Я смерть обману, я беду отведу,

Сквозь сечу кровавую выход найду.

Пусть чёрные вороны ждут мертвеца,

Но к дому домчится ладья молодца.

Вернусь поутру, как рассеется дым,

Осыплю каменьями, златом литым.

Чеканным серебром усыплю порог,

Чтоб нас разлучить даже дьявол не смог.

Ты слёзы утри, прогоняя печаль,

Твой сокол летит сквозь кровавую даль!

Школа у отца Никодима стояла под навесом, между поварней и стройкой, и была она — четыре чурбака, доска на козлах да куча золы.

Я шёл мимо и остановился, потому что оттуда доносился знакомый звук: сухой щелчок по лбу.

— Не вертись, — говорил Никодим. — Пиши.

Он сидел на чурбаке — тощий, длинный, в рясе, которая давно перестала быть рясой и стала просто одёжей. Расстрига был не благостный. Он был жилистый, злой на бестолковость и на всякое баловство отвечал костяшкой в лоб, без замаха, но метко.

Перед ним на земле сидело десятка два мальцов. Писали кто чем. У кого береста и уголёк, а больше — палочкой по разровненной земле.

Я подошёл и стал в сторонке.

— Аз, — говорил Никодим. — Ну? Гринька, что это?

— Аз, — сказал Гринька.

— А это?

— Буки.

— А вместе?

Гринька насупился.

— Ну… аз-буки.

— А зачем они вместе?

— Дык… — Гринька поглядел по сторонам, ища помощи. — Чтоб азбука была?

— Тьфу на тебя.

Смоляк рядом рисовал не буквы, а рожу с рогами. Никодим, не глядя, дотянулся и щёлкнул его по темени.

— Ай!

— Стирай.

— Так я ж…

— Стирай.

Смоляк, бурча, разровнял землю ладонью.

Я поглядел на эту публику. Половина сидела с постными рожами и явно отбывала. Сёмка-хромой ковырял болячку на коленке. Двое в заднем ряду откровенно дремали.

Никодим заметил меня и поднялся.

— Кормчий.

— Сиди, отче. Как идёт?

Он покосился на своих учеников и понизил голос.

— Скверно идёт, — сказал он. — Не потому, что глупые. Глупых тут нет, тут иное. Они не разумеют, зачем это.

— А ты объяснял?

— Объяснял. — Никодим вздохнул. — Я им про Писание, про душу, про то, что грамотный ближе к Богу, а они слушают и глазами хлопают. Им бы за козами бегать да в реке плескаться, а я им про душу.

— Дай-ка я попробую.

Никодим поглядел на меня с сомнением, но отступил.

Я вышел на середину. Мальцы подобрались — при мне они не дремали и не рисовали рож.

— Гринька, — сказал я. — Возьми бересту и уголёк.

Он взял.

— Пиши: Хвощу. Готовь орудие.

Гринька засопел, высунул язык и стал царапать. Писал он коряво и долго. Мальцы вытянули шеи.

— Написал?

— Написал. — Он показал.

Написано было криво, но разобрать можно.

— Теперь беги на берег и отдай Хвощу. Не говори ему ничего. Просто отдай и стой.

Гринька сорвался и умчался.

— А теперь глядите туда, — сказал я, и все повернулись к берегу.

Ждать пришлось недолго.

С берега донеслось:

— К ОРУДИЮ!

Оттуда, снизу, было видно, как расчёт побежал к колоде. Как Кувалда прогнал банник, как Окунь пошёл к бочонку с ложкой, как Прон взялся за колотушку.

Мальцы смотрели, раскрыв рты.

— Видали? — сказал я. — Я туда не ходил. Я тут стоял, с вами. А там сейчас люди работают, потому что Гринька отнёс им три слова.

— Так это ж Гринька отнёс, — сказал Смоляк. — Он бы и так сказал.

— Сказал бы. А если б забыл? Или переврал? Ты Гриньке своё имя доверишь, а свою жизнь?

Смоляк подумал.

— Не доверю, — сказал он. — Он вчера полкраюхи забыл, что нёс, и сам сожрал.

— Врёшь! — донеслось от берега, где Гринька уже разворачивался бежать назад.

— Вот, — сказал я. — А написанное не забудет и не переврёт. И вот это, малые, первое, что грамота даёт: твой голос идёт туда, где тебя нет.

Сёмка перестал ковырять коленку.

— А второе? — спросил он.

— А второе поважнее будет.

Я присел перед ними на корточки, чтоб быть вровень.

— Скажите мне вот что. Пахом-гончар сколько лет ремеслу учился?

Мальцы переглянулись.

— Дык он старый, — сказал кто-то. — Всю жизнь, поди.

— Всю жизнь. Он знает, какая глина годится, а какая нет. Знает, сколько сушить, сколько жечь, чем мешать. Он знает такое, чего в Хлынове больше не знает никто. — Я оглядел их. — А теперь скажите: где всё это у него лежит?

Молчание.

— В голове, — сказал Сёмка неуверенно.

— В голове. И только там. — Я помолчал. — А что будет, когда Пахом помрёт?

Мальцы притихли.

— Помрёт — и всё пропадёт, — сказал я. — Много лет ремесла, все его находки, все ошибки, за которые он платил, — всё исчезнет вместе с ним. И внук его будет учиться заново, с самого начала. И будет мучиться теми же муками, и портить те же горшки, и доходить до того же самого — тридцать лет спустя.

— А отчего так? — тихо спросил Смоляк.

— Оттого, что не записано.

Я подобрал уголёк и прочертил на бересте черту.

— А теперь слушайте другое. Мы с вами льём ядра из раствора, который каменеет. Слыхали?

— Слыхали!

— А знаете, откуда мы про этот раствор узнали?

— Ты придумал! — сказал Гринька, подбегая и плюхаясь на своё место.

— Не я. Я знать не знал, как его делать. Его придумал грек, который жил на юге. — Я поглядел на них. — И помер он сотни лет назад. Сотни, малые. От него самого и костей не осталось. А наука его дошла до нас, до этого берега, и мы вчера этой наукой перебили ель за восемьдесят сажён.

Тишина стала другая. Даже задние окончательно проснулись.

— Как дошла? — спросил Сёмка.

— По цепочке. Кто-то записал. Другой прочёл и передал. Третий записал по-своему… — Я развёл руками. — А могла и не дойти. Это долгий срок, много чего потерялось по дороге. Сколько такого пропало навсегда, никто и не сочтёт.

Я поднялся.

— Вот теперь главное. Слушайте внимательно, потому что я вам сейчас работу дам, а не сказку рассказываю.

Они смотрели снизу вверх.

— В Хлынове нынче есть то, чего нет больше нигде на свете. Микула знает, как ковать ствол из полос и сажать обручи. Пахом знает, как лить каменное ядро. Бес с Гнусом знают, как варить и зернить зелье. Хвощ знает, как наводить и с какой меры бить. Щукарь знает, как вязать это железо к судну, чтоб не разнесло. Наши мастера много знают еще всего. Как дома строить, как печи класть, как горшки делать.

Я оглядел их.

— И всё это лежит в их головах. Больше нигде.

— И ежели они помрут… — начал Гринька.

— Ежели они помрут — всё пропадёт. И через сто лет какой-нибудь малец опять будет с нуля мучиться, и опять ему на это уйдёт жизнь.

Я помолчал.

— А теперь скажите: кто это может записать?

Они молчали.

— Пахом не может — он неграмотный. Микула не может. Хвощ не может. Бурилом читает через слово, и то мучается. — Я поглядел на них. — Из всего Хлынова читать и писать умеют я, Волк, отец Никодим и Бес, да и тот через пень-колоду.

— И мы, — сказал Гринька.

— И вы. Когда выучитесь.

Я присел снова.

— Вот вам работа. Кто выучится писать — тот пойдёт ходить за мастерами. Будет стоять рядом, глядеть, спрашивать и записывать. Как что делается, из чего, в каком порядке, сколько чего класть, что бывает, когда сделаешь неправильно.

Я показал им бересту.

— И из этого будет книга. Книга Хлынова. В ней будет всё, что мы знаем. И когда Пахом помрёт, а он помрёт, потому что все помрут, — его ремесло останется. И моё останется. Через сто лет мальчишка возьмёт эту книгу и с неё начнёт — не с пустого места, как мы, а с того, куда мы дошли.

Мальцы сидели молча.

— Так это ж… — Смоляк заморгал. — Это ж выходит, что мы вроде как…

— Выходит, что вы будете хранить всё, что Хлынов знает, — сказал я. — И то, чего ещё не знает, тоже будете хранить, потому что мы будем узнавать дальше, а вы записывать.

— Кормчий, — сказал Сёмка. — А меня возьмут? Я ж хромой.

— А тебе к мастерам не бегать. Тебе сидеть и писать.

Он выпрямился.

Гринька поднял руку, как на вече.

— Кормчий. А ежели кто чужой эту книгу украдёт?

Я поглядел на него внимательно.

— Хороший вопрос, — сказал я. — И вот тебе ответ: книгу мы будем беречь как пушку. Про то, где она лежит и что в ней, будут знать немногие. И вы будете в числе тех немногих, а стало быть, за язык свой станете отвечать головой.

Гринька сглотнул.

— Я не проболтаюсь, — сказал он.

— И я! — сказал Смоляк.

— И я! — заорал Сёмка.

Заорали все разом, вскочили, замахали руками.

Отец Никодим стоял за моей спиной и молчал. Потом сказал негромко:

— Кормчий.

— Ну?

— Я им три дня про душу говорил. Про то, что грамота — свет.

— И что?

— А ты им сказал, что они будут беречь чужое ремесло от смерти. — Никодим покачал головой. — И они поняли.

— Так это и есть про душу, отче. Просто другими словами.

Он поглядел на меня искоса.

— Опасный ты человек, Кормчий, — сказал Никодим. — Ты словами делаешь то, что иные плетью не сделают.

— Плетью такого вовсе не сделаешь.

— Знаю. Оттого и говорю, что опасный. — Он повернулся к своим. — А ну сели! Сели, кому сказано! Уголёк взяли! Аз!

— АЗ! — рявкнули два десятка глоток.

Я пошёл дальше, а за спиной у меня отец Никодим гонял азбуку так, что впервые за всё время его было слышно на весь берег.

Гончарное место я не узнал.

За те дни, что я туда не заглядывал, у обрыва вырос целый двор. Дымила известковая печь — приземистая, обмазанная глиной, с длинным зевом. Рядом, под навесом, сохли кирпичи рядами. Дальше, на утоптанной площадке, стояли формы: не две и не три, а десятка полтора, все обвязанные верёвками крест-накрест.

И ядра.

Они лежали в коробах. В одном коробе — годные, в другом брак. Годных было десятков пять. Брака — вдвое больше.

Первуша с двумя парнями дробил обожжённый кирпич колотушками, и над ними стояло рыжее облако. Онисим возился у печи. Пахом сидел на своём чурбаке и мешал раствор в корыте — сам, никому не доверяя.

— Здорово, мастера.

Пахом поднял голову и я сразу увидел, что с ним что-то не то.

Он был серый. Не от усталости — усталого я бы отличил. Он был серый той серостью, какая бывает у человека, который плохо спал.

— Здоров, Кормчий, — сказал он и снова взялся мешать.

Я подошёл, поглядел в короб с готовыми ядрами. Взял одно. Оно было гладкое, шершавое на ощупь, тяжёлое — не думал, что раствор даст такую тяжесть.

— Микула окалины подсыпал? — спросил я.

— Подсыпал. Два короба привёз, глухой этот ваш. — Пахом не поднимал головы. — С окалиной оно тяжелей выходит. И щебня речного я туда мелкого мешаю, для крепости.

— И как?

— А ты сам глянь.

Он кивнул на пень, стоявший в стороне. На пне лежало разбитое ядро — расколотое пополам, и я поднял половинку. Скол был плотный, серый, с чёрными вкраплениями окалины.

— Пробовали?

— Пробовали, — сказал Пахом. — Я их этой самой кувалдой бью. Которые с первого удара разваливаются — те в брак. Которые с третьего — те годные.

— С третьего?

— С третьего. — Он наконец поднял глаза. — Кормчий, я тебе одно скажу. Как оно… как оно ель-то перебило…

Он замолчал.

— Ну?

— Я не спал, — сказал Пахом.

Он бросил месить и вытер руки о передник.

— Я, Кормчий, много лет посуду делаю. С двенадцати лет за кругом. Я миски делал, кувшины, горшки под кашу, корчаги под мёд, детям свистульки лепил. Я на свадьбу горшки лепил, на поминки лепил. Вся моя жизнь — глина да огонь.

Он поглядел на короб с ядрами.

— А вчера я стоял на яру и глядел, как моё изделие ель ломает. Я его этими вот руками лил. Я его из формы вынимал, обстукивал, чтоб заусенцы сбить. Я его гладил, чтоб ровное было.

— И что?

— А то, что оно ель сломало, — сказал Пахом. — А в ели-то ничего худого не было. Ель просто стояла.

Он замолчал. Первуша с мальцами перестали дробить и слушали.

— Я ночью лежал и думал, — сказал Пахом. — Ель стояла — и нет ели. А ведь это не ель, Кормчий. Это ж не про ель вовсе. Ты в людей их кидать будешь.

— Буду.

— Вот. — Он кивнул. — И вот я лежу и думаю: а сколько их будет-то? Тех, которых моим горшком… то есть моим ядром…

— Много, — сказал я.

Пахом поглядел на меня.

— Ты хоть не врёшь, — сказал он. — И на том спасибо.

Он поднялся, прошёлся вокруг корыта, вернулся.

— Я тебе, Кормчий, не отказываю, — сказал он. — Ты не подумай. Я буду лить, покуда руки держат. Я ж не дурак, я понимаю: не мы, так нас. Придёт Глеб, и первым делом наших в холопы. Я это понимаю, и оттого лью.

— Но?

— Но душу мою эта работа гложет, — сказал Пахом просто. — Вот и всё, что я хотел сказать. Гложет — а я лью. Такие дела.

Я помолчал.

Утешать его было бы враньём, и он бы это унюхал. Оправдываться — тоже.

— Пахом, — сказал я. — А хочешь, скажу, что я про это думаю?

— Скажи.

— Я думаю, что мы с тобой оба виноваты, и вины этой с нас никто не снимет. Ни поп, ни атаман, ни то, что нам деваться некуда. Что мы делаем — то мы и делаем, и знаем это.

Пахом кивнул.

— И ещё я думаю вот что, — сказал я. — Всякий раз, когда где-то придумывали, чем убивать сподручнее, — придумывали не злодеи. Придумывали мастера. Кузнец, который сковал первый топор, тоже до того подковы делал. И он тоже, поди, лежал ночью и думал.

— И что ему думалось?

— То же, что и тебе. — Я поглядел на короб. — А поутру он вставал и ковал дальше. Потому что если он не скуёт, скуёт сосед и соседский топор придёт к нему в дом.

Пахом пожевал губами.

— Складно, — сказал он. — И не утешает ни капли.

— Оно и не должно утешать. Утешать — это к попу. А мне тебе врать нельзя, ты мне ядра льёшь.

Гончар вдруг усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Вот за это я тебя, Кормчий, и терплю, — сказал он. — Ты меня в такое втравил, что мне на том свете отвечать. А врать не врёшь.

Он сел обратно к корыту и взялся мешать.

— Ладно. Ты по делу пришёл или душу мою пытать?

— По делу.

— Ну говори.

Я подошёл ко второму коробу — тому, где лежал брак.

Их было много. Одни треснули при вынимании из формы, у других откололся край, третьи вышли кривые — со сдвигом, потому что половины формы разошлись. Были и такие, что просто рассыпались в руках.

— Куда деваете? — спросил я.

— В замес обратно, — сказал Пахом. — Бьём кувалдой да в новый раствор мешаем, как ты и велел. Ничего не пропадает.

Я взял из короба обломок. Он лежал в ладони — с кулак размером, с острыми сколами по краю.

Повертел.

Потом взял второй. Третий.

— Пахом.

— Ну?

— А много его?

— Брака-то? — Гончар махнул рукой. — Прорва. Из трёх отливок одна годная, дай бог. Мы ж не мастера в этом деле, мы наощупь идём.

Я стоял с обломком в руке и глядел на короб.

Ядро — это одна дыра. Против лодьи — самое то. А если на палубе стоят сорок человек и ждут абордажа? Или степная конница на нас прёт, что ещё более реалистично.

Одно ядро выкосит троих, если повезёт. И всё.

А нам надо не троих.

— Пахом, — сказал я. — Не мешайте больше брак в замес.

Он поднял голову.

— Это как? Ты ж сам велел.

— Велел, а теперь отменяю. — Я подкинул обломок на ладони. — Копите. Всё, что бьётся, — в отдельную кучу.

Пахом поглядел на короб. Потом на меня. Потом опять на короб — и в глазах у него медленно проступило понимание.

— Кормчий, — сказал он. — Ты что удумал?

— Собери мне вечером мастеров, — сказал я. — Всех. Микулу, Дубину, Хвоща, пороховщиков. И ты приходи.

— Да ты скажи!

— Скажу при всех, чтоб дважды горло не рвать. — Я положил обломок обратно в короб. — Одно скажу: ядро у нас есть, чтоб лодьи ломать. А теперь мне надо то, чем людей на палубе косят.

Пахом медленно опустился на чурбак.

— Боги лесные, — сказал он. — А я-то думал, хуже уже не будет.

Собрались вечером, у Пахомовой печи — тут и место было, и свет от горна.

Пришли все, кого звал. Микула с Архипом, Дубина, Щукарь, Хвощ на закорках у Кувалды, пороховщики втроём. Пахом сидел у своего круга и молчал, а рядом с ним стоял короб с браком, который я велел не мешать в замес.

Я вытряхнул этот короб прямо на землю.

Обломки раскатились по утоптанной глине, размером от кулака до мелкой крошки.

— Вот, — сказал я. — Про это разговор.

Мужики поглядели.

— Дык это ж брак, — сказал Дубина. — Пахом его в замес пускает.

— Пускал. Больше не будет. Точнее будет, но не весь.

Я присел и подобрал один обломок.

— Слушайте задачу. Ядро у нас есть. Оно бьёт всё, что на пути. — Я провёл рукой прямую линию. — А путь этот шириной в кулак. Ядро выкосит троих, если станут в ряд. Ну, четверых, если повезёт.

— И то немало, — заметил Микула.

— Немало. А теперь думайте. Идёт на нас Глебова лодья. На ней сорок гридней с копьями и крючьями, стоят вдоль борта и ждут, когда сойдёмся. Бьём ядром — трое легли. Покуда мы перезаряжаем, они прошли ещё полсотни шагов. Бью второй раз — ещё трое.

Хвощ подался вперёд. Он понял первым.

— А их тридцать четыре осталось, — сказал он.

— Тридцать четыре. И они уже на борту. Или степняки на лошадях, которые идут ещё быстрее.

Стало тихо.

— Поэтому, — сказал я. — Мне нужен такой заряд, который бьёт не в одну точку, а разом по всей палубе. Чтоб от одного выстрела легло не трое, а два десятка.

— Это как? — не понял Дубина. — Одним камнем два десятка не положишь.

— Одним — нет. А если камней будет двести?

Мужики переглянулись.

Я разжал ладонь и высыпал горсть мелких обломков.

— Вот. Вместо одного ядра — двести кусков. Вылетают разом, расходятся веером и бьют широко.

Бес присвистнул.

— Как из пращи, — сказал он. — Только не одним камнем, а горстью.

— Вроде того.

— Погоди-погоди. — Микула присел к куче, взял обломок, повертел. — А оно у тебя в стволе-то не растеряется? Ты его сыпь в трубу — оно ляжет как попало, и половина в щели уйдёт.

— В том и вопрос. Оттого я вас и собрал.

— А железа взять? — предложил Архип. — Гвоздей рубленых, обрезков. Железо тяжелее камня, оно и бьёт злее.

— Дорого, — сразу сказал Микула. — Ты знаешь, почём нам полоса встала? Я из неё стволы кую, а ты её в мешок сыпать хочешь. Нам на три пушки железа впритык.

— А свинец?

— Забудьте про железо и свинец. У нас есть вот это, — я кивнул на кучу, — и оно нам ничего не стоит. Это наш собственный брак. Мы его и так делаем, хотим того или нет.

Пахом хмыкнул со своего чурбака.

— Стало быть, чем хуже я лью, тем тебе лучше, — сказал он.

— Стало быть, так.

— Ну, тогда я тебе горы наделаю.

Мужики засмеялись.

— Ладно, — сказал Микула, разглядывая обломки. — Камень так камень. А как его в ствол-то класть? Вот я насыпал двести кусков в трубу. Куда они лягут?

— По всей длине, — сказал Хвощ. — Часть в горло каморы сядет, часть повыше застрянет, часть у дула ляжет. И полыхнёт — а оно всё вразнобой пойдёт. Ближние вылетят, дальние в стволе поцарапают.

— И ствол побьют, — добавил Архип. — Ты острым камнем по своему же стволу изнутри — это ж наждак. Он тебе за десяток выстрелов канал изгрызёт.

Я кивнул. Про это я думал сам.

— Значит, сыпать нельзя. Значит, надо класть всё разом, одним куском.

— В мешке, — сказал Гнус.

Все обернулись.

— Ну а чего? — Гнус пожал плечами. — Мешок сшить, набить и в ствол сунуть. Он ляжет куда надо, ствол не поцарапает, а как полыхнёт — мешок порвёт, и оно всё вылетит.

— Дельно, — сказал я.

Гнус приосанился.

— Гляди, Бес! Кормчий сказал «дельно»!

— Слыхал.

— Второй раз!

— Из чего мешок? — спросил Микула.

И вот тут началось.

— Из холста, — сказал Дубина.

— Холст жалко, — тут же возразил Пахом. — Его у нас на всех не хватает, бабы и так кроят помалу.

— Из кожи, — предложил Кувалда.

— Кожа дороже холста!

— Из бересты, — сказал Щукарь.

Все обернулись к нему.

— А чего? — Старик пожал плечами. — Береста крепкая, гнётся, свернул кульком — и всё. И у нас её хоть завались, вон весь лес стоит.

— Она в стволе застрянет, — сказал Хвощ. — Она ж жёсткая. Ты её в ствол сунешь, она разогнётся и колом встанет.

— А коли размочить?

— Размочишь — она мягкая, а высохнет — опять колом.

Щукарь поворчал и умолк.

— А лыко? — предложил Архип. — Сплести кошель…

— Плести долго, — сказал я. — Нам таких зарядов надо не десять и не сто. Их надо делать быстро и просто, из того, что валяется под ногами.

Помолчали.

Тогда подал голос Бес.

Он всё это время сидел на корточках у кучи и перебирал обломки, взвешивая на ладони.

— Дощечка, — сказал он.

— Чего?

— Дощечка. — Бес поднялся. — Дубина, ты стакан выточить можешь? Из тонкой доски, чтоб в ствол лез впритирку.

Дубина почесал бороду.

— Долблёный?

— Хоть долблёный, хоть склёпанный. Как бочонок малый, без крышки. Вот такой. — Бес показал руками. — Ставишь его на пыж, засыпаешь камнем доверху, сверху пыж — и всё. Он лёгкий, он ствол не портит, и разнесёт его в щепу, как только полыхнёт.

Микула прищурился.

— А щепа-то куда денется?

— Так с камнем вместе и полетит, — сказал Бес. — Она ж деревянная, лёгкая, далеко не пойдёт. А коли кому в рожу воткнётся — так и хорошо.

Мужики зашумели.

— Погоди, — сказал Дубина. — Мне такой стакан долбить — это работа. Мне их сотню долбить, что ли?

— Сотню, — сказал я. — А то и больше.

— Кормчий, у меня руки не казённые!

— Не сам будешь. Покажешь, как делается, и посадишь людей. Работа простая, кто хочешь справится.

Дубина пожевал губами.

— Ну, ежели не я… Тогда ладно.

— Погодите, — сказал вдруг Пахом.

Он поднялся со своего чурбака и подошёл к куче. Присел, взял горсть обломков, посыпал их с ладони обратно.

— Вы всё про мешок думаете, — сказал он. — А я вам про камень скажу. Вы гляньте, какой он у меня.

Мы поглядели. Обломки были разные: с кулак, с яйцо, с орех, а половина — крошка и пыль.

— Так и что? — спросил Дубина.

— А то, что оно так не пойдёт. — Пахом растёр в пальцах крошку. — Крупный кусок далеко полетит и убьёт. А эта пыль? Она у тебя из ствола вылетит и через десять шагов сядет. Ты её вместе с крупным зарядишь — и половину заряда впустую пустишь.

Хвощ хлопнул себя по колену.

— Верно! — сказал он. — Я то же самое хотел сказать, да слова не нашёл. У лучника стрелы все одинаковые. Ежели одна тяжелей, а другая легче — они по-разному летят, и ты не знаешь, куда бьёшь.

— Значит, надо колоть в один размер, — сказал я.

— В один и тот же, — подтвердил Пахом. — И просеивать. Крупное — в дело, мелочь — обратно в замес. Тут сито нужно, как под зелье, только грубое.

— Кувалда! — позвал я.

— ЧЕГО⁈

— Работа тебе. Колоть будешь.

Кувалда просиял.

— Много колоть?

— Горы.

— ЛАДНО! — И тут же нахмурился. — А как я узнаю, какой размер?

Тумак, стоявший в стороне, шагнул вперёд.

— Кольцо, — сказал он. — Как с ядрами. Сделаю решето: которые сквозь дырку прошли — те годные. Которые не прошли — бей ещё. Которые сквозь мелкую сетку сыплются — те вон.

— Стало быть, два сита, — сказал я. — Верхнее и нижнее. Что между ними осталось — то и есть наш камень.

— Сделаю, — сказал Тумак.

Микула тем временем сидел и щупал обломки, и лицо у него было недовольное.

— Кормчий, — сказал он наконец. — Ты не серчай, а я скажу. Камень — это не железо. Он лёгкий. Он далеко не полетит.

— Не полетит, — согласился я. — И не надо.

— Как это не надо?

— А так. — Я оглядел их. — Ядром мы бьём с сотни сажён, по лодье. А этим будем бить в упор, с полусотни, а то и ближе. Когда они уже идут на сцепку и стоят на палубе плотно. На таком расстоянии камень доходит.

— А ежели не дойдёт?

— Вот завтра и узнаем.

Пороховщики зашевелились.

— Кормчий, — сказал Рыжий. Он редко говорил, и оттого все обернулись. — А зелья сколько?

Я подумал.

Вот это и был главный вопрос, а я к нему подошёл только сейчас.

— Меньше, — сказал я. — Заметно меньше трёх ложек.

— Отчего?

— Оттого, что ядро одно и тяжёлое, а этого будет много и оно рассыпчатое. Ядро сидит в горле каморы, оно запирает огонь. А стакан с камнем — он лёгкий, он сорвётся с места сразу, и упор будет слабей. — Я поглядел на Микулу. — И вот тут я не знаю, что случится со стволом.

Кузнец нахмурился.

— Поясни.

— Не могу пояснить, — честно сказал я. — Я знаю одно: когда снаряд лёгкий, а зелья много, огонь идёт не так, как надо. Может, ничего не будет. А может, порвать.

— И как узнаем?

— Как всегда. От малого вверх. Первый раз положим две ложки, поглядим, что вышло. Потом прибавим.

— И все за камни, — сказал Хвощ.

— И все за камни.

Мы просидели у печи ещё долго.

Дубина ушёл первым — делать свой стакан. Кувалда утащил короб с браком и уже к ночи начал колоть. Стук его колотушки было слышно по всему берегу. Тумак сел вязать сита. Бес с Гнусом ушли к себе — им предстояло отмерить и разложить пробные заряды.

Пахом остался сидеть у круга.

Я задержался.

— Пахом.

— Ну?

— Ты сегодня две вещи сказал, которых я не додумал. Про размер камня и про то, что мелочь пойдёт впустую.

— И что?

— И то, что если б ты не сказал, мы бы завтра стрельнули и получили пшик. И решили бы, что затея дурная.

Пахом хмыкнул.

— Я много лет глину сею, — сказал он. — У меня всякая крупа своё дело знает. Крупная — на кирпич, средняя — на посуду, пыль — на поливу. Кто сеет, тот про размер понимает.

Он помолчал.

— Кормчий.

— Ну?

— Я тебе вчера сказал, что душу мою эта работа гложет.

— Помню.

— Так вот. — Пахом поглядел на кучу обломков. — Она и нынче гложет. А только я сидел тут при вас и думал не про душу. Я думал про то, как сито поставить и какую крупу брать.

Он поднялся и потянулся, хрустнув спиной.

— Вот что с людьми работа делает, — сказал он. — Втянулся я, Кормчий. И, вишь ты, интересно мне.

— Это, Пахом, со всеми так.

— Знаю, — сказал гончар. — Оттого и страшно.

Учан вытащили на песок и подпёрли слегами, и с воды он теперь был не учан, а непонятно что.

Я обошёл его кругом.

Плоское широкое корыто, каким оно и было, — только палубы у него прибавилось, борта нарастили на локоть, а по бортам через равные промежутки торчали столбики с пазами. Два места — на носу и ближе к корме — были укреплены так, что глядеть страшно: там шли поперечные брусья в руку толщиной, а под ними виднелись новые кокоры, врезанные в старый набор.

Щукарь стоял рядом и глядел на меня, скрестив руки. Дубина топтался чуть поодаль.

— Ну? — сказал старик.

— Погоди. Дай поглядеть.

Я залез на палубу.

Настил был новый — толстые плахи, положенные в два слоя, крест-накрест. Под ногами не играло. В двух местах, там, где стояли те самые брусья, из палубы торчали дубовые шкворни, а вокруг них — вделанные заподлицо круги из плах.

Я присел, потрогал.

— Круг ходит?

— Ходит, — сказал Щукарь. — Толкни.

Я толкнул. Круг провернулся со скрипом.

— Туго идёт.

— Он гружёный пойдёт легче, — сказал Дубина. — Как колоду поставим да салом промажем — он у тебя как жёрнов пойдёт. А туго — оно и хорошо, чтоб сам собой не гулял.

Я поднялся и прошёл на нос. Круг там стоял почти у самого форштевня, и от него в стороны расходились кольца для тяжей — вделанные в брусья, а брусья уходили в кокоры.

— Тут ясно, — сказал я. — А корма?

— А вот тут мы с ним поругались, — сказал Дубина.

— Не поругались, а поспорили, — поправил Щукарь.

— Он мне чуть по башке не дал.

— Дал бы, кабы дотянулся.

Я подошёл к кормовому кругу и сразу увидел, в чём было дело.

Круг стоял не на самом срезе кормы. Он был сдвинут вперёд шагов на пять, и позади него оставалось место — как раз столько, чтоб кормщик стоял у потеси и работал руками. Они еще и надстройку сделали, чтобы кормщик чуть выше орудия стоял.

— Это ты правильно сделал, — сказал я.

Щукарь фыркнул.

— Я правильно, — сказал он. — А этот, — он ткнул палкой в Дубину, — хотел её на самый срез поставить.

— Так там же крепче! — вскинулся Дубина. — Там весь набор сходится!

— Крепче, — согласился Щукарь. — А кормщика ты куда денешь? Ему за пушкой стоять? Она ему всякий раз в брюхо колодой отдаст, а он на потеси висит. Да и оглохнет он в первый же выстрел, а глухой кормщик — покойник и всё судно с ним. Потому и настил сделали, чтобы ему еще и видно всё было.

— Дед прав, — сказал я.

— Вот! — Щукарь торжествующе стукнул палкой. — Слыхал⁈

— Слыхал, — уныло сказал Дубина. — Ты, дед, только не пляши. Я ж не спорю, я тебе крепость хотел.

— Крепость я тебе иначе сделал. — Щукарь показал под настил. — Я туда, где круг сидит, три кокоры дубом усилил и связал их промеж собой продольным брусом. Теперь оно как одна кость.

Я поглядел под настил. Работа была сделана на совесть — плотно, аккуратно, врезано, а не приколочено.

— Дед, — сказал я. — Ты сколько ночей не спал?

— А тебе что за печаль?

— Мне печаль, что ты мне живой нужен.

— Помру — сам достраивай, — буркнул Щукарь, но было видно, что доволен.

Я прошёл вдоль борта, потрогал столбики с пазами.

— А это?

— Щиты, — сказал Дубина. — Вставные. Вот. — Он поднял с песка широкую плаху, обитую по краю кожей, и вставил в паз. Плаха села, встала торчком. — По всему борту такие. Идём спокойно — сняли, сложили. Идём в дело — вставили, и вот тебе стена.

— От стрел?

— От стрел. Стрела в такую войдёт на палец и станет. Я нарочно доску потолще брал, и кожу сверху пустил, чтоб не щепило.

Я поглядел вдоль борта. Со вставленными щитами учан становился низкой, широкой коробкой, со стенами по бортам.

— А стрелять как? — спросил я. — Щиты выше ствола станут.

— А вот тут гляди. — Дубина подошёл, вынул две плахи подряд. — Против всякого круга — сектор. Тут щиты съёмные, вынул — вот тебе просвет. Хочешь — все вынь, хочешь — половину.

— И тогда там дыра, — сказал я. — И в эту дыру расчёту прилетит.

— Прилетит, — согласился Дубина. — А как иначе-то? Ты либо стреляй, либо прячься.

Я постоял, прикидывая.

— Нет, — сказал я. — Так не пойдёт. Расчёт у меня один-единственный, второго я за неделю не выучу. Мне нужно, чтоб они и стреляли, и были прикрыты.

— И как ты это сделаешь? — сощурился Щукарь.

Я поглядел на щиты. Покатал мысль в голове.

— А сделаем мы вот как. Щит не снимаем. Мы в нём вырежем окно.

— Какое ещё окно?

— Такое, чтоб ствол в него проходил, а человек за щитом стоял. — Я показал руками. — Дыра по размеру ствола, не больше. Дуло высунул — стреляешь. Расчёт при этом за досками.

— Так ты ж наводить не сможешь! — Дубина замахал руками. — Ты его в дыру просунул, а дыра-то узкая! Ты им вправо-влево не поведёшь!

— И вот тут, — сказал я, — щит должен ходить вместе с пушкой.

Оба замолчали.

— Как это? — спросил Щукарь.

— А так. Щит крепим не к борту. Щит крепим к самому станку, к колоде. Повернул круг — щит повернулся вместе со стволом. Дуло всегда в своём окне, а расчёт всегда за досками.

Щукарь открыл рот.

Потом закрыл. Потом присел на корточки и уставился на круг.

— Дубина, — сказал он не своим голосом. — Слышь, чего он удумал.

— Слышу, — сказал Дубина. — Погоди, дед. Кормчий, а вес? Ты на круг щит навесишь — он у тебя ещё тяжелее пойдёт. Его крутить-то как?

— Рычагом. Приладишь к колоде хвост подлиннее — им и поворачивать.

— Хм. — Дубина почесал бороду. — А ежели щит с одной стороны, а колода…

— Не с одной, — сказал Щукарь, поднимаясь. — Ты дурень. Тут надо дугой делать, вокруг. Щит не плоский, а дугой, полукругом. Тогда он у тебя и спереди прикроет, и с боков.

Он схватил палку и начал чертить на песке.

— Вот тебе круг. Вот колода на нём. А вот сюда, спереди и с боков, — дуга из плах. И в дуге дыра под ствол. Оно всё вместе ходит, как… как…

— Как башня, — сказал я.

— Какая ещё башня?

— Неважно. Верно говоришь, дед.

Щукарь глядел на свой чертёж и уже не слышал меня.

— Только доски я на дугу гнуть не стану, — бормотал он. — Гнуть долго. Я их гранями поставлю. Три плахи: одна спереди, две по бокам, углом. Оно и проще, и крепче выйдет.

— А тяжесть? — не унимался Дубина.

— А тяжесть мы на круг положим, — сказал Щукарь. — Оно всё на круге и висит, а круг на шкворне, а шкворень в брусе. Выдержит.

Он вдруг спохватился и обернулся ко мне.

— Кормчий. Это ж мне ещё работы дня на три.

— Делай.

— А ты не торопишь?

— Тороплю. И всё равно делай. Я лучше три дня потеряю, чем расчёт.

Щукарь поглядел на меня, и в глазах у него было что-то новое.

— Ты гляди, — сказал он Дубине. — Он про людей думает.

— Он всегда про людей думает, — сказал Дубина. — Он только виду не подаёт, чтоб мы не расслаблялись.

— Работайте, — сказал я и полез с палубы.

— Кормчий! — окликнул Щукарь.

Я обернулся.

Старик стоял на палубе своего переделанного корыта и глядел вокруг — на новый настил, на круги, на щиты.

— Ты понимаешь, что мы с ним сотворили? — спросил он.

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь. Ты не корабел. — Щукарь топнул по настилу. — Это ж не судно больше, Кормчий. Судно — оно чтоб возить. А это… — Он поискал слово. — Это плавучая изба с чертями внутри.

— Крепость, дед, — сказал я. — Это называется крепость.

— Плавучая крепость, — повторил Щукарь. Попробовал на язык и остался доволен. — Вот. Так и буду говорить.

Спускали через три дня, всем Хлыновом.

Учан стоял на слегах носом к воде, и от него до реки было саженей десять пологого песка. Под днище подложили катки и Дубина ходил вдоль борта, проверяя каждый.

— Слушай сюда! — орал он. — По моему слову толкаем! Не раньше! Кто раньше толкнёт — тому катком ногу отдавит, и я его жалеть не стану!

Встали вдоль бортов, упёрлись плечами.

— Взяли!

Учан скрипнул и пошёл.

Он шёл медленно, тяжело, катки под ним хрустели и уходили в песок. Мужики упирались, кряхтели, кто-то поскользнулся и упал, его подняли за шиворот и снова поставили.

— Не стой! Толкай!

— Дед, катки подкладывай!

— Подкладываю! Куда прёшь, дай подложить!

Корма коснулась воды, и учан пошёл легче. Ещё немного — и он сел на воду, качнулся и встал ровно.

Хлынов заорал.

Щукарь стоял на песке и глядел — считал осадку. Потом он полез в воду, обошёл кругом, поглядел, потрогал борта.

— Ровно сидит, — сказал он, вылезая. — Не кренит. Дубина, ты гляди — не кренит!

— А чего ей кренить? Она пустая.

— Вот загрузим — тогда и поглядим, — сказал Щукарь и начал разуваться.

Пушки грузили до вечера.

Их подвезли на волокушах — просто на слегах, которые тащили вчетвером. Первую подвели к сходням, и тут всё встало.

— Шесть пудов, — сказал Дубина, глядя на сходни. — По этим доскам? Кормчий, они провалятся.

— Настилай в два слоя.

Настелили в два. Потом положили под ствол две слеги, продели верёвки под обручи, и восемь человек потащили.

Первую тащили долго. Дубина шёл рядом, командуя, а Щукарь стоял на палубе и орал сверху:

— Тише! Тише, черти! На круг не роняй! Круг мне уронишь — я вас всех утоплю!

Ствол опустили в колоду, что стояла на носовом круге. Прихватили скобами, забили клинья.

Учан осел носом.

— Кренит, — сразу сказал Щукарь.

— Дифферент, — сказал я.

— Чего?

— Носом сидит глубже, чем кормой. Балласт положим — выправим.

Вторую пушку затащили уже в сумерках. С ней вышло проще, потому что руки набились. Её поставили на кормовой круг, перед помостом.

И вот тогда учан стал таким, каким я его придумал.

Я поднялся на кормовой помост.

Это был настил на четырёх стойках с перильцами по краю. Кормовое весло уходило вниз, к воде, и я взялся за рукоять.

И увидел всю палубу. Оба круга с колодами. Поверх бортовых щитов — воду и оба берега. Я стоял выше своей кормовой пушки на голову и видел через неё вперёд, до самого носа.

— Дед, — сказал я. — Ты гений.

— Чего? — переспросил Щукарь снизу.

— Говорю: голова у тебя золотая.

— А. — Старик хмыкнул. — Так это не я один. Дубина стойки ставил, у него руки ровные.

— Ты сказал ставить, — буркнул снизу Дубина. — Я бы не додумался.

— Дык оно ж понятно, — сказал Щукарь. — Кормщик должен видеть. Он завсегда выше всех стоял, ещё при моём деде так делали. Тут думать нечего.

Я стоял на помосте, держал рукоять и глядел вперёд.

Всё, что я в этой жизни делал, я делал из обрывков своих воспоминаний— из того, что помнил, из того, что видал на картинках и в кино, из школьной физики и капитанских навыков. А эти люди делали из своего опыта и там, где мои обрывки кончались, они брали и доделывали сами.

— Щукарь.

— Ну?

— Балласт положим завтра. Камни в трюм, по осевой, вдоль. Не по бортам.

— А отчего не по бортам?

— Оттого, что по бортам она будет валкая. Качнёт — и не выпрямится сразу, будет ходить с боку на бок. А по осевой — тяжесть внизу и посередине, она такая упрямая станет: качнёшь — она обратно встанет.

Щукарь пожевал губами.

— Как ванька-встанька, — сказал он.

— Вот именно так, — сказал я. — Точно так и будет.

Вышли наутро, по холодку.

Река стояла спокойная, ещё сонная после ночи, и от воды тянуло сыростью. На борту были расчёт Хвоща на носу, расчёт Кутыря на корме, z на помосте, Гнус с Бесом при зелье и десяток гребцов на вёслах. Дубина со Щукарём напросились сами, и гнать я их не стал. Их работа, им и глядеть.

Отошли от берега и встали на середине протоки.

— Суши вёсла.

Вёсла поднялись, вода потекла с лопастей. Учан развернулся боком к течению и пошёл вниз.

Я оглядел палубу.

Всё было не так, как на берегу. Земля не ходит, а тут ходило всё. Не качало — на реке не качает, как на море, тут другое. Палуба под ногами подрагивала от струи, оседала, когда кто-то переходил с места на место, чуть кренилась, когда наваливались на борт.

— Хвощ! — окликнул я с помоста. — Чуешь?

Безногий сидел на носу, у своей колоды, и глядел на тот берег.

— Чую, — сказал он. — Она ползёт, Кормчий. Я на берег гляжу, а он уходит. Не то что уходит — уползает, тихонько так, как вор.

— Вот с этим и будем разбираться. Только сперва все сюда гляньте.

Я поднял пальник.

Штуку эту я срезал ещё вчера вечером: палка в локоть длиной, на конце расщеп, в расщепе зажат фитиль. Фитиль тлел, и на конце его сидел красный уголёк.

— Что это? — спросил Прон.

— Огонь. С этого дня мы длинный фитиль в затравку не суём.

— А чего так? — Кувалда почесал обваренную щёку. — Хороший же фитиль. Горит себе.

— Хороший, — согласился я. — Для того дела, для какого мы его брали. Мы его жгли долгим, чтоб успеть уйти за камни. Тогда это было верно, потому что мы не знали, разорвёт ствол или нет.

— А нынче?

— А нынче считай сам. Ты запалил фитиль. Он горит — двадцать вздохов, тридцать. Что за это время сделается?

Кувалда подумал.

— Ну… сгорит.

— А судно?

— А судно… — Он оглянулся на берег, который полз мимо. — А судно уйдёт.

— Уйдёт. И цель уйдёт. И покуда он горит, ты сидишь и ждёшь, а враг в это время идёт на тебя и не ждёт. — Я поглядел на них. — А ещё бывает, что фитиль гаснет. И тогда кому-то надо подойти к заряженному стволу и поглядеть, отчего он не горит. Охотники есть?

Молчали.

— Оттого и берём вот это. — Я протянул пальник Хвощу. — Огонь всегда при наводчике, в руке. Он тлеет и ждёт сколько надо, хоть полдня. А как поймал миг — ткнул в затравку, и выстрел идёт тут же.

Хвощ взял, повертел, подул на уголёк. Тот налился красным и посветлел.

— Ловко, — сказал он. — Ох, ловко. — Он поглядел на меня. — Кормчий, а чего мы раньше-то?

— Раньше нам ствол мог рожу разнести, а сейчас мы знаем, что не разнесёт.

— И то верно.

Мишень мы поставили ещё вчера. На том берегу, на песчаной косе, вкопали в ряд пять брёвен вплотную. Вышла стена в человеческий рост и шагов в пять шириной. От нас до неё было саженей семьдесят.

— Расчёт Хвоща. По стене. Три ложки. Заряжай!

Пошла работа.

И тут же полезло то, чего на берегу не было.

Кувалда взялся за хвост колоды и повёл круг, разворачивая ствол дулом внутрь палубы, — как я учил, чтоб заряжать не свисая за борт. Круг пошёл туго, со скрипом. Учан от этого движения чуть повело в сторону.

Дальше стало хуже. Кувалда с прибойником в руках сунулся к дулу — и упёрся спиной в Окуня, который стоял с ложкой. Окунь шагнул назад и наступил Ждану на ногу. Ждан отпрыгнул и чуть не сел на бухту каната.

— Куда прёшь⁈

— Сам куда прёшь!

— Тут ходить негде!

— Стой, — сказал я. — Все стой. Руки убрали, стоим и слушаем.

Расчёт замер.

Я спустился с помоста и прошёл на нос. Встал у колоды, огляделся.

Места и правда было мало. От круга до борта — три шага и на этом пятачке должны были работать пятеро мужиков.

— Слушайте, — сказал я. — Тут не берег. Тут у вас три шага в любую сторону, а за спиной вода. Теперь не пройдёт то, к чему вы привыкли: подошёл, взял, отступил. Тут всякий стоит на своём месте и с него не сходит вовсе.

— Дык как же не сходить-то? — не понял Ждан. — Мне ж ядро подать надо.

