Кладу мобилет и улыбаюсь. Сразу же тянусь к тумбочке, достаю из потайного ящика левый телефон для специальных звонков.

— Слушаю, — на том конце провода раздаётся глухой голос, обработанный артефактом.

— Султан на крючке, — говорю я тихо, почти не разжимая губ. — Можно приступать.

Я не жду подтверждения или вопросов. Обрываю связь, и мобилет летит обратно в темноту ящика.

— Сева? — голос Оленьки пробивается сквозь мои мысли.

— Всё в порядке, — поворачиваюсь, всматриваясь в её прекрасное личико.

Оля приподнимается на локте, и шёлковая ткань ночной рубашки соскальзывает с плеча. Лунный луч выхватывает изгиб её шеи, растрёпанные после страсти волосы. Моя жена. Моя самая большая сила и самая уязвимая точка.

— Кому ты звонил? Котову?

— Нет, — отвечаю честно, скрывать от неё нет смысла. — Это был очень серьёзный человек.

— Серьёзный, — повторяет она и поджимает губки. — Твои ночные звонки таким серьёзным людям обычно предшествуют чему-то очень громкому и неприятному.

— Не волнуйся, в этот раз мы пошумим громко, но в последний раз, — уверяю её. — Скоро это всё закончится.

Я наклоняюсь к ней, убираю с её щеки прядь волос. Она не отстраняется, даже наоборот, тянется тонкими пальчиками и проводит по моей груди, чувствую, как напряжено её тело. Она всматривается в мои глаза, а потом её губки распахиваются.

— Что ты затеял? — спрашивает она и тянется поцеловать.

— Я всегда что-то затеваю, Оленька. Такая уж у меня работа, но тебе не надо об этом сейчас думать, у нас есть куда более интересные и важные дела…

Она вздыхает и снова тянется к моим губам.

— Просто будь осторожен.

— Всегда, — улыбаюсь и целую её в тёплое плечо.

Она не успевает даже ахнуть, я утаскиваю её под одеяло, и мир за пределами нашей кровати перестаёт существовать. Остаётся только тепло её кожи и тихий смех, который тонет в подушках. Война может подождать до утра.

Утром столовая залита холодным январским солнцем. Пахнет свежим кофе и булочками с корицей в исполнении Булкина. Великолепное утро!

Евграфыч бесшумно скользит по паркету, подливая мне в чашку кофе, а Алиса наблюдает, как я уплетаю яичницу с беконом. Оля уже одета для поездки в город, что-то пишет в блокноте между глотками чая.

Мы только поговорили о будущем Севы-младшего, а она уже отказалась от кофе, чтобы в случае чего не навредить малышу. Похоже, моя идея ей импонирует. Даже не знаю, радоваться мне или пугаться. Жена с такой готовностью согласилась помочь в спасении пацана, что это и похвально и тревожно одновременно.

Жду, когда моя команда соберётся к столу и начинаю:

— Итак, господа, — говорю я, отодвигая пустую тарелку, — объявляю совещание открытым. План на ближайшее время простой.

— М-м, планы-планы-планы, — Цыпа падает за стол и потирает руки.

— Чую, нас ждёт веселье, — Иришка улыбается и садится рядом с Оленькой.

— Пункт первый и самый нудный, — продолжаю я, — дожать Щеглова. Пересмешников вроде взялся, но мне кажется, он больше изображает бурную деятельность, чем работает. А мне нужно, чтобы губернатор не просто слетел с должности, а сел в тюрьму. Надолго и с конфискацией. Оля, папка готова?

— Готова, — она поднимает глаза и моментально собирается. — Систематизировала всё по его земельным сделкам за пять лет. Подложные документы, давление на собственников, откаты. Хватит, чтобы похоронить его адвокатов под бумагами. Завезу сегодня.

— Умница. Пункт второй, поинтереснее — Султан. После нашей встречи он думает, что я готов плясать под его дудку. Это нам на руку. Моя задача — влезть к нему в доверие, стать своим в доску. Чтоб поверил, что я просто бандит с титулом, который хочет урвать кусок пожирнее.

— Сева, это игра с огнём, — тихо роняет Алиса, ставя на стол вазочку с вареньем. — Эти люди очень опасны.

— У меня всё схвачено, вернее, всё идёт по нашему плану, — успокаиваю её и накрываю её руку своей. — Это как охота, мам. Главное — терпение и правильная приманка. Дальше.

Окидываю взглядом заспанные лица товарищей — они явно вчера гуляли дольше, чем мы с Оленькой. Но то, что сегодня первое января, никак не отменяет работы. Да и враги могут воспользоваться выходными, чтобы напасть.

— Пункт третий, хозяйственный, — продолжаю, — земли Спинороговой. Баронесса твёрдо решила уезжать. Надо оформить сделку быстро и тихо. Каменоломня на южном склоне нужна нам позарез — стройка храма камень просто пожирает, а возить издалека дорого и долго. Ну и пункт четвёртый, самый важный — сам храм. У нас максимум месяц, чтобы закончить работы.

Я встаю, прохожусь по комнате и останавливаюсь у окна.

— Вот такие пироги. Работы вагон, но и результат того стоит. Вычистим эту землю от грязи и построим что-то путное.

— Ты выглядишь уставшим, — Алиса смотрит на меня так, что становится не по себе. — Может, отдохнёшь денёк?

— Отдыхать будем на пенсии, — усмехаюсь и целую её в макушку. — А сейчас пора за дело.

Первым делом еду на холм, к стройке. Ветер тут злой и солёный, лезет под пальто и треплет воротник. Зато вид такой, что дух захватывает — Чёрное море до горизонта, свинцовое небо и белые стены храма, которые почти доросли до проектной высоты.

Рабочие снуют как муравьи, кто-то тащит камни, кто-то месит раствор. Стучат молотки, дело движется. Да, знаю, что придётся раскошелиться на оплату, но спасение Севы того стоит.

У входа, где сложены мешки со стройматериалами, замечаю знакомую фигуру. Сергей, наш глава культа Сольпуги, в перепачканной пылью робе тащит на плече тяжёлый мешок.

— Решил сменить квалификацию? — спрашиваю, забирая у него ношу. Тяжёлая, килограммов тридцать. — Или наша богиня перешла с молитв на пожертвования стройматериалами?

Сергей выпрямляется, утирает пот со лба.

— Ваше сиятельство, вот, помогаю, чем могу. Великое дело делаете.

— Делаю. Но при чём здесь ты? Я думал, у вас с моим богом идеологические разногласия.

Он пожимает плечами, и в глазах мелькает хитринка.

— Я решил, что боги поумнее нас, смертных. Пришёл сюда несколько дней назад, как простой работяга. И поговорил с вашим… покровителем.

— Поговорил? — вскидываю бровь. — Он что, явился тебе?

— Не совсем. Я просто молился. Рассказал, что умею, что могу предложить. Показал чертежи алтаря, который хотел бы возвести в его честь. Объяснил, какие ритуалы можно проводить, чтобы привлечь больше верующих.

— И что он?

— Принял мои дары, — Сергей обводит рукой стройку. — Я это почувствовал. Он не против, чтобы я служил и ему, и Сольпуге. Сказал, что сила в единстве.

Я смотрю на Сергея, потом на белые стены. А членистоногий-то наш, оказывается, не так прост. Сообразил, что монополия на рынке веры — штука рискованная, куда выгоднее заключать партнёрские соглашения и поглощать конкурентов.

Ну или, наконец, осознал, что я не остановлюсь и продолжу инетресоваться Сольпугой, а главное, попробую её пробудить. Видать, решил не ссориться.

— Что ж, — хмыкаю, — похоже, наш бог решил, что не стоит быть таким скрягой, а лучше брать всё, что готовы давать. Деловой подход, мне нравится. Продолжай, Сергей. Тут твои руки пригодятся.

Из храма возвращаюсь в поместье и сразу иду в мастерскую Глеба и Фёдора. Здесь, как всегда, бардак, а запах оставляет желать лучшего. На центральном верстаке, под яркими лампами, лежит Паяльное Жало.

За это время оно знатно преобразилось, блёклые руны источают энергию, а трубки начищены до блеска.

— Как наш проект Чудо-оружие? — спрашиваю в шутку.

Глеб, не отрываясь от пайки, бурчит:

— В рабочем порядке, ваше сиятельство. Ядро трансформировали, наведение откалибровали. Осталось самое сложное — стабилизировать поток энергии.

Ого, не ожидал, но не удивлён. Эти двое готовы жить в мастерской и создавать новое или изучать старое без сна и отдыха. Праздники их тоже не волнуют.

— И в чём загвоздка? — подхожу ближе, разглядывая узоры на корпусе.

— В одном маленьком, но важном компоненте, — Фёдор снимает очки и протирает их краем рубашки. — Нужен особый металл. Совсем малюсенький кусочек. Он есть в хитиновых пластинах некоторых монстров изнанки.

— Звучит экзотично. И где водятся такие монстрики?

— Мы провели исследование, — начинает Фёдор, — мало где водится нечто подобное.

— Но раз вы знаете точно, какие твари вам нужны, — улыбаюсь, — уверен, уже и место присмотрели.

— Да, есть разломы в пещерах у подножия Демерджи, — отвечает Глеб. — Твари быстрые, агрессивные и ядовитые, укус вызывает паралич. Но в само гнездо лезть не надо, нам нужен настолько маленький кусочек, что хватит.

— Сколько?

— Граммов сто. Две-три грудные пластины с одной особи. Этого хватит с запасом на случай поломок в будущем. Но есть одна проблема…

— Внимательно.

— Обработать металл нужно прямо там. Он не перенесёт долгого хождения и потеряет свои свойства.

— Это кузницу с собой тащить?

— Походного варианта вполне хватит, — отвечает Фёдор.

Да уж. Жало нужно довести до ума, оно может стать козырем в предстоящей заварушке. Скупиться на такое дело нельзя, а раз остался лишь этот кусочек, и мы получим работающий артефакт:

— Добывайте, — решаю. — Даю добро. Но без самодеятельности. Идёте к Игнату в кузницу, объясняете ему ситуацию. Он даст пару своих подмастерьев в сопровождение — парни крепкие, с разломами знакомы. Глеб, с тебя защитные амулеты на всю группу. Чтоб никаких сюрпризов с ядом.

— Сделаем, — кивает Глеб, откладывая инструмент.

— С собой берём Алексея и Иришку. Если будут сложности — вызвать меня и не геройствовать. Вопросы?

— Нет, господин, — чуть ли не хором отвечают Глеб и Фёдор.

Дальше потянулись дни, похожие один на другой. Вязкая рутина, которая сжирает время без остатка. Пока страна отдыхает и празднует начало нового года, мы работаем в поте лица.

Бумаги по землям Спинороговой, которые готовит Оля. Звонки Пересмешникову с требованием шевелиться по Щеглову. Короткая встреча с Кабанским, чтобы узнать как там дела в кондитерской.

Новости радуют почти по всем фронтам, а наша «СССР» процветает. Давид уже подумывает об открытии второй точки. Я дал ему номер Котова, он был заинтересован в открытии филиала в Новокузнецке. Так что работа на этом фронте кипит.

Канцелярия императора тоже решила пошевелиться. Уже подписали указ по объединённому отряду охотников. Больше никакой разрозненности, а я получил в ведение бизнес по закрытию разломов. Можно начинать оформление и заниматься обучением других отрядов.

Всё же не просто так их рейтинг не дополз до моего. Они явно работают не так слаженно как мои люди. Это было отлично видно по работе в трёх разломах. Экстренная ситуация, многие попёрли кто в лес, кто по дрова.

Обычная жизнь графа, который наводит порядок в своей вотчине, попутно ведя войну на три фронта.

К концу недели, когда я уже решил, что Султан взял паузу, звонит мобилет.

— Слушаю, — отвечаю, откинувшись в кресле.

— Граф, — искажённый голос Султана звучит, будто доносится со дна колодца, с треском и лёгким эхо. — Мои люди изучили ваше предложение. Оно показалось интересным. Но с личными встречами я не спешу.

— Я терпеливый, — отвечаю ровно, хотя внутри всё стягивается в тугой узел.

Не спешит он, рано или поздно я всё равно выйду на тебя и узнаю, кто скрывается под этой маской.

— Мой посредник встретится с вами. Завтра, в семь вечера. Ресторан «Южный бриз» на западной окраине. Он будет один.

— Понял. Буду на месте.

Он вешает трубку без прощаний. Что ж первый ход сделан. Теперь моя очередь.

«Южный бриз» оказывается именно тем, чем я его и представлял — грязной забегаловкой на отшибе. Воздух пропитан дешёвым алкоголем, а за углом гадят вовсе не собаки. Не удивительно, что Султана не поймали — кто захочет таскаться по таким злачным местам?

Но меня такие мелочи не пугают. Видал и пострашнее.

За барной стойкой дремлет толстяк в засаленном фартуке. Кроме него, в зале ни души. Почти.

Присмотревшись, вижу в дальнем тёмном углу за столиком одинокую фигуру. Иду к ней, и шаги гулко отдаются в тишине.

Как неожиданно — барон Сипин и без маски. Султан решил слить его? Или они реально повелись на моё предложение? Что-то здесь нечисто. Не верю я в то, что человек, который годами морочит голову всему Крыму, внезапно отправил своего приспешника без прикрытия.

Он поднимает на меня пустые глаза. На бледном лице не дрогнул ни один мускул.

— Граф, — кивает он, указывая на стул. — Рад, что вы пунктуальны.

Сажусь. Делаю вид, что удивлён. Хотя удивлён, но не тому, что вижу Сипина, а тому, что для встречи со мной отправили птицу высокого полёта.

— Не думал, что Султан доверяет вам столь деликатные поручения, барон. Я думал, вы у нас больше по московским делам.

— Султан ценит в людях разные таланты, — на тонких губах проскальзывает усмешка. — Он попросил меня поговорить с вами. Оценить серьёзность ваших намерений и масштаб ваших знаний. Так что именно вы предлагаете, граф? И что вам известно?

Прощупывает. Хочет понять, блефую я или у меня действительно что-то есть на руках. Но что-то в его движениях не даёт мне покоя. На турнире Сипин выглядел совершенно иначе.

— Я предлагаю сделку, — начинаю, следя за его реакцией. — У меня есть власть, статус и отряд, способный решить любую проблему. У Султана — подпольная сеть, контрабанда, теневые потоки. Я стану его легальным фасадом, а он поможет мне укрепить власть и поделится ресурсами.

— Амбициозно, — ровно произносит Сипин. — Но зачем ему это? У него и так всё схвачено.

— Схвачено до тех пор, пока по душу бывшего губернатора из Петербурга не прислали ревизионную комиссию с неограниченными полномочиями. А её пришлют, поверьте. После падения Щеглова столица захочет навести тут порядок. И тогда Султану понадобится тот, кто отведёт удар. Кто-то вроде меня.

Сипин молчит, обдумывая. Его пальцы лежат на столешнице, а потом начинают барабанить. Три быстрых удара, пауза, два медленных.

В голове щёлкает. Этот жест я уже видел. Только не могу вспомнить где, но точно не замечал подобного за бароном.

Холодок ползёт по спине. Это не Сипин. Передо мной человек к артефактной маске, такой же, какую я надевал, изображая Крота. И под ней сидит кто-то другой.

Неужто сам Султан явился на встречу под чужим лицом? Решил подстраховаться или ему стало любопытно? Манера общения тоже кажется до боли знакомой, но все эти выводы я оставляю при себе.

— Ваше предложение звучит разумно, — прерывает мои мысли его голос. — Я передам его. Думаю, Султан согласится на сотрудничество.

Он встаёт и протягивает руку.

— Надеюсь, мы сработаемся, граф.

Поднимаюсь, пожимаю его ладонь. Холодная, твёрдая. В момент рукопожатия я делаю незаметное движение мизинцем и прикрепляю к внутренней стороне его манжета крохотную металлическую чешуйку. Маячок работы Фёдора, не больше спичечной головки.

— Я тоже на это надеюсь, — говорю, глядя ему прямо в глаза.

Ну что же, узнаем побольше о вас, барон Сипин или кто ты нам на самом деле…

В поместье почти залетаю, не задерживаясь ни в гостиной, ни в кабинете. Миную парадную лестницу, сворачиваю в неприметный коридор хозяйственного крыла. Узкая винтовая лестница ведёт вниз, в бывшую винную кладовую.

Среди пыльных стеллажей, обустроена вотчина Сашки — моего спеца по всему тайному. Он сидит спиной к двери, в больших наушниках, склонившись над панелью с проводами и светящимися кристаллами.

— Ну что? — спрашиваю, прикрыв за собой тяжёлую дверь.

Сашка вздрагивает, срывает наушники.

— Господин! Всё прошло отлично! — лицо расплывается в довольной улыбке. — Записал каждое слово. Фёдор поколдовал над приёмником, звук чистейший. Хоть на цитаты разбирай.

— Молодец. Но это ещё не всё.

Подхожу к другому прибору на отдельном столе. На тёмном круглом экране, похожем на циферблат, светится маленькая зелёная точка.

— Я повесил на него маячок. Если наш друг его не обнаружит, будем знать о каждом его шаге.

Сашка наклоняется к экрану, глаза загораются азартом.

— Вижу его! Движется… эм, по набережной… сворачивает на Морскую. Пока всё тихо.

Но зелёная точка ползёт по схематичной карте города. Слежу за ней, и сердце стучит быстрее. Точка замирает. Прямо напротив высокого здания, где сидит адвокатская контора Пересмешникова, в которую я езжу в последнее время чуть ли не каждый день.

— А вот это любопытно, — цокаю.

Мы обы смотрим на экран. Точка не двигается. Ждём около минуты, но ниччего не происходит. Сашка хмурится.

— Странно, — бормочет он.

— Что такое?

— Сигнал, господин… он замер.

Смотрю на него, потом снова на экран.

— То есть?

— Он не просто остановился. Сигнал стал статичным. Так бывает, когда маячок оторвали от объекта.

— Либо нашли и выкинули. Либо… он вполне мог снял пиджак в машине и оставил его там.

— Думаете, господин?

— В этом районе десятки контор, куда мог отправиться этот человек. А если это был тот, о ком я думаю, то он мог и разоблачить меня…

— И что теперь делать?

— Следи. Доложи, если что-то изменится.

Сашка кивает, а я выхожу из его каморки.

Что это было? Конец ещё не начавшейся операции? Или просто хитрая предосторожность Султана, и большая игра всё ещё продолжается?

Утром открываю глаза и понимаю, что отрубился в кабинете. На столе остывший кофе, а в дверях стоит Сашка. Судя по его виду, он всю ночь не отлипал от приборов.

— Докладывай, — хриплю и прокашливаюсь.

— Зелёная точка так и не сдвинулась с места. Стоит себе у конторы Пересмешникова, будто приклеенная.

— Угу, отдохни, потом следи дальше. Если что изменится, сразу доложить.

— Так точно!

Гвардеец уходит, а я первым делом сажусь за мобилет. Связи у меня есть уже по всему Крыму. Их хватит с лихвой, чтобы пробить местонахождение барона Сипина. Это дело пары звонков нужным людям.

Выясним, это Сипин побежал на встречу с Пересмешниковым или кто-то другой был под маской? Но тогда вопрос — связан ли граф с Султаном?

Хотя чему я удивляюсь, губернатор тоже в конторе Анатолия Гавриловича обслуживался.

Похоже, все они в одной лодке, которую надо бы хорошенько качнуть…

Дальше день проглатывает меня целиком. Бумаги, договоры, доклады управляющих. Оля уезжает в город с папкой для Пересмешникова, Алиса хлопочет по дому, а я тону в рутине, которой у графа всегда через край.

К вечеру голова гудит, как наковальня в кузнице Игната. Звонок раздаётся, когда за окном уже темнеет.

— Ваше сиятельство, — раздаётся голос моего человека. — По вашему запросу. Барон Сипин последние две недели в столице, безвылазно. Светился на приёме у Долгоруких, в ресторанах, заседал в палате. Из города не выезжал.

— Уверен?

— Головой ручаюсь. Десятки свидетелей. Он точно в Москве.

Кладу трубку и откидываюсь в кресле.

Очень любопытно. Если Сипин всё это время торчал в столице, то кто же болтал со мной? Призрак? Двойник?

Маска, как и я предполагал. Артефактная личина, тут и думать нечего. Кто-то нацепил лицо барона, чтобы прийти на встречу. Вопрос только в том, было ли это прикрытием — мол, свалим всё на Сипина, если что пойдёт не так, — или сам Султан решил поиграть в переодевания, чтобы познакомиться со мной лично?

Барабанящие пальцы — этот жест не идёт у меня из головы. Манера говорить — ровная, вкрадчивая, будто человек привык, что его слушают. И эта уверенность хозяина положения.

Чем больше думаю, тем сильнее склоняюсь к мысли, что напротив меня сидел сам Султан. Слишком уж дерзко для рядового посредника — явиться лично, да ещё под чужим лицом. Так делают те, кто любит держать всё под личным контролем.

И что больше наводит на мысль — зачем ему маска? Прикинуться рядовым помощником ему бы не составило труда. Я понятия не имею, как выглядит Султан. Но он предпочёл надеть лицо знакомого мне человека. Зачем? Думается мне, что и лицо Султана мне знакомо, иначе к чему этот маскарад?

Но это пока догадки. Главный вопрос в другом: раскусил он меня или нет? Точка у конторы Пересмешникова не даёт покоя. Если пиджак с маячком просто выбросили — это одно. А если его специально приволокли к адвокату, чтобы ткнуть меня носом, мол, мы всё знаем, — совсем другое.

Спускаюсь к Сашке. Он по-прежнему сидит над приборами, только теперь жуёт бутерброд, не сводя глаз с экрана.

— Изменения есть?

— Никаких, господин, — он вытирает крошки с подбородка. — Стоит как вкопанная. Я уж и приёмник перенастраивал, и частоты гонял.

— Значит, так, — присаживаюсь на край стола. — Завтра с утра поедешь туда сам. Аккуратно, без шума. Осмотришь всё вокруг конторы. Подворотни, мусорные баки, чёрные ходы. Меня интересует, нет ли там выброшенной одежды. Пиджака в первую очередь.

— А если найду?

— Забирай и вези сюда. И смотри, чтоб тебя не срисовали. Если заметишь слежку, развернись и уезжай.

— Понял, — Сашка кивает и снова утыкается в экран.

Поднимаюсь наверх. Маячок маячком, а есть дело, которое нельзя откладывать. Слишком много завязано на этом храме, на Севе-младшем, на обещании, что я дал.

Нахожу Олю в малой гостиной. Она свернулась в кресле с книгой, поджав ноги, и при моём появлении поднимает голову.

— Закончил с делами?

— На сегодня — почти, — сажусь напротив. — Оленька, у меня к тебе серьёзный разговор.

Она откладывает книгу.

— Опять что-то затеял?

— Помнишь, мы говорили про нашего будущего сына? Про то, что я хочу для него.

— Разумеется, — она кивает, и ладонь её сама собой скользит к животу, хотя там пока никто не живёт. — Сева, ты меня пугаешь.

— Я хочу тебя кое с кем познакомить. Точнее, кое с чем. Но для этого придётся сходить на Изнанку.

— На изнанку? — она распахивает глаза. — Туда, где монстры?

— На другую, — отвечаю мягко. — Это безопасно, я обещаю. Но ты должна увидеть всё сама, нам надо поговорить и поставить точку в этом вопросе.

Она молчит долго, теребя край пледа. Потом выдыхает.

— Хорошо. Если ты считаешь, что это важно.

— Важнее некуда.

К разлому мы выходим на следующее утро. Я веду Олю за руку через хорошо знакомый проход на заднем дворе. Мы делаем шаг на розовый луг, где Оленька распахивает глаза, разглядывая красоту.

Но здесь мы не задерживаемся, сразу идём на второй уровень. Город муравьёв обходим стороной. Оленька жмётся ко мне, разглядывая огромные постройки, что вздымаются над тропой.

— Они правда разумные? — шепчет она.

— По-своему. У них своя жизнь, свои законы. Мы не лезем, но торговлю и сотрудничество наладили, — указываю в сторону, где мы поставили наш купол и проводим тренировки.

Мастифин с Пелагеей учат уму-разуму новичков, а я иду дальше.

Оленька вертит головой, не в силах оторваться от зрелища, когда мы входим вглубь одной из пещер. Кристаллы на сводах мерцают всеми оттенками синего и зелёного, отбрасывая на её лицо причудливые блики.

— Сева, тут так красиво, — выдыхает она. — Я думала, Изнанка — это сплошной ужас и смерть. А тут… как в другом мире.

— Это и есть другой мир, — усмехаюсь. — Просто к нему надо привыкнуть.

Тропа выводит нас в рощу. Деревья здесь не похожи на наши, но всё равно очень красивые, и воздух здесь свежий. Под ногами стелется мягкий мох, светящийся изнутри.

Оля замирает, прижав ладони к губам.

— Боже мой… — шепчет она. — Это самое прекрасное место, что я видела.

Любуюсь не рощей — ею. Тем, как горят её глаза, как она кружится на месте, забыв обо всём. Ради таких мгновений и стоит затевать всё это безумие.

Воздух впереди подёргивается дымкой. Из неё медленно проступает фигура — бледная, размытая, едва держащая форму. С каждым разом Сева-младший всё прозрачнее. Призрак того, что когда-то было.

— Снова ты, — голос его доносится будто издалека. Он замечает Олю, и в туманных чертах мелькает удивление. — Ольга? Ты привёл ещё сюда? Зачем?

— Она теперь моя жена, — отвечаю спокойно. — И она здесь не случайно.

Оля ахает, но делает шаг вперёд, всматриваясь в призрачное лицо.

— Так вот ты какой, — тихо говорит она. — Мне так жаль.

Она поджимает губы, а глаза почти сразу наполняются слезами. Да, паренёк, который когда-то ей приглянулся, больше не имеет тела. Но…

— Слушай меня, — поворачиваюсь к младшему. — Помнишь, я обещал что-нибудь придумать? Так вот, придумал.

— Этого не может быть, — он качает головой.

— А вот и нет! Храм почти достроен. Скорпион пообещал провести ритуал. Своего рода перерождение.

— Перерождение? — он подаётся ближе, и сквозь его силуэт просвечивают деревья. — В кого? Ты нашёл тело, способное принять душу?

— Лучше! В нашего с Ольгой сына, — говорю прямо. — Ты получишь новое тело. Новую жизнь. Семью. Всё, чего тебя лишили.

Тишина повисает в роще такая, что даже неловко становится, наверное, надо было какую-то подготовительную речь толкнуть, прежде чем срывать пластырь.

— Так не бывает, — наконец, произносит пацан. — Душа не может просто взять и…

— Может, — перебиваю я. — С богом за спиной всё может. Скорпион не из тех, кто бросает слова на ветер. Как только храм будет закончен, он свяжет тебя с ребёнком. Ты родишься заново. Здоровым, сильным и любимым.

Беру Оленьку за руку, а она лишь слегка улыбается. Призрак переводит на неё взгляд. Вижу, что он не верит, что такое возможно.

— А ты правда этого хочешь? — спрашивает он у неё. — Чтобы какой-то… то есть я стал вашим ребёнком?

Оля отпускает мою руку и подходит к Севе-младшему ближе.

— Ты часть семьи, — говорит она, и голос её срывается. — Часть того, кого я люблю. И я приму тебя как родного. Обещаю.

Младший смотрит на неё долго-долго, что мне уже кажется, будто всё полетело в тартарары. А потом его губы раплываются в слабой, почти незаметной улыбке.

— Тогда я согласен, — выдыхает он. — Я устал быть тенью. И буду благодарен, если вы подарите мне жизнь. Это щедрый дар.

У меня внутри что-то отпускает — узел, который я таскал в груди с самой первой встречи с этим бедолагой. Получилось.

Но он тут же хмурится, и улыбка тает.

— Постойте. А как вы узнаете, что это буду я? И вообще… вдруг родится девочка? Что тогда?

Аж хрюкаю от сдерживаемого смеха.

— Вы привередничаете, граф, — говорю я и смотрю на Оленьку, которая тоже крепко задумывается.

Но вопрос хороший. Я и сам не до конца понимаю механику этого дела. Открываю рот, чтобы что-то ответить, но воздух за спиной младшего сгущается.

Скорпион является без предупреждения, собственно, как и всегда. Громадная тень накрывает рощу.

— Ритуал не оставляет места случайности, — раскатывается голос бога, от которого земля вибрирует под ногами. — Я свяжу душу мальчика с чревом твоей женщины. В тот миг, когда она понесёт сына, душа войдёт в плоть. Девочки не будет. Будет тот, кого ты выбрал.

Оля бледнеет, но не отшатывается. Только сжимает мою руку до боли.

— Значит, всё решено, — говорю я, глядя в исполинскую морду и приобнимаю жену, на неё наволилось немало в последнее время.

— Достроишь храм — исполню обещанное, — кивает Скорпион. — Я своё слово держу. Держи и ты.

Тень схлопывается так же резко, как появилась. Младший смотрит на меня с надеждой.

— До встречи, отец, — усмехается он и тоже растворяется в дымке.

Оля поворачивается ко мне. По её щеке ползёт слеза, но она улыбается.

— Идём домой, — шепчу и обнимаю её за плечи. — Здесь мы закончили.

Обратный путь она проходит молча, прижавшись к моему боку. Только у самого выхода с Изнанки оборачивается, бросая последний взгляд на розовый луг.

В поместье возвращаемся к обеду. Оля сразу уходит к себе — переварить увиденное, отдохнуть. А меня уже поджидает Глеб, нетерпеливо переминающийся у лестницы в мастерскую.

— Ваше сиятельство, — он переходит сразу к делу. — Мы готовы. Игнат выделил двоих, амулеты я доделал, походную кузню собрали. Завтра на рассвете выдвигаемся к Демерджи.

— Всё взяли? Снаряжение, провизию?

— Всё до последнего гвоздя. Алексей с Иришкой уже укладывают вещи.

— Хорошо, — окидываю его взглядом. Глаза горят, руки чешутся, видно, что мужик в своей стихии. — Сопровождать вас лично не буду, дел по горло. Справитесь?

— Обижаете, господин, — он фыркает. — Не первый разлом видим. Сделаем всё чисто, без потерь.

— Вот это мне и нужно. Никакого геройства. Возникнут сложности — связь по артефакту, и я лично прилечу. Понял?

— Так точно.

— Тогда с богом. Или с богами, — хмыкаю, вспомнив утреннюю рощу.

Глеб исчезает в подвале, а я наконец позволяю себе передышку. Падаю в кресло в кабинете, прикрываю глаза. День выдался долгий, а ведь ещё даже не вечер.

Долго бездельничать не выходит. Тот самый мобилет для особых случаев вздрагивает на столе.

— Слушаю.

— Граф, — искажённый голос ни с чем не спутать. Султан. — Наш разговор оказался плодотворным. Я готов проверить, чего стоят ваши слова.

Ох, надо же, он готов меня проверить. Ну-ну.

— Я весь внимание.

— Через два дня в Ялту придёт особый груз с редким изнаночным металлом. Вам нужно встретить его, пропустить через свои земли и доставить на склад. Тихо, без свидетелей, без полиции. Ваш статус и ваши люди должны обеспечить безопасный коридор.

— Звучит несложно, — отвечаю я. — Без проблем. Скиньте точное время и координаты, остальное беру на себя.

— Адрес склада получите в день поставки. Время прибытия ориентировочно половина четвёртого ночи. И, граф… — голос делается ещё тише. — Не вздумайте проявлять любопытство к содержимому. За это с людьми случаются неприятности.

— Меня интересует наше будущее сотрудничество, а не ваши ящики, — гладко лгу я. — Можете на меня рассчитывать.

— Посмотрим.

Трубка смолкает. Откладываю мобилет и задумчиво смотрю в темноту за окном. Редкий металл, тайная поставка, ночной берег. Султан проверяет, готов ли я марать руки. Что ж, замараю. Главное, чтобы он расслабился и подпустил меня ближе.

В дверь стучат, и не успеваю ответить, как влетает Сашка. Запыхавшийся, с раскрасневшимся лицом, а в руках свёрток.

— Господин! Нашёл!

— Тише ты, — поднимаюсь. — Что нашёл?

Он разворачивает свёрток прямо на столе. Дорогой пиджак, чуть помятый и пыльный. На внутренней стороне манжета поблёскивает крохотная металлическая чешуйка.

— В мусорке валялся?

— В баке на заднем дворе, — часто кивает Сашка. — Прямо сверху лежал, будто бросили наспех. Я всё облазил, как вы велели. Ни следов, ни охраны. Просто выкинули пиджак — и всё.

Беру вещь в руки, разглядываю. Дорогая ткань, ручная работа. Такие не выбрасывают по рассеянности.

Вот где собака зарыта. Либо мой гость снял пиджак в машине, сунул его кому-то, и тот по дороге избавился от ненужного тряпья. Тогда маячок просто не туда привёл. Либо его нашли, опознали жучок и демонстративно вышвырнули у конторы Пересмешникова — мол, граф, мы тебя видим насквозь.

— Что скажете, господин? — Сашка переминается с ноги на ногу. — Спалили нас или нет?

— Не знаю, — честно отвечаю, кладя пиджак на стол. — И в этом вся беда. Если б знал наверняка — было бы проще.

— А как теперь действовать?

— Как и собирались, — складываю руки на груди. — Если меня раскрыли — Султан затаится или нанесёт удар. А он вместо этого даёт мне поручение. Значит, либо он мне верит, либо ведёт свою игру и хочет посмотреть, как я выкручусь. В любом случае отступать поздно.

Сашка кивает, хотя по лицу видно — спокойствия мои слова ему не прибавили.

— Жучок проверь на повреждения, — добавляю. — И передай Фёдору, пусть глянет, не вскрывали ли его. Если копались внутри — узнаем, что нас вычислили.

— Сделаю.

Он сгребает пиджак и убегает в подвал, а я остаюсь наедине с мыслями. Положение шаткое. Я веду слепую игру против того, кого ни разу не видел в лицо. Но именно за это я и люблю такие вещи — за азарт, за риск, за момент, когда враг наконец сделает ошибку.

Два дня тянутся невыносимо медленно. Глеб с командой уходят на рассвете, и поместье будто пустеет без вечного стука из мастерской. Оля ездит в город, я перебираю бумаги, выслушиваю доклады, подписываю договоры по землям Спинороговой. Баронесса торопит — стервятники и впрямь кружат, набивая цену. Каменоломня нужна мне позарез, и я давлю на нотариусов, чтобы сделку оформили без проволочек.

К ночи второго дня всё готово. Я и десяток проверенных бойцов, получаем от Султана точный адрес, и отправляемся в Ялту. В половине четвёртого мы уже на месте, у нужного пирса.

Берег глухой, дикий. Волны с шипением накатывают на гальку, ветер бросает в лицо солёные брызги. Луна прячется за тучами, и темень такая, что хоть глаз выколи. Мы ждём, замерев у кромки воды.

Судно появляется без огней — тёмная громада, что бесшумно скользит к берегу. С него спускают шлюпку, и вскоре к нашим ногам ложатся продолговатые ящики, тяжёлые, окованные железом. Перегружаем их в кузов быстро и молча. Никто не произносит ни слова сверх нужного.

Адрес склада приходит на мобилет, как и обещали — в самый последний момент. Глухая промзона на окраине, у железнодорожной ветки.

Любопытство грызёт, но я держу слово — в ящики не лезу. Пока не лезу. Зато на складе, когда мои люди выгружают товар, я ловлю момент. Под видом проверки замков прохожусь вдоль стеллажей и оставляю в темноте, за балкой под потолком, крохотный приёмник Фёдора. Такой же, что записал мой разговор с фальшивым Сипиным.

Пусть Султан думает, что я его покорный пёс. А я тем временем буду слушать всё, что говорится в этих стенах.

Возвращаюсь в поместье на исходе ночи, вымотанный, но довольный. Дело сделано чисто — груз доставлен, прослушка установлена, ни единой зацепки, ведущей ко мне, не осталось.

В холле меня встречает Фёдор. Невыспавшийся, в мятой рубашке, но глаза горят, как у мальчишки.

— Ваше сиятельство! Вы вовремя!

— Что стряслось? — устало интересуюсь.

— Глеб вчера к ночи вернулся с металлом. Чистейший, граммов сто пятьдесят! Я всю ночь не спал! — он чуть ли не подпрыгивает. — Жало готово. Стабилизация в норме, поток ровный.

Усталость как рукой снимает.

— Готово? То есть совсем?

— Совсем! — Фёдор расплывается в улыбке. — Можно испытывать. Хоть сейчас.

Хлопаю его по плечу и чувствую, как губы сами растягиваются в ответной улыбке. Один фронт под контролем, второй вот-вот даст плоды. Дела идут.

— Тогда не будем тянуть, — говорю. — Зови Глеба, готовьте полигон. Посмотрим, на что способна наша игрушка.

Поднимаюсь к себе, скидываю пропахшую солью одежду и встаю под холодную воду. Сон так и не пришёл — какой там сон, когда ночь провёл на ялтинском пирсе, а под потолком чужого склада оставил приёмник Фёдора. Но стоит вспомнить, что внизу меня ждёт готовое Жало, как сразу силы появляются.

Султан подкидывает мне свой груз и думает, что прикормил нового пса. Спинорогова вот-вот подпишет бумаги на продажу своих владений. А в мастерской меня дожидается артефакт, ради которого Глеб тащился к Демерджи. Хороший расклад, если подумать. Всё идёт по плану.

Растираюсь полотенцем, натягиваю чистую одежду и спускаюсь.

Фёдор встречает меня в мастерской с лицом человека, который не спал двое суток и счастлив этому. Ну точно сумасшедший учёный. Жало лежит на столе, и по-прежнему напоминает паяльник, но теперь к нему добавили тот самый изнаночный металл, что добыл Глеб с ребятами.

— Ваше сиятельство! — Федя подскакивает. — Я всё проверил трижды. Поток ровный, ни одного сбоя.

Улыбка сама наползает на моё лицо.

— Прекрасно, сейчас будем пробовать. Только сначала скажи, что насчёт жучка? Который из пиджака якобы Сипина. Вскрывал?

— Целёхонький, — Фёдор отмахивается. — Корпус не тронут. Да и кто бы догадался, что это вообще такое? Вы придумали гениальную вещь!

Про себя усмехаюсь — Федя прав. Где им догадаться. Технология не из этого мира — я подкинул Фёдору идею, а он своими руками собрал то, чего здесь отродясь не видели. Никто не вскроет, потому что не поймёт, с какого конца подступиться.

— Хорошо. Значит, нас не раскусили, — киваю. — Зови Глеба. Идём на полигон.

Руки чешутся выяснить, как Жало работает на полную мощь. Хотя не стоит забывать, что там так и осталась частичка Сольпуги, так что свойства в любом случае будут не исконными.

Глеб уже ждёт во дворе — собранный, плечи развёрнуты, в глазах горит азарт. Он бережно несёт ящик с инструментом, будто реликвию. Да, для Глеба это тоже достижение — он дорвался до древнего артефакта, который, к тому же, сумел починить.

— Готовы испытывать, господин, — говорит он. — Я тут участок присмотрел, у дальней ограды. Деревья молодые, кустарники, на чём угодно опробуем.

— Веди, — киваю я.

Идём через сад к границе поместья, где земля дичает и переходит в перелесок. Утро серое, влажное, под ногами хлюпает. И всё же зима в Крыму мне нравится, не зря с прошлой жизни мечтал сюда свалить подальше от всех проблем. Жаль только, что и в этой жизни нарвался на всё то же. Но ничего, я это исправлю. В этом мире у меня куда больше возможностей.

Не успеваю сделать и шагу, как воздух за спиной густеет — резко, без предупреждения.

Знакомая тяжесть наваливается на плечи, и трава вокруг приминается под исполинской тенью. Скорпион явился, едва почуял, что его артефакт снова в деле.

Фёдор оборачивается, охает и падает на колени, будто ноги подкосились. Глеб опускается медленнее, почтительно склоняет голову.

— Великий Скорпион, — выдыхает мастер. — Это честь для меня.

— А, это ты починил Жало, — бог опускает взгляд на Глеба.

— Я был счастлив поработать с вашим творением и вернуть ему силу. Превосходной артефакт, человек такого сам не выдумает.

— Человек и не выдумывал, — раскатывается голос бога, и я ловлю в нём отголосок насмешки. — Но руки у тебя хорошие, мастер. Поднимись.

Глеб встаёт. Фёдор всё ещё на коленях, и я кашляю, давая ему понять, что пора бы и ему подняться.

— Испытай, — велит Скорпион. — Покажи, что теперь может мой дар.

Поднимаю Жало и навожу навершие на два деревца, что растут впритык, едва не касаясь стволами. Металл на кончике «паяльника» разгорается ярко-алым. По руке проходит дрожь, будто я взялся за оголённый провод.

Стволы тянутся друг к другу. Кора трещит, расходится, обнажая влажную древесину, и два дерева сходятся в одно — срастаются намертво. Через пару секунд передо мной стоит одно толстое дерево с раздвоенной кроной, будто так и росло.

Фёдор тихо ахает за спиной. Могу его понять, таким артефактом можно творить великие дела, а можно и просто творить, что потом не разберёшь. Не удивительно, что другие боги были недовольны даром Скорпиона своему роду.

Веду навершием дальше. На кустарнике у ограды распустились мелкие белые цветы. Цепляю их, отрываю — не срываю, а будто целиком вынимаю со стволов вместе с черенками — и переношу к тому же дереву. Цветы прирастают к чужой коре и растут как влитые, словно дерево само их выпустило.

Опускаю Жало. Рука подрагивает от напряжения, и в магическом ядре стоит ощущение холода.

Вот, значит, как это работает. Снять с одного, привить к другому, и оно приживётся. Именно так Скорпион возьмёт душу Севы-младшего и привьёт её к плоти нашего с Олей сына. Как я только что перенёс эти цветы. Вот какая у него есть сила, и эту силу он заключил в Паяльное Жало.

Обалдеть, сказать, что я в диком восторге — ничего не сказать.

— Понял теперь? — голос бога тише обычного, и я знаю, что вопрос не про деревья.

— Понял, — отвечаю я.

Скорпион переводит на меня взгляд, потом разворачивает громаду своего тела в сторону Глеба.

— Этот мне нравится, — говорит он. — Присмотрись к нему, граф. Из него выйдет добрый слуга рода.

Глеб вскидывает голову, и на лице у него смешиваются растерянность и гордость.

— Я… — он сглатывает. — Я недостоин такой чести, великий.

— Достоин ты или нет — решит он, — Скорпион кивает в мою сторону. — Я лишь указал.

Воздух схлопывается, тяжесть с плеч уходит. В мир как будто возвращаются краски, и сразу становится как-то светлее, несмотря на хмурое утро.

Фёдор наконец поднимается, отряхивает колени дрожащими руками.

— Видали? — шепчет он. — Сам Скорпион… И Жало работает, как новенькое!

— Работает. Даже лучше чем новенькое, — соглашаюсь и оборачиваюсь к Глебу. — А с тобой мы ещё поговорим. Отдельно.

Мастер молча кивает.

Возвращаюсь в дом, и в кабинете меня перехватывает Сашка. Глаза красные, на щеке отпечаток наушника — видимо, всю ночь просидел на приёмнике.

— Господин, есть кое-что со склада, — он плотно прикрывает дверь. — Я записал, послушайте.

Он ставит на стол маленький воспроизводитель и щёлкает рычажком. Сквозь шорох пробиваются голоса — грубые, ленивые, явно не из тех, кто принимает решения.

«…короче, следующую партию через две недели ждём, в том же месте. Главный сказал — без задержек».

«А этот, графёныш, что?»

«Всё привезёт, куда он денется. Главное, чтоб не вынюхивал».

Дальше скрип, звон железа. Потом снова:

«Слышь, а по той бабе что решили? С каменоломней которая».

«Спинороговой? Дожимать будут. Главный велел напугать как следует, чтоб сама продала и не пикнула. На той неделе пошлют ребят, дом подпалят с краю, слуг попугают. Поймёт намёк — продаст за бесценок».

«Ха-ха! А если не продаст?»

«Тогда жёстче сделаем. Но земля та нужна позарез, для чего-то там. Главный за неё кому-то слово дал».

Голоса тонут в шуме, Сашка останавливает запись.

Откидываюсь в кресле. Вот оно. Прямое подтверждение — Султан стоит за аферой с землёй Спинороговой. Та же рука, что подсунула мне ночной груз, теперь готовит поджог. «Главный кому-то слово дал» — значит, землю выбивают не для себя, а под чужой заказ.

Хм. Выходит, Султан не главный в цепочке. Над ним стоит ещё кто-то…

Имя самого Султана, кстати, так и не прозвучало. Эти двое — мелкая рыба, исполнители, которые даже кличку его назвать бояться.

Ну и хрен с ними. Суть в том, что до «хозяина» с этого склада никак не дотянуться. Но связь между поставкой металла и охотой за землёй теперь не догадка, а факт.

— Молодец, — говорю Сашке. — Слушай дальше. Каждое имя, каждую дату — мне на стол. Всё записывай.

— Сделаю, — он зевает во весь рот. — Только посплю часок, господин, а то уже строчки в глазах двоятся.

— Нормально поспи, тебе нужна свежая голова, пусть Семён тебя сменит.

Сашка уходит, а я тянусь к мобилету. Поджог дома Спинороговой назначен на следующую неделю. Значит, у меня есть фора — закрыть сделку раньше, чем люди Султана возьмутся за факелы.

Землю он хочет дожать угрозами, а я просто перекуплю её у баронессы по-честному. Останется он у разбитого корыта, да ещё и гадать будет, кто увёл добычу из-под носа.

Набираю номер нотариуса.

— Бумаги по каменоломне готовы? — спрашиваю без предисловий, так мы называем все земли Спинороговой, чтобы в случае чего никто не догадался, что речь о всех её землях.

— К завтрашнему утру будут, ваше сиятельство. Баронесса уже подписала свою часть.

— Надо закончить к сегодняшнему вечеру. Готов удвоить ваш гонорар, но чтоб сделка была закрыта до заката.

Нотариус долго не сопротивляется. С деньгами в этом мире, как и в моём прошлом, спорят недолго.

Спинорогова приезжает к вечеру сама — в дорожном платье, явно готовая отправляться в путь. Мы ставим последние подписи в её присутствии, нотариус скрепляет бумаги печатью.

— Что ж, — она прячет свой экземпляр в папку и протягивает мне руку. — С вами приятно иметь дело, граф. Удивительно, что вы даже торговаться не стали. Редкость в наше время.

— Взаимно, баронесса, — пожимаю узкую ладонь. — Надеюсь, дорога будет лёгкой. Куда вы?

— В столицу, — она усмехается. — Здесь мне больше делать нечего. Только… Всеволод, вы берегите мои земли. За ними в последнее время слишком много охотников развелось.

Знала бы она, насколько права.

— Не переживайте. Ваши владения… то есть, бывшие владения, в надёжных руках, — обещаю я.

Провожаю Александру до крыльца. Карета увозит баронессу в сумерки.

Одной фигурой на доске Султана меньше. Землю он не получит ни поджогом, ни угрозами — она теперь моя. И когда его люди заявятся на следующей неделе, мои гвардейцы устроят им встречу. Пусть Султан гадает, как я оказался на шаг впереди.

И дел со мной он вести не перестанет, ведь ему и в голову не придёт, что я в курсе, что за этими нападениями стоит он.

Остаётся третий фронт, и им я займусь, пока не остыл.

Сажусь за мобилет и звоню Ларину.

— Граф, неужели это вы? Я уж думал, вы передумали.

— Не передумал. Что у тебя по Щеглову?

— Всё готово, — он понижает тон. — Статья о покушении ждёт публикации. Свидетели, схема, намёки на заказчика — без прямых обвинений, чтобы не подставиться, но любой дурак поймёт, откуда ветер дует. Завтра появится в утреннем выпуске. А следом я раскручиваю серию — финансы Щеглова, его контракты, связи. Зацеплю одно, потянется другое.

— Отлично. Тогда и Пересмешников зашевелится… Печатай. И держи меня в курсе — кто как отреагирует, кто к Щеглову побежит. Мне интересны все, кто всполошится.

— Будет сделано, граф. Завтра к полудню весь Крым будет это обсуждать, — усмехается Ларин.

Кладу трубку. Что ж, машина запущена. Статья ударит по Щеглову, тот кинется к Пересмешникову, а тот ему скажет, что вариантов сопротивляться нет и лучше бы договориться с графом Скорпионовым.

Перебираю на столе бумаги — договор по землям Спинороговой, заметки по прослушке, расписание Ларина. Хороший день. Можно и выдохнуть.

Мобилет вздрагивает снова. Звонит Алиса, которой я тоже решил купить мобилет. Вообще, штука хорошая, надо чтобы была у всех моих ключевых людей — скорость получения информации часто важна куда больше остального.

— Сева, — голос у неё непривычно сжатый. — Тут… тебе бы спуститься. К воротам мальчишка прибежал, посыльный. Сунул конверт и убежал, я и слова сказать не успела.

— Конверт? От кого?

— Не подписан. Но внутри… — она запинается. — Внутри фотокарточка. Ты с нашими гвардейцами на ялтинском пирсе.

Ого, как интересно.

Выходит, кто-то стоял на том берегу и щёлкал затвором, пока мои люди таскали груз Султана. И теперь у этого кого-то есть снимок графа, лично принимающего тайную поставку. Вопрос только, кто это сделал — сам Султан подсуетился, решив заиметь на меня компромат, или третья сторона, о которой я пока ничего не знаю?

— Иду, — говорю и поднимаюсь из-за стола.

Спускаюсь по лестнице. Алиса ждёт в холле, мнёт в руках конверт, будто он жжёт ей пальцы. Серая бумага, ни марки, ни подписи, никаких следов, которые могли бы указать на отправителя. Ну, это и очевидно — шантаж дело такое.

— Вот, — она протягивает мне конверт на вытянутой руке. — Я не открывала больше. Глянула один раз и закрыла.

Внутри одна-единственная карточка, чуть смазанная по краям — снимали с рук, в темноте. Но всё узнаваемо. Пирс, фонарь, моя фигура у кромки воды. Гвардейцы с ящиками за спиной. И я — лицом к объективу, будто специально позировал.

Переворачиваю. На обороте ни слова. А я думал, что будет какое-то послание.

Это хуже угрозы. Угроза говорит, чего от тебя хотят. А теперь я вынужден гадать сам — кто, зачем и что попросит взамен. Тот, кто прислал снимок, не торопится. Он хочет, чтобы я сначала помучился.

— Алиса, — поднимаю глаза. — Мальчишка как выглядел?

— Лет десять, оборванец, — она хмурится, вспоминая. — Да таких на ялтинском рынке сотня бегает, ищут, где бы пару копеек заработать. Сунул конверт охраннику, крикнул «графу лично» и дёру дал.

— Один был?

Алиса задумывается, потом мотает головой.

— Не заметила никого. Но я и не присматривалась.

Убираю карточку обратно в конверт и сую во внутренний карман. Кто бы ни нанял мальчишку, сам он вряд ли пришёл вместе с ними — мелкого посыльного использовали, чтобы не оставить следа.

— Позови Фёдора, пожалуйста. И Олега.

Алиса уходит, а я остаюсь стоять в холле под тиканье напольных часов. Перебираю в голове, кто мог стоять на том берегу. Султан? Зачем ему снимок собственного партнёра по сделке — разве что для поводка, чтобы держать меня на крючке.

Кто-то другой? Тот же Пересмешников? Или кто-то ещё?

Фёдор появляется первым, за ним вваливается Олег.

— Звали, ваше сиятельство? — спрашивает капитан.

Достаю конверт, выкладываю карточку на столик у стены, под лампу. Оба склоняются.

Олег первым узнаёт пирс. Лицо у него каменеет.

— Это ж та ночь, — выдыхает он. — Кто снимал? Я готов поклясться, на том берегу никого не было. Я смотрел, господин.

— Значит, плохо смотрел, — говорю без злости. — Или тот, кто снимал, умеет прятаться лучше, чем ты — высматривать.

Олег мрачнеет, но не спорит. Берёт карточку, подносит к лампе, разглядывает.

— Снимали издалека, — бормочет он. — С волнолома, что ли? Или с лодки, могла стоять без огней.

Фёдор тем временем вертит в пальцах конверт, нюхает бумагу, скребёт ногтем уголок.

— Бумага дешёвая, рыночная, — заключает он. — Такую в любой лавке возьмёшь. А вот карточка… — он прищуривается на снимок. — Карточка хорошая. Да и качество снимка отличное, аппарат явно недешёвый.

— То есть посыльный — нищий, конверт — копеечный, а сам снимок сделан на дорогую технику, — подытоживаю я. — Кто-то с деньгами нанял того, у кого денег нет.

— Классика, — пожимает плечами Олег. — Что делать будем, господин? Хотите — мы с парнями завтра по рынку пройдёмся, поищем того мальчишку. Десятилетних босяков много, но если этого найдём, он может сказать, что его послал.

