который непрерывно отслеживает каждое мое движение, считывает каждый вдох.
Лаи стоит в десятках футов от меня, а по ощущениям – словно в дюйме. Не сводит с меня своих темных, внимательных глаз, в которых нет ни капли раскаяния. Но есть скрытая настороженность. Вероятно, опасается, что я прямо сейчас скинусь с шестьдесят пятого этажа Rockefeller Plaza и расстрою его хозяина.
Щеки вспыхивают, во рту скапливается горькая слюна от воспоминаний, непрошено атакующих мой мозг. Не шлепки или удары. Вместо них – тяжесть, которая вдавливала меня в стол, и резкий запах пота чужого тела. Ощущение не боли в первую очередь, а леденящего ужаса от полного исчезновения границ. Собственный крик, застрявший внутри, и взгляд, прикованный к маленькой трещине в дереве.
Стискиваю пальцами металлический поручень. Обладай я сверхсилой, я бы выдернула его с корнем и раскроила Мансури череп. За осквернение моего тела, моей сути. Картинка, где его мозги любовно разбросаны по граниту террасы, вызывает скоротечную эйфорию. Жаль, это желание нельзя воплотить в реальность магией мысли.
Морщусь, укладывая руку на низ живота. Со дня неудачного побега прошло уже три недели. И все три недели Зен не оставляет меня в покое. Приходит каждую ночь. Садистски мстит, не реагируя на мои жалобы о тянущих болях. Я уже и не понимаю, что это: последствия грубой силы или сбой в организме из-за новых противозачаточных?
Двадцать один день я чувствую себя мертвой. Мертвой – с бессмертной душой, которую вновь и вновь бросают в костёр, а она отказывается умирать. Пылает, но не сгорает. Крутится на пике боли и не понимает, как всё ещё дышит, видит и даже может закричать. Но не кричит. Потому что её никто не услышит.
Но вдруг услышит Эван. И именно на него я делаю свою последнюю ставку.
– Надеюсь, ты не собираешься сброситься вниз? – ненавистный голос врезается в затылок.
Распахиваю глаза и, за несколько секунд переварив услышанное, неторопливо поворачиваюсь к мужу.
– Я не могу себе позволить умереть раньше тебя, – в тон Зену парирую я и машинально бросаю взгляд ему за спину, на открытые двери The Rainbow Room, за которыми через полчаса пройдет пресс-конференция по случаю слияния двух компаний.
Мы прибыли к назначенному времени. И пока муж решал свои деловые вопросы, я, не пожелав оставаться с ним в душном кабинете, вышла на террасу. Конечно же, в сопровождении неизменного надзирателя, к которому только что добавилось еще трое громилоподобных коллег.
– Ты слишком очевидна, Ариэль, – Зенон встает вплотную, кладет руку мне на талию и сдавливает стальным кольцом. – Прекрати искать глазами своего любовника.
– Или что? Придумаешь новый фетиш? – пренебрежительно веду плечом, мысленно отбиваясь от картинок, в которых Лай имел меня на его глазах как последнюю блядь. – Ты меня уже ничем не удивишь.
– А если повешу его голову у нас в спальне? – зловеще вбрасывает муж.
Судорожно сжимаю пальцами клатч.
– Тогда твою я повешу рядом.
Зен расплывается в жуткой улыбке, без слов демонстрируя очевидное: его угроза – подлинна, моя – бесцветная пыль.
– Не сомневаюсь в твоей смелости, дорогая.
– И правильно делаешь.
“Мне хватит смелости даже расчленить тебя живьем, ущербный кусок дерьма”.
Улыбка на лице мужа мутирует в оскал.
– Хочешь сделать мне больно, Ари?
– Больше всего на свете я мечтаю никогда тебя не видеть.
Губы Зенона касаются моего уха, низкий шепот прожигает мочку.
– Я могу это устроить. Глаза – не самая моя любимая часть в тебе, – и, увидев шок на моем лице, недобро усмехается. – Но если не терпится, можешь их просто закрыть. Пока.
Веду головой влево, давлюсь терпким парфюмом мужа и, вглядываясь в самую глубь его черных зрачков, сжавшихся в маленькие пульсирующие точки, холодно выдергиваю из себя каждое слово:
– Они останутся открытыми. Чтобы не пропустить момент твоего краха.
Зенон отстраняется, засовывает руки в карманы брюк.
– Ждать придется долго, Ари.
– Я терпеливая.
– Вчера, насаживаясь на мой член, ты была крайне нетерпелива.
“Потому что боялась, что облююсь раньше, чем ты кончишь, мразь…”
– Добрый вечер.
Чуть рассудок не теряю, услышав родной голос, и невольно отступаю, увеличивая дистанцию с мужем. Это незначительное действие вызывает мгновенную реакцию. Глаза Зена наливаются цементом, негласно пророча скорейшую расправу. Он выдерживает паузу, смакуя мой испуг, и только затем медленно, почти лениво, переводит взгляд на Эвана.
Лейквуд выглядит великолепно. В костюме глубокого синего оттенка, с идеально уложенными волосами и легкой плавающей улыбкой. Светской и спокойной. Адресованной совсем не мне.
– Начинаем через двадцать минут, – официально уведомляет он. – Мероприятие открою я. Далее выступит мистер Миллер, следом – вы. После каждого спича будет поток вопросов. Примерный список вы видели. На всякий случай я подготовил дубликат, – Эван протягивает Зенону папку. – Но будьте уверены, журналисты выйдут за его рамки. Они начнут вытягивать из вас информацию, провоцировать и, возможно, конфликтовать. Если формат общения примет агрессивный характер, я вмешаюсь. Советую не идти на поводу у репортеров. Одного, максимум двух ответов на подстрекающие вопросы более чем достаточно. В противном случае они с вас не слезут.
Я впадаю в странное состояние. Пограничное и диссонансное. Не понимаю, почему, пока я теряю себя, варясь в котле чужих желаний, насилующих мою гордость, Лейквуд ведет безупречно вежливый диалог с моим мучителем. Выглядит до жути участливым, противно угодливым.
– Согласен с тобой, Эван. Нужно расставлять границы, иначе тебя поимеют, – и обманчиво бархатно дополняет: – И не только тебя.
Напрягаюсь. Лейквуд – тоже.
– Мистер Фелдман…
– Ты хорошо поработал, парень. К сожалению, не только мозгами. А нужно было только ими.
– Зен…
– Закрой рот, – грубо осекает меня.
Затыкаюсь, сжимаю сумочку до ноющего онемения в пальцах и, как послушная кукла, молчу. Молчит и Эван. Наступает напряженная тишина, в которой единолично царствует мой муж. Он пристально рассматривает оппонента, умышленно давит взглядом и авторитетом, уплотняя даже воздух. И вдруг – резкое, почти грубое движение. Зенон разжимает пальцы. Папка с листами раскрывается в полете, белые прямоугольники разлетаются по сторонам и плавно опускаются к нашим ногам.
– Ариэль, собери.
Пульс взрывается. Меня адреналиново разматывает – не плавно, а с рывком, будто срывает с места все внутренности, до хруста натягивая каждую жилу. Ладони мигом потеют, покрываются липкой влагой. И этот острый и нестерпимый зуд противно бежит по коже, будто под ней шевелятся сотни червей.
Отказываюсь верить, что это происходит на самом деле. Надеюсь на искажение слуха и любую другую уловку разума, где предстоит ползать не только перед мужем, но и перед человеком, который… который остался моей единственной надеждой на спасение. Одно дело – унижение за закрытыми дверьми спальни, и совсем другое – здесь, при зрителях.
Кидаю беглый взгляд на непроницаемые лица телохранителей и с трудом, почти с физическим усилием, перевожу его на Эвана, в карих глазах которого нет ничего, кроме сухого недоумения. А жилка, бьющаяся на его правом виске, – лишь искажение моего взвинченного до предела восприятия.
– Ты плохо расслышала приказ, Ариэль?
Муж не шутит. Это видно по его нетерпеливой позе, острым нотам в размеренном голосе. Он пришёл наказывать и не остановится, пока не получит своё.
Не сделаю. Не подчинюсь. Не перед Лейквудом. Я скорее отрежу себе руки, чем допущу подобное. Я окончательно перестану себя уважать. Я умру и не смогу вернуться. Потому что с того света не возвращаются.
Глупо? Чрезмерно. И где-то на задворках орёт совесть. Где-то на задворках витает страх за жизнь сестры. Она отчаянно пытается договориться с гневом, усмирить, предотвратить обещанные последствия. Зенон никогда не кидает слов на ветер. Мозг рисует обещанный бордель, толпы извращенцев. Запах спермы, крови и слёз. Невыносимо. Но именно этого сверх меры достаточно, чтобы снова уступить.
Медленно оседаю между двумя парами дорогих туфель, начищенных до зеркального блеска. Собираю бумаги, а кажется – крошки своей гордости. Тороплюсь, потому что над головой висит не просто тишина, а густая, давящая пауза. Не смотрю по сторонам, но чувствую, как все мои движения отслеживают пять пар мужских глаз. Ликуют ли они? Не знаю. У меня нет времени осмысливать, я страшусь разрыдаться.
Вдох. Выдох. Ни одной слезинки. Только полная отстраненность и пальцы, хватающие скользкие листы. Ещё секунда…
Поднявшись, протягиваю папку ублюдку.
– А если я прикажу ей вылизать мои ботинки, тоже будешь стоять и смотреть?
Меня словно в чан с кипятком окунают – с бешено бурлящими, выкипающими эмоциями. Мне стыдно, больно и горько, что Эван видит меня такой – униженной, бесхребетной и слабой. Внутри мечется нечто инородное, скулит, молит о помощи. Но Лейквуд не слышит. Он в вежливом замешательстве приподнимает бровь, оставаясь абсолютно безучастным к моим внутренним стенаниям.
– Мистер Фелдман, попрошу вас придерживаться делового тона, – монотонно произносит он. – Ваши личные игры с супругой меня не интересуют. Все, что меня волнует, – это пресс-конференция, на которой я бы очень хотел видеть вас в приятном расположении духа. Любая негативная эмоция может сыграть против вас. Если у вас есть ко мне претензии, я выслушаю их со всем вниманием, но только после мероприятия. Сейчас мне нужно отойти, чтобы уладить пару последних нюансов. Вы не против?
Зенон некоторое время сканирует его цепким взглядом, после чего снисходит до одобрительного взмаха рукой.
– Иди.
Тошнит. Меня ужасно тошнит, потому что Эван покидает террасу, добровольно оставляя меня на растерзание извергу. Он вообще не среагировал на издевательство. Будто это нормально. Будто… я заслужила. Может, он мстит мне? Эта мысль ледяной змеей скручивается в желудке, добавляя к привычной боли цепочку аритмичных спазмов.
Я уверена, поведению Лейквуда существует оправдание. И я найду его сегодня любыми путями.
– Жаль, что придется потерять такого ценного сотрудника, он мне нравился. Недолго, – вздыхает Зен и, заметив мою тревогу, поясняет: – Ты же не думаешь, что я разрешу ему управлять репутацией моей компании? Имидж – это необходимый фундамент для достижения успеха, и допускать туда человека, позволившего себе трахнуть мою жену, весьма неумно.
– Миллер его слишком ценит, – выдавливаю я, осознавая, что своими поступками разрушила сразу несколько жизней: свою, Ливи и Эвана.
– Миллера волнует только бизнес, а в нём я надежен, чего не скажешь о Муре. Завтра состоится передача устройства, после чего наша деловая связь с Алексом станет ещё крепче. Мальчишка не представляет угрозы. Я сделаю всё, чтобы он вылетел из Miller Health Corp. Видишь, как дорого может обойтись неспособность держать свой член в штанах.
– Он меня любит, – слова бесконтрольно вылетают изо рта. И я даже не знаю, кого хочу в этом убедить больше: себя или мужа?
Зенон аж застывает. Взгляд становится ледяным, промораживающим до позвонков. Нечеловеческим. Кажется, даже зрачки вытягиваются, принимая сверхъестественную форму.
– Любит? – тихо переспрашивает он. – Разве настоящий мужчина будет стоять и спокойно наблюдать, как любимая женщина унижается, ползает в ногах другого? Будет, я спрашиваю?! – резко хватает меня за руку.
Дергаюсь. Шиплю от боли в отметинах, умело скрытых длинными рукавами пиджака, снова белоснежного, словно этот цвет способен вылечить синяки, въевшиеся в кожу.
– Мур струсил. Испугался за свое положение. Впрочем, как и много лет назад, когда скрыл от тебя убийство твоего брата. Неужели ты думаешь, что ради тебя он готов всё просрать? Ты дура, Ариэль? У тебя между ног – типичная дырка, а не шкатулка с алмазами.
Глядя во взбешённые глаза мужа, я только сейчас догоняю абсурдную мысль: моя измена задела его больше, чем он хочет показать. В эту самую секунду я впервые за столько лет нашего брака думаю, что Зенон действительно ко мне что-то чувствует. Не любовь, нет, тут он не солгал. Что-то другое. Искажённое, извращённое, придуманное его потрёпанной психикой. Не то, что позволяет отпустить и понять, а то, что заставляет держать при себе, ревниво дрессировать и безразмерно властвовать.
Пальцы мужа впиваются в мою шею, тянут к себе. Дёргано, зло.
– Поимев тебя, Мур поимел меня. Теперь моя очередь. И пока я только гандон натянул. Сегодня его последний спокойный день. Любуйся, сука, разрешаю. Дальше я начну разрушать его жизнь.
Паника плещется бесперебойно.
– Зен, – кладу трясущуюся ладонь ему на щеку в попытке успокоить, – прекрати, пожалуйста.
– Когда я прекращу, он не то что тебя – он имени своего не вспомнит! А будет брыкаться – я доберусь до всей его семьи. Сначала уничтожу отца и его психованного братца, а после переключусь на самого мелкого отпрыска. Кажется, ему девять?
– Ты готов навредить ребёнку?! – от волнения вдохнуть не могу.
– Я готов замучить детский дом вместе с хосписом онкобольных, если это приблизит меня к цели. А моя цель – его падение. Долгое и мучительное. Нам пора. И сотри с лица траур, не хочу, чтобы от тебя воняло скорбью.
Зенон выходит – и Лаи мгновенно материализуется рядом. Впившись пальцами в мой локоть, он властно ведёт меня в конференц-зал и, не церемонясь, усаживает на свободный стул в дальнем боковом ряду.
На фоне огромных окон, выходящих на Empire State Building, установлена трибуна и киностена с логотипом будущей компании – стилизованный щит в сине-стальных оттенках, собранный из элементов, напоминающих печатную плату. Рядом с трибуной стоит длинный стол для спикеров, накрытый строгой тёмно-синей скатертью. На нём – микрофоны, блокноты, три бутылки с водой и одна – с любимым холодным чаем мужа, выделяющаяся яркой этикеткой. Напротив стола ровными шеренгами выстроены стулья для прессы.
Наблюдаю, как Зен приветствует двух финансистов, тоже участвующих в конференции, и, пожав Алексу руку, занимает кресло рядом с ним. Тем временем на сцене закончены последние приготовления. Эван щелкает по микрофону и, получив в ответ сухой стук, выходит вперед, окидывая аудиторию широкой, располагающей улыбкой.
– Доброе утро, дамы и господа, коллеги, представители прессы! Мы собрались сегодня, чтобы отметить не просто слияние двух компаний, а создание принципиально новой рыночной реальности. Объединив технологический драйв TrustWave Зенона Фелдмана и исследовательские мощности TechNest Александра Миллера, мы создали альянс, способный переопределить будущее превентивной медицины – TrustHaven. Нашим первым совместным продуктом станет платформа Genesis – система диагностики на основе искусственного интеллекта. Если говорить без прикрас, она учится находить паттерны заболеваний на годы раньше, чем это способна сделать традиционная медицина. Корпорация Miller Health Corp. десятилетиями инвестировала в увеличение продолжительности жизни. Теперь же она фокусируется на качестве этих дополнительных лет, что, согласитесь, является не менее, если не более, амбициозной задачей. В течение следующего часа наши спикеры детально разберут, как именно этот альянс ускорит внедрение прорывных технологий в клиническую практику. И, конечно, мы с большим интересом выслушаем ваши вопросы. Прошу вас, не стесняйтесь. Хотя стеснение – это не про вас, верно?
В зале раздаются смешки, но они быстро стихают, когда слово берет Миллер. Его речь короткая, строго по существу и с минимальным набором мимики. Вопросы, направленные ему, уместные и далеко не агитационные. Возможно, потому что выражение лица Алекса вообще не располагает к провокациям, а возможно, потому что публике больше интересен новый гость в лице моего мужа, после речи которого журналистов словно из загона выпускают. Вопросы сыплются один за другим. Зенон спокойно отвечает на каждый и даже не думает увиливать. К дискуссии то и дело подключаются то Миллер, то Лейквуд. Их усилия слажены: Алекс подхватывает мысль, а Эван ловко парирует острые вопросы.
В каждом движении Лейквуда – присущая ему расслабленность. Будто… ничего не было, будто все наши встречи – мой больной сон. Будто ему глубоко наплевать на грязное событие, произошедшее на террасе. Он тотально сдержан и смирен. И как бы я ни старалась абстрагироваться от слов Зена о его трусости, с каждой секундой они все больше обретают смысл.
Возможно, я просто боюсь спросить саму себя: кто я для Эвана?
Откровения, долгие разговоры и секс – все это могло быть моментом, подпитанным навязанными эмоциями. Я ранила его самолюбие. Подвергла психологической атаке. Зачем ему ради меня рисковать своей жизнью и карьерой? Муж сейчас в ярости, но если Лейквуд выберет правильный путь, будет стелиться и лишний раз не отсвечивать, то у него есть шанс задержаться в социальной прослойке больших денег. По крайней мере, в Miller Health Corp. точно.
– Мистер Фелдман, не думаете ли вы, что могут возникнуть этические противоречия? Ваш партнер, мистер Миллер, женат на собственной сводной сестре. И при этом вы, являясь публичной фигурой, состоите в браке с женщиной, которая младше вас более чем на двадцать лет? – с места поднимается молодой рыжеволосый парень, сплошь усыпанный веснушками.
– Не думаю, – коротко комментирует Зен.
– Кевин, к чему возрастные предрассудки? Мы производим нанотехнологии, а не кубики Рубика для детей, – ухмыляется Эван.
Упомянутый Кевин морщится.
– Дело в том, Эван, что технология охватывает и детей в том числе. Не хотелось бы, чтобы у них зародились нетрадиционные взгляды на жизнь.
– Решение о применении технологии к несовершеннолетним – зона ответственности родителей, – холодно заявляет Миллер, а у журналиста краснеет лицо. Хотя, скорее, оранжевеет.
– А тем, кому не терпится обсудить «нетрадиционные» взгляды, – с воодушевленной насмешкой подхватывает Лейквуд, – я могу посоветовать прогуляться три квартала на юг. Там, в клубе Eccentrica, они смогут оценить всю их… скажем так, специфическую эстетику вживую.
В зале раздается негромкий смех.
– Дипломатичность – твое второе имя, Эван, – кисло улыбается Кевин.
