– Я тебе не верю.

Ной распластался на спине, закинув руки за голову. Тонкая простыня, какой они обходились в это время года вместо одеяла, сбилась в изножье, и они оба были нагие. Камилла лежала на боку, опираясь на локоть, так близко к нему, что, если бы она пошевелилась, он ощутил бы её тугую грудь у себя в левой подмышке.

Но она не двигалась. Она разглядывала его вблизи и ждала его следующей фразы, как будто подстерегала. В её дыхании ощущалась нотка алкоголя.

Ной смотрел в потолок и сосредоточился на том, чтобы не моргать. Он недавно обнаружил, что это старание избавляет его от любых других мыслей: только бы не моргать!

– И что с того? – спросила Камилла.

– Я в это не верю, – повторил Ной.

Но это была неправда. Она всего лишь вслух произнесла то, чего он боялся уже давно.

Они были парой почти три года. Внезапной парой, как это всегда называла Камилла. Внезапной, потому что они тогда познакомились в клубе «Ретро», куда оба пришли со своими постоянными спутниками, встретились на танцполе впервые в жизни, уже через полчаса покинули клуб вдвоём и с тех пор жили вместе.

– Посмотри на меня, – приказала она. Он повернул к ней голову и посмотрел в большие глаза, ореховый цвет которых был в крапинках золота. – Ты это видишь?

– Что?

– Спасибо, очень мило.

Она указала красным ногтем себе на внешний уголок глаза:

– Три месяца назад морщин ещё не было, так?

– Их и сейчас нет.

– Я тебе серьёзно говорю: я с тобой расстаюсь.

– Но почему?

– Потому что я больше не могу.

– Любить меня?

– Ерунда, это я могу ещё долго. Но этого недостаточно, ты понимаешь? На всю жизнь не хватит. По крайней мере, мне.

Камилла встала, вышла из комнаты и вернулась с зажжённой сигаретой.

– Ты снова стала курить?

– Вот именно. Ещё и этого не хватало, курить! А ты понимаешь, что это означает? Бессилие и покорность. Мне тридцать один год, и я сдалась. Мне тридцать один, я работаю бухгалтером и, извини уж, содержу на кормлении художника.

Камилла, казалось, сама была испугана потоком своих слов. Она стояла перед кроватью, прижимаясь левым предплечьем к животу и опираясь на него локтем другой руки – с сигаретой.

– Да, ты только взгляни на меня. Я знаю, что хороша собой. Меня раздражают красавицы, которые делают вид, будто не знают этого про себя. Я-то знаю это уже давно. И у меня то же самое, что у других красавиц: они находят несправедливым, что сами они красивые, а жизнь у них некрасивая.

Ной видел, что у неё выступили слёзы. Он встал с кровати и обнял её. Какое-то время он прижимал к себе всхлипывающую Камиллу в их маленькой спальне и шептал ей на ухо:

– Не плачь.

И:

– Всё будет хорошо.

И у него уже начиналась эрекция.

Камилла его оттолкнула:

– Но одного этого недостаточно.

Она пошла в ванную, Ной влез в боксёрские трусы и пятнистую майку, достал из холодильника пиво и поджидал её в прихожей.

Эта квартира в старинном доме досталась им по счастливому случаю. Камилла смогла перехватить её у одной подруги, когда та переезжала к своему парню. Две комнаты на четвёртом этаже, большая старомодная кухня, чугунная ванна на львиных лапах в тесноватом для неё помещении, высокие потолки с лепниной, скрипучий паркет и витиеватые батареи отопления.

На стенах между дверьми, ведущими из прихожей в комнаты и на лестничную площадку, были развешаны его картины. Один и тот же мотив – задний двор с липой – в разных стилях: натуралистическом, импрессионистском, кубистском, в абстрактном и поп-стиле. Эксперимент, который, как он считал, хорошо ему удался, если рассматривать его как поиск художественной концепции.

Камилла уже взяла себя в руки, когда вышла из ванной. Устранила повреждения, нанесённые слезами вокруг глаз, и подрисовала стрелки на веках.

– Давай поговорим, – сказала она и первой прошла в кухню.

Достала последнее пиво из шумного холодильника, который они уже давно собирались заменить, и они присели к кухонному столу.

– Извини, пожалуйста, – начала Камилла, – я старалась в последние дни быть предельно честной сама с собой. С тем результатом, что теперь должна быть и с тобой предельно честной. Я много размышляла о своей жизни и пришла к выводу, что эта жизнь не такая, какой я её себе представляла. К этому выводу я приходила уже и раньше. Но ещё ни разу не задавала себе вопрос, какой я её представляю себе в другом варианте. По крайней мере, до сих пор я не давала себе на это ответа. А теперь я знаю ответ. – Она сделала глоток из бутылки. – Ты хочешь его знать?

– Конечно.

Камилла помедлила лишь чуть-чуть.

– Я хочу жизнь без финансовых забот. Пусть это будет не роскошная жизнь – хотя я не возражала бы и против неё, – а такая, в которой мне не приходилось бы прикидывать, от чего мне придётся отказаться на сей раз, чтобы позволить себе то или это. Жизнь, на которую мне не приходилось бы зарабатывать делом, которое я ненавижу…

Она замолкла, но Ной видел, что она выложила ещё не всё.

– Говори же.

Она набрала воздуха.

– Только не принимай это на свой счёт, но: зарабатывать делом, которое я ненавижу, чтобы дать кому-то возможность заниматься работой, которую он любит.

Ной кивнул потяжелевшей головой:

– Давай подождём вернисажа. Если опять будет облом, тогда я найду себе работу.

– Чтобы у обоих была работа, которую они ненавидят. И при этом жизнь всё равно не станет обеспеченной.

– Но твоя жизнь и без меня не станет обеспеченной.

– Станет.

– Как?

– Я найду себе кого-нибудь с деньгами. Пока я ещё красивая.

Камилла снова расплакалась. Ной потянулся через кухонный стол, чтобы дотронуться до её руки.

Она её отдёрнула.

– Я знаю, что говорю, как какая-нибудь сука. А знаешь почему?

Он молчал.

– Потому что я и есть сука.

«Синий тюльпан» находился на полпути от врачебного кабинета кардиолога Джованьоли к трамвайной остановке. Когда Бетти Хаслер вошла в него, ей стало ясно, что под «тюльпаном» подразумевался не цветок, а пивной бокал.

Она села за один из столиков, которые стояли в ряд перед длинной скамьёй с мягкой обивкой. Скамья тянулась по обе стороны помещения; большинство столиков пустовали. Пинкфлойдовский Роджер Уотерс пел про «ещё один кирпич в стене». Как нарочно, именно это! Как нарочно, саундтрек к первому поцелую с Патриком, которого она с тех пор называла Патом.

Тогда шёл тысяча девятьсот восьмидесятый год, а ей тогда как раз исполнилось двадцать. Пат не был у неё первым, но стал последним.

Кельнер, одетый в чёрное и в красном фартуке до колен, спросил, чего она желает. Бетти Хаслер заказала мохито, напиток из тех давних и дивных времён.

Она не была пьющей. Если и принимала что-то алкогольное, то лишь для того, чтобы самортизировать себя, окружить смягчающей оболочкой. Она так себя и представляла: в виде чего-то хрупкого, требующего дополнительной защиты от жёсткой действительности. Например, мягкого футляра, накачанного воздухом. После визита к кардиологу, от которого она как раз шла, эта действительность стала ещё жёстче. А сама она стала ещё более хрупкой.

Кельнер принёс на подносе два мохито. Два больших стакана со льдом и свежей мятой, из которой торчала соломинка для питья.

– Почему два? – спросила она.

– Второй вон для того господина.

Он указал подбородком в сторону молодого человека, сидящего двумя столиками дальше перед опустевшим коктейльным стаканом. Тот с интересом смотрел в их сторону.

Кельнер поставил перед ней её напиток и понёс оставшийся к другому столу. Молодой человек поднял свой стакан, символически чокаясь с ней, и Бетти ответила на его жест.

Музыкальный аппарат заиграл «Rivers of Babylon», тоже песню из времён их начала с Патом. Хорошая наживка, чтобы увести её мысли из настоящего времени в прошлое.

У Пата тогда был старый автобус-фольксваген, который он переоборудовал в кемпер. На нём они и отправились на свои первые летние каникулы в Грецию. Почти всё время они проводили на пляжах, чаще всего нагишом и с греческим анисовым аперитивом.

Пат учился на инженера-механика и зарабатывал себе на учёбу как шофёр такси. Он был на три года старше, рослый, спортивный, с короткой стрижкой, что было тогда совсем не в тренде. Он был чудесным во всех отношениях.

Бетти Хаслер заказала ещё один мохито, и когда кельнер принёс его, на подносе опять стоял второй такой же. Опять для того молодого человека, который снова символически чокнулся с ней.

Снаружи было ещё светло, но внутри «Синего тюльпана» царил сумрак. Почти плотный занавес на больших окнах не впускал дневной свет, чтобы внутри как можно раньше возникало настроение, подходящее для вечернего стаканчика после работы.

Вскоре все столики были уже заняты, музыкальные хиты восьмидесятых и девяностых смешивались с аперитивным говором людей, отработавших дневную смену. Публика в баре делилась на две категории: компании и одиночки.

Компании приходили целой группой, явно привыкшие каждый вечер завершать здесь рабочий день. В большинстве мужчины, которым приходилось оттягивать возвращение к семейной жизни, чтобы избавиться от фрустрации прошедшего дня. Одиночки сидели со своими смартфонами и пили более системно, чем компанейские, но не меньше них.

Бетти и тот молодой человек были, похоже, единственными, кто сидел тут просто так, предаваясь своим мыслям.

Бетти всегда особо выделяла красивых людей, они отличались от печальных, напуганных и исполненных ненависти. Печальные среди последних были ещё не так плохи. А теперь они ещё и дополнительно выигрывали за счёт музыки – «Woman in Love»[1] Барбары Стрейзанд.

Когда-то Бетти и сама была воплощением влюбленной женщины. И оставалась ею всю свою жизнь с Патом. Не всегда телом, но душой всегда. Из любовной пары они в какой-то момент стали командой, как это происходит со многими счастливыми парами. Она создавала для него хорошо укреплённый тыл – то, в чём он нуждался всё больше. Потому что он был – и это выявлялось с годами всё отчётливее – не таким сильным, как казался. Но зато хорошим. Мягким и податливым. Из всех инстинктов, которые он пробудил в ней, материнский инстинкт становился преобладающим и всё более важным.

Молодой человек двумя столиками дальше сделал новый заказ. Кельнер кивнул ему и потом вопросительно посмотрел в её сторону. Что бы это ни значило, подумала она и подтверждающе кивнула. Когда кельнер явился с двумя напитками, она велела поставить их оба на её стол и попросила его пригласить к ней того второго любителя мохито.

Кельнер посмотрел на неё ошеломлённо, как будто не предполагал в ней такой высокой степени экстравертности, и шагнул к другому столу.

И всё же, всё же она всегда была экстравертом. Больше, чем могла показать это с Патом, сдержанность которого часто граничила с робостью. И который сейчас, например, устыдился бы за себя и за неё.

Она видела, с каким удивлением отреагировал молодой человек, однако с улыбкой встал и подошёл к её столу.

– Присядьте же на минутку, – потребовала от него Бетти. Он подчинился, и они пожали друг другу руки.

– Ной Бах, – представился тот.

– Бетти Хаслер. Я полагаю, не следует пить в одиночку. Тем более одинаковые напитки.

– Пожалуй, вы правы, – ответил он и передал ведение беседы ей в руки. В конце концов, ведь это она попросила его к себе за стол.

Для Бетти это никогда не было проблемой. Она обладала талантом заставлять людей, которых раньше даже не видела, говорить такие вещи, которые те вовсе не собирались высказывать. Её фокус состоял в том, что она ошарашивала их прямотой. Это срабатывало почти всегда.

– Почему вы решили сегодня напиться, Ной? – спросила она.

Поскольку ответил он не сразу, она добавила:

– А я вам потом скажу, почему это делаю я.

Она подняла стакан, и они чокнулись.

– Любовная тоска, – сказал он. – А вы?

– Тоже любовная тоска.

– Одинаковый напиток, одинаковая тоска.

– Есть много разных видов любовной муки. В вашем возрасте классическая: она больше не любит.

– Нет. Она ещё любит меня. Но она больше не любит нашу жизнь. Вернее так: она её больше не выдерживает.

Бетти смотрела на него, выжидая объяснений.

– Она считает, что я никогда не смогу предложить ей ту жизнь, на которую она надеялась.

– И в этом она права?

Он пожал плечами:

– Я не ожидал от неё такого отношения.

– И на что вы живёте?

Ной немного смутился.

– Понимаю, – сказала Бетти.

Он запротестовал:

– Но это лишь временно. Потом я её сменю.

Бетти только улыбнулась.

– А теперь вы. Какая у вас тоска любви?

– Мой муж умер.

– О. Мне очень жаль. Недавно?

– Да. Года три с небольшим. Если вам кажется, что это давно, вы ошибаетесь. Это всегда будет «недавно».

– Понимаю.

– Нет. Вам не понять, и я не желаю вам это понимать. Возьмём ещё по одному?

– Лучше нет, – ответил Ной.

– Я угощаю.

– Тогда с удовольствием, спасибо.

– Так и продолжим с мохито? Или хотите что-нибудь другое для разнообразия?

– Например?

– Коктейль «Куба либре».

– Годится.

Пока они ждали свои напитки, их голоса отдохнули.

Уровень шума в «Синем тюльпане» так поднялся, что им пришлось повысить громкость своего разговора больше, чем было соразмерно содержанию. За некоторыми столами посетители теснились на скамье, а к другой стороне стола придвинули свободные стулья от других столов.

Кельнер принёс два «Куба либре», декорированные ломтиками лайма. Они чокнулись.

– Я никогда не бывала на Кубе, – сказала Бетти скорее себе, чем Ною.

– Я тоже не был, – ответил он.

– Но вы ещё успеете, вы молодой.

– Тридцать три.

– На тридцать с лишним лет моложе.

– Шестьдесят пять нынче тоже не возраст.

– Если есть здоровье.

– А у вас нет?

Вместо ответа Бетти сделала глоток.

Ной смотрел на неё и думал, не спросить ли у неё разрешения написать её портрет. Продолговатое, узкое лицо, гордая осанка, большие, затуманенные глаза, в этом свете неопределимого цвета – она выглядела уже как написанная. Только меланхолию, окружавшую её, было трудно уловить.

Он задал вопрос, который не решился бы задать без напитка:

– Как умер ваш муж?

– Он был убит.

Ответ последовал так быстро и был исполнен такой ненависти, что Ной содрогнулся.

– Убит?

– Да. Мучительно, жестоко, медленно.

– И кто же это сделал, ради всего святого?

– Петер В. Цаугг.

Ной ждал разъяснений, но Бетти снова вернулась к своему напитку и поднесла его к губам. Сделала два-три глотка – как лекарство, которое ей приходилось принимать.

Это имя, Петер В. Цаугг, было знакомо Ною. То был коллекционер. Не крупный, но, если бы он купил картины Ноя, Камилле больше не пришлось бы работать бухгалтером.

– Вы знаете, кто это?

– Коллекционер искусства, не так ли?

– Ха! Он – и коллекционер? Ну, купит иногда картину, чтобы позадаваться. Но в искусстве ничего не смыслит. Как и во многом остальном.

– Я думал, он успешный бизнес-консультант?

– Не он. Это «Цаугг & партнёры» – действительно успешный бизнес-консалтинг. И не благодаря ему. Угадайте с трёх раз, благодаря кому.

– Вашему мужу?

– Вот именно.

– И тот его действительно убил? – спросил Ной, которому теперь стало ясно, что это, может быть, не надо понимать буквально. – Но почему?

– Потому что больше не нуждался в нём.

– И как он его убил?

– Так, как это делают в его кругах. Он его эксплуатировал, изматывал, обманывал, изводил, поднимал на смех и бессовестно использовал его скромность.

– То есть, значит, не буквально убил.

– Нет, для этого он слишком труслив. Он выбрал куда худшие методы. Подлые.

Они не заметили, как к ним подошёл кельнер.

– Не хотите ли что-нибудь съесть? – спросил он.

В «Синем тюльпане» стало уже спокойнее. Те посетители, что были после смены, уже разошлись по домам, и за многими столами принялись за еду.

Кельнер протянул им меню с закусками.

Бетти заметила нерешительность Ноя.

– Я закажу. А вы мой гость.

– Спасибо. В моей профессии заведено принимать такие приглашения.

Он взял меню, окинул его взглядом и отложил.

– Вы здесь часто бываете? – спросила Бетти.

– Я тут живу неподалёку. – И горько уточнил: – Жил.

Бетти не обратила на это внимания.

– И можете что-то порекомендовать?

– Гамбургеры тут сносные.

– А смешанный салат?

– Вероятно, тоже неплох.

Кельнер принял у них заказ. Как только он отошёл за пределы слышимости, Ной спросил:

– И что же сейчас с боссом вашего мужа?

– Он жив и здоров.

Она сделала гневный глоток.

«Синий тюльпан» опустел, лишь несколько столиков оставались заняты. Заведение не было обеденным, еда здесь служила скорее поводом для коктейлей, столовых вин, послеобеденного дижестива и медленного накачивания алкоголем.

Голоса стали тише, и слегка взвинченная музыка создавала правильный звуковой фон для доверительных вечерних разговоров.

Кельнер убрал их недоеденные тарелки и принёс бутылку шампанского, которую Бетти непременно пожелала заказать.

– Это освежает после плохой еды, и в нём меньше алкоголя, – сказала она.

Они смотрели, как официант откупоривал их бутылку. Было заметно, что в этом у него нет опыта.

Бетти пригубила шампанское.

– Тёплое, – сказала она.

– Отнести ещё немного охладить? – спросил кельнер.

– Это будет слишком долго, принесите кубики льда.

Она смотрела ему вслед, укоризненно качая головой:

– Пат считал большим грехом лёд в шампанском! – Она нежно улыбнулась своему воспоминанию: – Пат…

Кельнер принёс лёд и хотел бросить кубик в бокал Бетти.

Она взяла у него из рук щипцы и медленно погрузила лёд в бокал. Шампанское вспенилось, и только когда пузырьки полопались, она выпустила кубик из щипцов.

– Вот так это делается. Иначе вспенится через край.

Кельнер обиженно удалился.

– И как давно ваш муж работал у «Цаугг & партнёры»?

– С самого начала. Когда фирма ещё называлась «Хаслер & Цаугг», по именам двух основателей, в алфавитном порядке. – Она сделала паузу. – И по их значению!

Бетти погрузила кубик льда и в бокал Ноя.

– А почему и как название поменяли?

– К ним добавился младший партнёр, и Цаугг немедленно пришёл к идее назваться «Цаугг & партнёры». Якобы из-за длины фамилий.

Ной посмотрел на неё.

– Я знаю, о чём вы хотите спросить. Ответ будет такой: потому что Пат не мог настоять на своём. Он был слишком уступчив. А Цаугг наоборот.

Она осушила свой бокал и хотела долить себе. Ной забрал у неё бутылку и сделал это сам.

– Вскоре после переименования Цаугг убедил моего мужа, что, поскольку фирма носила его имя, он теперь должен иметь маленький перевес голосов. Пат поддался и на это. И с тех пор всё решал уже только Цаугг. Пат тянул на себе всю лавочку, а Цаугг изображал босса и снимал сливки. Свинья такая.

Она отпила глоток.

– И как долго ваш муж сносил это?

– Тридцать восемь лет, – прошипела Бетти. – До своего третьего инфаркта. В шестьдесят пять лет. Упокоение вместо ухода на покой.

– Третьего?

– Первые два он пережил. И, конечно, оба раза слишком рано опять возвращался к работе.

– А почему, Бога ради?

Громкость ответа Бетти перекрыла музыку, а любовная парочка через три стола повернула к ним головы.

– Потому что Цаугг без него оказывался в полной заднице! В полной!

Ной снова задал вопрос, который не задал бы трезвым:

– Почему же тогда Цаугг стремился его погубить, если так нуждался в нём?

– Он хотел его лишь заклевать, потому что Пат интеллектуально превосходил его. Убить его он захотел только тогда, когда решил продать лавочку. Потому что на это по-прежнему требовалось согласие Пата. Пока он был жив.

Ной кивнул:

– Понятно.

– Цаугг пытался уговорить Пата выйти из дела. Но для Пата это была единственная тема, в которой он не уступал. Никогда бы не уступил. Фирма была его жизнью. И Цаугг позаботился о том, чтобы Пат был ещё больше завален работой, чем прежде. Он пахал день и ночь, в выходные и праздники. Я и раньше-то редко его видела, а тут почти совсем перестала видеть. А если видела, то он спал или тупо смотрел в пустоту перед собой.

Бетти допила своё шампанское. Кельнер подбежал и долил им обоим.

– Он даже умер не дома.

Она достала из сумочки платок и промокнула слёзы, которые вдруг потекли у неё по щекам.

Ной утешительно прикрыл ладонью её руку. Теперь она всхлипнула.

Потребовалось некоторое время, чтобы она снова смогла заговорить. Её фраза гласила:

– Я напилась допьяна.

– Ничего. Я тоже.

Она ответила смесью пьяных всхлипов и хихиканья.

Не столько из интереса, сколько чтобы сменить тему, Ной спросил:

– И как теперь чувствует себя Цаугг?

– Он лишь название фирмы и свадебный генерал. А управляют фирмой «Цаугг & партнёры» его люди.

Бетти Хаслер снова расплакалась.

Потом она взяла себя в руки и покорно закончила:

– Но мне уже недолго осталось.

Ной искал, что на это ответить. Не успел он ничего найти, как Бетти сказала:

– Я только что от врача, кардиолога, его приёмная тут неподалёку. – Она показала в неопределённом направлении. – Меня сюда направил домашний врач. Я даже на один пролёт подняться не могу без остановки. Сердечная недостаточность. Оно может остановиться внезапно.

– Это у всех так, – сказал Ной.

– Но у меня с большей вероятностью.

Она махнула кельнеру рукой:

– Счёт, всё вместе, и такси.

Они ждали молча, пока кельнер не вернулся со счётом.

– Машина будет через десять минут, – сказал он.

Входная дверь стояла открытой, подпёртая клинышком, но входящий воздух был ещё жарче, чем внутренности «Синего тюльпана». Несмотря на яркое уличное освещение, на тёмном небе виднелись звёзды.

Поредевшее к вечеру уличное движение было неторопливым, как будто не хотело нарушать тишину.

Они молча ждали такси.

Оба держались на ногах нетвёрдо.

– Знаете, какое у меня всегда было сокровенное желание?

Ной помотал головой.

– Чтобы Цаугг сдох раньше меня.

– Понимаю вас.

– Но после сегодняшнего визита к врачу я знаю, что у меня нет времени ждать. Я должна этому поспособствовать.

– Что вы имеете в виду?

– Покончить с ним.

Фары осветили поворот улицы, из-за угла показалось такси.

Бетти порылась в сумочке, достала визитную карточку и протянула ему:

– Если вы знаете кого-нибудь, кто исполнит это для меня чисто и надёжно, позвоните. Но это должен быть профи. Я оцениваю дело в половину того, что мне оставил Пат.

Перед ними остановилось такси.

– Один миллион.

Ной помог ей сесть в машину. Потом смотрел ей вслед – и увидел в небе над машиной чёрную башню из туч, в которой сверкнула молния.

Световой знак свободного такси погас.

Камилла в китайском халате сидела за кухонным столом, перед ней стояла большая чайная чашка – детская, с зайчиками. Окно кухни стояло распахнутым, а в нескольких окнах соседнего дома ещё не погасили свет.

Чашка была лет на пять младше Камиллы, но старела не так бесследно. В нескольких местах она была залатана, из швов выпирал валик засохшего клея. Её часто роняли на пол, одна только ручка отламывалась дважды. И оба раза мать говорила: «Кто смог сломать, должен уметь и починить». И маленькой Камилле это действительно всякий раз удавалось.

Своего отца Камилла никогда не знала и предполагала, что матери он тоже неизвестен. Матери было восемнадцать, когда родилась Камилла, и первые пять лет девочка росла с матерью-одиночкой. Потом мать вышла замуж за водопроводчика, Камилла его не любила, и он её тоже. Он был постарше матери и, к счастью, так был занят созданием собственной фирмы, что почти не бывал дома. Мать помогала ему в бизнесе, как это называл отчим. На самом деле она и вела все дела, доведя предприятие до численности в тридцать шесть человек.

Когда отчим вышел на пенсию, они продали фирму и переехали на Солнечный берег в Испании. Камилла навестила их всего раз. Неохотно, потому что отчуждение с годами только накапливалось. Через три дня она съехала из их гнетущего дома в их гнетущем посёлке, что было на несколько дней раньше запланированного. Все трое испытали от этого лишь облегчение.

Она отпила глоток чаю и спросила себя, почему она так привязана к этой дурацкой чашке. Может, потому что чашка не давала ей скучать по матери.

Она услышала шаги на лестничной площадке и тут же звук ключа, который пытался открыть незапертый замок. Должно быть, он был не вполне трезв. Она оставляла свет в коридоре гореть, как всегда, когда была ещё на ногах, а дверь стояла незапертой. Она чувствовала себя в этой квартире в безопасности и не любила запираться. Она считала это недружественным актом, ведь это означало бы, что она исключает Ноя.

– Ты ещё не спишь? – спросил Ной. В рабочие дни Камилла ложилась рано.

– Я беспокоилась.

– За своего будущего бывшего? – язвительно спросил он, достал из холодильника пиво и подсел к ней.

– Лучше бы ты взял «Алка-Зельтцер».

Ему понадобилось несколько попыток, чтобы открыть пиво, он сделал глоток и отставил бутылку с преувеличенным выдохом облегчения.

Они долго смотрели друг на друга. Как будто им было нечего или, наоборот, много чего сказать друг другу.

Наконец Камилла пожала плечами и разочарованно опустила их.

– Я знаю.

– Но всё равно это делаешь.

– Я должна.

– Чепуха.

Камилла закрыла глаза и мягко помотала головой:

– Возможно, я слишком долго занималась этой работой. Я теперь смотрю на жизнь глазами бухгалтера. И с этой точки зрения у меня ничего не сходится. Дебет с кредитом. И не подождёшь, когда сойдётся. Надо что-то делать. Хотя это причиняет боль. Иначе в итоге всем будет ещё больнее. Ты понимаешь?

Камилла поднялась, села ему на колени, обняла за шею и поцеловала.

– Идём. – Она повела его за руку в спальню и раздела.

Четверть часа спустя они лежали рядом на спине.

– Такого со мной ещё никогда не бывало, – сказал Ной.

Камилла улыбнулась:

– Стандартная фраза всех мужчин, когда это происходит.

Он повернулся на бок, к ней спиной.

– Ты и правда слишком погрязла в своей бухгалтерии.

В раскрытое окно теперь брызгал дождь, отскакивая от косо поставленных планок закрытых ставней.

– Где ты был так долго?

– С одной женщиной.

– Ах вон оно что.

Порывы ветра стегали дождём по ставням, и яростный удар грома заставил их вздрогнуть. Раньше они бы сыграли в испуг и прижались друг к другу. Теперь нет. Теперь Камилла лишь спросила:

– И как её зовут?

– Бетти.

– Стриптизёрша какая-нибудь?

– Ей шестьдесят пять.

Камилла засмеялась. Он повернулся к ней и посмотрел на неё серьёзно:

– Правда. Вдова, она получила сегодня фатальный диагноз, и ей нужно было с кем-нибудь напиться.

Камилла молчала.

– Как и мне, – добавил он.

Она погладила его по щеке и примирительно поцеловала в губы.

Он обнял её обеими руками и ответил на её поцелуй ещё жарче. Может быть, она передумала, может, решила по-другому. Может…

Она мягко отстранила его:

– Я не про это. Расскажи.

Он доложил:

– Её мужа нещадно эксплуатировал его деловой партнёр и в итоге угробил. Теперь она ищет кого-нибудь, кто этого партнёра прикончит, пока она ещё жива. За миллион.

Камилла села в кровати, мотая головой:

– Я сейчас принесу тебе «Алка-Зельтцер», ты заснёшь, и твой хмель пройдёт.

Лиз, как всегда, опоздала. Камилле пришлось с боями сохранять для неё свободный стул в хорошем месте у окна и близко к стойке, и свой овощной сок она уже почти допила, хотя растягивала на подольше. А если пойти за новым, то потеряешь места.

Вегетарианский ресторан самообслуживания находился вблизи множества офисов и магазинов и в обеденное время был перегружен. Камилла часто здесь обедала: близко от работы, недорого и разнообразно.

Наконец-то Лиз вошла в дверь, вытянула шею, обнаружила Камиллу, засмеялась, помахала издали и стала пробиваться к её столу.

Лиз была лучшей подругой Камиллы. Они водили знакомство ещё со школы, и хотя Лиз окончила школу на два года раньше, они не теряли друг друга из виду. Лиз стала изучать юриспруденцию, потому что её отец внушил ей: если не знаешь, какую профессию выбрать, изучай юриспруденцию. Тогда станешь кем хочешь.

Через два года она бросила учёбу и занималась то одним, то другим, чем придётся.

Камилла же после школы стала изучать экономику, которую тоже через два года повесила на гвоздь и стала работать, чтобы накопить денег на полугодовое странствие по Азии вместе с Лиз.

– Извини, пробки. – Лиз поцеловала Камиллу и села рядом.

– С каких это пор ты водишь машину?

– Не я. Он.

– Кто?

– Серж.

– Мне полагается его знать?

– Нет. Мне бы тоже лучше не знать. Кто идёт в буфет первой?

– Ты. Иначе я опять расстроюсь, что взяла не то же, что ты.

Она смотрела вслед подруге и снова любовалась уверенностью, с которой та загружала свой поднос. Она не протискивалась вперёд, но другие просто автоматически её пропускали. При том что Лиз не отличалась импозантностью. Она была скорее изящного сложения, небольшого роста и носила почти классические, простого покроя костюмы. Если бы не её дикая грива, она могла бы сойти за даму. Если такое вообще бывает: хитренькая дама.

Она вернулась с порцией карри из овощей, жаренными на шпажках кусочками темпе и муссом из манго. И сказала:

– Я не начну есть без тебя.

Камилла вернулась с тем же набором и села на табурет рядом. Лиз с улыбкой покачала головой, и они пожелали друг другу приятного аппетита.

– Я это сделала. Вчера.

Лиз поперхнулась:

– Правда? И как он это воспринял?

– Не поверил.

– Так я и думала. А при каких обстоятельствах?

– После секса.

Лиз засмеялась:

– Тогда я понимаю его неверие.

Камилле было не до смеха:

– Я больше не хочу, не хочу с ним спать. Я просто больше не хочу с ним жить.

– Не так-то это просто.

Камилла вздохнула:

– Я знаю.

– Надо ли мне напоминать тебе о другом решении?

– Нет. Для меня это не решение, ты же знаешь.

Лиз пожала плечами:

– Тогда желаю тебе успеха в поиске того, кто обеспечит тебе ту жизнь, какую ты себе представляешь. И кто будет соответствовать и другим твоим требованиям к мужчине. Интересный, остроумный, интеллигентный, сексуальный, что там ещё?

– Холостой.

Они обе рассмеялись.

– Нет, серьёзно, – продолжала Камилла, – через десять лет мне будет сорок один. Знаешь, какие короткие эти десять лет? Мне вот только что было двадцать. У меня остаётся не так много времени на то, чтобы изменить свою жизнь. Если я не сделаю это сейчас, я это не сделаю уже никогда.

– Ты могла бы включиться в мой бизнес, имела бы работу, которая доставляла бы тебе удовольствие, а если повезёт, то и доход, с которым ты могла бы и дальше спонсировать Ноя. Говорю тебе это в последний раз. И закончим на этом.

– Спасибо.

– Я знаю, что ты думаешь. Но на сей раз получится. Концепция хорошая, и бизнес-план тоже. Иначе банк не выдал бы мне кредит.

– Да я и не думаю, что твоё агентство молодёжной моды не будет иметь успех, но ты же сама говорила: если повезёт. Я и сама довольно долго полагалась на везение, теперь же я хочу действовать наверняка.

– Назови мне хоть что-нибудь в жизни, для чего не требуется везение.

– Смерть.

Лиз обняла Камиллу за плечи и привлекла к себе:

– Ах, дорогая, вот поэтому я и хочу тебя к себе в компаньоны: за твою находчивость.

Камилла улыбнулась и, закрыв глаза, на миг приникла к ней головой.

– А Ной? Как у него дела?

– Вчера он явился пьяный. Кутил в «Синем тюльпане».

– И много выпил?

– Много. С одной дамой шестидесяти пяти лет.

– Ах, да что ты!

– Вдова. Она как раз шла от врача, получив очень плохой диагноз. Теперь она хочет – перед тем как умрёт – расквитаться с тем человеком, который виноват в смерти её мужа.

– Похоже, у Ноя был весёлый вечер.

– Ещё бы!

Они продолжали есть свой ланч и обе старались больше не говорить ни о расставании Камиллы с Ноем, ни об агентстве моды Лиз, чтобы не перебивать друг другу аппетит.

Потом они отнесли свои подносы к сдаче грязной посуды и вернулись к своей работе.

Только Лиз – с удовольствием.

Настоящее имя Бернарда Химмеля[2] вообще-то было Фриц Райтер. Но он взял себе творческий псевдоним ещё в художественной школе и был убеждён, что частью своего успеха обязан именно этому.

– В том, что твой прорыв пока не состоялся, виновато не имя, – сказал он однажды Ною. – Если бы меня звали Ной Бах, мне бы не пришлось брать себе псевдоним.

Бернард был старше Ноя на двенадцать лет, но оставался ему лучшим другом и служил для него образцом. Он был куда удачливее, и не только потому, что дольше занимался живописью. Прорвался он в свои двадцать пять лет, когда был на восемь лет младше, чем Ной сейчас.

– Твоему искусству не хватает истории, – постоянно поучал он Ноя. – Художественным критикам, музейщикам и галеристам всегда требуется история, которую они могли бы рассказать, показывая картины. Ты слишком много экспериментируешь. А по твоим картинам должно быть сразу видно: это Бах. И чтобы можно был сказать почему.

У самого Бернарда Химмеля таким «пунктиком» было мерцание между абстракцией и образностью. В его картинах всегда можно было обнаружить и то и другое. То, что на первый взгляд казалось абстрактным, оказывалось, если присмотреться, образным. Акварель облака, заполняющего картину, при ближайшем рассмотрении выказывала черты лица. Или холст, запятнанный случайно брошенными мазками, проявлял в себе живописный болотистый ландшафт. Он то и дело создавал акриловые абстракции круглого формата: зрители могли их вращать, чтобы с каждым новым углом поворота обнаруживать что-то неожиданное и предметное.

Ной обычно старался не возражать Бернарду, но в этой строгой характеристике усматривал ограничение художественной свободы. Его собственным отправным пунктом было: я хочу делать всё и экспериментировать со всем, что захочу.

Бернард возражал ему:

– В этом видится неуверенность. Да это и есть неуверенность. Люди не хотят покупать эксперименты художников. Хотят только результаты экспериментов.

Однажды, когда дискуссия об этом приняла уже горячий оборот, она увенчалась восклицанием Ноя:

– Да это же не искусство. Это маркетинг!

Бернард и по сей день не простил ему этого суждения. Иногда, показывая Ною свою свежую работу, он называл её своим «последним рыночным изделием». Смех, с которым он это произносил, всегда звучал немного горько.

Ещё одним признаком рыночного подхода Бернарда к искусству было для Ноя то, что в домашнем холостяцком хозяйстве того царил прямо-таки педантичный порядок, зато в его мастерской всегда присутствовал художественный хаос.

Когда Ной однажды заговорил с ним об этом, тот объяснил:

– Я потому и не принимаю коллекционеров у себя в квартире. Иначе бы они не видели во мне художника.

Когда Ной однажды упомянул рыночный подход Бернарда в разговоре с Камиллой, она сказала:

– Немного маркетинга не повредило бы и тебе тоже.

Теперь они с Бернардом сидели в продавленных, испятнанных кожаных креслах его огромной мастерской, освещённой только с крыши – застеклённой пилообразной крыши перестроенного здания небольшой фабрики. Стены были без окон и предназначались для картин. Симфоническая музыка, исходящая из хай-эндового бокса, смешивалась с запахами краски. Из кухонной ниши доносилось урчание кофеварки «Биалетти». Бернард направился туда и вернулся с двумя дымящимися чашками.

– Валяй, рассказывай.

– Она хочет расстаться со мной.

– Камилла?

– А кто же ещё?

– У неё появился другой?

– Пока нет. Но будет, куда он денется.

Бернард чуть не поперхнулся:

– Ты это серьёзно?

– Это не я, а она. Уже присматривается.

Бернард пил свой кофе, качая головой.

Ной продолжал:

– Она говорит, что не хочет всю жизнь заниматься ненавистной профессией только ради того, чтобы другой за её счёт мог заниматься тем, в чём он раскроет свой потенциал. Даже если она его ещё любит. И при этом она ещё и плачет, как будто это я её бросаю.

– Особенная женщина, – сказал Бернард.

– Да. Поэтому я и не хочу её терять.

Бернард задумчиво посмотрел на младшего друга и завёл за ухо прядь своих густых каштановых волос длиной чуть ли не до плеч. Наконец он сказал:

– Она, конечно, права. Многие женщины находятся в таком же положении. Но лишь немногие делают хоть что-то, чтобы изменить положение, пока ещё не поздно. С этой точки зрения решение Камиллы вполне разумно.

– Но бессердечно.

– Сердце и рассудок – это естественные природные враги. – Бернард долил себе кофе. – И что теперь? – спросил он. – Что ты собираешься делать?

– Попрошу Камиллу немного потерпеть – до вернисажа.

– Терпение – редкое качество у женщин лет тридцати.

– У меня хорошее предчувствие насчёт моей предстоящей выставки.

Это утверждение Ноя прозвучало немного вопросительно.

Бернард не ответил.

– Ты в этом сомневаешься?

Бернард помедлил.

– Я сомневаюсь не в выставке. А в галерее.

– Я бы и сам предпочёл твою. Но Штайнер тоже ничего.

– Но это не галерея для больших прорывов, нет. Для этого она слишком смешанная. Тебе следовало бы обращать внимание на контекст. Среди двух очень средних выставок и хорошая не будет выглядеть хорошо.

– Я знаю, ты это всегда говорил, но… Ты и сам знаешь это «но»: мне не приходится быть разборчивым. Это могут себе позволить только такие, как ты. А нашему брату остаётся брать то, что дают. Или уж совсем не выставляться.

– А это иногда и лучше. – Бернард посмотрел на Ноя с вызовом.

Тот лишь пожал плечами и повесил их как что-то неподъёмно тяжёлое.

– Мне сейчас просто нужны деньги.

– Ну так добудь их как-то по-другому.

Ной кивнул и простился.

Мастерская Ноя располагалась на четвёртом этаже бывшей школы-восьмилетки. Помещения шести классов были разгорожены гипсокартоном пополам, превращены в художественные мастерские и сдавались городской управой художникам очень недорого. Одна из этих двенадцати мастерских досталась Ною – благодаря тому, что за него замолвил словечко Бернард Химмель.

Его часть была с дверью, которую пришлось установить для новоотделённого помещения. И там пришлось дополнительно обустроить ванную. А туалетом для Ноя служил один из четырёх школьных ватерклозетов в коридоре.

К каждой мастерской прилагалась небольшая кладовка на чердаке. Кладовка Ноя была переполнена нераспроданным искусством.

Ной стоял у одного из двух больших окон своей мастерской и смотрел в бывший школьный двор, служивший теперь игровой площадкой. Двое детей строили в песочнице крепость. Их матери воткнули в песок большой зонт от солнца и сидели в купальниках неподалёку от детей, устроив себе пляжную идиллию посреди города.

Стоял жаркий день. Ной держал окна закрытыми и на целый день включал вентилятор, который ему подарила Камилла. Макс Штайнер, его галерист, запаздывал. Он должен был зайти, чтобы из картин, которые здесь всюду висели на стенах, стояли прислонёнными на столах и лежали на полу, отобрать те, которые можно будет показать на предстоящем вернисаже.

Все произведения принадлежали исключительно к серии, над которой Ной работал в последние несколько месяцев: он выбирал из своего большого запаса собственных рисунков и эскизов – частью даже из студенческих времён – какой-нибудь и сминал его. Потом снова распрямлял, но не разглаживая – и копировал в масштабе один к десяти в различных техниках: гиперреалистично, акварельно или в масле.