— Пройдись, — киваю. — Только тихо, без шума. А ты, Фёдор, мне вот что скажи. Если человек стоял на волноломе или в лодке без огней той ночью — мог он услышать что-нибудь? Не только снять, а подслушать?

Артефактор чешет в затылке.

— Смотря как далеко. С волнолома до пирса в том месте метров пятьдесят, не меньше. Голос по воде далеко идёт, особенно в штиль. Если вы там громко говорили…

— Не говорили, — обрывает Олег. — Тихо всё делали, имён вслух не называли. Снимок есть, а слов нет — за это поручусь.

Это немного успокаивает. Снимок доказывает, что граф принимал груз. Но что за груз, от кого и зачем — карточка молчит. Меня поймали за руку, но не за горло.

— Хорошо, — говорю. — Расходимся. Олег — отправь людей на рынок с утра. Фёдор — изучи конверт и снимок, может, найдёшь какие-то следы. Физические или магические, без разницы.

Они уходят, и я поднимаюсь обратно в кабинет. За окном уже совсем темно, в саду стрекочут цикады.

Тот, кто прислал снимок, не выдвинул требований. Это значит, что он проверяет реакцию — смотрит, дёрнусь ли я, побегу ли заметать следы, выдам ли себя суетой. А значит, надо сидеть ровно. Не паниковать, не делать резких движений, которых от меня ждут.

Если это Султан, то он решил со мной поиграть… Проверяет. А если не Султан — то у меня завёлся новый враг. И вот это уже нехорошо. Мне врагов и без того хватает.

Но ничего. Я разберусь.

Завтра выйдет статья Ларина, и весь Крым загудит про Щеглова. Завтра же Олег пройдётся по рынку в поисках того мальчишки. Сашка, может быть, услышит ещё что-то интересное со склада, и, может, всплывёт новое имя.

То, что против меня сделали ответный ход — не так уж и плохо. Так даже интереснее…

Ялта, торговая площадь, утро.

Клац ещё какое-то время смотрит вслед уходящим Фёдору и Льву. А меня уже раздирает любопытство.

— Так что там с Алисой? Что она делает?

Клац молчит секунду. Потом открывает пластины и выдаёт:

— Пьёт. Человек. Стена. Темно, ночь!

Я жду, но краб больше ничего не добавляет — смотрит на меня и ждёт сам, будто проверяет, понял ли. Да, согласен, не самое внятное объяснение в моей жизни.

— Человек. Стена, — повторяю медленно и прикидываю, что это значит. — Около портрета?

— Да-да, — Клац подпрыгивает. — Портрет. Пьёт. Ночи.

Портрет. Я уже стоял у того портрета, и не раз. Мы проверяли стену, когда впервые застали Алису там. Тогда ничего не нашли. Пустая стена, старая штукатурка, ничего примечательного. Но Алиса раз за разом возвращалась туда, и мы как-то перестали обращать на это внимание.

Может, она ничего не делала при мне или слугах? Думаю, так и есть, а краб в доме недавно, да и не представляет никакой опасности — он же просто питомец, почти как кошка или собака.

— Молодец, — говорю и хлопаю его по голове. — Хорошо, что сказал.

Клац щёлкает клешнями, потом срывается с камня и начинает носиться по полигону короткими петлями. На бегу выдаёт слова — бессвязно, радостно, как ребёнок, который только что выучил, что предметы имеют названия:

— Камень. Трава. Небо. Лев. Лев-Лев!

У крыльца стоит Лев — так и не ушёл, ждал. Клац летит к нему через весь двор. Алхимик присаживается на корточки и протягивает руку, и краб влетает в объятия Льва, снося его с ног:

— Лев. Лев. Хорошо.

Я улыбаюсь этому и иду в дом.

Решаю сразу проверить слова Клаца и выяснить, что там в этом коридоре, который привлекает Алису. Или, может, она там что-то прячет?

Портрет висит в коридоре второго этажа — там, где всегда. Большой, в тяжёлой раме, немного потемневшей от времени. Мужчина в парадном мундире, с прямой спиной. Явно позировал и был этому рад.

Мой отец. Вернее Севы, но теперь и мой.

Стою перед ним и смотрю.

— Ну и зачем Алиса к тебе ходит? Что пьёт и где прячет? — шепчу, потом начинаю водить рукой рядом с рамой.

Тишина. Нажимаю на раму, ощупываю каждый закуток в поисках кнопки или ещё чего. Веду рукой вдоль стены — медленно, не касаясь. Ничего. Ни тепла, ни холода, ни того смутного ощущения, которое появляется рядом с чем-то магическим. Просто стена.

Провожу левой рукой на всякий случай — та же пустота.

Снимаю портрет. Он тяжёлый, рама скрипит. Прислоняю его к стене и смотрю на то, что под ним: прямоугольник чуть светлее остальной штукатурки — след от рамы за долгие годы на одном месте. Больше ничего.

Провожу левой рукой по стене — ничего.

Потом правой и в эту секунду в палец с кольцом Сольпуги будто вгоняют раскалённую иглу.

— Твою ж!

Отдёргиваю руку. Смотрю на палец — кожа целая, кольцо на месте, никакого следа. Но ощущение было настоящим, такое не придумаешь. Резкое, короткое, точное.

Стою и думаю.

Потом поднимаю руку снова — медленно, без резких движений. Сосредотачиваюсь на кольце. Сольпуга отзывается редко и всегда по-своему, но когда отзывается — это не случайность. Веду пальцами по штукатурке осторожно, миллиметр за миллиметром.

— Сева, что ты делаешь?

Алиса стоит в конце коридора. В руках — книга, вместо закладки палец. Явно отвлеклась от чтения. Может, почувствовала что-то? Смотрит на меня, потом на снятый портрет у стены.

— Думаю перевесить, — говорю спокойно. — Здесь темновато, плохо видно.

Она подходит ближе. Смотрит на портрет, потом на стену.

— Он всегда здесь висел, — она пожимает плечами. — Ещё до меня. Твой отец сам выбрал это место.

— Может, он был неправ, — продолжаю стоять на своём. — Такую красоту надо повесить на видное место, а не в этот закуток.

Она чуть улыбается. Ничего не отвечает.

Я вешаю портрет обратно. Рама встаёт на место с тем же скрипом. Алиса стоит ещё секунду, потом уходит по коридору — туда же, откуда пришла.

Смотрю на портрет.

Значит, там что-то есть. Кольцо не врёт. Проверяли стену раньше — но не с кольцом Сольпуги. Это уже другой разговор, возможно, это связано с моей матерью.

И Алиса ходит туда ночами. Пьёт там что-то. Может, я не в том направлении мыслил? Вдруг Алиса хорошо знала мою мать? Может, даже она сама прислала подругу следить за своей семьёй? Чем чёрт не шутит, я уже понял, что в этом мире может случиться всякое.

Не стоит отсекать и эту теорию.

Собираюсь спуститься, как наталкиваюсь на Фёдора, который поджидает меня на лестнице. Что это за тотальная слежка за мной в собственном доме?

— Как Клац? — спрашивает он, и я сразу понимаю, что это просто любопытство учёного.

— Хм, хорошо, что спросил. Прекрасно, — говорю негромко, хотя в коридоре никого. — Фёдя, слушай внимательно. То, что Клац говорил — пока никому ни слова. Понял?

Фёдор кивает, но в глазах — вопрос.

— Потом объясню. Найди Льва и скажи ему то же самое.

Иду к Клацу сам. Он уже вернулся к своей лежанке из тряпок в комнате Льва, сидит там и перебирает клешнями какую-то находку — маленький камешек, принёс с полигона, наверное.

— Клац, — говорю. — Есть задание.

Краб поднимает голову.

— Алиса. Следить. Ночь, — говорю коротко, его же языком. — Что делает — видеть. Мне сказать. Но тихо. Никакого звука. Понял?

Клац молчит секунду. Потом шепчет:

— Тихо.

— Да. Молчать. Только смотреть.

— Хорошо-хорошо, — говорит он, но клешни у него опускаются.

Ему не нравится молчать. Он только что научился говорить и теперь должен снова делать вид, что не умеет.

— Важно, — добавляю. — Очень важно.

Клац смотрит на меня долго. Потом поднимает клешню в знак согласия.

Отлично, теперь у меня есть глаза в этом треклятом коридоре. И теперь я узнаю, что на самом деле Алиса там забыла.

Дальше меня ждут бытовые дела, а между ними, ближе к обеду звонит Ларин. Я как раз выхожу со двора, отвечаю на третьем гудке.

— Всеволод Алексеевич, — говорит он, и по голосу слышно, что доволен собой. — У нас кое-что интересное.

— Говори.

— Утром у здания администрации собрался митинг. Человек сорок, может, больше. С плакатами, криками — требуют официального расследования по Щеглову. Флаги, лозунги, весь набор.

— О, какие хорошие новости. Как мы и рассчитывали, народ сам подтолкнёт власти устроить показательную порку.

— Это ещё не всё, — Ларин делает паузу. — Мне сегодня позвонили три женщины. Сами, без давления. Говорят, что есть доказательства — письма, записки, одна показала фотографии. Ольга Дмитриевна проделала огромную работу, но нужно торопиться, пока они решительно настроены.

Невольно улыбаюсь, у меня не просто красавица-жена, но ещё и очень умная и упёртая. Оля справится. С таким материалом, с её способностью выстраивать дело, да ещё и со статусом графини — Щеглов не устоит ни в одном суде. Она его уделает на раз-два.

— Передайте им контакт Ольги Дмитриевны, — говорю. — Она графиня Скорпионова и практикующий юрист. Пусть обращаются напрямую.

— Уже набросал черновик материала, — говорит Ларин. — Выйдет послезавтра, если вы не против.

— Не против, разумеется. Работайте.

Убираю мобилет. Митинг, свидетельницы, жертвы домогательств, доказательства — всё складывается как нельзя лучше. Дело против Щеглова само катится в гору. Осталось только не дать ему затормозиться на полпути.

А затормозить может один человек, и мне пока неясно зачем ему это.

К Пересмешникову еду после обеда.

Его кабинет выглядит так же, как всегда: дорогая мебель, бумаги в стопках, на подоконнике — графин с водой. Пересмешников встаёт мне навстречу, жмёт руку. Улыбается.

— Пора двигаться, — говорю, усаживаясь. — Свидетели есть, доказательства собираются. Щеглов сейчас уязвим. Если вы хотите избавиться от этого дела — лучшего момента не будет.

Пересмешников садится напротив. Берёт ручку, крутит её в пальцах.

— Я понимаю, — говорит. — Но процедура требует времени. Нельзя торопить судопроизводство.

— Вы уже говорили это две недели назад.

— Сева, — он смотрит на меня спокойно, — Прощу прощения, Всеволод Алексеевич, я делаю всё возможное. Поверьте.

Улыбается снова. Ровно. Без напряжения.

Я смотрю на него и прислушиваюсь к своей интуиции. Она будто гудит, тихо, но настойчиво. Этот человек должен хотеть закрыть дело как можно скорее. Очистить своё имя, забыть как страшный сон то, что вёл дела с продажным губернатором, который ко всему прочему оказался ещё и насильником.

Щеглов — пятно на репутации его конторы, публичный скандал, который тянется и разрастается. Нормальный чиновник на его месте давно сдал бы Щеглова, лишь бы не быть рядом с этим.

А Пересмешников тянет.

Зачем?

— Хорошо, — говорю. — Жду новостей.

Встаю, прощаюсь и ухожу. В коридоре набираю Олега.

— Слушаю, господин.

— Отправь-ка парочку ребят к конторе Пересмешникова-старшего, — говорю тихо. — Надо бы выяснить, чем занимается наш адвокат, когда никто не смотрит.

— Как прикажете, — коротко отвечает капитан, и я вешаю трубку.

На следующее утро еду в храм, посмотреть, как там идут дела. Чем быстрее мы завершим дело, тем быстрее проведём обряд и далее по списку.

Место здесь, конечно, потрясающее, каждый раз я в восторге. Величественный храм на склоне, волны плещутся совсем рядом. Уединённое и в то же время умиротворяющее место, где хочется находиться часами.

Сейчас здесь стоит уже не просто фундамент. Первый зал — высокий, с арочными проёмами — готов полностью. Внутри пахнет свежим камнем и деревом, которым оформляют залы. На стенах — узоры, которые отражают родовую магию и наши способности.

Прораб Семён Акимович встречает меня у входа — низкий, плотный, с блокнотом под мышкой.

— Камень идёт хорошо, ваше сиятельство, — говорит он, ещё не успев поздороваться. — Со Спинороговской каменоломни — качество первый сорт, и доставка вдвое быстрее, чем было. Два обоза в день стабильно.

— Что осталось?

— Южная пристройка и малый дворик. Там работы дней на двенадцать, если погода не подведёт, — он открывает блокнот. — Внутренняя отделка центрального зала — ещё неделя. Итого: две с половиной недели до готовности.

— Хорошо.

Иду внутрь. Центральный зал встречает гулкой тишиной — здесь уже сейчас что-то есть, какое-то давление в воздухе, не неприятное, скорее плотное. Как будто пространство знает, для кого строилось.

Скорпион является без предупреждения — как всегда, впрочем. Просто в какой-то момент его тень оказывается на полу рядом с моей, хотя источника у неё нет.

— Доволен, — говорит он.

— Рад слышать, — улыбаюсь, осматривая храм.

— Постройка уже даёт силу, — сообщает бог. — Не много, но когда откроется полностью — будет иначе.

— Через две с половиной недели уже всё будет готово, — повторяю слова прораба.

Скорпион молчит секунду. Потом:

— В центре зала нужен магический круг. Семь макров, третий уровень и выше. Вложить в основание до открытия.

Смотрю на пол в центре зала — там уже выложена восьмиугольная плитка, как я и просил. Место для круга есть.

— Сделаю, — даже не спрашиваю, зачем это надо.

Уверен, у Скорпиона свои планы на это место, но чем больше силы он получит, тем больше защиты и силы будет у рода. А мы задумали весьма амбициозный ритуал, для которого нам нужно максимум от нашего бога.

— Я знаю, — говорит Скорпион. И тени на полу не становится.

Ну никакой вежливости от этого членистоногого…

Дома собираю команду. Кабанский приходит первым — он всегда приходит первым, это у него как рефлекс. Следом Ужин, за ним вразвалочку, с кружкой чая в руках Цыпа. Ирина приходит последней, на ходу заплетая косу.

— Семь макров, третий уровень, — говорю без предисловий. — Нужны для храма. Идём охотиться.

Команда оживает сразу. Они уже привыкли работать сами или под началом Кабанского, а вот так вместе мы давно не охотились.

— Сколько времени? — спрашивает Кабанский.

— Два дня. Может, меньше, если разломов много. Но чем быстрее закончим, тем быстрее доделают храм для бога Скорпиона.

— Разломы сейчас активные, — говорит Ужин. — Последнюю неделю по три-четыре в день открываются. Не понимаю почему канцелярия не телится с подписанием бумаг об объединении отрядом.

— Разберёмся потом. Выезжаем утром, — говорю я.

Надо бы напомнить им, что мы хоть и далеко от столицы, но всё же это громадная часть Империи — нам тоже требуется внимание.

Утром выезжаем до рассвета. Первый разлом находим ещё на подъезде к Бахчисараю — он висит над старым садом, тёмный, с рваными краями, и оттуда уже лезет что-то длинное и многоногое.

Кабанский берёт первого монстра на себя — у него теперь новый щит, усиленный, он им доволен и при каждом удобном случае проверяет. Ужин уходит в сторону и работает своей шпагой, следуя любимому принципу — никто не может его коснуться. Рука у него зажила, так что он снова в строю и куда более изворотливый, чем раньше.

Цыпа прыгает так, что я не всегда успеваю за ним взглядом. Мастифин многому его научил, и теперь Лёха не просто таран, а таран с мозгами, что для монстров просто фаталити.

Я достаю биту.

Она разгорается легко — я соскучился по ней, если честно. В последние недели всё больше бумаги и разговоры, а это — другое. Из разлома выходит двое монстров сразу, оба похожи на переросших сороконожек с хитиновым панцирем. Первый получает удар хвостом из кольца в бок и складывается. Второй успевает цапнуть меня за рукав — прокусить не прокусывает, но оказывается резвее, чем я ожидал.

— Ах ты мелкий упырь, — выругиваюсь и отправляю его на тот свет своим огнём.

Макр из первого монстра — второй уровень. Не то, надо продолжать поиски.

За два дня закрываем восемь разломов. Спим в палатках, едим то, что Ирина умудряется сготовить на небольшом огне — она, кстати, готовит лучше, чем воюет, а воюет она великолепно.

Кабанский на второй день находит в разломе у Симферополя монстра, которого раньше никто не видел: широкий, приплюснутый, с кожей как у жабы, но быстрый, как кот. Мы возимся с ним минут двадцать, пока Цыпа не догадывается зайти сверху. Удар по макушке наглухо вырубает тварь.

К вечеру второго дня у нас семь макров. Три — третий уровень, два — четвёртый, один — пятый, один — снова третий. Скорпион просил не ниже третьего. Требование выполнено с запасом.

Возвращаемся домой уже в темноте. Все устали, но довольны — это видно даже по тому, как мы травим байки и ржём, когда едем домой.

Я смотрю в окно на огни Ялты и думаю про стену за портретом. Что там спрятано?

Олег ждёт меня во дворе. Не звонил, не предупреждал — просто стоит у ворот с видом человека, у которого есть что сказать, но он не торопится. Видимо, рядовой доклад, но не ему просто не терпится рассказать.

— Докладывай, — говорю.

— Граф Пересмешников-старший, — начинает Олег, — две ночи подряд ночует в своём кабинете. Домой не уходил — свет горит, охрана говорит, что он внутри, никуда не выходил.

— Над делом Щеглова работает, думаешь?

— Понятия не имею, господин, но с другой стороны, что ему ещё делать?

Я смотрю на него. Олег смотрит на меня. Мы оба знаем, что это не ответ, это версия.

— Пойдём к Сашке, — говорю.

Сашка сидит в своей каморе — комнате без окон, где на столе три монитора и аппаратура, которую я не всегда умею назвать. Он уже знает, зачем я пришёл, — поворачивается на стуле и без предисловий тянется к нужному файлу.

— Что Пересмешников делает в кабинете ночами? — спрашиваю. — С женой поссорился или что?

— Вот, послушайте, — говорит Сашка и нажимает воспроизведение.

Я слушаю.

Тишина. Полная, абсолютная тишина — ни скрипа кресла, ни шороха страниц, ни звука шагов, ни звука дыхания. Два часа записи, и на всём протяжении — ровный ноль.

— Так не бывает, — говорю.

— Не бывает, — соглашается Сашка. — Человек не может не издавать звуков в таком не очень-то и большом помещении.

— Охрана говорит, что он внутри.

— Охрана говорит, что свет горит и дверь не открывалась, я слышал их слова, — поправляет Сашка. — Это не одно и то же.

Я смотрю на запись на экране — ровная линия без единого пика. Либо там тайный проход, который мои люди не нашли. Либо Пересмешников уходит каким-то другим способом.

Каким?

В голову приходит мысль, от которой у меня холодный пот по спине.

— Нет, — говорю. — Не может быть.

Олег смотрит на меня.

— Что не может быть?

Я мотаю головой. Пока не скажу вслух — это просто идея. Может, я ошибаюсь.

Но записи врать не могут. Или могут?

Олег стоит у дверей кабинета, когда солнце едва успевает показаться из-за горизонта. Докладывает ровным голосом, хотя новости не из приятных:

— Всю ночь сидели по двое, господин. Двое у парадного, двое со стороны двора. Окна в поле зрения, дверь под наблюдением. Свет в кабинете горел до трёх, потом погас. Пересмешников не выходил. Ни через парадный, ни через чёрный.

— А утром?

— А утром пришли клерки, открыли контору. И он там. Сидит за столом, бумаги перебирает, будто и не уходил никуда.

Откидываюсь в кресле и смотрю в потолок. Два варианта вертятся в голове, и оба скверные.

Первый — в конторе есть ход, о котором мои люди не знают. Подземный, замаскированный, любой. Тогда Пересмешников уходит ночами по делам, о которых не должен знать никто, и возвращается под утро. Это объяснимо. Неприятно, но объяснимо.

Второй — хуже. Если хода нет, а человек исчезает из запертой комнаты и появляется в ней же — значит, он не просто адвокат. Он владеет каким-то мощным артефактом, что позволяет перемещаться или маскироваться среди клерков. И вот это мне совсем не по душе.

— Ход искали?

— Перерыли всё, что могли, не привлекая внимания, — Олег качает головой. — Стены простукивали через соседние помещения, пол осмотрели. Чисто. Если проход и есть, то спрятан так, что нам не достать. Возможно, магический.

— Ясно. Снимай людей с ночного дежурства. Толку от него нет.

Олег уходит, а я остаюсь сидеть за столом и размышлять над происходящим. Тишина на записи, исчезновение из кабинета, маячок, который приполз к этой же конторе. Слишком много нитей сходятся в одну точку, чтобы это было совпадением.

Но доказательств у меня нет. Только догадки, от которых сводит зубы.

Откладываю это в дальний угол головы и спускаюсь в комнату Льва. Есть другая загадка, и к ней у меня появился ключ — вернее, краб с механическим голосом.

Клац сидит в комнате Льва на своей лежанке из тряпок, и катает клешнёй тот самый камешек с полигона. Алхимика в комнате нет — ушёл к Игнату или ещё к кому за какими-нибудь склянками. Это к лучшему, лишние глаза мне сейчас ни к чему.

При моём появлении Клац вскидывает голову и щёлкает.

— Граф!

— Тихо, — говорю и прикладываю палец к губам. — Идём. Покажешь, что делала Алиса.

Веду краба наверх, в коридор второго этажа, пока все ещё спят — идеальное время. Он семенит за мной, постукивая лапками по паркету, и притихает, когда мы подходим к портрету отца Севы.

— Здесь? — спрашиваю и указываю на раму.

Краб молча мотает головой и подбирается к стене, замирает под рамой и тычет клешнёй в одну точку — чуть левее портрета, на уровне моей груди.

— Здесь. Пьёт. Стоит. Долго, — голос скрежещет, но слова чёткие. — Рука. Сюда.

Он показывает, как Алиса прикладывает ладонь к стене. Не к раме или портрету — к голой штукатурке рядом. Это довольно близко к тому месту, где меня кольнуло кольцо Сольпуги.

Кладу ладонь, куда указал Клац. Веду пальцами, прижимаю, ищу шов или щель. Гладко. Старая штукатурка, прохладная под рукой, без единого изъяна. Никакого отклика магии тоже не чувствую.

— Точно сюда? — хмурю брови.

— Точно-точно, — Клац подпрыгивает. — Свет. Свет. Яркий, тёплый.

Тёплый? Оранжевый свет? Значит, стена реагирует — но не на меня. На Алису.

Меняю руку, прикладываю правую, с кольцом Сольпуги. И в ту же секунду под кольцом вспыхивает та самая раскалённая игла — резкая, короткая, точно под ноготь загнали гвоздь.

— Твою ж, — шиплю и отдёргиваю кисть.

Кольцо на месте, кожа цела, но боль была настоящей. Сольпуга снова откликнулась на эту стену. Связь есть, тут и думать нечего. Только открыть тайник я не могу — у меня нет того, что есть у Алисы, какого-то ключа, слова или жеста.

Прижимаю кольцо к стене ещё раз, через боль, и держу. Штукатурка не светится. Камень молчит. Сольпуга жжёт палец, будто предупреждает, но дверь или тайник, что бы это ни было, не открывает.

— Не выходит, — говорю вслух, скорее себе. — Чего-то не хватает.

Клац щёлкает клешнёй и смотрит на меня снизу вверх своими глазами-бусинами. Я пожимаю плечами и говорю, что сегодня не наш день, но подбадриваю малыша — он сделал большую работу. Теперь я точно знаю место и то, что это связано с богинейй Сольпугой.

— Твоя задача караулить Алису дольше. Понял?

— Да-да-да, — радостно вскакивает Клац.

— Но молча, — дополняю я, и радость из его движений моментально улетучивается.

— Потерпи немного, малыш, потом сможешь говорить, сколько захочешь, — глажу его и ухожу.

Алиса пьёт что-то у этой стены по ночам. Стена откликается на неё и на кольцо Сольпуги. А кольцо это связано с моей матерью, с Василисой, которую я никогда не знал в этой жизни.

Слишком много совпадений вокруг женщины, которую отец привёл в дом после смерти моей родной матери. Но пока это тупик. Без ключа стену не вскрыть, а спрашивать Алису в лоб — значит спугнуть или разрушить заклятие. Она уже пробовала шагнуть со скалы, когда стало слишком жарко.

Я вовсе не хочу навредить мачехе, которая по неведомой для меня причине положила жизнь на моё воспитание. Может, её сама мать прислала? Может, она из того же проекта…

Лучше подожду. Алиса не представляет опасности ни для меня, ни для себя, если только не начинать неугодных разговоров.

А пока — Клац караулит, я наблюдаю.

Сейчас есть более важные дела, которые ждать не будут, и я переключаюсь на то, что требует внимания прямо сейчас.

Документы об объединении отрядов лежат у меня в сейфе со вчерашнего дня. Канцелярия императора подписала всё раньше срока — даже целый год ждать не пришлось. Теперь в Крыму официально есть лишь мой отряд и те, кто работает на меня.

Здесь предстоит ещё со многим разобраться: от разговоров с командирами прошлых охотничьих отрядов до реструктурирования организации в целом. Я планирую создать крепкую контору, которая реально будет защищать людей и приносить пользу всей Империи. И это в моих силах.

Спускаюсь в столовую, где Оля разложила на столе блокноты и какие-то списки. Она вернулась из города с папкой для Пересмешникова, переоделась и сразу взялась за дела. Огибаю стол, целую жену и плюхаюсь рядом:

— У меня хорошие новости.

— Правда? — она слегка сдвигает свои записи.

— Бумаги по отрядам подписаны. Официально я теперь глава всех охотничьих отрядов Крыма.

Она широко улыбается.

— Так это же замечательно! Когда объявишь?

— Хочу устроить банкет по этому поводу. Собрать знать, глав отрядов, договориться о сотрудничестве по-человечески, за столом.

— Ого! Вот это планы, — оживает Оленька.

— Поможешь?

— Спрашиваешь, — она тут же придвигает чистый лист. — Сколько гостей? Когда? Есть пожелания по блюдам?

— Через две недели. Прямо перед открытием храма. Гостей… человек пятьдесят, может, больше. Главы отрядов, соседи, кто-то из города.

Оля кивает и начинает строчить. Я смотрю, как она прикусывает кончик ручки, размышляя, и понимаю, что она в восторге от этой идеи. Она берётся за это с таким азартом, что отговаривать бесполезно.

Могу её понять. Банкет в такое время — глоток свежего воздуха в этой тухлятине из процессов против Щеглова и подковёрных игр против нашего рода.

Следующие дни поместье гудит. Алиса с Олей составляют меню, спорят с Булкиным о десертах, рассылают приглашения. Евграфыч командует слугами, выбивает пыль из парадного зала, который не открывали многие годы, вроде с гибели моей матери.

Я в эту суету не лезу — у меня свои хлопоты.

Оформление предприятия по закрытию разломов сжирает дни целиком. Встречи с чиновниками, подписи, печати, согласования. Я мотаюсь между Ялтой и Симферополем, объясняю, требую, давлю где надо. Бюрократия везде одинакова — что в этом мире, что в прошлом.

Каждый чиновник норовит воткнуть свою палку в моё колесо, чтобы за вознаграждение милостиво вынуть её оттуда. Но у меня иные планы, так что показываю всем и вся, что зубы об меня проще сломать, чем может показаться. На моей стороне правда и указ императора.

Дело против Щеглова идёт ровно. Ларин выпустил статью, потом вторую, и весь Крым теперь обсуждает бывшего губернатора. Свидетельницы пошли к Оле сами.

Пересмешников скрипит зубами, но делает, что от него требуют — подаёт документы и больше не затягивает сроки. Я надавил, и он понял, что упираться себе дороже.

Только вот как он исчезает из своего кабинета по ночам — этого я так и не выяснил. И эта мелочь не даёт мне покоя. Так что к исходу второй недели, когда подготовка к банкету выходит на финишную прямую, я решаю разобраться с конторой сам.

Сажусь в неприметную машину и ставлю её через дорогу от здания, где располагается контора Пересмешников. Отсюда виден вход, окна первого этажа, кусок переулка сбоку. Глушу двигатель и устраиваюсь ждать.

Люди входят и выходят. Клерки в серых костюмах, посетители с папками, курьер с коробкой. Я запоминаю каждого — лицо, походку, во что одет, с чем пришёл и с чем ушёл. Скучное занятие, но я умею ждать.

Проходит пара часов. Солнце ползёт по фасаду здания. Я успеваю выпить весь термос с кофе и пожалеть, что не взял второй.

Мужчина в коричневом пальто выходит из конторы около полудня — сутулый, с залысинами, с потёртым портфелем. Я отмечаю его и отпускаю взглядом. Обычный клерк, каких десятки, хотя его портфель явно обращает на себя внимание.

Проходит минут сорок. И тот же мужчина в коричневом пальто снова выходит из конторы. Уже с новеньким портфелем, но с той же сутулой спиной.

Сажусь прямее. Между выходами он не входил обратно — я смотрел не отрываясь, мимо меня и мышь не проскочила бы. Значит, либо есть второй вход, которым он вернулся незамеченным. Либо…

Либо передо мной выходили два разных человека под одним лицом. А это уже знакомый почерк.

Маска. Тот же фокус, что был на встрече с фальшивым Сипиным. Один из этих «клерков» в коричневом — настоящий, а второй надел чужое лицо, чтобы пройти мимо моих глаз незамеченным. И я почти уверен, что под маской был сам Пересмешников.

Вот как он исчезает из кабинета. Не через тайный ход. Он просто выходит с другим лицом, и никакая охрана не отличит его от посетителя. Разве что портфель выдаёт…

Откидываюсь на сиденье и пытаюсь сложить картину. Зачем адвокату маски? Зачем человеку, ведущему дело против Щеглова, по ночам выскальзывать из конторы под чужой личиной?

Версий хватает. Может, встречается с Щегловым тайком, пытается помочь старому подельнику, пока на людях изображает усердие. Они были в одной лодке — губернатор и его адвокат. А я эту лодку сейчас раскачиваю, и Пересмешникову приходится думать. Он явно пытается понять, на чьей стороне выгоднее оказаться.

Или дело глубже, и адвокат связан с Султаном теснее, чем кажется? Маячок ведь приполз именно сюда. Может, они встречались? Обсуждали какие-то дела? И снимок мог сделать граф. У него вполне хватило бы средств на дорогую технику.

Хм, не собираетесь ли вы, Анатолий Гаврилович, играть на два фронта?

Завожу машину. Сидеть дальше смысла нет — главное я выяснил. Пересмешников играет в свою игру, и эта игра завязана на маскараде. Осталось понять, с кем он встречается под чужими лицами.

Домой возвращаюсь к вечеру, вымотанный долгим ожиданием. В холле меня встречает Оля, а я и не ждал её сегодня. Она говорила, что задержится в городе на сессии.

— Ты рано, — говорю и обнимаю её.

— Сдала всё досрочно, — она утыкается лицом мне в плечо. — Хотела быть рядом на банкете. Не оставлять же тебя одного среди всей этой знати. А то кто знает, сколько красоток явится к тебе в поместье…

— К нам, солнце моё, — целую её. — К нам. И плевать я хотел на них всех, пока у меня есть ты.

Оленька смущается, но пусть привыкает к тому, что она хозяйка в этом доме.

Ужинаем вдвоём, потом поднимаемся наверх. Оля забирается в постель с ногами, кутается в плед, а я сажусь рядом и пересказываю ей день — про контору, про человека в коричневом пальто, про маску.

— Интересно, что скрывает Анатолий Гаврилович? — она хмурится. — У меня даже мыслей нет.

— И у меня пока нет. Но завтра в дом съедется половина крымской знати. Хороший случай посмотреть, кто с кем дружит, может, удастся и Пересмешникова уличить в каких-то ранее неизвестных нам знакомствах.

— Я как раз об этом думала, — Оленька оживляется. — Знаешь, на таких приёмах люди расслабляются. Легко оценить расклад — кто к кому подходит, кто кого избегает, кто шепчется по углам. По одному вечеру можно понять больше, чем по месяцу слежки.

— Вот и понаблюдаем вместе. Ты — со своей стороны, я — со своей.

— Договорились, — она зевает и кладёт голову мне на колени. — Только не вздумай весь вечер торчать с охотниками и забыть про жену.

— Не забуду, — я провожу рукой по её волосам. — Я тебя теперь на шаг не отпущу.

Она засыпает быстро, а я ещё долго сижу в темноте и слушаю её дыхание. Хорошо, что она рядом. С ней даже все эти интриги кажутся чем-то несущественным.

Банкет назначен на следующий вечер.

Парадный зал поместья преображается до неузнаваемости. Хрустальные люстры начищены до блеска, длинные столы ломятся от угощений, в углу настраивает инструменты приглашённый квартет. Слуги снуют с подносами, Евграфыч руководит ими еле заметными жестами, как дирижёр.

Гости съезжаются к семи. Кареты и машины подкатывают к крыльцу одна за другой, и зал наполняется людьми в дорогих нарядах. Знатные семьи Крыма, главы охотничьих отрядов, чиновники из города. Я встречаю каждого у входа, жму руки, обмениваюсь любезностями.

Оля рядом, в тёмно-зелёном платье, и держится так, будто родилась графиней, хотя я знаю, что ей нелегко. Многие шепчутся за её спиной, а она здоровается, улыбается, ведёт светскую беседу — ещё и подмечает всё.

Я вижу, как она цепко скользит взглядом по залу, запоминая, кто к кому тянется. Дело для неё превыше всяких слухов о нас. Да и она прекрасно знает, что я быстро угомоню любого, кто рискнёт говорить о моей супруге громче положенного.

Чета Пересмешниковых тоже здесь — я пригласил их намеренно. Анатолий Гаврилович стоит у окна с бокалом, беседует с каким-то охотником, держится спокойно и любезно. Глядя на него, ни за что не подумаешь, что этот человек выскальзывает по ночам из собственной конторы под чужим лицом.

Кабанский, Ужин и остальные мои сбились в кучку у дальнего стола. Они за это время сдружились, всё же столько пройдено бок о бок.

Постукиваю ножом по бокалу, и зал стихает.

— Дамы и господа, — говорю, выходя на середину. — Благодарю, что приняли моё приглашение. Повод у нас сегодня особый. Канцелярия Его Императорского Величества утвердила объединение охотничьих отрядов Крыма под единым началом. И это начало доверено мне.

По залу проходит шорох. Главы отрядов переглядываются, кто-то хмурится, кто-то одобрительно кивает. Да, не все рады этому заявлению, но меня все и не интересуют — нужны лишь самые верные и желающие делать общее дело.

— Это значит, — продолжаю, — что разрозненности конец. Мы будем работать вместе, делиться опытом, прикрывать друг друга в разломах. Я никого не собираюсь принуждать вступать в мои ряды. Но порядок наведём. Чёткая иерархия, полное вооружение и настоящие тренировки. Каждая жизнь важна, и я намерен минимизировать опасность при нашей нелёгкой работе.

Поднимаю бокал.

— За сотрудничество, господа. И за то, чтобы наша земля стала безопаснее!

Зал откликается нестройным гулом голосов и звоном бокалов. Большинство пьёт охотно, но я замечаю и кислые лица — кому-то новый порядок поперёк горла. Запоминаю и этих. Хотя там всё те же лица, как и обычно.

Дальше банкет течёт своим чередом. Квартет играет, гости разбредаются по залу, образуют группки. Я хожу от одной к другой, говорю о делах, о разломах, о будущем сотрудничестве. Главы отрядов прощупывают меня, я прощупываю их.

Оля ловит меня у стола с закусками и наклоняется к уху.

— Видел? Пересмешников дважды подходил к Завадскому. Тому, что с серебряной тростью. О чём-то шептались.

— Завадский — это который отказался пить за объединение?

— Он самый. И ещё двое из его компании кривились.

— Молодец, — целую её в висок. — Продолжай в том же духе.

Она ускользает обратно в толпу, а я беру бокал и осматриваю зал. Всё идёт как надо — гости довольны, дела движутся, недовольные на виду. Можно почти расслабиться.

Почти.

Особый мобилет вздрагивает во внутреннем кармане. Тот самый, для звонков от Султана. О как, кто-то решил потревожить меня в самый разгар праздника.

Отхожу к окну, поворачиваюсь спиной к залу и подношу трубку к уху.

— Слушаю, — говорю тихо.

— Граф, — искажённый голос ни с чем не спутать. — У меня для вас срочное дело. Не терпит отлагательств.

— Я сейчас несколько занят.

— Бросайте всё, чем заняты. Это важнее любого вашего банкета.

Он знает про банкет. Знает, что я сейчас не один, что в доме гости. Либо у него свои глаза среди приглашённых, либо…

— Что нужно?

— Подробности через час, на ваш мобилет придёт адрес. Будьте готовы выехать немедленно. Не разочаруйте меня.

Трубка смолкает. Я убираю мобилет и оборачиваюсь к залу с самым безмятежным видом, на какой способен.

— Всё в порядке, Всеволод Алексеевич? — Пересмешников-младший, Василий, оказывается рядом, словно из воздуха. В руке бокал, на лице вежливое участие. — Вы переменились в лице.

— Всё прекрасно, — улыбаюсь ровно. — Дела не терпят, даже праздник им нипочём.

— Понимаю. Бремя власти, — он чуть склоняет голову и отходит.

Я провожаю его взглядом и думаю: знает ли он про этот звонок? Стоял ли за моей спиной достаточно близко, чтобы услышать искажённый голос в трубке? Или это снова паранойя, которая после всего гложет меня без передышки?

Наверняка Васенька побежит сейчас к папеньке докладывать, что графу Скорпионову поступают странные звонки.

Ловлю глазами Кабанского у дальнего стола. Он смотрит на меня — видел, как я отходил к окну, видел моё лицо. Едва заметно киваю ему в сторону коридора.

Кабанский ставит бокал и идёт к выходу из зала, не привлекая внимания. Я иду следом, кивая гостям по пути, изображая, что просто отлучаюсь по хозяйским делам.

Банкет шумит за спиной — музыка, смех, звон посуды. А мне предстоит выйти из этого тепла в очередную тёмную игру, правила которой выдумываю люди, что хотят меня утопить. Но пусть не думают, что это будет так легко.

Особняк Скорпионовых. Анатолий Гаврилович Пересмешников

— Приготовьтесь, — говорит бог.

Я только успеваю подумать, что услышать от Скорпиона слово «приготовьтесь» равносильно уважительному отношению, но даже улыбнуться не успеваю — мир переворачивается. Магия накрывает зал, как волна накрывает берег.

Воздух густеет, от стен отрывается что-то невидимое, туман поднимается снизу, из щелей между плитами, холодный и плотный. Макры в нишах гаснут один за другим, и зал проваливается в темноту.

Потом Скорпион щёлкает клешнями. Звук короткий, как выстрел. И как только угасает эхо, мы уже где-то в другом месте.

Я понимаю это раньше, чем успеваю увидеть — по тому, как изменился воздух. Он другой. Тяжелее, глубже, с привкусом чего-то очень древнего.

Сложно описать, но перед нами тот же храм — та же плитка под ногами, те же ниши — но всё это втрое, а то и вчетверо больше. Колонны уходят вверх на высоту, которую я не могу измерить взглядом. Своды теряются где-то в темноте, и темнота там не пустая, а живая. Там явно что-то шевелится, от чего становится жутко.

Оля ахает и сжимает мою руку обеими руками.

— Сева, — шепчет она. — Смотри!

Я оборачиваюсь и натыкаюсь взглядом на громадные окна. От пола до свода, шире любой стены, что я видел. И за ними — не небо, не море и даже не горы. Это, мать его, космос.

Чёрный, бесконечный, с медленно плывущими огнями. Только это не звёзды. Я смотрю несколько секунд и понимаю, что огни движутся сами — медленно, почти незаметно, но у каждого есть направление. Каждый куда-то направляется.

— Это души, — говорит Скорпион, отвечая на мой немой вопрос.

Его голос здесь другой. Там, внизу, в земном храме, он раскатывался эхом. Здесь он везде сразу, как если бы сами стены говорили.

— Умерших? — спрашиваю.

— И их тоже. Это Изнанка, мой мир. А то, что ты построил на земле — лишь тень этого места. Удобная точка входа. Не более.

Оля всё ещё смотрит в окно. Я вижу, как одна из душ проплывает совсем близко к стеклу — тусклая, размытая, но с по форме похожая на человека. Она не замечает нас, этим душам будто и дела нет до того, что здесь вымахал громадный храм.

— Здесь они не слышат живых, — добавляет Скорпион, будто прочитав мою мысль. — Идите к кругу.

Мы идём. Шаги здесь звучат иначе — мягко, как по толстому ковру, хотя под ногами твёрдый камень. Ниши по периметру те же семь, но пустые, макров нет.

Скорпион движется рядом. Здесь он не скрывает размеров — исполинский, сотканный из тени и хитина, с хвостом, который задевает верхнюю кромку окна. Земную форму он отбросил, начинаю думать, что понятия не имею каким может быть божество нашего рода, если я прокачаю этот самый род. Одно ясно точно: такой бог в союзниках однозначно лучше…

— Смотри, — говорит Скорпион мне.

Первая ниша загорается от взмаха клешнёй. Тёмно-синий свет, точно такой же, как у первого макра внизу. В центре плитки появляется столб — тонкий, как нитка для шитья, едва заметный.

Похоже, нужно зажечь эти же макры и здесь, чтобы установилась какая-то связь между храмами.

— По этому каналу ко мне идёт сила, — говорит Скорпион. — Всё, что возносят в храме. Молитва, жертва, усилие — всё.

— Круто, — киваю, — значит, это что-то вроде портала, по которому к тебе будут попадать наши дары…

Вторая ниша загорается чуть позже. Столб становится толще.

— И чем выше уровень камней? — вопрос напрашивается сам собой.

— Тем шире и стабильнее канал.

Третья ниша. Столб теперь виден отчётливо — белый с золотой жилой посередине, точь-в-точь как тот камень, что лёг последним.

В голове сразу же рождается мысль, что надо бы озаботиться самыми могущественными макрами, какие только можно найти. Это точно сделает моего бога сильнее, а он сможет усилить меня.

Четвёртая ниша загорается, и столб уже в руку толщиной. От него идёт тепло — ровное такое, устойчивое, как от печи.

— Впечатляет, — говорю вслух. — Я там построил вполне приличный храм, но это…

— Ты построил хороший якорь, — говорит Скорпион. — Якорь важен. Но силу даёт это.

Да, заметно, что вся сила точно не в камнях на земле. Оля стоит у одного из окон и смотрит наружу как заворожённая. Одна из душ плывёт прямо перед ней, с той стороны стекла, медленно разворачивается. Оля не отступает, только голову наклоняет чуть набок, как маленький ребёнок, который видит что-то занимательное и пока ещё непознанное для себя.

Да и чему удивляться, иди осознай масштабы вот так без подготовки.

— У меня есть предложение, — говорю, пока Скорпион колдует над следующей нишей.

Бог поворачивается, будто это для него крайне сложно. Но думаю дело в том, что он уже знает, что я хочу сказать. Уверен, здесь у него почти бесконечные возможности, во всяком случае в отношении своих гостей уж точно.

— Говори.

— Я храм построил. Макры принёс. Делаю, что договаривались. Теперь моя очередь просить.

— И чего же ты хочешь, смертный? — чуть не рычит Скорпион.

Я был прав — он знает.

— Пробудить Сольпугу, разумеется.

Молчание тянется долго. Очередная ниша загорается, и столб вытягивается к своду — яркий, плотный. Скорпион смотрит на него, потом на меня.

— Нет, — говорит он.

— Почему?

— Потому что это другой бог. Из другого рода. Её пробуждение не моё дело.

— Но ты можешь это сделать, раз уж причастен к её сну.

— Теперь могу, — соглашается он без интонации. — Но не буду.

Я делаю шаг к нему и смотрю на него снизу вверх, потому что он охренеть насколько выше.

— Слушай, — говорю. — Я доказал, что умею держать слово. Храм стоит, канал открыт, макры заряжены. Я не просил помощи, не жаловался, не торговался на каждом шагу. Но мне нужна Сольпуга.

— Зачем?

— Она связана с моей матерью, а мать я не помню. И ещё — мне нужна её сила, потому что враги стекаются сюда со всех сторон, и я хочу встретить их во всеоружии. Согласись, силы Сольпуги отлично вписываются в твои.

Скорпион молчит.

— И ещё одно, — добавляю. — Я сделаю её твоим вассалом. Она будет ходить под тобой.

Долгая пауза от бога — уже прогресс.

— Она не согласится, — говорит Скорпион, наконец, но в глазах я замечаю интерес.

— Это оставь мне.

Он смотрит на меня несколько секунд. Потом что-то меняется в его позе — едва заметно, но я привык к выходкам бога.

— Договорились, — говорит он. — Но не сейчас. Сначала — то, зачем мы пришли.

Я киваю и отдаю богу Паяльное Жало.

Скорпион заканчивает зажигать макры и разворачивается к кругу, внутри которого уже сияет толстенный столб, и в этот момент у дальней колонны появляется Сева-младший.

Пацан висит в воздухе — полупрозрачный, тихий, но на его губах появляется широкая улыбка, когда он видит нас. Он смотрит на меня, потом на Олю. Оля оборачивается и замирает.

— Привет, — говорит она тихо и машет ему пальцами.

— Здравствуй, мама, — с усмешкой отвечает он.

Не сдерживаю смешок, когда вижу, как Оленька бледнеет. Да, такое нелегко осознать, полностью с ней согласен. Но это не мне предстоит вынашивать того, кого знаешь. Всё, что я могу — быть рядом. Так что подхожу к ней и беру за руку.

Скорпион начинает. Клешни движутся медленно и точно, будто он перебирает нити, которые я не вижу. Воздух вокруг нас уплотняется, столб света начинает пульсировать, а бог помещает в этот свет Паяльное жало.

Сева-младший делает шаг к центру — не идёт, скорее плывёт, потом столб вспыхивает.

Я жмурюсь от резкого белого света. Он прожигает даже сквозь веки. С трудом выдерживаю эту яркость. Когда, наконец, могу открыть глаза, вижу, как Сева-младший уменьшается.

Не растворяется, не гаснет — именно уменьшается, сжимается, как будто что-то тянет его к одной точке. Через секунду от него остаётся только тонкий луч, яркий и прямой, и этот луч ударяет Оле в живот.

Она вскрикивает и начинает оседать.

Я только и успеваю подхватить её под руки и прижать к себе. Она цепляется за меня, дышит часто, смотрит вниз — туда, куда ударил луч. Потом смотрит на то место, где только что стоял Сева-младший.

— Его нет, — шепчет Оленька.

— Что это было? — говорю я, обращаясь к Скорпиону, и голос выходит резче, чем я хотел. — Куда он делся⁈

— Кто-то ночью хорошо постарался, — говорит Скорпион и больше ничего не объясняет.

Туман поднимается снова, стены огромного зала плывут, и в следующую секунду мы стоим в земном храме. За окнами крымская ночь, слышно дыхание моря. Плитка под ногами холодная, ниши светятся ровно.

Будто ничего и не было.

Оля не отпускает меня. Мы стоим посреди зала, и она поднимает на меня глаза.

— Сева, — говорит она. — Это что, я беременна, получается?

Я смотрю на неё. На её живот, куда ударил луч. Потом снова на неё.

— Вроде как да, — пожимаю плечами.

— Вроде как? — в её голосе одновременно смех и растерянность.

Голос Скорпиона накрывает зал сверху — без предупреждения, последний раз на сегодня:

— Учтите, беременность будет тяжёлой. Я предупреждал.

Тишина.

Мы переглядываемся. Оля смеётся — коротко, немного нервно — и прижимается ко мне.

— Едем домой? — говорю я.

— Едем.

Мы выходим из храма. На тропинке вниз Оля берёт меня под руку и идёт молча, а я думаю о том, что Сева-младший теперь с нами в этом мире. Выходит, я исполнил обещание — спас пацана, и теперь у него будет лучшая жизнь.

Как минимум могу обещать ему любящих родителей, которые будут рядом.

Неизвестное место, г. Ялта

Евграфыч недолго мнётся, а затем сообщает:

— Там мастер Глеб, кажется, у него что-то очень важное, — дворецкий указывает взглядом на дверь. — Ждёт вас весь день и ходит по гостиной как зверь в клетке.

Что это с мастером?

Пожалуй, отдых подождёт.

— Я разберусь, — говорю я, вхожу в дом и сразу же нарываюсь на Глеба, который бегает с маленьким чемоданчиком в руках.

Вот такого зрелища я точно не ожидал. Съезжает? Багаж маловат. Для артефакта — великоват. Что он вообще делает?

— Господин! — воодушевлённо начинает Глеб.

— Добрый вечер, — улыбаюсь, — пройдём в кабинет? Или дело не терпит?

— Да-да, разумеется, — заходится в кивках мастер. — Просто у меня такое произошло!

Веду Глеба в кабинет — туда, где можно поговорить без лишних ушей. Евграфыч закрывает дверь снаружи. Мастер ставит чемоданчик у ног и садится, только когда я сажусь первым.

— Рассказывайте, — киваю.

Глеб кладёт руки на колени и смотрит на них секунду, потом на меня.

— Простите, не мог ждать.

— Понимаю, — слегка улыбаюсь, я, признаться, впервые вижу его в таком состоянии.

— Я подумал, господин. Хорошо подумал, не торопился, — куда спокойнее говорит он. — Мотаться в одиночку мне уже не с руки. Возраст не тот. А тут с вашими людьми оказалось легко. Непривычно легко, честно говоря.

— К чему вы клоните? — спрашиваю я, хотя ответ уже маячит перед глазами.

— Я никогда с такой лёгкостью не добывал нужные для меня металлы. Привык, что приходится или одному корячиться, или терпеть вечные склоки.

— Вы хотите примкнуть к роду? Я правильно понимаю?

Я обещал поговорить с ним об этом, но ещё физически времени не было, да и Глеба я почти не видел — он возился над каким-то супер-пупер секретным проектом. Его никто не трогал.

— Если возьмёте, — выпаливает он.

Смотрю на него. Мастер Глеб — человек с руками, которые умеют то, чего не умеет никто из моих. Артефактная разработка, старые техники, знание материала, которое в книгах не пишут. Такие люди не ходят табунами. Да и сам Скорпион обратил на него внимание.

— Возьму, — говорю. — Буду рад, если честно. Просто вы были увлечены чем-то важным, я не стал вас тревожить.

— Да-да-да! — Глеб кивает и лезет в чемоданчик.

Достаёт что-то, завёрнутое в ткань, кладёт на стол передо мной. Разворачивает. Карманные часы на цепочке. Латунный корпус, крышка с гравировкой — узор, который я видел раньше. На кольце Сольпуги точно такой же.

— Это что? — не уверен, с какой целью мастер кладёт передо мной эту штуку.

— Артефакт Сольпуги, — говорит Глеб. — Нашёл на одном закрытом аукционе года три назад, в ужаснейшем состоянии, но купил, потому что понял — вещь серьёзная, а хозяин не понимал, что продаёт. С тех пор лежал у меня. Ремонтировал помаленьку. И вот закончил, не полностью, но большего сделать не смогу.

Беру часы. Лёгкие, но магическая сила ощущается ядром, будто я тонну пытаюсь поднять. Штука явно ценная, во всяком случае для моего рода.

— Что здесь от Сольпуги? — спрашиваю. — На первый взгляд — обычные часы.

— На первый взгляд — да, — Глеб чуть подаётся вперёд. — Полностью артефакт не работает без богини. Ей надо его активировать, тогда возможности раскроются полностью. Но кое-что доступно уже сейчас.

Вот как, и снова всё упирается в пробуждение Сольпуги. Но теперь, по сути, у меня нет препятствий, лишь надо уговорить древнюю богиню стать вассалом другого бога — та ещё задачка, но надо справиться.

— Например? — уточняю и кручу часы в руках.

— Если повернуть стрелки вспять — вот так, против хода, — Глеб показывает движение пальцем, не касаясь часов, — то можно восстановить место, разрушенное огнём. Не в смысле починить, а посмотреть — как оно было. Что стояло, что и как лежало. Кто там находился.

Я смотрю на него, а в голове уже рой мыслей.

— Посмотреть? — приподнимаю бровь.

— Образ. Как картина, только объёмная. Держится несколько минут, потом гаснет.

Рассматриваю часы, а руки чешутся сразу пустить их в дело, хотя здесь нет ничего сожжённого, но это всегда можно исправить — достаточно отправить в последний путь какой-нибудь лист бумаги.

— А вперёд? — спрашиваю, отрывая взгляд от артефакта. — Если стрелки повернуть вперёд?