– Как и всегда, – невинно пожимает плечами тот и, подавшись вперед, меняет тон. – Мы не собираем центы на паперти, мы строим долгосрочную репутацию бренда как силы, и наш профессиональный стандарт – это инклюзивность13[1]. Думаю, мы дали ответ на твой вопрос, Кевин. А теперь давайте перенесем фокус с личных предпочтений на стратегические цели TrustHaven.
Журналист с недовольным лицом садится обратно, пока другие репортеры с энтузиазмом перехватывают инициативу. Вся эта вопросная вакханалия длится непозволительно долго: у меня раскалывается голова, ноет низ живота и трясутся руки. Лай то и дело бросает на меня неодобрительные взгляды, что лишь разжигает мое желание сбежать. Но я не могу. Мне нужно переговорить с Лейквудом. Во что бы то ни стало.
– Miller Health Corp. – это бесспорно успешная и самодостаточная компания, где собраны лучшие умы индустрии, – в сознание врывается бойкий голос Эвана. – Ей не требуются инвестиции в привычном понимании. Однако для поддержания лидерства необходим внешний источник интеллектуального капитала и вдохновения. TrustWave Зенона Фелдмана стал для Miller Health Corp. именно таким партнером – «бизнес-ангелом» идей, чье видение помогает корпорации оставаться на острие инноваций.
Я не слышала начала обсуждения, но то, что я слышу сейчас, можно описать всего одним словом. И это не какое-то литературное прилагательное, это простое, известное абсолютно каждому с момента рождения. Холод. Пространно опустошающий. От него мерзнут руки, щиплет в носу и слезятся глаза.
И если я замерзаю, то Зен словно купил путевку в рай. Ему доставляет особое наслаждение смотреть, как Лейквуд, которого он час назад, как щенка, ткнул носом в дерьмо, энергично слагает о нем легенды.
Остаток пресс-конференции проходит в агрессивно-пассивной форме. Любая попытка журналистов перегнуть палку встречает мгновенную, отточенную реакцию Эвана. Он парирует то шуткой, которая вызывает нервный смешок в зале, то – резким замечанием, разбивающим неудачный вопрос в пух и прах.
А еще у него совершенно точно есть свои люди в прессе. После некоторых его реплик, сопровождаемых почти незаметным жестом – поправлением манжеты или касанием запонки, – в дебаты словно по сигналу вступают двое: короткостриженая брюнетка со второго ряда, либо высокий мужчина с седыми висками – с первого. Причем каждое их вмешательство обязательно сопровождается оппозицией.
За всеми этими размышлениями я не сразу замечаю, как заканчивается пресс-конференция. Большая часть журналистов покидает помещение. Остаются только два репортера из The New York Times, которым разрешено осветить часть банкета, запланированного в смежном зале, размах которого поражает меня с первой же секунды.
Я наивно полагала, что мероприятие будет носить формальный характер, но стоит мне переступить порог, как становится ясно – это тщательно продуманная постановка.
Огромный зал оформлен в фирменной цветовой стилистике компании. Круглые столы накрыты сапфировыми шелковыми скатертями с растянутыми поверх бегунками стального оттенка; белоснежный фарфор и строгие серебряные приборы мерцают в отблесках изысканной подвесной люстры. Фоном ненавязчиво звучит джаз-бэнд.
На торжественную часть постепенно стягивается тот самый бомонд, о котором говорил Эван: круги элиты, включающие старые деньги, новую аристократию из мира бизнеса, звезд культуры и моды. Публика дорогая и вкусная, созванная для привлечения внимания.
Из десяти человек за нашим столом я знаю от силы половину. Поддерживать светскую беседу нет ни желания, ни сил – я лишь автоматически улыбаюсь и киваю в такт чужим репликам. Но фраза Алекса о том, что Сиена заболела и Вивиан осталась с ней, бьет точно в солнечное сплетение. Внутри всё обрывается, потому что именно через нее было безопаснее всего добраться до Лейквуда.
Помимо отсутствия жены Миллера, задача усложняется еще и присутствием Лаи, застывшим в дальнем углу зала и не сводящего с меня своих мерзких глаз. Он явно поставил себе цель взрастить во мне манию преследования, и любое малейшее взаимодействие с Эваном стопроцентно приведет к беде. Остается единственный вариант – отлучиться в уборную и попросить кого-нибудь из девушек передать Лейквуду записку. Ненадежно, даже отчаянно, но других идей нет. Завтра, сразу после сделки, Зенон отсылает меня в Абу-Даби. И тогда – всё. Клетка захлопнется окончательно.
Нервно мусолю под столом салфетку и неотрывно слежу за дверной аркой, в которой через пятнадцать минут моих страданий наконец-то появляется Эван.
Мне словно молотком по лицу заряжают, а затем поочередно, с тонкой изощренностью палача, ломают каждую кость. Потому что боль именно такая. Неумная, нестерпимая, сокрушительная. До потери сознания и судорог в мышцах.
Рядом с Лейквудом, держа его под руку, плывет Кайли Моррис. Супермодель, один из «ангелов» Victoria's Secret. Эффектная, блядски красивая, с длинными светлыми волосами и в обтягивающем ультрамариновом платье. Она настолько безупречна, что даже Кристофер Харрисон, идущий с другой стороны от Эвана, то и дело позволяет себе сожрать ее взглядом.
– Может, мне стоит повременить с твоим отъездом? – с иронией подмечает муж.
Стойко проигнорировав его издевку, мазохистски наблюдаю, как Лейквуд галантно отодвигает для Моррис стул. В шуточной манере исполняет этот же трюк перед Крисом и садится между ними, прямо напротив нас. Кладет одну руку на спинку стула Кайли и что-то шепчет ей в ухо. Та не хихикает, как мухи с яхты, – она мило улыбается и оставляет теплый поцелуй на его щеке. Эван позволяет. Обрывает последнюю связь между нами, разрывая ее голыми руками, насильно, демонстративно.
Раздираемая жуткими противоречиями, я не могу понять, какого черта он притащил ее сюда. Но этот вопрос растворяется сразу же, стоит только Миллеру обменяться с Кайли парочкой фраз об их общих знакомых. Не поверю, что Алекс удостоит шлюху вниманием, а значит, Моррис – далеко не однодневка.
Атмосфера пыточная. Кажется, я сижу не в роскошном банкетном зале, а в подвале, в вонючей камере, в которой все – против меня. Даже воздух. Стук в висках. Смех Кайли. Обаятельная улыбка Эвана. И его взгляд, который направлен куда угодно, только не на меня.
Фразы Зена не просто обретают оболочку – они обрастают железной броней, в которой красным неоном мигает: «Лейквуд не будет кидаться на амбразуру ради меня». И это заслуженно. Только больно не меньше.
– Позвольте представить, – произносит Эван. – Кайли Моррис и мой друг Кристофер Хариссон. Зенон Фелдман и его жена Ариэль.
Крис делает вид, что видит меня впервые, а блондинка вежливо кивает.
– Рада знакомству. У вас очень красивое ожерелье, – делает мне комплимент Кайли.
Благодарю, а сама не помню, что на мне надето. Кажется, тончайшая цепочка из платины.
– Я обожаю украшения, – щебечет Моррис. – Всегда грезила о рубинах Cartier из Могока. Но они, к сожалению, стали почти исторической реликвией. Другие дома пытались повторить огранку, цвет… Безуспешно, конечно. – Она любовно поглаживает подушечкой пальца огромный, играющий всеми оттенками красного камень у себя на груди. – Это мое любимое. Эван подарил на Сейшелах. Помнишь, милый?
Лейквуд застывает со стаканом у губ, а уже через секунду кивает и улыбается.
Помнит. Он помнит.
А свой съедобный член на Рождество он тоже помнит? Злость поднимается волной густой черной нефти.
– Почему же исторической реликвией? – мой голос звучит удивительно ровно, стеклянно. – Вполне доступны. Мне муж преподнес такой на шестую годовщину, – делаю короткую паузу, чтобы дать новости осесть в белокурой голове. – Говорят, камень проклят. Вот Зен и приобрел, решив, что такой ведьме, как я, – в самый раз.
Несколько человек за столом усмехаются, муж в том числе. Я же скрыто наслаждаюсь ошарашенно-жадным взглядом Кайли.
– Боже мой! – Она со стуком опускает бокал с шампанским на стол. – Почему же вы не в нем? Вам бы все обзавидовались!
Господи, какая чушь. Уж без потребности в общественном одобрении я точно смогу существовать – а вот как долго, вопрос к монстру справа от меня.
– Мне достаточно знать, что он у меня есть. К слову, энергетика у него и впрямь тяжелая.
– Я бы его не снимала, – восторженно выдыхает Моррис.
– Моей жене сложно угодить, – Зенон назло мне любезничает в ответ.
А у меня голос отняло, как у чертовой русалки. За любовь к гребаному принцу, который впервые за вечер соблаговоляет посмотреть мне прямо в глаза.
В карамельной, родной радужке, выученной до микрочастиц, я пытаюсь найти спрятанное чувство, любую эмоцию, которая скажет мне: «Да, Рио, я все еще здесь, все еще готов бороться». Но я не вижу ничего, кроме тактичного, будто вынужденного интереса, который быстро обрывается, стоит только его пассии попросить шампанского.
Агония. Она начинается откуда-то снизу, лижет ступни, словно пробует, а затем впивается острыми клыками. Прокусывает кожу, попадает в кровь и несется по венам. Ласкает плечи и, взлетев по горлу, застывает в измученной мыслями голове. Мутирует в свою самую уродливую форму. Отчаяние.
Если бы мое сердце умело плакать, оно захлебнулось бы кровью.
– Кристофер, что за история произошла с твоим фондом? – интересуется кто-то из мужчин, сидящих в дальнем конце стола.
– Я открыл хедж-фонд, ориентированный на криптовалюты. Планировал использовать уникальный алгоритм для получения прибыли. Нашел инвесторов. Все шло прекрасно, а потом… – удрученно вздыхает Хариссон. – Непредвиденная волатильность14[1] рынка. Фонд обанкротился, инвесторы потеряли все.
– Много потеряли? – интересуется Энтони Фелдман, протягивая руку к бокалу с красным вином.
– Много, – вздыхает Крис и косится на друга. – Эван больше всех.
Алекс внезапно обрывает разговор с мужчиной, сидящим рядом, и поворачивается к Лейквуду.
– Ты вложился?
– Отец отдал мне поместье, которое еще много лет назад завещал мне дед, – не реагируя на резкий тон Миллера, спокойно отвечает Эван. – Я решил инвестировать. Потенциал масштаба был колоссальный. Но увы.
– Прости, друг, бизнес – это всегда риск, – сокрушается Крис.
Алекс чуть прищуривается, по какой-то причине выглядит недовольным, но развивать тему не спешит.
– Знаешь, Эван, ты превосходно разбираешься в чужом пиаре. Но гнаться за своей собственной славой – все равно что лучшему тренеру мира захотеть стать чемпионом, – философски изрекает муж. – Это не рост, а лишь смена ролей. Не всегда обдуманно и имеет смысл. Зачастую успех строится на четком осознании, где твое место в этой жизни.
«Твоё место – в служении нам, великим королям», – так и слышится подтекстом в этой полуофициальной речи. Все еще не успокоился, все еще хочет задеть. Хотя о чем я… Зенон не скоро успокоится.
– Я тоже думал об этом, мистер Фелдман, – Лейквуд вежливо улыбается, будто и вовсе не чувствует второго дна. – Стоило инвестировать в более надежные активы, например, в искусство.
– Ты хотел что-то приобрести? – снисходительно любопытствует муж.
– Картину «Битва при Ватерлоо».
– Наполеон? Почему её?
– В нашей прослойке общества одна из главных отрав – честолюбие. Я им тоже грешу. Хочу повесить на стену и помнить, к чему оно приводит, – на губах Эвана – светская улыбка, не затрагивающая глаз. Тон деликатный, но фонящий чем-то специфичным. – Наполеон был великим человеком, но свою главную битву при Ватерлоо он проиграл, потому что недооценил противника. Его погубила не слабая военная стратегия, а тщеславие.
Потягивая вино, муж разглядывает Лейквуда через прищур – с холодным, безжалостным интересом, с каким коллекционер взирает на вещь, не дотянувшую до идеала.
– Ты это из какого паблика украл? – разбавляет обстановку Харрисон.
– «Хозяин тапочек и Вселенной».
Крис коротко хохочет.
– Я так и знал.
– Если бы Наполеон не тупил и сделал бы… – начинает один из представителей Feldman Group, и другие мужчины с энтузиазмом подхватывают тему великих полководцев, которые, конечно же, были не столь высоко осведомлены в военной стратегии, как знатоки, присутствующие за столом.
Не вникая в суть, обхватываю пальцами ножку бокала. Прижимаю к губам стекло, охлаждённое конденсатом. Пью. Пью и смотрю, как Кайли прижимается к Эвану, как касается его плеча, как кончики её волос сеткой ложатся на ткань его пиджака. Как она открыто вторгается в его пространство, портя его потрясающий природный запах своим парфюмом. И самое поганое – в их действиях нет чего-то развратного. В них – заботливая нежность, которая во мне откликается больным безумием. Хочется по-детски залезть под стол и в тайне ото всех разрыдаться. Душа отказывается принимать очевидное, а разум уже всё понял, просто тормозит процесс, замедляя восприимчивость реальности, в которой больше не будет Эвана Лейквуда.
Сейчас я слабая, высушенная и безропотная. Но я соберусь. Я обязательно соберусь и тогда…
В мою кисть больно вонзаются ногти мужа. Я дёргаюсь, инстинктивно пытаясь вырваться, но в следующее мгновение замираю. Что-то не так. Совсем не так.
Зенон… Его лицо землисто-бледное, а на шее, из-под воротника, проступают светло-розовые пятна. Он отпускает мою руку и хватается за голову.
– Зен… – осторожно зову я. – Что случилось?
– Болит…
– Брат, в чём дело? – Энтони хмурится. Разговоры стихают. Все взгляды устремляются на нас.
Муж начинает тянуть галстук и хрипеть.
– Дайте воды! – обеспокоенно просит кто-то, и через несколько секунд к столу подлетает официант со стаканом.
Зенон делает пару глотков и обмякает на спинке стула. Двигается странно. Словно замедленно.
– Зен, скажи, что болит? Давление? – Энтони встаёт за его спиной, кладёт руки ему на плечи. – Поперхнулся?
– Мн… хор… то… но…
– Что? Я не понимаю.
– Вызывайте скорую! – Миллер молниеносно оказывается на ногах. – Сейчас же!
Лейквуд тут же достает сотовый и, набрав 911, четко и по делу описывает ситуацию.
Подбегает Лаи и подхватывает Зенона, который начинает валиться набок, бессвязно бормоча. По его подбородку стекает слюна, а в его глазах – застывший ужас.
Мне не страшно, мне злорадно. Мелькает мысль: «Пусть сдохнет». А следом – осознание: я в окружении кучи людей и должна быть беспокойной женой. Рывком встаю и начинаю разыгрывать лихорадочную суету. Картинно всхлипывая, кружу вокруг мужа, которому Мансури проверяет зрачки. А, проверив, вскидывает голову и грубо командует:
– К столу никому не подходить! – И уже в наушник: – Перекрыть выходы!
Через десять минут появляется бригада врачей. Зенона водружают на носилки и выносят из зала. Энтони уезжает вместе с ними, остальных не выпускает охрана мужа.
Начинается досмотр. К слову, незаконный, но никто не возражает. Первым оказывается Эван. Мансури проверяет его лично, с особенной дерзостью и дотошностью. Тот не противится, спокойно выносит очевидное превышение полномочий и даже снимает туфли, чтобы демонстративно потрясти ими перед носом Лаи.
Наступает черед Миллера. Его люди категорически против, но Алекс жестом пресекает их протесты и сам подходит к Мансури, всем своим видом показывая, что он последний человек, кому было бы выгодно причинить вред его боссу.
Когда дело доходит до меня, Лаи меняется в лице.
– Если это сделала ты… – шипит мне в ухо, грубо возя своими руками по моему телу. – Ты умрешь самой страшной смертью.
Сохраняя на лице маску глубокой тревоги, я в легком недоумении приподнимаю бровь, выражая этим все, что я думаю о его невысоком интеллектуальном развитии.
– И как, по-твоему, я могла бы это организовать, сидя взаперти без средств связи? Польщена, что ты считаешь меня столь гениальной.
Мансури сверлит меня глазами – так пристально, будто в его зрачках встроена функция рентгена, направленная на выявление фальши. Но искать нечего: я действительно не причастна к этому фееричному событию. Видимо, те же мысли посещают и Лаи. Он тут же прекращает досмотр и наказывает мне ждать его в кресле у окна.
Помещение заполоняют копы. Берут показания – долго и нудно. Мрачный Миллер о чём-то напряжённо переговаривается с Эваном, после чего тот направляется к журналистам и, судя по мимике и отрывочным движениям рук, доносит им нечто важное. Лаи в это время проводит дополнительный опрос среди гостей и персонала, контролирует сбор и упаковку еды и напитков и раскидывается распоряжениями касательно их дальнейшей отправки на экспертизу.
Всё это нервирует и утомляет. А Лейквуд, обнимающий взволнованную Кайли, иссушает последнюю каплю моего терпения. Перехватываю Мансури, вновь спешащего на кухню, и уверенно требую:
– Дай мне ключи от машины. Я поеду в больницу.
В идеале я поехала бы в морг, но, увы, не все наши мечты сбываются по щелчку пальцев. По крайней мере, рядом с кроватью мужа мне будет гораздо легче молиться, чтобы прерывистая линия как можно скорее превратилась в сплошную.
– Ты останешься рядом со мной, – отрезает он. – Я не могу выделить людей для твоего сопровождения, а искать тебя по Нью-Йорку желания нет.
– Я не убегу. У меня сестра есть, забыл? Я поеду к Энтони в больницу. Встретимся там.
Аргумент в виде Лив действует безошибочно. Лаи, как никто, знает, на что я готова пойти ради сестры, а потому, немного поразмыслив, вкладывает в мою ладонь брелок и назидательно велит отзвониться по приезде.
В машине стоит густой запах сигарет и кофе. Открываю окно и, заведя двигатель, строю в навигаторе маршрут. Выжимаю педаль тормоза и замираю, пялясь через лобовое стекло на Эвана, спускающегося по ступеням. Он сажает Кайли в подъехавший белый седан и, обогнув полицейские машины, забирается в чёрный внедорожник, припаркованный на другой стороне улицы.
На принятие решения – секунда. Спонтанно и необдуманно я начинаю преследование незнакомой машины, благоразумно выдерживая приличную дистанцию. Навигатор орёт: «Развернитесь!». Я не слушаю его, но и не выключаю, готовясь в случае моего обнаружения быстро сориентироваться на дороге.
Через двадцать минут слежки внедорожник резко сворачивает в переулок и останавливается. Паркуюсь поодаль и через стекло пытаюсь рассмотреть происходящее.
Лейквуд буквально выпрыгивает из тачки и, со всей дури хлопнув дверью, налетает на кирпичную стену. Бьет по ней. Удар за ударом разбивает о кирпич кулаки. От этой картины у меня экстренно взлетает пульс и сжимается горло.