Ной был почти уверен, что этим методом нашёл именно то, о чём говорил Бернард: историю и узнаваемость. Его искусство впредь будет состоять в портретировании его собственного художества в разнообразных техниках. Благодаря этому его работы остаются тематически и стилистически впредь абсолютно свободными. Постоянным было лишь то, что портретировал их он сам.

Бернарду, которому он обычно говорил всё, на сей раз он ничего про это не сказал. Он хотел его ошеломить в день вернисажа. И прежде всего убрать с дороги его вечный демотивирующий скепсис.

На школьном дворе показался Макс Штайнер. Он был в светлой соломенной шляпе, в белой рубашке с коротким рукавом, а свой пиджак нёс, закинув за левое плечо. Он был рослый и тощий и ходил слегка сутулясь, чтобы быть ближе к народу.

Неожиданно он поднял голову, глянул вверх, заметил Ноя, стоящего у окна, и помахал ему. Ной помахал в ответ, сердясь, что его застукали. Теперь Штайнер будет думать, что его ждут здесь с нетерпением, и это усилит его позицию при выборе картин и при обсуждении комиссионных. Поскольку Штайнер хотел шестьдесят процентов вместо общепринятых пятидесяти, а Бернард заклинал Ноя ни в коем случае не соглашаться на это.

Макс Штайнер немного запыхался, поднимаясь по лестнице, когда Ной открыл ему дверь. Штайнер вручил ему свою шляпу и пиджак.

Ной какое-то время нерешительно стоял с этими предметами одежды, потом снял с крючка свой перепачканный краской рабочий халат, бросил его на стул, а вещи галериста повесил на крючок.

– Так, давай тогда начнём, – сказал Штайнер. У него был такой высокий голос, что по телефону он всегда назывался полным именем с фамилией, чтобы его не приняли за женщину.

Ной указал на стену, которая отделяла его мастерскую от второй половины бывшего класса. Картины висели на этой перегородке в два ряда, а третий ряд стоял на полу, прислонённым к стенке.

– Эти я назвал бы своим первым выбором, остальные уже второй.

Штайнер молча обошёл мастерскую. Большинство работ он уже знал, но разглядывал их все как в первый раз.

Ной чувствовал, как у него колотится сердце, и сердился на себя за это. Раза два-три он попытался дать объяснение картинам, но потом вспомнил совет Бернарда: никогда не объясняй своё искусство. Оно говорит само за себя. Если это сделаешь ты, зритель растеряется.

Макс Штайнер взял одну картину из второго выбора, принёс её к первому и заменил одну из ряда.

– С твоего позволения, – пробормотал он.

Таким же образом он продолжил перемешивать выбор Ноя. И Ной сел на стул поверх своего испачканного халата и просто смотрел.

Штайнеру было под шестьдесят лет. Он орудовал своими неуклюжими конечностями неловко, но было видно, что он знает, как обращаться с картинами.

Через три четверти часа он остановился, скрестив руки, перед стеной со своим собственным выбором и разглядывал его, склонив голову набок.

Выбор Ноя был гармоничным. Все картины близкого формата, цвета и техники были не слишком противоречивы. Их объединяло чувство единства. Теперь же там господствовал хаос. Форматы, техники, краски – всё как попало.

Штайнер ещё раз подошёл к стене, снял большую картину и заменил её двумя меньшими. Потом повернулся к Ною и сказал:

– Вот так.

Ной не возражал, но галерист видел его скепсис.

– Я знаю, знаю. Но я не куратор, я продавец. Я выставляю не Ноя Баха, а его картины. Причём в широком ассортименте. Всех расцветок, размеров, техник и цен. Я старый заяц и знаю, что лучше продать пять подешевле, чем одну дорогую. Так их увидят больше людей.

Ной указал на две-три картины маленького формата:

– Почём уйдут эти? Приблизительно? – решился он спросить.

– Акварели под тысячу, акриловые под две, а в масле под три.

Он посмотрел на Ноя с состраданием и потом улыбнулся:

– Я знаю, это всегда тяжёлые разговоры с вами, художниками, прагматические. Но так уж оно есть: ваше искусство делает вас художниками, а не наоборот. Поэтому я хочу первым делом донести ваши труды до людей. А для этого они должны быть доступными. Как ты думаешь, сколько стоили первые картины Цумтрога?

Ной это знал: около трёхсот. Штайнер это однажды упоминал. Это было восемнадцать лет тому назад. Цумтрог был для Штайнера наглядной историей успеха. Сегодня его причисляли к самым преуспевающим художникам страны, и он стоял на самом верху списка художников галереи Штайнера, хотя уже давно там больше не выставляется.

– Согласен, – снова сказал Ной, как будто Штайнер просил его согласия на такую ценовую политику.

Теперь наступил момент, чтобы перейти к вопросу комиссионных. Но Штайнер опередил Ноя:

– Цумтрог тоже начинал с процента сорок на шестьдесят. И тоже не был от этого в восторге, но он понимал, что неизвестный художник означает для галереи больше расходов. Гораздо больше работы со средствами массовой информации, больше расходов на рекламу, на сетевое продвижение. Когда станешь успешным, ты будешь уже самоходным. Тогда я с удовольствием перейду на формулу пятьдесят на пятьдесят.

– Согласен, – опять сказал Ной.

Он смотрел из окна вслед уходящему галеристу, как тот в своей соломенной шляпе и тропическом хлопчатобумажном пиджаке неуклюже шагал по бывшему школьному двору и опасливо обошёл двух играющих детей, словно кусачих собак.

Смешной тип. Но разве сам он, кого двумя-тремя фразами сбили с переговорной позиции, не был ещё смешнее? Как же он собирается завоевать себе Камиллу обратно?

Он не любил выполнять эту процедуру: надрезать куриную кожу на голени, взять ножку за сустав, краешек скользкой надрезанной кожи ухватить при помощи кухонной бумаги и стягивать. Однако Ной храбро ошкурил четыре куриные ноги и обвалял их в смеси из муки, соли и паприки.

Он хотел удивить Камиллу кок-о-ваном, петухом в вине, и под бокал «примитиво», которого он купил три бутылки, рассчитывая использовать его и для кок-о-вана, рассказать ей о своей встрече с Бернардом и Максом Штайнером. Немного повернув версию в позитивную сторону.

О тезисе Бернарда про историю и узнаваемость. И что обе они проявятся лучшим образом в его ожидаемой выставке. И – он оставит в подвешенном состоянии, то ли это сказал Бернард, то ли только он сам так считает – гениальное здесь состоит в том, что сам он при этом всё ещё будет пользоваться полной художественной свободой, а его работы всё равно расскажут историю и станут тем «Бахом», которого ни с кем не спутаешь.

Он уложил обвалянные куриные окорока в чугунный горшок, и несколько минут они шумно обжаривались.

Другая хорошая новость должна была состоять в поведении Макса Штайнера. Что он пустит в ход перспективную ценовую политику: это означало так перемешать форматы, техники и цены, что у покупателей будет выбор на все вкусы и бюджеты. То же самое Штайнер когда-то проделал с Цумтрогом в начале его карьеры. И потом – или он должен сказать «тем самым»? – его прорыв станет делом решённым.

Он достал из горшка обжаренные до золотистой корочки куриные окорока, выложил их на тарелку, а в жире из-под них протушил лук, чеснок, розмарин и шампиньоны, разрезанные на четвертинки.

Ной планировал изобразить всё с таким воодушевлением, что Камилла забудет про свой ужасный план или хотя бы отложит его исполнение в долгой ящик.

Он откупорил бутылку «примитиво», налил себе немного, попробовал, наполнил бокал, а остальное вылил с шипением в горшок, где томились овощи.

Пока вино уваривалось наполовину, он сел с бокалом за кухонный стол и ещё раз мысленно проиграл весь предстоящий застольный разговор.

Женщина, снимавшая эту квартиру до Камиллы, встроила в красивый старомодный корпус кухни современный нижний шкаф худшего качества. Он был оклеен белым пластиком, который кое-где отстал от прессованных опилок корпуса, создавая неприятный контраст с верхней частью гарнитура, выкрашенного в фисташково-зелёный цвет.

Его бокал был уже пустой, когда он поместил в горшок четыре куриные ножки. Им предстояло тушиться пятьдесят минут. За это время Камилла вернётся домой, ещё в дверях почувствует аромат своего любимого блюда и издаст ошеломлённое «М-м-м!».

Он принялся накрывать стол. Празднично, с белой скатертью, с приборами, полученными от крёстных Камиллы, которые дарили ей приборы только до её тринадцати лет, а потом перестали, потому что она перестала их за это благодарить.

Он откупорил вторую бутылку, налил себе немного и сел с бокалом в гостиной, которую Камилла со времён пандемии и сейчас ещё иногда использовала в качестве домашнего офиса.

Это была самая большая комната в квартире, с двумя высокими двустворчатыми окнами, выходящими на улицу. Зимой на них полагалось навешивать дополнительные наружные рамы, но они чаще всего откладывали эту операцию на потом, пока не становилось уже не нужно, потому что в воздухе уже снова пахло весной.

Обстановка состояла главным образом из предметов, которые они находили на блошином рынке или Камилла замечала их в какой-нибудь лавке, питая пристрастие к дизайну шестидесятых годов – всё избыточно яркое и на тогдашний манер модное.

Набором подушек Камилла сделала софу не такой угловатой, три кресла были настолько непохожими, как будто это было частью дизайна. Клубный стол в середине группы имел форму почки, а два подсвечника на нём выглядели как призы, выигранные в тире.

Источниками света были три торшера с несколькими подвижными разноцветными абажурами в форме фунтика. На стенах висели три Ноя Баха и один Бернард Химмель – подарок к тридцатилетию Ноя. Камилла называла это произведение «конфитюром из четырёх фруктов».

Ной удобно устроился на софе, отпил глоток и радовался. Смартфон звякнул сигналом, который оповещал о сообщениях от Камиллы. Сообщение сопровождалось светящимся сердечком.

«Не жди меня. Хорошего вечера».

Ной лежал в темноте на кровати, в любую минуту готовый сделать вид, что спит. В последний раз, когда он смотрел на часы, было восемь минут четвёртого. Это было минуты три тому назад.

Вторую бутылку «примитиво» он почти допил, кок-о-ван так и остыл в горшке, нетронутый. Рядом с почти полной пепельницей. Это он нашёл на рабочем столе Камиллы пачку сигарет и половину из них перевёл в пепел, толком не куря. Он был курильщик «за компанию».

Если Камилла наконец придёт, он не будет с ней разговаривать. Он хотел лишь подглядывать за ней сквозь ресницы. Как она выглядит, что излучает, как двигается. И ещё он хотел, бесшумно втянув воздух, ощутить, как она пахнет.

Около четырёх он заметил, что засыпает. Тогда он пошёл в ванную, похлопал себя по лицу пригоршнями холодной воды и потом снова нырнул под простыню.

В десять минут шестого снова взглянул на будильник и вскоре после этого ещё раз взглянул. Было уже больше девяти. Ной испугался. Постель рядом с ним была пустой и холодной.

На кухонном столе увидел записку: «Я на работе. Не хотела тебя будить».

Она переоделась в гостиной, а вчерашнюю свою одежду швырнула на кресло. Он понюхал её летнюю блузку, которая ему так нравилась, потому что при движении то обрисовывала её груди, то утаивала их. От блузки пахло её духами и клубной ночью.

На софе лежал кашемировый плед, подаренный одним его предшественником, и она иногда любила уютно в него кутаться перед телевизором.

Камилла, как видно, ночевала на софе, но это не могло длиться больше трёх часов.

Значит, это всё.

Этому не стоило удивляться. Камилла всегда была женщиной, которой трудно давалось принять решение, но если уж она его приняла, то реализовала очень быстро.

Он опустился на софу рядом со смятым пледом и ждал, когда им овладеет чувство – ярость? Печаль? Пустота? Отчаяние? Ненависть? Разочарование?

Его тело сжалось, лицо скривилось, и всхлип перекрыл дыхание. Он сидел, скорчившись, на софе, то и дело мотая головой, всхлипывая и сокрушаясь по Камилле.

Ему потребовалось много времени, чтобы подняться на ноги, пойти в ванную. В зеркале он увидел своё небритое скорбное лицо и снова всхлипнул.

Он принял душ, оделся, собрался с силами и набрал в мобильнике её номер.

Камилла перевела все звонки на коммутатор. И там ему ответили, что она «на совещании» и перезвонит ему.

Так-так, на совещании. Он представил себе, как она на бегу бросила телефонистке: «Если позвонит Ной, то я на совещании и перезвоню».

Ещё никогда он не получал от неё такого сообщения. Если он звонил, она обычно отвечала. У неё не всегда было время, но его всегда хватало, чтобы ответить самой и сказать: «Сейчас я не могу, перезвоню».

Может, она и не на работе вовсе. Может, просто оставила там распоряжение: «Если позвонит Ной, то я на совещании и перезвоню».

Он поехал к себе в мастерскую и принялся рисовать. Делал мрачные, быстрые наброски углём. Один хуже другого, как ему казалось.

А может, она просто загуляла с подругой в клубе, думал он. И ничего такого страшного не произошло. Он иногда был склонен к преувеличениям, он не знал, то ли это склонность, то ли реакция на преувеличения самой Камиллы. Может, она вернулась домой не так уж и поздно, но поскольку он задремал, то не заметил этого, а она легла на софу, чтобы не будить его. И чтобы избежать сурового ночного разговора. Он, правда, пару раз ночью вставал, но только в ванную, а в гостиную и не заглядывал. Может, она там всю ночь мирно дремала.

Ной уже сдружился с этой успокоительной версией, когда зазвонил телефон.

– Всё в порядке? – спросил он.

– Не по телефону, – сказала она. – Поговорим после, дома.

По её голосу он понял, что может забыть про свою успокоительную версию событий.

Ной сидел в кафе «Шмидлин» напротив своего дома, чуть наискосок, и ждал. Он хотел войти в квартиру после Камиллы, этого требовала его гордость. Он пялился, как ему казалось, уже целую вечность на фасад их дома. Фасад давно требовал ремонта. Фигурные наличники окон выделялись своей чернотой на сером фоне штукатурки, но многие разнообразные ящики для цветов снаружи от подоконников придавали облику дома живой вид, почти нешвейцарский.

Затем он увидел, как она идёт, приостановилась перед входом, поправила волосы, отражаясь в одной из четырёх стеклянных фрамуг входной двери, и открыла.

Спустя десять минут поднялся и он к себе на четвёртый этаж по скрипучим деревянным ступеням, открыл входную дверь и заглянул в гостиную. Свою одежду она уже убрала, свёрнутый кашемировый плед аккуратно лежал на спинке софы, а сама она сидела перед своим кофе.

Он сел напротив, не поздоровавшись, и только смотрел на неё. Была её очередь произносить первую фразу.

Вместо того чтобы заговорить, она, опираясь локтями на колени, развела ладони в виде цветка лотоса. Приглашение открыть огонь.

– Уже случилось, значит, – утвердительно сказал он. Совсем не ту фразу, которую целый день готовил заранее.

Камилла серьёзно кивнула и пожала плечами.

Ной думал, что был к этому подготовлен, но теперь её ответ нанёс ему удар – как в лицо кулаком.

Наверное, по нему это было видно, потому что Камилла подалась вперёд и робко положила ладонь ему на колено.

Он смахнул её, как что-то досадное.

Прошло некоторое время, прежде чем он нашёл что сказать. У него получилось слезливо:

– А я-то думал, ты ещё дашь нам шанс до итогов вернисажа.

Она откинулась на спинку софы и подыскивала слова.

– Вообще-то я хотела этого. Но потом… Это не было запланировано.

– Любовь с первого взгляда, – с отвращением сказал он. Тоже не из привычных ему фраз.

Опять установилось выжидательное молчание.

– И? – спросил наконец Ной.

– И что?

– Как оно было?

Камилла вздохнула:

– Ах, Ной.

– Ах, Камилла, – ответил он.

И снова после паузы, на сей раз уже без сарказма:

– И как ты себя после этого чувствуешь?

Она пожала плечами:

– Запутанно. Всё вперемешку. Грустно. Но и… но также и немного… счастливо.

Ной ничего не сказал.

– Не из-за того, что произошло, – пояснила она. – А больше из-за того, что это произошло. Ты же сам знаешь, что становится легче, когда решение уже принято. Даже если не уверен, правильное ли оно. Решения действуют освободительно.

– Для тех, кто их принимает. Но не обязательно для тех, кого они затрагивают.

Камилла печально кивнула.

Он нерешительно разглядывал её и заметил слезинку, которая быстро набухла, отделилась от нижнего века и покатилась по щеке.

Ной встал и обнял её. Сперва утешительно, потом страстно.

Они набросились друг на друга, как будто в первый раз.

Или в последний.

Самые лучшие всегда случайные. Никакой связи с жертвой, никаких мотивов, никаких свидетелей, без выбора и непреднамеренно. Об это обламывают себе зубы лучшие оперативники.

Взять хотя бы случай Рюбена. Альберт К. Рюбен, 49 лет, гражданин Австрии, коммерческий директор типографии, в Швейцарии был в командировке, с назначенными встречами на пятницу и понедельник. Выходные прошли на удивление хорошо, и он спонтанно отправился пройтись по ближайшей прогулочной зоне. Перед тем как покинуть отель, он позвонил жене и своей младшей дочери. После этого от него больше не было никаких сигналов. Во вторник один горный велосипедист нашёл его труп на краю туристической тропы. Вскрытие показало, что он – не прошло и двух часов, как он вышел из отеля, – был убит единственным выстрелом в голову. С некоторой дистанции.

Были люди и с мотивами – а у какого коммерческого директора нет врагов? – но все они жили в Австрии и имели железное алиби. И даже когда вдова Альберта К. Рюбена съехалась с мужчиной, с которым, как выяснилось, у неё были отношения ещё при жизни мужа, подозрения не подтвердились.

Ной стёр цепочку запросов в своём ноутбуке, чтобы не оставлять следов, захлопнул его и зажал под мышкой. Обнажился небольшой участок голой столешницы, в остальном сплошь покрытой бумагами всех видов, карандашами для эскизов и кисточками. Он подошёл к шкафу с красками и втиснул ноутбук среди баночек.

Во всех пяти необъяснимых случаях, которые Ной изучил, преступление было совершено огнестрельным оружием. Все остальные методы – к примеру, столкнуть с балкона, отравить или утопить – оставляют следы, которые рано или поздно всё-таки приводят к преступнику.

Решающим преимуществом стрелкового оружия была дистанция с жертвой. Прежде всего, если речь шла не о личном огнестрельном оружии, а о ружье.

Ной пошёл к ванне. Рядом с ней стоял простой деревянный столик, а на нём – электроплитка с двумя конфорками, на которую он теперь поставил воду в маленькой кастрюльке. Он вымыл чашку, которая давно стояла в мойке, немного окрасившись от мокнувших в ней кистей.

Он вытер её хозяйственной бумагой и опустил в неё пакетик чая «эрл грей».

Неужто теперь ему придётся, как и многим его коллегам по искусству, жить в своей мастерской, превратив её в тайную квартиру? Неужели уголок с софой у окна станет его спальней – позади самолично разрисованной ширмы, чтобы не так бросался в глаза?

Вода начала шуметь. Сигналом, что она закипела, послужит крышка, которая начнёт прыгать, а перелившаяся через край вода зашипит на плитке.

Он никогда раньше не думал, будет ли у них с Камиллой навсегда. А что об этом думать, он просто не мог себе представить, что нет. И до сих пор ему так казалось. Может, он потому и не был так раздавлен, как должен был бы. Представление, что они могут расстаться, казалось ему абсурдным. И потому его отчаяние из-за этого тоже носило в себе что-то не действительное.

Вода закипела, он залил чай до краёв и встал с дымящейся чашкой в руках у окна.

Бывший школьный двор с песочницей, которая ещё пару дней назад кому-то заменяла пляж, теперь мокро поблёскивала, а большие листья каштана дрожали от дождевых капель.

Когда Ной в девятнадцать лет поступил в школу молодого бойца, он входил в растущую тогда группу молодых мужчин, которым служба в армии уже не казалось чем-то плохим, как некогда их отцам. Он даже находил удовольствие в этом и был в тройке лучших стрелков своего призыва. Они постоянно делили между собой места на пьедестале почёта в соревнованиях по стрельбе и уже после учёбы не раз встречались на стрельбищах, непременных для военнообязанных мужчин.

Только когда он повесил на крючок свою профессию графика и стал свободным художником, он отказал себе в радостях стрелкового спорта. Теперь ему это не подходило.

Но, может быть, со стрельбой было так же, как с ездой на велосипеде. Если однажды научился, то уже никогда не разучишься.

Он проглотил остатки чая и выудил из портмоне визитную карточку.

От Бетти Хаслер.

Кот как обычно лежал на кресле Пата.

Через год после смерти мужа Бетти было задвинула кресло в кабинет Пата, но кот так долго мяукал на том месте, где это кресло стояло раньше, что она передвинула его назад.

Это она всегда кормила Феликса, чистила его лоток, возила его к ветеринару и открывала ему балконную дверь, когда он мяукал ночью. И всё равно кот по сей день оставался котом Пата. При его жизни он каждый вечер возвращался из своих прогулочных рейдов незадолго до семи часов. И в те бесчисленные вечера, когда Пат возвращался позднее, очень поздно или вообще не возвращался домой. Бетти чаще всего сидела на софе и не имела бы ничего против, если бы Феликс улёгся рядом с ней. Но он делал это, только когда гремел гром и сверкали молнии или был фейерверк.

Кот сохранял к ней дистанцированное отношение. Но и она к нему тоже. Вернее сказать: она его не любила. Никогда она его не любила. Только терпела его, потому что он был единственным, что ещё осталось живым от Пата.

Она встала и оперлась на вычурный подлокотник софы в стиле Луи-Филиппа, дожидаясь, когда пройдёт приступ лёгкого головокружения, которое начиналось всякий раз, когда она поднималась на ноги.

Салон, как она всегда называла гостиную, был, признаться, обставлен несколько по-мещански. Дорого, но примитивно. Не было там ничего дизайнерского, хотя Пат и она уже могли бы себе это позволить.

Они оба выросли в простых условиях и имели одинаковое представление о том, как обустраиваются богатые. Поэтому квартира была несколько перегружена мебелью, причём почти исключительно стильной, и безупречно отреставрированным антиквариатом.

Было пять минут восьмого. По впечатлению, какое молодой человек оставил у неё, он должен был позвонить в дверь ровно в четверть восьмого. Она направилась в кухню.

Кухня тоже выглядела как антиквариат. Она, правда, располагала всем современным оборудованием – духовка, посудомойка, фуд-центр, микроволновка, – но все они были встроены в узорчатую дубовую стенку. Арматура состояла из фигурной латуни, кухонная раковина из керамики, и дополнительно для кондиционирования воздуха служил потолочный вентилятор из древесины, который выглядел как пропеллер военного самолёта времён Первой мировой войны.

Кухонный стол был антиквариатом из тяжёлого дуба с искусственно затёртой столешницей.

Эту кухню Бетти установила за два года до смерти Пата, и тот на это лишь с улыбкой покачал головой.

Она встала на стул и сняла с верхней полки кухонного шкафа коробку с сухим печеньем, которая стояла там уже давно, высыпала печенье на тарелку, а тарелку поставила на поднос, где уже стоял чайник.

И чего он от неё хочет? Скорее всего, денег, он ведь художник без средств, его только что покинула женщина, которая его содержала. Если Бетти всё правильно помнила. Но это вряд ли, ведь она тогда много выпила и стала болтливой, как обычно. И, как обычно, она, пожалуй, наговорила лишнего. Как и он, кстати, тоже.

С его женщиной она бы охотно познакомилась. То, что он рассказал о ней, было впечатляющим. «Я люблю тебя, но не люблю жизнь с тобой» – это была умная фраза. Бетти и сама часто думала её, но так никогда и не высказала.

Она отнесла поднос в гостиную. И уже раздался звонок. Кот вскочил и неторопливо направился к входной двери.

Она последовала за ним и сняла старомодную телефонную трубку переговорного устройства.

– Это Ной, – назвался голос.

Верно, подумала она, его звали Ной – и нажала кнопку.

Когда он вошёл в квартиру, Феликс угрожающе выгнул спину, фыркнул и потом гордо удалился назад в гостиную, чтобы занять кресло Пата.

Ной показался ей меньше ростом, чем она помнила. На нём были джинсы, белая рубашка и хлопчатобумажный пиджак. И это и есть так называемая трёхдневная щетина? Или всё-таки просто небритость из-за любовной тоски?

Он протянул ей три красных цветка шиповника, которые, скорее всего, сорвал по дороге, с соседской живой ограды.

– Не знаю, по-прежнему ли мы на «ты»? В прошлый раз мы перешли, – напомнил он.

– Тогда будем продолжать, – ответила Бетти.

Она провела его в гостиную, и они сели в стильные кресла с цветастой обивкой, спинки которых Пат всегда находил неудобно крутыми.

– На сей раз чай, пойдёт? – Она налила ему. – Сахар? Молоко? Лимон? И печенье к чаю?

Он отмахнулся.

– Лимон, – ответил потом.

– Как дела? – спросила Бетти.

Ной сделал слабое движение рукой:

– Так себе.

– А она… как её зовут?

– Камилла.

– Она по-прежнему решительна?

Ной неопределённо покачал головой.

Бетти выжала ломтик лимона в свою чашку. Ему бросилось в глаза, что краснота её ногтей уже немного отросла.

– И что же такое ты хотел обговорить со мной? – спросила она.

Ной помедлил. Он тоже взял кусочек лимона из фарфоровой вазочки и выжал его сок себе в чай.

– В прошлый раз, в тот вечер, ты сказала… Что если я знаю кого-нибудь, кто мог бы профессионально убрать с дороги Цаугга…

Бетти посмотрела на него ошеломлённо.

– Не знаю, насколько это для тебя серьёзно, но…

– Не очень.

Ной осёкся.

– А что? У тебя есть кто-то на примете?

Он отмахнулся:

– Тогда оставим это.

– Но ты знаешь таких людей?

Ной пожал плечами.

Бетти недоверчиво помотала головой:

– Неужели из твоих художественных кругов?

Оба сделали по глотку чая.

Кот наблюдал за ними жёлтыми глазами.

Бетти поставила свою чашку на тонкое блюдце.

– Ты сам?

– Что?

– Ты профи? – Бетти спросила это с сочувственной улыбкой.

Он немного смутился.

– Это была всего лишь идея. Забудем об этом.

Но Бетти упорствовала:

– Ты мог бы взять это на себя – убить Цаугга?

– Позаботиться о том, чтобы его не стало.

Бетти с улыбкой помотала головой:

– Я сказала глупость. У тебя нет оснований делать ещё б́ольшую глупость.

– Как я уже сказал: забудем об этом.

Они молчали. Но для Бетти эта тема ещё не была закрыта.

– Обеих мух одним ударом. Я получила бы своё удовлетворение, а ты своё, своё…

Ной не давал ей подсказку.

– Вот, значит, на что ты готов ради…

– …Камиллы.

– …пойти ради Камиллы.

Ной сделал жест бессилия:

– Любовь.

– И ещё много чего, – дополнила Бетти. – Ревность, уязвлённая гордость, и ещё, и ещё.

Он выпил последний глоток из чашки и поднялся. Кот в кресле опять вздыбился горбом.

– Спасибо за чай.

Бетти оперлась о подлокотники, неуверенно встала и снова села.

– Всё в порядке? – спросил Ной.

– Нет, – ответила она. – В верхнем ящике маленького комода с телефоном лежит коробочка. Можешь мне её принести, пожалуйста?

Ной выдвинул ящик:

– Тут лежат много коробочек с лекарствами.

– Белая с красными полосками.

Он принёс её.

Она выдавила из блистера одну таблетку.

– А теперь ещё немного чаю.

Он подлил ей, она взяла чашку и проглотила таблетку с тёплым чаем. Потом откинулась на спинку и закрыла глаза. Некоторое время Ной нерешительно стоял около неё, потом снова сел.

Вся краска ушла из её лица, и незаметные прежде румяна на щеках теперь отчётливо выделялись на белой морщинистой коже. Она дышала медленно и мелко.

Ной не заметил, что кот спрыгнул с кресла, и испугался, когда животное вдруг потёрлось о его ногу. Он огляделся в этом кабинете, полном стильной мебели, с невротичным котом и старой женщиной, которая походила на восковую фигуру и которой он предлагал себя в качестве наёмного убийцы.

Всё это вдруг показалось ему нереальным.

– Эй! – окликнул он восковую фигуру. – С тобой всё в порядке?

Она открыла глаза и посмотрела на него.

– Такое теперь происходит со мной всё чаще. На меня накатывает свинцовая усталость, я ненадолго закрываю глаза, а когда снова их открываю, оказывается, что прошло уже много времени. Как после сна.

Бетти сделала паузу.

– Может, скоро я их уже вообще не открою.

Снова пауза.

– Я не нахожу эту мысль плохой. Разве ты не хотел уйти?

Ной помедлил.

– Ты ведь уже поднялся уходить?

Прежде чем он смог ответить, она продолжила:

– Ты уже встал и потом снова сел, потому что я клюнула носом. Спасибо.

Оба выжидательно смотрели друг на друга.

– Ты можешь спокойно идти, – подбодрила она его. – Со мной уже снова всё в порядке.

Ной встал и попрощался.

– Мне очень жаль, насчёт заказа, – сказала Бетти, пока он не повернулся уходить. – Если у меня изменится мнение, я дам тебе знать.

Ной был на месте без десяти шесть, как ему велел Макс Штайнер, хотя Бернард Химмель ему объяснял:

– Если в приглашении стоит «в 18 часов», то в это время являются аперитивщики, те, кто хочет быть уверен, что им достанется выпить и закусить. А вот пресса, заинтересованные художники и уж точно коллекционеры приходят позднее.

Галерея размещалась в офисном здании семидесятых годов, на втором этаже. Дверь стояла открытой и прикрывала собой плакат несколько кустарного вида с четырьмя работами и именем Ноя Баха.

Первое помещение было самым просторным. За ним следовали две маленькие комнаты, в которых были выставлены несколько работ меньшего формата, а ещё там располагались офис, чайная кухня и туалеты – дамский и мужской.

Бернард был прав: в галерее ещё почти не было посетителей. Некоторые, с бокалами в руках, стояли, болтая, а кто-то жевал в одиночку, стоя перед картинами.

Макс Штайнер был уже тут и беседовал с Крамером и его женой – живописно стильной парой лет шестидесяти пяти. Она в свободном батике и с распущенными длинными волосами яркого окраса хной – такой цвет достигается только на седых волосах. На нём был шарф из батика и белая соломенная шляпа, которую он не снимал и в помещении.

Между дверьми, ведущими в офис и к туалетам, стояла Эвелина у маленького буфета с белой бумажной скатертью. Это была тихая блондинка маленького роста, гораздо моложе Макса Штайнера, лет на пятнадцать или двадцать, насколько мог судить Ной. Она всегда казалась ему преждевременно сдавшейся. Она исполняла свою работу супруги галериста и, казалось, потеряла надежду на то, что всё ещё переменится, может стать волнующим и страстным. Но, может, всё это было лишь фантазиями Ноя, с которыми он иногда расписывал мир незнакомых ему людей, и эти фантазии потом так и прилипали к людям.

Ной направился к буфету, чтобы не столкнуться с Крамерами, и подумал, что Эвелина, может быть, по той же причине нашла себе там какое-то занятие.

Он остановился рядом с ней и смотрел, как она заново перераспределяет по двум стаканам палочки из сырых овощей и заполняет третий, пустой стакан палочками из цукини и моркови, тщательно следя за тем, чтобы создавалась соответствующая игра цвета.

Потом она ещё поправила вазочки с соусом для макания в них овощей, унесла блюдо с ломтиками лосося в чайную кухню и вернулась с блюдом ломтиков хлеба, намазанных ливерным паштетом.

Вероятно, подумал Ной, она экономит лосося для знатоков и коллекционеров. Он взял себе бумажную салфетку, постелил её на левую ладонь, а сверху положил хлебец с ливерным паштетом. В правую руку взял бокал красного вина. Так у него уже не было свободной руки, чтобы подать её Вельти, что ему пришлось очень кстати.

Вельти был на десять лет старше него – художник и устрашающий пример того, что могло когда-нибудь случиться и с ним самим, если он в ближайшее время не добьётся чуть большего успеха.

В ближайшее время? Нет, успех ему нужен немедленно. Сегодня же вечером.

Он кивнул Вельти, тот кивнул в ответ и сказал:

– PIP.

Ной смотрел на него вопросительно.

– Picture in Picture. Ну, это по телевизору, все знают.

Ною стало почти жаль, что у него не было свободной руки. Он сказал:

– Не хочу тебя больше задерживать, вид у тебя голодный.

И направился в соседний зал.

Там он какое-то время был практически один, пока не решился вернуться назад, в главный зал.

Здесь бродило уже больше людей, но Камиллу он нигде не увидел. Она хотела прийти вдвоём с Лиз, а это могло получиться немного позже, она предупредила. Ной надеялся, что она будет его сопровождать, но быстро понял, что про это можно забыть. Камилла была последовательной, и он бы и сам любовался этим качеством, если бы оно не затрагивало его самого. Они хотя и жили всё ещё в той же квартире, но уже не вместе. На второй день после той ночи, когда она вернулась домой лишь к утру, ему пришлось помогать ей перетаскивать в гостиную её половину двойной кровати и шкаф для одежды.

Они будут использовать квартиру как общежитие, пока не прояснится их жилищная ситуация, как выразилась Камилла. Что это будет за решение такое, ему было пока непонятно. Вероятно, с этим господином у неё теперь сойдётся дебет с кредитом и решатся все её финансовые проблемы.

А он? Ной? Что тогда будет с ним?

Он ещё раз заглянул в буфет и взял себе добавки, чтобы обе руки были заняты.

Макс стоял рядом с низеньким круглым человеком в вышитой мусульманской молитвенной шапочке и помахал ему, подзывая к себе. Он представил его мужчине и оставил его наедине с ним.

– А я только что сказал Максу, что вы мне сильно напоминаете Креспонкса. Вы знаете Креспонкса? Он ведь тоже любит работать с «Mise en abîme»[3]. Картина в картине. Только у него всегда один и тот же сюжет. Специфический приём повторения на уровне нарратива. Вы где взяли такие бутербродики?

– Вон там, в буфете! – Ной указал в сторону стола.

Человечек направился туда, бормоча на ходу:

– Интересно, «Mise en abîme», только в другой интерпретации.

Тут Ной увидел, как в зал входят Камилла и Лиз. Он хотел радостно пойти им навстречу, но тут ему в голову пришло нечто лучшее. Они озирались, ища его, и Лиз заметила его первой. Она указала в его сторону, и они обе двинулись по направлению к нему.

В это мгновение к нему подошёл Макс с каким-то мужчиной. Спортивного вида, с проседью, привлекательной внешности, лет так шестидесяти пяти или чуть больше.

– Ной, позволь тебе представить знатока живописи и коллекционера, Петера В. Цаугга. У него есть к тебе один интересный вопрос.

Цаугг подал ему руку со стальным рукопожатием и спросил:

– А почему бы вам не написать просто картину?

Когда Ной спустя три недели снова вошёл в «Синий тюльпан», Бетти сидела за тем же столом. Перед ней стоял ярко украшенный стакан с чем-то двухцветным, с тремя соломинками-завитушками и с бумажным зонтиком по соседству с ломтиком лимона.

«Тюльпан», как его называли завсегдатаи – а теперь и Ной с Бетти были здесь немножко завсегдатаи, – был снова заполнен облегчённым гулом голосов оконченного рабочего дня.

Ной подошёл к её столу:

– Можно к вам?

Бетти подняла взгляд, улыбнулась и указала ему на стул справа.

Он сел. Спросил:

– Как дела?

– В порядке. А у тебя?

– Тоже.

– А как выставка?

– Сегодня закончилась.

– И?

– Проданы две.

– Ну, всё-таки.

– Две маленькие.

– Коллекционеры?

– Дерматолог. Для комнаты ожидания. Со скидкой пятнадцать процентов. – И с сарказмом: – Скидка за количество.

– А что-нибудь зарезервировано?

– Одна. На посмотреть.

– Но ведь для этого картины и пишутся: чтобы посмотреть.

Оба засмеялись.

Музыка, призванная немного приглушать разговоры, опять была из восьмидесятых и девяностых. Анни Ленокс как раз пела «Sweet Dreams».

Подошёл кельнер. Ной кивнул на коктейль Бетти:

– Мне такой же.

– Но это моктейль. Безалкогольный, – предупредила Бетти.

– Тогда мохито. У меня сейчас непереносимость безалкогольного.

– А мне нельзя ничего алкогольного. Так утверждает мой кардиолог.

– Лучше не становится? – спросил Ной.

– Это уже никогда. В лучшем случае замедлится ухудшение.

Когда появился мохито, они символически чокнулись.

Ной отставил свой стакан и сказал:

– Теперь мне доставило бы удовольствие убить Цаугга.

Бетти посмотрела на него долгим взглядом. Потом спросила:

– Он что, посетил выставку?

– Даже вернисаж.

– Само собой разумеется. Цаугг ходит только на вернисажи. Всё остальное для него слишком скромно.

Ной изобразил ей в лицах свою встречу и имитировал интонацию, с какой Цаугг спросил его: «Почему бы вам не написать просто картину?»

– И что ты ему ответил?

Ной сделал большой глоток.

– Самое худшее из возможного.

Она ждала.

– Я ответил: «Хороший вопрос». – Он уронил голову на скрещённые на столе руки и с отчаянием повторил: – «Хороший вопрос!»

Бетти взъерошила его затылок:

– Это он умеет, Цаугг, довести человека до такого ответа. Это его проклятая доминантная манера. Со мной это часто происходило. А с Патом и того чаще.

Она жестом подозвала кельнера и заказала мохито. Выпив первый глоток, она прошипела:

– За это я бы лучше убила себя, а не его.

Она горько рассмеялась.

Он молчал.

Из звуковых колонок исходил тёплый голос Элтона Джона, он пел «Your Song». За соседним столом взорвалась смехом группа, празднуя свой счастливый час.

Когда всё утихло, Бетти спросила:

– И теперь?

Ной ответил не сразу.

– Я имею в виду: как теперь у тебя дела?

– Ты имеешь в виду: без прорыва, без Камиллы, без работы и без квартиры?

Бетти осторожно кивнула.

– И без таланта, – добавил он.

Бетти помотала головой:

– Талант у тебя есть. Триптих вообще чудесный.

Ной улыбнулся:

– Те три обнажённые? Когда ты назвала их триптихом, они сразу стали как будто лучше. А ведь это просто три раза обнажённая Камилла.

– Она очень красивая.

– Да – красивее, чем триптих.

Они оба выпили по глотку и слушали Элтона Джона.

– Значит, ты тоже была на выставке?

– Да, позавчера. Чуть было не купила триптих.

– Это единственное произведение, для которого я добился своей цены. Четырнадцать тысяч, с большим отрывом дороже остальных. Чтобы его никто не купил.

– Жаль, я бы купила. Но напрямую от тебя. Отстёгивать этому галеристу восемь тысяч четыреста я бы не хотела.

Она снова взялась за свой мохито и доконала его.

– Если ты передумаешь и всё-таки отдашь его: я заинтересована.

Она подозвала кельнера и заказала ещё один круг на двоих:

– На подумать.

– Я уже подумал. Тебе я продам.

– Окей. Но этот круг тогда оплатишь ты.

Перед домом стоял синий фургон с надписью «Грузотакси Лео». Задняя дверца была открыта. Внутри уже громоздились штабелем коробки для переезда, рядом с ними туалетный столик Камиллы. И её половина двуспальной кровати.

Из двери подъезда вышел парень в комбинезоне с табуретом-вертушкой, на котором Камилла всегда сидела прямая как свечка, когда красилась.

Они кивнули друг другу, и Ной поднялся в квартиру.

Он был немного с похмелья и ночь провёл у себя в мастерской. Накануне в «Синем тюльпане» он не ограничился двумя мохито.

Камилла стояла, нагнувшись над софой, и складывала свои платья, которые вынимала из раскрытого шкафа.

Он некоторое время смотрел на неё, она не слышала, как он вошёл. Что бы она ни делала, у неё это выглядело всегда привлекательно. Изящно и умело. Даже когда она уходила, и даже при сексе – она делала это контролируемо.

У неё выбилась из зажима прядка волос и при наклоне то и дело падала на правый глаз. Пока Камилле не надоело отбиваться от неё, как от назойливой мухи, и она выпрямилась, чтобы снять зажим. Она удерживала его в зубах, пока заново собирала тяжёлые волосы обеими руками на затылке.