— Подать — не значит идти. Подать — значит протянуть.

Я расставил их руками.

— Кувалда. Ты стоишь тут, у дула, и всегда тут. Прибойник у тебя длинный, и между тобой и стволом никто не ходит никогда. Вообще никогда, ни на волос. Окунь — ты справа от казённика, с ложкой, и всегда справа. Прон — ты слева, при клине, и тоже всегда. Ждан — ты за спиной у Окуня, ядро подаёшь через плечо, не обходя его.

— А коли я уроню? — спросил Ждан.

— Значит, поднимешь. И запомни: уронил ядро на палубе — это полбеды. Уронил на ногу Кувалде — это беда. Уронил за борт — это смех. Так что не роняй.

— Постараюсь.

— Не постараюсь. Не роняй.

Расставились заново. Пошли снова — медленнее, но уже без толкотни. Кувалда прогнал банник и не задел никого. Окунь отмерил и ссыпал, не отступая ни на шаг. Ждан подал ядро через плечо, и Кувалда принял его, не сходя с места.

— Вот теперь ладно, — сказал я. — И так будет всегда. Хоть в бою, хоть на учении, хоть в грозу.

— ЯДРО НА МЕСТЕ! — гаркнул Кувалда.

— Затравку!

Окунь прочистил шилом и подсыпал.

— Готово!

— Наводить, — сказал я и полез обратно на помост.

Кувалда с Проном взялись за хвост колоды и повели круг обратно, выводя ствол в вырез щита.

Хвощ лёг грудью на колоду, приладил глаз.

И тут началось то, ради чего мы вышли.

— Хвост влево, — сказал Хвощ. — Ещё чуть. Стой.

Кувалда встал.

Хвощ полежал, глядя вдоль ствола.

— Нет, — сказал он. — Ушло. Ещё влево.

Повели ещё. Он снова приладился.

— Стой… да чтоб тебя. Опять ушло.

— Куда ушло-то? — не понял Кувалда.

— Туда! — Хвощ ткнул рукой. — Мы плывём, дурень! Мы плывём, а стена стоит! Я на неё навёл, а нас снесло, и я гляжу уже мимо!

Он выругался длинно и с чувством.

— Ещё влево!

Повели. Он приладился и тут же поднял голову.

— Стой, — сказал Хвощ. — Стой, не трогай.

Расчёт замер.

Хвощ лежал на колоде и не двигался. Я глядел на него с помоста и не лез. Он думал, а когда человек думает, ему мешать нельзя.

— Дурак я, — сказал он наконец.

— Отчего? — спросил Прон.

— Оттого, что я его ловлю. — Хвощ приподнялся на руках. — Я его ловлю, а он уходит. Я довожу — а он опять уходит. И так до вечера будет, покуда я не сдохну.

— Ну а как иначе-то?

— А иначе — вот как. — Хвощ обернулся к нему. — Прон, ты по птице бил когда?

— Ну… из лука бил. Мальцом.

— Попадал?

— Куда там.

— И не попадёшь, потому что ты в птицу целил, — сказал Хвощ. — А в птицу целить нельзя. Она летит. Покуда твоя стрела дойдёт, её там уже не будет. Стало быть, ты целишь не в неё, а туда, куда она прилетит. Всякий охотник это с малолетства знает.

— Ну?

— Дык вот и тут то же самое! Только шиворот-навыворот! — Хвощ хлопнул ладонью по колоде. — Тут не она летит, тут мы плывём! Стена-то стоит на месте, она никуда не денется! Это нас несёт! А я, старый дурень, гоняюсь за ней стволом, вместо того чтоб ствол поставить да подождать, покуда она сама под него подойдёт!

Он развернулся к расчёту.

— Кувалда! Хвост вправо!

— Так ты ж влево велел!

— Влево я велел, покуда дурак был! Вправо, кому говорю! Ставь наперёд, вон туда, где мы ещё не были!

Кувалда повёл круг вправо. Хвощ приладился.

— Ещё. Так. Стой. — Он замер. — И не трогай больше. Кормчий, держи ровно! Не подправляй, не крути! Как идём, так и иди!

— Понял!

Хвощ лежал и глядел вдоль ствола, а стена из брёвен на том берегу медленно вплывала в его прицел.

Он поднял пальник. Подул на уголёк.

— Рты открыть, — сказал он.

И ткнул в затравку.

Ударило.

Учан толкнуло — всем корпусом, будто в борт наддали бревном. Колода с грохотом отъехала по брусьям на полтора аршина, тяжи хлопнули, как тетива, и удержали.

Судно качнуло раз, другой — и выпрямилось само, как и положено широкому корыту с камнем в брюхе. Я навалился на потесь, выправляя рыскание.

Дым потянуло к берегу.

Я поглядел на косу.

Стена стояла.

А правее её, шагах в трёх, взметнулся песок — ядро прошло мимо, вспороло косу и ушло дальше, в кусты. Там что-то хрустнуло.

— Мимо, — сказал Кувалда.

Расчёт молчал.

Хвощ сидел, вцепившись в колоду. Прон держал его за пояс — при откате безногого чуть не смахнуло с места.

— Мимо, — повторил Кувалда громче, будто кто не расслышал.

— Да слышу я, — сказал Хвощ.

Он не расстроился. Я глядел на него сверху и видел. что он не расстроился ни капли. Сидел и смотрел на песок, где оседала пыль, и явно что-то подсчитывал.

— Три шага, — сказал он.

— Чего? — не понял Ждан.

— Три шага вправо, говорю. Оно легло правее стены на три шага. — Хвощ поднял голову. — Кормчий!

— Ну?

— Я понял.

— Говори.

— Я упреждение взял, — сказал Хвощ. — Взял правильно, только великое. Я ж не знал, на сколько брать, я на глазок ставил. Стало быть, надо было брать меньше — вот на эти самые три шага меньше.

Он оглядел своих.

— Мужики, слушайте, это важно. Я нынче понял главную науку, и её всякому расчёту знать надо. Первое: за целью не гоняйся, ставь ствол наперёд и жди. Это я вам вдолблю, покуда не выучите.

— А второе? — спросил Прон.

— А второе такое: с первого разу не попадёшь. Никогда. — Хвощ поднял палец. — Оттого что судно всякий раз идёт по-разному и сколько упреждать — этого наперёд не угадаешь. Стало быть, первый выстрел у нас всегда будет не в цель. Он у нас будет для того, чтоб поглядеть, куда легло.

— А потом?

— А потом правишь. Легло правее на три шага — берёшь на три шага меньше. Легло недолётом — клин подбиваешь. И вторым выстрелом ты уже кладёшь куда надо, а не гадаешь. — Хвощ хлопнул по колоде. — И вот это, мужики, и есть наше ремесло. Не попасть с первого раза, а поправиться со второго.

Я стоял на помосте и слушал.

Он дошёл до этого сам. За один промах. Я собирался ему объяснять — и не понадобилось, потому что он бил из лука, и всё, что нужно было, у него уже сидело в руках. Ему только надо было увидеть, как это ложится на воду.

— Хвощ, — сказал я.

— Ну?

— Заряжай второй раз. Поправляйся.

Он оскалился.

— Расчёт! К орудию! Заряжай!

Второй раз пошёл быстрее, потому что руки уже знали, где чьё место. И наводился Хвощ уже иначе.

— Кувалда, хвост влево на палец. На палец, я сказал, не на локоть!

— Дык я и на палец!

— На волос тогда!

Он ткнул пальником.

Ударило.

И на том берегу крайнее бревно вывернуло из песка и швырнуло вбок, а соседнее с треском развалило вдоль.

Расчёт заорал.

— ЕСТЬ! — ревел Кувалда, размахивая прибойником. — ХВОЩ! ЕСТЬ!

— Не ори над ухом, глухая тетеря!

— ЧЕГО⁈

— НЕ ОРИ, ГОВОРЮ!

Ждан хохотал. Прон колотил Хвоща по спине, а Хвощ отбивался локтем и тоже смеялся.

Я глядел на разбитые брёвна и считал.

Два выстрела на попадание. Значит, в бою, если враг идёт на нас с семидесяти сажён, у нас есть один пристрелочный и один боевой — а больше и не будет, потому что за это время они пройдут половину.

Мало.

Значит, стрелять надо начинать дальше. С сотни. С полутора сотен, если получится, чтоб успеть пристреляться и положить второй, третий, четвёртый.

Значит, и учиться придётся не два дня.

— Хвощ, — сказал я, когда шум улёгся.

— Ну?

— Сколько тебе надо, чтоб выучиться класть второй выстрел наверняка?

Он подумал. Думал долго, честно.

— Не скажу, Кормчий. Врать не стану. — Он поглядел на воду. — Может, десять выстрелов. Может, пятьдесят. Тут ведь оно как: покуда рука сама не поймёт — не выучишься. А сколько ей на то надо, я не ведаю.

— Значит, будем стрелять всякий день.

— А зелья хватит?

— От вас зависит хватит или нет. Учитесь быстрее.

Тут закряхтел Щукарь.

Он всё это время стоял, вцепившись в борт, и был бледный. Теперь он отлепился от борта и заорал:

— Дубина! Живо под настил! Кокоры гляди!

Дубина нырнул вниз. Возился там долго — слышно было, как он ползает и стучит костяшками по дереву. Потом вылез, красный и потный.

— Целы, — сказал он. — Все три. Ни одна не тронулась, и брус не пошёл.

— А шкворень?

— И шкворень цел. Круг сидит как влитой.

Щукарь сел прямо на палубу и вытер лоб рукавом.

— Ох, — сказал он. — Ох ты ж, мать честная. Я думал, у нас нынче нос вырвет.

— Не вырвало, дед.

— Нынче не вырвало, — сказал Щукарь. — А ты мне вот что скажи, Кормчий. Ты ей нынче два раза в брюхо дал. А завтра десять дашь. А после сто. Она сколько выдержит?

Я подумал.

— Не знаю, — честно сказал я. — Дерево не железо, оно устаёт. Оттого будешь глядеть после всякой стрельбы. Как заметишь, что где-то пошло, — исправлять придётся.

— Буду глядеть, — сказал Щукарь. — Куда я денусь.

Он поднялся, охая, и оглядел палубу.

— Плавучая крепость, — проворчал он. — Крепость-то она крепость, а только всякая крепость на земле стоит, а эта на воде. И я тебе, Кормчий, наперёд скажу: намучаемся мы с ней.

— Намучаемся, дед, — согласился я. — Зато с ней намучаемся, а не без неё.

Щукарь поглядел на меня, пожевал губами и пошёл к своему борту — щупать доски.

Стреляли мы после того всякий день.

Уходили с рассветом на середину протоки, ставили на косе новые брёвна взамен разбитых и били по ним. Хвощ гонял расчёты по очереди, а сам сидел то на носовом кругу, то на кормовом и учил Кутыря тому, до чего дошёл сам.

Кутырь поначалу мучился хуже, чем Хвощ. Он был молодой и злился на себя так, что дважды швырял пальник на палубу, и оба раза Хвощ орал на него, не выбирая слов. А на четвёртый день у него легло вторым выстрелом, и он потом полдня ходил такой, будто ему княжество отписали.

Заодно кончилось и то, от чего у меня холодело в спине.

Открытый бочонок с зельем на палубе я больше видеть не мог: он стоял в трёх шагах от выреза, откуда бил огонь, и всякий раз, когда мы стреляли, я ловил себя на том, что гляжу не на цель, а на него. Дарья с Улитой посадили баб шить холщовые мешочки, а Бес с Гнусом набивали их у себя в лощине и вязали. Первый холст не годился. Он не догорал, и в каморе оставались тлеющие клочья. Пробовали другой, потоньше, — этот выгорал начисто.

С того дня на палубе не стало бочонка. Стоял закрытый ларь под мокрой дерюгой, в нём лежали готовые заряды, и брали их по одному. Затравочное зелье носили всего два человека в малом рожке на поясе, и больше горсти в том рожке не бывало.

Заряжать стало вдвое быстрее.

А по вечерам Щукарь с Дубиной лезли под настил и ощупывали каждую кокору. Дважды за эти дни Щукарь находил, что где-то пошло, и оба раза они с Дубиной чинили всю ночь, а наутро мы стреляли снова.

Так незаметно и подошло время идти на Глеба.

Почернела вода от смолёных бортов,

За спиной не осталось ни жён, ни дворов.

Опускаются вёсла в свинцовую гладь,

Эту чёрную воду не вывернуть вспять.

Мы из чаши одной пили горькую смерть,

Значит, вместе стоять, значит, вместе гореть.

Не стрелой, не мечом мы проложим пути —

Наше слово из кованой пасти летит.

Кто-то ляжет на дно, кто-то в стылый песок,

Но раздуты угли́ и отмерян наш срок.

Ты не плачь на яру, утирай рукавом,

Если сгинем — то станем для города рвом.

Разгорайся, фитиль, в огрубевшей руке,

Мы напишем свой суд на кровавой реке.

Староста рыбацой деревни

Плёс лежал тихий, гладкий, и по этой глади издалека, из-за лесистого мыса, к нам плыл звук.

Я сперва не поверил уху. Прислушался и точно — ругань.

Многоголосая, слаженная, с перекатами — так орут не двое и не десять. Так орёт вече. Слов на таком расстоянии было не разобрать, долетал только общий тон, и тон был знакомый до боли. Словно в базарный день не поделили место у прилавка.

— Гнус, — позвал я. — Прислушайся.

Гнус уже стоял у борта, наставив ухо на мыс, и лицо у него было сосредоточенное, как у знахарки над хворым.

— Не бой, Кормчий, — доложил он погодя. — Боем не пахнет. Железо не стучит, не визжит никто… Лаются. — Он послушал ещё и добавил с уважением: — Душевно лаются. С расстановкой. Похоже, давно начали.

— Застава там.

— Знаю, что застава. А орут — как на торгу.

Мы шли самым малым, и звук наплывал, распадался на голоса. Вот ровный, гулкий бас, он не частил, а бил, как молотом. Раз в минуту, зато веско. Вот визгливый тенорок сверху, откуда-то с высоты — этот частил за десятерых. Вот бабий голос — да какой! — он взмывал над всеми, как чайка над свалкой, и на самом верху делал такое коленце, что у меня на палубе крякнули.

— … ПОДАТЬ им! — донеслось первое внятное. — Я те щас багром подать отвешу, харя казённая!..

— … по закону сидим!.. — прозвучал тенорок с высоты. — … князем поставлены!..

— … а баню Куприянову кто палил⁈ Тоже князь⁈

— … не палили мы твою баню, сама занялась!..

— … САМА⁈ А коза⁈ Коза тоже сама⁈

Палуба моя начала тихо трястись. Клещ на загребном давился, уткнувшись в весло. Бес сидел на зарядном ларе и слушал с наслаждением, как гусляра.

— Про козу интересно, — сказал он. — Про козу пусть подробнее.

Про козу подробнее не дали — там снова вступил бас про багор, и хор подхватил. Я стоял на потеси и прикидывал. Самая настоящая осада, только без единой стрелы: народ обложил заставу и второй, судя по охрипшим глоткам, день берёт её горлом. А застава сидит за тыном и огрызается — тоже горлом, потому что стрелять в такую толпу ни один дурак не станет — подожгут.

— Кормчий, — Гнус повернулся ко мне, и глаза у него сияли, — дозволь, я туда первый сойду. Я с такими людьми разговаривать умею. Это ж не люди — это ж песня.

— Охолони. Сперва поглядим.

Мыс кончился, и открылось.

Застава была вдвое меньше Осмоловой: тын пожиже, вышка кривобокая, у мостков сиротливо болтался один чёлн. Зато перед тыном, по всему берегу, стояло войско. Мужиков восемьдесят, если не больше, — с дрекольем, с баграми, с топорами, кое у кого рогатина. По берегу дымили костры, у костров сидели, лежали, ели — табор стоял обжитой, со вкусом. Осаждали тут всерьёз и надолго.

На тыне, над воротами, торчал тощий переговорщик, в кольчужке, и по тому, как он висел на брёвнах, было видно, что висит давно, охрип, устал, но пост сдать некому. Тенорок был его.

А впереди толпы, ближе всех к воротам, стоял бас.

Мужичище был — с Бурилома ростом, только шире. Плотогон, к бабке не ходи: плечи от весла-правила, ручищи в смоле, багор в этих ручищах выглядел зубочисткой. Он стоял, расставив ноги, запрокинув бороду к переговорщику, и вёл свою партию — раз в минуту, веско:

— От-во-ряй.

— Не отворю!

— От-во-ряй, дурья башка.

— Не отвор… — тенорок вдруг сорвался и умолк.

Потому что нас увидели.

Шевеление прошло по берегу волной, от воды вглубь. Передние замолчали и застыли, за ними середина, потом дальние — те ещё доругивались по инерции, но их дёргали за рукава, разворачивали мордой к реке. Восемьдесят голов повернулись к нам. Сорок, надо думать, глядело из-за тына — над брёвнами полезли шеломы, как грибы после дождя.

Три судна под чёрными флагами выкатывались на плёс, и на переднем глядели два жерла.

Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как у костра на берегу стреляет сырая ветка.

И в этой тишине, сверху, с тына, тенорок сказал — тихо, но плёс донёс до последнего человека:

— Ой.

Мы подошли к берегу ниже толпы, саженей за пятьдесят — чтоб между нами и мужиками была чистая полоса песка. Толпа — зверь глупый: напирать начнёт не со зла, а задние передних выдавят.

— Волк. Сходим. Твой десяток, Гнус, Бес, Рыжий. Остальным стоять по местам.

— Пугнём? — деловито спросил Волк.

— Покажемся.

Сходни легли, и мы сошли. Волчий десяток разобрался на песке в две шеренги. Я шёл впереди, Гнус с Бесом по бокам, Волк за плечом. Толпа мужиков смотрела, как мы идём, и дреколье в руках у них жило своей жизнью. То подымется, то опустится. Никто не понимал, кто мы такие, и оттого не знал, пугаться или кланяться.

От толпы отделился плотогон. Вышел на полосу один — это я оценил — и встал посередине, воткнув багор в песок.

Мы сошлись шагов на пять.

Вблизи он был ещё здоровей. Борода веником, ворот расстёгнут, на шее — старый шрам от верёвки. Глядел он на меня сверху вниз обстоятельно. Потом так же обстоятельно оглядел Волчий десяток. Потом жерла на «Разящем».

— Ну и кто ж вы будете, — сказал он наконец. Бас у него вблизи отдавался у меня в грудине.

— А ты кто будешь? — Гнус выступил вперёд раньше меня, задрал голову — он плотогону был по грудь — и уставился снизу вверх с самым невинным видом. — Стоишь тут, орёшь. Заставу вон людям загородил. Нам, может, по надобности на заставу-то. По казённой.

Плотогон опустил на Гнуса тяжеленный, как жернов, взгляд.

— По казённой, — повторил он. — Стало быть, Глебовы.

По толпе сзади прошло нехорошее движение. Дреколье поднялось.

— Тьфу, — сказал Гнус. — Ну какие мы тебе Глебовы, дядя? Ты на флаг глянь. У Глебовых красный, с птицей. А у нас чёрный. Знаешь, почему чёрный?

— Ну?

— А это по Глебу траур, — сказал Гнус скорбно. — Загодя носим.

Секунду плотогон молчал. Потом в бороде у него шевельнулось. Потом из глубины, из самого нутра, покатился тяжёлый смех. гух. Гух-гух. И толпа сзади, ещё не поняв шутки, стала подхватывать и вот уже ржал весь берег, и дреколье опустилось само собой.

— Траур!.. — плотогон утёр глаз лапой. — Загодя!.. Ох, язва ты мелкая… — Он посерьёзнел разом. — А дым вчерашний, вниз по реке. Тоже, скажешь, траур?

— Он самый, — сказал я.

Плотогон перевёл глаза на меня и толпа притихла — дошло, кто тут говорит, когда балагур замолкает.

— Осмолова застава?

— Была Осмолова. Теперь уголья.

— А люди его где?

— Пешком идут. Босые. Осмол первый шагает — сапоги, вишь, жать стали.

Берег охнул и загудел. Переспрашивали, божились, кто-то по колену себя хлопал. Плотогон стоял и смотрел на меня, и в глазах его шла работа мысли: человек складывал два и два и проверял, не обманулся ли.

— Стало быть, вы, — сказал он. — Стало быть, правду люди думали — пришёл кто-то, — Он вдруг спохватился: — А сюда, стало быть, зачем? За этими? — Багор ткнул в сторону тына.

— За этими.

— Не выйдет, мил человек. — Плотогон упёр багор в песок и навалился на него грудью. — Эти — наши. Мы их со вчерашнего утра выгоняем, у нас к ним счёт. Куприянова баня, коза опять же, у Фильки-сплавщика плот увели цельный… Мы первые пришли.

Ах ты ж хозяйственная душа. Очередь он занял.

— Дядя, — сказал Бес нежно, — а взять-то их как думаешь? Багром тын расковыряешь?

— Измором возьмём. У них жратва не вечная.

— У них колодец и амбар, — сказал я. — А у тебя восемьдесят ртов на голом берегу, и дома у всех работа. Неделю простоишь — половина разойдётся. Ты это сам знаешь, потому и глотку вторые сутки рвёшь: пугаешь, а пугнуть нечем.

Плотогон засопел. Крыть было нечем — я говорил то, что он сам думал.

— А у вас, стало быть, есть чем.

— А у нас есть чем.

Он поглядел на жерла. Долго глядел, со вкусом — мужик был из тех, кто любую снасть сперва глазами щупает.

— Это чего хоть такое?

— А вот сейчас увидишь, — сказал Гнус и потёр ладони. — Дядя, ты, главное, вот что. Ты своим скажи, чтоб рты открыли.

— Это пошто?

— Примета такая, — сказал Гнус.

К воротам мы вышли вместе: я, Гнус, Бес, Волк с десятком — и плотогон со своими вожаками, которых оказалось трое: два старосты да Филька-сплавщик, щуплый мужичок с таким прищуром, будто он всему свету должен остался, но отдавать даже не думает.

Тенорок на тыне ожил, едва мы стали в перестреле от ворот.

— Стой! Стой, где стоишь! — Он высунулся между брёвен по плечи. — Кто такие⁈ По какому делу⁈

— По твою душу, — сказал я. — Кто старший на заставе?

— Ну, я старший! Десятник Хомут! А ты кто таков, чтоб спрашивать⁈

— Я тот, кто Осмолову заставу вчера в уголья положил. Дым видал?

Тын примолк. За брёвнами зашептались и в шёпоте этом слышалась одна очень правильная мысль: приплыли.

— Брешешь! — сказал Хомут, но уже без прежнего звона.

— Хочешь — проверь. А хочешь — послушай, что скажу, я два раза не говорю. Отворяй ворота, складывай железо. Все выйдут живые.

— Живые⁈ — Хомут аж подскочил над брёвнами. — А вот эти⁈ — Он ткнул рукой в толпу. — Эти нас голыми руками порвут! Ты глянь на них! У-у, Рожи злобные! Они вторые сутки орут, чего с нами сделают! Мне вон Куприян лично обещал…

— Обещал! — гаркнул из толпы, надо думать, Куприян. — И сделаю! Баню кто отстраивать будет⁈

— Вот! — с отчаянием сказал Хомут. — Слыхал⁈ Не выйдем!

— Погоди, — вступил плотогон. — Не всех порвём. Ты, Хомут, мужик подневольный, тебя, может, и не тронем. Ты нам Шило выдай. Который у Фильки плот увёл и бороду Куприяну палил. Шило выдай — а там поговорим.

— Верно! — взревела толпа. — Шило! Шило давай!

За тыном произошло шевеление, и на брёвна, отпихнув Хомута, взлетел новый персонаж — рыжий, конопатый, в кольчуге не по росту:

— Я те дам Шило! Я те, Филька, дам! Плот он свой не признал! А кто мне тот плот в заклад ставил, когда в зернь продулся⁈ Кто⁈

— Брешет! — Филька подпрыгнул. — Люди добрые, брешет, паскуда! В зернь я с ним садился, было! Но плот не ставил! Шапку ставил!

— А плот⁈

— А плот ты сам увёл, покуда я за шапкой бегал!

Берег взорвался. Орали все: толпа — про плот, про баню, про козу и тын — в ответ про недоимки и про то, кто кому в зернь должен. Хомут метался по брёвнам, пытаясь спихнуть Шило вниз. Куприян с обгорелой бородой лез через головы к воротам. Плотогон бухал басом, как в колокол, но и его уже не слушали.

Я стоял и слушал.

Вот она, Глебова застава, во всей красе. Они тут не служили — они тут жили. С округой в зернь играли, у округи же и воровали, округе же и продавали ворованное. Всё хозяйство переплелось, как ботва в непрополотой гряде. Такое не осаждают, а разнимают, как драку свояков на свадьбе.

Ну, или так.

Я поймал взгляд Хвоща на «Разящем» и поднял руку.

Хвощ кивнул — и припал к колоде.

— РТЫ ОТКРЫТЬ! — заорал Гнус дурным голосом, и наши, кто был на берегу, дружно открыли рты.

Мужики вокруг не поняли, но на всякий случай тоже стали открывать.

Грохотнуло.

С тына снесло шапку пыли. Воротная створка влетела внутрь, сорванная с верхней петли, и повисла косо, как выбитый зуб. Над заставой взлетело вороньё. Эхо прокатилось по плёсу, ушло за лес и там ещё поворчало.

Тихо стало так, как бывает после грома.

Шило исчез с тына, будто его и не было. Хомут остался — он висел на брёвнах, вцепившись в них обеими руками, и смотрел на выбитую створку под собой. Толпа стояла с открытыми ртами — кто по Гнусовой примете, кто сам собой. Я их специально бочком подальше от ворот поставил, чтобы не прилетело.

Плотогон медленно повернулся ко мне. Поглядел. Поглядел на жерло, из которого тёк дымок. Снова на меня.

— Так, — сказал я в тишину. — На чём мы остановились? Хомут. Ворота, железо, все живые. Считаю до десяти. Раз.

— Да отворяем мы! — донеслось из-за тына плачуще. — Отворяем! Чего там отворять-то осталось!..

Выходили они, как на казнь.

Первым — Хомут. Шёл он без шелома, кольчужку нёс перед собой. Сложил у ворот, отступил, оглянулся на толпу — и втянул голову. За ним потянулись остальные, десятка четыре. Железо в кучу складывали и сами вдоль тына, под стеночку. И тут я начал примечать занятное. Толпа-то на них глядела не как на врагов. Из толпы окликали: «Хомут, ирод, а ты чего ждал-то?», «Митрий, тёща тебя заждалась, ухват греет!» — и заставные огрызались в ответ, вяло, по-свойски. Свои они тут были. Наёмные из этих же деревень, приблудные, прижившиеся — за месяц службы.

Гридней вышло двое. Эти — другое дело: сложили оружие отдельно, встали отдельно, и лица держали такие, будто всё это происходит не с ними. Эти Глебовы с потрохами.

Шило не выходил.

— Шило! — рявкнул плотогон. — Вылазь, не позорься!

— Не выйду! — донеслось из-за тына. — Вы меня убивать станете!

— Знамо, станем! На то и выходи!

— Логика железная, — вполголоса сказал Бес. — Я б тоже не вышел.

Толпа напирала. Куприян с палёной бородой протолкался вперёд, за ним Филька, за ними шли остальные — и я видел, как оно поворачивается. Сейчас хлынут в ворота всей массой, и начнётся. Сперва Шило, потом под горячую руку Хомут, потом кто подвернётся.

— Волк.

Волк понял без слов. Десяток шагнул и встал поперёк ворот. Толпа набежала на строй, как вода на камень, и остановилась.

— Это чего⁈ — Куприян упёрся в Волка бородой. — Пусти! У меня дело кровное!

— У всех кровное, — сказал я. — Осади. Шило ваш будет, никуда не денется. Но по порядку. Сперва — что кому положено.

— А кто положил-то⁈ — выкрикнул Филька. — Ты, что ль, делить будешь⁈ А ты кто нам таков⁈

Хороший вопрос. Главный, между прочим, — и лучше ответить сейчас, пока они толпа любопытная, а не злая.

— Я тот, у кого пушки. Оттого делю я. Кому не по нраву — вон соседняя застава, на Волчьем Яру. Идите сами берите. Багром.

Секунду висела тишина. Потом плотогон гухнул своё «гух-гух», и берег отпустило — заржали, задвигались, злость соскочила. С толпой как с рекой. Не перегораживай, а направляй и все будет хорошо.

— Делю так. Что застава у людей отняла — люди разбирают: кто своё признал — тому в руки, спорное — старостам решать. Казна, воинское железо, припас — мой. Струг у мостков — мой. Остальное берите. Только без драки.

— А тын⁈ — крикнул кто-то хозяйственный. — Тын палить будешь? Брёвна ж добрые!

Про тын у меня была уже другая мысль, но ей время не пришло.

— Про тын — погодя. Не сгорит.

Берег одобрительно загудел. Торг пошёл правильный. Мужики разбивались кучками, Филька с одним из старост уже сцепился за какую-то бочку, которой оба в глаза не видали.

— Теперь Шило.

Стихло разом.

— Выводи.

Шило вывели — он упирался, но у Волчьих ребят не поупираешься. Поставили перед толпой. Рыжий, конопатый, кольчужка сползла набок — вблизи он оказался совсем молодой, едва старше меня. Куприян шагнул вперёд, разминая кулаки. За ним Филька. За ними ещё человек десять, и по лицам было видно: счёт к парню длинный.

— Стой. Куприян. Баня твоя во что встала?

— Дык!.. — Куприян задохнулся от возможностей. — Сруб пятистенный был! Каменка! Тёсу одного на кровлю воз! Да котёл! Да веников…

— Веники наломаешь сам. — Я повернулся к Шилу. — Слыхал? Сруб, каменка, тёс. Вот ты и поставишь. Своими руками, от первого венца до конька. Куприян работу примет.

Шило поднял голову. Заморгал.

— Это как?..

— А так. Убивать тебя не станут. — Я говорил на весь берег, потому что озвучивал не приговор парню, а порядок наводил. — Ты здесь пакостил — здесь и отработаешь. Куприяну — баню поможешь поставить. Фильке — плот вязать, какой увёл. Коза чья была?

— Моя! — отозвалась из толпы маленькая, сухая бабка, а голос — тот самый, с коленцем, что над всей осадой летал.

— Бабке — козу. Заработаешь и купишь. — Берег начал понимать и загудел, сперва озадаченно, потом со вкусом. — И прочие заставные так же: кто перед людьми замазан — старостам сказать, старосты сочтут по совести. Каждому отработка по грехам. Отработал — чист, живи где хочешь.

— А не отработает? — прищурился Филька.

— Отработает. — Я обвёл глазами толпу и дал голосу веса. — Но теперь слушать всем, и крепко слушать. Они работают — вы их не трогаете. Ни колом, ни кулаком, ни словом лишним. Кормить — как работника кормят, не как собаку. Кто должника тронет или сверх уговора с него драть станет — тот уже мне должен. А я, — я кивнул на выбитые ворота, — долги собирать умею. Все слыхали?

— Слыхали… — вразнобой прокатилось по берегу.

— Хах. — Плотогон поскрёб в бороде. — Это что ж выходит. Это Шило, стало быть, и мне может? У меня на плоту третье звено гнилое…

— А у тебя-то он чего увёл? — возмутился Филька.

— Ничего. Но раз пошла такая справедливость…

— СПРАВЕДЛИВОСТЬ — ЭТО ПО ГРЕХАМ! — взвился Шило, и берег грохнул. Молодец парень, приговора не дослушал, а уже торговался за расценки.

Отойдёт. Такие отходчивые.

А я поглядел на заставных у тына — на всю эту прижившуюся братию, которой идти-то отсюда некуда, — потом на плотогона.

И мысль про тын встала на место окончательно.

К вечеру берег походил на ярмарку после закрытия.

Добро разобрали. Куприян уволок с заставы котёл — не свой, но старосты присудили в качестве задатка за баню. Бабка с козьим голосом увела курей. Мужики выкатывали из ворот бочки, выносили лавки, дверь с петель сняли — хозяйство расползалось по дворам весело и без драки, старосты только успевали считать. Шило под охраной двух людей Волка сидел на бревне и мрачно слушал, как Куприян с Филькой спорят, кому он первому строить будет.

А я сидел у костра с плотогоном и вёл главный торг этого дня.

Звали его Гудим. Родом с верховьев, тридцать лет на плотах, семья в Замошье — ближней деревне, откуда половина заставных родом. Осаду поднял он: как увидал дым от Осмоловой, так и пошёл по деревням — хватит, мол, мужики, кланяться, вон уже кто-то не кланяется.

— Стало быть, уходишь завтра, — гудел он, глядя в огонь. — А застава? Спалишь?

— Нет.

— А чего с ней?

— Тебе отдам и струг тоже.

Гудим повернул голову.

— Не понял.

— Застава стоит на месте — река тут узкая, всё видать. Тын есть, изба есть, вышка есть. — Я подкинул в костёр ветку. — Посади караул. Мужиков пять-шесть, посменно, из тех же заставных бери, кому идти некуда. Хомут вон хозяйство знает, Митрий здешний. Только служить они будут не Глебу. Тебе. Ну и ладья вам пригодится.

— Мне⁈ — Гудим крякнул. — Я тебе что, боярин?

— Ты тот, кого толпа мужиков слушались. Боярину такое не всякому дано.

Гудим засопел и уставился в огонь.

— И чего ей делать, заставе твоей?

— Три дела, все простые. Первое: мыт не брать ни с кого. Совсем. Пройдёт купец, рыбак, плотогон — путь чистый, пусть все знают, что от Замошья до верховьев река вольная. Второе: глядеть. Кто прошёл вверх, кто вниз, под каким прапором, сколько лодей, сколько людей. Полезет сила, какую не сдюжить, — уходи в лес, застава того не стоит. И третье: пойду мимо — доложишь, что видал.

— А харч караулу? Мужику ж семью кормить.

— Казна заставная — видал, сколько там? Треть тебе оставлю, на прокорм караула. По чести дели, старосты присмотрят.

Гудим думал долго. Ворочал в голове: с одного боку зайдёт, с другого. Потом сказал то, чего я и ждал:

— А Глеб? Ты вон уплывёшь, а Глеб дознается, потому что застава стоит, мыт не идёт, караул чужой сидит. Он же нас… нам же…

— Дознается, — согласился я. — Только дознаваться ему будет некогда. Я, Гудим, вверх иду. Волчий Яр, Сухой ручей, Крутец — все его гнёзда по очереди. Ему сейчас не до вас — ему за собственную шкуру думать. А к скоро…

— Что?

— Скоро Глеба на реке не будет.

Гудим поглядел на меня. Огонь ходил по его бороде рыжими пятнами.

— Осмолову заставу ты пожёг, — сказал он наконец. — Эту — за вечер взял, одним громом. Мужики вон про тебя уже брешут такое, что и я не поверю… — Он вздохнул всей грудью. — Ладно. Была не была. Только уговор, Кормчий. Ежели что — ты моих не бросишь. Замошье, Ольховку, всех. Мы теперь, выходит, твои.

Вот оно. Само пришло, и раньше, чем я рассчитывал.

— Не брошу. Слово. И оружие кое-какое тебе оставим, чтобы не с дрекольем если что.

Я протянул руку, и он сгрёб её своей лапищей — у меня хрустнуло до локтя.

— Гух, — сказал Гудим удовлетворённо. — Ну, стало быть, принимаю хозяйство. — Он поднялся, расправился во весь свой рост и рявкнул на весь берег, да так, что у костров присели: — ХОМУТ! Поди сюда, служба! Да не трясись ты, никто тебя не ест! Принимать будешь!.. Это… — Он обернулся ко мне: — А чего он принимать-то будет, коли всё растащили?

— Тын, — сказал я. — Вышку. И реку.

Утром мы отваливали от мостков. На вышке стоял Хомут и глядел нам вслед, а над тыном, на голом древке, где два дня назад висел Глебов прапор, болталась Гудимова рубаха — за неимением флага. Гудим божился, что к нашему возвращению справит настоящий.

— Чёрный? — пошутил я тогда.

— Знамо, чёрный, — отвечал Гудим. — Какой же ещё.

Караван я почуял раньше, чем увидел.

Три гружёных корпуса шли сверху под вёслами. Сидели они в воде по самые уши — значит товара много. И шли серединой реки, по стрежню, как ходят люди, которым нечего бояться и есть чем заплатить.

— Купец сверху, — сказал я. — Богатый. Три лодьи.

— Откуда… — начал Клещ и осёкся: — А. Ну да.

Вроде привыкли, а всё одно вздрагивают.

Потом караван показался из-за поворота, и я разглядел его глазами. Лодьи были южные: горбатые носы, высокие борта, а на переднем судне над кормой натянули полосатый навес от солнца. Под навесом кто-то сидел. Вдоль бортов стояла охрана в чешуе и острых шеломах. Полтора десятка бойцов стояли на одном переднем судне. Точно южане. У нас половина железа такая же. С Касима покойничка. Земля ему камнем, работорговцу поганому.

А потом они увидели нас.

Ох, что началось.

Вёсла на переднем судне сбились в кашу, и лодья рыскнула. По палубе забегали. Охрана сгрудилась на носу, потом перебежала к правому борту, потом обратно — там никак не могли решить, с какой стороны придёт смерть. Со второй лодьи что-то заорали на первую. Первая заорала в ответ. Полосатый навес заходил ходуном, из-под него выкатился круглый человек в халате, всплеснул рукавами и укатился обратно.

— Богатый, — с удовольствием подтвердил Гнус у борта. — Вон как булькает.

Бежать им было некуда, и это понимали все. Вверх пойдёшь — против течения от нас не уйти. Вниз — это к нам в объятия. К берегу — сам себя на мели запрёшь. Их старший сообразил быстро, поэтому вёсла легли в воду, и караван стал терять ход. Решили стоять.

И тут на переднем судне началось такое, что моя палуба крякнула.

На нос выволокли ковёр и раскатали. На ковёр вынесли блюдо — я глазам не поверил, — и на блюде что-то лежало горкой. Круглый человек в халате встал за блюдом, оправил бороду и сложил руки на животе.

— Это чего у них? — спросил Бес.

— Хлеб-соль, надо думать. По-ихнему. — пробурчал Рыжий.

— Так они нам чего… обед выставили?

— Откуп они выставили, дурья твоя башка, — сказал Кутырь со знанием дела. — Красиво сдаются. С уважением. Учись, пока я жив. Вот так серьёзных людей встречают.

— Клещ, малый ход. Подойдём вежливо. — Я налёг на потесь. — И рогожу с носовой не снимать. Бежать ему некуда, а заикой сделаем.

«Разящий» покатился на сближение. Круглый человек стоял за своим блюдом ровно и кланяться начал сажен за тридцать.

Борта сошлись, и Бес перекинул сходню. «Навь» подваливала ко второй лодье, струг Гнуса заходил к третьей — это мы разобрали ещё на подходе, каждому свой борт.

Купец ждал нас на палубе, за блюдом. Вблизи он оказался немолод. Синий халат лоснился шёлком, и на каждом пальце сидело по перстню. Кланялся он мастерски — вроде бы и низко, но с достоинством. Так кланяются люди, которые поклоном заработали больше, чем иные мечом.

— Мир храбрым воинам! — Говорил он по-нашему чисто, только мягко, и как-то нараспев. — Юсуф зовут меня. Торговый человек, маленький человек! Река большая, Юсуф маленький — зачем большим людям обижать маленького? Вот, — он повёл рукавом на блюдо, — от чистого сердца. За то, что храбрые воины реку стерегут.

На блюде горкой лежали тонкие серебряные монеты с вязью, а поверх серебра купец уложил связку соболей. Мех играл на солнце. За спиной у меня тихо застонал Луня — успел сосчитать.

— Стережём, — согласился я. — Оттого и порядок скажу сразу, чтоб между нами ясно было. Мыта на реке больше нет, Юсуф. Так что серебро своё убери, а соболей… соболей тем более убери, у меня от них вон люди стонут.

Юсуф не убрал. Юсуф склонил голову набок и поглядел на меня, как глядят на монету, когда не поймут — фальшивая или из новой чеканки.

— Не берёшь.

— Не беру.

— Совсем не берёшь. — Он поцокал языком. — Капудан, Юсуф пол жизни по рекам ходит. Юсуфа три раза грабили злые люди, да сгорят их отцы в аду. Юсуфа доили добрые люди — со счёту сбился сколько раз. Но чтобы человек на трёх кораблях сказал Юсуфу «убери серебро»… Такого не было. Что будешь брать, капудан? Говори сразу, не томи старика. Товар?

— Досмотр будем делать.

— А. — Юсуф уронил руки. — Товар.

— Досмотр, Юсуф, это не грабёж. Полон ищем.

Купец замер на полвздоха, а потом его прорвало — он всплеснул рукавами, как гусь крыльями, и перстни зазвенели:

— Рабов⁈ У Юсуфа⁈ Капудан, обидные слова говоришь! Юсуф мехами торгует! Воском! Зерном торгует! Ни одной живой души в трюме, спроси в низовьях, спроси в Устье, вся река знает Юсуфа! Да чтоб мне бороду по волосу выщипали, да чтоб весы мои врали до смерти…

— Весы твои пусть живут. — Я поднял ладонь, и он умолк. — Тебя, Юсуф, никто вором не звал. Порядок один для всех, оттого и цена ему есть. А ты дальше слушай и своим передай. — Я повысил голос, чтобы слышала охрана и гребцы. — Кто повезёт по этой воде живой товар, того вздёрну на его же мачте. Со всеми, кто при деле. Так и передай, кого встретишь: торгуй чем хочешь — но людьми на этой реке не торгуют больше.

Стало тихо. Охрана переглянулась. Седой жилистый старший — он один всё это время не глазел на нас, а глядел только на рогожу — медленно кивнул своим мыслям.

— ЭЙ, НА ПЕРЕДНЕЙ! — гаркнул с воды Волк. «Навь» уже швартовалась у второй лодьи. — ГРЕБЦЫ ВОЛЬНЫЕ, НАЁМНЫЕ! ЖЕЛЕЗА НИ НА КОМ НЕТ! ГЛЯДИМ ТРЮМ!

— Гляди! — Я кивнул своим: — Бес, Рыжий.

Бес с Рыжим ушли вниз, и по палубе застучали крышки. Юсуф стоял со мной рядом и стучал чётками о ладонь. Улыбался он гостеприимно, кланялся при каждом моём взгляде — а чётки стучали часто, вразнобой. Не верил он ни единому моему слову. Ждал, когда кончится представление и начнётся обычное для реки дело. Снизу крикнут «богато живёт!», и товар пойдёт через борт.

— Меха, — доносилось из трюма. — Воск… Кожи… Апчхи!

Рыжий что-то пробурчал.

— Это… это что он? — Чётки застыли.

— Хвалит. Мягкие, говорит.

— А. — Чётки застучали дальше.

— ЗЕРНО-О! — заорали с третьей лодьи. Гнус торчал у правила на своём струге и орал через воду в ладони: — КОРМЧИЙ! РЕБЯТА ГОВОРЯТ, ЗЕРНО ДО КРЫШЕК! МЫШЬ ТОЛЬКО ЕЩЁ НАШЛАСЬ! БРАТЬ МЫШЬ⁈

— Пусть живёт!

— ЧИСТО НА ВТОРОЙ! — подвёл Волк с «Нави».

Бес с Рыжим вылезли из трюма. Бес отряхивал с плеч пыль и жмурился, как кот, которому дали скисшее молоко.

— Чисто, Кормчий. Купец честный. — Он покосился на блюдо и вздохнул. — Аж досадно.

— Уходим. — Я кивнул Юсуфу. — Путь свободен, торговый человек. Про порядок помни и другим скажи.

И пошёл к сходне.

Чётки за спиной смолкли.

Я успел сделать шага четыре — Бес уже стоял одной ногой на сходне, — когда Юсуф ожил:

— Капудан… — Голос его звучал странно, будто купец говорил и сам к себе прислушивался. — Капудан, постой. А… товар?

— Товар твой у тебя остаётся.

— А серебро? — Он показал на блюдо обеими ладонями. — Вот же. Вот оно лежит.

— И серебро твоё. Убери с палубы, ветром сдует.

Юсуф поглядел на блюдо. На меня. Опять на блюдо. Потом обернулся к своему седому старшему — тот стоял у борта всё с тем же каменным лицом, — и они обменялись взглядом, в котором было больше слов, чем во всём нашем разговоре. Старший еле заметно пожал плечами.

— Погоди, — сказал Юсуф. — Погоди-погоди-погоди.

Он просеменил мне наперерез и встал между мной и сходней. Вблизи было видать, как у него блестит лоб.

— Юсуф старый человек, капудан. Юсуфу надо понимать, что происходит, иначе Юсуф ночь спать не будет, а не спать Юсуфу вредно. — Он растопырил пальцы и стал загибать, по перстню за раз: — Мыто не взял. Подарок не взял. Товар поглядел — не взял. Людей моих не тронул. Так не бывает, капудан. Скажи старику, где обман, Юсуф своими глазами хочет видеть, а то умрёт дураком.

— Нет обмана. Есть порядок, я его тебе сказал.

— Порядок… — Он пожевал слово, как незнакомый плод. — А кормиться твой порядок чем будет? Река кормила всех, кто на ней с железом стоял. Всегда кормила. А ты с железом, и не берёшь. Значит, либо ты святой, — он поднял палец, — либо ты берёшь что-то, чего Юсуф не видит. Святых Юсуф на реке не встречал ни разу.

Умный, чёрт. В самую точку бьёт.