Глеб качает головой.

— Этого я не знаю. Пробовал разобраться, но ни моих сил, ни знаний попросту не хватает. Без богини эта функция заперта. Механизм есть, но ключа нет.

— Понятно, — говорю тихо, кивая сам себе. — Этот вопрос я почти решил.

Глеб смотрит на меня с явным удивлением. Но решаю не вдаваться в подробности, только вкратце рассказываю, что будет пробуждение богини, надо только подождать.

Встаю и протягиваю ему руку.

— Как-то так, — улыбаюсь. — Ваше решение окончательное?

Глеб тоже встаёт, жмёт мне руку — крепко, по-рабочему.

— Абсолютно, господин, — кивает он.

И в ту же секунду на его среднем пальце появляется кольцо. Тонкое, тёмное, с тем же узором, что на кольце Фёдора. Знак Скорпиона.

Глеб смотрит на руку большими глазами.

— Поздравляю, мастер, — говорю. — Добро пожаловать в род.

— Вот так просто⁈ — он округляет глаза, но тут же приходит в себя. — Простите. Благодарю, я не подведу вас! Вместе мы сделаем род Скорпионовых ещё сильнее.

— Я не сомневаюсь, — киваю в ответ и отпускаю его руку.

Глеб ещё недолго рассказывает мне о своих успехах в изобретении, а затем уходит, чтобы продолжить работу над очередным проектом.

Я остаюсь в кабинете и достаю часы снова. Держу на ладони, смотрю на циферблат. Я точно знаю одно идеальное место для теста этого чуда…

Сгоревшая психушка. Там всё началось — с того пожара, с той ночи, когда моя мать якобы умерла, а на деле сбежала. Я никогда не видел это место. Не знаю, что там было, кто там был, что произошло на самом деле. Только то, что мне рассказали — а рассказали мало. К тому же теперь я точно знаю, что все рассказы оказались банальными байками, не имеющими ничего общего с правдой.

Но теперь у меня есть способ посмотреть на всё своими глазами.

Убираю часы в карман и иду к Оленьке. История подождёт, а настоящее идёт прямо сейчас, и нельзя его упускать.

Утром следующего дня Кабанский влетает в столовую, когда мы ещё завтракаем. Даже боюсь предположить, что случилось, но судя по его улыбке во все тридцать два — что-то хорошее произошло.

— Котов открывает кондитерскую, — говорит он с порога. — В Новокузнецке. Зовёт всех.

Оля поднимает голову.

— Кондитерскую? — переспрашивает она.

— Ну, да, «СССР»! — говорит Кабанский, а я чуть не хрюкаю и разливаю кофе.

Если бы всё было так просто.

— Я что-то упустил, а когда вы договориться успели? — спрашиваю и вытираю кофе со стола салфеткой.

— Так, почти сразу, как мы с тобой обговорили расширение, — пожимает плечами Давид. — Вот он отзвонился, сказал официальную дату открытия.

Я смутно припоминаю, что мы это обсуждали, но детали за всеми этими делами потерялись. Котову очень понравились наши сладости, это хорошо, теперь мы будем партнёрами и в бизнесе. Хорошо иметь верных людей в друзьях.

— Супер, когда отправляемся? — спрашиваю.

Оля смотрит на меня, потом в окно. Потом снова на меня.

— Ну, как скажешь, — говорит супруга и добавляет тихо: — Мне, наверное, надо немного проветриться.

— Конечно, милая, — прищуриваюсь, — всё хорошо?

Оленька кивает и поднимается из-за стола. Алиса за своим концом стола складывает салфетку.

— Если не против — я бы тоже составила компанию. Давно не выбиралась.

— Конечно, — говорю. — Семейный выезд. Собираем всех!

Давид довольный садится к столу и тянется к хлебу. С нашим тайным ходом прямо в Новокузнецк нам не потребуется трястись многие километры в машинах или поездах, чтобы добраться на открытие к сроку.

Всё, что нам надо — просто собраться и пойти на Изнанку.

Через портал выходим во второй половине дня. Котов встречает нас лично — шумный, с полотенцем на плече, пахнущий ванилью и сахаром. Обнимает меня, целует руку Оле, раскланивается с Алисой, Давида хлопает по плечу.

— Вовремя, вовремя, — говорит он. — Открытие завтра, а сегодня последние штрихи. Идёмте, я покажу.

— Ты лично там безешки выпекаешь, что ли? — кошусь на полотенце на его плече.

— Издеваешься? — хохочет он и открывает дверь. — С детьми вожусь, а эти сладости оказались отличным способом занять их, пока жёны по магазинам поехали за платьями.

Даже рта раскрыть не успеваю, к нам подлетает блондинка — Света, вроде, первая жена Ярика, и хватает Олю за руку:

— Ты едешь с нами, отказы не принимаются!

Ольга только и успевает ошарашенно глянуть на меня, но в ту же секунду её утягивают из поля моего зрения. Пожалуй, Оле не помешает прогуляться с девочками. Пара новых платьев — маленькая, но приятная радость перед тем, как придётся менять гардероб под растущий животик.

Алиса тоже уезжает с девчонками, а мы отправляемся посмотреть будущую кондитерскую. Кафе небольшое, но с характером. Деревянные стулья, клетчатые скатерти, витрина с пирожными. Сразу иду к витрине и смотрю, что там Котов выбрал для открытия.

— М-м, птичье молоко, — усмехаюсь и поглядываю на Давида. — Хочешь?

— Всю жизнь будешь вспоминать? — бурчит он, а Котов уже тут как тут.

— Лет десять, — смеюсь, — потом перестану.

— О чём речь? — любопытствует Ярик.

Мы с Кабанским ржём как дети, а Котов явно ждёт историю, которую, собственно, сам Давид ему и рассказывает. Теперь посвященных стало больше. На мой взгляд, подобные истории объединяют.

Главное, никто не пострадал, а сама ситуация подарила нам возможность стать друзьями.

Котов настаивает, чтобы мы погостили у него подольше, а мы и не против небольшого отпуска. Первые два дня проходят в приятной суете — последние приготовления перед открытием. Мы с Давидом вызываемся помочь с вывеской. Всё же это наша с ним идея и хочется, чтобы всё прошло идеально.

Алиса тоже решает помочь: оформляет витрину и разговаривает с Котовым часами — про выпечку, про рецепты, про то, как он нашёл поставщиков муки, из которой готовит наш Булкин.

На второй день холодает, и за завтраком, когда Оленька тянется за салфеткой, внезапно чихает. Казалось бы, просто чихает… но из её носика вылетает искра. Маленькая, яркая, быстрая. Салфетка на краю тарелки чуть темнеет в одной точке — крохотный ожог размером с монету.

Оля смотрит на салфетку. Я смотрю на Олю. Все за столом застывают в немом шоке. Признаться, «сложная беременность» мне виделась несколько иначе…

— Это… — начинает она.

— Я видел, — говорю.

— Я просто чихнула!

— Угу, — киваю, сам не понимая, что произошло.

Мы оба молчим секунду. Котов, который сидит напротив с кружкой, медленно ставит её на стол.

— Интересно, — говорит он без особого удивления.

— Интересно? — Оля смотрит на него с приподнятыми бровями. — Я же даже не маг!

И тут я замечаю взгляд Алисы. Кажется, она сразу догадалась, что происходит, но пояснения всё равно потребуются.

— Девочка моя, — мачеха срывается с места и за секунду оказывается около Ольги, — это то, о чём я думаю?

Супруга смотрит на меня, а я лишь киваю — нет смысла молчать, теперь уже точно ясно, что Ольга беременна.

— Мы ждём малыша, — кивает она.

Алиса порывисто обнимает Олю, а потом с огромными глазами отодвигается от неё:

— Но как такое возможно? Наш род не имеет отношения к огню, да и ты не маг. Сева, что происходит? — она оборачивается ко мне и разве что руки в боки не ставит.

— Все вопросы к нашему богу, я знаю только как делают детей, — усмехаюсь.

Котов давится смехом, но быстро становится серьёзным.

— Кажется, я знаю, в чём здесь дело, — начинает он.

Все оборачиваются к нему, правда интересно, что это за огненный чих у моей жены.

— У Всеволода два кольца, — говорит Котов спокойно. — Скорпиона и Сольпуги. Два бога, два рода силы. Редкость, но бывает всякое. Скорее всего сила Сольпуги как-то повлияла на Всеволода, вот ребёнок и унаследовал оба дара. А может, и только этот.

— То есть ребёнок будет магом огня? — выдыхает Оля.

— Возможно, — пожимаю плечами, тут надо бы со Скорпионом поговорить.

Хотя мысли есть, как это вышло. Не стоит забывать, что в Паяльном Жале так и осталась часть Сольпуги, да и во мне действительно есть обе силы. Могло произойти любое слияние — сила Жала не изучена, уверен, и сам бог ни черта не знает о мощи своего артефакта. В противном случае из-за него не было бы столько склок.

— И что теперь будет? — глаза у Оленьки сразу на мокром месте. — Бог может не принять малыша!

Её рука машинально ложится на живот.

— Я тебя умоляю, — усмехаюсь, — ты забыла, что он лично благословил нас? Пусть только рискнёт не принять Севу-младшего.

— Вы уже и имя выбрали? — удивляется Алиса. — А вдруг это будет девочка?

— Нет, — отвечаем хором с Оленькой.

— Это точно мальчик, — поясняю, — Скорпион благословил, так как я последний в обоих родах. Нужен мужчина, дабы проблем меньше было.

На этом от нас отстают, но Алиса теперь обещает от Оли не отходить. Могу её понять, никакого осуждения — раз не сбылась её мечта стать матерью, пусть хоть так компенсирует.

А что касается бога Скорпиона — он сам виноват. Знал, что Жало теперь иное. Либо не подумал, либо подумал — и решил, что его всё устраивает. Кто этих богов разберёт? То ссорятся, то в дёсны целуются. Я лезть не собираюсь.

Но только вот Оленька весь день теперь лежит с головой под подушкой — токсикоз накрывает её волнами и непредсказуемо. Я сижу рядом, приношу воду, когда просит. К вечеру ей чуть лучше.

— Справлюсь, — говорит она из-под подушки.

— Знаю, — говорю.

— Ты не уходи только.

— Никуда не ухожу, — усмехаюсь и понимаю, что настоящее веселье только начинается.

Нас ждёт удивительный и сложный год, надеюсь, я смогу облегчить страдания супруги, а то просто смотреть на неё тяжело.

На следующий день открытие, даже думаю пропустить. Но Оля к утру подпрыгивает, будто ничего и не было, натягивает платье, которое купила с жёнами Котова и раньше всех спускается с обворожительной улыбкой.

Вот это метаморфозы.

Едем в кондитерскую. Оля сразу же приклеивается к витрине и плотоядно смотрит на пирожное.

Я смотрю на это и молчу. Котов смотрит и улыбается:

— Ну, поздравляю, что ли, — хмыкает Ярик. — Будешь теперь в мороз яблоки по всему Крыму искать.

— Такова наша доля, — пожимаю плечами.

— Она у тебя сильная, — подбадривает Котов. — Вон на моих глянь, все живы-здоровы и счастливы. Просто будь рядом. Для женщины это важно.

— Спасибо за совет, — киваю и наблюдаю, как Оленька уплетает третье пирожное.

Что-то подсказывает мне — будет не так весело, как казалось с первого взгляда. Ожидаемо, что через час ей становится плохо.

Мы уходим раньше всех. Я везу её домой — вернее, в комнату, которую нам выделил Котов. Оленька ложится, не снимая пальто, и закрывает глаза.

— Третье пирожное было лишнем? — спрашивает она в потолок.

— Пятое, — поправляю её, ведь она потом умяла ещё два, а я не уверен, можно ли забирать у беременной то, что ей очень хочется.

— Пятое было лишнем, — соглашается она. — Три было нормально.

Сижу рядом, пока она не засыпает. Котов заглядывает к нам после открытия, я качаю головой — всё в порядке, пусть спит. Он уходит.

Домой возвращаемся на следующий день. Оля держится лучше, хотя по утрам всё равно чувствует себя неважно. Алиса берёт на себя завтраки — сама предлагает, без просьб, и готовит что-то лёгкое, без сильного запаха.

И это только начало. Что нас ждёт, одному Скорпиону известно. И то не факт.

Надо бы, кстати, спросить, с какого перепуга Оля чихает искрами. Она тоже будет магом? Или это временно?

Пора бы на аудиенцию к Чудищу сгонять…

Только вот отвечать он пока не намерен — игнорирует мои запросы. Полагаю, сам в шоке от того, что натворил. Но пока Оля чувствует себя хорошо — токсикоз всё же бывает у всех.

Ещё понаблюдаем, а дальше будем думать.

— У тебя дел много, — бурчит Оля, уткнувшись в подушку, через пару дней таких мотаний к тазику, — а я спать хочу.

— Ладно, не трогаю, — целую её в лоб и иду по делам, она права, у меня их много.

Мне приносят список. Сорок семь человек — желающие продолжить работу под моим началом в объединённом отряде охотников.

Командиры, часть из них с целыми отрядами, часть — одиночки, которые работали в распавшихся командах. Ливнёв пришёл со всем своим составом. Кеклик — тоже. Каракуртов прислал письмо, что ещё думает, но большинство его бойцов уже в списке.

Достаточно, чтобы начать работу по-настоящему.

Собираю совет из своих: Алексей, Даниил, Давид, Мастифин, Пелагея, Иришка. Все рассаживаются в кабинете — ждут, что скажу. А мне есть чем поделиться, но эта информация только для своих.

— Список видели, — говорю. — Теперь слушайте. Вы — главные. Никаких прав я никому со стороны не передаю — всё будет подконтрольно только нашему отряду. Управление, решения, контроль. Ни один чужак не влезет в структуру через мою голову.

— Думаешь, они стерпят? — интересуется Кабанский.

— У них не будет выбора, я уже сказал о кураторстве, пропишем всё в уставе. Не нравится — где выход они знают. Я планирую делиться с ними важными разработками и ресурсами, в моих интересах, чтобы это всё окупалось.

— Так-то да, — кивает Ужин, — но вдруг командиры взбрыкнут?

— Если позволите, — подаёт голос Пелагея, — я бы предложила командиров оставить, дать им власть, но каждый район пусть подчиняется куратору, а куратор уже вам.

— Отличная идея, — киваю ей, — что-то подобное я и планировал. Кстати, многие хотят провести с вами учения.

— Без проблем, — кивает она, а Мастифин поддакивает.

— А что будете делать вы? — спрашивает Цыпа.

— У меня дел по горло, поэтому мне нужны верные люди, которые сами могут принимать важные решения и работать на общее благо.

— Ты же знаешь, мы за тебя, — усмехается Давид.

— Знаю, — киваю. — Поэтому ты, Давид…

— Да? — он настораживается.

— Главнокомандующий. С сегодняшнего дня.

Кабанский молчит секунду, а потом заходится в смешках:

— Ты серьёзно? Я?

— Абсолютно. Ты отлично показал себя со вторым отрядом. Не вижу препятствий, чтобы ты стал моей правой рукой.

— А сам то что делать будешь? — он смотрит на меня с прищуром. — Или ты в губернаторы метишь и охотничий отряд тебя уже не так интересует?

Я приподнимаю бровь. Думаю секунду — без спешки, потому что мысль эта сидит у меня в голове уже несколько дней, просто я её ещё не формулировал вслух.

— Ну а что, — говорю. — Кресло пустует. Почему бы и нет?

А действительно…

Почему бы и да?

Вокзал, г. Ялта

Итак, пришла пора закрыть один из вопросов. Ну или открыть и копнуть поглубже, как посмотреть.

Спускаюсь в подвал. Борис сидит в углу на матрасе, прислонившись спиной к стене, и смотрит в одну точку. Похудел за это время — скулы торчат, руки тонкие. Но глаза те же. Фанатичные. Такие люди не меняются, вообще сомневаюсь, что он в своём уме, думаю, его уже не излечить.

При моём появлении он даже головы не поворачивает.

— Собирайся, — говорю. — Тебе пора.

Борис молчит секунду, потом медленно поднимает взгляд.

— Куда? — голос сиплый, давно ни с кем не разговаривал.

— В клинику. Там тебе будет лучше, чем здесь. Может, они смогут тебе помочь.

Он вскакивает так резко, что охранник за моей спиной дёргается к оружию. Но Борис не бросается — стоит, дышит тяжело и смотрит на меня исподлобья.

— Я не псих, — цедит он. — Ты не имеешь права!

Тяжело вздыхаю. Если бы только психи признавали, что у них есть проблемы, насколько было бы проще, но увы.

— Ты напал на мою семью, Борис. Организовал культ, промывал людям мозги, чуть не угробил моих людей. По-хорошему, тебя следовало бы сдать следствию, и ты бы поехал на каторгу. Но я человек добрый, так что проведёшь остаток дней в тёплой палате с трёхразовым питанием.

— Я служил богу! — он повышает голос. — Хамелеон избрал меня! Ты не понимаешь, что делаешь, граф!

— Хамелеон тебя использовал, — говорю ровно. — А ты столько натворил, что тебя можно сгноить где-нибудь на Изнанке. Так что просто цени, что тебя отправляют в больницу.

Борис открывает рот молча, как рыба. Слова у него кончились, а злоба — нет. Охранники подхватывают его под локти, он дёргается, упирается пятками в пол, но двое здоровых мужиков тащат его к лестнице без особых усилий.

— Отпустите! Я буду жаловаться! Это произвол!

— Жалуйся, — бросаю ему вслед. — В клинике наверняка есть книга жалоб.

Поднимаюсь следом и нахожу Олега у крыльца. Он уже в курсе, что я куда-то еду, хоть и не знает, куда. Стоит у Вепря, ждёт приказа.

— Олег, пока меня не будет — займись одним вопросом.

— Да, господин! — он тут же выпрямляет спину.

— Мне нужны нормальные камеры под казармами. С решётками, вентиляцией, запорами. Чтобы в следующий раз не тащить пленников в подвал имения, где спит моя семья.

— Сделаю, — кивает он. — Есть пожелания по размеру?

— На четыре-пять человек для начала. Если понадобится больше — расширим. Найди строителей, согласуй с Евграфычем, но чтобы к концу месяца было готово.

— Понял.

— И Молота припряги, — усмехаюсь, — а то он устроился у меня как в гостинице.

— Слушаюсь, — Олег кивает и быстрым шагом уходит к дому.

Бориса грузят в машину, руки ему вяжут перед собой — на всякий случай. Он бормочет себе под нос, то ли молитву, то ли проклятие. Садимся и трогаемся. Позволяю себе откинуться и немного расслабиться.

Дорога до клиники занимает чуть больше часа. Борис затихает минут через десять — то ли смирился, то ли устал сопротивляться. Смотрит в окно и молчит. Охрана рядом, двое на заднем сиденье, я впереди.

Я молчу тоже, но по другой причине. Часы Сольпуги лежат во внутреннем кармане пиджака, и я чувствую их тяжесть, не физическую, а магическую, которая давит на ядро. Сегодня я впервые их испытаю. И место для этого выбрано не случайно.

Клиника стоит на холме, за ней — кипарисовая роща, а ещё дальше, за оградой и заросшей тропой — то, что осталось от старого здания. Сгоревшая психиатрическая больница, где двенадцать лет назад содержалась Василиса Скорпионова. Моя мать. Та, что якобы погибла в пожаре, но тело которой так и не нашли.

Сегодня я хочу своими глазами увидеть то, что произошло в этом злополучном месте.

Новая клиника выглядит неплохо: белые стены, ухоженные клумбы, кованая ограда. Ничего общего с тем местом, из которого я сам когда-то сбежал в самом начале этой новой жизни. Хотя кто знает, что творится за закрытыми дверями.

У входа нас встречает главврач — полный мужчина лет пятидесяти в белом халате, с аккуратной бородкой и и внимательно рассматривает меня. Представляется Георгием Станиславовичем Никольским, жмёт руку и ведёт в кабинет.

— Граф, я получил ваше письмо, — говорит он, усаживаясь за стол. — Но хотелось бы услышать подробности лично.

— Всё просто, — сажусь напротив. — Борис, бывший глава культа, содержался в другом учреждении, сбежал, организовал нападение на мою семью. Человек нездоров — это очевидно любому, кто поговорит с ним дольше пяти минут. Мне нужно, чтобы он находился здесь. Пожизненно.

Георгий Станиславович кивает, делает пометку в журнале.

— Мы осмотрим его, проведём обследование. Если подтвердится диагноз — оформим как положено.

— Диагноз подтвердится, — говорю. — И вот ещё.

Достаю толстый конверт и кладу на стол. Достаточная сумма, чтобы главврач не задавал лишних вопросов ближайшие лет десять.

— Пожертвование на развитие клиники, — поясняю. — И личная просьба — если с ним что-то случится или кто-то попытается его забрать, я хочу знать первым.

— Разумеется, граф, — Никольский убирает конверт в ящик стола. — Будьте спокойны.

Бориса уводят. Он оглядывается на меня из коридора — в глазах ненависть, но мне кажется, что в них мелькает смирение. Я смотрю ему вслед без жалости. Этот человек едва не убил Олю и моих людей. Пускай радуется, что жив.

— Георгий Станиславович, — говорю, вставая. — У меня ещё одна просьба, если позволите. Хотел бы осмотреть вашу территорию. Слышал, вы расширяетесь, и мне любопытно, что здесь есть. Возможно, я смогу помочь ещё чем-то в будущем.

Врач расплывается в улыбке — пожертвование уже работает. А жадный до денег директор мне на руку, услышав волшебное слово, перестаёт соображать.

— Конечно, конечно! Пройдёмте, я покажу вам корпуса.

Мы идём по территории. Никольский рассказывает про новое крыло, палаты, программу реабилитации и ещё кучу всего. Я киваю, задаю правильные вопросы, изображаю заинтересованного мецената. А сам поглядываю в сторону кипарисовой рощи и ограды, за которой угадываются тёмные контуры руин.

— Спасибо, — говорю после экскурсии. — Впечатляет. Я, пожалуй, прогуляюсь ещё немного, если не возражаете. Подышу свежим воздухом.

— Пожалуйста, граф, территория в вашем распоряжении, — Георгий Станиславович откланивается и уходит к себе.

Жду, пока он скроется в здании, потом иду к роще. Тропинка между кипарисами едва заметна — давно заросла травой. Ограда здесь старая, местами ржавая. Иду вдоль неё и через минуту нахожу то, что искал — пролом. Два прута отогнуты, между ними щель, через которую может протиснуться взрослый мужчина.

Усмехаюсь. Надо же, как символично. Когда-то я сам сбежал из психушки через примерно такую же дыру в заборе. Только тогда бежал от прошлого, а сейчас лезу прямо к нему.

Протискиваюсь. По ту сторону ограды — заросли шиповника, а за ними открывается площадка, на которой стоят руины. Стены закопчённые, крыша провалена, окна — чёрные дыры. Сорняки проросли через трещины в фундаменте, такое себе зрелище…

Двенадцать лет природа делала своё дело, и от больницы осталось немного.

Достаю часы. Латунный корпус тёплый, будто нагрелся от тела. Открываю крышку — стрелки стоят на двенадцати. Кольцо Сольпуги чуть покалывает палец, реагируя на собрата, но терпимо.

Глеб сказал — против хода. Крутить стрелки назад. Берусь за минутную и веду её влево. Медленно, осторожно, кто знает, что здесь произошло за эти годы…

Сначала ничего, начинаю сомневаться, что артефакт вообще работает.

Но потом воздух перед глазами дрожит — едва заметно, как марево над раскалённым асфальтом. Руины подёргиваются рябью и начинают меняться.

Стены выпрямляются. Копоть исчезает, превращается в белую штукатурку. Оконные проёмы затягиваются стёклами — мутноватыми, больничными. Крыша нарастает обратно, черепица ложится рядами. Сорняки тают, на их месте проступают дорожки, скамейки и клумбы с кустовыми розами.

Я стою посреди призрачной больницы — она полупрозрачная, мерцает по краям, но детали чёткие. Даже надпись над входом проступила: «Крымская губернская лечебница для душевнобольных».

Продолжаю крутить стрелку. Появляются силуэты — размытые, светящиеся бледно-голубым. Люди. Пациенты в халатах, санитары, кто-то в форме охраны. Они двигаются быстро, как на ускоренной плёнке — день за секунду, неделя за несколько. Лица пока не разобрать.

Кручу дальше. Глеб не объяснял, как точно попасть в нужную дату. Но по мере того как стрелка ползёт, здание меняется — то ярче, то тусклее, и люди в нём сменяются, как кадры. Я кручу то в одну сторону, то в другую, пытаясь поймать ночь пожара.

В какой-то момент стрелка упирается. Ладонь покалывает сильнее, а кольцо Сольпуги начинает жечь. И тут картинка замирает.

Ночь. Коридоры больницы тускло освещены стандартными макровыми светильниками. Силуэты теперь чётче, я различаю лица. Пациенты спят за запертыми дверьми. Охранник сидит у входа и читает газету — вполне себе обычный вечер.

Захожу внутрь здания. Стены иллюзорные прямо поверх руин — я прохожу сквозь них и попадаю сразу в палаты. Здесь стоят койки, а на них спящие люди. Решётки на окнах. Антимагические кандалы у некоторых на руках.

В конце длинного коридора двойная дверь с решёткой. За ней — комната побольше, человек на шесть. Койки стоят вдоль стен, и на одной из них сидит женщина.

Останавливаюсь. Сердце бьёт в рёбра так, что слышу удары в ушах. Сомнений нет — Василиса. Моя мать. Я никогда не видел её — ни на портретах, ни на фотографиях, Алиса говорила, что отец уничтожил всё после её «гибели». Но я знаю, что это она.

Кольцо Сольпуги горит так, будто вот-вот прожжёт кожу до кости.

Она очень красивая и совсем молодая. Тёмные волосы собраны в узел, лицо худое, бледное. На запястьях антимагические наручники — массивные, из тёмного металла. Она сидит прямо и смотрит в стену перед собой, но губы шевелятся, будто что-то считает, а может молится.

Но Сольпуга к тому времени уже не откликалась на просьбы своих последователей.

Рядом с Василисой ещё четверо: две женщины постарше, девушка с забинтованной головой и бабулька. Девушка совсем юная, почти подросток. Спит, свернувшись на койке.

Тут дверь открывается, вырывая меня из мерного изучения обстановки. Входят двое охранников. Не санитары — именно охрана, в форме, с оружием. И что им надо? Очень надеюсь, это не то, о чём я думаю.

Один из них подходит к спящей девушке и толкает её в плечо. Она просыпается, моргает, не сразу понимая, что происходит. Второй охранник хватает её за руку и тянет с койки. Раздуваю ноздри от злости, но сделать ничего не могу — это уже случилось много лет назад.

Девушка упирается. Начинает говорить что-то — я не слышу звуков, часы показывают только образы, но по её лицу вижу — умоляет. Охранник бьёт её по лицу. Она падает на пол. Второй достаёт из-за пояса что-то короткое, тёмное. Может, дубинку.

Василиса резко встаёт с койки.

Первый охранник оборачивается к ней и делает предупреждающий жест, а затем рявкает, указывая пальцем на койку. Но моя мать явно не выполняет. Стоит, и я вижу, как на её лице проступает нечто, от чего у меня перехватывает дыхание.

Второй охранник наклоняется к девушке на полу. Короткое движение рукой — тёмный предмет опускается. Девушка дёргается и замирает. Больше не шевелится.

Ну ничего себе. Выходит, пациенты здесь не просто умирали от экспериментов. Охрана их убивала. Хладнокровно, буднично, как забивают скот. Какого хрена тут происходило? Эта девушка неудачный эксперимент? Почему её убили, ещё и на глазах у остальных?

Хотя последнее могу понять — чтобы другие боялись и не рыпались. Мерзко от этого всего.

Василиса делает шаг. Охранник поворачивается к ней. И в эту секунду антимагические наручники на её запястьях вспыхивают белым и раскаляются, будто внутри них зажглась печь. Металл лопается, отлетает кусками, аж пригибаюсь, хотя мимо меня пролетает лишь призрак наручников. Они падают на пол, дымясь.

Первый охранник хватается за оружие, но поздно. Из ладоней Василисы бьёт огонь — раскалённая волна, от которой воздух в палате плывёт, а стены покрываются чёрными пятнами. Да… такая мощь мне пока недоступна.

Моя мать была поистине сильной волшебницей, а я теперь знаю, куда стремиться.

Два тела падают почти одновременно. Охранники даже не успевают закричать.

Василиса стоит над ними секунду, дышит тяжело. Потом поворачивается к мёртвой девушке. Наклоняется. Поднимает тело — осторожно, как ребёнка. Несёт к своей койке и укладывает на простыню.

Сначала мне это кажется правильным, она заботится о бедняжке. Остальные пациенты вжимаются в стены. Бабулька закрывает лицо руками.

Василиса встаёт над койкой с телом девушки и вытягивает руки. Огонь из её ладоней обрушивается на простыню, матрас и деревянную раму кровати. Пламя взвивается до потолка и перекидывается на стены. Пациенты дают дёру из палаты быстрее, чем я успеваю заметить их движение.

Мать сожгла больницу сама. Подложила тело девушки вместо себя. Значит, она планировала побег — или решилась в ту секунду, когда охранник убил пациентку у неё на глазах? Не важно, вышло как вышло — она сбежала.

Огонь расползается по коридору. Силуэты людей мечутся, бьют в двери. Василиса бежит в противоположную сторону — мимо палат, горящих стен, куда-то вниз по лестнице.

Я иду за ней, проходя сквозь иллюзорные стены, где не мешают руины. Василиса спускается в цоколь, мне приходится постараться, чтобы угнаться за ней, раскидывая по пути балки и камни, которые валяются у меня на пути.

Она поворачивает в тёмный коридор и забегает в небольшую комнату — кладовая или подсобка, без окон, с какими-то шкафами вдоль стен.

Дверь за ней закрывается. И к моему удивлению я упираюсь почти в нетронутую пожаром дверь. Выламываю её, превращаясь в скорпиона — другие методы просто не работают.

Но к моменту, когда я попадаю внутрь. Василисы нет. Шкафы, ящики, в углу какая-то истлевшая ветошь — но ни двери, ни люка. Мать вошла сюда и исчезла.

Жду. Огонь подбирается к комнате, потолок в коридоре уже провис. Дым заполняет помещение, и мне делается не по себе, хотя я прекрасно понимаю, что это иллюзия. Время идёт, но Василиса не выходит.

Внутри всё холодеет. Неужели здесь она и погибла? Задохнулась в дыму, не успев выбраться? Может, тайный ход завалило, или его вовсе не было, и она просто спряталась, надеясь переждать?

Мало ли когда она написала это письмо?

Нет. Не может быть. Я в это не верю! Тело не нашли — ни в этой комнате, ни где-либо ещё. Значит, она выбралась.

Выхожу наружу, поднимаюсь обратно на площадку перед зданием. Больница полыхает. Крыша проседает, из окон третьего этажа рвётся пламя, искры летят в ночное небо, а пациенты и врачи бегают вокруг и пытаются всё потушить.

И тут я замечаю движение в кустах у дальнего края здания. Там, где заросли шиповника подступают почти к фундаменту. Это далеко от общей массы людей, но достаточно близко к зданию, чтобы предположить, что это тайный ход.

Женщина. В больничном халате, босая, с растрёпанными волосами. Поднимается из зарослей — снизу, будто вылезла из-под земли.

Бегу туда, ноги будто сами несут меня через призрачный двор. Добегаю до кустов. И вижу: люк. Небольшой, деревянный, сейчас заваленный землёй и корнями шиповника. Но в иллюзии он открыт.

Вот как она спаслась. Подземный ход из кладовой к этому люку. Выходит, она готовилась, а случай с пациенткой просто стал удобным поводом.

Кто и для кого прорыл ход — неизвестно. Может, построили вместе с больницей, может, кто-то из персонала сделал запасной выход. Не суть. Главное — Василиса знала о нём.

Женщина в больничном халате вдали притормаживает и оглядывается на горящее здание.

Лицо полупрозрачное, как всё в этой иллюзии, но черты различимы. Я смотрю на неё и чувствую, как земля уходит из-под ног. Потому что лицо, которое я вижу — не лицо Василисы. Не то лицо, что было наверху, в палате.

Она его сменила. Прямо здесь, в туннеле или ещё в кладовой. Надела другое, чужое, как маску — только не маску, а саму себя перекроила.

— Охренеть. Да не может этого быть, — выдыхаю я.

— Всеволод Алексеевич! Где вы?

Голос Георгия Станиславовича раздаётся из-за ограды, и я захлопываю часы одним движением. Иллюзия гаснет мгновенно — ни перехода, ни затухания. Только что передо мной горела больница и стояла женщина, а теперь — руины, сорняки и тишина.

Прячу часы в карман. Руки подрагивают, но голову я держу ясной. Никто не должен видеть то, что я. Ни врачи, ни охрана, ни кто бы то ни было ещё.

Никольский показывается у пролома в ограде — запыхавшийся, в белом халате, который тут же цепляется за ржавый прут.

— Граф! Вот вы где! — он протискивается через щель и семенит ко мне. — Я вас потерял, вы ушли, и никто не мог сказать куда.

— Простите, — говорю спокойно. — Здесь погибла моя мать. Двенадцать лет назад, в пожаре. Хотел посмотреть на это место.

Врач замирает. Выражение на его лице меняется — суетливость уступает место неловкости. Интересно, он не знал или хорошо играет?

— Ох, — говорит он. — Я не знал. Простите, граф, я не хотел…

— Всё в порядке, — поднимаю руку. — Скажите, а вы давно здесь работаете?

— Шесть лет. Клинику построили через пять лет после пожара, я пришёл через год после открытия.

— То есть старого здания вы не застали?

— Нет, только руины. Увы. Его так и не стали восстанавливать — земля перешла губернии, построили новый корпус на безопасном расстоянии.

— Известно ли что-нибудь о причинах пожара?

Георгий Станиславович пожимает плечами.

— Официально — неисправность котельной. Но я слышал от местных, что ходили разные слухи. Впрочем, слухи всегда ходят вокруг подобных мест.

— Понятно, — киваю. — Спасибо. Я, пожалуй, поеду. Если что-то понадобится по Борису — звоните.

Мы выбираемся обратно через пролом. Врач провожает меня до машины, прощается. Я сажусь, закрываю дверь и откидываюсь на сиденье.

Охранник за рулём ждёт команды.

— Домой, — говорю.

Машина трогается, а я закрываю глаза и прокручиваю в голове то, что видел.

Теперь многое встаёт на свои места. Я открываю глаза и смотрю на дорогу.

Теперь я знаю, как выглядит моя настоящая мать. Знаю, что она жива и невредима. И знаю, что торопиться нельзя. Одно неверное слово — и всё может рухнуть.

Надо действовать тонко…

Контора графа Пересмешникова, г. Ялта

Дверь в гостиную открывается раньше, чем я успеваю что-то сделать.

Оля останавливается на пороге. Смотрит на Алису в кресле — голова запрокинута, руки безвольно лежат на подлокотниках, под глазами синева. Лицо у Оли меняется мгновенно, и я уже поднимаюсь с дивана, но она оказывается быстрее.

— Сева! — восклицает она, и в голосе столько страха, что теряюсь на секунду.

Что моя жена подумала, для меня остаётся загадкой. Но за долю мгновения Оленька оказывается у кресла, уже берёт Алису за руку, прежде чем я успеваю пройти через комнату.

— Всё хорошо, — говорю, подходя. — Я дал ей антидот. Она просто спит, с ней ничего не случилось.

Оленька с лицом, на котором отражается вселенское горе, уже сжимает пальцы Алисы и наклоняется к её лицу, проверяет дыхание.

— Бедняжка, — шепчет Оля и поджимает губы, но в ту же секунду что-то происходит.

Не уверен в том, что именно, но Алису начинает трясти — мелко, как от озноба. Потом сильнее, так что голова падает на плечо.

Остаток комнаты преодолеваю моментально, а руки Оли к тому времени вспыхивают в свечении. Не ярко — тихий золотистый свет, который идёт из-под кожи изнутри, как угли под тонким слоем пепла.

— Какого хрена? — тянусь к ладони супруги, а Оля смотрит на свои руки.

Я замечаю, как напрягаются её пальцы, как она дёргает кистями — но ничего не выходит.

— Я не могу её отпустить, — испуганно говорит она.

Лицо Алисы начинает светиться в ответ — слабо, волнами, от скул к вискам. Черты плывут, как отражение в воде, в которую бросили камень. Под привычными чертами проступает что-то другое — размытое, почти узнаваемое — и тут же уходит обратно.

Я без раздумий вклиниваюсь между ними. Хватаю Олину руку двумя своими и тяну — связь не рвётся, я чувствую её как физическое сопротивление. Напрягаюсь и изо всех сил гоню энергию через кольцо в точку их соприкосновения — и тогда отпускает. Резко, с отдачей, Оля отшатывается, а я тут же подхватываю её под локоть.

Это всё — ребёнок, я уверен в этом почти на сто процентов. Душа Севы-младшего внутри Оли тянется к Алисе, к родовой магии, которую чувствует через кровь. А сила Сольпуги, после того, как я собрал кольцо, усиливает тягу многократно, да и Алиса сама её источник, пусть даже спящий.

Оля не виновата. Она просто оказалась проводником между ними. Но я не могу допустить перегруза ни жены, ни малыша — слишком большая ответственность. Мы согласились привести в этот мир душу, которую сами же и выбрали.

Такое непросто провернуть, ребёнок ведь получает душу не сразу в момент зачатия, так что у Скорпиона вышло привязать Севу-младшего к новому телу. И наша задача сделать всё, чтобы он родился здоровым, как бы дико это ни звучало.

— Идём, — говорю.

— Подожди, я хочу помочь, — Оленька снова протягивает руку к Алисе.

Думаю, её неосознанно манит эта связь.

— Солнце моё, — улыбаюсь и прижимаю к себе жену. — Идём, тебе надо отдохнуть. Обещаю, с Алисой всё будет хорошо.

Веду супругу по коридору в спальню, усаживаю на кровать. Зажигаю макровую лампу на тумбочке. Оля сидит, смотрит на свои руки — свечение погасло, осталась только чуть более розовая, чем обычно, кожа на ладонях.

Сажусь на корточки перед ней и заглядываю в серьёзные глаза. Она долго смотрит, затем приподнимает одну бровь.

— Мне впервые за неделю не тошнит, — говорит она внезапно. — Совсем. Ни капли. Сева, я чувствую себя нормально. Первый раз за всю беременность. Позволь мне хотя бы…

— Нет.

— Ты даже не дослушал.

— Дослушал, — беру её руку и целую пальчики. — Ты не понимаешь, что только что произошло. Я сам не до конца понимаю. Ты не могла отпустить руку Алисы. Свет шёл из тебя, Оля — не из Алисы, из тебя. Это значит, что внутри тебя сейчас такая концентрация магии, что ты сама не контролируешь, что выходит наружу. Ты стала каналом, даже не заметив этого.

Она молчит. Смотрит на меня внимательно — так, как смотрит, когда хочет найти в моих словах лазейку.

— А вдруг это поможет Алисе? — начинает она.

Наверняка поможет. Но есть одно большое и слишком жирное «но», с которым я не намерен мириться.

— Ты моя жена, — говорю. — Ты носишь нашего сына. Который к тому же с большим трудом получил второй шанс на нормальную жизнь, где его будут любить.

— Но… — она поджимает губы.

— Это не просто беременность, солнышко. Я не знаю прецедентов. Никто не знает. И пока я не разберусь, что происходит, я не хочу, чтобы ты была рядом с Алисой. Я не готов рисковать твоей жизнью, как и жизнью Севы. Своей новой жизнью я обязан вам двоим и не позволю вам пострадать.

Она долго смотрит на меня. Потом вздыхает.

— Ну да, — она опускает глазки, — ты даже с богом из-за этого поссорился. Не стоит рисковать…

— Именно, — поднимаюсь и коротко целую её в лоб.

— Ты мне потом всё расскажешь! — требует она, цепляясь пальчиками в мой ркукав. — Всё, что узнаешь. Обещай.

— Обещаю. Ты обо всём узнаешь первой.

Укладываю Оленьку в постель и укрываю её одеялом. Она не сопротивляется, только сильнее закутывается в одеяло и смотрит вслед, когда я выхожу и прикрываю дверь.

Спускаюсь и вхожу в гостиную. Алиса всё ещё в кресле, в той же позе. Дыхание ровное, цвет лица чуть лучше.

Подхожу, наклоняюсь и беру её на руки — она лёгкая, почти невесомая, руки безвольно свешиваются вниз. Несу по коридору в кабинет. Укладываю на диван, подкладываю подушку, накрываю пледом с кресла. Запираю дверь изнутри на ключ.

Сажусь напротив и жду. Сейчас это всё, что я могу. Зелье должно подействовать, тогда можно будет сказать, как быть дальше.

За окном темнеет. Сначала серые сумерки, потом чернота, потом в окне — только уличный фонарь и кусок мокрой ветки. Я не зажигаю свет. Сижу в полутьме, слушаю, как дышит Алиса — ровно, глубоко.

Слышу, как в коридоре кто-то проходит, как далеко хлопает дверь, как в соседней комнате Клац стучит своими клешнями. Наверное, снова притащил хозяйке что-нибудь вкусненькое.

А я пока думаю о том, что скажу, когда Алиса откроет глаза. Перебираю слова, отбрасываю, начинаю заново. Потом перестаю искать — какой бы порядок я ни придумал, она услышит то, что услышит.

Включаю лампу на столе и принимаюсь работать, кто знает, сколько понадобится времени, чтобы обезвредить зелье, которое она глотала годами…

Алиса открывает глаза около девяти утра.

Сначала просто смотрит в потолок. Потом пробует поднять голову, морщится и снова опускает. Я не двигаюсь и не говорю ничего.

— Воды, — просит она хрипло.

Наливаю из графина, подаю стакан. Она пьёт лёжа, немного проливает на подушку и даже не замечает. Ставлю стакан на стол и снова сажусь.

Алиса медленно садится — опирается на локоть, потом выпрямляется, щурится от слабости. Осматривает комнату, будто видит её впервые. Её взгляд плавает по столу, книжным полкам и останавливается на мне.

На её глаза наворачиваются слёзы, что поблёскивают в свете макровой лампы. Да, мой план сработал. Подхожу к Алисе почти вплотную и протягиваю руку.

Она смотрит на неё. Потом на меня — долго, несколько секунд, но всё же берёт.

— Здравствуй, мама, — говорю и улыбаюсь.

Контора Пересмешниковых, г. Ялта

Просыпаюсь от жара и не сразу понимаю, что это не я.

Оля лежит рядом, раскинув руки в стороны, одеяло сбилось к ногам, и от её тела идёт такое тепло, будто рядом со мной работает печка. Лоб мокрый, шея блестит от испарины, но при этом на лице — улыбка.

Первая мысль — температура. Прикладываю ладонь к её лбу, и Оля тут же открывает глаза. Смотрит на меня снизу вверх, щурится от утреннего света.

— Ты горишь, — говорю.

— Неа, — она потягивается, как кошка. — Мне хорошо. Вообще отлично.

— Точно?

— Угу, — она кивает и улыбается ещё шире.

— Уверена? — смотрю на неё с недоверием. — Может, врача?

— Сева, я серьёзно. Мне давно так хорошо не было, — она садится и скидывает с себя остатки одеяла. — Ни тошноты, ни головокружения. Даже спина не болит.

Опускаю глаза и искренне задираю брови, заметив, как её тело изменилось. Грудь налилась, руки чуть округлились. Беременность ей определённо идёт, формы стали ещё более женственными, и я невольно задерживаю взгляд и, кажется, даже облизываюсь.

Оля перехватывает мой взгляд и опускает глаза.

— Это ещё что такое? — ахает она и хватается за бока. — Ничего себе меня разбарабанило! Сева, это за одну ночь⁈

Смеюсь, наклоняюсь и целую её в макушку.

— Ты носишь нашего сына, солнышко. Твоё тело меняется, и это нормально. Тебе идёт.

Хотя я не уверен, почему всё происходит так быстро. Надо вызвать лекаря, пусть посмотрит.

— Тебе легко говорить, — бурчит она, поджимая губы. — А толстею я.

Оля тянет на себя одеяло, но я останавливаю её и прижимаю к себе:

— Ты прекрасна, — снова целую её, чтобы не могла возмущаться.

— Ну всё-всё! Я даже не умылась.

Фи… когда это меня смущало? Ну и, разумеется, мы задерживаемся в постели подольше — грех не воспользоваться тем, что жена чувствует себя отлично.

В столовую спускаюсь в приподнятом настроении. Такого давно не случалось — чтобы утро начиналось без плохих новостей или срочных вызовов. Просто завтрак, просто кофе, просто тишина.

Оленька появляется чуть позже. Я встаю, отодвигаю ей стул, помогаю сесть. Она плюхается и сразу же тянет булочку из корзины. Ест с аппетитом — тоже впервые за последнюю неделю.

Обычно по утрам её мутит от одного запаха еды, а сейчас она намазывает масло на хлеб и запивает молоком. Смотрю на неё и думаю, что вчерашний контакт с Алисой, возможно, дал ей не только свечение, но и какой-то заряд, который временно снял симптомы. Надо будет понаблюдать и посоветоваться с кем-то сведущем в этой области.

Дверь в столовую открывается, и заходит Кабанский. Давид при параде, идеально выбрит, только под глазами круги, будто пару дней не ложился спать.

— Доброе утро, граф, — кивает он мне, потом Оле. — Госпожа.

— Садись, выпендрёжник, — смеюсь. — Кофе?

— Не откажусь.

Наливаю ему из кофейника, он делает глоток, прежде чем начать доклад. Потом отодвигает чашку и начинает:

— Короче, третий и пятый отряды полностью укомплектованы. Шестой пока на две трети, но к концу недели доберём. Учения провели позавчера, результаты неплохие, хотя по стрельбе ещё подтягивать надо. Отчёт на столе в кабинете.

— Смотрю, тебе должность пришлась по душе.

— Есть такое, — улыбается Давил.

— Что ещё?

— Каракуртов, — Кабанский смотрит на меня и слегка морщится. — Ты обещал с ним встретиться. Я назначу на завтрашнее утро, если устроит.

— Устроит. Что он хочет-то по итогу?

— Пока неясно, но активничает, даже лишку, как по мне. Рвётся на приём, как будто у него зад горит. Мне толком не объясняет. Но, думаю, лучше выслушать и понять, чего он добивается.

Киваю. Ладно, встречусь и послушаю его. Есть у меня мысли, что ему надо, но решаю послушать, а только потом делать выводы. Вдруг, я зря не верю в некоторых людей.

Успеваю доесть завтрак и выпить кофе. Поднимаюсь из-за стола и тут в кармане вибрирует мобилет.

Смотрю на экран. Номер не подписан, но я узнаю его мгновенно. Пальцы чуть сжимаются на корпусе.

— Давид, спасибо, — говорю. — Обсудим позже.

Кабанский понимает без лишних слов, кивает Оле и выходит, мы с ним перетрём позже. Я целую жену в щёку.

— Мне надо ответить. Я скоро.

— Это он? Да? — моя малышка сразу же догадывается, а на её лице появляется недовольство.

Киваю и поднимаюсь в кабинет, закрываю дверь и только тогда принимаю вызов.

— Слушаю.

— Какого хрена, Скорпионов, — голос Султана звучит недовольно. — У меня есть для тебя дело, а ты трубку не берёшь.

Усмехаюсь про себя, у-у, кто-то разозлился. Ничего, ему полезно.

— Неужели передумал? Понял, что просто так опрокинуть меня не получится?

Тишина в трубке висит недолго, видать, просто дух переводит.

— Я обдумал ситуацию, — говорит он наконец спокойным голосом. — И решил, что ты в союзниках — лучше, чем во врагах. Давай работать.

Ну конечно, а я такой идиот и повёлся. Тут явно что-то нечисто. Прекрасно помню, как Щеглов, когда я на встрече был под видом бандита, обмолвился о том, что меня собираются подставить.

А запись из конторы Пересмешникова до сих пор крутится в голове — Щеглов ещё поможет, прежде чем отправится на корм рыбам. Да и москвич рьяно требовал встречи с Султаном. Уже обсудили, как меня подставлять будут? Или Султан решил против пришлых попереть?

Но пока что мне выгоднее играть в партнёра, так что буду наблюдать.

— Что за дело? — спрашиваю.

— Барон Лопухин. У него участок, который мне нужен. Съезди к нему, объясни популярно, что пора расставаться с землёй. Пусть подпишет договор, получит выплату и уберётся. По-хорошему.

— А то что? — решаю сразу границы узнать.

— Будет по плохому, — бурчит Султан. — Ты ведь и сам прекрасно знаешь, чем подобные дела заканчиваются.

— Присылай данные, — говорю. — Вечером смотаюсь.

Кладу трубку. Через полминуты на мобилет приходит сообщение — имя, адрес и краткая справка. Читаю, запоминаю и иду искать Сашку.

Нахожу его на заднем дворе — гвардеец чистит оружие небольшим, разложив перед собой тряпки и масло. Работы с прослушкой у него прибавилось, редко теперь можно встретить его вот так во дворе.

— Сашка, дело есть, — сажусь напротив.

Он тут же откладывает ствол.

— Слушаю, господин.

— Пошерсти по нашим записям, и кого-нибудь из ребят отправь в город — пусть пробьют барона Лопухина. Семья, финансы, долги, связи. Всё, что найдут.

— Когда нужно?

— К обеду. Встреча вечером.

— Сделаю, — кивает он и уходит.

А я располагаюсь в гостиной и до обеда занимаюсь бытовыми делами — подписываю бумаги по кондитерской, отвечаю на письма, разбираюсь с поставкой макров для нового клиента.

Обычная рутина, которая занимает голову ровно настолько, чтобы не думать о Султане каждую минуту.

Иногда отвлекаюсь на супругу. Оленька сегодня как другой человек. Ходит по дому легко, улыбается, даже пытается помочь на кухне, пока повариха её не прогоняет. Слуги, как только поняли, что у нас будет маленький, взялись опекать её.

Оле, конечно, не нравится, но я тоже против того, чтобы она перенапрягалась. Наблюдаю за ней и радуюсь, но мысль, что это не может быть просто так, не оставляет. Такие резкие улучшения при её беременности — не норма. Но пока она счастлива, а я не хочу портить ей день.

К обеду из своей комнаты выходит Алиса или Василиса, даже не знаю, как лучше её теперь называть. Я замечаю её в дверях столовой — она стоит, держась за косяк, осторожно оглядывая помещение. Выглядит лучше, чем вчера, — синева под глазами ушла. Но главное — глаза.

— Присаживайся, — говорю, отодвигая стул для неё.

Она садится, берёт ложку и смотрит на тарелку с супом так, словно пытается вспомнить, что с ней делать. Потом начинает есть — медленно, аккуратно. Не могу даже представить, как ей сейчас тяжело.

Она старается не выдавать себя, держит лицо, но я замечаю, как её пальцы замирают на секунду, когда она тянется к семейному сервизу. Ей тяжело играть роль Алисы, когда внутри просыпается Василиса, — это как носить чужую одежду, которая вдруг стала на два размера меньше.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю, когда Оля выходит за десертом.

Алиса поднимает на меня глаза.

— Лучше, — говорит она. — Я впервые за долгое время проспала до утра и не вставала.

— Это хорошо, — киваю.

Маленькая победа, но она многое значит для моей матери, да и для нашего рода тоже. Кто знает, что случится, когда станет известно о том, что Василиса выжила в том пожаре…

— Спасибо тебе, — говорит она тихо. — За всё.

— Я рад, что ты вернулась. Обещаю, твой облик мы тоже вернём.

Она лишь кивает, а на её глазах появляются слезинки. Стираю их и думаю о том, что жаль — это не моя мать. Свою я давно потерял…

Но для прошлого владельца моего тела и его матери я могу сделать маленькое чудо. И скоро её настоящий сын вернётся в этот мир, маленький и новый, и тогда, может быть, всё встанет на свои места.

— Отдыхай, — говорю. — Если что-то понадобится — Клац рядом.

Не успеваю договорить, как краб влетает в столовую с тарелкой вкусняшек, а следом за ним идёт Оленька и несёт ещё одну тарелку. Алиса смеётся, а я решаю подняться к кабинет.

Сашка уже ждёт — стоит у стола с блокнотом.

— Докладывай, — входим внутрь, где я сразу падаю за стол и приглашаю гвардейца сесть напротив.

— Барон Дмитрий Фёдорович Лопухин, — начинает Сашка. — Тридцать восемь лет. Женат, пятеро детей. Поместье к юго-западу от нас, примерно тридцать минут езды. Род старый, но давно обедневший. Денег почти нет, земля запущена, дом нуждается в ремонте — крыша течёт, восточное крыло закрыто. Ничем не примечательный, таких баронов по Крыму — десятка два.