Камилла стояла, закинув руки назад, локтями к потолку; её подреберье и груди обрисовались под блузкой, глаза были закрыты, и в этот момент он понял ещё определённее: он будет за неё бороться.

Теперь она его заметила.

– А я надеялась, что ты придёшь, когда я уже управлюсь.

– Почему?

– Было бы не так тяжело.

– Не так тяжело, если бы я пришёл в пустую квартиру?

Камилла захватила зажимом все собранные волосы.

– Ты прав. И то и другое тяжко.

– Ты переезжаешь к нему?

– Нет, к Лиз. – И уже не так твёрдо добавила: – Пока что.

Ной кивнул:

– Понимаю.

– Ведь что ни говори, это неправильно: расставшись, жить в одной квартире.

– Но мы же не всегда дома одновременно.

– Не всегда, но слишком часто.

Ной испытывал облегчение. То, что она переезжала не к своему новому мужчине, лишало происходящее окончательности.

– А я продал твою тройную обнажённую натуру.

– Ух ты! Поздравляю. – Она шагнула к нему, положила вытянутые руки ему на плечи и поцеловала его в лоб.

– Четырнадцать тысяч, – добавил он.

– Минус шестьдесят процентов Макса.

Ной с улыбкой помотал головой:

– Продажа состоится уже после выставки.

Камилла засмеялась:

– Но будет следствием этой выставки.

Пожав плечами, он ответил:

– Макс не должен об этом знать.

Она отпустила его и подёргала за ухо:

– Будь чистым, малыш.

– Нелегко оставаться чистым без денег.

Он притянул её к себе, она сперва поддалась, но потом снова высвободилась у него из рук:

– Именно это я и имела в виду.

Она снова принялась складывать свою одежду.

– И кто же это меня купил – так, из-под полы?

– Одна коллекционерша.

Камилла не стала уточнять. Спросила только:

– Какую же цену ты назначил ей?

– Четырнадцать.

– Полную?

– Она просто не любит Макса.

– Это понятно. Но картина ей понравилась?

– И модель.

Грузчик в комбинезоне вдруг возник в дверях и кашлянул.

– Входи, – сказала Камилла. – Чемодан там готов. И этот сейчас тоже.

Ной пошёл в кухню, она последовала за ним. Кухонного стола уже не было, и стульев осталось только два из четырёх.

Ной открыл шкафчик встроенной кухни, взял бутылку красного вина и достал из выдвижного ящика штопор.

– Помнишь, что это за бутылка?

– Бутылка удачи.

– Я представлял это по-другому.

– Я тоже.

Он откупорил её и понюхал:

– Должна быть настоящая пробка. Но нет.

Он открыл дверцу шкафа, ища бокалы.

– Хрустальные я упаковала. Они у меня от отца.

Ной налил вино в два простых стакана.

Они чокнулись, Камилла немного помедлила и потом села на стул.

– Квартира оформлена на меня, но ты можешь здесь оставаться, пока не найдёшь решение.

– Платит за неё он?

Камилла не ответила.

– Тогда я её не хочу.

– Не капризничай.

– Ни в коем случае. Ты что, не понимаешь?

Камилла думала недолго.

– Понимаю.

– Пат не был религиозным, но вот это его привлекало. Триптих со святым Ильдефонсо Рубенса. Эту репродукцию он повесил когда-то над супружеской кроватью своих дедушки и бабушки, а позднее над кроватью родителей. Представь себе: мадонна, голенькие ангелы, элегантные короли, благоговейные пастухи – и все глядят, как в семье производятся дети. Меня это представление всегда смущало, но в глазах Пата эта картина должна была обеспечить плодовитость. У него было четверо сестёр и братьев. А сами мы так и остались бездетными.

Она стояла в задумчивости перед старомодной супружеской кроватью с покрывалом в поперечную полоску и разглядывала слегка поблекшую с одной стороны репродукцию алтарного триптиха.

– Так, – приказала она себе, – теперь Рубенс будет снят, и его заменит другой триптих. Тебе придётся немного отодвинуть кровать от стены, чтобы подобраться туда.

Когда Ной сделал то, что она хотела, кот Феликс вскочил на кровать, выгнул спину и зашипел.

– Да он у тебя её не отнимет, – простонала Бетти, – глупое ты животное.

Ной снял триптих со стены и положил его на кровать лицом вниз.

Под шплинтом, который прижимал картон репродукции к раме, торчал почтовый конверт.

– А это ещё что? – удивилась Бетти.

Ной протянул ей конверт, она его открыла.

Там был детский рисунок. Гора, похожая на горб верблюда. На левой стороне стоял снеговик, косо, на склоне горы. На правой стороне, тоже косо, дерево с круглой кроной, размером с голову снеговика.

На горе было нацарапано слово «висна».

Бетти растерянно пожала плечами:

– Может, весна?

Она перевернула рисунок. На обратной стороне стояла надпись, сделанная детской рукой: «Отто». А рядом уже взрослая приписка: «Февр. 2003».

Бетти удивлённо смотрела на Ноя.

– Это почерк Пата. Но Отто? Кто это, я не знаю. Пат находил с детьми общий язык, он любил детей, и дети его любили.

Она положила рисунок на кровать, Ною показалось, что она сейчас заплачет. Но она сказала без выражения:

– Тогда, значит, эта картина действительно была выражением желания Пата иметь детей.

Она подобралась:

– Теперь уже повесь, пожалуйста, Камиллу.

Ной приставил первую часть триптиха к стене, а Бетти подсказывала ему по высоте, какая ей подходила. Ной пометил место и отмерил середину кровати. Потом прибил к стене первый рисунок четырьмя гвоздями. Без рамы. Ной всё-таки сумел убедить Бетти, что рамы убивают картины.

Теперь он держал вторую часть, на дистанции в тридцать сантиметров.

– Нет, надо ближе. Так, чтобы они почти соприкасались. Иначе это не триптих, – протестовала Бетти. Он послушался.

Когда он вывесил и третью картину с правильным интервалом и принялся задвигать кровать на место, Феликс поднялся, зафыркал и снова выгнулся. А всё это время не двигался с места.

Бетти села на одно из двух кресел, которые стояли у стены напротив кровати. Вероятно, они служили паре местом, куда можно было сбросить одежду на ночь.

– Присядь же на минутку, – она указала на свободное кресло.

Ной сел. Они разглядывали триптих над супружеским ложем, на котором свернулся калачиком кот.

Ной ждал, что она что-нибудь скажет о картинах. Но она сказала:

– Двадцать один год я спала в этой комнате. Двадцать один год! Я подсчитала: если вычесть отпуска и короткие отъезды, получится больше семи тысяч дней, а если в среднем спишь восемь часов, то получится больше пятидесяти шести тысяч часов! Если бы я сказала себе, когда мы покупали эту квартиру и эту кровать: здесь ты проведёшь пятьдесят шесть тысяч часов твоей жизни, я не знаю, как бы я на это среагировала. Пока смерть не разлучит вас, ты будешь проводить свои ночи в этой кровати и в этой комнате – это звучит всё-таки не так, как пятьдесят шесть тысяч часов.

Оба задумались над этим.

– И всё-таки это не показалось тебе таким долгим. Иначе бы ты не тосковала по нему так.

Порыв ветра надул штору перед открытым окном, липы на заднем дворе зашумели листьями.

Бетти хотела подняться из кресла.

– Сиди, я закрою. – Ной закрыл окно, шум теперь слышался лишь приглушённо.

– Спасибо. Я не знаю, верно ли это. Тоска – это ведь ощущение утраты. Но ведь его не испытываешь, когда утраченное ещё здесь.

Ной задумался над этим.

– Я не знаю, как это объяснить. Если другого нет рядом, а это нормальное состояние у таких пар, какой были мы. Иногда этим даже наслаждаешься, иногда досадуешь на это, иногда скучаешь и так далее. Но я не помню, чтобы когда-нибудь думала: ах, был бы он сейчас здесь! Понимаешь? Или всё-таки иной раз и подумаешь, но отсутствие Пата ведь было при его жизни не постоянным, и оно наступало не внезапно или неожиданно. А прежде всего, оно не было окончательным. Окончательность слишком абстрактна. Её не можешь себе представить.

Ной помотал головой:

– Да, не можешь. – И чуть громче добавил: – И не хочешь!

Бетти поднялась из кресла, остановилась на какой-то момент, чтобы поймать такт дыхания, и пошла к пузатому комоду в стиле барокко, с инкрустациями, стоящему у окна. Из верхнего ящика она взяла конверт и протянула его Ною.

– Спасибо. – Он собирался сунуть его в нагрудный карман.

– Лучше проверь.

Он открыл конверт и пересчитал четырнадцать тысячных купюр.

– С этим я могу ещё некоторое время побыть свободным художником. Спасибо.

– Я рада. Надеюсь, это поможет и в любви. Идём, я сделаю нам кофе.

Ной последовал за Бетти в кухню. Она достала из шкафа баночку молотого кофе, наполнила фильтр и налила в кофейную машину воду.

– Фильтрованный кофе, какой любил Пат, американо. – Они присели к кухонному столу. – Здесь мы завтракали по выходным. Но и в выходные он потом всё равно отправлялся в офис.

– Он работал и в выходные?

– Чаще всего. Когда был здесь. А такое случалось нечасто. И в праздники тоже бывало. Даже на Рождество он не всегда был дома.

Кофейная машина с фильтром начала булькать.

Бетти покачала головой:

– Чем больше времени проходит с его смерти, тем больше стираются воспоминания. Теперь вот каждый раз, когда я пью здесь кофе, мне кажется, что Пат был здесь со мной всегда. А ведь при этом я чаще всего была одна. Он был либо в командировке, либо в офисе. Он всегда был где-то. И всё меньше со мной.

Она медленно встала и взяла из кухонного шкафа две фигурные чашки.

– Праздников у нас вообще больше не было. А ведь поначалу мы так любили куда-нибудь поехать. Ездили по миру при малейшей возможности. А потом это прекратилось. И была уже только работа. Всегда вставал самое позднее в шесть, если вообще ночевал дома. И наскоро варил себе здесь кофе. Эспрессо, вот на этой штуке, – она показала на компактную кофеварку для эспрессо, нарушение стиля на этой старинной во всём остальном кухне.

– В семь он уже был в офисе. Он, бывало, проработал уже часа три к тому моменту, когда подгребал Цаугг. Тот бегал по утрам. Следил за собой, хотел оставаться здоровым. – И она со злостью добавила: – И дожить до старости.

Она смотрела, как кофе медленно наполняет прозрачную кружку.

– Любовь растёт со смертью любимого. А ненависть… Оставим это.

Она извлекла из автомата фильтр, открыла крышку мусорного ведра и выбросила фильтр туда. Потом налила обоим в фарфоровые чашки и подсела к Ною за тяжёлым дубовым столом, который был несколько высоковат для неё, отчего она казалась ещё меньше.

– С ненавистью к выжившему может покончить только смерть. Собственная или того, кого ты ненавидишь.

Они дули на дымящиеся чашки и больше не говорили, пока пили кофе, и Ной тактично дал понять, что хочет уже скоро уйти.

– Иди, – дружески приказала Бетти, – иди уж.

Когда Ной встал, она добавила:

– И борись за свою любовь. И против… – Она отмахнулась: – Ах, да что там.

– Что?

– Ничего.

– Пятьдесят два.

– Такой старый?

– Но совершенно здоровый. Раз в два дня у него персональный тренер. На дом приходит. У него свой тренажерный зал.

Лиз засмеялась:

– Ты уже сама говоришь, как одна из них. «Свой тренажерный зал»…

– Да я и есть почти одна из них.

На этой фразе у Камиллы было такое потухшее лицо, что Лиз обняла её. Камилла приняла её сострадание, а потом высвободилась:

– Он милый. Он добрый. Он неплохой.

– И при деньгах.

– Ещё как.

Лиз налила в бокалы красного вина.

– А в остальном? – И посмотрела на Камиллу с вопросительной улыбкой.

– Тоже ничего.

– Только ничего?

– Очень даже ничего.

Они сидели в просторной гостиной-столовой четырёхкомнатной дорогой квартиры Лиз.

Если у тебя плохое жилище – такая у неё была теория, – ты много времени проводишь вне дома, а это обходится в итоге дороже, чем дорогая аренда.

Квартира Лиз находилась в элегантном квартале города, в четырёхэтажном доме эпохи грюндерства. Тут была спальня со своей ванной, детская комната, гостевая комната, в которой теперь и жила Камилла, тоже со своей ванной, большая кухня с конторкой и та гостиная-столовая, в которой они сейчас сидели.

Камилла до сих пор избегала разговоров на эту тему. Но в этот вечер у обеих подруг отменились назначенные встречи, и они сварили себе спагетти и дошли уже до третьего бокала кьянти-классико.

– Ну вот. Тогда чего же тебе ещё надо?

Камилла растерянно пожала плечами:

– Ты же знаешь. Я уверена, что смогу его любить. Но для начала надо всё-таки хоть немножко влюбиться. Это такое красивое чувство.

Лиз тихо кивнула:

– Да. Это так. – Она засмеялась и взяла свой бокал. – Насколько я помню.

Они чокнулись, Лиз снова посерьёзнела:

– Значит, это он?

– Что?

– Влюблён.

– По крайней мере, говорит это по десять раз на дню.

Лиз смотрела на Камиллу с некоторым сомнением.

– Нет, зря я о нём так пренебрежительно. Он не такой, как ты думаешь. Не такой поверхностный. Он очень долго был в браке с одной и той же женщиной. Они уже стали чужими друг другу, две их взрослые дочери уже упорхнули из гнезда. Он не плейбой. Он ищет чего-то прочного. Не смотри на меня так по-дурацки.

Лиз накрутила на вилку спагетти и молча ждала.

– Да, я думаю, он влюблён. Честно.

Лиз сунула спагетти в рот.

– Я знаю, что у тебя в мыслях.

– Что? – спросила Лиз с полным ртом.

– Что я – нет.

– Ну вот, ты сама и сказала.

– Но это ещё может измениться.

– Это кажется мне приблизительно тем, что раньше называлось браком по расчёту. Я думаю, одно другое исключает, расчёт и влюблённость.

– Я понимаю. Но знаешь, что со временем тоже будет исключено? «Бедная, но счастливая».

– А «богатая и счастливая» будет?

– Тоже исключено. Но «богатая и довольная», я думаю, получится.

Лиз вздохнула:

– Не знаю, нет у меня такого опыта.

Камилла принялась возить вилкой по своей почти пустой тарелке.

– Если ты не уверена, то, может, вам ещё стоит дать друг другу шанс. То, что он продал дорогую картину, может быть, как раз поворотный пункт.

Камилла задумчиво играла остатками спагетти, тянула их через остатки соуса по фарфоровой тарелке, как маленькую змею, образуя белый след, который быстро исчезал.

– Ты по нему скучаешь, нет?

Камилла вскипела:

– Разумеется, я скучаю по Ною. Но жизни с ним я больше не хочу!

Лиз встала и откупорила вторую бутылку.

– А жизни с Карлом хочешь?

– Я буду держаться дистанцированно. Это преимущество: когда нет влюблённости, тогда это получается.

– Дистанцированная домохозяйка и мать? – Лиз попробовала вино и наполнила бокалы.

– Дистанцированная самостоятельная партнёрша.

Они обе отпили по глотку.

– «Самостоятельная», – усомнилась Лиз. – Ею не станешь, если финансово зависишь от другого.

– Совсем зависимой я, надеюсь, не стану, если твоя бизнес-модель действительно сработает.

Лиз удивлённо посмотрела на Камиллу:

– Значит ли это?..

Камилла улыбнулась:

– Я поговорила с Карлом. Он не отказался. При одном условии.

– И каком же?

– Пятьдесят-на-пятьдесят.

– С тобой или с ним?

– Со мной, разумеется.

– Это стоит половины капитала акций, пятьдесят тысяч.

– Он мне одолжит. Беспроцентно.

Лиз чокнулась с Камиллой.

– Может, это всё-таки было правильное решение – порвать с Ноем.

«Арвенштюбли[4]» был основан в шестидесятые годы поваром, который больше двадцати лет проработал в одном отеле в Энгадине и накопил на то, чтобы однажды открыть ресторан в родном городе. Он назвал его «Арвенштюбли», и название прилипло к нему как аромат кедровой древесины, которой по его заказу одна слесарная мастерская из Граубюндена обшила и оборудовала ресторан. А кроме этого, в ресторане, который потом переходил из рук в руки, больше ничего граубюнденского не осталось.

Теперь он немного утих и с годами стал классическим итальянским рестораном. Бернард Химмель часто обедал там на неделе и ел одно и то же: холодную закуску-ассорти, инсалата капрезе, спагетти вонголе или аль-арраббиата, вителло тоннато или пикката миланезе. В этот вечер они обедали с Ноем, это был их журфикс, по четвергам.

– Четырнадцать тысяч, конечно, супер, но на шестьдесят процентов меньше было бы лучше, потому что официально и через галерею. – Он улыбнулся: – С точки зрения маркетинга. Макс Штайнер стал бы этим хвастаться, об этом пошла бы молва. А так ни одна свинья не узнает, что ты поднял, учитывая и те две маленькие работы – сколько? Тысяч двадцать?

Бернард вошёл в раж, говоря это. Он отделил вилкой кусочек моцареллы и гневно сунул его в рот вместе с маслянистым ломтиком томата и листиком базилика.

Ной ничего не ответил. Проглотив моцареллу, его друг ворчливо добавил:

– Упущенный шанс.

Пожав плечами, Ной ответил:

– Краткое содержание всей моей жизненной истории.

Бернард ел своё инсалата капрезе, а Ной свои сердечки артишока.

– Чтобы заманить назад Камиллу, двадцати не хватит.

– Она переехала к своей подруге Лиз.

– А я думал, у неё кто-то новый?

– Я тоже так думал. Но это явно всё-таки не совсем так.

– И есть надежда?

Ной отложил приборы на пустую тарелку, развёл руками и снова их свёл.

– Это значит лишь, что она не уверена. Не в своём решении, а лишь в том, что касается его персоны.

Кельнер убрал пустые тарелки.

– Спасибо, Альберто, – сказал Бернард. И к Ною: – А ты бы бросил искусство, если бы смог этим вернуть её?

Ной не раздумывал:

– Полностью. Думаю, я отдал бы всё.

– Значит, и себя.

Ной кивнул.

– Эти всегда самые привлекательные, те, кто себя отдаёт.

Кельнер принёс обоим по маленькой порции пасты пенне арраббиата.

– А что бы сделал ты?

Бернард ответил, жуя:

– Боролся бы.

Ной хохотнул:

– Как рыцарь? Дрался бы на дуэли? Хочешь быть моим секундантом?

– Или наоборот: сдаться. Самоустраниться. Начать какую-нибудь интрижку. Что-нибудь такое. Но сделать хоть что-нибудь. А не это «ни то ни сё», это тебя погубит.

Они ели молча.

В ресторане было двадцать столиков, за каждым по двое или по четверо посетителей. Многие говорили с официантами по-итальянски, даже если знали всего пару фраз.

Оба окна на улицу были открыты, и это придавало «Арвенштюбли» что-то по-летнему итальянское.

– Давай теперь забудем про Камиллу.

– Я постоянно пытаюсь это сделать.

– Допустим, тебе это удалось. И теперь? – Он отодвинул в сторону свою опустевшую тарелку. – Опцию «бросить искусство» мы сейчас исключаем. Ты художник, я знаю. Иначе бы мы не дружили. Теперь ты должен вынырнуть на сцене искусства, попытаться попасть в групповую выставку, найти кого-нибудь, кто тебе посодействует. Не Штайнера, кого-нибудь молодого.

Кельнер наполнил их бокалы и унёс тарелки.

– А теперь реалистичный вариант, – сказал Ной: – Я ищу себе работу и становлюсь художником-любителем.

– Какую ещё работу?

– Которой я обучался. Работу графика.

– А бывает ещё такая работа?

– Ну, тогда дизайнером.

Бернард рассмеялся так громко, что за соседними столиками смолкли. Он поднял свой бокал и прошептал:

– За дизайн Ноя Баха.

С перекладин на бывшем школьном дворе свисали лампионы и воздушные змеи, из репродуктора доносилось громкое техно. Молодые мужчины и женщины небольшими группами стояли с пластиковыми стаканами или бутылками в руках. Ной знал многих из них: художники, которые владели местными мастерскими, почти все были здесь, и ещё множество людей, которых он раньше не видел.

Тут он вспомнил, что получил от Альдо приглашение на тридцатое и не ответил ему. Хотел подняться к себе, но ему не удалось уйти незамеченным, его поймала Кати и всучила ему пиво.

Она была скульптором, работала с глиной. У неё получались существа, в которых сливались черты людей, животных и растений. Они всегда нравились Ною. Как и их создательница, которая тоже казалась ему словно вылепленной из щедрого куска мягкой глины. Мастерская Кати располагалась прямо над ним, и до него доходило многое из её волнений и переменчивой любовной жизни. И однажды, когда Камилла с Лиз были неделю на Майорке, он чуть было не стал частью этой её жизни. Этот эпизод остался одной из немногих его тайн, которые он хранил от неё.

Дело шло уже к полуночи, громкость музыки немного уменьшили, принимая в расчёт окружающих жителей, и голоса автоматически тоже стали тише. От гриля доносился аромат забытых колбасок, и убывающая луна висела над маленьким летним празднеством как подвешенный искусственный лампион.

Ной сидел с Кати у песочницы, на скамье с напылённым граффити. Она только что выудила две очередные бутылки пива из красного пластикового чана со слипшимися кусочками льда и одну из них протянула ему. Ной уже был немного пьян после вечера с Бернардом Химмелем и теперь достиг такой стадии, в которой уже не имело значения, бутылкой больше или меньше.

В их разговоре возникла пауза. Не потому, что им не о чем было говорить или они хотели что-то сказать, но не знали как. Просто возникла тишина, какая устанавливается между двумя людьми в состоянии гармонии.

Пока Ной удивлялся, как между ними могло установиться такое доверительное молчание, Кати сказала:

– Идём.

И Ной подчинился.

Бодрствовать он не хотел, но и спать тоже не получалось. Он просто лежал с закрытыми глазами, на спине, натянув одеяло на голову и спрятавшись от самого себя. Кати, должно быть, давно ушла, но её запах всё ещё оставался. Один её собственный и один покупной. Собственный преобладал.

Воспоминания об ушедшей ночи поднимались как пузыри из грязевой ванны.

Ему хотелось пить, но не хотелось вставать. Он ещё раз заснул, настенные школьные часы показывали двадцать минут шестого, и небо снаружи потемнело: сейчас пойдёт дождь.

Его разбудил громкий стук. Порыв ветра захлопнул полуоткрытое окно, и створка опрокинула вентилятор.

Ной выполз из-под одеяла и встал с дивана-кровати, который даже в разложенном виде был тесноват для двух человек.

Он был голый, в одной майке, которая пропиталась запахом дивана. Закрыл окно, поставил вентилятор на место и огляделся.

Его мастерская показалась ему чужой, разбросанные вещи рассказывали ему историю, которая произошла здесь в последние часы. Рядом с диваном стояли две полупустые бутылки из-под пива того сорта, какие он всегда держал в холодильнике. В пепельнице он обнаружил два окурка со следами губной помады Кати.

Его взгляд упал на пол, где рядом с его трусами лежали голубые женские трусики с трикотажным узором. Неподалёку от этого натюрморта он увидел бюстгальтер, подходящий к трусикам, и воспоминание обрело форму – Кати, на которой до недавнего времени всё это было надето.

Он пошёл к шкафу, надел боксеры, просеменил к дивану, сел на край, уставился на следы своей ночи и принялся всхлипывать.

Он не знал, сколько он проплакал, когда почувствовал на своём плече руку и тяжесть кого-то, кто сел рядом с ним и притянул его к себе. Он пытался перестать всхлипывать. Но когда голос Кати успокоительно произнёс:

– Не так уж это было и плохо, – у него открылись все шлюзы.

Кати утешала его как ребёнка.

Ной долго не мог успокоиться. Кати убрала руку с его плеча и предложила ему сигарету. Он взял, и она поднесла огня – ему и себе.

– Посткоитальная грусть с похмельем – это мне знакомо.

Ной не мог ответить, ему не давали близкие всхлипы.

– Плюс ещё любовная тоска?

Он кивнул.

– Расскажи.

И он рассказал. Как он был неподготовлен к этой катастрофе. Как сильно он ненавидел её реализм и любил. И каким, каким, каким пропащим он себя чувствовал.

На последних словах его прорвало, и он снова разрыдался, а Кати опять обнимала его.

– Извини, – выдавил он.

Почти целую длину сигареты они промолчали, пока Ной не спросил:

– И что ты мне посоветуешь?

Кати коротко хохотнула:

– Из меня плохая советчица в делах любви.

– Но как женщина.

– Ты хочешь совета с точки зрения женщины? – Она снова хохотнула. – Но ты же знаешь, что я совсем другая женщина, чем Камилла. «Женщина» – это клише. Я бы не бросила того, кого люблю, только из-за того, что мне не подходит жизнь с ним.

– И ты также не можешь представить, что другие так делают?

– Представить-то я могу. Но мне стоило бы усилий встать на место женщины, которая так делает. Слишком уж рассудительно. А я художница. Искусство и благоразумие есть вещи несовместные.

– Любовь и рассудок тоже.

– Любовь и искусство – это же почти одно и то же.

– Если ты так много в этом понимаешь, ты, может быть, знаешь также, как любовь и искусство побеждают разум.

– Чепуха. Побеждают, побеждают. Это слово на мой вкус слишком воинственное. Это не борьба. В любви цель – поражение, самоотречение. С обеих сторон. А не завоевание.

Она погасила свою сигарету. А он всё ещё держал свою кончиками указательного и большого пальцев и смотрел, как жар табака превращается в пепел.

– Может, ты и права, это слишком мужская точка зрения.

Кати подтолкнула его неподвижную руку, чтобы окурок выпал.

– Никаких клише, запомнил? Кто вчера кого поимел?

Ной даже улыбнулся:

– А каков твой ответ?

Кати встала и пошла к холодильнику.

– Вчера здесь ещё было пиво. Тебе тоже взять?

Ной кивнул.

С двумя бутылками она снова села рядом с ним.

– Я не знаю, права ли я, но опыт мне подсказывает: изменить себя нельзя, это не работает. Она ведь тоже этого не хочет, иначе бы она сказала: если ты будешь делать так-то и так-то, я тебя брошу. Но она ведь уважает тебя таким, какой ты есть. Если ты изменишься, она это уважение потеряет. И вот что мне известно о любви: без уважения – забудь об этом!

Они чокнулись пивом слишком сильно, и обоим пришлось слизывать пену, которая поднялась из бутылочных горлышек.

– Итак, твой совет: оставаться таким, какой ты есть, то есть неуспешным художником, тогда ты хотя и потеряешь женщину, но не потеряешь её уважение.

– А может, и женщину не потеряешь.

Он сделал глоток.

– А если всё-таки потеряю?

Кати пожала плечами:

– Ну и чёрт с ней.

Ной подумал. Потом он сказал:

– Нет. На такой риск я не пойду.

Звякнуло всего один раз, и потом было тихо.

Ной попробовал снова. Один раз. И всё. Он написал сообщение: «Ты меня заблокировала?»

Появилось извещение: «Сообщение не доставлено».

Камилла его заблокировала. Ной знал почему. После ночи, проведённой с Кати, он бессчётное число раз донимал её звонками и сообщениями. Он последовал совету Кати оставаться самим собой, только, может быть, не так, как она имела в виду. Он прикинул в уме, кем он был, из чего он состоит, и быстро пришёл к решению: он был человеком, который любил Камиллу больше всего на свете и сделал бы всё для того, чтобы она его не покинула.

Ной сидел перед кафе-баром «Easy» за одним из столиков под тремя зонтами от солнца. Он бывал здесь часто – это было недалеко от его мастерской, а он там не выдерживал долго, как бывало раньше.

Вторая причина, говорившая в пользу «Easy»: бар был недорогой. А это было качество, которое становилось всё важнее. Каким бы скупым по отношению к себе он ни был, его маленькое состояние всё равно быстро таяло.

Поначалу Камилла ещё отвечала на его настойчивые звонки, выслушивала его и говорила с ним дружелюбно; как ему казалось, почти нежно. Но никогда не соглашалась встретиться. Всякий раз просила его о понимании: мол, теперь она нуждается в некоторой дистанции. Мол, он должен дать ей время, а пока она не готова на дружбу с ним.

Да чихать он хотел на эту дружбу, сказал он ей однажды. Любовь – вот что ему было нужно.

– Любовь, ты понимаешь?

Со временем она стала говорить с ним более холодно, просила больше не звонить и не писать сообщений. Мол, она сама даст ему знать, когда будет готова.

Потом стала бросать трубку. Сперва под каким-нибудь предлогом или с извинением, потом без слов. Чем больше она дистанцировалась, тем настойчивее он был. Иногда ему становилось ясно, что своим поведением он только вредит себе. Но это ничего не могло изменить. Да он и не хотел. Таков уж он был.

Он заплатил за своё кампари и стал частью потока конторских служащих, окончивших рабочий день. Этим потоком его вынесло к большой трамвайной остановке, там он сел на двенадцатый номер, который ехал в сторону центра. Он вышел неподалёку от дома Лиз и уже никуда не торопился. Может, думал он, я делаю этим всё только хуже. Он всё больше замедлял шаги, пока совсем не остановился под строем платанов напротив дома. Его решение перейти через дорогу и позвонить в дверь пока что не окрепло.

Это был многоквартирный дом представительского вида из XIX века с грузными балконами, обнесёнными кованой решёткой, и могучей отцветающей глицинией, которая вилась до самой крыши.

Перед домом только что остановился красный «ренжровер». Из него вышел стройный, спортивно одетый мужчина и направился ко входной двери. У него были коротко остриженные седые волосы и походка, которую не назовёшь иначе, как «пружинистой».

Ной отложил своё решение пересечь улицу, пока не станет «чисто».

Мужчина, должно быть, позвонил в квартиру и теперь ждал у входа, сунув обе руки в карманы брюк. Дверь вскоре открылась. Наружу высунулась дорожная сумка. Мужчина подхватил её, поставил рядом с собой и обнял Камиллу. Долгим и тесным объятием.

Ной почувствовал, как кровь ударила ему в лицо. Камилла это позволила. И ей это нравилось, как ему показалось.

Она вынесла из подъезда ещё две поклажи, мужчина забирал их и погружал всё в багажник. Потом распахнул перед ней пассажирскую дверцу. Она смеялась, садясь в машину. Этот её счастливый смех, с запрокинутой головой… Несколько наигранный, как ему показалось.

Ной смотрел, как мужчина садился за руль, как заводил мотор; потом смотрел вслед машине, как тому, что исчезало навсегда.

Ему показалось, что он целую вечность простоял там, прислонясь к стволу дерева, когда чей-то женский голос произнёс:

– А Камиллы здесь нет.

То была Лиз. В руках она держала два пакета с покупками, и вид у неё был слегка измотанный.

– Я знаю, я видел, как она уезжала. – И когда Лиз ничего не ответила, он добавил: – С ним.

– Тебе нехорошо? Ты побледнел.

– Нет, мне действительно не хорошо. Мне хреново. Тотально.

Она помедлила, потом вздохнула и сказала:

– Ну ладно, идём. Я сварю тебе крепкий кофе с сахаром.

Он взял у неё один пакет и пошёл за ней.

В прихожей пахло духами Камиллы, которые он так любил и к которым она прибегала лишь для особых случаев.

Он указал на полуоткрытую дверь, из которой исходил этот аромат:

– Там её комната?

– Была.

Ной вздрогнул:

– Так она съехала?

– Как раз съезжает.

– К нему?

Лиз не ответила. Она прошла впереди него в кухню и поставила там покупки на стол.

– Садись, – она указала на табуреты у стола. А сама принялась разбирать покупки и укладывала в холодильник овощи и фрукты.

– Значит, она действительно поехала к нему, – горько констатировал Ной.

Лиз не поддалась на его тон.

– Перестань её выслеживать.

– Я не выслеживаю. Я борюсь.

– Ты проиграешь.

– А как мне выиграть?

Лиз разобрала все покупки, включила кофейный автомат и села напротив Ноя.

Как у Бетти, подумал он. Только Лиз хотела, чтобы он поскорее ушёл, а Бетти хотела, чтобы он ещё немного побыл.

– Как тебе выиграть? Боюсь, ты можешь только попытаться достойно проиграть.

– Она меня заблокировала.

– Тебя это удивляет?

Он не ответил. Лиз налила ему большую чашку кофе. Добавила в неё три полные ложки сахара и размешала.

– Дай же ей шанс.

– Шанс?

– На новое начало.

– Ты имеешь в виду на нового мужчину?

– Нет. Она включается в моё дело.

– Поступает к тебе в наём?

– Нет. Входит на паях. Фифти-фифти.

– А откуда у неё… ах да, ясно. Как раз от нового мужчины.

– Она ему потом вернёт.

– Посмотрим.

Он подул на свой кофе. И вдруг воскликнул:

– Я люблю её! Ты это понимаешь? Я с ума схожу от любви! Можешь ты это себе представить? Я не могу дать ей шанс бросить меня. Понимаешь ты это?

– Нет, – ответила Лиз совершенно спокойно, – этого я не понимаю. Если ты её действительно любишь, ты перестал бы её мучить.

– Ха! Мучить! Я видел её с ним. Что-то она не похожа на измученную.

Выйдя из дома, он первым делом заглянул в свой телефон. Там был один пропущенный звонок.

Он был от Бетти.

Нойенбуржские часы с маятником отбивали неторопливый такт, Феликс урчал, и Ной читал газету.

– Он всегда вот так же урчал, когда Пат читал газету, – сказала Бетти.

Не поднимая глаз, Ной неопределённо хмыкнул.

– Извини, я больше не буду тебя отрывать.

Они сидели в гостиной Бетти, и она заставила его прочитать всю статью с заголовком «25 лет фирме “Цаугг & партнёры”». Статья занимала полторы страницы большой ежедневной газеты, единственной, имеющей хоть какое-то международное значение. Колонки первой страницы охватывали портрет Петера В. Цаугга, снимок был сделан самой Анни Лейбовиц. Текст представлял собой скучное описание бизнес-консалтинга фирмы.

Он позвонил Бетти, как только вышел из двери дома Лиз, и Бетти попросила его зайти к ней сейчас же, ей не терпелось ему что-то показать.

Она ждала его с волнением, провела в гостиную, усадила в кресло Пата и вручила ему газету со словами:

– Ты должен это прочитать!

Когда он поднял глаза от газеты, она спросила:

– И что ты на это скажешь?

– Портрет работы Лейбовиц, наверное, обошёлся им в целое состояние.

– Ты там где-нибудь увидел упоминание имени Патрика Хаслера?

Только теперь Ной заметил, в чём было дело.

– Кажется, нет.

– Тебе кажется? – раздражённо спросила она. – Я могу тебя заверить: оно там не упоминается. Ни единым слогом. Нигде! И ни разу не упомянуты годы, когда фирма называлась «Хаслер & Цаугг». Как будто всё создал он один. Цаугг погубил Пата. И теперь он ещё и замалчивает о нем!

Ной испугался. Феликс прыгнул к нему на колени и теперь с урчанием тёрся об него. Ной беспомощно погладил тяжёлое животное.

Бетти ушла в кухню. И он слышал, как она там некоторое время орудовала, пока он боязливо поглаживал мягкую шёрстку кота. Он предпочёл бы согнать его с колен, но не решался.

Наконец Бетти вернулась с подносом. На нём стояли два стакана – похоже, с мохито – и вазочка со слоёным печеньем.

– Это из кондитерской на нашей улице, приличное, если хочешь знать.

Она протянула один стакан ему, другой взяла себе и чокнулась с ним:

– Наш заветный напиток. – Она улыбнулась, но потом её мина снова омрачилась. – Он всегда держал советников по пиару, этот негодяй. И всякий раз, когда они могли организовать ему какое-то интервью, он обязательно отправлял Пата в командировку или как-то иначе обеспечивал его отсутствие.

Она взяла себе слоёное печенье и принялась его с удовольствием грызть.

– Однажды телевизионная программа Bluehips с высоким рейтингом взялась сделать передачу с экономическим контекстом, так за день до съёмки Пата вызвали к генеральному директору одного крупного клиента в Люксембург. Срочно! И знаешь, с какими словами тот его приветствовал в кабинете?

Ной помотал головой на этот риторический вопрос.

– «А что за срочность?»

Ной не сразу среагировал, и тогда она спросила:

– Ты понял? Цаугг предупредил гендиректора в Люксембурге о приезде Пата и выставил это в таком свете, будто Пату нужно обсудить что-то срочное. Лишь бы только убрать его с дороги на момент съёмки. Такая свинья! И теперь он делает то же самое уже вдогонку!

Она отхлебнула большой глоток мохито.

И этот мохито не был последним в тот вечер. Она привела ещё много примеров интриг и подлости Цаугга. Ной уходил с таким чувством, будто ненавидит Цаугга не меньше, чем она.

Провожая его к двери, Бетти спросила:

– Ты мог бы убрать его с дороги, не навлекая на себя дополнительные трудности?

– А если навлеку? – спросил Ной.

– Всё равно, пожалуй, надо убрать.

«Так вот оно как – сжечь за собой все мосты», – думала Камилла.

Она сидела перед своей спальней на террасе третьего этажа и смотрела на маленькие парусные кораблики выходного дня. Это было её любимое место. Здесь она чувствовала себя не такой чужой, как внутри, в квартире. Б́ольшую часть своей мебели она поместила в арендованную кладовую, и лишь несколько предметов взяла с собой: ковёр из гостиной и туалетный столик. Но этого никак не хватало, чтобы чувствовать себя здесь хоть сколько-нибудь «дома». Наоборот, при взгляде на них её охватывала тоска по жизни, от которой она сбежала.

Карл трогательно старался, чтобы она чувствовала себя уютно. Но он был явно не тем мужчиной, для которого уют что-то значил. Вилла на озере, построенная в шестидесятые годы, была оборудована как отель. Тем более что была обустроена не им самим, а его женой, которая жила здесь постоянно. Фотографии из их юных лет – на фоне достопримечательностей, на лыжных склонах, на пляжах и на общественных событиях. Её пальто в гардеробе, духи и приспособления для макияжа, её платья и меха в подвальных шкафах.

У Карла не хватило чуткости, чтобы стереть эти следы, но он непременно сделал бы это, если бы она его попросила. Но она не просила. Ей запрещала гордость – и ещё кое-что: чувство, что тогда она уже не сможет вернуться к себе. Что-то в ней хотело ещё ненадолго продлить статус временной жизни.

Она боялась сделать ещё какую-нибудь оплошность. Такую, как расставание с Ноем, как деловое партнёрство с Лиз, как этот внезапный переезд сюда.

В квартире у Лиз она чувствовала себя по-настоящему хорошо, но Карл умолял её переехать к нему. Он предложил Лиз оплатить её квартиру за полгода вперёд, и её подруга поразительно быстро на это согласилась.

Стеклянная раздвижная дверь, ведущая из спальни на террасу, сдвинулась. Камилла её закрывала – чтобы не налетели внутрь комары, а может, и бессознательно, чтобы не находиться внутри этого дома.

То был Карл с двумя бокалами шампанского. Он протянул ей один и нежно поцеловал её. Они чокнулись, он подтянул второй садовый стул и сел рядом с ней.

– У тебя был такой мечтательный вид, о чём ты думала?

– О жизни.

– И что? Ты ею довольна?

– Она ещё слишком нова для меня.

– Надеюсь, новизна сохранится.

Она улыбнулась. Он действительно был незаурядным человеком. Она затруднилась бы сказать, кому, кроме него, ещё мог прийти в голову такой ответ. И лицо у него было особенное. Резко очерченное и всё-таки с необычайно тёплым выражением. Не было никаких разумных оснований сомневаться в её шаге.

Зазвонил мобильник Камиллы. Карл подал ей его.

Она бросила взгляд на экран и вернула телефон Карлу.

– Но это твоя мать. Ты не хочешь ответить?

– Нет.

– Так нельзя. Может, что-то неотложное. Она часто тебе звонит?

– Раз в год, если вспомнит.

– Тогда ответь, пожалуйста.

Камилла неохотно взяла смартфон и направилась с ним в другой конец террасы. Через пять минут вернулась:

– У её мужа апоплексический удар.

– Тяжёлый?

– Лицо немного обвисло, и ему трудно говорить.

– Где он сейчас?

– Курортный врач направил его в больницу.