— Не святой, — сказал я. — Беру. Только не с тебя. С Глебовых застав взял, и ещё возьму. А с торгового человека мне нужно, чтоб он плыл и торговал. По пустой реке ходить — что пустую сеть тянуть.

Юсуф глядел на меня снизу, и напряженно раздумывал. По его лицу поползло недоверчивое понимание.

— Вон оно что, — проговорил он тихо. — Вон оно как… Капудан воюет не с Юсуфом. Капудан воюет за реку. — Он поцокал языком. — Большая ставка. Вай, большая… — И вдруг, спохватившись, всплеснул рукавами: — Так что ж мы стоим! Что ж я тебя у сходни держу, как должника! Капудан! В мой дом с миром вошёл, худого не сделал — чаю выпей со стариком. Не побрезгуй. Юсуфу с тобой говорить надо, а на сухое горло какой разговор.

Оно мне было и самому надо — поговорить с человеком, который сверху пришёл.

— Недолго, Юсуф. Вода не ждёт.

— Недолго, недолго! — Он уже семенил к навесу, на ходу хлопая в ладоши прислужнику. — Самое нужное скажу, лишнего не скажу, Юсуф время считать умеет!..

Под навесом пахло сушёными фруктами, пряностью, нагретым войлоком. Прислужник разлил по пиалам тёмный отвар. Бес понюхал, глотнул и недоверчиво поглядел в пиалу.

— Трава?

— Чай, — сказал Юсуф. — Дикий ты человек. За эту траву в караван-сараях режутся.

Сам он уже не пел и не кланялся. Передо мной под навесом сидел другой Юсуф — деловой, собранный, с прямой спиной, который водил караваны и трижды отбивался от злых людей. Он отпил, поставил пиалу и сложил руки на животе.

— Ты наверх идёшь, капудан. К Устью.

— Иду.

— Тогда слушай старика. — Он огладил бороду, и остатки весёлости сошли с его лица, как рябь с воды перед грозой. — Совсем недавно Юсуф стоял на Волчьем Яру. Мыто платил — последний раз, выходит, платил, да… И Юсуф там такое видал, что до сих пор в бороде холодно.

Вот оно.

— Говори.

— Ты наверх идёшь, капудан. К Устью.

— Иду.

— Тогда пей чай и слушай. — Юсуф огладил бороду. — Уговоримся сразу: Юсуф скажет, что видал глазами, и скажет, что слыхал ушами. Сам разберёшь, что почём весит. Юсуф врать не станет, но за чужой шёпот божиться тоже не станет.

— Годится.

По сходне простучали сапоги, и под навес, пригнувшись, влез Волк. Досмотр на второй лодье кончился, а слово «разговор» этот зверь чуял через любую воду.

— Сядь, — сказал я. — Купец сверху идёт. Слушай.

Юсуф оглядел Волка, оценил железо, кивнул, как знакомому, и заговорил.

— Шёл Юсуф так. Сперва Устье — три дня там стоял, мёд брал, меха брал. Город живёт, капудан. Шумит, торгует, вече с боярами собачится, на пристанях теснота. Худого Юсуф там не видал и не слыхал. — Он поднял палец. — Запомни это. Дальше поймёшь, почему помнить велю.

Он отпил из пиалы.

— А от города Юсуф пошёл вниз и на другой день дошёл до Волчьего Яра. Юсуф эту реку много лет ходит — отродясь на ней мыта не брали, только на Глотке, по уложению. А тут месяц назад выросли тын, вышка, мостки. Юсуф там платил, морщился, но платил — куда денешься. Так вот, капудан, когда проходил назад Юсуф Яра не узнал.

— Что там?

— Содрали вдвое против прошлого раза. И торопили сильно. Говорят: плати, борода, плати и пошёл, не стой у мостков.

— Мытарь, который торопит платящего… — Волк усмехнулся без веселья. — Это корчмарь, который гонит пьющего.

— Вот! — Юсуф ткнул в него перстнем. — Умный человек сразу слышит, где скрипит! Юсуф тоже услышал и стал глядеть. А поглядеть было на что. — Он загнул первый палец. — Раз. Мимо Яра шли струги. Вверх шли, гружёные по самые борта, — и никто их не досматривал. Махнули рукой, и пошли. Свои значит. Два. — Второй перстень. — На мостках грузили и отправляли вверх смолу бочками. На добрую верфь смолы. Стрелы вязанками и лестницы.

Он выговорил это слово отдельно и поглядел на меня.

— Лестницы?

— Длинные такие. Сырые ещё — только сколотили. — Юсуф сложил руки на животе. — Юсуф человек торговый, войны не знает, но товар Юсуф знает. Всякий товар везут туда, где ему цена. Скажи мне, капудан, где на реке цена длинной лестнице?

Под навесом стало тихо. Бес медленно положил недоеденный урюк.

— У стен, — сказал Волк.

— У стен, — согласился Юсуф. — А стены на этой воде одни и Юсуф от них как раз плыл.

Я молчал. За бортом Гнус орал через воду про свою мышь, и ор этот шёл словно из другого мира — из того, где ещё было смешно.

— Это глаза, — сказал я. — Давай уши.

— Уши вот какие. Юсуфа держали у мостков, а у мостков — грузчики, гребцы, наёмный люд. И скажу тебе стариковское, капудан. Знай, что тайну хранят наверху. Внизу её носят мешками и ворчат, что тяжёлая. Юсуф всегда слушает, как ворчат грузчики. Грузчик врать не умеет — у него спина болит.

— И что носят?

— Носят вот что. — Голос его сел до полушёпота, будто и здесь, посреди чужой реки, было боязно говорить громко. — Есть над Устьем место, Крутцом зовётся. Слыхал?

— Слыхал.

— Всё добро туда тащат. Грузчики ворчали, что третью неделю, мол, на энтот Крутец горбатимся. А один другому и говорит, что скоро, мол, кончится. Как нехристи пойдут — так и кончится.

— Нехристи.

— Юсуф тоже тихонько, у гребца спросил, за медный пул. Гребец злой был, промёрзший, такие за пул родную тётку продают. И гребец сказал Юсуфу такое, что Юсуф ему второй пул дал, чтоб замолчал. — Купец поднял глаза, и весёлого в них не осталось. — В Крутце сидят чужие. Не русские, не степные — лесные, с полуночной стороны. Пришли волоками, гиблыми протоками, на плоскодонках, где никто не ходит. Сотни три, а то и поболе. Белоглазые чужаки. Гергечут не по-вашему, идолам кровь льют. Ваши к их кострам не подходят — десятники велят кормить и не трогать, так кормить никто не хочет, жребий тянут.

— Вильцы, — сказал Волк.

Одно слово, но сказал он его так, что Бес обернулся.

— Знаешь их?

— Отцова вотчина с порубежьем граничила. Я мальцом был, когда они приходили. — Волк глядел мимо меня, куда-то в свою память, и лицо у него было злое. — Деревню вырезали за ночь. Огонь пускают после, когда полон увязан. Гридь их не догоняет, потому что уходят протоками на однодеревках, а где мелко — лодки на горб и через болото, куда конному идти только смерти искать. — Он повернулся ко мне. — Их не нанимают за деньги, Кормчий. Деньги им без надобности. С ними кладут долю. И если вильцам положили долю с Устья…

Договаривать он не стал. Не требовалось.

— И последнее, капудан. Малое, а скажу. — Юсуф поднял ладонь. — Когда Юсуф отчаливал, на вышке сменялся дозор и молодой десятник — из тех, что кричат раньше, чем думают, — крикнул Юсуфу вслед. Радуйся, борода, что проскочил! Скоро ни одна лодка не пройдёт, река под замок! Старший его с вышки за шиворот сдёрнул. Юсуф слыхал снизу, как тот его учил. Крепко учил, с оттягом. — Купец развёл руками. — Стало быть, кричать про то не велено. А что не велено кричать, то и есть правда.

Я взял пиалу. Чай остыл, и я выпил его холодным, не почуяв вкуса.

Крутец над Устьем. Военный припас идёт туда. Вильцы уже там. Река вот-вот под замок. А от Крутца вниз до города — день хода.

Что там сейчас происходит, знает одна река.

— Благодарствуй, Юсуф. За чай и за слово. Оба дорогие.

— Слово дороже, — сказал купец без улыбки и вдруг взял меня за рукав двумя пальцами. — Капудан. Юсуф в чужие войны не лезет, Юсуф торгует. Но стариковское скажу. Такие сборы долго не стоят: смола сохнет, люди жрут. Они пойдут скоро. Совсем скоро. — Он поглядел мне в глаза. — А может, уже пошли.

Караван Юсуфа уходил вниз, и полосатый навес долго виднелся над водой. Купец стоял на корме и глядел нам вслед.

На моём помосте уже толпились. Волк пришёл злой и весёлый разом, Щукарь перебрался с «Нави», Гнус бросил струг на Ворона и прискакал третьим — этого хлебом не корми, дай постоять при большом разговоре. Бес сел на ларь.

Начать я не успел.

— Вильцы. — Волк выговорил это слово, будто выплюнул кость. Он не сел со всеми — стоял у борта злой как собака. — Ты понял, Кормчий, что старик сказал? Все поняли?

— Лесные душегубы какие-то… — начал Гнус.

— Душегубы. — Волк повернулся к нему, и Гнус осёкся. — Разбойник — душегуб. А про этих слушай, раз не знаешь. Я с порубежья родом, наша вотчина с их стороной граничила. Я их работу видал — деревню после них видал, и полон угнанный, мужиков посечённых. Так что говорю не с чужих слов.

Он оперся о борт и заговорил.

— Вильцы живут за болотами, в чащах, куда наши не ходят. Городов не строят, пашню не пашут. Кормятся лесом и набегом. Набег у них не разбой, как у нас понимают. Это такая служба ихним богам. Идолы у них деревянные, в священных рощах стоят, и богам этим положена людская кровь. Пленных, кого не продали, режут на камнях, а черепа вешают на дубы. Кто больше привёл — тот перед богами чист, тому почёт, тому лучшую жену дают. Понимаешь теперь? Им людей резать что молитву читать.

Гнус открыл рот и закрыл.

— Воюют они не как люди. Строя нет, стен не берут… не брали, покуда лестниц не было. Их сила — ночь и вода. Наваливаются все толпой когда не ждёшь. Полон — их хлеб и доля в любом деле. Серебра они не больно любят, вильцам верёвка дороже. — Волк обвёл нас глазами. — Гридь порубежная с ними сколько лет режется — и я вам скажу, чего в других не видал. Пощады они не просят никогда. Раненый вилец лежит и ждёт, чтоб ты нагнулся. За то и наши их не щадят — там война без полона в обе стороны. Пленных нет.

Стало тихо. Бес глядел на Волка не мигая.

— И вот эти идут на город, — сказал Волк. — Глебу — казна и стол, а их доля завсегда одна. Столько верёвки, сколько унесут. Твари.

— Погоди, боярин… — Щукарь нахмурился. — А как они вообще тут? Порубежье же. Вотчины сторожевые, гридь…

— Вот! — Волк ударил кулаком по борту. — Вот он, вопрос! Сквозь порубежье вильцы не ходят — их там бьют на подходе! А тут толпа, с лодками, с припасом, недели ходу по чужой земле — и ни одна вотчина не всполошилась⁈ Их не проглядели. Их…

Он замолчал.

— Их провели, — сказал он тихо. — По своей земле. Протоки показали, волоки. Кормили дорогой. — Он поднял на меня глаза, и лицо у него было серое. — Кабан на прапоре, Кормчий. То его порубежье, его род ту сторону держит. Он им дверь отворил. Наш князь Вильцев пустил на наш же город. Значит, он с Глебом вместе.

Волк отвернулся к воде, а когда повернулся обратно, лица на нём не было.

— Вепрь мой, Кормчий. Когда до него дойдёт — он мой.

— Дойдёт — твой.

Я развернул на бочке карту и поставил ноготь выше Устья

— До города им день хода — вниз, по течению. Нам до города три дня, и посреди дороги Яр.

— Яр — тьфу, — сказал Волк. — Сорок рыл да струги у мостков. Подошли, грохнули, пошли дальше. Заодно и Глебу привет. Пусть узнает, что у него снизу земля горит. Задёргается, отряд от Крутца отщипнёт поглядеть — вот кулак и похудел.

— Ага. Похудел. — Щукарь даже бороду скрести бросил. — Ты, Волчара, с людьми воюешь, а я с рекой, и я тебе так скажу. У него всё собрано. Он про нас услышит — знаешь, что сделает? Не отряд отщипнёт. Он подхватится и пойдёт на город сей же час, покуда мы не доползли. И выйдет, что это мы его в спину толкнули. Досидел бы до срока — у нас день лишний был бы, а так…

— А тихо мимо Яра никак, — встрял Гнус. — Я-то на струге ужом пролезу, хошь ночью, хошь днём. А эти двое, — он похлопал по борту «Разящего», — не пролезут. Яр на узине стоит, стрежень под самым тыном. Ночью туда соваться бесполезно.

— Вот. — Щукарь ткнул в него пальцем. — Хоть один с понятием.

— Так, а ты чего предлагаешь, борода? — Волк повернулся к нему всем корпусом. — Не шуметь? На цыпочках? Так не бывает «на цыпочках» с пушками. Мы Яр всё одно брать будем — или ты его за спиной оставишь? Их струги у нас на хвосте, дозоры их вслед глядят — хорош тыл!

— Брать будем. Я говорю — думать надо, КАК брать. Чтоб взять и чтоб весть наверх не ушла…

— Весть не ушла! — Волк оскалился. — У них струги ходят вверх кажный день! Не придёт очередной струг в срок — вот тебе и весть, без всякого гонца!

— Значит, придёт! — рявкнул Щукарь. — Ихний струг и придёт, только люди на ём наши будут сидеть, дурья твоя башка боярская!..

Они сцепились и пошли лаяться — Волк напирал, Щукарь рубил ладонью воздух, Гнус вертел головой от одного к другому, как на кулачках. А я глядел на кожу и слушал вполуха, потому что оба были правы и оба не о том.

Спор шёл — как взять Яр. А вопрос стоял — когда Глеб пойдёт на город.

И вот тут всё решала не хитрость. Юсуф сказал: может, уже пошли. Старик прав. У Глеба собрано всё, а собранное войско жрёт, скучает и разлагается — это любой, кто водил людей, знает. Он не будет ждать, пока мы там что-то придумаем с Яром. Он пойдёт, когда довяжут последнюю лестницу. Может — послезавтра. Может — сегодня на рассвете уже пошёл.

А раз его не удержать — то и красться незачем.

— Тихо, — сказал я.

Сцепившиеся разжались.

— Оба правы, и оба про другое. Глеба нам не обмануть и не задержать — не в нашей он власти. Он пойдёт на город, когда сам решит, а решит скоро. Значит нам нужно успеть. — Я провёл ногтем по коже от нашего плёса вверх, через Яр, до Устья. — Три дня — это если идти как шли. А мы пойдём быстрее. Вёсла в четыре смены, ночью не встаём. Корабли я проведу в темноте. Яр берём с ходу: пушки вскрывают, Волк заканчивает.

— А струги ихние? — не унялся Щукарь.

— Струги бе команды — дерево плавучее. Щукарь, как думаешь гребцы в четыре смены — выдержат?

— Я им как про Вильцов расскажу, так пять выдержат, — буркнул дед.

— Тогда по местам. Отваливаем.

Караван я услышал за полверсты — на самом пределе Дара.

Впереди шли десять корпусов, друг за другом, вверх по реке. Сидели все глубоко, а это значит, что гружёные.

Купцы такой стаей не ходят. Рыбаки на таких посудинах не ходят вовсе. Значит подкрепление к Глебу идёт, на сбор. Вот и свиделись, соколики. А я-то думал скучать придётся.

— Суши вёсла.

«Разящий» покатился по инерции и стал терять ход. Сзади гасили ход «Навь» и струг. Туман лежал на воде плотный, как войлок, и до солнца оставалось всего ничего. Впереди за поворотом скрипело и ворочалось чужое дерево, а глазам ещё ничего и не видать — серая мгла да чёрная гребёнка леса поверх неё.

Волк перескочил ко мне, едва борта сошлись. Следом подгрёб Гнус.

— Чего встали? — Волк упёрся в меня взглядом. — Яр уже?

— Да, Яр за поворотом, но есть весть поинтереснее. За поворотом караван. Десять бортов, два из них крупные, и идут они вверх от Яра.

— Глебовы псы. — Волк сложил картину сразу. Он поглядел в туман, и глаза его загорелись знакомым огнём. — Подкрепление к сбору. Успели-таки, паскуды… Ну и славно, что успели. Догоним и вцепимся в хвост. Задних режем тихо, покуда передние глаза продерут. А как продерут — мы уже на трёх их палубах стоим. В тумане нас не сочтут.

— Туман сойдёт — и сочтут. Увидят, что нас горстка, и навалятся всей толпой. Выйдет свалка, Волк. А в свалке мои пушки молчать будут, потому что своих же заденем. Вся наша сила встанет в сторонке и будет глядеть, как нас режут.

Волк засопел. Крыть было нечем, но и отступать он не любил.

— Тогда что? Плестись за ними до самого Крутца? Дойдут — соединятся, и конец всей нашей внезапности.

— Не будем плестись. — Я оглядел обоих. — Слушайте, как бить будем. Вы двое остаётесь за поворотом и идёте следом на отдалении, чтоб вас не увидели. А я пойду вперёд.

Стало тихо. Гнус приоткрыл рот, а потом тихо выругался. Бес рядом цыкнул и сплюнул за борт. Волк сощурился так, что глаз не стало:

— Один. На десять бортов.

— Один. Я наковальня, вы молот. Догоняю хвост и иду вдоль строя на обгон. Каждого, мимо кого прохожу, бью в упор. Обгоню — встану у головы поперёк и запру им дорогу наверх. Если не обгоню и попробуют зажать — боком уйду. Останется им только давить меня числом. Вот и соберутся все у моего борта. Как соберутся вы и ударите.

— Ты хоть слышишь, что говоришь⁈ — Волка прорвало. Он шагнул вплотную, и голос упал до тихого рыка — орать перед боем нельзя, вода разнесёт. — Там две сотни может стоять! Три! Один крюк на борт — один, Кормчий! — и тебя вскроют раньше, чем я вёсла подниму! Что мне потом в Хлынов везти — щепки твои⁈ Бурилому что скажу⁈

— Не зацепят.

— Да откуда тебе…

— Волк. — Я положил ладонь на потесь. — Не зацепят.

Он поглядел на мою ладонь. На потесь. На меня. Он со мной про воду не спорил никогда, но и тут не совсем вода.

— Леший тебя разбери, безумец, — выдохнул он. — Ладно, наковальня и молот. Но смотри у меня, Ярик. Если сдохнешь — я тебя на том свете найду и такого леща отвешу, что мало не покажется.

— Договорились. А что из кучи побежит, Гнус, — то твоё. Дави всех подряд. Ни одна лодка уйти не должна.

— Понял, Голова… — Гнус сглотнул и попытался ухмыльнуться. Вышло кривовато. — Лихое дело затеяли. Ох, лихое. Ну да где наша не пропадала.

— Нигде не пропадала. По местам.

Они сгинули в тумане — вода чмокнула под вёслами, и не стало ни «Нави», ни струга. Остались серая мгла, скрип чужих уключин за поворотом да моё сердце, которое я вдруг услышал очень ясно.

Один корабль. Десять целей.

Работаем, капитан.

— Хвощ, Кутырь! — Рогожи уже ушли, расчёты стояли по местам. — Идём вдоль их строя на обгон. Бьёте в упор по всем подряд. Работайте на пределе скорости. Куда ляжет — туда ляжет, тут не свадьба, чтоб выцеливать. Главное — бей и заряжай, бей и заряжай!

— Понял, Кормчий! — Хвощ уже лежал на колоде и шептал ей: — Слыхала, милая? Погуляем нынче. Всех приласкаем, никого не обидим…

— Бес, Рыжий — горшки к рукам! Клещ! Ход держи ровный, что бы вокруг ни творилось. Мы просто идём мимо, братцы. Идём мимо — и здороваемся!

Палуба отозвалась коротким злым смешком. Страх в нём был перегнан в злость, как брага в хлебное вино.

Туман начал розоветь — за лесом вставало солнце. Я повёл «Разящего». Хвост колонны рос с каждым гребком. Они нас не слышали, потому что плескали вёслами на всю реки, и не видели, потому что я прижимался к берегу где сумрак был еще достаточно густой.

Идите, идите, соколики. Не оглядывайтесь. Вам ещё жить целых сто саженей.

Замыкающий струг вырос из мглы — серая корма, сгорбленные спины гребцов. Кормщик у правила зевал во весь рот, с подвыванием. Он услышал нас за спиной, обернулся, да так и остался с разинутой пастью.

Смотри, смотри дружок. Будет о чем после смерти подумать.

— Носовое! Огонь!

— Есть огонь! — рявкнул Хвощ.

Гром разодрал туман.

Ядро прошло над самой водой, смяло кормовой обвод замыкающего и разорвало корму изнутри. Правило разлетелось в щепу, кормщика подбросило и швырнуло за борт, как куклу. Струг покатился поперёк реки, никем не правленный, и с лавок его заорали от ужаса.

— ЕСТЬ! — грохнула моя палуба. — Приплыл, родимый!

— Клещ, ход держать! Левый — навались! — Я подправил курс. — Кутырь! Стерляй по готовности по второму!

У Хвоща уже пошла перезарядка и он зло и весело лаял команды. А Кутырь на корме вёл своим заряженным стволом в сторону второго с хвоста — там только поворачивали головы и никто ещё не понял, что смерть пришла откуда не ждали.

— Тумак, клин! Полклина, тетеря!.. Стой! Огонь!

Кормовое ахнуло. Ядро упало рядом с бортом, окатив одного из гребцов.

— Вскользь! — Кутырь хватил кулаком по колоде. — Ушёл, гад!

— Не скули — заряжай! — Хвощ уже вёл стволом ту же цель. — Готов первый! Стой, не егози… Выстрел!

Ядро с воем ударило по вёслам правого борта — они брызнули осколками, а следом грохнуло по корпусу, и от удара пошла трещина. Струг закружился на месте, он поплыл, огребаясь одним бортом, как утка с перебитым крылом. Не потонет, но и не вояка больше.

— А-ха-ха! Закружился! — Палуба ликовала в голос. — Что, псы, кисло⁈ Покланяйся теперь, покланяйся нам!

— Серебро готовь, служилый! В тряпочке!

— Хорош глотки драть! — перекрыл я. — Работаем!

— Банник! — лаял Хвощ. — Заряжай!

— Ор-рудие готовьсь! — вторил ему Кутырь.

Стрела ударила в палубу у моей ноги. Вторая чиркнула по настилу, третья впилась в мачту и задрожала.

— Головы ниже! Клещ, гребь не сбивать!

— Есть не сбивать!

Третим шёл здоровый струг. Кормчий там сидел не дурак. Он тутже пошёл к нам, разворачиваясь через течение, и с палубы его зло ревели, предвкушая абордаж

На сцепку пошёл, да только хрен тебе в дышло.

— Право на борт! — Я навалился на потесь, и «Разящий» покатился прочь, держа дистанцию. — Кутырь, здоровый твой! Готов?

— Готов! Веду!.. Тумак, клин!.. Стой… Выстрел!

Ядро ударило здоровому в скулу наискось. Доски вспороло вдоль борта, как ножом рыбье брюхо, — передняя лавка вместе с гребцами пропала в фонтане щепы. Нос просел, рёв сменился воплями. Повредили, но не утопили и то хлеб.

— Получи-и! — выл Бес, приплясывая у ларя. — Что, сцепился⁈ Сцепился, да⁈

— Куда ж ты, милок, тебе ж грести ещё! — ржали с вёсел. — Топор выкинь, плыть легче!

— Хвощ! Четвёртый заходит слева, семьдесят!

— Вижу! Прон, клин!.. Стой… Выстрел!

Столб встал перед самым носом четвёртого. Струг присел, черпнул бортом и шарахнулся прочь.

— Банник! — лаял Хвощ. — Заряжай!

— Ор-рудие готовьсь! — вторил Кутырь.

— Пятый на мели! — Луня тыкал рукой. — Сам сел, гляди!

— Вижу. Не трогать его — пусть сидит. Кутырь! Шестой уходит вглубь — достанешь?

— Далече!.. Не достану, Кормчий, уйдёт!

— Пёс с ним. К большому жмись не жмись — всех примем.

Стрелы шли уже гуще. Летели навесом и по щитам стучало не переставая. Гребца во втором ряду чиркнуло по плечу. Он выругался сквозь зубы, но грести не перестал.

— Перевяжись! — рявкнул Клещ. — После геройствовать будешь!

А в голове колонны большой струг с прапором разворачивался поперёк реки — медленно зато с умом. Он вставал между нами и своими. С его палубы раздавался злой командный рёв, и картина менялась на глазах. Четвёртый выровнялся и пошёл к нему, шестой пошёл тоже, как и остальные. Даже подранок догребал одним бортом туда же. Куча росла.

Вот и хозяин. Куница на тряпке — стало быть, ты. Собирай их, собирай всех в одно место.

Мне так удобнее.

Куница собирал воинство недолго.

Большой струг развернулся носом на нас, и за ним, растягиваясь неровным клином, пошли остальные: четвёртый, шестой, ещё два целых из головы колонны да подранок следом. Тот из упрямства. Пять бортов и один хромой. Вёсла ударили в лад — теперь ими правил тот самый рёв с кормы большого, и рёв этот гнал их прямо на нас.

Правильно решил, куница. Единственно правильно. Разойдись вы — я бы вас по одному перещёлкал. А так у тебя даже надежда есть.

Маленькая только.

— Идут! — Луня тыкал в них пальцем. — Кормчий, идут все разом!

— Вижу. Семьдесят пять саженей. — Я повёл потесью, и «Разящий» покатился в сторону, поперёк их клина. — Клещ! Правый табань, левый навались! Держим борт на них!

— Есть держать борт!

— Хвощ — большой твой! Кутырь — тот что левее!

— Веду его, вижу!.. БЕЙ!

Ядро ушло к большому, но тот, паскуда, рывком вильнул в последний вздох. Ядро вспороло воду у самой его скулы и окатило нос. Там, на корме, не только орать умели — там и ходить умели.

— Ушёл! Ушёл, гадюка! — Хвощ аж привстал на руках на своей колоде. — Банник! Живо, живо!

— БЕЙ! — рявкнул Кутырь.

Кормовое достало: у струга левее клина лопнул нос, гребцов смело с передних лавок, и он завилял, теряя ход. Клин сжался — остальные шли, не оглядываясь на битого.

Шестьдесят.

Теперь стрелы били в упор, прямой наводкой. Щиты гудели от них, как под градом. Одна прошла над бортом и дёрнула Беса за рукав — Бес поглядел на дыру и цветисто выругался.

— Головы! Головы ниже, псы! — орал Клещ. — Гресть не бросай!

Пятьдесят.

С идущих стругов уже можно было разглядеть лица. Передние гребли, а те, кто не грёб, сбивались к носам — с крючьями, с топорами, с верёвками. Рты у них были разинуты в рёве, и рёв катился перед клином, как вал перед грозой. Они уже не боялись — куница перегнал их страх в ярость, и теперь эта ярость шла на мой борт со скоростью хорошей гребли.

— Кормчий!.. — У Луни тряслись губы. — Кормчий, сомнут!..

— Считай сажени, — сказал я. — Твоё дело — сажени.

А моё дело — вода.

И вода со мной говорила. Ладонь на потеси несла всё: клин идёт по стрежню, стрежень здесь узкий, а по бокам его мели. Слева песчаная коса тянулась от самого берега, справа горбатился подводный вал, намытый за весну. Ворота получились. Враги шли ко мне в эти ворота шириной в три струга, и чем ближе — тем плотнее им приходилось сжиматься.

Куница, куница. Реку надо было спрашивать, прежде чем строй строить.

— Клещ! По моей команде готовься к маневру! Левым табанить, правый рвёт воду! Уйдём влево, вдоль косы!

— Понял!

Сорок.

— Хвощ, Кутырь — заряжай картечь!

На один вздох палуба замерла. Картечь мы в бой ещё не пускали ни разу — только по плетням на берегу, и все, кто видел те плетни, помнили, что от них осталось.

— Есть картечь… — выдохнул Хвощ. И расчётам рявкнул: — Стакан давай. Стакан, говорю!

Тридцать пять.

Клин сжался в воротах — теперь они шли тесно, борт к борту, весло к веслу, три струга в ряд, а остальные дышали им в затылок. Носы их целились в нас, крючья уже раскручивались над головами, и отдельные, самые ретивые, орали нам оскорбления.

Давай, родные. Ещё чуть-чуть.

— Кормчий!.. — Луня уже не считал, Луня молился.

Тридцать.

— Клещ — ДАВАЙ!

«Разящий» рванул влево, вдоль самой косы, — я вёл его по кромке, где весла чуть не черпали дно. Вражеский навал промахнулся мимо нашего борта. Они целили в то место, где мы стояли, а нас там не стало, и теперь их несло мимо — правым бортом к нам.

Только у них борт — с гребцами и крючьями. А у нас — с жерлами.

— ВЫСТРЕЛ! — взвыл Хвощ.

— БЕЙ!

Два грома слились в один.

Стаканы лопнули в стволах, и над водой пошёл веер окалины и гальки. Двадцать пять саженей для картечи не расстояние.

Передний струг словно вошёл в невидимую стену.

Борт ободрало по всей длине. Щепа, обломки вёсел и сорванные уключины взлетели в воздух. На носу, где сбились ретивые с крючьями, стало пусто — только что стояли, крутили верёвки над головами, и нет никого, будто граблями смело. Второй струг поймал остаток веера скулой. Люди повалились друг на друга, и их крик заглушил звон в моих ушах.

А потом стало тихо. Выли раненые, хлюпала вода, стучало о борт упавшее весло.

И тут с большого ударил рёв — куница поднимал своих. И — поднял. Клин сомкнулся над выбитыми, задние ряды перелезли через передних, и вёсла ударили снова. Они поняли, что гром страшен, да между выстрелами есть время, а значит можно успеть доплыть.

— Заряжай! — хрипел Хвощ. — Стакан! Стакан, черти!

— Двадцать! Не поспеем… — Луня глядел на идущий клин шальными глазами. — Кормчий, не поспеем зарядить!..

Не поспеем. Двадцать саженей, и крючья уже крутились над носами.

— Клещ! Оба борта — РВИ ВОДУ! Уходим вдоль косы!

«Разящий» рванул. Я вёл его по самой кромке мели. Вражеский клин довернул следом. Они шли за нами всей кучей, борт к борту. Стрелы били в упор, по щитам, по мачте, по борту. Крюк свистнул и лязгнул о корму, но сорвался. Второй зацепил щит на борту, вырвал его и уволок.

— Головы! — ревел Клещ. — Наддай! Наддай, родимые!

— Горшки⁈ — Бес у ларя, с фитилём наготове, глаза бешеные.

— Готовь! Подпусти их поближе, чтобы наверняка! — рявкнул я.

Мы уходили — и не уходили. Враги всё равно висели на хвосте: злость гнала их вперёд. Я вильнул, делая круг и снова увернулся от кошки, но расстояния осталось слишком мало. Бес уже примерялся кидать первый горшок.

Я обернулся и увидел «Навь», которая незаметно подобралась вплотную.

Она летела под всеми тремя парусами, белая на сером, а с её палубы через всю воду гремела лихая, злобная песня. У меня аж хребет продрало.

— К оружию, братцы! Бес, горшки пошли! Покажем им где у лошади подпруга!

Молот пошёл.

Восемь дней князь Судислав простоял на Волчьем Яру. Ждал припаса, ждал Глебовых стругов и слова из Крутца. Слово пришло вчера к вечеру. Да кислое слово-то, да ещё через десятника: выступай, князь, ждать более не велено. Не велено. Десятник передавал ему в глаза, что велено, а что нет, и Судислав это проглотил. За долю от Устья он готов был стерпеть и не такое. Жирный кус маячил впереди.

Теперь всё осталось за кормой. Струги шли вверх, плотный туман лежал на воде, гребцы ворочали вёслами вразвалку. До Крутца два дня. Через два дня он встанет перед Глебом со своей полусотней, под своим прапором. Тогда поглядим, кто кому станет передавать приказы через смердов.

Он оглядел свою силу.

Полсотни дружины сидели на большом струге и часть на переднем. Отборные люди, но три года без настоящей добычи, а оттого злые до дела. Следом шли Глебовы подпаски — пять стругов с приданым сбродом. Гриди среди них по пальцам одной руки пересчитать, остальное — набранная по весне шушера, но шушера с копьями и щитами. В общий счёт она шла. А в самом хвосте, на двух стругах, тащились южане. Наёмники в кожаных панцирях, с кривыми клинками, из тех бродячих сабель, что за серебро пойдут хоть на князя, хоть на черта. Судислав их презирал и купил дёшево, на подъёмные, что Глеб выдал под будущую долю. Пусть лезут первыми туда, где будет жарко. Своих надо жалеть. Свои понадобятся после, когда Кунья речка станет настоящим княжеством и эту землю надо будет держать железной хваткой.

Княжество. Он повторял это слово про себя всё время и не устал.

Всю жизнь он подбирал крохи, потому что земли его лежали на притоке, а не на большой реке. Городок в три грязные улицы, дюжина деревень да волок, с которого кормились дед и отец. С него кормился и он, покуда Глеб не позвал в долю. Соседи звали его Куницыным князем — за глаза, а кое-кто и в глаза. В прозвании была своя мера, потому что куница мелкий зверь. Кунья шкурка — это деньга, но никак не гривна.

Но Судислав верил, что с устьевской долей куница обернётся зверем покрупнее.

— Ждан! — крикнул он через плечо. — Чего плетёмся? Задние отстали, гляди!

— Туман, княже. — Десятник кивнул на непроглядную воду. — Гребцы дна боятся. На топляк напороться не хотят.

— Дна! Пусть меня боятся, я ближе. Наддать!

По палубе передали команду, вёсла ударили чаще. Но ненадолго. Гребли всё равно лениво, по-домашнему, как гребут в своей домашней луже, где некому и незачем спешить. Судислав презрительно сплюнул за борт. С этими людьми он собрался брать долю от богатейшего города на реке. Впрочем — брать стены будут другие. Ему бы только встать рядом, поднять прапор, чтобы при дележе золота про него не забыли.

За спиной, глубоко в тумане, ударил гром.

Судислав обернулся, не поняв откуда. Гроза? Небо над туманом розовело чисто, ни тучки. Следом за громом с хвоста колонны накатил многоголосый, полный ужаса крик. И треск — такой, с каким с хрустом ложится в лесу вековое дерево.

— Что там? — Он не узнал собственного голоса.

Никто не ответил. Ждан стоял с открытым ртом, гребцы сбились с гребка и слепо вертели головами. Из тумана, оттуда, где шёл хвост, грянуло второй раз, уже ближе. Снова затрещало дерево, снова истошно закричали люди.

Судислав шагнул к самой корме, вглядываясь до рези в глазах.

Туман редел. Позади в тумане шевелилась серая каша. Замыкающий струг стоял поперёк реки без кормы, там, где было правило, торчала белая расщеплённая кость дерева. Тот, что шёл перед ним, кружился на месте с обломками вёсел по одному борту. А мимо них вдоль строя шла лодья.

Лодья была высоченная, бортом выше стружьего на добрый локоть, светлая, обшитая свежим тёсом. На носу и на корме её сидело по странному горбу. Она не шла даже — она скользила по воде с невозможной скоростью. И носовой её горб смотрел как раз на третий с хвоста струг.

Из горба выплеснуло пламя. Гром пришёл через миг, ударив по ушам.

Третий струг присел на нос, с его борта во все стороны брызнуло щепой. Крик над водой поднялся такой, что Судислав не расслышал собственной мысли.

— Княже… — Ждан оказался рядом. Голос у десятника сел до свистящего шёпота. — Княже, это чего ж такое-то?..

Судислав не ответил. В груди у него легла ледяная тяжесть. Перун по воде не ходит. Стало быть, лодья. Одна лодья против его девяти целых бортов. Пусть с громом, пусть с колдовством, но одна. Никакой гром не выстоит, если навалиться всей массой разом.

— Ждан! — Голос вернулся, звонкий, злой. — Разворот! Стрелков к борту! Труби остальным: сбор ко мне, под прапор! Клин строить!

— Кня…

— Труби, пёс!!

Ждан очнулся и затрубил в рог. По палубе с грохотом побежали люди, вёсла ударили вразнобой, потом поймали лад. Большой струг стал тяжело разворачиваться поперёк течения, вставая между лодьей и своими подранками.

Вот она, слава. Не в Крутце при дележе объедков. Здесь.

— К нам идут, княже! — Ждан тыкал дрожащей рукой. — Четвёртый пошёл! Шестой пошёл!

— Ещё бы не пошли. Стрелкам — бить разом, по слову! Куница нынче зубы покажет.

За спиной, у мачты, кто-то шептал соседу:

— Навь это… навь, братцы… мертвяки черти правят…

Судислав развернулся и, не глядя, отвесил оплеуху. Шёпот тут же захлебнулся.

— Ещё раз услышу — сам за борт пойдёшь. Без всяких чертей.

Он повернулся обратно к воде.

Лодья шла им навстречу, и всё внутри Судислава подобралось. Так и надо. Пусть идёт. Стрелки стояли вдоль борта, шесть луков здесь да столько же на переднем. Четвёртый с шестым подходили с боков, подранок с обломанными вёслами упрямо догребал, ещё два целых из головы разворачивались, образуя плотный смертоносный клин. Хватит на одну лодью, будь она хоть трижды навьей.

— Семьдесят саженей, княже!

— Разом! Бей!

Тетивы слитно щёлкнули, стрелы роем ушли в туман. Долетели, со стуком воткнулись в светлый борт, одна с гулом впилась в мачту — и ничего. Ни крика, ни стона. Лодья шла дальше, словно секач сквозь кусты.

— Плахами обшили, псы, — сквозь зубы процедил Ждан. — Не пробить.

— Не пробить, так подойдём и заглянем через борт. Гребцам — навались!

Клин пошёл. Струг под ногами набирал ровный ход, гребцы захрипели, и в груди у Судислава зазвенело от предвкушения. Лодья одна. Сто ударов сердца, и они сойдутся бортами. Что бы там ни плевалось, против абордажных крючьев и топоров ей не устоять.

Вдруг лодья плавно повернула и легла боком поперёк идущего клина. Легко, ровно, плавно, будто её не тащило по быстрой воде пузатое брюхо, а несла невидимая ладонь великана. И оба её горба теперь глядели прямо на них.

Из носового выплеснуло.

Гребцы сжались, воду перед носом разорвало в клочья, Судислава окатило ледяными брызгами с головы до пояса — и всё. Ничего.

— Мимо! — торжествующе заорал он. — Мимо, черти! Навались!

С кормового горба ударило тут же.

Струг слева получил прямо в нос. Доски с жутким треском лопнули, гребцов с передних лавок смело, как снег с ветки порывом ветра. Струг завилял, зачерпнул воды и стал безнадежно отставать. Клин инстинктивно сжался, обходя подбитого.

— Не глядеть! Вперёд! Она одна!

Она была одна. Только вот всякий раз, как клин доворачивал на неё, лодья оказывалась на полсажени в стороне. Опять скользит боком, опять горбами в лицо. Судислав брал правее — она уже уходила левее. Брал левее — она просачивалась вправо. Между ним и ею всегда оставалось ровно столько быстрой воды, сколько ей было надо, ни на локоть больше.

— Крючья! — крикнули с четвёртого. — Кидай крючья!

Тяжёлые железные кошки полетели в воздух и с плеском легли в воду. Все до одной. Борта просто не было там, куда они их кидали.

— Да как же… — Ждан задыхался, бегая глазами. — Как же он так ходит-то против течения?

— Молчи!

Так не ходят. Судислав знал это твёрдо, как знал каждую мель на своём домашнем волоке. Чтобы так ходить, надо видеть реку насквозь, до самого дна, чувствовать каждую её струю.

Черти правят, билось в голове.

Он сцепил зубы, выкинул этот страх прочь и поглядел в хвост своего клина. Там шли южане.

Вот и настало время сброда. Отработайте свою медь.

— Ждан. Знак южанам: вперёд, в самую голову. Первыми на сцепку!

Ждан обернулся. В глазах десятника стояло понимание.

— Своих бережёшь, княже?

— Своих берегу. — Судислав не отвёл холодного взгляда. — За то и плачено этому сброду, чтобы первым в пекло лез. Давай знак.

Ждан помедлил на один вздох. Кивнул. Заорал в хвост, замахал прапором.

Южане пошли. Их низкие, узкие лодьи обогнали клин с двух сторон, гребцы там работали злее и яростнее его собственных, потому что за серебро и чужую кровь гребётся веселее, чем за княжью славу. Передний вырвался далеко вперёд и пошёл на лодью один. Кривые клинки алчно взблескивали над бортом. Между ними и вражьей лодьей осталось саженей тридцать. Двадцать пять…

Громыхнуло.

Судислав видел это в упор — и не понял, что именно он увидел. Носовой горб выплюнул широкую серую метель.

Метель дошла до струга южан за один долгий вздох. И людей на струге не стало.

Только что стояли, тянулись к чужому борту с крючьями, скалились в предвкушении резни — и легли. Все, кто был на носу, и до половины лавок. Толстая кожа панцирей рвалась, как гнилая рогожа. Борт изнутри мгновенно стал скользким и красным до самой мачты. Кто-то ещё попытался встать на корме, держась обеими руками за изуродованное лицо, а потом тихо осел обратно. Струг шёл вперёд сам собой по инерции, потому что вёсла ещё сжимали мёртвые руки, а потом они стали падать в воду одна за другой.

Тишина.

Второй струг южан испуганно табанил, гребцы там с ужасом смотрели на кровавую баню первого и не смели грести дальше. Они ещё и по касательной получили, и теперь на палубе выли, катаясь, несколько тел. Свои на четвёртом опустили занесённые крючья.

Судислав, не дыша, считал. Между ударом по подранку и ударом по третьему прошло вздохов двадцать. Сейчас горб выплюнул свою смерть и молчит.

— Навались! — Он сорвал голос до истошного визга. — Тихо у них, пока не наберут! Через южан, жми!!

Никто не двинулся. Ждан смотрел на него, как на безумца.

Судислав с рёвом выхватил топор и плашмя, со всей дури, ударил ближнего гребца по спине.

— Греби!! Греби, сука, или сам зарежу!

Гребец дёрнулся, всхлипнул и ударил веслом. За ним второй. Струг качнулся, пошёл, и клин, увидев, что княжеский большой струг пошёл, потянулся следом. Струг южан с мёртвыми на лавках обошли, с хрустом чиркнув бортом. Судислав не глядел, что там лежит в красной луже. Восемь вздохов. Десять.

Двадцать саженей. За высокими плахами лодьи уже отчётливо видно людей. Они не мечутся и не суетятся, что удивило еще сильнее.

Пятнадцать.

Крюк с четвёртого перелетел борт и лязгнул о светлую плаху. Зацепил! Второй сорвал торчащий щит, тот беспомощно повис на верёвке. Судислав хищно скалился и жал в правило до боли в побелевших ладонях. Ещё десять саженей! Ещё восемь! Наша взяла!

Кормовой горб выплюнул смерть в упор.

Шестой струг, что шёл справа, зарылся носом в реку, будто живому коню на скаку подсекли ноги. Изломанные люди с воплями посыпались в бурлящую воду.

— Обходи! — Судислав отчаянно рубил рукой воздух. — Обходи, жми! Носовой пуст! Мы на борту!

И сквозь свой же рёв он услышал, песню.

Сзади, из тумана, оттуда, откуда они все пришли этим утром. Пели мужские глотки, слитно, в единый такт. Тягучая, жуткая песня, звучала с притопом. Такие поют бурлаки, надрывая жилы на волоке, только громче, страшнее и злее.

Он резко обернулся.

Из редеющего тумана на них выходили три паруса, каких он отродясь не видел, — и шли они против ветра с такой дьявольской быстротой, что человеческая мысль за ними не поспевала. Полотно стояло тугое, как барабанная кожа, и песня летела над водой впереди них.

— Княже… — Ждан выдохнул это совсем тихо, одними губами.

Первыми упали десятники.

С парусной лодьи слитно и сухо щёлкнуло. Ждан, стоявший плечом к плечу с Судиславом, вдруг дёрнулся, схватился за грудь и медленно сел на палубу. Из-под его сжатых пальцев торчал толстый деревянный обрубок. Кольца дорогой кольчуги разошлись вокруг него, как трава вокруг вбитого деревянного кола. Добрая была кольчуга, за неё три коня в Устье давали.

Щёлкнуло снова. На четвёртом струге молча рухнул Кривец. На переднем — Ярема, что стоял на носу в красивом шлеме с княжьим прапорцем.

Эти твари выбивали начальных людей.

Судислав пригнулся. Гордый князь пригнулся, спрятался за борт, как последний холоп под палкой барина. В этот момент ему было абсолютно всё равно, кто это видит.

А потом с лодьи под парусами полетели горшки. Первый метнули рукой, а потом еще один.

Горшок летел, кувыркаясь в воздухе, упал на палубу четвертого и оглушительно взорвался, разбрасывая липкий ревущий огонь во все стороны. Второй лёг в воду у переднего струга, вода с шипением встала столбом. Третий упал прямо между лавками шестого, там истошно заорали, а потом всё скрылось в дыму и пламени.

Судислав, не моргая, смотрел на руки, которые кидали ручной гром снова и снова.

