Почему я вообще завёл разговор о деньгах? Почему именно деньги, а не тренировки, не книги, не осторожная попытка выпросить у отца наставника получше или лекаря посильнее?

Ответ на это таится в одном важном воспоминании Корбина.

Когда система сообщила о повышении Анализа, а характеристики остались почти прежними, я впервые по-настоящему понял одну простую вещь: основой моего будущего была не Сила, не Выносливость и даже не магический резерв. Основой моего будущего была и будет Тактика. Мой класс, мои выводы, моя способность замечать связи там, где другой увидит набор несвязанных фактов.

Вот только тело от этого не становилось менее важным. Без нормального тела я не доберусь до Арки, не выдержу похода, короткого боя или банального дня, проведенного на ногах. Мозг может сколько угодно строить гениальные схемы, но если носитель мозга валится от усталости после прогулки по дому, схема превращается в красивую бумажку, которой можно подтереться.

Так вот, память Корбина наконец отдала то, что до сих пор лежало где-то глубоко, не привязанное к конкретному событию, а связанное с давним детским желанием стать сильнее: ритуал укрепления основы. Не сказка про то, как слабый мальчик засыпает больным, а просыпается героем, способным гнуть подковы и очаровывать принцесс взглядом. Нет, память подкинула мне гостиную чужого Дома, высокий потолок, запах полированного дерева и разговор взрослых, который Корбин слушал, притворяясь занятым книгой. Чей-то сын прошёл в Сар-Мейне ритуал укрепления перед вступительными испытаниями. Взрослые говорили о нём почти небрежно, говорили «я бы не рискнул» и «слишком дорого». А Корбин тогда слушал и безумно хотел оказаться на месте того счастливчика.

Ритуал был не чудом, а сложной процедурой, в которой специалисты из иного мира — алхимики, десять лекарей и артефакторы — несколько дней готовили тело, проверяли совместимость, натирали кожу специальными составами и давали пациенту редчайшие элексиры, а затем через особый артефактный комплекс приводили организм к допустимому идеалу. Насколько я понял из обрывков детской памяти, ритуал укреплял резерв, улучшал проводимость каналов, повышал устойчивость мышц, ускорял дальнейшее развитие и, возможно, делал еще много полезных вещей, о которых взрослые тогда не упомянули.

Результат зависел от человека. Сильному наследнику он мог дать заметный рывок, слабому — возможность не выглядеть жалкой ошибкой природы на фоне сверстников. Для Корбина и это было бы подарком судьбы.

Он хотел, очень хотел пройти через этот ритуал, как хотел бы каждый слабак, инвалид или человек, который с детства слышит от окружающих ласковое, аккуратное, заботливо завернутое в бархат: «Тебе это нельзя». Он искал упоминания в книгах, ловил разговоры взрослых, однажды даже осторожно спросил Варрена. Лекарь тогда ответил, что ритуал слишком рискован и семье не стоит рассматривать такую возможность. Может, риск и правда был серьезным. Я не собирался объявлять Варрена тупым трусом только потому, что Корбину (а теперь и мне) хотелось получить волшебную процедуру укрепления тела. Но память Корбина, его обиды и недосказанности подсказывали, что другая причина была весомее.

Цена.

Полный ритуал укрепления основы стоил около двенадцати тысяч золотых, причем двенадцать тысяч монет нужно было перенести в другой мир и доставить до места, так как его жители, — вот сюрприз, — не принимали наши расписки, вексели, чеки и благородное слово Дома Даллосов.

Двенадцать тысяч золотых. Это было чересчур дорогое вложение даже для нашей семьи. Нет, Дом мог позволить себе потратить такую сумму, если деньги требовались для разрешения грандиозного кризиса, спасения ключевого актива или покупки, которая потом вернет в десять раз больше. А вот чтобы поправить здоровье наследника, который уже считался слабым, капризным и проблемным… Ну, прежде мать и отец даже не поднимали при мне такой вопрос, так что вывод напрашивался сам. Дом любил меня. Дом жалел меня. Но не собирался вкладывать в меня двенадцать тысяч золотых.

На моем счете лежали четыреста двадцать семь золотых монет. Много для пятнадцатилетнего мальчика, которого кормили, одевали и не выгоняли зарабатывать на хлеб разгрузкой телег. Мало для мальчика, который внезапно решил накопить на ритуал укрепления основы. Примерно четыре процента от необходимой суммы. И еще меньше, если вспомнить, что деньги лучше иметь с запасом.

Я мысленно разложил задачу, пока шел по коридору мимо портретов предков, смотревших на меня с таким снобским и снисходительным выражением, будто каждый из них при жизни лично завоевал половину мира, а вторую половину оставил на детей.

Начальный капитал: четыреста двадцать семь золотых. Цель: двенадцать тысяч золотых (а лучше пятнадцать, чтобы с запасом: как-никак экспедиция за Арку, разрешение провести в Сар-Мейн гражданского, сопровождение, подготовка и прочие милые мелочи тоже стоят денег). Разница… о разнице даже думать грустно.

Можно ли Тактикой, земными знаниями и упорством увеличить состояние в тридцать раз?

Ответа у меня не было. Современный человек любит думать, что, попав в прошлое, немедленно разбогатеет. Изобретёт паровой дви-игатель, наладит производство мы-ыла, откроет банк, будет писать книги по знакомым сюжетам, а через год купит королевство. На деле же я, обычный среднестатистический обыватель, не умел строить паровые двигатели (кстати, в этом мире их строить умеют). Не знал точных рецептов пороха, лекарств или красителей. Не мог по памяти спроектировать ткацкий станок. Даже простое Земное предприятие держалось на тысячах деталей, о которых обычный потребитель никогда не подумает. Мир прошлого не ждет тебя с выстеленной красной дорожкой.

Но у меня были другие знания. Я знал ценность информации!

Этот мир еще не знает слова «шпионаж» в его истинном, промышленном масштабе. Для них (и для всех миров за Арками) шпион — это оборванец у городской стены, считающий количество копий в гарнизоне, или подкупленный слуга, подслушивающий, с кем спит герцог. Политическая возня, не более! В моем мире за один чертеж турбины или формулу процессора транснациональные корпорации стирали в порошок целые отделы, а сверхдержавы вели невидимые кибервойны, выкачивая терабайты данных через океанские кабели. Америка поднимала свою промышленность, копируя британские ткацкие станки! Китай построил свою экономику на тотальном реверс-инжиниринге и хакерских атаках, забирая у Запада все — от чертежей истребителей до селекционных семян! Там, на Земле, интеллектуальную собственность Советского Союза воровали прямо и нагло, патентовали чужое и увеличивали свои состояния в тысячи раз. Там кража чужой интеллектуальной собственности была возведена в абсолют, в ранг государственной стратегии выживания. А здесь кузнец может всю жизнь возиться с хрупким железом, даже не догадываясь, что в соседнем королевстве уже сто лет умеют добавлять в плавку нужный процент углерода. И никто не пошлет туда лазутчика, чтобы просто выкрасть пропорции шихты. Никому и в голову не придет напоить подмастерье и выпытать у него не секреты класса его наставника, а температурный режим обжига глины. Они защищают свои границы, но их технологические секреты лежат практически на поверхности.

Увы, пока мне было не до воровства технологий в других странах и мирах. Оставим это на десерт.

Еще я понимал важность рекламы. Понимал мотивацию людей, организацию труда, систему продаж и ту странную, но неизменно работающую вещь, из-за которой человек желает не только предмет, а ощущение от владения предметом. Я умел замечать привычки. Видел, как слабая подача убивает хорошую идею, а правильная упаковка продаёт посредственную. Знал, что людям важна не только польза, но удобство, статус, чувство причастности и возможность рассказать другим о своем выборе. В моем мире на этом строили империи из пластика, приложений и пропущенного через чужие кишечники «элитного» кофе, килограмм которого стоил больше дешевой студии.

В Эваларме уже существовали банки, типографии, страховые общества, фабрики и развитая торговля. Мне не требовалось изобретать капитализм. Он уже сидел в кабинете отца, пил остывший кофе и через Эдвина объяснял мне, что управляющий, который совсем не ворует, подозрителен. Поэтому возможные пути увеличить капитал выглядели не как блестящие дорожки к богатству, а как список проблем, каждая из которых желала сначала сожрать мое время, затем деньги, а потом еще и репутацию.

Торговля информацией? Не тайнами Дома, разумеется, я пока не сошел с ума. Аналитические отчёты, оценки маршрутов, сравнение экспедиционных записей, прогноз рисков. Хорошее направление, но для него требовалась репутация. Тактика без репутации могут только высмеять, особенно если Тактик выглядит как болезненный мальчишка.

Инвестиции? Вкладывать средства в предприятия, которые недооценены другими? Звучит красиво, но додуматься до этого может только человек, который никогда не видел настоящей бухгалтерии. Без доступа к отчетности и к людям такие вложения превращались в азартную игру, а азартные игры мне никогда не нравились.

Можно заняться улучшением существующего дела: найти предприятие Дома или партнеров, где земные методы учета, рекламы или организации дадут преимущество. Самый реалистичный вариант.

Создание нового продукта на основе Земных?

Хм… Возможно. У отца и типография есть. Можно печатать там макеты, учебные материалы, удобные шаблоны для тактических разборов.

Возможно, создание настольных моделей для лицеев и наставников. До двенадцати тысяч на игрушечных макетах не добраться, но первый доход и опыт получить можно.

Посредничество? Свести тех, кому нужен товар, с теми, у кого он есть, и получить долю? Уже близко к работе Даллосов, но самые вкусные места наверняка уже заняты.

Арочные находки оставались самым быстрым и самым смертельным путем обогащения. За Аркой находили вещи, которые стоили куда больше двенадцати тысяч. Очень редко, разумеется, но бывало. Только сначала надо стать человеком, которого вообще возьмут за Арку, а потом искать редчайшие сокровища и не потребуется: высокий уровень Тактика сам станет источником дохода. Хороший Тактик, отряд которого возвращается живым и с добычей, сумеет заработать и десять тысяч золотых, и двадцать. Но для этого, опять же, нужно попасть за Арку.

Получался замкнутый круг: чтобы развить класс быстро и качественно, нужны учебные кристаллы, инструменты и мастера. Для всего этого требовались деньги. Чтобы заработать большие деньги, пригодился бы развитый класс.

Значит, начинать следовало с тех возможностей, которые не обещали двенадцати тысяч, но могли построить механизм, приносящий ресурсы. Небольшое предприятие. Доля. Услуга. Возможно, улучшение одного из уже существующих активов Дома в обмен на часть прибыли.

С этими мыслями я и дошел до столовой.

Если честно, стоило бы сперва придумать идеальный план, написать его красивым почерком, проверить расчеты, затем торжественно явиться к отцу и заявить, что его сын не бесполезный слабак, а будущий деловой гений. Но жизнь, как обычно, не выдала мне времени на красивую подготовку.

Столовая встретила запахом горячего хлеба, масла и жареных грибов. У окон уже раздвинули шторы, и утренний свет ложился на белую скатерть длинными прямоугольниками. Мира уже пообедала и перебирала письма между глотками фруктового чая. Элина осторожно намазывала варенье на хлеб, стараясь распределить его до самого края, словно от правильности этого действия зависело благополучие семьи.

— Доброе утро, мама, — сказал я, остановившись у стола и чуть склонив голову. — Доброе утро, Элина.

Сестра подняла глаза, улыбнулась, кивнула и тут же вернулась к своему хлебу. Мира посмотрела на меня внимательнее, чем смотрят на просто вошедшего сына. Проверила лицо, походку, плечи, цвет кожи и, кажется, даже посмотрела, дрожат ли у меня руки.

Спустя минуту к нам присоединился отец. Вошел, кивнул нам и молча сел на свое место.

Я некоторое время молча ел. Грибы оказались достойными, хлеб — мягким, масло — настоящим, домашним. Я ел, думал о деньгах и, видимо, слишком плохо изображал нормального сына за семейным столом.

— Корбин, — произнес отец, откладывая нож, — ты уже несколько минут смотришь на пустую тарелку. Что занимает твои мысли?

Мира подняла взгляд от писем. Элина тоже подняла взгляд, причем сестра смотрела куда осторожнее.

— Пытаюсь понять, могу ли увеличить собственный капитал, — ответил я.

— Вот как? И для чего?

Можно было ответить совершенно по-разному. «Для независимости», «чтобы доказать свою полезность», «для обучения». Можно было выдумать что-нибудь безопасное, удобное для всех. Но если уж я собирался жить в этом доме не как больной питомец, которого гладят по голове и не подпускают к дверям, а как человек, имеющий собственные планы, стоит сказать им правду.

— Для ритуала укрепления основы.

Мира поперхнулась чаем. Пальцы, держащие очередное письмо, побелели.

Элина перевела взгляд на мать, потом на отца, затем на меня. В ее глазах появилась растерянность.

Отец не изменился в лице так заметно, но я увидел, как напряглась линия его плеч. Похоже, зря я сообщил семье, что собираюсь копить деньги на рискованную процедуру, которую они, вероятно, уже отклонили как неприемлемую.

— Это слишком опасно, — сказала Мира. Голос у нее был мягкий, но в этой мягкости не было ни грамма уступчивости. — Корбин, детка, такие вещи не обсуждают между ложкой каши и чаем.

— Твоя мать права, — произнес отец и покачал головой. — Ритуал действительно опасен. И очень дорог…

— Я не собираюсь проходить его сейчас. Накопление такого капитала затянется надолго. Возможно, когда-нибудь я все-таки не удержусь и потрачу их на что-нибудь другое. А возможно, когда сумею накопить двенадцать тысяч, вы к тому времени поверите в мою самостоятельность и разрешите провести процедуру. В любом случае я не прошу у вас денег. Я просто сообщаю о своих планах.

Мать это не переубедило. Ни один диалог, никакие правильные слова не могли отменить пятнадцать лет, полных страха за меня.

А вот отец неохотно кивнул, признавая за мной право иметь собственные планы.

— Хорошо, — сказал он.

— Милый! — вмешалась Мира. — Варрен уже рассматривал эту возможность три года назад, и риск признали неприемлемым.

— Для прежнего состояния, — добавил я.

Мать посмотрела на меня с такой болью, что я едва не пожалел о сказанном. Не потому, что был неправ, а потому, что правота иногда бьет по людям хуже откровенной глупости. Нужно будет разобраться в причинах ее чрезмерной опеки. Должен быть мотив глубже обычной материнской тревоги.

— Корбин, милый, твое состояние не стало лучше после срыва.

— Пока не стало.

В столовой повисла тишина. Даже Элина перестала мучить хлеб и теперь смотрела на нас во все глаза.

— Я не собираюсь спорить с медициной, — сказал я уже спокойнее. — Не собираюсь тайно покупать ритуал у шарлатана и ложиться в неизвестный контур. Не собираюсь красть деньги, подделывать разрешения или изображать взрослого мага, которому все можно. Я говорю о цели, для которой мне нужны деньги, и о том, что хочу научиться их зарабатывать.

Говорил я это им, а думал о другом.

Двенадцать тысяч золотых! Смогу ли я преумножить четыре сотни золотых, которых (ха-ха) у меня тоже как бы и нет, используя земные знания и класс Тактика? Не знаю. Возможно, потеряю деньги на первой же попытке. Возможно, выяснится, что местные купцы знают о торговле больше, чем мужчина, который в прошлой жизни рассекал на коляске и даже в институт и колледж не ходил. Но быть слабым мне не нравилось. Я ненавидел это ощущение еще с прошлой жизни. В прежней жизни я научился жить со слабостью, но здесь собирался от неё избавиться всеми возможными способами.

— Я прошу только понять меня, — добавил я. — До ритуала годы, даже если всё пойдет хорошо. За эти годы я либо докажу, что могу принимать решения, либо сам пойму, что процедура не стоит риска.

Мира покачала головой и закрыла глаза на пару секунд. Понятно — со мной она не согласна, и спор отложила.

Отец же снова взял чашку, отпил немного чая и посмотрел на меня с усталой снисходительностью.

— Сколько ты можешь выделить мне для небольших личных вложений из суммы, которая у меня на счету? — спросил я, пока разговор не утонул в материнских страхах.

Отец отрезал кусок хлеба, намазал масло, съел, затем запил чаем. И только потом попросил:

— Определи границы понятия «небольшие вложения».

— Мой капитал — четыреста двадцать семь золотых. Для простоты можно считать четыреста двадцать. Я не собираюсь вкладывать всё. Допустим, сто или сто двадцать.

— Уже разумнее. Сотню, может, и разрешу выделить. Но для чего?

— Так… Мне нужен не банковский процент. Мне нужно нечто, способное заметно увеличить капитал. В идеале превратить сотню золотых в двенадцать тысяч за несколько лет.

Эдвин даже не усмехнулся. Если бы он рассмеялся, можно было бы хотя бы обиду изобразить, а так он просто посмотрел на меня с деловой усталостью человека, которому предлагают купить карту к сокровищам, нарисованную на салфетке.

— С таким подходом я не дам тебе снять со счета и десяток золотых, — сказал отец.

— Ни одного варианта?

— Почему? Есть десятки способов получить шестикратную прибыль. Только почти все они сопровождаются высокой вероятностью потерять весь капитал или нарушить закон, — Эдвин чуть повёл вилкой. — Надежные вложения приносят от трех до шести процентов в год. Хорошие торговые доли — восемь-десять, если год удачный и управляющие не слишком много крадут. Очень прибыльное предприятие может дать пятнадцать или двадцать процентов, но доли в таких предприятиях не продадут незнакомому мальчику только потому, что ему хочется и у него есть деньги.

— Спекуляции?

— Могут удвоить капитал за месяц. Или обнулить его за два дня. Тебе сейчас доступны банковские обязательства и небольшие доли в земельных доходах. Они сохранят деньги, но не сделают тебя богатым.

— А с твоим участием?

— Я могу допустить тебя к одной из семейных инвестиционных долей. Перевозки, типография, страховое общество или мастерские. Но ни одна из них не превратит даже четыреста золотых в десять тысяч.

— Значит, подходящего варианта нет.

— Верно, — спокойно кивнул он, не пытаясь смягчить правду. — Чтобы увеличить капитал хотя бы в шесть раз, ты должен либо создать значительную ценность, либо пойти на чудовищный риск.

— То есть единственный путь — создать своё дело?

— Можно заработать службой, экспедициями, переговорами, удачной находкой, военным контрактом. Но из способов, которые зависят в основном от тебя, — да. Создать новое или значительно улучшить существующее.

Это подвело меня к типографии. Я посмотрел на утреннюю газету, лежавшую рядом с отцовской тарелкой, и раздумывал, что можно с этим сделать.

— Расскажи о нашей типографии, — сказал я.

— Это не наша типография, — поправил отец. — Нам принадлежит три восьмых предприятия Лакнера и сыновей.

— Что они печатают?

— Судебные объявления, лицензии, учебные пособия, отчеты комиссий, городские газеты. Иногда книги.

— Насколько она прибыльна?

— Умеренно. Бумага дорожает, за государственные заказы платят не так много. Газетное направление растёт, и стоило бы сосредоточиться на этом, закупив дополнительные станки, но Лакнер-старший осторожен и не желает расширяться в долг.

— То есть предприятие устойчивое, но не развивается, — подытожил я и постучал пальцем по краю чашки, хотя сразу остановил себя — не стоило приобретать вредную привычку. — Скажи, типография продает только печать или ещё и содержание?

— Что ты имеешь в виду?

— Учебник приносит деньги один раз, когда школа или ученик его покупает, и второго учебника ученику уже не нужно. Газета же продаётся ежедневно. Но можно делать и другие регулярные издания: краткие сводки решений комиссий, изменения правил Арочного квартала, цены на основные грузы, объявления о найме, списки торгов и экспедиций.

— Всё это уже печатают разные листки, — сказал отец.

— Значит, человеку приходится искать сведения в нескольких местах, — сказал я. — А если собрать полезную информацию в одном издании и продавать по подписке?

Эдвин перестал смотреть на меня как на мелкую мушку, отрывающую его от завтрака. Я заметил, как изменилась его осанка, как взгляд стал суше и внимательнее. В глазах появился едва заметный блеск. Теперь он слушал меня, как Распорядитель, и это было приятно.

— Продавать кому?

— Купцам. Мастерским. Страховым обществам. Управляющим Домов. Возможно, наставникам и исследовательским группам. Выпускать не общую газету с городскими сплетнями, а деловой бюллетень.

Я вспоминал рассылки двадцать первого века: отраслевые журналы, рыночные сводки, каталоги, платные обзоры и все те скучные документы, которые люди покупали не потому, что любили читать, а потому, что боялись упустить возможность или наступить на чужие грабли. В Лонбрайдже наверняка уже существовало что-то похожее, пусть иначе названное и хуже оформленное. Мир не обязан быть глупым только потому, что в нем нет смартфонов.

— Что именно будет в первом выпуске? — продолжал спрашивать отец.

Хороший вопрос. Очень хороший, зараза, вопрос. Сказать «полезная информация» мог любой мечтатель с горящими глазами. Назвать конкретные разделы уже сложнее, особенно если ты пока плохо знаешь городские документы и не отличаешь торговую комиссию от комиссии, которая следит, чтобы торговцы не перерезали друг другу горло на площади.

— Допустим, изменения пошлин, — сказал я после короткой паузы. — График открытия Арки по известным направлениям, если он не засекречен. Текущие цены на распространённые иномировые материалы. Объявления о наборе специалистов в исследовательские группы. Списки данных Домам лицензий, которые истекают в ближайший месяц — думаю, эта информация очень пригодится конкурентам этих Домов. Краткие итоги решений торговой комиссии. Возможно, предупреждения страховых обществ об опасных товарах и маршрутах.

Отец дернул плечами.

— Часть этих сведений распространяют сами комиссии.

Остается только порадоваться, что не придется красть данные. Начинать деловую карьеру с воровства у городских комиссий было бы глупо.

— Вероятно, они распространяют эти сведения длинными официальными документами? — спросил я, скрывая довольство.

— Обычно да.

— Которые надо читать полностью, чтобы найти одну нужную строку?

Пауза.

Отец замялся с ответом, а я едва не улыбнулся. Вот оно! Не тайна, не чудо, не гениальное изобретение. Просто экономия времени. Самая недооцененная роскошь этого времени.

— Мы не будем продавать тайную информацию, — добавил я. — Мы продадим людям возможность экономить время. Наш человек будет читать десять документов и превращать их в страницу действительно полезных сведений.

Эдвин чуть наклонил голову.

— И сколько, по-твоему, человек заплатит за то, что может получить бесплатно?

— Столько, во сколько оценит свое ежедневное время.

Он не возразил. Маленькая победа.

Мира смотрела на нас уже иначе. Кажется, разговор о ритуале всё еще стоял у нее поперек горла, но отец с сыном внезапно ушли в такую деловую чащу, где материнский страх не находил опоры. Элина, наоборот, слушала с видом человека, который не понимает половины слов, но чувствует, что при ней происходит что-то взрослое и важное.

— Ещё можно выпускать отдельные справочники, — продолжил я. — Например, перечень мастерских с их специализацией. Или ежегодный каталог лицензированных наставников. За размещенное объявление тоже можно брать деньги.

— Ты сейчас предлагаешь торговцам платить за включение в справочник, который покупают другие торговцы?

— Да.

— А читатели будут доверять такому справочнику, если узнают, что места в нем куплены?

— Поэтому основная запись будет оплачиваться одинаково, а дополнительное объявление будет напечатано жирным шрифтом. Главное, чтобы читатель понимал, где справочная часть, а где реклама.

Отец задержал на мне взгляд со все возрастающим изумлением. Меня это немного веселило. Вчера я был для него проблемным наследником, сегодня превращался в мальчика, который за завтраком рассуждает о монетизации справочников и доверии аудитории. Отличный путь к семейной гармонии.

— Ещё можно предлагать людям подписку на будущие бюллетени, — добавил я. — Оплата вперёд на полгода или год даст типографии деньги на печать следующих выпусков.

Вот это заинтересовало его заметнее.

— Скидка за предоплату?

— Ага. Или дополнительный справочник в конце года, не важно. Важно получить деньги заранее и знать минимальный тираж. Если заранее понятно, что бюллетень купят сто человек, печатать двести уже не так страшно. Если подписчиков десять, значит, идея либо плохая, либо мы не нашли правильных покупателей.

— Остается риск невыполнения обязательств.

— Поэтому начинать с ежемесячного выпуска, а не еженедельного. Месяц даст время собрать сведения, сверстать, проверить ошибки и не опозориться.

Эдвин задумался. Я видел, как он в уме раскладывает идею на составляющие.

— Лакнер жаловался, что газетные формы простаивают по два дня в неделю. Государственные заказы приходят неравномерно. Может, твоя затея и выгорит. Но сперва нужно нанять составителя или поручить нескольким людям собирать данные по своим направлениям. Это, опять же, расходы. А еще расходы пойдут на бумагу, доставку и зарплату работникам.

Все верно. Нужно было платить редактору или составителю, добывать официальные сведения, распечатать пробный выпуск, распространить его, договориться с комиссиями, придумать, как обрабатывать подписки, и не допустить, чтобы первый же номер оказался скучной простыней. Увы, идея не превратится в деньги по щелчку пальцев.

— Какой капитал потребуется на пробный выпуск? — спросил я.

Отец задумался.

— Если использовать свободное время типографии и не покупать новое оборудование, от пятидесяти до ста золотых. Зависит от тиража, бумаги, оплаты составителю и способа распространения.

Это уже было в пределах моего счета.

— Я готов вложить сто.

— Нет. Ты пока не знаешь ни цены бумаги, ни стоимости доставки, ни числа возможных подписчиков. Ты предложил идею и сразу желаешь заплатить за неё сотню золотых. Это глупо

— Я думал, предпринимательство так и работает.

— Так работает быстрое прожигание наследства. Сначала расчёт. Потом пробный лист. Потом разговор с Лакнером. Если и после этого идея не покажется нам неразумной, обсудим вложения.

— И долю прибыли.

— Конечно, — кивнул он мимоходом.

Вот только его «конечно» звучало слишком спокойно. Будто взрослые уже прикидывают, как объяснить ребенку, что его роль была вдохновляющей, а деньги, работа и прибыль — серьезные вещи, к которым детей не допускают.

Так не пойдет.

— Сколько будет положено мне? — спросил я.

— Это будет зависеть от того, кто несёт расходы, кто организует работу и кому принадлежат типография и доступ к сведениям.

— Идея моя.

— Идея сама по себе почти ничего не стоит.

Вот оно, мышление лорда Дома. Стоило увидеть перспективу, и передо мной уже не сурово-заботливый отец, а лорд, который уважает родную кровь, но прибыль считает отдельно.

— Но без идеи прибыли вообще не будет.

— Это ещё предстоит доказать.

Вот теперь разговор стал настоящим. До этого мы обменивались опасениями, надеждами и возможностями. Теперь начались условия.

Мира тихо выдохнула, будто хотела вмешаться, но передумала. Возможно, решила, что лучше уж мы будем торговаться, чем спорить о ритуалах чужого мира.

— Тогда предлагаю следующее. Я готовлю структуру бюллетеня, список разделов, предполагаемых покупателей и модель подписки. Дом предоставляет доступ к несекретным документам и организует встречу с Лакнером. Расходы на пробный выпуск делим поровну. Если издание выходит в прибыль, моя доля — четверть чистой прибыли от нового направления.

Эдвин задумался. Не отверг и не развалил идею безупречной логикой. Уже успех.

— Десять процентов.

— За идею, структуру и половину расходов?

— За идею пятнадцатилетнего мальчика, который будет только стричь купоны, не занимаясь внедрением своей идеи на типографии.

— Двадцать пять. Удачная идея не становится менее удачной от возраста того, кто ее предложил.

— Двенадцать.

— Двадцать, если я участвую в первых трёх выпусках и анализирую результаты продаж.

Отец посмотрел на меня с лёгким раздражением, а я испытал почти детское удовольствие. Раздражение означало, что он воспринимает торг всерьез.

— Пятнадцать процентов чистой прибыли на первый год, — сказал Эдвин. — После я пересмотрю условия. Твои первоначальные расходы вернутся из выручки до распределения прибыли, если направление не окажется убыточным.

Я прикинул. Такое дело — не путь к двенадцати тысячам за год. Даже близко не путь. Но это была первая возможность превратить знания и навыки класса в доход, не рискуя основной частью капитала и не отправляясь за Арку рискнув вернуть в мешке для покойника.

Пятнадцать процентов чистой прибыли — довольно скромно, но для начала пойдет.

— Согласен.

Отец не протянул руку. Лорды Домов, вероятно, не скрепляли предварительные договорённости рукопожатием с собственными детьми. Он просто кивнул.

— До встречи с Лакнером подготовь конкретный документ: аудиторию, содержание, периодичность выпуска, расходы, способ распространения и ожидаемую цену подписки.

— Когда устроим встречу?

— Если проект не окажется пустой фантазией, о которой ты завтра забудешь, встретимся с ним на следующей неделе.

Я кивнул. Теперь у меня был первый проект, первая возможная доля и первая причина смотреть на семейные активы не как на чужую взрослую игру, а как на механизм, в который можно осторожно вставить собственную шестерню.

Мира всё еще смотрела тревожно. Возможно, вечером, когда отец будет занят, мать снова попытается объяснить мне, что риск неприемлем, что мое тело слишком слабое, что Варрен уже всё сказал.

Я доел хлеб с маслом, запил чаем и мысленно начал составлять первый список разделов будущего бюллетеня, прикидывая, как собрать то, что уже существует, очистить от бюрократической шелухи и продать людям.

Отец некоторое время ел, пил чай, явно вернулся мыслями к какому-то из своих утренних документов, но взгляд время от времени снова возвращался ко мне.

— Ты все еще думаешь над чем-то, — наконец заметил Эдвин.

— Я обдумываю, что ещё могла бы печатать типография, — признался я. — Кроме делового бюллетеня.

— Сначала доведи до ума первый проект.

Обидно, но справедливо. К сожалению, здравый смысл не отменял того, что мысль уже зацепилась за типографию и не желала отпускать.

Комиксы. Или, если говорить солиднее, «визуальные истории». Можно было назвать их иллюстрированными романами, последовательными гравюрами, сериями картинок с текстом, учебными сценами, как угодно. В двадцать первом веке картинка давно перестала быть развлечением для детей и неграмотных. История с удачным визуальным образом запоминается лучше, чем голый текст. Реклама, плакаты, комиксы, манга, раскадровки, инфографика, упаковка — все это было одним большим доказательством, что люди любят глазами.

— Это не второй проект, — сказал я. — Пока просто мысли. Я тут подумал о визуальных романах.

Отец наконец поднял голову.

— Ты имеешь в виду комиксы?

Я замер. Внутри что-то неприятно щелкнуло. То самое ощущение, когда уже приготовился принести в дикое прошлое огонь цивилизации, а дикое прошлое лениво спрашивает, не спички ли ты имеешь в виду. Моя будущая империя иллюстрированных историй успела прожить в голове секунды три, после чего получила вилкой под ребра.

— Возможно, — осторожно сказал я. — Что именно ты называешь комиксами?

Элина наконец перестала копировать поведение испуганного зверька и оживилась, будто мы перешли к чему-то действительно важному.

— Последовательность рисунков с короткими подписями и репликами, — объяснил отец. — Иногда целые книги. Их делают в основном в Нарави.

Память Корбина не дала ничего. Ни запаха, ни картинки, ни обрывка разговора, ни детского раздражения от того, что ему не купили такую книгу. Значит, либо формат действительно не прижился в нашем кругу, либо Корбина старательно держали в стороне от вещей, которые считались пустыми развлечениями.

А может, он просто не интересовался ими.

— Что за мир? — спросил я.

— Один из живых миров. Восемь крохотных городов-государств вдоль берега тёплого моря, развитая цветная печать, дешёвая бумага и странная тяга рассказывать истории рисунками.

— И такое пытались продавать здесь?

— Пытались, — ответил отец. — Ввозили приключенческие истории, романтические драмы, несколько юмористических серий. Здесь формат сочли либо детским, либо чрезмерно простым. Знатные семьи не хотели держать подобные книги в гостиных, школы не признавали их учебными, а простолюдинам они казались слишком дорогими по сравнению с обычными печатными историями.

Интересно. То, что товар не прижился, вовсе не означало, что товар плохой. Возможно, его просто неправильно предложили. Не тот жанр, не та аудитория, не та цена, не тот способ продажи. В моем мире люди тоже долго считали некоторые форматы низкими, детскими или глупыми, а потом внезапно обнаруживали, что и на них можно зарабатывать состояния. Комиксы для гостиных знатных семей? Сомнительно. Комиксы для школ? Тоже сомнительно. Но учебные схемы для ремесленников, иллюстрированные инструкции для новичков, наглядные пособия для тактических разборов, серии о правильном поведении за Аркой, дешевые приключенческие листы для подростков — это уже другой разговор.

Но прежде чем я успел начать строить очередной проект, я решил поговорить о том, что царапнуло мое сознание.

— «Ввозили», — повторил я. — А что вообще мы экспортируем и импортируем между мирами?

Эдвин посмотрел на меня так, словно пытался понять, насколько глубок провал в моём образовании и можно ли его списать на откат, болезнь, или здесь виноваты только катастрофически плохие преподаватели.

Элина нахмурилась с искренним недоумением. Неприятненько. Когда даже младшая сестра, которая минуту назад воевала с вареньем, смотрит на тебя как на человека, спросившего, зачем зимой надевают теплую одежду, самооценка получает маленький, но болезненный удар.

— Ты сейчас спрашиваешь о торговле через Арки в целом, а не конкретно о нас? — уточнил отец. — Просишь устроить для тебя урок базовой экономики?

— Да.

Отец взял вилку, наколол кусок гриба и, не поднося его ко рту, использовал как указку. Выглядело это странно, но убедительно.

— Всё. Мы экспортируем и импортируем всё. Вот представь три мира.

Вилка указала на солонку.

— В Келларе добывают белое железо. Оно лёгкое, не ржавеет и хорошо держит магические контуры. Там оно стоит сравнительно дёшево, потому что у них есть месторождения и примитивные способы обработки.

Затем вилка указала на чашку.