– Тогда тебе надо поехать туда. Я поеду с тобой.

– Моя мать не хочет, чтобы я приезжала. Я и он – мы с ним терпеть друг друга не можем.

– А ты ей это точно предложила?

Камилла помотала головой:

– Нам обеим это даже в голову не пришло.

– Тогда почему она позвонила?

– Чтобы сказать мне об этом. Потому что так полагается, если у отчима случился удар. Она всегда соблюдала формальности.

Когда он был маленьким мальчиком, его отец – а он был спортивным стрелком – иногда брал его с собой на стрельбище. Ной гордился им, когда он приносил домой приз: свиной рулет или пакет вина. И с гордостью показывал своим школьным друзьям полку с медалями и кубками.

Только когда он подрос, то начал стыдиться увлечения отца. Круг друзей Ноя был художественным и пацифистским.

Ной пытался при помощи врачебной справки выдать себя за непригодного к воинской службе, но в этом деле ему не хватило решимости, и он попал в пехоту.

Там он получил два отличительных значка за стрельбу, потому что не мог намеренно промазывать по мишени. Наверное, он всё-таки унаследовал от отца немного больше, чем ему хотелось бы.

Его отец был чиновником. Работал на руководящих должностях в службе социального страхования и всю жизнь служил сыну скорбным примером того, что может стать с человеком, когда он предаёт свои идеалы.

Ведь были фотографии его отца в качестве позднего хиппи. Были анекдоты про него в качестве участника юношеских демонстраций, которые вырождались в беспорядки и атаки со слезоточивым газом.

И из этого революционно настроенного юноши получился вечно-обывательский служащий.

А в конечном счёте преждевременно постаревший семидесятидвухлетний человек с такой дрожью Паркинсона, что он уже не мог посвящать себя своему хобби – стрельбе.

У Ноя никогда не было конфликтов с отцом. Он просто сострадал ему за такую жизнь. Его отец променял свои мечты на хорошую должность, а свою с самого начала неверную жену потерял, уступив её другому. И он, его сын, старался держаться от него как можно дальше.

Может, действительно единственное, что Ной от него унаследовал, было неумение промахнуться.

Эти мысли приходили к нему на этом стрельбище, где пахло его юностью: оружейной смазкой, порохом и жареными колбасками. И звуки были как тогда: сухие, хлёсткие выстрелы и простенькая музыка.

Среди стрелков, которые лежали на животе в своих позициях, были как любители, так и отслужившие военнообязанные[5], которые, как и он, сдавали свою норму по стрельбе. Ной свою сдачу прогулял и рассчитывал профилонить и дополнительную сдачу, заплатив штраф. Это всегда было в духе Камиллы. Но теперь, в новой финансовой ситуации, он решил сэкономить на штрафе.

Он подошёл к столу, у которого сидел упитанный мужчина и читал бесплатную газету, сдал ему служебную и стрелковую книжку и получил стендовый листок, боеприпасы и пять пробных патронов.

Ему не пришлось долго ждать, инструктор в клетчатой рубашке поло в защитных наушниках уже скоро подозвал его. Ной воткнул в уши пробки, выдвинул, как его учили, ствол штурмовой винтовки-90, его армейского оружия, которое он – после того как Камилла съехала – держал в шкафу у себя в мастерской среди красок и кистей. Он раскрыл приклад, лёг на живот, зарядил и прицелился.

Он привёл мушку в согласие с нижним краем чёрного «яблочка» мишени.

И, как всякий раз, его охватило это неизъяснимое спокойствие, не знакомое ему ни по каким другим ситуациям, кроме медитирования, к которому его когда-то пристрастила Камилла. И при этом он сосредоточился на единственной точке, только находилась она не в трёхстах метрах от него, а в его теле. На внешней точке его подмышки.

Постепенно исчезло всё, что было вокруг него.

Оставалось только чёрное «яблочко», и оно сплавилось с его сознанием.

Он медленно сжал кулак с указательным пальцем на спусковом крючке. Как будто выжимаешь лимон, когда-то учил его инструктор по стрельбе в школе молодого бойца.

И снова было невозможно намеренно промахнуться. Он, его оружие и чёрное «яблочко» на мишени были единым целым, нераздельно связанным одно с другим.

Он ощутил сухой удар в правое плечо.

И знал, что попал в цель.

На нём было что-то жёлтое, облегающее, блестящее. На правом плече был закреплён нарукавный карман для смартфона, а из-под бейсболки выглядывали справа и слева дужки, которые надёжно прижимали к ушам наушники, чтобы не выпали при беге. Мужчина был в порядке. Не только для своего возраста – шестьдесят шесть, – а вообще.

Ной ожидал, что это может оказаться трудным – выяснить его адрес. Но Цаугг был явно слишком тщеславен, чтобы утаивать от мира, как хорошо он живёт, соответственно своему рангу: в одной из трёх квартир выдающегося архитектурного строения из стекла, стали и света.

Здание располагалось на холме городских вилл, в десяти минутах ходьбы от края леса. Или в четырёх минутах – для того темпа, какой он брал на своих тренировках.

Ной знал от Бетти, что Цаугг совершал пробежки каждое утро. Должно быть, не слишком рано, потому что в офисе он появлялся лишь в десять часов. Поэтому вскоре после восхода солнца Ной уже сел на велосипед и в половине восьмого занял свой пост в зоне видимости домашнего адреса Цаугга.

Вскоре после восьми Цаугг вышел из дома и побежал. Ной следовал за ним на велосипеде. Ему с трудом удавалось поспевать за ним, но он заметил то место, где Цаугг свернул в лес. Там была прогулочная дорожка, маркированная жёлтым, и над зелёной урной для собачьих какашек с пакетами для их уборки висела табличка, напоминавшая, что выводить собак разрешается только на поводке.

Ной пристегнул свой велосипед на одной из велостоянок рядом с парковкой и бодро зашагал вверх по лесной тропе. На самом верху склона светилась жёлтым маленькая и быстрая фигурка бегущего Цаугга.

Когда Ной добрался до этого места, он обнаружил, что немного дальше тропинка раздваивается. Одна дорожка шла всё так же в гору, а другая плавным поворотом вела вниз по склону холма. Ной выбрал направление вверх. У него не было намерения догонять Цаугга. Он хотел лишь выведать маршрут, который тот выбирает для своих тренировок. Он предполагал, что этот маршрут всегда один и тот же. И, насколько он мог судить по спортивной форме Цаугга, тот выберет себе более трудный вариант.

Дорожка становилась всё уже, и от неё то и дело ответвлялись ещё более узкие тропинки. И по каждой из них Ной проходил небольшой кусочек. Большинство из них никуда не вели и служили лесничеству для вывоза дров. Тут и там стояли сложенные поленницы. От каких-то из них открывался удобный вид на основную дорогу. Хорошо бы, подумал Ной, если бы маршрут Цаугга пролегал по этой части пути.

На одном из таких ответвлений из-за поленницы выскочила собака и с лаем бросилась к Ною. Ной испугался и уже приготовился встретить собаку хорошим пинком. Но в двух метрах от него собака рывком остановилась. Она была на роликовом поводке, и поводок размотался до конца. Только тут из-за поленницы показалась пожилая женщина, которая держала в руке конец этого поводка.

– Сузи! – крикнула она – Сузи!

Добравшись до собаки, она крикнула Ною:

– Извините! Она ещё молодая.

Собаки, подумал Ной, это риск, который он пока что не принимал во внимание. Собаки.

Когда он возвращался к своему велосипеду, ему навстречу попалась гуляющая пара. Крашеные волосы женщины светились яркой рыжиной, а на голове у мужчины была лёгкая, почти белая панама.

Ной сунул кулаки в карманы и напряженно смотрел себе под ноги. Он прошёл мимо Крамеров, не поздоровавшись, хотя в горах было принято приветствовать встреченных.

Услышал, как у него за спиной Крамер спросил у жены:

– А не тот ли художник это был?

Ной испуганно вздрогнул.

– Извини, – сказал голос Кати. – Тебе было бы предпочтительнее, чтобы я стучалась?

– Вообще-то да, – проворчал он.

– Хорошо, – бодро ответила она. – А я-то как раз всегда надеюсь застукать кого-нибудь в компрометирующей ситуации.

Она была в комбинезоне, перепачканном глиной. Молния комбинезона была расстёгнута и оставляла открытой добрую половину её пышной груди. Рукава были закатаны, руки до локтей вымыты, а выше локтей на них серела засохшая глина.

Она посмотрела на его рабочий стол:

– Ты смотри-ка, эк тебя прихватило.

Вся столешница была усеяна эскизами, акварелями, рисунками и набросками углём – и всё это была только Камилла. Одетая, нагая, стоя, лёжа, то целомудренная, то бесстыдная. Некоторые из них – те, что он считал удачными, – были пришпилены к стене.

Ной улыбнулся – немного смущённо:

– Это чтобы не забыть её.

Кати помотала головой:

– Лучше бы, наоборот, забыл.

– Не могу.

– Не могу или не хочу?

– И то и другое.

– И что ты предпринимаешь против этого? Кроме как рисовать, писать и делать наброски?

– Я борюсь.

– Не слушаешься ты моего совета.

– Ты советовала мне оставаться самим собой. А я как раз борец.

Кати вздохнула:

– И что? Есть успехи?

– Он профинансировал её пятидесятипроцентное участие в бизнесе её подруги.

– Браво.

– Я рассматриваю это как ответный удар. Но не как поражение.

– У тебя найдётся пиво?

Он пошёл к холодильнику, зашипели два сорванных колпачка.

– И как ты борешься?

Он указал на стол:

– Средствами искусства. Пока не добьюсь проклятого прорыва.

Они чокнулись бутылками:

– Такая борьба – то, что надо.

Ной с сомнением повесил голову.

– Боюсь, – он указал на множество Камилл, – что всё это значимо лишь для меня.

– Искусство и должно быть таким, в противном случае оно и для мира ничего не будет значить.

– Ты так думаешь?

– Нет. Я это знаю.

– Ой ли?

– Когда ты делаешь это якобы для мира, это маркетинг. И только когда ты делаешь это для себя и мира, это может стать искусством.

Ной немного посмеялся.

– Странно, однажды я сам обвинил в этом своего друга-художника: что он делает маркетинг.

– Кого это?

– Бернарда Химмеля.

Теперь рассмеялась и Кати:

– Не так уж ты был и неправ.

Ной не стал продолжать эту тему. Он сказал:

– Я думаю, мне сейчас не сделать ничего другого, кроме Камиллы. Но не могу же я устроить выставку со стократным повторением одного мотива.

– Тогда сделай инсталляцию. И назови её «КАМИЛЛА». Работа, состоящая из сотни работ.

– Ну-ну, – он саркастически улыбнулся. – И тогда она прибежит ко мне назад.

Кати подняла руки и снова их уронила:

– Может, и не прибежит. Но что важнее: любовь или искусство?

– Без любви нет никакого искусства.

Одной из многих причин, почему он приходил сюда так редко, был запах. Когда Ной достиг возраста, в котором хотел понравиться девочкам ещё и тем, что следил за своей гигиеной, ему стало ясно, что его отец этого не делал. От него пахло средством для бритья, но и немытым телом. И от его одежды пахло так же. С тех пор как мать Ноя уехала, этот запах распространился по всей квартире.

Когда у Рольфа – так Ной называл отца по его желанию – появились первые симптомы болезни Паркинсона и он больше не мог быть стрелком, он переехал в маленький город, в котором вырос, в крохотную двухкомнатную квартиру. Там этот запах стал ещё интенсивнее.

Когда Ной шёл ко входу в трёхэтажный дом с фронтоном, где размещались шесть недорогих квартир, дверь подъезда открылась, и оттуда вышла молодая женщина с грудным младенцем в слинге. Она недоверчиво окинула его взглядом и спросила:

– Вы к кому?

– К своему отцу, Рольфу Баху.

– Ах, у него есть сын? – удивилась она и пошла своей дорогой.

Дверь, в которую позвонил Ной, требовала свежей покраски. Ему открыла женщина средних лет. Он никогда её прежде не видел, вероятно, это была сиделка, в которой его отец с некоторых пор нуждался. Она поздоровалась с ним с сильным балканским акцентом:

– Отец на тебя будет рад.

Запах, к которому он уже заранее приготовился, был смешан с запахом еды, остатки которой ещё стояли в открытом контейнере на обеденном столике. Чтобы выйти на крошечный балкон, пришлось бы убирать с дороги два стула.

Его отец сидел в раскладном кресле перед телевизором, который доминировал в маленькой гостиной, и переключался с одной дневной передачи на другую, их было в доступе восемьдесят семь. Отец не слышал, как вошёл Ной: повреждение слуха ещё из его стрелковых времён сделало его тугоухим.

Только когда Ной тронул его за плечо и громко поздоровался, тот оторвал взгляд от экрана и удивлённо взглянул на сына.

– Чего тебе надо?

Это была его обычная приветственная фраза. Притом что Ной в свои редкие посещения ни разу ни о чём его не попросил.

Кроме этого раза.

– У тебя ещё цела Sako TRG-42?[6]

– А тебе зачем?

– Я тут начал заниматься целевой стрельбой.

Теперь отец внимательно посмотрел на него и выключил телевизор.

– Ты? Целевой стрельбой? Неужели я дожил до этого. Ты серьёзно? Живописец?

Ной пытался отделаться шуткой:

– Искусный художник и искусный стрелок – это очень совместные вещи.

Отец удивил его приступом смеха. И стал при этом немного такой, как раньше. Не то чтобы раньше он много смеялся. Но он затрясся от смеха, и на какой-то момент это перекрыло его паркинсоновскую дрожь и кивание.

Когда Паркинсон опять возобладал, отец спросил:

– В объединении Обервальд?

– Нет, в объединении Клюсталь, это ко мне ближе.

– Жаль. В Обервальде я был когда-то вице-президентом. Мог бы замолвить за тебя словечко.

– Вот поэтому мне теперь остаётся только хорошо стрелять.

Отец понимающе кивнул. Ной не мог бы сказать, сам или с Паркинсоном.

– Тата! – крикнул Рольф. – Принеси нам два пива!

Ной встал и направился в кухню. Сиделка достала из холодильника две банки пива и протянула ему, укоризненно качая головой, но и улыбаясь:

– Я не прислуга, я сиделка.

Ной принёс пиво, сел на стул рядом с отцом, сорвал с банок укупоривающие язычки и одну банку вставил в трясущуюся руку отца.

– И теперь, значит, тебе понадобилась моя Sako.

– Но ведь тебе она больше не нужна.

Ной смотрел на своего старика. В нём теперь едва улавливалось какое-то сходство с прежним отцом. Его вялые черты лица несли на себе дрожь как нечто собственное.

– А вдруг они наконец найдут что-нибудь против этой поганой трясучки? Они ведь ищут и к чему-то уже подошли. Тогда бы я снова смог стрелять. И по целям тоже. Ведь тогда мне опять понадобится Sako.

Ной помедлил. Потом сказал:

– Тогда я тебе, разумеется, немедленно её верну.

Пластиковый чемоданчик с оружием поместился в универсальной сумке-рюкзаке, которую Ной использовал, когда закупал себе планки для подрамников. Во время почти часовой обратной поездки на поезде он держал сумку, зажав её между колен.

Реакция отца на его просьбу об оружии растрогала его. Сперва он думал, что отец хочет покапризничать или это был его способ наказать сына за то, что тот так редко его навещал. Но тут было другое.

В его отце, про которого он думал, что тот давно сдался, всё ещё жила искра надежды. Сколько Ной себя помнил, отец ещё никогда не ввергал его в такую печаль, как этим признанием.

Он, значит, верил или по крайней мере не исключал, что ещё сможет вернуться к прежней жизни.

Поезд был наполнен горожанами, которые возвращались домой с работы, и жителями пригорода, которые ехали в город развлечься. И он сидел тут, среди этих безобидных людей – с самым точным в мире орудием убийства.

Многие армии мира закупают для своих снайперов Sako TRG у финских оружейников, в том числе и армия Швейцарии. Там эта винтовка называется SSGW 04. Весит не больше пяти кило, и пули отклоняются от цели на расстоянии в сто метров меньше, чем на три сантиметра.

Рольф когда-то купил эту снайперскую винтовку, не посоветовавшись с женой. И заплатил за неё пять тысяч франков, сняв их со счёта, на котором они копили на отпуск. Потому что «редкий случай подвернулся», как он объяснил потом, когда она раскрыла трату.

Этот безошибочный инструмент убийства стал для матери Ноя не причиной – причина-то у неё была уже давно, – а поводом для того, чтобы оставить мужа. И хотя нехватка пяти тысяч не делала их отпуск невозможным, но тот отель, на который они рассчитывали, становился уже недоступным.

Расставание произошло быстро и казалось как будто подготовленным заранее. Мужчина, с которым она съехалась вскоре после этого, не был новым в кругу её любовников, как вскоре выяснилось.

Его отец после этого начал пить, причём так много, что это едва не стоило ему работы. Ему пришлось даже пролечиться, а потом то и дело бороться с рецидивами. В таких фазах Ной время от времени получал от отца дикие звонки, в основном поздно вечером или среди ночи. Он отвечал на эти звонки всё реже.

Поезд дошёл до конечной станции, и Ной продолжал сидеть до тех пор, пока вагон не опустел, тогда и он поднялся. Однако не успел он дойти до двери, как внутрь уже стали подниматься первые нетерпеливо ожидавшие пассажиры обратного рейса, и ему пришлось протискиваться на выход со своей громоздкой универсальной сумкой.

Он шёл сквозь толпу пассажиров, стремящихся во все стороны или выжидающих подле своего багажа, и ему казалось, что многие из них с любопытством или удивлением таращились на его удлинённую сумку, как будто догадывались, что в ней было скрыто.

На выходе с вокзала он позволил себе взять такси. Он не хотел больше никому бросаться в глаза в общественном транспорте.

У квартиры Камиллы, как он её теперь называл, он вышел. Срок аренды ещё не истёк, Камилла по-прежнему позволяла ему в ней жить, а о том, что она оплачивает эту квартиру, вероятно, из денег другого, он старался не думать. Ведь Ной бывал здесь очень редко. Слишком много воспоминаний.

Он жил теперь, по существу, в мастерской. В квартире он хотел лишь разместить оружие. В мастерской он не мог его хранить: из-за Кати, которая входила без стука, да и к запертой двери не питала никакого уважения.

В полупустой квартире его подстерегал запах Камиллы. Как будто она находилась здесь – или только что ушла. Та половина двуспальной кровати, которую она оставила ему и в которой он давно уже больше не спал, выглядела так, будто кто-то недавно лежал на ней поверх покрывала.

Ной принюхался. Камилла!

Он пошёл в гостиную, ища её следы. Здесь аромат её духов смешался с запахом сигарет. Но пепельница была пуста. Он прошёл в кухню и заглянул в мусорное ведро. Новый пакет, который он вставил в ведро при последнем своём посещении, был по-прежнему пуст.

Прежде чем покинуть кухню, он заглянул в раковину. Она не была сухой, какой должна была оставаться после такого долгого его отсутствия. Она была мокрой.

И вокруг сливного отверстия собрались следы пепла.

Сквозь голую крону больного ясеня просачивался солнечный свет. Ной поднял голову. Стальное небо осеннего утра виднелось в просветах деревьев. Ночью над городом и лесом прошла гроза. Палая листва на почве звериной тропы, по которой он добрался сюда, была скользкой, и рукава его серого худи отсырели от кустов, которые он задевал на своём пути.

Ною было зябко. В лесной тени царила прохлада и дул ветерок. Как и каждый день в это время, Ной разведывал пути утренней пробежки Петера Цаугга. Тот выбегал в будни в одно и то же время, но была одна проблема: он варьировал пути. До сих пор это были два разных маршрута. Они тянулись неподалёку один от другого и различались только длиной и трудностью.

Для каждого из маршрутов Ной уже подыскал идеальное место для выстрела. Одно было удобнее, другое похуже, но оба приемлемы. Оба на удалении в сто метров от тропы, оба на коротких подъёмах, где Цаугг немного замедлялся, давая чуть больше времени, чтобы прицелиться. И оба давали ему укрытие – за пнём, за веткой или поленницей, на которые он мог опереть оружие.

До сих пор Ной не смог определить никакой закономерности в выборе маршрута. Он, кажется, не зависел ни от времени старта – время было приблизительно одно и то же с разницей в несколько минут, – ни от погоды. Вероятность того, что Цаугг принимал решение по настроению – а оно, по словам Бетти, было непредсказуемо, – казалась ему всё больше.

Это означало, что он просто должен был устроить засаду на одном из двух мест и ждать, что случай в этот день сыграет ему на руку. Конечно, это не идеально, поскольку длина TRG-42 была метр двадцать – из-за её длинного ствола. Он купил себе высокий походный рюкзак и спальный мешок, который пристёгивал сверху, чтобы спрятать дуло.

Чтобы рюкзак казался убедительным, Ною требовалась и одежда туриста – то, чего у него не было. Он обходился джинсами, свитером и ветровкой из магазина секонд-хенда.

В таком прикиде Ной ещё никогда не выходил из дома и надеялся, что ему не придётся делать это второй раз.

Другой проблемой были следы. Свою обувь – сникеры, которые он надевал для рекогносцировки, он утилизирует перед выходом на первую засаду. От полувысоких сникеров, которые он тогда наденет, ему потом тоже придётся избавиться, если всё пройдёт без сучка без задоринки.

Он купил себе три модели в разных местах. Он рассчитывал, что ему могут понадобиться три попытки. Если ни одна не даст результата, тогда он посмотрит, вдруг это не судьба, и тогда отступится.

Чем конкретнее он подготавливал «проект Цаугга», тем нереальнее становилось его осуществление. Наряду с этим в его всё более спорадической художественной работе тема Камиллы сменялась темой природы.

И в его мыслях большая трагическая любовь всё больше сменялась «проектом Цаугга».

После того вечера, когда он думал, что обнаружил следы Камиллы в квартире, он надеялся, что её приводила туда тоска по нему. Он снова пытался дозвониться до неё, но она не отвечала. А однажды в трубке возник металлический компьютерный голос со словами: «Этот номер больше не обслуживается». Должно быть, Камилла его сменила.

По тропинке, которую он просматривал со своего наблюдательного поста, приближался бегун. На нём была жёлтая, тесно прилегающая спортивная одежда, бейсболка, а на правом рукаве карман со смартфоном.

На крутом месте он лишь чуть-чуть замедлил свой бег и скрылся из поля зрения Ноя с раздражающим отсутствием напряжения.

Цаугг.

Ной не знал, достаточно ли долго тот находился в зоне прицельной досягаемости, если бы оружие было у него в руках.

– Ну, рассказывай.

– Что?

– Для чего мы здесь. – Лиз обвела широким жестом нескладную декорацию, оплетённые бутылки кьянти, плакаты с видами Адриатики и триколорные флаги на стенах маленького ресторана «Аззурро».

– Чтобы поесть.

– Чепуха. Что тебе эта карбонара, – Лиз ткнула вилкой в свою тарелку. – Давай колись, выкладывай.

Камилла набрала в рот глоток вина и держала его, чтобы выиграть время – так, будто наслаждалась его вкусом.

– Он, как оказалось, находится на крепкой привязи.

Лиз отставила свой бокал.

– А я-то надеялась!.. Ты же говорила, что он давно живёт в разводе.

– Он так и говорил. Но это было лишь временно. Своего рода супружеский отпуск. И тут он влюбился в меня, это было его отпускное приключение, и он не набрался смелости сказать мне правду. Наверное, думал, что ещё успеется. И тут старуха объявляет, что вернётся из французской Полинезии не через четыре месяца, а через два. Что-то ей там помешало.

– То же, что и ему тут. Ты.

Смех Камиллы прозвучал горько.

– И всё это он тебе сказал?

– Да, и я даже думаю, что ему это пришлось кстати – по крайней мере, наполовину. Он ведь не самый решительный человек, знаешь ли. И для него проще, чтобы всё шло своим ходом, как идёт.

– Звучит это нехорошо для тебя.

«Аззурро» стоял полупустой, и хозяин начал заполнять его старыми канцонами.

– Интересно, как он собирался разрулить это через четыре месяца?

– Так же, как сейчас. Вчера он сказал, что ему нужно поехать, навестить кое-кого, но не сказал мне, кого именно. И спросил, не хочу ли я его сопровождать, это было неожиданно. Мне стало любопытно, и мы поехали вместе. В Хёэнау.

– Знаю, роскошное место.

– Он остановил машину перед новым белым строением. Звонить в дверь ему не пришлось, у него был ключ. Это оказался апартамент из трёх комнат: огромная гостиная с камином, с выходом на огромную террасу; панорамный вид на половину озера и на город. Кухня хай-тек со всем, что положено, ванная с джакузи, гостевой туалет, столовая, тоже с камином, и спальня с кроватью в четыре квадратных метра…

– …и с зеркалом на потолке, – перебила Лиз.

Камилла не засмеялась:

– Меня бы не удивило.

– И? – спросила Лиз. – Кто там живёт?

Камилла полезла в сумочку и со стуком выложила на стол ключ.

– Да что ты!

Камилла закрыла лицо ладонями.

– Была новой женой – стала содержанкой, – сухо констатировала Лиз. – Мадам возвращается, и он перемещает тебя в апартамент любовницы. Возможно, в один из нескольких.

К их столу подошёл хозяин, вылил остатки вина в бокал Камиллы и поднял пустую бутылку вверх.

– Un’altra?[7] – спросил он Камиллу.

– Si, grazie.

Они ждали, погружённые в свои мысли, пока он откроет новую бутылку и наполнит также бокал Лиз.

– Он в панике присматривал какую-нибудь съёмную квартиру. Не знал, что делать, и тут ему попалось объявление в газете с этим апартаментом. Только временно, он обещал, «честное слово».

Лиз смотрела на ключ рядом с тарелкой Камиллы:

– Верни ему этот ключ.

– И что потом? На что я буду жить? На доходы с «Young & Beautiful»? – Камилла горько рассмеялась. Старт-ап-компания Лиз приносила пока что одни расходы.

– На капитал с акций.

– Которые он же мне и ссудил.

– Не путай личное с бизнесом. Правило номер один.

– А где мне жить?

– Снова переедешь ко мне.

Камилла ничего не сказала.

– Или опять с Ноем.

– Ты с ума сошла? Назад в прежнюю жизнь?

– Но ты же его любишь.

– Сколько мне повторять: этого недостаточно.

– Другого ведь тоже недостаточно.

Остаток вечера прошёл почти без слов. Они без аппетита вычерпывали ложечками свой тирамису и оставили недопитым полбутылки кьянти.

Камилла взяла ключ и снова спрятала его в сумочку. На выходе они простились.

– Ну что, ты ему вернёшь? – спросила Лиз.

– Ещё не знаю.

Лиз улыбнулась:

– Ты уже сообразила, какое преимущество есть в положении тайной любовницы?

– Какое?

– Ты тоже можешь иметь тайного любовника.

Кафетерий частного отделения был хорошим местом. На стенах висело «больничное искусство», как его называл Бернард. Играл неназойливый плейлист кавер-версий знаменитых хитов, а за столиками смущённые посетители беседовали с пациентами с их передвижными капельницами.

Бетти тоже была в сопровождении такой капельницы. На ней был шёлковый лиловый халат, а её причёска имела несколько неряшливый вид. Сама она тоже.

– Это была не операция, а всего лишь хирургическое вмешательство, которое можно было провести и амбулаторно. Но доктор Джованьоли счёл, что лучше выбрать стационарный вариант, ввиду моей сердечной недостаточности. Как ты понимаешь, это и для клиники выгоднее.

Она настояла на том, чтобы заказать бутылочку бордо. Якобы хирург ей рекомендовал, уверяла она.

– Я всё же так и не понял, что они тебе установили, – сказал Ной.

– Дефибриллятор.

– Но это же громоздкая аппаратура, её вывешивают на стене на лестницах в торговых центрах, и никто не знает, как ими можно пользоваться.

– Они бывают и маленькие.

Она немного отодвинула воротник халата и показала ему место с наложенной повязкой.

– Это больно?

– Почти нет. Они мне дают какое-то обезболивающее. – Она сделала глоток вина.

Ной выжидательно смотрел на неё:

– Ты хочешь знать в подробностях?

– Нет. Но всё-таки немного точнее.

Бетти отпила ещё один глоток.

– У меня не какой-нибудь «синдром разбитого сердца».

Ной не знал, шутка ли это, и на всякий случай слегка усмехнулся.

– Это не шутка, это профессиональное выражение. В сердце маленькой старушки левый желудочек заполняется недостаточно.

Ной сочувственно кивнул.

– Но у меня нечто совсем другое. Нечто похуже. Недостаточная эжекционная фракция.

– Что-что?

– Это когда желудочек выталкивает меньше крови, чем требуется организму. Когда это опускается ниже определённого процента, начинается мерцание желудочка. И раз! Внезапная остановка сердца.

– Но ведь эта штука не допустит такого?

– Хорошо, если бы так. Но маленький проводок в моём правом желудочке сразу это заметит и тут же даст знать аппарату, – она указала на свою перевязку. – Чему только не приходится учиться на старости лет. И аппарат тогда делает то, что его большой брат на лестнице торгового центра, если с ним правильно обращаться: он передаёт сердцу электрический импульс, который останавливает мерцание, и сердце снова прокачивает кровь. Не так чтобы совершенно, но достаточно.

Бетти сделала паузу, хотела потом продолжить, но вспомнила про бокал, отпила глоток и добавила к сказанному:

– Теоретически. На практике же это функционирует не всегда, разумеется. Так уж оно всегда с этими теориями.

Ной сделал глоток от смущения.

– Но шансы, что это сработает, довольно большие, иначе бы они не пошли на такие затраты…

Тот шутливый взгляд, каким Бетти посмотрела на него, позволил фразе повиснуть в неопределённости.

– Внезапная смерть имеет и положительную сторону. Но уж это зависит от того, что понимать под внезапностью. Мы ведь предпочитаем покончить со всеми делами.

Она взяла свой бокал.

– Или с кем-то.

Мебель, которую она забрала из арендованного временного склада, выглядела в пустом пентхаусе неуместной. Как плохо одетые бедные родственники на пышной свадьбе.

Она не нашла времени распланировать расстановку мебели заранее, на схеме квартиры, и теперь приходилось давать грузчикам спонтанные ответы на вопрос «Куда ставить-то?».

В элегантной столовой стоял кухонный стол, за которым она и Ной всегда ели, если не проводили вечер за просмотром фильма с подносами на коленях. Двуспальная кровать, которая долгое время была центральной частью их квартиры и их жизни, теперь, в своём половинном виде, выглядела в просторной спальне потерянно. А туалетный столик больше не мог скрыть своё происхождение с блошиного рынка. Зато беспланово рассеянные по полу коробки для переезда неожиданно придавали квартире жилой вид. На одной из коробок стояла корзинка с золотым напылением, полная фруктов и присланная по заказу от Карла с карточкой, на которой вручную – не им – было написано: «Добро пожаловать в твой новый дом!»

Это не было никаким «своим» домом, и у неё не было чувства, что когда-нибудь может им стать.

Она смотрела на эту корзинку с фруктами. Один ананас, несколько недоспелых персиков, киви, абрикосы, виноград. Среди фруктов баночка с гусиной печенью, баночка вяленых томатов, цветастый пакет – наверное, с шоколадными конфетами.

Целлофан, которым корзина была обёрнута, надорвали при переноске, на полу валялся яркий бант. Камилла взяла из корзинки единственное, что её там привлекало, и поставила в холодильник: бутылку шампанского.

Теперь она достала её, открыла с хлопком пробки и налила в один из двух стаканов для чистки зубов из ванной. Оба её бокала для шампанского находились пока в какой-то из коробок.

– Чин-чин, – сказала она, чокаясь с собой перед зеркальным встроенным шкафом в спальне.

Шампанское ещё не успело охладиться как следует. Она прошла в гостиную, опустилась на старый деревянный табурет, осушила стакан и заново его наполнила. Она пила не ради удовольствия. Она ждала, когда оно подействует.

Действие наступило только после третьего стакана. Чувство «не так уж всё и плохо» постепенно растекалось от макушки по лицу, по плечам и телу, как расплавленная карамель по пудингу.

Камилла разрешила себе выпить остаток прямо из бутылки и пошла опять к зеркалу в спальне.

– Вот, посмотри на себя, – сказала она своему отражению. – Пока что ты это осилила, браво.

И она сделала неустойчивый пируэт.

Мобильник, словно аккомпанируя ей в танце, сыграл несколько тактов из «What Was I Made For» Билли Айлиш. Звонок от Карла.

Она оставила эту музыку играть, пока она не прекратилась и на экране не появилась надпись «Пропущенный звонок».

Камилла подняла взгляд от смартфона к своему зеркальному отражению и сказала:

– Непрофессионально.

Взяла пустой стакан для чистки зубов и приветственно подняла его, глядя в зеркало.

– Вот именно: непрофессионально. Когда содержанка получает звонок от него, то будь добра отвечать, понятно?

Камилла набрала его номер, он ответил быстро.

– Извини, я была под душем. …Нет, меня никто не видел. …Через двадцать минут?

Камилла искусительно засмеялась:

– Тогда мне даже не стоит одеваться.

Она завершила звонок, снова подняла стакан перед своим отражением в зеркале и осушила его.

– Ну вот. Теперь всё сделано профессионально.

Ной проводил свои дни в выслеживании. Не только Цаугга. Но и Камиллы.

В случае Цаугга он опять старался выяснить закономерность, с которой тот выбирал себе маршрут. Просто так закрепиться на одном из двух маршрутов в расчёте на удачу и надеяться, что сегодня Цаугг выберет именно этот путь, было просто слишком ненадёжно. Он уже трижды напрасно выходил с оружием на улицу и направлялся в лес, четвёртый раз должен был стать последним. Поэтому он хотел действовать теперь, исходя из статистики. Каждое утро он в одно и то же время ждал на развилке и каждый раз помечал себе время, погодные условия и одежду, пытаясь в этих параметрах и выбранном маршруте обнаружить хоть какую-то закономерность.

Со временем он заметил, что пребывание в лесу оказывало на него самого успокоительное действие. Напряжение, опасность и страх должны были бы ускорить его пульс и повысить уровень адреналина, но вместо этого он начинал радоваться лесу. Тому покою, запаху, случайно промелькнувшей лисе или косуле, деловитости птиц и их голосам.

Он набрасывал эскизы листьев, насекомых и птичьих пёрышек и определял их названия через интернет.

Цель его выслеживания всё больше отступала на задний план, и он то и дело забывал о ней.

Совсем иначе обстояло дело с выслеживанием Камиллы. Это занятие ускоряло его пульс и делало его нервным и раздражённым. Он последовал совету Кати и оставил Камиллу в покое. Но перестать её видеть он не мог, хотя бы издалека.

Он околачивался в том месте, где у Лиз и Камиллы располагался офис. Много времени проводил в «Эспрессино», приятном ему кафе наискосок от офиса. Однажды Камилла его там увидела. Она зашла вдвоём с Лиз, обнаружила его, пожала плечами, помотала головой, что-то сказала Лиз и снова направилась к выходу. Лиз последовала за ней с извиняющимся жестом.

С тех пор она больше никогда не появлялась в «Эспрессино». Но он иногда видел со своего места у окна, как она шла в офис или из офиса.

Однажды, когда Камилла как раз вышла из здания, он больше не выдержал, пересёк улицу и позвонил в дверь «Young & Beautiful». Лиз открыла ему не сразу. Вид у неё был изнурённый, она курила, и он уловил запах алкоголя и мяты.

– А, это ты, – в её голосе прозвучало облегчение.

– Ты кого-то ждёшь?

– Уж тебя, по крайней мере, в последнюю очередь.

Она не сделала даже попытки пригласить его войти.

– Её сейчас нет.

– Я знаю, я видел, как она уходила.

Но она всё ещё не приглашала его войти.

– Я последовал твоему совету и оставил её в покое. Я просто хотел бы знать, как у неё дела.

Теперь Лиз раскрыла дверь шире и впустила его внутрь.

Комната для совещаний, которая служила также помещением для показов, была полна вешалок-каталок, на которых вывешивались новые коллекции, и была неприбранной и непроветренной.

На большом переговорном столе, заваленном образцами тканей, журналами и бумагами, был расчищен свободный уголок. Там стояли две грязные кофейные чашки, полная пепельница и бокал с остатками красной жидкости – не вина, а скорее аперитивного напитка.

Лиз предложила ему один из двух стульев, относящихся к этим чашкам, сама села к бокалу и небрежно отодвинула его в сторону.

– Как идут дела? – спросил он.

Она указала на вешалки:

– Сам видишь.

Ной кивнул, как будто знал, что она имела в виду.

– А у неё… я должна разочаровать тебя, у неё всё хорошо, – сказала Лиз.

Он не возразил.

Зазвонил её смартфон. Она взяла его со стола и вышла из комнаты, чтобы поговорить без свидетелей.

На сдвинутых бумагах на краю освобождённого уголка стола лежал почтовый конверт, адресованный Камилле. Не на адрес их прежней общей квартиры и не на адрес этого их офиса, но и не на адрес этого её Нового.

Всё, что он мог узнать из надписи, гласило: Госпоже Камилле да Сильва, Блюменштрассе 79, Хёэнау…

Хороший адрес, как сказала бы его мать, не в самом центре холма, застроенного виллами, но близко к нему.

Лиз вернулась, и он хотел спросить у неё про адрес. Но когда заметил, что она остановилась – в знак того, что считала его посещение законченным, он передумал спрашивать и распрощался.

Ещё в тот же вечер он поехал на канатной дороге вверх на холм и прогулялся там к Блюменштрассе – мимо вилл и элегантных апартаментов, окружённых узкими улицами.

Номер 79 был новым строением на четыре этажа с террасами. Он подошёл к табличке со звонками у входа и посмотрел на имена.

Никакой Камиллы да Сильва там не было.

Но была табличка с инициалами К. д. С.

– Она не даёт обвести себя вокруг пальца, надо отдать ей должное!

Они сидели в мастерской Кати за марокканским чаем, который она разливала с большой высоты из серебристо посверкивающей кованой кружки.

На всех подоконниках просторного помещения стояли цветочные ящики, в которых росла марокканская мята, от которой она брала в жертву по две веточки для каждой кружки китайского зелёного чая.

– Но хороший ли это знак или плохой? Как это истолковать? – Ной смотрел на неё как любознательный ученик, как будто она была экспертом в таких вопросах.

Для него она и была экспертом. От жилища Камиллы он прямиком поехал к себе в мастерскую, но не выдержал там и десяти минут, поднялся на пятый этаж и постучался в дверь Кати. Музыка внутри стала тише, Кати открыла ему дверь и без слов впустила.

В её мастерскую он ступил впервые. Мастерская была в ошеломительном порядке, который совсем не подходил к тому образу, что он составил себе о ней. На полках и на узких пристенных столах лежали и стояли её готовые объекты, как на выставке. На одной просторной и чистой столешнице сушились новые произведения, а один объект находился в работе на другом большом и чистом столе. Несколько инструментов для моделирования лежали как хирургические инструменты в операционной: в ряд, а в одной металлической кювете под мокрым платком прорисовывалось нечто бесформенное – вероятно, просто сырая глина.

Кати подперла правой рукой подбородок.

– Интересно, сколько может стоить квартира в таком месте?

– Не меньше четырёх тысяч, а скорее, больше.

– Ты думаешь, что у этой их фирмы так хорошо идут дела, что они могут себе это позволить? Что-то мне не верится.

– Я тоже не думаю. Жильё наверняка оплачивает он.

– Вот именно. А хорошо это или плохо?

Ной ненадолго задумался.

– Нехорошо. Но лучше, чем если бы она жила у него.

Кати подула в свой разукрашенный чайный стакан и отхлебнула маленький глоток.

– Его женой она не хочет быть. Но…

– Что «но»?

– Против содержанки, кажется, не возражает. – Она посмотрела на него с вызовом.

– Или у них просто отдельные квартиры. Так сейчас многие делают.

– Пары?

Ной не нашёл что ответить.

Она обняла его за плечо и по-товарищески притянула к себе:

– Забудь об этом. Либо она женская половина пары с раздельными квартирами. Или она содержанка. И то и другое не для тебя.

Она заметила, что её утешение растрогало его чуть не до слёз. Немного резко она убрала свою руку с его плеча.

– Искусство должно страдать.

Зазвонил смартфон Ноя. Он сунул руку в карман – как всегда в надежде, что это Камилла.

На дисплее была надпись: «Макс Штайнер».

Он показал её Кати.

– Ответь, – сказала она шёпотом, как будто галерист мог её слышать.