Секундой спустя из машины выбирается водитель в черных джинсах и толстовке с капюшоном. Сначала он просто стоит за спиной Эвана, безучастно наблюдая за вспышкой его ярости, а затем резко разворачивает его к себе и встряхивает. Жестко устраняет все попытки сопротивления Лейквуда и грубо сводит с ним лбы. Целых две минуты мужчина что-то бурно доказывает Эвану, после чего дважды хлопает его по спине и, подкурив сигарету, сует ему в руку. Лейквуд нервно закуривает, и в этот момент порыв ветра срывает капюшон с головы незнакомца. От неожиданности у меня перехватывает дыхание.
Я давно не видела его лично. Но видела десятки раз в Хартфорде. Тогда еще молодым, вечно конфликтующим и до жути упрямым парнем. Парнем, столкнувшим с крыши моего брата. Парня по имени Реймонд Лейквуд.
И пока я, опешив, размышляю над увиденным, пытаясь понять, какого черта здесь происходит, телефон издает истеричную вибрацию.
– Инсульт, – устало сообщает Энтони. – Устранение тромба невозможно. Зенон парализован. Полностью.
Три недели назад. Нью-Йорк
Эван
Скинув на пол спортивную сумку, прохожу в гостиную, на ходу растирая ноющие мышцы рук. Я возобновил тренировки по теннису. И бросил пить. Взялся за ум – и вообще молодец. Серьезно. С меня хватило недели самоанализа и падения в алкогольную пропасть. Теперь я бодрый, свежий и, главное, венерически здоровый человек, готовый по-новой начать курс психотерапии, с чем меня не без сарказма успела поздравить Вив.
За её прощение пришлось попотеть. Целых пятнадцать минут я рассказывал о том, какая она замечательная, неповторимая и незаменимая подруга. Распалялся о судьбоносности нашей встречи и слезах, которые не прекращают течь с тех пор, как она отвергнула меня и выбрала Миллера.
Если быть честным, ничего такого не было. Один раз, накурившись травки, я с чего-то решил, что Вивиан похожа на Ариэль, и слегка разошелся в своих шалостях. Слава богу, до секса дело не дошло, иначе сохранить нашу дружбу не получилось бы. Как и мой член, который Алекс с огромной вероятностью отделил бы от моего тела как неисправную запчасть.
Вивиан долго строила из себя неприступную деву, но в итоге сдалась и сообщила, что простит меня, если я расскажу ей правду о моих отношениях с миссис Фелдман. Я аж слюной подавился. Пронырливая маленькая стерва. Конечно, я отшутился, заявив, что паранойя ее мужа заразна. Подруга не поверила, но доказать не могла и в качестве моральной компенсации затребовала устроить ей фотосессию у одного высокомерного козла. Этого козла я знал, как и то, что у него график забит на год вперед. К тому же этот принц обнаженки работает в стиле будуар. И мне даже страшно представить, что подумает Миллер, ради которого, собственно, и затевается весь этот опасный трюк, когда узнает, что его благоверная позировала перед другим мужиком в чулках и корсете. Выяснив у Вив, какие цветы она хотела бы видеть на своих похоронах, я выполнил обещание, придя к соглашению с пафосным придурком, которого за десять минут разговора мне трижды хотелось послать на хер.
Развалившись на диване, включаю ноутбук и жду загрузки. Первой появляется дата – двадцать пятое июля. Вчера был день рождения Ливи, на который меня бессовестно и вполне ожидаемо не пригласили. Что ж, я в норме и совсем не в обиде. Более того, я щедро готов выделить Ариэль время для размышлений. Пусть все обдумает, взвесит и примет верное решение.
В их отношениях с Зеноном совершенно точно что-то не так. Рио напрягалась, нервно бегала глазами и явно хотела казаться сильной и неуязвимой. Ей удалось это лишь наполовину. Она недоговаривала. Я это видел, чувствовал интуитивно.
Я допускаю, что Фелдман не отпустит Бейкер добровольно. Для такой самовлюбленной скотины, как он, подобное великодушие – мощный удар по гордости. Он может лишить Рио работы, оставить без денег и давить опекой над Ливи. Первые два пункта легко решаемы. Последний – потерял свою актуальность вчера. По сути, если все именно так, как говорит Рио, у нее больше нет причин оставаться с Зеноном. Она может развестись. Переехать в Нью-Йорк, устроиться в юридическую компанию или сразу окунуться в адвокатуру. Я помогу, как и обещал. А после…
Я пока не готов думать о том, что будет после. Между нами все слишком зыбко, нестабильно. Прежде чем замахиваться на серьезное будущее, нужно полностью синхронизироваться в настоящем. С Ариэль всегда было непросто, а сейчас стало в разы сложнее. Я могу вести себя как кретин. Но кретин я внимательный. И, раскрыв ей свои самые сокровенные тайны, я не остался равнодушным к тому, что в ответ она не раскрыла свои.
Дважды кликаю на ярлык почтового ящика и поочерёдно открываю макеты баннеров для приюта, присланные моим помощником Натаном. Листаю. Первый – нет. Второй – тоже. Третий и четвертый просматриваю вскользь. Не цепляет. Совсем. Дети милые, но у них не взгляды, а сигналы бедствия. Придите, помогите, пожалейте.
Постоянная демонстрация ребенка как несчастного сироты со временем приедается и вызывает отторжение. Искренние порывы – это прекрасно, но помимо заботы и поддержки мои цели несут в себе еще и бизнес-расчет.
Скрытая философия корпорации Миллера – это сила, прорыв, совершенствование. И потому мне необходим огонь в глазах, стремление и потенциал. Я не собираюсь использовать ребенка как реквизит жертвы. Я хочу показать: смотрите, какой он крутой! У него есть таланты и мечты. При такой подаче зритель задерживает взгляд, восхищается, верит в лучшее и жаждет быть причастным к детскому успеху.
И этот огонь я видел в кудряшке. Именно в нем. Мне нужен он!
С этим железным убеждением набираю номер старухи и требую Эштона к телефону. В прошлый раз я был не в себе, и карге удалось отстоять свою точку зрения. Сегодня же все ее жалкие возражения я пресекаю на корню.
Спустя целых пятнадцать минут в трубке звучит тихое «Алло». Да так неуверенно, что вся моя идея с огнем мгновенно попадает под сомнение.
– Привет, кудряшка.
Мальчишка учащенно дышит, со свистом. Словно забит нос. Простыл?
– Эван?
– Эван, – подтверждаю я, довольный тем, что меня признали. – Окажешь мне услугу?
– Какую?
– На неделе приедет отличный парень и сделает пару твоих фотографий.
– Я не хочу!
А вот и характер. Больше никаких жалостливых нот, уверенное отрицание. Идеально.
– Почему не хочешь? – Знаю, что дело в недавнем инциденте, связанным с кудрями, но хочу, чтобы сказал сам.
– Я некрасивый!
– Ты самый красивый ребенок, которого я когда-либо видел, и это не изменится, даже если тебя побреют налысо.
Мальчишка молчит, видимо, ошарашенный моим откровением.
– Ты врешь!
– И зачем мне это надо? Видел, сколько вокруг тебя детей, а я прошу именно тебя.
– Почему?
– Что «почему»?
– Почему ты просишь именно меня?
И это охренеть какой сложный вопрос. Моя циничная половина орет, что это будет гениальный рекламный трюк, другая противится, видит в этом нечто более ценное. А следом подключается третья, самая изворотливая.
– Мы же уже выяснили, что ты особенный.
– Я обычный, – несогласно бубнит в ответ.
– Обычные не осмелятся налепить мне жвачку на пиджак, – усмехаюсь я.
– Она сама вылетела! – с опаской восклицает Эш. Смешной такой.
– Я прощу тебе эту вопиющую случайность, если ты пару раз улыбнешься фотографу. Считаю это справедливым. Что скажешь?
Безобидный шантаж – не грех. Но мальчишка так не считает: он раздражённо пыхтит, и будто скребёт ногтями по динамику, вгоняя этот скрежет мне в ухо.
– Ладно.
Это «ладно» звучит примерно так: «В следующий раз я запульну жвачку в твои волосы».
– Спасибо, кудряшка.
– Ты приедешь?
Весьма неожиданно.
– Если ты хочешь, я приеду.
В долгом молчании я кожей ощущаю, как Эштону тяжело выразить своё желание словами.
– Хочу.
– Значит, приеду, – ободряюще обещаю я и удивлённо пялюсь в сторону холла, из которого неожиданно доносится звонок. – На следующей неделе, договорились? – Встав с дивана, направляюсь к двери.
Мальчишка бурчит “пока” и сбрасывает вызов. Не успеваю понять, прозвучала ли в его голосе обида, потому что гость, которого я вижу через глазок, вызывает огромное удивление, застилающее все остальные мысли.
Распахнув дверь, упираюсь взглядом в Реймонда.
– Могу войти? – Его голос, поза и застывшие черты лица выдают неестественное, почти натянутое спокойствие.
Сторонюсь, пропуская брата внутрь, и весь путь до гостиной не слышу за спиной его шагов. Реми поразительно бесшумен. Это не волнует, лишь наводит на определённые суждения об уровне его профессиональной подготовки.
Сажусь на диван и машу брату рукой, предлагая занять любое комфортное для него место. Комфортным оказывается стул за барной стойкой – дистанция, которую он устанавливает лично. Реймонд продолжительно разглядывает свои сцепленные в замок пальцы, после чего набирает в грудь побольше воздуха и поднимает взгляд на меня.
– Я хочу поговорить.
– Я догадался.
Мнётся. И это непривычно. Рем всегда был более закрытым, чем я, но стеснительным – никогда. Спорить до кровавой пены у рта – его кредо.
– Почему ты ушёл, Эван?
По правде сказать, я ждал обвинений, а не простого прямого вопроса.
– Потому что я презирал отца, не мог простить его предательство. Потому что мне было стыдно за секс с Розали.
Непонятно, почему Реймонд напрягается, его глаза пытливо впиваются в мои.
– То есть ты ушел не потому, что ненавидел меня за Ника?
Что?!
– Конечно, нет. Это был несчастный случай!
У Реми такое сложное лицо, словно весь мир перевернулся. Он что, всерьёз столько лет был такого убогого мнения обо мне? Это даже обидно.
– Десять лет, Эван, – сконфуженно укоряет брат. – Десять лет прошло, а ты даже не попробовал встретиться, объясниться, помириться.
– Ты тоже.
Недовольно поджимает губы, хмурится.
– Я устал, Рем. Устал делать первые шаги, устал тебя спасать, устал, блядь, понимаешь? У нас разница всего два года. Два! Я тоже был подростком. У меня тоже была куча проблем, но я всегда приходил к тебе. Ты – никогда. А сейчас ты упрекаешь меня, что я не пришел в какой по счету раз? Десятый? Двадцатый? В ту ночь ты сказал, что тебе на меня даже смотреть тошно. Что тебя блевать тянет. И ты рассчитывал, что после этих слов я прибегу к тебе мириться?
– Я просто охренел, когда вас увидел, на эмоциях вырвалось! – с жаром оправдывается брат. – Пожалел на следующий же день, а ты свалил.
– Теперь я должен извиниться за то, что не дождался, пока ваше высочество соизволит заговорить со мной?
Реймонд дергает головой. Нервничает. Ему не нравится, когда загоняют в тупик.
– Я пришел сейчас.
Выдыхаю, беспокойно ерошу волосы.
– Я был не прав, Реми. Не потому, что прикрыл тебя после падения Ника, а потому что прикрывал всегда до этого. Ты расслабился, так и не познакомился с понятием «ответственность». Проведи ты пару недель в изоляторе, в твоей башке прибавилось бы мозгов и поубавилась агрессия. И, как я вижу, интернат не стал худшим вариантом. Ты – герой страны.
– Трахающий свою мачеху, – в отвращении кривится брат, на удивление не споря со мной ни по одному оглашенному пункту.
– Зачем ты это делал?
Реми сжимает кулак, изгибает губы в вымученной, почти болезненной усмешке.
– Знаешь, когда ты исчез, мне было плохо. Меня разрывало от гнева, я чувствовал себя преданным. Без боя поехал в военный интернат, надеясь, что отец изменит свое отношение ко мне. Ага, размечтался. За два года он позвонил мне всего раз с целью сообщить, чтобы я не смел приезжать на каникулы. А после моего возвращения у нас с ним снова началась война. Я ненавидел его и эту суку. А она лезла сама, клянусь! В один момент я просто не сдержался. Секс с ней стал неким актом возмездия. Сделаю – и так тихо внутри.
Теперь тихо и в квартире, а слова брата скоблят по зажившим шрамам, сдирают корку. Мы совершенно точно имеем с ним общие гены, и никто в этом огромном мире не способен понять и принять его омерзительную правду лучше, чем я.
– Я знаком с этим ощущением, Рем. Это как наркотик. Он не дарит эйфорию, он… будто одалживает ее тебе из будущего. И потом за этот взлет ты расплачиваешься долгими падениями в виде депрессии. Завязывай, брат. Это не поможет.
– Я уже завязал.
Меня затапливает облегчением. Аж не верится, что мы как цивилизованные люди ведем спокойный диалог и приходим к соглашению.
– Тебя выперли из «Дельты»? – осторожно интересуюсь я.
Реймонд нагло ухмыляется.
– Официально – да, неофициально – нет. Как я и говорил, ничего не поменялось, кроме того, что президент больше не пожмет мне руки.
– Как отец?
– Зализывает раны. Пост потерян, политическая карьера окончена, некоторые старые друзья отвернулись от него. Ушел в отставку, планирует выращивать розы. Выгнал суку из дома, подал на развод, Томми отобрал. Пацан, кстати, похож на тебя. Не внешне! – торопится успокоить брат, видя мое выражение лица. – Характером. Весь из себя пронырливая чистюля, умник на максималках и брюки со стрелками. Выторговал у меня десять долларов, а потом заливал, что купил котятам молока у супермаркета. Ага, попросил старших запихать купюру в игровой автомат и срубил сотку. Прошаренный пизденыш.
Томас Лейквуд однозначно вызывает симпатию.
– Он знает про меня?
– Знает. Я рассказывал. Залипает перед телевизором, когда тебя показывают, и хранит вырезку из журнала у себя в ящике стола. Лично видел.
Мне становится некомфортно от того, что в глазах Томми я – огромный кусок дерьма. Раньше я думал, что отдал всю братскую любовь Реми, и у меня больше ничего не осталось. Но сейчас мне кажется, что я ошибся. Я вообще во многом ошибся.
– У него вроде день рождения скоро. Я приду? – с долей неловкости уточняю я.
– Конечно, – радостно ободряет меня Реймонд. – Томми обоссытся от счастья, но, скорее всего, не покажет. Будет в образе. Он в курсе, что у вас с отцом контры.
Не уверен, что девятилетний мальчик понимает всю глубину семейной драматургии, но это все равно мало-мальски да обнадеживает.
– А как у вас с отцом? Вы общаетесь?
– Все шикарно! – озаряется брат. – Раз в неделю я приезжаю к нему в особняк и зачитываю фразы из статей, где он – извращенец и ублюдок, неправильно воспитавший своих детей. Ему это не нравится.
Усмехаюсь. Удивительно, что при всей любви отца ко мне, рядом с ним все эти годы был именно Реймонд.
– Ты неисправим. Нашли того, кто это сделал?
Брат легкомысленно пожимает плечами.
– Отец нанял хакеров. Сайты зачистили, но вот с первоисточником, разумеется, проблема. Сам понимаешь, какой идиот добровольно оставит зацепку. Мне, если честно, плевать на виновных. Папочка получил по заслугам. Он при каждой нашей встрече расстраивается, что меня не замочили в Сомали.
– Ты был в плену?
Реймонд мгновенно принимает отрешенный вид.
– Был.
– Расскажешь?
Брат расцепляет руки и, прикрыв глаза, с нажимом трёт лоб. Вместе с этим у него начинает подрагивать правая нога, заставляя весь стул мелко вибрировать.
– В плену всего одна цель – полное уничтожение личности, – Реми резко распахивает веки и врезается стеклянным взглядом в стену за моей спиной. – Отсутствие солнечного света, звуков и общения. Вонь собственных испражнений и физические пытки. Но самое страшное – это моральное насилие. Один охранник избивал, а другой – давал воду и еду. Это создавало контраст, заставляло меня цепляться за «хорошего» парня и надеяться, что он сжалится и отпустит меня. Причём я знал, что это не произойдёт, но психика твердила: «Всё может быть». Я неосознанно ждал его. А потом они менялись ролями, и все надежды рассыпались. Они говорили, что завтра меня освободят, а через сутки объявляли, что переговоры сорвались. Они смеялись.
Брат тянется к спине, тут же одергивает руку и морщится. А затем широко улыбается.
Мне физически больно смотреть на него и слушать. Очевидно, что быстрая смена эмоций на его лице – лишь верхушка последствий пыток. Мне страшно копнуть глубже. Узнать масштаб травмы. Что эти твари сотворили с ним? И самое главное: можно ли это исправить?
– Меня готовили к этому, – учащённо кивает Реми. – Я знал, что будет тяжело. Особенно первые сорок восемь часов. Но легче не стало даже через девяносто дней. Мой командир совершил обмен на их человека, хотя мог оставить меня гнить. Мне повезло.
Я отказываюсь представлять, как моего младшего брата мучили, каким унижениям подвергали. Но мозг сам рисует. И эти кадры… один чудовищнее другого…
– Мне очень жаль, Реми, – виновато выдыхаю я. – Я не должен был оставлять тебя. Я должен был забрать тебя с собой в Нью-Йорк. Прости меня.
– Ты все сделал правильно, Эван, – с жаром заявляет Рем. – Я не учился толком, никого не слушал. Неважно, остался бы я в Хартфорде или уехал с тобой, – результат был бы один: я закончил бы так же, как Ник, или еще хуже. В “Северном форте” некогда предаваться жалости к себе. Там некогда думать. Там либо ты, либо тебя, – у брата глаза загораются диким блеском, а через секунду гаснут, принимая нормальный цвет. – Я никогда тебе не говорил. А сейчас хочу сказать: спасибо, Эван. Спасибо за то, что никогда не обвинял, никогда не предавал и всегда был на моей стороне, несмотря ни на что. Несмотря на то, что своим дерьмовым характером я отнял у тебя дорогих людей. Я просто… – выдыхает, нервно дергает головой. – Я не предлагаю все вернуть, там и возвращать нечего. Но… может, мы попробуем наладить наше общение? Мне все равно, чем ты болен. То есть, мне не все равно, конечно! – поспешно исправляется он. – Я буду поддерживать тебя и помогать!
Если пущу слезу, то Рем точно решит, что я подыхаю. Со всеми этими поцелуями в парке я уже и забыл про мстительный план Бейкер, достойный голливудских кинолент.
– Я не болен.
– Что значит «не болен»? – удивление Реймонда до смешного комично.
– Диагноз оказался ошибочным.
Про Ариэль говорить не буду. Я все еще помню, что брат может завалить человека одиннадцатью способами.
– Они ахуели?! – мгновенно звереет он.
Нужно как-то привыкнуть к этим жутким эмоциональным переодеваниям. Придется искать эксперта и очень долго уговаривать Реми к нему сходить. Мы – два психически нездоровых человека. Господи, может, хоть Томми будет нормальным?
– Ошибка, бывает.