Остатки южан на уцелевшем струге побросали вёсла и с воем полезли за борт кто в чём был. Они барахтались, захлёбывались, пытались плыть к берегу и тащили друг друга под воду. Струг их развернуло поперек, он с треском ударил бортом в четвёртый. С четвёртого обезумевшие люди прыгали на большой, к княжьему прапору.

Его хвалёная, отборная дружина ломалась, как весенний лёд под ногой. Одна трещина, вторая — и нет льда, есть только чёрная вода и паника. Справа ревел в огне шестой. Слева, из-за горбатой лодьи, вынырнул лёгкий вёрткий струг, изящно обошёл свалку и пошёл прямо вдоль бегущих, расстреливая их как зайцев.

Судислав стоял на корме, вцепившись побелевшими пальцами в правило и не знал что делать. Парусная лодья подошла и легла бортом к борту и враги в черных плащах уже пошли через борт.

Они шли молча.

Вот что было страшнее всего — не песня, не гром с горбов, а молчание, с которым чёрные плащи перевалили через борт. Первые трое встали на палубу большого струга плечом к плечу, щитами вперёд, и за ними уже поднимались следующие, и следующие, и все они молчали. Только железо коротко лязгало.

Дружина Судислава — та половина, что ещё стояла на ногах, — сделала шаг вперёд. И встала. Тот, что был ближе всех к чёрным, вдруг разжал руки, и топор упал на палубу.

За ним второй. Третий швырнул щит и сел на лавку, закрыв лицо ладонями.

— Не сметь! — Судислав сорвал голос. — Не сметь бросать, псы! Стоять! Я князь ваш!

Никто не обернулся. Железо падало на палубу, и звук этот был хуже грома. Дружина князя Судислава ломалась на глазах.

Чёрные плащи не наступали. Они стояли стеной и ждали, пока последний топор ляжет на палубу. И когда он лёг, стена расступилась, и через неё прошёл высокий человек с волчьим прищуром.

Судислав понял, что это к нему.

— Выкуп! — Слово выскочило само, до того, как он подумал. — Выкуп дам! Кунья речка, волок мой, — всё в закладе, слышишь? Глеб за меня заплатит! Я в родстве с устьевскими… с боярами устьевскими в родстве, они…

Человек с волчьими глазами стоял и слушал, глядя ему в лицо, и от этого молчания Судислав говорил всё торопливее.

— … сына моего в заложники бери! Дружину бери! Струги! Что хочешь! Я не враг тебе, я Глебу… я подневольный, он позвал, я пошёл, а куда деваться было, ты сам посуди…

— Вильцев через порубежье ты вёл?

Голос у человека был негромкий. Судислав осёкся.

— Что?..

— Вильцев, — повторил человек. — Через порубежье. Ты вёл?

— Не я! — Он замотал головой, и это была чистая правда. — Вепрь! Вепрь их вёл, своими землями, я и не видал их, я потом уже, когда…

— Но ты знал.

Судислав открыл рот. И закрыл.

— Ты знал, — сказал человек, — с кем в долю идёшь. И пошёл.

Топор поднялся.

Судислав успел подумать что кольчуга на нём тоже добрая, за неё тоже коней давали.

А потом стало темно.

Ребята, привет.

Перехожу на выкладку через день до конца тома. Надо выдохнуть.

Туман сошёл, и стало видно, что мы натворили.

Река на полверсты была забита деревом. Струги стояли сцепленные, а между бортами качались обломки вёсел, щиты, плавали чьи-то шапки. У косы догорал струг. От остова тянуло горящей смолой и палёной шерстью. Дым стелился над самой водой. Подранок с обломанными вёслами прибило к мели, и он лежал там, накренившись, будто выброшенная рыба. А по всей этой каше плавали люди. Живые цеплялись за что попало и орали. Мёртвых несло вниз лицом в воду.

А палуба у меня орала.

Клещ первым бросил весло, встал на лавку во весь рост и заревел без слов, задрав бороду в небо. За ним поднялись остальные — гребцы вставали с лавок один за другим, и рёв катился по бортам, как волна по мелководью. Кто-то колотил веслом о борт. Кто-то обнимался. Бугай на загребном хохотал так, что под ним тряслась вся лавка.

— Десять бортов! — Бес прыгал у ларя и тряс над головой кулаками. — Кормчий! Десять бортов, ты слышишь⁈ Одни! Мы одни!

— Не одни, — сказал я. — Волк подошёл.

— Да когда он подошёл! Всё уже было! Ты их сам!.. — Он не договорил, только махнул рукой и обернулся к носовой: — ХВОЩ! Хвощ, чёртов сын, где ты⁈

Хвощ сидел на своей колоде, обняв ствол обеими руками. Кувалда рядом стоял столбом с банником в руках и глядел на реку, будто впервые её увидел.

— Артиллеристы! — гаркнул Клещ с лавки. — Качать!

И их покачали. Хвоща сдёрнули с колоды и подбросили трижды, — он ругался в воздухе так, что уши вяли, а на третий раз хохотал. Кутыря подняли на корме, тот отбивался, кричал, что орудие заряжено, — не помогло. Прон, Тумак, Окунь, Кувалда — по очереди, каждого.

— Ну что, Луня, — Гнус выскочил откуда-то, весь в саже, и уселся рядом с ним на ларь. — Сколько насчитал?

— Восемь… — Луня моргнул. — Восемь раз бахнули, я считал.

— Не считай, парень. — Гнус хлопнул его по колену. — Такое считать — жизни не хватит. Ты просто запомни: ты тут был.

С «Нави», ошвартованной к чужому борту, орали не хуже нашего, а над всем этим, перекрывая рёв, катился знакомый голос:

— … ты мне ЧТО обещал, Волчара⁈ Ты мне поймать говорил! А ты что сделал⁈ Ты сцепку сделал, окаянный, я полсажени борта ободрал об ихние уключины! Ты глянь, глянь, что с обводом! Кто чинить будет, а? Кто⁈

Щукарь стоял на корме «Нави» у правила, стучал по борту ладонью и орал на Волка так, будто это Волк, а не Судислав, шёл на нас с десятью стругами. Волк что-то отвечал снизу и, судя по тому, как Щукарь взвился ещё выше, отвечал весело.

— Дед, — крикнул я, — целы все на «Нави»?

— Целы! — рявкнул Щукарь, не оборачиваясь. — Целы, коли этого дурня не считать! Обвод мне сдирать не по совести, Кормчий, обвод почти новый был!

— Починим на Яру.

— На Яру! — Он воздел руки. — На Яру я тебе три сажени наберу с чужой посудины, но то чужое, а у меня свой родимый!

И тут же, не переводя духа, — уже своим гребцам:

— Чего расселись⁈ Табань помалу! Ну-ка, дружно!.. Так… Живём, братцы. Живём.

Последнее он сказал тихо. Но я услышал.

Клещ спрыгнул с лавки, подошёл к помосту и снизу поглядел на меня — потный, красный, счастливый.

— Кормчий. Славное дело. — Он помолчал и кивнул подбородком на сцепленные струги. — А с этими-то что? Народу вон сколько.

Вот он и вопрос. Ликование ликованием, а без малого сотня чужих душ сидела на палубах и ждала, что с ней сделают.

— Сейчас решим.

Волк перемахнул ко мне на помост с большого струга. Топор он ещё не вытер, и по лезвию сползало тёмное.

— Прими доклад, Кормчий. Куний князь лежит у мачты. Дружину его взяли живьём почти четыре десятка. Южан из воды выловили полтора десятка, вязать пришлось — они и мокрые кусаются. Гребцов Гнус считает, но сотню наберёт.

— Наши?

— Трое. Брага в плечо, вторая рана за поход, злой как чёрт, Двое молодых стрелами зацепило: одному в бедро, второму щеку разорвало. Живы будут.

— Гнус! — крикнул я вниз. — Что там у тебя?

Гнус уже торчал на носу и вёл счёт, тыча пальцем в головы гребцов.

— Сто восемь, Кормчий! Не, погоди… — Он ткнул ещё раз. — Сто девять! Один под лавкой хоронился, я его за ногу вынул! Здоровые все, лапти только мокрые!

— Пусть сидят. Не трогать.

— Да кто их тронет, они сами тише воды! — Гнус хохотнул. — Вон тот в углу третий раз мне кланяется, я уж и отвечать устал!

Я поглядел на большой струг. Дружина Судислава сидела там на палубе тесной кучей и молчала. Оружие их лежало у мачты, рядом с телом князя. Никто из них не глядел ни на него, ни на князя. Глядели они на наши плащи, на пушки и чёрный флаг над помостом. Один перекрестился и тут же спрятал руку. Другой, седой, с рассечённой бровью, сидел прямо и глядел мне в лицо, не отводя глаз.

Южане лежали связанные вдоль борта второго струга и переругивались на своём. Гребцы жались по углам.

Без малого сотня душ. И каждая у меня на шее.

— С собой не потащу, — сказал я. — Гиря на ногах. Отпустить — пойдут к Глебу или лиховать по берегу. Резать связанную гридь я не стану.

— И не надо резать. — Волк вытер лезвие о рукав. — Резать глупо. Это гридь, Кормчий. Их князь остыл, вон он лежит. Нет князя — нет роты, они сейчас никому ничего не должны и сами это знают. — Он поглядел на большой струг. — Только вот так, связанных, с отнятым железом, их ни в какую службу не возьмёшь. Это им хуже ножа. Тут по-другому надо. По-гридьи.

— И как по-гридьи?

— Дать пересидеть. С честью. — Волк усмехнулся углом рта. — Яр за поворотом, там припас, там подвал для южан. Пусть сидят и стерегут. Главное, что ты их не нанял и они как бы не служат никому. Позор перетерпят — а там поглядим.

— Погоди-ка. — Гнус успел перебраться к нам и слушал, хмуря брови. — А с Осмолом-то на заставе почему так не сделали? Чего ж мы их голышом по лесу пустили, коли можно было честь по чести?

Волк повернулся к нему всем корпусом.

— А ты, Гнус, разницу видишь между теми и этими?

— Ну… те тоже воины были.

— Те были Глеба псы. — Волк сказал это без злости, как урок. — Их не наймёшь и не усадишь — они на кормлении сидели и грабили. Они с той дороги обратно к Глебу побегут. Таких ломать надо через колено, чтобы страх шёл впереди них. Именно поэтому мы их голыми босыми отправили. — Он кивнул на большой струг. — А эти — княжья дружина. На реке не грабили, ели с руки одного человека, и он вон, остыл. Они опозорены тем, что сдались. Дай им сейчас босую дорогу — они по дороге к первому князьку пойдут. Дай им работу — они уцепятся, потому что работа для воина и есть лицо. — Волк помолчал. — Осмолова дорога страх разносила. Тут страх уже разнесён. Тут людей беречь надо. Понял?

Гнус кивнул.

— Как это сказать, чтоб приняли, я знаю, — сказал Волк уже мне. — Я сам из таких. Только говорить надо там, на Яру, глядя им в глаза, а не отсюда, через борт.

— Скажешь, ладно. А дальше что? Мы уйдём — и чем их держать? Слово-то они дадут, куда денутся, а потом придут другие, посулят серебра — и что?

— Слово — оно и есть слово. — Волк усмехнулся. — А вот клятва — это другое дело. Гридь роту не рушит, Кормчий. Порушил роту — всё, ты уже не гридень, ты тать беглый, тебя ни один князь на порог не пустит. Возьмём с них роту: не нам служить — этого они не дадут, — а Яр держать и нам в спину не бить. На кресте, кто крещёный. Прочие своими богами поклянутся, у кого какие.

— А ежели безбожник найдётся? Такому что, и клясться нечем?

— Среди гриди безбожников не бывает. — Волк хмыкнул. — А коли найдётся один такой умный — ну, придумаем ему бога. Не велика хитрость.

— Придумаем, — сказал я. — Хорошо, Волк. Так и поступим.

Яр мы взяли быстро. Там и брать-то было нечего.

Он стоял за поворотом, на высоком берегу, — тын, вышка, мостки, как у всех застав. Только этот был больше. Тут была перевалка, склад, две крытые клети под припас у самой воды. Застава была почти пуста. Гарнизон ушёл с Судиславом, а те, кто остался, всё видели с вышки. Когда мы вывернули из-за поворота — впереди «Разящий», за ним «Навь» с трофейными стругами на буксире, — на тыне стояло человек десять.

— Хвощ. По вышке пальни.

— С радостью, Кормчий. — Хвощ припал к колоде. — Прон, клин! Стой… Бей!

Гром — да так удачно о лёг, что вышка сложилась. Столбы подломились, помост ухнул вниз, и над тыном встало облако пыли.

С тына замахали рубахой.

— Открывают! — крикнул Бес. — Гляди, Кормчий, ворота открывают! Сами!

— А что им ещё делать, — сказал Волк. — Они караван свой утром проводили, а к обеду видят — вместо каравана мы, да ещё и с их стругами. Тут и дурак поймёт.

К мосткам подошли, не таясь. Из ворот выходили, складывали железо в кучу и отходили к тыну. Всего там было восемь человек. Девятый вышел последним с прапором Глеба в руках и положил его сверху на кучу железа.

— Молодец, — сказал Бес. — Понятливый.

— Гнус, — сказал я, — гони пленных внутрь, пусть сидят при своих. Волк, забирай гридь на берег. И оружие их сюда принесите, к мосткам.

Он поглядел на меня, что-то понял и усмехнулся.

— Ах вот оно как. Ладно, Кормчий. Ладно.

Гридь Судислава сбилась кучей у мостков. Они переговаривались вполголоса, кто-то держал раненого под руку, кто-то тёр связанные запястья и матерился сквозь зубы. Молодой с бледным лицом всё шевелил губами. Седой с рассечённой бровью стоял впереди и молчал.

— … да это ж те самые, — донеслось из кучи. — С низовьев которые…

— Брешешь. Рыжебородый других описывал…

— Каких других⁈ Гляди на флаг!

— Молчи, услышат…

Мои стояли вокруг с самострелами. За их спинами по Яру уже гуляло хозяйство: из клетей выкатывали бочки, кто-то орал «принимай!». Хвощ с «Разящего» костерил Кувалду за то, что тот полез в клеть вперёд него.

— Куда прёшь, дубина, там смола! Замараешься — я тебя банником отскребу!

— Да я гляну только…

— Гляделку свою в ствол сунь, там гляди!

Гридь на этот ор косилась с непониманием. Люди, только что стёршие в порошок десять стругов, крыли друг друга и делили бочки, будто на ярмарке.

Волк вышел вперёд. Я встал рядом с ним.

— Ну что, братья, — начал Волк.

— Мы тебе не братья, — сказал из кучи молодой, чернявый, злой, с подбитым глазом. — Ты нашего князя зарубил, тебе…

— Заткнись, Пятой, — не оборачиваясь, сказал седой.

— Да он…

— Заткнись, сказано.

Пятой заткнулся, но глядел волком. Волк выдержал этот взгляд, потом кивнул, будто принял что-то к сведению, и продолжил:

— Князь ваш лежит на струге. Вы ему роту давали. Так вот: роты больше нет. Князь остыл — и клятва остыла с ним. Вы ему уже ничего не должны. Закон сами знаете.

Куча зашевелилась. Переглядывались.

— Закон-то закон, — сказал седой хрипло. — А только к чему ты нам про закон толкуешь? Резать будете — режьте, чего разговоры разводить.

— Резать вас нам недосуг, — сказал Волк. — И охоты нет. Вы люди справные, я в бою видал. — Волк повёл рукой на тын. — А теперь слушайте, что вам предложим, чтобы разойтись без резни. Мы идём в Устье. Вы садитесь здесь. Стережёте реку, чтобы Глебовы шавки по реке не шлялись. Южан держите в подвале, кормите, чтоб не подохли, — это добро, за него ещё спросят. Кормитесь из Глебовых клетей. Яр остаётся за нами. Вы на нём — охрана временная.

Стало тихо.

— Складно, — сказал наконец седой. Он глядел уже не на Волка — на меня. — Складно поёшь. Да только чем стеречь? Дрекольем? Вон оно, наше железо, у мостков лежит. Гридень без оружия — смерд с большой дороги. Стеречь тебе Яр без железа — это насмешка.

— Верно говорит, — загудели сзади. — Верно, Третьяк!

— Без топора я тебе не сторож!

— Пусть отдаст железо, тогда и…

— Тихо, — сказал я.

Куча смолкла, потому что до сих пор я молчал.

— Третьяк, — сказал я седому. — Так тебя звать?

— Так.

— Ты вопрос задал по делу. Отвечу. — Я поглядел на кучу железа у мостков и обратно на него. — Своё железо заберёте. Воину без оружия стоять негоже, тут ты прав.

По куче прошёл выдох. Третьяк стоял, не двигаясь.

— Развяжите, — сказал я своим.

Мои пошли по кругу с ножами. Ремни падали, гридни растирали запястья и стояли, не решаясь идти к куче. Первым пошёл Третьяк. Дошёл, нагнулся, вынул из кучи топор — взвесил в руке, повесил на пояс. И встал у кучи, ожидая остальных.

Они шли по одному. Начались разговоры: «Мой где?..» — «Да вон, с рукоятью щербатой» — «Ты глянь, зазубрину-то мне кто…». Каждый находил своё, и вставал рядом с Третьяком.

Волк шагнул вперёд.

— Ну а теперь, братья, рота. Железо ваше при вас — стало быть, и слово ваше чего-то стоит. Клянитесь, кем верите. Если в крест — целуйте крест. Кто Перуну молится — Перуном. Роту даёте Яр держать, Глебовых не пускать, нам в спину не бить. Никому не служите — а Яр держите. Всё.

— А кто ни во что не верит? — спросил Пятой с ухмылкой.

— Такому я своего бога дам, — сказал я. — Чернобогу поклонишься. Мне он не откажет.

Стало тихо так, что слышно было, как за спиной у меня Хвощ шёпотом продолжает кого-то воспитывать.

Пятой открыл рот. Закрыл. Молодой с бледным лицом перекрестился, отворачивая глаза от чёрного флага. За ним ещё двое. Кто-то сзади сдёрнул шапку и переломился в поясе, глядя в землю.

— Крест несите, — сказал Третьяк. — У кого есть? Попа нет, ну так и без попа сдюжим.

Крест нашёлся. Третьяк снял шапку, взял крест двумя руками, поднёс к губам и сказал, глядя мне в глаза:

— Клянусь держать Яр. Глебовых не пускать. В спину не бить. — И поцеловал.

За ним пошли остальные. Крест переходил из рук в руки. Человек пятнадцать крест не взяли — сказали, что не крещёные, — и поклялись своими богами, глядя в небо.

К Чернобогу не пошёл никто. Пятой поцеловал крест последним и долго вытирал губы рукавом.

— Что и требовалось доказать, — сказал Волк вполголоса. — Ты им бога предложил — а они за крест ухватились, как за мамкин подол.

— Я на то и рассчитывал.

— Страшный ты человек, Кормчий. Хорошо, что я на твоей стороне.

Гридь стояла и смотрела на нас.

— Я иду в Устье. Глеба вычищу. Река будет моя. — Я обвёл их глазами. — Удержите Яр — вернусь и возьму желающих в гридь. Сдадите Яр — боги вам судьи. Тогда встретимся в бою и больше я вас не пожалею.

Третьяк кивнул, обернулся к своим и рявкнул команду. Четыре десятка людей пошли к тыну, и первое, что они сделали, войдя, было слышно с мостков.

— А ну, вставай, нехристи! В подвал! Шевелись, я кому сказал!

— Не понимает он, Третьяк, по-нашему…

— Пинком поймёт. Вставай!

Южан гнали в подвал с руганью и пинками, по-хозяйски.

Дальше пошло хозяйство.

Яр оказался жирным. Клети ломились от зерна, солонины в кадях. Кожа тут имелась и верёвка бухтами. А ещё смола целыми бочками. Юсуф не соврал.

— Смолы — море, Кормчий! — Гнус вылез из клети чёрный по локоть и счастливый. — Хоть купайся! Я такого богатства…

— Не купайся. Она мне нужна.

— На что?

— Увидишь.

Целые лодьи Судислава — три из десяти — я забрал. Один струг оставил Яру, два взял с собой. А битые — те, что картечь и ядра изуродовали, но на плаву удержала жадная до жизни древесина, — мы подтянули к мосткам, и тут Щукарь, до этого только ругавшийся про обвод, вдруг подошёл ко мне и встал рядом, глядя на них.

— Кормчий. Ты чего с ними задумал?

— А что видишь?

— Вижу, что топить не велишь. И чинить не велишь. — Старик поскрёб бороду. — Стало быть, гореть им.

— В клетях смола бочками. Вот мы её и довезём.

Щукарь долго молчал.

— Городец, — сказал он наконец. — Как под Городцом.

— Как под Городцом. Только тогда мы к ним ползли на плотиках, а теперь на стругах привезём.

— Ох, Кормчий. — Он покачал головой, и я не понял, чего в этом было больше — восхищения или ужаса. — Не приведи боги с тобой ссориться. Ты же вредный и головастый как этот… как его… ай ладно, не помню.

Бочки грузили на четыре битых струга и крепили. Туда же масло в горшках, паклю кипами, сухой хворост. Клещ ходил вдоль борта и приговаривал: «Ох, славно займётся, ох, славно»

А потом я вышел к гребцам.

Мужики сидели вдоль тына, где их усадил Гнус, и глядели на меня так, как глядят люди, уверенные, что сейчас их будут кончать. Когда я подошёл, передние вжали головы в плечи.

— Вольные?

Молчание. Потом из середины:

— Кто как, батюшка… Кто наёмный, кто по подати…

— Теперь все вольные. Мыта нет, подати Глебовой нет. Кто хочет — идите по домам, никто не держит. — Я подождал, пока дойдёт. По кучке прошёл шёпот. — А кто хочет заработать — слушайте.

Тишина стала внимательной.

— Мне надо дотащить до Устья вон те четыре струга. — Я показал на битые, где уже громоздились бочки. — Кто сядет на вёсла — получит серебро на руки прямо сейчас, до отхода. А как дойдём — за борт и по домам, дальше вы мне не нужны.

— А там что? — спросил кто-то. — У Устья-то?

— А там будет шумно, — сказал я.

Они переглядывались. Потом один — здоровенный, с обгорелой бородой — поднялся:

— Серебро — сейчас?

— Сейчас.

— И потом отпустишь?

— Отпущу. Мне дело нужно сделать, а потом скатертью дорога.

Он поглядел на своих, поглядел на струги, на бочки, на меня. И сказал:

— А, где наша не пропадала. Записывай, батюшка. Медведем кличут.

— Медведь, — сказал сосед. — Ты хоть спросил бы, что за струги-то…

— А чего спрашивать. Гружёные. Тяжёлые. Гресть — оно и есть гресть.

За ним потянулись. Не все — десятка три поднялись и пошли к берегу, к дороге, оглядываясь. Но семьдесят с лишком остались, и Бес уже раскладывал на бочке резаны из Осмоловой казны, а Гнус записывал кто взял и сколько.

Отходили на закате.

Впереди шёл «Разящий», за ним «Навь», следом струг Гнуса. А позади, тяжело оседая в воду, тащились четыре битых струга с бочками и над водой уже поплыла первая песня, потому что Гнус не выдержал и запел, а мужикам показалось, что можно подхватить.

На мостках Яра стоял Третьяк и с ним человек десять. Стояли и глядели, как мы уходим. Над тыном на голом древке — прапора не было. Я не велел вешать.

Я стоял на потеси и глядел вперёд, вверх по реке. До Устья было два дня хода. Где-то там, наверху, Глеб ждал подкрепления, которое уже не придёт.

Гляди, Глеб. Гляди на реку внимательно.

Скоро встретимся, кровью умоешься.

Мы встали в суводи за предпоследним поворотом.

Тихая вода у левого берега шла обратным ходом, лениво поворачивая нас кормой вниз, и ветлы свисали над самой палубой, так что «Разящий» стоял в них, как в шалаше. «Навь» пряталась чуть выше, у ивняка. Струг Гнуса ткнулся носом в песок. А позади, у самого берега, стояли на привязи четыре битых струга со смолой.

Уже стемнело. За поворотом, версты за полторы, небо над лесом чуть светилось. То не заря была, заря на другой стороне. Костры. Много костров.

— Ох, много огня, — сказал кто-то на носу. — Гляди, братцы, как небо-то жёлтое.

— Тише ты.

Ватага говорила вполголоса. Гребцы сидели на лавках и не расходились. Кто-то жевал сухарь, кто-то чинил ремень, а больше просто сидели и глядели туда, за мыс.

Мал сидел у зарядного ларя, обхватив колени. Он подобрал где-то на Яру чужой шелом не по размеру, надевал его весь вечер и снимал.

— Дядь Луня, — сказал он. — А правда, что у князя пять сотен?

— А тебе не всё одно? — Луня перекладывал картузы и считал их в третий раз. — Пять сотен, шесть. Их считать — только зря пальцы гнуть.

— Так ведь много…

— Много. — Луня подумал. — А в Прорве, мужики говорят, сомы были, так тех вообще двадцать восемь штук вытащили, и ничего.

— Сомы не с луками.

— И то верно.

Хвощ сидел на своей колоде, свесив култышки, и точил нож, чтоб руки занять. Кутырь пристроился рядом.

— Слышь, Хвощ. А ежели у них там струги в три ряда…

— Значит, в три ряда и будут гореть.

— Я к тому, что нам-то…

— Кутырь. — Хвощ поднял голову. — Ты вот скажи: у тебя клин на сколько ходит?

— На четыре пальца.

— А у меня на три с половиной. Вот об этом и думай, а не про ряды. Про ряды Кормчий думает, ему платят.

— Кому платят? — влез Бес из темноты. — Хвощ, ты видал, чтоб Кормчему кто-то платил?

— Ему река платит, — сказал Хвощ. — А ты не встревай.

Гнус вернулся посреди ночи.

Он ушёл сначало водой потом берегом, по кустам, с двумя своими, ну а я всё это время держал ладонь на потеси, потому что через воду мне было слышно и его челнок, и то, что делалось выше по реке.

Челнок ткнулся в борт. Гнус перевалился через планширь, и я увидел его лицо в свете единственного факела, прикрытого рогожей.

Он был бледный и злой.

— Ну, — сказал я.

— Дай напиться сперва.

Бес сунул ему ковш. Гнус выпил, вытер рот, сел на ларь и минуту молчал, глядя в палубу. Вокруг собирались — тихо, без толкотни, но собирались все: Волк перебрался с «Нави», Клещ отложил ремень, Хвощ подтянулся на руках, чтобы видеть.

— Значит, так, — сказал Гнус. — Я на мысу лежал, у самой воды. Считал.

— Считай вслух.

— Порт заперт. — Он поднял глаза. — Наглухо, Ярик. Они реку загородили. Струги в два ряда поперёк, где узко — в три. Борт к борту, канатами повязаны, доски промеж бортов настелены — ходят по ним, как по мостовой. Плотина настоящая.

Кто-то сзади присвистнул.

— Сколько бортов?

— Я до сорока досчитал и сбился, потому что там за поворотом ещё стоят, в затоне. Больших лодей — три. Одна здоровая, я таких не видал: борт как у нашей «Нави», только выше, и на носу помост дощатый. — Гнус помолчал. — На той лодье прапор. Красный, с птицей.

— Глеб, — сказал Волк.

— Он самый. И вторая рядом — с кабаном на белом.

— Вепрь. — Волк сказал это спокойно, но я услышал, как у него скрипнули зубы. — Оба. Оба тут.

— Дальше давай.

— Дальше хуже. — Гнус потёр лицо ладонями. — Лестницы, Кормчий. Их с бортов сгружают на плоты и вяжут вязками, я насчитал десятка два и бросил. Плоты стоят у самого берега — под стеной, где мель. Их на воду выведут и по ним пойдут. А по берегу — костры. От воды и до леса, версты на полторы, всё в кострах. И вильцы там.

— Видал их?

— Видал. — Гнус поглядел на свои руки. — У них костры отдельно, в стороне от прочих, ближе к лесу. Я подполз, сколько мог. Они там… — Он запнулся. — Они там пляшут, Кормчий. Не пляшут даже, а ходят кругом и поют. Тихо так поют, себе под нос, и ходят. А в середине круга столб врыт, и на столбе…

— Не надо, — сказал Волк.

— Ну и ладно. Не надо так не надо. — Гнус сплюнул за борт. — Только я вам, братцы, вот что скажу. Я и князевых видал, и наёмных, и всяких. А от этих у меня спина мокрая была, покуда полз. Они не как люди. Они как… не знаю.

Стало тихо. Кто-то из молодых сдавленно кашлянул.

— Город? — спросил я.

— Город заперт. Ворота на реку закрыты, на стенах народ стоит, факелы жгут. Посад за стеной горит — не весь, но горит, я зарево видал за городом. Стало быть, вильцы уже там гуляют. — Гнус поднял голову. — А главное вот что, Кормчий. Они, вроде как, удара-то и не ждут. Я так думаю — с рассветом пойдут. Или с другим рассветом, но не позже.

Вот и всё. Вот и весь наш запас времени.

— В лоб туда сунуться — это как? — спросил Клещ, ни к кому не обращаясь.

— Это никак, — сказал Гнус. — Это, Клещ, мы дойдём до плотины и в неё воткнёмся. И станут они нас с трёх сторон облеплять, покуда не облепят.

— Пушки…

— Пушки твои по первому ряду отработают, а из второго ряда к нам полезут как тараканы. Их там тьма, Клещ.

По палубе прошло нехорошее движение, когда люди начинают переглядываться, а не глядеть на командира.

Из темноты подал голос кто-то из новых:

— Кормчий… а может…

— Договаривай, — сказал я.

— Может, оно того… — Голос сел. — Может, назад отойти? Не сдюжим мы против стольких. Их вон сколько, а нас сотня.

Я поглядел туда, где он сидел, и на палубе стало очень тихо. Даже вода вдоль борта, кажется, притихла.

— Как звать?

— Первушей, Кормчий…

— Так вот, Первуша. — Я говорил негромко, но слышали все, до последнего человека. — Мы сюда не реку отдавать пришли. Отойдём — они возьмут город. Возьмут город — вильцы пойдут вниз по реке, и первым на их дороге будет Яр, а вторым Гудимово Замошье, а третьим — Хлынов. Там бабы наши и дети. — Я помолчал. — Отходить некуда.

Первуша молчал.

— И назад мы не пойдём ещё по одной причине, — сказал я. — Потому что у меня всё заготовлено.

Вот тут они и подняли головы.

А Щукарь, который до сих пор сидел на борту и молчал, вдруг крякнул. Громко, на всю суводь. Потом сплюнул в воду, поднялся и махнул рукой:

— Ох, твою ж мать. Я так и знал. Я, братцы, ещё на Яру знал, как он на те гробы смолу катать велел!

— Дед, ты куда? — спросил Бес.

— Куда, куда! — Щукарь уже лез через борт, к своим. — Мужиков брать. Паруса на тех гробах ладить, покуда ночь. Тут вам лясы точить, а мне до рассвета нужно все проверить и смолу правильно разлить! — Он обернулся с борта и ткнул в меня пальцем: — Кормчий! Ветер-то с низу пошёл, чуешь? С вечера потянул. К утру задует как надо, я по ветлам вижу.

— Чую, дед.

— То-то же, что чуешь. — И он полез в темноту, ворча уже себе: — Знал я, знал… вот же окаянный человек…

Волк поглядел ему вслед, потом на меня.

— Смола, — сказал он медленно. — Паруса. Ветер снизу.

— Садись, — сказал я. — Все садитесь. Объясню.

Они расселись, кто где смог. Волк остался стоять, привалившись к мачте, и лицо у него было такое, будто он уже всё сложил и теперь ждёт, когда сложат остальные.

— Гнус говорит: плотина, — начал я. — Верно говорит. Лодьи, связанные канатами, с настилом поверху. Через такое не прорубишься, и обходить негде.

— Вот и я про то, — вставил Клещ мрачно.

— А теперь думай дальше, Клещ. Что такое лодьи, связанные канатами и стоящие борт к борту?

Клещ подумал.

— Стена, — сказал он.

— Дрова, — сказал Хвощ.

Он сказал это тихо, себе под нос, и все обернулись к нему. Хвощ сидел и глядел на меня, и в глазах у него уже стояло понимание. Старый лучник всё понял ещё когда Щукарь ушёл.

— Дрова, — повторил я. — Хвощ верно сказал. Они сами себя связали в поленницу, и облили её смолой. Осталось поднести огня.

По палубе прошёл шорох.

— Четыре струга, — сказал я. — В каждом бочки со смолой, пакля и сухой хворост. Щукарь сейчас их подготовит.

— Погоди, Кормчий, — Клещ подался вперёд. — Ветер-то куда дует?

— Снизу вверх. То есть — прямо на них.

Стало очень тихо.

— Так они ж… — Бес привстал. — Так они ж все разом займутся! Они ж связанные!

— В том и дело, что связанные. — Волк оторвался от мачты. — Канаты рубить надо, а покуда рубишь, второй ряд уже горит. А коли обрежут, так их течением на своих же и понесёт.

— Понесёт, — согласился я. — И вот тут начинается ваша работа. Хвощ, Кутырь, слушайте внимательно, это к вам.

Оба подобрались.

— Пожар их с места сгонит. Кто успеет обрубить канаты и выгрести — тот пойдёт врассыпную. И тут выходим мы. — Я поглядел на них обоих. — «Разящий» и «Навь» встают ниже пожара, поперёк реки. Всё, что вылезет из огня, — ваше. Бить в упор, работать без остановки, как вдоль колонны шли. Только на этот раз они будут гореть, дымить и орать, а мы стоять на чистой воде.

Хвощ медленно провёл ладонью по стволу.

— Сколько зелья брать, Кормчий?

— Всё. Весь запас на палубу. Картечь — отдельно, стаканы под рукой: по горелым в упор картечью, а не ядром.

— Понял. — Хвощ обернулся к своим, и голос у него стал деловой. — Прон! Кувалда! Окунь! Слыхали? Ларь наверх, картузы пересчитать, стаканы к обоим стволам. Луня, письмо своё тащи, будешь считать, чего осталось. Кутырь, у тебя банник разлохматился, я видал — перевяжи нынче же.

— Перевяжу.

— И клин пересмотри. Ты его на четыре пальца ставишь, а он у тебя ходит, я замечал.

— Хвощ, отстань от клина.

— Я отстану, а он тебе уйдёт в самый нужный миг, и будешь ты, как под Яром, воду пугать.

Кутырь набычился, но смолчал. По палубе прошёл смешок, и напряжение немного отпустило — самую малость, ровно настолько, чтобы люди начали дышать.

— Дальше, — сказал я. — Волк.

— Слушаю.

— Ты остаёшься за старшего на обоих кораблях. «Разящий» и «Навь» — на тебе. Клещ на потеси.

Волк выпрямился.

— Погоди-ка. Как это — я за старшего? А ты где будешь?

— А я поведу первый брандер.

Вот теперь на палубе стало по-настоящему тихо.

— Ты? — сказал Волк.

— Я.

— Кормчий, ты в своём уме? — Он шагнул ко мне. — Ты голова всему делу. Ты один эту реку читаешь, ты один эти пушки в дело поставил. И ты хочешь сесть на плавучую поленницу и поехать на ней в самое пекло?

— Хочу.

— А ежели тебя стрелой снимут? Или парус не так возьмёт, или…

— Волк. — Я поднял ладонь, и он замолчал. — Слушай, что скажу, и не спорь. Брандер надо не пустить по течению — его надо ПРИВЕСТИ. В то самое место, где связка гуще всего и где ветер понесёт огонь дальше, на вторые ряды. Пустишь наугад — он ткнётся в крайний борт, они его баграми оттолкнут и обрубят канат. Всё будет зря. — Я поглядел ему в глаза. — Кто на этой реке проведёт тяжёлую посудину под парусом, в темноте, точно туда, куда надо? Ты? Клещ?

Волк молчал.

— То-то же. Первый веду я. За мной пойдут трое, по моему следу. Я задам линию.

Он ещё постоял, потом отвернулся и зло выругался. Спорить больше не стал — потому что крыть было нечем, и мы оба это знали.

— Трое, — сказал я. — Кто?

— Я, — сказал Бес.

Он сказал это раньше, чем я договорил.

— Я, — сказал Рыжий.

— Ну а я само собой, — сказал Гнус и развёл руками так, будто извинялся. — Куда ж вы без меня, братцы. Кто вам дорогу-то покажет, я ж один там был.

Я поглядел на них. Три рожи — Бесова, скалящаяся, Рыжего, спокойная, и Гнусова, помятая от бессонной ночи.

— Вы понимаете, что это такое?

— А то, — сказал Бес. — Мы флот Изяслава под Городцом жгли. На плотиках, если помнишь, руками гребли, задницу в воде мочили. А тут — целый струг, парус, и с ветром. Роскошь.

— Роскошь, — согласился Рыжий.

— Вот и я говорю: не пойдёт никто вместо нас. — Гнус зевнул. — Не по чину.

Спорить я не стал. С такими не спорят.

— Ворон!

— Тут я. — Ворон поднялся с лавки.

— Струг Гнусов — твой. Пойдёшь при «Нави», делай, что Волк скажет.

— Понял, Кормчий.

— Теперь про то, как оно будет. — Я присел на ларь, чтоб видели лицо. — Пойдём в предрассветной темноте, когда ветер задует ровно. Гребцы разгоняют брандер по тихой воде и ведут до мыса. За мысом поднимаем парус, и с этого места они мне не нужны — они прыгают за борт и плывут к берегу или на наши корабли. Дальше идём одни, вчетвером, каждый на своём. Перед кораблями расходимся веером. Правило вяжем верёвкой, чтоб держало курс, дорожку из зелья поджигаем — и в воду.

— А ежели не успеешь спрыгнуть? — тихо спросил Мал из темноты.

— Значит, не успею, — сказал я. — Но я успею.

Волк снова открыл рот.

— И последнее, — сказал я, не давая ему начать. — Как только огонь возьмётся — вы бьёте. Не ждёте нас, не ищете в воде, не спускаете лодку. Стоите поперёк реки и работаете по всем, кто пойдёт. Нас подберут после. Понял, Волк?

Он глядел на меня долго.

— Понял, — сказал он наконец. — Дурак ты, Кормчий.

— Записываю, — сказал Гнус. — Волк Кормчего дураком назвал. Луня, ты слыхал?

— Слыхал, — отозвался Луня. — Первый раз за поход.

— Второй, — сказал Волк. — Первый был утром.

И на палубе засмеялись — негромко, но засмеялись, и это было хорошо, потому что смеются перед делом только те, кто уже решил идти.

А из темноты, от берега, уже неслось Щукарёво ворчание.

Мужики стояли поодаль, у самых ветел, и всё слышали.

Их было семьдесят с лишком — те, что взяли серебро на Яру и два дня тащили за нами эти четыре гроба. Гребли они, надо сказать, честно. За два дня ни одной жалобы. Медведь на переднем струге поставил счёт гребка и держал его сам. А теперь они стояли и глядели на нас, потому что до них дошло то, что мы планируем сделать.

Я пошёл к ним. Волк дёрнулся было следом, но я мотнул головой, и он остался.

— Медведь.

— Тут я, батюшка. — Здоровяк выступил вперёд. — Слышали, о чём говорили?

— Слыхали. — Он помолчал. — Струги наши, стало быть, гореть будут.

— Будут.

— С людьми?

Кто-то сзади охнул. Толпа колыхнулась.

— Вот об этом и говорим, — сказал я. — Слушайте все, и слушайте внимательно.

Они подались ближе.

— Уговор наш был: дотащить струги. Работа выполнена и серебро у вас в кошелях. Никто у вас его не отберёт, хоть вы сейчас разойдитесь все до одного.

— А чего надо-то? — осторожно спросили из темноты.

— Надо разогнать струги по тихой воде и довести до мыса. Всё. За мысом мы поднимаем парус, и с этой минуты вы мне не нужны — прыгаете за борт и плывёте к нам на корабли или к левому берегу. Там мелко и до вас никому дела не будет. Дальше на стругах идём мы вчетвером.

Молчание.

— Огонь — потом? — уточнил Медведь.

— Огонь потом. Пока вы на борту, ни щепки не горит. Я вам не мясник, чтоб живых людей на костёр сажать.

— А ежели по нам стрелять начнут?

— За мысом может и начнут, — сказал я честно. — До мыса не достанут, темно и далеко. За мысом вы будете в воде, а в воде по человеку стрелять — только зря стрелы мочить, им не до вас станет.

Они зашептались, запереговаривались.

— Батюшка. — подал голос Тощий, лет сорока, с раздавленным носом. — А коли я плавать не умею?

— Тогда не ходи. Скажи сейчас — и ступай с богом, я слово держу.

— Так серебро-то…

— Серебро твоё. Ты его отработал. Два дня грёб.

Он поглядел на меня недоверчиво, потом на своих и опустил глаза.

— Тогда я… это… пойду я, батюшка. Не серчай. У меня баба и трое.

— Иди.

Он пошёл. За ним потянулись сперва двое, потом ещё трое, потом сразу шестеро, и толпа начала редеть. Уходили молча, не глядя на остающихся, и лезли через кусты к дороге. Кто-то на ходу сунул руку за пазуху — проверить, там ли кошель.

В итоге ушло десятка два с лишком.

А потом уходить перестали.

Осталось человек пятьдесят. Стояли, переминались, и никто больше не шёл к кустам.

— Ну, — сказал я. — Кто остался — тому объясняю ещё раз. Дело опасное для нас четверых, кто у правила останется, но и вам достанется страху. Кто передумал — уходи сейчас, потом уже нельзя будет.

— Да чего уж, — сказал Медведь. — Догребём, батюшка. Плавать умеем, мы речные.

— Почему остались?

Он подумал. Почесал обгорелую бороду.

— А по-разному, батюшка. Вон Кривой — у него в Устье сестра замужем. Вон те двое сами устьевские, у них там дворы. Мне-то что — я с низовьев. — Он помолчал. — Только я тебе так скажу. Я, батюшка, восемь лет на Глебовых стругах грёб, ещё до того, как он князем сел. Он мне за восемь лет ни куны сверх положенного не дал. А ты мне серебро вперёд отсыпал и отпустить обещал. Вот и вся моя причина.

— Складно.

— Чего складного. — Он повёл плечом. — Дай нам дело, батюшка, а то стоим тут, лясы точим.

— Медведь, ты идёшь со мной, на первом. Остальных раскидай сам, ты их знаешь.

— Раскидаю.

— И вот ещё что. — Я обернулся ко всем. — Как прыгнете в воду — плывите к левому берегу и не оглядывайтесь. Что бы вы за спиной ни услышали. Там будет громко.

— А ты, батюшка? — спросил кто-то из темноты.

— А я тоже поплыву. Только позже вас.

Пошёл короткий, нервный смешок.

Медведь уже разворачивался к своим и командовал, будто всю жизнь у меня служил:

— Кривой, Сом, Опара — на второй, к рыжему которому. Тимоха, ты со мной. Да не суйся вперёд, сказано! Вёсла разобрать, ждать слова!

Я поглядел, как они разбираются по стругам, и пошёл обратно, к нашим. Волк ждал меня у борта.

— Двадцать три ушло, — сказал он. — Я считал.

— Пусть.

— Я думал, все уйдут.

— И я думал.

Волк поглядел в темноту, куда ушли мужики, потом на оставшихся, которые уже лезли на битые струги и рассаживались по лавкам.

— Знаешь, Кормчий, что чуднее всего? — сказал он. — Ты им мог просто велеть. Ты у них серебро отобрал бы, кнутом погнал — и погребли бы как миленькие, у нас самострелов на всех хватит.

— Погребли бы.

— И вышло бы то же самое.

— Не то же. — Я поглядел на струги. Медведь на первом уже усаживал своих и что-то втолковывал Тимохе, тыча пальцем в темноту. — Гнать надо тех, кто побежит. А эти не побегут.

Из темноты, от стругов донеслось сиплое ворчание. Щукарь дошёл до последней мачты.

— Куда ты его тычешь, дубина стоеросовая! Клин под пяту, клин! Ох, руки бы вам поотрывать… Кормчий! КОРМЧИЙ!

— Тут я.

— Иди сюда, окаянный! Показывать буду, как оно должно быть, а то ты сядешь и всё поломаешь!

— Иду, дед.

Волк усмехнулся мне вслед.

— Один человек на всей реке, который тебя дураком не считает, — сказал он. — И тот на тебя орёт.

Щукарь работал на первом брандере и был счастлив так, как бывает счастлив только он, потому что вокруг всё делают неправильно, а он один знает как.

— Куда ты её катишь, дубина? — Он навалился плечом на бочку, отпихивая мужика. — К борту её, к борту! Не в кучу! Вот заладили — в кучу, в кучу… Ты что, костёр на берегу палишь?

— Дак, дед, оно ж…

— Оно ж! — передразнил Щукарь. — Оно ж полыхнёт посерёдке и прогорит, а борта целые останутся! А мне надо, чтоб она вся занялась разом, от носа до кормы. Разом, понял? Кати к борту.

Он ходил вдоль борта, кряхтя перелезая через бочки, и распоряжался. Смолу лили не на палубу, а по бортам изнутри, по набою, и Щукарь показывал куда: где дерево старое и сухое, где просмолённая пакля в пазах, где щели. Он знал брандер лучше, чем те, кто на нём ходил.

— Тут лей. И тут. Вот сюда особо — тут у него шов гнилой, тут само пойдёт. — Он выпрямился и вытер ладони о штаны. — Кормчий! Иди сюда, показывать буду.

Я перелез к нему.