Я и не сомневался, что там нет ничего уникального, но Султан по какой-то причине не смог забрать его землю, а может, не захотел. Или интерес проснулся только сейчас?

— Долги? — спрашиваю.

— Есть, но небольшие. Скорее он просто живёт впритирку. Жена ведёт хозяйство, прислуги минимум, няня одна на пятерых.

— Почему не продаёт поместье?

— Вот это интересно, — Сашка листает блокнот. — По нашим данным, ему уже делали предложения. Дважды за последний год. Оба раза отказал. Причину не объяснил. При этом деньги ему нужны позарез, это видно невооружённым глазом.

Задумываюсь. И не таких ломали, но я не планирую этого делать. Есть идея получше.

— Спасибо, Саш. Свободен.

Он уходит, а я иду к Оленьке.

Нахожу её в нашей спальне — она сидит перед зеркалом и рассматривает себя с таким выражением, будто видит впервые. Хотя с такими формами, может и впервые.

— Солнышко, — говорю с порога. — Раз ты себя отлично чувствуешь — готовься. Вечером поедем в гости.

Она оборачивается.

— В гости? К кому?

— Барону Лопухину, он наш сосед. Надо познакомиться, прощупать обстановку. Мне нужно понять, что у него за ситуация и почему он упирается, когда ему предлагают деньги за землю.

— И я тебе нужна, чтобы?.. — она приподнимает бровь.

— Ты мне нужна, чтобы поговорить с баронессой. Женщины друг другу рассказывают то, что мужьям даже в голову не придёт. А ты умеешь разговорить кого угодно.

Оля розовеет. Отворачивается к зеркалу, но я вижу, что ей приятно. Коротко рассказываю, чем живёт барон и его семья.

— Я могу спросить про хозяйство, — говорит Оленька. — Про детей. Женщина с пятью детьми обязательно начнёт жаловаться или хвастаться, и по ходу разговора проболтается о чём-нибудь полезном.

— Действуй как считаешь нужным. Я тебе полностью доверяю. Ты умная и сообразительная, уверен, баронесса запоёт как соловей, — целую Олю в макушку, а она отмахиваетсяя он меня.

Краснеет ещё сильнее, встаёт и целует меня в губы.

— Спасибо, — говорит тихо. — Для меня это важно, что ты так считаешь.

— Я не считаю. А знаю.

Она улыбается и сразу же начинает перебирать платья в шкафу, а у меня дела. Даже рад, что мне для того, чтобы выглядеть безупречно надо только побриться и надеть костюм, который выбрала супруга или Евграфыч.

Кстати, о нём…

Спускаюсь вниз и нахожу Евграфыча.

— Отправь записку барону Лопухину. Граф Скорпионов с супругой нанесут визит сегодня вечером. Пусть не волнуется — визит дружеский.

— Что-то серьёзное? Может, надо заранее предупредить о цели визита?

— О, просто знакомство, — улыбаюсь. — Прощупаю почку, так сказать.

Дворецкий мигом отправляется выполнять, а я продолжаю работать.

А вечером, когда выхожу из машины и открываю дверь супруге, рассматриваю особняк. Поместье Лопухина выглядит именно так, как описывал Сашка, — старый дом, местами обшарпанный, но ухоженный.

Забор подновлён недавно — доски свежие, краска ещё пахнет. Двор чистый, но видно, что руки до всего не доходят: у сарая покосилась дверь, водосток отошёл от стены. Денег барону не хватает сто процентов, но он всё равно упирается. Почему?

Нас встречают у крыльца. Барон Лопухин — невысокий, крепкий мужчина с рыжеватыми усами. Жмёт мне руку и трячёт её, причитая, как рад знакомству.

— И я рад, — улыбаюсь и представляю супругу.

Баронесса кудахчет, а потом бросается обнимать Олю, будто они знакомы сто лет. Жена обескуражена, я удивлён. Это тут местный добряк живёт, который до последнего будет топить за корни и родовое имение или всё куда сложнее?

Расслабляться точно нельзя.

— Проходите, проходите, — суетится Лопухин. — Наташа, накрывай.

Стол небогатый, но всё сервировано как надо — домашний хлеб, солёные огурцы, картошка, мясо. Садимся, я замечаю, что приборы разномастные, а скатерть заштопана в двух местах. Но всё чистое и с достоинством, как у людей, которые бедны, но не сломлены.

Пока склоняюсь к первому варианту — Лопухин гордый, вот и не продаёт.

— Чем обязаны, ваше сиятельство? — спрашивает барон, когда мы приступаем к еде.

— Решил познакомиться с соседями, — говорю. — Я теперь глава охотничьих отрядов Крыма и хочу знать, кто живёт рядом. Может, помощь нужна, может, союзник.

— Мы люди простые, — Дмитрий Фёдорович разводит руками. — Какие из нас союзники.

— Каждый человек — союзник, если с ним по-человечески. Как дела с поместьем? Я слышал, непросто сейчас.

Лопухин жуёт кусок хлеба, но видно, что думает.

— Непросто, — соглашается он. — Но мы держимся. Земля наша, родовая. Деды ещё здесь жили.

Он вздымает кулак и улыбается, но быстро садится прямо и продолжает свой ужин.

— Слышал, вам предлагали продать имение.

Он смотрит на меня быстро — оценивающе. Потом расслабляется и отммахивается.

— Предлагали. Отказал. Не хочу чужих на своей земле.

— Понимаю, сам был на вашем месте.

Думаю, здесь уже каждая собака знает о том, что мне не дают спокойно жить и то одни, то другие пытаются заграбастать моё имущество.

— Если вам угодно, граф, — он чуть понижает голос, — давайте после ужина пообщаемся в кабинете. Есть о чём поговорить, а наши прелестные дамы не будут скучать из-за мужских разговоров.

Киваю. Оля ловит мой взгляд, и я чуть заметно подмигиваю ей. Она тут же улыбается и включается в игру, полностью перетягивая на себя внимание баронессы.

Гостиная поместья Лопухиных

Чай приносят почти сразу, как баронесса отдаёт указ. Ольга слегка улыбается и заставляет себя выдохнуть. Не сейчас. Паника подождёт.

Оля прекрасно понимает, что она здесь не просто так, и Сева рассчитывает на неё, ведь теперь она полноправная графиня и надо соответствовать.

Они c Натальей долго болтают о беременности, и Ольга плавно переводит тему на комнату для малыша, а потом и на ремонт. Баронесса постепенно начинает жаловаться на разруху и отсутствие денег для ремонта особняка.

— Наталья, — говорит Ольга, подтягивая к себе кружку с ароматным травяным чаем, — а вы давно здесь живёте? В этом поместье?

Баронесса подливает себе ещё чаю и вздыхает.

— Двенадцать лет, милочка. Дмитрий получил его от отца, когда тот умер. Оно уже тогда было не в лучшем состоянии, а сейчас… — она обводит глазами комнату. — Сами видите.

— Но у вас очень уютно и так чисто. Я бы никогда и не подумала, что поместье в плачевном состоянии.

— Держимся, — кивает Наталья. — Куда деваться. Дети растут, старшему скоро в академию, а тут ни одной приличной поблизости.

Ольга подмечает, как баронесса произносит это. Женщина не особо-то и жалуется, будто её это мало волнует. Но она не похожа на мать, которая вовсе не заботится о будущем своих детей.

— А вы не думали переехать? — спрашивает Ольга осторожно. — Ради детей, разумеется?

Наталья тепло улыбается и отставляет кружку с чаем.

— Думали, — говорит она, понижая голос. — Мы уже присмотрели квартиру в Москве. Даже залог внесли.

— Да? — Ольга старается не менять выражение лица. — И как Дмитрий Фёдорович к этому относится? Это же его родовое имение. Я ведь тоже будущая мать… И я с вами полностью согласна, что здесь невозможно дать достойное образование дворянину. Но я не знаю, как супруг отнесётся к переезду, сама я сейчас получаю высшее образование в Симферополе, но Москва…

Наталья коротко усмехается и кивает гостье.

— А как он может относиться? — баронесса качает головой. — Детям нужна школа, мне нужен нормальный город, а не эта глушь. Он понимает. Просто… долго не хотел признавать, что пора уезжать. Всё говорил: дедовская земля, корни. А корни эти уже гнилые, крыша течёт, восточное крыло закрыто, денег на восстановление попросту нет.

— Ну, может, наладится ещё, — говорит Ольга мягко.

— Может, и наладится, но я лучше куплю квартиру в Москве, чем останусь здесь, — Наталья улыбается. — Спасибо вам, голубушка. Приятно поговорить с кем-то, кто слушает.

Ольга делает для себя мысленную пометку, что деньги на взнос по квартире у барона нашлись, но при этом поместье восстановить якобы не хватает. Но жильё в Москве обойдётся дороже. Так откуда деньги?

Оля берёт кружку, чтобы потянуть время и обмозговать услышанное, но замечает, что напиток уже остыл. Досадно, в последнее время её тянет на горячую еду, будто мало ей магического жара внутри, который источает малыш.

Но не успевает она даже подумать об этом, как кружка начинает дымиться. Чай в ней бурлит. Ольга замирает и с изумлением смотрит в кружку.

— Ого, — задирает брови баронесса. — А вы…

Она запинается, немного хмурится:

— Такое бывает, когда силы выходят из-под контроля, особенно при беременности. Хотя… — она чуть наклоняет голову, явно не выдержав. — Я думала, вы… ну, простого происхождения. Служанка, так говорили.

Ольга ставит кружку на стол. Кто бы сомневался, что ей это будут вспоминать всю жизнь. Служанка, которую сделали графиней…

Но она знает, что это не её силы — это малыш. Она уверена. Огонь, жар, свечение — всё это идёт от ребёнка, а она просто проводник. И всё вернётся на круги своя как только сын родится.

— Беременность оказалась сложной, — говорит Ольга и старается, чтобы голос звучал ровно. — Я сама не понимаю, почему такое происходит. А про происхождение… я мало что знаю о своих родителях, к сожалению.

Враньё. Она прекрасно знает, кто она и откуда — крестьянка из Бахчисарая, дочь сапожника, без капли благородной крови. Но объяснить баронессе, что чай в кружке вскипятил нерождённый ребёнок, носящий в себе чужую душу, будет сложно и опасно. О таком не стоит распространяться.

Наталья выдыхает с явным облегчением и улыбается.

— Ну вот и понятно, почему Всеволод Алексеевич на вас женился, — говорит она. — Служанка оказалась не такой уж и простой, верно?

Ольга сдавленно улыбается в ответ и в этот момент в гостиную входят мужчины, освобождая её от необходимости отвечать.

— Нам пора, — говорит Скорпионов, и Ольга по его лицу видит, что вечер прошёл продуктивно. — Супруге нужно отдыхать.

Оля мигом поднимается и прощается с хозяевами, оставаться здесь у неё желания больше нет. Она ещё не привыкла к тому, что надо защищать себя и своё новое положение, а в будущем придётся доказывать и права сына. Раньше Ольге казалось, что будет проще…

Сева обещал, что защитит, но и ей надо уметь постоять за себя.

Дорога домой проходит тихо — Оля дремлет, прислонившись к моему плечу. Я не тороплю её. Когда мы заходим в дом и поднимаемся в спальню, она наконец оживает.

— Баронесса кое-что рассказала, — говорит Оля, садясь на кровать.

— Слушаю.

— Они хотят переехать. Наталья проговорилась, что они присмотрели квартиру в Москве и уже внесли залог.

Я останавливаюсь на полпути к шкафу.

— Залог за квартиру?

Ох ни хрена себе, во все времена Москва — дорогое удовольствие, даже когда столица в Питере. Уверен, здесь и сейчас так же.

— Да, — кивает Оленька.

— А барон мне только что рассказывал, как сильно держится за родовую землю и что будет восстанавливать имение, — я поворачиваюсь к ней. — Сказал, что планирует взять деньги под залог земли, хочет, чтобы дети росли здесь.

— Именно. Слова мужа и жены не сходятся. И по словам Натальи, именно из-за детей Дмитрий Фёдорович и согласился переехать…

— Не зря мне показалось, что он темнит, — коротко смеюсь. — Ну, теперь понятно. Барон набивает цену, а сам уже одной ногой в Москве. Или же он давно продался, а это всё спектакль.

— Что ты будешь делать?

— Пока — думать. Завтра утром встреча с Каракуртовым, потом разберусь с Лопухиным.

— А что вы обсуждали в кабинете у барона?

— Да ничего особенного. Прощупывал его. Ничего не предлагал, просто слушал и сверял с тем, что рассказал Сашка. Барон осторожничает — говорит правильные вещи, но глаза бегают. Надо разобраться, зачем Султану понадобился именно этот участок, да и нужен ли он ему на самом деле.

Оля замолкает. Сидит, теребит край одеяла, и я вижу, что она хочет сказать что-то ещё, но не решается.

— Тебя что-то беспокоит, солнце? — спрашиваю и сажусь перед ней на корточки.

— Наталья сказала, что у меня срок два-три месяца, — говорит Оля и поднимает на меня глаза. — Она пятерых родила, Сева. Она такие вещи видит.

— Думаешь, Скорпион ошибся?

— Мы с тобой… — она запинается. — Брачная ночь была меньше месяца назад. Не сходится. Либо она ошибается, но с её опытом и моими изменениями, ты же сам видишь… либо я забеременела раньше, чем мы думали.

Сажусь рядом с ней на кровать и приобнимаю её за плечи.

— Солнышко, ну мало ли что баронесса решила по внешним признакам. Это не врачебный осмотр, а Клац тебе столько сладостей таскает, немудрено, что ты слегка округлилась.

— Сева, — жена берёт мою руку и кладёт себе на живот. — Посмотри на меня. Я за ночь раздалась так, будто уже третий месяц. Чай вскипятила взглядом. Утром от меня жар шёл, как от печки. Это не нормально!

— Ну так и беременность у тебя ненормальная, Скорпион предупреждал нас, что будет много странностей.

— А если срок действительно больше, — продолжает она тихо, — то ритуал прошёл позже зачатия. И тогда… может ли быть, что в малыше две души? Как у тебя?

Вот оно. Она думала об этом весь вечер, пока дремала у меня на плече. Скорее всего и вовсе не спала в машине.

— Скорпион не мог ошибиться, — говорю и сжимаю её руку. — Он же бог, Оленька. Он знал, когда привязывать душу. Если бы что-то пошло не так, он бы предупредил. Или вовсе не стал бы действовать.

— Ты уверен?

— Уверен, — киваю. — Но для спокойствия — давай внепланово вызовем лекаря. Пусть осмотрит тебя, подтвердит или опровергнет срок. Тогда будем знать точно, а не гадать по словам баронессы, которая пятерых родила, но врачом от этого не стала.

Она выдыхает и кивает.

— Ладно. Когда будет удобно?

— Что за вопрос? Сейчас, разумеется.

Достаю мобилет и набираю номер лекаря. Трубку берут после третьего гудка.

— Терентий Михайлович, добрый вечер. Граф Скорпионов беспокоит. Мне нужен осмотр супруги по беременности. Когда вы сможете приехать?

Короткий разговор. Договариваемся на одиннадцать.

— Завтра утром, — говорю Оле, убирая мобилет. — Всё выясним. А пока — спать, тебе надо отбросить все негативные мысли и просто отдохнуть.

Укладываю её, укрываю одеялом. Сам падаю рядом — мне тоже не помешает прочистить мозги. Гашу лампу. В темноте чувствую жар от тела Оленьки, но он мягкий и даже приятный. Разве может что-то идти не так, раз ей стало лучше?

Засыпаю не сразу. Прокручиваю в голове идею, что у малыша может быть две души, но быстро отбрасываю эту мысль. Разве Оля не заметила бы задержки в пару месяцев? Что за бред.

Нет, конечно, всякое бывает, но она здоровая и молодая женщина, точно не проморгала бы залёт.

Затем переключаюсь на разговор с бароном и слова баронессы, но Олины страхи перевешивают. Если срок действительно больше — это меняет расклад. Но я верю в Скорпиона. Бог, который выторговал у небытия душу для нерождённого ребёнка, не мог допустить такой ошибки.

Надо бы и с ним поговорить, если лекарь подтвердит наши опасения.

Утром еду на встречу с Каракуртовым. Он ждёт в приёмной охотничьей управы. Встаёт, когда я захожу и тянет руку.

— Ваше сиятельство, рад наконец-то…

— Садись, — говорю и сажусь сам.

Он почти без предисловий начинает:

— Всеволод Алексеевич, у меня к вам предложение. Есть участок — тридцать седьмой, в районе Старого Карьера. Мой отряд мог бы закрыть его полностью, если вы дадите нам приоритет. Мы там уже работали, потери будут минимальные, а выход по макрам — вдвое больше, чем…

— Стойте, — прерываю его сразу, как понимаю, чего он добивается.

Он замолкает.

— Господин Каракуртов, — говорю, глядя ему в глаза. — Распределение участков — это компетенция барона Кабанского. Он мой главнокомандующий. Если вам нужен конкретный участок — идите к нему, объясняйте, обосновывайте. Но не пытайтесь прыгать через его голову ко мне.

— Я пытался, — начинает он, — но Кабанский…

— Встреча окончена.

— Ваше сиятельство, послушайте…

— Я сказал — окончена. Вопросы по участкам решайте с бароном. Не пытайтесь шагнуть выше его головы. Когда я брал на себя ответственность за охотничьи отряды, я сразу сказал, что у нас система и чёткая иерархия. Я ясно выражаюсь?

Он сидит секунду, потом кивает и выходит. Вижу, что он злится, но проглатывает.

В машине достаю мобилет и звоню Давиду.

— Что за ерунда с Каракуртовым? — начинаю сразу.

— Он приходил ко мне трижды за последнюю неделю, — отвечает Кабанский. — Просит тридцать седьмой участок. Я отказал, потому что там уже работает пятый отряд. Но он настаивает, и я решил, что дело не в макрах. Начал внутреннее расследование, но точных результатов ещё нет, поэтому не стал тебя грузить.

— Выясни, что там за участок такой волшебный и почему он вцепился именно в него.

— Как будут результаты — сразу доложу.

— И ещё, Давид. Свяжись с нашим человеком в администрации, пусть пробьёт по своим каналам, правда ли барон Лопухин оформляет сделку по квартире в Москве. Мне нужно подтверждение.

— Понял. К вечеру будет.

Возвращаюсь домой. Оля сидит в нашей спальне на кровати, лекарь уже ушёл. По её лицу не могу ничего прочитать — она смотрит перед собой с таким выражением, будто пытается сложить что-то в голове, но оно никак не складывается.

— Ну? — спрашиваю с порога.

— Терентий Михайлович провёл какие-то магические анализы. Он говорит, что срок такой, как и должен быть… Но при этом плод находится на уровне примерно шести недель, — тихо рассказывает Оленька.

— Это как так? — сажусь рядом.

— Беременность недавняя, но ускоренная. Он не смог объяснить, почему, — на глазах у Оли выступают слёзы.

— Тише, тише, — обнимаю её. — Всё в порядке, не надо паниковать. Это объясняет, почему твоё тело так быстро меняется. А то, что лекарь не смог объяснить, это тоже нормально. Всё дело в воздействии Скорпиона. Я с ним поговорю, обещаю.

— А две души? — Оля смотрит на меня.

— Лекарь что-нибудь необычное нашёл?

— Нет. Сказал, что всё в норме. Несмотря на аномалию, плод развивается хорошо, сердцебиение ровное, никаких магических странностей тоже нет.

— Вот и ответ. Если бы в малыше были две души, лекарь бы увидел. А со Скорпионом я поговорю, обещаю. Спрошу у него совета.

Ольга молчит, потом выдыхает и кладёт голову мне на плечо.

— Ладно, — говорит тихо.

Целую её в макушку и оставляю отдыхать. Мне ещё есть чем заняться сегодня.

Иду в кабинет. К вечеру приходит подтверждение от Давида — Лопухин действительно внёс задаток за квартиру в Замоскворечье. Откуда у обедневшего барона такие деньги — вопрос, на который я уже знаю ответ.

Спускаюсь к Оленьке. Она в кабинете — пишет что-то в тетради, поднимает голову, когда я захожу.

— Мне нужна твоя помощь, — говорю с порога. — Составь дарственную на земельный участок барона Лопухина. На моё имя.

Оля откладывает ручку и смотрит на меня.

— Дарственную? Не договор купли-продажи?

— Именно так.

— Сева, это… — она прищуривается. — Ты ведь понимаешь, что дарственная — это добровольный акт? Если он подпишет её под давлением, это можно оспорить.

— Можно. Если есть кому оспаривать и есть деньги на адвоката. У Лопухина нет ни того, ни другого. К тому же я не собираюсь его грабить. Я собираюсь показать ему, что врать мне — плохая идея. А потом мы договоримся по-человечески.

Оля несколько секунд смотрит на меня, потом кивает и берётся за чистый лист. Через пятнадцать минут документ готов. Я целую жену в макушку, забираю бумагу и спускаюсь вниз.

Кабанский ждёт у машины. Рядом — Цыпа в полной боевой готовности, руки в карманах. И ещё один человек — Пётр Ильич Горшков, нотариус, которого Давид нашёл по моей просьбе. Невысокий, в очках, с портфелем. Жмёт мне руку коротко, без лишних слов.

— Едем к Лопухину, — говорю, забираясь внутрь.

Скоро мы прибываем на место. Барон открывает дверь сам. Видит меня, за моей спиной — Давида, Цыпу и незнакомого ему человека с портфелем. Лицо у него вытягивается.

— Ваше сиятельство, — начинает он. — Я не ожид…

— Знаю, — говорю и прохожу мимо него в дом. — Идёмте в кабинет, Дмитрий Фёдорович. Разговор будет серьёзный.

Он ведёт нас по коридору. Дети где-то наверху — слышен топот и голос няни. Кабинет у Лопухина маленький, с одним окном и потёртым ковром. Я нарочно сажусь за его стол, на хозяйское место. Давид и Цыпа встают у двери. Нотариус устраивается на стуле у стены, раскрывает портфель и достаёт свои принадлежности.

Лопухин садится напротив, и руки у него чуть подрагивают.

— Дмитрий Фёдорович, — говорю, положив дарственную на стол перед собой. — Вчера вы мне сказали, что держитесь за родовую землю. Что деды здесь жили. Что восстанавливать будете.

Он кивает.

— А ваша жена по секрету рассказала моей супруге, что вы уже внесли залог за квартиру в Москве. Откуда деньги, барон?

Лопухин бледнеет. Его взгляд мечется от меня к Давиду и обратно, потом цепляется за нотариуса. Горшков сидит спокойно и делает вид, что ничего не слышит.

— Ваше сиятельство, я…

— Не врите мне, Дмитрий Фёдорович. Вы уже один раз соврали. Второго шанса не будет.

— Султан, — выдавливает Лопухин, и голос у него садится. — Он заплатил мне за проверку.

— Какую проверку?

— Он хотел знать, как вы поведёте себя. Попытаетесь ли выкупить участок, предложите ли защиту вместо выкупа. Или просто надавите. Ему нужно было понять, какой вы человек в деле.

— Ну надо же, — откидываюсь в кресле. — Тестовое задание. И вы согласились?

— У меня пятеро детей, ваше сиятельство, — Лопухин смотрит мне в глаза, и я вижу, что ему стыдно. — Крыша в поместье течёт, денег нет. Султан предложил тридцать тысяч просто за то, чтобы я посидел и послушал, что вы скажете. Я не мог отказаться.

Понимаю его. Не одобряю, но понимаю.

— Вот что мы сделаем, — говорю и пододвигаю к нему дарственную. — Вы подпишете это.

Он читает. Поднимает глаза.

— Дарственная? Вы забираете участок?

— Я забираю участок, — киваю. — А вы получаете две недели, чтобы собрать вещи и спокойно переехать в свою московскую квартиру. Без скандала, без позора. Скажете жене, что договорился с графом на хороших условиях. Султану — ни слова.

— Но если он узнает…

— Я сказал — ни слова. Это не просьба, — с нажимом повторяю я.

Лопухин смотрит на документ. Потом на меня. Потом на Горшкова, который ждёт с печатью наготове. Вздыхает и подписывает.

Горшков тут же подходит к столу, заверяет документ своей печатью, расписывается как свидетель. Дарственная обретает полную юридическую силу прямо здесь, за этим столом.

— Две недели, — повторяю, забирая заверенную бумагу. — Удачи в Москве, Дмитрий Фёдорович.

Выходим. Не успеваем проехать и половину пути, как мобилет в кармане начинает вибрировать. Достаю, смотрю на экран. Ну конечно.

— Какого хрена ты творишь⁈ — орёт Султан в трубку. Я даже отодвигаю мобилет от уха.

— Выбрать Лопухина было плохой идеей, — говорю спокойно. — Он не умеет держать язык за зубами.

— Ты забрал у него землю! Я тебя просил разобраться, а не…

— Ты просил объяснить ему популярно. Я объяснил. Популярнее некуда.

Тяжёлое дыхание в трубке.

— Мы так не договаривались, — цедит Султан.

— Перезвоню утром, — говорю и кладу трубку.

Мобилет тут же начинает звонить снова. Сбрасываю. Снова звонок. Сбрасываю. Ещё. Выключаю звук и убираю мобилет в карман.

Давид, который сидит рядом, наблюдает за мной с интересом.

— Что задумал? — спрашивает он.

Откидываюсь на спинку сиденья. За окном машины мелькают деревья, тёмные на фоне сумеречного неба.

— Султан не просто так подсунул мне Лопухина, — говорю. — Он проверял, как я буду действовать. И он злится, потому что я разобрался с делом быстрее, чем он рассчитывал.

— И?

— И теперь у него два варианта. Первый — разорвать контакт и идти против меня открыто. Второй — принять, что я не тот, кого можно проверять, и начать разговаривать всерьёз. Ему невыгоден первый вариант — он бы тогда не звонил мне, а просто действовал. Значит, он выберет второй. Но ему нужно время, чтобы остыть и это понять.

Давид усмехается.

— А если не остынет?

— Остынет. Люди вроде Султана умеют считать. Он посчитает и поймёт, что я ему нужен больше, чем он мне. Особенно сейчас, когда из Москвы приехал куратор, который тоже хочет с ним встретиться.

— Ты про запись?

— Именно. Пересмешников ищет выход на Султана по приказу Рыкова. Если Султан узнает, что Москва хочет его использовать — а он узнает, потому что такие вещи всегда всплывают — ему понадобится союзник на месте. И лучше пусть этим союзником стану я, чем Пересмешников.

Давид кивает и замолкает. Едем молча.

Я уже знаю, как выкрутиться из ловушки, которую мне готовит Султан. Осталось дождаться утра.

Просыпаюсь рано — за окном ещё темно, и Оля спит, отвернувшись к стене. Жар от её тела по-прежнему ощутимый. Не тревожу её, осторожно поднимаюсь и иду в кабинет.

Надо поговорить со Скорпионом. Вчерашние результаты лекаря не дают покоя — ускоренное развитие плода при нормальном сроке зачатия, что это вообще? Бог обещал сложности, но не объяснил, какие именно. Пора выяснить.

Закрываю дверь кабинета, сажусь за стол и готовлюсь сосредоточиться, но мобилет на столе начинает вибрировать. Смотрю на экран — Пересмешников. Рано для светских бесед, видимо, что-то важное. Принимаю звонок.

— Слушаю.

— Всеволод Алексеевич, доброе утро, — голос адвоката звучит по-деловому, без лишних любезностей. — Хотел предупредить. Щеглова выводят на суд в этот четверг.

— Действительно доброе утро, — усмехаюсь.

Что это они решили поторопиться? Чую неладное, но решаю выслушать.

— Дело передали в ускоренное производство. Доказательная база собрана, прокуратура не видит оснований для затягивания. Плюс он сам пошёл на сделку со следствием, дал показания на нескольких чиновников из старой администрации.

Откидываюсь в кресле. Значит, машина запущена. Уверен, кто-то сильно постарался, чтобы поторопить процесс. Видимо, Рыков, Москва не дремлет. А Щеглова после суда используют. Вопрос — как именно? Покажут на меня? Скажет, что мой род или я лично был в доле? Или что-то похитрее?

Хотелось бы знать, так что надо выяснить.

— Анатолий Гаврилович, — говорю. — А устройте-ка мне встречу с Щегловым. До суда.

В трубке повисает пауза.

— Зачем, позвольте узнать?

Интересно, он реально считает, что я буду посвящать его в свои дела?

— Хочу посмотреть в глаза этому уроду перед тем, как его отправят по этапу.

— Всеволод Алексеевич, это не самая разумная идея. Он сейчас под охраной, контакты ограничены. Любая встреча будет задокументирована, и если потом возникнут вопросы…

— Я не прошу вас подделывать документы. Официальная встреча, всё по протоколу. Мне хватит и пары минут.

Снова пауза. Слышу, как Пересмешников барабанит пальцами по чему-то твёрдому. Да-да, нервничай, я точно знаю, что бывший губернатор — твой козырь, но я не планирую проигрывать тебе в этой схватке.

Мало было, когда я забрал всё, что продул отец? Решили попробовать в обход? Что ж, напомню этой зажравшейся шайке, что я не мальчишка, которого легко обвести вокруг пальца.

— Анатолий Гаврилович, хочу напомнить, что вы работаете на меня. А каменоломня сама себя не продаст…

Решаю напомнить наш уговор, который на деле фикция, но всё ещё отличный рычаг давления на Пересмешникова. Он же спит и видит, как обчистит несмышлёного графа.

— Я попробую, — говорит он. — Но не обещаю, что получится раньше среды.

— Среда меня устроит. Жду звонка.

Сбрасываю, но не успеваю даже положить мобилет и подумать, как экран снова загорается — входящий вызов. Султан. Смотрю на имя и сбрасываю. Не сейчас, дружок, у меня есть дела поважнее твоих истерик.

Убираю мобилет в ящик стола и закрываю глаза. Мне нужна тишина и минутка, чтобы сосредоточиться. Делаю глубокий вдох и обращаюсь внутрь — туда, где связь с богом-покровителем ощущается как натянутая струна. Я уже отлично научился управлять этим каналом.

Темнота за веками сгущается, и через мгновение я уже не в кабинете.

Первое что вижу — в центре храма алтарь из макров, на котором проходил обряд переноса души Севы. Я стою перед ним, а напротив — фигура, которую сложно перепутать с кем-либо. Бог возвышается надо мной и наклоняет свою синюю морду.

— Ты рано, — он щёлкает клешнями, а его голос идёт будто отовсюду.

Кому-то явно на пользу постройка храма. Теперь его мощь отлично ощущается, но на меня его выкрутасы всё равно не действуют. Я за партнёрские отношения, а не бездумное поклонение.

— Есть вопрос по беременности Ольги, — не трачу время на вступления.

— Говори.

— Лекарь осмотрел её вчера. Срок зачатия, как ты и сказал — сразу после свадьбы, но развитие плода ускоренное. Шесть недель. Почему?

Скорпион молчит, но вижу его удивление, если можно так описать эмоцию на громадной морде.

— Ускорение? — повторяет он.

— Угу, — киваю.

— Я предупреждал тебя, что будут сложности. Душа, которую я привязал к плоду, не обычная. Она несёт в себе родовую память Скорпионовых. Это может влиять на развитие тела.

— Что это значит?

— Тело получило душу раньше, вот и развитие пошло быстрее. Но не думай, что после рождения он и вырастет быстро. В этом мире он будет обычным младенцем.

— А сейчас он не обычный?

— Нет, пока мальчик не родится, он будет между миров. Его душа всё ещё имеет связь с Изнанкой и сохраняет память.

— Ты хочешь сказать, что Сева-младший будет помнить свою прошлую жизнь? — брови подскакивают сами собой.

— Не исключено, — кивает бог.

— И что могло запустить ускорение?

— Не знаю, — признаёт Скорпион, и в его голосе звучит раздражение. — Скорее всего что-то извне дало толчок. Я ничего такого не делал.

— А ещё варианты могут быть?

— Да всё что угодно. Могло случиться что-то, что пробудило силу внутри плода раньше срока, например.

— Оля взяла за руку Алису, и между ними возникло свечение. После этого Ольге стало значительно лучше, токсикоз ушёл, а тело начало меняться быстрее.

— Алиса? — Скорпион чуть наклоняет голову. — Твоя мачеха?

— Не совсем. Алиса — это Василиса. Василиса Сольпугина, то есть моя мать…

Тишина в храме становится абсолютной. Лицо застывает в одном выражении — я бы назвал его шоком. Да, согласен, не каждый день пропускаешь наследницу вражеского рода в своей вотчине, а потом, после её смерти, снова узнать, что она тут и жива…

— Последняя из рода Сольпугиных, — произносит Скорпион медленно. — Опять пряталась у меня под носом. Всё это время. Как?

— Я сам только узнал. Она была под действием зелья, которое меняет облик, подавлена, без памяти. Сейчас приходит в себя.

— Говорил я тебе не лезть в это дело, — недовольно фыркает бог.

— Она мать прежнего владельца этого тела, — напоминаю, что мы это уже обсуждали.

Скорпион делает шаг ко мне. Свет в храме вспыхивает ярче.

— Ты понимаешь, что Сольпуга — это не просто другой род? Она мой враг. И если его наследница пробудится полностью…

— То мы сможем добиться объединения родов, — заканчиваю за него.

Свет гаснет полностью, а потом вспыхивает снова — багровым. Скорпион злится.

— С тобой спорить бесполезно, — цедит он. — Ты уже всё решил.

Ну, он знал это с самого начала. Чему удивляется, не понимаю, так что решаю напомнить о своём плане.

— Паяльное Жало, — говорю.

— При чём здесь Жало?

— Это артефакт, в котором срослись силы Скорпионовых и Сольпугиных. Мой ребёнок уже несёт в себе это наследие. Свечение между Олей и Василисой — это отклик на родственную силу.

— И что? Это один ребёнок. Твоя жена молода и плодовита. У вас будут ещё дети только моей силы.

Цокаю, глядя на громадину перед собой. Вот же упёртый баран. Вместо того, чтобы подумать, какую это может принести пользу, цепляется за старые обиды, которым больше сотни лет!

И вообще, кто сказал, что мы будем размножаться как морские свинки? Да и не в этом суть.

— Всё уже смешалось, хотим мы этого или нет, — говорю с нажимом и подхожу ближе к Скорпиону. — Так почему бы не использовать это, чтобы сделать род сильнее?

— Потому что Сольпуга потребует свою долю, — рычит бог. — И его наследница потребует. А ты окажешься между двумя богами, каждый из которых захочет главенства.

— Я уже говорил, и могу повторить. Возьми главенство на себя, — пожимаю плечами. — Ты — мой покровитель. Сольпуга подчинится.

Скорпион замолкает, а потом заводит свою любимую шарманку:

— Предашь — я покину тебя, — говорит он. — И сделаю всё, чтобы твой род прервался. На этот раз — окончательно.

— Не пугай, пуганые уже, — отмахиваюсь. — Я не собираюсь никого предавать. Мне это невыгодно. А вот сильный род, объединивший две ветви — это выгодно и мне, и тебе.

Свет в храме возвращается к нормальному цвету. Скорпион отступает к алтарю.

— Хорошо, — произносит он. — Но моё слово последнее. Во всём, что касается духовной власти над родом — я главный. Сольпуга подчинится, или сделки не будет.

— Договорились, — киваю, хотя и понимаю, что убедить Сольпугу будет непросто.

Уверен, у неё тоже всё ещё свербят старые обиды. Тем более она уже много лет в спячке, может даже будет очень зла после пробуждения. Но у меня есть парочка аргументов и для неё.

Храм тает. Каменные стены расплываются, и я снова сижу в кабинете за столом, руки на подлокотниках. Часы на стене показывают, что прошло не больше пяти минут. Когда-нибудь я привыкну, что время на Изнанке может сильно отличаться от привычного.

Поднимаюсь и иду завтракать.

Оля уже внизу — сидит за столом с тарелкой каши и чашкой молока. Клац суетится рядом, подкладывая ей на блюдце кусочки пастилы. Краб освоился настолько, что ходит с подносом на клешне, как заправский официант.

— Доброе утро, — целую жену в горячие губки и сажусь напротив.

— Ты рано встал, — она смотрит на меня поверх чашки. — Что-то случилось?

— Нет, солнце. Просто поговорил со Скорпионом насчёт малыша.

Оля замирает, ставит чашку на стол, а её глаза округляются.

— И?

— Всё нормально, — улыбаюсь и накладываю себе кашу. — Он подтвердил, что ускорение возможно из-за родовой силы. Это не опасно — тело просто подстраивается быстрее.

— А про… — Оленька оглядывается, чтобы убедиться, что нас не слушают.

— Исключено, — я и так понимаю, что она хотела узнать про две души. — Я спросил напрямую.

Оля выдыхает. Плечи опускаются, и я вижу, как напряжение последних дней уходит из её лица.

— Точно?

— Малыш здоров, всё хорошо. Но ремонтом в будущей спальне нашего сына пора бы заняться, кто знает, насколько быстро он решит появиться на свет, — подмигиваю супруге.

— Точно! — она снова распахивает глаза. — А какая комната будет для него? И… может, мы имя выберем? А то как-то странно называть его просто «он»…

— Комнату выбирай на своё усмотрение, любимая. Я мало понимаю в том, что нужно малышу, так что организую ремонт там, куда укажешь пальчиком, — улыбаюсь.

— Но это твой…

— Стоп, — обрываю её на полуслове. — Это наш дом. И на этом точка. А по поводу имени… думаю, не стоит мудрить.

Хочу сказать, что у души уже было имя, но Оля понимает меня с полуслова.

— Всеволод, — кивает она. — У него уже было имя.

— Да, — беру супругу за руку, подтягиваю её к себе и целую пальчики, — я рад, что мы так хорошо понимаем друг друга. Выбери сегодня спальню, я распоряжусь о ремонте.

— Так может тогда возьмём твою детскую?

— У меня была детская? — задираю брови.

Хотя о чём это я, я же граф. Тут же смеюсь и думаю, что это отличная идея. Так Севе-младшему будет проще адаптироваться в этом мире снова. Знакомые для души вещи, наверняка ему так будет лучше.

— Согласен, — киваю.

На этом возвращаемся к еде. Я завтракаю и наблюдаю, как Клац уносит пустое блюдце и возвращается с новой порцией пастилы. Оля смеётся и гладит краба по панцирю.

Кто бы мог подумать, что случайная мутация приведёт к тому, что у нас будет такой необычный питомец, ещё и помощник по дому.

После завтрака поднимаюсь в кабинет и закрываю дверь. Достаю мобилет из ящика — три пропущенных от Султана. Набираю его номер.

Берёт после первого же гудка. М-м, сидел, ждал, видимо.

— Наконец-то, — рычит в трубку.

— Доброе утро, — говорю ровно. — Остыл?

— Скорпионов, ты перешёл черту. Да ты хоть знаешь…

— Нет, — прерываю его. — Черту перешёл ты, когда решил проверять меня через подставного барона. А я лишь проучил тебя. Надеюсь, урок усвоен, и ты больше не будешь пытаться обвести меня вокруг пальца.

Молчание. Султан слушает — уже хорошо.

— Мы можем быть союзниками, — продолжаю. — Или можем тратить время на тестовые задания и проверки, пока Москва подминает под себя полуостров. Оно нам надо?

— Москва? Ты… — Султан хмыкает. — Если ты про этого перца, который приехал сюда на прошлой неделе, то он мне не угроза.

Он не ожидал, что я уже в курсе? И зря. Делаю мысленную пометку. Раз Султан так быстро обесценил угрозу, либо встреча уже состоялась, либо Султан слишком самоуверен. И то, и другое — полезная информация.

— Рад слышать, — говорю. — Тогда давай к делу. Ты же звонил не просто поорать.

— Есть партия товара, которую надо уничтожить, — говорит Султан. — Полностью. Без следов. Мне тут птичка на хвосте принесла, что у тебя есть особые способности. Огонь, верно?

— Допустим.

— Отличный способ замести следы. Через неделю, плюс-минус пара дней.

— Присылай детали ближе к дате. Жду отмашки.

— Добро, — бросает Султан и отключается.

Кладу мобилет на стол. Откидываюсь в кресле и смотрю в потолок. Пересмешников звонит с утра пораньше, торопит суд над Щегловым. Москва шевелится. Султан даёт задание на уничтожение улик — я уверен, что это совершенно никакой не товар. Все активизировались разом, и это не совпадение.

Открываю ящик стола и достаю второй мобилет. Набираю короткое сообщение: «Все активизировались одновременно». Отправляю. Убираю обратно в ящик и закрываю на ключ.

После того, как заканчиваю все текущие дела, спускаюсь на обед. Оля ушла к себе отдыхать, за столом я один. Евграфыч появляется с подносом и конвертом.

— Это доставили полчаса назад, — говорит дворецкий, ставя передо мной тарелку с борщом. — Без обратного адреса.

Беру конверт. Плотная бумага, никаких пометок. Вскрываю. Внутри — фотография. На ней я, Давид и Цыпа выходим из поместья Лопухина. Качество хорошее, снято издалека, но лица различимы. На обороте подпись от руки: «Я знаю, что ты сделал».

Смеюсь. Что за детский лепет?

Кладу фото на стол и берусь за ложку. Кто-то фотографирует, шлёт конверты, устрашает. Но при этом — ничего не требует. Ни денег, ни услуг, ни встречи. Мягко говоря — странное поведение для шантажиста.

Если это Султан — зачем ему такие игры, когда он может просто позвонить и сказать всё напрямую? Он именно так и поступил вчера. Нет, это кто-то мелкий. Кто-то при нём или рядом с ним. Кто-то, кто хочет вывести меня из равновесия. Только вот после всего, через что мне пришлось пройти за последние месяцы, фотка с подписью — это как комариный укус.

Можно было бы и догадаться, что меня этим не проймёшь. Отбрасываю конверт на край стола.

— Евграфыч, — говорю между ложками борща. — Какие новости по хозяйству?

Дворецкий оживляется.

— Строительство тюрьмы под казармой идёт по графику, к концу месяца обещают закончить первый корпус.

— Хорошо.

— Утром у Льва что-то взорвалось в лаборатории, — продолжает Родион Евграфович. — Никто не пострадал, но окно в лаборатории придётся заменить.

— Передай ему, чтобы предупреждал, когда собирается экспериментировать. А лучше озаботьтесь постройкой или восстановлением какого-нибудь строения под все эти лаборатории.

— Непременно, — кивает дворецкий и позволяет себе лёгкую усмешку. — Ещё одно, господин. Клац теперь носит сладости госпоже Ольге Дмитриевне регулярно, никого не слушает, только заладил, что у него есть разрешение.

— Пусть продолжает, Оле приятно, — киваю. — Я правда дал добро.

Евграфыч кашляет и меняет тон.

— И последнее, господин. Сегодня в утренней газете объявили о старте выборов губернатора Крыма. Регистрация кандидатов открыта до конца недели.

Откладываю ложку. Смотрю на Евграфыча. Он замечает мой взгляд и чуть приподнимает бровь.

— Что-то не так, господин? Я думал, вы с графом Котовым хотели повлиять на исход…

— Хотели…

Да, это так, мы думали поставить своего человека, но пока достойной кандидатуры не нашлось, а ещё и Давид со своими шуточками. Но с другой стороны, почему бы и да?

— А что надо, чтобы подать кандидатуру?

Дворецкий заторможено моргает.

— Вы хотите выдвинуть кого-то конкретного?

— Угу, себя, — засовываю последнюю ложку борща в рот и отодвигаю тарелку.

Евграфыч выпрямляется и складывает руки за спиной. Думает не больше трёх секунд.

— Я могу вместе с Ольгой Дмитриевной подготовить документы. Но надо заняться прямо сейчас, крайний срок подачи — пятница.

— Отлично, займись.

— Будет сделано, — кивает он и уходит.

Думаю, стоит попробовать потягаться и на этом поприще. Ясное дело, скажут шкет рвётся к власти, но у меня достаточно сторонников, к тому же я глава охотничьих отрядов Крыма. Это тоже открывает определённые двери…

К тому же бизнесы — это хорошо, охотничьи отряды — ещё лучше, но положение в обществе строится не только на деньгах и силе. Политика — это ступенька, которая открывает двери, закрытые для простого дворянина. Даже для графа.

А ещё — это наследие. Когда мой сын родится и вырастет, я хочу передать ему не руины, которые достались мне, когда я оказался в этом теле. Хочу, чтобы род Скорпионовых стал тем, чем был раньше, и даже больше. Сильный, уважаемый, честный. Второй шанс по всем фронтам — и для прежнего владельца этого тела, и для меня.

Эта мысль плотно засела в моей голове. Следующие два дня проходят в рутине. Оформляю документы на землю Лопухина — регистрация дарственной, кадастровый учёт. Отправляю Евграфыча оценить имущество поместья. Он возвращается с вердиктом: восточное крыло — под снос, остальное можно восстановить, но овчинка не стоит выделки. Проще снести всё и построить что-то с нуля.

Принимаю к сведению. Решу позже — сейчас голова занята другим.

Документы на выборы подаём в срок. Оля помогает с формулировками, Евграфыч — с бюрократией. Регистрацию подтверждают в тот же день.

Граф Скорпионов — кандидат в губернаторы Крыма. Звучит непривычно, но мне нравится.

В среду утром звонит Пересмешников.

— Договорился, — говорит он коротко. — Сегодня в четырнадцать ноль-ноль. Следственный изолятор на Ливадийской. Десять минут, не больше.

— Можете, когда хотите, господин Пересмешников, — усмехаюсь и кладу трубку.

Собираюсь. Костюм, пальто, никакого оружия — я теперь кандидат в губернаторы и надо соответствовать. Еду с водителем, рядом двое гвардейцев, скорее для порядка, чем реальной защиты. Я и сам могу прекрасно постоять за себя.

Следственный изолятор — серое здание за двойным забором с колючей проволокой поверху. Пропускают быстро — Пересмешников позаботился.

Внутри меня ведут по коридору с решётчатыми дверями. За бывшим губернатором следят плотно: камера с круглосуточным наблюдением, два охранника у двери, журнал посещений на столе дежурного, который таращится на дверь камеры не отрываясь.

Поговорить без лишних глаз будет сложно.

Меня приводят в комнату для свиданий — стол, два стула, окно с толстенной решёткой и явной магической защитой, по типу той, что была в психушке, где я очнулся. Охранник встаёт у двери внутри комнаты. Молодой парень с погонами рядового. Скучающий взгляд выдаёт в нём безразличие, чем я и собираюсь нагло воспользоваться.

— Послушай, — говорю ему негромко, доставая из кармана две купюры. — Мне нужно немного времени наедине с господином Щегловым.

Парень смотрит на деньги, потом на меня. Но в итоге берёт купюры и выходит, прикрыв за собой дверь.

Через минуту вводят Щеглова. Бывший губернатор выглядит паршиво — похудел, под глазами мешки, казённая одежда висит на плечах. Он поднимает глаза, видит меня и тут же пятится к стене.

— Уберите его! — голос срывается. — Уберите! Он псих! Охрана!

Но его впихивают в комнату и закрывают за ним дверь.

— Не мороси, Павел Андреевич, — говорю спокойно и сажусь за стол. — Я пришёл с миром. Просто поговорим, и это в твоих интересах.

Щеглов прижимается спиной к стене. Глаза бегают — от двери ко мне и обратно.

— Мне нечего тебе сказать, — хрипит он.

— А мне есть, — достаю из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот и ручку. Кладу на стол. Пока говорю — пишу. — Садись, Павел Андреевич. Клянусь, я тебя не трону. Десять минут, и я уйду. После этого ты никогда меня не увидишь, если сам того не захочешь. Обещаю.

Он не двигается. Я продолжаю писать, не поднимая на него глаз.

— Суд в четверг, — говорю. — Тебя осудят, это ты и сам знаешь. Вопрос — что будет потом. Кто тебя будет использовать и как. Тебе ведь уже объясняли, что надо говорить на суде, верно?

Щеглов молчит, но я вижу, как дёргается мышца у него на скуле.

Заканчиваю писать. Отрываю листок и протягиваю ему.

Он не двигается ещё пару секунд. Потом медленно отлипает от стены, подходит к столу и берёт листок. Читает. Глаза расширяются. Он поднимает на меня взгляд, потом снова смотрит на записку.

Совершенно спокойно садится на стул напротив меня и кивает.

— Я слушаю, — говорит Щеглов.

Щеглов сидит напротив и ждёт. Записку он прочитал, сунул в карман казённых штанов и теперь смотрит на меня настороженно, но уже без прежней паники.

Хорошо, значит, до него дошло, что я не собираюсь его сожрать здесь.

Говорю ему тихо, почти не двигая губами. Уверен, у этих стен есть уши, несмотря на то, что я отправил отсюда охрану. Объясняю расклад: суд завтра, приговор предрешён, но это не конец. Конец наступит немного позже — когда его используют, чтобы поставить меня.

— А потом тебя заставят замолчать. Навсегда. Проще говоря, тебе подписали смертный приговор.

Щеглов слушает. Лицо у него серое, будто пепел, но он не перебивает. Когда заканчиваю, он облизывает сухие губы и спрашивает шёпотом:

— С чего мне тебе верить?

Действительно. С какого я припёрся сюда, к человеку, которого сам же и засадил? Ну ладно, его тоже можно понять, вдруг я придумал хитрую схему, которая обеспечит ему поездку на тот свет ещё быстрее.

— К тебе приходили, — говорю так же тихо. — С предложением. Заткнуться за хорошую сумму. Было?

Гарантирую, что было. Это самый тупой и, как ни странно, самый действенный способ — сыграть на жадности человека и его вере в то, что всё плохое может произойти с кем угодно, только не с ним.

Щеглов мнётся. Пальцы сцепляются на коленях, костяшки белеют. Потом он медленно кивает, видимо, решив, что можно и ответить.

— Было.

— Денег ты не увидишь, Павел Андреевич. Подумай головой — зачем платить тому, кого проще закопать? Мёртвый молчит надёжнее, чем живой с полными карманами.

Щеглов отводит взгляд. Смотрит на стену, на зарешёченное окно. Челюсть у него ходит из стороны в сторону — думает. Это хорошо, поглядим, хватит ли ему мозгов сделать верный выбор. Потом поворачивается ко мне.

— Что ты предлагаешь?

Наклоняюсь ближе. Объясняю. Коротко, без лишних деталей — только то, что ему нужно знать. Щеглов слушает, и я вижу, как меняется его лицо. Согласен, довериться мне безоговорочно будет не так-то просто, но жизнь-то дороже.

Когда заканчиваю, Щеглов долго молчит. Потом кивает.

— Ладно, — хрипит бывший губернатор. — Ладно.

Поднимаюсь, стучу в дверь. Охранник открывает, а я выхожу, не оглядываясь. Что ж, я сделал всё, что мог, следующий шаг за моими врагами.

На улице сажусь в машину и думаю о том, что всё висит на волоске. Щеглов мог сдать меня в ту же секунду, как за мной закрылась дверь изолятора. Мог побежать к охране, рассказать о визите, потребовать адвоката, даже обратиться к Пересмешникову. И тогда всё рассыплется ещё до того, как я начну действовать.

Но вариантов нет. Если я правильно сложил картину — Султан уже в сговоре с москвичами. Звонок Пересмешникова, суд в ускоренном режиме, задание на уничтожение «товара» — всё это звенья одной цепи. Султан решил слить меня, а взамен получить защиту от Москвы или долю в новой конфигурации власти на полуострове.

Теперь всё зависит от бывшего губернатора. Кого он боится больше — меня или тех, кто обещал ему деньги? Ставлю на то, что страх перед могилой окажется сильнее…

Кабинет Пересмешникова в Севастополе

Утро продолжает меня веселить, но уже газетами. Евграфыч приносит целую стопку к завтраку, и я листаю их одну за другой, прихлёбывая чай. Заголовки бьют наотмашь.

«Самый юный кандидат в истории Крыма: графу Скорпионову едва исполнилось восемнадцать».

«В детском саду мало места? Вчерашний подросток метит в губернаторское кресло».

«Неужели полуостров доверят мальчишке, который полгода назад лежал в психиатрической лечебнице?»

Последний заголовок — особенно приятный. Кто-то покопался в моей биографии и вытащил на свет историю с клиникой. Ожидаемо, но всё равно неприятно. Откладываю газету и допиваю чай. Ладно, пусть пишут. Любая реклама — это реклама, даже если она плохая. А мне сейчас нужна узнаваемость, остальное приложится.

— Евграфыч, — подзываю дворецкого. — Передай Олегу: мне нужна полная информация по всем кандидатам на пост губернатора. Кто подал документы, откуда деньги, какие связи, какие скелеты в шкафу. К вечеру понедельника.

— Будет сделано, — кивает он.

Не успевает дворецкий выйти из столовой, как входную дверь распахивают с такой силой, будто к нам ломится медведь. Впрочем, почти угадал — это Давид. Кабанский влетает в столовую, сияя так, будто ему присвоили орден.

— Сева! — грохочет он на весь дом. — Видел газеты? Тебя приняли! Ты кандидат!