Ной ответил.

– Ты там сидишь? – спросил Штайнер.

– Да, по случайности.

– А я только что продал кое-что.

Возникло молчание.

– И ты не хочешь знать, что именно?

– Что?

Молчание.

– Самое дорогое.

Молчание.

– Но ведь не триптих же? – Ной посмотрел на Кати, в ужасе вытаращив глаза.

Штайнер засмеялся:

– Ты удивишься. Немного дополнительных усилий делают порой чудеса.

После очередного момента молчания Штайнер насмешливо спросил:

– У тебя что, язык отнялся? Да порадуйся же. Завтра после закрытия галереи состоится передача работы. С бокалом и небольшой закуской. Смотри, чтобы приблизительно в половине седьмого ты был тут с работами. Ну, до завтра. И обрадуйся же хоть немножко, чёрт возьми.

Штайнер уже собирался закончить разговор, однако Ной успел спросить:

– Кто? Кто её купил?

– А это самое лучшее во всей этой истории. Не какой-нибудь заурядный коллекционер. Сам Цаугг!

Ной побледнел.

– Всё в порядке? – спросила Кати, когда он снова сунул смартфон в карман.

– Нет.

– Это звучит так, будто он продал триптих.

Ной кивнул.

– Но это же здорово. Он же был самый дорогой. Вот всегда, когда человеку хуже всего, с ним и происходят чудеса.

– Точно. – Он долго таращился на носки своих ботинок, а потом объяснил: – Вот только дело в том, что он уже продан.

Ной рассказал ей о сделке с Бетти.

– А передача Цауггу должна состояться уже завтра. С закуской и выпивкой. Что мне теперь делать?

Кати долго думала, то и дело отрицательно мотая головой, будто отметала варианты.

Наконец перестала и сказала:

– Ты же написал сотни этих Камилл. Наверняка найдётся и пара похожих. Понимаешь, что я имею в виду? Они же не заметят.

– Ты думаешь?

– Ты наверняка помнишь технику, позы и краски.

– Быстрая акриловая обнажёнка, средняя на фоне красной стены.

– Ну вот видишь.

Метрах в двадцати от его места вдруг возникла на маленькой прогалине косуля. К ней примкнули два косулёнка с уже почти выцветшими пятнами. Трое лесных животных на мгновение замерли в свете осеннего утра, как будто услышав какой-то шорох.

Как по команде они снялись из этого оцепенения и исчезли в кустарнике.

Стояло раннее утро. До появления Цаугга было ещё далеко. Ной почти не спал в эту ночь. Звонок Макса Штайнера вверг его в состояние шока, он чувствовал себя как оглушённый и больше не мог произвести ни одной ясной мысли. Словно под действием чего-то ужасного, которое остаётся и тогда, когда на мгновение забываешь его причину.

Среди ночи туман мыслей всё-таки рассеялся, и Ной начал размышлять. Чем дольше он думал над этой несчастливой случайностью, тем больше приходил к убеждению, что случайностью оно не могло быть. То, как Бетти описывала Цаугга, прямо указывало на злой умысел.

В три часа ночи он заснул. Чтобы в четыре снова проснуться с одной-единственной фразой в голове: «Двоих одним ударом».

Только когда он сидел, понурившись, на краю своего дивана-кровати, ему стало ясно, что это означало.

Он встал, надел, не раздумывая, свою лесную одежду, сел на велосипед и в утренних сумерках покатил к бывшей их общей квартире.

Он предпочитал избегать этой квартиры: когда он входил сюда, Камилла и жизнь с ней становились настолько ощутимы, что он едва выдерживал это. Ему чудился её аромат, её бормотание под нос и даже мерещилась чуть ли не её тень в дверном проёме.

На сей раз всё это было настолько сильно, что последний след сомнений в его намерениях улетучился.

Он взял из встроенного шкафа рюкзак с оружием и пустился в путь.

Он не раздумывал, к какой из приготовленных засад ему двинуться, он просто последовал инстинкту. И тот привёл его сюда, к поленнице, к лучшему из трёх его укрытий с видом на короткий подъём дорожки.

Старик, которого Ной уже не раз тут видел, спускался вниз по склону. Он, должно быть, пустился в дорогу ещё раньше Ноя и был уже на обратном пути. Как обычно, он был с палкой, но, кажется, не использовал её. Может, она служила ему для защиты. Он шёл быстро, не торопливо, но целеустремлённо. И держался прямо, а не в наклон, как старые мужчины.

Начал накрапывать дождь. Сперва был слышен лишь мягкой шорох листьев над ним, потом кора древесных обломков, что валялись на полянке, начала влажно блестеть. Там, где только что стояли косули. Сперва до него доходили лишь одиночные капли, которые собирались на листве крон, пока не наберут достаточной тяжести, чтобы упасть на землю.

Было уже больше восьми часов, время, в которое Цаугг бежал по этому отрезку пути, если выбирал именно этот маршрут.

Ной уже один раз прицеливался, когда заметил движение внизу на дорожке. Но то оказались лишь два человека на горных велосипедах.

Ной старался не думать о том, что замыслил. Он пытался оставаться в полусонном состоянии, которое и вело его сюда с момента его пробуждения.

Молодая бегунья показалась в поле его зрения. Она запыхалась и на коротком участке подъёма перешла на шаг.

Ною впервые пришлось отгонять от себя мысль, что Цаугг мог сегодня выбрать другой маршрут. Он снова утвердил в себе состояние абсолютной уверенности, что следующим здесь покажется Цаугг.

Именно так и получилось.

Показался Цаугг в своём прилегающем жёлтом.

Ной прицелился.

Цаугг показался в монокуляре прицела.

Немного замедлился.

Ной положил указательный палец на спусковой крючок и уже медленно смыкал кулак, как вокруг лимона, который хочешь выжать.

– Су-у-узи!

Ной едва успел бросить ружьё рядом с поленницей перед тем, как маленькая собачка на длинном поводке вытянула за собой в поле зрения свою хозяйку.

Камилла, вообще-то, не особенно была привержена порядку, но по сравнению с Лиз казалась прямо-таки педантичной. Её подруги не было на месте, и Камилла воспользовалась её отсутствием, чтобы немного прибраться в деловых помещениях «Young & Beautiful».

Дважды в неделю сюда приходила одна португалка из «Института чистоты», но только помыть полы. Навести же порядок мог лишь тот, кто имел представление, куда девать всё то, что было здесь свалено в кучу. И это была точно не Лиз.

Камилла приступила к своей акции в их совместном офисе. Тут было просторно и главенствовали два письменных стола, сдвинутые вместе лоб в лоб.

Свой стол Камилла уже привела в порядок. Это было не трудно. Маленькие стопочки бумаг исчезали быстро.

Теперь она приступила к письменному столу Лиз. Он был скрыт под несколькими напластованиями бумаг, тканей, фотографий, журналов, конвертов, чашек, бокалов и остатков еды.

Работу Камиллы сопровождала музыка, её любимый плейлист. Как раз звучала «Bohemian Rhapsody» группы Queen. На полу перед ней стояли два пакета: один для мусора, другой для старых бумаг. За эти две категории она и принялась в первую очередь.

Дела у «Young & Beautiful» шли неважно, насколько она могла судить. Но она пока ещё не составила себе точное представление, чтобы позволить себе какие-то выводы. Она полностью полагалась на Лиз, а та была настроена оптимистично. Сейчас она была в Париже на премьерном показе, важной для «Young & Beautiful» акции.

Камилла принесла из кухни ещё один пакет, прежний был уже полон бумаги.

С её бухгалтерским образованием для Камиллы было бы самым естественным заниматься как раз финансовой стороной дел. Но Лиз хотела её пока пощадить. «Ты едва отбрыкалась от своей бухгалтерии. – сказала она. – И не для того ты из неё выбралась, чтобы на новом месте опять погружаться в неё же. Ты у нас менеджер “Young & Beautiful”, а не бухгалтер».

И правда: заниматься управлением хотя и не было её заветной мечтой, но она надеялась получать от этого удовольствие. Не только потому, что это всё ещё было преимущественно мужским делом, но немножко и поэтому.

И она была рада, что её подруга хотела и впредь управлять финансами сама. Основное представление о текущих делах Лиз дала ей устно. В них вроде бы всё ладилось. Правда, в настоящий момент расходы превышали доходную часть, призналась Лиз, но для начала это было нормально. Они не позволяли себе больших зарплат, и пока что основные расходы падали на поездки Лиз на акции в области моды и на аренду служебных помещений.

Среди вороха бумаг нашлось несколько писем, адресованных фирме. Всё это были выставленные счета. Камилла отложила их в отдельную коробку с надписью «Неоплаченное». С намерением взять их в работу сегодня же.

Через полчаса был разобран и письменный стол Лиз. За исключением конторских принадлежностей: скотч, ножницы, нож для вскрытия писем, дырокол, степлер. Камилла хотела разместить всё это в верхнем выдвижном ящике стола. Но он оказался запертым. Второй сверху ящик был полон косметики: тюбики губной помады, бутылочки лака для ногтей, витаминные препараты, косметические салфетки, дезодоранты, таблетки от головной боли и пробники духов лежали там общей кучей.

Третий ящик был забит письмами – открытыми и нераспечатанными. Большинство отправителей Камилла уже знала по переписке.

Всё это были сплошь кредиторы.

Куда ни глянь, одна Камилла. На всех плоских поверхностях, на всех стенках, на полу, даже на стёклах окон.

Ной стоял в мастерской среди всех этих изображений его любви, словно во сне. Во сне, перед которым поблек вчерашний кошмар. Ной был наполнен необъяснимой уверенностью, что всё будет хорошо.

В первые часы после того, как он вернул ружьё на место в их пустой квартире, он приехал к себе в затемнённую мастерскую, забился на диван и спрятался от жизни. Он то и дело задрёмывал и видел запутанные сны про бессмертного Цаугга и про трёх обнажённых Камилл триптиха.

Когда он проснулся, одна из картинок его сновидений застряла у него в сознании: триптих. Но не тот, который купила Бетти, а другой, похожий. Кати была права, это был выход из положения.

Ной встал. Он разложил на полу все обнажённые изображения Камиллы и принялся составлять из них отдельные триптихи. Многие из них сильно отличались от того, который теперь висел над кроватью Бетти, но он какое-то время любовался их видом, прежде чем сделать выбор.

В качестве ориентира он использовал лишь собственную память. Штайнер, в отличие от других галеристов, не делал для выставок прайс-листы с маленькими чёрно-белыми снимками, он работал с картинами лишь по номерам.

Для центральной части он выбрал сидящую обнажёнку на фоне зелёной стены, в разбавленном акриле, она походила на быструю акварель. Ной закрыл глаза и попытался вызвать в памяти центральную картину из триптиха Бетти. Это было непросто. Она сливалась с другими картинами, которыми он обложился, а также с картинами из его путаного сновидения на диване. И был ли фон действительно зелёным, он уже больше не помнил, перед его внутренним взором стена была то синяя, то красная, то снова зелёная. И выражение лица Камиллы менялось: то мечтательное, то печальное, то улыбчивое.

В конце концов он открыл глаза и выбрал Камиллу с мечтательной улыбкой на зелёном фоне. Поскольку уж если даже он, сам художник, не мог точно вспомнить, то чего ждать от посетителя вернисажа, который видел картину лишь походя.

Эта мысль немного успокоила его, и теперь он мог уже более расслабленно выбрать картины для левой и правой частей и вместе с центральной частью свести их в согласный триптих.

И вот он стоял перед ним – тот человек, которого сегодня утром он чуть было не пристрелил. Первое, что он отметил, – это его запах: мужская нота, согласованная с ароматами дня, еды, непроветренного помещения, собственного и чужих испарений.

Ной обладал хорошим для мужчины обонянием, от которого иногда страдал.

Цаугг был выше ростом и доминантнее, чем он его запомнил. И громче. Его рукопожатие было не приветствием, а угрозой. На вернисаже Ною это не бросилось в глаза. Может быть, потому что там ему приходилось пожимать много других рук. На сей же раз тут был ещё только Макс Штайнер. Его жена Эвелина, наверное, оставалась в офисе.

Ной опоздал. Намеренно, потому что не хотел, чтобы Штайнер успел увидеть триптих ещё до Цаугга – ведь он бы мог заметить, что работа не идентична той, которая выставлялась. В присутствии же коллекционера он не станет высказывать свои сомнения. Так прикинул Ной. Поэтому он явился с опозданием на десять минут, о котором предупредил по телефону, чтобы заодно убедиться, что Цаугг уже на месте.

Со своей габаритной ношей – коричневым пакетом метр тридцать на шестьдесят сантиметров – он явился несколько запыхавшимся и извинился за опоздание.

– Художникам это позволительно, – засмеялся Цаугг.

Ной подумал: именно такой, как его описывала Бетти – «свинья такая».

Тот Цаугг, которого он всё это время выслеживал и подстерегал, был не такой, как этот здесь. Ещё при их первой короткой встрече было так же. Но теперь два этих Цаугга отдалились один от другого ещё сильнее. Блестящий жёлтый спортивный костюм, мелькавший за деревьями, был объектом в прицеле ружья. Нейтральное существо без запаха и без голоса.

Но теперь это было человеческое существо, с которым он разговаривал и, что ещё хуже, которому должен был пожертвовать то, что для него много значило.

– Ну, давайте уже всё-таки приступим к раздаче подарков, – приказал Цаугг.

– С удовольствием, – ответил Штайнер и подал Ною знак распаковать триптих.

Тот послушался, стянул с пакета полоски скотча и начал его разворачивать. Медленно, как будто хотел придать обнажению картин достойное обрамление. На самом деле, чтобы ещё немножко отдалить устрашающий момент, когда выяснится, заметил ли Цаугг, что новый триптих состоит совсем из других частей.

Когда распакованная работа лежала на полу, Штайнер поднял картины и установил их на белую узкую полку, специально для этого прибитую к стене. И теперь они стояли там, беспомощные, три обнажённые Камиллы.

Цаугг долго молчал. Потом сказал:

– Странная это штука, память.

– А что? – спросил Штайнер.

– Я мог бы поклясться, что фон на средней картине был красный.

– А этот вам нравится?

Цаугг помедлил. Но потом ответил:

– С тех пор как я её увидел, она не идёт у меня из головы.

Он полез во внутренний карман своего делового пиджака и достал два конверта с логотипом «Цаугг & партнёры».

– Теперь перейдём к нехудожественной части, – сказал он и отдал каждому по конверту: – Ведь фифти-фифти, я прав?

Он посмотрел на Ноя.

Тот не реагировал.

Он посмотрел на Штайнера. Тот кивнул:

– Верно.

– Всё прочее было бы обдираловом. Пересчитайте, пожалуйста.

Ной насчитал в своём конверте семь тысяч.

– В следующий раз будем считать в пропорции шестьдесят-сорок, потому что вы будете играть уже в высшей лиге. Давайте чокнемся уже на ты.

Только теперь появилась Эвелина с подносом разнообразных нарезок и бокалами шампанского. Уже налитого. Чтобы не было видно, какой сорт, подумал Ной. Потому что дешёвый.

Они сели к столу, Цаугг чокнулся с Ноем.

– Петер В., – с улыбкой назвался Цаугг. – Но друзья зовут меня Петэ.

Теперь, значит, я пил на брудершафт с человеком, которого вскоре убью, подумал Ной.

Петэ покрыл издержки, и Ной выпил. Да столько, что, прощаясь с Цауггом, он уже находил, что тот, может быть, не такая уж и свинья.

Как только коллекционер покинул галерею со своим триптихом, Штайнер спросил:

– А что ты сделал с красной картиной?

Ной дал ему ответ, который заготовил специально на этот случай:

– Я не мог с ней расстаться.

– За день нашей свадьбы!

Бетти подняла бокал шампанского и с улыбкой ждала встречи с бокалом Ноя.

Он удивлённо с ней чокнулся.

– Сорок лет назад в этот день мы с Патом поженились.

Ною не пришло в голову ничего более подходящего, чем:

– От всего сердца желаю вам счастья.

Бетти зазвала его в «Синий тюльпан» неожиданно. Сказала, что есть кое-что важное.

Она уже ждала его там, на столе стояло ведёрко со льдом и половинной бутылкой шампанского, ещё не открытой. Когда Ной подсел к ней, она подозвала кельнера. Тот, казалось, уже наловчился с этим шампанским в уменьшенных бутылках, он налил им корректно и несколько высокомерно.

– У них всё ещё нет ничего получше. К тому же всегда только эти половинные бутылки по 0,35. Но оно хотя бы уже охладилось. Я специально пришла пораньше.

Бетти уже не выглядела старой и хрупкой женщиной, какой она была в больнице. Не вполне здоровая, но приведённая в порядок пожилая дама. Глаза казались профессионально подведёнными, и это устраняло из её взгляда ту покорную обречённость, какая была там в прошлый раз.

– Мы не хотели устраивать пышную свадьбу, позвали всего несколько близких друзей и родных, была только ратуша и потом простой ужин на двенадцать человек в «Розенхаусе». Интересно, существует ли он ещё? Я думаю, нет. Мы к тому времени жили вместе уже почти два года, денег было мало, и всё, что мы скопили, мы берегли на свадебное путешествие: три недели в Мексике. За ужином одна пожилая официантка сказала: «С ума сойти, Мексика!» И я спросила, что же в этом безумного. Я думала, она услышала из наших разговоров про цель нашего свадебного путешествия. Но оказалось, она имела в виду землетрясение, которое случилось в этот день в Мехико. Город был почти весь разрушен, тысячи погибших и сотни тысяч без крыши над головой.

Бетти вздохнула.

– Мы тогда поехали в Оберваллис. Но тоже было хорошо.

– А в Мексику позже? – спросил Ной.

– Туда мы так и не съездили. Свадебное путешествие уже не наверстаешь, сказал Пат.

Она задумчиво сделала глоток.

– Так-так, значит, Цаугг купил триптих.

Ной вздрогнул.

Бетти улыбнулась:

– Ты хочешь знать, откуда мне это известно, не так ли?

– Откуда?

– Да он мне об этом и сказал. Ты его не знаешь. Только поэтому он его и купил. Чтобы сказать об этом мне. Он же садист.

– Я ничего не понимаю.

– Должно быть, от Штайнера он узнал, что я интересовалась на выставке этим триптихом. Это и было для него достаточной причиной купить его у меня перед носом.

– Надеюсь, твой триптих ты не упомянула.

– Нет, конечно. Хотя искушение было велико – сказать ему, что его обвели вокруг пальца. Такое он переносит плохо.

Ной подпёр рукой подбородок:

– Невероятно.

– Только для тех, кто его не знает. А кто знает, тот скажет: типично.

Они пришли рано, но теперь «Синий тюльпан» уже наполнялся посетителями «после работы». Многих из них они не раз здесь встречали и раньше, некоторые даже здоровались с ними, и они отвечали на приветствие.

– Есть два способа стать больше, чем те, кто тебя окружает: перерасти других – или сделать других мелкими. Цаугг предпочитает второй способ. Он принизитель. Он делает это не только, когда использует людей. Он делает это прежде всего себе в удовольствие. Он не радуется триптиху. Он радуется тому, что этого триптиха не будет у меня.

Она отхлебнула глоток.

– Вот такой он извращенец.

Ной молчал.

Будто прочитав его мысли, Бетти продолжила:

– Он наверняка обвёл тебя вокруг пальца, предложил перейти на «ты», выпив за дружбу, сделав комплименты. Это он умеет. Но будь осторожен. Не потому, что он непредсказуем. Дело ещё хуже: он предсказуем.

И, не сделав паузы, она спросила:

– А что делает Камилла?

– Она съехала от другого.

– Но не к тебе назад? – Это прозвучало несколько озабоченно.

Ной отрицательно помахал рукой:

– Было бы хорошо. Но нет, она съехала в люксовый апартамент.

– Который оплачивает он.

Ной равнодушно пожал плечами.

Бетти выудила полупустую бутылку из ведёрка. Ной забрал у неё бутылку и налил ей.

– Я думаю, это хороший знак. Значит, для неё дело не в мужчине. Дело только в его деньгах.

Они оба помолчали, некоторое время наблюдая окружающую жизнь людей – в промежутке между работой и домом.

Неожиданно Ной сказал:

– Если бы не Сузи, Петэ был бы уже мёртв.

Бетти отставила бокал и ошеломлённо спросила:

– Какая ещё Сузи?

– Собачка. Она помешала мне за секунды до выстрела.

Бетти опрокинула бокал внутрь.

– Я не хочу это знать. Ни слова об этом. Я тебе сказала, что ты не должен это делать. Я тогда просто ляпнула, не подумав, потому что слишком много выпила. Забудь об этом!

И после паузы:

– И не называй его Петэ. Он хочет, чтобы его так называли, только из подражания Пату. Даже имя его он хочет отнять, как и всё остальное.

Она помахали кельнеру. Ной думал, что рассчитаться, но она заказала ещё одну половинную бутылку шампанского. И пока она не опустела, имя Цаугга за столом больше не произносилось.

Потом она заплатила, и Ной проводил её за дверь, где её уже поджидало такси.

На прощанье она сказала:

– Берегись Цаугга.

И перед тем, как шофёр захлопнул её дверцу, добавила:

– Сузи от меня привет!

На столе между ними стояло фарфоровое блюдо с остатками тайского карри, который заказала она. Два супа том-ям, один красный и один жёлтый карри, а к нему рис и салат из зелёных манго.

Стоял необычно тёплый октябрьский вечер, и они сидели на террасе. Оба курили. Камилла вдыхала, Карл только пыхал, как это делают некурящие, взяв сигарету. Он был некурящий.

Горная цепь прорисовывалась на тёмном небе, город мигал и сверкал, и в озере отражался нежданно-летний вечер.

Была среда, у Карла по средам проходила планёрка. У Камиллы было запланировано потом его накормить и отправиться с ним в постель. Это было ни хорошо, ни плохо. Это было всего лишь последовательно.

А оставаться последовательной всегда было для неё высшим приоритетом. Отсюда и расставание с Ноем, хотя оно далось ей очень тяжело. Если ты любишь его, но не любишь жизнь с ним, ты должна выбрать что-то одно.

Эта максима имела силу и теперь, в отношениях с Карлом: если ты хочешь вести жизнь, какую он тебе обеспечивает, ты должна нести на себе и её последствия.

Он встал, поцеловал её в лоб и с улыбкой сказал:

– Я уже пойду. Ты ведь тоже скоро придёшь?

– Я ещё немного выпью, – с улыбкой ответила она.

Так он делал всегда. Уходил первым в ванную и потом ждал её в постели. Ей это подходило. По крайней мере, это не притворялось любовью.

Она смотрела ему вслед. Он шёл по гостиной, уже снимая при этом рубашку. У него на спине она увидела тёмные параллельные полоски. Насчитала их восемь.

Царапины от ногтей.

Камилла спокойно закурила ещё одну сигарету и сделала глоток из своего бокала.

Город празднично сверкал, а с нижней террасы донёсся короткий многоголосый смех.

Стало немного свежо. Камилла загасила сигарету, прошла через гостиную к гардеробу, сняла с крючка тёмно-синий шёлковый шарф, укутала им плечи и снова вернулась к столу на террасе.

Вылила себе остатки вина из бутылки и закурила ещё одну сигарету. Она чувствовала себя так расслабленно, как с ней не было уже давно, и в согласии с самой собой. Ей было знакомо это состояние. Оно наступало, когда решение было принято. Великий покой снизошёл на неё и на всё, что её окружало.

Карл вышел на террасу. Одетый в японское кимоно, волосы ещё влажные после душа.

– Ты ещё не идёшь?

Она отрицательно помотала головой:

– Нет.

– Что-то случилось?

– Я видела твою спину.

Он молча ушёл в спальню, ненадолго исчез и потом снова вышел.

– Это с ней иногда бывает.

– И давно она вернулась?

Он посчитал в уме:

– Двенадцать дней тому назад.

Он присел к столу.

– Это непросто, понимаешь. Я не очень силён в расставаниях. Но я работаю над этим. Я не из тех, у кого есть жена и любовница. И не хочу таким быть. Это продлится какое-то время, но не очень долго, обещаю.

Камилла ничего не сказала, только смотрела на него, а потом перевела взгляд на сверкающий город у него за спиной.

– Если хочешь, я не буду с ней больше спать. Это не проблема. Для меня это ничего не значит. Окей?

Он смотрел на неё выжидательно.

Она ответила ему тихим взглядом.

– Что тебе в этом не подходит? – спросил он.

– То, что меня это не задевает. Нисколько. Это и не подходит.

Камилла допила вино, загасила сигарету в пепельнице и оставила Карла за столом.

Она собрала несколько вещей, он без слов смотрел на это.

Она упаковала свой чемоданчик на колёсиках и чмокнула Карла в щёку.

– Остальное я заберу потом.

Камилла проснулась от какого-то шума. Ей потребовалось время, чтобы сообразить, где она находится: на софе полупустой гостиной их старой общей квартиры.

В комнате было ещё темно, лишь сумеречный свет просачивался в щель между двумя половинами штор.

Она лежала под кашемировым пледом. Теперь ей вспомнилось, что она упаковала этот плед, когда вчера с небольшой поклажей покидала апартамент в Хёэнау.

И снова этот шум. Она откинула плед и заметила, что на ней только трусики.

Она обернула себя пледом и пошла на шум. Он исходил из спальни.

Там стоял Ной, одетый как в турпоход и с рюкзаком.

Они испугались оба.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Ной.

– Не спрашивай. А ты что здесь делаешь? – Она оглядела туриста с головы до ног.

– Тоже не спрашивай.

Они растерянно стояли друг против друга и не знали, как быть.

И Камилла сообразила первой. Она потянула вниз застёжку-молнию его ветровки. Той рукой, которая удерживала на груди кашемировый плед.

Когда она проснулась, комнату заливал дневной свет. Голый Ной лежал, раскинувшись, на половине их бывшей двуспальной кровати. На полу кучей лежали его походная экипировка и кашемировый плед.

Спальный мешок, пристёгнутый к рюкзаку, слегка вывалился из ремней – видимо, Ной слишком быстро сбросил его с плеч. И вверх из рюкзака торчала палка. Какой-то момент Камилла думала, что это дорожный посох. Потом ей стало ясно: это был ствол ружья.

Камилла закрыла глаза и глубоко вздохнула. Потом села, погладила Ноя по голове и вполголоса окликнула его по имени. Потом снова. Пока он не открыл глаза:

– Да?

– Можешь мне кое-что пообещать?

– Всё.

– Обещай мне, что ты спрячешь эту стрелялку и забудешь всё это дело с Бетти.

Ной молчал.

– А я тоже тебе кое-что пообещаю.

– Что?

– Я люблю тебя. И тем самым люблю жизнь с тобой.

Широкая полоса солнечного света лежала на паркете и на их двух прибранных письменных столах.

Камилла открыла окно и увидела, как много больших листьев каштана уже упали и лежали на земле.

В другое время эта картина настроила бы её на грустный лад, но теперь она порадовалась. И этому дерзкому осеннему дню, который притворялся летним.

Она не могла себе представить ничего, что бы нарушило её беспричинное счастье. И те два счёта, что лежали в почтовом ящике, тоже не испортили ей настроение. То были, строго говоря, напоминания. Дружелюбные напоминания о платежах.

Лиз, как видно – с этой стороны Камилла её не знала, – не обладала бухгалтерским талантом. Может, было ошибкой Камиллы принять щедрое предложение подруги и передать всё управление финансами ей. Сразу же по возвращении Лиз она воспользуется своим полновластием и возьмёт ведение бухгалтерии на себя.

Лиз, собственно, должна была вернуться из Парижа уже сегодня, но она позвонила с утра и в хорошем настроении сообщила Камилле, что вернётся только через два дня.

– Ты не поверишь: я втрескалась!

Камилла не могла сердиться на неё. Ведь сегодня она и сама опоздала – по той же причине.

Сегодня было такое утро, когда кажется: всё будет хорошо. Ей было так чудесно, что она даже принялась разбирать выдвижной ящик Лиз с нераспечатанными письмами и неоплаченными счетами. А когда закончила с этим, ей было ясно, что она должна не только немедленно взять в свои руки финансы «Young & Beautiful», но и немедленно отстранить от дела Лиз. Общий убыток достигал почти сорока тысяч франков. Часть из них составляли траты на отели, рестораны и дорожные расходы без конкретных указаний за что. Другая часть состояла из счетов разных бутиков и магазинов одежды, а несколько более высоких посланий исходили от мастеров, которые делали ремонтные работы при переезде.

Она заперла офис и прогулялась по фальшиво-летнему дню к «Большому Зелёному», новому вегетарианскому ресторану, куда Лиз и она часто ходили и чей быстрый успех служил для них образцом и примером.

Она взяла тыквенно-каштановую запеканку и выпила шейк из пяти фруктов, вспомнила про Ноя и улыбнулась своим мыслям. Видимо, так нежно, что молодой человек неподалёку неправильно её понял и улыбнулся ей в ответ.

Когда она открыла дверь в офис, внутри зазвонил телефон. То был их куратор из банка. Он хотел поговорить с Лиз.

– Она в отъезде, за границей. Я могу быть вам чем-то полезной? Я совладелица фирмы, Камилла да Сильва. С вами мы пока не встречались.

– А, да, извините. Можно я задам вам несколько вопросов по идентификации для вашей собственной безопасности?

Он спросил дату её рождения и электронный адрес, а потом перешёл к делу.

– Речь идёт о дефиците ликвидности на счёте фирмы. Долгосрочные поручения на конец месяца – аренда, заработные платы, страховка и так далее – превышают сумму на вашем счёте. Не могли бы вы сделать перевод для погашения разницы?

– Будет проще всего, если вы сделаете перевод со счёта акционерного капитала, пожалуйста.

– Конечно. Только я хотел бы обратить ваше внимание на то, что остаточное сальдо там составляет пять тысяч шестьсот сорок три, девяносто восемь.

Камилла испугалась.

– Сколько же там у нас текущих платежей?

Он коротко хохотнул, как будто она сказала шутку, смысл которой он не совсем понял.

Камилла тоже обозначила смех:

– Извините меня за этот странный вопрос. Но финансами у нас в последнее время занималась главным образом моя компаньонка.

– Понимаю. Оплате подлежат счета на сумму двенадцать тысяч четыреста сорок девять.

Камилле потребовалось время, чтобы сообразить:

– Но на счёте акционерного капитала должно быть около пятидесяти тысяч. Куда же подевалась разница?

Куратор из банка молчал.

– Извините. Спасибо за информацию. Я сделаю всё необходимое.

Кельнер унёс пустые тарелки и смахнул салфеткой крошки со скатерти.

– Итак, – сказал Бернард, – что ты хочешь мне показать?

Был четверг, и они опять сидели в «постоянном» для Бернарда ресторане «Арвенштюбли».

Ной поднялся со своего стула и сел рядом с другом на диван. Он достал свой смартфон и показал Бернарду снимки двенадцати триптихов с Камиллой.

Бернард не торопился. Изучая уже последний, он взглянул на Ноя, кивнул и сказал:

– Да, вот это, наконец, годная художественная концепция. Это способно функционировать. Вот это, – он указал на дисплей, – всё это теперь однозначно «рука Баха».

Ной запрокинул голову и улыбался в потолок:

– Ты серьёзно?

– Серьёзно.

Подошёл кельнер со счётом. Бернард отдал ему кредитную карточку.

Вмешался Ной:

– Принесите нам всё-таки две граппы.

Кельнер вопросительно глянул на Бернарда. Тот улыбнулся и кивнул.

Ной медлил с вопросом, который так и горел у него на языке.

Бернард сам угадал его:

– Да, я покажу их ребятам из «Gebert & Lüthi». Не могу тебе ничего обещать, но Люти это посмотрит, хотя бы ради меня.

Они выпили граппу, и когда кельнер проходил мимо, Ной показал ему ещё два пальца.

– Ещё две? – удивился Бернард.

– Мне надо отпраздновать две вещи.

– И какая же вторая?

– Камилла. Мы снова вместе.

– Как ты этого добился? – ошеломлённо спросил Бернард.

Ной засмеялся:

– Покажи мне женщину, которая долго выдержит без меня.

Ной ещё никогда не был в «Chez Vous»[8], легендарном гурмэ-ресторане, и он надеялся, что Камилла тоже не была. Он не хотел её спрашивать, боясь услышать в ответ, что она уже бывала здесь с другим.

Он не сказал ей, куда они идут, сказал только, что это шикарное место.

И Камилла была ошеломлена надлежащим образом, когда такси остановилось перед входом со скромной надписью «Chez Vous». Она смотрела на него полурастроганно, полунасмешливо, когда он называл свою фамилию несколько чопорному господину в вечернем костюме за приёмной стойкой.

Ной надел свой единственный костюм, белую рубашку и шейный платок и выглядел, как она находила, аппетитно.

Сама она надела модель одной из тех марок, которые они надеялись раскрутить у себя в «Young & Beautiful». Очень классическое коктейльное платье от RichKids.

Их провели к столику для двоих, предназначенному для новичков. Он стоял в середине зала: ни тебе вида из окна, ни тебе уюта в защищённости близкой стены.

Кельнер в крахмальной белой рубашке с бабочкой спросил:

– По бокалу шампанского?

Ной кивнул.

– Кому мы этим обязаны? – спросила Камилла.

– Тебе.

Она ждала объяснения.

Ной показал ей фото одного триптиха. Она сразу его узнала. Не потому, что видела большое сходство, а потому, что ей уже был знаком его способ изображать её.

– Ты это продал?

– Пару таких.

– За четырнадцать тысяч, как написано в галерее?

– Конечно. А теперь будет ещё больше.

– Но всегда шестьдесят процентов тупому Штайнеру.

– Нет.

– Нет? Он сделал тебе послабление?

– Нет. Я ухожу к другому галеристу.

– Куда?

Ной выдержал искусственную паузу.

– К «Gebert & Lüthi».

– Это ведь галерея Бернарда Химмеля? – недоверчиво воскликнула Камилла.

– Именно она.

– И это мы, значит, празднуем?

Как будто это был пароль, кельнер тут же принёс шампанское:

– Santé.[9]

– Santé, – ответили они и чокнулись.

– За тебя, – сказал Ной. – И спасибо за новую жизнь.

На высоком оштукатуренном потолке висели две приглушённые венецианские люстры, которые вместе со светильниками на стенах и свечами на столах погружали всё помещение в уютный и щадящий для гостей свет. Посуда и стекло звенели празднично, а голоса – воспитанно. Сдержанно пахло духами, едой и вином.

– Значит, ты у нас теперь в «Gebert & Lüthi».

– Благодаря тебе и Бернарду.

– Это он привёл тебя туда?

– Он сказал, что теперь у меня есть художественная концепция, убедительная и надёжная. И что сразу видно: это несомненный Бах.

– И «Gebert & Lüthi» сделают тебя великим?

– Я на это надеюсь.

– Они ведь международная лавочка, не так ли?

– Да. С филиалами в Париже и Мюнхене.

– Вы уже выбрали? – спросил кельнер.

– Ох, извините, мы ещё не заглядывали в карту, – сказала Камилла.

Карта была необозримой и написанной по-французски. Они выбрали меню «сюрприз», но только с пятью блюдами вместо девяти, сопровождаемые рекомендациями вин от сомелье.

С каждым из блюд разговор становился всё оживлённее, а то, что они рассказывали друг другу, звучало всё оптимистичнее.

А то, о чём они умалчивали, становилось всё второстепеннее.

Ной испугался. Перед домом Бетти стояла машина скорой помощи. Перед ней собралось несколько человек – соседи, прохожие, зеваки.

Ной как раз успел увидеть, как санитары закрывали изнутри торцевую дверцу, и машина уехала. Зеваки рассосались, но три женщины всё же остались у открытой двери подъезда. Ной подошёл к ним и спросил:

– Это была госпожа Хаслер?

Соседки смотрели на него недоверчиво.

– Я её друг. Она хотела со мной безотлагательно встретиться.

Он всё ещё не получал ответа.

– Я всего лишь хочу знать, была ли это госпожа Хаслер, а больше ничего.

Три соседки переглянулись. Потом одна из них сказала:

– Нет, это была не она.

– Спасибо.

Ной нажал на кнопку её звонка.

Немного подождал, и голос Бетти спросил:

– Ной, это ты?

Он ответил, и в замке распахнутой двери послышался звон.

Бетти ждала его в дверях квартиры.

Вместо приветствия он сказал:

– Слава богу, а то я уже испугался, у подъезда стояла машина скорой помощи.

– И ты подумал, что они приехали за мной. Не такое уж и нелепое предположение. – Она засмеялась.

– Особенно после того, как ты сказала, что дело неотложное.

– Да. Но не из-за моей хвори, а из-за кое-кого другого. Видимо, случай безумия. Входи!

Она провела его в спальню. Над кроватью по-прежнему висел триптих. Но не тот. Центральная картина была с зелёным фоном. Ной посмотрел на Бетти вопросительно.

– Он явился неожиданно, без договорённости. Раздался звонок, я подошла к домофону и крикнула: «Алло!» И тут же стук в дверь – он был уже наверху, кто-то его впустил. Я открыла дверь на щёлочку и спросила: «Чего тебе?» Он хотел видеть мой триптих.

– Откуда он знал, что он у тебя?

– Идём.

Она провела его в кухню, поставила чайник на плиту, и они присели к несколько высоковатому дубовому столу.

– Моя единственная связь с компанией «Цаугг & партнёры» – это Розалия, их многолетняя телефонистка и администратор. Она всё ещё работает у них три раза в неделю по половине дня. И хотя сегодня у всех мобильники, на месте всё ещё остаются те, кто знает о фирме больше всех. Кто с кем, кто кого обвёл вокруг пальца и почему, кто опоздал, кто пришёл пораньше и тому подобное. Если ты хочешь быть в курсе фирменных сплетен, устраивайся поближе к телефону и приёмной. И хотя сегодня меня там давно уже ничто не интересует, я болтаю с Розалией просто по старой дружбе.

Вода закипела, и Бетти встала из-за стола, взяла себе небольшую паузу для выравнивая давления крови и потом заварила чай.

– Розалия болтлива, иначе она не была бы так интересна, и как все болтушки, она болтлива во все стороны равномерно.

Она поставила чайник на стол и снова села.

– Когда она была у меня последний раз, я показала ей триптих над кроватью. И когда потом Цаугг вывесил свой триптих в офисе и Розалия его увидела, эта корова ляпнула что-то вроде «У Бетти такой же, только с красным фоном».

Она налила чаю в чашки.

– И почему же теперь у тебя зелёный?

– Иначе бы он заложил тебя Штайнеру. А зелёный ведь тоже очень хорош.

Ной помотал головой:

– Зачем ты на это согласилась?

– Чтобы защитить тебя. Ты даже представить себе не можешь, как он опасен, когда не может получить то, чего хочет.

– Это я должна бы на тебя сердиться, а не ты на меня.

Лиз не ответила, продолжая укладывать личные вещи в коробку, стоящую на паркетном полу их офиса.

Камилла уже уложила и заклеила свои две коробки, у неё за недолгое время её сотрудничества мало чего накопилось. На её голом письменном столе стояли два надпитых винных бокала и открытая бутылка «пьемонтезера», который они приберегали для угощения особо важных клиентов.

Это Камилла откупорила бутылку. Она не хотела, чтобы банкротство фирмы стало и крушением их дружбы, но Лиз, кажется, смотрела на это иначе.

Камилла не понимала мотивов поведения подруги. В конце концов, ведь не она подвела Лиз, а наоборот: Лиз подставила её, можно даже сказать, обманула – может, и не намеренно, но по крайней мере из неряшливости.

Но после возвращения к Ною чувство счастья переполняло её, размывая контуры даже этой бизнес-катастрофы.

Лиз была задета крахом сильнее, чем она. Ей пришлось выдержать не только банкротство «Young & Beautiful», она и сама была в таких долгах, что пришлось объявлять и личное банкротство. И парижское любовное приключение не смягчало резких очертаний. Оно очень скоро оказалось ещё одним крушением.

Ситуация Камиллы не шла ни в какое сравнение с положением Лиз. Перед ней больше не зияло пустотой Ничто. Ей больше не надо было кормить безуспешного художника, и даже, наоборот, было возможно, что он сам сумеет ей помочь выплатить в рассрочку инвестицию, сделанную за неё Карлом.

Её настоящее было прекрасным, а будущее обещало быть не хуже.

Лиз заклеила коробку, подошла к столу и взяла свой бокал. Камилла взяла свой и подняла его:

– Тогда уж и за конец нашей дружбы.

– Какой дружбы? – усмехнулась Лиз. – Была бы ты настоящей подругой, попросила бы помощи у Карла.