– Эван, блядь, ни хрена не бывает. Это непростительно! – возмущенно бьет кулаком по столу. – Я чуть не поседел, твою мать! Боюсь представить, что испытывал ты! Надеюсь, ты их засудишь? Отымеешь во все щели?!
– Я еще не думал об этом.
Растерянность Реймонда такая забавная. Может, не будь в моей жизни более насущных проблем в виде одной зеленоглазой женщины, я бы всерьез задумался накатать на них жалобу.
– Ты подумай, окей? Ты у нас тут бог прессы.
– Вау, так меня еще не называли.
– Прочитал в какой-то газетенке.
– Следишь за мной?
– Иногда.
Трогает ли? Очень.
– Я скучал, братишка, – искренне признаюсь я и, поднявшись, примирительно раскидываю руки.
Реймонд никогда не любил прикосновения. Избегал всех, кроме моих, и то морщился. Но сейчас идет на контакт. Обнимает. Будто ему тоже необходим этот заключительный церемониальный акт.
– Есть че пожрать? – быстро отходит от меня и нагло лезет в холодильник, рассматривает пустые полки и недовольно фыркает. – Я в шоке, ты воздухом что ли питаешься?
– Доставкой.
– Тогда закажи мне пиццу. И пиво, – окончательно расслабившись, командует он. – С пепперони и никаких гадких ананасов.
– Как скажете, ваше сиятельство, – исполняю шутливый поклон и иду за телефоном, чтобы набрать номер ближайшей пиццерии.
Следующие четыре часа – как глава из фэнтези. Если бы мне ещё вчера кто-нибудь нагадал, что сегодня вечером я буду есть пиццу, пить пиво (кстати, безалкогольное, потому что я всё ещё дохрена осознанный) и играть в приставку с Реймондом, я бы покрутил пальцем у виска и предложил градусник.
Мы рубимся в «Андерграунд» до ночи, спорим и громко ржём. Вспоминаем прошлое и даже ведём недолгий разговор по душам, в процессе которого Реми расщедривается на одну скупую слезу.
Исчерпав всю энергию, брат, пошатываясь, уползает в спальню, а я сажусь за ноут, чтобы закрыть некоторые рабочие нюансы. Отправляю нелестные комментарии по рекламным баннерам, договариваюсь о новой съёмке и берусь за небольшую стопку почты, отданной мне утром Сюзи. Первые пару конвертов – офисная ерунда, не стоящая внимания, а вот третий выглядит загадочно – без обратного адреса, с единственной припиской в правом верхнем углу: “Эвану Муру”. Вскрываю.
У меня кровь стынет в жилах. Шумно сглатываю и ещё раз перечитываю текст, написанный явно второпях. Строчки неровные, буквы размазанные, словно слезами.
«Издевается… шантажирует…»
На меня со скоростью и мощью цунами обрушивается весь ужас происходящего.
Ариэль боялась. Моя смелая девочка боялась морщинистого выблядка, потому юлила, сглаживала, долго думала и тщательно подбирала слова. А я, мудак, даже и подумать не мог, насколько всё плохо.
Раздаётся короткий писк почтового ящика. В графе «Входящие» появляется файл. Без названия. От неизвестного отправителя. Интуиция орёт не открывать, но я игнорирую её вопли и разворачиваю изображение на весь экран.
Сначала не осознаю то, что вижу. Какой-то ковбой грубо имеет сзади распластанную на столе девушку. Но проходит секунда-другая… и я хочу ослепнуть. Выскрести собственные глаза и проткнуть барабанные перепонки, потому что от смачных шлепков, чередой наполняющих пространство, хочется сбежать, перестать существовать.
Мансури трахает ее грубо, быстро, жестко. Вбивается бедрами, срывая с губ, которые я целовал тысячи раз, натужные хрипы. Стегает ладонью по алым ягодицам и в садистском экстазе запрокидывает голову на особо глубоких толчках.
В ушах шум, к вискам приливает кровь. Перед глазами скачут стробоскопные пятна. Не могу вдохнуть, не могу сказать. В глотке – будто насыпали битого стекла. Сердце снова и снова набрасывается на осколки ребер.
Тварь собирает в кулак черные волосы Рио и, поставив ее на колени, пихает свой член ей в рот. Заставляет давиться.
У меня инфаркт. Обширный.
А глаза не смеют оторваться от слюней, капающих со вздернутого подбородка, от слез, текущих по щекам, которые никогда не умели краснеть, а теперь пылают, словно по ним хлестали раскаленной ладонью. Не хлестали – хлещут. И пощечины звонкие, как свист розог.
Мразь плюет на мое любимое лицо, хлещет и снова трахает. Гримаса на лице Рио искажена, как и тело. Оно словно изломано. Не сопротивляется. Ариэль не сопротивляется. Потому что не может.
Этот факт срабатывает как включатель. Запускает мозговой механизм. Расширяет картинку, наконец заставляя видеть не только грязное сношение. На видео присутствует третий – безмолвный наблюдатель, сидящий в кресле. Его лица не видно, но видны скрещенные в лодыжках ноги в дорогих туфлях. Мне даже не нужно гадать, кто он. Я узнаю его по мельчайшему фрагменту. Зенон Фелдман.
“Она кричала…”
Пиво лезет наружу, внутри каменеет, будто заливает жидким металлом. Мотает знатно, спазмы стискивают глотку, которую дерет изнутри, словно проедает токсичной кислотой. Я такого дерьма в своей жизни ни разу не ощущал. Это похоже на смертельную пытку – сдирание скальпа наживую. Боль такая, что хочется, чтобы она прекратилась любыми путями.
Кажется, я на пределе. Но нет… Пробиваю следующий уровень, когда вижу… его. Знак. Наш знак, который Рио то ли осознанно, то ли нет показывает рукой, тесно прижав кулачок к своему бедру. Кричащий призыв о помощи.
Шарахнув крышкой ноутбука, срываюсь с места. Мечусь из угла в угол, как загнанное в капкан животное. Видео прервано, а в черепе продолжают раздаваться звуки. Они вонзаются в мозг, вытесняя все мысли. И я чувствую боль Ариэль так остро, будто терзают не её, а меня самого.
Я хочу убивать. Жажду. Жажду пробить грудину Зенона, вырвать его сердце и сжать так, чтобы взорвалось. Забрызгало кровью всё вокруг. Попало мне на лицо. Я будто наяву ощущаю солёно-сладкий вкус чужой смерти.
Хватаю телефон и набираю номер Рио – недоступен. Убеждаюсь в этом трижды, прежде чем перейти в телефонную книгу и выбрать контакт Миллера. Отправляю вызов и тут же скидываю.
«Тише, Эван, спокойно». – Закрываю глаза. Глубокий вдох–выдох. Вдох–выдох. Терапия ни хрена не успокаивает, но хотя бы помогает разуму пробраться сквозь эмоции.
Зачем звонить Алексу? Чтобы он дал адрес Зенона, а я поехал и пристрелил его? Чтобы сорвалась сделка, которой Миллер только и ждёт? Чтобы что? Что я хочу от него? Чтобы он проникся моей историей и сказал, что ему нахер не нужны миллиарды, а лишь моё личное счастье? Что из этого сделает Александр Миллер?
Ответ один – ничего.
“Думай, Эван. Мозг – самое действенное оружие! Не деньги, не власть – мозг!”
Бросаюсь к комоду, выкидываю из него всё ненужное и отыскиваю на самом дне толстый блокнот. Порывисто сажусь на диван, сношу со стола всё лишнее и начинаю строчить. Зачёркиваю, дополняю, составляю столбцы и обвожу самое логичное.
Меня колошматит. Всего. Даже внизу, где-то в ступне, колотится вена. Рука трясется. В ушах до сих пор стоят рваные хрипы. Перед глазами – раскачивающееся в такт чужой воле тело. Тело, которое нужно ласкать, гладить, целовать. А не иметь так… по-животному.
Не могу сдержать эту лавину мыслей. Вскрываю пачку сигарет. Курю. Беспрерывно. Одну за другой. Пот капает на бумагу, размазывает буквы. Первый лист разрываю, второй – сметаю. За окном светлеет, пепельница пополняется, а белки глаз высыхают до фактуры наждачки. Пол утопает в испещрённых клеткой листах – ворохе цифр и букв, что, словно муравьи, переползают с одной страницы на другую.
Решение кристаллизуется. Холодное, неумолимое, единственное.
Чёрт… Пальцы сжимают помятую пачку, губы сами выуживают сигарету. Последнюю. Сухой щелчок, и язычок пламени воспламеняет кончик. Глубоко затягиваюсь. Теплота фильтра, едкий треск табака. Запрокидываю голову на спинку дивана и выбиваю из легких плотную струю. Дым щиплет горло, в уголках глаз выступает зуд.
– Какого хрена, Эван? Тут дышать нечем!
Не сразу замечаю брата, вышедшего из спальни. Он размахивает руками, картинно кашляет и настороженно замирает посреди комнаты. Окидывает взглядом мой внешний вид, бардак и останавливается на пепельнице, заваленной окурками.
– Кто сдох? Если отец – я побегу заказывать торт.
Не отвечаю на шутку. Не могу. Делаю очередную затяжку, тошнотворную, но необходимую. Я бы выпил. Но в таком случае голова совсем омертвеет, а это последнее, что мне нужно.
– Ты меня пугаешь, – Реми подходит ближе, разглядывает кучу сваленной макулатуры и берет со стола лист. Финальный.
Читает. Я вижу, как с каждым пройденным словом его глаза становятся все шире, а затем и вовсе достигают непомерного масштаба. Вскидывается. Весь подбирается. Жду, когда заорет, что я спятивший, на всю голову шизанутый ублюдок.
– И как ты собрался это провернуть?
Что ж, Реймонд всегда был непредсказуем.
– Я не знаю, – обессилено зарываюсь руками в волосы и шиплю, забыв про зажатую между пальцами сигарету. Потираю обожжённую щеку и поднимаю взгляд на Реми. – Пока не знаю. Но я не вижу другой альтернативы. Совсем.
– Есть цель, нет плана. Такой расклад пахнет дерьмом, брат. И ты забыл об одной немаловажной детали, – он что-то дописывает на листе ручкой и кладёт передо мной.
Числа двоятся или троятся.
– Почему такой большой разбег?
– Потому что я не знаю, что подразумевает твое «устранить». Тут очень много факторов, Эван. Сама цель, его окружение, выбор метода: выстрел снайпера будет в разы дешевле, чем случайная смерть.
– Без смертей, – резко перебиваю я.
Брат недоверчиво приподнимает бровь, и я прямо жду его язвительного замечания о том, что остаться чистым не получится. Но он снова удивляет.
– Тогда тем более. Логистика, исполнители, ресурсы, последствия, а также политические факторы. Кто пойдет по следу и пойдет ли. В любом плане может возникнуть проблема: телохранитель окажется бдительнее, чем предполагалось, или у объекта банально прихватит живот, и он не окажется в нужном месте и в нужное время. Все эти нюансы нужно учесть.
Новая затяжка и ощущение полнейшего пиздеца. Он на полном ходу врезается в мой барьер из эмоционального штиля, которым я прикрывался все последние часы.
– Я помогу, – говорит Рем. – И, прежде чем ты скажешь что-то в стиле «я не буду тебя впутывать», я сразу спущу тебя с небес на землю: ты не справишься без меня. Не твоя сфера. Ты многого не знаешь, а я прилично задолжал тебе. И не только тебе, – тихо добавляет он. – Так что? Сделаем вид, что мы отыграли сентиментальный диалог и приступим к важному?
Неправильно. Сплошное неправильно. А внутри ворочается мерзкое облегчение. Потому что с поддержкой уже не так страшно.
– Хорошо, Рем. – Пепельница забита под завязку, и мне приходится вкручивать бычок в её бок, до основания потроша фильтр.
– Сперва нужно подумать об этом, – брат кивает на цифры, которые всё-таки не двоятся и не троятся, а просто складываются в гигантское число.
Я подумал.
– Отец хочет моего прощения. Он его получит. Если отдаст мне “Гранд-Вью”.
Пять месяцев спустя. Нью-Йорк
Ариэль
Снежинки кружат в свете витрин, путаются в волосах и тают на ресницах. Воздух хрустальный, острый. Он чуть режет легкие и щиплет нос, вызывая в глазах влагу. Солнце, поднимающееся с востока, заливает город золотыми лучами. Их отблески мерцают в стеклах небоскребов и гранитных фасадах зданий. Лужи покрыты тонким ажурным льдом, хрустящим под тысячами ботинок спешащих на работу людей.
Неторопливо иду по Пятой Авеню, выглядящей как рождественская история: анимированные куклы в нарядах позапрошлого столетия в Bergdorf Goodman, огромные деревянные солдатики у FAO Schwarz, изящные ангелы и летающие олени в Saks Fifth Avenue.
Ноздри забивает дым от каштанов с уличных жаровен. Он смешивается с пряным ароматом глинтвейна, ванильной сладостью пончиков и свежестью елей.
Пахнет чудом. В которое я больше не верю. Не верю, несмотря на то, что жизнь великодушно преподнесла мне второй шанс.
В крови Зенона так ничего и не обнаружили, хотя, если верить Энтони, долго и упорно искали. Я не доверяла его словам на все сто – слишком уж поспешно он принял решение сплавить брата в немецкую клинику, занявшись срочным принятием на себя всех его полномочий.
Свои догадки я благоразумно оставила при себе, потому что именно к Энтони, как опекуну Зена, я пришла с просьбой о разводе. Без своего мужа я не представляла для него никакой ценности. Я не владела акциями, долями тайных компаний или роскошной недвижимостью. У меня не было несметных богатств или права голоса в совете корпорации Feldman Group. К тому же Энтони знал о нездоровых наклонностях своего брата, и потому мое желание свалить не только из их семьи, но и из страны воспринял спокойно: уточнил сумму отступных и попросил первое время не светиться.
Я не взяла ни одного лишнего цента, забрав только честно заработанные мной деньги. Меня больше ничего не связывало с фамилией Фелдман, кроме документов о неразглашении конфиденциальной информации, которые я подписала в свой последний день в Абу-Даби.
Тогда я видела Зенона в последний раз. Он неподвижно сидел в инвалидном кресле и глядел прямо перед собой. Мне пришлось опуститься на корточки, чтобы поймать его взгляд. Вопреки убожеству внешней оболочки, глаза мужа сверлили насквозь. Казалось, он не смотрит, а физически цепляется за мой зрительный нерв и дёргает его, вызывая почти осязаемую боль. Зен не мог пошевелить даже пальцем, а у меня перехватывало дыхание, будто его рука сжимала мне горло.
В тот момент я не чувствовала торжества – лишь горькое сожаление, опустошение и непомерную усталость. И все злорадные фразы, давно заготовленные для столь эпичного момента, выветрились из головы, когда я склонилась над мужем и коснулась губами его холодного лба.
«Прощай, Зен».
Короткая фраза заглушилась порывом ветра. Я не двигалась с места, провожая взглядом две удаляющиеся фигуры. Муж был немощен, но именно Лаи, кативший его кресло, выглядел по-настоящему сломленным. Медаль нашла своего героя — Мансури до конца жизни будет сидеть верным псом у ног теперь уже немого хозяина.
Трап, люк, разбег, взлет. Белый лайнер растворился в небе, оставив после себя лишь размытый белый след и нерациональную тяжесть в груди.
Привычно замедляю шаг перед рекламным щитом, на котором изображен харизматичный кудрявый мальчик с невероятными ярко-голубыми глазами, и тяжесть в груди увеличивается втрое. Тянет к земле.
Приближаюсь к невысокому бизнес-центру на пересечении Пятой авеню и 42-й улицы. Преодолеваю массивные распашные двери и, миновав роскошный мраморный вестибюль, поднимаюсь на лифте на пятый этаж.
За стойкой из полированного дуба Шерон с усердием натирает рамку для электронной подписи.
– Доброе утро, мисс Бейкер! – На звук моих шагов она поднимает голову и широко улыбается. – Сегодня непривычно снежно. Вы уже поставили ель?
Стряхиваю с шарфа налипшие снежинки.
– Нет еще. Сестра хочет огромное дерево с тонной игрушек в оттенке шартрез и горький шоколад.
– Без понятия, что такое шартрез, но уже вам сочувствую.
– Кажется, это что-то зеленое, – поясняю я и киваю на стену, в которую интегрирована латунная доска со строго выгравированным классическим шрифтом: «Rotkis Associates, P.C.»
– Новая табличка?
Шерон картинно закатывает глаза.
– Мистер Роткис распорядился. Клиенты должны с первого взгляда ощущать статус.
– То есть изящных фарфоровых чашек с золотым напылением, серебряных ложек и плотных салфеток из дорогого льна ему недостаточно?
– “Демонстрация к деталям – основа безупречного сервиса!” – секретарь увлеченно цитирует босса.
– С ним опасно спорить. Что у нас по плану?
– Две консультации и обед с мистером Роткисом. Он пожелал обсудить с вами бракоразводный процесс Хилтонов.
– Речь идет о парочке, для которой раздел трех миллионов важнее, чем судьба годовалого ребенка?
– Именно!
– Прекрасно, – удовлетворённо хмыкаю я и, пожелав Шерон хорошего дня, направляюсь в свой кабинет.
Убираю верхнюю одежду в шкаф, опускаюсь в кресло и включаю ноутбук. За последние месяцы просмотр новостей превратился в обязательный утренний ритуал. На экране мелькают заголовки: очередной виток торговых войн с Китаем, утверждение нового городского бюджета, закрытие на ремонт центральной станции метро… Но всё это блекнет на фоне главной темы дня.
«Не успела страна отойти от грандиозной новости о слиянии, как Александр Миллер сбросил новую бомбу. С его слов сказано, что в ближайшие месяцы Америку ждёт линейка усовершенствованных протезов, способных к регенерации. Очередной прорыв Миллера не может не восхищать…»
Свершилось. Слияние произошло, устройство передано. Что ж, мои аплодисменты. Наверное, Эван пирует. Чем он занят сейчас? Сидит в своём небоскрёбе, распивая шампанское в честь удачной сделки, или уже готовится к Рождеству, выбирая подарки? Интересно, с кем он будет отмечать праздник… С Кайли?
От предположения вскипает кровь. Резко встаю, несколько размашистых шагов – и я уже у окна. Швыряю створку нараспашку. Глоток ледяного воздуха обжигает горло, а мороз, ворвавшийся в кабинет, рвёт кожу иглами.
Перед отлётом в Абу-Даби Ливи успела написать письмо для Лейквуда и в туалете аэропорта заплатила девушке, чтобы та отправила его курьером в Miller Health Corp. С учётом странного поведения Эвана на пресс-конференции, эта информация дала мне повод думать, что он как-то причастен к инсульту Зенона. Но с каждым днём эта мысль становилась всё призрачнее и в итоге исчезла вовсе.
Первую неделю я нестерпимо ждала звонка от Лейквуда, на второй – набрала сама. Он не ответил. Выдержав две неудачи, я попыталась добраться до него через офис.
Никто не связался. Более того, никто и не планировал этого делать. Я очень четко это поняла, рассматривая снимки с кино-премии «Грэмми», на которую Эван явился в компании Кайли Моррисон. Надо отдать должное – они шикарно смотрелись вместе.