— Давид, сядь, — говорю.

— Нет, ты не понимаешь! — он плюхается на стул напротив и хлопает ладонью по столу. — Это же событие! Надо отметить! Когда ещё такое было — граф Скорпионов идёт в губернаторы! Молодёжь врётся к власти. Ты заголовки вообще читал?

— Пока поздравлять не с чем. Кандидат — это не губернатор. До выборов ещё дожить надо, причём в самом прямом смысле.

Давид отмахивается, будто я сказал какую-то ерунду.

— Ладно, не хочешь праздновать — не надо. Но скажи мне хотя бы: какой у тебя план? Что будешь говорить народу? Чем привлекать?

— Всё просто, — откидываюсь на спинке стула. — Развитие края и безопасность. Монстры из разломов — это главная проблема полуострова, и ни один кандидат, кроме меня, не может предложить реальное решение. У меня есть охотничьи отряды, есть опыт и люди.

— Ты же понимаешь, что тебя обвинят в том, что ты всё сфабриковал, а отряды были созданы и подмяты под твоё крыло ещё до дела Щеглова. Скажут, что ты армию собирал для захвата власти. Как бы император не забеспокоился.

— Вот по этой причине я подумаю сделать отряды государственной структурой — с финансированием из бюджета, с чёткой вертикалью подчинения и подальше от меня.

— Охотничьи отряды — государственная структура? — Давид присвистывает. — Это серьёзно, но такой ход может сработать. Создал и добровольно отдал под государственное управление — сильно. Думаешь, никто не подсидит в этом вопросе?

— А что они могут? Пусть хоть золотые горы обещают людям, но они не закроют ни одного разлома, как минимум, по двум причинам. Отряды — мои, и опыта у них нет. А я могу обеспечить безопасность на всём полуострове. И люди это знают, потому что видели своими глазами.

— А экономика? — Давид наклоняется вперёд. — Народу нужна не только безопасность, но и хлеб на столе.

— Земли Лопухина, каменоломня, порт. Рабочие места, торговые маршруты. Плюс если отряды станут государственной структурой — это сотни вакансий для тех, кто умеет держать оружие, но не может найти работу. А таких на полуострове хватает.

Давид откидывается и смотрит на меня с уважением.

— Знаешь, Сева, — говорит он тише, — иногда ты меня пугаешь.

— Это комплимент?

— А то, — усмехается Давид и встаёт. — Ладно, я пошёл. Цыпа ждёт меня в казармах, хотим обсудить расширение отряда. Если что-то понадобится — звони.

— Давид, — окликаю его уже у двери. — Спасибо, что зашёл.

Он оборачивается, ухмыляется и выходит. Слышу, как за ним захлопывается входная дверь. Я и не сомневался, что Кабанский поздравит меня первым, ведь заявиться на выборы было его идеей.

Поднимаюсь в кабинет и первым делом звоню Котову, чтобы сообщить, что я решил не мелочиться и не искать доверенное лицо на пост губернатора, а взять эту обязанность на себя.

— Вот это новости, — хохочет Ярик. — Поздравляю!

— Благодарю. Буду рад видеть тебя в гостях.

— Как только закончу дела, приеду лично помогать тебе с гонкой.

На том и прощаемся, Котов поможет, чем сможет, а пока пора бы заняться тем, ради чего я затеял визит к Щеглову.

Достаю второй мобилет и набираю номер. Человек на том конце берёт после третьего гудка.

— Слушаю, — раздаётся деловой голос.

— Мне нужна информация по этапированию Щеглова. Когда, куда, каким маршрутом.

— Уже узнал. Понедельник, в ночь. Но маршрут скорректирован — вместо дирижабля на Симферополь его отправят на побережье, скорее всего на поезде, чтобы утопить в море. Конвой сменный, двое из обычного состава, двое — новые лица.

— Побережье, — повторяю.

Что и требовалось доказать. Никакой Сибири. Побережье, новички в конвое — сто процентов подставные. Его везут не на каторгу — его везут на дно Чёрного моря, как и обещали. Теперь Щеглов, если он не совсем дурак, уже понял, что я не блефовал.

— Продолжай следить, — говорю. — Докладывай о каждом шаге. Когда грузят, когда состав трогается, на каких станциях останавливается. Мне нужен полный маршрут в реальном времени.

— Понял.

Кладу трубку и убираю аппарат. Сажусь за стол и начинаю прикидывать расклад, но тут вибрирует основной мобилет. Султан. Он прям как чувствует, что я затеваю что-то за его спиной.

— Слушаю.

— Скорпионов, — голос Султана звучит ровно, без вчерашнего рыка. — Понедельник. Товар будет в вагоне грузового состава, маршрут Севастополь — Керчь. Третий вагон от хвоста. Состав пройдёт через перегон у Бахчисарая около девяти вечера. Там глухой участок. Сожги вагон и уходи.

— Детали конвоя?

— Машинист и два человека в голове состава. Охраны нет — товар замаскирован под строительные материалы.

— Принял. После дела отчитаюсь.

— Не надо, — обрывает Султан. — Просто сделай. Я узнаю.

Отключается. Кладу мобилет и откидываюсь в кресле.

Понедельник. Два дела в один день. Щеглова этапируют совершенно в иное место, товар Султана надо сжечь. И всё это одновременно — вечером. Совпадение? Возможно. А возможно — нет, и кто-то специально свёл оба события в одну точку, чтобы я разрывался.

Начинаю считать. Щеглова скорее всего засунут подальше. Он всё же публичная личность, кто знает, какому идиоту придёт в голову организовать нападение.

Мои люди будут следить и докладывать. Если всё пойдёт по плану, перехват конвоя произойдёт задолго до того, как бывшего губернатора сбросят в море.

Вагон Султана — другой маршрут, товарный поезд на совершенно другой ветке, далеко от пассажирских линий. Хреново — не разорваться.

Но это я должен сделать сам. Султан наверняка будет проверять — если не лично, то через своего подпевалу, который упорно шлёт мне фотки с подписями. Надо показать, что я выполняю задания, иначе вся игра посыплется.

Значит, план такой: люди занимаются Щегловым, я — вагоном. Разносим по времени и не пересекаемся. Должно сработать, если никто не начнёт импровизировать.

Оставшиеся до понедельника дни провожу в подготовке. В воскресенье вечером собираю Олега и ещё троих гвардейцев, которым доверяю. Объясняю задачу по Щеглову: следить за этапом, фиксировать каждое отклонение от официального маршрута. Если конвой свернёт — не вмешиваться, только докладывать. Вмешательство — по моей команде и никак иначе.

Олег кивает. Вопросов не задаёт. А вот понедельник наступает быстро, даже слишком как по мне, еле успеваем всё подготовить.

Получаю первый доклад: Щеглова вывели из изолятора в шесть тридцать. Загрузили в крытый фургон, не в обычный конвойный транспорт. Двое конвоиров — новые лица, как и сообщал мой человек. Фургон направился к железнодорожной станции.

Второй доклад приходит через час: Щеглова посадили в вагон. Состав тронулся в семь сорок пять. Направление — юг, к побережью.

Всё идёт по сценарию. Нехорошему, но предсказуемому.

Отправляю команду Олегу: продолжать наблюдение, быть готовыми к перехвату по моему сигналу. Если конвой попытается избавиться от Щеглова до того, как я дам отмашку — действовать по обстоятельствам, но бывший губернатор должен остаться жив.

Вечер тянется невыносимо. Занимаюсь бумагами, ужинаю с Олей, делаю вид, что всё в порядке. Она чувствует моё напряжение — вижу по тому, как она поглядывает на меня исподтишка, но не спрашивает. Понимает, что сейчас мне нужна максимальная концентрация.

К восьми вечера переодеваюсь в тёмное, беру Паяльное Жало на всякий случай и любимую биту. Мобилет в кармане, на беззвучном режиме.

— Евграфыч, — говорю дворецкому. — Меня не будет до утра. Если кто-то спросит — я уехал по делам отряда.

Дорога занимает чуть больше часа. Останавливаюсь в двух километрах от путей, оставляю машину за холмом и иду пешком. Со мной — четверо бойцов в масках, из числа тех, кого Давид набрал в последнюю партию. Ребята крепкие, молчаливые. Знают только то, что нужно: остановить состав, обезвредить команду, дать мне время.

Ждём в темноте. Ветер тянет с моря, холодный, солёный. Рельсы поблёскивают в свете луны. Идеальное место, чтобы быстро сделать дело и свалить в туман.

В двадцать сорок мобилет в кармане вибрирует. Олег прислал сообщение:

«Состав со Щегловым остановился на полустанке в тридцати километрах от побережья. Конвоиры вышли, один остался в вагоне, второй говорит по мобилету на платформе».

Что же, похоже, его никто не собирается трогать до самого побережья. Но вопрос остаётся открытым — как именно они собираются меня подставить?

Отправляю ответ: «Ждите команды».

В двадцать пятьдесят три слышу гудок. Состав появляется из-за поворота — длинная змея вагонов, фонарь на локомотиве режет темноту. Считаю вагоны от хвоста: первый, второй, третий. Третий — обычный товарный, с надписью «стройматериалы» на борту. Ну конечно, кто бы сомневался…

Даю сигнал. Бойцы выходят на пути. Один кладёт на рельсы заготовку — массивный стальной клин, который заставит состав экстренно тормозить. Остальные рассредотачиваются вдоль путей.

Машинист замечает препятствие поздно, но тормозит вовремя. Скрежет металла, искры из-под колёс, вагоны дёргаются и замирают. Мои люди тут же берут локомотив — один к машинисту, двое к сопровождающим в голове состава. Всё быстро и чисто.

— Мы от Султана. Знаешь, кто такой? — говорит старший боец машинисту, а тот заходится в кивках. — Отлично, тогда сиди тихо и через десять минут поедешь дальше.

Машинист бледнеет, но кивает. Кто же захочет спорить с людьми в масках, да ещё и вооружёнными до зубов?

Ладно, экипаж под контролем, так что бегу вдоль состава к третьему вагону от хвоста.

Изолятор

Смотрю на следователя ещё пару секунд, а потом натягиваю на лицо улыбку гостеприимного хозяина.

— Господин Гнедин, вы ведь проделали немалый путь с утра пораньше. Позвольте хотя бы угостить вас чаем, прежде чем мы продолжим этот увлекательный разговор.

Следователь заторможенно моргает. Видать не ожидал такой реакции от человека, которого только что обвинили в убийстве. Он открывает рот, чтобы возразить, но я уже поворачиваюсь к Евграфычу.

— Накрой в гостиной на двоих. Чай, что-нибудь к нему. Не скупись.

Дворецкий кивает и исчезает. Гнедин стоит в коридоре с папкой и хлопает глазами. Он не рад, что я тяну время — это видно по тому, как он переступает с ноги на ногу. Но графу не откажешь, особенно когда ты следователь окружной прокуратуры и в графском доме чувствуешь себя примерно как таракан на белой скатерти.

Разумный мужик, раз понимает, что лучше принять приглашение, чем портить отношения с аристократией до реального замеса. Если бы у них были неопровержимые улики, то никто бы не стучал в мою дверь, её бы попросту снесли.

— Прошу, — указываю в сторону гостиной и пропускаю следователя вперёд.

Гнедин садится на край кресла, папку кладёт на колени. Озирается, но старается делать это незаметно. Не получается. Я вижу, как его взгляд скользит по дорогой мебели — не всё папаша успел пропить, а что-то уже обновили после погрома, который я устроил в первый день в этом мире.

Евграфыч приносит чай через три минуты. Расставляет чашки, сахарницу, тарелку с нашими фирменными сладостями. Уходит бесшумно, прислугу к нам не пускает.

— Итак, — говорю, наливая себе чаю. — Расскажите подробнее. Что именно произошло?

Гнедин смотрит на меня с плохо скрытым раздражением.

— Граф, прошу вас, не стоит прикидываться. Вы прекрасно знаете, что случилось.

Он раскрывает папку и достаёт фотографию. Кладёт передо мной на столик.

Я смотрю на снимок. Качество неважное — ночная съёмка, зернистость, но разглядеть можно. На фото — фигура у горящего вагона, рука вытянута, из ладони бьёт огонь. Лицо отлично освещено пламенем — и да, это моё лицо. Без маски, без капюшона. Чистый профиль на фоне пожара.

Усмехаюсь про себя. Фотограф сидел в темноте, ждал нужного момента и щёлкнул затвором ровно тогда, когда я повернулся к свету. Где-то на фоне слегка размытые фигуры в масках — мои бойцы.

Профессиональная работа. Как я и думал, меня решили слить. Остаётся загадкой, зачем же мне отправляли эти снимки? Хотели, чтобы я трясся? Или это было своего рода предупреждение? Может, я всё не так понял и в стане врага у меня есть союзник?

Если бы я не знал, что за мной следят, этот снимок стал бы для меня сюрпризом. Хм, стоит пересмотреть своё отношение к этому папарацци.

— Любопытно, но даже если это я, — говорю вслух, разглядывая фото. — при чём тут Щеглов? Его же отправили дирижаблем в Москву, а оттуда в Сибирь. Я лично присутствовал на суде и слышал приговор.

Гнедин забирает фотографию и убирает обратно в папку.

— В целях безопасности бывшего губернатора этапировали другим маршрутом. Товарный состав, направление — побережье. Его тело обнаружено в сгоревшем вагоне. В том самом вагоне, который вы, граф, сожгли собственными руками. Так что давайте без этого театра — вы знали, что маршрут изменён.

— Я не убивал Щеглова, — говорю ровно.

— Фотография говорит об обратном.

— Фотография говорит о том, что кто-то стоит у горящего вагона. Его лицо похоже на моё, не спорю. Но если это ваше единственное доказательство, у меня для вас плохие новости: ваши домыслы в суде не пролезут. А дальше я буду говорить только в присутствии своего адвоката, потому что всё это очень похоже на подставу.

Гнедин закрывает папку и поднимается.

— Как угодно, граф. Я вернусь с постановлением на арест.

— Буду ждать, — киваю. — Дворецкий вас проводит.

Указываю следователю в сторону двери, а Евграфыч появляется как по волшебству и ведёт Гнедина к выходу.

Сижу в гостиной и думаю. Мне нужен адвокат, причём срочно. Первое, что приходит в голову — Пересмешников. У него наверняка есть контакты лучших юристов полуострова. Но мы теперь по разные стороны — дело Щеглова закончилось, а мы оба кандидаты на пост губернатора.

И это идеально в такой ситуации. Я точно знаю, как всё повернуть в свою пользу.

Евграфыч возвращается с утренними газетами. Лицо у него такое, будто он несёт не прессу, а похоронку. Что? Кто-то уже слил инфу?

— Плохие новости, господин, — говорит тихо.

Беру газеты. Разворачиваю первую.

«Граф Скорпионов — убийца? Кандидат в губернаторы подозревается в поджоге и гибели бывшего главы Крыма».

Вторая: «Щеглов погиб в сгоревшем вагоне. Следствие указывает на графа Скорпионова».

Третья — с фотографией, только обрезанной, где не видно людей в масках за моей спиной. «Снимок, который стоит тысячи слов: Скорпионов у пылающего вагона».

Откладываю газеты. Кто-то слил прессе всё, включая фото, ещё до того, как следователь постучал в мою дверь. Значит, газетчики получили материал ночью — одновременно с прокуратурой или даже раньше. Скоординированный удар.

Теперь сомнений в том, что происходит, у меня нет.

Беру мобилет и набираю номер Пересмешникова.

Кабинет Пересмешникова. Севастополь.

Следователь Гнедин ждёт нас в кабинете на втором этаже. Тот же мятый пиджак, что и вчера, та же папка. Видимо, вцепился в это дело руками и зубами — спит и видит, как получит новое звание. Вернее, не спит, а ночует прямо в своём кабинете, если учесть штук пять грязных кружек с остатками недопитого кофе.

Но присутствие адвоката следователя не радует.

— Садитесь, — кивает он на два стула перед своим столом.

Позволяю себе сесть в расслабленной позе, всем видом показываю, что я чхать хотел на его обвинения. Вайнштейн торопливо раскладывает бумаги, я складываю руки на столе и буравлю взглядом Гнедина. Тот поглядывает в ответ и открывает папку. Снова достаёт фотографию и кладёт передо мной.

— Граф, вы узнаёте себя на этом снимке?

Смотрю на фото. В ухе тихо шипит Савельев: «Не признавай, что это ты. Скажи, что на фото невозможно определить личность наверняка».

— Человек на фотографии мог быть кем угодно, — говорю. — Ночная съёмка, зернистость, освещение от огня искажает черты. Это мог быть кто угодно в артефактной маске.

— Господин Скорпионов не признаёт себя на фото, — поддакивает Вайнштейн.

— Граф, не пытайтесь меня дурить, — качает головой следователь, — мы оба знаем, кто здесь изображён.

— Бронислав Эдуардович, — обращаюсь к нему по имени, — вы держите меня за идиота?

Делаю паузу и наклоняюсь к фото, пока Гнедин фырчит что-то на тему моей осведомлённости, хотя прочитать его имя на двери не составило труда. Но мои люди, разумеется, покопали и выяснили, что за человек сидит передо мной.

— К тому же, обратите внимание, — продолжаю я и указываю на фото, — на заднем плане отчётливо видно, что остальные люди в масках, полностью закрывающих их лица.

— И что? — уже нервничает следователь, а Вайнштейн поворачивается ко мне с вопросительным взглядом.

Ну да, я нарушаю его указание молчать и без его дозволения открывать рот, но мне плевать.

— Все в масках, а один — без. Это похоже на постановку, господин Гнедин. Кто-то очень хотел, чтобы на фото оказалось именно моё лицо. Не находите, что граф не стал бы лично пачкать руки в таком деле?

Следователь переводит взгляд на Вайнштейна. Тот сидит с каменным лицом и ничего не говорит — но я замечаю, как дёргается его левый глаз. Интересная реакция для адвоката, который должен быть на моей стороне.

Гнедин причмокивает и покусывает губу.

— У нас есть свидетельские показания.

— Чьи? — улыбаюсь.

— Машиниста состава. Он описал человека, который отдавал приказы. Описание совпадает с вашей внешностью.

— Мы оба понимаем, что его показания не выдержат перекрёстного допроса, — парирую. — Ночь, нападение, страх за свою жизнь. Этот человек вряд ли отметил особенности походки, уникальные черты, которые нельзя сыграть или подделать магическим путём.

Савельев в ухе: «Хорошо. Спроси, какие ещё есть улики».

— Какие ещё улики у вас есть, кроме сомнительной фотографии и показаний перепуганного машиниста? — спрашиваю.

Бронислав Эдуардович смотрит на меня долго. Потом резко закрывает папку.

— Вы свободны граф, — произносит с нажимом, — Пока, во всяком случае.

Поднимаюсь. Вайнштейн собирает бумаги. Выходим в коридор, где Дитрих Аланович чуть не тащит меня к окну и начинает шептать:

— Граф, мне нужна правда. Вся правда. Иначе я не смогу вам помочь. Если вы были у того вагона — я должен это знать, чтобы построить защиту.

Смотрю на него. В ухе молчит Савельев — тоже ждёт.

— Дитрих Аланович, — говорю ровно. — Я не тронул Щеглова и пальцем. К тому же я понятия не имел, что его этапируют другим маршрутом. Это всё, что вам нужно знать.

Вайнштейн поджимает губы, это явно не то, на что он рассчитывал.

— Подумайте над тем, чтобы рассказать мне правду, граф. Всю правду. Я на вашей стороне.

— Это и есть вся правда, господин Вайнштейн. Я не убивал Щеглова, — улыбаюсь. — Благодарю за помощь. До связи.

Он кивает и уходит.

Беги-беги, думаю, глядя ему вслед. Доноси хозяевам, что услышал. Пусть они думают, что их план работает. А я пока доиграю эту партию до конца. Осталось немного.

Выхожу из здания прокуратуры и сажусь в машину. Достаю из-за уха артефакт и убираю в карман.

— Вы всё слышали, Святослав Егорович, — говорю уже в мобилет. — Спасибо.

— Пока рано благодарить, — отвечает Савельев. — Они вернутся. И в следующий раз могут прийти не с фотографией, а с ордером.

— Знаю. Но к тому времени у меня будет чем ответить.

— Надеюсь на это, граф. Держите меня в курсе, а я пока изучу всё через свои каналы.

— Договорились.

Отключаюсь и откидываюсь на сиденье. Водитель заводит мотор, машина трогается. За окном проплывает здание прокуратуры — серое с гербом над входом. Достаю основной мобилет и проверяю сообщения. От Олега — короткое: «Посылка доставлена. Ждём указаний».

Убираю мобилет и смотрю в окно. Крымские холмы бегут мимо, залитые зимним солнцем. Красивый полуостров. Стоит того, чтобы за него побороться.

Дом встречает непривычной тишиной. Обычно в холле кто-то из прислуги протирает перила или расставляет цветы, но сегодня пусто — видимо, Ольга распорядилась не мельтешить, пока я не вернусь. Скидываю пальто и сразу иду к себе.

Олег ждёт в кабинете, стоит у окна, руки за спиной. Капитан моей гвардии всегда приходит раньше срока, чтобы не заставлять меня ждать доклада. Уважаю его за это.

— Граф, — коротко кивает он, когда я захожу.

— Садись, — указываю на кресло, а сам обхожу стол и опускаюсь в своё.

Он садится на край, спину держит прямо. Наливаю воды из графина и подвигаю ему. Олег берёт, но не пьёт — ждёт.

— Труп в вагоне, — говорю. — Мне нужно знать, чей он.

— В вагоне? — переспрашивает он, чуть щурясь.

— Ага, его нашли на месте нападения. Прокуратура записала как Щеглова, — наливаю воды и себе, денёк сегодня душный. — Только это не Павел Андреевич.

Олег молчит, переваривает. Он не из тех, кто задаёт лишние вопросы.

— Значит, кого-то подложили, — произносит наконец.

— Именно. И тот, кто это сделал, не поленился подобрать труп нужного возраста и комплекции. Озаботился экспертизой. Оформил опознание так, чтобы никто не усомнился, — ставлю стакан. — Такое с улицы не провернёшь. Нужен доступ к моргу, следствию. Нужны свои люди на каждом этаже.

— Султан? — тихо спрашивает Олег.

— Султана никто не видел. Ни лица, ни имени, — откидываюсь на спинку. — Но убить губернатора и повесить это на меня — работа не одного человека. У него есть связные. Кто-то с прямым доступом, кто передаёт приказы и заметает следы. Найдём труп — потянем за ниточку. Кто-то же его привёз и опознал.

Олег кивает и сразу же поднимается.

— Подниму связи в морге. У меня там остался должник, — он ставит свой стакан обратно на стол. — Дайте пару дней, граф.

— Только тихо. Если кто-то поймёт, что мы копаем в эту сторону, тело исчезнет быстрее, чем ты дойдёшь до двери.

— Понял.

Он уходит, и я остаюсь один. Смотрю в окно и думаю о том, сколько моих врагов должно было объединиться, чтобы этот спектакль состоялся. Кто-то очень хотел, чтобы всё выглядело гладко.

А гладко не бывает никогда. Всегда остаётся шов, за который можно подцепить и разорвать даже самое гладкое шитьё.

Ничего, это не первая подстава в моей жизни. Что в этой, что в прошлой. И уверен, не последняя. Так что я знаю, что делать.

Успеваю неплохо поработать и погрузиться в свои мысли, когда стук в дверь отвлекает меня.

— Ваше сиятельство, — заглядывает горничная, — графиня просит вас к чаю. В малой гостиной.

Поднимаюсь, оставляю мысли о трупах и связных за дверью кабинета. Хотя бы на полчаса. Отвлечься сейчас не помешает.

В малой гостиной тепло, пахнет мятой и нашими фирменными сладостями. Я будто в детство попал — м-м, вафельные трубочки со сгущёнкой. Что может быть лучше?

Ольга сидит в кресле у окна, поджав под себя ноги. Замечаю, что она ещё больше округлилась, и животик стал слегка заметен. Вот это скорость роста малыша.

Рядом на пуфике устроилась Алиса, разливает чай из пузатого чайника. Сосредоточенно держит носик над чашкой, стараясь не пролить, и от усердия высунула кончик языка. Ну прямо семейная идиллия, если забыть о том, что нас пытаются сжить со свету.

— Наконец-то, — Ольга протягивает мне руку. — Я думала, ты там ночевать останешься у этого следователя.

Целую её пальцы, сажусь напротив.

— Он был бы рад оставить меня там.

— Не шути так, — она хмурится, а потом морщится и опускает взгляд на свои ноги.

— Что случилось?

— Смотри, — она приподнимает подол.

Щиколотки распухли, кожа натянулась и блестит, будто её надули изнутри. Пальцы почти не проступают.

— С утра было легче, — говорит она тихо. — А к обеду вот. И спина. И руки под вечер деревенеют — чашку удержать не могу, всё роняю, — она сжимает и разжимает кулак, показывая. — Будто тело чужое.

Алиса подаёт мне чашку, потом придвигается к Ольге и кладёт ладошку ей на предплечье.

— Не грусти, — говорит мама. — Сейчас пройдёт.

Ольга вздыхает, гладит её по руке.

— Спасибо вам. Слушай, — она снова поворачивается ко мне, — я всё думаю. Ты не мог бы спросить у Скорпиона, почему у меня получается… — понижает голос, будто боится, что кто-то услышит. — Магии у меня нет и никогда не было. А тут ловлю себя на том, что вода в кувшине закипает, если я на неё смотрю. Свечи гаснут, когда я злюсь. Это ведь ненормально. Я же не одарённая.

Улыбаюсь слегка:

— Спрошу, конечно. Но думаю, это всё часть тех испытаний, о которых говорил Скорпион.

Хочу отпить чаю, но тут замечаю то, от чего рука замирает.

Ладошка Алисы на руке Ольги начинает светиться. Слабо, изнутри. Ольга этого не видит — она смотрит на меня и продолжает что-то говорить про отёки. А свет ползёт от её пальцев вверх по предплечью, растекается тонкими нитями под кожей.

— Ой, — Ольга осекается на полуслове и распрямляется. — Ой, а мне и правда полегчало. Ноги будто…

Она не договаривает.

Живот под платьем растёт. Медленно, но так, что видно глазом. Ткань на боку натягивается, шов трещит, пуговица на поясе выгибается. Ольга опускает взгляд, и лицо у неё вытягивается.

Ставлю чашку так резко, что чай выплёскивается на скатерть.

— Алиса, руку, — перегибаюсь через столик и разнимаю их. — Хватит. Лучше отёки, чем эти скачки с ростом.

Свечение гаснет. Алиса смотрит на меня большими глазами, губы дрожат.

— Я же хотела помочь, — шепчет она. — Ей плохо было, я просто… не знаю, как это вышло. Оленька, прости… я… не знаю, что на меня нашло.

— Я знаю. Ты не виновата, — беру её за плечи. — Просто пока не надо, пока я не обсужу всё с нашим покровителем.

Ольга обеими руками держится за живот и смотрит на меня. Лицо белое.

— Что это было? — шепчет она. — Он же вырос. Прямо сейчас. Я почувствовала, как он толкается.

Глаза у моей супруги становятся такими огромными, что меня передёргивает. Так, этих двоих явно тянет друг к другу. Мама снимает все неприятные симптомы и облегчает состояние Ольги, но в то же время нереалистично ускоряет беременность. Даже не знаю, что лучше.

Помогаю ей подняться.

— Сева, это же связано с Алисой, да? Почему?

— Пойдём. Не здесь.

Веду её в кабинет, закрываю дверь на ключ. Усаживаю в кресло, наливаю воды, но она отставляет стакан и снова хватает меня за рукав.

— Говори.

Придвигаю стул, сажусь напротив и беру Оленьку за колени.

— Оля, Алиса — не совсем моя мачеха, — смотрю ей в глаза.

Думаю, и эту новость она воспримет нормально. Приняла же она то, что я из другого мира.

— Это Василиса.

— Что⁈ — Оля поскакивает. — Твоя мама?

— Ш-ш, — усаживаю её обратно. — На ней заклятие, которое стёрло память и изменило облик. Она мало что помнит, и пока лучше никому не знать, что она жива. Мы не знаем, кто стоял за испытаниями. Вдруг на неё начнётся охота.

Ольга молчит. Рука на моём рукаве сжимается сильнее, потом отпускает совсем. Она откидывается назад и прижимает обе ладони к животу, будто прикрывает его от чего-то.

— Значит, вот почему всё это происходит, — произносит она наконец. Голос ровный, но подбородок подрагивает. — Она настоящая мать нашего малыша. Его души. Их тянет друг к другу. Да?

— Ольга…

— И её сила, сила Сольпуги, льётся в моего ребёнка, — она смотрит на живот, потом на меня. — А когда он родится… когда он вырастет и узнает… — голос ломается. — Он же будет любить её. Не меня. Ту, что дала ему силу. Кто я против неё? Просто служанка…

Беру её ладони в свои. Холодные, пальцы всё ещё плохо гнутся.

— Он твой сын, — говорю. — Ты его носишь. Этого не отнимет никто. Ни память, ни сила, ни прошлая жизнь. К тому же мы не знаем, будет он что-то помнить или нет. Но это не отменит того, что его мать — ты. Слышишь меня?

— Думаешь? — она поднимает на меня глаза. — Мне казалось, что мы всё делаем правильно, но одно дело дать жизнь Севе, а другое отдать его другой. Я уже люблю его всем сердцем и не важно, сколько времени продлится беременность. Он мой…

Она кладёт руки на животик и смотрит на меня.

— Конечно, твой, — говорю просто. — И это не изменится, что бы ни произошло.

Она долго смотрит на меня, потом кивает и даже слегка улыбается.

— Ладно, — выдыхает. — Мы справимся. Да?

— Обещаю. И никаких прикосновений, пока мы не разберёмся с первопричиной.

Оленька поднимается, осматривает треснувшее платье и невесело усмехается.

— Придётся всё перешивать. Он мне полгардероба испортит такими темпами, — идёт к двери, но у порога оборачивается. — Найди ответ, Сева. Мне страшно.

— Не волнуйся, солнышко. Скорпион нас не оставит. Всё будет хорошо.

Она уходит к себе — сказала, что займётся счетами по поместью, работа отвлекает её лучше всего. Жду, пока стихнут шаги в коридоре, потом запираю дверь снова и достаю из потайного ящика второй мобилет.

Набираю по памяти номер, который нигде не записываю. Долгие гудки, потом щелчок.

— Слушаю, — голос ровный, без интонации.

— Мне нужна помощь по одному вопросу, — говорю коротко, без имён и приветствий, как заведено.

— Записываю.

— Мне нужно знать, кто стоит настолько близко к верхушке, чтобы провернуть аферу с Щегловым. Такое не подписывают снизу, значит, задействована верхушка.

На том конце пауза. Слышу, как шуршит бумага.

— А вы уверены, что в вагоне был не тот самый заключённый? — спрашивает голос. — По документам всё чисто. Тело опознано, дело квалифицировано как убийство.

Усмехаюсь, глядя на запертую дверь.

— Вот и узнайте, кто способен так вылизать за собой.

Молчание. Потом:

— Понял. Дайте три дня.

— Даю два.

Отключаюсь и убираю мобилет обратно в тайник. Теперь остаётся последнее дело на сегодня, а потом займусь выпытыванием у Скорпиона всей информации по беременности. Пусть напряжётся и расскажет подробнее, какие ещё подводные камни могут встать на нашем пути.

Всё же эдакое воскрешение прошлого владельца моего тела на руку и нашему богу, пусть потрудится, а то только на лаврах почивает.

Хватаю стопку газет с громкими статьями обо мне и спускаюсь во двор, пересекаю его быстрым шагом. За главным зданием, у самой стены поместья, располагаются казармы, около которых лежат груды строительных материалов.

Уже скоро здесь будет полноценная, а главное, собственная тюрьма рода Скорпионовых. Работы приостановлены — я распорядился, как только у меня появился гость, которого нельзя показывать никому.

Часовой у входа вытягивается при виде меня, отпирает тяжёлую дверь. Спускаюсь по недостроенной лестнице в подвал, где на голых стенах горят редкие макровые лампы. В самом конце коридора — пока единственная готовая камера. Решётка, лежак, сортир. Всё, что положено.

За решёткой на лежаке сидит человек. Осунувшийся, заросший, в чужой одежде на пару размеров больше. Он поднимает голову на звук моих шагов. В глазах всё ещё читается ужас.

Останавливаюсь напротив решётки. Смотрю на него сверху вниз.

— Ну здравствуй, — говорю и протягиваю стопку газет. Позволяю прочитать заголовки. — Теперь ты мне веришь?

— Бери, — говорю. — Не кусаются.

Мой «гость» тянет дрожащую руку сквозь прутья, хватает верхнюю газету. Пробегает глазами по заголовку: «Граф Скорпионов под подозрением в убийстве губернатора Щеглова». Ниже — крупная фотография со мной у того злополучного вагона.

— Это же… — он поднимает на меня глаза. — Это же я. Меня похоронили?

— Угу. По документам — не прикопаешься, — присаживаюсь на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

Пусть видит, что я не давлю. Пока, во всяком случае.

— В том вагоне, откуда мои люди тебя вытащили, позже оказался труп. Его записали как тебя. Опознали, оформили, дело завели. Официально, Павел Андреевич, ты мёртв.

Он оседает на лежак. Газета выскальзывает из пальцев и планирует на пол.

— Мёртв, — повторяет он одними губами.

Даю ему помолчать. Пусть уложится в голове. Человек, которого только-только везли на этап в тюремном вагоне, а потом выдернули из огня, имеет право посидеть с открытым ртом.

— Ваши люди, — говорит он наконец. — Той ночью. Я думал, это налёт. Думал, меня добить пришли. А они вытащили меня из вагона, накинули мешок на голову и…

— И привезли сюда. Верно.

— Зачем? — он смотрит на меня почти с мольбой. — Почему вы меня спасли? Мы же враги.

Хороший вопрос, я бы сказал — правильный.

— Затем, что мёртвый ты мне бесполезен, — говорю прямо. — А живой — очень даже кстати. Тот, кто устроил налёт на поезд, хотел убить двух зайцев. Тебя убрать — раз. И повесить это на меня — два. Я не люблю, когда меня используют втёмную, Павел Андреевич. Очень не люблю.

Он молчит, теребит рукав рубахи.

— Я вытащил тебя не по доброте душевной, — продолжаю. — Мне нужен свидетель. Живой, разумеется. Который может рассказать, кто и как всё это провернул.

— А что будет со мной потом? Меня всё равно посадят, — тихо говорит он.

— Хищения, превышение полномочий… Посадят, не спорю.

Врать сломленному человеку — последнее дело.

— От срока я тебя не избавлю, не в моих это силах. Но условия — другое дело. У меня есть друг в Новокузнецке. Граф Котов. Хороший человек, надёжный. Замолвлю за тебя словечко кое-кому — и тебя переведут туда. А Котов присмотрит за тобой лично. Никаких общих бараков, никакой поножовщины по ночам. Спокойное место, где ты отмотаешь свой срок и выйдешь на своих ногах.

Он поднимает голову. В глазах вспыхивает:

— Вы… серьёзно?

— Граф Скорпионов держит слово, — говорю. — Как хорошее, так и плохое. Думаю, ты уже мог это заметить, я же предупреждал тебя о последствиях нашей ссоры. Ты не послушал. И вот результат.

Щеглов сглатывает.

— А что взамен? — спрашивает шёпотом. — Это же не за красивые глаза…

— Люблю сообразительных, — киваю. — Взамен ты дашь показания, когда придёт время. Ты поможешь мне посадить Султана.

Щеглов вздрагивает всем телом. Кровь отливает от и без того серого лица.

— Нет, — выдыхает он и вжимается спиной в стену. — Нет-нет-нет. Только не это. Вы не понимаете. Султан… он меня найдёт. Он всех найдёт. Меня, вас, вашу семью. Он из-под земли достанет любого, кто пойдёт против него. Лучше в тюрьму. Лучше на расстрел, чем против Султана…

— Тише, — обрываю. — Никто тебя не достанет. За стенами этого поместья — моя гвардия. За тобой присмотрят люди, которым я доверяю. А в Новокузнецке будет Котов. Ты под моей защитой, Павел Андреевич. А моя защита стоит дороже, чем страх перед человеком, которого ты в глаза не видел. Или видел?

Он замирает. Смотрит на меня исподлобья.

— Скажи-ка, — прищуриваюсь, — а ты вообще видел Султана? Знаешь, кто он?

Щеглов отводит взгляд и молчит. Боится? Думаю, дело в другом.

— Значит, не знаешь, — усмехаюсь. — А следствию грозил, что всех сдашь, что у тебя есть на кого показать. Блефовал?

— Блефовал, — выдавливает он. — Хотел выторговать себе смягчение. Думал, если следователь поверит, что у меня что-то есть, они меня по-другому будут держать. Я никогда его не видел. Только слышал. Голос по мобилету, всегда искажённый. Я не знаю ни лица, ни имени.

Ну разумеется. Султан своё лицо бережёт. Умный, гад.

— Но хоть что-то ты знаешь, — говорю. — Не может быть, чтобы совсем ничего. Ты слишком долго плавал в этой мутной воде.

Щеглов долго молчит. Потом облизывает пересохшие губы.

— База, — говорит тихо. — Я знаю адрес одной из его баз. Точнее, перевалочный пункт. Туда свозили товар перед распределением.

Он называет улицу и описывает ориентиры.

Я слушаю и чувствую, как внутри что-то щёлкает. Это не та база, где я в артефактной маске встретил Щеглова. Другая. Что же, я в любом случае распутаю эту паутину.

— Хорошо, — поднимаюсь в рост. — Очень хорошо, Павел Андреевич. Ты только что заслужил себе Новокузнецк.

Он смотрит на меня снизу вверх, явно не понимает, как оказался в таком положении. Но я действительно предупреждал его, что со мной лучше не ссориться, но он решил, что я сопляк, которого не надо брать в расчёт.

Он решил стать моим врагом, а теперь сидит в подвале и торгуется за собственную жизнь, отдавая козыри тому, кого должен ненавидеть.

— Ваше сиятельство, — говорит он, когда я уже поворачиваюсь уходить. — Я… простите. Я понимаю, что вы не обязаны мне помогать и вполне могли бы отправить меня на корм рыбам, после всего, что я сделал.

— Прибереги извинения, — бросаю через плечо. — Они мне ещё пригодятся. На бумаге и под протокол. Да и не у меня в первую очередь тебе прощение вымаливать.

— Да, — он опускает голову, — я виноват перед Ольгой.

— Дмитриевной, — поправляю его. — Графиней Скорпионовой. Имей это в виду, когда решишь извиниться и перед ней.

Иду к лестнице. За спиной слышу, как он поднимает с пола газету и снова шелестит страницами — читает про собственную смерть. Думаю, теперь он многое осознал. Когда в один миг теряешь всё и становишься призраком, многое переосмысливаешь. Я прошёл через такое, когда попал в этот мир.

Наверху меня ждёт Олег. Стоит у стены, руки за спиной.

— Записали? — спрашиваю.

Не зря мы решили свою тюрьму построить, заодно и напичкали её кучей артефактов слежки и прослушки. Всё по высшему разряду. Отвертеться от своих слов будет сложно после такого.

— Всё до последнего слова, — кивает он и постукивает пальцем по нагрудному карману, где у него лежит артефакт. — Южный берег, старая часть, коптильня. Проверю лично.

— Будь аккуратен. Никаких налётов. Мне нужно понять, что это за место и кто туда ходит. Если это правда база Султана — мы начнём её разрабатывать.

— Понял, граф.

Он уходит, а я поднимаюсь во двор, щурюсь на закатное солнце. День клонится к вечеру, тени от казарм вытянулись через двор длинными полосами. Хороший день. Продуктивный.

Пока не приходит новость, которая ломает всё.

Мобилет вибрирует, когда я уже возвращаюсь в дом и вхожу в кабинет. Незнакомый номер, но текст я узнаю по стилю — сжатый, без лишних слов.

«Установили личность тела из вагона. Это Стёпка Финансист. Опознан как Щеглов».

Читаю ещё раз и ещё.

Стёпка…

Вот оно что.

Стою и смотрю в одну точку, а в голове складывается картинка — быстро, кусок к куску, как будто кто-то щёлкает пальцами и мозаика сама встаёт на место.

Стёпу Финансиста я знаю. И не только я. С ним у меня был конфликт — громкий, публичный, о котором знали все, кому не лень. Мои люди знали, его люди знали, полиция тоже.

И вот теперь его труп кладут в вагон, который я сжёг и выдают за Щеглова.

Умно.

Потому что здесь двойное дно. Если всё пройдёт гладко — прекрасно, я под подозрением в убийстве губернатора. Но если вдруг кто-то докопается, что в вагоне не Щеглов…

Выяснится, что это Стёпка. Так даже ещё лучше, потому что тогда все вспомнят: а у кого был зуб на ростовщика Стёпу Финансиста? У графа Скорпионова. Кто с ним ругался при свидетелях? Граф Скорпионов. Кому выгодна его смерть? Правильно…

Куда ни кинь — всюду клин. И всюду я.

Кто-то постарался, подбирая труп. Конкретный человек, с которым у меня личная вражда, — это уже не совпадение. Это аккуратная, тонкая подпись мастера, который хочет, чтобы я утонул при любом раскладе.

Султан. Больше некому.

Только он мог так вылизать за собой и оставить мне ловушку с двумя выходами, оба из которых ведут в яму.

— Ах ты паучина, — говорю вслух.

Что ж. Игра стала честнее — в том смысле, что теперь я точно знаю, с кем играю. И знаю, что он не остановится. Он уже показал: ему всё равно, как именно меня закопать. Главное — закопать.

Значит, и мне пора перестать защищаться и начать бить.

Вопрос только в том, если он сам всё это устроил, то знает, что Щеглов жив. Почему не действует? Или всё же здесь замешана третья сторона?

Запираю дверь, достаю из тайника второй мобилет. Набираю короткое сообщение:

«Установлено: за подставой стоит Султан. Тело в вагоне — Стёпа Финансист. Тянуть больше нельзя. Нужно ускоряться и идти в атаку. Жду встречных предложений».

Отправляю. Смотрю, как гаснет экран. Всё. Кости брошены. Теперь либо мы его, либо он нас.

Убираю мобилет в тайник и опускаюсь в кресло.

Прокуратура

Поднимаюсь в кабинет, запираю дверь на ключ. Опускаюсь в кресло, кладу руки на подлокотники и закрываю глаза.

Тянусь внутрь себя, к тому месту, где под рёбрами свернулось и дремлет чужое, нечеловеческое. Магическое нутро, что досталось мне вместе с этим телом и покровительством бога. Нащупываю его, как нащупывают в темноте знакомую дверную ручку.

«Скорпион», — зову. Сначала мысленно, потом вслух, негромко:

— Скорпион. Нам нужно поговорить. Немедленно.

Мир кренится. Кресло, кабинет, запертая дверь — всё это утекает куда-то вбок, будто вода в слив, и я проваливаюсь в темноту.

Открываю глаза уже не здесь.

Изнанка встречает холодной бесконечностью. Я стою в исполинском храме, что висит посреди космоса. Колонны уходят вверх, в чёрную пустоту, усыпанную россыпью звёзд, а под ногами гладкий чёрный камень, отражающий чужие созвездия.

В глубине зала, на возвышении, лежит он. Синий, огромный, размером с добрый грузовик. Клешни сложены, хвост свёрнут кольцом над спиной, жало покачивается лениво, будто маятник. Скучает.

— Явился, — раздаётся в голове знакомый голос. — И чего тебе не сидится, смертный? Я отдыхаю.

— Отдыхаешь, — иду к возвышению, не сбавляя шага. — А у меня жену раздувает так, что платья трещат. За полчаса на месяц беременности прибавляет. Так что подвинь своё членистоногое величество и объясни, что происходит.

Хвост замирает. Одна из клешней приподнимается, будто в раздражении.

— Я предупреждал, — цедит бог. — Я говорил тебе, что беременность будет тяжёлой. Разве нет?

— Э нет, — качаю головой и останавливаюсь у самого края возвышения, задрав голову. — Тяжёлая беременность — это когда тошнит по утрам и спина болит. Тяжёлая беременность — это отёки да капризы. А то, что творится с Ольгой, — это не тяжёлая беременность, это катастрофа. Мою жену разрывает изнутри. Ты понимаешь, что при таких темпах она просто не доносит? Её тело не выдержит.

Скорпион молчит. Жало снова покачивается — туда-сюда, туда-сюда.

— Ты кое-чего не учитываешь, — говорю уже тише, но твёрже. — В этом ребёнке — душа прежнего владельца тела. Твоего избранника. Того, ради кого ты всю эту кашу и заварил. А сила в него льётся от Василисы, от её прикосновений. Их тянет друг к другу, и с каждым таким притяжением плод растёт неестественно быстро. Если так пойдёт — я потеряю обоих. И жену, и твоего драгоценного возрождённого. Тебе это надо?

Клешня опускается. В зале повисает тишина — тяжёлая, звёздная.

— Ты давишь на бога, смертный, — произносит Скорпион наконец. — Немногие себе такое позволяли.

— Я не давлю. Я объясняю расклад, — складываю руки на груди. — В твоих же интересах сохранить и мою супругу, и моего сына. Так что кончай изображать оскорблённое величие и говори — что можно сделать?

Хвост распрямляется, жало нависает надо мной, поблёскивая в звёздном свете. С секунду мы смотрим друг на друга — я снизу, он сверху. Потом бог утробно вздыхает, и по всему храму прокатывается гул, будто заворочалась сама пустота.

— Ладно, — роняет он. — Твоя дерзость хотя бы небесполезна. В кои-то веки смертный печётся не только о своей шкуре.

— Итак?

Скорпион приподнимается на лапах. Огромная туша нависает надо мной, заслоняя половину звёзд.

— Проблема не в силе Сольпуги, — говорит он. — Проблема в том, что душа спешит. Она узнала себя, узнала мать, узнала твою жену — и рвётся в мир раньше срока. Ей не терпится вернуться. Каждое прикосновение матери подстёгивает её, и оболочка, которую носит твоя супруга, не поспевает за жаждой души.

— Это я и без тебя понял. Что делать?

— Есть два пути, — жало замирает. — И ни один из них не будет лёгким, смертный. Ни для тебя, ни для тех, кого ты любишь. Выбирать придётся тебе. И цену платить — тоже тебе.

Хочу спросить, что за пути, но бог вдруг замолкает, а звёзды над головой начинают гаснуть одна за другой. Храм плывёт, колонны растворяются, чёрный камень под ногами становится жидким.

— Твоё время здесь вышло, — доносится издалека голос Скорпиона. — Там тебя зовут. Возвращайся, пока не порвалась нить…

— Стой! Какие два пути⁈ — кричу, но меня уже утягивает вниз, в темноту, будто в воронку.

— Сева! Сева!

Кто-то трясёт меня за плечо. Настойчиво, с силой.

Открываю глаза.

Кабинет. Мой стол, мои бумаги, серый рассвет в окне. А надо мной склонилась Ольга — бледная, с покрасневшими глазами, на лице страх. Обеими руками вцепилась в моё плечо и трясёт.

— Слава богу, — выдыхает она и оседает на край стола, прижав ладонь к круглому животу. — Ты живой. Ты меня слышишь? Сева, ты меня до смерти напугал.

— Слышу, — голос хриплый, чужой. Провожу ладонью по лицу. Щетина отросла — колючая, дня на три-четыре. Странно. — Что случилось?

— Что случилось⁈ — Ольга всплёскивает руками. — Ты просидел здесь всю ночь! Дверь заперта изнутри, ты не отзываешься. Я стучала, кричала, чуть слуг не подняла дверь ломать! Хорошо, у меня свой ключ был. Захожу — а ты сидишь в кресле, глаза закрыты, и не дышишь почти. Холодный весь. Я думала… — голос срывается, — я думала, ты умер, Сева.

Смотрю в окно. Рассвет. А уходил я к богу на закате.

— Всю ночь, говоришь, — усмехаюсь и снова тру щетину. — Если бы одну ночь, солнышко. Почти неделю, если быть точным.

— Что? — Ольга хлопает глазами. — Какую неделю? Ты был здесь. Всю ночь.

— Здесь — да. А там, у Скорпиона, время течёт иначе, — поднимаюсь, разминаю затёкшую шею; всё тело ломит, будто и правда неделю не двигался. — Час здесь — сутки там. Или около того. Потому и щетина выросла.

Она смотрит на моё лицо, на отросшую щетину, и до неё медленно доходит. Прижимает ладонь ко рту.

— Ты был у Скорпиона всё это время.

— Был.

Ольга хватает меня за руку.

— И что? — спрашивает она, заглядывая мне в глаза. — Ты спросил про малыша? Про меня? Что он сказал, Сева? Что нам делать?

Молчу секунду, подбирая слова. Врать ей не стану — не тот случай. Но и пугать раньше времени не хочу.

Сажусь обратно в кресло, притягиваю её к себе, усаживаю на подлокотник и накрываю её холодные ладони своими.

— Он сказал, что выход есть, — говорю ровно. — Даже два.

Лицо Ольги вспыхивает надеждой.

— Два? Это же хорошо! Значит, есть выбор, значит, мы…

— Оля, — перебиваю мягко и смотрю ей в глаза. — Он сказал, что выхода два. Но ни один из них лёгким не будет…

Где-то на полуострове.

Она замирает, сложив руки на животе.

— Я пробыл в храме почти неделю по времени обычного мира, — начинаю. — И вытряс из этого членистоногого всё, что смог.

— Я впервые слышу, чтобы так бога называли, — усмехается Оля. — Он разве не обижается?

— Мы нашли общий язык, — пожимаю плечами. — Так вот, проблема не в факте беременности. А в самом малыше. В его душе, как мы и думали. Она торопится, солнышко. Сева узнал мать, понял, что его ждут, — и рвётся в мир раньше срока. Оттого и растёт скачками.

Пальцы Оленьки чуть сжимаются на животе.

— И что теперь?

— Первый путь, — говорю. — Ускорить беременность божественными силами. Помочь малышу прийти в этот мир быстрее. Он родится раньше срока, но живым и здоровым. А потом поможет снять заклятие с Алисы, а…

Лицо Ольги вспыхивает.

— Так это же прекрасно! — выдыхает она. — И малыш родится, и маму твою спасём! Сева, да это же отличный выход, чего же ты…

— Нет, — качаю головой. — За такое ускорение бог берёт своё. Есть большой шанс, что после этих родов ты больше не сможешь иметь детей. Никогда.

Она осекается. Радость сползает с лица мгновенно.

— Совсем? — тихо спрашивает.

— Совсем, — киваю. — Чтобы спасти твою жизнь, придётся пожертвовать здоровьем. И эту цену мы с тобой платить не будем. Если у нас будет один-единственный сын — это только наше решение и никак иначе. А не потому, что бог что-то у тебя забрал. Твоим телом никто распоряжаться не будет.

Ольга опускает взгляд на свои руки. Молчит долго.

— А второй? — спрашивает тихо. — Ты сказал, вариантов два.

Не хочу произносить это вслух. Но врать ей — последнее дело.

— Перенести малыша, — говорю ровно. — Из тебя в другое тело. В женщину с сильным магическим даром, которая справится там, где обычное тело не выдержит. Она доносит его вместо тебя.

Ольга белеет.

Обеими руками обхватывает живот, вжимает ладони, будто хочет спрятать, и отшатывается от меня.

— Забрать? — шепчет она. — У меня забрать? Отдать чужой бабе?

— Оля…

— Нет! — она мотает головой, и слёзы срываются с её ресничек. — Нет, Сева! Он мой. Я его ношу. Я его чувствую. Он мне по ночам в бок пятками стучит, я с ним разговариваю, я… я… — голос срывается. — Я не отдам. Слышишь? Хоть режь меня.

Ух эти беременные. Эмоции зашкаливают, она ещё ни разу не дала мне договорить.

— Тише, — улыбаюсь и беру её лицо в ладони, вытираю большими пальцами мокрые щёки. — Тише, солнышко. Посмотри на меня.

Она поднимает глаза — красные, злые и испуганные одновременно.

— Я же не сказал, что мы это выберем, — говорю твёрдо. — Я перечислил тебе то, что предложил бог. Его варианты. Понимаешь разницу? Его.

Ольга шмыгает носом.

— А… а твой какой?

— А мой, — говорю и улыбаюсь. — Скорпион мне его не предлагал. Потому что он ему поперёк горла встанет.

— Какой? — она хватает меня за запястья. — Он безопасный⁈ Бог не отречётся от нас?

— Это он сказал, что варианта два, — пожимаю плечами. — Он бог, ему положено вещать. А я неделю сидел в его каменных хоромах, слушал и считал. И знаешь, что понял? Оба его пути хороши для него. В одном он получает своего избранника пораньше, в другом — тоже получает, только другим способом. А платим за это мы. Такой расклад меня не устраивает.

— И что тогда? Разве мы можем повлиять на это?

Убираю прядь, прилипшую к щеке жены.