– Ой, не начинай с этим снова. Я с ним рассталась и не хочу впадать ещё и в финансовую зависимость от него.

– Не повторяй мои ошибки: это же два разных вида отношений, личные и деловые.

– Зависит от их очерёдности. Если отношения сперва деловые, а потом личные, тогда ты права. А если наоборот – тогда нет.

– Почему нет?

– Потому что личное становится причиной делового. А как известно: если исчезает причина, её действие долго не продержится.

Лиз немного подумала и сказала:

– Настоящая подруга могла бы и продлить причину, сколько надо.

Камилла смотрела на Лиз, мотая головой:

– Знаешь, как называются те, кто предлагает секс за деньги?

Лиз пожала плечами, допила вино, взяла свою сумочку и ушла.

Обернувшись от двери, она крикнула:

– Желаю тебе беззаботного будущего с новоиспечённой звездой галереи «Gebert & Lüthi»!

Ной лежал на спине, немного запыхавшись.

Камилла прильнула к нему сбоку.

– Я должна тебе кое в чём признаться, – сказала она.

– Ой, пожалуйста, не надо. Последний раз это было ужасно.

– Это и на сей раз не так уж радостно, но не так уж и плохо.

– Но не плохо для нашей любви?

– Я надеюсь.

– Тогда говори.

– Мы в банкротстве.

Ной на мгновение замер, а потом рассмеялся.

Камилла тоже засмеялась. Когда оба смолкли, Ной спросил:

– Как такое могло случиться?

– Лиз. В моде она разбирается лучше, чем в деньгах.

– Но ты-то! Ты же разбираешься в деньгах.

– Она хотела уберечь меня от этого, «пощадить», как она сказала. Правда же такова: она не хотела, чтобы я заметила, насколько она погрязла в минусе на тот момент, когда я вступала в дело.

Ной расцепил руки за головой и повернулся к Камилле. Она натянула пуховое одеяло на обнажённые тела их обоих. Становилось прохладно.

– А капитал, вложенный тобой, ты помнишь, от кого?

– То немногое, что ещё осталось от его пятидесяти тысяч, является конкурсной массой, имуществом должника. К нему уже не подберёшься.

– Он захочет получить их обратно.

Она поцеловала его:

– Господи, благослови «Gebert & Lüthi».

Ной молчал, только улыбался.

Они снова поцеловались, и из этого быстро возникла новая любовная игра.

Ей помешала мелодия мобильника Камиллы, привязанная к звонкам от Лиз. Когда она отзвучала, послышался короткий сигнал о сообщении.

Позднее, когда они медленно отстранились друг от друга, Камилла прочитала сообщение. Оно гласило: «Случайно познакомилась с секретаршей “Gebert & Lüthi”. Очень приятная. Галерея ничего не знает про художника Ноя Баха».

Камилла отложила смартфон на ночной столик и тихо повернулась к Ною.

Когда она проснулась, его не было рядом, но там, где он лежал, ещё сохранялось тепло.

Она услышала, как он орудует в кухне, потом босой прошлёпал к спальне. Камилла закрыла глаза, чтобы оттянуть момент, когда ей придётся заговорить с ним о сообщении Лиз.

Он был уже в комнате, и пахло кофе. Ничего не поделаешь, придётся открывать глаза.

Он поставил поднос на ночной столик и протянул ей смартфон, который там лежал.

– Что пишет Лиз? – спросил он.

Она помедлила немного, прежде чем ответить:

– Она встретила секретаршу из «Gebert & Lüthi». Та говорит, что там ничего не знают про Ноя Баха.

Они посмотрели друг на друга. Он взял обе чашки, одну протянул ей и сел на край кровати.

– Тебе тоже придётся мне кое в чём признаться?

Ной кивнул.

– Ты не говорил ни с Гебертом, ни с Люти?

Он помотал головой:

– Только с Бернардом.

– И тот уже или ещё только собирается?

– Только собирается. Но он уверен, что их это заинтересует.

– Но ты ещё ничего про это не слышал?

Ной помотал головой.

Оба замолчали.

Камилла заговорила первая.

– Стало быть, мы банкроты оба.

Ной пожал плечами.

– И что теперь? – спросила Камилла.

– Цаугг.

Они снова оба замолчали.

Потом Камилла сказала:

– Но его ведь не прямо сейчас убивать.

Двустворчатая стеклянная дверь беззвучно заскользила, расступаясь, и снова закрылась у неё за спиной. На несколько секунд она почувствовала себя как в аквариуме, затем перед ней раскрылась стеклянная стена и выпустила её в просторное помещение с блестящим, мышино-серым мраморным полом.

За волнистой приёмной стойкой из хромированной стали виднелась высокая причёска цвета воронова крыла.

Камилла двинулась к ней. Немолодая дама встала и встретила её улыбкой. Она была сильно накрашена и носила фигурные очки в голубой оправе.

– Моя фамилия да Сильва. Мне назначена встреча с господином Аккерманом.

– Я доложу о вас, а вы пока присядьте.

Камилла села на краешек белого кожаного кресла. До его спинки она могла бы дотянуться только полулёжа.

Приёмная дама положила трубку, махнула Камилле и проводила её к лифту.

– Четвёртый этаж, там вас встретят и проведут к господину Аккерману.

Дверь лифта открылась, Камилла вошла, и приёмная дама нажала на кнопку «4».

– Тьфу-тьфу, не сглазить, – с улыбкой сказала она.

Камиллу поджидала молодая женщина в деловом костюме, которая провела её в маленькую переговорную комнату. Она была – как всё на этом этаже – с белой мебелью, а на стенах висело современное искусство.

Через пять минут открылась дверь, и вошёл господин Аккерман. Ему было под пятьдесят, и вся его одежда казалась ему на размер меньше. Он бросился к Камилле со словами:

– Пожалуйста, сидите, сидите.

Хотя она и не собиралась вставать.

Он протянул ей мягкую ладонь и смотрел ей в глаза на мгновение дольше, чем надо. Парфюм, которым он пользовался, казалось, был нанесён только что.

Он сел напротив неё и раскрыл тоненькую папочку, заранее приготовленную для него. На первой странице формата А4 в верхнем левом углу Камилла увидела даты своей биографии.

– Это весьма впечатляюще, госпожа… – он сделал вид, что должен прочитать её фамилию с листа. – Госпожа да Сильва. Первое, о чём бы я хотел вас спросить, разумеется: почему вы три года работали на должности ниже вашей квалификации? В зарплатной бухгалтерии страховой компании?

– Я устраивалась в спешке, мне нужны были деньги, и мне не приходилось быть разборчивой.

– Понимаю. Но почему так долго?

Камилла посмотрела на господина Аккермана с самой лучшей из своих улыбок, предназначенных для таких фраз:

– Ах, я думала, что это будет ненадолго. Но потом не успела вовремя соскочить.

Интервьюер понимающе улыбнулся в ответ.

– И, если мне можно спросить, почему потом всё-таки соскочили?

Камилла показала ему свою двусмысленную улыбку:

– Изменились обстоятельства моей личной жизни.

– И, извините, я должен спросить: что же вы делали с окончания ваших трудовых отношений по сегодняшний день?

Теперь наступила очередь действовать её многозначительной улыбке.

– Обстоятельства моей личной жизни тоже изменились с тех пор, как мне не приходилось больше заниматься профессиональной деятельностью.

– Понимаю.

Камилла ждала, всё ещё улыбаясь, следующего вопроса шефа отдела кадров, воротник которого, казалось, стал ему ещё на один размер теснее.

– А теперь обстоятельства в этом отношении опять изменились в обратную сторону?

Камилла воспользовалась своей многозначной улыбкой:

– Я боюсь, что в личном плане, но только в личном, я несколько непостоянна.

Их разговор продлился чуть больше получаса. Когда Камилла шла к выходу мимо приёмной стойки, дама за стойкой спросила её:

– Ну, как всё прошло?

– Я думаю, очень хорошо, – ответила Камилла.

– Могу себе представить, – сказала приёмная дама, жмурясь в улыбке.

В «Синем тюльпане» было почти пусто. Обеденные посетители уже давно разошлись, а клиентура «после работы» ожидалась лишь часа через два. Но Бетти смогла связать свой послеобеденный приём у кардиолога Джованьоли со встречей, о которой её попросил Ной. Речь должна была пойти об «определении состояния дел», как выразился он.

Кроме них в большом помещении находилась только юная парочка. Оба сидели в полутьме в самом углу, держались за руки на столе между ними и говорили серьёзно и тихо.

Бетти и Ной сели у большого окна, занавески которого ещё не были задёрнуты, между ними стоял чайник и две чашки.

Ной рассказал ей о банкротстве Камиллы и о провале своей истории с ложью о «Gebert & Lüthi».

– Значит, вы оба привирали, дурачили друг друга. В любви это нормальное дело. Не красиво, но нормально. Хочется хорошо выглядеть перед другим. В любви враньё – это доказательство любви. Правда предназначается тому, кто тебе совсем безразличен.

– Однако же, радикальная теория. Сама-то ты ей следовала?

Бетти улыбнулась и пожала плечами:

– Разве мы не все это делаем?

– И чаще всего попадаемся.

– В основном. Но бывает так, что ты проваливаешься, но другой не даёт тебе заметить, что раскрыл обман. Вероятно, это самый лучший из всех видов лжи.

Ной задумчиво кивнул.

Любовная пара теперь переговаривалась уже с нормальной громкостью, Бетти и Ной поглядывали в их сторону. Те собирались расплатиться и уйти.

Серьёзные, рука об руку они покинули «Тюльпан». Бетти и Ной теперь остались единственными посетителями кафе.

– Одним излюбленным враньём Пата было то, что он постоянно утаивал от меня истинное состояние своего здоровья. Я настаивала на том, чтобы он каждый год проходил медосмотр, потому что боялась, как бы его постоянная переработка не сказалась на его состоянии. Он всегда говорил мне, что результат хороший, но никогда мне его не показывал. И я никогда не требовала показать. Я знала, что он меня обманывал. И он, наверное, знал, что я это знаю. Единственное медицинское заключение, какое я видела своими глазами, было уже после его смерти. Пат страдал опасно повышенным давлением крови. То есть был таким же пациентом по кровообращению, как и я. Общность судьбы.

Они перехитрили возникшую паузу задумчивостью, прихлёбывая ещё горячий чай.

– Но разве не чудесно, что Камилла ради вашей любви отказалась от жизни, которую сама так хотела?

– Да. Я и не верил, что это произойдет.

– Я буду держать кулачки за то, чтобы всё, что она искала, она нашла бы в тебе.

– Спасибо. Я за неё уже немного беспокоюсь. Она снова ищет работу в каком-нибудь финансовом отделении.

– А ты? – Это звучало с некоторым вызовом.

– Бернард Химмель верит в концепцию с триптихами.

– Но с галереей «Gebert & Lüthi» у него ведь не сложилось.

– Ещё пока нет. У него пока не было случая показать им мои вещи. Такое иногда бывает: долго не подворачивается случай. И, – он помедлил, – мне надо найти способ это как-то переждать. Иначе мы скоро опять окажемся в кризисе.

Ной посмотрел на Бетти так, что ей пришлось спросить:

– И ты хотел бы просить меня помочь в этом?

Он сделал беспомощный жест.

– Ты ведь купила первый триптих, он тебе явно понравился. Я думал, может, ты тоже в это веришь.

Бетти подперла подбородок рукой и задумалась.

– Как сильно я должна в это верить? Тысяч на пятьдесят? Этого хватит?

Ной быстро ответил:

– С запасом. То, что не понадобится, я тебе верну.

Бетти скривила рот в улыбку:

– Тогда ты проспонсируешь для нас круг мохито? Ведь теперь ты можешь это себе позволить?

Когда они чокнулись, Бетти сказала:

– Может, я и не доживу до возвращения этого долга. Хотя доктор Джованьоли и пытается звучать оптимистично. Но я его спросила о статистике. Он признался, что маленький аппарат хотя и улучшил мои шансы выжить при мерцании желудочков, но не так уж намного. А без него они вообще равнялись бы нулю.

Она сделала глоток, отставила свой стакан, указала на него и заметила:

– Это мне тоже нельзя бы. Потому что Пат был неправ, когда говорил: «Немного выпивки полезно для здоровья». Правда, он всегда добавлял: «Если это “немного” так и останется “немного”». Но ему как раз это удавалось всё меньше и меньше.

Она снова взяла стакан:

– Как бы мне хотелось выпить с ним хоть чуть-чуть. Он тогда становился таким весёлым, таким беззаботным. А без этого всегда был подавлен. Такой рослый мужчина. Но уже после пятидесяти начал сутулиться. Как будто сломленный… Но он и был сломлен! Стал таким.

Она подняла свой стакан:

– За тебя, Пат. За тебя и за нас!

И она осушила стакан.

– С тех пор как Цаугг побывал у меня в квартире, у меня снова раскрылась эта рана. Знаешь, что ещё удерживает меня в жизни?

Ной догадывался.

– Надежда. Что он окочурится раньше меня.

Она подала кельнеру знак принести счёт. Когда тот пришёл, она дружески указала ему на Ноя. Когда они потом поднялись из-за стола, ей снова пришлось сделать паузу, чтобы преодолеть головокружение, и она тихо шепнула:

– Забудь, что я сказала. Пожалуйста, забудь это. Всё идёт как идёт. Когда умираешь, вместе с тобой умирает и ярость.

Камилла ещё только закрывала клейкой лентой переход от дверной рамы к стене, а Ной уже начал закрашивать косяк блестящей краской цвета полуночной синевы. Паркет был застелен газетами. Посреди комнаты стояла лестница-стремянка. Потолок был уже покрашен, в патроне потолочного светильника висела голая лампочка.

Они были целиком погружены в работу, но это не мешало им переговариваться.

– Он безобидный. Называет себя менеджером человеческого ресурса, а сам происходит из того времени, когда это ещё называлось отделом кадров, и разговор с красивой женщиной о приёме на работу был флиртом.

– А ты хорошо разбираешься в этом! – Ной улыбался.

– Явно достаточно для этой работы.

– Надеюсь, работа не так плоха, как она называется. Общий специалист по финансам звучит как девочка на побегушках.

– Трёхмесячный испытательный срок действует, кстати, в обе стороны. Если мне это не подойдёт, я уйду.

Клейкая лента вся кончилась. Камилла вышла и вернулась с новым рулоном.

– Странно. Я могла бы даже представить себе, что останусь на этой работе надолго. С карьерой, стажем и так далее.

– Не забывай, что ты в паре с художником. Не стань слишком ординарной.

Камилла засмеялась:

– Ты лучше следи за тем, чтобы самому остаться художником. Аванс на возможный прорыв – этого ещё недостаточно для статуса.

– Я не рассматриваю пятьдесят тысяч от Бетти как аванс. Это поощрение искусства. Она меценат. У кого есть меценат, тот уже художник.

– Но не сказать, что свободный, – донимала его Камилла.

– Ты ещё удивишься.

Она на мгновение оставила моток скотча висеть на стене, чтобы поцеловать Ноя.

– Я не удивлюсь. Я только получу подтверждение.

Некоторое время они работали молча, погружённые в мысли. Потом Ной спросил:

– И что же за карьера тебе светит на этой должности?

– Аккерман дал мне понять, что старший бухгалтер через год уходит на пенсию.

– А что делает старший бухгалтер?

– Ну, он скорее финансовый стратег предприятия. Член правления. – Камилла немного застенчиво засмеялась: – Ты видишь меня в такой роли?

– Звучит как работа мечты. Кофе?

Они пошли в кухню. Кухня была загромождена вещами после недавнего переезда Камиллы. На возвращённом кухонном столе громоздились коробки. Они сделали себе два эспрессо и отправились с чашками в спальню.

Там царила такая же картина, что и в кухне. Кровать, которая снова стала двуспальной, обретя свою вторую половину, была единственным местом, куда можно было присесть.

– А ты точно уверена в пурпурном цвете? – спросил Ной.

– Но у тебя, конечно, тоже есть право голоса. Только имей в виду, мне надоели все эти белые стены. Из белого люксового апартамента – в белый «Young & Beautiful», оттуда в фирму с белой мебелью и, наконец, сюда, где тоже все стены белые.

– Согласен. Но пурпур?

– Мне он представляется великолепным. Как в пещере. Лежишь словно младенец в плодном пузыре.

Они выпили свой кофе и отнесли чашки в кухню.

– Младенец в плодном пузыре, – повторил Ной.

– Да?

– Это тема, на которую нам надо поговорить?

Камилла ненадолго задумалась:

– Пока что нет.

– А позднее?

– Может быть.

Они снова принялись за работу.

– И когда ты мне скажешь, как называется фирма, в которой ты работаешь?

– После испытательного срока. – Камилла весело улыбнулась и вышла из комнаты.

Она долго не возвращалась, потом он услышал её зов. Это звучало неотложно.

Он положил свою кисть поперёк краёв банки с краской и пошёл в спальню.

Камилла сидела на корточках перед открытой дверью его половины стенного шкафа. Развёрнутый спальный мешок, которым он приспособился прикрывать свой рюкзак, лежал на полу.

Она указывала на ружейный ствол и молча смотрела на Ноя.

– Хорошо-хорошо. – Это было всё, что он смог произнести.

Камиллу встретила уже другая дама на приёме, более молодая, но не менее расфуфыренная.

– Добро пожаловать к нам, я дам знать госпоже Краус, она о вас позаботится. А пока присядьте.

Камилла опять села на край неудобного дизайнерского дивана и наблюдала за движением у приёмной стойки. Курьер-велосипедист забрал конверт, посыльный вкатил на тележке четыре тяжёлые коробки, и два господина – один самоуверенный, другой нервный – явились к назначенному времени на приём.

Высокий и сутулый пожилой господин вышел из лифта с тележкой – как в универсаме для покупок – и направился к приёмной стойке. Лицо у него было узкое, длинное и бледное, а волосы густые и ненатурально чёрные – скорее всего парик. Он обменялся с дамой на приёме несколькими словами, закатывая при этом свою тележку за стойку и выгружая в плетёную коробку конверты и папки. Потом повёз всё это снова к лифтам и нажал на кнопку.

После короткого ожидания двери лифта открылись. Вышла женщина в брючном костюме. По тому, как она огляделась, можно было догадаться, что это и есть госпожа Краус.

Она с улыбкой двинулась к Камилле:

– Я Рамона Краус, а вы, должно быть, Камилла да Сильва. Большинство называют меня Рамо, а вас я могу называть Камиллой?

– Конечно, Рамо.

– Мы ещё много узнаем друг о друге, мы будем сидеть в одной комнате.

– Я рада.

Рамо улыбнулась:

– Ещё с двумя другими сотрудниками. Почти полный офис.

– Надеюсь, все приятные люди.

Рамо немного помедлила:

– Да ты сама увидишь. Идём?

В лифте Камилла сказала:

– В прошлый раз на приёме была другая дама.

– Старая?

– Более зрелая, – дипломатично ответила Камилла.

– Это Розалия. Наш курьёз. Она давно на пенсии. Она уже как инвентарь. С самого начала была здесь. Теперь бывает три раза в неделю по полдня. Не то чтобы без неё нельзя было обойтись, просто никто не решается её уволить.

Их финансовый отдел находился на втором этаже. Там пахло разными духами, и два окна выходили во внутренний двор.

В каждом углу комнаты стоял письменный стол с монитором. За одним столом спиной к ним сидела полная женщина в наушниках. Рамо постучала пальцем ей по плечу, после чего та сделала пол-оборота на своём кресле-вертушке и вынула наушники. По её улыбке было видно, что она уже подготовилась.

– Александра, позволь представить тебе Камиллу. Она хочет проверить, выдержит ли среди нас.

Александра пожала Камилле руку, не меняя своей улыбки. Её маленький носик едва выделялся на её широком лице. Улыбающиеся губы оставили на отбелённых зубах красный помадный след.

Не успела Александра произнести своё приветственное слово, как Рамо уже подтолкнула Камиллу к следующему столу.

– А здесь твоё место. Чувствуй себя как дома!

Перед монитором стояла маленькая ваза с букетиком, в котором торчала открытка с золотым «Добро пожаловать!». Рядом лежала книга с фирменной надписью и названием «Рабочий дневник».

Третий письменный стол принадлежал самой Рамо. Вся стена над монитором была облеплена видами достопримечательностей со всего мира.

– Ты любишь открытки? Мне так жаль, что люди перестали посылать их друг другу. Я пытаюсь оживить этот обычай. И многие – я называю их «открыточными друзьями» – подыгрывают мне, как видишь.

На последнем столе громоздилась неразобранная почта и бумаги.

– А здесь сидит Хильда, у неё отпуск. – И чуть громче она добавила: – И мы этим наслаждаемся, не так ли, Александра?

Александра ещё не вставила в уши наушники и услышала. Она повернулась к ним:

– Каждая из нас радуется за каждую из нас, которая в отпуске.

– Вот она всегда такая, – объяснила Рамо Камилле, – не принимай её слишком всерьёз. Но не так уж она и неправа. Но мы радуемся и тогда, когда мы в полном составе.

– Ха! – выдохнула Александра, снова поворачиваясь к своему монитору.

Рамо провела Камиллу через всю фирму, представляя ей множество людей, имена которых она тотчас же забывала. Почти каждый раз, когда они покидали очередной офис и некоторое время шли по коридору к следующей двери, Рамо давала короткий комментарий к только что представленным сотрудникам. Про «менеджера человеческого ресурса» Аккермана она сказала:

– Он предположительно единственный на всём белом свете, включая и его жену, кто считает Аккермана неотразимым.

В подземном этаже рядом с гаражом они встретили в архиве того тощего, бледного, старого человека, которого Камилла приметила ещё у приёмной стойки. Он подал ей ледяную руку и буркнул:

– Курт Штоккер.

Про него Рамо сказала:

– Он здесь уже целую вечность и, видимо, здесь и умрёт. Мне иногда кажется, что он уже мёртвый.

Первый осенний туман этого года, как тюлевый занавес, прикрывал фронтон школьного здания восьмилетки. Перекладины турника и брусьев блестели от влаги, падающие с них капли проделали внизу в песке правильные цепочки тёмных дырочек. И оливково-зелёный чехол спального мешка поверх рюкзака Ноя был покрыт тонкой плёнкой влаги.

Было около девяти часов, но день ещё не наступил, часы ещё были установлены на летнее время. Некоторые из окон уже светились. Окна над мастерской Ноя стояли тёмными, там были опущены рольставни, Кати ещё не вернулась из Греции.

Он поднялся по широкой лестнице, держась за перила, на которых были равномерно прибиты металлические шарики, чтобы школьники не съезжали по перилам вниз.

В его мастерской всё ещё пахло клеем, которым он закреплял на фанерной плите по три картины, создавая из них прочные триптихи.

Он расстегнул застёжку правого ремня рюкзака, левый ремень снял с плеча и поставил рюкзак у стенного шкафа. Самого глубокого, который он использовал в качестве чулана.

Он принялся освобождать его: два рулона холста, пара ведёрок грунтовки, подрамники, сложенный мольберт, два ещё не надёванных халата, три складных стула из пластика и несколько больших пакетов из супермаркета, набитых всевозможными материалами.

Когда шкаф опустел, он взял рюкзак с ружьём, чтобы выложить его, как вдруг дверь распахнулась и ворвалась Кати.

– Надеюсь, я помешала?

– Да. – Ной задвинул рюкзак поглубже, к задней стене.

Кати очутилась рядом с ним, когда он ещё не успел загородить рюкзак рулонами холста.

– Ага, никаких походов на зиму не планируется, – констатировала она.

– А ты как? Сыта по горло своей Грецией?

– Нет. Скорее греками.

Только теперь он заметил у неё в руке бутылку. Она протянула её ему:

– Это тебе. Узо. Анисовый ликёр. Помогает от любовной тоски.

– Любовная тоска? А что это такое?

– Только не говори, что она к тебе вернулась.

– Она вернулась.

– Где у тебя стаканы? Узо годится и для того, чтобы достойно отпраздновать это.

Ной достал два простых стакана из шкафа возле раковины и, чтобы освободить место на столе, отодвинул несколько триптихов с Камиллой.

Кати посмотрела на картины:

– Но лейтмотив всё ещё прежний.

– Эти картины возникли из отчаяния, а теперь они стали моей самой большой надеждой.

Он открутил винтовую крышку бутылки и налил в стаканы ликёра на два пальца. Потом открыл кран, подождал, когда польётся уже совсем ледяная вода и пополнил стаканы ещё на два пальца. Содержимое приобрело молочно-матовый цвет.

– Я продал два таких триптиха, за четырнадцать тысяч каждый. И Бернард Химмель думает, что «Gebert & Lüthi» могут ими заинтересоваться. Мол, теперь у моих картин есть история. И что в них опознаётся рука Баха.

– И этим ты завоевал назад свою люксовую бабу?

– Нет, в этом я не зависим от картин.

– А её любовник?

– Бывший.

– Но ведь это он профинансировал её вступление в фирму.

– Эта фирма обанкротилась.

– Быстро, однако.

– Она была уже почти банкротом, когда Камилла в неё вошла. Только Камилла этого не заметила.

– Значит, подруга подставила её.

Ной скривился от горечи и кивнул:

– Но Камилла смотрит на это иначе.

– И как же она на это смотрит?

– Лиз просто не умеет обращаться с деньгами.

– И с чего теперь Камилла живёт, если не с тебя?

– Она снова нашла работу в финансовом отделе.

– У кого?

– В какой-то экономической конторе.

Они чокнулись:

– Вовеки!

Ной закрыл глаза, пробуя вкус и аромат аниса, и на мгновение ощутил себя в беззаботных днях в Микенах.

– В любом случае я желаю тебе от всего сердца счастья в вашем втором будущем.

Ной скептически оглядел Кати:

– Кажется, ты в него не веришь.

Она улыбнулась немного печально:

– Не только в ваше. Будущее в общем и целом дрянь.

Ной мечтательно поднёс стакан к носу:

– Для нас оно сделает исключение.

– А если нет? – спросила Кати.

– На этот случай у меня есть план Б.

Камилла любила суши, и ей рассказали про один японский ресторан, который открылся всего две недели назад и назывался «Мешиагяр». И что он самый аутентичный «японец» в городе.

Ресторан находился на бывшей производственной территории, которая предполагала в скором времени превратиться в прогулочную зону. Это было в нескольких трамвайных остановках от их квартиры. Камилла зазвала его туда, сказала, что у неё есть важные новости и, если повезёт, они получат там столик.

«Мешиагяр» находился между клубом и магазином автомобильных запчастей, и раньше там был рабочий ресторан для пива после смены. Мрачные обои и прочие затхлости были отсюда повырваны с корнем, и теперь это было белое пространство со светлым деревом и белёными стенами.

Суши-бар длиной в шесть метров с четырьмя разными мастерами суши представлял собой сердце ресторана. Вокруг стояли геометрически выстроенные столики на двоих, которые при желании можно было сдвинуть вместе.

Камилла с Ноем получили два места у бара. Молодая, одетая как гейша и накрашенная женщина принесла им меню и спросила, что они будут пить. Камилла заказала два бокала шампанского, «ради праздника».

– А что мы празднуем? – спросил Ной.

– Давай сперва закажем, – решительно сказала Камилла. Из них двоих только она разбиралась в суши, поэтому заказала набор из нигири, сашими и маки.

– Итак, вот хорошая новость, за которую я хочу с тобой чокнуться: я выдержала испытательный срок.

– Уже? Я думал, он продлится три месяца.

– Я тоже так думала, но потом меня вызвал к себе генеральный директор, вернее, представительский директор, но фирма носит его имя…

Ной перебил её:

– Какое именно?

– Цаугг. – Она посмотрела на Ноя с улыбкой.

– Тот самый Цаугг?

– Тот самый.

– Ну ты… ну ты и…

– …хитрая?

– С ума сойти. – Ной не мог прийти в себя.

Камилла потянулась к его затылку, привлекла к себе. Так близко, что его барный стул пошатнулся.

Гейша принесла бокалы с шампанским. Камилла отпустила его, взяла бокал и подняла его:

– За безумие!

Они выпили: она – смеясь, он – качая головой.

– Значит, ты устроилась в компанию «Цаугг & партнёры»? Почему именно туда?

– Чтобы устранить его моим способом.

Ной испуганно смотрел на мастера суши, который готовил свои блюда напротив них. В белой шапочке на обритой голове он склонился над филейной частью тунца и рассекал своим длинным острым суши-ножом одну долю. Вероятно, он не понимал швейцарский немецкий, а если и понимал, он ничего бы не услышал, так был сосредоточен на своей работе.

– Его секретарша провела меня в его кабинет, он вдвое больше нашего офиса на четверых, с одним письменным столом, который, должно быть, воздвигали туда при помощи специального крана через окно, такой он гигантский. Цаугг выскочил из-за этого стола и ринулся ко мне, будто желая меня обнять. Я уже было приняла стойку обороны, но из объятия получилось рукопожатие двумя руками. А ведь Рамо меня предостерегала: мол, смотри, он стратег старой школы сексуальных домогательств.

– И что? Так и оказалось? – спросил Ной.

– Может быть. По крайней мере, он был очарователен. И хорошо выглядел, надо признаться.

Взглянув на его лицо, Камилла добавила:

– Для любителей такого типа.

– Ты, конечно, не любитель такого типа.

– Почему ты так решил? – лукаво спросила она.

– Но тебе же нравится мой тип.

Камилла рассмеялась.

Мастер суши подал им по два сашими из тунца и с осуждением смотрел, как они подмешивали васаби в мисочки с соевым соусом.

Камилла обращалась с палочками, как будто с самого детства только ими и орудовала, и весело продолжала свой рассказ, пока Ной мучился со своими палочками.

– И потом он лучисто объявил мне, что мой испытательный срок сокращён и отныне уже закончен. Дескать, я рад, Камилла – могу ли я обращаться к вам по имени? – сообщить вам, что вы с сегодняшнего дня приняты на работу в «Цаугг & партнёры». Добро пожаловать. Это необходимо отметить маленьким ужином. И очень скоро.

Она рассказывала это смеясь, однако Ной молчал, борясь со своими обеденными инструментами.

– Смотри-ка, Бернард тоже здесь, – шепнула она Ною.

Он повернулся в ту сторону, куда Камилла указала подбородком. И действительно, за одним из двухместных столиков сидел его друг с человеком, которого он не сразу узнал.

– С кем это он? – спросила Камилла.

– Я думаю, это Скотти.

– Скотти?

– Тоже художник из «Gebert & Lüthi». Был когда-то весьма успешным.

– А теперь больше нет?

– Уже давно нет. – Ною наконец-то удалось палочками донести до рта кусочек тунца.

– А ты не хочешь подойти к их столу поздороваться?

– После нигири.

Камилла с весёлым возбуждением продолжала описание Цаугга, и не успел Ной донести до рта второй кусочек сырого тунца, как гейша уже принесла маки.

Вскоре после этого Бернард и Скотти покинули ресторан. От самой двери Бернард бегло помахал им.

Снаружи уже постепенно темнело, в офисах – в одном за другим – загоралась ночная подсветка, и единственным шумом был жалобный вой моющих машин.

Камилла, как уже часто бывало, оставалась на работе дольше коллег, которые, наоборот, старались уйти пораньше. Оставшись в офисе одна, она могла свободнее обходиться с данными бухгалтерии. Она не искала ничего определённого, она просто хотела научиться легче ориентироваться. Как новичок в чужом городе.

Выйдя из лифта на первом этаже, она, к своему удивлению, застала за приёмной стойкой ещё одну любительницу задержаться на работе. Розалия полировала тряпкой блестящую поверхность стойки.

– Уборщики этого никогда не делают, – объяснила она, когда Камилла подошла к ней ближе. Розалия была одета в платье-костюм из шерстяной ткани цвета, который часто предпочитают брюнетки: чёрного.

– Как рано стало темнеть, – заметила Розалия тоном человека, которому хочется немного поболтать.

Камилла тоже ничего не имела против. Это отвечало её намерениям – свести более близкое знакомство с многолетней сотрудницей.

– А вы что, не любите осень?

– Можешь на ты. Меня зовут Розалия. Со мной все на ты.

– Даже не чокнувшись?

Розалия улыбнулась:

– «Эмбиент» уже открыт. Ты там уже была хоть раз?

– Пока ещё нет.

– Тогда самое время зайти.

С персоналом заведения Розалия здоровалась по имени, как старая знакомая. Она направилась к определённому столику.

Женщина средних лет, в которой сразу угадывалась официантка – уже по тому, как она пристегнула к поясу брюк сумку, – убрала со стола табличку «Заказано» и спросила:

– Тебе как всегда – а для вас?

– А что значит «как всегда»?

– Джин с тоником.

– Тогда мне тоже.

Они сели друг против друга.

Сумеречный свет был милосерднее к цвету лица Розалии, чем ярко освещённый входной холл «Цаугг & партнёры». Подрисованные брови выглядели несколько натуральнее, а слёзные мешки под водянисто-зелёными глазами отбрасывали не такие резкие тени.

Розалия взяла слово первой:

– Как видишь, я тут постоянный клиент. В моём возрасте не следует подолгу оставаться одной.

– А сколько тебе лет? – спросила Камилла, уже приготовившись встретить ответ возгласом удивления.

Но Розалия всё испортила своим ответом:

– Я старше, чем выгляжу в этом освещении.

Когда принесли джин с тоником, они чокнулись:

– Розалия.

– Камилла.

– И как долго ты уже работаешь в «Цаугг & партнёры»?

– Уже вечность. С тех пор, как эта фирма еще называлась «Хаслер & Цаугг».

– Ах, изначально их было двое? И что же стало с другим?

– Он умер.

– От чего?

– От инфаркта.

– Тоже, значит, один из таких. – Камилла зачерпнула ложечку солёного миндаля.

– Из каких?

– Кто работает, пока не упадёт.

– Это была лишь одна из причин. – Розалия уже почти допила свой стакан и подала официантке знак принести ей новый.

Камилла не стала допытываться, только утвердительно сказала:

– И после его смерти фирма стала называться «Цаугг & партнёры».

– Нет, ещё раньше.

– Ах, и почему же?

– Потому что добавился младший партнёр.

– Понятно. Но почему тогда не были названы все трое, в алфавитном порядке, как это принято?

Розалия пожала плечами и взяла вновь принесённый стакан.

– Официально – потому что так легче запоминается.

– А неофициально?

Розалия отпила глоток, немного подумала и пожала плечами:

– Кто его знает.

Вошёл мужчина и кивнул Розалии:

– Привет.

– Привет, – ответила она, и он сел немного дальше от них, за стол, ещё не накрытый для обеда. Розалия объяснила: – Это ведь столовая. Мы с ним двое – единственные, кому здесь позволено просто выпить аперитив. Мы никогда не разговариваем. Только «привет» и «пока». Но мне бы его не хватало, если бы он перестал приходить. – Она отпила глоток. – И я ему, наверное, так же нужна.

Она подозвала официантку и указала на почти пустой стакан Камиллы.

Они молча ждали, когда Камилле принесут новый.

Когда принесли, Розалия сказала:

– Я слышала, Петэ подарил тебе испытательный срок.

– Все называют его Петэ вместо Петер.

– Это происходит из прежних времён. Они были Пат и Петэ.

– Ах вон оно что. Но эта история с испытательным сроком… во всяком случае, очень мило со стороны Петэ, – сказала Камилла.

– Да, он такой.

– Он всегда так делает?

– Смотря когда.

– От чего это зависит?

– Ах, не прикидывайся.

Камилла улыбнулась:

– Не бойся, я умею постоять за себя.

– Это хорошо. Иногда может пригодиться.

– Спасибо за совет. А этот Хаслер? Какой он был?

Розалия запрокинула голову и задумалась.

– Пат? Пат? Ах, он был… он был просто Пат. Его любили. Да-да, Пата можно было любить – несмотря на.

– Несмотря на что?

– Ах, это «что» есть у любого из нас. Петэ ведь тоже кто-то любит.

Они обе улыбнулись, и каждая задумалась о своих недостатках.

Розалия первая нарушила тишину:

– Тебя никто не ждёт?

– Ждёт.

– Ну так иди. Пока ждёт. Так будет не всегда.

Галерея «Gebert & Lüthi» находилась в центре города, среди часовых, ювелирных магазинов и банков, в помещении бывшего магазина ковров. Молодая женщина встретила Ноя и провела его через светлые пространства групповой выставки с именами разных национальностей в офис.

Дверь стояла полуоткрытой. За одним из неприбранных письменных столов сидела седая загорелая женщина и говорила по телефону. Она взглянула на него, жестом пригласила его войти, прикрыла микрофон беспроводного головного телефона и сказала:

– Господин Бах? Я сейчас освобожусь, посидите пока.

Она указала ему на четыре кресла мебельного гарнитура, заваленные книгами и бумагами.

Ной прислонил свою папку для рисунков к одному из кресел и присел на подлокотник.

Женщина ещё какое-то время говорила по-английски про таможенные тарифы для транспорта из Лондона, а Ной пытался отгадать, кто же она такая.

Он договаривался о встрече с Паулем Люти, партнёром Геберта. Бернард организовал для него эту встречу: дескать, Люти более открыт всему новому.

Наконец она завершила свой разговор и повернулась к Ною:

– Господин Люти просил передать свои извинения, к нему как снег на голову свалился, не договорившись о встрече, один важный коллекционер из Бельгии. Вам придётся довольствоваться мной. – И она засмеялась как над хорошей шуткой.

Должно быть, разочарование явно читалось на его лице, потому что она сказала:

– Меня зовут Марта Венгер, я уже давно работаю в «Gebert & Lüthi», я ассистент-куратор. Вы оказались в хороших руках, не бойтесь.

Ной кивнул и улыбнулся.

– Бернард Химмель нам рекомендовал посмотреть ваши актуальные работы. Он находит их весьма интересными. – Она указала на папку, прислонённую к креслу: – Я полагаю, вы можете мне показать кое-что из них.

– Это не оригиналы. Оригиналы, боюсь, слишком велики.

Он заранее сфотографировал подборку из двадцати триптихов, увеличил и наклеил на картон. Теперь он развязал три чёрные завязки на папке и положил папку на пол – единственное свободное место. Он раскрыл её и стянул с верхней картонки шёлковую бумагу.

Ассистент-куратор молча разглядывала триптих. Ной переводил взгляд с пола на неё и обратно.

Не дождавшись от неё ни одного слова, он спросил:

– Показывать дальше?

Она кивнула, и он достал второй картон. И таким образом они медленно просмотрели все двадцать произведений.

Госпожа Венгер почти ничего не сказала, только в первой трети показа заметила:

– Всё одна и та же модель.

На последней картонке она сказала:

– Спасибо.

Какое-то время Ной не знал, что делать. Потом он снова собрал картонки в стопку, закрыл папку, завязал бантики и ждал.

Марта Венгер освободила два кресла и пригласила его сесть.

Теперь наступила очередь истории, в которой, по словам Бернарда, нуждается каждое произведение искусства.

– Модель – это Камилла, моя большая любовь. Она меня покинула.

Госпожа Венгер понимающе кивнула, как будто точно знала, что он имел в виду.

– Я так сильно по ней тосковал, что мог писать только её. Всегда только одну её. Вся моя мастерская полна Камилл.

– Красиво, – всё-таки сказала она в ответ.

– И знаете, что самое красивое?

– Она вернулась?

– Да. Но не потому, что увидела триптихи. Она их никогда не видела. Это нечто магическое.

Ной сделал паузу. Потом сказал нечто неподготовленное:

– Я верю, что это магия искусства.

Ещё пока он думал, не слишком ли далеко зашёл, и уже хотел было иронизировать эту фразу небольшим смешком, как она серьёзно сказала:

– Чудесная работа и захватывающая история. Это была бы великолепная инсталляция, в самом деле.

Ной не мог воспрепятствовать тому, что его рот стал расползаться в широкую улыбку.

Однако в тоне сожаления она продолжила:

– Но есть одна проблема.

– Проблема?

– Такое случается редко, но, по несчастью, всё-таки иногда бывает.

Ной почувствовал, что его сердце колотится у него под воротником.

– Вы ведь наверняка знаете Фреда Скотти, он у нас уже двенадцать лет.

– Лишь мельком. А что с ним?

Марта Венгер вздохнула:

– Он работает над инсталляцией, которая ориентировочно будет готова летом.

– И что это?

– Триптихи. Все с одной и той же моделью.

Она положила тяжёлую ладонь на его колено:

– Мне очень жаль. Только не падайте духом и приходите к нам снова, как только у вас появится что-то другое.

Ною потребовалось время, чтобы он снова смог заговорить. И когда ему это удалось, его голос прозвучал странно:

– Могу я вас кое о чём спросить?