После этого события меня одолела апатия. Мне было ни хорошо, ни плохо, просто – никак. Даже переезд в Нью-Йорк не смог эмоционально раскачать меня. Мы с Лив сняли уютную квартиру в спальном районе, а спустя неделю я устроилась в небольшую юридическую компанию, принадлежащую семье Роткис. Отцу и сыну. Оба мужчины были сдержанными, профессиональными и семейными. Первые два пункта позволяли расслабляться мне как специалисту, третий – как женщине.
– Замерзнешь.
Вздрогнув, резко оборачиваюсь. Вперяю взгляд в Лейквуда, списывая все происходящее на побочный эффект антидепрессантов. Но ситуация более чем реалистична. Эван действительно находится в моем кабинете. В расстегнутом кремовом пальто, с влажными от снега волосами, спадающими небрежными прядями ему на лоб.
– Могу войти?
Замешательство – острейшее. Не могу выдавить ни слова, не понимая, какого черта он тут забыл.
Лейквуд не дожидается моего согласия. Проходит, бросает на столик кожаные перчатки и по-хозяйски располагается в кресле.
– Закрой окно, пожалуйста.
Секунду помедлив, выполняю просьбу. Несу свое тело к столу и застываю в прямой, наигранно незаинтересованной и отчасти воинственной позе.
Обида. Да, я чувствую именно ее. Она необоснованная, неправильная, эгоистичная. Но я ничего не могу с собой поделать. Это ощущение брошенности очень и очень дерьмовое. Его испытал Эван, когда я отдала его на растерзание Саймону много лет назад? Если да, то неудивительно, почему он предпочел мне другую. Хотя какой дурак откажется от связи с мировой моделью.
– У меня клиент через пять минут, – ровно информирую я.
– Я и есть твой клиент.
Удивленно приподнимаю бровь. Неожиданно.
– На какую тему тебе нужна консультация? Брачный контракт? – ехидничаю, не могу сдержаться. Если он решил жениться на Кайли, я разобью ему что-нибудь о голову. Например, вон ту чертову вазу, привезённую мистером Роткисом из Индии и теперь украшающую невысокий изящный комод.
– Покушение на убийство, понёсшее тяжёлые последствия для жизни.
Меня мгновенно швыряет в дикий микс чувств. Все мои прошлые подозрения мутируют в страшную, липкую реальность.
– Я не по части уголовного права, – мой голос уже не фонит прежней уверенностью, а от увесистого и выцветшего взгляда Лейквуда по коже врассыпную бегут мурашки.
– Это неважно. У меня есть друг, назовем его Ретт, – странно начинает Эван. – Клишированный персонаж: привлекательный, богатый, не обделённый женским вниманием. Однако, следуя клише до конца, он годами хранил чувства лишь к одной – девушке из прошлого. Эта девушка, а теперь роскошная женщина по имени Скарлетт, вновь появляется в его жизни. Сводит с ума. В прямом и переносном смысле. Ретт сажает её на трон в своей голове, раскрывает ей все свои тайны. Он хочет её. Всегда. Везде. Он хочет Скарлетт себе. Не давит, ждёт. Он не одержим, но одержимо готов отдать всё ради её счастья. Скарлетт даже не представляет, насколько сильны его чувства к ней.
Сердце свихнулось. Надрывно орет в груди, просится к Лейквуду в руки. Ненормальное. И эти имена из “Унесенные ветром”… Почему именно они? Потому что без счастливого финала?
– Ретт чуть не сдох, когда увидел видео.
Непонимающе смотрю в ответ.
– Я не смогу в полной мере описать то, что он испытал, – задушено делится Эван. – Таких эпитетов не существует в природе. Но главное из них – бессилие. Ретт смотрел, как его любимую женщину насилуют, и ничего не мог сделать.
От внезапной догадки темнеет перед глазами. Под ногами расходится пол – рушится. С головой накрывает чистым, животным отвращением к самой себе. И этот стыд… Если это то, что я думаю… А думать больше и нечего. Значит, Эван видел то, что я никогда не смогу похоронить даже в собственной памяти.
А еще он сказал “насилуют”… он все понял… А спустя несколько секунд подключается логика, понятная только мне, прожившей много лет рядом с психованным ублюдком. Зенон никогда не действовал так масштабно. А в тот день сорвался. Потому что наказывал не меня… а Эвана.
– Ты говорила, что самая изощренная пытка – мысль. Ты была права. Мысль, что ты не можешь пойти и застрелить мразь к чертовой матери, – убивала. – Лейквуд яростно стискивает подлокотник кресла, судорожно выдыхает. – Что делать, когда ты слабее своего врага по всем показателям? – задаёт риторический вопрос и сам же отвечает: – Думать. Ты можешь думать. Ретт перебрал много альтернатив. Шантаж – но империя ублюдка настолько могущественна, что он сможет пережить любой скандал, замять его и уничтожить тех, кто его начнёт. А ещё это разозлит его, и он отыграется на Скарлетт. Сделка – предложить что-то взамен, например, ценную информацию о конкурентах. Но, во-первых, на это потребовалось бы время, которого у Ретта не было, а во-вторых, отдать “своё” – это проявление слабости, на которое его горделивый враг ни за что не согласился бы. Создать новые личности и уехать, скрыться – не вариант. У врага неограниченные финансы и связи, рано или поздно он нашёл бы их. Дискредитация15[1]. Ретт мог бы устроить её в Америке, но это не основная территория противника, а значит, серьёзного урона она ему не нанесла бы. Он вернулся бы на родные земли и мстил бы ещё сильнее. Казалось бы, слабого места нет. Но это не так. Оно есть у всех. И у старого ублюдка оно оказалось довольно банальным… – Эван усмехается. И этот короткий звук острый, похожий на треск ломающегося стекла. – Тщеславие. Враг не видел в Ретте угрозу, но и не планировал прощать. Такие экземпляры любят играть, давить медленно, как таракана подошвой туфель. Мой друг был уверен: стоит сделке состояться – он потеряет последний клочок власти, а вместе с ним и преимущество. Ретт пришёл к выводу, что с его врагом невозможно вести переговоры. С ним можно только воевать. Но в открытой войне он проиграет, потому что у его врага одна уязвимость – он сам, а у Ретта – как минимум две. Единственный способ выиграть такое сражение – это нанести первый и последний удар, который на сто процентов лишит его возможности когда-либо нанести ответный.
В голове складывается кристально ясная, ужасная картинка, от проработанности которой леденеют ладони.
– Врага отравили? – шепчу я так тихо, словно в кабинете может быть прослушка.
– Да.
– Как? В крови ничего не нашли.
У Эвана глаза как два горящих озера – отрешенно стеклянные, будто под гипнозом.
– InsoT-88. Синтетическое пролекарство, разработанное для исследований тромбообразования, но обладающее свойствами идеального «невидимого» яда. Оно химически «замаскировано» под безвредную органическую молекулу. Попав в сосудистое русло мозга, InsoT-88 подвергается действию специфического фермента, который в высокой концентрации присутствует в клетках мозга и тромбоцитах. Этот фермент отщепляет «маскировочную» часть молекулы, превращая пролекарство в мощный агонист P2Y1216[1]. Он вызывает склеивание тромбоцитов. Запускается каскад свертывания крови непосредственно в базилярной артерии17[2] мозга, что приводит к ее закупорке и развитию инсульта.
Возможности препарата поражают, но больше поражает Лейквуд, ведущий жестокий монолог безучастным голосом.
– Удар происходит приблизительно через три часа после попадания яда в организм. К этому моменту основная масса вещества уже целенаправленно переместилась через ГЭБ18[1] в мозг, а к моменту забора образцов для экспертизы его концентрация в общей крови стала ниже любого порога современных аналитических методов. Чтобы его идентифицировать, нужно целенаправленно искать “фрагмент” этой молекулы внутри тромба, что не входит в стандартный протокол судебно-медицинской экспертизы. Эксперты ищут известные яды, а не распавшиеся частицы неизвестного препарата.
Прячу трясущиеся руки под стол, чтобы Эван не подумал, что я боюсь. А я боюсь. Но не его. А за него. Он положил на алтарь свои принципы, задавил свои моральные ценности и раскроил душу ради… ради моей безопасности. Это не романтический жест. Это чудовищная жертва, от которой невозможно отмахнуться. Я хочу знать каждую подробность, хочу знать, кто именно сделал последний шаг. Но этот прямой вопрос застревает в глотке.
– Ретт… он придумал это сам?
– Ему помог брат. У того есть опыт в подобных специфических вопросах и круг «полезных» знакомств.
Так вот что там делал Реймонд… Значит, он тоже причастен… От этого становится вдвойне не по себе. А его «полезные» знакомства вызывают лишь одну ассоциацию – наёмники.
– Я никогда не слышала о таком веществе…
– Засекреченный проект. Научная разработка ближайшего будущего. Чтобы о нём услышать, нужно заплатить.
Глухо сглатываю, представляя число со множеством нулей. Откуда у Лейквуда столько денег?
– Сколько?
Эван подаётся вперёд, упирается локтями в колени и ожесточённо впивается глазами в моё лицо.
– Я тоже хочу знать “сколько”, Ариэль. Сколько раз он делал с тобой такое?
Из-за резкой смены темы нервно сжимаю полы пиджака.
– Один.
Лейквуд разочарованно качает головой.
– Зачем ты обманываешь меня, Рио?
Рио. Мне так не хватало этого ласкового обращения.
– Я все эти месяцы места себе не находил. Я спать нормально не мог. Не мог отвертеться от мысли, что этот ублюдок столько лет издевался над тобой, а я…
– То, что ты увидел, было лишь раз, – перерываю, пытаясь успокоить, но выходит криво. Это “криво” очень видно по болезненно взбешенным глазам Эвана. – Зенон… любил унижать. Как на конференции, – привожу очевидный пример. Не хочу вдаваться в подробности, и не знаю из-за чего больше: из-за ассорти чувств, рассыпанных по лицу Лейквуда, или из-за своей истасканной психики.
– Почему ты не сказала мне? В пентхаусе, на гребаной ярмарке! Я бы помог!
– Потому что боялась за твою жизнь! – выходит резко, чересчур громко.
– Боялась за мою жизнь? – неверяще переспрашивает он. – Рио, я сдохнуть хочу, когда думаю о том, как ты мучилась, пока я… жил. Просто, блядь, жил! Я должен был остаться рядом с тобой! Даже если не простишь, даже если отвергаешь. Я не должен был строить из себя ущербного, я должен был стать тебе защитой. Твоей опорой! Я же, блядь… – Он сжимает кулак на груди, впиваясь ногтями в ткань свитера, будто может выскрести эту боль из-под ребер.
– Ты ничего не знал, Эван, – тихо говорю я.
– На пустыре я чувствовал, что что-то не так, но решил уехать из города. Если бы я остался и поговорил с тобой, всё могло сложиться иначе: ты не попала бы к этому ублюдку! – запальчиво возражает он. – Я еле выдержал на пресс-конференции. Знал, что Фелдман будет меня провоцировать. Готовился. И всё равно… эти гребаные бумаги… Я чуть не сорвал весь план! – Лейквуд резко замирает, взгляд надрывный. – Он должен был расслабиться и ощутить триумф, поверить, что мне плевать на тебя. Что я струсил. Нас с тобой никто не должен был видеть вместе – ни тогда, ни потом! Все эти месяцы арабы были неспокойны. Мне нужно было сохранить свой привычный образ, а Кайли… она была ширмой. Дочь одного члена совета корпорации Миллера и давно уже просто друг. Я видел, как тебе хреново, – делает паузу, сжимая губы в тугую нить. – Я всё видел, Рио. Но был обязан играть свою роль, обязан был оградить тебя до момента сделки. Я хочу оградить тебя и сейчас. Забрать твою боль.
– И включить погасшее солнце? – пытаюсь вымученно улыбнуться, почему-то вспомнив о своих суперспособностях, озвученных Эваном на ярмарке.
– Ради тебя я бы и небо разорил.
Романтическая шутка Лейквуда сбрасывает на меня целую вселенную нежности. Инстинкт велит спрятаться – уткнуться в узоры на дурацкой индийской вазе или в трещинку на стене, из-за которой мистер Роткис был готов оперативно вызвать целую строительную бригаду. Но я заставляю себя смотреть ему в глаза. И буду это делать до последней буквы сокровенного признания, которое я не смогла сказать на ярмарке, но которое сейчас мне ничто не мешает произнести. Я больше не хочу разговаривать жестами – я буду говорить вслух. Словами через рот.
– Первое время после расставания с Реттом десять лет назад Скарлетт сходила с ума. Все ассоциировалось с ним: небо, земля, вода, воздух. Даже глядя на простой миндаль, она думала о цвете его глаз. Мозг так устроен – он ищет сходства, скучает по недостающему. Я скучала, – выдыхаю и вытаскиваю наружу всю свою боль. – Я безумно скучала, Эван. Игра в любовь-ненависть изматывает. Ведь я не разлюбила тебя, когда узнала о Нике. Я разочаровалась. И каждый день ощущала себя так, словно держу в руке упаковку самого вкусного в мире шоколада, на который у меня аллергия. Говорят, что рано или поздно все заканчивается. И хорошее, и плохое. Но мысли о тебе заканчиваться не хотели. Вся эта месть… Я просто не смогла пережить, что ты счастлив без меня. Счастлив, пока я все еще люблю тебя, – на последнем слове голос срывается.
Прижимаю палец к пульсирующему виску и обреченно смотрю на Лейквуда, чувствую, как по щеке скатывается предательская слеза. Вытираю ее тыльной стороной ладони и делаю глоток воздуха, горький, как полынь.
– Может, если бы Зенон оказался достойным человеком, если бы мы построили семью, возможно, со временем я смогла бы тебя отпустить. Подстроиться под обстоятельства. Но так не произошло, Эван. С каждым годом я становилась все несчастнее, все злее. И эта комбинация чувств вылилась в разрушительный коктейль, когда спустя шесть лет я случайно увидела твою фотографию в журнале, привезенном Лив. В номере писали о твоей расцветающей карьере и сногсшибательной внешности, пророчили безупречное будущее. Я не устояла, нашла тебя в соцсетях и начала следить. Меня распирало от несправедливости. Каждая новая девушка рядом с тобой, каждая твоя улыбка подогревала мои обиды, растило чувство ненависти. Ублюдок Зенон, ты и твоя семья – вы все остались безнаказанными. Я не могла уйти, не попрощавшись. Я задыхалась, понимаешь? Разум отказывался тебя делить и в то же время жаждал уничтожить. Я облизывала тебя глазами и сжигала на костре одновременно. Это чертовски утомительно. Я хотела сама быть на той богической вечеринке, но я не могла. Зен узнал бы, Лаи не позволил. Этот этап стал самым тяжелым. Я рыдала из-за своей безжалостности. Я не знаю… Я неправильно собрана генетически. Я не могу забыть тебя, не могу отпустить и боюсь остаться рядом, – плачу. Горько и отчаянно. Я устала. От себя.
– Иди ко мне, – негромко просит Лейквуд.
Суетливо тру щеки и, поднявшись с кресла, оказываюсь рядом с ним. Опускаюсь на колени между его разведенных ног. Жадно приникаю к его ладони, незамедлительно накрывшей мою щеку.
– Чего именно ты боишься, Рио?
– А ты не понимаешь? – горько усмехаюсь я и, отстранившись, машу рукой, обводя пространство. – Я всё разрушаю. Я попросила избить тебя…
– Я начал ухаживать за тобой из-за ОКР, – глаза в глаза отбивает он.
– Я подстроила твой диагноз.
– Я скрыл правду о смерти твоего брата.
– Я навредила твоей семье.
– Я позволил ему унизить тебя.
– Я сделала тебя преступником.
– Я стал им по собственной воле.
С обессиленной злостью смахиваю новую слезу.
– Это не соревнование, Эван!
– Мы не соревнуемся. Мы делимся… – замолкает и находит слово, простое, будто из детства, – секретами. Перестань выносить себе приговоры, Ариэль! Я ни в чём тебя не виню. Виноват здесь только я, – твердо произносит Лейквуд, и по его лицу пробегает странная мимическая волна. – Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне. Я очень сильно этого хочу.
Он даже не представляет, насколько сильно этого желаю я.
– Не могу вынести, что сделала тебя жестоким…
Не дав договорить, он прикладывает палец к моим губам.
– «Когда иссякают слова, на сцену выходит жестокость». Твои слова, Рио. Я с ними не соглашался. Потому что не был в ситуации, когда и сказать не дадут. Сразу рот зашьют. Фелдман – мразь, и в голове я калечил его десятками способов. Но когда это случилось по-настоящему… Победы нет. Никакого вкуса, ничего. – Эван замолкает, и его взгляд становится твёрдым, как сталь. – Я не жалею. Потому что когда стоит выбор между тобой и кем бы то ни было, выбора нет. Ты – та черта, за которой заканчивается моя жалость, – его голос падает до шепота, пальцы сцепляются в белый костяной замок. – Тебе больше не нужно никому ничего доказывать. Я и так всегда знал, насколько ты смелая и невероятно сильная, Рио. Побудь со мной слабой. Я выслушаю. Приму. Разделю. Сделаю, что угодно. Я помогу! Только не молчи.
И его голос… его слова… Они безжалостно распарывают все мои внутренние баррикады: «я справлюсь сама», «нельзя показывать слабину», «надо быть сильной». И я так устала. Боже, я так смертельно устала держать эту стену. Что, если просто позволить ей рухнуть?
Рассказываю всё. Каждую грязную деталь, каждый унизительный штрих. Про сломанную руку Ливи и холод пола под коленями. Про секс с Лаи и те «особые» способы, которыми Зенон ломал не тело, а волю. Про минуты, часы, дни отчаяния, когда я по-настоящему хотела сдаться. Признаюсь: бесчисленное множество рассветов не имело смысла. Признаюсь, что допускала мысль бросить сестру. Просто исчезнуть. А после – готова была придушить себя лишь за то, что эта мысль посмела возникнуть. Про часы в сундуке и позы, в которых стиралось понятие достоинства. Всё. Я рассказываю все, выворачиваясь наизнанку.
Лейквуд будто не дышит, внимая каждому моему слову. Его эмоции меняются со скоростью света: от короткого облегчения, что история, снятая на видео, действительно была единожды, – до отчаяния и еле контролируемой ярости, услышав, что были другие случаи изощрения.
– Рио, я не смогу стереть твои воспоминания. Но я заменю их новыми. Лучшими, – с непреклонной мягкостью обещает Эван.
– Одно заменить ты не сможешь, – качаю головой и, прогнав ком, вставший в горле, наконец решаюсь: – Скорее всего, я не смогу иметь детей.
Лейквуд застывает. Его рука непроизвольно отрывается от подлокотника, сжимается в воздухе и тут же впивается пальцами в ткань кресла. Его взгляд резко теряет фокус. Съезжает, смотрит сквозь меня, в какую-то ужасную пустоту. Мышцы челюсти напрягаются так сильно, что на скулах появляются графичные тени.
– Ты спрашивал про семью Фелдмана. Их убили ливанские террористы. У Зенона травма. Он маниакально боялся иметь детей и дотошно следил за моей контрацепцией. Нанятый им врач давал мне таблетки, часто меняя рецепт. От последнего у меня начались боли. Когда Зена парализовало, я сразу бросила их пить и обратилась в другую клинику.