— Гляди. Бочки я по бортам поставил, по четыре на сторону. Днища у них подрублены, я топором прошёлся. Как жаром возьмёт — лопнут разом, и смола потечёт по всему брюху. — Он ткнул пальцем. — Хворост тут, тут и на носу. Пакля по всем пазам натыкана, я её маслом пролил. Горшки с маслом на настиле, чтоб побились, когда во что упрёшься.

— А парус?

— А парус я проверил, весь. — Он задрал голову. Прямой квадратный парус на короткой мачте висел собранным, готовым. — Веревки перевязал, у двоих гнильё было — сменил на свои. Рей подтянул. Дёрнешь вот эту снасть — он упадёт сам и наберёт ветер. Тут дурак справится.

— А раз дурак справится, чего ты полночи с ними возился?

— А того. — Щукарь поглядел на меня искоса. — Того, что на этой дуре сегодня Кормчий поедет. Мне тебя вытаскивать неохота, я старый.

Он присел на корточки у кормы, и я присел рядом.

— Теперь главное. Фитили.

От кормы вдоль борта тянулись фитили, подведённые под паклю.

— Зелье сыпать не стал, — сказал Щукарь. — Сыпь его, а оно возьми да отсырей от брызг, и стой ты потом как дурак с огнивом. Фитиль надёжней. Я их три положил, вот, гляди: этот к носу, этот к серёдке, этот вниз, под настил.

— Три?

— Три. Один поджигаешь — и всё три пойдут, они у меня в один узел сведены. — Он поглядел на меня. — А ежели один потухнет — двое других сработают. Я, Кормчий, на одну верёвку никогда не вешаю.

— Сколько горит?

— От узла до пакли — вздохов пять.

— Мало.

— В самый раз. — Щукарь поднялся, держась за поясницу. — Больше нельзя, иначе они увидят, что ты горишь, и оттолкнут баграми. А пяти тебе хватит. Поджёг, распрямился, три шага к борту — и в воду. Ежели, конечно, ты не станешь любоваться, как оно занимается.

— Не стану.

— Все так говорят. — Он поглядел на реку, потом на мачту. — И последнее, Кормчий. Правило.

На правило был накинут двойной оборот верёвки, концы уходили к бортам и вязались на утки.

— Ставишь на курс, вяжешь узел вот так — и она пойдёт прямо, покуда во что-нибудь не воткнётся. Стало быть, ставить надо один раз и точно.

— Понял.

— Ни лешего ты не понял. Один раз, Кормчий. Промахнёшься на пол-локтя — она у тебя мимо всей ихней плотины пройдёт, и вся ночь моя коту под хвост.

— Не промахнусь.

Щукарь помолчал.

— Знаю, что не промахнёшься, — сказал он тише. — Оттого и злюсь.

Он перелез через борт на второй брандер — там уже ругался на кого-то Бес, — и оттуда донеслось:

— А ты чего дорожку по палубе кладёшь, ирод⁈ По борту клади! По борту, я сказал!

— Дед, да я ж…

— Я тебе покажу «я ж»!

Небо на востоке серело. Не светало ещё — просто чернота становилась серой. Ветлы над водой проступали из темноты. Ветер шёл ровно, тянул снизу вдоль реки и шевелил листья в одну сторону — вверх, к мысу.

— Задул, — сказал Щукарь со второго струга, не оборачиваясь. — Как я и говорил. До полудня продержится, а после сдохнет.

— Мне до полудня не надо.

Прощались коротко, потому что долгие проводы — плохая примета, а других примет у нас и без того хватало.

Хвощ подтянулся на руках к самому борту, когда я проходил мимо.

— Кормчий.

— Что, Хвощ.

— Ты это… — Он подбирал слова, и было видно, как ему это тяжело. — Ты, главное, прыгай раньше, чем надумаешь. Не тяни. Я на своём веку троих видал, кто тянул. Все трое хорошие люди были.

— Прыгну.

— Ну и ладно. — Он отпустил борт. — А мы тут сработаем. Ты за нас не думай, Кормчий. Ты плыви себе, а мы сработаем.

Луня сунул мне в руку сухарь и тут же смутился. Мал стоял у мачты в своём чужом шеломе и глядел во все глаза. Кувалда молча снял шапку.

Волк дошёл со мной до самого борта.

— Значит, так, — сказал он. — Как займётся — я встаю поперёк. Всё, что пойдёт — наше. Тебя ищем после.

— После.

— Я так и сказал: после. — Он помолчал. — Слышь, Кормчий. Я тебе вчера про леща говорил, помнишь? Про тот свет?

— Помню.

— Так вот, это в силе. — Он протянул руку. — Не заставляй меня тебя искать.

Я пожал. Ладонь у него была сухая и твёрдая, как доска.

Потом я перелез на брандер.

Он сидел в воде тяжело и пах смолой так, что щипало в носу. Гребцы разобрали вёсла на четырёх стругах. Медведь на моей корме уже стоял у передней лавки и оглядывал своих.

Я поглядел на реку.

Она лежала передо мной серая, гладкая, ещё сонная, и ветер тянул по ней рябь снизу вверх. За мысом, версты за полторы, небо было желтее, чем везде.

Ну что, Чёрный. Вот тебе и большой платёж.

Сегодня будет много.

— Бес! Рыжий! Гнус! Идёте за мной след в след, по моей корме. Не обгонять, не отставать. За мысом — по моему свисту парус.

— Слыхали! — отозвался Бес с соседнего борта. — Голова свистнет — мы паруса, потом дорожки, потом в воду!

— И не спотыкаться! — крикнул Гнус.

— И не спотыкаться, — согласился Рыжий.

Я обернулся к Медведю.

Он стоял, положив лапу на весло, и глядел на меня спокойно, как глядят люди, которые всё для себя решили давно.

— Готовы, батюшка, — сказал он. — Говори слово.

— Навались.

Вёсла ударили по воде.

Четыре тяжёлых струга медленно вышли из тихой заводи, качнулись на течении и пошли, разгоняясь на длинный ход. За кормой остались ветлы, и «Разящий» под ними, и «Навь», и вся моя ватага, стоящая молча вдоль бортов.

Впереди был мыс.

А за мысом — флот, три больших лодьи, два князя и полторы сотни вильцев, которые всю ночь ходили кругом и пели.

Ветер дул нам в спину.

Пахло смолой, и от этого запаха у Рыжего сводило зубы.

Он стоял на корме второго брандера, у правила, и проверял узлы. Двойной оборот верёвки к потеси, концы на утки — Щукарёва работа, крепкая. Он подёргал. Держало. Тогда он присел на корточки и взялся за фитили, проверяя все. Первым тот, что к носу, затем тот, что к серёдке, и в конце тот, что уходит под настил. Все три сухие и сведены в один узел у самой кормы, как старик и говорил.

Перед ним на лавках сидели мужики и тряслись.

Струг шёл тяжело, вразвалку, разгоняясь по тихой воде. Восемь бочек по бортам, пропитанная пакля в пазах, горшки с маслом на настиле. Всё это теперь дышало на него в темноте, и с каждым вдохом становилось хуже.

Смола, масло, сухое дерево, сухая солома.

Соломой пахло сильнее всего.

…Тиуна звали Прошка, и у него был белый шрам через бровь. Он приехал под вечер, в конце сентября, и с ним было четверо конных. Отец вышел к нему на двор без шапки и стал говорить про то, что корову отдал весной, а второй у него нет, и что зимой дети помрут без молока. Он говорил долго и всё время держал руки перед собой, ладонями кверху, и Рыжий, которому было девять лет и которого звали тогда Первушкой, смотрел из-за угла и не понимал, почему отец — самый сильный человек на свете, поднимавший бревно, которое двое не поднимали, — стоит перед этим Прошкой вот так, с открытыми ладонями.

Прошка сказал: не отдашь корову — возьмём избой.

Отец сказал: избой не возьмёшь, изба не твоя.

Тогда Прошка кивнул своим, и отец шагнул назад, в сени, и захлопнул дверь. Мать в тот вечер пекла хлеб. Она уже вынула его и поставила на лавку остывать, и когда дверь захлопнулась, в избе стало темно и пахло хлебом.

Дверь подпёрли колом снаружи. Потом на крышу полетела горящая пакля.

Крыша была соломенная, и она занялась не сразу, а сперва пошёл сладкий дым. Он пополз внутрь, и мать начала кашлять и кричать, чтобы дети лезли под лавку, к полу, потому что у пола воздух чище. Двое младших полезли. Самый маленький, Первушкин брат, которому был год с небольшим, не полез, потому что не понимал, — мать держала его на руках и кашляла.

Отец рубил дверь топором. Он бил в неё изнутри, и Первушка помнил, как это звучало: раз. Раз. Раз. Ровно, как он бил всегда, когда колол дрова. Потом кол снаружи прижали чем-то ещё, и удары стали чаще, и уже не ровно, а как попало.

А потом отец бросил дверь и подсадил Первушку к волоковому оконцу.

Оконце было такое, что взрослому не пролезть, — узкая щель в стене под самой крышей, которую летом открывают, чтобы вытянуло дым. Отец поднял его на руках, как поднимал всегда, легко, и сказал всего два слова: «Лезь. Живи».

Первушка ободрал бока и вывалился наружу, в крапиву за баней.

Он лежал там, потому что от дыма и от крапивы горело всё лицо и он не мог встать. И слышал.

Сперва кричала мать. Потом двое младших, вместе. Потом остался один голос — самого маленького, который и говорить-то не умел, — и он кричал долго, дольше всех, тонко и без слов, и Первушка лежал в крапиве в двадцати шагах и слушал, как этот голос делается тише.

Отец не кричал ни разу.

Конные стояли на дворе и ждали, пока прогорит. Один из них ковырял в зубах. Другой отъехал за баню — по нужде, надо думать, — и прошёл в трёх шагах от крапивы. Первушка видел его сапог. Потом они уехали.

К утру изба села. От неё остались чёрные брёвна и горячий пепел.

Первушка ушёл в лес и не разговаривал восемь месяцев. Не потому, что не мог. Просто он один раз слышал, как кричит годовалый ребёнок в огне, и после этого всё, что говорят люди, показалось ему слишком мелким, чтобы тратить на это слова…

— Рыжий. — Голос с лавки. — Рыжий, ты чего?

Он разжал руку. Верёвка на правиле давно была проверена, а он всё держал её и тянул, так что пальцы онемели.

— Ничего.

Кривой — тощий, с раздавленным носом — глядел на него снизу вверх и трясся. Рядом Сом вцепился в весло обеими руками и раскачивался. Опара смотрел в темноту и не моргал. На носу кто-то молился, повторяя одно слово, и это было хуже всего: молитва расползалась по лавкам, как холодная вода.

До мыса ещё полверсты, а они уже разваливались.

Рыжий встал.

Он не умел говорить, потому что слова у него выходили тяжёлые, как чурбаки, и падали куда попало. Но сейчас говорить было надо, потому что больше некому.

— Кривой.

Тот вскинулся.

— Гребёшь, как на Яру грёб. Ровно, за Медведем. До мыса.

— Так ведь…

— А за мысом я скажу вам бросить весло — и в воду. Левый берег, там мелко. — Он поглядел на них. — Кормчий сказал: спрыгнете живыми. Я говорю: спрыгнете живыми. Двое сказали. Хватит.

Молитва на носу оборвалась на полуслове.

Они глядели на него, и Рыжий знал, что они видят здоровенного мужика, который за весь поход сказал слов меньше, чем иные говорят за обедом, и который сейчас стоит спокойно посреди восьми бочек, хотя ему вести эту лодью до самого врага. Стоять спокойно, когда внутри горит изба, он умел с детства.

— Гребём, — сказал Сом. Голос сел, но трясти его перестало. — Чего уж.

Рыжий кивнул и снова взялся за правило.

Под Городцом фитиль отсырел и потух — он тогда сам его укладывал, сам проверял, — и Кормчий тогда отпихнул его рукой и сунул «Драконий Зуб» прямо в бочку. И чуть не погиб. Ярик после не сказал ни слова и не винил его. А Рыжий носил это в себе.

Сегодня осечки не будет.

Впереди в сером сумраке шёл первый брандер. Кормчий стоял у правила чёрным столбом и не оглядывался. Сзади пыхтел третий — там Бес что-то втолковывал своим и, судя по голосу, ещё и посмеивался. Дальше шёл Гнус и уже мурлыкал себе под нос, потому что молчать он не умел даже сейчас.

Ветер тянул в спину, ровно, без порывов.

А за мысом небо было жёлтым от чужих костров, и в этом жёлтом проглядывали стены Устья.

Там, за стенами, сейчас сидели по домам чьи-то бабы и чьи-то дети и ждали, что будет утром.

Рыжий поглядел на них и проверил узел ещё раз.

Мыс уходил вправо, и река открывалась.

Рыжий видел, как первый брандер вышел из-за черноты берега на светлую воду. Вскоре и ему открылся вид на город.

Устье стояло на мысу. За городскими стенами горел посад. Полоса огня тянулась версты на полторы, и дым стелился над ней низко, прижатый ветром к земле. В дыму бродили факелы. Там ещё ходили и выискивали, чего не сгорело.

Стены были целы. По ним стояли люди кучками и жгли огни, и от этого казалось, что город моргает. Порт тоже частично пострадал вместе с посадом.

А перед городом лежала плотина.

Струги стояли поперёк реки, запирая порт. Борт к борту, притянутые канатами так, что между ними не прошла бы и лодка. Поверх бортов настелили досок, и по настилу ходили люди, свободно, как по улице. Мачты стояли лесом.

За плотиной, ближе к городу, поднимались три большие лодьи. Над самой высокой висела красная тряпка с птицей. Над соседней белая, с чёрным кабаном.

У берега, где под стеной мель, покачивались плоты. На них лежали лестницы и вокруг них копошились люди.

Вода перед плотиной была грязная. По ней плыли доски, вёсла, короба, полузатопленная лодка кверху днищем. И мёртвые. Их несло вниз по течению. Один прошёл в двух саженях от борта — мужик в холщовой рубахе, лицом вниз, руки раскинуты.

Кто-то на лавке застонал.

— Не глядеть, — сказал Рыжий. — Гребите.

— Мамочки родные… — выдохнул Кривой. — Рыжий, там же тьма их…

— Гребите.

Он высматривал своё место. Правая четверть, где струги стояли ровно и где по настилу бегали люди. Кормчий уходил в середину, где гуще всего. Бес забирал левее. Гнус правил к берегу, к плотам с лестницами.

Ветер ударил в спину сильнее. Они вышли из тени мыса на открытую воду, и он взял их всей грудью.

Впереди Ярик поднял руку.

Рыжий рыкнул.

— Парус.

Тимоха у мачты дёрнул снасть. Щукарь показывал ему трижды, и он не сплоховал. Рей упал, парус развернулся, хлопнул и надулся.

Струг дёрнуло. Он пошёл так, как не ходил ни разу за эти два дня. Вода зашипела вдоль борта, правило налилось под ладонями силой.

— Вёсла бросай! За борт! Пошли!

Они посыпались. На один вздох замешкались, а потом Сом бросил весло на настил и махнул через борт, за ним Опара, за ним ещё двое разом. Кривой застрял у борта, вцепился в него обеими руками и глядел вниз, на чёрную воду.

Рыжий шагнул к нему и взял за шиворот.

— Плавать умеешь?

— У-умею…

— Тогда чего?

— Так холодная…

Он поднял его и перекинул через борт. Всплеск. Отфыркиваясь, Кривой заработал руками к берегу.

Последним стоял Тимоха.

— Рыжий… а ты? Я плаваю хорошо, я б остался. Вдвоём-то оно сподручней.

— Иди. — Рыжий кивнул на плотину. — Там пекло, парень. Тебе туда незачем.

— Так и тебе…

— А мне по-другому нельзя. Хочешь остаться — к кораблям нашим иди.

Тимоха постоял ещё вздох. Потом сунул ему в руку что-то маленькое и тёплое, перекрестился и прыгнул. Рыжий разжал ладонь. На ней лежал медный крестик на порванном гайтане.

На струге стало тихо. Гудел ветер в парусе, шипела вода вдоль борта, спереди наплывал гул чужого лагеря. А на струге было тихо, потому что на нём остался один человек.

Рыжий сунул крестик за пазуху и поглядел вправо и влево.

Ярик стоял впереди у правила чёрным столбом. Бес левее подпрыгнул и махнул рукой, будто на гулянье. Гнус шёл с краю, дальше всех.

Четверо на четырёх плавучих кострах, и полверсты до чужого флота.

Он положил обе руки на правило, поймал курс и повёл струг в правую четверть плотины.

Заметили их не сразу.

На плотине увидели четыре струга, идущие снизу под парусами. Струги были свои, глебовские, битые в бою. Кто-то на настиле остановился, приложил ладонь к глазам, потом махнул рукой — свои, мол.

Потом увидели, что на палубах пусто.

Крик пошёл по настилу. Побежали к бортам, побежали назад, к большим лодьям. На высокой, под красной тряпкой, ударили в било.

Полтораста саженей.

Первые стрелы пошли навесом. Они падали сверху, кувыркаясь, и втыкались в воду за кормой и перед носом. Одна легла на палубу и покатилась. Рыжий поглядел на неё и переложил правило.

Впереди Ярик поднял руку и повёл ею в стороны.

Значит, расходимся веером.

Рыжий переложил ещё. Струг пошёл правее, отваливая от Кормчего, и открылась правая четверть плотины — там струги стояли теснее всего и по настилу вились люди. Слева Бес уходил в другую сторону, за ним Гнус, ещё дальше. Четыре брандера расходились по реке, забирая плотину во всю её ширину.

Меж ними было саженей по тридцать, не больше. Рыжий видел Беса как на ладони: тот стоял на корме, расставив ноги, и что-то орал в сторону плотины.

Сто.

Стрелы пошли чаще и злее. Теперь они прилетали. Одна ударила в мачту и осталась в ней, вторая воткнулась в бочку. Третья взвизгнула у самого уха. Рыжий стоял и не пригибался: правило надо держать двумя руками, а курс глазами.

А потом слева запели.

Ой, не жди меня, мать родимая,

В чистом поле легла кость рубимая…

Гнус стоял на своём струге в полусотне саженей, посреди летящей смерти, и пел, задрав голову, словно у костра после третьей чаши.

Бес подхватил во второй голос, хрипло и весело:

Обвенчала меня сталь калёная,

Постелила постель вода тёмная…

Рыжий знал эту песню. Её пели, когда наутро идти в дело, откуда возвращается половина. В лесах, где он мыкался мальцом, её пел ему один бродник, умирая от раны в живот, и допел до самого конца.

Он открыл рот.

Так гуляй, душа, покуда не продана!

Напоим допьяна чёрна ворона-а-а!

Голос у него был низкий и шёл над водой басом. Впереди на один вздох обернулся Кормчий и вскинул кулак.

На плотине услышали и сперва замолчали. Потом отхлынули от бортов, и там, где только что стояли лучники, стало пусто. Кто-то заорал. Первый прыгнул в воду с дальнего борта, за ним второй, и вот уже с крайних стругов сыпались в реку.

Но не все.

С большой лодьи под красной тряпкой доносился командный голос. На настиле снова забегали. Потащили багры. Четверо волокли к борту длинную жердь.

Семьдесят.

Теперь били прямой наводкой. Стрелы приходили низко и часто, стучали по борту, по бочкам, по мачте. Одна ударила Рыжего вскользь, в кожаный наплечник, и отскочила. Другая воткнулась в правило в ладони от руки, и он переставил руки пониже.

Он поглядел на фитильный узел у кормы.

Пора.

Рыжий вытер ладонь о штаны, взял с настила пальник и раздул кончик. Фитиль на палке затлел красным.

Он поднёс пальник к узлу.

Три конца схватились, зашипели, и по борту побежали три огонька — к носу, к серёдке и вниз под настил.

Пакля занялась первой. Пламя пошло по пазу вдоль борта, потом добралось до пролитого маслом хвороста на носу, и хворост вспыхнул с треском. Загорелись доски настила. Лопнул горшок, и масло потекло, унося огонь дальше.

— Эх, гори-полыхай, свеча ясная! — донёсся слева дурной, надрывный голос Гнуса сквозь шум ветра.

А смола не бралась.

Она чернела, пузырилась по бортам, курилась вонючим дымом и не горела.

Пятьдесят саженей.

Рыжий стоял на корме и глядел, как огонь идёт на него от носа. Он шёл медленно, съедая настил доску за доской, и дым тянуло ветром прямо в лицо, так что слезились глаза.

На плотине увидели, что пожар. Четверо подтащили к борту длинную жердь и упёрли комель в доски, разворачивая наконечником навстречу. Рядом суетились с двумя баграми.

Рыжий переложил правило и повёл струг прямо на жердь.

Сорок.

— Кому чёрная ночь, кому красная! — заорал Рыжий басом, перекрывая гул разгорающегося пламени.

Он увидел бородатые, орущие лица. Один из тех, что держал жердь, бросил её и побежал по настилу прочь. Оставшиеся трое налегли, разворачивая комель.

Тридцать.

— Разливайся, смола, да пожарами! — ударил из темноты голос Беса.

— Заплатили мы смертью за старое! — проревел Рыжий.

Огонь дошёл до середины. Жар шёл в лицо волнами, и рубаха на груди стала горячей. Рыжий сощурился, отвернул голову вбок и держал правило.

Пора прыгать.

Он оглянулся назад, чтоб поглядеть, куда прыгать, и увидел паруса.

«Навь» шла из-за мыса на всех трёх, догоняя брандеры. На носу её стояли люди, и Рыжий отсюда разглядел, как они вскидывают самострелы.

Волк нарушил приказ.

Впереди на своём струге обернулся Кормчий. Рыжий увидел, как Ярик ударил кулаком по воздуху и что-то заорал, но Волк даже не думал отворачивать.

Рыжий разжал руки на правиле. Узел держал, парус тянул, впереди стояла стена чужих бортов, и по ней метались люди.

Он шагнул к левому борту, вдохнул и щучкой ушёл в воду и погреб так далего сколько хватало воздуха, потом ещё немного, и, наконец, вынырнул, задыхаясь.

Обернулся.

Его брандер вошёл в корабли с хрустом, разворотив носом чужой борт, и лёг между двумя стругами. Пламя всё еще разгоралось и там мужики уперллись в струг бортами, силясь его оттолкнуть.

Корма последнего брандера растворилась в темноте, и Волк сосчитал про себя.

Он умел ждать. Вся его жизнь после отцова двора была наукой ждать: в засадах, в сенях перед чужими дверьми, в ночных секретах на порубежье. Сейчас он ждал, пока Кормчий отойдёт настолько, чтобы не услышать команду. Незачем человеку перед смертным делом орать через воду и ругаться. Пусть идёт спокойно.

Досчитав, Волк повернулся.

— Паруса ставь.

На «Нави» стало тихо. Потом у потеси заворочалось, закряхтело, и Щукарь вырос из темноты, как леший из-под коряги.

— Чего — паруса?

— Того. Ставь. Идём следом.

— Следом⁈ — Дед задохнулся. — Ты, боярская твоя душа, белены объелся? Кормчий что велел? Стоять ниже пожара и ждать! Ждать, покуда займётся! А ты…

— Дед.

— … а ты его лодью в самое пекло! Под стрелы! Я эту лодью строил, я её…

— Дед, — сказал Волк, и Щукарь осёкся, потому что таким голосом Волк говорил редко и всегда по делу. — Теперь слушай меня. Смола холодная. Ей разгореться надо, ты сам это знаешь лучше всех — ты её сам по бортам разливал. Она будет коптить, дымить и разгораться, и всё это время лодьи будут стоять, воткнувшись в их борта. А теперь скажи мне, старый, что сделают Глебовы мужики, когда увидят, что в них воткнулись четыре дымящих струга?

Щукарь молчал.

— Багры возьмут, — сказал Волк. — Багры, жерди, вёсла. Упрутся и оттолкнут. И поплывут наши костры вдоль плотины, никого не подпалив, и сгорят посреди реки, красиво и без толку. А Кормчий с парнями будет глядеть на это из воды. — Он наклонился к деду. — Вся затея висит на полусотне вздохов, покуда смола не взялась. И эти полсотни вздохов кто-то должен не подпускать врагов к кострам. Кто, дед? «Разящий» с пушками? Он по настилу бить не может, пока в воде наши головы плавают, — ядро дура, ей всё равно, кого рвать. А болту не всё равно. Болт умный.

— Так чего ж ты Кормчему это не сказал⁈ — взвился Щукарь. — На совете чего молчал⁈

— А он бы запретил.

Дед открыл рот. Закрыл. В темноте было слышно, как он скребёт бороду.

— Запретил бы, — согласился он наконец. — Он бы тебя с лодьёй рисковать не пустил… — И вдруг ткнул в Волка сухим пальцем: — А ты, стало быть, наперёд всё решил. Ещё на совете. Сидел, поддакивал, а сам уже паруса считал. Ох и зверюга ты, боярин.

— Какой есть. Паруса, дед. Время уходит.

Щукарь ещё секунду глядел на него снизу вверх. Потом развернулся и зашипел в темноту так, что услышала вся палуба:

— Чего разлеглись, сомы! Кормовой пошёл! Бык пошёл! Кочет, упряжь разбери, руки твои корявые! Тихо работать, без звона — услышу стук, весло об башку изломаю!

Палуба ожила. Забегали тени, заскрипели блоки, и над головой с мягким хлопком развернулось первое полотнище. Ветер взял его сразу.

Волк перешёл к борту и негромко позвал через воду:

— Ворон.

— Тут, — отозвалось со струга.

— Держишься за мной, только отстанешь на полсотни саженей. Твоё дело — головы в воде. Всех, кого увидишь, тащить к себе. В драку не лезть.

— Понял.

— Клещ!

— Слушаю! — донеслось с «Разящего».

— Малый ход. На семьдесят саженей подойдешь, а ближе не надо. Как пожар займётся в полную силу и мы отвалим — начинаете работать по всем крупным целям. До того — стоять.

— А ты куда⁈ Кормчий велел…

— Кормчий велел мне остаться за старшего, — сказал Волк. — Вот я и старшу́ю. Исполнять.

С «Разящего» помолчали. Потом Клещ выругался с завистью и стало слышно, как он вполголоса раздаёт команды гребцам.

«Навь» набирала ход. Второй парус лёг в ветер, за ним третий, и лодья пошла, рассекая воду. Вода зашелестела вдоль бортов. Щукарь стоял на потеси, вцепившись в правило, и ворчал себе в бороду — Волк разбирал через слово: «…своевольник… под суд… а лодью-то, лодью побьют…»

Волк встал рядом с ним на корме.

— Дед. А чего ты согласился-то так быстро? Я думал, ты орать до самого мыса будешь.

Щукарь покосился на него.

— А того, — сказал он, — что про смолу ты всё верно сказал. Смола — она правда холодная.

— И всё?

— И всё.

Помолчали. Ветер гудел в снастях, темнота неслась навстречу, и за мысом уже дрожало на облаках жёлтое зарево чужого лагеря.

— А ежели не всё, — сказал вдруг Щукарь, глядя прямо перед собой, — то там, в воде, четыре наших дурня плавать будут. И один из них такой, что без него вся эта река назавтра осиротеет. И искать его «после», как он велел, — это не искать, это тело ловить. Так что ты, боярин, хоть и зверюга, а зверюга правильная. Ставь своих стрелков по бортам. Подходим.

Волк усмехнулся в темноте и пошёл на нос — поднимать самострелы.

Мыс срезался влево, и «Навь» вылетела на открытую воду.

— Лешему в дышло… — выдохнул Брага рядом.

Вражьи костры начинались от мыса и уходили вниз по реке — Волк повёл глазами вдоль огней и края им не нашёл. У воды на отмели рядами лежали плоты, а на плотах лестницы. Поперёк реки стояла стена из стругов, борт к борту, с настилом поверху. За стеной высились три большие лодьи. Над самой высокой висел красный прапор с птицей. Над соседней — белый, с чёрным вепрем. Ещё дальше каменный мыс, и на нём город.

На «Нави» стало тихо. Только вода шелестела вдоль бортов да Щукарь на корме длинно, с чувством выругался.

— Волк… — новичок слева сглотнул. — Это сколько ж их там?

Волк прикидывал по кострам. Костёр — десяток ртов. Он дошёл до трех десятков костров и бросил, потому что дальше огни сливались в сплошное зарево.

Гребец на Яру сказал южному торгашу, что вильцев полторы сотни. Дурень. Полторы сотни — это то, что он видел. Вепрь пустил через свою межу далеко не одну ватагу.

И тогда Волк понял замысел целиком.

Город с земли не взять, потому что он стоит на мысу. К воротам ведёт одна горловина меж склонов, где десяток защитников положит сотню. А со стороны реки стена у порта низкая и длинная — да только под ней сухого берега три шага. К этой стене можно подойти лишь по воде, широким фронтом.

Вот князь и построил себе сушу. Плотина — его берег. На ней он выстроит вильцев валом, положит лестницы на плоты — и одним броском накроет портовую стену по всей длине. Орда полезет первой, город будет рубить её и захлёбываться, а Глебова гридь войдёт следом, свежая.

Всё князь рассчитал. Только спину не прикрыл. Плотина глядела на город, а снизу, с реки, её не сторожил никто. Снизу врагов у князя не было.

До нынешнего утра.

— Волк, — тихо сказал Лыко. — Ты смотри их сколько…

— Вижу, сколько. — Волк оскалился в темноту. — А теперь погляди, чего у них нет. Дозора снизу нет. Вся эта сила спит и глядит на город. Четыре наших костра уже идут ей в спину.

— Волк! — крикнул Брага рядом. — Гляди, наши!

Волк поглядел.

Четыре брандера шли к плотине веером, под парусами, разогнавшись так, что за кормой у каждого стоял ус белой пены. До плотины им оставалось саженей сто. Над ними уже висели стрелы — с настила били вразнобой, но часто. На каждом струге чернела у правила одинокая фигура.

Ближняя фигура, на струге Рыжего, вдруг обернулась.

И следом обернулся Кормчий.

Секунду он смотрел, а потом ударил кулаком по воздуху и заорал. Слов за ветром не было слышно, но по кулаку, по развороту плеч, по тому, как дёргается голова, читается всё до последнего словечка.

На носу «Нави» заржали.

— Ох, ругается!..

— Это он тебя, Волк, поносит!

— Не, мужики, гляди — грозится! Кулаком-то!

— Кулаком — это ладно. Вот приплывём, он тебе растолкует, кто на реке главный!

— Цыть! — рявкнул Волк, но сам уже скалился, во всю пасть, зло и весело. — Работать! Он пущай ругается — ему сейчас в воду сигать, вот пусть злее сигает!

Ярик на своём костре махнул рукой в последний раз — плюнул, надо думать, — и отвернулся к правилу. Дела у него были поважнее.

А у Волка по жилам уже шёл чистый, звонкий, ледяной восторг, от которого мир делался медленным и прозрачным. Он видел каждую стрелу, начавшую постукивать по воде вокруг «Нави». Ветер в парусах чувствовал всей кожей. Своих за спиной чуял, как чуют собственную руку. Это было единственное на свете место, где всё было его — всё, за что его гнали в другой жизни, — становилось правильным.

Удивительно как оно обернулось. Ведь резать же его хотел.

Он помнил ту иву и все то, что произошло после. Как Ярик выгородил Атамана, а потом этот нахал поднял глаза, и в глазах этих было спокойное, холодное дно, какого Волк не видал ни у воевод, ни у палачей, ни у самого себя в тёмной воде. Зверь почуял зверя. Только тот зверь был опаснее.

Люди это тоже чуяли. Волк замечал как здоровые мужики, что не боятся ни ножа, ни воды, начинают говорить тише, когда Ярик просто проходит мимо. Как обережные знаки тайком сотворяют, когда он не видит. Одни дети к нему тянулись без оглядки, да ближники вроде Беса. Дети и ближники — у них нюх другой.

А Ярик не видел. Шёл себе и не видел. И в этом, пожалуй, было самое жуткое.

Волк перевёл взгляд на плотину. Над лесом мачт болтался белый прапор, и кабанья морда на нём то сворачивалась, то расправлялась на ветру.

От этой морды у него свело скулы.

Отцова межа лежала бок о бок с Вепревой. Они грызлись за броды и покосы, а выходили вильцы из леса, и грызня кончалась, потому что бились с ними плечом к плечу, ведь позади спала земля, которой знать не положено, чем за её сон плачено. Отец держал свой край много лет. Он и сейчас его держит и не знает что творится.

Сидит на своей меже, глядит в лес, ждёт врага, а враг прошёл у него за спиной и провёл их сосед. Тот, с кем отец стоял плечо в плечо на бродах. Вепрь знал, где отцова стража сидит, — сам же с ним те засеки ставил. Потому и прошли чисто.

Спи, батюшка. Стереги свой лес. А с соседом твоим я сам поговорю — от твоего имени, хоть ты о том и не узнаешь.

Вспомнился двор. Осенняя грязь. Отец на крыльце делит нажитое: старшему вотчина, среднему мельница.

А тебе, волчонок, земли не будет — тебе землю дать, ты братьев съешь. Конь вот тебе, топор и вон порог.

Братья не обернулись. Ни один.

Волк знал, что отец давно уже разглядел в нём зверя. Одного не сумел — цепи по зверю не нашёл. Выгнал из дому, вот и вся наука.

Зато к его зверю управу другой нашёл и в дело поставил. Зверь зверя издали чует.

Смотри, батюшка. С вышки твоей не видать, а ты всё одно смотри.

Твой волчонок сейчас переломит хребет княжьему войску.

Стрела чиркнула по борту у самой руки. Вторая впилась в мачту.

— Щиты поднять! — Волк вскинул самострел. — Стрелки — по местам! Бить по моему слову!

«Навь» неслась в железный дождь, и впереди, в тридцати саженях от вражьей стены, четыре плавучих костра уже дымили. С настила на них орали. К бортам плотины уже тащили багры.

Волк повёл самострелом, выбирая первого.

Первым в плотину воткнулся брандер Кормчего, с хрустом, который Волк услышал через всю воду. Он смял носом чужой борт и встал, глубоко засев в проломе. Следом ударил Бесов, левее. Потом Рыжего, в правую четверть. Гнусов дошёл последним и ткнулся у самого края, возле плотов с лестницами.

Четыре дымных столба поднялись над плотиной. Смола коптила чёрным, огонь полз по настилам брандеров лениво, как спросонья.

— Толкают! — заорал Брага. — Волк, толкают уже!

К борту напротив Кормчего брандера сбегались люди с баграми, с жердями, с вёслами. Передние упёрлись в дымящий нос, и Волк увидел, как брандер подался. На пол-локтя, но подался.

— Щукарь! Клади вдоль! Двадцать саженей!

— Не учи! — рявкнуло с кормы. — Вожжи левые трави! Шверт — в воду! Пошёл, пошёл, соколики-и!

«Навь» легла на борт и покатилась вдоль плотины. Стрелки стояли у борта в два ряда, самострелы упёрты в планширь, и Волк повёл рукой, выбирая где гуще всего.

— По тем кто с баграми! — Он бросил руку вниз. — Бей!

Два десятка болтов ушли.

По толпе у борта будто провели невидимой косой. Передние, что упирались в брандер, повалились друг на друга — кого швырнуло в воду, кто осел на настил. Багры посыпались из рук, гремя по доскам.

— А-ха! — взвыл Брага. — Легли! Все легли, гляди!

— Заряжай! Не глазеть — заряжай!

Стрелки уперлись, вставив ноги в стремена. И тут же над бортом взвизгнуло — стрела с треском вошла в щит над головой Волка.

Проснулись.

С настила били уже десятка три луков. Гребца на второй лавке достало в предплечье — он взвыл и выпустил весло. Второй пригнулся вовремя, и ему сорвало шапку.

— Щиты! Головы! — Волк присел за планширь. — Щукарь, уводи!

— Вожжи перекинь! Табань правым! — Дед орал с кормы, не пригибаясь вовсе, будто стрелы были дождём. — Шверт подымай! Живо, сомы дохлые, живо!

«Навь» вильнула прочь от плотины, из-под стрел, разворачиваясь через нос. Лодья слушалась старика, будто вожжи были у неё в зубах. Она покатилась, легла на другой борт, и стрелы пошли сзади, вслед.

— Кру-угом пойдём! — Щукарь уже перекладывал потесь. — К рыжему дурню правим. Там тоже возятся!

Волк поглядел. У брандера Рыжего толпились с жердями — трое упёрлись, четвёртый бежал вдоль борта с багром. Дым над брандером стоял уже гуще.

Занимается. Медленно, сволочь, но занимается.

— К нему! Стрелки — правый борт! Готовьсь!

«Навь» описала дугу и пошла на второй заход. Ветер сам вкатывал её вдоль плотины, Щукарь только подправлял, и Волк мельком успел оценить, как дед работает.

— Двадцать пять саженей! Пятнадцать!

— Бей!

Второй залп смёл и этих. Четвёртый, что бежал с багром, добежать не успел — болт взял его в бок и снёс с настила в воду. На плотине заорали, и Волк увидел, как от края побежали назад, вглубь, бросая багры.

— Не любят! — ржал Брага. — Не любят болты, служилые!

— Тебе бы понравилось. Заряжай.

Третий заход шёл мимо лодьи Беса — там уже никто не толкался, потому что горело всерьёз, и от жара чужие сами пятились по настилу. Четвёртый, Гнусов, у плотов, дымил чёрной свечой, и возле него метались с вёдрами.

Вёдрами. Смолу. Волк оскалился.

Стрела чиркнула по шелому, дёрнув голову. Он мотнул башкой и присел ниже. Лучники пристрелялись, били теперь слитно. Над «Навью» стоял непрерывный стук, щиты вдоль борта щетинились древками. Долго так кружить не выйдет.

Долго и не надо. Ещё десяток вздохов, другой…

— ВОЛК! — послышался крик с носа. — В воде! В воде головы, гляди! Наши плывут!

Волк перекинулся к борту.

Две — нет, три, — тёмные точки виднелись в тридцати саженях ниже пожара. Плыли вразмашку, наискось течению, прочь от плотины. Одна голова встала на месте, крутнулась — искала остальных.

Эта, которая искала, и была Кормчим. Волк узнал бы его в любой воде.

— Щукарь! К пловцам! Забирай ниже!

— Вижу-у! — Дед налёг на потесь. — Вожжи правые добери! Шверт левый в воду! Помалу, помалу, не подрежь их, дурни!

«Навь» покатилась вниз, срезая пловцам дорогу. Стрелы шли следом — с плотины били вдогон, и вода вокруг голов вскипала белыми стежками.

— Стрелки! — Волк вскинул руку. — По лучникам! Не подпускать близко! Бей!

Залп хлестнул по настилу, и стежки вокруг пловцов поредели. Стрелки работали злым ладом: нога в стремя, крюк за тетиву, разогнулся, болт и выстрел. Волк, бросив свой самострел, сдёрнул с крюков багор.

Первая рыжая голова подошла к борту.

— Хватайся!

Рыжий взялся за багор одной лапой — вторая прижимала что-то к груди, — и Волк с Брагой вздёрнули его через планширь. Рыжий свалился на настил и разжал кулак: на ладони, на порванном гайтане, лежал медный крестик.

— Не потерял, — просипел он. — Тимохе отдать…

— После отдашь! — Волк уже вёл багром вторую голову. — Хватайся, зараза!

Бес взлетел по багру сам, как по лестнице, — мокрый, скалящийся, с рассечённой бровью.

— А я говорил — роскошь! — Он рухнул рядом с Рыжим и заржал, стуча зубами. — С ветерком, с песней! Не то что под Городцом, брат!.. А Гнуса взяли? Гнус где⁈

— Ворон берёт! — крикнули с кормы. — Вон, у струга своего тащат!

Третьим был Кормчий.

Он подошёл к борту злыми ровными гребками, и за багор взялся так, что древко хрустнуло. Волк потянул — и через борт перевалилось мокрое, чёрное от копоти, с ожжённой левой скулой и глазами, от которых Брага рядом попятился.

Водяной, подумал Волк. Чистый водяной, только что из омута. Такому в глаза глянешь — и сети сам бросишь.

Кормчий встал на настиле, качнулся, нашёл взглядом Волка.

Волк приготовился.

— Ты… — Голос у Ярика был сорванный. — Приказ был — стоять ниже.

— Был.

— Ладно. — Ярик утёр рот и оскалился. — Спорить после будем. Живы — и ладно.

И тут за их спинами взялась смола.

Она взялась на всех четырёх разом, будто сговорившись. Рёв прошёл над водой. Жар докатился до «Нави». Огонь прыгнул с брандеров на чужие борта, побежал по смолёным канатам, взял настил, лизнул ближний парус — и парус вспыхнул весь, от шкаторины до шкаторины, осветив плотину до последней доски.

На плотине закричали.

— Красиво горит, — сказал Бес с настила. Он так и сидел в луже, привалившись к борту, и глядел на дело рук своих. — Ох, красиво…

— ЩУКАРЬ! — Кормчий уже стоял у мачты, и сорванный голос его перекрыл рёв пожара. — ОТВАЛИВАЙ! Право на борт, уводи к стрежню! Дорогу «Разящему» дай!

— Пошла, родимая! Вожжи трави!

«Навь» покатилась прочь от пожара, разворачиваясь поперёк реки, и за её кормой открылась чистая вода — а на воде уже ждал «Разящий».

Плотина горела во всю ширину. Канаты лопались с звоном, струги расползались, волоча за собой огонь, а с настила сыпались в воду люди.

Кормчий поднял голову. В глазах его стояло пламя.

— ХВОЩ! — заорал он в темноту. — БЕЙ!!!

Ночь стояла тихая, и тишина эта была нехорошая.

Путята шёл по портовой стене, трогая ладонью холодный камень, и камень был единственным, что этой ночью не врало. Камень держал. Всё остальное — держалось.

Люди спали вповалку прямо на боевом ходу, подстелив кто щит, кто свёрнутый кафтан. Меж ними горели малые огни в горшках, и у огней сидели те, кому не спалось. Таких было много. Путята шёл, переступая через ноги, и считал — по привычке, которую не мог из себя выбить. Дружины его, братчинной, вчера утром стояло восемь десятков. К ночи в строю осталось сорок шесть. Стражи городской уцелело поболе, сотни полторы, да ополчения мужицкого сотни три с посадскими вперемешку. Вот и вся сила.

У третьей бойницы сидел Гюрята и точил топор. Шестнадцать лет парню, в братчину вписался по весне, отцовым именем. Топор был наточен ещё с вечера — Путята слышал по звуку, что железо давно звенит, а не шуршит, — но парень всё водил бруском как заведённый.

— Порежешь лезвие, — сказал Путята.

Гюрята вскинулся, брусок соскочил.

— Я, воевода, это… не спится.

— А ты поспи. Утром сон дорогой будет, не купишь.

— Да я не боюсь! — Парень сказал это громко, и сосед под стеной заворочался. Гюрята втянул голову и договорил шёпотом: — Я, дядька Путята, не боюсь. Просто руки сами. Им занятие надо.

Врёт. И правильно делает, что врёт. Вояка начинается с этого вранья.

— Тогда вон, стрелы перебери. У Сновида в коробах намешано — свои, чужие, ломаные. Разложишь по перьям — цены тебе не будет.

Парень укатился к коробам, довольный, что при деле. Путята поглядел ему вслед. К полудню его убьют. Может, к обеду, если стена постоит. Хороший парень, руки ловкие, отец за него просил — пристрой, Путята, к делу, пусть при тебе…

Вот и пристроил. Вот и при мне.

Он пошёл дальше.

Под навесом у башни лежали раненые — три десятка тяжёлых, которых не снесли в город. Пахло калёным железом, палёным мясом и травами, которые жгла знахарка Милуша. У крайней лежанки Путята остановился.

Сновид уже не проснётся. Это было видно по лицу — оно уже разглаживалось, отпускало всё, что держало его: и службу, и раны, и три свадьбы, на которых он пил старшим дружкой. Стрела взяла его вчера у мостков, когда они вдвоём прикрывали последний заслон, и он ещё сам дошёл до ворот, сам, только держался за бок и ругался, что сапог хлюпает.

Много лет плечом к плечу. Начинали вместе — два сопляка в страже у старого посадника, делили один тулуп на двоих в зимних караулах.

Путята постоял, снял шапку, надел обратно.

Спи, брат. Утром догоню.

С реки тянуло гарью. Он подошёл к зубцу и поглядел вниз, на воду. Всё, что там было, лежало перед ним как на ладони, потому что чужие костры освещали реку лучше всякой луны.

Порта больше не было. Мостки, вымолы, амбары, весовая изба, крановый ворот, на который он сам, молодым, ставил сваи, — всё это было теперь чёрное, битое, и меж свай качалась мёртвая вода с мёртвыми людьми. За порт вчера дрались до третьего пота. Ополчение стояло на берегу насмерть — мужики, которым он сам, положа руку, не дал бы столько времени, — держали мостки до полудня, пока с посада выводили баб и детишек. Потом пятились улицами, огрызаясь, поджигая за собой дома, и последних втаскивали на стену на верёвках. Посад догорал до сих пор — зарево стояло за городом вполнеба, и оттуда, из зарева, ночью доносилось то, отчего люди на стене переставали спать.

Вильцы гуляли по пепелищу. Искали, кого проглядели.

А на мысу, ниже города, горели их костры и у воды штабелями лежали плоты и лестницы. Свежий тёс белел даже в темноте. Днём Путята с этой самой стены смотрел, как их вяжут.

Ещё плотина поперёк всей реки, борт к борту, да с настилом. Глеб создал себе мост, по которому утром пойдет пехота. Путята был воеводой долго и цену этому замыслу знал точную: стена у порта низкая, длинная, людей на ней — вполовину от нужного. Продержатся подольше, если Бог даст злости.