— В Сар-Мейне белого железа почти нет, зато их мастера делают из него лучшие хирургические инструменты и тонкие артефакторские пластины. Они готовы платить втрое больше.

Наконец гриб на вилке показал на блюдо с хлебом.

— Но Келлар и Сар-Мейн не имеют прямого прохода друг к другу. У них нет Арок. Из их мира можно попасть только в наш мир, и только в компании нашего Закрепителя.

Он провёл вилкой путь от солонки к себе, затем от себя к чашке. Наколотый на зубчики гриб стал участником лекции о межмировой торговле.

— Мы закупаем белое железо в Келларе на сто золотых. Платим за перевозку, пошлины, охрану и хранение ещё сорок и продаём в Сар-Мейне за двести двадцать. Чистая прибыль после расходов — около восьмидесяти золотых, если никто не украл груз, не погиб в пути и если цены не упали.

— То есть наш мир — посредник.

— По большей части — да. Торговый узел.

Он наконец съел гриб, но тут же наколол следующий.

— В Нарави дешёвая цветная печать, красители, шёлк и морские лекарства. В Гронте — прочные сплавы, механизмы и инструменты. В Сар-Мейне — тонкая артефакторика и медицина. В Таль-Шааре находят кристаллы памяти, артефакты и напитанные некротикой материалы из мёртвых городов. В Аскене выращивают растения, которые используются в лекарственных составах Сар-Мейна, зато им нужны стальные машины из Гронта. И это лишь самые простые примеры, чтобы не превращать завтрак в лекцию.

Поздно, отец. В моей голове уже открылась лекция, причем с билетами, схемами и попыткой понять, где здесь можно заработать. Межмировая торговля оказалась не экзотической добавкой к местной экономике, а позвоночником, на котором держалась значительная часть богатства. Если один мир умеет делать дешёвую бумагу, второй — лекарства, третий — механизмы, четвертый — добывать редкие минералы, а наш мир стоит между ними с ключами от дверей, то деньги через нас текут не ручьем, а рекой.

— А мы что продаём своего? — спросил я.

— Сталь, механизмы, бумагу, какую-то алхимию, оружие. Ткани. Обработанные арочные материалы. И, что важнее, доступ к другим мирам.

Отец указал вилкой уже на меня.

— Торговец из Келлара не может просто отправить своего человека в Сар-Мейн. Он обязан пройти через наш мир. Люди покупают билеты, места в караванах, комнаты в гостиницах при Арке… по баснословным ценам, кстати… Они пользуются нашими складами, открывают счета в наших банках, нанимают наших переводчиков, охранников и поверенных. Иногда они или их груз даже не покидают Арочный квартал: вещи принимают с одной стороны, переоформляют и отправляют через другое окно.

В голове начала складываться схема. Выходило, наш мир не был самым богатым на ресурсы, самым развитым в медицине, самым сильным в механике или самым искусным в артефакторике. Зато он был перекрестком множества путей. Как железнодорожный узел. Порт без моря, через который ежедневно проходят корабли из разных вселенных. Банковская столица, таможня, крепость, рынок и вокзал одновременно. Если смотреть из моей прошлой жизни, это была мечта логистической корпорации и кошмар службы безопасности.

— Значит, если найти товар, который в одном мире дешев, а в другом дорог… — начал я.

— Не беспокойся об этом и не пытайся найти способ обогатиться на банальной разнице цен, — перебил отец. — Всё, что можно найти и подмять под себя таким образом, уже нашли. На этом построено множество состояний.

— Например?

— В Аскене фунт сушёного серебролиста стоит два серебряных. В нашем мире после перевозки он будет стоить около пяти. В Сар-Мейне лекарские дома платят за него четверть золотого, потому что используют в составах против ожогов каналов.

— Огромная разница.

— И огромные потери. Половина сырья портится при неправильной сушке. Аскенские сборщики смешивают сорта, добавляя дрянное к хорошему, чтобы увеличить объем. Сар-мейнские лекари отказываются от излишне плохих партий. Прибыль получит тот, кто умеет обеспечить качество. И вряд ли ты выбьешь для себя лицензию на перевозку серебролиста, там и без тебя тесно.

Отец сделал паузу, словно давал мне время проглотить неприятную часть урока.

На Земле каждый третий мечтал обогатиться, покупая дешево и продавая дорого, а потом выяснялось, что между дешевым и дорогим лежат транспорт, хранение, брак, конкуренты, налоги, мошенники, сезонность, репутация и еще двадцать пунктов, которые почему-то не указывают в детских мечтах о торговле.

— Из Гронта в Келлар выгодно везти насосы для шахт, — продолжил отец. — Из Нарави в Сар-Мейн — красители и тонкую бумагу. Из Таль-Шаара, как и некоторых других мёртвых миров, есть огромный список добычи, которую можно дорого продать почти где угодно. Только в каждом случае кроме цены есть доступ, лицензии, сроки, риски, потери и люди, которые заняли вкусное место раньше тебя.

— А что особенно выгодно везти сейчас?

— Всё, что выгодно возить, уже возят. В основном этим занимаются Вейры.

Справедливо. Если есть очевидная возможность поднять денег, этим уже кто-то занимается.

— То есть у миров нет возможности торговать друг с другом без нас, — подытожил я.

— Верно.

Я отложил ложку. Вопрос возник сам, и чем очевиднее становился ответ, тем страннее было, что Корбин никогда не задавался им всерьез. Может, задавался, но получил в детстве такой же ответ и забыл. А может, когда человек живет внутри системы, он редко спрашивает, почему эта система еще не рухнула под весом собственной ценности.

— Выходит, наш мир — невероятно лакомый кусочек. Если через нас идёт торговля между множеством миров, почему никто не пытается нас захватить?

Элина моргнула. Отец медленно повернул к ней вилку с новым куском гриба, потом обратно ко мне. В этот момент я понял, что вопрос, видимо, был не просто наивным. Он был из тех вопросов, после которых приличный преподаватель истории должен проснуться ночью в холодном поту.

— Ты сейчас серьезно?

— А в чем дело?

— Дело в том, что нас ПЫТАЮТСЯ захватить! Не ежедневно, но достаточно регулярно, чтобы твой вопрос заставил меня задуматься о проверке преподавания истории в лицее.

Элина тихо сказала:

— Даже мне это рассказывал наемный учитель два года назад.

— Спасибо, Элина.

— Я просто говорю…

Отец не улыбался.

— На стороне чужих миров нет Арок, но у них есть ритуалы, которые могут пробить грань. А еще они могут захватить Закрепителя и заставить открыть портал к нам. Иногда с другой стороны приходит целая армия, иногда одна разведывательная группа. Иногда через Арку из-за пространственных аномалий прорываются заражённые существа. Иногда посольская делегация ночью пытается захватить управляющий контур. Иногда всё начинается с купца, который десять лет честно возил бумагу, а на одиннадцатый привозит в тюках разобранные артефактные мортиры.

— Были крупные нападения?

— Сто двенадцать лет назад через Арку Кэрмора прошёл рейд княжества Уль-Тар. Около трёх тысяч бойцов, усиленных боевыми зверьми и переносными артефакторными щитами. Они захватили Арочный квартал за четыре часа.

— Что произошло потом?

— Город закрыл внутренние ворота, дистанционно сменил режим Арки и затопил Арочный квартал перегретым паром из гронтских котлов. После этого в захваченный квартал полетели бомбы с сар-мейнским подавляющим туманом. Из трёх тысяч сбежало домой меньше четырёхсот.

Я представил это слишком живо. Арочный квартал, который нападавшие, вероятно, считали трофеем, превращается в ловушку. Ворота закрыты, улицы заполняет перегретый пар, обваривающий людей. Щиты бесполезны против воздуха, почти невозможно дышать, а потом сверху ложится туман, подавляющий каналы, мышцы, волю или что там он подавлял.

Хороший урок для желающих захватить чужой торговый узел. Плохой урок для тех, кто просто оказался рядом: я почему-то сомневался, что пар отличал жителей нашего мира от иных.

— В портовом городе Элсвик нападение было успешнее, — продолжил отец. — Войска с Орданы вошли под видом торгового каравана, пронесли разобранное оружие в грузах и за одну ночь взяли Арочную башню. Они удерживали квартал одиннадцать дней.

— Значит, всё-таки смогли?

— Полагаю, это можно назвать планом-минимумом. Они не захватили город и не удержали Арку, но за первые сутки успели вывезти банковское золото, нескольких артефакторов и часть городского архива. Могли бы и больше, но силы короны прошли по канализации и отрезали мародеров от Арки. Большая часть захватчиков погибла, но для Элсвика это не стало утешением… В Тервике рейд существ с Кай-Ро вообще не являлся завоеванием в привычном смысле. Они прошли через Арку ночью, заразили часть населения спорами и почти неделю действовали через заражённых людей. Город спасли карантинные печати из Сар-Мейна.

Элина передернула плечами. Мира тоже чуть поморщилась, и я понял, что про Кай-Ро рассказывали даже детям. Споры, зараженные люди, неделя скрытых действий — это звучало не как война, а как эпидемия. На Земле подобные вещи называли биологической угрозой и терроризмом.

— А успешные нападения, кроме Элсвика? — спросил я.

Отец кивнул.

— Ландерн, двадцать восемь лет назад. Нападавшие из Воррима удерживали его почти три месяца и успели построить укрепления. Их не сумели выбить. Пришлось забросать город артефактными бомбами.

Мира одобрительно кивнула. Именно одобрительно; не скорбно, не испуганно, не с тяжелым сожалением. Она кивнула так, как кивают решению, которое было неприятным, но однозначно правильным.

Я вдруг вспомнил, что мягкая, тревожная, чрезмерно заботливая мать всё еще принадлежит к правящему Дому. Получается, в этом мире города иногда приходится забрасывать артефактными бомбами, чтобы не дать чужакам отжать себе Арку.

— Выходит, ни у кого ни разу не вышло захватить Арку надолго? Почему?

— Каждый мир развивается в собственном направлении. Где-то сильнее магия тела. Где-то артефакторика. Где-то механика. Где-то алхимия, биология или работа с разумом. Они умеют противостоять тому, что знают.

Вилка указала на разные блюда.

— А наши города используют всё сразу.

Сначала на металлический подсвечник.

— Гронтские котлы.

На стеклянный кувшин.

— Сар-мейнские подавляющие смеси.

На серебряный нож.

— Келларские сплавы в воротах и контурах. Наши сигнальные сети и главное — наши классы. Ты знал, что у них нет не только Арок, но и Системы как таковой?

Я не знал.

Если Система была только у нашего мира (или у ограниченного числа миров), это меняло очень многое. Получается, классы, уровни, навыки, характеристики — не универсальный закон этой вселенной, а особенность, преимущество, проклятие или инструмент именно нашего мира.

— Нападающий готовится воевать с нашим миром, но на деле сталкивается с технологиями и магией одиннадцати миров одновременно, — подытожил отец.

— А сами они не могут собрать такую же систему?

— Им нечего собирать. Мы торгуем отдельными защитными технологиями, но полной системой — никогда, как раз чтобы первый богатый правитель не купил средства для обхода наших же укреплений. Арочный квартал в любом крупном городе фактически является крепостью. Помню, меня позабавило твое предположение, что во время прорыва из Арки люди забьют собой и повозками дороги и мосты. Во время обычного вторжения горожане это вторжение вообще вряд ли заметят.

Элина посмотрела на меня с прежним недоумением и легкой жалостью.

— Ты правда не знал?

Я отвел взгляд и пожал плечами.

Отец выглядел не слишком довольным.

— Я действительно запрошу программу лицея.

— Не стоит наказывать преподавателей за мои провалы в памяти, — попробовал я отшутиться.

Отец шутку не принял.

— Я ещё не решил, чей это провал.

Мира вмешалась мягко:

— Эдвин, Корбин только недавно пережил тяжёлый откат.

Отец не ответил.

Я мысленно перебирал новую информацию. Наш мир — торговый узел, который держит за горло чужие экономики. Вокруг Арок выросли монополии, лицензии, склады, банки, гостиницы, охранные компании, страховые общества, переводчики, поверенные, таможенные чиновники и целые семейные состояния. Маршруты были товаром не меньшим, чем белое железо или серебролист. Доступ к чему-то был товаром. Скорость была товаром. Безопасность была товаром. Качество информации о том, где что добывают, где это ценится, кто поднял пошлины, у кого гниют товары на складах, где открылась новая шахта, а где лекарские дома резко увеличили закупки — всё это могло стоить не меньше хорошего каравана.

Деловой бюллетень внезапно перестал казаться мелким проектом для типографии. Если собрать в одном месте не только городские объявления, но и цены, изменения пошлин, качество партий, доступность Арочных окон, спрос между мирами, издание может стать Библией для торговцев.

— А какие товары приносили наибольшую прибыль в последние годы? — спросил я. — Не вообще, а конкретные направления.

— Ты всё ещё ищешь товар, который можно купить за медяк в одном мире и продать за золотой в другом?

— Скорее пытаюсь понять масштаб возможностей.

— Тогда начни с неприятного вывода: ничего очевидного ты не придумаешь, — сказал он без издёвки, просто поставив передо мной ещё одно ограничение задачи. — Если товар легко добыть, безопасно перевезти и выгодно продать, торговые Дома уже обнаружили это. Они закупят сырьё до того, как ты узнаёшь о существовании такого товара, арендуют склады возле Арки, заключат договоры с местными добытчиками и выкупят места в караванах на месяцы вперёд.

— Значит, свободных возможностей вообще нет?

— Свободные возможности существуют всегда. Очевидных почти нет.

Отец отрезал кусок омлета, и я поймал себя на том, что внимательно слежу за его вилкой. Помотал головой.

— Возьмём серебролист, о котором я уже говорил. Разница между ценой в Аскене и ценой в Сар-Мейне выглядит огромной. Именно это видит новичок. Торговый Дом увидит, что лучшие районы сбора уже поделены между четырьмя компаниями, что свежий лист нельзя держать рядом с железом, что его сушат только при определённой влажности, что треть собранного относится к дешёвому подвиду, который неопытный покупатель не отличит от лекарственного, и что сар-мейнские палаты снижают закупки в зависимости от сезонов. Три года назад наибольшую прибыль дали гронтские глубинные насосы, — продолжил отец. — В Келларе открыли несколько шахт ниже старого водоносного слоя, и местные механизмы не справлялись.

— Значит, насосы закупали в Гронте и продавали в Келларе.

— Да. Первые две партии принесли почти сорок процентов дохода.

Я невольно выпрямился.

— Вот уже ближе к нужному.

— Третья принесла двенадцать. Четвёртая пошла в убыток, потому что ещё пять Домов увидели те же отчёты и закупили те же насосы. А еще цены в Гронте выросли, Келлар получил достаточно насосов, а затем тамошний мастер разобрал устройство, изучил и сумел наладить выпуск упрощенных копий.

Отец сделал глоток воды.

— Высокая прибыль очень быстро привлечет конкурентов. Ты даже не успеешь привыкнуть к монетам в кармане, как рядом с тобой уже будут три-четыре торговца куда умнее, богаче и злее.

— Можно предложить лучшую цену на товар.

— Тогда ты заработаешь меньше конкурентов, а они временно снизят цену ещё ниже твоей. У тебя закончатся деньги раньше, чем у них.

— Можно повысить качество обслуживания.

— Именно так появились некоторые из нынешних крупных торговых Домов.

Я вернулся к еде, хотя мысли уже были далеки от завтрака. Отец, конечно, был прав. Я смотрел на межмировую торговлю глазами человека, только что обнаружившего существование рынка. Видел огромные разницы цен и воображал, что достаточно провести между ними линию. Но линии уже были проведены, и по ним двигались охраняемые караваны, снаряженные на деньги Домов, которые занимались этим поколениями. На этих линиях сидели банки, страховщики, чиновники, владельцы складов, посредники, мастера…

— Значит, искать неизвестный всем товар бессмысленно? — спросил я.

— Не совсем. Искать-то можно, кто тебе не дает? А еще мир может поменяться. Арка может открыть проходы к двенадцатому миру, новому и неизвестному. Или вдруг появится новое месторождение неизвестного ранее ресурса или способ применения старого и не слишком ценного материала. Но если ты рассчитываешь просто просмотреть список цен и заметить то, чего не увидели сотни купцов, тогда твоя уверенность превосходит твою осведомлённость, скажем так.

Спасибо, отец. Всегда приятно, когда тебя вежливо называют самоуверенным невеждой.

— Что еще может принести новые возможности и прибыль, кроме нового мира?

— Война. Новая технология. Неурожаи, болезни. Изменение пошлин. Ошибка крупного конкурента. Новый способ хранить скоропортящийся груз. Удешевление обработки материала.

Вот это было уже ближе к тому, что я ищу. Не найти товар, которого никто не видел, а раньше других понять или предугадать изменения. Не искать чудесную монету, лежащую посреди дороги, а следить за системой и замечать момент, когда привычные связи перестают работать. Война меняет спрос на оружие, лекарства, транспорт и продовольствие. Неурожай в одном мире увеличивает цену на заменители из другого. Новая технология обрушивает старую маржу и создает новую. Это уже была не торговля в стиле «купил дешево, продал дорого». Это была Тактика.

Отец отложил вилку.

— Ну и напоследок: вряд ли ты обойдёшь Вейров в обычной торговле. У них больше капитала, людей и опыта. С ними куда выгоднее договариваться и пользоваться их связями и ресурсами за процент от прибыли. Либо предложить им способ заработать больше и получить из этого долю.

Еще недавно я думал, что земные знания позволят увидеть очевидную возможность, которую местные пропустили. Сегодня стало ясно: местные не были идиотами, терпеливо ожидающими попаданца с идеей купить дешево и продать дорого. Здесь уже существовали банки, страхование, монополии, промышленный шпионаж, торговые Дома с вековым опытом, арочные крепости, межмировые цепочки поставок и люди, способные превратить завтрак в экзамен по экономике. Моим преимуществом мог стать другой способ собирать, связывать и использовать сведения.

То есть снова Тактика.

— Для составления бюллетеня мне нужен доступ к архивам.

Отец даже бровью не повел.

— Нет, Корбин. Я понимаю, что ты хочешь составить бюллетень с самой передовой информацией, однако доступ сразу к архивам — это примерно как попросить ключ от оружейной, чтобы выбрать нож для завтрака.

Элина тихо фыркнула, тут же сделала вид, что кашляет в салфетку.

Я пожал плечами.

— Хорошо, тогда уточню. Мне не нужны семейные тайны, личные письма, договоры и прочие тайны Дома. Мне нужны сведения, которые позволят сделать бюллетень.

— Это уже не «архивы», а рабочие материалы, — педантично уточнил отец.

— Пусть так.

Эдвин откинулся на спинку стула и несколько секунд внимательно рассматривал меня.

— Начнем с того, что самая передовая информация имеет владельца, — сказал отец наконец. — Иногда это Дом. Иногда банк. Иногда человек, который рисковал жизнью за Аркой. Иногда чиновник, который не должен был ничего рассказывать, но рассказал. Если ты напечатаешь такую информацию, твой бюллетень проживёт ровно до первого судебного иска или вызова на дуэль.

Я нехотя кивнул и пообещал:

— Я научусь отличать закрытые сведения от тех, которые можно использовать. Кроме того, составленный мной бюллетень обязательно пройдет твою цензуру. Я и не думал, будто смогу составить и отдать в печать что-то от имени Даллосов без твоей проверки.

Мира, до этого почти не вмешивавшаяся, сложила письмо, которое читала за завтраком, провела пальцем по сгибу бумаги и посмотрела на мужа.

— Эдвин, если он будет делать это вслепую, пользы точно не выйдет, — сказала она мягко. — Где еще он возьмет данные?

Эдвин взял салфетку, неторопливо вытер пальцы и сказал деловым тоном:

— Коммерческий архив Даллосов для тебя пока закрыт, — произнес он. — Договоры, доли, частные письма управляющих и прочее — не материал для бюллетеня.

Я снова кивнул, а сам припомнил, что за словами «семейный архив» в нашем доме стоял не один красивый зал с полками, как представлялось человеку с бедным воображением, а целую систему запертых залов.

Был Родовой архив. Там хранились родословные, брачные договоры, завещания, старые клятвы, боковые ветви, дневники, описание внутренних конфликтов и такое количество семейной грязи, что туда меня не пустят очень, очень долго.

Экспедиционный архив, пожалуй, был сродни учебному (о нем позже). В экспедиционном хранились отчёты выходов за Арку, карты, сведения о находках, описания гиблых мест, контакты с иномирянами, записи погибших групп (если таковые удавалось достать) и данные о материалах и находках, за которые могли убить даже сотню лет спустя.

Коммерческий архив содержал свои тайны. Утечка оттуда могла стоить и чести, и денег.

В юридическом архиве хранились старые судебные решения, описание земельных споров, наследственные конфликты, обязательства союзников и клиентов.

Хозяйственный архив — вотчина отца, как Распорядителя. Там собраны записи урожаев, переписка с арендаторами. Именно там можно найти столетние отчеты о ремонтах, записи о нанятом двести лет назад слуге. Закупки и расходы тоже были там.

Оставался учебный архив, где хранились копии старых учебных задач, тактические карты, исторические примеры сделок и кризисов. Вот туда меня, наверное, и можно было пустить. Но опять же, разве не там находятся учебные кристаллы? Если там, то отец вряд ли разрешит мне свободно копаться там.

— Понятно, — сказал я после долгого молчания.

— Но я распоряжусь, и тебе выдадут отобранные копии открытых и полуоткрытых материалов за последние два года, — продолжил отец. — Решения торговых комиссий, опубликованные пошлинные изменения, старые ценовые листы, образцы арочных расписаний, общие отчёты страхового общества без имён клиентов и без закрытых сумм…

Вот это уже было чем-то. Не золотой ключ от всех комнат, конечно, но хотя бы связка учебных отмычек.

— Но любые заметки, которые ты сделаешь на основе этих материалов, сначала прочнет назначенный мной человек или я сам.

— Разумеется, — сказал я. — Я даже не думал, что будет иначе.

Отец снова задумался, и на этот раз взгляд его стал острее. Он будто увидел не мою просьбу, а стоящую за ней задачу, разобрал её на детали, выбросил лишнее и собрал обратно в более полезном виде.

— Знаешь, а давай-ка сделаем иначе. Ты не получишь самую передовую информацию. Ты получишь материалы за позапрошлый месяц и раньше, и на их основе соберешь бюллетень на прошлый месяц. Потом мы сверим его с реальными событиями и узнаем, можешь ли ты видеть закономерности и делать прогнозы, или стоит поручить эту задачу кому-нибудь другому.

Я прищурился. Отец все-таки решил проверить меня на тренировочной выборке. Неплохой ход.

Для развития Тактики это будет сродни настоящему бюллетеню. Настоящие деньги от такого разбора, правда, не появятся, зато появится возможность проверить метод, определить собственные ошибки и понять, где я вижу закономерность, а где ошибаюсь.

Я бы до такого, пожалуй, не додумался: составил бы выпуск на следующий месяц, гордо положил бы его на стол и до последнего гадал, попал ли в струю событий.

Элина подняла руку, как на уроке.

— А можно я буду помогать?

Отец посмотрел на неё с легкой осторожностью.

— В чём именно?

— Ну… я могу вырезать какие-нибудь таблицы.

— Из документов? — уточнил отец, и в его голосе появилась опаска человека, услышавшего, как рядом с пороховым складом кто-то от скуки чиркнул кресалом.

— Из каких-нибудь копий, — поспешно сказала Элина.

— Не стоит, — ответил отец.

— Но ведь из копий!

Сестра надулась.

— Элина может помогать с макетом бюллетеня, — вмешался я, пока обида не переросла в семейную драму. — Составлять заголовки, расположение блоков.

Мира мягко улыбнулась.

— Если ты не против, Корбин.

Отец повернулся ко мне.

— Сегодня Марсден найдет необходимые документы и передаст тебе. Там будут копии открытых документов по торговле через Лонбрайджскую Арку за один старый квартал, несколько ценовых листов и краткая сводка того, что произошло позже. Ты попробуешь составить пробный бюллетень так, будто находишься в начале того квартала и не знаешь будущего. А потом сравним с реальностью, и если результат будет хорошим, попробуем сделать прогноз на следующий месяц.

Я поблагодарил отца, откланялся и вышел, пока разговор не оброс дополнительными условиями.

В коридоре было прохладнее, чем в столовой. В комнату я вернулся медленно, хотя особенной усталости не чувствовал.

Почти всю столешницу занимал макет. Я аккуратно перенес его на подоконник. Стол пригодится мне для работы.

Папку принесут позже, а пока можно прикинуть, что именно я хочу получить.

Я открыл пустую тетрадь и вывел сверху: «Деловой бюллетень Лонбрайджа». Почерк я унаследовал от Корбина, как и умение писать пером, так что слова получились выверенными, каллиграфически-аккуратными.

Ниже я расписал задачу для самого себя. Бюллетень не должен был быть свалкой информации, он должен быть емким и понятным. Если после чтения человек не понимал, что купить, куда вложить деньги, чего избегать, где воняет риском, значит я просто переписал чужие бумаги. Такой труд можно было поручить любому усидчивому приказчику, и покупать его точно не будут.

На следующей странице я набросал возможную структуру выпуска. Сначала краткая сводка квартала: три-пять главных изменений. Потом пошлины и решения комиссий — только то, что влияет на сделки, а не всё подряд ради толщины. Далее цены и отклонения, причем не полный список цен по всем позициям Арки (который займет пять-шесть страниц), а заметные изменения и странности, требующие объяснения.

После этого арочные расписания и задержки: где могут возникнуть очереди, дефицит, порча груза или лишние расходы на хранение. Следом риски перевозки и качества: что часто портится, подделывается, задерживается или требует страховки. Потом возможности, но осторожно, без криков о золотой жиле: лучше писать «направление требует проверки», чем заманивать людей в яму, чтобы кто-нибудь, разорившись, сжег типографию. Завершать выпуск должен раздел «Что отслеживать дальше» — список признаков, которые подтвердят или опровергнут выводы.

Я посмотрел на список и задумался. Выглядело слишком новаторски для города, где официальные составители документов, вероятно, любили длинные формулировки, многослойные обращения. Но именно в этом и была ценность: сжать информацию, упорядочить.

Через некоторое время я отложил перо. Без материалов дальше двигаться было некуда, а сидеть над пустой тетрадью, изображая мыслителя, занятие пустое.

Я поднялся, отошел от стола и осторожно размялся. Не тренировался, не пытался заставить тело за час-другой героически победить слабость и получить прирост пары-тройки характеристик, а просто дал мышцам легкую нагрузку. Несколько раз медленно поднял и опустил руки, сделал круговые движения плечами, аккуратно потянул шею, наклонился вперед настолько, насколько позволяла осторожность, потом в стороны. Тело отзывалось слабым сопротивлением.

Стук в дверь раздался, когда я как раз закончил очередной осторожный наклон. Я успел принять пристойный вид и пригладить одежду, чтобы по дому не пошли слухи про странного молодого господина, который зачем-то в одиночестве машет руками у окна.

— Войдите.

Дверь открыл Марсден. Что характерно, не Томас, не служанка и не посыльный. Скорее всего, лакей отце подошел к заданию со всей тщательностью: сам отобрал бумаги или проследил за тем, чтобы из архива ко мне не попало ничего лишнего.

В руках Марсден держал плоскую кожаную папку тёмно-зелёного цвета с завязками. Ее он положил аккурат посередине письменного стола.

— Лорд Эдвин велел передать вам это, господин Корбин.

— Спасибо, Марсден.

— Также Лордом Эдвином велено напомнить, что материалы предназначены только для работы в вашей комнате, — продолжил он тем ровным голосом. — Не нужно создавать копии без разрешения и не стоит обсуждать содержание этих бумаг вне семьи.

— Я понял.

Марсден положил рядом небольшой лист.

— Здесь перечень вложений.

Я мысленно усмехнулся. Разумеется, еще был и перечень. При возвращении папки его сверят, и если исчезнет хоть одна страница, меня ждёт спокойный и не слишком приятный разговор с отцом. Итак, что в этом перечне?

Я взял лист, прочел. В папке лежат копии решений торговой комиссии за старый квартал, три ценовых листа по арочным товарам на начало квартала, сводка изменений пошлин, выписка задержек по Лонбрайджской Арке, обезличенная сводка страховых случаев и запечатанный конверт с кратким описанием итогов квартала.

Прочитав о конверте, я недоуменно посмотрел на Марсдена.

— Я думал, итоги отец оставит у себя.

Марсден едва заметно пожал плечами.

— Лорд Эдвин попросил меня подготовить и его, но предупредил, что конверт следует открыть только после того, как вы составите собственную учебную сводку.

Вот и ещё один тест, даже не очень скрытый. Положить рядом ответ, запечатать его, оставить меня с ним наедине и посмотреть, что победит: желание подсмотреть в «решебник» или работать честно.

Нет, конверт я вскрою только при отце.

Марсден поклонился и вышел, закрыв дверь без лишнего звука.

Я сел за стол, подтянул папку ближе.

Завязки на папке оказались тугими. Я развязал их медленно, открыл папку. Рядом положил стопку с чистыми листами, чернильницу, два пера и тетрадь с намеченной структурой. Конверт я отодвинул, от греха подальше.

Работа началась.

Первые три страницы я прочитал быстро и столь же быстро понял, что обычного чтения мне не хватит. Не потому, что текст был непонятным: текст был тяжеловесным, но не бессмысленным, и после пары строк мозг начинал сам пропускать заковыристые обороты и словесную позолоту. Проблема была в другом. Документы не лежали передо мной как четкий рассказ, где умный человек заранее расставил причины и следствия. Пошлины лежали отдельно, цены отдельно, страховые случаи отдельно. В общем-то логично, но… не знаю. Была слабенькая надежда, что я сумею разобраться с этим без применения навыка.

Обычный пятнадцатилетний парень увидел бы список бумаг, испугался бы их количества и максимум попытался бы красивым почерком переписать краткий конспект. Тридцати пятилетний мужчина (тоже далёкий от торговли, кстати) увидел бы оголтелую бюрократию, несколько очевидных связей и, возможно, сумел бы составить пару смутных идей вроде «растёт цена — значит надо покупать раньше» или «задержки вредят скоропортящемуся товару». В принципе верно, но я выпросил у отца бумаги не для того, чтобы ограничиться банальными фразами.

Будем развивать навыки.

Я активировал Анализ и снова принялся за чтение. Сразу стало легче и куда понятнее. Чернила на странице перестали быть обычными словами, а вытянулись в связи, словно кто-то натянул между строками тонкие нити: даты соединились с ценами, решение комиссии потянуло за собой задержку отправки товара в Арку, страховые случаи вспыхивали маленькими отметками там, где товар портился, терялся, задерживался. Я не видел будущего и не слышал голоса рынка, нашептывающего мне тайны прямо в ухо, но смутно различал, какие решения и события могли тянуть за собой последствия.

Папка действительно была учебной. Не случайной подборкой старых документов, о чём мы договаривались за завтраком, а аккуратно собранной задачей, где кто-то (Марсден, но скорее — сам отец) заранее проследил, чтобы между листами существовала внутренняя механика. Тот, кто собирал эту папку, не выгреб с полки первые попавшиеся копии, не бросил торговый мусор за старый квартал, решив, что юному господину хватит и этого. Нет, этот человек выбрал период, где несколько факторов накладывались друг на друга: изменение пошлины на обработанные сплавы, нестабильное расписание окон Лонбрайджской Арки, рост страховых случаев по скоропортящимся лекарственным растениям и странно ровная цена на келларские обработанные слитки белого железа. Хотя, судя по всем прочим данным, цена на них должна была вести себя как пьяный матрос на скользкой палубе.

Так… Ровная цена там, где должны быть скачки, могла означать стабильные долгосрочные контракты. Или крупный Дом (а то и объединение Домов), который стоял сразу за куплей, продажей и перевозкой ресурса. Или, что тоже возможно, ценовые листы отражали не реальную рыночную цену, а цену для внешних покупателей. Надо разбираться…

И я разбирался. Я успел разобрать примерно четверть папки, прежде чем навык перестал работать. Это не было похоже на щелчок выключателя, просто связи стали бледнее, текст потяжелел, а в глазах появилась сухая резь, словно я слишком долго смотрел на солнце через тонкую бумагу.

Я сделал паузу всего на пару секунд, но внутри за это время успел прокрутить маленькое совещание с самим собой.

Признаться — значит отдать отцу то, что я пока считал единственным стоящим козырем в новой жизни.

Не признаться — продолжить играть в прятки с человеком, который уже знает про мой класс. Мое молчание будет выглядеть не осторожностью, а показательным недоверием.

Если я расскажу, отношения с отцом могут стать лучше. Был шанс, что Эдвин перестанет видеть во мне больного мальчика, которого нужно запереть в мягкой комнате, и начнет видеть наследника, которого нужно готовить, собственно, к наследованию. Возможно, я получу доступ к наставникам, документам Дома, задачам Дома и реальному обучению. Возможно, мне объяснят нюансы владения моим классом.

Не рассказать — плохой вариант в любом случае. Отец уже всё понял сам или, как минимум, подобрался достаточно близко, чтобы понять. Продолжу молчать — дам ему повод додумать неприятное самому, а люди, которым не хватает фактов, обычно заменяют их страхами. Бог знает, что он мог надумает: что класс повредил мой разум, что я нахожусь под внешним влиянием, что мной манипулируют, что я могу скрывать навыки, опасные для Дома.

Оставалась Мира. Если отец расскажет ей всё, мать снова начнет беспокоиться (причем слово «беспокоиться» и на десятую часть не описывает проблему). Для Миры мой новый класс станет не достижением, а угрозой, завернутой в красивую бумагу. Но тут уж ничего не поделаешь, класс уже нельзя вернуть, обменять на что-то беззубое, безопасное, кабинетное. Я УЖЕ Тактик. Не ученый, не архивист, не гравер, не домашний аналитик, которого можно посадить в теплой комнате, завалить пергаментами и иногда выводить на прогулку под присмотром слуг.