Делаю паузу, которая ощущается как прыжок в неизвестность. У меня внутри все вибрирует от страха и собственной неполноценности. Ублюдок не хотел детей, но вместо разумной вазэктомии бесчеловечно отобрал часть меня. Искалечил мою женскую суть. Потому что никогда не планировал меня отпускать.
– У меня преждевременная недостаточность яичников. Она началась из-за генетической предрасположенности и усугубилась стрессом и сильным противозачаточным препаратом. Видишь, даже после всего Фелдман продолжает отравлять мою жизнь. Мне всего тридцать, а я биологически пуста. У меня снижено либидо, и я буду сидеть на гормонах до конца своих дней.
Лицо Лейквуда словно мелкими трещинками расчерчивает запутанная паутина чувств: шок, отрицание, осознание, боль, справедливый гнев и вновь эта неправильная вина. Я не хочу, чтобы он ее испытывал.
– Я прохожу лечение, но врач честно сказал, что беременность в моем случае – технологичное чудо. – Дарю Эвану надежду. Она крохотная, незначительная, но она есть, и он должен о ней знать.
Лейквуд с прерывистым шипением выдыхает, снимает с себя пальто и накидывает его мне на плечи. Только тогда я замечаю, что дрожу. Дрожат и руки Эвана, которыми он порывисто притягивает меня к себе за кашемировый воротник. Обнимает, очень крепко, а затем отпускает, чтобы пристально взглянуть в мои глаза.
– Значит, мы добьемся этого чуда. Вместе, – его голос тихий, но каждый звук отчеканен, будто вырезан из льда.
Чертовы слезы не прекращаются. Льются и льются на дурацкий ковер, привезенный мистером Роткисом из Италии.
– Мне нужна ты, Рио. Ты, которая здесь, сейчас. Со всеми своими шрамами и воспоминаниями. Дети… – Лейквуд на секунду прикрывает веки, словно обдумывает мысль. – Дети – это не условие. Это не пункт в контракте на счастливую жизнь. Это возможность. Всего лишь одна из возможностей. Если она есть – мы ее рассмотрим. Я найду лучшие репродуктивные центры, я поеду с тобой и буду держать тебя за руку в каждом гребаном кабинете. Я сделаю все от меня зависящее! – с жаром убеждает он. – Но если ее нет… – Эван качает головой, и в его взгляде появляется что-то неуязвимое, железное. – Если ее нет, это ничего не изменит ни в нас, ни между нами. Абсолютно ничего. Мы не станем неполноценными. Мы будем просто… другими. А я все так же буду сходить по тебе с ума. Каждую чертову секунду. До конца своих дней.
Его слова обрушиваются на меня невероятной, почти пугающей свободой. Они смывают огромный пласт страха, который я носила в себе целых пять месяцев, как грязную одежду.
– Я… ощущаю себя сломанной. Которых не чинят, которых забрасывают под кровать и забывают.
– Я починю.
– Как?
– Любовью.
Внутри – пожар. Бешено пылающий. Но не такой убийственный, как был с мужем, а какой-то исцеляющий, заживляющий. Лейквуд все еще здесь, он все еще хочет, он все еще готов бороться за нас. Его присутствие ощущается массивным, доминирующим, как скала, о которую разобьется любая моя беда.
– Ты ведь не просто так назвал меня Скарлетт. Она ведь тоже долгие годы бегала за миражом, не видя правды. Я больше не хочу бегать, я хочу остановиться, – прижимаюсь губами к его щеке, холодной и влажной после снежинок. Запускаю пальцы ему в волосы. Трусь кончиком носа об его. – Я выбираю твою крышу, Эван. Я всегда ее выбирала. Прости меня. Прости за все, что я сделала. Пожалуйста.
– Давно простил.
Его простой и безоговорочный ответ на секунду сбивает меня с толку.
– Так просто? Подозрительно. Старый Лейквуд не упустил бы шанса и вырвал себе как минимум одно желание, – цокаю я, включая легкую игривость. Пора вылезать из этой бездонной драматичной ямы.
– Хочешь исполнить желание? Заманчиво.
– Хочу, чтобы мы исполняли желания друг друга. Поцелуй меня, – требую я.
Ладонь Эвана незамедлительно ложится на мой затылок – не грубым захватом, а едва ощутимым движением. Но в этой почтительной нежности горит такой жар, что от его пальцев по коже разлетаются искры. Наше дыхание смешивается – глубокое и выверенное. Языки сплетаются яростно, а через секунду – щемяще хрупко. Я всем нутром ощущаю свой голод, который утоляется не спеша, смакуя каждый миг.
Мои руки скатываются с его плеч, залезают ему под свитер, гладят живот и поднимаются выше, по ребрам. Губами, языком, руками, каждым микро-действием я хочу показать, что мне всегда будет мало его. Его поцелуев и крохотных вдохов… Каждое прикосновение такое острое, будто посыпанное красным перцем. Хочется содрать с Эвана одежду, извиваться под его телом… хочется…
Не сразу понимаю, как всё прекращается. Сижу и, учащенно дыша, хлопаю глазами, глядя, как Лейквуд облизывается и растягивает губы в понимающей улыбке.
– Хм… – выпав из строя, с трудом возвращаюсь в реальность, в которой мы вроде как исполняем желания. – Твоя очередь.
Улыбка Эвана медленно гаснет, сменяясь выражением глубокой, почти физической усталости, а взгляд становится непроницаемо-задумчивым, будто он смотрит куда-то внутрь себя. Прислушивается.
– Мне хочется повернуть какой-нибудь тумблер, чтобы весь мир замолчал. Чтобы я посидел в тишине хотя бы минуту. Без единой мысли.
От его неожиданной просьбы у меня внутри все переворачивается вверх дном. Я знаю, какая это мука – пытаться заглушить собственную голову, не думать, не винить себя.
– Хочешь, я поверну его для тебя? – невесомо провожу кончиками пальцев по его гладко выбритой щеке.
– Очень.
С трудом отрываюсь от Лейквуда и подхожу к окну. Задергиваю шторы и выключаю свет. Резкие тени исчезают. Их заменяют мягкие, расплывчатые очертания. Я не вижу деталей на книжных корешках или текстуру дерева на столе. Но я вижу его – силуэт Эвана: линию плеча, изгиб шеи, овал лица. Блеск его глаз в полумраке.
Встаю ему за спину и ласково вплетаю пальцы в его пряди, массирую кожу. Лейквуд прикрывает глаза, расслабляется, полностью отдаваясь ощущениям. Его дыхание выравнивается, становится бесшумным. Мне страшно нарушить этот хрупкий покой. Но романтичная шутка, добравшись до сердца, совершенствуется и теперь изо всех сил рвется обратно. Наклоняюсь и нежно касаюсь губами местечка чуть ниже мочки его левого уха. С любимой звездочкой, идентичной моей.
– Я не разорю ради тебя небо, Эван. Я пойду дальше. Ради тебя я обворую галактику.
Настоящее время. Нью-Йорк
Эван
Щелчок замка за спиной звучит преувеличенно громко. Оцениваю обстановку и впадаю в легкий ступор.
Комната, в которой я нахожусь, – не просто комната. Это единая, идеально гладкая оболочка из черного полированного камня с едва уловимыми прожилками серебра. Стыков и углов не видно – все поверхности плавно перетекают друг в друга, создавая ощущение, что я внутри саркофага. Кладу руку на стену, где еще секунду назад была дверь, и не нахожу ни единого шва.
– Присаживайся, Эван. – Алекс сидит за овальным столом из цельного черного дерева. Не считая двух тяжелых кресел, в помещении больше ничего нет.
Количество странных условностей растет с каждым моим шагом, отдающим в тишине глухим стуком. Источников света не видно, теней – тоже, что создает эффект некой «бестелесности» и лишает пространство привычных ориентиров. Слегка знобит, будто температура в помещении едва достигает восемнадцати градусов.
Нахожусь в некой растерянности, потому что ресторан Axiom я посещаю довольно часто, но никогда не слышал, что на его минусовых этажах предлагают столь неоднозначные комнаты для встреч.
– Миленько, – заняв кресло, отмечаю непривычное поведение Миллера. Обычно тот занимается бумагами или печатает в ноутбуке, уделяя мне сотую долю своего внимания. Но сегодня все иначе. С самого начала его взгляд полностью сосредоточен на мне. – Поздравляю со сделкой.
У меня еще не было возможности поздравить его лично, потому что встреча по передаче устройства проходила за закрытыми дверями в присутствии ограниченного круга лиц, в который я не входил.
Алекс двигает ко мне папку с документами.
– Как договаривались.
Раскрываю ее и пробегаю взглядом по приказу о моём назначении на должность первого заместителя генерального директора Edelman. Новость феерическая, а вот радости почему-то нет. Переворачиваю страницу. Просматриваю юридические аспекты, обязанности, систему штрафов и поощрений и список подчинённых. Останавливаюсь на знакомом имени – Рич Мертон. У нас взаимная антипатия друг к другу еще со студенческих лет.
– С Мертоном я не сработаюсь. Могу его убрать?
– Можешь, – подтверждает босс. – Только не так, как Фелдмана.
Мгновение – и пульс взлетает. Воздух резко становится густым и липким, а в ушах нарастает предательский звон. Шока нет. Есть удивление, волнение и даже необъяснимое облегчение оттого, что мое ожидание закончилось. Миллер не был бы Миллером, если бы не вмешался, позволив ситуации плыть по течению.
Поднимаю голову с видом полного недоумения и наконец понимаю, что именно вызвало у меня подозрение в первую же секунду. Алекс зол.
– Что ты имеешь в виду?
– Я никогда не сомневался в твоем интеллекте, Эван. Почему ты сомневаешься в моём?
В голове переполох. Мозг чуть ли не искрится, проигрывая возможные сценарии, один хуже другого.
– Ты говоришь загадками, очень на тебя не похоже.
– Отравление моего партнёра тоже неожиданный маневр.
Алекс догадался. Но поздно. Иначе ни за что не позволил бы мне осуществить задуманное. А спросить напрямую – равносильно чистосердечному.
– Ты меня переоцениваешь.
Миллер усмехается.
– Переоцениваю? Я тебя недооценил, Эван. Поделишься нюансами?
“Я похож на идиота?”
– Мне нечего сказать, кроме того, что я не имею к этому никакого отношения.
– Устранение такой фигуры, как Зенон, стоит около 50-60 миллионов долларов, – отчетливо произносит босс. – У тебя нет и никогда не было таких денег. Половину суммы составило унаследованное от деда поместье. Это не вызвало вопросов, он действительно завещал его тебе много лет назад. Ты не мог быстро его продать, поэтому заложил особняк вместе со всем своим имуществом банку. Ты знал, что будешь первым подозреваемым, а следовательно, крупные переводы наемникам, с которыми тебя свел твой находчивый брат, нужно было легально обосновать. Ты задействовал Харрисона. Не знаю, почему он согласился…
“Он мой друг. И однажды я спас его жизнь. Крис умеет быть благодарным. В отличие от тебя”.
– Кристофер неравнодушен к крипте, а также часто инвестирует, не обдумав. Это известно всем. Но не всем известно, что в Harrison Zarek Capital, которую он создал ради тебя, был лишь один инвестор. Ты, Эван, – вкрадчиво стелит Миллер. – Предполагаю, что деньги из офшора перевели на счета нескольких подконтрольных компаний-«прокладок» в другие страны, далее конвертировали в криптовалюту и, раздробив на множество мелких транзакций, отправили на конечные кошельки наемников. Кристофер публично объявил о банкротстве, выразил сожаление несуществующим инвесторам, что делает историю убедительной и даже несколько трагичной. А главное – объясняет твои затраты, что равносильно алиби.
Алекс улыбается, а у меня – мороз по коже.
– И вся эта суета – только ради препарата, который, я уверен, достался тебе весьма нелегким способом.
И Миллер даже не представляет, насколько он прав. Таким, как я, в темном мире не доверяют. Там у меня нет имени, а потому каждый мой шаг – как дыхание смерти в затылок. Если бы не связи Реми, со мной бы никто даже разговаривать не стал. А так меня швыряли от брокера к брокеру, наращивали цену и проверяли исполнительность незаконными мелкими делишками, по типу передать конверт, за который я мог сесть лет так на десять.
– И, как я уже сказал, поместье «Гранд-Вью» – это, по предварительной оценке, всего лишь половина суммы. Второй части у тебя не было, как и не было времени ее найти. А значит… – Алекс делает выразительную паузу, продавливая взглядом, – ты отравил Фелдмана сам.
Мир сужается до оглушительного биения в сонной артерии. Кончики пальцев немеют – то ли от холода, то ли от фразы. Ясной и чудовищной.
– Ты знаком с нашей системой защиты до мелочей, – безапелляционно продолжает он. – Тебя знает каждый мой телохранитель, а потому должного наблюдения конкретно за тобой организовано не было. Люди Зенона были сконцентрированы в большей степени на том, что попадает к нему в рот. Ты не мог подмешать препарат ни в еду – она проходит обязательную проверку, ни в воду – её приносят в опечатанных бутылках под личную ответственность охраны. Как ты это сделал? Утоли моё любопытство.
Микрофон. Это был микрофон. Я распылил яд по его металлической сетке. От тепла дыхания и влаги частицы поднимались и попадали прямо в дыхательные пути ублюдка на протяжении всего его выступления. Я уничтожил все улики сразу же после пресс-конференции, когда ходил встречать Кайли с Крисом.
– Интересная сказка, Алекс, – сдержанно отвечаю я, игнорируя разогнавшееся в груди сердце.
– Финал этой сказки может быть весьма неприятным для тебя, Мур. Арабы дергались сами и дергали нас. ФБР сильно не нравится, когда кто-то начинает лезть в дела Америки. А мне не нравится, когда меня вызывают на допрос. Ты работаешь на меня, Эван, и не просто работаешь – ты находишься на расстоянии вытянутой руки, это очень и очень близко. Ты, как никто, знаешь, что в преддверии сделки у меня не смыкал глаз целый аналитический отдел. И твой поступок я расцениваю не иначе как предательство. Ты поставил личные интересы выше интересов корпорации, а такой привилегии нет даже у меня.
– К черту корпорацию! – рывком захлопнув папку, оказываюсь на ногах. – Ясно?! – взвинчено выплевываю, взбешенный его словами. – Мне по хер на устройство, на гребаное слияние и блядские протезы! Мне насрать, Алекс! Ты просто… – затыкаюсь.
Заталкиваю себе в глотку “ты – бессердечный мудак” и впиваюсь пальцами в край стола.
– Я расставил для себя приоритеты, и как бы я ни ценил свою работу, есть вещи важнее твоих нескончаемых амбиций!
Субординация нарушена. Крайне. Не знаю, какого хрена я так разорался. Вероятно, всё дело в эмоциональной нестабильности из-за стресса, в котором я живу уже много дней. Я отвратительно сплю. Мне снятся лаборатории с мигающими лампами, люди в медицинских масках и человек в темной мантии с серыми глазами. Мне снится Зенон, замученная до смерти Ариэль и собственные руки, измазанные кровью.
Этим не поделишься с психологом, этим я не могу поделиться ни с кем, кроме брата. Только Рем способен понять, что я чувствую, потому что сам испытывал подобное. Это не боль. Это гражданская война внутри, где ненависть воюет с отвращением, месть – с жалостью, а холодный расчет – с огненным стыдом. Всё сплетено в один тугой, колючий клубок. Запутанно. И бесконечно сложно.
– Именно потому, что я понял причину твоего поступка, ты сейчас находишься здесь, а не делишь камеру со своим дружком Уайтом. Сядь, – холодно высекает Миллер.
Какое-то время молча пытаюсь осмыслить услышанное. Наконец, медленно оседаю в кресло. Тянусь за бутылкой, стоящей в центре стола, откручиваю крышку и наливаю воду в пустой стакан.
– Что ты имеешь в виду?
– Мы взломали твою почту. Отыскали каждый удаленный файл.
Стекло, не успев достигнуть рта, разлетается на куски. Сознание запинается, улавливая лишь хруст осколков. Опускаю взгляд и смотрю на кровь, стекающую по ладони тонкой струйкой. Мне кажется – взорвался не стакан, а целый мир.
– Ты видел? – голос сиплый, неверящий.
– Видел.
Верчу узел галстука, а через секунду срываю его ко всем чертям. Алексу ничего не стоило достать из сейфа мое досье и освежить память. Увидеть имя Ариэль и сложить два плюс два.
– Ты бесчувственный ублюдок, Миллер.
Мне уже плевать на последствия. У меня перед глазами – видео. Мне его, как чип, вживили в голову. И даже если мне вскроют череп, оно навсегда останется в памяти как единственный фрагмент, неуязвимый к лоботомии.
– Выключи истерику. Ты доставил неудобства огромному количеству людей. Тут не благотворительная организация, Мур. Всем глубоко наплевать на твои любовные дилеммы, и еще больше наплевать на то, как Зенон обращается со своей женой. Тебе просто повезло, что Энтони Фелдман оказался жадной до власти тварью и не стал рыть дальше. Брата не вылечить. Ему нецелесообразно портить отношения со мной, особенно с учетом отсутствия улик. Но они могут появиться в любой момент. Цепочку в даркнете отследить сложно, но возможно. Я примерно догадываюсь, что это было за вещество. А значит, смогу узнать формулу, взять кровь у Зенона и найти похожее. Главное – знать, что искать.
– А если бы это была Вив? Если бы ее мучали, ее бы насиловали, ее бы унижали у тебя на глазах? Ты сказал бы тоже самое?!
Мои слова дают мощный спецэффект. Сначала – мгновенная, животная ярость. Глаза Алекса сужаются до щелочек, зрачки становятся точками. Скулы резко выступают, а челюсть сжимается так сильно, что напрягаются мышцы на шее. Это голая инстинктивная угроза, как у зверя, чью самку тронули. И долгое, тягостное молчание ощущается как высшая форма гнева, от которого мне впервые становится настолько неуютно.
– Я предпочитаю не строить догадок и не примерять на себя чужие проблемы.
Другого ответа от него я и не ждал.
– Я тебя услышал, Алекс. К чему тогда это? – киваю на папку с моим повышением. – Только не говори, что проявил милость. Не поверю.
– Мне нужно, чтобы ты занял место в Edelman, а в дальнейшем возглавил его. Агентство войдет в состав Miller Health Corp., но никто не будет об этом знать, кроме тебя и пары доверенных лиц.
В Edelman обращаются самые известные личности: политики, бизнесмены мирового уровня. Миллеру нужны их болевые точки. Его не заботит тот факт, что мне придётся крутиться ужом, чтобы выполнять его поручения, сумев сохранить при этом видимую конфиденциальность клиента.
Всё становится максимально прозрачно. Это своего рода шантаж. Посадить меня на привязь и отдавать команды. А в случае неисполнения – угрожать раскрытием моей тайны. Это действенно. Я сам прибегал к таким ухищрениям. Но я знаю, что стоит только поддаться на провокацию, и слезть с этой иглы будет невозможно.
Не хочу.
Я больше не хочу на него работать.
Это озарение настигает меня так неожиданно и так ясно, что мне даже страшно. Перспектива, которую я раньше толком и не рассматривал, теперь видится абсолютно чётко. Я больше не хочу быть тем, кто находит слабости, чтобы другие могли их использовать.