Он оперся о зубец и вдруг подумал про жену.

Любава сейчас не спит. Сидит в доме на Гончарной, у образов, и лампадка у неё, поди, уже третья за ночь. Она всегда его так ждала — из походов, из замирений, из усобиц — и всякий раз дожидалась, и уже внуков нянчила с этим своим ожиданием. Старший сын двоих ей принёс, младший троих. Оба сына нынче на стенах. Старший здесь, у порта, сотником над ополчением. Младший на закатной стене, при воротах.

Всех положат в один день. Обоих сыновей, и его, и город.

А вывезти нельзя. Он думал об этом третьего дня, когда флот только показался, — собрать баб, детишек, стариков, дать обоз, увести лесной дорогой на полночь… Дозор вернулся к вечеру и сказал, что дороги крыты. Глебовы разъезды стоят на всех выездах и лесную тропу стерегут тоже. Князь запер город со всех сторон ещё до первой стрелы. Умный князь. Обстоятельный. Никто не выйдет, не вбежит, и помощи ждать неоткуда.

Молиться, что ли. Любава молится — за троих разом, поди, и горит её лампадка… А он не умел. Вся жизнь в боях отучила: какие боги такое терпят — те и без его поклонов обойдутся.

Был, правда, один. Не бог — наёмник.

Путята усмехнулся в бороду, криво. Месяца полтора тому сидел перед ним молодой, наглый человек, с холодными глазами и обещал очистить реку от Глеба. Не хвастал даже, вот что помнилось. Говорил, как о решённом, будто реку уже поделил. И ведь поверилось тогда, старому дураку, — было в нём что-то такое, от чего верилось… Где ты теперь, Кормчий? Взял серебро да сгинул в низовья — то ли Глеб тебя словил, то ли степь, то ли своя же ватага ножом под ребро. Обещал реку очистить. Очистил. Вон она, чистая, — глебовские борта от берега до берега.

— Воевода. — Сзади подошёл сотник стражи, Твердило, хмурый, с перевязанной головой. — Ходил я по нижним улицам, как велел. Неспокойно там.

— Что?

— Шепчутся. У Гончарного конца собирались мужики, человек десять, — мол, чего ждать, покуда всех вырежут, надо к князю послов слать, ворота открыть, он-де торговых не тронет, ему город целым нужен… — Твердило сплюнул. — Я двоих взял, что громче орали. В порубе сидят. А шёпот, воевода, не возьмёшь — он ползёт.

Путята помолчал. Шёпот. Всегда этот шёпот — в каждом осаждённом городе, в каждую последнюю ночь, и всегда находятся эти десять человек у Гончарного конца. Своим умом дошли или подсказал кто?

— Пусть сидят. Утром разберём. — Он поглядел на восток. Небо над лесом ещё стояло чёрное, но черноте этой оставалось недолго. — Иди, Твердило. Подымай сменных. Есть у нас немного времени.

Сотник ушёл. Путята остался у зубца.

Ну что, старый. Вот и вся твоя служба, вот и весь итог: стена да утро, до которого лучше бы не досыпать. Он потрогал рукоять топора и оскалился в темноту, туда, где горели чужие костры.

Приходите, гости. Затворы у нас худые, зато угощение доброе. Кому-то из вас до полудня тоже не дожить.

А с реки, снизу, из-за мыса, потянуло вдруг ровным, низовым ветром, в сторону плотины.

Ветер окреп.

Путята почуял его щекой и удивился. Такой ветер в эту пору редок, и добра от него городу не было никакого, потому что по такому ветру глебовским стругам сподручней подходить к стене. Он поглядел на реку и уже отворачивался, когда глаз зацепил движение.

Снизу, из-за тёмного мыса, по воде шли паруса.

Он сощурился. Четыре. Шли вразброс, веером, и шли ходко — ветер нёс их прямо на плотину. Путята решил было, что это Глебово подкрепление подтягивается к утру, и в груди стало ещё на камень тяжелее. А потом он разглядел, что струги битые. Борта у них были ободраны, у одного зияла дыра над самой водой, и палубы…

Палубы стояли пустые. Только на корме каждого чернела одинокая фигура у правила.

— Твердило, — позвал он, не отрывая глаз. — Поди сюда. Глянь.

Сотник подошёл, глянул — и замер.

— Это чего ж такое, воевода? Куда они?

— В плотину идут, — сказал Путята медленно, ещё сам себе не веря. — Прямо в лоб идут.

— Так там же… — Твердило осёкся. Дошло и до него.

По стене уже поднималось. Кто-то увидел, ткнул соседа, сосед третьего, и вдоль всего боевого хода зашуршало, забормотало, полезли к зубцам заспанные головы. Гюрята прибежал со своими стрелами в охапке и втиснулся рядом.

— Дядька Путята! Чьи это⁈ Наши⁈

Путята перебрал в голове всех, кого мог, — и никого не нашёл. У соседей флота нет. Володетели за лесами, им до Устья дела нет. Низовые городки сами под Глебом стонут. На всей реке некому — а вот же они, идут, четыре битых струга под парусами, и с плотины их уже увидели. Там ударило било, раз, другой, и по настилу забегали огни.

А потом над водой полетела песня.

Далёкая, рваная ветром, — но ветер нёс её к стене, и Путята расслышал. Пели с тех стругов. Несколько глоток, вразнобой, зло и весело, как поют на последней гулянке. Слов было не разобрать, кроме одного, которое вылетало в конце и катилось по воде.

«…ворона-а-а!»

Рядом кто-то из ополченцев мелко закрестился.

— Смертники, — сказал Твердило сипло. — Воевода, это ж смертники. Они ж горелые идут, гляди — дымят!

Дымили. Теперь Путята видел, что над стругами вставал чёрный, жирный дым, и под дымом по палубам ползло рыжее. Четыре подожжённых струга с песней шли в глебовскую плотину, и на каждом стоял у правила живой человек и правил в самую гущу.

Стена молчала. Люди стояли у зубцов и молчали, потому что на такое молиться и то не сразу сообразишь.

Первый струг вошёл в середину плотины. Сухой, страшный треск долетел до стены через вздох, как кость об колено. За ним второй ударил левее. Третий воткнулся в правое крыло. Четвёртый дошёл до края, где плоты, и ткнулся там. Фигуры посыпались в воду за миг до ударов — Путята видел, как они прыгали, и поймал себя на том, что шепчет: доплыви. Доплыви, кто б ты ни был.

— Горит! — заорал Гюрята. — Горит, дядька Путята-а!

— Не горит, — сказал Путята сквозь зубы.

Он видел то, чего парню было не понять. Струги дымили — но не горели. Смола на холодной воде бралась лениво, коптила, и огонь полз по чужим палубам еле-еле. А на плотине уже опомнились. По настилу к воткнувшимся стругам бежали люди с баграми, с жердями, и передние уже упирались в дымящие борта, отжимая. Путята цену вздоху знал: сейчас оттолкнут. Выпихнут костры на стрежень, обрубят, где зацепилось, и сгорит вся эта отчаянная затея посреди реки, никого не подпалив.

— Оттолкнут, — простонал Твердило рядом. — Ой, оттолкнут же, суки, ну что ж вы…

— Стрелой достанешь? — быстро спросил Гюрята. — По тем, с баграми⁈

— Триста саженей, дурень. Плюнь ещё туда.

Стена смотрела, вцепившись в камень. Несколько сотен людей, которым оставалось жить до полудня, смотрели, как чужие смертники проигрывают их последнюю надежду, и не могли помочь ничем.

И тут из-за мыса вылетел пятый.

Путята увидел его — и на вздох забыл про плотину. Такого корабля он не видал никогда. Ни здесь, ни в молодости на полудне. Длинный, хищный, под тремя парусами разом, и шёл он вдвое быстрей любого струга. Кренясь, разрезая воду так, что глаз отказывался верить. Корабль нёсся вдоль плотины, к воткнувшимся кострам, прямо под стрелы, и у бортов его в два ряда стояли люди.

— Это что за навь… — выдохнул кто-то за спиной.

А с корабля ударили.

Путята узнал звук самострелов, только их было много, и били они залпом по тем, что с баграми. Людей у дымящих бортов будто смахнуло ладонью. Передние повалились, багры посыпались, а корабль уже катился дальше, разворачивался — немыслимо круто, против всякого разумения — и заходил вдоль плотины сызнова.

— Бьют! — Стена взорвалась. — Бьют их, братцы-ы! А-а-а, дави, дави-и!

Орали все. Гюрята прыгал у зубца и молотил кулаком по камню. Твердило ревел что-то нечленораздельное. Даже раненые под навесом поднимались на локтях и хрипло спрашивали, что там, что там. А Путята стоял, вцепившись в зубец, и смотрел, как неведомый корабль о трёх парусах кружит под стрелами, не подпуская глебовских к баграм, выгадывая своим кострам время. И как из чёрной воды у его борта тянут баграми тех самых смертников.

Работа была злая, точная, слаженная. Так не воюет ополчение. Так не воюет и дружина. Путята такой работы не видел и не знал никого на реке, кто б так умел.

Кто вы? Откуда вы взялись, такие?

И тут смола дошла.

Она взялась на всех четырёх стругах, будто по слову, — и четыре чадящих дымных столба в один удар сердца встали четырьмя столбами огня. Рёв прокатился по воде до самой стены. Пламя прыгнуло на плотину, побежало по канатам, по настилу, вскинулось на ближний парус — и парус вспыхнул весь, осветив реку от берега до берега.

Стена ахнула и замолчала.

Горела вся середина плотины, горело правое крыло, горело у плотов, и огонь шёл по глебовскому мосту вширь. В его свете было видно мечущихся по настилу людей, лопающиеся канаты, первый оторвавшийся струг, который потащило течением, — и хищный трёхпарусный корабль, что отваливал прочь от пожара, разворачиваясь поперёк реки.

Отваливал — и открывал воду. А на воде, ниже, стоял второй.

Второй корабль стоял на тёмной воде, ниже пожара, и не двигался.

Путята разглядывал его сквозь дрожащее зарево. Этот был грузный, широкий, приземистый, как кулачный боец против плясуна, — и он не спешил. Он стоял бортом к горящей плотине и к мысу с лагерем, стоял так, будто всё, что творилось на реке, делалось по его расписанию. На носу и на корме его горбились два тёмных возвышения.

— А этот чего ждёт? — спросил Гюрята шёпотом. — Дядька Путята, чего он стоит-то?

Путята не ответил, потому что ответа не знал. Он читал войну, как поп Псалтырь, а тут стоял и не понимал, что видит. И от этого непонимания по хребту тянуло холодом — раньше всякой беды, наперёд.

С воды, сквозь рёв пожара, долетел крик. Одно слово Путята разобрал ясно, потому что оно было короткое:

— … БЕЙ!!!

Носовой горб полыхнул огнём.

Гром ударил по ушам, и камень под сапогами дрогнул. Гюрята сел, где стоял. По всему боевому ходу люди валились за зубцы, кто-то покатился по камню, закрывая голову. Путята устоял и потому увидел всё.

Что-то тёмное мелькнуло над водой ниже птичьего лёта и вошло в штабель плотов у самой кромки. Штабель лопнул. Верхние плоты подбросило целиком, нижние брызнули ломаным бревном, вязанки лестниц разметало по берегу, как солому с вил. Само ядро скакнуло от удара, лопнуло о накат — и от него веером пошло каменное крошево. Лесных, что стояли у штабеля, положило полукругом, как траву под косой.

— Свят-свят-свят… — Твердило крестился не тем перстом. — Перун… Перуны бьют…

— Встань, — сказал Путята. — Перун за нас отродясь не бился. Это люди.

— Каменюка! — Гюрята уже висел на зубце с горящими глазами. — Дядька Путята, я видал! Каменюка летела и лопнула! Как горшок об печку лопнула!

Кормовой горб полыхнул следом — корабль ещё и договорить не дал.

От горящей плотины как раз отгребал первый спасшийся струг — успели обрубиться, вырвались из огня и шли к дальнему берегу, молотя вёслами вразнобой. Ядро взяло его в корму. Правило разнесло в щепу, струг рыскнул, черпнул бортом и закрутился.

— Не выпускают, — тихо сказал Твердило. — Гляди, воевода. С огня — и то не выпускают.

По стене поднимались головы. Ополченцы лезли к бойницам, толкаясь, раненые под навесом хрипло требовали рассказывать. Кто-то в голос читал молитву.

Оба грома смолкли, и над рекой повисла тишина. Только пожар ревел на плотине.

Путята поймал себя на том, что сжал зубец до боли в пальцах. Разжал. Ещё с вечера он запретил себе надеяться. С надеждой на стене стоять нельзя, надежда воеводе первый враг. А она, гадина, лезла. С каждым громом лезла всё нахальней.

И в этой тишине враг зашевелился.

С большой лодьи под красным прапором пошёл командный, злой рёв.

— От воды! Всех от воды!

Десятники на мысу погнали лесных вверх по склону — смерть прилетала с реки, стало быть, от реки подальше. Толпа подалась и потекла наверх. Другие уже облепили ближний штабель и поволокли лестницы выше, вытаскивая из-под удара.

Только вильцы дружиной не были. Путята видел сверху, как стадо, отхлынув от воды, само сбивалось в кучи. Жались друг к другу, как овцы под грозой, чем страшней — тем плотней, и десятники рвали эти кучи, расталкивали древками, орали, а кучи срастались у них за спинами снова.

Носовой горб полыхнул.

Ядро пришло в самую большую кучу, и Путята провёл его глазами от вспышки до удара. Оно вошло, как кулак в тесто. Передних расшвыряло в стороны, крайние покатились по склону, а ядро скакнуло дальше, лопнуло о камень — и крошево положило ещё людей.

Вой поднялся до самой стены.

— А-а-а! — заорали от бойниц. — Получи-и! Это вам за посад, псы-ы!

— За Миронеговых! За Вторушу-у!

— Тихо! — рявкнул Путята через плечо. — Стрелы готовьте, орать после будете!

Куда там. Стена гудела. Мужики, которым к полудню назначено было умирать, висли на зубцах и провожали каждое ядро рёвом, как на кулачном бою. Знахарка Милуша под навесом громко, нараспев благодарила Богородицу.

Молись, Милуша, подумал Путята. Громче молись. За меня заодно — я не умею.

Кормовой горб полыхнул следом.

Это ядро легло в тянущих. Вязанка лестниц брызнула щепой, согнутые спины раскидало по склону. Уцелевшие бросили волок и сыпанули налегке. Второй штабель, только что облепленный, опустел сам.

— Что ни затеют — туда и кладёт, — сказал Твердило. Он смотрел страшную и прекрасную работу. — Кто ж так наводит, воевода? Оттуда ж, с воды, поди не видать, куда народ побежал…

— Значит, видать.

С берега огрызнулись. К кромке выбежали лучники, встали вразброс и ударили по кораблю навесом. Туча стрел поднялась, повисла и осыпалась на палубу — Путята слышал через воду, как они стучат по щитам, которыми крыты борта. Корабль молчал. Стрелы были ему, что дождь стогу.

А от плотины на чистую воду выгребал целый, с полной гребью струг — успели обрубить канаты до огня. Он разворачивался на корабль, и грёб зло, вразмашку: кто-то там решил, что гром можно взять на сцепку, покуда тот молчит.

— Что же вы молчите-то… — выдохнул Гюрята.

— Смелые дурни, — сказал Путята. — Помяни их, парень. Такие и у врага в цене.

Здоровяк с горбами подпустил. На сорока саженях кормовой горб полыхнул, и ядро взяло струг в лоб, в самую скулу. Нос лопнул, гребцов с передних лавок вынесло за борт, струг зарылся и встал, а течение поволокло его боком назад, на пожар.

Больше на воду не вышел никто и тогда корабль двинулся сам.

Он снялся с места и пошёл к мысу. Лучники с кромки били по нему уже в лоб, в упор. Оба горба его глядели на склон. Туда, где меж брошенных штабелей металось и сбивалось стадо, которое десятники всё ещё гнали дальше от берега.

Стена притихла. Все, кто был на ней, поняли — сейчас.

Путята нашёл глазами старшего — тот стоял у дальней башни со своими ополченцами, вцепившись в зубец. А младший на закатной стене и знать не знает, что тут делается. Прибежит со сменой по свету — не поверит.

Никто не поверит, сынок. Мы сами стоим, глядим — и то не верим.

— Ну вот и всё. Кушайте, не обляпайтесь, — прошептал Путята тем, у воды.

Корабль довернул и встал бортом.

Обе трубы ударили разом.

По толпе, сбившейся меж водой и штабелями, хлестнуло с двух горл широким веером — и весь ближний к воде край лёг.

Лесные с воплями хлынули ещё дальше по мысу, вот только бежать им было некуда. Мыс лежал в реке языком: с трёх сторон вода. За лагерем куцая рощица на полсотни шагов. В основании — круча. Они сами загнали себя на этот язык, когда ставили лагерь поближе к плотам, и теперь метались по нему, как рыба в мотне.

Первые кинулись на кручу. Лезли, цепляясь за корни, подсаживая, срываясь. Другие ломанулись в рощицу и забились в неё, да только толку.

А остальные побежали вдоль кромки. К городу.

— Воевода… — Голос у Твердило сел. — Воевода, они ж сюда бегут. Они ж к нам!

Путята смотрел и видел, что орда, которая пришла брать его город, неслась к его стене — прятаться. От грома, что бил с воды, каменная круча и тень под стеной были единственным укрытием на всём мысу, и звериным своим нутром лесные это поняли. Они бежали по кромке, по отмели, по мелководью, совершенно забыв про защитников. Ломились на узкую полосу меж водой и камнем, туда, где уже выбредали из реки мокрые с горящей плотины.

— Хотели к нам в гости, — сказал Путята. — Вот и идут.

— Так их же… их же сотни! Они ж полезут! Не со зла, так с давки полезут — задние передних на стену выдавят!

— Полезут.

Он поглядел вдоль боевого хода — и поймал себя на том, что ищет глазами не бреши в обороне. Сына ищет. Вон он, у дальней башни, орёт, расставляя мужиков по зубцам, и голос у него командный. Живой. Стоит.

Стой там, сынок. Стой, где стоишь, и не геройствуй, Христом-богом прошу, которого нет.

Путята надел шелом поглубже и набрал полную грудь.

— СТЕНА-А! — Голос его пошёл над боевым ходом, перекрывая пожар. — К бойницам! Луки к бою! Сулицы, камень — всё к зубцам! Под стену никого не пускать! БЕЙ!

И пошла страшная работа.

Стрелы пошли в набегающих. Передние валились на отмель, задние лезли через них и валились следом. У самого подножия волна смялась, вскипела — лесные метались вдоль камня, ища щель, скребли стену руками. Двое полезли друг другу на плечи, и сверху их сняли одной сулицей. Кто-то выл под стеной на одной ноте, задрав к зубцам лицо.

— За посад! — Гюрята бил с зубца стрелу за стрелой, и с каждой приговаривал: — Что, любо⁈ Любо тебе, пёс⁈

И так — вся стена. Стреляли жадно, с приговором, с руганью, поминая каждый своё. Сутки эти люди слушали, как лесные поют над их пепелищем, и не чаяли дожить до расплаты. Дожили.

Волна под стеной сломалась. Уцелевшие покатились назад, вдоль кромки, обратно на свой мыс, меж двух смертей.

Путята опустил лук и поглядел под навес. Сновид лежал, как лежал, — и грудь его ходила. Мелко, редко, но ходила.

Ты гляди, брат. Утро пришло, а мы с тобой оба тут. Обманул я тебя, выходит, — не догнал.

А в кармане меж горящей плотиной и городом метались три большие лодьи.

Путята следил за ними сквозь дым. Вниз им дороги не было — вся река поперёк стояла огнём. Вверх, в обход плотины краем, сунулась было передняя, под красной птицей: выгребла на чистое, взяла разгон — и с чёрного корабля ударил гром, и столб воды встал у самой её скулы, окатив палубу. Лодья шарахнулась назад, в дым, как ошпаренная. Кормовое ядро легло следом, в корму второй, — щепа брызнула над бортом, и обе забились обратно в карман, под завесу дыма, откуда доносилась теперь только ругань. Спорили там. Орали друг на друга два князя, у которых только что было войско, флот и город в горсти.

— Не выпускает, — сказал Твердило. Он говорил это уже третий раз за утро, и всякий раз тише. — Воевода… он их там до света продержит, а по свету добьёт.

Путята не ответил.

Он стоял, опершись о зубец, и смотрел на корабль что стоял посреди реки хозяином. Небо на востоке серело. Пожар опадал, плотина догорала, расползаясь горящими остовами, и в рассветной мгле уже проступало всё, что осталось от глебовской силы: битый мыс, красная отмель, дым да три запертые лодьи.

Город стоял. Люди на стене смеялись, плакали, обнимались. Гюрята сидел под зубцом, обхватив свой топор, и глядел в одну точку.

А Путята стоял и не знал, куда себя деть.

Он всё сделал этой ночью. Со всеми простился, всё роздал и умер ещё затемно, деловито и без слёз, как умирают старые вояки, — осталось только тело донести. И вот рассвет, а тело живое. Стоит на стене, дышит, и сыновья живы оба, и дом на Гончарной цел, и лампадка там, поди, догорает третья — впустую, выходит, горела… нет, не впустую. Иди спать, Любава. Дожили.

С этим ещё предстояло свыкнуться. Дожить до вечера и свыкнуться.

А потом он поглядел на реку — и по хребту, поверх всей этой оторопи, потёк холод.

Кто-то пришёл и одной ночью съел войско. И где-то там, на палубе, стоял сейчас человек, который это придумал, — а Путята даже не знал его имени.

Хотя нет. Врёшь, старый.

Он вдруг вспомнил наглого, молодого наёмника с холодными глазами, который сидел перед ним полтора месяца назад, говорил про Глеба как про решённое дело.

«Очищу реку», — сказал тогда наёмник.

Путята поглядел на догорающую плотину и на красную отмель.

— А ведь и очистил, — сказал он вслух.

— Заряжай!

— Стакан пошёл! — Хвощ.

— Ор-рудие готовьсь! — Кутырь с кормы.

«Разящий» шёл к мысу малым ходом, и палуба его работала. Прон загонял пыж, Кувалда стоял над стволом с прибойником, Окунь тащил зелье, Луня у ларя вёл счёт стаканам, шевеля губами. Никто не бегал. Все ходили каждый свою дорожку, протоптанную сотней учений, и в этой правильной суете было больше грозы, чем в любом крике.

Я стоял на потеси.

Из воды меня выдернули багром на «Навь» — но «Навь» была не тем местом, где мне стоило находиться. Моё место уже вело огонь из пушек, и когда Щукарь на развороте прошёл у него под самым бортом, я не стал ждать сходней. Разбег в три шага, планширь под ногу. Два корабля сошлись на один вздох, а я уже катился по настилу «Разящего», и Клещ ловил меня за шиворот, как мальчишку.

— Кормчий⁈ Ты ж мокрый весь…

— Потесь дай.

Он дал. Ладонь легла на дерево, и река снова заговорила со мной, показывая корпуса и шевеление у плотины. И меня взял злой, весёлый азарт, знакомый ещё по той жизни. Азарт человека, которого вернули на мостик посреди шторма. Поплавал — и будет. Моя работа ждала у двух стволов и просила огня.

— Клещ! Правый табань, левый навались! Кладу борт к мысу!

— Есть борт к мысу!

«Разящий» покатился, разворачиваясь всем боком к пологому берегу. Мыс горел кострами, и меж костров металось стадо — сотни лесных, сбитых в кучи, которых десятники разгоняли и не могли разогнать. Они жались друг к другу, как жмётся всякая тварь под грозой. А гроза стояла на воде и глядела на них двумя жерлами.

Хвощ припал к колоде, повёл стволом — и вдруг обернулся ко мне. Лицо у него было чёрное от копоти, и на чёрном белели одни глаза.

— Кормчий. Это ж они посад резали? — Он мотнул головой на берег. — По дворам ходили? Детишек в полон вязали? Вильцы это⁈

— Они.

— Ну, стало быть, за всё разом. — Он снова лёг на колоду, и голос его сел на тот лад, каким он говорил только со своей пушкой. — Готов первый!

— Готов второй!

Стадо у воды увидело наведённые жерла. Передние заорали, подались назад, задние напёрли — и куча сбилась ещё плотней, самой себе на погибель.

— За посад, — сказал я. — За полон. За всех, кого не досчитаются.

И бросил руку:

— БЕЙ!

Два грома слились в один.

Двойной веер накрыл кучу во всю ширину — и куча осела. Передние два ряда легли на песок, третий переломило пополам, а над лежащими ещё стоял, шатаясь, десятник в наборной броне, которого броня не спасла, а только додержала на ногах лишний вздох. Он сел на колени и завалился поперёк своих.

Песок у воды почернел. Потом заблестел.

— Заряжай! — Хвощ уже орал через плечо. — Банник! Мокрым его, мокрым — ствол горячий! Стакан давай!

— Ор-рудие готовьсь! — Кутырь.

И пошло тактами, как бьют кузнецы в две руки. Носовое — гром. Пока Хвощов расчёт банит и катит стакан, кормовое — гром. Скороговорка без единого сбоя: «Банник! — Есть! — Стакан! — Пошёл! — Пыж добей! — Готов!» — мерная, спокойная, страшная песня. Между громами с берега доносился вой, и в третьем такте я перенёс огонь.

— Хвощ! Правее, у большого костра — столбы их жертвенники видишь? Возле них жмутся!

— Вижу! Стой, милая… БЕЙ!

Веер лёг по кругу лесного капища. Резные столбы с рожами срезало и разметало в щепу — старший, с оскаленной мордой поверху, переломился у комля и рухнул мордой в костёр. Тех, кто жался к столбам, ища у своих богов заступы, положило вместе с богами. Вперемешку. Уцелевшие шарахнулись от капища так, будто это оно и стреляло.

— Что, не помогли деревяшки⁈ — орали с лавок. — Кланяйся не кланяйся!

— Вот вам заступа! Вот вам!..

— Кормчий! — Клещ от борта. — В дыму ход! Слышишь, нет⁈

Слышал. Река несла из-за плотины движение крупного корпуса, который набирал разгон, выгребая из завесы в обход горящего края. Передняя из трёх лодей княжеских, самая большая. Не утерпели, соколики.

— Кутырь! Стакан долой — ядро в ствол! Живо!

— Перекладываю! — Кормовой расчёт крутнулся без вопросов: Тумак выкатил стакан обратно, Сохатый уже подавал ядро, прибойник ударил дважды. — Готов ядром!

— На обвод плотины наводи! Выйдет справа от огня… — Корпус вылез из дыма, белый парус над серым. — БЕЙ!

Гром. Столб встал у самой её скулы, окатив палубу. Лодья шарахнулась, как ошпаренная, вёсла спутались. Вторая уже высовывалась следом — и второе ядро, дозаряженное Хвощом с носа, легло ей в корму. Щепа брызнула над бортом, и обе вжались обратно в дым, откуда донеслась через воду ругань в два княжьих горла.

— Сидеть! — заржал Бес у ларя. — Кто разрешал вставать⁈

Палуба грохнула коротким злым хохотом.

— Хвощ, Кутырь — стаканы обратно! По мысу работаем!

Такт вернулся. Гром — банник — гром. Толпа на берегу уже текла от воды вглубь мыса, через собственный лагерь, опрокидывая котлы, сминая шатры из жердей и шкур, топча тех, кто спотыкался. Веер догнал её ещё раз, у самого лагеря, — прошёл по бегущим спинам, и полоса упавших легла поперёк становища, как просека.

— Бегут! — Луня сорвался на крик. — Кормчий, все бегут!

— Вижу. Хвощ — стой. Не пали.

Хвощ оторвался от колоды.

— Как — стой?..

— Стакан по бегущим — железо в песок. — Я повёл потесью, и «Разящий» двинулся вдоль мыса малым ходом. — Куда им бежать? Мыс языком лежит: кругом вода, позади рощица насквозь да круча. Сами себя в мешок гонят.

Хвощ поглядел на берег, где сотни лесных неслись в тупик к стене. Потом на меня. И широко ухмыльнулся чёрным лицом.

— Понял, Кормчий. Загон.

— Загон. Заряжай — и жди слова. Гром у нас нынче вместо кнута.

А за спиной, за догорающей плотиной, лежал в дыму карман. Князья сидели в нём вроде тихо, но я видел, что они отдышались и копят силы для прорыва. Скоро пойдут всерьёз.

Дальше пушки молчали.

Орда катилась вдоль кромки к городу. Ей некуда было деться, потому что гром бил с воды — и сотни лесных неслись по отмели туда, где темнела каменная стена. Прятаться под стену города, который сами пришли резать. Страх не разбирает, чей камень, — страху лишь бы камень был.

— Куда⁈ — заорали у нас с лавок. — Куда полезли, дурачьё⁈

— Так там же стена!.. Ихняя!.. То есть наша!.. Тьфу ты!

А стена уже встречала.

Сверху ударили луки, и передние на отмели посыпались. Волна смялась у самого подножия, вскипела, заметалась вдоль камня. Городские били в упор, зло, жадно, и до воды долетал их хриплый рёв и ругань. Счастливый рёв людей, до которых дошло, что нынче не их день умирать.

— НАДДАЙ! — грохнула моя палуба.

Гребцы повскакивали с лавок. Махали, орали через воду:

— Наддай, городские-е! Гости к вам! Встречай!

— Слева заходят! Слева, вон побежали!

Кувалда свистел в два пальца так, что закладывало уши. Луня прыгал у ларя. Даже Клещ гаркнул что-то через реку. Стена не слышала, куда там, — но палубе было всё равно, потому что два берега, друг с другом не знакомые, лупили одного врага и орали, как родня.

А я смотрел на дым.

Река несла мне из-за плотины то, чего глазам было не видать. В кармане разбирали вёсла. К трём крупным ладьям стягивались уцелевшие струги — шесть бортов, — выстраиваясь в порядок. Струги вперёд и по бокам. Лодьи за ними, в затылок.

Значит, решили под живыми щитами выйти, паскуды.

Ветер стоял низовой, в лоб беглецам, так что паруса им нынче не помощники, пойдут на одних вёслах, против ветра. Через один-единственный прогал у правого края плотины. Узкие ворота, тихий ход — и мой борт рядом с их дорогой.

Долгая стрельба у меня будет. Хорошая.

Я поднял руку, и Волк на «Нави» увидел сразу, потому что он ждал. Я показал — два пальца к дыму, потом широким махом вниз по реке. Вниз, дальше и правее. Твоё — то, что вырвется.

Волк глядел один вздох. Понял, кивнул, обернулся к Щукарю — и «Навь» покатилась вниз по течению, на дальний рубеж, освобождая мне всю воду перед прогалом. Разумный зверь. Теперь он примет тех, кто сможет вырваться.

Гнусу знак был проще: рука на него, рука на дальнюю кромку. Мелководье стеречь, куда нам хода нет. Гнус закивал так, что чуть шапку не обронил, и струг его пошёл вдоль отмелей.

— Клещ. — Я говорил тихо, и палуба стихала следом за голосом. — Правый табань. Разворот. Кладу борт на прогал.

«Разящий» покатился и встал всем бортом к дымной завесе, к единственным воротам, куда мог выплеснуться враг. Хвощ лежал на колоде. Кутырь навёл кормовое. Ядра сидели в стволах, стаканы стояли у ног расчётов рядком, как поленья у печи.

— Сколько до прогала? — спросил Хвощ, не отрываясь.

— Около восьмидесяти. Бьёте по моему слову, поочерёдно. Лодьи никуда не денутся — им против ветра бежать, а против ветра от ядра не убежишь.

— Понял… — Хвощ огладил ствол ладонью. — Слыхала, милая? Никто не уйдёт необласканным.

Стало тихо. Орда выла под дальней стеной, стена отвечала луками, а наше лежало впереди, в дыму.

По воде ударили множество вёсел.

— Пошли, — сказал я. — Готовьсь!

Первым из дыма вышел струг.

Он выгребал из прогала против ветра, зарываясь носом. Сидел высоко, шёл порожним, гребли там вполсилы. Пустили вперёд как щит — принять первое ядро.

— Идёт! — Луня взвился у ларя. — Первый пошёл! Кормчий, идёт!

— Вижу. Не ори — припас считай.

За первым вылез второй. Следом третий. А в прогале, ещё в дыму, шли большие — три больших корпуса сбились с остальными стругами в кучу, и куча, вывалившись из ворот, повернула вниз по течению. Мимо нас. Правыми бортами к моим стволам, во весь профиль.

Не на меня шли — мимо меня. Только мимо меня нынче дорога платная.

— Клещ! Малый ход, сползаем следом! Борт держать!

— Есть борт держать! Навались, родимые, — работа пришла-а!

И палуба выдохнула всей грудью, словно кузня перед первым ударом. Хвощ лёг на колоду. Кутырь прилип к кормовой. Стаканы стояли у ног рядком, ядра горкой, и Прон уже держал картуз.

— Хвощ. Ближний струг. — Я повёл потесью на полпальца. — За посад.

— За поса-ад… БЕЙ!

Гром. Ядро ударило струг в борт у самой воды и лопнуло — доски внутрь, крошево по гребцам, и струг осел, черпая дырой на ходу. Течение поволокло его боком.

— ЕСТЬ! — грохнула палуба. — Первому — есть! Принимай, река-а!

— Банник! — Хвощ уже орал через плечо. — Картуз! Живей, родные, — очередь стоит!

— Кутырь! Второй твой! За полон!

— За поло-он!.. БЕЙ!

Столб встал у борта второго щита. Их окатило, качнуло — вскользь прошло.

— У-у, зараза! — Палуба охнула. — Ушёл! Ушёл, гад скользкий!

— Не скули — заряжай! — Кутырь сам хватил кулаком по колоде. — С реки не уйдёт!

— Ор-рудие готовьсь!

Такт пошёл. Гром — команды — банник — гром. Носовое, кормовое, внахлёст, без единого сбоя, и между громами палуба жила. Луня рубил счёт саженей, гребцы под вёслами рычали в лад гребку, Бес у ларя провожал каждое ядро злым присвистом. Куча гребла против ветра, теряя корабли — щиты, а мы сползали рядом малым ходом, и ветер, что бил им в лоб, нам ложился в корму. Они рвали жилы — мы шли вполсилы.

Хоть до вечера так, соколики. Только вы до вечера не сможете.

Из дыма выползла широкая лодья под кабаньим прапором. Борта в наростах из щитов в два ряда, вёсел целый лес и весь этот профиль вплывал в мой сектор, как сом в вершу.

Палуба увидела прапор — и взревела:

— Кабан! Кабан пошё-ол!

— Хвощ! Твой! В скулу ему — за межу! За порубежье, что продал!

— За межу-у, толстый!.. Стой, милая… БЕЙ!

Ядро вошло кабану в правый борт у воды. Крошево хлестнуло по лавкам, через воду донёсся вой, передняя гребь встала — живые шарахались с посечённых мест, дыра черпала. Лодья осела носом, сбавила ход, но шла. С палубы огрызнулись луками. Стрелы застучали по щитам. Кто-то охнул.

— Держит! — Хвощ аж привстал. — Ах ты боров толстокожий!

— По кускам его! Кутырь — в корму!

— Веду-у!.. БЕЙ!

Гром. Корма кабана брызнула — правило в щепу вместе с теми, кто при нём стоял. Лодья ослепла, её повело, течение взяло битый корпус и поставило поперёк потока. Кабан закрутился боком, а бегущая куча лодей обтекала его, даже не глядя.

— ГОТОВ! — Палуба плясала. — Крутится! Приплыл, толстый, приплы-ыл!

— Кланяйся теперь! Кланяйся, порубежник!

— Не готов — стоит, — оборвал я. — После доберём. По куче — работаем!

А вдоль правой кромки, по мелкому, рвали двое. Струг — и за его кормой узкая ходкая лодья под красной птицей. Глеб бежал. Покуда кабан собирал ядра, птица выжала по самому краю и гребцы её рвали воду так, что пена летела выше борта.

Я вёл его от самого прогала и ждал когда он поверит, что проскочил.

— Красный уходит! — Клещ тыкал рукой. — Кормчий! Гнус не удержит!

— Гнусу он не по зубам. И не надо.

Гнусов струг огрызнулся и отвалил с дороги. Глебова лодья вылетела на разгон, и с её кормы уже видели чистую воду. Реку. Волю. Жизнь.

А на чистой воде стояла «Навь».

Я поймал вздох, когда её увидели с Глебовой лодьи. Гребь сбилась, лодья рыскнула — справа мель, слева я, позади свалка. А «Навь» уже брала ветер всеми тремя парусами.

Ветер, что бил беглецам в лоб, Волку ложился в спину.

— Попалась птичка! — взвыл Бес.

Палуба грохнула хохотом и тут же осеклась о мой голос:

— Рано ржать — двое больших на воде! Хвощ, Кутырь — разбираем по одному!

Я повёл потесью, и «Разящий» покатился за уходящей кучей.

— Работаем, братцы. За слёзы Устья — до последнего борта работаем.

Второй струг — щит Кутырь достал со следующего такта — ядро легло стругу в корму, и его завертело на месте. Третий сдался сам. Вёсла опустились в воду, струг поплыл по течению, как бревно. Люди с него глядели на нас молча, даже не пригибаясь.

— Этот всё, — сказал Хвощ. — Отвоевался. Добивать, Кормчий?

— Побереги. Больших держи.

Два больших шли последними, и мы принялись разбирать их на ходу.

Хвощ положил ядро переднему в скулу. Доски лопнули у самой воды, крошево прошло по носовым лавкам, и передние гребцы повалились со своих мест. В пролом пошла вода. Лодья начала оседать носом и валиться на битый борт. Там метались, затыкали дыру чем попало.

Кутырь достал второго посередине борта. Крошево посекло две лавки. Соседние вёсла сбились и стукнулись лопастями. Весь борт потерял лад. Лодью развернуло боком, и она поползла юзом, теряя ход.

Они всё равно гребли. Кренясь, воя, вычерпываясь шеломами, но гребли, потому что позади был я, а впереди ещё оставалась вода.

А потом кончилась и вода.

«Навь» шла наперерез Глебовой лодье, а они заложили отчаянную дугу и на один вздох мне показалось, что дуга выйдет.

Не вышла.

«Навь» срезала ей дорогу и прошла борт к борту. С её палубы посыпались горшки и полетели болты. Пошли вспышки — одна, вторая, третья вдоль всей чужой палубы, — и над лодьёй встал дым. Гребцы бросили вёсла и полезли от бортов к середине, давя друг друга. «Навь» развернулась за её кормой, но второй заход не понадобился. Дальше пошли крючья и через борт с рёвом посыпались наши.

Моя палуба стояла, забыв про заряды.

— Всё, — тихо сказал Клещ. — Взяли птичку.

Красный прапор дёрнулся и пополз с мачты.

И река это увидела.

Передняя большая лодья накренилась совсем. Гребцы побросали весла и лодью потащило на мель.

— Сдаются! — выдохнул Луня. — Кормчий, вёсла кажут!

Второй продержался дольше. Там орали, гнали людей на лавки, но гребь упиралась и ни в какую не желала садиться за вёсла. Я не стрелял. Ждал. На третий раз никто не крикнул — вёсла встали и поднялись к небу.

На реку легла тишина.

У плотины догорал пожар, под дальней стеной выла орда. И всё же после громов это была тишина. В ней стало слышно, как у нас на палубе кто-то длинно, со всхлипом выдохнул.

Я оглядел своих.

Хвощ сидел на колоде, обняв тёплый ствол, и гладил его, как коня после скачки. Кутырь пил из ковша. Зубы стучали о край. Луня глядел в свою бересту и не мог сосчитать собственные палочки. Прон, Кувалда и Окунь стояли чёрные, как черти из бани, и лица у них были пустые и светлые разом.

— Ну что, артиллеристы, — сказал я. — Отработали.

Палуба загудела, по-мужицки. Этот гул был мне дороже всякого рёва.

— Клещ. Правь к кабану.

Гул смолк.

Слепая Вепрева лодья без правила крутилась поперёк течения выше нас. Её помалу сносило боком, и люди на ней стояли у мачты, сгрудившись, и ждали. Над ними висел белый прапор с чёрным кабаном.

Единственный прапор на реке, который ещё не спустили.

— Гордый, — сказал Клещ. — Или дурной.

— Сейчас узнаем.

От лодьи с птицей «Навь» отвалила, оставив на призе своих, — и пошла вверх, к кабану. Не спеша шла, по-хозяйски: паруса приспустили, шли на вёслах.

Вепрева гридь ждать умела тоже. На битой палубе строились — я видел, как сдвигаются щиты, как выравнивается железо вокруг мачты, под самым прапором. Полсотни их там ещё стояло на ногах, и сдаваться эти полсотни не собирались.

— Дурной всё-таки, — вздохнул Клещ. — Порубят же его людей зазря.

— Не зазря. — Я держал ладонь на потеси и слушал, как сходятся два корпуса. — За прапор свой лягут. Это, Клещ, не дурость, а последнее, что у них осталось.

«Навь» подошла на десять саженей — и с её бортов ударили самострелы.

Залп смёл щитовой ряд наполовину. Затем полетели горшки. Прозвучали хлопки и гридь посыпалась. Борта сошлись со скрежетом и наши пошли через планширь.

Резня вышла короткая.

Вепрева гридь дралась зло, но самострелы и горшки сняли лучших. Схватка вскипела у мачты, покатилась по палубе, распалась на кучки — и стихла. Где бросали железо, где ложились. У мачты, под прапором, дольше всех стояла последняя стена — десяток спин вокруг одного человека — и когда она осыпалась, на палубе стало тихо.

Волк и Вепрь остались друг против друга.

Вепрь стоял у мачты, широкий, седой, в изрубленной броне, и топор в его руке глядел вниз. Волк что-то говорил, но недолго — несколько слов всего сказал. Догадаться что там были за слова нетрудно. Порубежье. Межа. Отцовы засеки, которые кабан сам же и ставил, — и сам провёл мимо них мразь.

Вепрь ответил и начал поднимать топор, но Волк оказался быстрее. Прыжок — и его топор вошёл кабану в шею раньше, чем тот успел замахнуться.

Седое тело осело у мачты, под собственным прапором.

Волк постоял над ним. Потом поднял голову — и через полсотни саженей поглядел на меня. Я кивнул. Он вытер топор о полу и махнул своим. Белый прапор с чёрным кабаном пополз с мачты вниз.

Последний вражеский прапор на этой реке.

— Всё, — сказал Клещ и снял шапку.

Я оглядел реку от догорающей плотины до чистой воды внизу. Битые струги. Два больших с вёслами к небу. Глебова лодья под призовой командой. Кабанья — под Волчьей. Орда, воющая в мешке на мысу. И город на круче, с которого за всем этим смотрели сотни глаз.

Солнце встало над лесом. Начинался день, а мне предстояло каторжно много работы: полон, пленные князья… нет, один пленный князь. Ему ещё перед городом отвечать.

— Клещ. Сигналь Гнусу и Волку. — Я налёг на потесь, разворачивая «Разящего» к мысу. — Собираем стадо.

Гром нынче больше не понадобится. Нынче хватит кнута.

Утро после боя — это вторая работа, и она длиннее первой.

— Волк! — Я перегнулся через борт, когда мы подошли ближе к «Нави». — Гридь твоя работа. Собирай, считай, роту бери по-нашему. Глеб пусть при тебе сидит, глаз не спускать.

— Сделаю. — Волк стоял на чужой корме уже по-хозяйски, и за его спиной сдавшаяся гридь стаскивала железо в кучу. — А ты куда таким нарядным?

— В гости. Зван давно — неудобно задерживаться.

— А-а. — Он ухмыльнулся. — Кланяйся старикам.

— Гнус! — крикнул я другу, что шнырял на струге. — Твоё — лесные. Готовь людей: железо собрать, каждого обвязать, счёт вести. Пока от города люди не пойдут тебе в помощь, на берег не лезь, держи с воды.

— Да куда они денутся, Кормчий! — Гнус привстал на струге и оглядел мыс. — Сидят, родимые, как воробьи под градом! Не шелохнутся!

Лесные и правда сидели. Весь мыс, от воды до рощицы, посерел от них — сотни сгорбленных спин, сбитых в гурт, и ни одна не разгибалась. Деваться им было некуда: с трёх сторон вода, позади круча, а на воде разворачивался бортом «Разящий».

— Хвощ! Кутырь! Стоите здесь. Стволы на мыс, заряжено держать. Пугайте иногда, для порядку. Клещ — старший на борту!

— Понял, Кормчий! — Хвощ уже устраивался на колоде, как кот на печи. — Иди, иди. Мы тут посидим, поглядим друг на друга.

Вот и вся моя крепость. Две пушки да сотня страха — держит лучше частокола.

Себе я взял лодку и Беса, Рыжего да двух плащей из молодых. Больше не надо. Всё, что я мог показать этому городу, он видел нынче утром. Теперь пусть видит, что я хожу к нему без войска.

Рыжий грёб, лодка шла ходко. Битый порт надвигался — чёрные сваи, обгорелые мостки, остов весовой избы. А за портом кипела людьми стена во всю длину, и все эти головы орали, махали, тыкали руками — в мыс, в «Разящий», в нашу лодку. Из ворот выдавливалась толпа. Стража её не держала, да и не пыталась.

— Гляди, как встречают. — Бес сидел на носу и подкручивал ворот плаща. — Кормчий, а можно я им помашу? Когда ещё мне города махать будут.

— Помаши. Заработал.

Бес встал в полный рост и замахал обеими руками. Стена взревела так, что с воды поднялись чайки.