– Конечно.

– Как давно уже Скотти работает над этим произведением?

– Господин Люти рассказал мне об этом недавно, но с большим воодушевлением. Я знаю, почему вы спросили. Но даже если вы пришли к этой идее задолго до него – Скотти работает с галереей «Gebert & Lüthi» по договору. У него, разумеется, есть преимущество.

Она снова положила свою ладонь ему на колено:

– Мне действительно ужасно жаль.

Ной посмотрел на неё и поверил в это.

Хильда, которая в первый рабочий день Камиллы находилась ещё в отпуске, оказалась тихой женщиной средних лет. У неё было двое почти взрослых детей, а с мужем она жила отдельно. Но не очень давно, как Камилла узнала от Рамо. Почему они расстались, она не знала.

– Другая, помоложе, – высказала предположение Рамо.

Хильда вела финансовый учёт, и Камилла делала для неё подготовительную работу. Она должна была помогать Хильде в поиске отсутствующих документальных подтверждений. То, что они отсутствовали, послужило также причиной, почему место для Камиллы вообще оказалось свободным. Её предшественнице за время коротких гастролей у «Цаугга & партнёров» приписывалось множество таких упущений.

Отсутствовали многие счета за рестораны, отели и такси. Они были учтены, но их подтверждения не сохранились там, где должны были находиться. И они не были отсканированы. Сканирование документов было введено лишь в текущем налоговом году. А документы предыдущего года должны были, продырявленные дыроколом, подшиваться в папку. Это считалось обязательным также для счетов должников, и несколько из них также отсутствовали.

Хильда попросила Камиллу не зарываться в слишком глубокий поиск, а искать только по сходству фамилий, инициалов или отраслей. Если там не найдётся, тогда можно будет прибегнуть к более трудоёмкому пути, а именно: просить копии у тех, кто выставлял счета. Что, конечно, нанесло бы вред доброму имени фирмы.

Доступ к папкам шёл через господина Штоккера, того худого сутулого архивариуса. Если он со своей сервисной тележкой не двигался по этажам, то двигался между раздвижных полок архива и искал документы, которые ему заказывали сотрудники.

В помещении архива стояла копировальная машина и три письменных стола. Два стола предназначались для посетителей, которые могли там разложить папки и обыскать их. Третий стол служил Штоккеру. На его столе стояли чайник и микрохолодильник для его обедов и перекусов, которые он каждое утро приносил на работу.

На двух стенах, которые создавали ему уголок, висели фотоснимки красного спортивного автомобиля и настенный календарь с такой же темой. «Мицубиси-3000 GT», как Штоккер гордо объяснил Камилле при её третьем посещении архива. Поскольку он ездит как раз на таком.

Ей трудно было представить этого неуклюжего, длинного человека в таком низком двухместнике.

Штоккер был скуп на слова и ворчлив, но всегда был готов прийти на помощь. Она искала для Хильды подтверждение ночлега в отеле по случаю совещания в часовой фирме Карпинелли, и он поворачивал колесо раздвижной полки на букву К, чтобы она могла подобраться к нужным документам. Задняя часть стеллажа была отделена перегородкой. На ней закреплена табличка с названием АО «Консиагона».

– Там не ищите, это дочернее общество, – сказал Штоккер.

Камилла поблагодарила его и рылась дальше на К. Когда архивариус ушёл на свой очередной обход, она всё-таки взялась за дочернее предприятие, от которого Штоккер хотел её удержать, вытянула оттуда папку с названием «Дебиторы» и раскрыла её.

В папке были счета на гонорары за консультации разным предприятиям в разных странах. Один счёт адресовался некой фирме «Боледи», Стамбул, импорт-экспорт, свыше 32 000 долларов «за общее консультирование», другой на «Аблайга»-холдинг, Милан, «за инфраструктурное консультирование» более чем на 62 530 евро и ещё один на «Ольбурино С. А.», Андорра, свыше 84 280 швейцарских франков «за сервисные услуги с мая по декабрь 2003 года». Папка была полна таких счетов, все с пятизначными суммами.

Камилла взяла с полки папку кредиторов за тот же год, положила её рядом и полистала. Она содержала куда меньше счетов, некоторые буквы регистра были совсем пусты, прочие содержали лишь два-три счёта, например, от одного кейтеринга с выездным ресторанным обслуживанием «вечеринки Цаугга», или от отеля в Париже, или за полёт в Лиссабон. На букву А там содержалось двенадцать месячных счетов за лизинг «Ауди», на букву Ч – двенадцать месячных счетов одного заведения уборки помещений. Все счета были снабжены штампом с датой оплаты и подписаны инициалами ЦГ или именем Геси.

Камилла зафиксировала их все смартфоном, пока не услышала усталые шаги Штоккера.

В квартире всё ещё стоял запах краски, но долго проветривать они не могли, стало уже слишком холодно.

Кроме того, из духовки теперь пробивался аромат тушёной телятины «оссобуко», смешиваясь с запахом отварных картофеля и сельдерея, которые он толок в пюре.

Камилла натирала лимон для приправы «гремолата».

– Я нагуглила одно из предприятий, которое консультировала «Консиагона». Это оказался холдинг с резиденцией в Милане, он заправляет пиццами по всей Италии. И вот я спрашиваю себя, для чего им понадобился такой дорогой швейцарский консультант по ведению бизнеса. Вторая фирма называется «Боледи», с резиденцией в Стамбуле. На их счёте значится «импорт-экспорт», но в сети нет никаких следов этой фирмы.

В тарелке, над которой она натирала лимон, теперь уже лежала кучка мелких, воздушных, жёлто-белых хлопьев, издающих интенсивный аромат. Камилла отодвинула его к краю тарелки и принялась мелко рубить кухонным ножом пучок петрушки.

– Сокращение ЦГ означает Цаугг, это было нетрудно. Но про Геси мне пришлось спрашивать у Рамо. Это означает Герда Симон.

Ной полил хорошей порцией оливкового масла дымящееся пюре и размешал его.

– И кто это?

– Бывшая сотрудница. И, судя по слухам, любовница угадай с трёх раз, кого – Петэ.

– У него, значит, рыльце в пушку.

– Надеюсь, достаточно.

Она мелко нарубила крупный зубчик чеснока и смешала его крошечные кусочки с петрушкой и лимонной цедрой.

– Теперь к твоему вопросу, от которого ты всячески пытаешься меня отвлечь.

Ной надел пекарские рукавицы, открыл духовку, извлёк форму с «оссобуко» и поставил её на подставку на уже накрытом кухонном столе, рядом с миской пюре и тарелкой лимонно-чесночно-петрушечной смеси.

Посыпая «оссобуко» приправой «гремолата», он сказал:

– Я думал, ты никогда не спросишь.

Они сели, и пока Ной расстилал на коленях салфетку, он сказал мимоходом, как будто это ничего не значило:

– А ты помнишь Фреда Скотти?

– Это тот, кого мы с тобой видели в «Мешиагяр» с Бернардом Химмелем?

– Да, он.

Тон, каким Ной это сказал, заставил её спросить:

– А что, с ним какая-то проблема?

– Можно и так сказать. В будущем году он устраивает у «Gebert & Lüthi» большую выставку.

Ной сделал паузу. Такую большую, что Камилла уже догадывалась, о чём пойдёт речь.

– Только не говори, что триптихов.

– На каждом трижды одна и та же женщина.

Камилла положила вилку рядом со своей ещё не тронутой тарелкой.

– Ешь. Не хватало ещё, чтобы эти свиньи испортили нам обед.

Камилла протянула над столом руку и накрыла ею ладонь Ноя.

– Приятного аппетита, – пожелал он.

Она убрала руку, и они молча принялись за еду.

После первого же кусочка она с наслаждением простонала:

– М-м-м!

И потом спросила:

– А почему «эти свиньи» во множественном числе?

– Потому что кто-то ведь рассказал этому Скотти про мои триптихи.

– Бернард?

– Он мой лучший друг.

– Лиз тоже была мне лучшей подругой.

– Люти даже не удостоил меня личного приёма. Подослал мне какую-то помощницу-кураторшу.

Они оба без аппетита ковырялись в еде, пока Ной не выгреб содержимое своей тарелки назад в общую миску:

– Уже надо бы разогреть.

Камилла сделала то же самое.

– Только ты не тревожься, они мне неплохо платят.

– Но мы снова находимся на той же исходной точке, что и раньше.

– По крайней мере, у тебя есть твоя подруга Бетти, – с улыбкой сказала Камилла.

– Теперь-то мы оба знаем, как полагаться на наших друзей.

– А ты не говорил с самим Бернардом?

– Я сделаю это завтра. На сегодня и так хватит неприятностей.

Они сообща убрали со стола. Камилла обняла его:

– От неприятностей помогает любовь.

– Я уже знаю, для чего я тебе так срочно понадобился, – сказал Бернард Химмель, открывая ему дверь. – Я не мог этому воспрепятствовать.

Он провёл Ноя в прибранную часть своей мастерской.

– Кофе?

– Нет, спасибо. Если бы ты ему это не сказал, тебе не потребовалось бы этому препятствовать. – И потом, уже не столько агрессивно, сколько отчаянно, добавил: – И как ты только мог так меня подставить?

Бернард всё-таки налил Ною полную чашку.

– Скотти узнал об этом не от меня. Наоборот, когда ты видел меня с ним у нового японца, я как раз пытался его отговорить. Я его едва знаю. Это Люти с воодушевлением рассказал мне о проекте Скотти с триптихами. Я тогда пригласил Скотти в ресторан и сказал ему, что это уже есть, хорошо продвинутое и аутентичное. И что ему следует отказаться от этой идеи.

– И почему же он это не сделал?

– Он сказал, что в искусстве – так же, как в науке. Кто не опубликован, того не существует.

– Сволочь.

– Да, он несимпатичный человек. Но тоже отчаявшийся.

– Это я в отчаянии, проклятье! – воскликнул Ной.

Бернард испугался:

– Я знаю. Поэтому и пытаюсь этому воспрепятствовать.

– И ты думаешь, у тебя получится?

Бернард вздохнул:

– Это трудно.

– Как бы то ни было, это плагиат. И против этого всё-таки можно что-то предпринять.

– Скотти говорит, ему было ночное видение, оно его и вдохновило. Такое бывает в искусстве сплошь и рядом. Идея витает в воздухе. Трудно предсказать и повлиять на то, к кому она прилетит,

– Сволочь. – Ной сделал глоток кофе. – Витает в воздухе, ага. Прилетела к нему…

Зазвонил его смартфон. На дисплее загорелось имя Бетти.

– На этот звонок я не могу не ответить. Особенно теперь. Это моя меценатка.

Голос Бетти звучал слабо:

– Ты можешь ко мне зайти?

– Когда?

– Сейчас.

– Хорошо.

Бернард смотрел на него удивлённо:

– У тебя есть меценатка? Поздравляю.

– Одна старая дама. Она больна.

– Тогда уж поспеши к ней и выхаживай её изо всех сил. Говорю тебе это как друг искусства.

Дверь квартиры Бетти открыла какая-то пожилая дама, весьма ухоженная, с высокой причёской цвета воронова крыла.

– Бетти вас ожидает. Ей сегодня нехорошо. А мне уже пора уходить. – Она впустила его и тут же, перекинув пальто через локоть, шагнула на лестничную площадку и вызвала лифт.

– Я здесь! – послышался из гостиной слабый голос Бетти.

Она сидела на софе, накрыв колени клетчатым шерстяным пледом. Её причёска была скрыта под тюрбаном.

Она похлопала ладонью по софе рядом с собой, приглашая его:

– Садись и угощайся сам. Розалия приготовила чай. Я тебе про неё рассказывала: она единственная из фирмы «Цаугг & партнёры», с кем я ещё поддерживаю контакт.

– Ах, это была она. – Ной налил себе чаю.

– Я чуть было не умерла.

– Ты?

Она кивнула и посмотрела на него почти торжествующе.

– А что случилось?

– Мерцание желудочков сердца. – Она сделала паузу, проверяя действие своих слов, и продолжила: – Ужасный внезапный удар из Ничего. Он бы меня просто свалил с ног, хорошо, что я сидела. Ужасно. Но потом приступ прошёл, а я осталась жива. – Она похлопала себя по груди: – Мой маленький друг спас мне жизнь.

– Когда это случилось?

– Три дня назад.

– Почему ты сразу меня не вызвала?

Бетти отмахнулась:

– Это ещё не раз случится. Не могу же я тебя постоянно дёргать.

– Нет, можешь и должна.

Бетти издала беззвучный смешок:

– Тогда тебе придётся говорить со мной по телефону постоянно. – Она уставилась на журнальный столик, потом резко подняла голову и посмотрела на него сбоку: – А сам ты как? Какие новости? Та новенькая, что недавно поступила на работу в финансовую службу «Цаугг & партнёры», это ведь твоя Камилла?

– Это тебе рассказала конфиденциальная Розалия?

– Она только сказала, что новенькую зовут Камилла, что она живёт с художником и очень красивая. Сделать выводы было легко.

Ной довольно улыбнулся.

– Надо же, какое совпадение. Почему ты мне про это ничего не рассказал?

– Я сам про это узнал лишь недавно. Она не хотела мне говорить, в какую фирму устроилась. Не хотела, пока не прошла испытательный срок.

– Но неожиданно изменила своё решение?

– Нет, просто Петэ, э-э, Цаугг освободил её от испытательного срока.

Лицо Бетти омрачилось:

– Ей следует быть начеку. Цаугг всегда хочет получить ответную услугу. Подарков он не делает никому.

– Камилла уж не даст себя в обиду.

– Будем надеяться. – Лицо Бетти снова посветлело. – Я желаю тебе от всего сердца, чтобы теперь она любила и жизнь с тобой. А не только тебя.

Ной вздохнул:

– Это будет нелегко.

Он рассказал ей историю об украденной идее с триптихами.

– Бернард клянётся, что эту идею Скотти взял не от него. Что даже напротив, он пытался отговорить его.

Бетти с нетерпением ждала, когда очередь говорить перейдёт к ней, и её бледное лицо немного порозовело.

– В этом можешь ему поверить! – вырвалось у неё. – Это он знает от Цаугга. Они приятельствуют! Я даже не удивлюсь, если окажется, что именно он его и подвигнул к этому – писать такие триптихи, как твои.

– А зачем ему это может понадобиться?

Бетти помотала головой:

– А ты всё ещё так и не понял? Петер В. Цаугг в основе своей злой человек. Бывают такие создания. Он знает, что его красивая новая сотрудница любит неуспешного художника. И он берёт на себя труд позаботиться о том, чтобы тот так и остался неудачником. Так функционирует эта свинья!

Бетти прижала ладонь к груди и набрала побольше воздуха:

– Мне нельзя волноваться, мой кардиолог не велит.

Она подалась вперёд и взяла со стола свою чашку. С трудом донесла её до рта, так дрожала у неё рука.

– Ты понимаешь это? Чистой воды ненависть.

Ной поднёс свою ладонь к лицу. Его пальцы теперь тоже немного дрожали.

– Поверь мне, – сказала Бетти, – он умеет оказывать действие на людей. Господи, помоги мне, сделай так, чтобы я ещё смогла увидеть его погибель.

Она посмотрела на Ноя, словно просила помощи не у Бога, а у него.

Он спросил:

– Он должен лежать в могиле или достаточно будет тюрьмы?

Она немного подумала:

– Тюрьма – это лучше, чем ничего.

Когда Камилла вошла в архив, за одним из столов для посетителей сидела незнакомая дама. Она была из тех женщин, которые старели так, как хотелось бы когда-нибудь и самой Камилле. Она была стройной, берегла лицо от солнца, а полудлинные волосы красила в такой цвет, который не выглядел искусственным. Макияж был тщательным и скромным, костюм имел классический крой, а духи её были Камилле незнакомы, но нравились. Перед ней лежали папки с надписью «Консиагона» на корешках.

– Вы ищете господина Штоккера? – спросила она с открытой улыбкой. – Он сейчас совершает свой очередной обход.

Камилла протянула ей руку:

– Камилла да Сильва, финансовый отдел.

– Герда Симон. Я была личной ассистенткой Петера Цаугга, но последние несколько лет работаю неполный день. Отвечаю лишь за некоторые мелочи.

– А я тут в поиске первичных документов.

– Бедняжка. Это я всегда ненавидела.

– Штоккер хотел меня удержать от поиска в отделе «Консиагоны», но если вам в этих папках попадётся что-то чужое, дайте мне, пожалуйста, знать.

– С удовольствием, – ответила госпожа Симон и снова склонилась над своими бумагами.

Камилла направилась к архиву, повернула рычаг и исчезла между стеллажами на буквы Т и У/Ф.

Так, значит, это и была та самая Геси, Герда Симон. Сокращение Геси не подходило к этой элегантной даме, оно годилось скорее какой-нибудь простушке. Камилла решила втянуть даму в разговор, взяла с полки четыре случайные папки и покинула раздел на букву Т.

Штоккер вернулся и сел, приступив к одному из своих промежуточных перекусов. Варёное яйцо, которое он очистил, распространило тяжёлый запах.

Камилла выложила папки на стол и села рядом с Гердой Симон.

Некоторое время женщины были сосредоточены каждая на своей работе. Наконец Герда Симон прервала молчание.

– Курт, – сказала она таким тоном, что было заметно: она привыкла раздавать дружеские указания, – ты мог бы мне снова помочь, пожалуйста?

Штоккер встал, подкатил к ней свою тележку и загрузил в неё папки.

Она захлопнула свой ноутбук и сунула его вместе с записной книжкой и смартфоном в просторную кожаную сумку на длинном ремне.

Когда Штоккер скрылся в архиве, Камилла заметила:

– А вы, наверное, уже давно знакомы.

– Он был первым человеком, которого я здесь встретила тридцать лет назад в свой первый рабочий день. – И немного тише она добавила: – Я тогда подумала, что он какой-то важный чин.

Он вернулся, и Камилла сказала ему в таком же тоне дружелюбного указания:

– А вы не могли бы привезти мне эти папки назад, пожалуйста. А я пока провожу госпожу Симон.

В лифте она объяснила:

– Если уж мне подвернётся такой человек, как вы, кто знает эту лавочку уже много лет, ему трудно будет от меня отделаться.

Дверцы лифта разъехались, и они вышли во входной холл.

– Вон там, видите, Розалия. Она знает эту контору ещё дольше, чем я, – Герда Симон указала движением головы в сторону приёмной стойки, где Розалия разговаривала с посетителем.

– Но из совсем другой перспективы, – возразила Камилла.

– Я немного пройдусь пешком. Если хотите, можете меня проводить…

Камилла отметилась на стойке и последовала за ней к выходу.

Серый высокий туман утра уже растворился, и день превратился в осенний романс, который заглушало лишь гудение садового листодува.

– Что именно вам хотелось бы от меня узнать? – спросила Герда.

– Просто немножко из того, что касается истории фирмы. С самого начала. Что-нибудь атмосферное. Ностальгическое. Анекдотическое. Отрывки из фамильной истории.

Герда рассеянно улыбнулась.

– Когда я начинала работать, фирма ещё называлась «Хаслер & Цаугг». Я получила коммерческое образование и три года проработала в адвокатском бюро. Я была одиннадцатой по счёту сотрудницей, эта лавочка брала курс на расширение. Наш офис находился на Шлатт-штрассе, на четвёртом этаже уже пришедшего в упадок здания из начала прошлого века. Помнится, исправно, каждый месяц, ломался лифт. Если ты оставался на сверхурочные или просто задерживался на работе – а такое случалось часто, – тебе лучше было воспользоваться лестницей. Двое сотрудников одной фирмы с пятого этажа – женщина и мужчина – однажды провели в лифте целую ночь. – Она улыбнулась своим воспоминаниям: – Они и по сей день вместе.

Они дошли до входа в небольшой сквер.

– Здесь я чаще всего укорачиваю путь. Вы не против?

Дорога по скверу была свободной от опавших листьев.

– Какой-то толк от этих воздуходувок всё же есть, – заметила Герда Симон и потом снова продолжила свой рассказ: – Приблизительно через год после моего поступления мы переехали. Нам удалось подцепить на крючок крупную рыбу – международную компанию Аклао. И пришлось увеличивать штат. За короткое время набрали ещё двенадцать человек. Это было бурное время, можете себе представить.

Они остановились и смотрели на белочку, которая бежала им наперерез, но в середине пути остановилась, передумала и побежала назад.

– Я тоже иногда хотела уволиться, но потом всё-таки оставалась. Один раз я долго пробыла в отпуске по уходу за ребёнком, а потом снова вернулась. Меня немного повысили в должности, потом я попала уже в правление, стала личной ассистенткой Пата Хаслера, а позднее Петэ Цаугга.

Они дошли до выхода из сквера.

– И каким был господин Хаслер?

Герда ненадолго задумалась.

– Пат? Он мне нравился.

Дальше они шли по тротуару транспортной улицы. Движение в это время дня было оживлённым, и им приходилось говорить громче.

– Я слышала, что он уработался вусмерть, – сказала Камилла.

– Где вы это услышали?

– В офисе. Три инфаркта. Слишком много стресса.

– Да, стресс – это настоящий убийца.

На остановке трамвая, где в ожидании стояло множество служащих, Герда Симон простилась с Камиллой со словами:

– Я очень рада была с вами познакомиться. До следующей встречи.

– Я в предвкушении.

Было ещё темно, когда Ной добрался до края леса. Свет одиночных фонарей – там, где дорога впадала в лес, – был окутан тонкой пеленой тумана.

Под прохудившейся кровлей облетающих крон стало ещё темнее. Тишину прорезал крик бодрого ночного сыча.

Шаги Ноя были едва слышны на сыром ковре опавших листьев. Он дошёл до развилки дорожек, а оттуда через перелески к своему обычному наблюдательному посту. Там всё заросло травой так, что с брючин Ноя капало ещё за несколько метров до той поленницы, за которой он обычно прятался и где теперь выложил ружьё.

И его полувысокие ботинки – последняя из новых пар, которые он надевал только один раз, а потом на всякий случай выбрасывал, – тоже промокли, и, значит, скоро он начнёт мёрзнуть.

Камилла в полусне пробормотала ему:

– Ты с ума сошёл? Среди ночи?

Он оставил ей записку: «Пришлось рано уйти. Всё по делам искусства».

Скоро она уже встанет, увидит записку и позвонит ему. А он уже переставил телефон в авиарежим. Скажет ей, что невзначай, если она спросит.

Ной не сомкнул глаз этой ночью. Если не считать того краткого засыпания после любви. Ярость держала его в состоянии бодрствования. Камилла рядом с ним тихонько спала. Её лицо, как всегда во сне, теряло свою элегантность и становилось мягким и детским. Он никогда не знал, какую из этих двух Камилл любит больше.

И когда он её так разглядывал, что-то совсем другое уводило его от чувства любви: ненависть к Цауггу. Он хотел уничтожить этого паразита. Но не просто так, как, бывает, прихлопнешь комара. Скорее так, как убиваешь муху, которая докучает тебе долго, хитро и намеренно. Убиваешь с яростью и удовольствием. А если тебе это ещё и по-княжески оплачивают, то тем более.

В какой-то момент он больше не мог выдерживать в кровати. Он встал и покатил на велосипеде к старому зданию школы. В темноте её корпус был бы едва различим, если бы из окон мастерской Кати на пятом этаже не пробивался радостный свет.

У себя в мастерской Ной не включал свет, он посветил себе смартфоном в шкаф, где были спрятаны его рюкзак и походная одежда.

Он переоделся в темноте, выскользнул из здания к велосипеду и пустился в путь.

Возможно, во все прежние разы, когда он подстерегал Цаугга, он не был достаточно полон решимости, чтобы пойти до конца. Ведь он тогда испытывал некое облегчение, когда этот тип от него уходил.

Но на этот раз его решимость была непоколебима. Он насилу мог дождаться, когда же нажмёт на спусковой крючок.

Поэтому он и лежал теперь здесь за поленницей гораздо раньше, чем надо. Нельзя было его упустить. И Ной хотел быть готовым на тот случай, если Цауггу пришло бы в голову в виде исключения изменить свой маршрут. Он был подготовлен и сосредоточен.

В прежние разы во время ожидания его то и дело одолевали сомнения. Не рискует ли он этой своей попыткой спасения любви быть застигнутым или уличённым и не потеряет ли Камиллу безвозвратно? Неужели он всерьёз хотел сделать то, что во всех отношениях противоречило его существу, всему, что он любил и во что верил? И кто гарантировал ему, что Бетти сдержит свою половину их договорённости, если он исполнит свою?

Но теперь, когда речь больше не шла о любви, когда Камилла уже снова была с ним, именно теперь его решимость стать убийцей была непоколебима.

В ночи перед этим он пытал себя о причине этого и быстро её нашёл: оборона. Он должен был уничтожить мужчину, который сам хотел уничтожить его.

Ной услышал звук шагов и увидел фигуру идущего вверх по дорожке.

Слишком медленно для Цаугга.

То был старый человек с палкой, которого Ной уже не раз видел здесь на утренней прогулке. После него уже недолго придётся ждать появления Цаугга.

Ноя знобило. Карманы его джинсов были слишком тесными, чтобы согреть в них руки. И его ветровка, купленная в секонд-хенде, была слишком тонкой и продуваемой насквозь.

Туман постепенно рассеивался, и утренние сумерки погружали всю местность в нерешительный, призрачный свет.

Появлялось всё больше прохожих. Просеменила Сузи со своей хозяйкой и, к счастью, не свернула со своей дорожки. Пробегали бегуны – то поодиночке, то попарно. Но никто из них не был в светящемся жёлтом, облегающем.

Чтобы отвлечься, Ной принялся искать художественную идею, которой можно было бы заменить триптихи. Нечто такое, что оставляло бы ему больше свободы, но чтобы его работы при этом были опознаваемы в качестве оригиналов Баха.

Он теперь непрерывно потирал руки и топал по земле ногами, почти потерявшими чувствительность.

По подлеску прошумела гуляющая группа лесного детского сада.

Туман? Может быть, на всё, что он писал, рисовал, аквареллировал, наносить слой этакого тонкого осеннего тумана? Это могло сработать…

Проехали трое на горных велосипедах. Хотя по лесным тропам ездить запрещено.

Спустя полчаса Ной сдался. Слишком много свидетелей, и слишком трясутся руки. Он упаковал ружьё, пристегнул сверху к рюкзаку спальный мешок и пошёл прочь.

Едва он ступил на лесную тропу, как его обогнало нечто тесно облегающее и светящееся.

– Ах, это вы, господин Бах. Нет, мы же на «ты», Ной. – Цаугг перешёл на шаг. – Коротаешь ночь в лесу? Ради художественного вдохновения? – Цаугг сказал это, смеясь.

Ной в ответ пробормотал что-то, чего и сам не понял.

Цаугг продолжал говорить. Не запыхавшись, Ной это отметил, настолько тот был в хорошей форме.

– А я здесь бегаю каждое утро по одному и тому же маршруту. Приходится в моём возрасте. – Он снова засмеялся. – Но сегодня я сделал исключение и начал сверху. Сперва проехал на такси выше границы тумана, а потом вонзился в этот туман.

Ной только кивнул. Цаугг этого не заметил. Он принадлежал к тем людям, которые не интересуются ответами.

– А что поделывает твоё искусство? По-прежнему пишешь по три красавицы зараз? – Он не дал Ною времени на ответ. – Или тебе это больше не нужно? Как я слышал, ты её себе вернул. Но не совсем. Она теперь немножко принадлежит и мне. В рабочее время, по крайней мере.

Ной не ответил на это ничем, кроме взгляда, исполненного ненависти.

– Мне надо бежать, а то пульс замедлится. Пока-пока.

Цаугг побежал вперёд и вскоре скрылся из виду.

Вечером после работы Камилла спросила:

– Куда это ты сегодня уходил в такую рань?

– Искал вдохновения у осеннего тумана.

Теперь Камилла уже знала время обходов Штоккера. Они хотя и различались, но даже эти различия были всегда одинаковы.

Был четверг, в этот день он уходил в четырнадцать часов десять минут. В четырнадцать часов пятнадцать минут она уже была внизу, в архиве на букву К – у «Консиагоны». Извлекла две папки, положила их на стол для посетителей и бесцельно их листала.

Через четверть часа она наткнулась среди выписок со счетов швейцарского банка, сплошь какие-то мелкие транзакции, на одну с большой суммой. Этот счёт попал туда, должно быть, по ошибке, потому что в «шапке» счёта значился Пертширский банк (Кайманы).

Небольшой по сравнению с другими перевод Британским авиалиниям, снабжённый примечанием от руки: «2 × Цюрих – Международный аэропорт Оуэна Робертса».

Камилла погуглила это название. Оказалось, аэропорт на Большом Каймане.

Она вынула листок из подшивки и отсканировала смартфоном.

– Что вы здесь делаете? – послышался голос Штоккера.

Камилла вздрогнула.

Штоккер подошёл к ней и увидел на столе обе папки и лежащую выписку со счёта банка на Кайманах.

И потом случилось нечто странное. Вместо того чтобы грубо сделать ей замечание, он дружелюбно сказал:

– Тогда уж перейдём на «ты». Когда люди делятся тайнами, они на «ты». Меня зовут Курт.

– А я Камилла.

– Я знаю. И ты хочешь знать нечто такое, что могу тебе поведать только я.

– И что именно?

– Тайну «Консиагоны».

С намёком на улыбку он ждал её реакции.

А реакция несколько запаздывала.

– Что-то мне не верится, что ты мне её выдашь.

– Почему не верится?

– Потому что ты в этой фирме с самого начала. За такой срок становишься лояльным.

Впервые за всё время Штоккер показал в улыбке свои зубы. Они были у него плохие.

– Со следующего месяца я здесь больше не работаю.

– Это почему?

– Потому что он меня вышвырнул. После такого перестаёшь быть лояльным.

– Петэ?

– Петэ.

Только теперь, когда её сердцебиение немного успокоилось, Камилла заметила, каким сильным оно было.

– И ты теперь готов выдать мне тайну «Консиагоны»?

Он помедлил лишь самую малость.

– «Консиагона» – это… Фирма по отмыванию денег.

Больше всего Камиллу ошарашила не сама по себе информация. А то, что он её выдал.

– На неё списывают дорогостоящие консультации, которые на самом деле не имели места, и как только фиктивный счёт оплачивается чёрными деньгами и взнос поступает на счёт «Консиагоны», он становится белым. Деньги потом через несколько операций возвращаются назад к псевдоклиентам, а б́ольшая их часть остаётся в «Консиагоне» как гонорар за консультации. И с ними уже можно делать что хочешь.

– И ты можешь это доказать?

– Без проблем. Я не напрасно сижу тут внизу, в архиве половину своей жизни. Но доказательство может последовать только при одном условии.

Камилла ждала.

– Раскроешь это дело ты.

– Я рассказывала тебе про Штоккера, нет?

– Высокий, тощий, этакое белое ночное привидение?

– Это я его так называла?

– Нет, но так описала.

Камилла сидела на софе в гостиной, держа на коленях блок для записей. Смартфон лежал перед ней на столике.

– Он сделал мне одно предложение.

– Непристойное?

– Нет, непристойное он бы не посмел.

– А до какой границы он посмел?

– Он хочет предоставить мне доказательства, что одна дочерняя фирма, которая была выделена при продаже «Цаугг & партнёры» и всё ещё принадлежит Цауггу, это «прачечная», контора для отмывания денег. Она называется «Консиагона». Я отсканировала несколько страниц кредиторов и дебиторов, – она указала на свой смартфон, – и выписала самые интересные транзакции.

– Ты ему сказала, что ищешь разоблачительный материал против Цаугга? – ошеломлённо спросил Ной.

– Разумеется, нет. Он меня просто застукал за этим занятием.

– И вместо того, чтобы сдать тебя, он хочет тебя выручить? Интересно почему?

– Он ненавидит Цаугга. И его как раз увольняют. После тридцати лет работы. Штоккер хочет, чтобы я сыграла роль разоблачителя и раскрыла его.

– И у него есть доказательства?

– Он готов мне их передать, если я дам ему письменное обязательство, что использую его материалы против Цаугга.

– И ты собираешься это сделать?

– А почему нет?

– Ничего письменного! Это когда-нибудь непременно будет использовано против тебя. Слишком опасно.

– Но не так опасно, как средь бела дня, в оживлённой пригородной зоне отдыха отстреливать известного бегуна.

Ной удалился в кухню, чтобы переключиться на другие мысли. Сегодня была его очередь готовить обед.

Он как раз поливал белым вином рис, приготовленный с луком и чесноком, когда услышал зов Камиллы:

– Иди-ка сюда, пожалуйста!

– Не могу, мне ещё полчаса помешивать! Это ризотто!

– Сними кастрюлю с плиты и иди, пожалуйста, сюда!

Ной неохотно подчинился и пошёл в гостиную. Сел рядом с Камиллой на софу, и она показала ему на экран смартфона:

– Можешь пролистать это и отследить, кем это было подписано? Начиная вот отсюда и назад.

Ной начал, очень медленно.

– ЦГ, – бормотал он, – ЦГ, ЦГ, Геси, ЦГ, ЦГ, ЦГ, Геси, ПХ, ПХ, ПХ…

Камилла перебила его:

– До апреля 2022 года, то есть до самой своей смерти, это всегда был ПХ, Патрик Хаслер. Самый старый штамп проводки происходит из 2000 года. Дальше назад я уже не могла пролистывать, Штоккер мне помешал.

– И что всё это означает? – спросил Ной, беспокоясь о своём ризотто.

– Я пока не знаю. Но похоже на то, что в «Консиагоне» заправлял Пат Хаслер, пока был жив. Отмывание денег – это, конечно, мало подходит к образу святого Патрика, о котором Бетти всегда говорит с таким пиететом.

– Да, не совсем подходит. Но сейчас мне надо вернуться к ризотто.

– Увольняют после более чем тридцати лет работы. А ты уже в пенсионном возрасте?

– Ты не поверишь: в конце месяца как раз начинается пенсионный.

Камилла сразу поверила, но вежливо издала удивлённое восклицание:

– Что, правда? Уже в конце месяца? Ого!

– День моего рождения тридцатого – и мой последний рабочий день тоже.

К пиццерии «Автострада» относилась и заправка. Штоккер приехал с некоторым опозданием – намеренным, как догадывалась она. Он хотел, чтобы она увидела в большое окно, как он подъезжает на своей спортивной машине. На нём была лётная куртка и тесные джинсы, которые делали его длинные ноги ещё тоньше, но его самого не заставляли казаться ни моложе, ни спортивнее.

Сперва она скучала, когда он перечислял ей технические характеристики своего «мицубиси». И только своим вопросом о его увольнении она смогла переключить его на другую тему.

– Уже показательно, – с сочувствием сказала Камилла.

– Притом что была договорённость: я могу остаться работать, сколько захочу.

– И потом он изменил своё мнение?

– Нет, он умер. Тот, кто мне это обещал, был не Цаугг, а его партнёр, Пат Хаслер. Но никакого письменного соглашения об этом не осталось.

Он взял кусочек своей давно остывшей пиццы «четыре сезона». Камилла выбрала себе пиццу «маргарита» и половину оставила недоеденной.

– Мы были знакомы ещё с армии, Пат и я. Он был стажёром в звании фурира, а я в звании фельдфебеля. После армии мы потеряли друг друга из виду и потом встретились случайно, я как раз искал работу, а ему нужен был универсал на всё про всё. Он мне то и дело говорил: «И что бы мы только делали без тебя? Никогда не уходи на пенсию, никогда. Ты слышал? Никогда!»

– И теперь Цаугг вышвыривает тебя прямо в твой день рождения.

– Не сам Цаугг. Аккерман. Который у нас по персоналу, ты с ним наверняка встречалась, когда устраивалась к нам на работу.

– Да. – От комментариев она воздержалась.

– Он уже даже подобрал человека, который меня сменит, более молодого. Я ему объяснял, что архив – это как пазл из тысячи деталек, полных щекотливых подробностей, и хотел узнать, как во всём этом сможет разобраться человек со стороны, да ещё и молодой. И знаешь, что он мне ответил? «Незаменимых нет».

– А что же Цаугг? Он не вступился за тебя?

– Его задача в фирме всего лишь представительская, так он утверждал. И он не может вмешиваться в оперативные дела. Но это глупость. Одно слово Цаугга – и я бы не подлежал увольнению.

Он отрезал ещё кусочек от своей пиццы, и Камилла отвела взгляд, когда он отправлял этот кусочек в рот.

– Так он и не смягчился за те десять минут, которые он мне уделил. Знаешь, что он мне сказал на прощанье? «Всё равно всё пойдёт наперекосяк».

Он запил свой зачерствелый кусочек таким же выдохшимся пивом.

– «Всё равно всё пойдёт наперекосяк», – злорадно повторил он. – Но он даже не предполагает, насколько наперекосяк.

– А каким был ваш Хаслер? – спросила Камилла.

– Пат был… Пат был не такой, как Цаугг. Сдержанный. Скромный. Строго разделял фирму и личную жизнь. Мы его все любили. Но он не был таким жизнелюбом, как Цаугг. Для этого он был, – старик задумался, – слишком настоящим.

В пиццерию ввалилась группа мотоциклистов, шумно высвобождаясь из своих кожаных облачений.

– От чего умер Хаслер? – спросила она.

– От инфаркта. От третьего инфаркта.

– Это был стресс?

Штоккер многозначительно кивнул и спросил с полным ртом:

– А для чего ты ищешь обвинительный материал против Цаугга?

Камилла была подготовлена к этому вопросу.

– Я не собираюсь зачахнуть в финансовом отделе. Меня привлекает журналистика. Розыски, разоблачения, докапывание до сути. Вот это было бы дело. Уличить какого-нибудь процветающего бизнес-консультанта в чёрных делишках.

Штоккер ухмыльнулся:

– «Ещё всё пойдёт наперекосяк»! Ещё как пойдёт, мой дорогой!

Наконец Штоккер отодвинул тарелку. Потом положил на колени папочку, которую держал на стуле около себя, и щёлкнул её застёжкой. Достал оттуда несколько бумаг и протянул Камилле.

– Если что-то будет непонятно, спрашивай.

Она медленно их просмотрела.

В самом низу лежали учредительные документы акционерного общества «Консиагона», выписанные на некоего адвоката, и переписка с ним о том, чтобы оформить консалтинговую фирму на его имя. Доля его акций составляла два процента, для действительности документов было достаточно одной подписи.

Камилла спросила:

– Почему Патрик Хаслер во всех учредительских бумагах ставил свою подпись слева? Это ведь всегда ответственный уполномоченный, а справа ставит подпись подчинённый.

– Я не понимаю.

– Разве Пат был инициатором учреждения по отмыванию денег?

– Пат? Никогда. Петэ его просто подставил. Как только становилось щекотливо, он всегда подставлял его.

Из переписки следовало, что Патрику Хаслеру и Петеру В. Цауггу принадлежит по сорок девять процентов предприятия. Далее, что доля Хаслера в случае его смерти, в соответствии с договором распределения долей, переходит к Цауггу.

В документах находились подтверждения крупных поступлений за консультации и регулярных переводов на анонимные счета в Андорру, Дубай, Сингапур, а в первую очередь на Кайманы.

Камилла приготовилась как следует изучить эти документы и дома за кухонным столом часами делала выписки по теме отмывания денег. Поэтому особенно интересной ей теперь показались сведения о двух адресатах высоких выплат за консалтинг.

Она пододвинула Штоккеру по столу листы, указала на фамилии и спросила:

– Тебе известно, кто это, с такими высокими суммами?

– Да. А тебе нет?

– Фамилии я где-то слышала. Но теперь не помню где.

Штоккер улыбнулся несколько самодовольно:

– Panama Papers. Слыхала про такую фирму?

Она кивнула:

– Было много скандальных публикаций несколько лет назад об этом канале для отмывания денег в Панаме. Скажи ещё, что эти две – такие же липовые фирмы?

– И не такие уж неважные, – ухмыльнулся Штоккер.

Больше часа Камилла была погружена в эти документы. Время от времени она задавала какой-нибудь вопрос, и у Штоккера всегда находилось, что ответить.

Всё то время, пока они с архивариусом изучали эти бумаги, на её смартфон регулярно поступали текстовые сообщения от Ноя, и все они состояли только из одного вопросительного знака.

Всякий раз она отвечала коротким секретным ok.

Штоккеру непременно хотелось отвезти её до дома. Когда они подъехали, он, кряхтя и охая, выбрался из низкого тесного «мицубиси» и настоял на том, чтобы проводить её до дверей. Там он передал ей бумаги, неловко попрощался и сказал:

– Ты ничего не узнала от меня – договорились?

– Договорились.