Фелдман никогда не рискнул бы неуважительно вести себя с Миллером. Потому что Миллер – это прямая, грубая сила. Угроза, которую видят и понимают. Но есть сила иного порядка – информационная. И займи я более устойчивую позицию, не под колпаком Алекса, я бы мог решить всё намного гуманнее.
– Нет.
Миллер слегка приподнимает бровь, словно ослышался.
– Нет, – увереннее повторяю я, понимая, что всё. С меня хватит. – Я устал быть пешкой в твоей партии, которую ты называешь «большой политикой» или «высшими интересами». В этой игре нет высших интересов. Есть только твой непомерный аппетит к контролю.
– Как интересно. И какой план? – снисходительно интересуется Алекс, будто разрешает ребенку попробовать лимон. – У тебя нет ничего, кроме огромных долгов.
– У меня есть имя.
– Которое я в любую секунду могу очернить.
– Ты так не поступишь.
Миллер не отвечает. Смотрит мне прямо в глаза, словно азартно ждет, посмею ли я закончить мысль.
– Я считывал личности не только тех, на кого ты указывал. Я считывал и тебя, Алекс. Целых шесть лет. Ты не любишь проигрывать и никогда не признаешь публично, что допустил ошибку. А заклеймить мое имя в Америке – равносильно именно этому. Я же один из твоих самых преданных людей. Можешь мне не верить, но это действительно так. Я не желал срывать сделку и никогда не посмел бы даже подумать об этом, если бы не обстоятельства. Я прошу у тебя прощения, но о своем поступке я не жалею, потому что в итоге ты получил все, что хотел. Пусть и с задержкой.
Миллер внимательно рассматривает меня. Взгляд будто отстраненный и больше не злой.
– Не думал, что ты способен на столь хладнокровный поступок.
Я тоже.
После видео мой мозг был шокирован, а затем включил защиту, выключив эмоции. Это позволило найти решение. В момент отравления я был максимально собран. Но после… меня не отпускало ощущение чужеродности, будто это не мои руки, а чужие. Разум исправно задавался вопросом: «А что, если были другие варианты?» – и успокаивался, когда не находил их. Искалечить человека… даже такого… – это как оторвать часть души. И теперь эта душа ноет от незаживающей ампутации. А следом накатывает волна ярости: «Какого хрена я скулю из-за ублюдка, сломавшего жизнь моей любимой женщине?!»
Женщине, которая, узнав, что именно я был тем, кто занес руку, крепко обняла меня и сказала «спасибо».
– У меня не было выбора.
– Выбор есть всегда.
Есть. Но во всех других вариантах неизменно страдала Ариэль. Я ни за что не допустил бы этого.
– Я могу идти? – К компромиссу мы не придем, а сотрясать впустую воздух не вижу смысла.
– Можешь.
– Мне ждать проблем?
– Я еще не решил.
Пугающая неизвестность и томительное ожидание – очередное наказание в духе Миллера. И оно почти не чувствуется в ворохе эмоциональной свалки. Перематываю кровоточащую руку галстуком и направляюсь к выходу, по крайней мере, в его сторону, потому что дверей всё так же не видно.
– Я тоже неплохо разбираюсь в людях, Эван.
Замираю у стены. Оборачиваюсь. Смотрю в непроницаемое лицо Алекса. Уже спокойное, без лишней мимики.
– И свои ошибки признавать я умею. Как и проигрывать. Потому что воспринимаю проигрыш как опыт, ступень к дальнейшему выигрышу.
– Ты кому-то проигрывал? – спрашиваю я. Верится с трудом, но узнать хочется.
– Да.
– И где он?
– Он уже мертв.
Сглатываю, ощущая себя героем мафиозно-гангстерской комедии.
– У тебя специфические поражения, Алекс, – не удерживаюсь от безобидной колкости и, не желая больше провоцировать, склоняю голову в знак искреннего уважения. – Всего доброго, мистер Миллер.
Год спустя
Эван
– Поверить не могу, что притащился за четыре тысячи миль, чтобы увидеть, как этот идиот добровольно заключает сделку с дьяволом! – во весь голос сокрушается Брей.
– Братишка любит сложности, – ухмыляется Реймонд, непонятно для чего переставляя свечи на алтаре.
– Сложности – это когда с конца капает неделю. А жениться на Бейкер…
– Заткнись, Брей, тут же дети! – Киваю на Томми, сидящего рядом с ним на скамье. Младший братишка отрывается от телефона и бросает на меня такой взгляд, будто совершенно точно знает, о каком “конце” идёт речь.
– Ты мне скажи, она тебя заставила? – не успокаивается друг. – Не можешь сказать, дай знак. Я всё решу. Я тебя спасу!
– Я что, по-твоему, жертва домашнего насилия? – ржу я.
– По-моему – да.
– Да ладно тебе, Монтгомери, – закинув ногу на ногу, лениво тянет Харрисон. – Ариэль хороша.
– Хороша? Да по сравнению с ней и египетские казни – праздник!
Закатываю глаза и поправляю манжеты рубашки.
– Как я выгляжу?
– Как автор доклада по анальному сексу, – зло комментирует Брей.
– Значит, цель достигнута, – радостно скалюсь я, веселясь из-за его театральных страданий.
– Через сколько начнётся церемония? Мне жарко, – бросив возиться со свечами, Реми садится рядом с Томми и расслабленно кладет руку на деревянную спинку за его спиной. – Но я согласен с Бреем. Какого черта, брат? Поближе мест не нашлось?
– Кончай ныть.
Я знал, что друзья будут недовольны. Мы с Рио выбрали церковь очень далеко от Нью-Йорка. Но сделали мы это не специально. У нас банально не было денег на роскошный праздник, и мы решили порадовать себя хотя бы красотой места – стеклянной часовней в лесу с видом на океан.
Никогда не думал, что окажусь в финансовом кризисе. И тем не менее я снимал небольшую двухкомнатную квартиру в не самом благоприятном районе Бруклина, которая по сравнению с моим пентхаусом напоминала коробку из-под обуви. Если раньше меня окружали мишленовские рестораны, галереи и театры, то весь последний год это были пиццерии, вьетнамские закусочные и магазины с товарами для дома.
Последнее стало весьма полезной находкой, потому что я осознал, насколько был не приспособлен к простым бытовым вещам. Например, ершик для унитаза. Сам факт его существования я признавал и прежде, но вот поддержание его в приличном виде оказалось за пределами моего опыта. Я не был в курсе, что такое вантуз, и весь испачкался в пене, пытаясь совладать с навороченной шваброй.
Ариэль ржала надо мной как ненормальная, не соглашалась помочь и запасалась попкорном, стоило мне только заикнуться об уборке. Но когда спустя пару месяцев в моём стаканчике появилась её щётка, а вторая половина узкого шкафа забилась платьями и юбками, я решил приобщить её к атмосфере чистоты и расписал наши обязанности, вписав ненавистный ершик в её графу.
Начинать все с нуля было непросто. Отвергнув предложение Алекса, я первое время старался быть незаметным, чтобы не спровоцировать его на мстительные действия. Но всё было тихо. Я получил пусть и не восторженные, но хорошие рекомендации из Miller Health Corp. и открыл собственное пиар-агентство, единственным сотрудником которого был я. Оперативно прошелся по списку знакомых и друзей и в итоге добился встречи с мистером Паркером.
С пожилым бизнесменом, владеющим компаниями по переработке нефти и добыче золота, у нас была долгая история. Он не раз пытался переманить меня к себе, предлагая условия выгоднее, чем у Миллера. Я не соглашался, потому что у него мне светила лишь узкая специализация. С Алексом же я мог прыгнуть выше. Поэтому за ужином мистер Паркер в полной мере отыгрывался на мне, завышая свои требования и строя абсурдные предположения о моём уходе из корпорации Миллера. В итоге два часа моих мучений закончились подписанием контракта. После первой победы я воодушевился, подтянул еще четырех солидных клиентов и даже взял помощника.
Первые хорошие деньги я заработал спустя одиннадцать месяцев. Я смог отбиться от кредиторов, погасив часть долгов, оплатил лечение Ариэль в швейцарском центре репродуктивных технологий и нашел две отличных квартиры в приличном районе. В одну мы с Рио планировали переехать сразу после свадьбы. Вторая была выбрана для Ливи.
В церковь заходит пастор. Облаченный в темно-бордовую протестантскую сутану, он доброжелательно приветствует нас и занимает место у алтаря, который представляет собой обычную деревянную кафедру, на которой, помимо зажженных Реймондом свечей, стоят цветы и лежит Библия.
– Томми, узнай, пожалуйста, готова ли невеста, – прошу я.
Брат даже голову не поднимает. Если я думал, что всё упрямство семьи Лейквудов досталось Реми, то я думал неправильно. Младшенький способен составить ему неплохую конкуренцию.
Сразу же при знакомстве Томас заявил, что я должен извиниться перед ним ровно девять раз за каждый год его жизни без меня, и потребовал сотню баксов. На вопрос, почему не девять или десять, что было бы гораздо логичнее, я получил непримиримый взгляд и нагло вздернутую тонкую бровь, означавшую: «Ты это сейчас серьёзно?»
– Томас! – нетерпеливо повторяю я.
– Подожди, у меня сейчас ставка сгорит!
– Томми, твою мать! – рычит Реймонд, заглянув в его телефон. – Я же установил родительский контроль, какого хрена?!
– П-ф-ф-ф. – Мелкий соскакивает со скамьи и отбегает от брата на приличное расстояние. – Я его снял.
– Кого ты попросил пройти верификацию? Хотя, плевать! Я запрещаю тебе играть в онлайн-казино!
– И что ты сделаешь? – нагло хмыкает мальчишка, пряча мобильный за спину. – Поставишь меня в угол?
– А поможет?
– Нет.
– Тогда я заберу у тебя телефон. Навсегда!
– А я расскажу отцу, что ты затоптал его розы на заднем дворе. Я всё видел!
– Думаешь, он не знает? – самодовольно ухмыляется Реймонд.
– Ты испортил старику цветы? Ты жалок, – фыркает Брей.
– Переживёт, – отмахивается брат. – Сейчас же удали аккаунт, Томми, я не шучу!
Томас показывает ему фак и с визгом срывается с места, когда Реми бросается прямо к нему. Они вылетают из церкви под озабоченный взгляд пастора и громкий вздох Харрисона.
– У меня никогда не будет детей.
– А что случилось? Вялые сперматозоиды? – участливо интересуется Брейден.
– Иди к черту, Монтгомери.
– Пусть Реймонд побудет в моей шкуре, – беззлобно злорадствую я. – Томми по сравнению с ним – прелестный малыш.
– Как отношения с отцом? – спрашивает меня Брей.
Пожимаю плечами.
– Ничего нового. Заезжаю раз в месяц на полчаса. Пока на большее я не готов.
А Ариэль никогда не будет готова и на меньшее. Она даже имени его слышать не хочет. И это более чем справедливо.
– Слава богу, успели!
Двери часовни распахиваются, и на пороге появляется Вивиан с Сиеной на руках. За ними следом – двое парней в чёрном. Подруга быстрым шагом направляется ко мне, обнимает и смеётся, когда малышка тянет ко мне свои пухлые кулачки и радостно лепечет, коверкая моё имя.
– Привет, моя звездочка. – Беру крошку на руки и ласково целую в кончик носа. – Как долетели?
– Меня укачало. Какого черта так далеко? – обмахивается ладонью Вив.
– Присоединяйся в наш лагерь несчастных! – выкрикивает Кристофер. – Мур сделал это специально, чтобы мы все страдали.
– Вы вдвоём? – уточняю у подруги.
– Алекс не смог. Как обычно.
И слава богу. Странно, когда на свадьбе охраны больше, чем гостей.
– Передал поздравления, несмотря на то, что ты увёл у Edelman мистера Кингсли.
Услышав новость, я чуть не роняю Сиену, усердно пытающуюся задушить меня галстуком.
– Я не знал, что он работает с Edelman!
– Не знал? Теряешь хватку.
– И что теперь, Миллер выходит на тропу войны?
А всё так прекрасно начиналось…
– После этого он уволил пол-отдела. Кажется, ему тебя не хватает, – приходит к странному выводу Вив.
– Я понял, что у тебя проблемы с логикой, еще когда ты решила, что у тебя болит голова не из-за тонны кофеина, а из-за слишком мрачного цвета кружки.
– Алекс выкупил твой McLaren. Сказал, свадебный подарок.
Из-за шокирующих новостей бедный ребёнок на моих руках уже второй раз подвергается опасности быть выроненным.
– Врёшь!
– Стоит у нас в гараже. Я же говорила, что Алекс хороший, – укоряет меня Вив и осматривается по сторонам. – Ладно, где невеста?
В часовню влетает взбешенный Томас, а спустя мгновение на контрасте расслабленно вплывает Реми.
– Вы узнали, когда Рио будет готова? – задаю вопрос чересчур разной по настроению парочке.
Томми плюхается на скамью и, насупившись, складывает руки на груди, всем видом показывая, что не намерен отвечать.
– Не очкуй, брат, всё по плану. Эштон сказал: две минуты, – радостно оповещает Реймонд, на ходу пряча гаджет мелкого себе в карман.
– Эштон? – удивлённо переспрашивает Вив, забирая у меня Сиену, которая начала опасно пускать слюни на мой идеальный пиджак. – У тебя всё-таки получилось забрать его из приюта?
– Только на три дня, и то мне пришлось попотеть, чтобы получить разрешение социального работника и судьи.
– А когда закончится процесс усыновления?
– Через две недели.
Сейчас мне кажется, что мысль об усыновлении Эштона Томфорда пришла ко мне в тот же момент, когда я впервые увидел его. Просто я сам этого не осознавал.
Кто бы мог подумать, что именно рекламный баннер, над которым я излишне суетился, станет толчком для знакомства Ариэль и Эша.
Это был вечер ничем не примечательного четверга. После работы мы с Рио сидели в Бруклинском Бридж-парке и ели приторно сладкую вату, глядя на Нижний Манхэттен. Но обычный будний вечер внезапно стал необычным, когда один из щитов загорелся фотографией кудряшки.
– Этот мальчик, он такой необычный, – Ариэль задумчиво пожевала нижнюю губу. – У него такой взгляд… сильный и пронзительный.
После её слов я решил, что Миллер никогда не найдёт пиар-агента лучше, чем я.
– Хочешь с ним познакомиться?
Лицо Рио забавно вытянулось.
– Познакомиться?
– Да, – выкинув свою обглоданную палочку, я своровал у нее кусочек ваты. – Через пару дней я повезу подарки в приют. Поедешь со мной?
Еще до своего ухода из корпорации мне удалось добиться смещения старухи с руководящей должности. Установив весьма неплохие отношения с новым директором детдома, я получил возможность изредка навещать Эша.
Ариэль поехала. При нашем появлении дети слетелись к горе подарков, и только он стоял в сторонке, терпеливо дожидаясь, когда я подойду к нему сам. Нервничал.
– Привет, кудряшка. – Я достал набор “Лего” и обрадовался, когда у мальчишки жадно заблестели глаза. – Нравится?
– Очень!
– Больше не будешь лепить на меня жвачку? – Каждый раз я припоминал ему эту пакость, и каждый раз он очаровательно краснел.
– Не буду, – буркнув, он осторожно забрал у меня из рук коробку.
– Иногда мне тоже очень сильно хочется налепить на тебя жвачку, – шутливо бросила Бейкер, подойдя к нам. Она присела на корточки перед Эшем и протянула ему руку. – Привет, я Ариэль.
Эштон теснее прижал к боку подарок и внимательно посмотрел на руку Бейкер, а потом на меня, будто ожидая моих пояснений. Я одобрительно кивнул.
– Моя подруга.
Рио иронично хмыкнула, услышав свой скромный статус.
– Я думал, вы его жена, – с некой осторожностью мальчишка все же вложил свою ладошку в ладонь Ариэль.
– Это в перспективе, – заверил я.
– Самоуверенно, – фыркнув, Рио подмигнула кудряшке. – Эвану придется здорово постараться, чтобы я согласилась. Соберем конструктор вместе?
Те два часа пролетели незаметно. Если первые тридцать минут Эштон был изрядно скован, то после смог расслабиться, активно почемучкал и не избегал легкого физического контакта. А когда после нашей ироничной перепалки с Бейкер он звонко расхохотался, я просто одурел от нахлынувших эмоций. Одурела и Ариэль. На прощание она не удержалась и поцеловала его в щеку, отчего ребенок залился краской еще сильнее, чем из-за моих шуток про жвачку.
– Ты из-за него ездишь в приют? Ты… хочешь его усыновить? – не вытерпев, Рио тем же вечером завела серьезный разговор.
– Я думал об этом, – не стал отнекиваться я. – Но только если захочешь и ты. В ином случае я прекращу визиты, чтобы не давать ему надежду.
Честно говоря, тогда я очень боялся, что она не согласится. С Эшем я давно перешел допустимую черту, и оставить его в детском доме было бы омерзительным поступком. Поэтому в случае отказа Ариэль я планировал найти ему хорошую семью.
– Ты… – Рио нервно пыталась подобрать слова. – Ты делаешь это, потому что не веришь, что у нас получится?
– Не смей так думать! Если бы я не верил, я не стал бы искать клинику. Я бы даже пальцем не пошевелил! Просто… Не знаю, с нашей первой встречи он не выходит у меня из головы.
– В случае неудачи мы могли бы рассмотреть суррогатное материнство с использованием донорской яйцеклетки. Генетически ребенок не будет моим, но он будет твоим…
– Остановись, Ариэль. Мне не нужен «только мой» ребенок. Мне нужен «наш», одинаково. И если им станет Эштон, я буду этому очень рад.
Наверное, не случись с Рио трагедии, мы могли бы еще несколько лет наслаждаться жизнью вдвоем. Но когда проблема висит прямо перед глазами, когда ее не отложишь и не засунешь в ящик, ты смотришь на всё по-другому. Кардинально. В конце концов, Ариэль всегда мечтала о большой семье. И если у нас получится один раз, это совсем не гарантирует, что получится второй и третий.
– Я подумаю, – ответила тогда она.
Бейкер думала целую неделю, а потом сказала, что хочет познакомиться с Эштоном поближе. Мы стали приезжать в приют, общаться с мальчишкой. Притираться. Оказалось, что Эш любит космос и звезды. Он рассказывал нам про планеты и мечтал о телескопе, который я, конечно же, притащил ему спустя два дня. И чем больше проходило времени, тем нетерпеливее становилась Рио. Усыновление оказалось ужасно долгим процессом. Здесь не работали мои связи. Здесь была стандартная процедура для всех, и первое, что было необходимо сделать, – это улучшить материальное положение. Так что к списку мотивов, где уже числились тесная конура и мерзкий ершик, добавилось главное желание – как можно быстрее забрать Эштона.
Церковь заполняет звук арфы. Занимаю место у алтаря, позади меня встает Рем. Вивиан устраивается у первой скамьи со стороны невесты и, опустив Сиену на пол, крепко держит ее за руку, чтобы та никуда не убежала. Кристофер поднимается и толкает недовольного Брея, а следом – надутого Томми, чтобы они тоже приняли вертикальное положение. Одним словом – моя счастливая семья.