— ЧЁРНАЯ ГРИДЬ! — покатилось по головам. — Чёрная гридь! Чёрные пришли-и!

Помнят. Ну ещё бы вы не помнили.

Лодка ткнулась в останки мостков. Я шагнул на чёрные доски, и толпа у ворот раздалась, пропуская встречных.

Путята шёл первым.

Шёл он тяжело, как ходят после бессонной ночи, — в простой броне. За ним валила его сила: сотники, десяток стражи, а дальше город, весь город, что был у стены в этот час. В пяти шагах от меня воевода встал.

И мы поглядели друг на друга.

Я помнил горницу с четырьмя стариками и его слова мне в спину — про серебро, которое надо отработать. Полтора месяца назад он глядел на меня, как глядят на купленный нож: сгодится или сломается. Теперь он глядел молча, недоверчиво и с благодарностью. Видно, умирать собирался, да не срослось. Помешал я ему красиво уйти.

— Ну что стоишь, воевода? — сказал я. — Работы невпроворот: пленных вязать, полон считать, князя судить. Некогда нам переглядываться.

Путята моргнул. Лицо его поехало, сломалось, и он захохотал — запрокинув голову, во всю сорванную глотку, как хохочут люди, у которых до этого не разжимались зубы. Следом грохнул берег, и стена, и толпа.

Он шагнул и сгрёб меня в обхват, по-медвежьи. Я обнял его в ответ.

— Похоронил ведь я тебя, — сказал он мне в ухо. — С серебром вместе, прости господи.

— Рано хоронишь, воевода.

— Вижу. — Он отстранил меня на вытянутые руки и оглядел: мокрого, обожжённого, в моем кожаном доспехе, что я накинул перед отплытием. — Реку сжёг, орду запер, князя в железо, а сам как есть головешка. Кормили тебя там вообще, в низовьях?

— Некогда было.

— Оно и видать!

Сквозь толпу к нам пробивалась казённая власть.

Посадник шёл со свитой, с хлебом на рушнике, с мёдом в братине. Всё было собрано загодя, честь по чести, и радость на сытом лице лежала поверх страха, как масло поверх воды. В трёх шагах он глубоко, в пояс поклонился. С запасом кланялся.

— Спасителю города — хлеб и мёд! От всего Устья, от всякого двора и всякой души — поклон тебе… — Тут вышла заминка, крохотная, но я её услышал. Имени-то он не знал. — … Кормчий! Не побрезгуй. А после и о награде потолкуем, не откладывая. Город умеет быть благодарным, у города есть чем отблагодарить…

— Погоди, посадник.

Я взял хлеб, отломил, съел. Пригубил мёда. Всё как положено — при толпе, чин чином. И вернул братину.

— Хлеб добрый, и поклон принят, а купить меня не пытайся. — Я сказал это спокойно, и оттого стало очень тихо. — Серебра у города на это не хватит. Ты радуйся, что я вам друг, а не второй Глеб. Договор же у меня с другими людьми.

— Это же с какими? — опешил он.

— С теми, что о ваших жизнях загодя подумали.

Посадник остался стоять с братиной в руках. По лицу было видно, как он пересчитывает услышанное и как ответ у него сходится в понимание, а понимание бьёт по голове осознанием.

Путята усмехнулся в бороду.

— Пойдём, Кормчий, — сказал он негромко, но услышали все, кому надо. — Ждут тебя.

От ворот, перекрывая гул, долетело:

— А с лесными что⁈ С нелюдями — что⁈

И берег подхватил, разгораясь праведным гневом:

— Смерть им! В реке топить!

— Они посад жгли! Дворы наши!

— Кончить всех, Кормчий! Дай их нам!

Толпа качнулась к мосткам, стража упёрлась древками. Путята повернулся к народу — и не крикнул. Он поглядел на меня.

— Народ дело орёт, — сказал он негромко. Брови у него нахмурились так, что в одну линию сошлись. — Врать не буду: я б их сам топил, по десятку зараз. Отдай их городу — худого слова не услышишь.

— Не отдам, — Путята напрягся. — Погляди туда, воевода.

Я показал за стену, где над посадом ещё таял дым.

— Посада нет, считай. Порт пожгли. Всё восстанавливать надо. Сваи бить, лес возить, пепелище разгребать — тут надо толпу работников. Так вон они, на мысу сидят. Мёртвый вилец — падаль, воронам радость. Живой — руки и работа. Они ломали, они и отстроят.

Берег примолк, пересчитывая. Баба, что орала первой, уже глядела мимо меня — на дым. У неё там двор стоял, надо думать.

— А жрать этой прорве кто даст? — крикнули из толпы, уже по-хозяйски.

— Заработают. Кто работает — ест. Кто ленится — глядит, как едят.

По берегу прошёл злой смешок, а Путята уже работал.

— Твердило! — Он уже не глядел на меня, он командовал. — Бери свою сотню, к мысу идите! Принимать будете, счёт вести, вязать по десяткам, старши́н ихних отдельно! Кто дёрнется — в расход! — И через плечо, страже у ворот: — Онфима ко мне! Скажи — полон принимаем, пусть амбары глядит, куда запирать на ночь!

Побежали. Стража снялась от ворот половиной, Твердило уже орал своим на ходу, и берег задвигался. Кто-то из мужиков увязался следом поглядеть, торговки уже прикидывали вслух, почём теперь встанет подённый вилец, а двое ушлых, по роже видать — артельные, боком-боком двинулись к посаднику.

Посадник же стоял со своей братиной, и по лицу его было видно: человек не решил ещё, обласкан он давеча или обижен.

— Как звать тебя, посадник? В городе жил — не свели нас, — я хлопнул его по плечу.

— Судимиром звать. — Он приосанился. — Судимир Микулич. Третье лето посадничаю.

— Вот и дело тебе, Судимир Микулич, по твоему чину. Хозяйство городское — твоё, тебе и вожжи держать. Погорельцев перепиши, разочти, кому какие руки нужней, куда лес, куда камень. Полон будешь брать у воеводы партиями. И начни с порта — без пристаней город не живёт, а торг, я чаю, завтра уже постучится.

Судимир Микулич обрадовался и обиду его как ветром сдуло.

— Перепись у меня есть, вчерашняя, всех погорельцев поимённо!.. Лес с верхних дворов возьмём, сговоримся… Артельных старост нынче же соберу! — Он спохватился и поклонился. — Справлю, Кормчий. Благодарствую за доверие.

За доверие, ишь. То покупал меня, теперь за доверие кланяется. И сам не приметил, как впрягся в мой воз. Вози, Судимир Микулич. Лицо у тебя хозяйственное — свезёшь.

— И последнее. — Это я сказал громко, на весь берег. — Полон — городу. А гридь не трогать. Ни пальцем, ни словом. На неё у меня свои планы.

— На присягнувших-то? — Путята сощурился. — Гляди, Кормчий. Гридь не лесные, она железо помнит.

— На то и планы, что помнит.

Я шагнул ближе и сказал тихо, ему одному:

— Крутец стоит, воевода. Пустой. И вся Глебова земля стоит — городки, заставы, всё без хозяина. А у меня две сотни присяжной гриди без князя. Считай сам.

Путята поглядел на меня. Потом медленно, со вкусом хмыкнул в бороду.

— Ох и голова у тебя… Ладно. Пошли, старики ждать не любят.

Город нёс нас к горнице, как река несёт лодку.

Народ высыпал из дворов, висел на заборах, и вокруг нашей пятёрки вилась стайка мальчишек — человек пятнадцать, и прибывало с каждым переулком. Они забегали вперёд, заглядывали в лица, и самый смелый, конопатый, шёл боком возле Беса, не сводя глаз с его плаща.

— Дядь. А дядь. А что это утром грохотало? Гром же был, да? А почему с реки?

— А это, брат, мы чихали, — серьёзно сказал Бес. — Застудились в низовьях, вот и чихаем. Здоровье-то у нас богатырское.

— Врёшь ты всё!

— Вот те крест. Кормчий, скажи, — чихали?

— Чихали да ещё как, — сказал я. — Будь здоров, Бес.

Мальчишек сдуло с хохотом — и тут же принесло обратно, вдвое больше.

Бабы кланялись с крылец и совали нам в руки у кого что нашлось в доме, то и несли. Бес брал всё, не отказываясь, кланялся в ответ, а через десяток шагов, когда бабы отставали, скармливал добро мальчишкам. Наклонится, будто плащ поправить, и калач уходит в конопатые руки. Думал, никто не видит. Все видели.

Путята шагал рядом и скупо, по-воеводски рассказывал как осада началась, но его прорывало:

— … на третью ночь думали — всё, полезут. Лестницы-то мы со стены считали. Народ на стене трое суток, спали там же, у зубцов. Бабы еду носили наверх, всем миром стрелы собирали по дворам, какие через стену перелетали, — несут охапками, как хворост… — Он покрутил головой. — Я, Кормчий, много лет воюю. Такого города я не видал. Никто не заскулил. Ждали смерти — и никто.

— Потому и стоит город, — сказал я. — Такой город и надо было спасать.

— КОРМЧИЙ!!!

Вопль перекрыл улицу. Из переулка, распихивая народ животом, летел человек — полы кафтана вразлёт, борода вперёд, руки уже распахнуты за пять шагов.

Радко.

— Живой! Клянусь всеми святыми — живой! — Он сгрёб меня, стиснул, отстранил, оглядел и стиснул ещё раз. — А мне говорят: корабль с чёрным полотном, гром с воды! Я говорю: это ОН! Кто ж ещё, говорю, люди добрые, кто ещё громом воюет⁈ Я знал! Я месяц всем говорил — вернётся! Вот этими устами говорил!

— Здорово, Радко.

— «Здорово»! Он мне — «здорово»! — Радко всплеснул руками к небу, призывая его в свидетели. — Ты погляди на меня! Нет, ты погляди! — Он крутнулся на месте, демонстрируя кафтан. — Сукно! Заморское! А почему? А потому что торговля идёт! Я ж развернулся, Кормчий, я ж с твоего серебра та-ак развернулся — струг покупаю! Почти! Половину струга уже точно покупаю! И новостей у меня — во! — Он полоснул себя ребром ладони по горлу. — По самое вот это! Ты не представляешь, что тут делалось, какие люди что шептали, я всё…

— Погоди. — Я придержал его за плечо, и он заглох на полуслове, понятливо стрельнув глазами по сторонам. — Всё расскажешь. Обязательно послушаю. Ты где живёшь теперь?

— На Гончарном! Третий двор от угла, с синими воротами — любого спроси, где Радко-торговый, всякий покажет!

— Приду попозже. Жди.

— Жду! Пирогов велю!.. — Он попятился, кланяясь, сияя, и уже из толпы донеслось его громовое: — А я говорил! Я всем говорил — вернётся!..

— Хороший человек, — сказал Бес с набитым ртом. — Громкий только.

— Громкий — это снаружи. Внутри он тихий и всё помнит.

Гончарный, значит. Третий двор с синими воротами. Вечером и потолкуем, что тут шептали и кто.

Горница была та самая.

Тот же длинный стол тёмного дуба, те же свечи, тот же дух воска, мёда и старости. И те же четверо — будто с нашего последнего разговора и не вставали. Сухой Гордята усмехнулся, оглядывая меня. Румяный — заулыбался с порога, как родному. Молчун подвинулся ближе и кивнул, что для него было вниманием необыкновенным. И посередине сонный, разглядывающий меня во все глаза.

Им уже доложили всё. Про плотину, полон и про Глеба в железе — про каждую мою пушку доложили, покуда мы шли от порта. И за полуприкрытыми веками меня встречала не радость. Радость у них была — куда ж без неё, город-то цел. А встречала меня опаска, потому что месяц назад они наняли голодного наёмника с дерзким языком, а в горницу вошёл человек, у которого флот, войско, полон и пленный князь. И каждый из четверых сейчас считал во что им это обойдётся.

Путята встал у двери.

— Садись, Кормчий. — Сонный повёл рукой на лавку против себя. — В ногах правды нет, а разговор будет долгий.

Я сел.

— Мёду гостю! — Румяный потянулся к братине. — С боя-то! Ох и погремел ты, гость дорогой, — у меня стёкла венецейские в божнице ходуном!..

— Погремел, — согласился сонный, не дав ему разлиться. — Месяц назад, Кормчий, был у нас уговор: ты нам — снести заставы и расчистить реку, мы тебе — люди, железо, зелье, хлеб. Мы своё исполнили, не поскупились. Ты… — он неспешно повёл рукой на окно, — ты, вижу, тоже. Сверх всякой меры исполнил. Столько сверх, что мы тут сидим и гадаем: какой же счёт ты нам нынче выставишь. Так что не томи. Излагай.

Я оглядел их и сказал:

— Счёт у меня к вам есть. Только совсем не тот, о каком вы думаете.

И в горнице стало очень тихо.

Тишина в горнице бывает разная, и Путята за долгую жизнь научился их различать.

Бывает тишина после приказа — она короткая и деловая. Бывает тишина над мёртвым. А эта была третья: когда в комнате сидят люди, которые привыкли всё считать наперёд, и вдруг у них сбился счёт. Гордята так и остался с полуоткрытым ртом. Румяный держал братину на весу и забыл поставить. Молчун у свечи не шевельнулся, но тень его на стене будто подобралась.

Один сонный дышал ровно.

— Не тот, — повторил он. — Ну, коли не тот — сказывай, какой.

Кормчий не ответил сразу. Он поглядел на стол, на котором стояли только братина да свечи, — потом протянул руку и снял с рушника хлеб, что принесли гостю. Разломил. Крошки посыпались на дуб. И он стал раскладывать их пальцем по столу — не спеша, ровной дугой, от края к краю.

Путята понял не сразу. Потом понял.

Наймит раскладывал карту реки.

— Вот Волога. — Кормчий положил ладонь ребром вдоль ближнего края. — Вот от неё пошла Молгва, дугой, до самых волоков. — Палец прошёл по крошкам снизу вверх. — Тут, на середине, Глотка, где князья вологовские сидят с мытом, стригут всё, что идёт снизу. Тут вы. Тут выше Крутец, Глебов. А тут, на волоках, Изяслав, который стрижёт всё, что идёт сверху. — Он поднял глаза. — Вы между ними. Платите обоим — и зовёте это волей.

Гордята побагровел.

— Ты нас учить пришёл, где мы живём⁈

— Нет. Я пришёл сказать, чего вы не видите отсюда. — Кормчий постучал пальцем по крошке, что была Крутцом. — Глеба больше нет. Вы думаете, это хорошо, а на самом деле пустое место. На реке пустых мест не бывает. Место князя пустым не стоит и месяца — в него садится следующий. И садится всегда хуже прежнего, потому что крупные берут мыт, а мелкие берут всё. Глеб у рыбаков неводы отнимал. Последнюю рыбу отнимал. Следующий будет отнимать вообще всё.

Он сказал это без нажима, будто читал по писаному, и вот от этого спокойствия Путяте стало неуютно. Он стоял у двери, положив ладонь на рукоять — так, по привычке, — и ловил себя на том, что смотрит не на стариков.

На гостя.

Месяц назад в этой горнице сидел другой человек. Голодный, дерзкий, с глазами, которые бросали вызов всем. Тот человек торговался, хотел грамоту и двор. Тот был наёмник — опасный, да, но понятный, как понятен волкодав. Этот сидел иначе. Спина прямая, руки на столе спокойные, глаза никуда не бегали — они смотрели в лицо тому, с кем он говорил, и не отпускали. Он теперь распоряжался в горнице — и даже не замечал этого.

За месяц человек так не меняется. Значит, он такой и был. Просто показывал другое.

— Стало быть, — медленно сказал сонный, — ты пришёл нас пугать следующим.

— Я пришёл, чтобы следующего не было. — Кормчий взял ещё крошку и положил ниже Устья, у самого края дуги, в стороне, где на реке ничего не стояло. — Вот тут — Хлынов.

— Что? — сказал румяный.

— Хлынов. Мой город.

Стало тихо во второй раз за вечер, и на этот раз Путята сам перестал дышать.

— Какой город? — Гордята подался вперёд всем сухим телом. — Ты о чём? Ты с ватагой из проток пришёл, с двумя десятками!..

— Месяц назад — с двумя десятками. — Кормчий не повысил голоса. — Нынче в Хлынове четыре сотни душ. Кузня. Поля засеяны. Бабы, дети, старики, мастера. Я оттуда пришёл — и туда вернусь, потому что там моё хозяйство. И я не хочу плавать к себе и за каждый чих мыт платить.

Путята смотрел, как это доходит до стариков.

Гордята дошёл первым и взгляд его тут же изменился. Наёмник с двадцатью ножами и хозяин с четырьмя сотнями душ — это два разных разговора, и второй разговор он вести не готовился. Румяный поставил наконец братину, будто она стала тяжелей. Молчун чуть повернул голову от свечи.

А сонный улёгся глубже в кресло и сложил руки на животе. Глаза его под веками стали совсем узкими.

— Город, — сказал он. — Ниже нас по реке. О котором мы не знали ничего.

— Вы и о Глебе не знали ничего, пока он вам посад не спалил.

— Это верно. — Сонный помолчал. — Это верно, Кормчий. Ну что ж. Значит, говоришь, дыра. Значит, в дыру кто-то сядет. — Веки поднялись. — И ты, стало быть, предлагаешь, чтоб в неё сел ты.

— Я предлагаю, — сказал Кормчий, — чтобы дыры не было вовсе.

И положил обе ладони на стол — по обе стороны от крошечной реки, от Вологи до волоков.

Путята у двери почувствовал, как по хребту, от шеи вниз, прошёл знакомый холод прямо как на стене. Тогда он не знал, чей это гром. Теперь знал — и стало не легче.

— Тогда сказывай, как, — сказал сонный. — Чтобы дыры не было.

Кормчий убрал ладони со стола.

— Я предлагаю три вещи, и все три простые. Первая — гридь. У меня на воде стоят две сотни присяжных людей, Глебовы и Куньи вперемешку. Они дали роту и остались при своём железе. Я не собираюсь их резать или распускать по домам, чтобы они разбрелись по реке лиховать. Я их посажу на пустые места. Крутец стоит пустой — посажу гридь на Крутец. Вепрева земля осталась без хозяина — посажу туда. На Куньей речке князя больше нет — посажу и там. На каждой заставе будет мой человек, и каждый гарнизон будет под моей ротой. Мыт они брать не станут. Они станут глядеть реку, чтобы больше ни один шакал на неё не сел.

— Ишь ты, — не удержался Гордята. — Три княжества одним махом прибрал. Скромный какой.

— Княжества? Это ты три деревни, да городец малый княжеством обозвал? — Кормчий хмыкнул. — Я князем себя не ставлю.

Путята слушал от двери, и в нём поднималось чувство, которого он нынче в себе не ждал. Он был с Кормчим согласен полностью. Именно так он бы и поступил сам, будь у него такая гридь. Лучше всего присяжных не резать, а посадить сторожами на чужие пустые гнёзда. Дать людям дело и держать их ротой. Это было умно и дёшево. И это было страшно, потому что через месяц вся река от Устья до волоков будет глядеть на мир глазами одного человека.

— Вторая вещь — флот. — Кормчий говорил спокойно и деловито. — Призовые лодьи я забираю себе, битые починим. Этого мало, надо новые строить. Такие, как я скажу. И строить их будете вы. На ваши же деньги. Корабли эти будут мои.

— Постой-постой. — Румяный заулыбался, но улыбка вышла нехорошая. — Лес наш, серебро тоже, а корабли твои? Как же так считается, гость дорогой? На каком торгу такой счёт ведут?

— На таком, где один платит серебром, а другой на этих кораблях кладёт людей. — Кормчий поглядел на него без улыбки. — Ты сам на ту лодью встанешь, боярин? Под стрелы, на сцепку? Нет? Тогда флот того, кто на нём умирает. Так испокон считалось, и не мной заведено. А за своё серебро вы получите третью вещь.

— Какую же?

— Реку без мыта.

Вот тут они подались вперёд все разом. Даже молчун.

— От Вологи до самых волоков, — сказал Кормчий. — Устьевский купец идёт вниз и не платит никому. Идёт вверх и опять не платит. Глотку я хочу убрать. Крутец мой будет. На всей дуге не останется ни одного места, где с устьевского человека возьмут хоть резану.

— А с чужого? — быстро спросил сонный.

— С чужого возьмут. Мыт на реке останется, только брать его будут с чужих. Пойдёт новгородский купец, низовой, или южный, и все они заплатят, но один раз, а не на каждой заставе. — Он помолчал. — Вот в этом и вся разница между мной и Глебом, коли кто её ищет. Он брал со своих. Я беру с чужих, а своим даю дорогу.

Стало слышно, как трещит свеча.

Путята стоял и думал, что сейчас старики должны бы обрадоваться. Река без мыта была мечтой всякого торгового человека, за неё тут сто лет судились, платили и резались. Им поднесли её на блюде, а они не радовались. Гордята сидел, желчно поджав рот. Румяный крутил в руках братину. Сонный глядел из-под век. И воевода понял, чего они не могут проглотить.

Не цену. Цена была сходная. Они не могли проглотить, что реку от Вологи до волоков теперь будет держать один человек. Вчера её держали трое врагов, и это было привычно, потому что с врагами торгуются. А завтра её будет держать сосед, у которого гром.

— Гладко стелешь, — проскрипел Гордята. — А я тебе скажу, что слышу. Я слышу, как ты в князья метишь. Гридь тебе, флот тебе, часть мыта тебе, заставы тебе. Мы князей за воротами держим, вече собираем, а ты его нам в дверь заводишь и только зовёшь по-другому!

Кормчий поглядел на него спокойно. Гордята взгляд выдержал, но Путята видел, как побелели у старика пальцы от напряжения.

— Мне ваш город не нужен, боярин, — сказал Кормчий тихо. — Ни вече ваше, ни посадник, ни ворота. Правьте городом сами. Мне нужна река, чтобы доплыть до своего дома. И чтобы рыбак на плёсе ловил рыбу, а не глядел, кто у него нынче придёт невод отбирать. Вот моё княжество, если хотите так звать. От берега до берега, вся вода. Зовите князем или как угодно. Река от названия другой не станет.

— А коли мы скажем нет? — Румяный всё крутил братину.

— Тогда я пойду домой, в Хлынов. Глотку я уберу и без вас, потому что мне мимо неё ходить. А вы останетесь здесь, между Изяславом и следующим Глебом, и будете ждать, кто из них придёт первым. — Кормчий пожал плечами. — Я вас не тороплю, но вы своими глазами видели, что может случиться.

Путята закрыл глаза на один вздох.

Он служил этим четверым много лет. Он знал про каждого, с чего тот кормится, кому должен и чего боится. Самое главное было то, что с ними никто и никогда так не говорил в этой горнице. Наймит не просил, не угрожал и не торговался. Им просто раскладывали, как есть, и ждали, когда до них дойдёт.

А до них доходило. Медленно, но доходило.

— Ну хорошо, — сказал вдруг сонный. — Хорошо, Кормчий. Глотку, говоришь, уберёшь. — Веки поднялись. — А Изяслав?

— Изяслав, — повторил Кормчий и потянулся к братине сам, не дожидаясь румяного. Отпил, поставил. — Изяслав сидит на волоке с пятью сотнями гриди. Флот у него, слыхал, недавно сгорел — кто и как, вам виднее, вы ближе. Всё так?

— Всё так, — сказал сонный. — И?

— И у него пока нет флота. Стало быть, на реке его нет. С ним потом решим.

— Потом! — Гордята хлопнул ладонью по столу так, что крошечная река подпрыгнула. — Ты слышишь себя, Кормчий? Потом! А коли это «потом» придёт берегом? Пять сотен! Пять сотен гриди в броне — ты их громом своим с воды достанешь, когда они лесом обойдут и под стеной встанут?

— Надо будет — достану, — рыкнул вдруг Кормчий и уставился на желчного. — Только они не встанут.

— Это почему ж?

— Воевода, — сказал Кормчий, не оборачиваясь, — сколько от волоков до Устья берегом, с обозом?

Путята ответил, как отвечал бы на смотре:

— Недели три. Лесами, через два брода, без дороги. Обоз растянется на версту. И реку им переходить дважды.

— Вот. — Кормчий повернулся к Гордяте. — Три недели, боярин. Три недели пять сотен человек ползут лесом, жгут костры, рубят гати, и каждый рыбак от волока до сюда видит, куда они ползут. А я к их броду приду за день до них и буду ждать. — Он развёл руками. — Изяслав не дурак. Он на волоке сидит, потому что умеет считать. Он не пойдёт, пока не увидит, куда ветер дует. Ну так дадим ему поглядеть.

— А коли ветер ему понравится? — Румяный склонил голову набок, и голос у него стал сладкий. — Коли он, скажем, с Глоткой сговорится? Он ведь с ними в союзе, Кормчий, если ты не знал. Сверху он, снизу они, вот и вся наша воля.

— Знаю. Потому Глотку и убираю первой. — Кормчий усмехнулся углом рта. — Без Глотки Изяслав один. Один на волоке, без флота, с рекой, которая ему не подчиняется. Пусть сидит. Он там законный князь, с ним хоть говорить можно, а не то что с Глебом. Может, и сговоримся — купцов-то он мне сверху пропускать будет, ему это тоже деньги.

— Смотри, какой добрый, — процедил Гордята. — Глеба в железо, Вепря в землю, а Изяславу — сговоримся. Ты не боишься его, Кормчий?

— Пятьсот человек гриди — сила. Да только у меня парни не хуже. Потому я не боюсь, я работаю.

Путята слушал и считал за него. Считал как воевода — и выходило верно. Изяслав без лодей к Устью не подойдёт: берегом далеко, бродами — засада, а флот ему строить долго. Изяслав будет сидеть на своём волоке и смотреть, кого на реке слушают. Если Глотка падёт — он поймёт, что ветер сменился. Он умный.

Всё правильно. Всё так, как надо.

— А гром? — спросил вдруг сонный.

Все обернулись к нему. Он не шевельнулся — лежал в кресле, руки на животе.

— Гром твой, Кормчий. Что за вещь? Откроешь нам, за наше серебро?

— Нет.

Кормчий даже не подумал над ответом.

— Вот как, — сказал сонный. — Ну что ж. Твоё, стало быть.

— Моё.

Путята почувствовал, как холод, что сидел у него между лопатками, пошёл ниже. Вот оно. Вот это и было главное. Сила без имени. Старики покупали за своё серебро оружие, которое им никогда не покажут, и это оружие уже стояло на их реке, под их стеной, и смотрело на их мыс двумя горбами.

— Тогда последнее, — сказал сонный, и голос его стал тихим. — Ты хороший хозяин, Кормчий. Я это вижу. Река тебе нужна для дела, а не для грабежа, это я тоже вижу. А теперь скажи мне, старому, — и он открыл глаза совсем, и глаза были ясные и злые, — когда ты сядешь на всю реку от Вологи до волоков, и гридь твоя будет стоять на всех заставах, и гром твой — на всех лодьях… кто тебя остановит ежели ты станешь Глебом?

Стало тихо. Гордята замер. Румяный перестал крутить братину.

Кормчий поглядел на сонного. Потом на стол, на крошечную реку от края до края. И заговорил.

— Ты спрашиваешь, кто меня остановит. Никто. — Он сказал это буднично. — Не пробуйте, старики. Попробуете посадить меня на цепь — я вас снесу вместе с вашей властью, и город ваш это переживёт, а вы нет. Это не угроза. Угрожать я бы с реки стал, а не за вашим столом.

Гордята вскинулся, открыл рот — и Кормчий поднял ладонь, и Гордята почему-то замолчал.

— А теперь я скажу, почему я не стану Глебом. — Кормчий убрал ладонь. — У меня в Хлынове четыре сотни душ. Они сеют, ловят рыбу, ставят дома, рожают детей. Им нужна река, по которой можно дойти сюда с товаром и вернуться с другим товаром, и чтоб их по дороге никто не тронул. Мне не нужна ваша власть, боярин. Мне нужен ваш торг — чтобы мой рыбак сюда возил рыбу, а мой кузнец брал у вас железо. Глеб без разбора всех обирал. Нажраться никак не мог, потому что думал сегодняшним днём. Мне рыбак нужен сытый и живой, потому что сытый рыбак — это мой хлеб. — Он помолчал. — Я хочу, чтобы река жила. Глеб хотел, чтоб она выживала. Вот и вся между нами разница, и другой не будет. Вот моё слово, а вы решайте. Но и ещё кое-что добавлю…

Кормчий с ухмылкой оглядел братчину.

— Зачем доить своих, если ниже по реке есть чужие? Те, которые нашу землю топчут, которые людей наших в полон гонят. А? Вы так привыкли меж собой лаяться, что забыли как живете и кому все низовья дань платят. Ты думаешь, я Глотку просто так убираю? — Кормчий уставился сонному в глаза. — Нет, я путь себе открываю. А вы уж подумайте, выгодно ли вам со мной или лучше дальше в болотце сидеть, да состязаться с соседями кто громче квакает…

На один вздох в горнице никто не дышал. Потом Гордята вскочил.

— Ты!.. — Он задохнулся, ткнул в Кормчего пальцем, и палец дрожал. — Ты в моём городе… за моим столом… квакать? Это ты нам⁈

— Вам, — сказал Кормчий и не двинулся с места. — Сядь, боярин, и посчитай.

И Гордята сел, потому что не нашёл, чем ответить, а стоять с открытым ртом было глупее, чем сесть.

Румяный молчал. Он глядел на крошечную реку на столе, на самый нижний её край, где Волога, — и глаза у него сделались другие. Путята знал этот взгляд: так глядит купец, когда ему назвали цену ниже той, что он держал в голове. Он ещё не верит, но уже считает сколько купит.

А сонный проснулся.

По-настоящему, впервые за вечер. Он вынул руки из-под живота, положил их на стол и подался вперёд.

— Про кого ты говоришь, Кормчий? — спросил он тихо. — Про низовых князей? Или про тех, кто выше князей?

— Про тех, кому князья платят.

Сонный поглядел на него долго. Потом на реку из крошек. Потом снова на него.

— Туда ещё никто с реки не ходил.

— С таким громом — никто. — Кормчий пожал плечами. — Я не зову вас туда завтра. Я говорю, зачем мне Глотка. Чтоб вы знали, с кем сидите, а не гадали.

Путята стоял у двери, и холод вдруг ушёл, а вместо холода пришла злость. Кормчий затронул в нем то, что глубоко прятал каждый из присутствующих.

Тишина стояла долго. Её нарушил молчун.

Путята вздрогнул, потому что забыл, что у этого человека есть голос.

— А с князем что? — спросил молчун, не отрываясь от свечи. — С Глебом.

Кормчий повернулся к нему.

— Суд при народе. Он ваш посад жёг, вам и судить. Я его выдам живым.

Молчун помолчал. Потом кивнул и снова стал глядеть на свечу, будто ничего не спрашивал.

Путята поймал себя на том, что глядит на молчуна дольше, чем надо. Но подумать об этом не успел.

— Хорошо, — сказал сонный. Он снова осел в кресло, но веки уже не прикрыл. — Мы тебя услышали, Кормчий. Ступай. Поешь, отдохни, ты с ночи не ел. А мы посидим, старые. До вечера.

— До вечера, — сказал Кормчий и встал.

Лестница была тёмная, узкая, и ступени под сапогами скрипели каждая по-своему.

Кормчий шёл впереди. На двенадцатой ступени Путята сказал:

— Ты их напугал.

— Я их разбудил. — Кормчий не обернулся. — Они спали, воевода. Проснутся — злые будут. Это ничего. Злые лучше сонных.

— Гордята тебя теперь до смерти не простит.

— Гордята мне расписки свои должен. Простит.

Они спустились ещё на пять ступеней. Внизу, за дверью, шумел город.

— Скажи мне одно, — сказал Путята. — Ты и вправду туда собрался?

Кормчий остановился. Обернулся — на лестнице было темно, и лица его Путята почти не видел, только глаза.

— А ты думал, воевода, я реку чищу, чтоб рыбу ловить?

И пошёл дальше.

Путята остался стоять на семнадцатой ступени.

Наверху, за дубовой дверью, четверо стариков решали судьбу города. Он служил им честно. Он и дальше будет служить честно, до самой смерти, потому что иначе не умеет.

Только он вдруг понял, что впервые знает, чем кончится разговор наверху.

Потому что за этот вечер он сам всё решил.

Вечерело, и над двором Третьяка стоял густой, мясной дух, от трёх котлов.

Я сидел на нижней ступени крыльца с миской на коленях и ел. Кажется, впервые за месяц я делал что-то одно, а не кучу всего одновременно. Просто ел кашу с убоиной, и каша была хороша.

Двор гудел. Тесный Третьяков двор, где мы месяц назад стояли скромным отрядом наймитов при купце Касиме, нынче трещал по швам. Соседний дом тоже мы арендовали, и оба забиты под стрехи, а всё одно тесно — сотня рож на постое, не шутка. У ворот составлено оружие, аж козлы прогибаются. На верёвках сушатся чёрные плащи вперемешку с обмотками, и от этого двор походит на воронье гнездо и на баню. Под навесом храпят вповалку те, кто с ночи не спал. Со вкусом так храпят. За длинным столом режутся в кости, и Бес, судя по гоготу, опять всех обчищает.

А через забор, с соседней улицы, наших кормили.

Это шло весь день, сколько я видел. Люди, в основном женщины, подходили к тыну, окликали, совали через верх кто пирог, кто крынку, ну или рыбёшки вяленой. Парни сперва стеснялись, потом обвыклись, и теперь у забора стояла очередь с обеих сторон — с той совали, с этой принимали.

— Кормчий, добавки? — Луня с черпаком навис над котлом. — Каша нынче царская! Мне вот тётка одна масла дала кувшин… просто так дала, представляешь? Я говорю — за что? А она говорит — за всё.

— Клади.

Он плюхнул мне в миску от души и убежал кормить дальше. Я ел и смотрел.

Гнус сидел на бревне у ворот, охрипший до сипа, и всё равно рассказывал — двум молодым и трём чужим мальчишкам, повисшим на тыне, — как он нынче считал вильцев: «…а он на меня зыркает, понял, глазищи — во! А я ему пальцем так: сидеть! И сел! Их сотни, братцы, я за день пальцем пересчитал, у меня палец теперь казённый…» У поварни Окунь с перевязанной рукой чистил рыбу одной левой, наловчился. Смена с «Разящего» пришла час назад — Хвощ отказался меняться, так и сидит там на своей колоде. Кутырь отправился его подменять, ворча, что этот безногий чёрт скорее с пушкой обвенчается, чем с лавки слезет.

Моя ватага. Месяц назад — три десятка ножей. Нынче вот это всё.

Я доедал кашу, когда у ворот стало тихо.

Так тихо становится, когда входит кто-то, кого знают. Я поднял глаза. Через двор, мимо козел с оружием, мимо притихших игроков, шёл Путята и по лицу его я всё увидел раньше, чем он дошёл.

— От стариков я. Велели передать, чтоб зашёл. — Он помолчал и не удержался: — Долго сидели. До сумерек. Гордяту, говорят, водой отпаивали.

Двор навострил уши весь, до последнего храпевшего.

— Зайду, — сказал я и встал.

— Кормчий! — не выдержал Бес от стола, с костями в кулаке. — Ну хоть намекни — что там? Сладилось, нет?

Я поглядел на Путяту. Путята глядел в сторону, но улыбался.

— Каша не остынет — узнаете.

И двор заорал так, что с крыши снялись голуби. Эти черти всё поняли.

Мы шли вчетвером — я, Бес, Рыжий да Гнус. Город вокруг работал. После всякой осады дел куча. Праздник назавтра объявили, так что народ готовился. От посада тянуло гарью, там ещё копались — бабы разбирали своё, мужики таскали уцелевшее. У колодцев и на перекрёстках собирался народ, обсуждая случившееся. Замолкали, когда мы шли мимо, и глядели вслед. Кто кланялся, кто вслух благодарил. Один пьяный у тына заорал здравицу и сам себя уронил.

Радость в городе была. Только она не плясала — она стучала топором. Живые стучат, вот и вся радость после осады.

— Кормчий, — не выдержал Бес на втором перекрёстке. — Ну⁈ Я ж лопну. Чего старики?

— Согласны. Серебро дают — на флот, на верфь.

— И всё? Вот так просто?

— Не просто. Гордята орал вначале, но быстро выдохся.

— А сонный чего?

— Сонный сказал: серебро наше, счёт вести будем. Обманешь на резану — узнаешь, за что нас боятся.

Бес захохотал так, что с ближнего тына свалился кот.

— Они платят, корабли наши — и они же грозятся! Люблю торговых! Весёлые ребята!

— Пришли, — сказал Рыжий.

Гончарный конец жил тише прочих. Третий двор от угла глядел на улицу воротами такой синевы, что видно было даже в сумерках. За воротами горел огонь и пахло пирогами.

Створка распахнулась раньше, чем мы постучали.

— КОРМЧИЙ!!! — Радко раскинул руки во всю ширь ворот. — Пришёл! Нет, вы гляньте на него — пришёл! Клянусь всеми святыми, а я что говорил⁈ Я весь день говорю: придёт! Слово дал — придёт! А мне не верят!

— Кто тебе не верит, — донеслось со двора. — Я тебе слова не сказал. Я тебя не слушаю с обеда, дурака.

— Вот! Вот так весь день! — Радко даже не сбился. — Заходите, гости дорогие, заходите! Пироги! С визигой, с зайчатиной, с горохом! Три подноса напёк! Спрашивается — куда три подноса? А я знал! Сердцем чуял!

За столом под навесом сидел Грек. Сухой, седой, в старом кафтане с прожжённой грудью. Перед ним стояла кружка и лежал початый пирог, и по всему было видать, что сидит дед давно и уходить не собирается.

— Явился, — сказал он мне вместо здравствуй. — Ну иди сюда, дай погляжу.

Я подошёл. Он оглядел меня снизу вверх.

— Худой, — вынес он. — Палёный. И рожа наглая, как была. Садись, чего стоишь. — Он подвинулся на лавке, освобождая место рядом с собой, и это у Грека стоило иных объятий. — Я как гром твой утром услыхал — сразу понял: ты. Кто ж ещё, мать твою так. Весь город обосрался, а я сижу и думаю: ну, явился, зараза. Живой.

— Живой, — согласился я и сел.

— Это хорошо. — Он придвинул мне кружку. — Это ты молодец. А то тут без тебя такое было — вспомнить тошно. Этот вон, — кивок на Радко, — три дня осады мне в ухо ныл: пропали, пропали. Я ему говорю: заткнись, торгаш, Кормчий придёт. Не потому что я в тебя верую, понял, не возгордись. А потому что ты, паскуда, должен мне остался. За селитру. Должники — они живучие.

— Я ныл⁈ — взвился Радко, грохая подносом о стол. — Я⁈ Да я весь Гончарный конец держал! Ко мне бабы приходили — плакали, а я им что говорил? Я им говорил: не реветь! Придёт гром с низовьев — всех спасёт! Вот этими устами!..

— Этими устами ты пироги жрал, — сказал Грек. — В два ряда. Я видел.

— Это я с горя!

Бес уже лежал на столе. Гнус подвывал. Рыжий молча взял пирог, откусил и тут же второй цапнул. Значит вкусно.

— Ладно, — Грек отмахнулся от Радко, как от мухи, и повернулся ко мне. — Будет лаяться. Рассказывай, Кормчий. Всё рассказывай. А потом… — он глянул на меня из-под седых бровей, и в глазах у деда стояло то, что он никогда бы не сказал словами, — потом и мы тебе кое-чего расскажем. Тут у Радко новости водятся. Такие, что твоему грому понравятся.

Рассказывал я недолго — как умею. Подготовились, заставы снесли, на Яру гридь оставили, Глеба взяли, Вепря кончили. Радко всё равно ахал на каждом слове, всплёскивал руками и переспрашивал «а он что? а ты что?», а Грек слушал молча, жевал пирог и кивал изредка.

— … и стало быть, старики дали серебро, — закончил я. — Верфь ставить будут. Флот строить для меня. Глотку убираю.

— Глотку, — повторил Грек со вкусом. — Давно пора. Мытари, мать их. У меня через эту Глотку купорос втридорога выходит.

— Купорос! — Радко подскочил, будто его этим купоросом ткнули. — Вот! Вот про это я и говорю! Кормчий, ты сядь… ты и так сидишь — ну так слушай! Ты думаешь, Глотка — это всё? Глотка — это тьфу! Мелочь! Ты знаешь, что мне купцы рассказывают? Ко мне ж все ходят, у меня ж лавка теперь — во! У меня приезжие с низовий сидят, мёд пьют, языками чешут — а Радко слушает! Радко всё слушает!

— Ближе к делу, — сказал Грек. — До утра будешь подъезжать.

— Молчи, отрава! Я подвожу! — Радко перегнулся через стол и понизил голос до того шёпота, которым можно глушить рыбу. — Стрелка. Там, где наша Молгва в Вологу падает. Знаешь, что там стоит?

— Город княжий, — сказал я. — Знаю.

— Город! — Радко всплеснул руками. — Город — это стены да церква! А при городе, чуть выше по стрелке, — торжище! Холопий городок зовётся! И знаешь, чем он холопий? — Он оглядел нас всех по очереди. — Людьми, Кормчий. Там людьми торгуют. Большой торг, старый, со всей степи туда полон гонят. Весной степняки за зиму набранное пригоняют, с юга скупщики с серебром поднимаются — и идёт торговля. Наших, крещёных, продают, как скотину!

За столом стало тихо. Бес перестал жевать.

— А князь? — спросил я.

— А что князь? Князь долю берёт! — Радко хлопнул ладонью. — С каждой проданной головы — мыт! Он с этого торга кормится, и Орде дань с этого платит, всё чин чином, всё по закону ихнему! Понял, какой закон? Наших продают — и это у них закон!

— Погоди орать. — Грек отставил кружку. Дед посерьёзнел, и стало видно, что разговор этот они с Радко уже говорили меж собой, и не раз. — Ты дело скажи. Про межень скажи.

— А! Да! — Радко вскинулся. — Самое главное! Торг у них — не круглый год. Большой съезд — раз в году, как вода в межень пойдёт и степь просохнет. Через месяц, стало быть, или около того. Съедутся все. Степняки полон пригонят, с юга караван придёт — большой, каждый год ходит, с серебром на закуп. Купцы мои уже вниз потянулись, кто с товаром — под тот же съезд, там же не одними людьми торгуют, там ярмарка на всю Вологу… — Он вдруг осёкся и поглядел на меня внимательно. — Кормчий. А чего это у тебя лицо такое?

— Какое?

— А вот такое, как тогда, перед Лобановым двором.

Я поглядел на Грека. Грек глядел на меня — давно уже глядел, поверх кружки, и в прищуре его не было ни удивления, ни вопроса. Дед всё понял раньше Радко.

— Я вчера старикам сказал одну вещь, — проговорил я медленно. — Зачем доить своих, если ниже по реке есть чужие. Те, что людей наших в полон гонят.

— Сказал, значит, — кивнул Грек.

— Сказал. Только я думал — это дело нескорое. За Вологу с двумя стволами не ходят.

— А с четырьмя? — спросил дед просто.

Стало совсем тихо. Радко переводил глаза с меня на Грека и обратно, и рот у него открывался и закрывался — впервые на моей памяти беззвучно.

— Третий гром на моей кузне доспевает, — сказал я. — Четвёртая следом встанет.

— А у меня, — сказал Грек, — зелейного припасу наварено столько, что твоей кузне и не снилось. Я ж не сидел сложа руки, Кормчий. Я ж знал, что ты вернёшься.

И дед улыбнулся — первый раз за вечер, одними углами рта, и улыбка у него вышла такая, что Гнус рядом со мной перекрестился.

— Погодите… — Радко наконец обрёл голос. Он встал, опёрся о стол обеими руками и оглядел нас всех — меня, Грека, Беса с пирогом, Рыжего. — Погодите. Вы что это… вы это что — всерьёз? На Холопий городок? На княжий торг? Да там… да вы знаете, что там⁈ Там стены! Там гарнизон! Там степняков одних в съезд — сотни! Там…

— Радко, — сказал я.

— Что⁈

— Сколько на том торгу за год наших продают?

Радко замолчал. Сел. Поглядел на свои руки.

— Купцы бают — сотни за лето а то и тысячи, — сказал он тихо, без всякого крика, и стало слышно, какой у него голос, когда он не торгует. — Баб, детишек… Детишки дороже идут. Их на юг возят, далеко, оттуда не возвращаются… — Он поднял голову. — Кормчий. А возьмёшь меня с собой? Я не воин, ты не думай, я знаю, что не воин. Но я торговый. Я цены знаю, ряды ихние знаю, у меня там знакомцы сидят… Я тебе весь тот торг по дворам распишу. Только… — он сглотнул, — только ты их там всех погроми, а? Вот всех — и погроми.

Я поглядел на него. Потом на Грека. Потом на своих — Бес уже скалился, Рыжий доедал пирог с таким лицом, будто ему объявили сбор, Гнус что-то считал на пальцах, шевеля губами.

— Возьму, — сказал я. — Всех возьму. И знаешь, Радко, что самое смешное?

— Что?

— Они там серебро копят к съезду. Со всего юга везут — людей покупать. — Я взял пирог. — Вот на их серебро я и буду строить реку, где людьми не торгуют.

Грек крякнул и поднял кружку.

— За межень, — сказал дед.

Со двора Радко мы ушли за полночь, и ушли не домой.

Гнуса отдирали от третьего подноса силой — они с хозяином уже рядили, как встанут лавкой на Холопьем торгу «опосля погрома», — но, услыхав, куда идём, он утёрся и побежал первым.