Я ярко представил лицо матери, когда она узнает, что ее милый Корбин обладает условно-боевым классом. Сначала она побледнеет, потом… не знаю. Думаю, потом она начнет возводить вокруг меня еще более крепкие стены из запретов.

Решившись, я поднял взгляд. Отец сидел за столом неподвижно, никак не выражая своего волнения. Если он вообще, конечно, волновался.

— Я получил класс. В день срыва.

Пальцы отца, сцепленные на столе, сжались чуть сильнее. Ага, все-таки проняло его, волнуется.

— Сразу после того, как коснулся сферы?

— Да. Я потерял сознание, а потом, когда очнулся, увидел окно с выбором класса. Я стал Тактиком.

Эдвин медленно кивнул, выдохнул через нос и пару секунд смотрел куда-то сквозь меня.

— Тактик, — повторил он. — Значит, Тактик… Может, скажешь мне о навыке?

Я помедлил.

Можно было скрыть Метку приоритета и рассказать только об Анализе, который объяснит слишком быстро составленный бюллетень и мою внезапную любовь к настенным картам. Оставить себе один козырь на случай, если глава Дома решит, что наследник наследником, а контроль важнее доверия.

Мысль была интересной, но Метка приоритета не была каким-то уж слишком редким навыком, за доступ к которому будут воины устраивать. К тому же я решил признаться, а мелкое жульничество обесценит мое признание. Хотя бы для меня самого.

— У меня их два. Первый — Анализ, он позволяет видеть взаимосвязи и лучше запоминать информацию. Лучше всего работает со статичными вещами: с твоей картой, с документами, с уже зафиксированными данными. С живыми и меняющимися системами сложнее, но тоже работает.

— Именно так ты прошел учебный кристалл памяти.

— Да.

— Второй навык?

— Метка приоритета. Я могу отметить объект, направление или задачу как приоритетную, после чего мне легче удерживать на этом внимание.

— Это боевой навык?

— Пока не знаю. Я использовал его осторожно и только на себе, в основном во время упражнений и работы с бумагами. Как он может помочь в бою, в управлении людьми или в командовании, я пока не проверял.

Отец встал, прошел к окну, остановился на несколько секунд, потом вернулся к столу, но и там долго не простоял.

Кабинет был не таким уж большим, а Эдвин ходил по нему с видом человека, которому срочно нужно пройти десять тысяч шагов, не выходя за дверь.

Я молчал.

— Есть что еще, чем ты меня сегодня порадуешь? — спросил он наконец. — Я ведь вижу, что ты поменялся.

Вот здесь начиналась часть, где следовало быть осторожным.

— После срыва у меня появились провалы в памяти, — аккуратно сказал я. — Даже не провалы, а… В общем, отдельные пустые места.

— Считаешь, это связано с получением класса?

— Да. Я не знаю почему. Возможно, из-за срыва, возможно, из-за самого появления системы. Где-то убыло, где-то прибыло… — Я коснулся пальцами бумаг на столе и не удержался, чтобы добавить. — И, честно говоря, если цена за мой класс — часть памяти, то за такое она невелика.

Отец не улыбнулся.

— Думаю, тебе не стоит шутить так при своей матери.

— Я не собирался.

Наверное, он действительно был бы прав: потерю памяти нельзя считать мелочью только потому, что взамен тебе дали полезный инструмент. Но слабость, беспомощность и мутная жизнь Корбина до срыва не казались мне сокровищем, за которое стоило держаться обеими руками.

— Почему ты скрывал это?

Вот здесь не стоило лукавить и говорить настоящую причину. «Потому что я уже не Корбин и боялся, что вы это поймете» — эта фраза определенно не улучшит семейные отношения.

— Сначала я сам не понимал, что происходит. Потом не хотел рассказывать, потому что знал, как отреагирует мама. Она и так была на нервах после срыва, после слов Варрена, после всех запретов… В общем, я боялся снова ее расстроить. Ее забота и так слишком уж всеобъемлющая.

— Но ты скрывал не только от нее. От меня тоже.

— Потому что не знал, что ты сделаешь, — пожал я плечами. — И потому что хотел сперва немного разобраться в себе сам.

— Зря ты не сказал раньше, — задумчиво сказал отец. Мы могли бы уже принять меры, сделать хоть что-то…

Я вскинул брови.

— Меры? — изумленно спрашиваю. — Какие меры?

Эдвин сел обратно в кресло, но расслабленнее от этого не стал. Я разговаривал с главой Дома, отец же временно отошел к стене, чтобы не мешать.

— В первую очередь придется проверить, не угрожают ли твои навыки надорванным каналам. Еще я думаю, стоит ввести ограничения на использование Анализа, пока не станет понятно, сколько ты можешь безопасно тратить… Фокуса. У вас же ресурс называется Фокусом? Нужно понять безопасный предел. Потом уже решим, кому можно рассказать о твоем классе, а кому лучше не знать. Решим, как это использовать, как обучать тебя, каких наставников привлекать и какие записи из архива дать тебе для обучения.

Отец помолчал пару секунд, и подытожил:

— Сам по себе класс скорее козырь, чем угроза, так что я рад, что он у тебя появился. В целом обрести класс всегда считалось почетным. На получение сильных классов отбор и занятия длятся годами и десятилетиями. То, что ты получил его до восемнадцати, да еще и без посещения Арки, само по себе чудо.

— Все это, конечно, прекрасно, — сказал я, — только ты не учел мое мнение насчет проверок и ограничений.

Отец посмотрел на меня равнодушно, как преподаватель биологии на очередную из сотен препарируемых лягушек.

— А ты против?

— Да. Я считаю, что класс в первую очередь принадлежит мне. Не Дому, не лекарям. Это часть меня. Я понимаю, что Дом имеет свой интерес и понимаю, что ты отвечаешь за безопасность семьи, за репутацию и за то, чтобы наследник не угробил себя в первую же неделю после получения системы. Но между «имеет интерес» и «распоряжается, как собственностью» есть разница.

— Ты — наследник Дома, — сказал отец еще холоднее. — А я — глава! И пока я глава Дома, именно я решаю, как и что будет.

Вот она, любимая семейная магия: произнеси свой титул правильным тоном, и реальность встать по стойке смирно.

Возможно, раньше это работало. Возможно, Корбин на моем месте опустил бы глаза, сглотнул, пообещал слушаться и потом неделю страдал бы от ощущения, что его снова ни во что не ставят. Я же был другим человеком.

— Давай не будем столь категоричны, — сказал я спокойно. — Я не ставлю под сомнение твой статус главы Дома и не пытаюсь подорвать твой авторитет. Правда не пытаюсь. Но и ты уважай мои границы, отец. Сейчас даже не принимаешь мои слова всерьез, беседуешь со мной как с нервным подростком, который выучил пару умных фраз и теперь козыряет ими перед взрослыми. Для подростка твое заявления о том, что ты знаешь, как лучше, было бы достаточно. Но для меня… — Я покачал головой и закончил немного не так, как хотел, помягче. — Ты уверен, что после каждого такого заявления я буду молча проглатывать любое твое решение?

Лицо отца начало краснеть. Кровь поднималась к скулам, к ушам, к вискам, и я поймал странную мысль, что даже в гневе Эдвин выглядит как разъяренная скульптура.

Я продолжил, легко преодолевая ощущение нервозности, поднимающееся из глубины чужой памяти — Корбин никогда не спорил с отцом и не перечил ему.

— Есть определенные границы, после нарушения которых старый способ перестанет работать. Не потому, что я тебя не уважаю, как раз наоборот. Но если ты сейчас решишь, что мой класс — это ресурс Дома, а я лишь сосуд для этого ресурса, у нас начнутся… разногласия.

— Ты говоришь о границах, потому что мыслишь собой, как личностью, — мрачно сказал отец. — Это естественно для юности. Но я мыслю еще и Домом, как глава семьи. Об ограничениях я заговорил не потому, что хочу тебя ограничить, а потому, что твой класс может изменить расстановку сил. И если раструбить о нем на весь мир, он обязательно привлечет внимание тех, кто захочет купить тебя, использовать тебя, похитить или уничтожить тебя, пока ты не вырос в угрозу для них. Если твои навыки повредят каналы, ты можешь остаться калекой, а это не то, что я желаю своему сыну. Если начнешь развиваться без наставников, одна ошибка может стоить тебе жизни. Я буду идиотом, если позволю тебе самому решать, что и как делать с твоим классом, когда у тебя, напомню, нет ни толики опыта в этом.

Было бы гораздо проще, если бы Эдвин давил только титулом и древними традициями, орал «Есть только мое мнение и неправильное». Тогда я мог бы мысленно записать его в папку «динозавр старой аристократии» и постарался как можно меньше пересекаться с ним. Но он говорил вещи, которые имели некий смысл.

— А еще я тебе напомню, что у наследника Дома есть обязанности. Твоя жизнь с рождения не принадлежит только тебе, как и жизнь твоей матери, и жизнь твоей сестры не принадлежат только им. Это не жестокость, Корбин, это основополагающая константа нашего мира. Это простолюдин может кочевать по миру, меняя имена, как перчатки, а нас такой роскоши нет. Мы прикованы к своему Дому, к своей фамилии, и мы (сначала я, а со временем еще и ты) обязаны принимать на себя ответственность за всех членов Дома.

— Не очень удобная система, — пошутил я и понял, что переборщил. Эдвин побагровел окончательно.

— ТЫ!..

Отец поднялся так резко, что кресло отъехало назад и ударилось о край ковра. Взгляд у него стал таким, будто он действительно хотел ударить меня. Не символически, не воспитательно, а по-настоящему.

Я напрягся, хотя в моем текущем состоянии мог противопоставить ему примерно ничего.

Но Эдвин не ударил. Он остановился на полуслове, посмотрел на меня несколько секунд, потом медленно вдохнул.

Я видел, как в нем что-то сдвигается. Не остывает — нет, до спокойствия было далеко, — но меняет направление. Как вода, которая уже неслась по одному руслу, вдруг уперлась в каменную стену и ищет другой путь.

— Твои провалы в памяти, — неожиданно сказал он ровным голосом. — Ты не помнишь, почему Мира так тебя любит?

Смена темы сбила с толку. Я даже не сразу осознал вопрос: во время спора о власти меньше всего я ожидал услышать про материнскую любовь.

— Нет, — сказал я после короткой паузы.

В памяти Корбина забота была постоянно. Забота и давление. Мягкие руки, тревожный голос, попытки укрыть меня от каждого сквозняка, от каждого намека на риск. Помнил, что Корбин задыхался от материнской опеки и одновременно отчаянно не хотел ее потерять. Но причины Корбин не помнил. Я же считал причиной выверт психики Миры, усиленный болезненностью сына.

Отец устало провел ладонями по лицу.

— Да… класс серьезно изменил тебя… — произнес он медленно. — Увы, мои воспоминания он не убрал, и я действительно продолжаю считать тебя ребенком, хоть твои последние поступки и решения стали гораздо более взвешенными, чем я ожидал. Кажется, еще вчера ты мочился в пеленки, отрыгивал молоко мне на камзол и хватал меня за палец так, будто этот палец — единственная надежная вещь в мире. Помню, как я впервые увидел тебя. Ты был такой маленький и легкий, что я боялся взять тебя на руки. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что ты больше не тот нелюдимый и молчаливый мальчик, который ничего не понимает в жизни.

Это было логично. Эдвин видел Корбина пятнадцать лет подряд. Слышал крики по ночам, наблюдал за первыми шагами, болезнями, страхами, глупостями. Он пятнадцать лет привыкал видеть в сыне ребенка. Нельзя потребовать от человека за неделю изменить восприятие. Вернее, потребовать можно, но толку будет маловато. Я понимаю его.

— Я пони…

— До тебя у нас был ребенок, — одновременно со мной сказал отец.

Я застыл.

— Что?

— У нас была дочь. Она прожила три дня.

В кабинете стало оглушительно тихо. Даже головная боль, до этого настойчиво пульсировавшая в висках, отступила куда-то на задний план. По спине поползли мурашки размером со слона. Хотелось сказать что-нибудь, но все возможные слова выглядели жалкими и неуместными.

«Мне жаль»? А кому не жаль? «Я не знал»? Очевидно, что не знал.

— Мира месяц не вставала с кровати, — продолжал Эдвин. — Почти не разговаривала. Ее кормили с ложки, а она смотрела и смотрела в потолок. Я сидел рядом с ней часами. Говорил с ней, рассказывал о делах, о погоде, о людях, о цветах в саду… о чем угодно, лишь бы говорить с ней. Потом она встала, вернулась к жизни, но в ней тогда что-то сломалось.

Отец говорил медленно и неохотно. Подозреваю, эту историю он уже рассказывал Корбину однажды, а теперь был вынужден повторять.

— Когда родился ты, она решила, что больше не позволит миру забрать ее ребенка. Любой твой кашель становился угрозой. Любая слабость — предвестником потери. Любой риск сразу превращался в личного врага твоей матери. Ты называешь ее заботу всеобъемлющей, и это верно. Но она выросла не из глупости и не из желания управлять тобой, просто одного ребенка она уже потеряла.

Мне стало ужасно стыдно за всю снисходительность и иронию по поводу гиперзаботы Миры.

А еще я теперь окончательно понял: я никогда и ни при каких обстоятельствах не смогу признаться Эдвину и Мире, что второго ребенка они тоже потеряли. Что Корбин, которого Мира спасала от всего мира, уже ушел. Что на его месте совершенно чужой человек. Это их уничтожит. Мира, пережившая смерть дочери, не переживет известие, что сын тоже исчез.

До комнаты я дошел сам, ступая медленной и неровной походкой. В голове билась мысль: я был чудовищно несправедлив к Мире.

Да, ее забота действительно могла быть разрушительной. Если человека всю жизнь оберегать от проблем, при первом настоящем испытании он сломается. Но теперь эта забота была не прихотью глупой женщины, решившей сделать из сына комнатную зверушку.

Смерть собственного ребенка считается одним из самых тяжелых видов утраты. Не должны дети уходить раньше родителей, это противоречит нашей природе, нашей биологии.

У некоторых (и Мира, похоже, в их числе) такая утрата не переходит в спокойную память. Она застревает, гниет, превращается в длительное состояние, где тоска, вина, тревога и злость на себя и на мир мешают жить годами. А если после такой потери и рождается следующий ребенок, он становится доказательством, что мир всё-таки может вернуть что-то живое. И одновременно — постоянным напоминанием, что мир уже однажды забирал.

Родитель начинает видеть опасность не там, где она есть, а там, где она может быть. Кашель — предвестник болезни. Лицей — площадка, где мальчик может сломать шею на тренировке. Арка…

На мысли об Арке я поморщился и сел на край кровати, потому что представить реакцию Миры оказалось весьма просто. Для меня Арка была путем к развитию, к силе. Для нее Арка прозвучит как «мам, я собираюсь добровольно зайти туда, где меня могут убить».

При такой травме Мира не задастся вопросом, обоснован ли ее страх. Как человек, боящийся высоты, не может подойти к панорамному окну на двадцатом этаже, потому что его мозг твердит ему: там смерть. Можно сколько угодно объяснять, что стекло крепкое, что инженеры не идиоты, здание стоит десять лет и никто ни разу не выпадал из окна, но толку не будет.

Я вспомнил, как Мира смотрела на меня после срыва. Не как на подростка, пережившего опасный магический инцидент, а как на чудом не потерянного младенца. Тогда меня это раздражало. Теперь раздражало тоже, но к эмоциям добавилось и понимание ее мотивов.

В этом мире психологов не было. Были лекари тела, лекари каналов, духовники, подруги, священники, наставники, молитвы и советы в духе «потерпи, время лечит».

Я не смогу вылечить Миру. У меня нет нужного образования, знаний и, будем честны, права лезть в ее душу. Но это не значит, что нужно сдаться ее страху. Сострадание не обязано становиться капитуляцией. Можно признавать боль человека и при этом не позволять этой боли управлять его жизнью.

Я лег на кровать, уставился в потолок и поймал себя на мысли, что не знаю имени той девочки, моей сестры, прожившей три дня.

Не знаю даже, было ли у нее имя.

Может, Мира успела назвать ее. Может, Эдвин запретил произносить имя, чтобы жена не тонула в нем снова и снова. Может, Корбин знал и забыл из-за срыва. Память молчала.

Что делать с матерью?

В ближайшее время я точно не буду говорить ей о классе. Нужно обставить разговор и приподнести информацию так, чтобы она услышала не «я когда-нибудь пойду за Арку, где меня убьют», а что-то более радужное и приближенное к реальности.

Я зевнул и почувствовал, как слипаются глаза.

Как хорошо, что мне не обязательно придумывать что-то сейчас. Как приятно отложить этот разговор на потом.

Сквозь неплотно сведённые тяжёлые шторы пробивались лучи солнца. Полоса пересекала ковёр, край кровати и носок моего башмака, который я вчера сбросил на пол, не озаботившись даже тем, чтобы поставить их аккуратно — было не до того.

Судя по всем, утро уже давно перестало быть ранним. В комнате смешались запахи пепла из камина и горького настоя из коры и мяты. На языке до сих пор держался древесный привкус лекарства, словно я выпил его не вчера, а минут десять назад.

Головная боль утихла. Хоть здесь без изменений — за ночь организм достаточно восстановился.

За стенами жил огромный дом. Где-то внизу закрыли дверцу печи, по мостовой прошёл экипаж (дробный грохот колёс по брусчатке на несколько секунд проник сюда, вода в стакане на столике задрожала), затем в коридоре протяжно скрипнула половица. Шаги приблизились неторопливо, без воровской осторожности или хозяйской уверенности. Некто остановился за дверью, после чего раздались два аккуратнных удара костяшками.

— Господин Корбин? — тихо позвал Томас. — Лорд Эдвин просил передать вам записку. И мастер Хорн уже прибыл в дом и попросил узнать, желаете ли вы начать занятия.

Я сел, переждал короткое головокружение и опустил ноги на ковёр.

Холод от ткани добрался до ступней быстрее, чем я дошёл до кресла. На спинке висел тёмно-синий домашний халат — тяжёлый, тёплый, с вышитым серебряной нитью гербом Даллосов. Я накинул его поверх ночной рубашки, затянул пояс и убедился, что теперь выгляжу умеренно прилично.

— Входи, Томас.

Лакей появился не с запиской в обычном смысле. Плотную бумагу сложили вдвое и запечатали тёмно-зелёным воском с оттиском личного перстня отца, будто между спальней и кабинетом пролегали многие километры пути, а не один коридор и лестница. Чтобы исключить любопытство слуг? Информация в записке настолько важна?

— Который час? — спросил я, принимая послание.

— Без четверти одиннадцать, господин Корбин.

Я досадливо поморщился. Обычный человек порадовался бы хорошему сну; я же собирался поговорить с отцом сразу после завтрака, а теперь, как выяснилось, и завтрак пропустил.

Надеюсь, отец удержался и не раскрыл матери мой маленький секрет.

— Завтрак закончился около полутора часов назад, — ответил Томас, предугадывая вопрос. — Леди Мира приказала вас не будить.

Чтобы понять, насколько сон помог восстановиться, я вызвал системное окно. Перед глазами возникли полупрозрачные строки.

Я рассказал всё по порядку — от срыва и первого появления полупрозрачных строк до предложенного системой выбора классов. Оправдываться не стал — не счел нужным.

— Среди доступных вариантов был Тактик, и я выбрал его, — закончил я. — После этого появились Фокус и навыки. Несколько дней я проверял, что именно они делают и насколько могу доверять их подсказкам. Оказалось, что вполне себе могу.

Эдвин это все уже слышал. Хорн сидел, сложив руки на груди, а Варрен всё сильнее стискивал ручку своей лекарской сумки.

О том, почему я скрывал появление способностей, тоже следовало сказать самому, пока наставник или лекарь не вмешались.

— Я скрывал класс не для того, чтобы играть против семьи, — закончил я. — Сначала я сам не понимал, что произошло, а потом увидел, как все вокруг принимают решения о моём теле, обучении и будущем и предположил, что после признания вместо объяснений получу новые запреты. Тогда это казалось разумной осторожностью. Хотя почему «тогда»? Я все еще считаю, что поступил правильно.

Хорн выслушал меня без удивления и недоверия. На его лице появилось только мрачное удовлетворение человека, чья давно сложившаяся догадка наконец получила подтверждение.

Варрен отреагировал иначе: пальцы лекаря побелели на тёмной коже сумки, а раздражение, которое он сдерживал с момента приезда, только усилилось.

— Тогда объясни мне, Корбин, в чём смысл врачебных осмотров? — спросил он. — В чём смысл вопросов о боли, об усталости и самочувствии, если пациент скрывает от лекаря появление целого класса? Я обследовал тебя после срыва, давал рекомендации, пытался понять причину изменений, а ты позволял мне работать с половиной сведений.

Обвинение было справедливым. Будь Варрен неправ, можно было бы возмутиться и переиграть его в диалоге, но увы, лекарь был прав.

— Потому что я не доверял последствиям, а не вам лично, — ответил я. — Я не знал, где закончится врачебная этика и начнутся новые ограничения. Теперь вы здесь и знаете правду. Я согласился пригласить вас обоих именно потому, что не собираюсь продолжать скрываться.

Раздражение Варрена не исчезло, однако и высказываться он больше не стал. Целитель несколько раз постучал пальцами по сумке, выдохнул через нос и медленно кивнул.

— Хорошо… Если меня пригласили сюда в качестве лекаря, то с этого момента, Корбин, ты сообщаешь мне обо всех последствиях применения навыков класса: боли, тошноте, дрожи, изменениях сна. Буквально обо всем, о любых странностях, даже если симптом покажется незначительным. Если снова решишь утаить половину картины, я не смогу отвечать за твоё лечение. Я просто умою руки, господин Даллос.

Хорн негромко хмыкнул и удобнее устроился в кресле.

— А вот я подозревал, — признался наставник. — Точнее, подозревал до кристалла, а после твердо уверился, что ты необычен. Простой ученик не способен оставить в учебной записи такой четкий и сильный отпечаток.

— И ты ничего не сказал? — Варрен повернулся к нему так резко, что металлические застёжки сумки звякнули.

— Уверенность не становится фактом только потому, что я привык доверять собственному чутью. К тому же это был секрет Корбина, а не мой. Какие вообще ко мне вопросы?

Эдвин бросил на Хорна короткий взгляд, в котором мелькнуло одобрение. Я тоже мысленно добавил наставнику несколько очков. Этот человек при всей его грубости и бестактности заслуживал доверия.

Варрен тяжело вздохнул, достал из сумки тонкий блокнот и раскрыл его на чистой странице.

— Будь добр, назови свои навыки, запас Фокуса и подробно опиши последствия каждого применения. Я должен знать, насколько всё плохо.

— А меня интересуют способы применения, — добавил Хорн. — В последние дни ты показал себя смышлёным малым, поэтому мне любопытно, как именно сумел использовать навыки, пока строил из себя обычного больного мальчишку.

Я посмотрел на отца, но тот спокойно отреагировал на такой интерес к чужому классу. Ну, ладно… Пожалуй, наставник имеет право знать. Лекарь, судя по спокойствию отца, тоже. Хотя будь мое тело в порядке, я никому кроме отца и не сообщил бы о своих способностях.

Я начал с текущих показателей. Первый уровень Тактика давал четырнадцать единиц Фокуса. Анализ успел подняться до четвёртого уровня и при обычном применении забирал единицу, хотя длительная работа требовала больше. Метка приоритета оставалась на втором уровне и обходилась дешевле: одна единица на установку, затем расход мог увеличиться, если я долго удерживал её или переносил с одной цели на другую.

Я рассказал о первых приступах головной боли, усталости и неприятном давлении за глазами, которое появлялось после нескольких последовательных применений. Затем дошёл до вчерашних торговых документов: двенадцать потраченных единиц, расплывающиеся буквы, тошнота, вспышки боли и ощущение, будто череп набили горячей ватой. Ничего приукрашивать не стал.

Отдельно я объяснил, как применял Метку во время упражнений.

— Вчера у меня выросла Выносливость с трёх до четырёх. Сейчас Сила и Выносливость равны четырём, Ловкость — пяти.

Хорн удовлетворённо кивнул, словно прибавку получил он сам, а Варрен сделал короткую запись в блокноте.

— Результаты соответствуют тому, что я наблюдал, — сказал лекарь. — Руку, будь добр.

Инструменты Варрен оставил в сумке. Пальцы легли на мое запястье, и под кожей разлилось тонкое, почти невесомое тепло. Целительская энергия не продавливалась через каналы, как поток из испытательной сферы, а скользила вдоль них осторожным касанием. На несколько секунд возникло неприятное чувство, будто кто-то изнутри перебирает натянутые струны и каждую задевает ровно настолько, чтобы услышать звук.

Потом тепло исчезло. Варрен нахмурился, попросил вторую руку и повторил проверку, на этот раз медленнее. Его сосредоточенное недовольство постепенно сменялось удивлением, что обнадёживало и пугало одновременно: врачи редко удивлялись тому, что полностью укладывалось в норму.

— Свежих повреждений нет, как и следов прогрессирующего разрушения. Каналы по-прежнему узкие и слабые, проводимость крайне низкая, последствия срыва сохраняются, но использование классовых навыков, похоже, не ухудшило их состояние.

— Значит, класс для него безопасен? — спросил Эдвин о главном.

— Я сказал не это. Прямо сейчас я не нахожу критических изменений. Судя по всему, навыки расходуют преимущественно Фокус и нагружают разум, а не проталкивают большие объёмы энергии через основные каналы. Для Корбина это хорошая новость, однако головная боль, тошнота и нарушения зрения доказывают, что перегруз всё равно существует.

Раз мы подняли главную для меня тему, тянуть не имело смысла.

— Пока тело восстанавливается, я хочу развивать класс, — рубанул я. — Нужно рационально использовать время и Фокус, поэтому мне необходим доступ к учебному архиву, картам, учебным разборам и кристаллам памяти.

Эдвин не стал спорить и играть в готового к обсуждению и компромиссам отца.

— Нет, развивать класс ты будешь. Вчера ты довёл себя до сильной головной боли, головокружения и кто знает, до чего еще. Не думаю, что это стоит называть «рациональным использованием ресурсов».

Хорн невесело усмехнулся.

— Хороший Тактик должен уметь управлять людьми. Для начала попробуй справиться с самим собой, Корбин.

Отец подтянул к себе лист, набросал короткий список и протянул мне. Ага… Семь дней испытательного режима, никаких архивов, а материалы для занятий выберут он или Хорн, причём только из открытой учебной части. Коммерческие, родовые и действующие экспедиционные документы в список не входили (не очень-то и хотелось).

— А кристаллы памяти? — спросил я, уже понимая, каким будет ответ.

— Не раньше чем через два дня, — вмешался Варрен. — И только после повторного осмотра. Хорн будет присутствовать, я тоже, а запись… запись выберем учебную, без тяжёлого эмоционального воздействия.

— Пока Варрен не соберёт наблюдения, Фокус нельзя опускать ниже восьми, — продолжил Эдвин. — Одно занятие с применением навыков в день. И ты будешь вести журнал, где укажешь время, задачу, расход Фокуса, боль и остальные последствия. Через семь дней мы вернёмся к вопросу доступа.

Получалось, что доступ я получил, но совсем не тот, которого хотел: вместо свободного доступа к учебному архиву — прошедшие отбор бумаги, один контролируемый кристалл в неопределённом будущем и такой предел расхода, при котором две обычные проверки Анализом завершат дневную тренировку. Лист с условиями лежал передо мной, но эти «разрешения» казались насмешкой. Для того ли я раскрывался?

— Согласен? — спросил отец.

Я посмотрел на него, на Хорна и Варрена, пытаясь подобрать слова, которые не прозвучат жалобой обидевшегося подростка.

— Когда вы шли сюда, никто из вас не считал шаги и не прикидывал, хватит ли сил на обратную дорогу, — медленно сказал я. — Вы просто шагали и думали о каких-то иных делах. Для меня же с момента срыва испытания каждый длинный коридор превращается в борьбу со слабостью. На каждой лестнице я только и думаю, как переставить ногу и не навернуться со ступенек. За обычную прогулку я не пройду больше сотни шагов, и она обязательно закончится дрожью в ногах. Я чувствую себя деревянной марионеткой с плохо натянутыми нитями, понимаете? Нет, не понимаете. Но хотя бы представьте, что вы управляете своим телом с ловкостью годовалого ребенка.

Варрен перестал постукивать карандашом по блокноту. Эдвин и Хорн не отводили взгляда. А я продолжил:

— Я не могу в одночасье побороть свою слабость, более того — даже за неделю я вряд ли стану абсолютно нормальным. Но теперь у меня появилось то, что я МОГУ развивать. Результат применения моих навыков зависит не от ширины каналов и не от того, сколько раз я смогу поднять тренировочный меч. Практически каждое интенсивное занятие повышает мой навык. И теперь вы предлагаете ограничить мое обучение, в котором я, может, впервые в жизни делаю значительные успехи? Это моя отдушина!

Я вызвал показатели и посмотрел на знакомые цифры. Их никто больше не видел, но мне достаточно было знать, что они существуют. Цифры не утешали, не льстили и не говорили, что всё обязательно наладится; они просто показывали результат. Позавчера Выносливость равнялась трём, вчера поднялась до четырёх (не исключено, что благодаря «метке»!), и сегодня лестница уже не отнимала последние силы. Вчера утром Анализ находился на втором уровне, к вечеру дошёл до четвёртого. Вложенные усилия не растворились в усталости и чужих обещаниях, а остались со мной в виде двух новых уровней и единицы характеристики. Черт, я на деле стал сильнее!

Именно за это в прежнем мире любили игры с уровнями, именно поэтому люди здесь ценили собственные классы. Обычная жизнь редко сообщала, что ты стал лучше на одну целую единицу: можно было месяцами учиться, тренироваться и гадать, движешься ли вообще. Система отбрасывала сомнения. Сегодняшние десять единиц Фокуса давали возможности, которых вчера утром ещё не существовало. С такими доказательствами роста трудно было смириться с предложением тратить по шесть единиц Фокуса в день и считать это «полноценным обучением».

— Вчера я потратил почти весь Фокус и намерен тратить его каждый день. Я готов терпеть головную боль, потому что она показывает, что я становлюсь сильнее. Анализ за один день вырос дважды, и ни к какому критическому результату это не привело. Варрен только что подтвердил, что я восстанавливаюсь.

— Я подтвердил отсутствие свежих повреждений, — быстро поправил лекарь. — Это далеко не то же самое, что полная безопасность, Корбин.

— Зато это означает, что запрет строится на ПРЕДПОЛАГАЕМОМ риске, а вот мой прогресс вполне реален. Уверяю вас, господа, — обвел я взглядом всех присутствующих, — если вы отрежете меня от учебных материалов, я найду их сам. Я учитаюсь в сопли. Серьезно, я буду тренироваться и изучать материалы, пока не начну пускать слюни на страницы. Однако тогда вы вообще не узнаете, чем я занимаюсь и сколько Фокуса трачу. Может быть, всё-таки пересмотрим решение?

Хорн прищурился и посмотрел на меня с подозрением, в котором отчётливо проступало уважение.

— Ты сейчас не использовал один из своих маленьких тактических трюков? Уж больно складно заговорил.

Я невольно улыбнулся.

— Не использовал. Однако мой класс иногда просачивается в мысли, даже когда я сознательно не задействую навыки. С момента его получения я изменился.

Никого из присутствующих это не удивило. Хорн, Варрен и Эдвин сами обладали классами и наверняка ни единожды видели, как другие люди вместе со способностями приобретают новые привычки, интересы. Воин начинал оценивать расстояние до противника, Целитель замечал оттенок кожи и дыхание, а Тактик, судя по всему, мог превратить семейный спор в переговоры о доступе к ресурсам.

В кабинете стало тихо. И первым нарушил молчание Хорн: наставник раздраженно засопел и покосился на лист с условиями.

— Он прав в одном, господа: запрет его не остановит, только заставит тренироваться тайком. На это он способен, мы уже это знаем.

Варрен недовольно посмотрел на наставника, но возразить не смог. Эдвин медленно перевёл взгляд с него на меня.

— Угрожать нам нарушением правил было необязательно.

— Боюсь, отец, что это не угроза, а прогноз.

Эдвин явно не оценил последнее уточнение, но после короткой паузы всё же кивнул.

— Хорошо, давайте пересмотрим наше решение.

Следующие полчаса прошли куда тяжелее первого обсуждения. Добиться согласия на изменение плана обучения оказалось проще, когда они уже согласились. Варрен потребовал медицинского предела в занятиях, Хорн защищал возможность нормальной программы, отец последовательно вычёркнул всё, что могло открыть мне доступ к семейным делам.

В итоге ключей от закрытых хранилищ я не получил, зато мне разрешили ежедневно работать в открытой части учебного архива. Теперь не отец выбирал подходящие бумаги: я мог самостоятельно запрашивать карты, учебные разборы, старые отчёты, материалы по классам и завершённым экспедициям и все остальное, что хранилось в архиве. Семейные, коммерческие и действующие экспедиционные записи оставались недоступны. Это немного задевало мое любопытство, но всё равно превосходило прежнее предложение.

Варрен отказался от нижнего предела в восемь единиц и заменил его «контролируемой нагрузкой». Пока наблюдений было мало, нижней границей становились три единицы из четырнадцати. При нарушениях зрения, тошноте, дрожи или резком усилении боли занятие прекращалось независимо от остатка, а попытка скрыть симптом возвращала ограничения без новых переговоров (ну да, ограничат они меня, ага).

Первый кристалл памяти разрешили уже завтра, если сегодняшняя тренировка не покажет ухудшений. Журнал нагрузок оставался обязательным, но теперь служил не для получения разрешения на каждое применение навыка, а для определения настоящих пределов и скорости восстановления. Программу уже завтра составит Хорн, причём я могу участвовать в её подготовке и предлагать собственные задачи.

Эдвин переписал условия начисто, перечитал и положил перо рядом с листом.

— Первое можно провести сегодня, — предложил Хорн. — Начнём с десяти единиц Фокуса и посмотрим, как меняется твое состояние при контролируемом расходе. На выбор предлагаю карты, старые отчёты или любые учебные материалы, кроме кристаллов.

Варрен поднял палец, не позволив мне ответить раньше времени.