По проходу неторопливо идет Ливи – единственный гость со стороны Рио. И как бы я ни пытался отмахнуться, чувство, что я приложил к этому руку, гложет. Ник и Нора… я бы очень хотел, чтобы они были здесь. Единственный, кому бы я не был рад, – это Руби Найт. К счастью, возобновлять с ней отношения Ариэль наотрез отказалась. А совсем недавно история с Харрисоном все же всплыла: муж Руби подал на развод и оставил ее ни с чем, на что Бейкер отреагировала без удивления и, что поразительно, без капли злорадства. Но не страшно, я поглумился за двоих.
Ливи встает напротив, а я прилипаю взглядом к вышедшему мальчишке. Эштон в сером костюмчике, с серебристой бабочкой и растрепанными кудрями – наверное, самая умилительная картина, которую я когда-либо видел. Он быстро перебирает ногами, держа в руках подушечку с кольцами. Волнуется. Я ему сразу сказал: чтобы было легче, нужно смотреть только на меня. И он послушно смотрит, постепенно озаряясь доверчивой улыбкой. Провожаю его ободряющим взглядом и, обернувшись, подмигиваю, когда он встаёт рядом с Реймондом за моей спиной.
Музыка становится чуть громче. Под украшенной цветами аркой появляется женский силуэт, от которого у меня мгновенно перехватывает дыхание. Теперь ролики с рыдающими женихами, которые каждый день присылал мне Харрисон, не кажутся такими уж идиотскими. У меня реально, как у тех дебилов, влажнеют глаза.
Рио великолепна. И даже это слово – преуменьшение. В платье из воздушного шифона, с волосами, убранными в элегантно-небрежный пучок, из которого романтично выбиваются пряди, она – само воплощение нежности. Ариэль шествует по проходу, и даже лес и бескрайний океан, которыми я восхищался через стеклянные стены еще несколько минут назад, меркнут на ее фоне.
Все эти романтические бредни занимают у меня не больше трех секунд. Потому что разрез на ее платье выглядит бесконечным. Он начинается высоко над бедром и с каждым шагом разгоняет мой пульс. Я преследую ее голодным взглядом, будто не был в ней всего несколько часов назад, и непроизвольно облизываюсь, желая ускорить торжественную часть и устроить неистовый праздник страсти.
– Наш мальчик сейчас заплачет от счастья, это нельзя пропустить! – Кристофер направляет на меня объектив камеры, а Брей и Рем как придурки радостно подхрюкивают ему.
Ариэль доходит до алтаря и встает прямо передо мной.
– Рио, ты… я, блядь… ой, простите! – поспешно извиняюсь перед священником за мат в святыне. – Ты восхитительна!
Хрюканья парней перерастают в несдерживаемый, глухой ржач.
– Дорогие друзья, родные и близкие! – начинает свою речь пастор. – Мы собрались сегодня в этом прекрасном месте по очень важному и радостному поводу. Мы присутствуем при начале новой семьи, нового союза двух любящих сердец – Эвана и Ариэль. Брак – это не просто социальный договор или красивый праздник. Это завет, заключенный перед лицом Бога и людей…
Священник говорит о верности, о долге, о Боге.
А меня триггерит каждый взмах ресниц Бейкер. И если минуту назад мне хотелось сорвать с неё платье, то сейчас это желание трансформируется – не просто в трепет, а в почти ритуальное растягивание удовольствия. Я планирую медленно разворачивать фантик. Слой за слоем. Каждый день. До конца жизни. Жалею, что мы отказались от клятв, потому что на ум приходит до хрена обещаний, каждое из которых я с готовностью отдал бы ей.
– Эван, согласен ли ты взять Ариэль в жены? Обещаешь ли ты любить ее, уважать и хранить ей верность, в радости и в горе, в здравии и в болезни, и быть ей преданным мужем, пока смерть не разлучит вас?
– Не торопись, друг, хорошо подумай! – на всю часовню шепчет Брей, за что получает пронзительный взгляд Бейкер и смешки двух подпевал.
– С ума сошел? Я ее боюсь! – так же громко шепчу я и, повернувшись к пастору, говорю твердое: – Согласен.
– Э-э, согласен… хорошо, – растерянно кивает тот и повторяет ту же речь для Рио, после которой шуток не следует, а ее утвердительный ответ с елейной улыбочкой на губах звучит как скрытое обещание вендетты.
Обмениваемся кольцами, поданными взволнованным Эштоном, и, еле дождавшись официального объявления, целуемся. Неприлично долго и глубоко.
– Может, к черту ужин? – шепчу ей в ухо. – Ты притворишься, что твои ноги в ссоре, а я долго и глубоко буду их мирить.
Поперхнувшись, священник резко захлопывает Библию и спешит покинуть часовню, чтобы не слышать мои кощунственные речи.
– Потерпишь Лейквуд! – Рио хохочет и ненавязчиво отталкивает меня. Целует в макушку Эштона, обнимается с сестрой и Вивиан.
Харрисон и Рем окружают меня, дружески хлопают по спине и кидают дурацкие шутки. Томми маячит за спиной Реймонда, пытаясь незаметно стащить свой телефон. И только Брейден остается в наигранно-траурном образе. Он выдавливает скупое поздравление и воодушевленно обещает Эшу стать его крестным, потому что у мальчишки нет скверных примесей в генах. Закатываю глаза, пока мелкий, ничего не понимая, радостно соглашается с моим другом и прижимается к моей ноге.
– Поздравляю, – запрокинув голову, улыбается он.
Опускаюсь перед ним на корточки и лохмачу его небрежные кудри, сильно отросшие за последний год.
– Спасибо, малыш.
– Я не малыш!
– Малыш, конечно, тебе же пять, – умышленно дразню.
– Мне шесть!
Беру Эштона под мышки, поднимаю и усаживаю себе на плечи.
– Я знаю, что тебе шесть. Ну что, серьезный парень, поехали отсюда?
Обмениваемся с Ариэль красноречивыми взглядами и направляемся к выходу. Под общий гул, ржач и поток всевозможных пожеланий от друзей вываливаемся на крыльцо, где мне тут же в рожу прилетает рис.
– Реми, блядь! – ору я, сплевывая зерна.
Опускаю смеющегося Эша на землю и хочу отобрать у идиота мешок, но он уворачивается и швыряет новую горсть.
– Брат, это традиция. Для плодородия!
– Эта традиция перестала эволюционировать в прошлом веке!
Новый бросок и его дебильный смех.
– А что, в невесту не кидаешь? – смахнув с щеки остатки крупы, поддеваю я.
Лицо брата мгновенно меняется. Несмотря на его огромную помощь в освобождении Рио, брат всё ещё справедливо считается прокажённым в семье Бейкер. И если с Лив он препирается по любому поводу, то с Ариэль он выдерживает нейтральное общение. И то, как Реймонд избегает всего, что может вызвать у нее недовольство, говорит о том, что он хочет вернуть ту лёгкость, что была между ними раньше.
– Зачем портить платье? – бездарно увиливает братишка.
Рио удовлетворённо хмыкает, а Брейден демонстративно цокает.
– Дай мне, ссыкло, – забирает у Рема мешочек и, набрав полный кулак, безжалостно швыряет в Ариэль.
После нашего примирения Рио попросила у Монтгомери прощения. Он пафосно заявил, что за себя прощает, а вот за меня ей придётся очень сильно постараться. Вот она и старается. Не спорит и не обкладывает его матом, что уже заслуживает медали.
Делаем несколько общих фото и рассаживаемся по машинам. Длинной вереницей – больше половины которой составляет охрана Миллера – берём курс на восток, и через двадцать минут оказываемся в Сан-Педро.
Дом на скале, который я выбрал чисто по фото, в реальности превосходит все ожидания. И не только мои. У Эштона от восторга пропадает дар речи. Особняк из тёмного кедра буквально встроен в склон утёса. Плоская крыша с парапетом из прозрачного стекла создаёт ощущение, будто дом не имеет границ с небом. Главная изюминка – гостиная. Вся стена, обращённая к океану, от пола до потолка представляет собой панорамное остекление с раздвижными дверями.
Мы располагаемся за длинным столом на террасе, прямо у бортика бассейна. Не успев стянуть одежду, в воду тут же ныряет Томми. Вслед за ним, неуклюже размахивая руками в ярких нарукавниках, шлёпается Эштон. Лишь одна Сиена, обиженно топая, носится по краю бассейна и заливается плачем: «И я хочу! И я!». Вивиан бросает тоскливый взгляд на нетронутый бокал вина и, тяжко вздохнув, идёт выполнять каприз малышки, надеясь, что она быстро вымотается и уснёт.
Брей благородно вызывается пожарить мясо, а Крис и Реми с тем же благородством принимаются за бутылку виски. Пара часов пролетает настолько быстро, что среди всех тостов, поцелуев и ностальгических воспоминаний я пропускаю момент, когда брат достигает стадии бесстрашия.
– Отвратительно, Реймонд, – кривится Ливи после рассказанного им пошлого анекдота.
– А говорила, что станешь моей девушкой, когда вырастешь, – пьяно ухмыляется брат.
Та покрывается румянцем, но всё равно дерзко вздергивает подбородок.
– И? Ты в блаженном ожидании или смертельном испуге?
– Скорее, первое, если, конечно, ты не прячешь под юбкой мачете.
– А ты проверь.
Реми медленно моргает и переводит настороженный взгляд на Ариэль. Но Рио и не думает вмешиваться. Она заматывает мокрого Эштона в полотенце, усаживает к себе на колени и включает ему какую-то игру на моем телефоне.
– Это предложение? – не унимается братишка.
– А на что похоже?
– Похоже на… – спотыкается он, очевидно, удерживая в себе очередную вульгарную шутку.
Пауза затягивается. Харрисон ободряюще опускает руку на плечо Реми:
– Никогда не видел столь быстрой умственной деградации. А ты, Брей?
Друг радостно кивает, подыгрывая:
– Как прокурор, я обязан сообщить тебе, Реймонд, что за совращение малолетних ты получишь срок в размере пяти лет лишения свободы.
– Мне, вообще-то, восемнадцать, – оскорбляется Ливи.
Парни гогочут.
– Веселитесь? – на террасу возвращается Вивиан, которая всё-таки смогла уложить Сиену спать. Она залпом выпивает бокал вина и радостно сообщает: – Наконец-то можно расслабиться!
Реми принимает это как личный вызов и хватается за новую бутылку алкоголя. Еще через полчаса ребята – в хлам, их разговор скачет от гениальных, по их мнению, идей к полнейшему бреду. Они рассуждают об общих бизнес-проектах, политике и совместной поездке в Куршевель. Я стараюсь много не пить, потому что впереди меня ожидает брачная ночь – репетицию которой мы уже не раз провели в Нью-Йорке.
Одной рукой Ариэль перебирает волосы уснувшего на ее груди Эша, другой гладит мое бедро, отчего я с каждой секундой все сильнее теряю нить разговора.
– Пойду уложу его, – через пару минут произносит она.
Кивнув, решаю ненадолго остаться. Ржу с парочки невнятных поздравлений и слушаю душещипательные песни про дружбу в исполнении Криса и Реми. Но когда в центре гостиной Вив и Лив начинают исполнять танец, напоминающий приступ эпилепсии, я допиваю остатки виски, желаю всем веселой ночи и иду к комнате Эша.
– А вы точно меня заберете? – услышав тихий вопрос мальчишки, замираю у приоткрытой двери.
– Конечно, – без капли сомнения отвечает Рио.
– Миранду тоже должны были забрать… а потом не забрали, – запнувшись, грустно вздыхает Эш.
– С тобой такого не случится. Всё пройдёт отлично. Но даже если возникнет проблема, Эван её решит.
– Всё-всё решит? – доверчиво уточняет кудряшка, а у меня в груди сжимается.
– Абсолютно.
– Хорошо. Томми сказал, что я могу приезжать к нему каждые выходные.
А братишка-то, оказывается, тот ещё милашка.
– Он научит меня делать ставки в казино. Что такое казино?
Нет, братишка охренел в конец.
– Это развлечение для взрослых, – спокойно отвечает Ариэль. – И если Томми предложит тебе поиграть, ты откажешься, договорились?
– Договорились, – расстроено бубнит. – Прочитаешь сказку?
Несколько минут Бейкер, а вообще-то уже миссис Мур, с выражением рассказывает историю о каком-то крутом роботе, после чего шуршит одеялом и, судя по звуку, целует кудряшку.
– Тебе пора спать.
– А мы завтра сходим к океану?
– Сходим.
– И будем нырять?
– И будем нырять.
– Ты вышла замуж за Эвана, потому что любишь его? – неожиданно спрашивает мальчишка.
– Да, – голос Ариэль звучит удивленно. – Очень люблю.
– А кого ещё любишь?
До меня медленно доходит, к чему ведёт допрос.
– Ливи люблю, – небольшая пауза, скорее, дразнящая. – И тебя очень сильно люблю, любопытная мелочь.
– А Эван меня любит?
– Конечно!
– Он никогда не говорил.
– Любовь – это не только слова.
– А что это?
Рио недолго молчит.
– Это когда тебе очень хочется сделать другого человека счастливым. Делиться с ним всем самым важным: последней вкусной конфетой, грустной историей, улыбкой, смехом. А еще любовь – это особое чувство вот здесь, в груди. Оно похоже на тёплое солнышко или на бабочек, которые радостно порхают, когда ты встречаешь дорогого человека.
– У меня порхает, – размышляет Эштон. – Когда я вижу Эвана… и тебя.
Не могу больше терпеть. Толкаю дверь и приваливаюсь плечом к косяку.
– Секретничаете?
Кудряшка краснеет и натягивает одеяло до самого носа.
– Немного, – уголки губ миссис Мур (теперь мне очень нравится называть ее так) дёргаются вверх. Знает, что я бесстыдно подслушивал.
Ариэль желает Эшу спокойной ночи и, будто чувствуя, что мне нужно задержаться, говорит, что будет ждать меня в спальне.
– Расскажешь сказку? – смелеет мальчишка, когда я сажусь на край его кровати.
– Рио не рассказала?
– Рассказала, – нехотя сознаётся он.
– Тогда спать.
Эштон поворачивается набок и, положив ладошки под щеку, просит оставить ночник.
– Спокойной ночи, малыш, – треплю его по волосам и, поправив одеяло, шепчу в маленькое ушко: – У меня тоже порхает, когда я вижу тебя.
Мой ребёнок аж дышать перестаёт, а голубые глаза начинают подозрительно блестеть. Чтобы не смущать его ещё сильнее, выключаю свет и отправляюсь на поиски Томми. Нахожу его в туалете с телефоном в руке и обещаю не рассказывать Рему, если он пойдёт спать в комнату к Эшу. Не хочу оставлять его одного. Томми, разумеется, десять раз картинно закатывает глаза, прежде чем поднять свою маленькую задницу и выполнить свою часть сделки.
Я же в приятном предвкушении тороплюсь в противоположное крыло особняка. И это предвкушение становится ещё слаще, когда в полумраке спальни я вижу огромную кровать и сидящую на ней Рио в чёрном кружевном белье на фоне звёздного ночного неба.
– Демоница, – выдыхаю я и, расстегнув пару пуговиц на рубашке, стягиваю её через голову. Швыряю ткань на пол и, звякнув ширинкой, избавляюсь от брюк. Белые боксеры летят вслед за штанами. – Хотя, всё верно, ангел из нас двоих – я. – Прижимаю Рио к кровати и целую в шею.
– «Демоница» мне нравится больше, чем «Платок Фриде».
Замираю. Привстаю на руках и пристально смотрю в сверкающие зелёные глаза.
Твою ж мать. Заметила.
– Объяснишь, почему в твоём телефоне я записана, как «Платок Фриде»?
– Э-э-э… – сдерживая смех, пытаюсь экстренно придумать оправдание. – Брей развлекался. Просто шутка, забей.
– Наш профессор по гражданскому праву любил русскую литературу, и "Мастер и Маргарита" было его любимым произведением. Он заставил каждого студента на курсе прочитать его, – строго выговаривает Рио.– Фрида задушила платком своего ребёнка, а потом на протяжении тридцати лет ей приносили его как напоминание о совершенном грехе! Он был её вечным наказанием!
Почему она такая умная? Брейден именно так и сказал: «Она – твоё вечное наказание!»
– Ладно, мы с Монтгомери поспорили, что если ты перекрасишься в рыжий, то я должен переписать тебя, как «Платок Фриде». Я проиграл. Это всего на месяц.
– Ты сказал, что тебя не напрягает этот цвет! – озабоченно восклицает Ариэль.
– Не напрягает. Честно. Мне вообще плевать на цвет. Ты мне нравишься любой.
– А ты мне – нет, – звучит привычное.
Усмехаюсь и, склонившись, зависаю всего в паре дюймов от губ Рио.
– Врёшь.
Веду рукой по крутому изгибу ее талии, поднимаюсь к груди и, отодвинув кружево, сжимаю пальцами вставший сосок.
– Как ты догадался? – томно выдыхает она.
Спускаюсь к округлым бедрам и, подхватив миссис Мур под ягодицы, грубо вжимаю в свой пах.
– Твои ноги слишком часто на моих плечах.
Она хрипло смеётся и, игриво проведя языком по моей нижней губе, сдаётся.
– Да, Эван Мур, ты нравишься мне…
Ответ Рио тонет в мокром поцелуе, а горячее тело, прильнувшее к моему, выдает все без слов.
КОНЕЦ
Книгу об Александре и Вивиан Миллер можно прочесть здесь
Обратная связь с автором:
Все последние новости о книгах можно прочесть в моем Телеграм-канале
ОКР – это обсессивно-компульсивное расстройство. Это психическое расстройство, при котором у человека возникают: обсессии – навязчивые, тревожные мысли; компульсии – повторяющиеся действия или ритуалы, которые человек чувствует вынужденным выполнять, чтобы временно снизить тревогу, вызванную обсессиями.
Внешняя обмотка ручки теннисной ракетки.
Один розыгрыш мяча.
Совокупность пойнтов. Чтобы выиграть гейм, нужно набрать определённое количество пойнтов (минимум 4) с перевесом в 2.
Более крупная единица матча, которая состоит из геймов.
Удар, который закручивает мяч так, что он падает быстрее и отскакивает выше, что даёт игроку большое преимущество.
Горючая смесь на основе бензина.
Легендарная красавица древнегреческих мифов, из-за которой разгорелась знаменитая Троянская война.
Калейдоскоп странных, пугающих или абсурдных видений, как в лихорадочном бреду или сюрреалистичном фильме.
Вынужденное бодрствование сверх нормы, вредное для организма.
Лента Мебиуса – геометрический объект, односторонняя поверхность с одним краем. В контексте означает запутанные рассуждения, которые возвращают вас к началу, не давая прямого ответа.
Смешанные боевые искусства, где спортсмены сражаются как в стойке, так и в партере, используя удары, броски и болевые/удушающие приёмы.
Создание условий, при которых каждый человек, независимо от своих особенностей, может полноценно участвовать в жизни общества и чувствовать себя принятым.
Резкие скачки цен.
Очернение, подрыв репутации.
Триггер для запуска искусственного тромбообразования прямо в мозговой артерии.
Крупный кровеносный сосуд, расположенный в основании головного мозга.
Физиологический барьер между кровеносной системой и мозгом.