Она ещё какое-то время смотрела на старого, нескладного великана, как он втискивался в свою красную игрушку. Потом быстро отвернулась, чтобы тут же вытеснить из сознания эту скорбную картину, и поднялась по скрипучим ступеням.

Ной, судя по всему, наблюдал из окна за её прибытием, и уже ожидал её в дверях квартиры. Она почувствовала, каким облегчением для него было снова заключить её в объятия.

– Ну? – спросил он, когда наконец выпустил её из рук.

– Цауггу конец.

– А вам назначена встреча? – спросила Розалия у двоих мужчин в тёмных костюмах. Они стояли у приёмной стойки. – Здесь у меня ничего не записано. Вы по какому делу?

– Это мы хотели бы сказать ему лично, – ответил один из двоих.

Розалия помотала головой:

– Доложить о вас так я не могу, какое-то ключевое слово вы всё-таки должны мне сказать.

– Надзор за финансовым рынком.

Розалия нехотя позвонила:

– Тут к вам пришли из службы финансового надзора. Минутку. – Она подняла глаза к тому, кто произнёс это ключевое слово: – Господин Цаугг хочет знать, о чём пойдёт речь.

– Об акционерном обществе «Консиагона».

Розалия повторила его слова в трубку. Потом сказала обоим посетителям:

– Сейчас за вами придут.

Спустя десять минут Петер Цаугг уже вывел своих посетителей, чтобы проводить их. Розалия крикнула ему вдогонку:

– Петэ, не забудь, что в половине двенадцатого придёт господин доктор Вайербах!

– Позвони ему, отмени! – отозвался Цаугг.

Ещё до обеда явились двое мужчин и одна женщина, они предъявили свои документы и показали Розалии доверенность, подписанную Цауггом. Она попросила их подождать и сделала один звонок. Вскоре после этого снизу приехал на лифте Штоккер и увёл их с собой, в архив.

Больше они уже не показывались, но сотрудники, приезжающие на машинах, говорили, что в подземном гараже загружают в серый фургон коробки с папками.

Камилла встретила у себя на этаже Курта Штоккера, который совершал свой обычный обход. Он тайком показал ей большой палец и горестно подмигнул.

Вскоре после того их разговора в пиццерии она назначила по телефону встречу с сотрудницей службы финансового надзора, и эта встреча состоялась уже на следующий день. Она не пошла на работу, сказавшись больной, отправилась в надзор с нужными снимками и сделала заявление перед двумя служащими под видеозапись.

Через два часа её отпустили, дав ей обещание, что она останется анонимной.

Ей совсем не хотелось, чтобы средства массовой информации выставили её осведомительницей. Это плохо сказалось бы на её послужном списке, а он ей вскоре, пожалуй, снова понадобится, потому что «Цаугг & партнёры», возможно, перестанут существовать после скандала, который теперь разразился.

Ближе к вечеру Петэ снова вернулся в офис. Он пытался сделать вид, будто ему всё нипочём, но не обязательно было хорошо его знать, чтобы заметить, как он встревожен и напуган. Так, по крайней мере, говорили сотрудницы Камиллы. Самой ей он не попадался, и она была этому рада.

У неё был план на следующий день анонимно дать одному экономическому изданию подсказку. Но это не понадобилось. Уже на следующее утро камень сам покатился с горы. Один сетевой бульварный экономический журнал озаглавил свою статью: «Никак у “Цаугга & партнёров” запахло отмыванием денег?»

В коротком тексте писали, что служба финансового надзора устроила облаву на респектабельный консультативный орган и коробками вывозила оттуда арестованный доказательный материал.

Значит, кто-то другой из коллег Камиллы взял на себя эту грязную работу. Лавина покатилась.

Тема не ограничилась экономической прессой, для этого Цаугг был слишком известным светским львом и любил фотографироваться по всяким ВИП-поводам. А выглядел при этом слишком хорошо.

И теперь не было ни одного органа печати, который не опубликовал бы его фото – одиночное или в окружении знаменитостей. И каждый текст о тяжёлом подозрении заканчивался фразой: «Однако действует презумпция невиновности».

Сам Цаугг в следующие недели появлялся в офисе лишь изредка. Однажды его видели, когда прилетели три высоких чина из «Гермито интернациональ», фирмы, которая купила «Цаугг & партнёры» после смерти Патрика Хаслера, они провели целый день в большом зале заседаний и дважды заказывали пиццу.

И один раз Камилла встретила его в лифте. Она-то думала, что если гордая осанка натренирована годами жизни, то её не согнёшь и таким ударом.

Однако щетина прямо под носом выдавала, что он готов сдаться. Но, увидев Камиллу, он подтянулся и набрался сил на фразу:

– Да быть такого не может, что мы до сих пор всё ещё не отпраздновали твоё – ведь мы же на «ты»? – поступление к нам на работу. На следующей неделе, договорились?

При этом она заметила, каким тусклым стал его обычно такой озорной взгляд. Ей даже стало немного жаль его. Но лишь чуть-чуть. Она не хотела впадать в сентиментальность.

К удивлению Камиллы, его секретарша вскоре после этого позвонила ей и назначила ужин с ним. В ресторане «Среди своих» – как нарочно, в том храме гурманов, куда её однажды выводил Ной.

Почему Камилла согласилась, она сама не смогла бы себе объяснить. Может, она уже действительно начала вживаться в роль журналистки-расследователя, которой пыталась притвориться перед старым архивариусом Штоккером.

Но незадолго до назначенного срока секретарша снова позвонила ей и извинилась за своего шефа. Он, к сожалению, оказался занят.

После этого случая она долго его больше не видела. Но всем на удивление он снова появился, как раз на прощальном мероприятии Штоккера.

Это мероприятие проходило с большим размахом, в празднично оформленном фойе. Еду заказали в лучшем кейтеринге города, с избранными закусками для фуршета и итальянским музыкальным трио.

Цаугг предстал перед коллективом и начал говорить речь, но потом его стали душить слёзы. Под конец они со Штоккером упали друг другу в объятия и оба всхлипывали.

Вскоре после этого вечера появились результаты расследования холдинга в Андорре с доказанной связью с одним центральноамериканским наркокартелем. Этот холдинг долгие годы получал бизнес-консалтинговые услуги от фирмы Цаугга «Консиагона» за высокие гонорары.

Через два дня после этой публикации несколько в сторонке от той дорожки, у которой Ной многие часы подстерегал Цаугга, один бегун обнаружил под первым снегом труп человека в тесно облегающем спортивном костюме блестящего жёлтого цвета.

Рядом с ним были две бутылки от виски «Гленфидих» – одна пустая, а другая недопитая.

Цаугг выпил столько, что внутри был ещё тёплый, когда уже замёрз. Не такая уж плохая смерть, говорили некоторые.

У кофейного автомата новый архивариус и на все руки мастер сказал как-то собравшимся поникшим людям:

– Тот прощальный вечер был не для Штоккера. Он был для Цаугга.

Они были одни в «Синем тюльпане».

– Ради праздника, – объяснила Бетти свой выбор места встречи. – Потому что тут всё и началось.

Она явилась с опозданием. И шла, опираясь на трость. Ей трудно было открыть дверь одной рукой, и Ной поднялся из-за стола и помог ей.

– Я могу ходить и без палки, она у меня чисто превентивно, во избежание. С моим низким давлением нетвёрдо держишься на ногах.

Ной подвёл её к столу – тому самому, за которым они встретились в первый раз.

Бетти села, слегка запыхавшись. Подошёл кельнер – тот же, что и в первый раз.

– Мохито или шампанское? – с улыбкой спросил он.

– Для начала мохито, – ответила Бетти с усталой улыбкой.

Ной поднял два пальца, чтобы заказать один и для себя.

Ной молча смотрел на Бетти. Выглядела она плохо. Всё в ней было усталым. Кожа, глаза, губы, даже волосы свисали к плечам вяло и бесформенно.

– Я знаю, вид у меня так себе.

– Вовсе нет. Разве что чуть усталый.

– Ты галантный джентльмен, спасибо. – Она сделала паузу, как будто должна была накопить энергию для продолжения разговора. – Поблагодари от меня Камиллу. Теперь я буду смотреть на её триптих другими глазами. Вот ведь всё-таки женщины рафинированнее мужчин.

Ной ничего не ответил на это.

– Да ладно, я знаю, что это была она. Розалия мне говорила, что Камиллу подозрительно часто видели в архиве.

Ной и это не прокомментировал.

Кельнер принёс им мохито, пожелал «чин-чин» и удалился.

– Отмывание денег! – воскликнула Бетти. – До этого я бы никогда не додумалась. Но меня это, конечно, не удивило, такой алчный, и таким был всегда. И потом заморозил себя, пьяный! Какой театральный выход! Ну, мне только того и надо, главное – раньше меня. Но мне нельзя волноваться. Волнение может вызвать мерцание желудочков. – И после паузы: – Радость, к сожалению, тоже.

Она подвинула стакан к себе и отпила через соломинку. Может, потому что даже поднять стакан было для неё тяжело.

– Будь у меня поменьше проблем со здоровьем, я бы пошла на похороны. Хотя бы только для того, чтобы увидеть, как мало там было людей. Кто же пойдёт на погребение отмывателя наркоторговых денег!

После этого высказывания ей надо было успокоить дыхание, и Ной воспользовался паузой, чтобы хоть что-то сказать. Первое, что пришло ему в голову:

– А в фирме к нему, кажется, относились хорошо. Многие даже сомневаются в этой истории с отмыванием денег.

– Ха! А знаешь почему? Потому что он окружил себя соглашателями и лизоблюдами. Но скоро на свет божий выйдет вся правда. Тогда перестанут сомневаться.

– Может быть.

– Но ты же не сомневаешься? – испуганно спросила Бетти. – Камилла может тебе это точно подтвердить. Она видела доказательства.

Ной лишь улыбнулся.

– Мне это нравится. Ты лояльный. – Она снова пососала соломинку. – Я знаю, что за этим стоит она. И даже если нет, наша договорённость остаётся в силе так или иначе.

Бетти открыла сумочку, достала конверт и подвинула ему по столу:

– Вот.

Он достал официальную бумагу с «шапкой» нотариуса:

«ДАРЕНИЕ

Я, Беттина Хаслер-Фрай, род. 15.11.1960, дарю господину Ною Баху, род. 23.9.1991, 1 000 000 швейцарских франков (один миллион швейцарских франков) в свободной передаче в целях поддержки искусства».

Под документом стояла подпись Бетти Хаслер.

– Это копия. Оригинал сегодня утром ушёл по почте.

Ной опять ничего не сказал, но на сей раз из-за того, что лишился дара речи. Потом он взял маленькую руку Бетти, привстал, наклонился к ней и поцеловал её в обе щёки.

– Теперь можешь снова одеться.

Кати стояла позади Ноя и смотрела через его правое плечо на мольберт. Он не собирался писать её обнажённой, но и не стал возражать, когда она расстегнула молнию своего комбинезона и стала позировать голой. И теперь, когда работа была завершена, она не стала одеваться.

– Просто я лучше чувствую себя так.

Ной разглядывал работу. Контуры были нечёткие, формы размытые. Теперь он широкой толстой кистью нанёс на картину сильно разведённые цинковые белила и прижал тряпкой те места, которые хотел сделать немного прозрачнее.

Это была его первая попытка так изобразить туман. На рабочем столе лежали предыдущие опыты, в которых он применял технику лессировки. Затуманивание старых работ, в первую очередь ландшафтов и натюрмортов. Обнажённую Камиллу он пока щадил, боялся её повредить.

– Я думаю, в этом что-то есть, – сказала Кати. – Затуманенные картины, но не только ландшафты. Всё, что ты пишешь, затуманить. Не думаю, что это уже было у кого-нибудь. А хорошее в этом вот что: ты абсолютно свободен в стиле, мотиве или технике. Просто в конце покрыть всё осенним туманом. Это тебе даже подписывать не надо. Туман и есть твоя подпись.

Дверь распахнулась, и вошла Камилла. Она кивнула Кати:

– Привет, Кати, – как будто её нагота была чем-то совершенно нормальным.

Кати ответила с такой же естественностью:

– Привет, Камилла. Посмотри, как хорошо вышло с этим туманом.

Ной был единственным, кто счёл необходимым объяснение:

– Кати мне немножко позировала.

Камилла посмотрела на картину на мольберте и кивнула:

– Верно, очень хорошо получилось.

Она поцеловала Ноя в щёку:

– Мне надо с тобой кое-что обсудить. – Она оглянулась на Кати. Та уже успела снова влезть в свой комбинезон.

– Да мне уже как раз надо уходить.

Когда она вышла, Камилла с улыбкой глянула на Ноя сбоку.

Он заверил:

– Только раз. Один-единственный раз.

– Да я же ничего не сказала. Мне и не полагается.

Она поцеловала его.

– Ну, что нового?

– На фирму приезжал один человек из финансового надзора. Ему требовались ещё показания некоторых сотрудников, в том числе и мои. Я ему сказала про свои подозрения, что «Консиагона», вероятно, была прежде всего детищем Пата Хаслера. Потому что в учредительской корреспонденции он был ответственным уполномоченным.

– И как он отреагировал?

– Удивился. Притом что, разумеется, уже сам давно это знал.

– И потом?

Камилла улыбнулась:

– Потом мы немного поговорили на узкоспециальные темы. И что из этого получилось, в высшей степени интересно. Ты готов?

Ной кивнул.

– Цаугг хотя и был соучредителем «Консиагоны», но активным стал только после смерти Хаслера. А все предыдущие годы именно Пат производил расчёты за фиктивные консультации и делал переводы на различные счета, главным образом в офшорные банки со строгой банковской тайной. Через швейцарские банки оплачивались лишь текущие производственные расходы. В том числе и заработные платы. Очень высокая у Пата Хаслера. И весьма заметная у Герды Симон. Какая конкретно сумма, этот тип из финансового надзора не захотел мне выдать. А Цаугг, – тут Камилла сделала театральную паузу, – Цаугг не получал зарплату.

– Да что ты! – растерянно удивился Ной.

– Может быть, тебе лучше сесть.

– Да говори уже.

Она обняла его за плечо.

– Некоторые транзакции на швейцарские банки финансовый надзор может проверить при подозрении на отмывание денег. И тут бросались в глаза переводы больших сумм на счёт, доступ к которому имела только Герда Симон.

– Герда Симон? – воскликнул Ной. – И что это означает?

– Может быть, сегодня мы это узнаем. Я ей позвонила.

– Ты ей позвонила? Для чего?

– Чтобы спросить у неё напрямую.

– И что она тебе сказала?

– Сперва она немного испугалась, но потом была очень любезна. Она пригласила нас немного перекусить. Сегодня вечером, в девятнадцать тридцать. И я согласилась.

Это была не вилла, а скорее дом на одну семью. Он стоял в большом тёмном саду с деревьями, такими же старыми, как сам дом. На глаз ему можно было дать лет восемьдесят. Ной и Камилла стояли перед коваными воротами. В некоторых окнах дома горел свет, в некоторых уже светились рождественские звёзды, а некоторые были окружены сверкающими гирляндами. Вдоль дорожки, ведущей к дому, стояли садовые фонари, в свете которых виднелись клумбы, укрытые на зиму еловыми ветками.

Ной нажал на кнопку звонка, под которым значилась фамилия «Симон», и замок, запирающий калитку, зажужжал. Под входным козырьком загорелась лампа, и кто-то открыл входную дверь дома. В освещённом проёме двери обозначился элегантный силуэт Герды Симон.

Она так и стояла там, пока Ной и Камилла шагали к дому, и Ной по дороге освобождал букет цветов от бумаги.

– Хорошо, что мы так быстро договорились, – приветствовала их Герда Симон. – Камилла мне рассказывала о вас, и я рада познакомиться с вами, Ной.

Они прошли к гардеробу. В холле пара дверей орехового дерева вели к комнатам первого этажа, а по широкой лестнице можно было попасть на второй этаж. Оттуда им навстречу спускалась молодая пара.

– Это Рут, подруга Отто, и Отто, мой сын.

Они поздоровались – чтобы тут же и распрощаться. Со словами:

– Мы вас покидаем, вам предстоит многое обсудить, – сын взял из гардероба два пальто и вместе с подругой ушёл.

Дом был обставлен со вкусом. Не стильной мебелью, какой можно было ожидать при взгляде снаружи. Там стояла дизайнерская мебель из девяностых годов, вещи в стиле «баухаус», кресло пятидесятых годов, несколько скромных предметов в стиле ар-деко. На стенах висело современное искусство, не большие имена, но два из этих имён Ной знал из своего окружения.

В салоне был накрыт стол: несколько закусок, нарезки, стояла одна открытая бутылка красного вина и две нераспечатанные про запас.

– Я ничего не могу готовить. Слишком нервное занятие. Я тут для нас немного заказала. Садитесь же.

Ной и Камилла сели на элегантную софу.

– В холодильнике у меня ещё есть бутылка шампанского. Я бы выпила бокал. Вы ко мне присоединитесь?

Не дожидаясь ответа, она пошла в кухню.

Камилла и Ной переглянулись. Он шепнул:

– Отто. Помнишь, у Бетти над кроватью висела картина Рубенса. А сзади был спрятан рисунок с детской подписью: «Отто». Я тебе про это рассказывал.

Камилла мягко стукнула себя ладонью в лоб и беззвучно, одними губами ответила:

– Помню!

Вскоре Герда Симон вернулась с подносом и тремя бокалами шампанского. Она раздала бокалы и села напротив своих гостей.

Они чокнулись.

Госпожа Симон набрала в лёгкие воздуха и сказала:

– А теперь я полностью в вашем распоряжении. Если вы не захотите слушать, просто остановите меня. Договорились?

Оба помедлили и кивнули.

– В одном месте мне придётся вас кое о чём спросить. – И она без долгого введения начала: – Сегодня меня вызывали в службу финансового надзора. Они познакомили меня с некоторыми бухгалтерскими проводками «Консиагоны». – Она сделала паузу. – Они мне, конечно, не сказали, откуда у них эти документы. Но об этом нетрудно догадаться. Единственный человек, имеющий к ним доступ, был архивариус Курт Штоккер. И в последнее время вы, Камилла.

Она посмотрела Камилле в глаза.

– Курт мне признавался, что в выходные, перед тем как финансовый надзор забрал всю папку с проводками «Консиагоны», договорился с вами поужинать. И на этом месте у меня к вам первый вопрос: продолжим или остановимся на этом?

Вопрос был обращён к Камилле, и она без обиняков ответила:

– Если вы хотите знать, получил ли финансовый надзор документы от Курта Штоккера и от меня, то мой ответ: да. И если вы хотите знать почему…

Герда перебила её:

– Ваши мотивы меня не интересуют. А мотивы Курта мне известны. Для меня речь идёт кое о чём другом. Но вы, пожалуйста, угощайтесь, угощайтесь.

Они оглядели импровизированный фуршет, взяли себе по тарелке и поставили их перед собой, но продолжали напряжённо вслушиваться в приятный голос Герды.

– Вы же меня видели с папками «Консиагоны», а поскольку вы тоже заглядывали в наши бухгалтерские балансы, вы знаете, что я после смерти Патрика Хаслера контролировала бухучёт компании. Мне скоро стало ясно, что круг клиентов, которых консультировали, был не такой уж безупречный, а движение расчётов с анонимными офшорными счетами, пожалуй, часто совершался, минуя налоговые органы. Но это были джентльменские правонарушения в мире экономики, в котором я ещё со времён учёбы чувствовала себя как дома, в этом не было ничего особенного. Но о том, что за некоторыми липовыми фирмами стоят только почтовые адреса, а за адресами в свою очередь мафиозные организации и наркокартели, я не подозревала, клянусь. Пат всё-таки был корректный человек. Служба финансового надзора не усматривает в моей роли сотрудницы «Консиагоны» ничего криминального, но всё равно эта роль связана со служебной тайной. Но вы смотрите на это по-другому.

Она сделала паузу и надкусила хлебную палочку «гриссини», завёрнутую в хамон.

Камилла и Ной молчали и ждали продолжения.

– Поэтому я прошу вас, позвольте мне рассказать вам историю «Консиагоны». И если вы сочтёте мою роль в ней не то чтобы простительной, но хотя бы понятной, то сохраните её при себе. Если же нет, тогда делайте из неё что хотите. Согласны?

Камилла и Ной переглянулись:

– Согласны.

– Глоток вина?

– С удовольствием.

Герда встала и налила им. Камилла заметила, как Ной при этом любовался ею, и утвердилась в своём намерении, когда станет женщиной средних лет, являть собой такое же изысканное зрелище, как Герда.

– В тысяча девятьсот девяносто четвёртом году я стала работать в фирме «Хаслер & Цаугг». Мне было двадцать три года. Тогда это была маленькая фирма, полная энергии и воли стать большой. Все сплошь молодые, и обоим партнёрам-владельцам было лишь чуть за тридцать. Хотя это было и непросто – находить клиентов, ведь предприниматели не любят, чтобы им давали советы и указания люди младше их самих. Но Петэ Цауггу всегда удавалось привлечь клиентов. Он был ловок в этом привлечении, жовиальный, подвижный, увлечённый и красивый. А Пат был тихий трудяга, организатор, менеджер. Держался корректно, дистанцированно, был женат. А Петэ был очаровательным бабником, готовым к флирту. А я? Я, курица, влюбилась в Пата. Я думала, что у меня большая, настоящая любовь. И верила, что он уйдёт от Бетти – так звали, а точнее, зовут ту, другую – и женится на мне. Но у него не было такого намерения, и он сразу предупредил меня об этом. Никогда, сказал он, никогда я её не оставлю. И никогда, ни за что она не должна узнать о нас. Поэтому я пару раз пыталась его бросить, но у меня ничего не получалось. И так… И так началась и продолжалась наша двойная жизнь.

Камилла и Ной переглянулись.

– Да-да, вы поняли правильно, – продолжала Герда Симон. – Это было странное время. Всё тайком, всё сложно. Мы никогда не могли вместе выйти на люди, где-нибудь красиво посидеть. Не дай бог, нас где-нибудь увидят вместе. В лучшем случае встречались где-нибудь в вокзальном ресторане, в провинции, где нас никто не знал. Или в дешёвом отеле в конце командировки, куда я уезжала самостоятельно, а возвращалась назад опечаленная. Это всегда должно было обходиться дёшево. Это было смешно, ведь он, в конце концов, был состоятельным, хорошо оплачиваемым руководящим работником. Но его жена вела финансы, все командировочные расходы проходили через неё. Всё было у неё на виду, каждый сантим, входящий и исходящий. …Да вы ешьте, берите закуски. Погодите, я вам сейчас соберу:

Наполняя их тарелки, она продолжала свой рассказ:

– Я снова и снова пыталась оставить Пата. Ведь я его любила. Но я ненавидела эту нашу жизнь с ним. Странная ситуация, желаю вам никогда не попадать в такое положение.

Камилла и Ной понимающе рассмеялись.

– Когда я ему сказала, что хочу с ним расстаться, он мне признался, что скоро всё будет лучше. Что он нашёл выход, способ финансировать нашу двойную жизнь. Я не спрашивала как. Сперва потому, что сама происходила из кругов, в которых всегда мужчина каким-то загадочным образом заботился о том, чтобы деньги были. А позднее, пожалуй, потому, что я не хотела этого знать.

Герда на время забыла про свою контролируемую выправку и в задумчивости поникла в кресле. Но тут же напряглась, выпрямилась, и её голос вновь зазвучал отчётливо.

– То был час рождения «Консиагоны». Он учредил эту фирму вместе с Петэ, как я узнала позднее. Он был единственный посвящённый в дело человек. Его роль состояла лишь в том, чтобы предоставить Пату капитал акций. С этого времени деньги были всегда. Сперва лишь в достаточном количестве, потом столько, что Пат смог купить мне маленькую квартиру. Гнёздышко любви, как он её называл. Оборудовал «Консиагону» так же, как «Цаугг & партнёры». Причём по-настоящему. Фиктивной она стала только потом, когда я забеременела.

Герда улыбнулась, и в приглушённом свете гостиной она вдруг на какой-то момент превратилась в ту юную женщину, какой была когда-то.

– Пат страшно радовался, но и это не было для него основанием выложить Бетти правду как есть. Но было тем убедительнее купить этот дорогой дом. Теперь мы семья, говорил он, а семье нужен дом.

Когда родился Отто, всё стало мне казаться ещё более фиктивным. Работа, командировки, ночные смены, отпуск, жизнь. А для меня и любовь.

При упоминании имени Отто Ной и Камилла переглянулись.

– Пату нравилось это имя. Его можно было читать хоть прямо, хоть задом наперёд. Я теперь состояла в штате «Консиагоны» и получала огромную зарплату. Я ездила на шикарной служебной машине, работала мало и только в бухгалтерии «Консиагоны» и в качестве личной ассистентки партнёров.

Она встала, распрямилась, упираясь обеими руками в поясницу, и потянулась.

– Прошу прощения, моя спина. Не могу долго сидеть, приходится время от времени делать маленькое упражнение.

Она продолжала говорить, при этом едва заметно разминая спину. Потом снова села.

– Для меня беременность была лучшим временем. Пат считывал у меня с губ любое желание ещё до того, как я его выскажу. За исключением одного: прекратить эту двойную жизнь. При этом она захватывала его всё больше. Он всё чаще пребывал в стрессе. Немного из-за работы, а больше всего – из-за этого метания туда-сюда. Он всё больше отдалялся от общественной жизни, из-за нашего сына он всё меньше выходных дней проводил со своей официальной супругой. Она наседала на него, из-за чего ему всё чаще приходилось играть роль жертвы, измученной партнёрами по бизнесу.

Камилла впервые перебила её рассказ вопросом:

– А любовь?

Герда задумалась.

– Любовь? Чем меньше я любила этого человека, тем меньше страдала от его долгих отсутствий.

По Камилле было видно, что ей не даёт покоя ещё один вопрос. Но Герда ответила на него раньше, чем Камилла смогла его задать:

– Видите ли, Камилла, есть разница между лояльностью и верностью. – Она улыбнулась: – Я всегда была лояльной.

Ноя интересовал другой вопрос:

– А как было с переменой названия? Когда Цаугг убрал из названия фирмы фамилию Хаслер.

– Да, таково было желание самого Пата. Тот, кто ведёт лавочку, должен делать это под своим именем. Этого, мол, требуют приличия. Он сделал это после второго инфаркта. Он надеялся, что это его немного разгрузит.

– Но потом случился третий, смертельный, – подсказала Камилла.

– Без помощи Петэ он бы умер ещё от второго. Петэ его щадил, где это было только возможно.

Она наполнила бокалы.

– Это несправедливо, что Петэ пришлось лишить себя жизни. Я намеренно сказала пришлось. Его можно было погубить разными путями. Но только не со стороны коллектива.

Камилла какое-то время растроганно молчала. Потом спросила:

– А теперь? Что теперь будет с вами? Когда «Консиагоне» пришёл конец?

Герда улыбнулась:

– «Консиагону» можно закрывать. Она обеспечивала лишь красивую мягкую прослойку.

– Но не очень чистую, – заметил Ной.

Герда кивнула:

– Это верно. Но если бы я от неё отказалась, она не стала бы чище.

Она снова встала и подлила своим гостям вина, а себе шампанского. Потом спросила, уже почти робко:

– Ну и? Каково будет ваше суждение?

Камилла посмотрела на Ноя и сказала:

– Мы будем молчать, не так ли?

Ной кивнул:

– Да, будем.

Когда Герда провожала их к двери, она попросила:

– И пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы Бетти не узнала ничего про нас двоих. Это было жизненной задачей Пата.

По дороге к трамвайной остановке Ной спросил:

– А не будет нас теперь мучить совесть?

Камилла долго не отвечала. Наконец она сказала:

– Может, у нас и не было хороших оснований губить его. Но наверняка есть какое-то основание. Только мы его не знаем.

Четыре пропущенных звонка, все от Бетти.

Ной поставил свой смартфон на ночь в беззвучный режим и потом забыл про это. Он был слишком поглощён попытками затуманить уже готовые рисунки белыми, серыми и охряными восковыми карандашами и бумажной ветошью. Результат получился впечатляющий.

Он нажал на обратный звонок – ответа не было. Потом позвонил на обычный домашний телефон проводной связи – ответа тоже не последовало.

Всё это не было нормальным – ни то, что Бетти так настойчиво пыталась до него дозвониться, ни то, что теперь она не отвечала.

– Что случилось? – заспанным голосом спросила Камилла.

– Бетти мне несколько раз звонила, а теперь не отвечает. Я поеду к ней.

Вид у него был такой встревоженный, что Камилла сказала:

– Вызови такси, я поеду с тобой.

Спустя четверть часа они сидели в такси. Камилла не успела умыться, но была красива, как Венера Боттичелли.

– У меня из головы не выходит тот рисунок Отто, спрятанный за триптихом Рубенса. Пат рядом с детской подписью Отто приписал: «Февраль 2003».

– Рисунок сына из параллельной жизни Пата, припрятанный над супружеской кроватью обманутой женщины – это трагично или комично?

– И то и другое. Как это чаще всего и бывает. …Ой, тут что-то случилось!

Перед домом Бетти стоял чёрный комби.

– Ах ты, чёрт, – пробормотал Ной. Камилла расплатилась с таксистом, и они вышли.

Мужчина в чёрном костюме как раз закрыл торцевую дверцу и усаживался рядом с водителем. Машина медленно тронулась и уехала.

Среди нескольких человек, которые смущённо переминались у подъезда, была и пожилая женщина с приметными очками и высокой причёской. Она показалась Ною знакомой.

Она подбежала к Камилле и, всхлипывая, упала ей на грудь.

То была Розалия, секретарша из приёмной, телефонистка и лучшая подруга Бетти, выкрашенная в платиновую блондинку.

То, что она нашептала Камилле на ухо между всхлипами, было таким громким, что расслышал и Ной. Прозвучало там и такое:

– Это я её погубила.

– Давай пойдём куда-нибудь, – распорядилась Камилла.

В местном кафе Штайнбауэра Розалия извинилась и пошла в туалет.

Ной и Камилла огляделись. Оба были бледны и растеряны больше, чем хотели показать Розалии.

– Но хотя бы она теперь уже не узнает об этом, – вздохнула Камилла.

В кафе Штайнбауэра стояла дюжина столиков на четверых, помещение было оформлено под восьмидесятые годы. Не из ностальгии, а потому что оно и происходило из тех времён и с тех пор не менялось.

Некогда яркие краски мебели поблекли, и декорация состояла из смеси горных пейзажей и портретов звёзд того времени: Нена, Бони-М, Джеймс Ласт, Дженнифер Раш и Сандра.

Розалия долго не возвращалась, поэтому Ной и Камилла уже начали прихлёбывать свой кофе.

– Грустно тебе? – спросила Камилла.

Ной кивнул:

– Она в последние месяцы сыграла большую роль в моей жизни. Вернее сказать, в жизни нас обоих.

– Какая судьба, – сказала Камилла. – Притворная жизнь.

Она раскрыла прозрачный бункер на столе и рассеянно взяла из него один из двух круассанов с ореховой начинкой.

Розалия вернулась. Она поразительно быстро восстановила своё заплаканное лицо и подсела к ним за стол.

Они помолчали, потом Камилла спросила:

– Что ты имела в виду, когда говорила, что это ты её погубила?

– Я сделала нечто ужасное. – Розалия отхлебнула глоток своего уже остывшего кофе.

– Что? – спросил Ной.

Розалия набрала в грудь воздуха:

– Я ей рассказала.

– Что именно? – спросили в один голос оба.

– Про Пата и Герду.

Она увидела ужас на лице Ноя.

– Я знаю, знаю. Но сперва она держалась твёрдо. И только когда я упомянула Отто, она схватилась за сердце и потеряла сознание. Тело у неё дрогнуло, потом обмякло, снова дрогнуло, снова обмякло, потом ещё раз – и всё стихло.

Она снова заплакала, но Ной не обращал на это внимания.

– А вам-то откуда это известно? Я думал, про это не знала ни одна душа.

– Ни одна душа, кроме приёмной стойки и телефона. Приёмная стойка и телефон знают всё.

– Но почему, – он звучал не громче, но настойчивее, – почему, ради всего святого, вам захотелось ей об этом сказать сейчас, после стольких лет?

Тут Розалия тоже взяла себе круассан из бункера.

– Да мне уже просто надоело это. Она мне все уши прожужжала про то, каким чёртом был этот бедняга Петэ. Как он эксплуатировал Пата, как унижал, совсем доконал его и довёл до смерти.

Слеза накопилась у неё на веке, наполнилась чернотой туши и проделала дорожку на румянах щеки. Розалия быстро её вытерла тыльной стороной ладони.

– И потом, когда раскрылось это дело с отмыванием денег, как она торжествовала! Она-то жила правильно. Читала каждое сообщение, слушала каждую сплетню, висела в интернете и смотрела телевизор, мне приходилось приносить ей тонны газет и журналов, и потом она мне же и зачитывала из них, часами, счастливым, взволнованным голосом. Меня уже тошнило от этого.

Она окунула свой круассан в холодный кофе и обсосала мокрый кончик.

– И я помалкивала, а это давалось мне нелегко, можете мне поверить.

Камилла и Ной с пониманием кивнули.

– Однажды она позвонила Петэ даже в моём присутствии и выражала притворное сожаление, утешала, а сама мне при этом подмигивала и посмеивалась. Противно!

Розалия снова окунула круассан в чашку.

– А потом бедняга Петэ отправился в лес, чтобы замёрзнуть.

Она остановила руку с круассаном на полпути ко рту, и теперь с него капало на пёструю столешницу.

– Я-то надеялась, что теперь, когда он умер, она наконец оставит его в покое.

Она вспомнила про круассан. Камилла и Ной терпеливо ждали, когда она его проглотит.

– Но нет же. Как раз наоборот. Это стало ещё хуже. Его смерть была её триумфом. Она ликовала! До неприличия. Я никогда ещё не видела её такой счастливой и радостной. Я этого просто не выдержала. И тогда я ей всё рассказала, вот.

Чёрные слёзы теперь беспрепятственно текли по её щекам и шее.

– А ведь это всё неправда! – воскликнула она теперь так громко, что хозяйка кафе подняла голову и посмотрела в их сторону.

Розалия заметила это и снова приглушила голос:

– Всё было как раз наоборот. Не он эксплуатировал Пата. А Пат его. Петэ прикрывал его и его двойную жизнь везде, где только мог. Брал на себя его работу, командировки, проводил совещания, исполнял общественные обязанности. Сколько раз я замечала, как он работал сверхурочно, чтобы Пат мог побыть со своей второй семьёй. Сколько раз он принимал звонки, предназначенные Пату, и не сосчитать.

Она ещё раз откусила от своего круассана, а Камилла от круассана Ноя. Розалия долго жевала, прежде чем продолжить:

– Почти тридцать лет Петэ продержался, выручая Пата, чтобы тот мог вести свою двойную жизнь. Он даже учредил вместе с ним эту компанию, чтобы Пат своими гонорарами отмывания денег мог незаметно и комфортабельно финансировать свою вторую семью. – Она взяла бумажную салфетку из бункера для круассанов и высморкалась. – И эта фирма, которой он всего лишь хотел помочь Пату, теперь стоила ему жизни. – Она взяла и вторую бумажную салфетку и воскликнула: – Это не он погубил Пата. А Пат его!

В тишину, которая возникла после этого заявления, проникло шипение молочной пены из кофейной машины. Может, хозяйка заведения хотела лично для себя тактично заглушить этим разговор за столом, ведь других посетителей не было.

– И всё это ты рассказала Бетти? – осторожно спросила Камилла.

Розалия кивнула.

– И про Пата и Герду я тоже рассказала во всех деталях. – И после паузы она добавила: – И про Отто.

Камилле и Ною показалось, что она слишком утомилась и не сможет продолжить, но им лишь показалось.

Она посмотрела на Ноя:

– А ты знаешь… я говорю тебе ты, как и Камилле, ты знаешь, почему я, несмотря на все эти дела с сердцем, так откровенно с ней говорила? Потому что я уверена: она и без того уже всё в точности знала. И всё её жеманство было притворным. Никто меня не убедит, будто она была настолько глупа, что все эти годы ничего этого не замечала. Никто не убедит.

Она набрала в лёгкие воздуха.

– Если хотите знать, она была в курсе и даже была рада. Что Пат ведёт двойную жизнь и даёт ей возможность самой вести такую же.

Ной и Камилла растерянно переглянулись.

– Её двойную жизнь? Она тоже её вела? – спросила Камилла.

Розалия торжествующе кивнула.

– Вот только он её оставил после шести лет связи. И это её доконало.

Она помахали хозяйке и указала на свою пустую чашку.

– Она клокочет от ненависти. Ты ведь это своими глазами видел, Ной. Как она его ненавидит.

Он растерялся:

– Кого? Цаугга?

– Петэ бывал иногда несколько шумным и надменным, он часто задавался и – ну, вы же его немного узнали. Но он был, я не нахожу более подходящего выражения, славный парень. И, – она улыбнулась, – великолепный любовник.

После короткой паузы она добавила:

– Ну а теперь вы можете спрашивать.

И она вдруг разразилась громким смехом.

Камилла и Ной ждали с несколько недоумёнными улыбками, когда она отсмеётся и продолжит.

– Петэ мог многое, но не мог одного: быть верным. Это следовало знать, если связываешься с ним. И Бетти, вообще-то, знала это, такое в человеке проявляется быстро. Она прилагала усилия, чтобы принять это, но время от времени устраивала ему сцены. В том числе и по телефону, – сказала она и подмигнула. – Пока однажды он её не бросил. С тех пор она возненавидела его смертной ненавистью.

Хозяйка принесла кофе и снова удалилась.

– Она хотела, чтобы весь мир разделял её ненависть. Ведь тебя она тоже настраивала против него.

Ной смотрел на неё вопросительно.

– Хотя бы с этим триптихом.

Ной в напряжении ждал, что сейчас последует.

– Поначалу она звонила ему и… Я, правда, обещала, что сохраню это в тайне. Но ведь она же знала, что я свою конфиденциальность распределяю между всеми равномерно. И теперь, когда оба участника умерли, я уже могу об этом рассказать.

Камилла и Ной поощрительно закивали.

– Итак, она позвонила Петэ, сказала ему, что он купил не тот триптих, и предложила ему свой, настоящий. А перед тобой изобразила дело так, будто Петэ надавил на неё: якобы он потребовал у неё картину и угрожал донести, что она купила её в обход галереи.

Ной смотрел на неё и не хотел верить.

– И ведь это же сработало, разве нет? И ты считал его после этого ещё б́ольшим негодяем.

– А ты уверена, что дело происходило именно так?

– Согласно Бетти, так и было. Но ещё хуже было дело со Скотти.

– К этому она тоже имела какое-то отношение? – спросил Ной.

– Конечно. Они же давно знакомы. И это она рассказала Скотти про твои триптихи с портретами одной и той же женщины. А вовсе не Петэ, как она тебя уверяла.

Ной спрятал лицо в ладони.

Камилла протянула руку и утешительно погладила его по голове.

– И если хорошо подумать, за разоблачением этой истории с отмыванием денег тоже стоит она. – Розалия поднесла чашку ко рту и подула. Потом посмотрела на них обоих: – Или я ошибаюсь?

– В это я не верю.

Камилла лежала на спине, закинув руки за голову.

Ной прильнул к ней, облокотившись.

– Две фиктивные жизни.

Пурпур стен отражал свет маленького ночника и озарял оба их обнажённых тела.

– Следует ли нам всё ещё испытывать муки совести? – спросил Ной.

– Теперь, скорее, да.

Они задумчиво примолкли.

– А ты уже видел письмо адвоката?

– Какое ещё письмо?

– Оно лежит на кухонном столе.

Ной встал, пошёл в кухню и на обратном пути в спальню нетерпеливо надорвал конверт пальцами, прежде чем снова прилёг рядом с Камиллой.

– От адвоката Бетти.

Он прочитал:

Ной повернулся на спину, смял письмо и простонал:

– Не могу в это поверить.

Оба какое-то время лежали неподвижно.

Потом Ной сказал:

– Осознанно и выразительно. Это значит, она знала, что обещание в сопровождении формулировки «в свободной передаче» неисполнимо. Она никогда и не хотела отдавать мне миллион, эта… эта…

– …сволочь, – подсказала Камилла.

Она оперлась на локоть и погладила Ноя по лбу и по волосам.

– У меня тоже есть новость.

Она сделала паузу.

– Такая же плохая? – Он ждал. – Ну, говори же.

– Я на четвёртом месяце.

Ной на какое-то время потерял дар речи.

– От меня?

Но потом обнял её:

– Да какая разница.