— Я остановлю занятие при первых опасных признаках, а не тогда, когда господин будущий великий Тактик согласится признать, что ему плохо.

Эдвин ждал моего решения. Перед глазами всё ещё висела открытая строка состояния.

До тренировочного зала мы добрались без спешки. Хорн шёл впереди, слегка замедляясь у лестниц, а Варрен держался рядом со мной.

Зал встретил нас прохладой, запахом дерева и того самого оружейного масла. Свет из высоких окон падал на каменные плиты, исчерченные тренировочными линиями, а у дальней стены ждали набитые соломой манекены и тяжёлый столб из мореного дуба, исполосованный ударами нескольких десятков Даллосов. Вдоль другой стены висели учебные мечи, копья с затупленными наконечниками и щиты с узором из вмятин.

Варрен заглянул в кабинет наставника и вернулся оттуда с широким креслом, которое поставил у стены. Сел, закинул ногу на ногу и приготовился смотреть за нами.

Хорн тем временем выбрал два учебных меча с длинными рукоятями. Более тяжёлый оставил себе, а мне протянул клинок полегче (хотя даже тот сразу оттянул кисть). Я сжал рукоять и почувствовал знакомую неловкость: оружие не было тяжёлым по меркам нормального ученика, но моё тело имело собственное мнение о понятии «тяжелое».

— Тебя несколько лет учили хвату, стойкам, шагам, верхним ударам и простейшим защитам, — начал Хорн. — Однако почти всё время ты оставался на базе. Парную отработку получал редко, до свободного боя доходило ещё реже. Последовательность движений ты знал, но собрать их в одно целое не мог: либо ноги работали отдельно от рук, либо после удара тебе приходилось заново искать равновесие. В общем, ошибок было много.

Он провёл носком сапога поперёк одной из линий, обозначая исходную позицию.

— Нормальное обучение идёт по таким ступеням: стойка и работа ног, затем основные положения оружия, простые удары с восстановлением, работа по неподвижной цели, медленная парная отработка, выбор действия против непредсказуемого ответа и только потом, заметь, свободный бой. Ты годами болтался между первыми четырьмя ступенями и иногда поднимался на пятую, если тело позволяло.

Звучало не слишком обнадёживающе, зато честно. Прежний Корбин знал названия движений и мог выполнить каждое отдельно, но стоило соединить шаг, поворот корпуса и удар, как все шло под откос.

Хорн решил продемонстрировать самый простой цельный приём: верхний диагональный удар с проходящим шагом и возвращением в стойку.

Он поставил левую ногу впереди и равномерно распределил вес между стопами. Клинок поднялся справа над плечом, не заваливаясь за спину. Затем правая нога должна была пройти вперёд и немного в сторону, бёдра и плечи — повернуться вместе, а деревянное лезвие — пересечь воображаемую линию от плеча противника к противоположному боку. После соприкосновения нельзя было падать вслед за оружием: клинок возвращался в готовое положение, а тело сохраняло равновесие и возможность продолжить движение.

— Не пытайся рубить сильно, — предупредил наставник. — Сначала правильная линия, равновесие и готовность двигаться дальше. Удар, после которого противник может спокойно стукнуть тебя по затылку, хорош только в театре.

Хорн занял позицию перед тренировочным столбом. Я сосредоточился на наставнике и наложил Метку.

На скамье я просидел ещё несколько минут, хотя дышал уже ровно и вполне мог подняться. Ноги гудели, особенно левое бедро, в котором после последнего повтора поселилась тяжёлая пульсация, но эта усталость почти радовала. Сегодня я не только вымотался, но и научился проводить удар от стопы до клинка, сохранил движение без Метки и получил подтверждение прогресса. Разница между двумя видами слабости была примерно такой же, как между пустым кошельком после ограбления и после удачной покупки: денег в обоих случаях не осталось, зато во втором хотя бы понятно, на что они ушли.

Хорошо бы после сегодняшней тренировки получить прирост к характеристике, это вообще какой-то сверхнаградой станет.

Надо поговорить с Мирой. Разговор с матерью и без того откладывался дольше, чем следовало… Но начать надо с Эдвина.

Я поднялся и направился к кабинету отца.

Эдвин за это время снова успел уйти в работу. На столе рядом пустыми чашками из-под кофе уже появилась новая папка, которой там не было перед нашим уходом. Эдвин поднял голову, сразу заметил мою осторожную походку, но комментировать её не стал.

— Как прошло занятие?

— Лучше, чем кто-либо из нас ожидал. Мы нашли способ применять Метку приоритета для обучения движениям: сначала я отмечаю Хорна и вижу, как устроен приём, затем переношу навык на себя и повторяю его с правильной последовательностью. Выходит приемлемо.

— Хорошо. Хорн расскажет подробнее, — в его голосе не появилось удивления, хотя перо он всё-таки поместил в подставку. — Варрен уже успел сообщить, что ты не нарушил договорённость и не довёл себя до обморока. Полагаю, что твои навыки действительно безопасны.

Я кивнул, опустился в кресло и вытянул левую ногу чуть вперёд.

— Я хочу сегодня поговорить с мамой, как мы и договаривались, при тебе. Только предлагаю сделать это не здесь.

Эдвин чуть шевельнул бровью.

— И какое место ты считаешь подходящим для семейного разговора, который не следует слышать посторонним?

— Лучше всего подойдёт кондитерский дом Валье. Возьмём отдельный салон, пообедаем и заодно покажемся обществу. После слухов о моём срыве семейный выезд пойдёт Дому на пользу, а мама получит возможность провести время с нами.

Предложение пришло мне в голову ещё по дороге из тренировочного зала, но окончательно сложилось только сейчас. Кондительский дом был достаточно дорогим и закрытым заведением, чтобы в отдельном салоне нам действительно никто не помешал и не подслушал наш разговор. Мира получит выход в свет, а мы проведем сложный разговор проходил вне дома, где сама обстановка легко возвращает мать к тревоге последних дней. Вдобавок окружающие увидят наследника Даллосов живым, одетым и способным передвигаться без лекаря за плечом. Одна поездка решит сразу несколько задач (внутренний Тактик довольно заурчал).

Отец перевёл взгляд на раскрытую папку и с явным сожалением закрыл её.

— Я намеревался поработать до обеда, а после него заняться письмами из Арочного квартала. Дел за последние дни меньше не стало, знаешь ли… Впрочем, ты прав: я давно никуда не выбирался вместе с Мирой, а публичное появление сейчас куда полезнее ещё одного часа, проведенного над бумагами.

Он помолчал и добавил чуть жёстче:

— Надеюсь, ты понимаешь, что о твоем классе мы не заговорим, пока не останемся втроём и пока помещение не проверят. Даже отдельные салоны иногда обладают удивительно хорошей акустикой, знаешь ли.

Эдвин позвонил в небольшой серебряный колокольчик. Марсден появился сразу.

— Распорядись заказать синий салон у Валье, соседние кабинеты также пусть оставят свободными. Проверьте прислугу и отправьте кого-нибудь вперёд осмотреть помещения. Карету подать через полчаса.

— Будет исполнено, милорд, — ответил управляющий, не задав ни одного вопроса о внезапности решения, наличии свободного салона или стоимости удовольствия снять сразу три помещения.

Когда дверь закрылась, отец снова посмотрел на меня.

— Пожалуй, если бы ты не предложил мне выбраться из дома, завтра я бы устроил поездку сам. Слухи уже расходятся по Домам. Одни утверждают, что ты прикован к постели, другие ссылаются на Варрена и уверяют, будто тебе запретили любые занятия до конца сезона. Пусть сплетники увидят своими глазами, что ты выходишь в город.

— А если заодно увидят, как я с трудом выбираюсь из кареты?

Отец дернул плечом.

— Тогда увидят слабого наследника, а не умирающего мальчика, которого семья прячет за закрытыми дверьми… Не пытайся изображать полное здоровье, Корбин, достаточно если ты не упадешь на глазах у публики.

Миру я нашёл в малой гостиной возле окна. Перед ней лежали письма, список домашних расходов и чашка давно остывшего чая. Соседнее кресло занимала брошенная вышивка Элины.

Мать сразу отложила бумаги. Её взгляд привычно прошёл по моему лицу, плечам, рукам и ногам, отмечая усталость после тренировки, более осторожный шаг и, вероятно, десяток признаков близкой смерти, недоступных даже целителю.

— Милый, ты уже закончил с тренировками? Как всё прошло? Варрен не обнаружил ухудшений?

— Ухудшений нет… Я пришёл пригласить тебя на обед, мам.

Мира моргнула и на мгновение посмотрела на меня с недоверием, будто приглашение предназначалось кому-то за её спиной.

— Ты приглашаешь именно меня?

— Я приглашаю тебя и отца. Мы поедем к Валье, отдельный салон уже заказывают. Если ты не против, конечно.

Ее лицо озарила такая искренняя и чистая радость, что мне стало немного неуютно. За последние дни мы действительно почти не проводили времени вместе. Рядом со мной постоянно находились Хорн, Варрен, Эдвин, Элина или кто-нибудь из слуг, а в оставшиеся часы дверь комнаты была закрыта. Мира изо всех сил соблюдала новые границы и не проверяла каждые полчаса, продолжаю ли я дышать, не бьюсь ли в корчах, однако я боялся представить цену этой выдержки.

Память Корбина услужливо добавила, что прежде мать сама предлагала подобные выезды, а он если и соглашался, то с видом мученика, которого вынуждают пожертвовать половиной дня ради чашки шоколада и нескольких пирожных. Теперь приглашение исходило от меня, и Мира радовалась, как ребенок. Обычное приглашение на обед оказалось для неё событием (и, пожалуй, это говорило обо мне не слишком хорошо).

— Разумеется, я поеду, милый! — проворковала она и тут же добавила. — Только ты уверен, что после занятия не слишком устал? Мы можем пообедать дома или попросить Валье прислать всё необходимое сюда.

По тому, как Мира набрала воздух для следующего предложения, я понял, что за первым безопасным вариантом уже выстроились ещё три. Домашний обед мог переместиться в мою комнату, а при достаточном старании мать наверняка убедила бы управляющего Валье доставить вместе с пирожными повара, мебель салона и даже кухню.

— Я хочу выехать в город, мам.

Она осеклась и медленно кивнула.

— Тогда я буду готова через полчаса.

Мира встала, подошла ближе и уже подняла руку (собиралась проверить мой лоб?). В последний момент она вспомнила о наших договорённостях и вместо этого поправила немного сбившийся воротник. Движение получилось привычным, пальцы задержались на ткани всего на мгновение, но я всё равно заметил усилие, с которым она удержалась от дальнейшего осмотра.

— Я рада, что ты чувствуешь себя лучше, Корбин, — тихо произнесла мать.

Томас помог выбрать одежду, подходящую для публичного семейного обеда: тёмный сюртук, серый жилет, чистую рубашку и перчатки. Никакой траурной чёрной тяжести, какую предпочитал прежний Корбин, но и ничего яркого. На лацкане появилась небольшая серебряная булавка с гербом Даллосов.

Самостоятельное одевание после тренировки превратилось бы в отдельную проверку Выносливости, поэтому я не стал отказываться от помощи лакея. Томас застегнул неудобные пуговицы, поправил манжеты и отступил, оценивая результат с профессиональным вниманием.

Из зеркала на меня смотрел худой, бледноватый подросток из старого Дома. Здоровым он пока не выглядел, но и немедленно нести его обратно в постель не требовалось. Серый жилет скрывал излишнюю худобу, сюртук хорошо держал линию плеч, а серебряная булавка напоминала, что у этого болезненного мальчика есть еще и статус.

Родители уже ждали внизу. Эдвин оделся строго и почти буднично (хотя его «будничный» сюртук сидел так, как на Земле сидели вещи, заказанные в дорогущих фирмах и подшитые по фигуре). Мира выбрала синее платье с глубоким декольте, серебряные серьги и небольшую шляпу с тёмными перьями. Рядом с ней отец выглядел ещё сдержаннее, но вместе они выглядели классно и даже гармонично.

Двери особняка открылись. Семейная карета ждала во дворе. Для Корбина она была обычной вещью: он ездил в ней с детства, смотрел в те же окна и, вероятно, обращал на устройство экипажа не больше внимания, чем человек с Земли на салон вызванного такси. Для меня же это была первая настоящая поездка в карете, поэтому приходилось старательно играть равнодушие.

Снаружи экипаж выглядел сдержанно: чёрный лак на всей поверхности кареты, серебряная окантовка и небольшой герб Даллосов на дверце. Ни позолоты, ни статуй предков на крыше, ни кучера в мундире, способном ослепить встречных блеском пуговиц. Роскошь проявлялась иначе — в безупречно подогнанных деталях, в одинаковых тёмно-гнедых лошадях, начищенной упряжи и лакее, который спрыгнул с козел и открыл дверцу прежде, чем мы успели к ней подойти.

Внутри богатство выражалось сильнее. Сиденья были обиты густым тёмно-зелёным бархатом, стены затянуты узорчатым дамастом, под которым чувствовалась мягкая набивка (не удержался, потрогал), а на окнах висели тяжёлые шёлковые занавески. Ручки и крючки сделали из серебрёной бронзы, на полу лежал толстый ковёр, а под ногами уже стояла обитая кожей грелка с горячим кирпичом. Ни одна деталь не кричала о цене, но я уверен, каждая просто стоила больше, чем обычная семья в этом городе могла потратить за год.

Я провёл ладонью по бархату сидения, сделав вид, будто усаживаюсь удобнее, и впервые в полной мере почувствовал масштаб положения, доставшегося вместе с чужим телом.

Дом Даллосов означал не только сорок комнат, архивы, слуг и фамильный герб. Он позволял за полчаса подать экипаж, занять три закрытых салона в одном из лучших заведений города и ни разу не поинтересоваться о ценах. Корбин вырос внутри этой системы и воспринимал её как естественную часть мира, подобно тому, как не замечал воздуха вокруг себя. Я же пока невольно подсчитывал каждое проявление власти и всё отчётливее понимал, что двенадцать тысяч золотых, казавшиеся чудовищной суммой, для Дома были не невозможностью, а задачей. Тяжёлой, опасной для счетов и требующей объяснений, но всё-таки задачей.

Так почему.?

Карета тронулась почти без рывка. Сначала за окном потянулся верхний квартал: высокие серые фасады, чугунные ограды, широкие ступени и деревья за кирпичными стенами. После недавнего дождя камень потемнел, в лужах на брусчатке дрожали отражения домов, а колёса встречных экипажей оставляли длинные мокрые полосы на брусчатке.

Я смотрел во все глаза, стараясь не вертеть головой, хотя рассмотреть желал все и сразу. Лонбрайдж из памяти Корбина достался мне отдельными кусками: дорога до лицея, дома знакомых семей, несколько магазинов и виденный издали Арочный квартал, но только теперь город впервые складывался для меня в единое пространство.

К верхнему кварталу примыкали деловые улицы. Вывески становились крупнее, дома — уже, движение — плотнее, а к запаху мокрого камня добавлялся запах каменного угля, кофе, конского навоза и речной сырости. По тротуарам шагали приказчики с папками, посыльные, женщины с корзинами и рабочие в грубых куртках. Газовые фонари ещё не зажгли, поэтому их чёрные столбы стояли вдоль обочины, похожие на черные спички.

Мира несколько раз называла знакомые здания и однажды спросила, не дует ли мне от окна. Ответил, что всё в порядке.

На перекрёстке экипаж замедлился. Возле стены сидел пьяный мужчина в разорванном пальто, один его башмак был перевязан бечёвкой, а подбородок опустился на грудь так низко, что со стороны нельзя было понять, спит он или потерял сознание. Чуть дальше шли трое матросов — не живописные морские волки из приключенческих книг, а усталые люди с испитыми лицами, красными руками и одеждой, пропитанной солью, дымом и дешёвым пивом. Один кашлял глубоко, с надрывом, и прохожие заранее освобождали ему дорогу.

Увидел мальчишку в слишком большой куртке — он разгружал ящики с повозки. Парень был младше Элины и двигался скупо, экономя силы — взрослый навык, который дети изучают не от хорошей жизни.

Карета Даллосов проехала мимо — тёплая, мягкая, защищённая от дождя, шума и большей части неприятных запахов. Я мог увидеть этих несчастных людей через стекло, посочувствовать им, а затем откинуться на бархатное сиденье и поставить ноги на грелку.

Прежний Корбин родился внутри подобной роскоши и видел главным образом клетку: обязанности члена Дома, оговоренную помолвку, чужие ожидания и расписанную заранее жизнь. Всё это никуда не исчезло, однако малец не видел крепости вокруг своей клетки.

Мне действительно повезло оказаться Корбином Даллосом. И дело было не столько в бархате или горячем кирпиче под ногами, сколько в самой природе моих несчастий. Даже будучи слабым, я все еще мог рассчитывать на семейные деньги и врачебное внимание. Мальчику у повозки такая же дрожь в ногах, как у меня, вероятно, стоила бы заработка, а может, и еды. Осознание своего счастья не делало приятнее семейные ограничения и не отменяло желания спорить за доступ к архиву, тренировкам и отстаивать собственное будущее, зато напоминало, из какой позиции я веду этот торг, и чего я избежал.

Кондитерский дом Валье находился на тихой улице возле театральной площади. На фасаде не было яркой вывески, меню или нарисованных пирожных; только имя «Валье», выведенное золотыми буквами на тёмном стекле. Случайного посетителя сюда, вероятно, не прогонят отсюда палками, но случайные посетители вряд ли вообще осмелятся заглянуть за такую дверь.

У входа дежурили швейцар и двое лакеев. Они узнали герб на карете и бросились к ней ещё до остановки: стоило ей замереть, как один распахнул дверцу, второй установил дополнительную ступеньку.

На противоположной стороне улицы замедлились трое прохожих. Кто-то узнал Эдвина, кто-то заметил Миру, а затем взгляды переместились на меня и задержались чуть дольше. Я выпрямился настолько, насколько позволяли мышцы, спокойно принял руку лакея и перенёс вес на левую ногу.

Черт…

Колено немедленно дрогнуло, мостовая качнулась ближе, а ладонь Эдвина оказалась под моим локтем раньше, чем Мира успела шагнуть вперёд. Отец не схватил меня и не потянул вверх, а лишь незаметно для остальных дал опору, которой хватило, чтобы самому восстановить равновесие и закончить движение. Со стороны это вполне могло выглядеть как обычная помощь при выходе из экипажа; по спокойному выражению лица матери я понял, что именно так случившееся и будет выглядеть во всех пересказах.

Пусть смотрят сколько угодно. Наследник Даллосов не лежал без сознания, не скрываетсяся в семейном доме и не нуждается в лекаре, чтобы пересечь тротуар. Он приехал обедать с родителями, а осторожный шаг после болезни только делал картину правдоподобнее. Слишком бодрая походка могла породить слухи о притворстве, чудесном исцелении или подмене… Хотя они и сейчас могут выдумать что-нибудь интересное.

Внутри кондитерского дома Валье роскошь становилась почти неприличной. Пол выложен белым и серым камнем, стены украшены зеркалами и тонкими наравийскими гравюрами, а под потолком горят артефактные светильники в хрустальных плафонах. В воздухе смешивались запахи шоколада, ванили, кофе и свежей выпечки.

Управляющий встретил нас лично, поклонился Эдвину и сообщил, что синий салон подготовлен, а соседние помещения согласно пожеланию остаются свободными.

Марсден ждал у лестницы. Лакей едва заметно кивнул отцу, подтверждая, что комнаты проверены.

Нас провели через общую гостиную, где за столиками сидели люди высшего света. Некоторых память Корбина узнавала и подбрасывала мне смутные вспышки узнавания: вдова из старого Дома, член торговой комиссии, двое офицеров Арочного квартала… Некоторые люди приветствовали Эдвина, Мира отвечала безупречной светской улыбкой, а я ловил направленные взгляды и вежливо кивал тем, чьи имена успевала подсказать память. Публичная часть выезда работала именно так, как мы рассчитывали. Уже к вечеру по верхнему кварталу разойдётся новость: Корбин Даллос бледен, осторожен в движениях, но ходит! Самостоятельно ходит! И не под себя, а по кондитерским домам!

Синий салон оказался больше малой гостиной в некоторых обычных домах. Стены обтянули синей (вот не ожидал) тканью, в камине горел ровный огонь, у окна стоял диван, а круглый стол покрывала белоснежная скатерть. Серебряные приборы несли герб Валье, фарфор казался невесомым на вид, даже сахар полагалось брать щипцами из резного серебра. Цен в меню не было — в настолько дорогих заведениях на цены не обращали внимания.

Нам подали лёгкий мясной пирог, печёные овощи, свежий хлеб, чай и поднос миниатюрных пирожных, каждое из которых выглядело результатом долгой работы мастера, посвятившего жизнь изготовлению десертов.

Слуга разлил чай и бесшумно удалился. Отец лично проверил дверь, затем прислушался к стене со стороны соседнего кабинета, хотя Марсден уже осмотрел всё до нас. Сам управляющий остался в небольшом «предбаннике» снаружи. Только после этого Эдвин вернулся к столу, и обычный семейный обед окончательно приобрёл вид переговоров, замаскированных выпечкой.

Физическая усталость после тренировки никуда не исчезла, зато дорога дала ногам отдохнуть. Левое бедро продолжало ныть, но уже не дрожало, а Фокус оставался на пяти единицах из четырнадцати. Для разговора с матерью этого должно хватить с избытком (если мне вообще понадобится применять навык).

Мира посмотрела сначала на мужа, затем на меня. Семейный выезд действительно радовал её, однако пустой соседний салон, Марсден за дверью и непривычная серьёзность Эдвина не оставляли сомнений: приехали мы не только ради пирожных.

Мира медленно поставила чашку на блюдце, сохраняя спокойствие, но пальцы, отпустив тонкую ручку, нервно царапнули воздух.

— Собраться здесь предложил Корбин, — сказал отец. — Поэтому и объяснять будет он.

Мать перевела взгляд на меня. В нём уже появилась тревога, но она не закидала меня тысячей вопросов и не потребовала позвать лекаря. За последние дни Мира научилась держать минимальную дистанцию, и теперь настала моя очередь не злоупотреблять ее усилиями.

— Я слушаю тебя, милый.

Я положил ладони на край стола, на мгновение посмотрел на серебряную булавку с гербом Даллосов и начал подбирать слова.

За предыдущие четверть часа Мира успела расслабиться: попробовала мясной пирог, похвалила чай и рассказала, что утром Элина поссорилась с наставницей по вышивке. Вместо положенных по узору белых лилий сестра украсила край салфетки маленьким зубастым драконом, а когда госпожа Лейвен потребовала распороть работу, заявила, что цветы здесь неуместны.

Время и место для признания было выбрано идеально. Однако, когда наступил тот самый момент, признаваться вдруг расхотелось.

Я не стал начинать со слова «Арка», рассказывать о возможном боевом применении навыков или выдавать новость одним предложением. С матерью требовалась другая последовательность: сначала здоровье, затем само событие и лишь потом последствия. По крайней мере, именно такой порядок выглядел разумным, пока я заговорил.

— Мам, сначала самое важное: мне с каждым днём становится лучше. Сегодня Варрен осмотрел меня и не обнаружил новых повреждений каналов, а после занятия провёл ещё одну проверку. Я уверенно восстанавливаюсь, однако… однако после срыва случилось кое-что ещё.

Улыбка Миры выцвела. Она выпрямилась и осторожно спросила:

— И что же именно случилось?

— Это не болезнь и не новое повреждение, — сразу убрал я самое негативное. — Наоборот, новость хорошая.

Я выдержал паузу, позволяя ей подготовиться, и понял, что никакая подготовка не сделает следующую фразу обычной.

— После срыва у меня появилась Система, и я получил класс.

Для любого другого наследника старого Дома известие о классе стало бы поводом открыть лучшее вино и начать подсчитывать новые возможности. Отец того мальчугана с улицы заказал бы шлюх, если бы у него имелись на них деньги. Проблема заключалась разве что в сроках: обычно класс получали более взрослые люди, уже за аркой. Там, по ту сторону перехода, у них перед глазами появлялись окна с выбором классов. Я ещё не прошёл отбор и ни разу не пересекал Арку, но Система почему-то решила не ждать положенного порядка.

Мира несколько мгновений не шевелилась. Только пальцы на ручке чашки сжались сильнее, а с лица медленно ушла краска. Я рассчитывал на потрясение, затем на облегчение и, возможно, на осторожную радость, но последовательность сразу нарушилась: пришло только потрясение. Мать не бросилась обнимать меня, не спросила, насколько редким оказался класс, и даже не посмотрела на Эдвина. Несколько ударов сердца она просто сидела, словно любое движение могло подтвердить, что услышанное действительно произошло.

— Какой класс ты получил.? — спросила она почти шёпотом.

— «Тактик».

Я продолжил прежде, чем название успело породить слишком яркие картины с полями сражений, кровью и знаменами. Объяснил, что Тактик не относится к классам переднего строя и не требует от меня лично размахивать мечом среди противников. Основные способности связаны с анализом сведений, вниманием, планированием, выделением главного и максимально эффективным управлением доступными силами. Навыки не проталкивают через слабые каналы мощные потоки энергии, Варрен уже проверил их воздействие и не обнаружил свежих повреждений. Хорн согласился выстроить постепенную программу занятий, Эдвин открыл мне доступ к учебным материалам, а сегодняшний опыт с Меткой показал, что класс способен помогать даже в восстановлении движений. Я рассказываю всё сам именно потому, что не хочу больше плодить тайны внутри семьи и заставлять её узнавать важные вещи случайно.

Пока что слова выстраивались в правильном порядке. Я заранее выбрал последовательность, убрал всё, что могло напугать мать без необходимости и оставил достаточно подробностей, чтобы признание не выглядело пустой попыткой успокоить. Проблема заключалась в том, что Мира слушала не ученика, получившего полезный класс, не человека с улицы: она слышала сына, который едва не умер, после чего несколько дней скрывал ещё одно последствие срыва испытания.

Страх глушил мои объяснения. Губы Миры выцвели. Чашку мать подняла зачем-то, а потом снова осторожно поставила на блюдце, звякнувшее фарфором. Её взгляд метнулся к Эдвину, задержался на спокойном лице мужа, и в эту секунду мать поняла то, о чём я ещё не успел сказать.

— После срыва, — медленно произнесла она. — Ты получил класс после того, как едва не умер?

— Мира, позволь ему закончить, — начал отец.

— Я разговариваю с сыном, Эдвин.

Голос оставался тихим, но я не представлял, сколько сил ей требовалось, чтобы сохранить это спокойствие. На последнем слове дыхание всё-таки перехватило, и Мира минуту прятала лицо в ладонях и успокаивалась, прежде чем продолжить:

— Ты сказал, что Варрен не обнаружил ничего критического. Он прямо подтвердил, что навыки безопасны и не причиняют тебе боли? И как давно ТЫ знаешь об этом? — Она повернулась к отцу, не дожидаясь моего ответа. — Как давно знаешь ТЫ?

Ответ уже содержался в моём объяснении, однако Мира всё равно задала вопрос. Возможно, она надеялась услышать, что речь идёт о нескольких часах, а не о днях, и семейный порядок был нарушен совсем ненадолго.

— Корбин рассказал мне вчера, — ответил Эдвин. — Хорн и Варрен узнали сегодня утром. Мы не собирались скрывать это от тебя, поэтому мы и беседуем здесь.

— Но от меня он скрывал с самого начала…

На этот раз голос матери дрогнул, зазвенел и истончился. Мира смотрела на меня без злости; в её глазах были страх, боль и растерянность человека, который внезапно обнаружил опасность уже внутри дома, рядом с сыном, пока считал, что защищает его от всего внешнего мира. На ресницах выступили слёзы, однако мать даже не попыталась их вытереть. Она не позвала слуг, не потребовала немедленно возвращаться и не приказала запереть учебный зал. Отдельный салон, присутствие Эдвина и мой осторожный тон удержали разговор от катастрофы, но показать, что класс — это достижение, не смогли.

Мира протянула руку через стол и остановила ладонь на середине, будто не решила, имеет ли право касаться меня после того, как я сам отгородился от неё тайной.

— Корбин, детка, как же так.? Ты же обещал делиться важным, когда я пообещала не контролировать тебя!

Я дотянулся до её руки и сжал холодную ладонь, которая тысячи раз успокаивающе держала мою.

— Скажи мне правду, Корбин! Сколько раз ты уже применял навыки и почему вдруг Варрен решил проверить, не разрушают ли они твои энергоканалы? Тебе было больно?

После прямого вопроса снова заворачивать правду в успокаивающие слова было бы бесполезно и столь же оскорбительно, как сюсюкаться с тяжелобольным.

— Навыки я применял много раз. Анализировал карту, записи, торговые документы и учебный кристалл во время испытания, с которого всё началось. Анализ расходует Фокус: у меня четырнадцать единиц полного запаса, и каждая серьёзная работа забирает часть. При чрезмерной нагрузке начинает болеть голова, становится трудно удерживать мысли, буквы могут расплываться, а руки дрожат.

Мира слушала неподвижно, и её пальцы в моей ладони оставались холодными. Я рассказал о вчерашнем дне без попытки заменить числа общими словами: начал с полным запасом, несколько раз возвращался к документам и остановился только на двух единицах из четырнадцати. К тому времени виски сдавливало болью, мысли расползались, руки дрожали, а строки на странице переставали держать форму. После сна плохое состояние прошло и Варрен не нашёл никакого негативного влияния.

— Значит, ты не остановился даже когда появилась боль… — прошептала мать.

Пожалуй, стоит показать часть своего нового характера.

— Я не считаю, что нужно прекращать любое действие из-за боли или неудобства, — спокойно сказал я. — Если останавливаться после каждой разбитой коленки и ждать полного заживления, далеко не уйдёшь. Иногда приходится терпеть, чтобы получить результат.

— Человек с разбитой коленкой видит кровь и понимает, что произошло, — тихо ответила она. — Ты же продолжал работу, пока переставал видеть буквы. Пожалуйста, не называй это одним и тем же только потому, что в обоих случаях может быть больно.

Сходу подобрать безупречные аргументы не получилось, поэтому я перешёл к сегодняшнему занятию. О Метке говорить было легче: она расходовала значительно меньше Фокуса и пока ни разу не вызывала головной боли. Я рассказал, что сегодня смог точно увидеть движение Хорна, повторить его, а затем частично сохранить без поддержки навыка.

— Я действительно развиваюсь, мама. Не в каком-то отдалённом будущем, когда тело однажды каким-то чудом станет здоровым, а сейчас. Я не стану обещать, что навыки мне никогда не повредят, я не могу посмотреть в будущее, но именно поэтому теперь всё проверяется вместе с Варреном и Хорном. Лекарь при всей своей исключительной… внимательности не сумел обнаружить, что навыки вредят каналам. Если бы нашёл хотя бы один признак, занятие сегодня не состоялось бы.

Слово «мнительность» я предусмотрительно не стал говорить при матери. Называть Варрена чрезмерно подозрительным в разговоре с параноидальной матерью? Ну, такое.

Правда всё равно не успокоила Миру, зато не позволила страху заполнить неизвестность собственными картинами. Теперь она хотя бы боялась того, что действительно происходило, а не десятка способов мгновенной смерти, которые могла придумать за время молчания.

Мать накрыла мою ладонь второй ладонью. Её пальцы всё ещё оставались холодными.

— Ты довёл себя до состояния, когда не мог нормально видеть, а потом проспал почти до одиннадцати. А сегодня ты снова начал пользоваться этим же навыком.

— Сегодня он применял Метку, — уточнил Эдвин. — Она действует иначе, и Варрен контролировал всё занятие.

— Я понимаю разницу, Эдвин.

Мира перевела взгляд на меня и медленно провела большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, словно проверяя, что рука ее сына остаётся тёплой и настоящей.

— Я верю, что сейчас ты рассказал правду. Однако я не верю, что ты вовремя остановишься, если рядом никого не будет. Обратное ты доказал вчера.

Возражений у меня нашлось достаточно, но ни одно не меняло главного: вчера я действительно продолжал работу после того, как разумные пределы остались позади. Можно было объяснить это отсутствием данных, первым настоящим ощущением роста или желанием исследовать новый класс, однако красивое название причины не превращало плохое решение в хорошее.

— Я не потребую, чтобы ты отказался от класса, даже если бы подобное вообще было возможно, — продолжила Мира после долгой паузы. Эти слова дались ей тяжелее, чем любой запрет. — Но я хочу сама поговорить с Варреном и видеть журнал нагрузок, который ты пообещал вести. Ещё я прошу тебя пообещать одну вещь: пока лекарь не определит безопасные пределы, не применяй навыки в одиночестве. Пусть рядом находится Хорн, Варрен, отец или хотя бы взрослый человек, который знает, что происходит, и сможет позвать помощь.

Эдвин пока не вмешивался в разговор. Мира не требовала запереть архив, отобрать учебные материалы или каким-то невозможным способом лишить меня класса, поэтому по меркам последних дней предложение выглядело разумным. Слабое место скрывалось в единственном слове: под «навыками» можно было понимать подробный Анализ, секундную Метку и первое испытание какой-нибудь новой способности. Если согласиться без уточнений, любое расхождение позже превратится не в спор о значении слов, а в обвинение в нарушенном обещании.

Мира сильнее сжала мою руку.

— Ты можешь пообещать мне это, Корбин?

Я не ответил сразу, и в её взгляде немедленно появилась знакомая тревога. Для матери пауза сейчас звучала как подготовка к отказу.

— Я не возражаю против временного наблюдения, но сначала нам нужно точно определить, что именно я обещаю.

Мира медленно освободила мою руку и откинулась на спинку кресла.

— Я не пытаюсь найти лазейку, мам. Если сейчас дать обещание, которое каждый из нас понимает по-своему, мы неизбежно поссоримся позже. Для тебя слова «не использовать навыки одному» могут означать любое обращение к классу. Для меня — только опасную нагрузку. Потом я применю Метку, чтобы пройти по лестнице, ты узнаешь об этом и решишь, что я солгал, хотя я буду уверен, что не нарушил договорённость.