— По моему пути ты остаёшься цела. Малыша у тебя никто не отнимет — сама выносишь, сама родишь, когда придёт срок. И детей у нас потом будет столько, сколько мы сами захотим. Хоть пятеро. Хоть полный дом.

Ольга дышит часто, а в глазах зажигается надежда.

— Так не бывает, — говорит она. — Так, чтобы всем хорошо, не бывает. Где подвох?

Умница моя. Всегда спрашивает главное.

— Подвох в том, что просто не будет, — отвечаю. — Придётся кое-что сделать. Кое-куда сходить, кое с кем договориться. И крепко разозлить одного синего членистоногого. Так разозлить, как его, думаю, ещё никто не злил.

Оля таращится на меня.

— Сева, ты собрался злить бога?

— А что такого? — поднимаюсь, разминаю затёкшие колени. — Я его злю с момента попадания в этот мир. Он уже втянулся, знаешь ли.

— Это не шутки!

— А я и не шучу, — наклоняюсь, целую жену в макушку, вдыхая аромат её волос. — Просто у меня, солнышко, богатый опыт по части испорченных отношений с высшими силами. Одним скандалом больше, одним меньше.

Ольга ловит меня за рукав и не отпускает.

— Расскажешь?

— Расскажу, — обещаю. — Но сначала кое-что проверю. Не хочу обнадёживать раньше времени.

— Севочка…

— Оля, — Присаживаюсь обратно, беру её ладони. — Я тебе одно скажу, а ты просто поверь, я ведь ни разу тебя не обманул.

— Угу, — она кивает и улыбается.

— Ни первого, ни второго не будет. Ни детей ты не лишишься, ни сына никому не отдашь. Это не пожелание, это факт. Всё остальное — детали, и с деталями я разберусь.

— Тогда иди и разберись, — говорит глухо. — А я пока платья перешью. У меня их два целых осталось.

Смеюсь и глажу её по спине.

— Дай мне три дня, — говорю, — и я вернусь с ответом. И, надеюсь, живой.

Ольга отстраняется и смотрит на меня уже совсем другими глазами.

— То есть может и не живой?

— Ну а как же без риска. Иначе неинтересно.

— Всеволод!

— Молчу-молчу, — начинаю смеяться.

Она замахивается, чтобы стукнуть меня по груди, а я перехватываю её руку и целую в раскрытую ладонь. И уже прикидываю в голове первые шаги.

Скорпиону это не понравится. Совсем не понравится. Но ему придётся смириться — потому что моя семья дороже настроения любого бога. И он пойдёт так далеко, как только возможно, если даже посмотрит в сторону моих любимых.

Целую жену и думаю, что могу ненадолго задержаться — нам обоим нужны положительные эмоции, так сказать. Впереди очень сложный путь, но я должен его пройти, если хочу сделать всё как надо.

Утро выдаётся на редкость спокойным, и я, дурак, успеваю этому поверить.

Сижу в кабинете, разбираю бумаги. Отчёты по добыче макров и торговле с муравьями, сводки по стройке, счета — обычная графская рутина, за которой так хорошо думается о вещах поважнее. Половина головы занята цифрами, вторая половина крутит на языке слово «вместилище», хотя я ещё сам не знаю, зачем оно мне так прилипло.

Раздаётся стук в дверь.

— Ваше сиятельство, — Евграфыч возникает на пороге с непроницаемым лицом. — К вам граф Пересмешников.

— Анатолий Гаврилович? — спрашиваю и задираю брови. — Без предупреждения?

— Василий Анатольевич.

Аж откладываю все дела.

Вот это номер.

— Один?

— Совершенно. Машину оставил за воротами, охрану — тоже. Просит принять по, как он выразился, дружескому делу.

Откидываюсь в кресле и с полминуты просто смотрю в окно.

Дружескому. Ну надо же.

Последний раз, когда мы с ним виделись, он лицезрел моё превращение в громадного скорпиона и чуть не обделался. Хотя кто его знает. И вот теперь этот человек добровольно приезжает ко мне домой, без охраны, на мою территорию, где я могу сделать с ним всё, что вздумается.

Или он полный болван. Или очень уверен в себе. Ни то, ни другое мне не нравится.

— Проси, — говорю. — И, Родион Евграфович… чай не надо.

— Понял, ваше сиятельство.

Дверь закрывается, а я поправляю манжеты и остаюсь сидеть. Не встаю. Пусть сразу понимает, кто здесь хозяин.

Он входит через минуту.

Высокий, поджарый, в дорогом сером костюме, сшитом явно не в Крыму. Держится свободно, улыбается открыто, будто мы сто лет знакомы.

Надо же, а он явно похорошел с нашей последней встречи. А вот руки — руки подкачали.

Замечаю их сразу, как только он протягивает ладонь для рукопожатия. Кожа на тыльной стороне сухая, тонкая, будто пергамент, вся в мелких морщинах и тёмных пятнах. Костяшки узловатые. Такие руки я видел только у стариков.

И это при гладком-то лице.

— Ваше сиятельство, — говорит он тепло. — Наконец-то без масок и посредников. Позволите присесть?

— Присаживайся.

Он опускается в кресло напротив, закидывает ногу на ногу. Руки складывает на колене — и я снова невольно на них смотрю.

— Ты чё припёрся, Васенька? Мало было в прошлый раз?

Он моргает. Улыбка на секунду замирает, но тут же возвращается на место.

— Что же вы так сразу. Я хотел поговорить кое о чём важном. Лично.

Снова осматриваю Василия с головы до ног. Это последний человек, которого я ожидал увидеть в своём доме. А его вид не даёт мне покоя.

— Сколько тебе лет? — спрашиваю я, прикидывая в уме, что раз он ухлёстывал за Алисой, то ему должно быть в районе сорока.

— Любопытный вопрос для начала беседы, — усмехается. — Сорок два. А что, я так плохо выгляжу?

— Наоборот, — пожимаю плечами. — Года на тридцать три сойдёшь, но только лицом.

Улыбка держится, но что-то за ней меняется. Быстро, на долю секунды — и снова гладь.

— Много работал, — кивает он. — И работаю. Знаете, как говорят: возраст в первую очередь выдают руки и шея. С шеей мне повезло больше.

— Повезло, — соглашаюсь.

И запоминаю. Мысленно кладу это на полочку, к другим вещам, которые пока не складываются в картинку, но обязательно сложатся. Сорок два, а руки — как у покойника, которому давно за восемьдесят. Магия так не изнашивает. Обычная магия во всяком случае.

Да и руками Васенька стопудово не пашет — графский сынок имеет всё, о чём многие и мечтать не смеют.

— Так с чем пожаловал? — спрашиваю. — Дело, как я понял, дружеское.

— Именно, — он подаётся вперёд. — Всеволод… можно вас так, по-простому?

— Можно графом.

Он смеётся, будто я удачно пошутил, а я скрещиваю руки на груди и откидываюсь на спинку кресла.

— Как скажете, граф. Я к вам вот с чем. То, что сейчас происходит вокруг вас, — эта травля в газетах, вся эта грязь, — мне искренне неприятно. Я, конечно, не питаю иллюзий насчёт наших с вами прошлых… разногласий. Но, поверьте, я на вашей стороне.

— Вот как.

Еле сдерживаюсь, чтобы не заржать. Я чуть голову ему за мать не откусил, а он это разногласиями называет. Ладно, послушаю, авось что интересного ляпнет.

— Именно так, — говорит Василий и разводит руками. — Понимаете, граф, мы с вами люди одного поколения. А вокруг сплошь старики, которые не понимают, что мир изменился. Они пытаюсь захватить и разделить полуостров. А мы могли бы вести дела иначе. Умнее. Молодым нужно держаться вместе, иначе нас поодиночке съедят.

Смотрю на него и не спешу отвечать.

Молодое поколение. Мы с вами. Держаться вместе.

Красиво он это подаёт, ничего не скажешь. Голос тёплый, интонация доверительная, взгляд прямой. Человек умеет уговаривать, это видно. Не зря сидит в папочкиной адвокатской конторе. Такой если возьмётся — душу вынет и заново вложит, и ты ещё спасибо скажешь.

— Васенька, — говорю мягко. — Тебе сорок два.

— Ну да.

— А мне двадцати нет.

Он делает паузу, соображая, к чему я клоню.

— И что?

— А то, что я тебе, считай в сыновья гожусь, — улыбаюсь. — Так что не надо мне вот этого «мы, молодёжь, должны держаться вместе». Прибереги свои слова для тех, кому это польстит. Я, знаешь ли, к лести устойчивый.

Улыбка медленно сходит с его лица.

— Вы всё-таки резкий человек, граф.

— А ты думал, что я изменился за то время, что мы не виделись? Я просто экономлю своё время. Ты приехал не дружить, а посмотреть, в каком я состоянии — сломлен я уже или ещё держусь. Посмотрел?

Он молчит.

— Отвечу, — продолжаю. — Держусь. Ем хорошо, сплю крепко, дела веду. Можешь так и передать всем заинтересованным.

— Напрасно, — тихо говорит он. — Я действительно мог бы вам помочь.

— Мог бы, — киваю. — Но мне кажется, ты запамятовал. Помнишь нашу прошлую встречу?

Вот теперь его пробирает. Всего чуть-чуть — но я вижу, как он на секунду напрягается всем телом, будто ждёт удара. Скулы каменеют.

— Помню, — говорит он ровно.

— И как впечатления?

— Непередаваемые, граф, — он выдерживает мой взгляд, надо отдать должное. — Я не из пугливых, но тогда, признаюсь, вы меня удивили.

— Удивил? — спрашиваю и позволяю себе короткую усмешку. — Так вот, если ты приехал проверить, не притупились ли у меня жала…

Не успеваю договорить, мобилет на столе коротко вибрирует.

Второй мобилет, который из тайника. Кошусь на экран.

Короткое сообщение. Время. Адрес. Вот и всё, разговоры кончились.

Поднимаюсь.

— Ладно, проверил, увидел и хватит. У меня дела.

Вася тоже встаёт, медленно, явно пытается понять, за что бы зацепиться.

— Мы, кажется, не договорили.

— Мы договорили, — иду к двери и открываю её. — Спасибо, что заехал. Дорогу знаешь.

Пересмешников выходит в коридор, останавливается и оборачивается.

— Вы делаете ошибку, граф.

— Я их делаю пачками, — пожимаю плечами. — Но эта, пожалуй, из приятных. Дворецкий проводит.

Пересмешников уходит. Смотрю ему вслед и всё думаю о его руках.

Сорок два.

Ну-ну.

— Евграфыч, — говорю, когда дворецкий возвращается. — Задача. Мне нужен человек, который знает про богов-покровителей всё. Не фанатик, не блаженный или гадалка на кофейной гуще. Настоящий знаток того, как боги приходят, как уходят, чем живут и что с ними бывает, когда о них забывают.

Евграфыч даже бровью не ведёт.

— Есть такой человек, ваше сиятельство. В городе. Все зовут его Книжником, настоящего имени не называет принципиально. Бывший храмовый архивариус, лет тридцать провёл при старых капищах, потом рассорился со всеми и осел здесь. Считается чудаком. Но за консультацией к нему ездят издалека, и, говорят, никто с пустыми руками не уходит.

Смотрю на дворецкого с уважением.

— Ты это прямо сейчас придумал?

— Никак нет. Я просто держу в голове то, что может однажды пригодиться, — невозмутимо отвечает он. — Адрес будет у вас через четверть часа.

— С чего ты решил, что это пригодится? — любопытствую.

— В этом доме регулярно ведутся разговоры о богине Сольпуге…

— Ясно.

Вот за что я его люблю.

— Машину подать? — спрашивает он.

— Подать. Но до набережной. Сначала хочу пройтись и подумать.

Пройтись и вправду не мешает.

Как только доезжаем до поворота, отпускаю водителя и иду по набережной пешком. Февраль тут не февраль, а насмешка над ним: солнце, ветер с моря, чайки орут. Волны швыряются брызгами через парапет.

Иду и раскладываю всё по полкам.

Первое: Василий. Приехал сам, без охраны, лез в друзья и очень нервничал, вспоминая нашу прошлую встречу. И зачем я ему сдался? Мне казалось, он сразу понял, что от меня надо держаться подальше.

Да и какова вероятность, что сын не в курсе, что папашка творит? Уверен, Василий прекрасно знает о планах и Пересмешникова старшего и Рыкова.

И эти его руки… Пока не понимаю, но чуйка орёт, что тут собака зарыта, да поглубже.

Второе: Султан. Сулит золотые горы, сразу после того, как пытался меня утопить.

Третье: Рыков. Публично меня защищает, а через своих людей давит на следствие. Тоже мне, благодетель нашёлся.

Все трое одновременно тянут ко мне свои поганые ручёнки с разных сторон. Это уже не совпадение. Это либо очень слаженная работа, либо, наоборот, они начали грызться между собой, и каждый пытается перетянуть меня к себе первым.

Вторая версия мне нравится больше. Когда в стае начинается грызня — самое время туда зайти.

Останавливаюсь у парапета, смотрю на воду.

— Красиво тут у вас, — раздаётся голос за спиной. — Море, простор. Понимаю, почему вы за этот полуостров так держитесь.

Оборачиваюсь.

Он стоит в трёх шагах, в распахнутом пальто, руки в карманах. Крупный, мордатый. Седина на висках уложена волосок к волоску. Позади, шагах в пятнадцати, топчутся двое в одинаковых куртках — явно охрана.

Голос я узнаю сразу. Я уже не раз слышал его на записях из кабинета Пересмешникова-старшего.

— Аркадий Львович, — говорю. — Какая встреча…

Разве что руки для объятий не распахиваю. Но мне уже крайне интересно, что этому надо от меня. Уверен, это не совпадение.

Рыков довольно улыбается и кивает мне.

— Узнали, — говорит. — Приятно. Значит, интересовались.

— Вы у нас человек публичный. То в газетах меня топите, то защищаете. За вами следить — как за погодой: интересно, но доверять нельзя.

Рыков смеётся — громко, так, что живот трясётся.

— А вы забавный, граф. Мне докладывали, но я не верил. Молодой, а язык подвешен.

Он подходит ближе и встаёт рядом у парапета. Смотрит на море, а не на меня. Чую сейчас что-нибудь ляпнет. Уверен, наша «случайная» встреча тщательно спланирована. Не удивлюсь, если его люди следят за моими передвижениям.

Возьму на заметку — надо озаботиться, чтобы не было ненужных хвостов.

— Я ведь вам добра желаю, — говорит Аркадий Львович. — Правда. Вы способный мальчик. Хваткий. Но полезли не в свою игру. Вы должны понимать, что правила написаны не вами и точно не для вас.

— И кем же? — спрашиваю и улыбаюсь.

— Людьми постарше. Поопытнее, — говорит он и поворачивает голову. — Знаете, что я вам скажу по-отечески, если позволите.

Хочу сказать, чтоб засунул свои советы куда подальше, но даю ему возможность выговориться. Чем больше скажет он, тем больше рычагов получу я.

— Заберите документы. Снимите свою заявку на губернаторство. Займитесь торговлей, вином, макрами, чем вам там нравится. Я даже помогу — и с делом вашим помогу, оно не рассыплется за неделю. Живите, женитесь, детей растите. А кресло оставьте тем, кто умеет в нём сидеть.

Усмехаюсь и тоже смотрю на воду.

— Аркадий Львович, а вы вообще откуда?

— В смысле?

— Родом откуда. Не из Москвы ли, часом?

— Из Москвы, — с гордостью говорит он. — А что?

— А то, — поворачиваюсь к нему. — Что пришлый в этом кресле не усидит. Вы не понимаете, куда приехали. Здесь свои роды, свои счёты и свои обиды по триста лет выдержки. Здесь вас будут улыбчиво слушать, кивать, брать ваши деньги — а потом всё равно сделают по-своему. Вы для полуострова чужой. И останетесь чужим, сколько бы школ ни отремонтировали.

Благодушие с его лица сползает.

— А вы, значит, свой?

— А я свой, вся безопасность полуострова уже в моих руках, — говорю спокойно. — И губернатором буду я. Не потому, что мне так хочется, а потому, что иначе тут всё сожрут такие, как вы. Только я не позволю.

Он молчит секунд пять. Потом наклоняется чуть ближе, и голос его становится грубым, я уже слышал этот тон в кабинете Пересмешникова.

— Мальчик, — тихо говорит он. — Ты плохо понимаешь, с кем сейчас разговариваешь. Я могу тебя закопать. Не образно. Твоё дело в прокуратуре лежит, и я решаю, когда оно доедет до суда, и сколько ты получишь. И я решаю, доедешь ли ты вообще до какого-нибудь суда или тебя по дороге пырнут ножом в тюремном коридоре.

Ух какие угрозы пошли. Думает, меня можно слить как Щеглова? Не тут-то было.

— У тебя, я слышал, жена беременна? — продолжает шипеть он. — Так вот подумай о ней. Женщине тяжело растить ребёнка одной, пока муж лес валит.

Вот оно. Наконец-то без сахара. Смотрю на него — и улыбаюсь. Широко.

Он этого не ждёт и слегка отшатывается.

— Аркадий Львович, — говорю почти ласково. — А теперь послушайте меня. Один раз, потому что второго не будет.

Делаю шаг к нему и поднимаю подбородок, а когда его быки напрягаются, выставляю руку, чтоб не смели подходить. Из кольца Скорпиона вырывается хвост и устремляется остриём в охрану. Рыков тут же выставляет руку, подтверждая, что не надо встревать в наш разговор.

— Я знаю про вас куда больше, чем вы думаете, — спокойно говорю я. — Знаю, что вы не сами по себе. Знаю, что вы здесь не первый год кормитесь с рук у одних и тех же людей. Про Пересмешниковых и ваши с ними делишки. Знаю про человека, которого зовут Султаном, и про то, что вы у него в кармане, хотя уверены, что это вы король ситуации. Думаете он будет церемониться с пришлым? Просто ему выгодно сотрудничество с вами, но это пока. Кто знает, с кем в будущем ему будет выгоднее работать…

Рыков бледнеет прямо на глазах.

— Вы… — начинает он.

— Я не закончил, — обрываю. — Вы мне сейчас угрожали моей женой. Публично, на набережной, при свидетелях, — киваю на его охрану. — Я такое не прощаю.

— Вы забываетесь, граф.

— Я? Хм, — усмехаюсь, — Так вот, запомните, господин Рыков, я вашу шайку закопаю. Всю. Вас, Пересмешниковых, вашего Султана и всех, кто в этой мутной воде плавает. Не потому, что я мстительный, а потому что вы мне мешаете. И начну я с того, кто первый решит, что моя семья — это разменная монета.

Он открывает рот, но закрывает, недолго обдумывает, что собирается сказать.

— Ты… блефуешь, — выдавливает он. — Ты ничего не знаешь.

— А ты проверь, — пожимаю плечами и застёгиваю пальто. — Даже если ты просто косо посмотришь в сторону моей жены, я тебя зарою. Или думаешь, я не знал, что в том вагоне будет Щеглов?

Глаза москвича становятся размером с блюдца.

— Или тебе напомнить, что он пытался сделать с моей женщиной?

На лице Рыкова проскальзывает столько эмоций, что даже не могу представить, какой хаос в его голове творится. Но решаю добить.

— Вы ведь уже сейчас думаете, Аркадий Львович, кто из ваших мог проболтаться. Уже перебираете лица. Вот с этой мыслью и живите. Ищите того, кто снабжает меня всей нужной информацией. Хорошего дня.

Разворачиваюсь и иду прочь.

Оборачиваюсь через двадцать шагов. Он всё ещё стоит у парапета, спиной к морю, и достаёт мобилет дрожащей рукой. Охрана переминается рядом, не понимая, что произошло.

Хорошо. Пусть звонит, а Сашка послушает, не зря же я тёрся рядом с ним и его карманами. Мне хватило времени, чтобы засандалить жучок в карман Рыкова. Не зря я таскаю с собой целый арсенал, никогда не знаешь, кого встретишь на прогулке.

Теперь я любое его действие смогу развернуть в свою пользу.

Увы, времени много, к Книжнику придётся заскочить позже, меня уже ждут в другом месте. Возвращаюсь к машине, отпускаю водителя и еду сам. Адрес из сообщения приводит меня на окраину, в промзону.

Обычное серое здание в три этажа, каких сотни. Ни вывески, ни герба, ни таблички. Окна первого этажа зарешёчены, во дворе пусто. Обычная контора, каких по стране тысячи.

Оставляю машину за углом и иду пешком. Оглядываюсь у поворота — никого. Прохожу мимо здания, дохожу до конца улицы, разворачиваюсь и иду обратно. Снова оглядываюсь. Стою минуту в тени у стены, смотрю на окна домов напротив.

Чисто.

Прохожу ещё круг — потому что паранойя ещё никого не убила, а вот беспечность многих.

Только после этого подхожу к двери.

Она открывается сама, ещё до того, как я успеваю постучать.

Внутри — тусклый коридор и пара ламп болтается под потолком. Молчаливый человек в сером кивает и ведёт меня вглубь. Ни слова не говорит.

Дверь в конце коридора. Кабинет — маленький. Стол, два стула, сейф, окно с плотной шторой. И никаких бумаг на виду — вообще ни одной.

Из-за стола поднимается мужчина.

Молодой — тридцать, может, тридцать пять. Простое лицо, совершенно неприметное лицо, возможно, артефактная маска. Тоже серый костюм, аккуратная стрижка.

Он обходит стол и протягивает руку.

— Ваше сиятельство, — говорит он, и я слегка улыбаюсь.

Этот голос без интонаций я слушал в мобилете несколько месяцев. Именно этому человеку я скидывал сведения, и это именно они пришли мне на помощь, когда были нужны.

— Рад наконец познакомиться лично, — продолжает он, крепко пожимая мне ладонь. — А то, знаете, странное дело выходит. Столько времени работаем вместе, а для вас я до сих пор просто голос в мобилете.

Пожимаю протянутую руку.

— Взаимно, — говорю. — Хотя, признаться, я вас представлял иначе.

— Все представляют иначе, — говорит он и кивает на стул. — Присаживайтесь, ваше сиятельство. Меня можете звать Аркан. Имени у меня для вас нет и не будет, не обижайтесь.

— У меня самого имён было больше, чем я могу вспомнить, — отвечаю и усаживаюсь на стул.

Он усмехается и обходит стол. Опускается на своё место. Разглядываю его ещё раз. Лицо и вправду никакое. Не уродливое, не красивое, не запоминающееся ничем. Через минуту после того, как отвернёшься, забудешь начисто. Такое лицо либо даётся от природы одному человеку на сто тысяч, либо делается артефактом. Ставлю на второе.

— Смотрите на маску, — спокойно говорит Аркан.

— Смотрю.

— Правильно смотрите, — говорит он, даже не пытаясь отпираться. — Так спокойнее и вам, и мне. Если вас однажды возьмут за жабры и начнут спрашивать, как я выглядел, — вы честно расскажете, и это будет описание половины мужчин империи. И никому от этого не станет хуже.

— Заботливо.

— Практично. Мы вообще практичные люди, граф.

Откидываюсь на спинку стула и складываю руки на груди.

— Тогда давайте практично. Мы с вами общаемся не первый месяц. Я вам — сведения, вы мне — помощь, иногда предупреждения. Пару раз ваши люди оказывались рядом очень вовремя, за что спасибо. Но за всё это время я так и не услышал внятного ответа на простой вопрос: кто вы такие?

— Тайная полиция, — говорит он ровно.

— Это я давно понял, но это лишь название. А я спрашиваю, кто вы такие.

Аркан несколько секунд молчит, разглядывая меня. Потом кивает — будто сам себе.

— Хорошо. Вы заслужили, — произносит он и кладёт ладони на пустой стол. — Тайная полиция подчиняется напрямую двору. Не губернатору, не наместнику. Двору его величества. Нас мало, у нас нет мундиров, званий, которые где-то записаны, и зданий, на которых висит вывеска. Официально нас как бы и нет. Занимаемся мы вещами, до которых у обычного сыска руки не доходят или дойти не могут — потому что руки эти давно куплены.

— То есть вы следите за теми, кто должен следить за остальными.

— Грубо, но по сути верно, — соглашается он. — Империя большая, граф. Государь не может лично проверить каждого губернатора или начальника таможни. А проверять надо. Потому что человек, которому дали власть далеко от столицы, очень быстро начинает думать, что он и есть столица.

— Как Щеглов.

— В точку, — кивает Аркан. — Только Щеглов — не начало и не конец. Он был исполнителем. А вот кто за ним стоял, мы, честно говоря, поняли не сразу. И, если бы не вы, до сих пор бы разбирались.

— Если бы эти господа не решили поживиться моим имуществом, возможно, я бы тоже их не замечал, — говорю я и пожимаю плечами. — Но они упорно считают себя в праве захватывать полуостров, разоряя местное дворянство.

Аркан слушает, не перебивая.

— Вот я и полез смотреть, к кому же ведут все ниточки, потому что очевидно, что этим стоит кто-то один. Вернее, один кукловод или организация, где собрались единомышленники.

— Да, Щеглов подписывал разрешения, — говорит Аркан. — Землеотводы, изменения статуса угодий, портовые концессии. Без его подписи схема не работала.

— Именно. Но все точки сходятся в Москве, — говорю я. — И вот когда я это понял, я и вышел на связь. Потому что одно дело — местные жулики, с которыми я разберусь сам. И совсем другое — когда полуостров тихо, по кускам, скупают люди, которые здесь даже не живут. Это уже чистой воды захват.

— Думаете, это организация? — тихо спрашивает Аркан.

— Вы же сами понимаете. Тот, кто владеет побережьем, владеет портами. Тот, кто владеет портами, владеет торговлей с материком, вывозом макров и половиной снабжения. Через пять лет такой человек мог бы диктовать условия хоть императору. Но сомневаюсь, что есть кто-то один, способный провернуть такое.

Аркан долго молчит. Потом произносит:

— Именно поэтому мы вам и ответили, граф. Знаете, сколько к нам в год приходит писем от обиженных дворян?

— Тысячи.

— Да. Все пишут, что у них отнимают, все требуют разобраться. Мы почти на все не отвечаем — просто некому. А вы прислали не жалобу, а схему. С фамилиями, суммами и датами. Тогда я и решил, что с вами стоит поговорить.

— Мне льстить не нужно.

— Это не лесть, — говорит он и подаётся вперёд. — Я объясняю, почему сижу здесь с вами, а не отправил вас в общую очередь. У нас нет людей, граф. Понимаете? На весь юг нас — горстка. А против нас — деньги, связи и очень терпеливые люди. Мы можем годами тянуть одну ниточку. А у вас, похоже, на этом полуострове глаза и уши везде.

— Значит, я вам полезен.

— Полезны, — не спорит он. — А мы полезны вам. Так работают все нормальные союзы.

— Тогда перейдём к делу. У меня для вас три подарка.

Аркан приподнимает бровь.

— Первый, — говорю. — Щеглов жив.

Он приподнимает брови и медленно откидывается на спинку стула.

— Продолжайте.

— Он у меня под охраной. Здоров, накормлен. Мои люди вытащили его из вагона до того, как всё началось. В вагоне потом оказался труп, но не его. Труп ростовщика по прозвищу Финансист, человека, с которым у меня была публичная вражда. Его подложили специально, чтобы я утонул при любом раскладе.

— Изящно, — говорит Аркан без всякого выражения. — И зачем вы мне это рассказываете? Вы ведь понимаете, что укрывательство осуждённого — это статья.

— Разумеется, — усмехаюсь я. — Потому и рассказываю. Щеглов — мой свидетель. Он готов давать показания. Он уже заговорил. Сдал адрес одной из перевалочных баз, мои люди её проверяют. Он расскажет всё, что знает.

Аркан барабанит пальцами по столу.

— Его надо будет передать нам, — говорит он. — Перед тем, как всё начнётся. Показания, полученные в частном подвале, суд не примет. А вот показания, данные официально, под протокол, при живом свидетеле, которого мы предъявим двору — это уже совсем другой разговор.

— Заберёте, но с одним условием. Я обещал ему перевод в Новокузнецк, за ним там присмотрят. Я слово дал.

— Сделаем.

— Тогда второй подарок.

Достаю из кармана сложенный лист и кладу на стол.

— Аркадий Львович Рыков. Час назад на набережной он предложил мне снять заявку на губернаторство. А когда я отказался, посоветовал подумать о беременной жене.

Вот теперь лицо Аркана всё-таки меняется.

— Свидетели?

— Его собственные быки. И запись.

— Какая запись?

— У меня есть любопытный артефакт, — говорю и слегка улыбаюсь. — Он записывает всё, что говорит человек рядом с ним. Помимо этого, устройство и сейчас с господином Рыковым, если это его настоящее имя.

Аркан смотрит на меня несколько секунд. Потом произносит:

— Вы страшный человек, граф.

— Я аккуратный, не люблю, когда гадят там, где я живу.

— Запись предоставите?

— Как только мой гвардеец подготовит её. И третье. Самое неприятное.

— Слушаю.

— Творится что-то странное. Все они разом ко мне ластятся. Султан звонит и предлагает поддержать мою кандидатуру в губернаторы. Василий Пересмешников сегодня утром приехал ко мне домой, без охраны и тоже звал в друзья. Рыков публично защищает меня в газетах, а лично угрожает. Все трое связаны, я уверен. Может, Пересмешников-младший и не в курсе, но он наследник своего отца.

Аркан молчит, обдумывая.

— И что вы об этом думаете?

— Думаю, что в стае началась грызня, — говорю. — Кресло губернатора пустое. Раньше они делили с него доход, а теперь надо решать, кто в него сядет. И каждый прикидывает, кем усилиться. Я для них — большой ресурс: деньги, гвардия, безопасность полуострова. Тот, кто перетянет меня к себе, съест остальных.

— Разумно, — кивает он. — И что вы намерены делать?

— Ничего.

— Простите?

— Ничего, — повторяю. — Я не пойду ни к кому из них. Я буду тянуть, отмалчиваться и позволять каждому думать, что у него есть шанс. Пусть грызутся. Пусть каждый пытается перебить предложение другого. А когда они начнут топить друг друга, чтобы освободить себе место рядом со мной, — вот тогда мы соберём всё, что они друг о друге наговорят, и вывалим это разом.

Аркан медленно улыбается. Первый раз за весь разговор вижу его довольным.

— А вы точно двадцатилетний, граф?

— Нет, — усмехаюсь. — Мне ещё нет двадцати.

Он качает головой.

— Ладно. Тогда я скажу, чего не хватает вам. Вы всё это делаете красиво, но упираетесь в одну стену, о которую до вас многие разбились.

— Двор, — говорю.

— Двор, — подтверждает он. — Пока за спиной этой публики стоят люди из столицы, любое дело, которое вы соберёте, дойдёт до определённого стола и там умрёт. Бумаги потеряются, свидетели передумают, следователи получат новые назначения. Я такое видел трижды.

— Значит, нужно сделать так, чтобы дело легло на самый высокий стол, куда эти поганые ручонки не дотянутся.

— Граф, буду честен. Если вы официально заявите, что на полуострове действует организованная группа, скупающая земли под прикрытием губернаторской канцелярии и московских денег — это будет грандиозный скандал, который двор проглотить не сможет.

— И меня за это либо сделают губернатором, либо закопают. Я прекрасно это понимаю.

— Да, третьего не будет.

Усмехаюсь.

— Меня устраивает.

Он поднимается и подходит к сейфу. Открывает, достаёт тонкую папку, кладёт передо мной.

— Тогда это вам. С возвратом, читать здесь.

Открываю. Внутри — списки. Фамилии, даты, суммы. Мелким канцелярским почерком.

И на второй странице я нахожу то, от чего внутри начинает трепетать. Я так и знал, что будет интересно…

Это то, что надо.

Пять земельных участков на южном берегу. Проданы в позапрошлом году. Покупатель — некое торговое товарищество с невыразительным названием. А в графе поручителя — фамилия Пересмешников. Анатолий Гаврилович засветился по полной.

— Он не просто адвокат этой шайки, — говорю.

— Он её казначей, — кивает Аркан. — По нашим прикидкам, через контору Пересмешниковых прошло больше половины сделок. Они всё оформляли, вылизывали, готовили нужные бумаги.

— Где эти бумаги?

— Хороший вопрос, — Аркан садится обратно. — В конторе их нет, мы проверяли. Мы даже смотрели их домашние сейфы — не буду уточнять, как. Там пусто. Значит, есть какое-то место, где Пересмешниковы держат самое важное. И я бы очень многое отдал, чтобы узнать, где оно.

Молчу.

Место, где старый лис держит то, что не должен держать дома…

Кладу папку обратно на стол.

— Я поищу.

— Если они поймут, что вы ищете бумаги, они сгорят за час.

— Знаете, — поднимаюсь и застёгиваю пальто, — все почему-то думают, что бумаги горят. А я вот заметил интересную вещь: те, кто действительно боится, никогда ничего не сжигают. Потому что архив — это единственное, что держит их подельников за горло. Сожжёшь — и ты уже никто.

Аркан смотрит на меня снизу вверх и медленно кивает.

— А вы интересный собеседник, граф.

— Не сомневаюсь.

Он провожает меня до двери и на пороге вдруг хмурится:

— Может, приставить охрану к вашей супруге?

— Вы думаете, я позволю Рыкову или кому-то ещё подойти к моей жене? — усмехаюсь и покидаю место встречи.

Не стоит светить новыми знакомыми, враги должны искренне верить, что они обложили меня со всех сторон, иначе мой план не сработает.

К Книжнику попадаю уже в сумерках, я должен всё узнать как можно скорее, так что придётся ему принять меня в нерабочее время.

Он живёт в старом двухэтажном доме на кривой улочке. Дверь открывает сам — сухой старик в вязаной жилетке, с очками на носу и книгой под мышкой. Видимо, неспроста прозвали его Книжником.

— Граф Скорпионов, — говорит он вместо приветствия. — Проходите. Ботинки не снимайте, всё равно грязно.

— Вы меня ждали?

— Я вас ждал последние полгода, — фыркает он и шаркает внутрь. — С тех пор как по полуострову поползли слухи, что у одного мальчишки открылся дар пламени, хоть он из рода ядовитого Скорпиона. Знаете, сколько людей ко мне после этого приходило спрашивать? А сам мальчишка не шёл. Я уж думал, вы вовсе нелюбопытный.

Внутри — книги. Везде. Стеллажи до потолка, стопки на полу, подоконниках и стульях. Пахнет пылью и травяным чаем. Спёртый запах, заставляет дышать тяжело.

Старик снимает книги с одного кресла и кивает мне: садитесь.

— Ну? — говорит. — С чем пришли?

— С богиней, — отвечаю прямо. — Сольпуга или мертва, или спит — я не знаю, как правильно сказать. Я хочу вернуть её.

Книжник замирает со стопкой книг, аккуратно ставит её на стол.

— Вот как, — произносит он совсем другим тоном. — Значит, правду говорили. Ну и семейка.

— Вы её знаете?

— Знал, — он опускается в кресло напротив. — Точнее, знал о ней. Древняя, южная, из тех, кого чтили ещё до всех нынешних родов. Из тех, кто своих не бросает. Скажите-ка мне вот что, граф. Зачем она вам?

— Она нужна моей семье.

— Все они кому-то нужны, — качает головой старик. — Ладно, не моего ума дела, но раз интересуетесь, значит понимаете, какие могут быть последствия для вашего рода.

Киваю и удобнее устраиваюсь в кресле, думаю, разговор будет не быстрым.

— Слушайте, как оно устроено, и не перебивайте, потому что дважды я объяснять не стану, — строго говорит Книжник.

Он снимает очки и протирает их краем жилетки.

— Бог не умирает так, как умирает человек. Бога нельзя убить в привычном нам смысле. Его можно только забыть. Вот в чём всё дело. Боги живут верой — молитвами, обрядами, памятью, именем, которое произносят вслух. Пока есть хоть один человек, который помнит имя и произносит его всерьёз, — бог существует. Пусть слабый, пусть спящий, но существует. Когда последний забывает — бог рассыпается. Развоплощается. Остаётся, как эхо на своей стороне, откуда возврата нет.

— Сольпугу помнят, — говорю. — Её кровь течёт в моих жилах.

— Кровь — это уже кое-что, — кивает он. — Кровь помнит дольше, чем голова. Но одной крови мало. Скажите честно, граф: сколько человек на этом полуострове знают её имя и почитают её? Не слышали краем уха, а именно почитают?

Прикидываю в уме, можно ли культ Сергея называть почитателями Сольпуги? Так-то они Хамелеону поклонялись…

— То-то же, — вздыхает Книжник. — Значит, последователей у неё нет, ну или крайне мало и те не кровные. Ни храма, ни жрецов, ни обрядов. И вернуть её — это не свечку зажечь. Это, простите за грубость, вытаскивать утопленника с большой глубины.

— Но вытащить можно?

Он долго смотрит на меня поверх очков.

— Можно. Тяжело, дорого и опасно, но можно. Нужны три вещи, — он загибает узловатый палец. — Первое: имя. Настоящее, полное, произнесённое тем, кто имеет на это право по крови. Второе: место силы. Старый храм или то, что от него осталось, — там, где её ещё помнит сама земля. Третье…

Он замолкает.

— Третье?

— Третье — вместилище, — говорит старик тихо. — Живое. Понимаете, граф, ей надо во что-то вернуться. Развоплощённая сущность не может просто повиснуть в воздухе. Ей нужен якорь. Живое тело, которое согласится её принять и удержать, пока она наберёт силу и вернёт своё могущество.

Внутри у меня что-то щёлкает. Вместилище.

— Согласится, — повторяю. — То есть добровольно?

— Только добровольно, — кивает Книжник. — Насильно — это уже одержимость, и кончается она плохо для обоих. А добровольный носитель — это союз. Бог входит и живёт при нём, а не вместо него. И если богиня слаба — а она будет слаба, очень слаба, — то носителю придётся быть главным и защищать её.

— И она будет обязана носителю?

— Разумеется, и многое ему даст, потому что иначе он её не удержит. Это как… — он щёлкает пальцами, — как если бы вы пустили пожить погорельца. Он вам за это и дров наколет, и печь натопит.

Улыбаюсь так, что старик замолкает и смотрит на меня с подозрением. Вот оно. Вот он, мой третий путь.

Ольге не нужен ни риск, ни перенос. Ольге нужна сила — своя, настоящая, которая позволит её телу выдержать то, что творит с ней душа нашего сына. Магический дар, которого у неё нет и быть не может.

Зато он может появиться. Если в ней будет жить тот, кто этот дар с собой принесёт. Богиня, которой некуда идти, и женщина, которой нужна сила — идеальный союз.

Обе получат то, что им нужно. И ни одна не заплатит той цены, которую хотел содрать с нас Скорпион.

— Граф, — осторожно говорит Книжник. — У вас сейчас нехорошее лицо. Такое бывает у людей, которые придумали что-то, чего делать нельзя.

— Продолжайте, пожалуйста. Мне нужно знать всё. И про храм в первую очередь.

Вот тут старик и начинает копаться.

Он лезет на стремянку, скидывает мне в руки три тома рукописей, потом четвёртый и какие-то рулоны. Разворачивает на столе карту — старую, с незнакомыми названиями. Водит по ней пальцем и бормочет себе под нос.

— Так… нет, это не то, это капище Волчьей матери… а, вот, вот здесь.

Наклоняюсь.

Точка в предгорьях, в стороне от нынешних дорог.

— Что там сейчас? — спрашиваю.

— А вот тут самое смешное, — Книжник снимает очки. — Храм Сольпуги стоял там до восемнадцатого века. Потом род, который его держал, ослаб, храм забросили, он частично сгорел. Земля переходила из рук в руки, кто-то что-то строил, что-то опять горело. А в прошлом столетии казна выкупила участок и построила там лечебницу.

— Какую лечебницу? — спрашиваю я, но, кажется, уже знаю ответ.

— Для душевнобольных, — говорит старик.

Смотрю на карту и медленно киваю. Ну конечно, как я сразу не догадался?

— И последнее, граф, — Книжник вцепляется мне в рукав, когда я уже стою у двери. — Ваш нынешний покровитель… он ведь об этом не знает?

— Пока нет.

— Он будет в бешенстве, — серьёзно говорит Книжник. — Боги ревнивы. Особенно к тем, кого считают своими.

— Знаю.

— И вы всё равно это сделаете?

— Мне это нужно.

Старик крякает и качает головой.

— Ну и семейка, — повторяет он и захлопывает дверь.

Домой возвращаюсь глубоко за полночь и до утра не ложусь.

Сижу в кабинете при свете одной лампы, обложившись выписками, и складываю. Имя. Место. Вместилище. Три составляющих, и каждое тянет за собой хвост из вопросов.

К четырём часам у меня на листе — восемь пунктов. К шести — шесть, потому что два оказались лишними.

К семи я знаю, что делаю.

Выхожу из кабинета, когда над морем уже светло. Небритый, но до ужаса довольный.

— Евграфыч!

Дворецкий возникает мгновенно, будто всю ночь дежурил за дверью. Возможно, так и было, с него станется.

— Ваше сиятельство.

— Машину. Через сорок минут. Разбуди Ирину, если она ещё спит. Скажи графине и Алисе, что мы едем кататься.

Родион Евграфович чуть приподнимает бровь — для него это всё равно что закричать от изумления.

— Кататься?

— Угу, — киваю. — Свежий воздух, живописные виды. Дамам полезно.

— Как прикажете. Позволите вопрос?

— Валяй.

— Графине в её положении… далеко ехать?

— Час. Может, полтора. Поедем медленно, — хлопаю его по плечу. — И, Евграфыч, скажи повару собрать корзину с бутербродами.

Дворецкий отправляется выполнять указ, а я иду доделывать дела.

Дамы выходят к машине втроём, и я в очередной раз думаю, что мне определённо повезло с женщинами в этом доме.

Ольга — в широком тёплом пальто, которое ещё сходится на её прекрасном животике. Алиса рядом, притихшая, держится за локоть Иришки и оглядывается по сторонам, как ребёнок, которого впервые вывели за ворота. После истории с чаепитием я запретил матери прикасаться к Ольге, и она честно держит дистанцию — но глаз с её живота не сводит.

И Ирина. Собранная, в дорожном костюме, она явно понимает, что сегодня не обойдётся без приключений и парочки порталов.

— Доброе утро, граф, — говорит она. — Меня выдернули из постели и сказали, что мы едем кататься. Что-то мало верится, что дело в свежем воздухе.

— А ты догадливая, — усмехаюсь.

— Куда мы едем?

— Скажу на месте.

— Сева… — вкрадчиво начинает Ольга.

— И тебе тоже доброе утро.

— Всеволод!

— Солнышко, — беру её под руку и веду к машине, — ты просила меня разобраться. Я разобрался. Сегодня мы едем это проверять. Если я сейчас начну объяснять, ты всю дорогу будешь переживать, а тебе нельзя нервничать.

— Мне нельзя нервничать, поэтому ты везёшь меня неизвестно куда и молчишь, — усмехается она. — Логично.

— Абсолютно.

Алиса тихонько смеётся в ладошку, но выпрямляется и успокаивает Ольгу, ведь она во мне уверена на все сто.

Едем действительно медленно. Дорога уходит от моря вверх, в предгорья, за окном тянутся голые виноградники, потом лес, потом снова пустые склоны. Ольга минут двадцать дуется, потом сдаётся и начинает есть бутерброды. Ирина смотрит в окно и молчит.

— Ир, — говорю, решив, что можно немного и работу обсудить. — Как твоя группа?

— Работает, — отвечает она. — Две ходки за неделю. Потерь нет, добыча средняя. Один новичок отличился — влез, куда не просили, но благо вылез. Я его наказала.

— Правильно, сама-то довольна работой?

— А то, я теперь главная, — смеётся она. — Кто бы мог подумать, что бракованная девчонка, которую выгнали с учёбы станет замом начальника охотников крымского полуострова!

Действительно, кто? Ах да, я мог бы. Ведь я сразу заметил её талант и понял, что ей не надо мешать его развивать. Собственно, теперь пожинаю сладкие плоды своего решения.

А машина тем временем сворачивает с шоссе на грунтовку, и ещё через десять минут мы упираемся в ворота.

Ольга перестаёт жевать.

— Сева, — очень ровно произносит она. — Ты привёз нас в психушку.

— Привёз.

— Ты привёз беременную жену, свою ма… мачеху и Ирину в психушку.

— И бутерброды с собой взял, — напоминаю.

Ирина фыркает. Алиса испуганно жмётся к окну и разглядывает решётки на окнах дальнего корпуса.

— Всеволод, — Ольга разворачивается ко мне всем корпусом, насколько позволяет живот. — Я тебя очень люблю. Но если ты сейчас же не объяснишь…

— Объясню, — говорю. — Через полчаса. Дай мне сначала поговорить с одним человеком. И, дамы, — оглядываю всех троих, — что бы я ни говорил, соглашайтесь и делайте умные лица. Особенно ты, солнышко. У тебя лучше всех получается.

Из машины выходим уже в другом настроении. Я хоть немного, но разрядил обстановку.

Главный врач выбегает нам навстречу через две минуты после того как охранник у ворот увидел герб на дверце автомобиля. Лоб в испарине, хотя на улице от силы плюс восемь. Никольский кланяется чуть ли не в пояс.

— Ваше сиятельство! Какая честь! Нас не предупредили, я бы подготовил… Чем обязаны?

— Здравствуйте, Георгий Станиславович, — отвечаю спокойно и пожимаю протянутую руку. — Простите за внезапность. Дело в том, что мы приехали посмотреть.

— П-посмотреть? Что посмотреть?

Киваю и обвожу рукой двор.

— Позвольте представить: моя супруга, графиня Ольга Дмитриевна. Мои родственница и помощница. Дамы взяли на себя благотворительную часть дел рода, и я, признаться, в этом вопросе им подчиняюсь.

Ольга, надо отдать ей должное, не моргнув глазом делает такое лицо, будто занимается благотворительностью с рождения. Царственно кивает.

— Мы рассматриваем вашу лечебницу как объект вложения, — продолжаю. — И, возможно, приобретения.

Главврач бледнеет, потом краснеет.

— Приобретения?..

— Именно. Заведение казённое, содержится скверно — старый корпус до сих пор не восстановлен, а ведь прошло уже много лет. Полагаю, средств не хватает даже на нормальное бельё.

— Не хватает, — быстро соглашается он, хотя нутро моё так и орёт, что это наглая ложь. — Категорически не хватает, ваше сиятельство. Мы уже третий год пишем прошения…

— Вот и я о том же.

Иду вперёд, вынуждая его семенить рядом.

— Род Скорпионовых рассматривает возможность выкупить заведение целиком, со всеми постройками и землёй. И организовать здесь дом милосердия. Сами понимаете, для нашего рода эта земля многое значит. А с нормальным содержанием и приличным жалованьем персоналу, с ремонтом и новым оборудованием дела пойдут в гору.

— Ваше сиятельство… это же… — Никольский оглядывается на свои корпуса. — Это было бы спасением. У меня сорок восемь коек, а лежат восемьдесят человек. Санитары уходят, потому что им платят меньше, чем грузчикам в порту.

— Поэтому я и приехал, — говорю и хлопаю его по плечу. — Но, сами понимаете, прежде чем вкладывать такие деньги, надо всё осмотреть. Здания, землю, состояние построек. Дамы посмотрят, как здесь можно всё устроить по-человечески, а я — во что мне это обойдётся.

— Разумеется! Разумеется, ваше сиятельство! Я лично проведу!

— Не стоит, у вас, уверен, полно дел, а я тут уже бывал. Собственно, поэтому и задумался именно о вашем заведении.

Никольский на секунду запинается.

— А-а, это… Может, вам санитара выделить для охраны?

— Вы сомневаетесь в том, что граф Скорпионов в силах защитить своих женщин?

— Ну что вы, Всеволод Алексеевич…

— Вот и замечательно, — говорю я и улыбаюсь. — Тогда мы не смеем вас более задерживать. У нас не так много времени.

Никольский доводит нас до середины двора, показывает рукой, что-то бормочет про кладку и отходит — «распорядиться насчёт чая для дам». Отходит быстро. Слишком быстро.

Думаю, я не ошибся, решив, что в прошлый раз он мне нагло соврал о своей причастности к прошлым делишкам этого заведения.

Кабинет Пересмешникова-старшего.

— Разбудить? — переспрашивает Ольга. — Сева, ты вообще слышишь, что говоришь?

— Слышу.

— Ты предлагаешь разбудить богиню. Прямо сейчас?

— Именно.

Ольга открывает рот, но закрывает и осматривает руины. Ирина обходит зал по кругу, приседает у стены, трогает кладку ладонью. Ничего не спрашивает. Она за эти месяцы навидалась всякого.

А вот Алиса меня беспокоит.

Она так и стоит посреди руин, не шевелится, только чуть покачивается. Свечение теперь идёт не от одних ладоней — оно проступает под кожей на шее и у виска тонкой сеткой.

Подхожу, беру её за плечи.

— Мама. Слышишь меня?

— Слышу, — говорит она, не поднимая глаз. — Только вы все далеко. А она близко.

— Кто?

— Я не помню имени, — говорит она, а на глазах выступают слёзы. — Севочка, я не помню имени, но я его знаю.

— Ничего. Имя у меня есть.

Достаю блокнот. Вчерашние выписки, почерк дрянной. Три страницы из томов, которые Книжник дал мне под честное слово, но обещал оторвать руки, если потеряю или испорчу.

На первой строчке — полное имя. Такое длинное, что язык сломать можно.

— Ириш, задача простая, отсюда надо будет открыть портал домой. Справишься?

— Смогу. Но не сразу. Тут сила какая-то странная. Мне надо к ней притереться, иначе портал поведёт.

— Сколько?

— Полчаса. Может, час.

— Начинай.

— А мы? — спрашивает Оля.

— А мы будем искать вход, — говорю и снимаю с руки кольцо Сольпуги, а из кармана достаю часы.

Артефактов у меня три. Кольцо, часы и Жало. Не был уверен в том, что пригодится на самом деле, так что захватил всё самое важное.

Кольцо тёплое, как камешек, весь день лежавший на солнце. И гудит.

— Ну да, — говорю ему. — Пришли.

Обхожу зал, держа кольцо на раскрытой ладони. Гул то стихает, то усиливается. Сильнее всего — у северной стены, где кладка обвалилась почти полностью.

Ольга ковыляет за мной, придерживая живот.

— И что мы ищем?

— Вход. Книжник сказал, храм был полуподземный: наверху зал для народа, ниже — святилище. То, что мы видим, — верхушка, а всё, что было под ней, засыпало.

— Так копай, — улыбается она.

— Копать я тут буду месяц, — усмехаюсь и станавливаюсь у места, где кольцо гудит сильнее всего. — Но у нас есть часы.

Ставлю палец на маленькую стрелку.

— Солнышко, отойди на два шага. И что бы ни увидела — стой. Это не настоящее, это память.

Ольга отходит, но руку мою не отпускает. Сдвигаю стрелку. Двести лет назад. Книжник сказал, что тогда здесь ещё был храм.

Стены вокруг делаются выше. Мусора на полу нет, вместо него утоптанная земля.

И по двору идут люди. Шестеро, в длинных фартуках поверх сюртуков, двое в форменных шинелях. Несут ящики. Деревянные, обвязанные верёвкой, и какие-то свёртки. Идут молча, деловито.

Один поворачивает голову, и я вижу лицо — молодое, скучающее. Смотрит сквозь меня, потому что меня для него нет.

— Сева, — шепчет Ольга. — Кто это?

— Понятия не имею.

Они доходят до северной стены, у которой я стою. Один из них наклоняется, отбрасывает своего рода люк, а под ним оказывается проём в полу.

Двое с ящиками спускаются. Остальные ждут.

Я стою и запоминаю. Три шага от угла. Полтора от выступа кладки. Метр на полтора.

Отпускаю стрелку.

Мир возвращается со звоном, будто мне дали подзатыльник. Шатаюсь. Видать, на двести лет мотануть — это далековато. Но оно того стоило. Ольга вцепляется в меня двумя руками.

— Сева!

— Порядок. Главное, я увидел вход, — говорю и указываю пальцем. — Здесь. Три шага от угла.

Завал разбираю минут двадцать.

Ирина отвлекается, приходит помогать, и вдвоём мы вытаскиваем наверх штук сорок камней. Ольгу не подпускаю, она стоит и командует: камни надо складывать аккуратнее, спину я держу неправильно, и вообще, если бы я взял Олега с десятком гвардейцев, мы бы уже пили чай.

Права, конечно. Но десяток гвардейцев — это десяток свидетелей, а я пока не готов явить мать миру. Кто знает, какие уроды за ней ещё охотятся.

Под камнями оказывается плита. Обработанная, с ровным краем и железным кольцом, вросшим в камень. Она идёт с таким скрежетом, что у меня сводит зубы. Из-под неё тянет холодом, что не удивительно — огонь Сольпуги больше не горит.

Бросаю вниз светящийся макр. Он катится, подскакивая, и останавливается шагах в пятнадцати, освещая узкий коридор с кирпичным сводом.