У мостков Третьякова двора ждали. Две лодки покачивались у свай: в первой Клещ, Бугай да Ворон на корме, во второй Волк со скучающей рожей.

— Ночная прогулка? — Волк оглядел нашу четвёрку и пустые лодки. — Люблю. В прошлый раз мы на такой прогулке Лобанов двор обнесли.

— В этот раз тише будет. Ворон — к мельнице.

Клещ, уже взявшийся за весло, замер.

— К мельнице? — Он поглядел на меня, на Волка, снова на меня. — Это за сундуками, что ль? Поднимать?

— Поднимать.

— Так ты ж сам говорил — пущай лежат! Полтора месяца прошло, какая там пыль осела! — Он бросил весло и развернулся ко мне всем телом. — Кормчий. Ты нас среди ночи поднял. С отдыху. Всех разом. Ты так просто ничего не делаешь. Говори, что за дело.

Стало тихо. Только вода шлёпала под бортами.

— Ой, мужики-и… — Гнус уселся на банку и завёл — тем самым голосом, каким он у костра начинает про сома в три сажени. — Что я вам сейчас расскажу — вы вёсла погрызёте. Мы у Радко сидели, а к Радко нынче все купцы ходят, вся река ему в ухо шепчет…

— Короче, — сказал Волк.

— А короче нельзя! — обиделся Гнус. — Короче правда не влазит!.. Внизу, на стрелке, где Молгва в Вологу падает, торжище стоит. Холопьим городком зовётся. И знаете, мужики, почему холопьим? — Он обвёл лодки глазом, выдержал паузу, как заправский сказитель. — Потому что там людьми торгуют. Как скотиной. Ряды стоят, а в рядах — наши. Бабы. Детишки малые. Степняки по вёснам полон с набегов пригоняют — и в ряды. А князь тамошний… — Гнус поднял палец, — князь с каждой проданной головушки долю берёт! И Орде с той доли дань платит! Всё честь по чести у них, всё по закону — вот такой у них, мужики, закон!

— И через месяц у них съезд, — добил Бес, жёстко, без всяких сказительских пауз. — Большой торг. С юга серебро повезут — наших закупать. Сотнями за лето, купцы божатся. Детишки дороже всех идут.

Тишина стала другой. Я знал эту тишину. Она бывает перед тем, как ватага звереет.

— Паскуды, — сказал вдруг Бугай.

Все обернулись. Бугай говорил редко, а такого слова от него я не слышал вовсе.

— Щукарь так лается, — пояснил он тяжело. — На тех, кто Орде дань носит. Ссучившиеся, говорит. Своих продают, чтоб самим на печи сидеть. — Он сжал весло, и весло скрипнуло. — Князь, стало быть, долю берёт. С головы.

— С каждой, — сказал я. — А теперь считайте сами, зачем мы ночью на воде. Пушки наши доделают еще две. Корабль переделаем под них. Только одного нам для похода нехватает.

— Серебра, — выдохнул Клещ.

— Серебра. Флот снарядить, припас закупить — война его жрёт, как Бугай кашу. А оно лежит под мельничным колесом и полтора месяца ждёт своего часа. Вот час и пришёл.

Клещ поглядел в черноту, где стояла мельница. И считалка в его глазах сошлась.

— Лобаново серебро… — проговорил он медленно. — Стало быть, Лобановым серебром мы пойдём громить торг, где его дружки-князья наших продают?

— В самое рыло, — сказал Бес.

— ГРЕБИ! — взревел Клещ так, что с камыша сорвались утки. — Чего сидим⁈ Бугай, наваливай! Там наше лежит, заждалось!

И лодки рванули — я едва не сел на дно.

Один Волк не грёб. Он сидел, откинувшись, и глядел на меня через воду, и на лице его медленно проступала довольная волчья ухмылка. Этот понял раньше всех и дальше всех. Про то, что после такого дела на всей Вологе не останется никого, кто не знал бы, чей теперь на реке гром.

— Дело, — сказал Волк. — Вот это, Кормчий, дело.

Мельница выросла из темноты чёрным горбом, колесо торчало из воды гнилыми рёбрами. Лодки свели борт к борту над омутом, и я опустил ладонь в воду.

Дар развернул дно. Яма на четыре сажени, бурелом, и в щелях завала — три угловатых тени, чуть затянутые илом. Первый у топляка. Второй под козырьком из брёвен. Третий у сваи. Лежат. Дождались.

— На месте, — сказал я. — Бес, Рыжий — раздевайтесь, парой пойдёте. Верёвки при сундуках, мы их следом топили. Ныряете, подаёте конец наверх — я веду. Остальное — тренога да спины. Волк, жердьё у колеса видишь? Вяжем.

Бес стянул рубаху и поёжился над чёрной водой.

— Глубоко?

— Четыре сажени. Хватит дыхания, если языком там не молоть.

— Когда это я под водой… — Он не договорил, потому что Рыжий молча ухнул за борт первым, окатив его с головы до пят. — Ах ты ж рыжая душа!..

И ушёл следом.

Работали долго. Двое шли вниз по моей ладони и выныривали с верёвкой в зубах, как псы с уткой. Тренога скрипела, верёвка резала ладони, Бугай тянул так, что жердьё гнулось дугой. Первый сундук вышел из воды чёрный, в бородах ила, с него лило, как с утопленника, — и когда он лёг поперёк лодки, борта осели к самой воде.

— Здоров, — прошептал Клещ, трогая крышку. — Я уж забыл, какой он здоровый… А глянуть можно? Одним глазком. Для сердца, как Радко говорит.

— На дворе наглядишься.

Второй пришлось брать с боем — засосало в ил. Бес с Рыжим ныряли к нему на пару, обкапывая руками с двух сторон, — и после последнего вылезли оба такие, что их молча завернули в кожухи и сунули одну флягу на двоих.

— Т-третий сам д-доставай, — простучал Бес. — М-мы всё.

— Третий пусть лежит.

Клещ, крепивший груз, поднял голову.

— Как — лежит? Он же там!

— Там и полежит. — Я кивнул Ворону на вёсла. — Все яйца в одну лодку не кладут. Омут его полтора месяца стерёг — постережёт ещё. Понадобится — приплывём.

Волк поглядел на меня поверх сундука.

— Хозяйственный ты, Кормчий. Как моя покойная бабка. Та тоже кубышку в трёх местах держала.

— Умная была бабка.

— Умная. Деда пережила.

Пошли вверх вдоль камыша. Гнус на корме вполголоса уже рассказывал Ворону, какая на Холопьем торгу ярмарка и какие там ряды, — и выходило у него так, будто он там лавку держал.

К Третьякову двору подошли в серый час, когда ночь кончилась, а утро ещё не решилось. Сундуки затаскивали всем скопом, по одному, и молодой часовой у ворот глядел на это, открыв рот, пока Волк не посоветовал закрыть — ворона влетит.

Я зашёл во двор последним и постоял, слушая, как в подклете глухо стукнуло дерево о землю.

Сегодня — суд. Площадь, народ, Глеб перед городом, который он жёг. Потом пир, который Устье заслужило, как никто. А после пира — работа.

Река у меня теперь длинная, до самой Вологи. И серебра на неё хватит.

С утра Третьяков двор возился как у бани перед свадьбой.

— Да не так ты ремень цепляешь, дубина! Пряжка на левую сторону!

— А я говорю — на правую!

— На левую! Ты в строю пойдёшь или коров пасти⁈

Двор наряжался. Слово-то какое — а другого не подберу. Моя ватага, которая в походе спала в сапогах и жрала с ножа, нынче скреблась, чесалась, плелась и начищалась, как девка на выданье. Чёрные плащи с вечера отбиты и развешаны. Доспех надраен речным песком до тусклого злого блеска. Бес третий раз перевязывал оголовье — не так сидело. Гнус выпросил у соседки гребень и драл им волосы с таким лицом, будто пытали.

— Кормчий! — Клещ повернулся ко мне, разведя руки. На нём всё сидело вкривь. — Глянь, а? Ну не моё это. Я в железе как медведь в корыте.

— Зато медведь страшный, — утешил Бес. — Ты, главное, не чешись прилюдно.

— А чего они там не видали? Мы ж им плотину палили — не чесались…

— То война, дурья башка. А то — выход. — Лыко, уже собранный, разъяснял снисходительно: — На войне тебя боятся. На выходе — уважают. Разница.

— Какая?

— Боятся — это когда бегут. А уважают — когда сами дорогу дают.

Волк вышел из дома последним, и двор на вздох притих.

Вот кто умел носить чёрное. Плащ, доспех, перевязь — всё сидело на нём, как шкура на звере, и даже я поглядел дважды. Порода, ничего не скажешь. Боярская кость и в разбое кость.

— Ну? — Волк оглядел строй, поморщился на Клеща, поправил ему пряжку одним движением. — Идём князей хоронить. Не каждый день, между прочим. Соберитесь, смерды, — на вас город смотреть будет.

— А ты, гляжу, выспался ради такого, — не удержался Бес. — Румяный весь. Или свёклой щеки подводил?

— Я, в отличие от некоторых, ночью не нырял за… — Волк осёкся на полуслове, покосился на молодых у ворот, — … за раками.

— Знатные были раки, — вздохнул Клещ мечтательно. — Увесистые.

Шли через город строем, и город делал то самое, про что говорил Лыко: давал дорогу.

Народ тёк к площади со всех концов — весь город тёк, с бабами, с детьми на плечах, с дедами, которых вели под руки, — и при виде нас поток раздавался, прижимался к тынам, и по нему бежал шёпот, как ветер по ржи: чёрные, чёрные идут. Мальчишки бежали вдоль строя стайкой. Какая-то старуха крестила нас с крыльца — поблагодарила так.

У поворота на площадь в толпе замахали руками.

— Кормчий!!! Сюда! Мы тут! Мы вам место!.. — Радко, в новом кафтане, пунцовый от натуги, растолкал локтями пол улицы. — Я с рассвета стою! Я говорю — Кормчий пойдёт, надо встать, чтоб видно! А этот говорит — чего там глядеть, топором махнут да и всё…

— Я не так говорил. — Грек стоял рядом, сухой и торжественный, в чистом кафтане, из под которого, впрочем, всё равно торчала прожжённая рубаха. — Я говорил: казнь — дело скучное. Умный человек ходит не глядеть, а слушать. Нынче, — он поднял палец, — будут говорить интересное. Я чую.

— Чует он! Носом своим палёным!..

Мы прошли, и я успел увидеть, как Грек, не глядя, ухватил Радко за шиворот — тот полез было за нами прямо через строй.

Площадь открылась вся разом — и я такой её ещё не видел.

Народу стояло — яблоку некуда упасть. Площадь, крыши, тыны, деревья, всё было усажено людьми. Посреди возвышался помост — свежего тёса, сколоченный за ночь, и на нём столб да колода. У помоста — стража Твердилы в два ряда. Сбоку, на почётном месте, — скамьи. Посадник Судимир в лучшем своём при бархатной шапке, вокруг бояре, купцы первой руки, всё, что в городе зовётся властью.

А настоящую власть я нашёл не сразу.

Сонный сидел на чужом крыльце через площадь, в тени навеса, среди каких-то старух, и издали был неотличим от дремлющего деда, каких на всякой площади дюжина. Гордяту я выцепил у весовой избы. Он стоял в толпе бояр средней руки, сухой, незаметный, глядел мимо помоста. Румяный нашёлся у купеческих рядов, смеялся чему-то с приказчиками.

Четвёртого я не нашёл.

Я прошёл толпу глазами дважды, но молчуна не было нигде. Или был так, что и я не видел.

Мы встали по правую руку от помоста, строем, чёрной стеной. Толпа глядела на нас во все глаза, и я слышал, как в передних рядах вполголоса разбирали, который тут Кормчий.

— Вон тот, высокий!

— Да не, высокий — это Волк ихний. Кормчий — вон, слева.

— Такой молодой?..

— А ты на рожу, на рожу его глянь. Молодой, да смотрит — как глядит.

— Ой, девоньки, а глазищи-то…

— Чего глазищи?

— Да ничего. Стою вот и крещусь.

— А правду бают, он с водяным кумовья? Мне сваха божилась: он на воду глянет — и вода ему кажет, где чего лежит.

— Дура твоя сваха. Не с водяным. С Чернобогом у него уговор, вот с кем. Он ему железо — тот ему кровь. Мне зять сказывал, а зятю люди с пристани.

— Свят-свят…

— А гром у него в бочках сидит, слыхали? Наловил громов в грозу, в бочки посадил и смолой залил. Надо ему — крышку открывает.

— Брешешь!

— Вот те крест! У него на корабле два горба — думаешь, чего это? Бочки и есть!

— А чёрные-то, чёрные — хоть бы один улыбнулся. Стоят, как ночь.

— Им нельзя. У них зарок: улыбнёшься не в черёд — сила уйдёт.

— Да лаптем тебя… Вон тот, щербатый, — лыбится же!

— Это который? А, энтот… Ну, стало быть, у энтого сила уже ушла.

— А вон тот, здоровенный, — это ж какого лешего сын?

— Это Бугай ихний. Он, бают, тот гром и выпускает.

— Врё-ёшь!

— Мужики, а Кормчий-то — женатый?

— Тьфу, дура! О чём думаешь!

— А чего? Я вдовая. Я интересуюсь хозяйственно.

Ударило било и гул над площадью стал оседать.

На помост, одёрнув полы, поднялся посадник Судимир. Огладил бороду, оглядел площадь — и я отдал ему должное: волновался мужик, а держал себя крепко.

— Народ устьевский! — Голос у него был кованый, доставал до дальних крыш. — Ведите!

И от воротной башни, через живой коридор, повели Глеба.

Глеба вели через площадь долго — толпа подавалась нехотя, и стража Твердилы раздвигала её древками.

Он шёл сам. В этом ему не откажешь. Руки в железе, шаг ровный, голова поднята — шёл, как учили с детства ходить перед людьми, которых не считаешь за людей. Чистый кафтан ему оставили, сапоги тоже, и он нёс себя через рёв и плевки, глядя поверх голов, на одному ему видную точку над крышами.

Князь. Кость от кости, помазанник.

Я глядел на него и видел то, что видел в каждом порту той своей жизни. Смотрящего. Крышу. Обычного берегового пахана, каких на любой большой воде по дюжине. Этот стриг проходящие караваны, драл долю с рыбаков, жёг тех, кто не платил, а когда своих кулаков не хватило — привёл чужих, отмороженных, и спустил на город, который не лёг под него. Вся разница с портовой шпаной — папаша его тем же промышлял, и дед промышлял, вот и вся родословная. Корона на кистене.

Вот и решил он рожу держать до конца, авось в легенду войдёт.

Не войдёшь, дружок. Легенда нынче не про тебя будет.

Его подняли на помост, поставили у столба. Ударило било, и площадь стала стихать.

Судимир Микулич вышел на край помоста.

— Народ устьевский! — Тишина легла наконец вся. — Ведомо вам, кто перед вами. Глеб, князь Крутецкий! Спрашиваю тебя, народ, при всех спрашиваю, как деды спрашивали: в чём вина его? Говорите!

И город заговорил.

Первым поднялся мужичий голос:

— Посад! Посад мой где, ирод⁈ Двадцать лет ставил! Голыми руками!..

И прорвало.

— Мыто драл! На заставах последнее выгребал! Куны не заплатишь — товар забирает!

— Сына мово! Сына на заставе убили евонные! За рыбёшку!..

— Рыбу отнимал! Неводы рвал! Чем детей кормить, ирод⁈

— Вильцев привёл! Нелюдей на нас навёл!

— Марфу мою… Марфу с внучкой в полон угнали, где они теперя⁈ Где, я тебя спрашиваю?!!

Площадь ревела. Яслушал эту перекличку и думал, что вот он, счёт. Настоящий, без грамот. Серебро не мера. Мера — вот эта баба в третьем ряду, которая не кричит ничего, а просто стоит и смотрит на помост, и по лицу её всё течёт и течёт.

Глеб слушал. Всё так же — поверх голов.

Один раз только его проняло. Когда про вильцев заорали в десять глоток разом, он повёл щекой, будто муху согнал. Не вина его проняла. Досада. Досадовал, надо думать, что мясо подвело — не взяло стену.

— А ещё, народ устьевский! — Судимир поднял руку, пережидая рёв. — Ещё скажу вам то, чего не все ведают! Был в городе нашем человек — первым богачом слыл, первым купцом звался. Гордей Лобан!

Площадь ахнула.

— Так знайте ж на чьё серебро смуту в городе мутили, купцов честных стравливали, убийц во дворы подсылали⁈ Его серебром! А серебро — чьё? — Судимир развернулся и ткнул рукой в Глеба. — Его! Княжье! Лобан городу своему яму рыл за Глебовы куны, ждал, покуда вы, люди устьевские, сами ворота отворите! Не отворили! Так он вильцами стал отворять!

Вот теперь заревело так, что с крыш посыпались мальчишки.

Я стоял и смотрел, как это делается, — и, признаться, любовался. Судимир вёл вече, как хороший кормчий ведёт лодью. Лобана приплёл в самый нужный миг — теперь в народной голове смута, Глеб и вильцы сплелись в одну верёвку, и верёвка эта сама собой захлёстывалась на княжьей шее. Ай да посадник.

— Что скажешь, князь? — Судимир повернулся к столбу. — Дадено тебе слово. Говори перед народом.

Стало тихо — любопытство сильнее злобы.

Глеб медленно, впервые за всё утро, опустил взгляд с крыш на площадь. Обвёл её — скамьи, толпу, чёрный наш строй. На мне взгляд запнулся на полвздоха, ну а я усмехнулся ему прямо в рожу. Потом он усмехнулся — криво, по-волчьи, только волк из него так себе — и сказал негромко, но в тишине донеслось до краёв:

— Смердам — князя судить? — Он повёл плечом в железе. — Меня Бог ставил. Богу и снимать. А вы… — он снова поднял глаза поверх голов, — вы завтра сами друг друга пожрёте. Без меня.

— Услышали тебя, — сказал Судимир ровно. И повернулся к площади: — Каков приговор, народ устьевский⁈

Одним словом ответила площадь. Одним, в сотни глоток, и слово это ударило в стены и вернулось эхом:

— СМЕРТЬ!

Я поглядел через площадь — на крыльцо в тени навеса.

Сонный дед среди старух сидел, прикрыв веки, сложив руки на животе. Дремал себе. Только губы у него шевельнулись. Может, молитву прочёл, а может, посчитал что-то. С него станется.

Дальше всё сделалось быстро и буднично — и правильно, что буднично.

На помост поднялся палач — здоровенный мужик в холщовой рубахе, с лицом, которого не запомнишь. Глеба подвели к колоде. Он дёрнул плечом опустился на колени и лёг шеей на дерево, будто всю жизнь репетировал. Последняя княжья работа: красиво лечь.

Топор поднялся и упал.

Бабы заголосили по своим. Мужики крестились. Кто-то на задах крикнул было «слава» — но его не подхватили. Не то стояло у площади в горле.

Стража уносила с помоста то, что осталось от князя, а площадь не расходилась. Сотни людей стояли и молчали. Страх кончился — беда осталась. Посад в головешках, порт в углях, полгорода без крова. Казнь беду не лечит.

И тут Судимир Микулич показал, что хлеб свой ест не зря.

Он вышел на край помоста и голосом, от которого шарахнулись птицы, развернул день:

— Народ устьевский! Смерть мы видели — будет! Теперь о жизни говорить станем! — Он выждал, пока стихнет. — Вчера стоял наш город на краю. Ждали мы утра — и не чаяли дожить до полудня! Кто ж нас от того края отвёл⁈ — Рука его пошла в нашу сторону. — Вот они стоят! В час, когда все нас бросили, когда соседи отвернулись, — эти люди пришли с реки и встали за нас! Кланяюсь вам, гости дорогие, от всего города — в пояс!

И поклонился, коснувшись рукой помоста.

Площадь грохнула.

— КОРМ-ЧИЙ! КОРМ-ЧИЙ!

Рёв встал стеной. Шапки пошли в небо. Наш строй стоял чёрной скалой, и только Бес не выдержал — вскинул кулак, и площадь взревела вдвое сильнее. Судимир переждал, подняв обе руки:

— А посему oбъявляю, народ: нынче вечером — пир! Всем городом! Столы — на площади, бочки — от города, и пусть попробует кто нынче остаться голодным!.. — Он повернулся к нам. — Кормчий! Выйди к народу, не побрезгуй! Дай людям на тебя поглядеть — заслужили!

Вот теперь — пора.

— Клещ. Бугай. Несите.

Я пошёл к помосту один, через открывшийся в толпе проход, и рёв катился за мной, как вода за лодьёй. А позади, от нашего строя, уже двигалась ноша.

Сундук несли на двух жердях, вчетвером. Толпа раздавалась перед ношей сама, шире, чем надо, и шёпот побежал по рядам вперёд неё: несут… чего несут-то?.. да гляди, как гнутся!..

На помосте сундук опустили. Доски крякнули.

Я встал рядом, положил руку на чёрную крышку и оглядел площадь. Тихо стало так, что река за стеной была слышна.

— Спасибо на добром слове, посадник. Только кланяться нам рано. — Я говорил в полную грудь. — Город горел? Горел. Стало быть, городу строиться!

И откинул крышку.

Утреннее солнце легло в сундук и там заблестели гривны, слитки, монета — до краёв. Передние ряды увидели — и по площади прошёл вздох.

— Вот наша помощь — вам! Посад отстроить! Порт поднять, чтоб торг пошёл! Кому лес нужен, хлеб, двор новый — посадник отсюда выдаст, по спискам, при народе! — Я хлопнул по крышке. — Считай честно, Судимир Микулич. Город смотрит!

Судимир глядел на сундук с помоста, и лицо у него было — как у человека, которому разом взвалили на плечи мешок и приладили крылья.

— А дальше, — я поднял руку, и занявшийся было гул присел, — дальше дело нам предстоит большое. Какое — в свой час узнаете. Оттого и вкладываемся: город должен на ноги встать быстро. Крепкий город — крепкая река!

Через площадь, на крыльце в тени навеса, сонный разлепил веки.

У весовой избы стоял столбом Гордята. Румяный у рядов больше не смеялся.

Глядите, старики. Я предупреждал.

А потом площадь взорвалась так, что про стариков забыл и я.

— КОРМЧИЙ! КОРМ-ЧИ-ИЙ!!!

Дальше всё смешалось: рёв, шапки, стража Твердилы, сцепившая древки против напирающих поглядеть на серебро, Судимир, что-то кричащий мне и сквозь всё это, красный и сияющий, работая локтями, ко мне пробивался Радко, а за ним, не отставая, Грек.

— … а я говорил! — прорвалось наконец сквозь рёв. — Я говорил — интересное будет! А ты — «топором махнут, чего глядеть»!

— Это ты про топор говорил!

— Я⁈ Да я сердцем!..

Грек добрался первым. Встал, сухой и торжественный, оглядел меня, сундук, беснующуюся площадь. И сказал с глубочайшим стариковским удовлетворением:

— Ну, наймит. Теперь тебя в этом городе только святым не назовут.

Помолчал и добавил:

— И то потому, что рожа злодейская.

К вечеру площадь переменилась.

Столы стояли от помоста до края, стащенные со всех дворов. На них дымилось и шкворчало всё, что город собрал за полдня. Бочки выкатили к колодцу. Помост, с которого утром летела княжья голова, застелили половиками, и на нём наяривали гусли с дудками. Первые пары уже шли кругом.

Город гулял взахлёб, со слезой пополам. За столами то и дело вставали и пили молча, не чокаясь, — и тут же через стол орали здравицу. И то и другое было правильно.

Нас растащили.

Гнуса увели мужики с Гончарного конца, и оттуда теперь шли разговоры, взрываемые хохотом. Клеща с Бугаем поили молча и уважительно: подходили, наливали, глядели, как пьёт, и отходили счастливые. Хвоща приволокли силой — Кувалда сгрёб его с «Разящего» чуть не под мышку. Сейчас Хвощ сидел во главе стола царём.

А в круге у помоста плясали Бес с Волком.

Вернее, плясал Бес — а Волк его перепляcывал. Как эти двое сцепились, я проглядел, но круг вокруг них уже стоял плотный и хлопал в лад. Бес летал вприсядку, колесом, с выкриками, беря удалью, — а Волк шёл по кругу ровно, почти лениво, вёл плечом, бил подошвой в точный миг, и брал породой. Девки вдоль круга стояли стеной, и по глазам их было видно, что пропали девки.

— Давай, Волчара! — орали из круга. — Покажи ему!

— Беса держи! Бес, не сдавайся, куды боярину против тебя!

Мы с Путятой сидели в конце дальнего стола, где потише. Две кружки, один рыбник на двоих. Говорили мало — наговорились за эти дни на год вперёд, и молчалось нам правильно.

— Странно, — сказал Путята, глядя на круг. — Четвёртый день всего. А будто год прошёл.

— Война время по-своему меряет.

— Это да. — Он отпил. — Любава тебе кланяться велела. И пирог передавала, да я его по дороге… не довёз, словом. А сыновья на пристань ходили, на тебя глядеть. Старший пришёл, говорит — обыкновенный. Младший говорит — страшный. Чуть не подрались.

— Оба правы.

— Я им так и сказал.

У помоста грянули песню. Я пил мало и глядел поверх столов — привычка, которую не пропьёшь. Только считать нынче было некого. Все мои сидели тут, живые, пьяные, орущие, и город обнимал их, как родню. Грек среди степенных стариков втолковывал что-то, тыча пальцем в небо, и старики внимали. Радко у бочек был уже всей площади лучший друг и, кажется, каждому второму успел что-то продать.

Первый вечер за месяц, когда мне нечего считать.

— Чего улыбаешься? — покосился Путята.

— Отвык.

— Оно и видать. Не пьётся тебе, Кормчий. — Он вздохнул без осуждения. — Мне после первой моей победы тоже не пилось. Всё казалось — недоглядел чего.

— А потом?

— А потом привык.

Договорить нам не дали.

Из круга, раскрасневшаяся, с растрепавшейся косой, вылетела девка и пошла прямо на наш стол, на ходу вытирая ладони о подол. За ней, ухмыляясь, катилась подмога.

— Кормчий! — Она встала передо мной, руки в боки, глаза шальные от пляски и мёда. — Весь город пляшет, один ты сидишь, как сыч! Не по чести это — с людьми не гулять!

— Я в пляске не силён.

— А мы поглядим! — Она ухватила меня за рукав, и хватка у неё оказалась — Бугаю впору. — Ты гром водить умеешь? Умеешь! Стало быть, и ноги есть! Пошли, пошли, не срами город!..

Я поглядел на Путяту. Воевода глядел на меня поверх кружки, и в глазах его плясали факелы, и помощи в них не было никакой.

— Иди, речной князь, — сказал он с глубочайшим удовольствием. — Народ требует. Народу не отказывают.

Речной князь. Ишь ты.

И меня уволокли в круг — под рёв, под хлопки, под Бесово «А-ха, Кормчий пошёл, шире круг!», — и гусли наддали, и я, хоть убей, не помнил, когда плясал последний раз. В той жизни — на чьей-то свадьбе было. В этой — никогда.

Значит, впервые. Всё у меня в этой жизни впервые.

А город пел и плясал — весь, до последнего двора, — и над площадью стояло зарево от факелов, тёплое, рыжее, совсем не такое, как то, над горящей плотиной.

Пусть стоит. Я за этим и пришёл.

Три дня Некрас учился жить без князя.

Выходило погано. Князя было не жаль, — Глеба не жалел, кажется, никто из них, даже те, кто орал ему здравицы на пирах. А потому, что служилый человек без господина — как топор без топорища: железо есть, а взяться не за что. Три дня они сидели в отведённом закутке у городской стены — дворы, сараи да вытоптанный выгон, — при оружии, с ротой и довольствием, и не знали, кто они теперь. Утром Некрас просыпался и по старой памяти начинал думать, что нынче спросит князь. Вспоминал, что князя нет и лежал, глядя в чужую крышу.

Город на них смотрел волком. Оно и понятно, ведь посад-то жгли — они. Некрас в тот день стоял на заставе и посада не жёг, но городу это без разницы. Глебовы — и всё, всем им одна цена. Бабы у колодца замолкали, когда гридни шли мимо. Мальчишки свистели из-за тынов. Позавчера кто-то ночью вывел дёгтем на их воротах злое слово.

А на четвёртое утро в закуток пришёл Кормчий.

Вместе со своими людьми и Некрас, сидевший у ворот, поднялся раньше, чем понял, что поднимается. За Кормчим шли четверо: тот высокий, боярской кости, которого звали Волком. Он на ходу цепко ощупал глазами дворы и всех их. С ними был и весёлый, черноволосый парень со шрамом. Рыжий молчун и светловолосый балагур, которого Некрас запомнил ещё по мысу, тоже пришли. Тот пальцем пересчитывал пленных вильцев и ржал.

— Гля, — сказали за спиной. — Сам явился.

Закуток стёкся к воротам как вода в воронку. Через сотню вздохов все стояли на выгоне, а перед ними стоял Кормчий и молчал.

Вблизи он был моложе, чем издали. Моложе — и опаснее. У страшных людей, каких Некрас повидал за годы службы, страх обычно был показной. Они его напускали в голосе, в повадке, в том, как руку на оружие кладут. Этот специально ничего не показывал. Стоит парень, обожжённая скула, простая рубаха, а внутри, за глазами, — что-то такое, отчего Некрасу захотелось достать топор.

Сбоку, у крайних дворов, копился народ — бабы, мужики, мальчишки гроздьями. У дальнего плетня Некрас углядел воеводу Путяту с десятком городских: пришёл, стало быть, глядеть. Все пришли глядеть, что победитель сделает с Глебовым войском.

Некрас и сам бы поглядел. Со стороны.

— Три дня вы тут сидите, — начал Кормчий негромко, без здравствуй. — Ждёте, что я с вами сделаю. Гадаете, поди: на вёсла посадит или топором, как князя вашего?

Строй молчал. Строй именно это и гадал.

— А я с вами вот что сделаю. — Он обвёл их глазами, ряд за рядом. — Я вам расскажу, куда я иду. А там сами решите, кто вы.

И начал он — тихо. Про степь.

— Вы порубежные. Вы знаете, как оно бывает. Сначала дым на окоёме, а прискакал — головешки да вой. Кого посекли — тех отпели. А кого УВЕЛИ — тех куда? — Он помолчал. — Вот я вам скажу куда. Вниз по реке, на стрелке, есть торг. Большой, старый, богатый. Там наших — продают.

По строю прошло. Некрас почувствовал это плечами — слева и справа.

— Продают, — повторил Кормчий, и голос его начал подниматься вверх. — Рядами как скотину. В зубы глядят, за руки щупают. Бабу от мужа — врозь, дитё от матери — врозь, так дороже выходит. Степняк пригоняет, южный купец серебром платит, а князь тамошний — князь! Помазанник, как говорят! — с каждой проданной головы ДОЛЮ берёт. И Орде с той доли дань платит. Крещёными людьми Орду кормит — и в церкву ходит, лоб крестит, и спит крепко!

Он уже рычал, и рык этот доставал до дальних дворов.

— И так — ИСПОКОН! Деды наши терпели! Отцы терпели! Вся река терпит. Кто плачет, кто молится, надеясь, что беда мимо пройдет. Ну а кто-то долю с того имеет! — на этих словах Кормчий улыбнулся так, что у Некраса аж под ложечкой ёкнуло. Он сразу понял, что этот парень сделает с таким, если встретит. — Степь берёт — а мы ТЕРПИМ, потому что так заведено, потому что все так живут, потому что сила у них, а у нас — что⁈

Он вдруг замолчал на полвздоха. И сказал в мёртвой тишине:

— А у нас теперь гром.

У Некраса по хребту пошёл холод. Он этот гром слышал. Он его до смерти теперь будет слышать.

— Я иду на юг. — Кормчий говорил теперь спокойно. — К межени. Иду выбить это гнездо, а князя и тех, кто нашими торгует на воротах вздёрнуть! Я не свою обиду несу: меня степь не трогала. Я на ЭТО, — он махнул рукой вниз, на юг, за реку, — глядеть не стану, покуда у меня есть чем его жечь. Вот и вся моя правда, гридни. Вся, какая есть.

И тут его сорвало.

Некрас потом, вспоминая, так и не смог сказать, в какой миг: только что стоял человек и говорил — и вот уже перед строем стоял зверь со вскинутым кулаком, и от рыка его присели кони у коновязи:

— ОНИ НАШИХ — ПРОДАЮТ! А Я — ПОКУПАТЬ НЕ СТАНУ! Я — ВЫЖГУ! И всякий, кто хочет, чтоб его сестру в ряду за зубы не щупали, — тот меня ПОНЯЛ!!!

Кулак висел над строем, как занесённый гром. Некрас стоял, и в груди у него подымалось горячее, злое, чистое, как первая волна в ледоход. Вчера они были псы битого князя, жёгшие свой город. А этот бешеный, страшный, везучий, как чёрт, парень с громом стоял и предлагал им смыть этот позор.

Кормчий медленно опустил кулак.

И замолчал.

Он не призывал их. Просто стоял и смотрел на толпу битых мужиков. Смотрел оценивающе и с лёгкой ехидцей во взгляде. Ветер прошёл по выгону, хлопнул чьим-то подолом у тынов. Где-то в городе стучал топор.

Некрас поймал себя на том, что не дышит.

А потом старый Гудим — сотник ещё Глебова отца, седой весь, с рубцом через пол-лица — медленно снял шапку.

И Некрас снял свою.

И по строю, ряд за рядом, без единого слова пошло — шапка за шапкой, перед человеком, который не просил у них ничего.

Кормчий оглядел их и кивнул, словно рубанул.

— Скоро писарь придёт. Запишитесь, кто решил пойти, — сказал он буднично.

А Некрас стоял с шапкой в кулаке и глядел ему в спину, и рядом гудел, оживая, строй, и старый Гудим говорил кому-то сорванно и зло: «А я тебе что говорил… я тебе, дураку, что говорил про него…» — и Некрас вдруг понял, что впервые за три дня знает, кто он.

Он — тот, кто идёт на юг.

Кормчий

С выгона я ушёл, не оглядываясь, — оглядываться после таких разговоров нельзя, весь вес насмарку, — а к вечеру Бес принёс от писаря новость. Кучу бересты извёл, чернила кончились, занимал у попа.

— Все, что ль? — спросил я.

— Не все. Десятка три не писались. — Бес пожал плечами. — Старые больше, кто на землю хочет. Гудим их к себе сманил, на заставу проситься будут. А на юг — сто семьдесят рыл, Кормчий. Сто семьдесят!

Сто семьдесят. С моими да с ротными на заставе на Яру, если пойдут, — это уже войско, а не ватага. Войско, которое три дня назад было вражьим.

Речи, стало быть, тоже оружие. Дешевле пушки, а бьёт дальше.

— И ещё. — Бес поскрёб шрам. — Там согнанный люд подошёл, кто с верховьев родом. Гребцы Глебовы и Вепря, обозные, кого на войну силком брали. Просятся с флотом — им же домой аккурат по нашему пути, до Крутца да выше. Толпа набирается, душ за две сотни. Возьмём? Лодьи брюхом сядут.

— Возьмём.

Утро погрузки выдалось ясное, и пристань кипела с рассвета. Гридь грузилась на подлатанные призовые лодьи, где ходила под Глебом и Вепрем, только прапоров на мачтах больше не было. Вместо них висле чёрные полотнища. Гнус царил на мостках, и глотка его не затыкалась ни на вздох:

— Мешки на нос! Железо под лавки! Куда бочку катишь, служилый, она ж тебя переживёт!.. Эх, гляжу на вас — гридь как гридь, а грузитесь, как бояре на богомолье!

— А ты не гляди — покажи!

— И покажу! — Гнус взлетел по сходням, облапил бочку, крякнул — и посадил её на место одним разворотом. — Понял? Я по реке хожу давно уж, а с кормчим месяц за год идёт!

У «Разящего» шло паломничество. Всяк, кто нёс груз, норовил дать крюка мимо борта и поглядеть на укрытые рогожей горбы. Хвощ сидел на палубе сычом и лаялся на всякого, кто ступал на сходни:

— Куда с мешком⁈ Тут не амбар!.. Ходят и ходят. Корабль им ярмарка. Гром поглядеть. А гром глядельщиков не любит — гром тишину любит!

А после полудня ко мне на пристань пришёл Медведь.

Я этого здоровяка с обгорелой бородой увидел издали. Его ни с кем не спутаешь. Позади него шла вся артель: полсотни мужиков, умытых, в чистом, торжественных, как на праздник.

— Дозволь слово, батюшка. — Медведь снял шапку, поклонился неглубоко, с достоинством. — Мы гребные, ты нас знаешь.

— Знаю. — Ещё бы не знать. Я этим людям обещал, что не мясник, — и слово сдержал, и они своё сдержали: до мыса догребли и в чёрную воду прыгнули не пужаясь. — Уговор наш кончился, Медведь. Плата взята. Чего стоите нарядные?

— А того и стоим. — Он помял шапку. — Ты вчера гридням речь говорил, а мы сбоку слушали, нас туда никто не звал, ну да уши не привяжешь. И вот чего мы всем миром надумали. — Он набрал воздуха грудью. — Возьми насовсем. На вёсла. Флот у тебя растёт, гребь добрая надобна, а добрее нас поди сыщи. Мы под твоими парусами уже в воду сигали. Не пужливые.

— А дома? У кого баба, хозяйство?

— Кому домой надо — те дома давно, ты ж две дюжины тогда отпустил, помнишь. Осталися те, кому за тобой охота. Вон у Кривого сестра в Устье замужем — кабы не ты, где б та сестра нынче была? Сом с Опарой устьевские, у них тут дворы, им своё стеречь. А мне… — Медведь почесал бороду. — Я тебе уже сказывал, батюшка. Глеб мне за восемь лет гребли доброго слова не дал, не то что куны. А ты серебро вперёд платил и слово держал. Вот и вся моя причина.

— Складно.

— Чего складного. Дело давай, а то стоим, лясы точим.

— Беру всех. — Я кивнул на Луню, который со своей доской перебрался на пристань. — Пишитесь. Медведь — старшим над гребью. Своих по лавкам раскидаешь сам.

— Раскидаю, — сказал Медведь так, будто иначе мир бы не стоял, и артель за его спиной загудела довольно.

Рыжий отыскал в артели Тимоху — того парнишку, что прыгал с его брандера последним. Подошёл, молча взял парню руку и вложил в ладонь медный крестик.

— Цел, — сказал Рыжий. И пошёл себе.

Тимоха стоял и глядел на крестик, и лицо у парня было такое, что я отвернулся.

А после в уцелевшие лодьи грузился возвращающийся люд.

Мужики всходили по сходням на те самые лодьи, где сидели подневольными, — и рассаживались по знакомым лавкам вольными. Один, седоусый, постоял у борта, поглядел на реку и сказал негромко: «Домой, стало быть». И сел.

Отходили под вечер, по холодку и свежему ветру.

Город вышел к воде провожать. Работа не встала, но берег и стена оживились людьми, и бабы махали с круч платками, уже как своим.

На пристани прощались коротко. Судимир загибал пальцы — лес, списки, полон партиями, охрана. Я слушал вполуха: хозяйство он держал крепче, чем я думал, пусть держит. Путята стоял рядом и щурился на флот.

— Надолго? — спросил он, когда посадник иссяк.

— Как Крутец ляжет, тогда и вернёмся. Недолго, потому что дел по самую маковку.

— А потом, стало быть, вниз. — Он поглядел на юг, на реку. — К межени.

— К межени.

— Ну. — Путята сгрёб меня за плечо, тряхнул. — Иди, речной князь. Верфь без тебя заложим, не бойся. И вот что… — Он понизил голос, и глаза у него стали серьёзные. — Ты там, наверху, к волокам близко не суйся без нужды. Изяслав нынче тихий, да тихая вода глубока. Помни.

— Помню, воевода.

— То-то.

Отвалили с вёсел, поймали ветер за поворотом. Первым шёл «Разящий», за ним «Навь», следом лодьи с гридью, струги замыкали. Медведева гребь с непривычки путалась в лад — к третьей версте выгреблась, пошла ровно.

Я стоял на корме и глядел, как растворяется вдали Устье.

Месяц назад я уходил с ковчегом. Нынче ухожу под чёрным флагом, с войском, и город машет мне платками.

Река та же. Жизнь другая.

— Ход держать! — крикнул я вдоль палубы. — До темна дойти хочу!

Флот шёл вверх — туда, где ждал пустой Крутец и порубежье, где Вепрь соседствовал с отцом Волка.

На ночёвку встали за три поворота от Крутца. Дальше в темноте идти было незачем, пусть гнездо доспеет до утра.

Берег выбрали пологий, с луговиной. Гридь съехала на землю, и скоро вдоль воды горела дюжина костров. От костров тянуло кашей и гомоном — новое войско обживалось, знакомилось, спорило, у какого огня гуще каша. Гребные держались было своей артелью, но я увидел, как к их костру подсели трое гридней, и Медведь уже разводил ручищами. Про пожар рассказывал, надо думать. Про что же ещё.

Срастаются быстрее, чем я ждал.

Я сидел на корме «Разящего» спиной к мачте и слушал реку. Сытая весенняя вода шла ровно и несла мне сверху, что на реке пусто.

Волк поднялся на борт без звука. Я не услышал его — почуял, как качнулись сходни.

— Не спишь, — сказал он.

— Слушаю. Крутец затаился.

— Ещё бы. Я бы тоже затаился.

Он сел рядом на канатную бухту и вытянул ноги. На берегу у дальнего костра затянули было песню и бросили — не спелись ещё, каждый тянул своё.

— Слушай, Волк. — Я глядел на воду. — Ты говорил тогда, на совете, что вотчина ваша с вильцами граничила. Это где по карте? К Вепревой меже как ложится?

— Бок о бок ложится. — Он ответил сразу. — Через Твердцу. Вепрева межа по одному берегу, наша по другому. Бродов там три. Верхний конному по грудь, но дно каменистое, телегу не проведёшь. Средний главный, при нём застава о шести дворах. Нижний топкий, им ходят по сухому лету. Засеки идут по гребню, от Лосиного оврага до Гнилой пади, и обновляют их каждую осень. На нашей стороне городец малый, при городце кузня да мельница. Мельницу молнией пожгло, тому лет десять. Поди, уже отстроили.

Я слушал и не перебивал. Он говорил сухо, но что-то в голосе его было такое. Печаль, вроде бы. Он хорошо знал свою землю и носил это в себе.

Волк усмехнулся углом рта.

— Вырос я там. — Помолчал. — Городец тот — отцов. Я говорил.

Вода шлёпала в борт. Я ждал. С такими вещами не суются со словами — человек сам решает, сколько высыпать. Волк решал недолго.

— Нас четверо у него сыновей. Отец поделил меж нами добро, как подросли: старшему вотчину отдал, среднему мельницу с угодьями, третьему серебро и место в княжьей гриди. — Голос его звучал без выражения, но я слышал застарелую обиду. — А мне сказал: тебе, волчонок, земли не будет. Тебе землю дать — ты братьев съешь. Вот тебе конь и топор, а вон порог.

На берегу треснуло полено, взвился сноп искр.

— Волчонок, — повторил я.

— Ага. Я потом имя себе взял — назло. Раз волчонок, нате вам Волка. — Он оскалился. — Братья не обернулись, когда я со двора съезжал. Ни один. Я нарочно шагом ехал, проверял.

— А отец?

— А отец на вышку ушёл. Дозор у него был в тот день. — Волк сказал это просто. — Он службу ни на что не менял. Ни на свадьбы, ни на похороны. Такой человек.

Я глядел на воду и складывал, и складывалось стройно и страшно. Вепрь и его отец — два порубежных пса на одной территории. Грызлись за броды и покосы, а выходили из лесу вильцы — вставали плечом к плечу, потому что позади спала земля. Вепрь отцовы засеки знал как свои. Вместе же и ставили. Потому и провёл орду мимо всех дозоров.

— Отец твой не знает, — сказал я.

— Не знает что сосед его продал, да и соседа теперь больше нет. Сидит поди на вышке, стережёт свой лес, ждёт врага. А враг прошёл за спиной. По-соседски. — Волк помолчал и добавил тише: — Я Вепрю перед концом это в лицо сказал. Чтоб знал, за что ему смерть выдана. Собаке собачья смерть.

Вот, значит, какие слова я тогда не расслышал через воду.

— Стало быть, обе вести отцу везёшь. Про измену и про расчёт.

— Стало быть, так.

— Сколько не виделись?

— Одиннадцать лет.

Он поднялся с бухты. Постоял, глядя на полночь, где за чёрными лесами лежала его земля.

— Совет тебе дам, Кормчий. Даром. — Он не обернулся. — Сторожа на ту калитку лучше моего отца на реке нет. Только служить он к тебе не пойдёт. Он своему князю крест целовал, а отец скорее удавится, чем крест переступит. Думай сам, как с ним говорить станешь.

— А ты как с ним говорить станешь?

Волк повернулся. Усмешка у него вышла кривая и глаза в ней не участвовали.

— А я одиннадцать лет думаю. Ещё ночь подумаю, глядишь — надумаю.

Он пошёл к сходням бесшумно, как ходил всегда, и у борта остановился.

— К вечеру если весь день идти завтра отцову межу увидим. Спи, Кормчий. Скоро я тебя с роднёй знакомить буду.

И сошёл на берег.

А я остался у мачты слушать реку. Она несла сверху всё ту же тишину. Где — то на сторожевой вышке сидел старик, ещё не знавший, что к нему плывут обе вести разом.

И сын.

Конец.

Спасибо вам за интерес;)

Вот ссылка на следующий том: https://author.today/reader/649039

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.