Эдвин едва заметно прикрыл глаза, соглашаясь с доводом. Я перечислил остальные подводные камни. Некоторые проявления класса могли возникать сами, без сознательного решения. Новые способности нельзя заранее признать безопасными или опасными, поэтому для них действительно требовалась отдельная проверка. Наконец, у временного ограничения должны существовать временные рамки, иначе мать может попробовать переносить решение о прекращении занятий под присмотром снова и снова, не нарушая ни одной буквы соглашения.

— Я согласен не работать в одиночку с кристаллами и новыми навыками. Согласен до восстановления не проводить подробный Анализ объёмных материалов без Хорна или Варрена, прекращать работу при сильной боли, при нарушении зрения, тошноте или дрожи и не опускать Фокус ниже предела, установленного лекарем. Но я не могу обещать, что вообще не прикоснусь к классу, если рядом нет никого взрослого.

Мира слушала и я видел, как каждое исключение превращалось для нее в ещё одну дверь, через которую опасность могла добраться до ее драгоценного сына.

— Что касается журнала, я не против показывать тебе записи.

По выражению лица матери стало понятно, что перечисление разумных условий не приблизило нас к согласию. Я защищал границы так, словно речь шла об очередном договоре, а Мира продолжала видеть мальчика, который лежал без сознания и мог больше не открыть глаза. Логика работала с последствиями страха, не касаясь его причины.

Если я хотел убедить ее, следовало шагнуть дальше.

— Я понимаю, почему ты боишься за меня, — сказал я осторожно. — Когда я упал во время испытания, ты испугалась не только нового ухудшения. Ты уже однажды пережила то, что ни один родитель не должен переживать, и могла решить, что всё начинается снова.

Память Корбина вернула день, о котором в семье никогда не говорили прямо. Раз в году Мира относила в семейную часовню маленький венок из белых цветов. Однажды совсем юная Элина спросила за обедом, для кого предназначен венок, после чего за столом все замолчали. Ответа девочка тогда не получила, но на следующий год цветов в гостиной уже не увидела: Мира проносила их в обход дома.

Губы матери дрогнули, она закрыла глаза и прижала пальцы свободной руки ко рту. Эдвин замер с чашкой в руке, затем медленно поставил её на стол и слегка подался вперёд, но не прикоснулся к жене, оставляя ей право самой решить, нужна ли сейчас поддержка. По щеке Миры скользнула слеза, которую она не стала вытирать.

— Я знаю, что это не то же самое… — произнесла она после долгой паузы. — Но когда ты рухнул и никто не мог сказать, откроешь ли ты глаза, никакой разницы уже не оставалось!

Несколько секунд в салоне слышался только треск углей в камине. Я почти пожалел, что затронул эту тему во время спора, однако отступать не хотел.

— Я не считаю твою заботу глупой и не хочу отталкивать тебя. Но если каждый твой страх будет обращаться моими запретами, я никогда не научусь жить самостоятельно. Ты можешь защитить меня почти от всего и вместе с тем убережёшь от любой возможности стать сильнее. Мне не нужна свобода, чтобы расти, мам.

Мира шмыгнула носом, вытерла красные глаза.

— Три дня, — сказала она после долгой паузы. — Три дня ты не применяешь активные навыки один, а Варрен осматривает тебя ежедневно. Если после этого он подтвердит, что трои навыки безопасны, ты сможешь использовать их самостоятельно в пределах установленного лекарем запаса Фокуса. Кристаллы, новые навыки и любые опыты всё равно остаются только под наблюдением. Журнал я хочу увидеть.

Компромисс оказался заметно уже моего предложения, но в нём имелись срок и границы вмешательства матери. Для первого разговора это было более чем неплохо.

Мира снова протянула руку через стол.

— Такие условия ты можешь мне обещать?

— Да, это я обещаю.

Несколько секунд мать смотрела мне в глаза, словно проверяла искренность. Затем её пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь и отпустили.

— Тогда договорились. По прошествии трех дней мы вернёмся к этому разговору.

Не «я решу» и даже не «мы с отцом решим», а именно «мы вернёмся». Уступка была небольшой и почти незаметной, однако после многолетней привычки Миры окружать сына решениями, как мягкими подушками, это уже кое-что значило.

Эдвин коротко кивнул и потянулся к остывающему чаю.

— Раз мы договорились, предлагаю хотя бы обед не превращать в продолжение семейного совета. Занимать половину кондитерского дома ради спора о формулировках будет уже неприлично даже для Даллосов.

Мира не улыбнулась, но её лицо постепенно расслабилось. Мы пили остывший чай и ели пирожные, к которым никто не притронулся во время разговора. За высокими окнами серый город блестел влажной брусчаткой, по стеклу медленно сползали редкие капли, оставляя длинные прозрачные дорожки. Внизу катились экипажи, прохожие прятали лица под полями шляп, а здесь было тепло и пахло свежей выпечкой, ванилью и крепким чаем.

Я даже попробовал запеченую курицу. Под тонкой золотистой корочкой скрывалось нежное мясо с грибами и сливочным соусом, овощи нарезали одинаковыми ромбами, а зелень уложили так аккуратно, будто перед подачей её выравнивали по линейке. К каждому блюду принесли отдельные приборы, назначение двух разных вилок оставалось загадкой даже для памяти Корбина.

Разговор осторожно вернулся к безопасным темам. Мать заинтересовалась отделкой салона и недовольно заметила, что новые драпировки стали темнее прежних. Эдвин сообщил, что владелец заведения недавно выкупил соседнее здание и собирается расширить кухни, поэтому ткань, вероятно, выбирали уже для обоих помещений. Я слушал их, иногда вставлял реплики и с некоторым удивлением понимал, что Мира действительно способна провести целую четверть часа, не задавая вопросов о моём дыхании, пульсе и самочувствии.

Мысль о матери не отпускала даже после того, как разговор вернулся к отделке салона и достоинствам местного чая. Ее страх при этом никуда не исчез; мать просто прижала его правилами, как ладонью прижимают крышку переполненного сундука. Стоило мне снова потерять сознание, и крышка наверняка сорвется вместе с петлями.

У меня оставалось пять единиц Фокуса, а установленная Варреном нижняя граница проходила на трёх. При помощи класса Тактика можно попробовать найти способ справиться с душевной болью Миры, а не только временно сдержать её страх условиями договора. Трудно было придумать более полезную цель для навыка.

Предупреждать родителей о применении я не стал. Мира как раз повернулась к Эдвину, отвечая на замечание о новых драпировках, и не заметила, что мой взгляд задержался на ней дольше положенного.

Я точно сформулировал цель и молча запустил навык.

Я проснулся от бледного света, пробивавшегося сквозь щель между шторами, и ещё до того, как открыл глаза, понял: тело болит. Особенно настойчиво о себе напоминали плечи, правое бедро и две полосы мышц вдоль позвоночника, словно Хорн вчера не обучал меня одному удару, а несколько часов использовал в качестве учебного манекена. Однако боль оказалась почти приятной. В ней не было вязкой слабости последних дней, той болезненной пустоты, когда ты даже отжаться не можешь и следишь за собственными ногами, чтобы не дай бог не запнуться.

Я сел на кровати. По сложившейся привычке несколько секунд ждал хотя бы легкого головокружения, но комната оставалась неподвижной, столбик балдахина не поплыл в сторону.

Я опустил ноги и осторожно перенёс вес вперёд. Правая ступня оказалась именно там, куда я собирался её поставить. Когда потянулся за халатом, пальцы с первого раза зацепили ткань, а пояс удалось завязать без долгой борьбы с непослушными концами. Руки по-прежнему двигались медленно, но по сравнению с первым утром я почти сверхчеловек.

Перед глазами возникло полупрозрачное окно.

Томас проводил меня до двери, убедился, что я не собираюсь немедленно падать, и отступил с тем бесстрастным выражением, за которым хороший лакей мог скрывать как полное доверие, так и намерение через минуту проверить, не лежит ли молодой господин на ковре.

Я закрыл дверь, прошёл к письменному столу и положил светло-серый конверт перед собой.

Официальное письмо Вейров выглядело именно так, как полагалось посланию одного старого Дома другому: плотная дорогая бумага, герб на тёмно-зелёном воске и достаточно внешних признаков важности, чтобы даже неграмотный посыльный понимал цену потери. Здесь ничего подобного не было. Ни корабля с весами, ни имени отправителя, ни даже личного оттиска. Только моё имя, ровно выведенное на лицевой стороне, и небольшая капля тёмно-синего воска.

Воск сломался с сухим щелчком. Внутри лежал один лист плотной бумаги, сложенный втрое; почерк оказался аккуратным, прямым, без украшений и длинных росчерков. Строки шли настолько ровно, словно Марика подкладывала под лист разметку.

Хорн подошёл, двумя пальцами опустил мой правый локоть и носком сапога провёл по камню короткую черту, куда должна была прийти задняя стопа. Плечо я поднял слишком рано, а нога опоздала примерно на ладонь — вроде бы мелочи, но именно из них складывалась разница между единым ударом и тремя движениями, случайно выполненными в нужном порядке. Я уже собирался снова прокрутить в голове вчерашний образец, когда вспомнил о единице Ловкости, полученной за ночь.

— Есть ещё одно обстоятельство, — сказал я. — Сегодня утром Ловкость поднялась с пяти до шести. Руки и ноги двигаются заметно легче.

Наставник не стал спрашивать, почему я не сообщил об этом сразу, и не попытался превратить промах в мой недосмотр. Он ещё раз посмотрел на след клинка в воздухе, затем кивнул, словно получил недостающую часть расчёта.

— Тогда возможно ты не забыл удар, просто характеристики изменились. Руки начали движение быстрее, а ноги попытались пройти по вчерашнему расписанию. Даже мастера не сразу привыкают к изменившимся характеристикам, поэтому будем исправлять. Три медленных повтора под Меткой, потом снова проверим без неё.

Я отметил себя как приоритетную цель. Мир не замедлился, свет не изменился, а клинок не стал легче, зато тело мгновенно перестало быть непонятным, будто превратилось в изученный чертеж. Я успел проанализировать вчераший опыт и поместить его на обновленное тело. И, едва начав движение, почувствовал, как повысившаяся Ловкость встраивается в знакомый рисунок.

Хорн ещё раз велел мне не брать оружие, подхватил папку и вышел из зала. Я остался на скамье, пока дрожь в пальцах не ослабела до едва заметной.

До обеда оставалось достаточно времени, и тратить его на лежание в комнате не хотелось; требовалось лишь найти занятие, в котором голова будет нужнее рук.

Совсем рядом находилась гравировальная мастерская. Из коридора доносились редкие удары маленького молоточка, а через приоткрытую дверь тянуло металлической пылью, маслом и нагретым воском. Можно было зайти к мастеру Прайтлу, посмотреть на работу или взять мягкую заготовку с простым узором, не требующим большой силы. Но представив резец в дрожащих пальцах, я отказался от замысла ещё до того, как успел подняться. Даже если руки успокоятся через четверть часа, настроения для терпеливой работы с металлом точно не было.

Вместо этого я вспомнил об учебном кристалле памяти, который мне разрешили использовать сегодня, и тут же поморщился. В запасе оставалось шесть единиц Фокуса, но три из них составляли установленный Варреном неприкосновенный остаток, а значит, на занятие можно было потратить не больше трёх. Для поверхностного просмотра записи этого хватило бы; для хорошего, качественного Анализа похода за Арку (и чтобы взять новый уровень Анализа) — вряд ли. Хорн даже не напомнил о кристалле, похоже, решив, что сегодня полезнее будет заниматься Меткой. В общем-то он был прав: сегодня навык поднялся до третьего уровня, и для одного занятия этого более чем достаточно. Кристалл подождёт до утра, когда ресурс восстановится и его можно будет не только просмотреть, но и разобрать как следует.

Оставался бюллетень. На этот раз мне нужны были не учебные бумаги, а свежие сведения, причём как можно больше. Газеты и городские ведомости дадут цены, изменения в законах и слухи, а информация из архива Дома позволит проверить, как изменения сказались на настоящих поставках. Действующих договоров отец мне не покажет, зато завершённые и обезличенные материалы вполне может разрешить прочесть.

У дверей зала ждал Томас. Через него я передал отцу короткую просьбу: для подготовки торгового бюллетеня мне требовались разрешённые сводки за последние месяцы — городские цены, изменения пошлин и складских сборов, обезличенные итоги завершённых перевозок, сведения о задержках грузов и закрытых страховых случаях. Так запрос выглядел не ещё одной попыткой пролезть в закрытый архив, а нормальной рабочей просьбой с заранее обозначенными границами.

— Я буду ждать ответа в учебном архиве, — добавил я.

— Да, господин.

Томас и ушёл к отцу, я пошел к архивам.

Учебный архив занимал две комнаты. Первая служила читальным залом с длинными столами, шкафами каталогов, стойками для карт и высокими окнами, возле которых в пасмурную погоду даже днём приходилось зажигать лампы. Вторая находилась за обитой железом дверью — там же начинались хранилища и архивы, пока для меня недоступные.

Дежурный архивист поздоровался со мной без удивления и указал на свободный стол. Пока отец решал, что именно можно мне выдать, я взял каталоги открытой части и принялся составлять основу будущей работы.

Анализ я не включал. Приходилось читать обычным способом: выписывать даты, отмечать повторяющиеся названия товаров, сверять единицы веса и возвращаться к таблице, если число казалось знакомым. Медленнее, зато без расхода Фокуса. К тому же после прежней работы с бюллетенем я уже знал, какие материалы искать. Меня интересовали цены товаров, стоимость перевозки, повторяющиеся задержки и страховые доплаты; даже пустая таблица с такими заголовками быстро показала, чего не хватало в открытых источниках.

Примерно через полчаса архивист получил записку отца, прочитал несколько строк и сверил подпись. Затем подошёл к обитой железом двери, вставил в разные замки два ключа и поочерёдно повернул их. За дверью открылся короткий проход, заканчивающийся ещё одной решёткой. Внутрь работник ушёл один.

Через десять минут из глубины хранилища донёсся скрип колёс, после чего архивист вернулся с узкой тележкой, на которой лежали три папки и стопка городских ведомостей.

Самая толстая папка (Перевозки), содержала двадцать восемь дел. В каждом сохранили вид и примерный объём груза, первоначальную цену перевозки, запланированный и фактический сроки доставки, дополнительные расходы, причину задержки и окончательную стоимость. Названия Домов и имена торговцев обозначались номерами, точных маршрутов не было, но города отправления и назначения остались, чего вполне хватало для сравнения направлений.

Вторая папка содержала документы по хранению и страховым случаям. Семнадцать завершённых дел касались повреждения товара, задержек на складах, пересмотра страховой стоимости, доплат за лишние дни хранения и нескольких отказов в возмещении убытков. Здесь отсутствующей информации было больше: в двух делах сохранили только описание товара, сумму и окончательное решение. Третья папка, заметно тоньше первых, содержала копии городских распоряжений о сборах и пошлинах, изменения складских тарифов и внутренние пометки приказчиков о том, как новые правила сказались на настоящих расходах. Официальные объявления теперь можно было сопоставить с тем, сколько торговцы заплатили на деле, а городские ведомости за восемь недель позволяли проследить изменение цен.

— Всё это разрешено изучать, — сказал архивист, перекладывая папки на мой стол. — Выписки делать можете, но без номеров дел. Если понадобится полный текст какого-либо документа, отметьте его закладкой. Я передам запрос лорду Эдвину.

Материал был пригоден для работы, но далёк от идеального. Некоторые документы сократили так сильно, что причины решений стали неясны, где-то отсутствовали целые таблицы. Зато подборку составили не из случайных бумаг: папки были собраны по темам, а внутри каждой большинство дел можно было сравнить между собой. Передо мной оказалось бумаг на несколько дней обычной работы или на одно серьёзное применение Анализа.

Архивист не стал сидеть рядом со мной. Ему принесли ещё одну записку, после чего он снова ушел за обитую железом дверь. Дважды щёлкнули замки, а скрип колёс стал удаляться в глубину хранилища. Читальный зал вновь наполнили шелест бумаги, мерное тиканье больших настенных часов и редкие удары из гравировальной мастерской этажом выше.

Бледный свет из высоких окон ложился на папки и бумаги; предплечья всё ещё казались налитыми тяжестью, правое плечо ныло, а пальцы едва заметно подрагивали при касании. Читать это не мешало, а вот переписывать мелкие цифры несколько часов будет плохой идеей.

Ни броска, ни риска в первой части работы не было: задача оставалась неторопливой, времени хватало, а любую ошибку можно было исправить повторной сверкой.

Вместо попытки понять весь массив сразу я сначала привёл его в пригодное для работы состояние. К основным материалам отправились документы, в которых совпадали товары, направления или близкие даты; отдельно легли похожие перевозки без задержек и доплат; край стола заняли слишком сокращённые дела, единичные происшествия и бумаги, которые без полного текста нельзя было связать с остальными.

Городские распоряжения я подкладывал под те периоды, когда они действовали, а ведомости цен разложил по неделям. Теперь рядом оказались не папки с разными названиями, а части одной цепочки: объявленная пошлина, настоящая стоимость перевозки, задержка, складская доплата, решение страховщика и последующее изменение цены.

Во время работы я заметил и другую перемену: раньше приходилось сознательно напоминать себе, что одинаковые суммы нельзя сравнивать при разных единицах веса, что рост окончательной стоимости может объясняться не тарифом, а лишними днями хранения, а отсутствие страховой выплаты ещё не означает отсутствия ущерба. Теперь же подобные вопросы возникали сами.

Я всё ещё не стал опытным торговцем и не мог знать того, чего не было в документах, однако предыдущая работа с бюллетенем под «Анализом» оставила в памяти способ мышления. Без навыка он работал медленнее и давал меньше связей, но был настоящим, а не временной подсказкой Системы. Как с меткой — после применения навыка (и роста его уровня) что-то остается со мной.

Через двадцать с небольшим минут исходная гора бумаг превратилась в компактную рабочую выборку. Пальцы почти перестали дрожать, хотя плечо по-прежнему ныло, а Фокус оставался нетронутым. Теперь можно было применить навык на полную, не тратя фокус на отсеивание бесполезных бумаг. Анализ гарантированно найдёт то, что присутствует в данных, но не заполнит отсутствующие сведения догадками, поэтому задачу следовало сформулировать достаточно широко, но не требовать от класса видеть сквозь вырезанные страницы.

Кто владеет каждым участком цепочки, кто получает прибыль, кто несёт убытки и что произойдёт дальше при текущих вводных?

Я разогнал Анализ на все три доступные единицы.

Мысли ускорились, ощущение усталости отошло на задний план, а бумаги перестали быть отдельными делами. Сначала соединились даты, затем виды товаров, сроки задержек, страховые решения и сборы, а потом поверх них легла карта городских владений, которую отец когда-то набросал в своём кабинете. Тогда Дома были отдельными кругами; теперь между ними появилась паутина.

Имена в делах вымарали, однако хозяйство нельзя было обезличить полностью. У каждого склада сохранялась своя сетка сборов, у перевозчика — характерные тарифы, у страховщика — привычные формулировки отказов, у управляющей конторы — свои сроки. Эти признаки совпадали с открытыми ведомостями и картой отца не хуже подписей, поэтому за номерами начали проступать владельцы и управляющие.

Отец говорил, что Вейры остаются союзниками, Кассели — противниками в вопросах мастерских, а Морланды — партнёрами в судах. Всё это по-прежнему было верно и одновременно уже устарело.

Проблемы.

У нас были проблемы.

За восемь недель обработанные артефакторские детали стали задерживаться куда чаще сырья, даже когда и те и другое шло из одних городов. Большинство задержек заканчивалось вскоре после начала платного срока хранения; причины в бумагах различались, а продолжительность оказалась подозрительно одинаковой. Официальные четыре-пять процентов новых сборов после складских доплат и пересмотра страховки превращались примерно в пятую часть реальной цены ввоза готовых деталей.

Дальше связи стали ещё неприятнее. Несколько НАШИХ грузов, признанных «несоответствующими заявленной природе», продали как низкокачественное сырьё, а через полторы-две недели равный объём обработанных составляющих появился в ценовых ведомостях уже по расценкам Касселей.

Число подтверждённых случаев «несоответствия заявленной природе» уже пересекло порог, после которого торговая комиссия могла провести «обязательную проверку» наших и остальных артефакторских мастерских без полноценного решения совета.

Меня пробрало холодом, потому что в городе только мастера Касселей могли быстро проверить такие объёмы. Если комиссия введёт «обязательную проверку», Кассели получат не формальную монополию, против которой отец уже выступал, а фактическую: любая мастерская сможет продолжать работу, если купит ИХ сырьё, оплатит ИХ проверку или дождётся ИХ разрешения.

Выгода распределялась слишком удачно, чтобы не заметить общего направления. Вейры, родственники моей дражайшей невесты, зарабатывали на перевозке сырья, складах и приоритетных окнах, Кассели — на обработке и проверках, а морландские юристы — на спорах и толковании новых правил. Никому не требовалось нарушать договор с нами или объявлять новый союз: каждый просто сделал выгодный ему шаг, и все шаги вместе складывались в одну дорогу.

Для Даллосов эта дорога заканчивалась особенно неудачно.

Наш Дом владел долями в перевозках, страховом обществе, типографии и мастерских, но почти ничем из этого не управлял. Пока в отчётах была видна небольшая прибыль от сборов и страховых взносов, но ещё несколько недель превратят эту прибыль в доказательство против самого же Дома. Мастерские с долей Даллосов станут зависеть от Касселей, перевозчики получат претензии за задержки поставок (хотя сроки определяли не они), а страховое общество даст комиссии доказательства «опасности» независимых составляющих. Касселям останется напомнить совету, что сам Дом Даллосов зарабатывал на этом механизме и участвовал в отказах, после чего прежняя позиция отца против монополии начнёт выглядеть либо лицемерием, либо признанием того, что он не контролирует собственные активы.

Эта схема не разорит Дом (во всяком случае не сразу), зато лишит его влияния на две артефакторские мастерские и даст Касселям рычаг, который отец не хотел им отдавать. Вейры же из политических союзников превратятся в партнёров Касселей в этой отдельной игре, не нарушив ни одного обязательства перед Даллосами. Прямой договорённости между Домами Вейров и Касселей документами не доказать; намеренные задержки были крайне вероятны, но тоже не доказывались. Фактами оставались структура владения, уже случившиеся перепродажи ресурсов, пересечение установленного порога нарушений и финансовая уязвимость Даллосов.

Для бюллетеня всё это избыточно и опасно. В открытую версию можно было отдать только безопасную верхушку: обработанные составляющие, вероятно, продолжат дорожать, мастерским с собственным производством станет выгоднее ввозить сырьё, а перевозчикам стоит заранее оплачивать приоритет и пересматривать страховые условия. Если число случаев продолжит расти, город может ввести обязательную проверку, поэтому крупным покупателям стоило готовиться к ней заранее. Схема владения, совпадение сроков, роль компаний Даллосов и формирующаяся связка Вейров с Касселями оставались материалом для главы Дома.

Эдвин только кивнул и дождался, пока я сяду. Я положил ладони на подлокотники, чтобы не показывать дрожь в пальцах, посмотрел на лежащие на столе листы со сговором сильнейших Домов и спросил:

— Что мы делаем?

Эдвин уже собирался вернуться к схеме, но остановился. Вопрос слегка сбил его с мысли, и причина читалась достаточно ясно: я спросил не о том, что собирается делать он. Одно короткое «МЫ» переносило меня на эту сторону стола, к главе Дома и решениям, а не оставляло среди детей, которым позже сообщат безопасную часть уже составленного плана.

Отец изучал меня несколько долгих секунд. Удивление почти не отразилось на его маловыразительном лице.

— Мы? — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Мы… Хорошо.

Он развернул внутреннюю записку и провёл ногтем под первой частью схемы.

— Прежде всего мы не станем обвинять Вейров, Касселей или Морландов. Прямого соглашения между ними может вообще не существовать: достаточно, чтобы каждый увидел собственную выгоду и сделал удобный для себя шаг. Результат от этого не поменяется, конечно, зато необоснованное обвинение немедленно даст трём Домам общего противника и причину договориться уже по-настоящему.

До конца дня казначей должен был восстановить цепочку долей и выплат, а управляющий — принести действующие соглашения по перевозочным компаниям. Отца интересует момент, когда право распоряжаться очередностью НАШИХ грузов перешло к людям Вейров, условия этого перехода и плата, которую получили Даллосы. Опросить наших людей следовало раздельно, не показывая им общую схему: пусть каждый объяснит свою компетентность и не подгоняет аргументы под выводы другого.

Следующая линия вела к страховому обществу.

— Здесь воспользуемся правами совладельца, — продолжил Эдвин. — Отменять уже принятые решения и показывать тревогу не станем. Потребуем внеочередную проверку отказов под предлогом возросших убытков и до её завершения приостановим принятие новых правил. Несколько дней это нам даст.

— А комиссия?

— Получит от Даллосов процедурное требование рассчитать последствия обязательной проверки для малых мастерских. Отказать они не смогут: именно мы несколько лет выступаем против исключительных лицензий. Пока комиссия считает расходы и готовит ответ, ввести новый порядок как очевидно необходимый не получится.

Рядом с Касселями отец написал ещё одно имя — Беллоры — и соединил его с мастерскими.

— Одного препятствия для Касселей мало. Пока только их люди способны проверять нужный объём, монополия будет возвращаться под любым новым названием. Беллоры не зависят от городской торговли, связаны с нами родством и располагают собственными специалистами. Я попрошу их прислать независимого мастера, причём не ради прежней дружбы, а за долю в новой проверочной палате, если нам удастся её создать.

Слабеющий союз на моих глазах превращался в возможный противовес, причём Беллорам предлагали не одолжение, за которое однажды придётся расплачиваться, а понятную выгоду, за которую, возможно, уже они будут платить нам. Вейров отец пока трогать не собирался. Через два дня они должны были приехать как будущие родственники, и к тому времени у нас появятся условия управляющих соглашений и основания говорить о конкретных обязательствах, а не подозрениях. Если сотрудничество Вейров с Касселями не нарушало договоров, придётся предложить им более выгодный выбор… или сделать их нынешний выбор менее выгодным.

Наконец отец коснулся записки для бюллетеня.

— Эту часть ты вычистил достаточно хорошо, чтобы её можно было отдать в печать. Пожалуй, я договорюсь о встрече и завтра мы увидимся с Лакнером.

В коридоре послышались быстрые шаги Марсдена, а следом — приглушённые голоса. Первый из вызванных людей, вероятно, уже приехал. Отец собрал листы, оставив внутреннюю записку перед собой.

— Ты нашёл угрозу, определил наши слабые места и принёс мне не слух, а проверяемую схему. Поэтому да, МЫ будем с ней работать. Казначей и управляющий увидят в этой комнате наследника Дома, который участвует в разборе собственных выводов, а не больного мальчика, случайно заглянувшего к взрослым.

Его взгляд опустился к моим пальцам. Немного помедлив, отец продолжил:

— До прихода управляющего есть несколько минут. Можешь остаться на оба разговора либо пообедать и вернуться после короткого отдыха, я вижу, что ты устал. Решай сам.

Давление за глазами после Анализа не усиливалось, ноги уже немного отдохнули, а пропущенный обед представлялся куда менее важным, чем первый настоящий разбор дела Дома, тем более начавшийся с моей записки.

— Я останусь на оба разговора.

Эдвин кивнул и освободил для меня часть стола по правую руку. Я переставил кресло и пересел.

Вскоре Марсден принёс архивную подборку, не нарушив порядка папок и закладок, а за ним вошёл главный казначей Дома — сухощавый мужчина с серебром на висках и тремя толстыми книгами под мышкой. Увидев меня рядом с отцом, он на краткий миг замедлил шаг, но ни вопроса, ни удивления себе не позволил.

Эдвин не показал ему мою записку. Сначала осведомился об обычных результатах месяца, выслушал короткий ответ о своевременных выплатах и лишь затем попросил раскрыть книги.

— Теперь отдельно назовите изменения за последние два месяца по нашему доходу от перевозочных долей, страхового общества и обеих мастерских. Начните с того, что в каждом случае сочли важным для доклада.

Казначей малость удивился, но ответил по памяти, лишь изредка сверяясь с книгами.

По отдельности показатели действительно выглядели терпимо, местами даже хорошо. Доход перевозочных компаний вырос благодаря увеличившемуся объёму сырья, страховых взносов собрали больше при меньшем числе выплат, обе мастерские сохранили прежнее количество заказов, несмотря на подорожавшие материалы, а дивиденды по всем долям поступали вовремя. Если читать три отчёта по очереди и закрывать каждый прежде, чем открыть следующий, причин прерывать обед главы Дома не находилось.

Потом отец заставил казначея разложить цифры иначе — не по предприятиям, а по видам товаров, срокам обязательств и тем убыткам, которые ещё не успели попасть в основные книги. Сначала мужчина отвечал так же уверенно, затем начал всё чаще листать страницы и бледнеть. У перевозчиков вместе с доходом росли отложенные претензии за задержки. Прибыль страхового общества держалась на шести отказах, которые сейчас оспаривались и потому не были включены в ожидаемые выплаты. Мастерские сохраняли выручку, расходуя материалы, закупленные по старым ценам, причём запасов оставалось меньше чем на месяц.

Казначей замолчал над открытой книгой. Его правая рука поднялась к шейному платку, ослабила безупречный узел на толщину пальца и тут же попыталась вернуть его на место. Он уже увидел общую картину и теперь лихорадочно пытался понять, как он не увидел этого раньше.

— По отдельности ни один показатель не требовал немедленного доклада, милорд… Перевозочные претензии ещё не признаны, страховые выплаты не назначены, а управляющие мастерских не запрашивали внеочередной закупки.

— В этом и состоит проблема, — спокойно ответил Эдвин. — Мне сообщили, что с тремя разными нашими активами все в абсолютном порядке. В действительности один задерживает грузы, второй отказывается возмещать последствия, а третий проедает запасы из-за первых двух. Кто должен был сопоставить эти сведения?

Казначей перестал теребить платок.

— Сводный отчёт по предприятиям с разным управлением не составляется…

— И мы видим, что это серьезная недоработка. Значит, с сегодняшнего дня такой отчёт будет составляться. К утру мне нужны не только доли и выплаты, но также права управления, общие участники договоров и риски, которые повторяются в нескольких предприятиях.

Казначей записал распоряжение без возражений. Отец больше не выражал недовольства, да и не было необходимости: мужчина оказался достаточно умён, чтобы понять разницу между собственной небрежностью и провалом в устройстве всего управления Домом.

Где-то в середине объяснений из глубины дома донёсся обеденный колокол. Ни отец, ни я не двинулись. Звук затих, за дверью прошли несколько слуг, и в кабинете снова остались только шелест страниц, скрип пера и голос казначея. Когда тот закончил записывать поручения и вышел, мой желудок уже недовольно сообщал, что надо бы подкинуть дровишек.

Вторым появился управляющий долями Даллосов в торговых предприятиях. Он принёс несколько журналов и папку, обтянутую синей кожей. Отец предложил ему сесть, дождался, пока документы лягут на стол, и начал с вопроса, который на первый взгляд не требовал ни расследования, ни моей записки.

— Кто определяет порядок грузов в компаниях, которыми мы частично владеем?

— Согласно управляющему соглашению, их определяет диспетчерская контора Вейров, милорд.

— Как оценивается её работа? — поинтересовался Эдвин.

— Общим объёмом перевозок, средней задержкой и годовым доходом. Все три показателя сейчас лучше прошлогодних.

— Средняя задержка считается по всем грузам вместе?

— Да.

— Разделения между сырьём и готовыми составляющими нет?

Управляющий впервые задержался с ответом.

— Договор этого не требует.

Он раскрыл соглашение и указал нужный раздел. Вейры не нарушили ни одной строки: диспетчерская контора могла самостоятельно менять порядок грузов, пока средний срок оставался в допустимых пределах. Десяток дешёвых телег с сырьём, пропущенных без задержки, с лёгкостью уравновешивал несколько партий дорогих обработанных деталей. Более того, шесть недель назад договор с Вейрами продлили автоматически, поскольку все показатели были прекрасны, а условия оказались выполнены.

— С точки зрения соглашения компании работают успешно, — подытожил управляющий. — Доход вырос, средний срок сократился, поэтому оснований вмешиваться в работу конторы не было.

Он не лгал. Но и не говорил того, что мы желаем услышать.

Отец повернул голову ко мне:

— Корбин, перед тобой человек, чьи отчёты совершенно справедливо показывают, что наши компании работают лучше прежнего. Твои материалы столь же справедливо показывают обратное. Начинай.

Управляющий ждал, спокойно положив руки на колени. Анализ мне не требовался, чтобы размазать его по фактам: достаточно было разобрать его безупречный отчёт по частям и выяснить — он не слишком умен и сам он не видит очевидного, или предпочитает, чтобы очевидное не увидели Даллосы.

— Будьте добры, разделите грузы по видам.

Дальнейшее больше напоминало партию в шахматы.

Управляющий не смог разделить грузы, поскольку в его отчёте такого деления не существовало. Я назвал числа из архивной выборки: сырьё проходило быстрее прежнего, тогда как семь из девяти сопоставимых партий готовых составляющих задержались.

В ответ управляющий предположил, что обработанные детали дольше проверяли.

Я тут же сказал, что судя по датам задержки возникали ещё до передачи на проверку.

Тогда он напомнил об общем росте перевозок, и мне оставалось сопоставить этот рост с платным хранением, будущими претензиями и мастерскими, которые сохраняли прежнее число заказов, расходуя старые запасы. Доход перевозчиков вырос сейчас, тогда как убытки мастерских и страхового общества должны были появиться позже.

— Ни один договор не нарушен, — попытался отбиться управляющий.

— Именно. Вейры определяют порядок грузов и получают складские сборы, а качество их работы оценивается средней задержкой, которую можно улучшить, быстро пропуская дешёвое сырьё. Кстати, кто предложил использовать именно эти показатели?

Вторая заминка с начала разговора. Управляющий действительно не связал страховые отказы с истощением запасов мастерских и не понял, что возможные выплаты по оспариваемым делам превращают нынешнюю прибыль страхового общества во временную? Какой он тогда управляющий?