— Ну. Дамы, кто первый?

— Ты, — отвечают все три, и мы смеёмся.

Что же, они правы. Я пойду первым. Коридор уходит вниз под уклоном, и метров через двадцать я упираюсь в стену. Но быстро понимаю, что это ящики.

Поднимаю макр выше.

Коридор расширяется в помещение размером с приличную залу. Но всё забито. Стеллажи вдоль стен, коробки, связки папок, перевязанные бечёвкой.

— Мамочки, — тихо говорит Ирина, вошедшая следом. — Это что?

— Отличный вопрос.

Подхожу к первому стеллажу. На торце бирка: «К2.195882. Отвод. ЮБК. Копии».

Снимаю верхнюю папку.

Договор купли-продажи участка под этой самой психушкой. Продавец — барон, фамилию которого я не знаю. Покупатель — торговое товарищество одного известного графа.

А внизу последней страницы — заверение. И подпись.

Пересмешников А. Г.

Стою и смотрю на эту подпись.

Вот тебе и дом милосердия, Всеволод Алексеевич. Пришёл будить богиню, а вскрыл чужой сейф.

— Граф? — Ирина заглядывает через плечо. — Что там?

— То, за что мне пятки целовать будут, — усмехаюсь и закрываю папку. — Ир, твой портал теперь нужен вдвойне. Мы уйдём отсюда не одни. Это всё надо забрать домой и срочно.

— Тут же тонны бумаг!

— Значит, придётся держать портал долго.

Иду вдоль стеллажей, читая бирки. «Портовые отправления». «Переписка. Особая». «Векселя».

А у дальней стены — отдельная секция. Отодвинута от прочего, стоит особняком. Тридцать четыре тома в серых обложках, перевязанные бечёвкой в четыре связки. На каждом корешке одно и то же слово.

Ольга подходит, поднимает макр и читает вслух:

— «Василиса».

Молчим все четверо.

Потом за спиной раздаётся звук, будто кто-то поперхнулся.

Оборачиваюсь. Алиса смотрит на серые корешки, и лицо у неё делается пустым.

— Эй-е-ей, — ловлю её под локоть. — Смотри на меня и просто дыши. Скоро всё закончится.

— Мне плохо, — говорит она. — Давай закончим с этим быстрее. Я хочу всё вспомнить.

— Знаю.

Развязываю бечёвку, открываю первый том.

Таблицы. Даты, столбцы. «Субъект В. Н.» Дозировки, время воздействия, продолжительность. Пометки: «реакция слабая», «реакция отсутствует», «реакция острая, купировано». Записи о сне, даре, обострениях. Отдельная графа — «отклик на воздействия».

Читаю по диагонали, но и этого хватает, чтобы понять, что это полный архив проекта «Василиса».

Закрываю том. Аккуратно, потому что руки просят другого — швырнуть и спалить тут всё дотла вместе с этими хреновыми экспериментаторами. Но мы здесь за другим.

— Разбираться будем дома, — говорю.

— Может, всё-таки… — начинает Ирина.

— Ириш. Портал. Быстро.

Коридор за архивом тянется ещё шагов тридцать и упирается в стену. Гладкую, из тёмного камня, без швов и проёмов. На ней резьба: круг, в круге — восемь ног и вытянутое тело. А маленькое отверстие в центре. Как раз под перстень.

— Ну наконец-то!

Вставляю и проворачиваю, полагаю, никто не знал как открыть эту дверь. Или знал, но кольца не было в любом случае.

Хотя Пересмешников искал его в тени моей усадьбы на Изнанке… Но не нашёл. Кольцо теперь у меня.

Стена рассыпается пылью, за двести лет ей никто не пользовался, и она, похоже, решила попросту развалиться. Вероятно, магии только на поддержание замка и хватало.

За ней темнота. Захожу первым.

Помещение круглое, метров десять в диаметре. Купол местами обвалился, посреди пола гора битого камня и земли. Стены исписаны знаками, которых я не никогда в жизни не видел. У дальней стены алтарь — невысокая плита из того же тёмного камня, с желобком по краю.

И на плите ничего, кроме пыли.

— И это всё? — недоумевает Ирина. — Мы столько лезли, а тут…

— А ты чего ждала? Хоромы с колоннами? — обхожу алтарь. — Богиня развоплощена. От неё мало что осталось. А от храма тем более.

Тянуть смысла не вижу. Приказываю Ирине придумать как создать портал так, чтобы не таскать коробки, может, в полу дыру сделать или типа того. Сам же приступаю к обряду.

— Дамы. Сейчас начну, и остановиться будет нельзя. Оленька, встань у входа, за моей спиной, к плите не подходи. Ира, держи портал наготове. Если что-то пойдёт не так — хватаешь обеих и уходишь. Меня не ждать.

— Сева! — возмущается Оля.

— Не обсуждается.

Алиса выходит вперёд сама. Делает шаг, встаёт у алтаря.

— Кажется, я знаю, что нужно, — говорит она.

— Мама…

— Сынок, — произносит она и смотрит на меня. — Мне надоело быть обузой. А это место зовёт меня. Я знаю, что здесь надо делать. Дай сюда.

Протягивает руку.

— Что?

— Я знаю, что нужна кровь наследника, но я не позволю тебе рисковать своей жизнью. Дай мне кинжал.

— Э, не, мамуль, давая ты не будешь калечить себя. Хорошо?

Но тут Алиса упирается обеими руками в алтарь и явно собирается возразить, но вокруг неё вспыхивает яркий свет. Жмурюсь на секунду и начинаю задыхаться. Кольцо жжёт палец. Знаки на стенах наливаются мутным свечением. И я понимаю, что Алиса уже поранила ладонь о что-то острое.

Ольга вскрикивает. Ирина ругается сквозь зубы.

А алтарь пьёт.

Иначе не скажешь. Кровь не растекается, она уходит в камень, как в песок, и желобок за секунды делается сухим и требует ещё. Алиса переворачивает руку и держит, пока не начинает шататься.

— Да твою ж дивизию! — выругиваюсь, но хватаю лист и взываю к богине, обращаясь по имени, что дал мне Книжник.

А потом подхватываю мать и оттаскиваю от плиты.

— Хватит. Мама, хватит! Ир, жгут!

— Уже!

И воздух в святилище становится тяжёлым. Меня складывает пополам, макр гаснет, и в темноте на алтаре проступает свет и обретает форму.

На плите сидит паук. Пригляделся — это глюк…

Ага, если бы. Всё по-настоящему.

Да и не паук, конечно. Сольпуга — длинноногая, песочно-белая, с раздутыми челюстями, каждая размером с мою ладонь. Сама ростом с крупную собаку. То ещё зрелище

Её мелко трясёт, и передние ноги подламываются.

— Кто, — её голос дребезжит, — кто посмел назвать моё имя?

— Всеволод. Сын Василисы. Твоей крови, если тебе это о чём-то ещё говорит.

Сольпуга дёргается. Разворачивается ко мне.

— Крови… — замирает. Потом тянет лапу к Алисе. — Дитя. Моё дитя. Что с ней сделали?

— Это долгая история.

— Я слаба, — тихо говорит она и дрожь усиливается. — Я не удержусь в этом мире. Моё милое дитя не может дать мне сил.

— Знаю, но ты не уйдёшь.

Оборачиваюсь к Ольге. Она стоит у входа и смотрит на меня, потом на Сольпугу, потом опять на меня.

— Вот мой третий путь, — улыбаюсь. — Ей нужно живое тело, чтобы удержаться в этом мире и набрать силу. Тебе нужен дар, чтобы твоё тело выдержало нашего сына. Она войдёт — и ты получишь её силу.

— А она? — шепчет Оля.

— А она будет жить при тебе, как гостья, — поясняю и смотрю на Сольпугу. — Правильно излагаю?

— Правильно, — с явной неохотой отвечает та. — Я буду обязана. Но мне это не по нраву, мальчик.

— Мне тоже многое не по нраву. Например, что моя жена может не дожить до родов. Так что давай поможем друг другу. Ольга носит малыша, в котором течёт твоя кровь и уже есть твои силы.

Ольга смотрит на Сольпугу. Сольпуга — на неё, всеми глазами.

— А она мне мешать не будет? — шепчет Оля.

— Не буду, — дребезжит голос богини. — Я устала. Слишком давно я стала эхом. Я хочу тишины и тепла. Я не стану ссориться с домом, который меня пустил.

— А малышу хуже не станет?

— Твоему ребёнку станет легче. Я — сила рода, из которого он идёт. Я войду — и тяжесть отступит.

Ольга молчит долго. Потом усмехается.

— Значит, я буду носить бога.

— Богиню.

— Ещё лучше, — Оленька кладёт ладонь на живот. — Сева, а платья мне под неё тоже перешивать?

Начинаю хохотать. Это богиня ещё не поняла, кто второй бог в нашей семье… Но, чтобы поговорить, надо как-то удержать её в этом мире.

— Согласна, — говорит Ольга, — только…

И тут воздух будто лопается. Купол над нами исчезает. Холод бьёт такой, что макр в руке Ольги подёргивается инеем.

И сверху опускается синяя туша.

— И ЧТО У НАС ЗДЕСЬ⁈

Голос Скорпиона я узнал бы из тысячи. И тон тоже — слышал его кучу раз.

— Значит, вот зачем ты выпытывал у меня про душу, смертный! — хвост распрямляется. — Вот зачем сидел неделю в моём храме и заглядывал в рот. Не выбирал из двух путей, а вынюхивал третий!

— Именно.

Сольпуга на алтаре сжимается в комок и пытается уползти.

— Стой! — рявкает Скорпион. — Ты. Дохлятина. Помнишь, чья это земля теперь?

— Помню, — дребезжит она. — Но меня позвали…

— Тебя позвали к моей женщине. Той, что носит моего избранника!

— Так! — говорю громко. — Стоп. Оба!

Наступает тишина, в которой я слышу, как Иришка присвистывает. Согласен, не каждый день такое увидишь…

— Во-первых, женщина не твоя. Женщина моя. Она Скорпионова по мужу, а не по крови.

— Смертный…

Выставляю палец, заставляя членистоногого недоумевать.

— Во-вторых. Ты предложил мне два пути. Первый — искалечить мою жену. Второй — забрать у неё сына. Оба удобны тебе, оба оплачены Ольгой. Я нашёл третий, и вот тут ты орёшь. Скажи честно: тебя злит, что Сольпуга может реально помочь без последствий? Или что это я нашёл выход без тебя?

Хвост дёргается. Молчание длится долго.

— Да как ты смеешь!

— Ну, как обычно. Тогда садись и слушай, потому что я тебе сейчас продам эту сделку так, что ты сам её захочешь.

— Продашь?

— Продам.

Начинаю ходить между алтарём и стеной, на ходу мне думается лучше.

— Слушай внимательно. И ты, Сольпуга, тоже слушай. Что у тебя есть сейчас? — обращаюсь к Скорпиону. — Один смертный, который тебе дерзит. Один нерождённый избранник. Одна беременность, которая может кончиться двумя похоронами. И, между нами, богиня, которая на последнем издыхании, но может спасти нас всех.

— По краю ходишь, — басит бог.

— Я по краю всю жизнь, привык. А теперь посмотри, что будет, если ты сейчас не станешь беситься. Моя жена выживает. Мой сын, твой избранник, родится в срок и здоровым. У меня будут ещё дети. И каждый пойдёт от двух кровей и от двух покровителей одновременно.

Хвост замирает.

— Продолжай.

— А что продолжать, ты уже сам всё понял. Наследник, в котором и Скорпион, и Сольпуга. Дар пламени, который у меня открылся вопреки всему, — и её сила, которая через жену войдёт в род. Таких на полуострове больше не будет. Может, даже в империи.

— Двойное покровительство — это разделённая вера, — упирается Скорпион. — Молитвы, что пойдут ей, не пойдут мне.

— Считать умеешь? У тебя сейчас один храм и один род. А знаешь, сколько родов на полуострове разорено и сидит без покровителя? Сколько у меня людей в гвардии, в охотниках? Я тебе не молитвы делю, я тебе рынок расширяю. Сольпуга слаба, у неё ни жреца, ни капища — она будет помогать. А всё, что она принесёт, ляжет в мой род. А мой род — твой.

— Она будет расти, — угрюмо говорит Скорпион.

— Будет. И вырастет обязанной, — Смотрю на Сольпугу. — Так или нет?

— Так, — говорит она. — Я приму условия. Войду в женщину и буду ей защитой, а не хозяйкой. И не стану посягать на то, что уже твоё, Скорпион. Мне надоело быть эхом.

Скорпион молчит. Долго. Я успеваю замёрзнуть, а Ирина — дважды выругаться.

— Мальчишка, — произносит он наконец, и ярости в голосе уже нет. — Ты понимаешь, что я могу с тобой сделать?

— Достал пугать, — фыркаю. — Ты ничего мне не сделаешь. Иначе отправишься вслед за Сольпугой.

— И тебе не страшно?

— У меня жена беременная. Страху придётся подождать, а вот твоё решение нужно прямо сейчас. Смекаешь?

Скорпион издаёт звук, который я описывать не берусь. Возможно, это смех.

— Да будет так. Я не отступлюсь от тебя и мешать не стану. Но запомни: я это позволил. Не ты взял — я дал. Не путай.

— Как скажешь. Мне не жалко.

— И ты мне за это ещё заплатишь.

— Само собой. Как всегда. Но я, а не моя жена или мать. Договорились?

Скорпион исчезает, А Сольпуга с облегчением поворачивается к Ольге. Оля делает глубокий вдох и смотрит на меня.

— Держи меня за руку.

Держу.

— Ты готова, дитя моё? — спрашивает Сольпуга, а её тело начинает светиться.

— Готова…

Свет вокруг Сольпуги сгущается, вытягивается — и она перетекает.

Иначе не скажу. Тело её теряет очертания, ноги подламываются одна за другой, она собирается в один плотный ком, и уходит в Ольгу, став перед этим прозрачной, как дым. Ни вспышки, ни грохота. Только Оля коротко ахает и сжимает мою руку так, что хрустят кости.

— Оля?

— Тихо ты, — говорит она сквозь зубы. — Дай мне минуту.

Стою и держу супругу за руку, жду, когда она придёт в себя. Наконец, Оленька выдыхает и разжимает пальцы.

— Ну как? — сразу же спрашиваю я.

— Тепло, — удивлённо говорит она. — Севочка, мне впервые за месяц так хорошо. Даже живот не тянет.

Смотрю на её запястье. Там проступил тонкий белёсый рисунок — восемь линий сходятся в круг.

— А Сольпуга?

— Спит. Говорит, что устала, и просит не шуметь, — Оля прислушивается к себе и хмыкает. — Оказывается, богиня умеет ворчать.

— Значит, сработались, — говорю и улыбаюсь, — синий тоже вечно ворчит.

Но тут нашу радость разбавляет шум. Где-то наверху раздаётся топот и крики. Кто-то визгливо отдаёт распоряжения, похоже, главврач занервничал.

Пора.

— Ириш, создавай портал. Сначала коробки закидывай.

Готовлюсь поработать руками, даже подумываю в гигантского скорпиона превратиться, но Иришка решает облегчить нам работу. Она создаёт портал не между стеллажами, как я думал, а овал прямо над полом — сообразила, что таскать коробки на руках мы будем долго. Гости успеют добраться до нас.

Но теперь нам достаточно толкнуть коробки к порталу, и они провалятся в особняк, как в люк.

Умная девчонка, ценю её сообразительность.

— Граф, какие первыми? — спрашивает она.

Подхожу и спихиваю самые важные связки, а потом пинаю остальные ящики и подтаскиваю связки — сбрасываю всё без разбора. Дома у меня будет масса времени, чтобы изучить эти документы.

Ольга сидит на одном из ящиков и командует — по её мнению, серые тома надо было отправлять не так, а положить аккуратно, и вообще я всё делаю неправильно. Пусть командует, я только рад, что ей стало легче.

Последние коробки уходят, когда сверху уже кто-то бежит по коридору.

— Всё, уходим. Оленька, вперёд!

Она шагает, но прямо перед порталом оборачивается:

— А зачем ты сжёг святилище?

— Я его не сжёг, — удивляюсь.

— Пока не сжёг, — уточняет она и уходит.

Думаю всего секунду. Она права. Не стоит оставлять такой подарок в виде святилища нашей богини непонятно кому.

Надеваю кольцо Сольпуги, поднимаю руку — и выпускаю в круглый зал пламя. Оно охватывает святилище, слизывает знаки со стен. Через десять секунд изучать там нечего. Ни резьбы, ни алтаря, ни следа нашего присутствия.

Ирина держит портал одной рукой в двух шагах от плиты, и её уже качает. Беру растерянную Алису за руку и хочу войти в портал, но в развалины вбегают двое.

Первый — Никольский. Глаза на выкате, он явно не знал, что у него под носом настоящее сокровище. Хотя, может и знал, и лишь прикидывался. Разберёмся.

А вот второй удивляет— сухой, высокий, в отличном пальто, седая причёска уложена волосок к волоску. Он останавливается как вкопанный.

Смотрим друг на друга через выжженный зал.

— Анатолий Гаврилович! — говорю радостно. — Вот так встреча. А я тут, знаете, инвестирую.

Он не отвечает. Смотрит мимо меня — на разобранный завал и чёрный проём, из которого тянет дымом.

— Дом милосердия будет замечательный, — продолжаю, отступая к порталу. — Правда, в подвале у вас беспорядок. Я прибрался немного.

И, уже входя, машу ему ручкой.

Лечебница. Двор, за пару минут до этого.

Утро начинается с того, что Евграфыч входит в спальню без стука.

За полгода он такого не делал ни разу.

— Ваше сиятельство. У ворот конвой.

Сажусь на постели.

— Сколько?

— Три автомобиля. Восемь нижних чинов, двое в штатском с саквояжами и один господин с портфелем. Требуют открыть.

Ольга приподнимается на локте и убирает волосы с лица.

— Сева, что там?

— Спи.

— Ага, конечно, — она тут же начинает вставать.

Одеваюсь за минуту. Уже в коридоре бросаю Евграфычу:

— Алису наверх, в дальнюю комнату, и запри. Скажи, что это ненадолго.

— Она захочет знать причину.

— Скажи, что я велел. Она послушает.

Во дворе меня уже ждёт Олег — в мундире гвардии, при оружии, и вид у него довольный. Он всегда доволен, когда кто-то приезжает к нам с проблемами.

— Ваше сиятельство, ворота держим. Приказ?

— Открыть. Впустить троих: чиновника и двух докторов. Конвой — за ограду. Если сунутся — валить, но не убивать.

— Понял.

Господин с портфелем оказывается сухоньким и торжественным. Представляется дважды: сначала фамилией, потом должностью, и должность ему явно нравится больше.

— Свищёв Порфирий Данилович. Опекунское присутствие по Таврической губернии. Прибыл во исполнение предписания об освидетельствовании.

— Кого освидетельствуем? — спрашиваю.

— Графиню Скорпионову Ольгу Дмитриевну.

Не проявляю эмоций. Хотя внутри у меня уже поднимается такое, от чего в кольце начинает шевелиться жало. Да они смертники, раз решили сунуться к моей женщине.

— Бумагу.

Он сразу же подаёт.

Читаю медленно, несколько раз перечитываю. Бумага составлена гадко и красиво одновременно, и я уже понимаю, кто точно приложил к этому руку.

«…по признакам стороннего магического воздействия на плод… с учётом непринадлежности освидетельствуемой к дворянскому роду по рождению… с правом временного помещения в закрытое учреждение до окончания наблюдения…»

И подпись врача-эксперта в углу.

Никольский Г. С.

Ах ты ж, сволочь. Быстро он.

— Порфирий Данилович, — говорю. — А вы понимаете, что вы мне сейчас привезли?

— Предписание, ваше сиятельство.

— Вы мне привезли бумагу, по которой мою беременную жену увозят в закрытое отделение по слову врача, у которого вчера в подвале нашли двадцать лет чужих медицинских опытов, — говорю. — Вот что вы мне привезли.

Свищёв бледнеет, но держится.

— Мне об этом неизвестно.

— Теперь известно.

— Ваше сиятельство… — он поправляет портфель под мышкой. — Я обязан исполнить. Если вы препятствуете, я вызываю пристава и составляю акт. Воспрепятствование законным действиям — это статья. И, при вашем нынешнем деле в прокуратуре, боюсь, вам её присоединят с большим удовольствием.

— Вы мне угрожаете тюрьмой в моём собственном дворе?

— Я вас информирую, — откашливается Свищёв.

Стою и молчу.

Считаю. Быстро, как умею.

Если я их сейчас выкидываю за ограду — я в ту же ночь становлюсь беглым преступником, а Ольга остаётся в доме, который через сутки будут брать штурмом уже не восемь чинов, а рота. Если пускаю — она уезжает.

Оба варианта дрянь. Значит, надо третий, а третьего у меня пока нет.

— Доктора пусть осмотрят её здесь, — говорю. — При мне.

— Предписание не даёт мне права…

— Порфирий Данилович.

— Не даёт, — упирается он. — Тут прямо указано: в условиях учреждения.

И тут за моей спиной хлопает дверь.

— Доброе утро, господа.

Оборачиваюсь.

Ольга спускается по крыльцу. Одета, причёсана, на плечи накинута шаль. Идёт спокойно, придерживая живот, и все восемь чинов за оградой смотрят на неё, потому что посмотреть есть на что.

— Оля, иди в дом.

— Сейчас пойду, — она подходит и протягивает руку. — Дайте почитать.

Свищёв смотрит на меня. Я киваю. У Оленьки опыта в таких делах больше, вдруг лазейку найдёт.

Она читает. Долго, внимательно, и я вижу, как она ведёт пальцем по строчкам. Моя жена умеет читать бумаги.

— Сева, — говорит она наконец.

— Что?

— Тут всё чисто, — она поднимает на меня глаза. — Не подкопаешься. Составлено грамотно. Наблюдение, тесты, никакого лечения без согласия, содержание в отдельной палате, срок — до семи суток с возможностью продления по заключению комиссии. Даже питание прописано.

— Оля…

— И подпись, и печать, — продолжает она. — Если ты их сейчас выгонишь, ты будешь виноват, а не они. Понимаешь?

— Понимаю.

— Вот и хорошо. Порфирий Данилович. Скажите, а куда именно меня повезут?

— Городское психиатрическое отделение, ваше сиятельство. Второй корпус.

— Это где? — спрашивает она.

— За городом. В предгорьях.

Стою и не двигаюсь.

И тут губы Оленьки чуть приподнимаются в уголке. Совсем чуть-чуть. Кто её не знает — не заметит. Свищёв, кстати, и не замечает.

А я знаю. Так она улыбается, когда решила что-то поперёк моего мнения и уже придумала, как меня в этом убедить.

— Оленька, — очень ласково говорю я. — Иди-ка сюда на минуту.

Она делает шаг, обнимает меня за шею и прижимается. Свищёв деликатно отворачивается, видать, думает, что мы помиловаться решили на прощание.

Но Оленька быстро шепчет мне на ухо:

— Сольпуга знает, что делает. Она говорит, ей надо вернуться на капище. Обязательно, Сева. Она сама рвётся.

— Оля, ты…

— Тише, — она поправляет мой воротник. — И вот что. Я буду ждать тебя вечером в больнице. Приедешь в приёмные часы, как положено, при всех — и заберёшь меня. Или не заберёшь. Как получится.

— Ты в своём уме?

— Я в своём, — шепчет она. — А ты сейчас — нет. У тебя лицо, как перед дракой, а драться нельзя. Так что дай мне поработать.

Отстраняется. Вытирает глаза, которые совершенно сухие, и поворачивается к Свищёву.

— Хорошо, — кивает Ольга. — И могу ли я взять с собой охрану? Я всё-таки графиня, к тому же на сносях. Мне ходить по коридорам одной неприлично.

Свищёв морщится.

— Не предусмотрено…

— В предписании не запрещено, — спокойно говорит Ольга. — Я читала. Там сказано: содержание в отдельной палате с соблюдением сословных прав. Мои сословные права — это личная охрана. Или вы предлагаете мне ходить под руку с санитаром?

Свищёв сопит.

— Одного, — сдаётся он. — Одного человека, без оружия. И он будет находиться при вас, а не бродить по учреждению.

— Договорились.

Оборачиваюсь.

— Алексея сюда.

Цыпа появляется через полминуты — плечи в дверь не проходят, ладони как лопаты, и кастеты он в этом доме снимает только в бане. Смотрит на конвой за оградой, оценивает, кивает сам себе.

— Лёша, — говорю. — Поедешь с графиней.

— Куда?

— В психиатрическое отделение.

Он и бровью не ведёт.

— Понял. Оружие сдавать?

— Сдай. И слушай сюда. Ты от неё не отходишь. Ни на процедуру, ни в коридор, ни на осмотр. Спишь у двери. Если её пытаются увезти куда-то ещё — ложись в проходе и ори на весь корпус, чтобы слышали больные, санитары и мухи на стенах. Понял?

— Понял, ваше сиятельство.

— Если с ней что-то случится, я тебя не накажу. Мне некого будет наказывать, потому что тебя к тому времени уже не будет.

— Так точно, — спокойно говорит Цыпа.

Ольга закатывает глаза.

— Сева, ну зачем ты его пугаешь?

— Он не пугается, он мотивируется.

Цыпа ржёт и кивает. Оленька идёт собирать сумку, а я успеваю сделать три вещи.

Первое: захожу в спальню и вкладываю ей во внутренний карман артефакт из моего арсенала: пишет всё, что говорят рядом. Второй такой же, поменьше, засовываю в подкладку сумки под шов, там пальцами не нащупаешь.

Третье — маячок. Он вообще похож на медную копейку, и я просто кладу его ей в кошелёк, между настоящими монетами.

— Три штуки? — уточняет Ольга, наблюдая за мной.

— Четыре. Ещё один Цыпе в сапог.

— Ты меня обкладываешь, будто я преступница.

— Не путай. Я тебя оснащаю.

Она вдруг перестаёт складывать вещи и берёт меня за руку.

— Сева. Ты правда меня отпускаешь?

— Правда, — говорю. — И это самое поганое утро в моей жизни. Я не знаю, что там богиня задумала, но если с тобой хоть что-то случится…

— Я вернусь, — улыбается она.

— Знаю. Я тебя привезу.

— Нет, — качает головой. — Я вернусь, когда придёт время. И, возможно, не одна, — она кладёт ладонь на живот. — Сольпуга говорит, что там, у капища, она может кое-что вспомнить. Сева, эта земля — её. Понимаешь? Мы вчера ушли слишком быстро.

— А ты понимаешь, что тебя туда везут не гулять?

— Отлично понимаю, — говорит она. — Они везут меня, чтобы ты бегал и вызволял меня. Хотят тебя занять. А я поеду, чтобы посмотреть, кто там ходит и с кем разговаривает. Тогда ты точно будешь знать, кто стоит за этим.

Стою и смотрю на свою жену.

Ни сегодня-завтра рожать из-за ускорения беременности, богиня внутри, конвой во дворе — а она мне тут в разведку играет.

— Я тебя очень люблю, — говорю.

— Знаю. Подай мне вторую шаль, коричневая не пойдёт.

Качаю головой и улыбаюсь. А Оленька тянет сборы сорок минут.

Свищёв дважды заходит в холл и напоминает, что время. На третий раз Ольга выходит на лестницу и смотрит на него сверху.

— Порфирий Данилович, я графиня Скорпионова. Меня повезут через город, в казённое учреждение, где меня увидят доктора, санитары и, полагаю, человек двадцать посторонних. Вы предлагаете мне явиться туда в халате и домашних туфлях?

— Я предлагаю не задерживать конвой.

— А я не собираюсь ходить по больнице невесть в чём, — говорит она. — Это не каприз, меня обязывает положение. Если хотите — составьте акт, что графиня Скорпионова задержала выезд на полчаса из-за выбора обуви.

Свищёв уходит на двор и нервно нарезает круги. А я сижу в кабинете и работаю.

Потому что Оленька мне эти сорок минут именно для этого и выторговала. Не из-за шали. Ей эта шаль вообще безразлична. Она тянет время. Даёт мне построить план.

— Евграфыч.

— Здесь.

— Первое. Охрану дома удвоить. Ворота на замок, стены под наблюдение, Алису из дальней комнаты не выпускать до моего возвращения. Второе: нашего высокопоставленного гостя перевести в нижний подвал и поставить двоих. Если сюда придут с обыском — они его найти не должны.

— Принято, господин.

— Третье. Ирину не будить. Понадобится — разбужу сам.

— Слушаюсь. Ваше сиятельство…

— Что?

— Вы позволите замечание?

— Валяй, — отвлекаюсь от бумаг.

— Они забирают графиню в тот же уезд, откуда вы вчера забрали архив, — Евграфыч смотрит на меня. — Это приглашение.

— Знаю, — говорю. — Меня зовут поторговаться. Но я им такого удовольствия не доставлю. Моя жена не разменная монета.

Через пару минут иду к Сашке. Вхожу в камору, он сидит в наушниках, и когда я вхожу, поднимает руку.

Слушает ещё полминуты, потом стаскивает наушники и разворачивается.

— Ваше сиятельство, пишет как по нотам. Рыков жучок носит второй день и, кажется, вообще пальто не снимает.

— Что есть?

— Много чего. Но вам сейчас про одно расскажу, — Сашка листает свои записи. — Час назад Рыков говорил с Пересмешниковым. Со старшим. Обсуждали вашу супругу.

— Дословно.

— Дословно: Рыков спрашивает — а если он через сутки приедет и вытащит её? Пересмешников отвечает: не вытащит, потому что через сутки её там не будет, — Сашка поднимает глаза. — Так и сказал.

— А где будет?

— Он не назвал места. Сказал: «второе учреждение оформлено, перевод по медицинским показаниям, показания обеспечит доктор». И дальше — вот тут, — Сашка ведёт пальцем по строке. — «Пусть он её ищет, а пока ищет, мешаться под ногами не будет. А мы пока выборы выиграем».

Стою у стены и очень медленно дышу.

Вот оно. Никаких торгов.

Им нужно, чтобы я выпал из игры на время выборов. По их мнению, я должен бегать по всему полуострову и искать жену.

А сидеть в это время она будет в каком-нибудь третьем сарае в горах, с диагнозом на семь бумажек.

— Запись есть?

— Есть.

— Копию — сюда. Второй экземпляр в сейф.

— Уже сделал.

— Молодец, — хлопаю его по плечу. — Ещё одно. Маячок графини — держи на нём глаза. Каждые полчаса пиши мне, где она. Если точка начинает уходить от больницы — звони немедленно, в любое время дня и ночи.

— А если он замолчит?

— Тогда звони мне и сразу поднимай Олега.

Ольгу увозят в четверть одиннадцатого.

Она садится в средний автомобиль, Цыпа — рядом с ней, сумку берёт себе на колени. Перед тем как захлопнуть дверцу, Ольга опускает окно.

— Сева.

— Что?

— Не делай глупостей до вечера.

— Не буду.

— Обещай, — улыбается она.

— До вечера не буду, — говорю.

Она смеётся и закрывает окно.

Три автомобиля удаляются, и я стою во дворе, пока не оседает пыль.

Потом иду в кабинет и беру мобилет.

Аркан отвечает после четвёртого гудка.

— Слушаю.

— Это я. Сегодня в четверть одиннадцатого от моего дома увезли мою беременную жену в городское психиатрическое отделение, второй корпус, в предгорьях. По предписанию опекунского присутствия. Врач-эксперт, подписавший заключение, — Никольский Георгий Станиславович.

Пауза. Короткая.

— Тот самый, — говорит Аркан.

— Тот самый.

— Продолжайте.

— У меня есть запись. Час назад Рыков и Пересмешников-старший обсуждали, что через сутки её в этом отделении уже не будет. Второе учреждение оформлено, перевод по медицинским показаниям, показания обеспечит доктор. Цель — чтобы я два месяца искал жену и не лез в выборы.

В этот раз молчание длится дольше.

— Вы понимаете, что это подарок? — говорит Аркан.

— Мне от этого не легче.

— Граф, — голос у него становится жёстче. — Слушайте меня внимательно. Не вздумайте штурмовать больницу.

— Я и не собирался.

— Собирались, Всеволод Алексеевич. Я по вашему голосу слышу, — он делает паузу. — Если вы сейчас войдёте туда силой, вас возьмут в тот же день, и всё, что я собрал, пойдёт псу под хвост вместе с вами. А если вы приедете в приёмные часы, при свидетелях, и вам откажут в свидании с законной супругой — это уже документ. Понимаете? Мне нужны эти бумаги.

— Если её оттуда увезут дальше, ваш документ будет не нужен. Мне нужна моя жена целой и невредимой.

— Сегодня не увезут, — говорит он. — Бумага на перевод оформляется только после освидетельствования, а графиню забрали поздно. Раньше утра не тронут.

— Точно?

— Однозначно, — подтверждает Аркан. — Я к вечеру буду в том районе. Пришлю двоих наблюдателей. Если что-то начнётся — они это увидят и запишут.

— Мне бы лучше, чтобы они помогли, а не записали, в случае чего.

— Записанное иногда работает лучше кулаков, — говорит Аркан. — Приезжайте по правилам. Возьмите гвардию, но оставьте её за оградой. И, ради всех богов, не жгите ничего.

— Обещать не могу.

— Я так и думал, — говорит он и отключается.

Выезжаем в половине третьего.

Три автомобиля, двенадцать гвардейцев, Олег в первой машине. Сашка остаётся дома у наушников. Ирину я всё-таки поднимаю — не для порталов, а чтобы она была рядом.

— Граф, я вам ничего сегодня не открою, — предупреждает она сразу. — Даже на два шага.

— И не надо. Ты мне нужна как страховка. Если станет совсем плохо — я тебя попрошу вытащить одного человека. Одного, Ириш. Мою жену.

— Тогда я до вечера сплю в машине, — бурчит она.

— Спи.

Второй корпус городского психиатрического отделения стоит в трёх верстах от вчерашнего пепелища.

Ворота закрыты. У ворот — четверо. И это не санитары. Останавливаемся. Смотрю на часы: ровно четыре часа.

— Олег. Гвардия за оградой. Никто не заходит, пока я не скажу или пока не начнётся стрельба.

— А если начнётся?

— Тогда заходите все.

Иду к воротам один.

— Закрыто, — говорит старший из четверых.

— Граф Скорпионов Всеволод Алексеевич, — представляюсь. — Приехал к жене, Ольге Дмитриевне. Открывайте.

— Посещения запрещены.

— Кем?

— Распоряжением.

— Чьим?

Он молчит.

Отхожу на два шага и разворачиваюсь к воротам. Слева от них, под стеклом, в рамке — доска с правилами. Я её приметил ещё из машины.

— Читайте вслух. Пункт седьмой.

— Чего?

— Пункт седьмой, — говорю. — Вот он. Крупными буквами. «Часы посещения больных родственниками: ежедневно с шестнадцати до девятнадцати часов, кроме санитарных дней». Санитарный день у вас четверг. Сегодня среда. Время — четыре часа две минуты.

Он смотрит на доску, потом на меня.

— У меня распоряжение.

— А у вас на воротах — правила, утверждённые губернским врачебным управлением, — говорю. — Я законный супруг, приехал в приёмные часы. И за мной, если вы обернётесь, двенадцать человек гвардии, которые пока стоят и смотрят.

Старший оглядывается на гвардию. Считает.

— Ждите здесь, — говорит он и уходит внутрь.

Ждать приходится довольно долго, минут двадцать. Потом калитка открывается, и во двор выходит Никольский.

Халат поверх костюма, лоб блестит, и на меня он смотрит уже без всяких поклонов.

— Ваше сиятельство, — говорит он. — Вы напрасно приехали.

— Георгий Станиславович! — развожу руками. — А я как раз о вас думал. Вчера мы с вами обсуждали дом милосердия, а сегодня вы, оказывается, ещё и эксперт по магическим воздействиям на плод. Разносторонний вы человек.

— Я исполняю свои обязанности.

— Вы подписали заключение на женщину, которую видели один раз в жизни.

— Я подписал заключение по предоставленным материалам.

— Кем предоставленным?

Никольский поджимает губы.

— Я хочу видеть жену, — говорю. — Сейчас же.

— Ольга Дмитриевна на процедурах.

— На каких?

— Это врачебная тайна.

— Она моя жена.

— Это ничего не меняет, — упирается он.

Делаю шаг к нему, а он быстро отступает.

— Георгий Станиславович, — говорю негромко. — Позовите её. Она спустится и скажет мне сама, что всё в порядке, и я уеду.

— Не могу.

— Позовите Алексея. Моего человека, которого я к ней приставил. Пусть он выйдет и скажет, что она жива.

— Ваш человек находится при больной.

— Тогда я захожу.

— Вы не имеете… — он осекается и достаёт мобилет. — Позвольте, я уточню.

И отходит к самой стене, чтобы я не слышал. Стою и смотрю на его спину.

Он говорит недолго. Полминуты, может, минуту. Один раз оборачивается на меня и тут же отворачивается снова.

Кладёт трубку. Возвращается.

— Мне очень жаль, ваше сиятельство, — говорит он почти вежливо. — Ольга Дмитриевна сейчас на процедурах, спуститься не может. Свидание сегодня не состоится. Приезжайте завтра.

— Завтра её здесь не будет, — говорю.

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаете, господин Никольский.

Подхожу ближе — так близко, что он видит только меня.

— Георгий Станиславович. Слушайте очень внимательно, я это скажу один раз. Если с головы моей жены упадёт хоть один волосок…

И в этот момент в корпусе что-то происходит. Земля содрогается, а из здания раздаётся гул. Стёкла второго этажа вылетают наружу все разом. По двору идёт пыльная волна, а над крышей поднимается дым.

Никольский падает на четвереньки и закрывает голову руками.

Оборачиваюсь.

Часть кровли над крыльцом ломается и сползает вниз. Меня осыпает крошкой, в ушах звенит.

— Оля! — Кричу так, что дерёт горло. — ОЛЬГА!

Пинком отбрасываю обломок и лезу через завал.

Где-то за спиной орёт Олег, гремят ворота, гвардия идёт через ограду, не разбирая. Внутри корпуса кричат — много голосов сразу сливаются в единый гул.

Влетаю в дверь. Дым, побелка в воздухе, по коридору бегут люди в халатах.

Лестница справа. Второй этаж. Она должна быть на втором, уверен, этот взрыв связан с ней.

Хватаю за грудки первого, кто попадается:

— Где графиня Скорпионова⁈

— Не знаю! Не знаю, пустите!

Отшвыриваю его и бросаюсь к лестнице.

Успеваю поставить ногу на первую ступеньку.

И тогда взрыв раздаётся снова.

Второй взрыв идёт не вниз, а вверх. И мне прекрасно знакома эта сигнатура.

Первый тряхнул землю — этот сносит потолок над лестницей. Пролёт вздыбливается, перила выворачивает наружу, и меня отбрасывает к стене вместе с куском штукатурки размером с дверь.

Лежу секунду. Может, две.

Потом встаю, потому что некогда разлёживаться.

В коридоре бело от пыли. Где-то воет сирена, где-то бьётся стекло, и по всему корпусу орут больные. Мимо меня проносится санитар, зажимая ухо. За ним — женщина в больничной рубахе, босая, но счастливая.

Лестница есть. Половина пролёта держится.

Лезу.

— Оля!

Наверху дыма больше. Он идёт откуда-то слева, из глубины, и туда же ведёт полоса выбитых дверей.

Иду по этому следу. А заодно прислушиваюсь к ядру, ощущаю, что это верное направление. Магический огонь Сольпуги неистово пульсирует в той стороне. Начинаю понимать, чего она так рвалась сюда.

Под ногой хрустит. Смотрю: кастет с широкой пластиной, и пластина эта смята пополам, как жестянка. Это явно Цыпы. Но что могло сломать любимую игрушку нашего бугая?

Дверь в конце коридора отсутствует вместе с косяком. Из проёма тянет знакомыми волнами магии.

Захожу.

У палаты нет двух стен — вместо них проломы до самого пола, в которые видно двор, ограду и предгорья.

Посередине, спиной ко мне, сидит на полу моя жена.

Сидит прямо, скрестив ноги и ладони держит на коленях раскрытыми вверх. Волосы у неё подняты вверх и стоят, будто их держит ветер, которого нет. От запястья, от того самого белёсого рисунка, по коже идёт свечение — вверх по руке до самой шеи.

А вокруг неё, по всей палате, в воздухе вращается пыль.

Ого…

— Оля?

Она не отвечает.

Делаю шаг — и справа из-под завала кто-то хрипит:

— Ваше… сиятельство…

Цыпа.

Он лежит у стены, привалившись к остаткам кровати. Лицо в крови, левый глаз заплыл, правая рука висит. На левой — второй кастет.

— Лёха ты как?

— Живой, — говорит он и пытается сесть. — Не подходите к ней близко, ваше сиятельство. Меня отбросило.

— Что здесь было?

— Да тут особо умные смельчаки приехали за Ольгой Дмитриевной, — он сплёвывает. — Санитары с носилками, при них врач со шприцом наготове. Сказали: перевод по показаниям.

— А ты?

Думаю, что уже знаю ответ. Цыпа кривится, и это, кажется, улыбка.

— Весь этаж поднял. Они сначала уговаривали, потом полезли. Ну я их и приложил.

— Ты же сдал оружие, — усмехаюсь.

— Сдал, — соглашается он. — А кастеты я не считаю оружием. Кастеты — рабочий инструмент.

Смотрю на пролом в стене.

— А потом?

— А потом Ольга Дмитриевна села вот так на пол, — Цыпа кивает в её сторону, — и говорит мне: Лёша, продержись немного. И всё. И больше она не разговаривает.

— А второй взрыв?

— Это уже она, — отвечает Цыпа и трёт лоб. — Они всё-таки прорвались, ваше сиятельство. Меня свалили каким-то заклинанием. И один сунулся к ней со шприцем.

— Ничем хорошим это, полагаю, не закончилось.

— Ага. Его теперь во дворе искать надо, — говорит Цыпа. — И, наверное, по кусочкам. Его отсюда вынесло вместе со стеной.

Подхожу к пролому.

Пыль в воздухе начинает летать быстрее, и я чувствую, как у меня шевелятся волосы на предплечьях. Кольцо на пальце нагревается.

Оно тянется отсюда куда-то вбок, за проломленную стену.

Вот оно что.

Сольпуга не просто взяла силу. Она её отсюда высасывает — с этой земли, где двести лет назад стоял храм, и где, видимо, осталось куда больше, чем я вчера видел.

— Иришка! — ору в пролом, увидев, что порталистка уже во дворе. — ИРИНА!

Вокруг неё гвардейцы, она осматривает раненых.

— Граф! Живы⁈

— Живы! Гони всех от корпуса! Всех, включая наших!

Не стоит рисковать жизнями невинных.

— А вы⁈

— А я тут постою.

Она что-то орёт Олегу, и я вижу, как гвардия начинает оттеснять толпу от здания — врачей, санитаров, каких-то штатских, больных в рубахах. Кто-то упирается, но их быстро направляют куда надо.

Разворачиваюсь к жене.

И тут в дверном проёме появляются четверо.

Те самые, что стояли у ворот. И теперь у двоих в руках стволы. Первый видит Ольгу, второй — меня, и решают они по-разному: первый шагает к ней, второй поднимает пистолет.

Ага, щас.

Оба кольца на руке уже горят так, что я просто не сдерживаю их. Хвост бьёт первого в бок, и мужик отлетает к стене. А пока второй отвлекается на полёт своего дружбана, прописываю ему мощный хук под рёбра и, пока он оседает, отбираю ствол и отбрасываю в пролом.

— Нечего ворон считать, — сплёвываю.

Третий разворачивается бежать. Не успевает — Цыпа подсекает ему ногу, и тот падает лицом в пепел.

Четвёртый стоит в проёме и не двигается.

— Правильно, — говорю ему. — Стой.

— Ваше сиятельство, я тут ни при чём… — быстро осознаёт свою проблему последний.

— На колени. Руки за голову. Лёша, если он дёрнется — можно бить.

— А чё, пока нельзя? — разочарованно спрашивает Цыпа. — Ну ладно, я потерплю.

И тогда за моей спиной раздаётся голос жены.

— Сева, ты чего орёшь? — спрашивает она так, будто только что проснулась, слегка с хрипотцой.

Оборачиваюсь.

Ольга сидит всё так же, но волосы у неё опали, и она больше не светится. Моргает и осматривается.

— Ой, — говорит она.

— Ой, — соглашаюсь я.

— Это… я?

— Частично.

Ольга пытается встать, и я успеваю подхватить её под локоть.

— Оля. Посмотри на меня. Сколько пальцев я показываю?

— Три. Сева, отстань, я не контуженная.

— Ты не отзывалась и тут такое с тобой творилось.

— Я была занята, — говорит она и вдруг замирает.

Кладёт обе ладони на живот. Стоит так секунд десять, и внимательно смотрит куда-то в пустоту.

— Что? — спрашиваю. — Что⁈

— Тихо, — шепчет она. — Тихо, Сева. Он успокоился.

— В смысле?

— В прямом, — она поднимает на меня глаза.

— Я ничего не понял, — но не могу удержаться и улыбаюсь жене.

— Сольпуга говорит, что ускорение остановилось, — выговаривает жена. — Она набрала здесь достаточно сил, чтобы удержать малыша. Я дохожу срок нормально. Как все нормальные люди.

Стою и держу свою жену посреди разнесённой палаты, среди трёх лежащих тел и одного стоящего на коленях, и не могу выговорить ни слова.

— Скажи что-нибудь, — просит она.

— Я построю тебе новый дом.

— Зачем? У нас есть дом.

— Значит, будет второй.

Она смеётся, и смех переходит в кашель.

— И ещё, — говорит она, отдышавшись. — Сева, я теперь кое-что могу.

— Что можешь?

— Снять с Алисы заклятье, — говорит Ольга. — Сольпуга объяснила, пока я там сидела. У меня теперь есть свой источник.

— То есть ты одарённая?

— Ага. И теперь могу стать проводником без последствий, — широко улыбается она.

— Ты уверена? — я вот не очень верю.

— Сольпуга уверена, — говорит Ольга. — А я ей верю. Богиня сегодня спасла нас с малышом.

Вниз мы спускаемся через двадцать минут.

За это время я успеваю посадить Цыпу к стене и позвать к нему нашего лекаря из машины, вытащить из-под завала того, кого «во дворе искать надо» — он оказывается живым, хоть и в трёх местах сломанным, — и связать четверых от ворот их же ремнями.

Гвардия к этому времени уже в корпусе. Олег ходит по этажу и складывает найденное в один угол: два ствола, саквояж с ампулами, носилки, папку с бланками.

— Ваше сиятельство, — он подаёт мне папку. — Гляньте.

Смотрю.

Бланки перевода. Пять штук, все с печатью, и все — незаполненные, кроме одной графы. В пункте «учреждение назначения» уже вписано от руки: «Кача-Бурунская окружная лечебница закрытого содержания».

Никогда о такой не слышал. Что само по себе о многом говорит.

— Отнеси это в машину, — говорю. — И найди мне Никольского.

— Уже искал. Нет его.

— То есть как нет?

— Автомобиля его тоже нет, ваше сиятельство. Ворота стояли открытые, он улизнул, видимо, пока неразбериха была.

Хм.

Ну, зря он так. Очень зря.

Во дворе к этому времени собралась вся больница. Человек сто, не меньше: врачи, сёстры, санитары, больные, и все они стоят полукругом и смотрят на здание.

Ольгу я веду через этот двор под руку.

Она идёт медленно, но прямо, и на неё смотрят как на бомбу, которая в любой момент может рвануть. Согласен, не стоит связываться с графиней Скорпионовой, не зря же я её в жёны выбрал.

— Кто здесь старший? — спрашиваю громко.

Молчание.

— Я спрашиваю: кто здесь остался старшим по врачебной части? Главного врача нет, он сбежал. Кто следующий за ним по старшинству?

Из толпы выходит мужчина лет пятидесяти. Полноватый, с бакенбардами, и усы у него роскошные — рыжие, подкрученные. Ну прям как из мультика.

— Заведующий вторым отделением. Кириллов Пётр Ильич.

— Замечательно, Пётр Ильич, — достаю из папки чистый бланк и отдаю ему. — Пишите заключение.

— Какое заключение?

— По результатам освидетельствования графини Скорпионовой. За которым её сюда, собственно, и привезли. Пишите, что освидетельствование проведено, посторонних магических воздействий на плод не выявлено, обнаружен собственный магический дар освидетельствуемой, ранее не проявленный, оснований для дальнейшего наблюдения в закрытом учреждении не имеется.

Кириллов смотрит на бланк и его начинает трясти.

— Ваше сиятельство, я не могу так…

— Почему?

— Потому что дар подтверждается инструментально, а у нас… больше нет оборудования, — он поднимает взгляд к разлому в стене.

Тоже смотрю туда.

— По-моему, этого более чем достаточно, чтобы подтвердить собственные силы моей супруги.

По толпе идёт смешок.

— И потом, — продолжает Кириллов, — заключение подписывается коллегией. Тремя врачами.

— Так соберите троих. Вон сколько у вас здесь белых халатов.

— Я… мне нужно согласовать.

— С кем? — спрашиваю ласково. — С Георгием Станиславовичем? Так его нет. С опекунским присутствием? Порфирий Данилович, вы здесь?

Свищёв, оказывается, недалеко. Он приехал ещё утром вместе с конвоем и с тех пор сидел во флигеле, а теперь стоит в толпе, прижимая портфель к груди.

— З-здесь, — говорит он.

— Порфирий Данилович, — говорю. — Скажите мне как чиновник: предписание об освидетельствовании исполнено?

— Я должен получить заключение…

— Вы его сейчас получите. А потом мы с вами составим ещё один документ. О том, как в учреждении, куда вы лично доставили беременную графиню, её в тот же день пытались вывезти в закрытую лечебницу по бланку с готовой печатью и без подписи. Вот по этому, — показываю ему документ. — Читайте, там название написано. Вы такое учреждение знаете?

Свищёв смотрит и мотает головой.

— Вот и я не знаю, — говорю. — А оно есть. И эту бумагу нашли в саквояже с ампулами, который лежал в двадцати шагах от моей жены. Как вы думаете, кому будут задавать вопросы?

Свищёв отступает на шаг и садится прямо на землю.

— Пишите, Пётр Ильич, — говорю. — Я подожду.

Кириллов берёт бланк. Руки у него трясутся, и он пишет медленно, и я вижу, что он ищет, где бы вильнуть.

— Ваше сиятельство, — говорит он наконец. — Я напишу «воздействий не выявлено». Но про дар я писать не буду. Я его не наблюдал.

— Не наблюдали?

— Не наблюдал! — упирается он и вдруг находит в себе смелость. — Здание могло обрушиться по десятку причин! Ветхость, взрывчатое вещество, в конце концов! И я как врач не имею права свидетельствовать о даре, которого не видел собственными глазами!

Ольга рядом со мной вздыхает.

— Пётр Ильич, — говорит она.

— Что?

— Вы очень хотите увидеть собственными глазами?

— Я обязан!

— Ну хорошо, — говорит моя жена.

И щёлкает пальцами.

И в ту же секунду на лице Кириллова вспыхивает крошечный пожар. Усы с левой стороны сгорают до кожи, а с правой остаются как были. Поджимаю губы, чтобы не заржать. За что боролся, собственно…

Пётр Ильич хватается за лицо и приседает.

Двор замирает.

— Так вам гораздо лучше, — доброжелательно сообщает Ольга. — А то они у вас были неровные.

Кириллов нервно трогает своё лицо.

— Ваше сиятельство, — сипит заведующий. — Это… это же…

— Это же графиня Скорпионова, — развожу руками. — А ты чего хотел, дорогой? Чтоб она тебе в баночку подышала?

Кириллов подписывает всё, что требуется. Второй подписью идёт сестра-хозяйка, третьей — молодой ординатор, который подходит сам, без приглашения, и говорит, что он всё видел с самого начала и готов написать отдельно.

Свищёв ставит печать присутствия сидя на земле, положив портфель на колени.

Из больницы мы выезжаем в седьмом часу.

Ольгу я усаживаю в свою машину, на заднее сиденье, с двумя подушками и пледом, которые Ирина отобрала у кого-то из персонала. Цыпа грузится во вторую, лёжа. Он всю дорогу до машины пытается идти сам и на все уговоры отвечает, что ноги у него целые и помогать не надо.

— Лёша, — говорю ему. — Ты пострадал, перестань выпендриваться.

— Как прикажете, ваше сиятельство, — бурчит он.

— Проси что хочешь, — хлопаю его по плечу.

Он думает. Долго, серьёзно, шевеля разбитой губой.

— Кастет новый, — говорит наконец. — Правый смяло. Хороший был.

— Будет тебе новый. Из нашего особого металла, с чарами и с гравировкой.

— Спасибо, — довольно кивает Цыпа и падает на носилки. Четыре санитара с трудом дотаскивают здоровяка до машины.