Когда я перешёл к формулировкам страховых отказов, реакция стала иной. Лицо управляющего не изменилось, зато большой палец нервно дернулся, коснувшись края синей папки. Не раскрытых договоров, а единственной папки, к которой он за весь разговор ни разу не притронулся.

— … следовательно, текст заранее получили либо страховщики, либо управляющие ими люди. Затем число случаев дошло до порога обязательной проверки, а Кассели оказались единственными, кто способен её проводить. Это тоже не относится к вашим отчётам?

Управляющий спокойно выдержал мой взгляд, но шея чуть покраснела.

Эдвин наблюдал за посетителем не моргая и заметил движение руки не хуже меня.

— Синюю папку, будьте добры.

— Там нет действующих соглашений Дома, милорд…

— Я не спрашивал, что там находится.

Управляющий положил папку на стол, и Эдвин открыл ее.

Внутри среди прочих бумаг оказались материалы рабочей группы торговой комиссии — не принятое решение и даже не официальный проект, а «предварительные технические рекомендации», разосланные ограниченному кругу страховщиков, перевозчиков и крупных мастерских за одиннадцать дней до публичного разъяснения. В списке участников значились контора Вейров, специалист Касселей, юридическое бюро, связанное с Морландами, и представитель одной из перевозочных компаний с долей Даллосов. Последнюю сторону представлял сидевший перед нами управляющий.

— То есть, вы присутствовали на этом собрании? — спросил отец.

— Да, милорд, как представитель совладельца.

— Почему я не получил доклад?

Краснота поднималась от шеи дальше, ползла по подбородку, но управляющий выглядел по-прежнему невозмутимо.

— Решений не принимали, обязательств от имени Дома я не подписывал. Обсуждались способы сократить убытки от некачественных составляющих.

Ответ был формально безупречен, поэтому отец продолжил тем же ровным голосом:

— Вы знали, что страховые общества начнут применять новые основания для отказа?

— Знал, что подобная рекомендация рассматривается.

— Вы знали, что Кассели предложили обязательную проверку?

— Они назвали её одним из возможных решений.

— А Вейры?

После короткой паузы управляющий ответил:

— Предложили отдельно учитывать срочные и обычные грузы.

Платный приоритет, складские задержки и будущая проверка обсуждались в одной комнате. Прямого сговора это ещё не доказывало, однако объяснить возникновение всей схемы одним случайным совпадением интересов теперь становилось значительно труднее.

Эдвин закрыл синюю папку.

— За продление управляющего соглашения вам полагалось вознаграждение?

— Лишь обычная выплата как представителю совладельца. Она предусмотрена правилами компании и отражена в отчётности.

Вот теперь недостающая часть встала на место. Управляющий не был тайным человеком Вейров в самом простом смысле: общей схемы он действительно не видел и сознательно вредить Даллосам, похоже, не собирался. Однако отдельные опасные факты он знал и намеренно не сообщил о них отцу. Его личный успех измерялся теми же показателями, которые выбрали Вейры: ростом дохода, сокращением среднего срока и автоматическим продлением договора. За хороший результат он получил деньги, а признание того, что показатели скрывают ущерб, означало признание собственного провала и ставило выплату под сомнение.

Он не служил двум Домам. Он служил Даллосам и одновременно компании под управлением Вейров, пока не перестал различать их интересы. Изменой это не было, зато доверять его оценке всякий раз, когда интересы Дома расходились с интересами компании, больше не стоило.

Управляющий сидел прямо, сохранял (красное) лицо и явно был готов защищать каждое решение по отдельности. Эдвин не торопился ни обвинять его, ни спасать подсказками, оставляя продолжение мне.

— Оставьте нас на минуту, пожалуйста, — попросил я.

Управляющий посмотрел на отца. Тот подтвердил распоряжение коротким кивком.

— Синюю папку я пока придержу, — добавил Эдвин.

За дверью управляющий негромко сказал что-то Марсдену, после чего шагов не последовало: ждать его оставили прямо в коридоре.

— Общей картины он действительно не видел, — начал я, обернувшись к отцу. — Связь между мастерскими, страхованием и перевозками удивила его по-настоящему. Но рабочую встречу, предварительный текст и предложение Касселей он скрыл сознательно. Его интерес привязали к показателям компании, а показатели определили Вейры. Не думаю, что он их человек, однако там, где выгода компании расходится с выгодой Дома, его выводам доверять нельзя. Если убрать его сейчас, остальные поймут, что мы обнаружили схему. Но если оставить всё как есть, если он связан с ними и кормится с их рук, он может их предупредить.

Эдвин выслушал, не перебивая.

— В основном согласен. Мы проверим его письма, выплаты и долги. Пока проверка не закончена, считать его виновным нельзя, но и полагаться на него тоже не будем.

Отец некоторое время смотрел на закрытую дверь.

Увольнять управляющего сейчас было преждевременно: к нему привыкли Вейры, он получал приглашения на рабочие встречи и знал внутренний порядок компаний. Новый человек не сразу вольется в дела, это во-первых. И немедленно заставит всех участников стать осторожнее, во-вторых.

Превращать нынешнего управляющего в тайного помощника мы не может, поскольку для этого требовалось доверие к нему, которого у нас больше не было.

На лице отца появилась холодная деловитость, с которой он когда-то рассказывал о допустимом воровстве управляющих.

— Мы устроим так, чтобы сотрудничество с нами оставалось для него самым выгодным выходом. Он сохранит должность и привычный доступ, но утратит самостоятельность. Если исправит ошибку, возможно, удержит часть положения. Если предупредит Вейров, Марсден это обнаружит, и вопрос о его настоящей верности разрешится сам.

Эдвин один раз позвонил в колокольчик. Управляющий вернулся и сел уже не так уверенно: за минуту в коридоре он успел рассмотреть все неприятные варианты.

— Я пока не отстраняю вас. До завершения проверки продолжите исполнять обязанности, однако любое изменение соглашений, выплат или порядка управления потребует второй подписи казначея.

Управляющий склонил голову, и отец продолжил:

— До вечера передадите Марсдену всю переписку по рабочей группе: приглашения, черновики, личные записки и имена людей, с которыми обсуждали рекомендации. Приложите полный перечень вознаграждений, полученных от компаний за последние два года.

— Разумеется, милорд.

— На следующую встречу комиссии пойдёте как обычно. Не станете задавать новых вопросов и не покажете, что Даллосы заинтересовались этой темой. Всё услышанное запомните и изложите мне лично.

Отец сделал короткую паузу, достаточную, чтобы следующее условие прозвучало отдельно от обычных распоряжений.

— Участников рабочей группы не предупреждаете. Если кто-либо из них сам свяжется с вами, отвечаете в обычной манере и сохраняете послание. Попытка скрыть такой разговор будет означать, что свою сторону вы уже выбрали. И еще… как поживает ваша престарелая матушка? Как ее здоровье?

Управляющий побледнел, хотя голос сохранил ровным. О здоровье матери он не ответил, лишь облизнул губы и сказал:

— Я понял.

— Надеюсь. Ступайте, Марсден объяснит, где вы будете готовить отчёт.

Когда дверь закрылась во второй раз, отец провёл пальцем по синей папке.

— Он не глуп и не обязательно продажен. Пока мы оставляем его на доске, — заключил Эдвин. — Но отныне самостоятельно ходить эта фигурка не будет.

Отец явно не собирался заканчивать работу. Главное, однако, уже было сделано: схема перестала быть догадкой больного наследника, в ней появились договоры, имена, выплаты. С этим уже можно было работать (особенно завтра, с полным фокусом).

Я откланялся, поднялся, ненадолго задержав ладонь на подлокотнике, и направился в столовую: живот уже сводило от голода, и заработать еще и гастрит вкупе к имеющемуся наследству я не желал.

В опустевшей столовой мне подали разогретый обед. Мясной соус успел загустеть, хлеб потерял хрустящую корку, зато всё оставалось горячим и сытным. Я ел один под мерное тиканье часов и далёкий звон посуды с кухни.

За высокими окнами висело ровное серое небо, дождя не было, и ветви деревьев почти не шевелились. После архивной пыли, таблиц и часа в отцовском кабинете невыносимо хотелось выйти под это хмурое небо. Может, пройтись по ближайшим улицам?

Хм…

Одному бродить по незнакомому городу было бы скучно, а вот Элина знала окрестности лучше меня и скорее всего согласится составить компанию.

Эдвин появился, когда слуга уже убирал мою тарелку. Отец так и не пообедал: под мышкой он держал синюю папку управляющего, на указательном пальце осталось пятно чернил, на лице застыло рассеянное выражение. Эдвин, как сомнамбула, дошагал до стула, сел, открыл папку и не оборачиваясь бросил вошедшему следом слуге:

— Жидкого не нужно. Бутерброды, будьте добры.

— Я хочу немного пройтись по ближайшим улицам вместе с Элиной.

Предложение возымело ровно тот эффект, которого я ждал: отец поднял взгляд от папки, недоуменно моргнул.

— Пешком?

— Да.

— Та-ак… — потел отец красные глаза. — Так. Тогда с вами пойдёт человек из Серебряного караула. Кажется, сегодня на дневной смене Таррен Восс.

«Серебряный караул»? Я не сразу понял, о чем он, но потом название зацепилось за что-то в памяти и вытянуло образы: тёмно-синие мундиры с серебряным кантом, людей у ворот во время семейных приёмов, ровный строй во внутреннем дворе, короткие мечи и защитные пластины под одеждой, серебряный знак Даллосов на левом плече. Только всё это не складывалось в понятную структуру.

— Серебряный караул я помню… но смутно. Сколько еще у Дома бойцов?

Эдвин сразу понял, почему я спрашиваю.

— Ещё один пробел в памяти?

— Похоже на то.

Отец не стал проверять, какие именно лица или названия выпали из памяти. Он отодвинул принесённую тарелку, не взглянул на кружку с кофе и принялся объяснять устройство сил Даллосов. Начал отец с исследовательских бригад, потому что именно их Корбин прежде считал основной силой семьи. Бригад было четыре, но одинаковыми подразделениями они являлись только на бумаге. В каждой собиралось от девяти до одиннадцати человек: командир и несколько бойцов, проводник, закрепитель, извлекатель, лекарь, а оставшиеся места занимали специалисты под конкретный мир. Сейчас одна группа находилась за Аркой, вторая готовилась к выходу, третья восстанавливалась после возвращения, а четвёртая считалась резервной и принимала временно нанятых людей. Благодаря такой смене одна из групп отправлялась за Арку почти каждую неделю, а то и по два раза.

— В городе они не заменяют гвардию, — подчеркнул Эдвин. — Лицензия позволяет им носить экспедиционное оружие по дороге к Арке и обратно, но не патрулировать улицы и не сопровождать наших людей. Кроме того, хороший извлекатель обходится дороже пяти отличных мечников. Поставить его у ворот Дома, к примеру — всё равно что забивать гвозди артефактным жезлом. Можно, но зачем?

Единственной силой, которую действительно можно было назвать личной гвардией Даллосов, оставался Серебряный караул. Тридцать два человека присягнули главе Дома, но обязались защищать всю основную семью, сопровождали экипажи, несли службу у ворот, охраняли закрытые части архивов и усиливали исследовательские группы, если ожидаемый риск того стоил. Название произошло не от легендарной победы, древнего ритуала или редкого металла, а от серебряного шитья на тёмно-синей форме. Корбин в детстве испытал от этой правды настоящее разочарование, и воспоминание неожиданно вернулось целиком: восьмилетний мальчик требовал от наставника признать, что хотя бы первый командир Караула победил зверя из чистого серебра, а тот равнодушно ответил, что ткань просто понравилась прадеду Корвина.

— Тридцать два человека — не слишком мало?

— Для городской частной гвардии достаточно. Опытного бойца дорого содержать, а слишком многочисленная вооружённая свита вызывает вопросы у короны и соседних Домов. За час я могу собрать здесь около восемнадцати караульных; остальные отдыхают после смены, сопровождают людей и грузы либо находятся в наших поместьях.

Была еще контурная служба. Её специалисты, мастера-артефакторы, поддерживали защитные линии резиденции, проверяли замки хранилищ и обслуживали сигнальные артефакты. Большинство из них в открытом бою уступило бы обычному караульному, но и сплошь «гражданскими специалистами» они не считались — драться каждый умел.

Поместная стража умела обращаться с оружием, выслеживать браконьеров и могли разогнать разбойников, но подчинялась местным управляющим.

Охранники мастерских и типографии принадлежали уже не Дому, а предприятиям: Эдвин, как совладелец, мог потребовать усилить посты, однако не имел права подозвать отдельного стражника и отдать ему прямой приказ.

— На бумаге с Даллосами связано больше сотни вооружённых людей, — подытожил отец. — Непосредственно мне подчиняются Караул, контурная служба и командиры наших четырёх бригад. Остальные служат управляющим или исполняют договоры. Есть ещё наёмное сопровождение для отдельных караванов и экспедиций, чаще всего через школы Рейдонов. В кризисе они способны помочь, но то, что Рейдоны нам должны, не делает нас их хозяевами. А теперь касаемо прогулки. Одного человека из Караула вам достаточно. Старший страж Таррен Восс семь лет сопровождает семью и прежде ходил с исследовательскими группами. Он не станет шагать у тебя за плечом в парадном мундире, зато сумеет вывести вас обоих, если обычная прогулка перестанет быть обычной.

Условия отец поставил простые: не выходить за улицы старого квартала, не приближаться к Арочному району и вернуться до сумерек. Если Элина согласится, Восс будет ждать у главного входа через четверть часа. Оставалось пригласить сестру и решить, что она успеет показать за столь короткий срок.

Томас стоял неподалёку от столовой и вместе с младшим слугой сверял вечерние распоряжения.

— Где сейчас Элина?

— В малой учебной комнате, господин Корбин. Урок каллиграфии закончился, так что леди Элина свободна.

Сестру я нашёл над тетрадью. На среднем пальце осталось чернильное пятно, перед ней лежала страница с безукоризненными первыми строками и заметно менее старательными последними. Если судить по почерку, любовь Элины к чистописанию угасала по мере приближения конца урока.

— Я собираюсь пройтись по ближайшим улицам. Хочешь со мной? Покажешь окрестности: я здесь почти не ходил, а ты наверняка знаешь больше.

Элина посмотрела на меня так, словно я предложил не короткую прогулку, а побег за Арку.

— Конечно, знаю больше! — Она с чувством захлопнула тетрадь. — Я знаю, где живёт женщина с тремя белыми павлинами, какая булочная посыпает маковые плетёнки сахаром и возле какого дома нельзя раскрывать зонты, потому что сторожевой пёс от вида зонтов сходит с ума! А за площадью ещё есть лавка старых вещей! Правда, меня туда обычно не пускают надолго.

— Так ты свободна?

— Совершенно свободна!

Она вскочила и уже на ходу уточнила, разрешил ли отец. Известие о назначенном охраннике её нисколько не расстроило: сопровождение было для Элины привычной частью выхода.

Через несколько минут сестра вернулась в короткой серо-синем плащике, удобных ботинках и перчатках. Небольшую шляпку она надела на голову с выражением человека, согласившегося на бессмысленную уступку исключительно ради спокойствия взрослых.

Таррен Восс ждал у главного входа. При виде него я впервые подумал, что в доме сделаны очень тесные дверные проемы.

Таррен был выше Хорна почти на голову и едва ли не вдвое превосходил его шириной плеч. Тёмно-синий форменный сюртук пришлось кроить на фигуру, больше подходящую осадному орудию, чем человеку. Под тканью угадывались защитные пластины. Грудь и плечи выглядели монолитными; толстая шея, тяжёлые предплечья и пальцы, способные полностью обхватить моё бедро, завершали картину. При этом грузным Восс не казался. Он поворачивался без лишних движений и переносил вес так мягко, что половицы почти не скрипели, а короткий меч на его поясе выглядел небольшим только в сравнении с владельцем.

Память лениво колыхнулась и выплюнула еще один факт: Таррен Восс был Полевым бойцом. Несколько лет он ходил за Арку в составе исследовательской бригады, затем перешёл в Серебряный караул. Его тело являлось результатом долгого развития физических характеристик и классовых навыков: не просто крупный от природы человек, а тот, кто годами тренировался и брал подходящие навыки, чтобы спокойно стоять там, откуда остальные бегут в ужасе.

Если Хорн напоминал стальной кнут, резкий и верткий, Восс походил на часть крепостной стены. Да он наверняка даже весит не меньше двухсот килограммов! Сколько в нем силы: тридцать единиц? Сорок⁈

— Господин Корбин. Леди Элина, — приветствовал он нас.

Голос оказался низким, вибрирующим и трубным, но спокойным, без малейшей попытки изобразить суровость и напугать или надавить на подростков.

Элина проследила за моим потрясенным взглядом и правильно поняла причину молчания.

— Он всегда такой огромный, — доверительно сообщила она. — Даже когда сидит.

— Благодарю за комплимент, леди Элина, — невозмутимо ответил Восс.

— А сколько вы весите?

— Достаточно для исполнения обязанностей.

Судя по недовольному вздоху сестры, этот вопрос она задавала не впервые и снова не получила числа.

Восс уточнил распоряжение Эдвина: ближайшие улицы, Арочный квартал не посещаем, возвращаемся до сумерек. Когда он спросил о предполагаемом пути, Элина немедленно заявила, что возьмет руководство прогулкой на себя.

— Можно пройти приличным кругом! — обернулась она ко мне. — Это будет через малую площадь, мимо книжных лавок и сада. А можно интересным: по Часовой улице, потом через Мастерской переулок к старой булочной. Там шумнее, зато есть на что смотреть! И оба пути недлинные.

— Тогда пойдём интересным путём.

Элина просияла так, словно выиграла важный спор.

— Я знала, что ты так решишь! Через Часовую улицу короче, а потом можно пройти мимо старой пекарни! Там мне иногда отдают края, оставшиеся от сахарных фигурок. Они называют их «отходами», но на самом деле края вкуснее самой фигурки!

Таррен открыл калитку и вышел первым. На улице он казался ещё больше, чем в доме: тёмный сюртук Серебряного караула не скрывал плеч, а обтягивал их, как ткань раму. Шагал Восс, однако, удивительно тихо, сокращая широкий шаг под наш темп.

Серое небо висело низко, едва не задевая брюхом крыши домов. Воздух пах мокрым камнем, угольным дымом и прелыми листьями. После утренней сырости мостовая оставалась тёмной, а в швах между камнями блестела вода.

Насколько я понимаю, старый квартал был весьма дорогим. Пятьдесят соток на участок здесь считались не признаком выдающегося богатства, а почти нижней границей приличной городской усадьбы. Особняки редко стояли у самой улицы: между фасадами и коваными воротами лежали аллеи, сады и каретные навесы, поэтому из-за высоких стен виднелись только крыши, верхние этажи и кроны старых деревьев. На воротах красовались гербы Домов и иные обозначения, мне пока не понятные, на углах висели фонари, у служебных калиток дежурили лакеи или сторожа. Здесь не было лавочников, зазывал и ремесленного грохота, только стук копыт проезжающих изредка всадников, шорох метёл и редкий звон дверных колокольчиков.

Большая часть квартала действительно принадлежала Домам. Остальное занимали клубы, учебные залы, закрытые конторы и люди, достаточно полезные, чтобы старые семьи терпели их соседство.

Элина знала эти улицы совсем не так, как я помнил их по отцовской карте. Там, где я в первую очередь запомнил области влияния, сестра громко рассказывала о растущих за стеной самых сладких грушах, повествовала, чей сторож разрешает гладить собаку и из какой усадьбы по утрам выезжает карета с ужасно скрипучей рессорой.

— Это Соррены, — сообщила она, указывая на нарочито пышные ворота с позолоченными накладками. — Смотри, башенка новая! Они всем говорят, что восстановили старую башню, но я помню, что там раньше никакой башни не было, там рос вяз. А ещё у них павлин однажды напал на посыльного!

Тем временем память рисовала карту города. Широкая река, старый центр на западном возвышении, четыре моста, среди которых узкий каменный был древнейшим и самым неудобным, а также изогнутые улицы, словно проложенные человеком, никогда не видевшим линейки. Теперь я понимал, откуда взялась эта путаница: навык зашевелился, выуживая из памяти легенды, истории, брошенные взрослыми фразы и складывая это все в одну картину.

Лонбридж начинался не от Арки. Когда Арку нашли, вокруг нее уже жило нечто чужое и чуждое — что-то, вырвавшееся за пределы своего мира и освоившееся в нашем. Сразу зачистить этих существ не получилось, и на западном (на нашем) холме корона поставила крепость, а заодно и построила переправу, чтобы солдаты в Крепости и за мостом следили, и за Аркой.

Река здесь разливалась на несколько рукавов и заболоченную пойму, поэтому первый мост тянулся не столько над водой, сколько над топями — длинный деревянный настил на сотнях опор. Первая стена крепости охватывала только вершину холма, шла неровной дугой, цепляясь за скальные выступы, а возле ворот теснились конюшни, склады пошлин и дома служителей переправы. Позже деревянный мост сменился коротким каменным, город спустился к реке, а после зачистки Арки разросся в несколько раз, уже на восточном берегу.

Старые Дома к складам и таможне не переселились. Они остались наверху: скупали соседние сады, казарменные дворы и монастырские огороды, соединяя их в огромные усадьбы. Крепостную стену разобрали, камень ушёл в фундаменты и погреба, но улицы до сих пор огибали исчезнувшие башни. Под некоторыми владениями сохранились водостоки, засыпанные караульные галереи и старые служебные проходы. На карте Эдвина эти пережитки не обозначались прямо, однако их выдавали границы участков и странные изломы переулков.

Я аж покачнулся от внезапно нахлынувшей информации. То есть, под нашими кварталами есть масса укромных мест, подвалов, подземных путей? Интересно. И весьма тревожно: я еще не знакомился с бестиарием этого мира, но представляю, что может завестись или созреть там, во тьме.

Примерно через четверть часа прогулки Элина свернула в узкую боковую улицу, и я заметил дом, который на фоне остальных аккуратненьких усадьб выглядел гнилым зубом. Низкий, двухэтажный, за невысокой железной оградой; штукатурка сходила со стен пластами, водосток перекосился, ставни выцвели почти добела. Крышу латали сланцем разных оттенков, кусты за оградой давно потеряли форму. Ни герба, ни таблички владельца на калитке и воротах не было. Между владениями двух Домов, каждое из которых занимало едва ли не половину квартала, этот дом казался лишним.

И всё же им пользовались. Из трубы тянулся почти прозрачный дымок, пошарпаные и высохшие ступени были чисто выметены, а через заросшую траву газона от калитки до двери вела утоптанная дорожка. Краска вокруг дверной ручки стёрлась от множества прикосновений, а на петлях калитки ржавчина была сбита, хотя остальная ограда покрылась рыжей коркой.

Внутри снова коротко отозвался Тактик — без окна Системы и расхода Фокуса, не ясной мыслью даже, а ощущением неправильности.

Я замедлил шаг и начал рассматривать дом внимательнее.

Серый свет скрадывал детали, а глаза после просмотра архивных таблиц уставали слишком быстро. Я не смог уверенно разобрать следы у калитки, оценить состояние окон или понять, сколько людей бывает внутри. Хуже того, вместо полезного наблюдения я просто слишком долго смотрел на чужой дом, отмечая в основном малополезные детали.

Содержали здание тоже странно, совсем не как жильё. Крышу не приводили в порядок целиком, а лишь не давали ей протечь над несколькими комнатами; садом не занимались, зато проход держали свободным; фасад осыпался, зато дверь, замок и петли оставались исправными. Если здесь и живут, то бедно и худо, и денег и сил на ремонт у жильцов не хватает.

В этот момент дверь открылась. На крыльцо вышел худой старик в коричневом пальто. Одежда его была небогатой, но чистой, пожелтевший воротник тщательно и аккуратно заштопан, старомодные ботинки начищены лучше, чем можно было ожидать от хозяина такого дома. Он прикрыл дверь, достал из кармана тяжёлую связку и начал подбирать ключ. Первый не подошёл, второй застрял; старик раздражённо выдохнул, попытался повернуть его обеими руками, и связка выскользнула из негнущихся пальцев.

Ключи кувыркнулись и со звонким лязгом упали в жидкую грязь у нижней ступени. Старик спустился, попробовал наклониться, но видимо больное колено не позволило. Тогда он поднял голову и поймал мой взгляд.

— Странно… — прошептала Элина. — Я думала, там никто не живёт…

Таррен успел сместиться в сторону, да так, что я этого даже не заметил. Старик явно не показался ему непосредственной угрозой, однако Восс уже стоял почти между нами и усадьбой, заслоняя Элину корпусом и оставляя правой руке свободный путь к мечу. Он не пугал и не угрожал, а просто делал то, что привык.

Связка лежала в грязи. Старик смотрел на меня, не прося о помощи, но и не отводя глаз.

Старик смотрел на меня еще несколько мгновений, а потом мутная настороженность пропала из его глаз, морщины у рта и на щеках собрались в неожиданно теплую улыбку. Он по-прежнему оставался согбенным, худым, плохо одетым стариком с больной ногой и тростью, а в голове при взгляде на него проигрывалось «мне больно видеть белый свет, мне лучше в полной темноте», но теперь вся прежняя жутковатость словно сползла с него. Теперь перед нами стоял добрый дед, немного смущенный, немного насмешливый и до странности живой.

— Молодой господин Даллос! И леди Элина. Простите старика, издали не признал.

Голос у него дребезжал, как ползущий на вибрации мобильник.

Не дожидаясь ответа, старик сунул руку в карман длинного, потертого у локтей сюртука и достал большой белый платок. Ткань выглядела старой, малость посеревшей, но аккуратно выглаженной, с узкой вышивкой по краю. Гидеон уперся ладонью чуть выше больного колена, медленно согнулся и потянулся к упавшим ключам. Суставы хрустели громко, сухо. Я колебался, — помочь, не помочь? — но старик уже подцепил грязную связку через платок и медленно выпрямился.

— Добрый день, господин, — вежливо произнесла Элина.

Имени она не назвала. Похоже, тоже не знала.

— Добрый день, — добавил я.

Улыбка старика стала чуть насмешливее, но осталась понимающей.

— Гидеон, — напомнил он. — Всего лишь старый сосед, которого почти и не видно за заросшей оградой.

Ни титула, ни имени Дома, ни перечисления родства, которым здесь любят объяснять окружающим свое место в мире. В местном обществе человек без такого предисловия выглядел почти раздетым.

Он аккуратно обтер ключи платком и запер дверь. На этот раз нужный ключ нашелся сразу и провернулся мягко, почти беззвучно.

— Рад видеть вас на ногах, молодой господин, — сказал Гидеон, обернувшись. — По кварталу уже ходили разговоры, что вам нездоровится. А прогулка — правильное дело, да… Из кареты Старый город кажется чередой стен, ворот и скучных фасадов, а вот так пройтись, посмотреть вокруг своими глазами, услышать улицу — дело полезное.

Старик оказался разговорчивым. Успел заметить, что дождь сегодня все-таки не соберется, похвалил нас за выбор маршрута. Говорил он легко, словно мы не столкнулись у его двери впервые за долгие годы, а продолжали разговор, прерванный на самом интересном месте.

Я слушал, кивал и отмечал детали. Хороший тон, уверенная речь, привычка к вежливости, отсутствие суеты и страха в общении с наследниками Дома. Он был беден: заросший сад и старая одежда подтверждали это лучше любых слов. Но простым городским стариком Гидеон от этого не становился.

— Заглядывайте как-нибудь, — наконец предложил Гидеон. — Здесь не так мрачно, как выглядит с улицы. У меня хороший чай и отличное печенье. Пусть у меня нет денег на то, чтобы привести дом в порядок, но на еде я не экономлю. Господа…

Он поклонился Элине, потом мне, причем мне чуть глубже, чем следовало бы простому горожанину. Поклон был не раболепным, а точно выверенным, слишком правильным для человека, который называет себя «всего лишь старым соседом».

После этого Гидеон оперся на трость и пошел вниз по улице. Шагал он медленно, осторожно перенося вес на здоровую ногу, но ни разу не обернулся.

Мы дождались, пока старик скроется за поворотом. Его трость еще пару раз стукнула по камню, звук глухо отразился от стен и тоже исчез.

— Кто это? — спросил я.

Таррен еще несколько секунд смотрел на пустой угол. На лице у него появилась гримаса, будто я не вопрос задал, а сунул ему под нос ложку с раздавленной улиткой.

— Гидеон Эстен, господин.

— Я спрашивал не имя, Таррен.

— По матери он Эймар. Один из старших членов боковой ветви исчезнувшего Дома.

Название немедленно дернуло за нужную нитку в памяти. Отец рассказывал о них не так давно. Глава Дома Эймаров и оба наследника погибли за Аркой. Боковая ветвь предъявила права на право наследования Дома, но не сумела доказать достаточную чистоту происхождения. Дом прекратил существование, имущество ушло короне, кредиторам и младшим родственникам, а Даллосы при помощи Морландов получили двенадцать кристаллов памяти и почти половину семейного архива. На основании поддельных документов, которые Эдвин даже не пытался назвать убедительными. Приятное семейное хобби: увидел чужую трагедию, проверь, не завалялось ли рядом что-то полезное.

— Дом Эймаров исчез, но родственники остались, — сухо продолжил Таррен. — Этот дом признали личным имуществом Эстена, поэтому под разделение он не попал.

Он замолчал, явно надеясь, что на этом беседа закончится.

— Видимо, у него не лучшие времена.

Восс поморщился уже открыто.

— Прошу прощения, господин, но я не желаю говорить об этом человеке. Вам лучше осведомиться у лорда Эдвина.

Элина притихла. Теперь девочка смотрела на старый дом иначе.

За оградой сухие ветки скребли облупившуюся стену, словно кто-то водил по камню длинными ногтями. Из трубы по-прежнему тянулся тонкий дымок, светлый у самого выхода и почти прозрачный выше, где его рвал на клочья ветер. Дом выглядел заброшенным ровно настолько, чтобы прохожий отвел взгляд и пошел дальше. И в то же время ступени у двери были выметены до серой чистоты, замок работал мягко, а хозяин говорил как человек, привыкший не к нищете, а к прежнему месту в обществе.

Я прогнал в голове несколько десятков мыслей. Вежливость могла объяснить приветствие, но не объясняла приглашение зайти на чай. Гидеон Эстен не мог не знать, кто получил значительную часть имущества Эймаров. Он мог даже присутствовать на разбирательстве, мог помогать боковой ветви собирать документы, мог видеть, как Даллосы налетели на чужой архив и кристаллы, прекрасно понимая шаткость собственных оснований. И после всего этого он приглашает детей Эдвина Даллоса в дом на печенье? Либо старик не переносит вражду на нас с Элиной, что редкость, но не чудо. Либо ищет через меня дорогу к отцу. Либо приглашение — первый ход в партии, о которой я пока даже не знаю. Например, старый человек перед смертью решил через наследников досадить одному из Домов, которые поживились на останках Эймаров.

Дом продолжал притягивать взгляд. Облупившаяся стена, чистые ступени, исправный замок, заросшая ограда, тонкий дым из трубы. Несоответствие висело где-то на краю сознания, будто в комнате чуть сместили одну вещь, а ты еще не понял какую. Стоило сосредоточиться на двери, и обычной становилась ограда. Стоило смотреть на ограду, и дым переставал казаться важным. Анализ, вероятно, помог бы. Но стоило ли тратить единицу сейчас? Если потрачу, завтра не наберется полный запас, получу всего десять-одиннадцать из четырнадцати. А впереди занятие с кристаллом, ради которого я вообще не хотел сегодня лишний раз напрягаться.

— У Эстена есть класс? — спросил я.

Таррен ответил не сразу. Несколько секунд он смотрел перед собой так, словно взвешивал, имеет ли право произнести слово вслух.

— Ритуалист.

Восс почти выплюнул это, после чего сомкнул челюсти и всем своим видом показал, что теперь тема точно закрыта.

Элина резко остановилась.

— Ритуалист? — У нее округлились глаза. — Но ведь это один из запрещенных классов!

Таррен даже головы не повернул.

— Почему он запрещен? — спросил я сестру.

Элина подпрыгнула от возмущения, как гиперактивная отличница.

— Потому что ритуалы опасны! Ритуалисту не обязательно тратить только свою силу. Он может связать в круг вещи, кровь, имена, чужие следы и других людей, даже если они не согласны! Может заставить вместе работать то, что вместе работать не должно, и оставить ритуал, который сработает потом. Даже когда тот, кто его сделал, уже умер!

Элина понизила голос, хотя поблизости никого не было, кроме Таррена, меня и пары голубей, копавшихся у водостока.

— Наставница говорила, что обычная магия заканчивается вместе с вложенной силой, а ритуал можно кормить животными… или людьми! Можно спрятать знаки в стенах, под полом или в дверных косяках, и никто не поймет, почему в доме все болеют, почему людям снятся одинаковые сны или почему они забывают важные вещи!

Половина сказанного сестрой явно пришла из страшных историй, которыми дети пугают друг друга. Но основа совпадала с тем, что рассказывал Хорн. Ритуалы закрепления действительно использовали кровь, чужую память и отпечатки навыков. Лучшие специалисты могли за несколько часов передать человеку месяцы обучения. Худшие отнимали умение у одного и вкладывали его в другого.

— Какие еще классы запрещены?

— Их четыре! Кроме ритуалиста есть Пожиратель — он отнимает у людей резерв, навыки и иногда характеристики. Чем больше отнимает, тем сильнее становится! Кукловод может заставлять людей двигаться, говорить и драться против своей воли. Наставница сказала, что сильные Кукловоды умеют делать так, чтобы жертва считала чужой приказ собственным решением. А еще есть Пересмешник. Он меняет память и личность! Может стереть человека, а тело оставить. Или вложить в твою память чужие воспоминания.

Она говорила быстро, торопливо, без обычной радости от рассказа. Список явно пугал ее саму, и я не мог упрекнуть сестру в излишней впечатлительности. Если хотя бы половина правдива, такие люди весьма опасны.

— Если человек получил такой класс в Арке, — продолжила Элина, — он должен сразу сообщить коронному инспектору! Класс отмечают в реестре, навыки запечатывают. Если он скрыл класс или использовал его без разрешения, тогда тюрьма или даже казнь. Даже если никто не пострадал.

Детское слово «запрещенный» оказалось упрощением. Закон не мог запретить само существование таких людей, лишь свободное применение класса и его сокрытие. Значит, некоторые носители живут под надзором. Не удивлюсь, если коронные службы и крупнейшие Дома используют их силы по особому разрешению. Сила есть сила. Люди не откажутся от опасного инструмента только потому, что им можно отрезать себе руку — люди покорили атом при всей его опасности. Может, поэтому Хорн и говорил о ритуалистах как о редких и безумно дорогих специалистах?

Но отсюда вытекал новый вопрос. Если Гидеон зарегистрирован, а его способности запечатаны, почему Таррен реагирует на него с таким отвращением? А если не запечатаны, почему старик спокойно живет в Старом городе, среди усадеб Домов?

Приглашение Гидеона теперь звучало иначе, уже не так безобидно. Но я решительно выбросил из головы Эстена, ритуалы и подозрительный дом. Если за каждой облупившейся калиткой искать многослойный заговор, можно свихнуться во время самой обычной прогулки. Тем более у меня не было ни сил, ни времени, ни желания превращать день с сестрой в допрос гвардейца.

— Ну так где твои сахарные края?

Элина мгновенно ожила.

— Идем!

Дорога вывела нас на Часовую улицу. Название оказалось не образным и не старинным, как часто бывает с городскими улицами, где Рыбный переулок давно не видел рыбы, а Кузнечная площадь занята конторщиками и цветочными лавками. Здесь действительно были часы. Они висели в витринах, стояли на подоконниках, выглядывали из открытых дверей мастерских и показывали время с таким разнобоем, что я усомнился в самой идее пользоваться ими. У одной лавки красовались строгие настенные часы в темном дереве, на циферблате которых золотые стрелки двигались с важностью придворного церемониймейстера. Рядом лежали маленькие дорожные часики, похожие на круглые коробочки с крышками. Через два дома мастер выставил под стеклом прозрачный механизм, где тонкие шестерни крутились так изящно, будто танцевали, а не отсчитывали минуты.

Были здесь и мастерские. У переплетчика витрина была заставлена книгами и пустыми кожаными обложками с тиснением: красная кожа, зеленая, темно-синяя, почти черная, с золотыми уголками и узорами, похожими на переплетенные стебли. У резчика по кости на черном бархате лежали гребни, рукояти ножей, шахматные фигурки и белый зверек с раскрытой пастью, которого я принял бы за сувенир, если бы не ювелирно тонкие знаки на подставке. У стекольщика в окне висели разноцветные капли, трубки, маленькие флаконы и плоские пластины, ловившие свет даже в пасмурный день. Когда мимо прошла женщина в сером плаще, ее отражение на миг раздробилось в этих стеклах на десяток узких, вытянутых фигур, и лавка стала похожа на вход в комнату кривых зеркал. Не всякая мастерская была артефакторной, зато почти каждая старалась выглядеть так, будто внутри создают маленькие чудеса для людей с деньгами.

Элина специально задержала нас возле вывески с тремя часами. На вывеске один циферблат был большой, второй поменьше, третий совсем крошечный, и все три показывали разное время. Я уже хотел спросить, в чем смысл, но сестра приложила палец к губам и заулыбалась. Через минуту смысл обнаружился сам.

Первым хрипло ударил большой напольный механизм внутри лавки. Звук вышел низким, грудным, будто деревянный шкаф подавился бронзовым колоколом и теперь пытался величественно прокашляться. Через несколько секунд откликнулись настенные часы на соседнем доме: их звон был выше, чище и раздраженно правильнее. Потом начали торопливо трезвонить маленькие механизмы. Полной согласованности не было. На протяжении почти минуты вся улица звенела, щелкала, гудела и отбивала время. В дверях появился часовщик, послушал этот хаос, удовлетворенно кивнул и скрылся обратно.

Прохожие не обращали внимания. Местные привыкли, а я поймал себя на мысли, что в этом шуме есть своеобразная прелесть. Если, конечно, не жить прямо над лавкой часовщика.

Элина рассмеялась, довольная произведенным впечатлением.

— Видел? Здесь каждый час так!

— Шумненько.

— Ты просто не привык, — снисходительно сказала сестра.

За Часовой улицей начиналась полоса небольших мастерских и лавок, втиснутая между владениями Домов. Здесь стало теснее, шумнее и живее. На широких улицах у усадеб люди двигались аккуратно, словно боялись потревожить чужое достоинство. Здесь же все суетились, торговались, переносили ящики, ругались на подмастерьев и держали двери открытыми, чтобы запахи сами привлекали покупателей. Под навесами сушились связки трав: серебристые стебли, темные листья, желтые головки цветов, похожие на крошечные пуговицы. От сапожника тянуло кожей, воском и чем-то дымным.

У пекарни пахло карамелью, корицей, горячим хлебом, медом и жареными орехами. С таким запахом можно было бы остановить небольшой бунт, если вовремя раздать булки. Даже Таррен, до того слишком собранный, вдохнул глубже. Я его понимал.

Колокольчик над дверью лавки звякнул, когда Элина потянула меня внутрь.

В помещении было тепло. Стекла запотели, и за мутными разводами улица сразу стала далекой, холодной и не такой уж важной.

На полках лежали круглые булки с блестящими корочками, длинные плетенки, ореховое печенье, темные медовые пряники и маленькие пирожки с защипанными краями. За прилавком стояла полная женщина в белом переднике, посыпанном мукой. Ее щеки раскраснелись от печи, а на руках до локтей виднелись следы теста.

Возле «кассы» стояла широкая деревянная миска с неровными янтарными осколками. Не конфеты в привычном смысле, а края сахарных пластов, обломки фигурок, застывшие капли и хрупкие куски.

Элина достала собственный кошелек с видом человека, который сейчас совершит важную сделку. Кошелек был маленький, вышитый, с тугим шнурком, и сестра развязала его деловито и сноровисто. Она купила три бумажных свертка. Первый протянула мне, второй — Таррену, третий, самый большой, оставила себе.

— Я на службе, леди Элина, — прогудел Восс.

— Сахар не помешает службе!

Таррен еще раз посмотрел на сверток и все-таки забрал подарок.

— Благодарю, леди Элина.

— И все-таки, сколько вы весите?

Восс невозмутимо проигнорировал ее.

Я развернул свой сверток, выбрал небольшой янтарный осколок и осторожно положил в рот. Сладость оказалась твердой, с легкой горчинкой пережженного сахара и запахом карамели.

На обратном пути Элина рассказывала обо всем подряд. Где зимой образуется лучший ледяной спуск, в каком дворе живут аж четыре кота, у какой лавки самая сердитая хозяйка и как подмастерье часовщика однажды бегал по улице за механической птицей. Птица, по словам Элины, должна была красиво летать по кругу в витрине, но вырвалась наружу, пролетела половину улицы, цепляя крыльями вывески, врезалась в шляпу торговца тканями и упала в бочку с дождевой водой. После этого подмастерье получил прозвище Крылышко. Я не знал, насколько история правдива (ну серьезно — летающая железная птица? Как?), но рассказывала Элина с таким восторгом, что комментировать ее рассказ я не стал.

Она показывала мне узкие дворы между домами, где на веревках сушилось белье и пахло мокрой золой. Указывала на окно третьего этажа, за которым якобы жил сердитый старик, бросавший в любопытных мальчишек сушеными сливами. Вела мимо стены, где плющ уже пожелтел по краям и местами стал багровым, будто кто-то пролил на листья густое вино. Над улицей перекликались торговцы, где-то лаяла маленькая собака. Город жил обычной жизнью.

Дом Эстена постепенно вытеснялся из мыслей голосом сестры, хрустом карамели и городским шумом. Не исчезал полностью, но сейчас я позволил себе не думать о старом ритуалисте и семейных грехах Даллосов, просто гулял с сестрой.

Когда ноги начали тяжелеть, Элина сама замедлилась. Она не спросила, устал ли я. Вообще ни о чем не спросила. Просто внезапно обнаружила, что каждая вторая витрина на нашем пути заслуживает тщательного изучения. То ей понадобилось рассмотреть расписные пуговицы в окне швеи, где перламутр переливался розовым и зеленым. То деревянных зверей у резчика, среди которых был сердитый медведь и заяц с совершенно разбойничьим выражением мордочки. Возле маленькой площади Элина долго рассматривала фонтан, хотя фонтан был самым обычным: каменная чаша, потемневшая от воды, три рыбьи головы и несколько монет на дне. Вода падала тонкими струями, разбивалась о зеленоватую поверхность и пахла холодным камнем. Зато я получил возможность постоять у бортика и сделать вид, что тоже занят изучением городской достопримечательности, а не восстанавливаю дыхание.

Умная девочка. Вредная временами, слишком деятельная, но умная и достаточно тактичная.

К воротам усадьбы мы вернулись без происшествий. Железные створки с гербом Даллосов выглядели куда более внушительно после тесных лавок и старых домов. У ворот дежурили двое слуг, на гравии ровными пятнами лежал поздний свет, а за живой изгородью уже начинал темнеть сад. Я устал, однако это была нормальная усталость после прогулки, а не опасное истощение. Ноги гудели, в плечах появилась приятная тяжесть, но голова не болела и не кружилась. Уже хорошо.

— Вот видишь, интересный путь лучше приличного! — заявила сестра. — И ты все еще обещал показать мне карты городов за Аркой.

До вечернего чая оставалось около часа. Мы снова были дома, и у меня имелся выбор: сбежать в комнату, лечь и притвориться тяжело больным, или выполнить обещание.

В учебном архиве дежурный без возражений выдал нам несколько открытых карт городов за Арками. Я кратко показал Элине укрепления, улицы и необычные постройки, но ее больше интересовали башни, подземные ходы и места, где могли бы прятаться чудовища. Тем не менее, обещание было выполнено и Элина ушла довольная.

После лёгкого ужина я вернулся в комнату и почти сразу заснул, предвкушая завтрашнее занятие с кристаллом.

Хорн пришел ко мне после завтрака в комнату в отличнейшем настроении, будто не нашел редкую учебную запись, а лично вытащил из кармана у короля ключ от сокровищницы и теперь собирался дать мне подержать. Наставник довольно ухмылялся, держа в руках две шкатулки: темные, лакированные, с тускло поблескивающими металлическими накладками, каждая размером с хорошую книгу. Дерево пахло маслом и пылью хранилища, а еще чем-то сухим, терпким, как старые шкафы в библиотеке, где книги веками ждут, пока кто-нибудь решит испортить себе жизнь знаниями.

Одна шкатулка уже сама по себе означала, что ближайшее время я проведу внутри чужой памяти, буду смотреть на чужие ошибки, чужие смерти и чужие решения (звучит, как описание шикарнейшего подарка, ага). Но две шкатулки выглядели подозрительно.

Хорн поставил первую шкатулку на стол спокойно, а вторую — с такой торжественностью, будто внутри лежала корона. Металл тихо звякнул о каменную поверхность, и наставник, не убирая ладоней, объявил:

— Сегодня я тебя удивлю, малец.

Я посмотрел на него, потом на шкатулки, потом снова на него.

— После кристалла с мертвым городом, разумных некроконструктов и костяных бомб удивить меня будет трудно, мастер Хорн. Если, конечно, в одной из этих шкатулок не лежит запись, где исследователи за Аркой действуют осторожно, ничего не ломают из любопытства и возвращаются без потерь. Тогда да, я буду поражен.

Хорн ухмыльнулся шире, морщины у глаз стали глубже.

— Это ты сейчас так считаешь.

Слова прозвучали чересчур уверенно. Я невольно подобрался.

— В первой, — Хорн коснулся левой шкатулки, — запись похода в Иллар-Нем, второй и последний мертвый мир. Погибшая цивилизация, каменные развалины, демоны там, искривленное пространство. Скукота, как по мне, но запись ценная. С опытом, так сказать. Тактику там есть чем заняться.

Хорн легонько постучал пальцем по крышке второй шкатулки и понизил голос, хотя дверь была закрыта и кроме нас здесь не было даже любопытной мухи:

— А здесь эксклюзив, парень. С точки зрения Тактика — скучный поход: никто не погиб, не заблудился, никаких хитрых тварей, древних ловушек. Сам поход совершенно обыденный… если не считать того, КУДА ходил отряд. Двенадцатый мир! Кристалл попал ко мне случайно, Арка начала сопряжение с новым направлением совсем недавно. Проходы открываются нерегулярно: иногда на несколько минут, иногда не появляются неделями. У этого мира еще даже официального названия нет, устойчивого контакта с местными тоже нет. О направлении знают корона, главы крупнейших Домов, руководство Арочного квартала и несколько исследовательских групп.

— То есть, круг узкий…

— Сотни самых влиятельных людей! — кивнул Хорн с довольным видом. — И среди них сегодня окажешься ты, малец. Двенадцатый мир!

Желание посмотреть Иллар-Нем умерло без сопротивления. Новый мир, не давно нанесенная на карты территория, где у каждого крупного Дома уже есть интересы, склады, старые обиды и люди, готовые умереть за право брать пошлину с каравана. Незаполненный лист, на котором самые влиятельные люди Эваларма еще не успели отметиться своими грязными пальцами.

Если корона и Дома знают, значит, вскоре появятся запреты, тайные экспедиции, первые договоры. Но пока к этому миру могу присосаться и я. И Дом.

— Второй кристалл, — сказал я.

Хорн кивнул, другого ответа наставник и не ждал.

Внутри шкатулки на черном бархате обнаружился кристалл памяти. Камень был темно-синим, уходящим в черноту, но в глубине плавали золотистые искры, похожие на отражения огня в ночной воде. Металлическая оправа держала его тонкими лапками, на которых были выгравированы крохотные руны. Красиво. Вещи, способные испортить человеку внутреннее равновесие, почему-то часто делают красивыми. Наверное, чтобы жертва сама тянула к ним руки.

— Запись первичная, едва обработанная, — предупредил Хорн. — Учебная модель еще не встроена. Решения группы менять нельзя, варианты развития событий не проиграть, подсказок не будет.

— Понял.

Я положил пальцы на оправу. Металл оказался едва ледяным, будто шкатулку держали не в комнате, а где-то под землей.

— Команду не забыл?

Я вдохнул. Попытался убрать ожидания, тревогу, любопытство и неприятное чувство, будто стою перед дверью, за которой кто-то тихо точит нож.

— Начало.

Кристалл ответил.

Комната исчезла не сразу. Сперва свет кристалла разлился по пальцам, затем холод поднялся к запястью, проскользнул выше, и лишь затем меня будто протолкнули через узкое горлышко в чужое тело. Мелькнула тошнотворная пустота, давление на виски и я оказался внутри взрослого мужчины. Смотрел его глазами, чувствовал вес ремней на плечах, жесткость поддоспешника, плотную ткань перчаток, сухость во рту (тот самый мерзковатый сушняк после вчерашнего пива) и привычное спокойствие человека, который не в первый раз идет в чужой мир.

На этот раз я лучше осмотрел зал, где стояла Арка. Каменный зал был широким и низким, с потемневшими сводами, где тянулись тонкие светящиеся линии рун. На полу кругами и ломанными лучами расходилась защитная разметка. Возле стен стояли бойцы, неподвижные, словно железные статуи, но взгляды у них были живые и внимательные. Сама Арка возвышалась в центре площадки: две темные опоры, перемычка с вырезанными знаками, внутри — тусклая пленка перехода, пока еще серая, спокойная, похожая на поверхность грязного зеркала.

Носитель проверил ремни, оружие, флягу, запасные крепления и защитные амулеты. Пальцы двигались быстро, без лишней суеты: коснулся пряжки, дернул ремень, провел большим пальцем по руне на амулете, убедился, что короткий клинок выходит из ножен без заедания. Тело крепкое, тренированное, не молодое, но выносливое. Опытный Наблюдатель.

Группа состояла примерно из десятка человек. Командир, мужчина средних лет с коротко подстриженной бородой. Закрепитель — сухой, сутулый, с металлическим контейнером для маяка и пальцами, испачканными светлой рунной пастой. Проводник — женщина в легком кожаном доспехе, обвешанная амулетами, пробниками и тонкими цепочками с камнями. Лекарь — молчаливый мужчина с жестким чемоданом, от которого пахло спиртом и травами. Извлекатель — веселый, узколицый, с пространственной сумкой на боку и плутоватым взглядом. Несколько бойцов держались расслабленно, но оружие у них висело удобно и, судя по потертым рукоятям, пользовались им частенько.

Один из них выделялся даже среди тренированных исследователей. Громадный широкий мужик (в памяти всплыло прозвище — Бык) стоял рядом с опорой Арки и поправлял ремень на тяжелом доспехе, будто не сталь носил, а тонкую рубаху. Шея у него была толщиной с бедро обычного человека, ладони — как крышки от небольших кастрюль, плечи такие широкие, что за фигурой мужика можно прятать небольшую телегу. На шлеме висели свежие царапины, нагрудник местами был помят, но сам Бык выглядел так, словно на броню ему вообще было плевать.

Настроение у команды было хорошее. Не праздничное, не беспечное, но достаточно легкое, чтобы люди перебрасывались фразами и улыбались. Никто не проверял оружие по третьему разу дрожащими пальцами, никто не шептал молитвы и не смотрел на Арку с лицом человека, узревшего собственную могилу. Значит, разведку они посчитали делом несложным.

— Тридцать минут на той стороне, — сказал командир, окинув группу взглядом. — Закрепитель ставит точку сразу, Проводник сразу проверяет фон. Наблюдатель ищет дороги, жилье и признаки разумных. Остальные работают быстро, далеко не разбегаются и не тащат все блестящее. Слышали?

Извлекатель, которого даже инструктаж не смог вернуть в рабочую колею, возмутился:

— Блестящее обычно и есть самое ценное, командир!

— В прошлый раз ты притащил из похода дверную ручку.

— Серебряную.

— Посеребренную.

— Не вижу принципиальной разницы.

Раздались смешки. Даже лекарь дернул уголком рта, а Бык громко фыркнул.

Арка вспыхнула. Серая пленка стала белой, затем голубоватой, по краям пробежали золотые искры. Воздух в зале потяжелел, будто перед грозой, волосы на руках под перчатками встали дыбом.

Командир вошел первым. За ним проводник, двое бойцов, закрепитель, извлекатель, лекарь. Наблюдатель шагнул одним из последних, и переход сомкнулся вокруг моего-не моего тела.

Меня сдавило со всех сторон разом, как будто мир решил проверить, можно ли протолкнуть человека через узкую щель, не сломав ему кости. Перед глазами вспыхнуло белое, в ушах исчезли звуки, язык на мгновение онемел. Потом сапоги провалились в мягкую траву.

После мертвых миров я ждал привычного набора: серое небо, пыль, кислая вонь, силуэты развалин и что-нибудь неправильное на горизонте. Вместо этого над головой было голубое небо, которого в сером и дождливом Эваларме я ни разу не видел. Настоящее, чистое, с редкими тонкими облаками, похожими на растянутую овечью шерсть. Солнечный свет пробивался сквозь ветви, ложился на траву пятнами, блестел на каплях росы, прятался в темной хвое. В воздухе пахло нагретой смолой, влажной землей, прелыми листьями и молодой травой. Где-то стучал дятел, упорно и деловито. В траве стрекотали насекомые. Птицы перекликались.

Все вокруг было настолько знакомо, что у меня внутри что-то болезненно дернулось, выдавая ностальгию. Тем более пару секунд спустя я увидел вдалеке троицу берез. Деревья с черными рваными отметинами на стволах, с тонкими ветвями, с дрожащими на ветру листьями.

Закрепитель уже работал. Он присел между выступающими корнями старой сосны, достал из контейнера металлический штырь с рунической головкой и вдавил его в землю. Паста на пальцах светилась молочным, руны на маяке вспыхнули одна за другой, затем выстроились в ровное кольцо. Связь с Аркой подтвердилась мягким гудением, которое Наблюдатель не только услышал, но и почувствовал неприятной вибрацией, отдающейся в зубах.

Проводник достала колбу, капнула туда прозрачной жидкостью, поднесла к свету, потом провела амулетом над травой и корой ближайшего дерева.

— Фон слабый. Воздух безопасен. Явной заразы нет, но глубоко не дышите и ничего не ешьте без проверки.

Бык разочарованно покосился на куст волчьей ягоды (или на что-то, очень похожее, все-таки не во всех мирах есть те растения, что есть на Земле).

Наблюдатель активировал навык и мир вокруг распахнулся.

На пару секунд человеческое тело перестало быть узким окном, ограниченным слабым зрением, слухом, обонянием. Все чувства носителя соединились в один широкий поток, позволяя узреть все и сразу.

Я видел, как в траве за моей спиной шевелится жук с блестящими крылышками, слышал, как множество крошечных лапок шелестят, задевая кору деревьев и травинки, чувствовал теплые пятна птиц в ветвях, ощущал влажный след мелкого зверя под кустами, обнаружил старую заросшую тропинку. Пространство стало объемным не на уровне картинки, а на уровне смысла: там пусто, там движение, там старый след, там свежий, там человек проходил недавно, там — зверь.

Это было похоже на то, как если бы тебя на пару секунд сделали всевидящим существом, а потом оставили человеческий мозг, который в панике пытается не захлебнуться сведениями. Навык отсек лишнее сам, иначе Наблюдатель сошел бы с ума от информации от каждого муравья.

— Крупных хищников поблизости нет. Разумных существ в радиусе действия тоже нет. Тропа есть, ведет во-он туда.

— Райское местечко, — сказал кто-то из бойцов. А потом командир скомандовал выдвигаться — две минуты уже потеряли впустую.

Группа двинулась осторожно, но без настоящего страха. Сапоги мягко вдавливали мох, ветки хлестали по тяжелым наручам, лучи солнца скользили по доспехам. Наблюдатель отмечал старые следы: сломанные ветки на высоте человеческого плеча, вытоптанную полоску между деревьями, ровную канаву. Через несколько минут между стволами показалась ржавая проволока, натянутая на бетонные столбы. Один столб слегка накренился, у основания его обступила трава, на серой поверхности темнели потеки и лишайник.

В реальном мире у меня похолодели ладони — отголосок этого холода я ощутил даже здесь.

Ладно березы и знакомые трели птичек. Но бетонные столбы и проволока изрядно сужали варианты миров, в которых оказалась группа.

Исследователи остановились. Проводник подошла к проволоке, не касаясь, провела рядом амулетом, потом наклонила голову.

— Похоже на примитивную сигнальную линию, или какой-то провод для передачи энергии.

— Маны нет, — сказал один из бойцов, тронув бетонный столб костяшками пальцев. — Мертвый камень.

Конечно, нет. Откуда мане взяться в старом бетонном столбе? Его делали не маги, а люди в рабочих рукавицах, подгоняемые планом, начальством и погодой.

Я смотрел на ржавую проволоку и понимал, что для группы это странная деталь чужого мира, а для меня — надпись ЗЕМЛЯ, выведенная огромными буквами.

Конечно, пока еще это можно списать на совпадение.

Конечно.

Через минуту мы вышли к грунтовой дороге.

На обочине лежала выцветшая пластиковая бутылка. Прозрачная когда-то, теперь мутная, сплющенная, с облезлой этикеткой, застрявшая в сухой траве. В канаве ржавела жестяная банка, наполовину утонувшая в грязи. На земле отпечатались следы шин: широкие, с объемным и четким рисунком протектора, местами заполненные водой. Возле лужи кружились мелкие мошки.

Наблюдатель присел, провел пальцами над следом, оценивая ширину, глубину, направление движения. Для него это был знак крупной повозки или чудного зверя, для меня это был след автомобиля. Обычный, скучный, земной след. И от этой обычности хотелось выругаться.

Потом Наблюдатель заметил старую зеленую машину у края леса.

Она стояла боком к дороге, немного просев на одну сторону. Краска на капоте выгорела пятнами, на лобовом стекле лежал серый слой пыли, под дворниками застряли сухие листья. На бампере висела белая табличка с черными цифрами и маленьким прямоугольником российского флага. Старая «Нива». Обычная деревенская машина, на которой десятки раз ездили на рыбалку, в магазин, к врачу, на кладбище.

Никакого совпадения осталось.

Это Земля. И это Россия. Не похожий мир, не цивилизация с теми же идеями, не странная шутка мироздания, решившего в другом мире повторить номерные знаки ради моего личного безумия. Земля.

Я мысленно повторил слово несколько раз.

Земля.

С каждым повтором мне становилось страшнее. Похоже, Тактик уже обо всем догадался и решил не портить мне сюрприз.

Носитель памяти спокойно прошел мимо машины. Для него это была непонятная железная повозка без лошади, без оглобель и без видимых рун. Он отметил ее, но не придал значения.

Впереди между деревьями открылась деревня.

Дома стояли вдоль дороги, неровно, с разными заборами, калитками и пристройками. Где-то низкий штакетник покосился, где-то сетка-рабица провисла между металлическими трубами, где-то свежий профлист ярко блестел на солнце и выглядел чужеродно среди старого дерева. У одних домов стены были почерневшие, бревенчатые, у других обшиты сайдингом — бледно-желтым, голубым, серым. Крыши покрывали шифер, ржавый металл, местами старая черепица. На крышах и стенах висели спутниковые тарелки, белые и серые чаши, повернутые к небу.

— Сборщики дождя? — предположил молодой боец, глядя на тарелки.

— Слишком малы, — авторитетно ответил проводник. — Возможно, ловушки для света.

В палисадниках росли цветы. Бархатцы, флоксы, какие-то розовые кусты, лопухи у забора, старая сирень возле крыльца. Между домами стояли яблони, кривые, с подпорками под тяжелыми ветвями. У сараев сложены поленницы, ровные, пахнущие сухой корой и пылью. За одним домом блестела теплица из мутного поликарбоната, внутри зеленели помидорные кусты. Возле калитки валялся детский велосипед с красной рамой и белыми потертыми ручками. На крыльце стояли резиновые сапоги, большие и маленькие, рядом лежала перевернутая миска для собаки. На заборе сушился ковер, выбитый не до конца: на солнце в его ворсе поблескивала пыль.

Возле небольшого магазина стояла доска объявлений. Бумажки выцвели, края некоторых заворачивались от ветра. Над дверью висела табличка: «ПРОДУКТЫ».

Мне стало невероятно тоскливо, что не я там, в этом мире, что это лишь запись в кристалле.

Носитель памяти видел незнакомые символы. Черные знаки на светлом фоне, не яснее рунной вязи для крестьянина, который всю жизнь подписывался крестиком. Но кристалл сохранил изображение точно, и я прочитал без усилий. Простое слово, скучное, бытовое, пахнущее хлебом, крупой, дешевыми конфетами у кассы, пластиковыми пакетами и продавщицей, которая знает всех покупателей по именам.

Слово, которое я уже не ждал увидеть.

Проводник оглядела деревню и резюмировала:

— Поселение не укреплено. Нет стены, рва, караульных башен, магических контуров. Даже заборы символические. Ребенок перелезет.

— Может, при такой силе стены им не нужны? — предположил молодой боец.

Бык посмотрел на худого старика, появившегося возле калитки ближайшего дома. Старик был в растянутой серой майке, старых тренировочных штанах и тапках на босу ногу. Седые волосы торчали в разные стороны, лицо было помятое, сонное, но взгляд настороженный. Он придерживал калитку одной рукой, а другой машинально подтягивал штаны, явно не понимая, что видит: людей в доспехах, с оружием, среди бела дня, на дороге между домами.

— Конечно! — громогласно расхохотался Бык. — Этот сейчас нас всех положит, только штаны подтянет!

Старик что-то сказал по-русски. Вернее, не «что-то», я-то понял каждое слово.

— Вы кто еще такие?

Голос был хриплый, недовольный и ни капли не испуганный. Современный человек, проживший долгую обычную жизнь, не сразу принимает невозможное. Он знает, что если во двор забредет пьяный, его можно прогнать. Если вор — позвать соседей. Если подростки балуются — накричать. Но если на дороге стоят люди в латах и с мечами, мозг сначала будет искать привычное объяснение: какие-то съемки, праздник, дурная шутка, реконструкторы, «городские с ума посходили». Это ведь не грабитель с пистолетом и не мужчина с гранатой. Не ассоциативно знакомая опасность.

Носитель памяти услышал резкий бессмысленный набор звуков. А командир не стал пытаться говорить. Ладони легли на рукояти, взгляды быстро прошлись по дороге, домам, окнам, боковым проулкам.

— Делимся, — буднично скомандовал командир. — Перекрыть обе дороги. Местных выводить из домов к центру. Закрепитель, готовь широкий обратный проход прям с середины деревни. Извлекатель, берешь только легкое и явно ценное, мне не нужна перегруженная сумка. Людей без необходимости не калечить: здоровый товар стоит дороже.

Слово «товар» прозвучало так просто, что я сначала не поверил. Мозг дернулся в сторону, пытаясь интерпретировать услышанное в положительном ключе.

Может, временное задержание? Может, контакт через силовое удержание (что мерзко, но все же не равно работорговле)? Может, «товар» — это все-таки вещи, а не люди?

— Всех берем? Стариков тоже?

— Всех, кто дойдет до Арки. Сортировать будут дома.

— Детей тоже?

Командир посмотрел на него так, будто вопрос был максимально глупым.

— Что за вопросы? Особенно детей. Дети быстрее учат язык.

Вот и все. Никакой ошибки. Никакого сложного объяснения. Они пришли не торговать, не устанавливать контакт, не изучать новый, поразительно красивый мир. Они пришли за людьми.

Группа начала действовать сразу, без красивых криков и ненужной жестокости. Бойцы метнулись к концам улицы, встали так, чтобы перекрыть выезды и тропы между домами. Один из них поднял руку, пальцы сложились в знак, который Наблюдатель отметил как классовую технику, но названия не знал. От бойца расходящимся кольцом ударил синий свет. Он не ослепил, не сжег, не сбил с ног, а прошел через стены, заборы и пыльный воздух, оставив после себя тяжелую вязкую тишину.

Старик у калитки после непонятного воздействия отступил на шаг и вцепился в деревянную створку побелевшими пальцами. Женщина, вышедшая на крыльцо соседнего дома с полотенцем в руках, застыла, открыв рот. Подросток возле велосипеда дернулся было к калитке, но остановился, словно ноги внезапно стали чужими. Техника не подчиняла разум (люди могли двигаться, кричать, думать), но естественный страх раздувала до чудовищного размера, и любое действие начинало казаться смертельно опасным. Хорошее умение против толпы слабых, неподготовленных людей. Очень практичное. Очень мерзкое.

Остальные искатели пошли по домам.

Двери вышибали плечами и ногами. Дерево трещало, цепи замков и крючки калиток лопались и гнулись. Земные двери, рассчитанные на обычного вора, пьяного соседа или сквозняк, не могли остановить бойцов, которые тренировались проламывать щиты и держать удар чудовищ. Людей вытаскивали на улицу: кого за руки, кого за ворот, кого толкая перед собой. Одного мужчину вывели в домашних тапках, и он (оглушенный происходящим, как и все остальные, как и я) все рвался вернуться в дом за курткой, будто куртка могла сделать происходящее понятнее или лучше. Девочку в розовой кофте вынесла мать, прижимая к себе так сильно, что ребенок не плакал, а сипло втягивал воздух.

— Детей не трогайте! Не трогайте детей!

— Люди, вызывайте полицию!

— Маша, закрой двери, живо!

— Коля, ружье бери!

— Они ненормальные! Вы ненормальные! Вы что делаете⁈

Женщина в синем халате прижимала телефон к уху и торопливо называла адрес. Голос у нее срывался, слова сбивались, но она упрямо повторяла название деревни, улицу, номер дома. Еще кто-то звонил из окна, спрятавшись за занавеской. Парень в спортивной куртке пытался снимать происходящее на телефон, пока боец не забрал непонятное устройство у него из руки и не сжал в кулаке, с пугающей легкостью ломая технику.

Я знал, что полиция, вероятно, уже получила несколько вызовов. Знал и другое: до такой деревни наряд может ехать тридцать-сорок минут, особенно если ближайшая машина далеко (а если дежурный решит, что ему рассказывают пьяный бред, вовсе не выедет).

И у группы были эти двадцать минут — примерно столько оставалось до закрытия «окна».

Один мужчина запрыгнул в старую машину у магазина, завел. Двигатель кашлянул, взревел, колеса сорвали грязь, автомобиль дернулся вперед. На секунду я испытал болезненную надежду. Давай! Дави на газ, уезжай, спасайся! А лучше привези людей с автоматами. Позови хоть кого-нибудь, кто сможет хоть что-то сделать.

Бык уже понял, что машина не поедет по буеракам и двинулся наперерез, на середину дороги.

Не знаю, специально ли водитель решил сбить ублюдка, или просто понадеялся, что тот отойдет, но машина ударила бойца в бок и грудь. Глухой удар и металлический хруст бампера и брони услышали все.

Земля под сапогами Быка взрылась. Боец проехал назад несколько метров, оставляя глубокие борозды, но не упал. Лицо перекосилось от усилия, мышцы на шее вздулись, ладони вцепились в передок, металл заскрежетал. Машина ревела, колеса крутились, грязь летела на доспех, но Бык, рыча сквозь зубы, сдвинул ее боком. Не поднял, конечно. Не сказочный великан. Вес автомобиля был для него велик, очень велик, но не запределен. Он отволок машину в канаву, где та встала под углом, бессильно крутя одним колесом в воздухе.

Водителя вытащили через дверь, для порядка слабенько ударили в живот, связали и швырнули к остальным. Бык потряс руками, будто после тяжелой работы, и недовольно посмотрел на вмятый нагрудник.

Пока бойцы сгоняли жителей, извлекатель и двое помощников (к которым присоединился и Наблюдатель) осматривали дома. И вот здесь меня накрыло второй волной злости, уже холодной, бессильной.