А у ворот меня ждёт Аркан.

Он стоит у чёрного автомобиля, руки в карманах пальто, и лицо у него сегодня другое, но нутром чую, что это он.

— Граф.

— Вы обещали не рядом, а в районе, — говорю.

— Я и был в районе, — он кивает на корпус. — Пока район не начал разлетаться. Мои люди сняли всё, начиная с вашего разговора у ворот и заканчивая тем, как вон тот господин ставил печать. Это очень хороший материал, граф.

— Мне сейчас не до материала.

— Понимаю. Как графиня?

— Жива. Рад, что доверился супруге. Она у меня умничка.

— Рад, что всё обошлось. У меня для вас есть кое-что, — говорит Аркан. — И вам это понравится больше, чем материал.

— Слушаю.

— Мы взяли Никольского.

Разворачиваюсь к нему всем корпусом.

— Где?

— На развилке у Симферопольского шоссе, сорок минут назад. При нём был саквояж, три паспорта и восемнадцать тысяч наличными.

— Три паспорта, — повторяю.

— Три, — кивает Аркан. — И ни в одном из них он не Никольский.

Молчу.

— Георгий Станиславович Никольский действительно существовал, — говорит Аркан. — Земский врач, умер от тифа двадцать два года назад под Полтавой. С тех пор его именем пользовался другой человек. Мы его опознали за час, потому что он у нас в картотеке. Он был осуждён в Москве по делу о незаконных опытах над больными в лечебнице для неимущих, а потом сбежал.

— И приехал сюда.

— Видимо, — соглашается Аркан. — Тут ему дали лечебницу, штат и полное невмешательство. Как вы думаете, кто мог такое устроить в этой губернии двадцать лет назад?

— Я не думаю. Я знаю.

— Знаете, — говорит Аркан. — Но пока не доказали.

— Доказал, — говорю. — Тридцать четыре тома у меня в кабинете под замком. Он сам их вёл, и он там расписывался. Мой человек привезёт вам копии завтра к полудню.

Аркан улыбается.

— Вы страшный человек, граф.

— Мне это уже говорили.

— И повторят ещё, — он открывает дверцу автомобиля. — Никольского увозят в закрытое место. С ним будут работать мои люди.

— Я хочу с ним поговорить.

— Исключено.

— Аркан, — говорю. — Он держал мою мать и ставил на ней опыты. Он подписал бумаги на мою жену. Я не собираюсь его убивать, он мне живым нужнее. Один разговор.

Куратор смотрит на меня очень долго.

— Через три дня, — говорит он наконец. — Не раньше. Сначала он будет говорить с нами, и говорить он будет много, потому что человеку, бежавшему с бессрочной каторги, торговаться нечем. А потом — да, я устрою вам встречу. С одним условием.

— Каким?

— Я буду при этом присутствовать.

— Договорились.

— И, граф, — он уже садится в машину, но задерживается. — Сегодня они попробовали через вашу жену. Завтра они попробуют иначе. Я вам это говорю не для того, чтобы напугать, а для того, чтобы вы сегодня ночью спали одетым.

— Я могу себе позволить нормальный сон, — усмехаюсь в ответ. — Но они тронули мою жену. Сами понимаете, это была их ошибка.

— Знаю, — говорит Аркан и захлопывает дверцу.

До дома едем медленно.

Ольга спит почти всю дорогу — сначала ворочается, потом сдаётся и заваливается мне на плечо. Ирина в переднем кресле тоже спит, и во сне у неё очень довольное лицо.

Я же смотрю в окно и анализирую всё, что узнал сегодня.

Ещё вчера мои враги пытались действовать тонко, но сегодня пошли в лобовую. Значит, торопятся, боятся, что я воспользуюсь добытым материалом. Думаю, дальше они пойдут ва-банк.

И значит, я всё правильно про них понял: это не один хозяин, это стая, и у них грызня, раз они так активизировались.

Ольга во сне бормочет что-то неразборчивое и переворачивает ладонь на моём колене вверх. Рисунок на её запястье стал тёмным, как татуировка.

Наклоняюсь и целую жену в макушку.

Завтра будет тяжёлый день. Надо разгрести то, что устроили враги.

Мобилет звонит, когда до ворот остаётся километра полтора.

— Ваше сиятельство. У нас гости, — раздаётся голос Сашки.

— Кто?

— Господин с бумагой из прокуратуры и с ним семеро солдат. Требуют допустить к осмотру подвального помещения.

— Евграфыч?

— Родион Евграфович стоит на воротах и говорит, что хозяина нет дома, а без хозяина не положено. Они говорят, что тогда войдут сами.

Ольга просыпается и садится.

— Сева? Что там?

— А там, солнышко, — говорю, — к нам в гости приехали за своими бумажками.

И командую водителю прибавить газу.

К воротам подъезжаем уже в темноте.

Два автомобиля стоят поперёк дороги, и это первое, что мне не нравится. Перегородили дорогу, чтобы я не проехал. Как только тормозим, замечаю двоих, они трутся у северной ограды, уже вовсю рассматривают территорию.

Второе, что они приехали толпой. Неужели до сих пор не поняли, что не стоит пытаться продавливать меня, как других дворян?

Евграфыч на воротах. За его спиной — шестеро наших, вооружены до зубов. Выглядят мощно, я доволен.

Выхожу из машины, а Олю прошу подождать в машине. Не надо пока светить, что мне удалось её забрать, пусть враги думают, что их план работает.

— Добрый вечер, господа. Кто из вас старший? — говорю я, осматривая собравшихся.

От группы отделяется мужчина в штатском с кожаной папкой под мышкой.

— Следователь по особо важным делам губернской прокуратуры Мещеряков Пётр. Вы граф Скорпионов?

— Я.

— У меня постановление на осмотр подвальных помещений вашего дома. Прошу обеспечить доступ.

— Покажите постановление.

Он подаёт. Я беру и читаю в свете фар.

Читаю медленно. Мне спешить некуда, а им — есть куда, и это отлично видно по тому, как Мещеряков переступает с ноги на ногу.

Постановление составлено по всей форме. Основание — «поступившие сведения о хранении в домовладении документов, изъятых из государственного учреждения». Подпись — Рыков А. Л.

А в верхнем углу — время.

— Пётр… как вас по батюшке?

— Сергеевич.

— Пётр Сергеевич, — показываю ему бумагу. — Вот тут написано, когда постановление вынесено.

— Три сорок, — говорит он. — И что?

— Я в это время ехал навестить жену в больнице.

— Не вижу связи.

— Ладно, — говорю я, думаю, мы оба понимаем, что они надеялись провернуть всё, пока я был в больнице.

Просто мы там быстро закончили, благодаря богине. Оленька получила ядро, и мы вернулись до того, как эта шайка успела провернуть задуманное. Прикидываю, как лучше поступить.

— Осмотр так осмотр. Заходите.

Мещеряков моргает.

Он, похоже, приехал сюда драться. Ему обещали, что граф Скорпионов будет упираться, а не открывать ворота и приглашать внутрь.

— Только есть четыре условия, — добавляю.

— Условия? — Пётр Сергеевич заинтересованно смотрит на меня.

— Требования, если вам так понятнее. Первое: понятые. У вас их нет, а без них ваш протокол — бесполезная бумажка. Родион Евграфович, — смотрю на дворецкого, — пошли за Сергеем в деревню и пусть кого-нибудь из поселения прихватит. Обоих сюда, живо.

— Принято, господин.

— Второе, — возвращаюсь к следователю и загибаю палец. — Внутрь идут четверо: вы, ваш писарь и двое. Остальные остаются во дворе, включая тех двоих, которые сейчас гуляют вдоль моей ограды с северной стороны.

— Откуда… — чуть не заикается Мещеряков.

— У меня глаза есть. Позовите их, пожалуйста. А то будет неприятно, если мои гвардейцы примут их за воров.

Мещеряков оборачивается и делает знак рукой. От ограды отделяются двое и, не торопясь, идут к машинам.

— Третье. Мой человек ведёт съёмку. Весь осмотр, от входа до подписи протокола.

— Это не предусмотрено.

— И не запрещено, — говорю. — Пётр Сергеевич, у меня сегодня жену пытались вывезти в лечебницу, о которой никто не слышал, по бланку с готовой печатью. Я стал очень щепетильным человеком. Мне нужно, чтобы всё, что вы делаете в моём доме, было записано.

Он молчит.

— И четвёртое, — говорю. — Читаю вашу бумагу дословно: «осмотр». Осмотр, Пётр Сергеевич. Не изъятие. Из моего дома сегодня не уедет ни одна булавка.

Вот тут он оживает.

— Если в ходе осмотра будут обнаружены предметы, имеющие значение для дела…

— То вы внесёте их в протокол и оставите на месте, — говорю. — А за дополнительными полномочиями поедете к господину прокурору. Он вам её, я уверен, подпишет часа за три. Или за сорок пять минут, если очень попросить. Но без соответствующей бумажки вы и пылинку из моего дома не вынесете.

Мещеряков смотрит на меня, и я вижу, как он начинает соображать.

Он не дурак. Ему велели съездить и привезти. Про то, что бумага на осмотр не даёт права брать, ему тоже известно — просто он рассчитывал, что я не замечу.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Ждём понятых.

Пока ждём, я успеваю завести Ольгу в дом.

Она идёт сама, но у крыльца я всё-таки подхватываю её под локоть, она явно устала, ей надо хорошо отдохнуть, а не вот это вот всё.

В холле нас встречает Алиса.

Она стоит на нижней ступеньке лестницы, в шали поверх платья, и, судя по всему, стоит там давно. Похоже, Евграфыч выпустил мою мать, хоть я и не велел. Но сейчас я даже рад, что она тут.

— Оленька!

— Всё хорошо, — говорит Ольга. — Я цела, Василиса Никитична.

Мама подходит и берёт её за руки. И замирает.

Смотрит на запястье, где рисунок.

— Что это? — тихо спрашивает она.

— Это подарок, — говорит Ольга. — Я вам всё расскажу. Только не сейчас, у нас во дворе гости.

Алиса поднимает на меня глаза.

— Ты обещал что мы вечером поговорим.

— Обещал, — киваю. — И поговорим. Мама, мне нужно два часа, а потом я весь твой. Иди с Ольгой наверх и посиди с ней. Ей нельзя одной, а тебе нельзя выходить.

— Почему это?

— Там приехали за документами по твоему эксперименту, не стоит, чтобы они тебя видели.

Она понимает сразу. Они с Оленькой уходят в спальню, а я иду в кабинет.

Что же, осмотр только подвала. Почему? Откуда у них сведения, что я всё отправил именно туда? Кто-то следил или на бумагах есть маячок?

Прикидываю варианты, но делаю то, что надо — собираю всё, что связано с делом матери и засовываю в ту самую тайную комнату, которую когда-то нашёл в Тени особняка, а потом и в реальности.

В прошлый раз там я отыскал кольцо Сольпуги, в этот раз прячу связанные с ней документы. Ирония.

Потом приказываю привести ко мне Сашку.

Он появляется через полминуты, с камерой в руках, и глаза у него горят.

— Готов, ваше сиятельство!

— Слушай задачу. Снимаешь всё. Особенно их лица, когда они спустятся. Мне нужно видеть, кто из них знает, что искать, а кто просто ходит.

— Понял.

— И второе, сделай копии архива для нашего знакомого куратора. Сколько тебе нужно времени?

— На всё — неделю, — Сашка чешет затылок. — На бумаги — ночь. Их тридцать четыре коробки, там сплошь таблицы, я к утру отфотографирую, если мне дадут в помощь двоих грамотных.

— Дам троих. К полудню завтра всё должно уехать, — останавливаюсь у двери. — Пока копии не сделаны, никого к ним не подпускать.

— Ясно.

Понятых привозят прямо к двери. Сергей сразу включается в проблему. Я знаю, что после спасения он не будет предавать меня, к тому же его дочь замужем за моим гвардейцем. Второй мужик — местный учитель, обычный работяга, которому все эти дворянские игры не сдались.

Мещеряков зачитывает им права и обязанности, писарь раскладывается на столе в холле, и мы идём вниз.

Подвал у меня большой. И по всей длине стен теперь стоят коробки. Штабелями до потолка, аккуратно. Евграфыч постарался всё рассортировать.

Мещеряков останавливается на пороге.

Я вижу его лицо в свете ламп и понимаю, что он ожидал другого. Похоже, он не рассчитывал, что здесь целый склад.

— Это… — начинает он.

— Это то, что вы приехали осматривать, — говорю любезно. — Прошу. Осматривайте.

— Тут сотни папок.

— Наверное, — пожимаю плечами.

Мещеряков поворачивается к писарю.

— Начинаем.

И вот тут я делаю то, ради чего вообще их сюда впустил.

— Пётр Сергеевич. Я настаиваю, чтобы в протокол вносилось наименование каждой коробки и папки в ней.

Он оборачивается.

— Что?

— Наименование, — повторяю. — Осмотр производится, значит, надо описывать осмотренное. На каждой коробке бирка. На бирке — что внутри и за какие годы. Я хочу, чтобы всё это было в вашем протоколе, слово в слово, и чтобы понятые это подписали.

— Вы понимаете, сколько это займёт времени?

— Всю ночь, может, ещё день, — киваю. — А вам куда-то надо? Торопитесь?

Мещеряков смотрит на меня очень долго.

Он начинает понимать.

— Граф, — говорит он тихо. — Что в этих коробках?

Подхожу к ближайшему стеллажу и снимаю верхнюю папку.

— Вот, к примеру. Смотрите: договор купли-продажи участка, тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год, продавец — барон, покупатель — торговое товарищество. А внизу заверение и подпись. Прочтите фамилию.

Протягиваю ему документ. Он читает про себя и бледнеет.

— Может, прочтёте для всех? При понятых.

— Пересмешников, — выговаривает Мещеряков.

— Анатолий Гаврилович, — уточняю. — А теперь возьмите любую другую коробку. Наугад, я даже не буду подходить. И там будет то же самое. Хотите — вон ту, с краю. Или вон ту, у стены.

Сергей переминается. Учитель протирает очки и надевает обратно.

— Пётр Сергеевич, — говорю я, нарушая образовавшуюся тишину. — Вам сегодня в три сорок дали бумагу и сказали: съезди и привези. Вам не сказали, что конкретно. Я вас за это не виню, я на вашем месте тоже бы поехал.

— Граф…

— Дослушайте. Сейчас у вас три пути. Первый: вы всё это описываете честно, как положено, до последней бирки, и подписываете вместе с понятыми. Тогда завтра утром в губернии будет протокол, из которого следует, что в моём доме хранится архив господина Пересмешникова со всей его незаконной деятельностью. И этот протокол уже никуда не денется, потому что он ваш, а не мой.

Он молчит.

— Второй путь: вы описываете половину, а половину пропускаете. Это заметят, потому что съёмка идёт вон оттуда, из угла, и ведёт её мой человек. И тогда через неделю вопросы будут не ко мне.

— А третий? — хрипло спрашивает Мещеряков.

— Третий — вы прямо сейчас разворачиваетесь и уезжаете, — говорю. — Пишете, что владелец не допустил, я это подтвержу письменно. Тогда вы вернётесь к господину прокурору чистым и всё останется как было.

Мещеряков стоит посреди подвала между коробок и думает.

Я его не тороплю. Я вообще люблю моменты, когда человек выбирает сам.

— Я буду всё описывать, — говорит он наконец.

— Разумное решение.

— Только я хочу знать одно, — добавляет он и поднимает на меня глаза. — Откуда это у вас?

— Из подвала городского психиатрического отделения. Оттуда же, где сегодня взорвался корпус с моей женой, — пожимаю плечами. — Совпадение ли, Пётр Сергеевич?

Они описывают весь архив до четырёх утра.

Понятые сидят на табуретках, Сергей дремлет, учитель, наоборот, увлекается и начинает читать бирки сам, вслух.

Я сижу на ступеньках и прикидываю, как именно использовать эту опись.

В третьем часу один из людей Мещерякова, вдруг отходит в дальний конец подвала и останавливается у стены.

Там дверь. Низкая, обитая железом, с двумя замками.

— Пётр Сергеевич, — зовёт он. — Тут ещё одно помещение.

Встаю со ступенек.

Мещеряков подходит, смотрит на дверь, потом на меня.

— Что там?

— Погреб, — говорю. — Продукты, вино, соленья. Дом большой, едоков много.

— Откройте.

— Пётр Сергеевич, — улыбаюсь, — вы нашли, что искали. Думаете, я ещё что-то припрятал в леднике, между бочками?

— Я обязан осмотреть.

— Осматривайте, — говорю. — Но тогда и это внесите в протокол: следователь, найдя всё, что искал, потребовал открыть продуктовый погреб. И понятые подпишут. И съёмка идёт.

Молодой смотрит на своего старшего.

Мещеряков стоит перед дверью секунд десять. Смотрит на меня.

— Несите ключи, — он поджимает губы.

Приказываю принести ключи и сажусь обратно на ступеньки.

За этой дверью, в дальнем углу, за второй решёткой, под присмотром двоих моих людей, сидит человек, которого по всем бумагам империи нет в живых.

Надо бы придумать, что с этим сделать…

Ялта. Раннее утро.

Я и так догадывался, куда делся Щеглов. Но разгадка приходит ко мне за завтраком, и подаёт её Ирина — заспанная, с чашками кофе в обеих руках.

— Ну а что мне оставалось, — говорит она, зевая. — Родион Евграфович меня в четвёртом часу поднял. Стучит и говорит: госпожа Ирина, требуется портал. Я спрашиваю — куда? А он: без разницы. Подальше от дома.

— Ага. И ты?

— А я сонная была, — пожимает плечами порталистка. — Соображала плохо. Открыла в Тень особняка, куда ещё-то? Мы вашего гостя туда завели, я вход и закрыла.

— Он там один?

— Не переживайте, граф, что с ним будет? Я ему воды дала и одеяло. С ним так и остались двое наших, кто за ним и следил.

Смотрю на Евграфыча, который стоит у буфета с абсолютно невозмутимым лицом.

— Родион Евграфович…

— Господин?

— Как вы вообще догадались до такого? — спрашиваю максимально серьёзно.

— Я не догадывался, — говорит Евграфыч. — Я слышал, как ваше сиятельство приказало открыть кладовую. А вы никогда не приказываете того, чего не хотите сами. Значит, ваше сиятельство хотело, чтобы ледник открыли. Значит, в леднике не должно было быть ничего и никого лишнего.

— И вы просто взяли и убрали лишнее, — уже не прячу улыбку.

— Я дворецкий, господин, — спокойно отвечает он. — Убирать лишнее — моя работа.

Обожаю своих людей. За время, что я здесь, мы сработались на ура. Они понимают меня с полуслова, да и решения на благо рода принимают верные.

Пресс-конференцию я объявляю в тот же день.

Изначально она стояла на конец недели, но Сашка приносит мне расшифровку с жучка Рыкова. И в этой расшифровке Василий Пересмешников говорит, что надо до моего выступления провернуть свои грязные делишки.

Ха-ха, размечтались.

— Сашка, разошли журналистам новое приглашение. Переносим пресс-конференцию на сегодня.

— Ваше сиятельство, они спросят почему.

— Скажи, что граф передумал. Граф человек занятой и очень капризный.

— А если не успеют приехать?

— Приедут, — говорю. — Намекни, что будет интересно.

Он уходит, а я сижу и думаю о том, какая всё-таки удобная вещь — знать заранее. Воистину, кто предупреждён, тот вооружён.

Меня собираются взять принародно, чтобы навлечь как можно больше позора.

Прекрасно. Пусть будет принародно.

Только зрителей я подберу сам.

К полудню двор перед моим поместьем забит.

Приезжают все журналисты, кто есть на полуострове. Из большого зала вынесли стулья и поставили рядами перед крыльцом. Евграфыч ходит между рядами и следит, чтобы всем хватило места.

А я стою у окна кабинета и смотрю сверху, как волнуется ожидающая меня толпа.

— Нервничаешь? — спрашивает Ольга.

Она сидит в кресле, ноги на скамеечке, и вяжет. Вязать она не слишком умеет — просто ей вчера сказали занять чем-нибудь руки, и жена восприняла это буквально.

— Нет.

— Врёшь, — фыркает она.

— Ладно, вру, — соглашаюсь. — Оля, если что-то пойдёт не так, ты сразу беги наверх. С Алисой, в дальнюю комнату, Иришка при вас.

— Сева…

— Что?

— Всё пойдёт не так, — вздыхает она.

— Ну, это смотря с чьей стороны взглянуть, — подмигиваю я.

— Не волнуйся за нас, — улыбается Оля. — Я графиня Скорпионова, к тому же во мне богиня Сольпуга. Не повезёт тому, кто решит подойти ко мне…

В дверь стучат.

— Ваше сиятельство, все готовы, — докладывает дворецкий.

Целую жену и спускаюсь во двор.

Меня встречают стрекотом фотоаппаратов и шумом. Кто-то встаёт, кто-то сразу выкрикивает вопрос, и я поднимаю руку, призывая к тишине.

— Господа, добрый день. Начнём с формальностей. Я, граф Скорпионов Всеволод Алексеевич, подтверждаю свои притязания на пост губернатора. Моя кандидатура была принята, и этого никто не отменял и не отменит.

— Ваше сиятельство! — вскакивает пухлый репортёр из «Крымского Вестника». — А правда ли, что на вас возбуждено уголовное дело?

— Знаете, а вы удивительно вовремя это спросили, — улыбаюсь я.

Смотрю поверх головы журналиста и вижу, как прямо в этот момент в ворота въезжают машины.

Едут быстро, разворачиваются веером и резко тормозят. Хлопают дверцы. Выходит человек десять в форме и при оружии, и первым идёт высокий офицер с лихими усами.

Газетчики оборачиваются все разом.

— Не расходитесь, господа! — говорю я громко. — Сейчас будет самое интересное.

Усатый офицер подходит к крыльцу и разворачивает бумагу, которую достаёт из внутреннего кармана.

— Граф Скорпионов Всеволод Алексеевич?

— Он самый.

— У меня постановление о взятии вас под стражу.

— Да вы что? — наигранно удивляюсь. — По какому это обвинению?

— По подозрению в убийстве Щеглова Павла Андреевича, совершённом в вагоне поезда сообщением Симферополь — Москва. Прошу проследовать за мной и не оказывать сопротивления, — строго говорит офицер и убирает листок.

Наступает тишина. Журналисты смотрят на нас во все глаза.

Что сделает граф Скорпионов? Сдастся полиции или начнёт бойню?

Ух, как интересно!

— Громче, пожалуйста, — прошу я. — Господа сзади плохо слышат, а им нужно записать дословно.

— Ваше сиятельство, я предупреждаю…

— Ваша фамилия? — перебиваю.

— Прокурор Свердлов.

— Господин Свердлов, я поеду с вами добровольно и без единого слова. Я даже руки подставлю, если у вас есть что на них надеть. У меня только одна просьба.

— Какая? — хмурится он.

— Один звонок, — говорю. — Отсюда, при всех, чтобы никто потом не сказал, будто я кому-то что-то нашептал.

Свердлов оглядывается на журналистов. Отказать при них он не может — ему же в итоге будет хуже.

— Звоните, — бурчит.

Достаю мобилет и набираю номер.

— Иришка, мы тебя уже заждались. И гостя с собой захвати.

Портал открывается в трёх шагах от крыльца.

Кто-то роняет стул. Кто-то из конвойных хватается за кобуру и получает по руке от своего же.

Первой выходит Ирина.

Поправляет волосы и делает лёгкий книксен в сторону газетчиков.

А за ней, наклонив голову, выходит бывший губернатор Щеглов Павел Андреевич.

Живой и невредимый.

Он щурится, оглядывает двор и слегка морщится от света.

Журналисты вновь перестают дышать, а затем начинают галдеть все разом, как чайки над рыболовным судном.

Оборачиваюсь к Свердлову.

— Господин прокурор, простите, хочу уточнить, чтобы не вышло недоразумения. Меня арестовывают за убийство вот этого человека? — указываю рукой на Щеглова.

Тот стоит и не двигается, как будто превратился в статую.

— Понятно. Павел Андреевич, может, вы что-нибудь скажете?

Щеглов делает шаг вперёд.

— Я бывший губернатор Крымского полуострова. И действительно находился в том злополучном вагоне, но выжил, потому что граф Скорпионов спас меня. Об остальных обстоятельствах дам показания следствию.

— А кто в тогда вагоне⁈ — орут снизу.

— Я не знаю, — говорит Щеглов. — Но тот, кто подкинул труп и пытался оклеветать графа Скорпионова, наверняка в курсе.

Газетчики продолжают засыпать его вопросами, но тут вступаю я:

— Господа! Дальнейшие вопросы к следствию. Кто лежит в морге вместо Павла Андреевича и как туда попал, а главное, как допустили ложное опознание — это дополнительное расследование, и оно обязательно состоится. Я гарантирую.

Свердлов смотрит на Щеглова, громко сглатывает и выдавливает:

— Ваше сиятельство…

— Что такое? Вы ещё хотите меня задержать? Я от своего слова не отказываюсь. Хотите — поедем.

Он молчит, а потом мотает головой и произносит:

— Мне необходимо встретиться с руководством.

— Вот это верное решение.

Свердлов со своими людьми уезжают. А я ещё полтора часа отвечаю на вопросы.

А в конце встаёт девушка, которая до этого не сказала ни слова.

— Слушаю вас. Это будет последний вопрос.

— Спасибо, ваше сиятельство. За последние несколько дней вашу жену увезли в психиатрическую больницу. Дом обыскала прокуратура, а сегодня вас пытались арестовать за убийство человека, который на самом деле жив. И всё это — накануне выборов. Каждый может сделать выводы сам, разумеется, но мне интересно другое.

— Внимательно, — улыбаюсь.

— Зачем вам вообще эта должность, если за неё приходится платить такую высокую цену?

— Замечательный вопрос, — киваю. — Спасибо.

Схожу с крыльца и иду между рядами стульев, потому что говорить это сверху мне не хочется.

— Отвечу без красивостей. Я баллотируюсь потому, что пришло время перемен. Пришло время нового поколения!

По рядам проносится шорох. Журналисты следят за мной, не отрывая взглядов.

— Господа, посмотрите, кто сегодня решает, как живёт полуостров. Люди, которые сидят на своих местах по тридцать лет и уверены, что место — это их собственность. Которые ни разу в жизни ничего не сделали руками. Которые считают, что дворянство — это только права и никаких обязанностей. Я другого мнения.

Останавливаюсь.

— Меня можно не любить, но одну вещь проверить легко. С того дня, как я принял лидерство над ассоциацией охотников на полуострове, у нас не зафиксировано ни одной смерти от монстров. Ни одной! Ни охотника, ни мирного жителя. До меня людей хоронили каждую неделю и считали, что так и должно быть.

— Не должно! — выкрикивает кто-то.

— Вот именно, — киваю. — Это вопрос организации. Разломы закрываются, если за них отвечает конкретный человек, а не десять инстанций. Я это сделал. Я хочу и могу сделать то же самое во всём остальном — в дорогах, лечебницах и судах, во всей жизни нашего полуострова!

Щёлкают камеры, газетчики торопливо пишут, ловя каждое моё слово.

— И последнее. Вы спросили, почему я продолжаю бороться за должность, несмотря на все препятствия. Я считаю, именно эти препятствия говорят, что сдаваться ни в коем случае нельзя. Те, кто сейчас стоят у власти, очень испугались одного молодого графа. А значит, я действительно могу повлиять на жизнь полуострова!

Девушка, задавшая вопрос, встаёт. Я сначала думаю, что она хочет что-то добавить. Но вместо этого она начинает хлопать.

А следом за ней и все остальные аплодируют мне. Сдержанно улыбаюсь и киваю.

— Пресс-конференция окончена. Всем спасибо!

На этой прекрасной ноте возвращаюсь в дом и слышу, как журналисты за спиной восхищаются тем, какую сенсацию устроил сегодня граф Скорпионов.

Аркан приезжает один, без охраны, на чёрной машине. Лицо у него сегодня опять другое, но нутром чую, что это он.

Стоим у машины втроём — я, Аркан и Щеглов.

— Граф, — говорит Павел Андреевич. — Мне, вероятно, полагается вас поблагодарить.

— Не полагается.

— Может быть. Ведь вы держали меня взаперти и вывели наверх ровно тогда, когда вам стало выгодно.

— Именно.

— И всё же я благодарю. Так или иначе, вы спасли меня. Может, я ещё успею сделать что-то хорошее в жизни… — он смотрит на дом. — С вашей супругой всё в порядке?

— Теперь да.

— Передайте, что я сожалею обо всё случившемся, — Щеглов склоняет голову. — Я не рассчитываю на прощение, но всё-таки передайте.

— Хорошо.

Он кивает в ответ и садится в машину.

Аркан смотрит на меня. Хмыкает.

— Красиво сработали, граф, — говорит он.

— Стараюсь произвести впечатление.

— А меня даже не позвали. Я бы с удовольствием взглянул на лицо прокурора.

— В следующий раз, — усмехаюсь.

— Надеюсь, что следующего раза не будет.

Аркан открывает дверцу машины и садится за руль.

— Рыкова в Ялте нет, — говорит он уже из-за руля. — Уехал ночью, в сторону Москвы. Дома пусто, в конторе тоже. Это неофициальная информация, говорю по дружбе.

— Надо же. Спасибо.

Аркан захлопывает дверь и уезжает.

Вечером в доме тихо.

Ирина ушла спать сразу после обеда и, по слухам, спит до сих пор. Цыпа сидит в холле с перебинтованной рукой и читает новости в мобилете, громогласно хохоча над каждым абзацем.

В малой гостиной собираемся вчетвером: я, Ольга, Алиса и Евграфыч.

— Ты уверена? — спрашиваю Олю.

— Ты в пятый раз спрашиваешь.

— И спрошу в шестой.

— Уверена, — говорит она.

— А Сольпуга что говорит?

Ольга прислушивается к себе и улыбается.

— Она говорит, что ты зануда.

— Передай, что я знаю.

Алиса сидит на стуле посреди комнаты. Она немного в шоке, но в целом прекрасно понимает, что мы собираемся делать.

— Мама, ты ещё можешь отказаться, — говорю я, трогая её за плечо.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я столько лет была не той, кто я на самом деле… Сева, я даже не знаю, боюсь я или нет. Мои ли это чувства? Поэтому давайте начнём. Я верю в Оленьку!

Ольга садится напротив неё. Накрывает ладони Алисы своими — и на её запястье вспыхивает рисунок.

— Сева. Встань за мной и держи за плечи. Сольпуга просит, — произносит жена.

Не спорю и просто делаю, что она говорит. Это всё в интересах богини, так что я верен — она будет аккуратна.

Сначала ничего не происходит.

Кольцо Сольпуги у меня на пальце начинает гудеть и резко становится горячим. У Ольги из-под кожи выходит свечение и стекает к ладоням. Оттуда — на руки Алисы.

Мама дёргается.

— Тише, — шепчет Ольга. — Смотрите на меня.

И тут я вдруг чувствую…

Не Олю и не Сольпугу. Что-то маленькое и упрямое, и оно толкается внутри моей жены. Всей магией ощущаю плотный сгусток энергии. Быстро понимаю — это мой сын.

У меня перехватывает дыхание, и я стискиваю плечи жены сильнее.

Мой сын. Я чувствую его так, как никогда не чувствовал до этого. Это не то же самое, что приложить руку к животу Ольги и ощутить, как он пинается. Чёрт, похоже, он будет сильным магом…

Свечение доходит Алисе до локтей. До плеч. До шеи.

На лице проступает тонкая серая сетка, будто вуаль. Она лежит поверх лица и головы и стягивается к затылку в узел. Я её раньше не видел — и, судя по всему, никто не видел. Но это явно заклинание, которое блокирует её внешний вид и память.

Ольга сжимает пальцы.

— Василиса Никитична Сольпугина! — произносит она громко. — Слышишь? Тебя зовут Василиса Никитична Сольпугина. У тебя есть имя, и я сейчас произношу его вслух. Ты слышишь⁈

Серая сетка вспыхивает белым и вдруг тает, как иней на стекле. Узел на затылке распускается последним, и от этого по комнате проходит хлопок, от которого дребезжат стёкла.

Ольга чуть не падает назад.

Ловлю её. Моя жена насквозь мокрая от пота и слегка дрожит, но глаза широко открыты, и на губах играет улыбка.

— Всё, — шепчет она.

Смотрю на мать.

Она сидит прямо, с закрытыми глазами. Потом резко открывает их.

И в ту же секунду на резко меняется — это больше не Алиса. Всё другое: лицо, осанка, мимика. Что-то на физическом уровне ёкает, я узнаю мать, хоть и прошлый хозяин моего тела видел её в последний раз больше двенадцать лет назад.

Она медленно обводит комнату взглядом.

Останавливается на мне.

— Сева… — выдыхает она. — Сева, тебе же было шесть!

Дальнейшие полчаса я толком не помню.

Алиса… То есть, Василиса плачет, а я держу её и говорю какую-то чушь. Помню, что Ольга тоже ревёт и одновременно смеётся.

А потом Василиса вдруг замолкает и смотрит на свои руки.

— Всё в порядке? — спрашиваю.

— Да. Просто вспоминаю, — отвечает она. — Севочка, оно всё возвращается кусками. Я сейчас вспомнила, что умею.

— И что же ты умеешь?

Она поднимает на меня глаза и несколько секунд молчит.

— Я вспомнила, зачем меня столько лет держали в клинике. У рода Сольпугиных есть особенность… Наше ядро способно втягивать энергию из пространства. Особенно там, где энергии вокруг много.

— На Изнанке? — спрашиваю.

— Особенно на Изнанке, — кивает она. — Ты же наверняка замечал, что там чувствуешь себя лучше, верно?

— Есть такое, а я гадал откуда у меня эта способность.

— Только я не знаю, что ещё могло тебе передаться, — она опускает глаза. — Я была беременна. Часть экспериментов…

— Я в курсе, — беру мать за руку. — Думаю, способность к повышенной регенерации оттуда.

В гостиной становится тихо.

— Вот это они и искали, Сева, — продолжает она. — Им нужно было тело, которое не устаёт, не выгорает и заживает на ходу. Идеальный боевой маг.

— Получилось?

— Со мной получилось, — кивает она. — Я и есть их результат. Потому проект в итоге и назвали в мою честь. Только повторить результат они не сумели, а блок с меня снять не смогли, чтобы посмотреть, что вышло. Поэтому я и лежала все эти годы в психушке. Убить меня было нельзя, и выпустить тоже. Они столько лет боялись, что я окажусь на свободе…

Она сводит брови и смотрит за окно, где сгущаются сумерки.

— И правильно боялись.

Ночь я провожу в кабинете с архивом.

И к утру начинаю понимать, что смотрел на эти бумаги неправильно.

Я искал в них проект «Василиса» — и нашёл. Тома, подписи, даты, фамилию Пересмешникова на каждом третьем листе. Этого хватит.

А вот всё остальное — оно не про мою мать.

Договоры купли-продажи, векселя, долговые расписки, доверенности. Тридцать лет чужих сделок, и Анатолий Гаврилович стоит в них то поверенным, то свидетелем, то заверяющим — и почти никогда покупателем. Продают разные люди и конторы.

К четырём утра у меня на столе лежит отдельный листок, и на нём я пишу одно слово.

Общак. Знакомое по прошлой жизни словечко, которое идеально описывает всю эту бумажную муть.

Пересмешников — держатель этого общака, который, скорее всего, в итоге принадлежит всей их шайке с московским руководством. Но нутро мне подсказывает, что Султан не допустил бы на своей земле стороннюю организацию, значит, Пересмешников связан с ним куда сильнее, чем можно было бы подумать.

А то и вообще это один человек.

Днём я еду в Ялту. Один, без гвардии, на своей машине.

Захожу в контору Пересмешниковых без стука. Секретарша поднимает голову и бледнеет.

— Анатолий Гаврилович не принимает.

— Меня примет.

Прохожу мимо неё и открываю дверь.

Он сидит за столом. Перед ним свежая газета, и с первой полосы на него смотрит Щеглов на фоне открытого портала.

— Добрый день, Анатолий Гаврилович.

Он поднимает глаза и молчит.

— Я ненадолго, — говорю. — Ходят слухи, Рыков ночью уехал в Москву. Вас не позвал и, насколько я знаю, даже не предупредил.

— Позвонил, — роняет Пересмешников.

— Что сказал?

— Что мне тоже стоит взять билет.

— Разумный совет. Только у него в Москве есть к кому ехать, а у вас вся жизнь здесь. Дом, контора, сын, связи… И архив, который лежит у меня и описан в протоколе.

— К чему вы клоните, граф? — хмурится он.

— Я изучил ваши бумаги, Анатолий Гаврилович, — говорю. — Наводит на любопытные мысли.

— Это деловые бумаги.

— Разумеется, — соглашаюсь. — Просто решил вам сообщить, что это было очень занимательно.

— Это всё? — хмыкает Пересмешников.

— О, есть ещё кое-что. Помните мою мать, Василису Никитичну? Представляете, она жива. И очень хорошо вас помнит. Настолько хорошо, что готова дать показания нужным людям.

Пересмешников застывает, и по лицу у него пробегает судорога.

— Это невозможно, — выдавливает он.

— Оказалось, возможно. К тому же она была намного ближе, чем вы могли подумать. И как только Василий не заметил разницы. Хорошего дня, — улыбаюсь напоследок и ухожу.

Уезжаю в другую часть Ялты. Там в небольшом уличном кафе меня ждёт Аркан.

— Чем могу помочь, граф? Давайте быстро, — говорит он, когда я сажусь за столик.

— Мне нужны люди, которые разбираются в финансах и юридических делах. Я выделил из архива документы, которые могут помочь выйти на Султана.

Он смотрит на меня секунду и усмехается.

— Страшный вы человек, граф.

— Мне это уже говорили, — улыбаюсь в ответ.

Матвей Иванович приезжает вечером, когда уже совсем темно. Евграфыч зажёг лампы в коридоре, а домочадцы разошлись по комнатам. Но я только начинаю свою реальную работу.

Аркан прислал лучшего на полуострове спеца. И у меня будет достаточно времени, чтобы убедиться в этом.

— Матвей Иванович?

— Он самый, — отвечает он и крепко пожимает мою руку. — Мне сказали, у вас тут интересные бумаги.

— Садитесь.

Указываю на стол, где дворецкий уже оборудовал второе рабочее место. Матвей Иванович садится, и я выкладываю перед ним то, что уже разобрал сам. Договоры купли-продажи, векселя, долговые расписки, доверенности, всё аккуратно разложено по стопкам.

— Мне сказали, здесь документы за многие годы. С чего начнём? — спрашивает он.

— Думаю, вот с этого.

Протягиваю ему самый любопытный договор, связанный с родом моей матери. Похоже, Сольпугины стали очередными жертвами махинаций московской шайки. Кто знает, может, и мать попала в исследования не случайно.

Пока жду, наливаю нам обоим чай, ставлю его на край стола и не мешаю Матвею Ивановичу делать свою работу.

Через несколько минут он кладёт папку и смотрит на меня.

— И что именно вас интересует?

— Я думаю, Пересмешников держит общак.

— Что такое общак? — удивлённо спрашивает мой гость.

— Ну да, не подумал, — усмехаюсь. — Общий котёл. Когда шайка серьёзная, у неё есть общая касса: каждый вносит долю, и всё это хранит один человек — кассир. Его нельзя трогать, потому что он держит чужое, и если его убрать, деньги пропадут вместе с ним. Он же решает, когда деньги идут в дело и куда.

Показываю на стопки.

— Смотрите: Анатолий Гаврилович фигурирует везде, но не как покупатель. Он кто угодно: поверенный, свидетель или заверяющий. Деньги только проходят через него, но не оседают в его карманах.

— А чьи тогда деньги?

— Вот это и нужно установить. Но у меня есть соображение, — достаю отдельный листок с хронологией, которую я составлял до двух ночи. — Здесь я выстроил события по датам. Вот когда к Пересмешникову приходили деньги. А вот — когда на полуострове происходило что-то связанное с Султаном. Что смог найти в газетах.

Матвей Иванович берёт листок.

— Две-три недели, — говорит он тихо.

— Каждый раз. Деньги к Пересмешникову — и через две-три недели Султан шевелится, — смотрю на него. — На полуострове нет человека достаточно крупного, который допустил бы рядом с собой такую схему и не контролировал её. Значит — контролирует. Либо Пересмешников и есть Султан. Либо они стоят настолько близко, что деньги между ними не разделяются.

Матвей Иванович возвращает листок на стол.

— Дайте мне пару недель, — говорит он.

— У вас есть неделя.

— Думаете, это так просто? — усмехается он.

— У нас отличная база, нужна хоть одна доказанная зацепка, которая позволит завести дело.

— Хорошо. Неделя.

Он кивает, берёт следующую папку и начинает читать. Я тоже продолжаю изучать документы.

Три дня Матвей Иванович работает в моём кабинете.

Приезжает утром, уходит за полночь. Ест прямо за бумагами, почти не глядя на то, что приносит Евграфыч. Иногда просит подать ещё чаю.

На третий день вечером он раскладывает передо мной схему на трёх листах.

— Вот, — говорит.

Смотрю.

Красивая работа, надо признать. Деньги шли по кругу, оседали в конторах-однодневках и всплывали под новыми именами. Цепочка длинная, запутанная, но Матвей Иванович распутал её, и теперь каждое звено стоит на своём месте.

— Видите? — он указывает на последний лист. — Вот сюда в итоге всё приходило. Вот эта контора использовалась для отмывания. А вот кто за ней стоит…

Смотрю на имя.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Следы есть на каждом шаге. Это не предположение.

Убираю схему в папку.

— Матвей Иванович, вы можете это заверить официально?

— Могу. Мне нужно ещё два дня, чтобы оформить всё правильно. Так, чтобы не подкопаться.

— Оформляйте.

Теперь мы точно на верном пути.

Но, увы, не одни мы не спали ночами. Пока Матвей Иванович оформляет документы, из города приходит новость.

Труп из вагона опознан. Даже любопытно, они реально решили провести повторное освидетельствование или просто достали заранее подготовленные бумажки?

Я-то уже давненько знаю, кто это. Вопрос, как именно они собираются его использовать?

Но ответ приходит быстро. Вернее, приезжает.

На следующий день на моём пороге снова показывается прокурор Свердлов.

Он приезжает без предупреждения и с таким видом, будто это должно произвести впечатление. Похоже, он думает, что сможет взять реванш после прошлого унижения.

Наблюдаю в окно, как Евграфыч провожает его в дом. Выхожу к нему через пятнадцать минут. Сразу показываю: здесь не он решает, когда и как начинается разговор. Да и немного позлить его не помешает, ведь я собираюсь кое-что провернуть.

— Граф, — говорит Свердлов, вставая с кресла. — Вы…

— Присаживайтесь, господин прокурор, — говорю и улыбаюсь.

Он садится обратно и тоже широко улыбается, будто собирается достать козырную карту.

— Личность погибшего установлена. Некий Степан, известный под прозвищем Финансист, — говорит он и замолкает. — Нам известно, что этот человек вёл дела, противоречащие интересам вашей семьи.

— Это всё?

— Нет, — он смотрит на меня. — Обстоятельства его гибели в вагоне поезда требуют дополнительного расследования. В связи с чем я прошу вас пояснить…

— Минуту, — перебиваю. — Прежде чем вы продолжите, я хочу уточнить несколько вещей.

Он тяжело дышит, но не рискует перебивать меня в моём же доме.

— Щеглов Павел Андреевич сейчас даёт показания. В числе прочего он подтверждает: когда его вытаскивали из горящего вагона, там не было никого. Ни живых, ни мёртвых. Это первое, — смотрю на прокурора в упор. — Второе: я прошу направить официальный запрос судмедэксперту о точном времени смерти Степана. Я утверждаю, что он умер значительно раньше, чем сгорел вагон.

— Граф, это ещё предстоит установить, но…

— Предстоит. Поэтому я и прошу направить запрос, — открываю папку и кладу перед ним листок. — Третье…

Усмехаюсь, не в силах сдержаться. Кто бы мог подумать, что это в итоге сыграет мне на руку.

— Хорошо известный в определённых кругах человек по кличке Молот может подтвердить, что в тот период его люди вели наблюдение за мной и за Степаном. Мы с ним не пересекались. Всё зафиксировано.

Свердлов смотрит на листок.

— Таким образом, — говорю, — у вас есть труп в вагоне поезда и желание повесить его на меня. Но нет ни одного доказательства. А у меня — показания Щеглова, судмедэксперт и документы.

Он молчит. Папку закрывает медленно.

— И ещё один вопрос, господин прокурор, — говорю тихо. — Мне любопытно одно. Кто именно дал вам этот труп? Это был Султан? — делаю паузу и наблюдаю, как расширяются глаза прокурора. — Или правильнее будет сказать — господин Пересмешников?

По лицу у него пробегает судорога. Он сразу берёт себя в руки — но я уже увидел, что хотел.

И этого достаточно.

— Понятно, — говорю. — Вот вам совет, господин Свердлов. Сидите на своём месте хоть до самих выборов. А после я настоятельно рекомендую написать заявление по собственному желанию и уехать куда-нибудь подальше.

— Это угроза?

— Она самая. Но можете считать это рекомендацией. Я просто сообщаю, что не допущу такого, как вы, на своём полуострове. Хорошего дня. Где выход, вы знаете.

Он скрипит зубами и уходит, а я стою у окна и смотрю, как его машина выезжает за ворота.

Что же, теперь уже неважно к кому он побежит, ведь полномасштабное дело против Пересмешникова Аркан открывает сразу, как только я звоню и сообщаю о подробностях разговора с прокурором.

Затем отвожу всё, что нарыл сам за это время и материалы Матвея Ивановича. Прикладываю документы по проекту «Василиса» и показания Щеглова. Заключение судмедэксперта, которое приходит на следующее утро и подтверждает: Степан умер раньше, чем сгорел вагон, примерно на пару месяцев. Плюс документы наблюдения от Молота.

— Этого хватит, — говорит Аркан, перелистывая папки.

— Хватит на несколько статей, — соглашаюсь.

— Пересмешников будет всё отрицать.

— Пусть отрицает. Но ему придётся объяснить, как деньги по всем этим махинациям оказывались в одном месте после каждого крупного дела Султана. Мы нашли ту самую фирму, которую Пересмешников использовал, чтобы забирать деньги из схемы и возвращать обратно.

Аркан смотрит на меня.

— Есть ещё кое-что, — говорит он. — Василий.

— Пересмешников-младший? Я уже и забыл об этом скользком типе.

— Он даст показания против отца.

— Откуда такая уверенность?

— Он уже подтвердил. Тайно, разумеется. Не хочет пойти за соучастие с папашей.

— Похоже, он не такой дурак, каким кажется, — улыбаюсь.

Аркан кивает.

— Тогда запускаем процесс?

— А то!

Василий Пересмешников действительно даёт показания сразу после ареста отца.

Рассказывает про дела фирмы, но утверждает, что ничего не знал про связь отца и Султана. Думал, тот просто посредник и держит бумаги чужих людей за процент.

Первая моя мысль, когда мне докладывают об этом: хорошо, дело пойдёт быстрее.

Вторая: как легко он сдал отца. Хотя ему это не впервой, помнится, в самом начале моего пути в этом мире он с лёгкостью рассказал, что устроить моей мачехе «райскую» жизнь было идеей Анатолия Гавриловича.

Третью мысль я откладываю. Пока некогда, да и безумие это.

Суд идёт быстро. Пересмешников-старший, конечно, пытается выпутаться и давит на возраст, здоровье и заслуги перед полуостровом. Но доказательств слишком много, и даже самый упрямый судья не может сделать вид, что их нет.

Анатолий Гаврилович Пересмешников получает срок.

Перед тем, как его отправляют по этапу, решаю заглянуть к нему в камеру.

Бывший граф сидит, ссутулившись, от былого лоска не осталось и следа. Когда я подхожу к решётке, он поднимает потухший взгляд и скалится, будто зверь.

— Скорпионов, — цедит он.

— Ага. Здравствуйте, Анатолий Гаврилович. Смотрю, вы променяли свои хоромы на уютную камеру?

— Каким выскочкой был, таким и остался, — кривится он.

— Этот выскочка вас посадил и прикрыл всю вашу контору. Рыкова, кстати, арестовали сегодня в Москве. Может, вы даже встретитесь на одной каторге. Всю вашу скоро со дня на день закроют.

Пересмешников вздыхает и качает головой.

— Надо было просто тебя убить. А я зачем-то решил возобновить проект «Василиса»…

— Надо было, — пожимаю плечами. — Хотя вряд ли это бы вам помогло.

Утром я спокойно пью кофе и наслаждаюсь солнечным утром.

Евграфыч, стоящий у буфета, молчит с совершенно невозмутимым видом.

— Родион Евграфович.

— Господин?

— Распорядитесь насчёт завтрака для Ольги Дмитриевны, ей нужны силы.

— Уже распорядился, ваше сиятельство.

— Отлично. Ещё новости?

— Одна, господин.

Дворецкий кладёт передо мной на стол конверт.

— Это что? — удивляюсь и рассматриваю гербовую печать. — Благодарность императора за раскрытие преступного синдиката?

— Полагаю, что да, господин.

Открываю, ибо любопытство сжирает. Читаю и какое-то время сижу молча.

— Всё в порядке? — не выдерживает дворецкий.

— Родион Евграфович… — не могу сдержать улыбку.

— Вас можно поздравить?

— С чем? — в дверях появляется Ольга.

— Пришёл императорский указ, — протягиваю ей бумаги.

Она читает, потом кладёт руки мне на плечи и просто стоит так. Да, я хотел этого, но пока не уложил в голове, что добился.

— Губернатор Скорпионов, — говорит наконец Оленька. — Звучит солидно.

— Звучит, — соглашаюсь. — Но непривычно.

— Привыкнешь, — она слегка сжимает мои плечи, а затем нежно целует. — У тебя теперь вся жизнь на это.

Первое, что я делаю в новой должности — начинаю перестройку.

Тех, кто сидел на своих местах по тридцать лет и хоть как-то засветился в деле Султана, я решаю не выгонять в один день, хоть и очень хочется. Но это было бы слишком шумно и не особенно умно.

Вместо этого я выстраиваю свою систему и жду, пока разница станет очевидна всем. Некоторые понимают быстро. С остальными приходится работать дольше, но результат получается надёжнее.

Свердлов пишет заявление об уходе сразу после выборов, как я ему и рекомендовал.

А я начинаю оформление своих охотничьих отрядов в виде официальной государственной структуры. Во-первых, мне теперь некогда ими заниматься, а во-вторых, пусть они служат народу, а не лично мне.

Насчёт земли Сольпугиных Ольга составляла прошение три вечера подряд. Я только заглядывал в кабинет, чтобы убедиться, что она себя не нагружает, но не мешал. Она знала, что делает.

Уведомление о явлении богини, права носительницы, права наследницы в лице моей матери, историческая принадлежность земли роду — всё составлено так, что отказать было бы затруднительно.

Прошение приняли к рассмотрению. И довольно быстро земли Сольпугиных со всеми расположенными на них строениями вернулись возрождённому роду.

— Хорошая у тебя жена, Сева, — улыбается мама, когда я рассказываю ей, что Оленька добилась успеха в нашем деле.

— Я знаю.

— Ты не понимаешь ещё, насколько.

Может, и не понимаю. Но стараюсь.

Сына мы ждём спокойно.

Ольга работает почти до последнего. Это её решение, и я не спорю. Вообще, спорить с одарённой носительницы богини — плохая идея. Я только начал отращивать бороду, кто знает, что она с ней сделает.

Шучу, конечно, просто она так воодушевлена, что мешать не хочется.

— Мне надо закончить это дело, — говорит она.

— Я знаю.

— Не смотри так.

— Как?

— Как будто собираешься запретить.

— Я не собираюсь ничего тебе запрещать.

— Ну и хорошо, — она возвращается к бумагам, а я любуюсь ею.

Сева-младший рождается точно в срок.

Ольга рожает без каких-либо осложнений и даже легко по её собственным словам, но потом долго говорит, что никогда больше на это не пойдёт. Я не спорю, потому что сейчас не до этого. У нас впереди ещё много лет, чтобы сто раз передумать и заделать ещё парочку маленьких Скорпионовых.

Когда впервые беру сына на руки, он серьёзно смотрит на меня, будто оценивает. Потом морщит нос и чихает. Умилительное зрелище, если не считать вылетевших из его носа искр.

Я смотрю на это и не нахожу слов.

— Сильный маг будет, — замечает акушерка.

— Угу…

— Сева, — зовёт Ольга с кушетки. — Дай его мне.

— Сейчас.

— Сева!

— Дай ещё минуту, — сажусь рядом с ней. — По-моему, он похож на тебя.

— А по-моему, на нас обоих, — улыбается Оленька и тянет руки к ребёнку. — И он проголодался, надо покормить.

Город Ялта, кабинет Пересмешникова-старшего

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.