Земная техника для них была не сокровищем, а набором странных предметов. Они не понимали, что в компьютере могут быть книги, документы, фотографии, карты, фильмы, программы, чужие исследования и доступ к сети, где знаний хватило бы на десятки архивов Эваларма. Не понимали телефона, потому что не осознавали концепции сотовой связи. Не понимали электросетей, автомобилей, спутниковых тарелок, заводов, стандартов, медицины, логистики, (гуманизма, сука) станков и всей чудовищной промышленной пирамиды, благодаря которой дешевый пластиковый таз стоит дешевле обеда.

Перед ними были обычные бедные дома со странной мебелью.

Зато понятное они оценивали отлично. Из серванта в одном доме осторожно достали фарфоровый сервиз с позолотой. Извлекатель поднял чашку к окну, прищурился, провел ногтем по тонкому краю и восхищенно присвистнул.

— За такую работу в Лонбрайдже дадут хорошие деньги!

Чашки и тарелки аккуратно опускали в пространственную сумку, заворачивая в полотенца. Туда же отправлялись стеклянные вазы, хрустальные рюмки, настенные часы с маятником, зеркала, наборы ножей, кастрюли с блестящими боками, термосы, ложки, вилки, фабричные иглы, ножницы, зажигалки и механические часы. Один боец нашел дешевую китайскую отвертку с набором насадок, долго крутил ее в огромных пальцах, выдвигал и вставлял обратно металлические наконечники, а потом хмыкнул и сунул за пояс — решил оставить себе.

Иконы трогать не стали. Проводник быстро объяснила, что это, вероятно, священные изображения, а чужие боги, даже слабые и местные, могут быть обидчивыми. Никто не стал спорить. Удивительно, но в мире, где людей уже решили угнать в рабство, чужую святыню побоялись украсть.

Совсем иначе они отнеслись к технике.

В одном доме на столе работал ноутбук. Экран светился в полутемной комнате, где на подоконнике стояли горшки с геранью, на стене висел календарь. На экране раскрытого ноутбука шел фильм: мужчина в костюме что-то говорил женщине, за их спинами двигались машины, мелькали огни города. Носитель памяти видел маленькое светящееся окно, внутри которого жили крохотные люди.

— Микропортал, — сказал молодой боец.

— Тогда почему они оттуда не выходят?

— Может, заперты?

Он ткнул пальцем в экран. Изображение дернулось, человек в фильме продолжил говорить.

Боец рассмеялся, взял копье и пробил экран насквозь. Пластик хрустнул, стекло треснуло черной паутиной, картинка мигнула и погасла.

— Все, закрыл проход.

Товарищи засмеялись вместе с ним.

Я хотел закричать от сюрреализма происходящего, заорать так, чтобы запись захлебнулась моим голосом. В этом ноутбуке мог быть кусок цивилизации. Учебники, фотографии, личные документы, фильмы, программы, история, инструкции, сохраненные страницы, доступ к сети, если связь еще ловила. Информации там могло оказаться на целый архив крупного Дома. А они пробили экран копьем, потому что приняли изображение за крохотных пленников в микропортале.

В кухне грабители нашли холодильник. Белый, старый, с магнитами на дверце: море, город, смешная надпись, календарик, детский рисунок с кривым солнцем. Холод без рун и маны заинтересовал их куда сильнее компьютера. Дверцу открывали и закрывали несколько раз, удивляясь мягкому свету внутри и ровному холоду. Проводник долго искала рунический контур, но не нашла. Извлекатель задумался, можно ли утащить «ледяной шкаф» целиком и будет ли он работать в Эваларме.

Еду пробовали прямо на месте. Колбаса получила одобрение, сыр — осторожное уважение, майонез заставил спорить о составе, горчица ударила одному бойцу в нос так, что он закашлялся. Другой надкусил лимон вместе с кожурой, скривился до слез. Бык нашел бутылку соевого соуса, понюхал, нахмурился, но из принципа сделал большой глоток. Несколько секунд он держался с каменным лицом. Потом выплюнул жидкость на пол и швырнул бутылку в стену.

— Морская вода с мертвой рыбой!

Стекло разбилось, темный соус растекся по линолеуму, смешиваясь с осколками. На полу уже валялись открытые пакеты, смятая салфетка, раздавленный помидор.

В комнате с диваном и ковром на стене исследователи нашли календари и плакаты с полуобнаженными моделями. Их, в отличие от ноутбука, сняли бережно, с заметным почтением.

— Вот это уже искусство, — заявил извлекатель.

— Это их богини? — спросил молодой боец.

— Если да, этот мир можно считать цивилизованным.

Плакаты свернули в трубки и убрали в сумку. Шутки продолжились. Я смотрел на это и чувствовал отвращение, но вместе с отвращением в голове уже работал анализ. Дурацкий, холодный, нужный. Эмоции потом. Если доживу до потом.

Логика захватчиков была чудовищной и при этом понятной. Они не понимали ценности техники: машины, ноутбука, зато людей они понимали прекрасно.

Перед ними были сотни физически слабых существ. Характеристики обычного землянина, скорее всего, болтаются возле системного минимума, чуть выше моих. Поселение не укреплено. Нет стены, башни, магического барьера, караула, дружины, боевых магов и даже нормального плана обороны. Люди не строятся, не выбирают командира, не создают линию, не перекрывают улицы, не понимают, кого слушать. Каждый спасает свою семью, свой дом, своего ребенка. Это правильно по-человечески и губительно тактически.

Для человека Эваларма вывод очевиден. Это не город. Не крепость. Не владение могущественного Дома. Не территория, за нападение на которую немедленно прилетит ответная экспедиция с правом вырезать виновных до третьего колена. Это незащищенное поселение, полное работников. Рабы — самая понятная ценность, которую можно быстро увести через портал.

Я понимал их рассуждения и испытывал еще более сильное отвращение. Исследователи не выглядели демонами. Не совершали ритуальных зверств и убийств, не украшали себя костями, не наслаждались болью как самоцелью. Они работали. Слаженно, быстро, профессионально. Подкалывали друг друга, ругались из-за разбитой посуды, оценивали добычу и даже следили, чтобы пленники могли идти. Для них это был обычный рейд. Их мораль не распространялась на людей из мира, с которым нет договоров, послов, признанных границ и силы, способной потребовать ответа. Житель другого мира находился где-то между военнопленным, дикарем и бесхозным ресурсом.

Вывод получился таким мерзким, что хотелось не думать. Чтобы совершать чудовищные преступления, не обязательно считать себя злодеем или быть жестоким. Достаточно считать всех чужих недостаточно подходящими под определение «человек».

Сопротивление началось у дома на краю деревни.

Мужчина лет пятидесяти вышел на крыльцо с двуствольным ружьем. На нем были домашние штаны, майка и наспех надетая куртка, одна пола которой завернулась внутрь. Лицо серое, губы сжаты, руки дрожат, но ружье он держал правильно. Не герой из баллады, не воин, не охотник на чудовищ. Обычный человек, который достал из шкафа оружие, потому что на его деревню напали.

Кто-то закричал ему, чтобы не стрелял. Кто-то, наоборот, требовал убить захватчиков. Женщина у соседнего забора рыдала и звала его по имени.

Бык пошел к нему, тяжело топоча. Не спешил. Наверное, считал, что местная палка с железными трубками не опаснее табурета.

Мужчина подпустил его ближе и нажал на спуск.

Выстрел разорвал воздух. Дым рванул из стволов, звук ударил по ушам, и дробь попала Быку прямо в лицо.

Громадный воин рухнул на одно колено. Кровь хлынула по подбородку и нагруднику, один глаз стал кровавой слепой раной, щека была пробита во многих местах, губа разорвана, несколько зубов вылетели на землю вместе с розовой слюной. Бык издал громкий хриплый звук: скорее звериный рев, нежели человеческий крик.

На мгновение во мне вспыхнула надежда. Охотничье ружье. Простое, земное, старое оружие, оно сработало! Обычному человеку такой выстрел снес бы половину лица или сразу отправил бы его в землю, но и этому причинил немалый вред! Значит, Земля не беззащитна. Значит…

Бык поднялся.

Он шатался, не видел одним глазом, выплевывал кровь и осколки зубов, но стоял. Выносливость, характеристики, доспех, чудовищная физическая мощь и привычка к боли удержали его там, где обычный человек уже лежал бы мертвым. Лекарь заорал, чтобы Бык не двигался. Командир приказал взять стрелка живым.

Мужчина пытался перезарядить ружье, но пальцы не слушались. Патрон выпал, покатился по доскам крыльца, застрял в щели.

Бык преодолел расстояние в десяток метров одним рывком. Выбил ружье, схватил мужчину за грудки и ударил голой рукой, ломая шею.

Тело упало возле калитки.

Командир подошел к Быку и сказал, что тот идиот: живой пленник стоил денег, а теперь лекарю придется тратить ресурс на восстановление его лица. Бык выплюнул еще один зуб, сплюнул кровь на пыльную дорогу и глухо ответил:

— Вычти из моей доли.

Лекарь быстро взялся за дело. Какой-то светящийся порошок, плотная повязка, горький запах зелья. Дробь вытаскивать не стали, только остановили кровь, осмотрели глаз. Через несколько минут Бык снова помогал конвоировать людей. Одноглазый, злой, с перекошенным лицом и повязкой, уже пропитанной красным.

Я отметил важный факт, хотя от собственного спокойного анализа стало противно. Одиночное охотничье оружие способно тяжело ранить сильного бойца, но не гарантирует смерть. Автоматическая очередь, бронебойные патроны, военное подразделение, бронетехника, гранаты, подготовленная позиция — все это изменило бы соотношение сил. Но в деревне нет армий.

После выстрела и крови сопротивление ломали жестче. Несогласных били так, чтобы они могли идти. Пожилого мужчину, вцепившегося во внучку, отшвырнули к стене сарая; он ударился плечом, сполз вниз и все равно пытался ползти обратно. Молодого парня, который рванул к машине, сбили с ног древком, наступили на спину и связали. Женщину, укусившую бойца за руку, несколько раз ударили рукоятью по спине, после чего она не закричала, а лишь сипло выдохнула и согнулась, все еще пытаясь заслонить собой ребенка.

Ловчий достал длинный артефактный шнур. Веревка была тонкой, темно-серой, с металлическим блеском, словно ее сплели из волос и проволоки. Он бросил ее на землю, сказал что-то, и шнур ожил: пополз, разделился, сам затянулся вокруг запястий пленников, соединяя людей в цепочку. Узлы ложились аккуратно, быстро, без лишнего давления, но стоило кому-то дернуться, как веревка сжималась сильнее. Детей привязывали к взрослым. Иногда к родителям, иногда к тем, кто оказался рядом. На разбор семей у захватчиков не было времени, да и желания.

Я слышал просьбы не разлучать семьи. Обещания отдать деньги. Угрозы полицией и армией. Молитвы. Плач детей. Хриплый и отчаянный голос старухи, повторяющей, что ей нельзя без лекарств.

Мужчина у магазина кричал, что у него мать лежачая, и его надо пустить в дом.

Девочка спрашивала, куда они идут.

Захватчики не понимали ни слова. Они отвечали жестами, окриками, толчками. Земляне не понимали их. В этом отсутствии общего языка был особый ужас. Нельзя договориться, нельзя вымолить жизнь, нельзя предложить выкуп. Нельзя сказать, что ребенок болен, что старуха не дойдет, а у девочки астма.

Закрепитель открыл портал. Разрез в воздухе получился широким, но нестабильным. Края дрожали, как ткань на ветру, внутри мерцал каменный зал по другую сторону. Свет от портала ложился на лица пленников мертвенно-бледным оттенком.

У самого прохода люди начали сопротивляться отчаяннее. До этого кто-то еще мог думать о похищении ради выкупа, о безумных преступниках, о том, что их загонят в грузовики или удержат где-то рядом. Но за порталом был не лес, не дорога и не подвал. Там виднелся чужой камень, чужие люди, рунический свет. Даже не понимая происходящей магии, они понимали главное: их уводят туда, откуда можно и не вернуться.

Первые цепочки втолкнули силой. Люди исчезли в разрезе, не погибнув, и бойцы стали действовать увереннее. Тех, кто падал, поднимали ударами и рывками. Детей переносили, если они мешали движению.

Вот осталось пять минут.

Три.

На предпоследней минуте через портал прошла последняя группа. За ней — бойцы, лекарь, Бык, командир. Припозднившийся Извлекатель тащил набитую пространственную сумку, два рюкзака, связку кухонных ножей, завернутую в полотенце, и четыре пары ярких кроссовок, связанных шнурками и перекинутых через шею. Вид у него был довольный, как у торговца после удачного базарного дня.

Закрепитель ушел последним, держа маяк в руке. Руна мигнула, разрез в воздухе схлопнулся, и лес снова стал обычным лесом.

Никто из исследовательского отряда не погиб. Бык потерял глаз и несколько зубов, еще двое получили синяки, царапины и мелкие порезы. Для экспедиции за Арку это был отличный результат.

А еще за двадцать минут деревня, где жило около трехсот человек, стала пустой. Остались открытые двери, брошенные телефоны, заведенная машина с помятым бампером и тихо работающим двигателем, детская кепка в пыли, скулящая собака на цепи и тело мужчины возле калитки.

Сбылось то, чего ждали и на что надеялись тысячи и миллионы — Землю посетила магия.

— Интересный, — ответил я, заставив себя перевести взгляд с погасшего кристалла на Хорна. — Очень… непривычный мир.

Последнее слово вышло хриплым. Я прокашлялся, откинулся на спинку кресла и положил ладони на подлокотники.

На кристалле ещё тлела тонкая багровая искорка. Она пробежала от сердцевины к краю, угасла, и гладкие грани вновь стали серыми. Обычный кусок обработанного минерала.

Хорн довольно потёр ладони.

— Это да. Мир богатый! И совершенно не тронутый искателями.

На его широком лице сияла улыбка авантюриста, которому показали ручей с золотом.

Я кивнул, изобразив интерес к предполагаемым богатствам. Подходящая реакция для наследника Дома: новые земли, неизвестные товары. Только в голове теснились иные вопросы.

Что уже написали в отчётах исследователи? Сколько вылазок успели провести? Скольких землян утащили через Арку и где сейчас держат пленников?

Вопросы цеплялись один за другой. Пришлось мысленно отрешиться от них. Хорну нравилась полезная любознательность, но даже он удивится, начни я расспрашивать о судьбе безвестных пленников с жаром родственника.

— Туда можно попасть?

Наставник вскинул голову, а затем расхохотался. Смех у него был низкий, грудной; от него задрожала бронзовая ложечка в пустой чашке.

— Тебе-то? Малец, ты ведь пока даже не искатель! К тому же этот мир ещё не стабилен. За Арку сейчас пропускают специализированные группы: разведчиков, архивистов-языковедов и боевиков. Иногда добавляют целителей и артефакторов. И каждый отряд принадлежит Короне.

— Это я понимаю, — сказал я и чуть развёл руками. — Я имею в виду позднее.

Сдерживать голос уже удавалось без труда. Сердце тоже перестало колотить по рёбрам, хотя каждый его удар всё ещё отдавался в висках.

Хорн кивнул:

— Позднее желающих станет много. Путь откроют для сторонних групп, появятся заказы, торговые экспедиции и одиночные охотники за редкостями. Но сперва составят карты этого мира, разберутся с местными порядками. Никому не нужны десятки трупов из-за того, что какой-нибудь недоумок обругает стражу, полезет обниматься с правителем или осквернит местное святилище.

Логично, что Корона не собирается выпускать через нестабильный переход толпу жадных идиотов.

Вот теперь можно спросить и о главном.

— А те люди, которых забрали… Что с ними будет?

Хорн достал кристалл двумя пальцами, подбросил и поймал.

— Ну… Поначалу пленники уйдут Короне. Их начнут учить нашему языку, заодно вытянут всё полезное о родном мире. Какие там есть государства, правители, особые товары, оружие, обычаи, вера. По их словам подготовят справочники, глоссарии и учебные курсы для следующих групп. Менталистов тоже подключат.

Он говорил ровно, без злобы и удовольствия, как мастер, объясняющий судьбу добычи с убитого зверя. Шкура пойдёт кожевникам, кости — резчикам, кровь — алхимикам, а воспоминания живого человека — архивистам Короны, ага.

Хорн положил кристалл на бархатную подставку и продолжил:

— Потом создадут артефакты-переводчики. Когда ценность пленников для Короны снизится, часть передадут учёным и торговым домам. Кого-то продадут богатым семьям. Знатные дома любят необычных слуг, а жители нового мира вызовут немалый интерес. Диковинка, как не крути.

Внутри меня поднялась тёмная горячая волна. Она прошла от живота к груди, сдавила горло и добралась до головы. Хотелось встать, перевернуть стол, ударить Хорна.

Я сцепил пальцы. Суставы побелели, ногти впились в кожу.

— Но с местными правителями придётся договариваться. Они могут потребовать вернуть людей.

— Могут, — Хорн небрежно повёл плечом. — А могут и не потребовать. В любом мире хватает правителей, которых волнуют собственные земли, налоги и войска. Особенно если пленников забрали не у них. Как-нибудь договорятся, когда отыщут подходящее правительство. Я в дипломатии не силён, Корвин, не могу сказать, как там сложится.

— Но после установления контакта людей забирать перестанут?

Улыбка Хорна раздвинулась, обнажив крупные зубы.

— В ближайшие годы? Не смеши меня, малец. Пока интерес не угаснет, любая группа при удобном случае будет рада прихватить селяночку-другую, особенно вдали от крупных городов. А города там имеются, разведчики видели их издалека. Новый мир, редкие рабы, высокий спрос. Одними запретами охотников не остановишь. Всегда найдётся тот, кто решит рискнуть ради золота.

Он прищурился и шутливо толкнул меня носком сапога по ботинку.

— А что, приглянулись местные девицы?

Я опустил глаза, изобразив смущение. Хорну в голову не придёт мысль, что я едва сдерживаю ярость.

— Пожалуй, оставим этот вопрос, наставник. А вот если судить с точки зрения Тактика, то мы ведь ничего не знаем о возможностях нового мира. А если местные обозлятся из-за похищений и ударят в ответ? Если откажутся от дипломатических связей?

Хорн хмыкнул.

— Даже если они умеют бить через Арку, даже если мы разругаемся с государством, на земле которого открылся переход, останутся другие. Искатели успели выяснить, что там целый мир, Корвин, огромный мир. Десятки держав, возможно — сотни. С одними не договоримся, обратимся к соседям, делов-то…

Он дважды постучал толстым пальцем по столешнице рядом со шкатулкой.

— Запомни: нет цивилизации, которой не нужна торговля с другими мирами. Всегда найдётся дефицит. Редкие металлы, эликсиры, артефакты, исцеление тяжёлых болезней, защита от проклятий. Да хоть возможность вывезти семью туда, где до неё не доберутся враги. Государства могут грозить войной, проклинать нас и объявлять чудовищами, но торговые ворота всё равно откроются. Пусть тайно, пусть через посредников, пусть на далёкой границе. Выгода умеет пролезать через самые крепкие стены.

Я молчал.

Хорн был прав. Как бы Земля ни отреагировала на похищения, кто-нибудь согласится сотрудничать. Новости о похищениях поднимут шум, политики произнесут пафосные речи, общественные деятели потребуют вызывать полицию при столкновении с иномирянами и ни в коем случае не вступать в контакт. В сети появятся миллионы возмущённых сообщений.

И одновременно где-нибудь в закрытых кабинетах начнут считать возможную выгоду.

Если правительства откажутся, найдутся службы, действующие без официального разрешения. Если отступят они, появятся корпорации. Если крупные компании испугаются огласки, за дело возьмутся контрабандисты, преступные группы и состоятельные люди с личными ЧВК. Достаточно одного устойчивого торгового канала, через который потекут образцы иномировых технологий, лекарства, артефакты. Как только жители Земли поймут, что им предлагают, жадность и алчность заставят их самостоятельно искать выходы на торговцев с Эваларма.

Я поднялся.

— Спасибо за ценный кристалл, наставник.

— Уже уходишь?

— Мне нужно поговорить с отцом.

Хорн понимающе кивнул.

— Спешишь побеседовать о новом мире.

— Разумеется. Если он богат, нашему Дому стоит заранее подумать о собственной доле.

Наставник хлопнул ладонью по столу и засмеялся.

— Вот это правильные мысли! Беги. Кстати, может, отменим тренировку? Если честно, у меня есть приятели, которым не помешало бы тоже взглянуть на новый мир.

— Да, давайте отменим.

Я кивнул и вышел.

За дверью меня встретила прохлада. Узкие окна под потолком резали пол светлыми полосами. В этих полосах медленно кружились пылинки, вспыхивали золотом и вновь исчезали в сероватой тени.

Я шёл быстро. Звук шагов убегал вперёд и возвращался глухим эхом. Навстречу попались двое гвардейцев. Они отступили к стене и поклонились. Следом прошла пожилая женщина с корзиной полотенец. Я едва заметил их лица.

Земля существует в этой реальности. Более того — я могу вернуться туда. Могу пройти через Арку, вдохнуть воздух родного мира. И главное — я могу вернуться в здоровом теле и жить там без коляски. Без постоянных проверок, есть ли в здании пандус и работает ли подъёмник. Не заботясь о лестницах, каждая из которых выглядит обыденной для всех окружающих и становится преградой лично для тебя.

Сердце забилось чаще. Я ощутил, как кровь толкается в висках, как напряглись икры при каждом шаге.

Я могу вернуться, могу вернуться, могу…

Отсутствие документов не казалось мне непреодолимой преградой. На Земле бывало такое, что люди исчезали, и некоторых находили спустя месяцы или годы в других городах. Они не помнили прошлого, назывались чужими именами, устраивались на работу и жили новой жизнью. Врачи называют такое состояние диссоциативной фугой: после сильного потрясения человек забывает прежнюю личность, уезжает и начинает всё заново.

Я мог прийти в больницу и рассказать, что очнулся возле дороги, в лесополосе или на окраине города. Имени не помню. Родных не знаю. Документов нет. В карманах пусто.

Дальше — обследование, полиция, десятки бесед, проверки по базам пропавших людей, временные бумаги. Вопросов будет много. Врачи станут искать травмы и болезни, полицейские — несостыковки. Психологи (возможно, не знаю, как это бывает) — признаки обмана. Однако я свободно говорю по-русски, знаю порядок земной жизни, культуру и повседневные правила. Я смогу сойти за своего, вряд ли во мне станут подозревать иномирянина. Возможно, позже введут новые правила и такие случаи будут расследовать очень тщательно, но бюрократическая машина громоздкая и неповоротливая, сейчас у меня есть шанс вернуться на Землю и жить там.

Можно начать заново.

А кто меня ждёт на Земле?

Я сбавил шаг, а потом и вовсе остановился. Неожиданная мысль разом погасила всю радость.

Матери там нет, и ее не вернет никакая магия. Дом, в котором я жил, наверняка уже отошел государству и сменил владельца. Знакомые узнали, что я умер, и продолжили жить.

Друзья?

Были приятели, с которыми я разговаривал, смеялся, обсуждал новости и игры. Но приятели — не друзья.

Я посмотрел через цветное стекло во двор. Внизу конюх в кожаном фартуке вёл наповоду серую кобылу. Лошадь упрямо мотала головой, била хвостом по бокам и переступала тонкими ногами.

С кухни доносился звон посуды и сердитый голос повара.

Здешняя жизнь окружала меня со всех сторон. Она пахла хлебом, конским потом, печным дымом и старым камнем. Здесь у меня были люди, которым я нужен.

Мира уже не следила за каждым моим шагом и не пыталась укутать меня при первом порыве ветра. Её забота перестала душить меня и воспринималась вполне благосклонно. Элина, гиперактивная девочка, носилась по коридорам, врывалась в комнату без стука и тоже любила меня.

Отец спорил со мной, ставил условия, злился на меня, но видел во мне сына и наследника.

Здесь меня знали. Здесь мне доверяли. Здесь моё исчезновение заметят до ужина и начнут искать до наступления темноты. Здесь, в конце концов, помогут, стоит мне подавиться.

Что могла предложить Земля? Подписку на порнхаб? Туалетную бумагу с запахом яблока? Пятый плейстешен? Что такого мне может дать техногенная цивилизация, что перевесило бы моих новых близких, мою новую семью?

Ничего.

Вывод оказался неожиданно ясным, но все же он потряс меня. Я не хотел возвращаться на Землю навсегда. Желание увидеть родной мир осталось. Но сбежать туда и оборвать нынешнюю жизнь я не могу.

Прошлый мир хранил мои воспоминания. Нынешний же давал будущее.

Это не освобождало меня от ответственности: Земля оставалась моим домом, пусть теперь не единственным. Там жили миллиарды людей, которые не знали об Арках, искателях. Пока они спорили о политике, ценах и погоде, вооружённые группы из других миров забирали в рабство детей.

Людоловные рейды нужно остановить. Если не получится запретить их, нужно сделать каждую вылазку опасной, каждый захват людей — убыточным. Нужно что-то сделать.

— Господин?

Я вздрогнул и обернулся.

В нескольких шагах стояла молодая служанка. На согнутых руках она держала стопку светлого белья, прижатую к серому платью. Верхняя простыня сползла и свисала едва не до пола, но девушка не решалась поправить её при мне. Тонкие русые волосы выбились из-под чепца, на щеке осталась полоска муки.

— Всё в порядке? — спросила она. — Вы давно стоите у окна.

Я посмотрел на собственную руку. Пальцы сжимали каменный выступ под рамой.

— Всё хорошо. Задумался.

Я отпустил камень и улыбнулся. Служанка поклонилась, однако тревога из её глаз не исчезла.

— Позвать госпожу Миру?

— Не нужно. Спасибо.

Она вновь поклонилась и поспешила дальше. Белое бельё покачивалось на её руках, край простыни волочился по воздуху в нескольких пальцах от пола.

Я двинулся к кабинету отца.

Мне требовались деньги, власть, люди и право пройти через Арку. И пока у меня не было ничего из этого.

Отец сидел в резном кресле и изучал письма.

— Хорн показал мне запись из двенадцатого мира, — с ходу сообщил я.

Отец поднял на меня взгляд, кивнул. Ни удивления, ни вопросов. Значит, отец уже знал о новом мире.

Он указал на кресло напротив.

— Садись. Что ты думаешь об увиденном?

Я опустился на плотную кожаную подушку.

— Довольно интересный мир.

— Это я слышал от трёх человек за последние дни, — отец откинулся на спинку и соединил кончики пальцев. — Что привлекло твоё внимание?

Ответ я подготовил по дороге. Выдавать настоящий интерес к Земле нельзя. Следовало найти наблюдение, достойное наследника Дома.

— Меня впечатлил масштаб.

Отец слегка поднял левую бровь.

— Продолжай.

— Мы увидели небольшую деревню, — пояснил я. — Дома стоят без стен, рва и дозорных башен. Значит, местные не ждут постоянного нападения. Выходит, у них защищенные границы, или они истребили всех врагов, что тоже впечатляет. Их поля тянутся до горизонта: чтобы обработать такие площади, нужны тысячи работников, множество лошадей либо механические повозки, одну такую я видел на кристалле Хорна. И такие поля прокормят многие тысячи.

Отец поощряюще кивнул.

— Хорн тоже говорил об огромных городах. Ещё я не заметил открытой магии. Возможно, её скрывают, применяют иначе либо заменяют механизмами. В любом случае их хозяйство устроено не так, как наше. Это интересно.

— Неплохие выводы по короткой записи.

— Есть ещё один. Хорн сказал, что в мире много государств. Между ними идёт торговля, но наверняка существуют споры, соперничество и старые обиды.

— И-и?

— Хорн сообщил, что Корона готовит официальный контакт.

— Верно. Этим займутся люди из Ардеваля

Ардеваль. Столица Короны, город белых дворцов, министерств, архивов и родов, чьи родословные занимали несколько шкафов.

Я наклонился вперёд.

— Можем ли мы снять сливки, устроив в свою очередь свои экспедиции? Я думаю, что нашему Дому следует готовиться к контактам с новым миром. Возможно, вместе с Вейрами или другими союзниками.

— Корона не позволит провинциальным родам вмешиваться в переговоры.

— Но перед нами целый мир! Не город и не отдельное королевство. Даже Ардеваль не сможет занять все направления, изучить все государства, языки, товары. Столица заберёт важнейшие договоры, переходы и крупные рынки? Да и пусть! На нашу долю останутся десятки возможностей!

За окном прокричала птица. Занавеска у приоткрытого окна выгнулась внутрь под сквозняком и медленно отступила.

Отец молчал.

Я выдержал несколько ударов сердца и добавил:

— Можно начать с тех государств, которые не заинтересуют Ардеваль. Небольших, удалённых от перехода или неудобных для Короны.

Отец постучал пальцами по письму.

— Самостоятельно?

— Не обязательно. Мы можем действовать сами или договориться с другим Домом, с теми же Вейрами. Главное не упускать момент. Первый поставщик назначает цену товара. Первый покупатель заберет редкие товары дёшево. Через несколько месяцев появятся законы, пошлины, квоты и коронные монополии. Торговые пути поделят, проходы распределят, а каждую повозку станут проверять десятки писарей. Сейчас правила ещё не написаны, надо этим пользоваться.

Я видел, как мои слова ложатся на подготовленную почву. Отец слегка подался вперёд, взгляд вернулся ко мне.

— Допустим… Допустим. Но опередить Корону мы не сможем. Её люди получат сведения из памяти пленников и первые отчёты разведчиков.

— Они соберут общую картину, — возразил я. — Удержать все направления Корона не сумеет. Я увидел немало даже через кристалл. При личном посещении мои навыки позволят оценить товары, привычки местных и возможный спрос. Я смогу узнать, что они продают дёшево, чего им не хватает, какие наши товары заинтересуют богачей, какие — стражу, какие — обычных горожан.

— Для этого тебе не обязательно идти за Арку, — отец медленно покачал головой. — Новый мир может оказаться опасным местом. Мы можем отправить собственных искателей, а когда появится возможность, запишем их воспоминания в кристаллы. Или, чтобы не подвергать тебя опасности, наймём опытного тактика.

— Большинство тактиков готовят себя к сражениям. Они могут оценить дороги, крепости, численность стражи, дальность оружия и места для засад. Полезные сведения, не спорю, но многие ли тактики читали торговые книги? Сравнивали цены? Разбирались в сроках доставки и хранении товаров? Им придёт в голову выяснить, чем местные отапливают дома, что едят зимой, какие украшения носят, за какие лекарства готовы отдать состояние?

Отец хотел ответить, но я поднял ладонь, прося дать закончить.

— Я это к тому, что мои навыки развиваются немного иначе. К тому же одной оценки товаров мало. В экспедицию с чужим тактиком нужен будет торговец, переводчик и дипломат. Я смогу быстро выучить язык благодаря навыкам. Смогу говорить от имени Дома, обсуждать образцы товаров и заключать предварительные соглашения в пределах данных полномочий.

— Снимать прибыль можно и не подвергая опасности единственного сына.

— Я уже получил класс, — напомнил я Эдвину. — Мир признал меня достойным ходить через Арку.

Тишина в кабинете стала плотной. С улицы доносился скрип колёс, затем чей-то окрик и глухой удар закрытой двери. Отец смотрел на меня долго, не меняя выражения лица.

— Формально ты прав. Но остаётся одна проблема, о которой я уже упоминал. У нашего Дома много недоброжелателей. Если станет известно о твоём классе, ты окажешься под угрозой.

— Скрывать его вечно тоже не выйдет.

— Вечность нам и не нужна.

Отец поднялся. Высокая спинка кресла качнулась и замерла.

Эдвин прошёл к окну, заложил руки за спину и посмотрел во двор. Солнечный свет очертил серебряную нить в его волосах и резкую линию скулы.

— Сейчас противники считают тебя слабым мальчишкой, который готовится к отбору и вряд ли его пройдёт. Они не знают твоих возможностей. Не знают, какой удар ты способен нанести. Это преимущество, и я не собираюсь выбрасывать его ради красивого появления перед публикой.

— Ты предлагаешь продолжать скрываться?

Отец обернулся.

— Я предлагаю раскрывать карты тогда, когда это принесёт пользу. Посети лицей. Добейся места в группе, которая будет участвовать в показах перед испытаниями. Участвуй в отборочных состязаниях, учебных боях, продемонстрируй свои умения перед представителями Короны, не раскрывая свой класс. Покажи уровень хорошо подготовленного кандидата. Никаких невозможных приёмов, скачков силы и умений, которых у тебя не должно быть. Выигрывай за счёт расчёта, подготовки и ошибок соперников.

— Меня могут не включить в группу.

Отец пожал плечами.

— В таком случае тебе рано и вести переговоры с правителями иного мира.

Довольно резонно.

— Добейся места, — повторил отец. — Пройди испытания, прояви себя, сохранив тайну класса. Покажи, что умеешь не только строить планы, но и следовать им.

— После этого ты позволишь мне отправиться за Арку?

— При хорошем выступлении ты получишь право пройти туда на общих основаниях ещё до конца обучения, вместе с другими кандидатами, которых сочтут достойными, — пожал плечами отец. — Не как наследник, ради которого отец выторговал особое разрешение, а как участник, заслуживший свое место.

Я медленно кивнул.

— Хорошо. Я войду в группу.

На губах отца появилась едва заметная улыбка.

— Вот тогда мы и вернёмся к разговору о двенадцатом мире.

Я поднялся, поклонился и вышел.

Дверь закрылась за спиной с мягким стуком.

Теперь у меня есть цель: попасть на показы. Пройти испытания. Скрыть настоящий класс. А затем оказаться среди тех, кого отправят на Землю.

Конечно, в ближайший месяц провернуть это не получится. Показы только через месяц, потом поход в Арку для отлично себя показавших (подозреваю, что не сразу после испытаний). Да еще и ждать, пока окна Арки, ведущие на Землю, устаканятся и Корона откроет доступ для всех, кто сумеет оплатить это окно для своих исследователей. Но это самый быстрый способ из возможных, быстрее никак. Я не смогу проникнуть в Арочный квартал, прорваться сквозь охрану и прыгнуть в портал. А даже если бы и смог, что это изменит? Исследователи продолжат посещать Землю через десятки Арок и ровно так же продолжат набирать рабов.

Значит, буду завоевывать уважение наставников в Лицее, причем с полной самоотдачей. И, пожалуй, начать набирать свой отряд из учеников. Тактик я, или нет?

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.